Макс Фрай

Ловцы книг. Замечательный предел

© Макс Фрай, текст, 2025

© Екатерина Ферез, иллюстрация, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

• Что мы знаем об этой книге?

Что это – последняя, третья часть. И если вы до сих пор не читали две предыдущие, лучше бы всё-таки их сперва прочитать. Впрочем, сами разберётесь, не маленькие. Ну, или не разберётесь. В любом случае довольно нелепо пытаться из прошлого (марта двадцать четвёртого года) на ваше поведение повлиять.

• Что мы знаем об этой книге?

Что её, предположим, автор (тот, который писатель из ТХ-19) сидит сейчас дома, время почти пять утра, но не по какой-то особой причине так засиделся, просто автор – так называемая «сова». Он, она (понятия не имею, кто я, когда пишу; подозреваю, ни то ни другое, а какая-то левая контрабандная штука, которой в человеческом теле вообще не положено быть) – короче, автор всегда работает ночью и издевательски спит по утрам.

Так вот, автор книги сидит в своём кабинете, залитом зелёным светом (у меня всюду в доме светодиодные ленты и просто зелёные лампы, я этот свет натурально ем). И думает, что не обязан вот прямо сейчас писать продолжение истории про Ловцов. Никто его (автора) в шею не гонит, можно хоть до лета гулять. Или до осени. Или до Нового года. Да можно вообще не дописывать книгу. Пусть так и останется незаконченной. Предположим, это такая творческая концепция: события третьего тома каждый читатель должен нарисовать в воображении сам.

• Что мы знаем об этой книге?

Что оставить её незаконченной мне заказчик не даст. Вот так начинаешь писать ради собственного удовольствия, и вдруг выясняется, что это на самом деле заказ. Голос заказчика звучит из моего сердца, из всех четырёх его областей. Ходят слухи, что этот голос существует (сияет) извечно в моём собственном разуме, но такую гипотезу поди при жизни проверь.

• Что мы знаем об этой книге?

Что у меня уже давно нет иллюзии, будто она хотя бы отчасти подчиняется моей воле. И вот прямо сейчас я понятия не имею, к чему приведёт нас её финал. Предполагаю примерно три варианта (из них мне нравится только один), но заранее ясно, что в итоге будет какой-то немыслимый (пока) для меня четвёртый. Или вообще девятьсот шестьдесят второй.

Вильнюс, никогда

Альгис Косински просыпается от девичьих воплей: «Love must die! Love must revive!» – открывает глаза и с ужасом понимает… нет, пока просто так понимает, без ужаса, ужас охватит его потом; в общем, Альгис Косински, ведущий вечерних эфиров Заречного радио, открыв глаза, понимает, что он проснулся не дома в постели, а на работе, в радиостудии, в прямом эфире, это полный провал. Кто-то (вероятно, он сам) поставил Dakh Daughters[1], собственно правильно сделал, девчонки огонь, но песня почти закончилась, музыка затихает, с этим срочно надо что-нибудь делать, в смысле, хоть что-то сказать. И вот тогда-то его наконец охватывает обещанный ужас, реально волосы дыбом, тонкая струйка холодного пота медленно ползёт по спине, но это полезный, рабочий ужас, от которого не замираешь, а действуешь единственно правильным в такой ситуации образом: открываешь рот и начинаешь (неважно, что именно) говорить.

– Девочка-девочка, – говорит Альгис Косински почему-то по-русски; на самом деле, он просто не помнит, на каком сейчас надо говорить языке.

– Но не по-русски же, – панически думает Альгис. – Я не могу быть ведущим русской радиостанции, меня бы не взяли, у меня кошмарный акцент.

На самом деле, акцент у него не кошмарный, а почти незаметный, причём красивый, приятный для слуха, и с этим красивым акцентом Альгис Косински говорит в микрофон своим неповторимым бархатным баритоном, в который полгорода по уши влюблено:

– Девочка-девочка, Чёрная Рука уже на твоей улице, но в твой дом она сегодня, к сожалению, не зайдёт, потому что в соседнем баре всю зиму по вторникам наливают фирменный Чёрный грог, первая кружка бесплатно, ребята знают толк в искушениях, девочка-девочка, не грусти. По специальной заявке Чёрной Руки у нас весёлая песенка – для тебя и всех остальных, у кого этим вечером обломалось свидание, ничего, какие наши годы, наверстаем ещё.

Альгис Косински выдыхает (думать: «Боже, что я нёс, идиот, позорище!» – он будет после эфира, потом), мысленно перекрестившись нажимает на кнопку пульта (он спросонок не помнит, что означают все эти кнопки, но многолетний опыт – великое дело, руки сами всё знают, они у Альгиса молодцы). «Bei Mir Bist Du Schön», – поёт женский голос. «Ага, Hot House West Swing Orchestra», – вспоминает Альгис Косински. Он рад, что всё получилось, и что сразу узнал музыкантов и композицию, значит с головой не так плохо, как кажется. Ему нравится выбор Чёрной Руки.

Пока звучит песенка, Альгис Косински пытается разобраться, что вообще происходит. Я уснул на работе? Прямо в студии? Под вопли Dakh Daughters? Не может такого быть. Я что, напился прямо перед эфиром? Да ну нет, не настолько я идиот. К тому же, – внезапно вспоминает Альгис Косински, – я в последний раз напивался ещё студентом, я вообще не по этому делу, у меня от любого бухла болит голова. Максимум – бокал вина в хорошей компании, бутылка холодного сидра летом, кружка глинтвейна в морозный день. А может, мне стало плохо, и я грохнулся в обморок? Непонятно, с чего бы, вроде никогда припадочным не был. Но предположим. А как ещё объяснить? Тогда я молодец, получается. Быстро очухался, не погубил эфир.

Альгис Косински смотрится в зеркало; хрен знает, зачем оно нужно в радиостудии, но сколько он здесь работает, столько оно и висит. Ну вот, наконец пригодилось! Бывают, оказывается, такие моменты, когда зеркало – единственный способ быстро вспомнить, кто ты такой. В зеркале отражается немолодой человек с орлиным носом и небольшими, но яркими голубыми глазами, седые волосы небрежно связаны в хвост. По-зимнему бледное лицо отражения выглядит безмятежным. Ну да, – сердито думает Альгис, – это же у меня проблемы, а он мираж зазеркальный, ему-то что.

Музыка умолкает; господи боже, – думает Альгис Косински, – почему такая короткая песня, я ещё ничего не успел понять. Ладно, – говорит себе он, – потом разберёмся, что это был за обморок, главное, я живой и в прямом эфире, значит, надо хоть что-то сказать.

Когда не знаешь, о чём говорить, говори о погоде; Альгис Косински трепло от бога, идеальный ведущий прямого эфира, поэтому за всю свою (почти сорокалетнюю) карьеру на радио он схватился за спасительную погоду всего в третий раз.

– Погода сегодня хорошая, – Альгис Косински говорит по-литовски, потому что на пульте литовские надписи. «Значит, я на литовском радио, – думает он. – И кстати, понятно же, почему я гнал про Чёрную Руку по-русски: эту страшилку я впервые услышал в детстве от друга Лёшки, который жил в нашем доме на втором этаже. На самом деле даже хорошо получилось, красивое напоминание, что языков в нашем городе ненамного меньше, чем жителей, но все всегда понимают всех».

– Изумительная погода, – повторяет Альгис Косински. – Даже не верится, что формально ещё зима. Не удивлюсь, если на газонах Бернардинского парка уже цветут маргаритки; кстати, надо будет проверить по дороге домой.

Его голос звенит от потаённого торжества, потому что он наконец-то вспомнил, как тут всё на этом чёртовом пульте устроено, в каком порядке идут композиции, заранее подготовленные для эфира, и как этим хаосом управлять.

– Ну, так уже вполне можно жить, нормально всё будет, я справлюсь, – думает Альгис Косински, а вслух говорит:

– В честь хорошей погоды и маргариток – Folknery[2]! Чтобы наша ранняя весна поняла, что она не такая уж ранняя, раз пришла, так пусть остаётся до самого лета, чего туда-сюда бегать. Vesna krasna!

Эта Vesna krasna, к сожалению, очень короткая, всего две с половиной минуты, но Альгис Косински всё равно успевает задремать, провалиться в тёплую тьму, проспать, если верить ощущениям, вечность и проснуться от непривычно острого счастья: я в прямом эфире! На радио! Я тут работаю! Как же мне повезло!

– Я с детства мечтал работать на радио, – говорит вслух Альгис Косински, бессменный ведущий вечерних эфиров. Он сам не заметил, как перешёл на польский, потому что до школы жил у польской бабушки Ядзи, Ядвиги, они вместе слушали радио, и бабушка Ядзя, за день уставшая от его болтовни, смеялась: вот куда тебя отдать надо, всех бы вусмерть заговорил.

– То есть, – признаётся Альгис Косински, – сначала об этом мечтала только бабушка Ядзя. Но я подумал и согласился: отличная работа, хочу. Главное, я же теперь могу крутить свою любимую музыку всему городу сразу. Это проще, чем бегать за каждым из вас в отдельности, хватать за рукав и требовать: «Ты только послушай!» Кнопку нажал, и привет.

Альгис Косински смеётся так заразительно, что невозможно не рассмеяться за компанию с ним. И нажимает кнопку. И исчезает. В смысле, засыпает так крепко, что не слышит даже первых аккордов, никогда теперь не узнает, что он поставил (но мы-то знаем: «Ride the wild wind» Queen).

– Только что, – говорит, проснувшись, Альгис Косински, уже по-литовски, потому что мультикультурность мультикультурностью, а всё-таки он на литовском радио ведёт эфир. – Вот буквально только что, – повторяет он, – пока вы слушали музыку, я уснул. Не представляю, как так получилось, но факт остаётся фактом. А когда проснулся, вообще ничего не понял. Где я, что происходит, кто я такой? Но знал, что я счастлив… нет, я не знал, я был. Я ничего не знаю, я счастлив, я – счастье. Пусть вам Айвёр[3] споёт, как она заблудилась в тумане. Кто блуждал в тумане, нас с Айвёр поймёт.

– Волки и стрелы, холмы и цикады, папоротники и осьминоги бегут и поют, и ликуют, и кружатся, кружатся, и всегда, и прилив, – говорит, не просыпаясь, Альгис Косински на неизвестном ему самому языке; во сне ему кажется, что его слова полны глубочайшего смысла, хотя, с точки зрения бодрствующего человека, это полная ерунда.

* * *

• Что мы знаем о радио?

Что это способ передачи звуков и знаков (в том числе свыше, судьбы и богов) на расстояние – без проводов и кабелей, посредством радиоволн.

• Что мы знаем о радио?

Что это важный канал для получения новостей и другой информации. Особенно другой информации! Чего только некоторые приёмники время от времени не принимают. И невозмутимо преобразуют в (предположим, условно) понятный нам звуковой сигнал.

• Что мы знаем о радио?

Что слово «радио» происходит от латинского «radio» – «излучать во все стороны», что «radius» – это «луч». Что всякий луч имеет начало и не имеет конца (финала), луч устремлён в бесконечность, как всё живое, он – вечный путь.

Вильнюс, январь 2022

Самуил (Шала Хан) иногда приходит в «Крепость» один, без компании. Не потому, что друзья очень заняты (они-то, может, и заняты, но Самуил об этом не знает, он их не спросил). Ему нравится заходить сюда, как в любимые бары Лейна – вечером, на час-полтора, без долгих сборов и разговоров, кто готов, а кого надо ждать. Не по делу, а просто для удовольствия, потому что соскучился по обстановке, здешним напиткам и бутербродам, знакомым лицам и голосам. А что «Крепость» не за ближайшим углом, а в потусторонней реальности, так подобное обстоятельство не препятствие для Ловца.

Был конец января, Рождество давно миновало, а за ним усвистел Новый год, но Самуил явился в «Крепость» как Санта-Клаус с туго набитым мешком. Дана с Артуром и вся остальная компания прочно заняли в его сердце место дополнительных любимых племянников, которых при каждой встрече обязательно надо чем-нибудь угощать. Главное – приносить гостинцы без этикеток, фирменных упаковок и других свидетельств бытия иной (невозможной!) реальности, чтобы друзьям из ТХ-19 не перестали казаться смешными шутки про марсиан. Сласти из домашних пекарен, фермерский сыр, завёрнутый в простую бумагу, фрукты, вино на разлив. А однажды он припёр в «Крепость» целый ящик разноцветных стаканов из портового бара «Булочка»; этот бар – последний осколок былых времён, когда ещё соблюдалось правило: чем умильней выглядит вывеска, тем ужасней за ней притон. Но Шала Хан (Самуил), если что, не добыл те стаканы по старинной традиции, в драке с хозяйкой один на один, просто она обновила посуду и раздавала старую всем, кто согласен немедленно её унести.

А сегодня у Самуила был с собой полный мешок сладких яблок из пригорода, так называемых «зимних», хотя они не обязательно созревают зимой. В Лейне зима наступает, когда захочет, а этим яблокам для достижения полной спелости в любую погоду нужно оставаться на ветках примерно полторы сотни дней. Поэтому в самые длинные годы урожай собирают второй или третьей осенью, а в короткие, вроде минувшего – аж следующей весной.

– Боже, – ахнула Дана, роняя крышку кастрюли, которую только что сняла; коснувшись пола, крышка не упала плашмя, а закружилась, как огромный волчок. – Вот такого пальто я ещё не видела. Ни на тебе, ни в кино, ни в модных журналах, ни в страшных снах.

– Да почему же именно в страшных? – рассмеялся страшно довольный её реакцией Самуил.

– Потому что оно – апокалипсис, – объяснила восхищённая Дана. – Пламя, охватившее мир.

Крышка кастрюли, устав вращаться, упала на пол с таким восторженным лязгом, что всем стало ясно: даже она по достоинству оценила пальто.

Пальто Самуила и правда было из ряда вон выходящее (даже из его персональных рядов). Длинное и просторное, из лохматой ярко-оранжевой ткани, похожей на мех. Шала Хан (Самуил) купил его в Тёнси, давным-давно, когда попал туда в первый раз (в Тёнси вообще всё отлично с нарядами, весёлые духи, хоть и называются «духами», не порхают по улицам голышом). Шала Хан тогда был потрясён, очарован и собирался носить пальто не снимая до конца своих дней. Но не вышло: ткань слишком тёплая, а зимы в Лейне короткие, к тому же бывают не каждый год. Поэтому он щеголял нарядом из Тёнси дней сорок – в общей сложности, за восемь, кажется, лет. А потом заметил, что пальто сидит на нём хуже, чем раньше, стесняет движения, стало узким в плечах. И рукава чуть короче, чем надо, потому что он вырос. Что нормально, когда ты ещё очень молод, но обидно до слёз. Шала Хан всегда легко избавлялся от пришедшей в негодность или просто надоевшей одежды, но с этим пальто из Тёнси он, конечно, расстаться не мог. Даже не оставил его у родителей, где до сих пор хранится добрая половина его гардероба, таскал за собой по съёмным квартирам – бывает такая роковая любовь.

Всё это Самуил (Шала Хан) с удовольствием рассказал бы Дане с Артуром, затем и нужны друзья, чтобы выслушивать наши смешные признания и ещё больше за них нас любить. Однако про Лейн и Тёнси лучше пока помалкивать. Всё-таки «Крепость» находится в ТХ-19. И Дана с Артуром – местные жители, хотя поверить в это часто бывает непросто. Но правила поведения в потусторонних реальностях и без веры приходится соблюдать.

Поэтому Самуил опустил интересные географические подробности. И сказал:

– Это лучшее пальто в моей жизни. Но я уже много лет его не ношу: жмёт в плечах.

– Разве? – удивилась Дана. – Вообще не заметно.

– Это только тебе не заметно. Потому что ты ослеплена его красотой! – Самуил поднял руку: – Того гляди треснет. Видишь, как морщится шов? А я всё равно не могу с ним расстаться. Хотя другу бы с удовольствием подарил. Но с друзьями мне до сих пор не везло.

– Ну здрасьте! – фыркнула Дана. – Всем бы так не везло.

– Мои друзья или слишком консервативны в одежде, или носят другой размер. И вдруг меня осенило, что эти двое рождены друг для друга, – заключил Самуил, снимая пальто. Накинул его на Артура: – Ты примерно одного со мной роста и тоньше. Я уверен, отлично будет сидеть.

Артур просиял:

– Ни хрена себе! Ты серьёзно?

– Зависит от того, готов ли ты его иногда носить. Потому что в шкафу оно уже на сто лет вперёд нависелось. Пускай тогда лучше в моём висит.

– Не иногда. Всегда! Пока слишком жарко не станет. Но осенью снова начну, – пообещал Артур, надевая пальто. Застегнул две верхние пуговицы, сунул руки в карманы, неторопливо прошёлся к окну и обратно. Спросил: – Ну как? Хорошо?

– Как по твоим меркам сшито, – внимательно оглядев его, сказал Самуил.

– Мне даже почти не завидно, – вздохнула Дана. – То есть, завидно не настолько, чтобы силой его отнять. Потому что я буду каждый день это видеть. И по улице рядом ходить.

– Да, – энергично кивнул счастливый Артур. – Каждый день. По каким хочешь улицам. И делать селфи в витринах. Отличная будет жизнь.

– Wunderbar[4]! – воскликнул Труп. – Wonderful[5]! – И на всякий случай, чтобы точно-точно все поняли, добавил по-русски: – Капец.

– Капец – не то слово, – согласилась с ним Дана. И только тогда поняла, что Отто похвалил не пальто. Он вообще не смотрел на Артура, а достал из мешка здоровенное жёлтое яблоко и алчно вгрызся в него.

– Я очень голодный, – с набитым ртом объяснил Труп. – Извините-простите. Тут яблок полный мешок! Unmöglich[6], нельзя было ждать. Поэтому я одолжил… нет, неправильно. Спёр! Самое вкусное яблоко про мою жизнь… в моей жизни. Ещё заберу.

– Да ешь хоть все, – улыбнулась Дана.

Самуил пообещал:

– Я потом ещё принесу.

– Все нельзя, – серьёзно ответил Труп. – Вам тоже надо. Это великое яблоко. Вкусное, как обретённый pragaras[7].

– Чего?! – изумилась Дана.

Остальные молча переваривали метафору. Обретённое пекло! Вот уж сказал так сказал.

– Das gefundene Paradies[8], – невозмутимо пояснил Труп. – Я забыл по-русски, сказал литовский. Неправильно, да? Ничего, уже помню: как рай. Обретённый рай.

Вильнюс, январь 2022, никогда и снова январь

– Привет! – громко крикнул Миша (какой из него Анн Хари, когда он в ТХ-19, в городе Вильнюсе, размахивая руками, перебегает центральный проспект).

Самуил (Шала Хан) знал, конечно, что Миша теперь постоянно крутится в Вильнюсе, сам же в прошлом году его сюда притащил. Но всё равно было странно и удивительно встретиться с ним на улице, не в Лейне, а здесь, среди ночи, зимой.

– Как же я рад! Обожаю случайные встречи, – сказал Миша, повиснув у него на шее. И это тоже было странно и удивительно: прежний Анн Хари, которого Шала Хан знал многие годы, ни с кем особо не лез обниматься, держал дистанцию (хоть и непонятно, зачем).

– А почему ты раздетый? – спросил он. – Забыл, что сейчас тут зима?

– Такое захочешь, а не забудешь, – усмехнулся Самуил. – Просто я только что был в «Крепости» и пропил своё пальто.

– Как – пропил? Там же всем просто так наливают, можешь положить в кружку деньги – спасибо; нет – ну и ладно, оставишь потом. Это сколько же ты там выпил, что у Даны нервы не выдержали? Она что, вот прямо так и сказала: «Раз нет денег, отдавай нам пальто»?

– На самом деле, сначала я добровольно подарил пальто Артуру, а уже потом они меня напоили, – признался Самуил. – Но я думаю, это тоже считается. Результат-то в итоге один.

– Ты уже говоришь совершенно как местный. Шикарный безответственный гон! Но это не объясняет, зачем ты шляешься на морозе в одном тонюсеньком пиджаке.

– Ерунда, я умею не мёрзнуть. Меня в своё время Рамон Мария Лодброг[9] научил.

– Да ты что. Вы были знакомы?

– Он был у нас руководителем практики в тот единственный год, когда, заскучав в отставке, решил, что хочет преподавать. Но надолго в Университете не задержался. Собственно, как раз потому, что притащил нас сюда.

– В Вильнюс, что ли?

– Да если бы! «Сюда» – это в смысле в ТХ-19. А конкретно – в город Свердловск.

– Это где?

– На Урале. Иными словами, в аду ледяном. Представь: зима, мороз минус сорок, в книжных магазинах ни черта интересного; неинтересного, впрочем, тоже практически нет…

– А зачем тогда магазины?

– Ну как зачем. Для умножения скорби. И чтобы было куда зайти погреться с девяти до шести. Вот сразу видно, что ты в восточноевропейском секторе никогда не работал! А то бы сразу вспомнил понятие «дефицит».

– Ай, ну да, – спохватился Миша. – Я вспомнил, в то время было какое-то странное «эсэсэр», занимало огромную территорию, чуть ли не четверть пригодной для жизни земли[10]. Ребята рассказывали, там интересные книги почему-то нельзя было просто купить в магазине, приходилось разными хитрыми способами добывать. И Рамон Мария Лодброг потащил туда практикантов? При всём уважении – это он спятил совсем.

– Вот именно. По его замыслу, мы должны были сами, без подсказки догадаться, что можно таскать книги из библиотек. Четверокурсники! Которых надо водить за ручку. И кормить специально припасённой домашней едой. А не посылать в гастроном за водкой и вафлями. Больше там особо нечего было купить.

– Хренассе экстрим вам устроили! С одной стороны, даже завидно. А с другой, я бы сдох.

– Семь из девяти моих однокурсников тоже так подумали. И сбежали домой до срока. В деканате схватились за голову и отправили их проходить практику на какой-то средиземноморский курорт. А мы с Ларой остались в Свердловске. Потому что герои. И пять дней ели на завтрак жуткие вафли, а потом выскакивали на мороз.

– И пили водку?

– Хотел бы похвастаться, что хлебал её вёдрами. Но всё-таки нет. Лара наловчилась, не поморщившись, выпивать рюмку залпом, а я даже пытаться не стал. Выпивать должно быть приятно, в этом, по-моему, смысл. Зато я принёс добычу.

– Ограбил билиотеку?

– Я был не настолько гений. Кто-то забыл детектив в автобусе, я его подобрал и принёс. Детектив оказался довольно захватывающий, мне повезло. Долго потом этим хвастался. Сам Рамон Мария Лодброг мне поставил зачёт! Но важно сейчас не это. А что он научил нас с Ларой не мёрзнуть. Вот это был драгоценный подарок! С тех пор тёплые зимние вещи нужны мне скорее для красоты.

– Знал, что ты крут, но не представлял, до какой степени, – улыбнулся Миша (Анн Хари). – Но я всё равно намерен тебя спасти. У меня ключи от квартиры Тима. Вдвоём мы с тобой там отлично поместимся. Пошли?

– Спасибо, – сказал Самуил. – Даже не помню, когда меня в последний раз от чего-то спасали. Это, оказывается, приятно. Я оценил! Но вообще я собирался немного проветрить голову и сразу вернуться в Лейн. Когда так много работы, спать лучше дома. Ну или вовсе не спать.

– Ты же говорил, что вторая книга уже в типографии. Или новых успел набрать?

– Не успел. Чёрт меня дёрнул посмотреть переводы книг, которые Тимка отдал в Даршони. Ну, или не чёрт. Какой у чёрта антоним?

– Ангел, – подсказал ему Миша. И зачем-то повторил по-польски: – Anioł.

– Ну, значит меня дёрнул ангел. И правильно сделал, что дёрнул. Спас прекрасные книги. Потому что переводы ребят из Даршони их натурально убили, – вздохнул Самуил. – Причём формально не придерёшься. Грамотная работа. Были бы это обычные книги из ТХ-19, я бы первый сказал, что переводчики молодцы. Но они потеряли самое главное. Восходящую интонацию и вот этот удивительный ритм, который сперва не замечаешь при чтении, а потом понимаешь, что уже какое-то время дышишь в полном согласии с ним. Да чего я тебе объясняю. Ты-то всё понимаешь про ритм.

– И ты сел переделывать?

– А куда деваться. Полкниги уже воскресил. Ещё полторы осталось, надеюсь, дело пойдёт быстрее, я всё-таки руку набил.

– Покажешь, что получилось?

– Ещё бы. Даже если будешь отказываться, я тебя как-нибудь упрошу. Ты же единственный настоящий эксперт на всё Сообщество. Ты в той невозможной реальности долго жил. А я только час просидел в пиццерии. И был там счастлив, примерно как той ночью в Грас-Кане, когда ты нас в свою школу водил.

– Так ты там был всего один раз?

– Ну да. Я же тебе рассказывал…

– А хочешь ещё? – перебил его Миша.

Самуил кивнул и одновременно пожал плечами. Дескать, мало ли чего я хочу.

Миша что-то неразборчиво пробормотал и коротко торжествующе рассмеялся:

– Done!

Это не было похоже на Переход, ощущения от которого описать невозможно, но они знакомы любому Ловцу. А сейчас Самуил вообще ничего не почувствовал и даже успел подумать, что у Миши не получилось; к счастью, не успел за него испугаться, потому что увидел, как изменился окружающий мир. Никакого центрального проспекта вокруг больше не было. И вместо ночи поздние сумерки. Не темнота – сине-сизая мгла. Сквозь эту мглу, освещённую зеленоватыми фонарями, виднелись высокие деревья с по-летнему пышными кронами и ярко раскрашенные, как на той улице с пиццерией «Голод и тётка» дома. И сразу стало тепло, совершенно как в Лейне, где сейчас заканчивалась весна.

– То есть, ты вот так запросто попадаешь в их несбывшуюся вероятность? – наконец спросил он. – Как в обычную потустороннюю реальность? Сказал, и всё?

– В нашу, – откликнулся Миша. – Не «их». Я здесь свой, хоть и беглый. Всё-таки целых четырнадцать лет вместе с ней исчезал. Может, поэтому. А может быть, ещё по какой-то причине. Не знаю. Но да, мне легко сюда проходить. Правда, взять кого-то с собой получается редко. Обычно такое сильное внутреннее сопротивление, что лучше даже не начинать. Но сейчас с тобой было просто. По-моему, мы тут оказались чуть ли не раньше, чем я открыл рот. Извини, если у тебя были другие планы. Надеюсь, хоть не свидание. Но если даже оно, я уверен, за глинтвейн из «Исландии» ты мне всё простишь.

– Я же сам хотел, – напомнил ему Самуил. – Но это не значит, что можно обойтись без глинтвейна. Где он? Веди!

– Так уже пришли, – улыбнулся Миша, толкая ближайшую дверь с таким усилием, что Самуил сразу кинулся помогать.

Но помощь не понадобилась, дверь и так поддалась. Переступив порог, Миша выкрикнул что-то вроде «блишут[11]», в его исполнении это незнакомое слово прозвучало как сказочное заклинание, Самуил даже внутренне приготовился во что-нибудь превратиться, но превращаться всё-таки не пришлось.

Миша сразу рванул куда-то вглубь помещения, а Самуил застыл на пороге, разглядывая обстановку. Здесь были тёмно-синие стены, на которых висели афиши, плакаты и какие-то старые карты, схемы улиц неведомых городов. Над барной стойкой сияли лампы, почти не освещавшие зал. В тёмных углах притаились столы и кресла с диванами, мягкие и удобные даже на вид. Отличное место, если бы сразу прямо здесь оказались, Самуил решил бы, что каким-то неведомым образом вернулся в Лейн.

– Сейчас, минуту, – сказал ему Миша, разжигая огонь под огромной кастрюлей. – Я его подогрею. Невозможно в это поверить, но глинтвейн немного остыл.

Голос его звучал так восторженно, словно он всю жизнь мечтал об остывшем глинтвейне, как о великом сокровище, и вот наконец смог его обрести.

Самуил сразу вспомнил, как в пиццерии «Голод и тётка» Юрате им объясняла, что здесь еда всегда остаётся горячей, потому что в несбывшейся вероятности нет времени, а значит, не происходит никаких изменений, если их не внесёт кто-то пришедший извне.

– Это что же, тут время пошло? – спросил он.

– Вот и я о том же подумал, – энергично кивнул Миша (Анн Хари). – Но пока больше думать на эту тему не буду. Чтобы на радостях не свихнуться. Мне нужна нормальная голова.

– Ладно, – кивнул Самуил. – Тогда я тоже не буду. Благо здесь проще простого отвлечься от размышлений о времени. Хорошее место. Спасибо, что взял с собой.

– Тебе спасибо! – воскликнул Миша.

– Мне-то за что?

– Да просто за то, что таким уродился. Так легко оказалось тебя сюда привести! Мне тут здорово не хватало компании. Это же наша «Исландия». В смысле, так бар называется. Мы здесь встречались с друзьями. А теперь прихожу и сижу один. Но сейчас-то не один, а с тобой. И грею нам Инкин глинтвейн. Это такое огромное счастье, что плохо в меня помещается. Но поместится, куда оно денется… Так, всё. Выключаю. И наливаю. Сейчас попробуешь. Теперь твоя очередь невыносимое счастье терпеть.

Счастье оказалось вполне выносимым. Ну, Самуил, как известно, здоровый лось. Он буквально через пару минут снова обрёл дар речи. Пришлось! А куда деваться, если допил глинтвейн и хочешь ещё.

– Сам наливай, – ответил Миша. – Мне, если что, не лень. Просто хочу, чтобы ты сам прикоснулся к кастрюле. Вдруг ей это полезно? В смысле, нам всем.

– Ты думаешь? – удивился Самуил, оглядываясь в поисках черпака.

– Слева, – подсказал ему Миша, – лежит на подставке. Ничего такого я, конечно, не думаю. Просто пробую наугад. Никогда не знаешь, что станет последней каплей. Какая малость нас воскресит.

– Воскресит, – повторил Самуил (Шала Хан). На родном языке не решился бы. А на лживом чужом – легко.

– Я сам в такое не верю, – усмехнулся Миша (Анн Хари). – Всё-таки жизнь, а не книжка с хорошим концом. Но верить необязательно, главное – действовать. Пробовать, пробовать, пробовать. А если не помогает, придумать, что сделать ещё. Но кстати! Смотри, вы здесь побывали. Ели пиццу у Тётки. Юрате, ты, Надя и Тим. И после этого – необязательно вследствие, я просто не знаю, но мало ли – что-то явственно сдвинулось. Разные интересные вещи стали происходить. Я пришёл с вами в сбывшийся Вильнюс и вспомнил, как в несбывшемся зажигал. В Эль-Ютоканском Художественном музее, по слухам, планируют выставку наших картин. Дома в Лейне у Саши поселилась здешняя кошка, тьфу-тьфу-тьфу на неё, заразу, вечно спать не даёт. И глинтвейн в кастрюле, сам видишь, немножко остыл. И ещё много всякого… нет, не буду рассказывать. Я сейчас слишком счастлив для серьёзного разговора. Лучше как-нибудь дома. Заодно и проверю, что получится сформулировать, а чего произнести не смогу.

– Договорились, – кивнул Самуил. – Если что, я напомню. Ты свой последний телефон ещё не разбил?

– Будешь смеяться. Его Бусина три дня назад уронила с подоконника, метко, прямо в сад на каменный стол. Хорошая кошка. Помогает мне поддерживать репутацию буйного разрушителя. Поэтому у меня опять новый номер. Сейчас, погоди.

Он огляделся, наконец отцепил со стены открытку, изображавшую девчонок с трубами и плакат на четырёх языках «Осенний Огонь». Зашёл за барную стойку, долго там рылся, нашёл карандаш. Записал размашистым почерком цифры, такие крупные, что еле вместились в три строчки. Отдал Самуилу. Сказал:

– Вот это я классно придумал. Мой лейнский номер на несбывшейся здешней открытке. Пусть она теперь в твоём доме лежит.

– На стену повешу. Возле кровати. Чтобы каждый раз, просыпаясь, сразу видеть её.

– Совсем отлично. Спасибо! «Осенний Огонь» – это такой ежегодный концерт, точнее, масштабная импровизация, продолжавшаяся почти целую ночь. Великое было событие. Я застал несколько самых последних Огней, где играли уже только наши, местные, человек пятьдесят. А когда-то на «Осенний Огонь» приезжали сотни музыкантов со всех концов света, чтобы вместе сыграть на площади перед нашей Большой Филармонией. Там заводились знакомства, начинались романы, подписывались контракты, рождались идеи и выпивались моря вина. Но самое главное – музыка. Неповторимая, невоссоздаваемая. Разрешалось записывать только фрагменты, ни в коем случае не всё целиком.

– Вот это обидно.

– Обидно. Но правильно. На то и настоящее чудо, чтобы было нельзя его повторить. Это все понимали. И музыканты, и публика. Уж на что меломаны буйные, а никто ни разу не попытался схитрить. Ты допивай давай поскорее, нам тут, по моим расчётам, не очень долго осталось. Добавку лучше прямо сейчас налить. А хочешь, пойдём погуляем? Ты же совсем мало видел.

– Только улицу, на которой та пиццерия.

– Ну вот. А здесь – зашибись!

Пошли гулять прямо с кружками, допивая на ходу горячий глинтвейн. Самуил пытался смотреть во все стороны сразу, а Миша – рассказывать одновременно обо всём. Оба не преуспели, но им всё равно понравилось: бывают неудачи слаще побед.

У распахнутых настежь ворот Бернардинского сада Миша горько вздохнул:

– Вот и всё.

Самуил в первый миг не понял – какое может быть «всё», мы же так отлично гуляем! А потом полез в карман за сигарой из Тёнси. Сказал:

– Я её приберёг для Юрате. Но Юрате в «Крепости» не было. Видимо, так проявилось её милосердие. Нам сейчас точно нужней.

– Слушай, тема! – одобрил Миша, затянувшись зелёным дымом, горьким как морская вода. – Натурально спасение. А то каждый раз, когда назад возвращаюсь, повеситься хочется… да ну нет, ещё чего не хватало! Дурацкое выражение. Но настроение, мягко говоря, так себе. Не представляешь, как меня задолбало. Терпеть не могу грустить.

– Я в ближайшее время выберусь в Тёнси, – пообещал Самуил. – Долго откладывал, но сигары закончились, эта была последняя. А Юрате их любит. Не могу её подвести. На твою долю брать?

– Наверное. Раньше я их не курил. Для меня это было слишком. Чересчур хорошо. В обморок падал примерно на третьей затяжке. А теперь даже после пятой хочу ещё.

– Значит, надо, – заключил Самуил. И вдруг рассмеялся: – Слушай, а кружка из бара никуда не девалась. Это я, получается, несбывшуюся посуду стащил?

– Получается. Знаешь, о чём я думаю иногда? Если наша реальность однажды всё-таки сбудется, меня в «Исландии», чего доброго, поколотят и вышвырнут за порог. Мало того, что я украл у них кошку и опустошил винный погреб, так ещё и половину посуды домой уволок.

– Половину?

– Да чёрт его знает. Наверное, всё-таки меньше. Но каждый раз что-нибудь с собой уношу. Я, конечно, не верю, что это поможет, но важно не верить, а делать. Ну, я это уже говорил.

* * *

• Что мы знаем о читателях?

Что без читателей (их восприятия) нет и книг. Как ветер есть, пока дует, так и текст существует, пока его кто-то читает, вкладывает своё внимание, опыт и смысл.

• Что мы знаем о читателях?

Что читателям с нами, наверное, сложно. Как минимум многим из вас. Вон как Миша (Анн Хари) говорил про огромное счастье, которое плохо в него помещается. В этой книге не одно только счастье, тут много чего намешано, но что её содержимое мало в кого вот так с ходу поместится – факт.

• Что мы знаем о читателях?

Что многие (хоть и не все) читатели – люди, представители цивилизации ТХ-19, уроженцы Терры, Земли. А значит, по изначальному замыслу, созданы для радости и познания, для игры и любви. В режиме «мучиться и, по возможности, мучить» эта штука скверно работает. Неэффективно и очень недолго. Так что имеет смысл не откладывая, вот прямо при жизни попробовать до изначального замысла себя дорастить.

Подсказка: помните, как в начале первого тома Юрате учила свою новую группу дышать и ходить? Вдох макушкой (с вниманием на макушке), выдох и вдох ладонями (с вниманием на ладонях), выдох ступнями (представлять, как воздух выходит из них прямо в землю), а потом снизу вверх, повторить, повторить, повторить.

Вильнюс, январь 2022

Самуил (Шала Хан) устал. Уставал он так редко, что это состояние казалось ему скорей удивительным, чем неприятным. И как всякое необычное ощущение, хотелось его пережить, распробовать, растянуть. Поэтому, расставшись с Мишей, Самуил не сразу вернулся в Лейн, а пошёл вниз по улице, сперва сам не зная, а потом уже зная, куда. Туда, где роща, пруд и тропинка, где растёт друг Юрате, огромная старая ива с двойным стволом, дерево, которое с первого взгляда так его полюбило, как только весёлые духи из Тёнси умеют любить. Самуил давно хотел навестить эту иву, но опасался показаться назойливым, надеялся, что новый приятель сам подаст ему знак. То ли приснится, то ли позовёт человеческим голосом, то ли притянет к себе, как магнитом и внезапно возникнет у него на пути. А сейчас, когда он так устал, что глаза на ходу закрывались, всё наконец стало просто. Хочешь – делай. Зачем какие-то знаки? Не сомневайся. Иди.

Шёл недолго, благо роща была в центре города, хотя окружавший её район выглядел дальним пригородом; «Почти как у нас на окраине Козни», – невольно подумал Шала Хан (Самуил). Впрочем, глупо сравнивать Вильнюс с Лейном, они совсем не похожи. И вообще находятся в разных мирах. «Я, – напомнил себе Самуил, – сейчас в ТХ-19. Реальность для настоящих героев, так все Ловцы говорят. Она нам настолько чужая, что не только для постоянной работы, а даже для короткой командировки мало кому подойдёт. Сюда, между прочим, наши философы ходят изучать экстремальную теологию, причём не столько смотреть на храмы, обряды и ритуалы, сколько в почти безнадёжных попытках понять, как у здешних людей в самых разных культурах раз за разом возникала концепция „ада“, на какой опыт они опирались и чем вдохновлялись тогда. И в этом конкретном городе столько кричали от боли, что непонятно, как он вообще уцелел. Столько крови пролили, что на целое море хватило бы. На несколько страшных бездонных морей. А всё равно в голову лезут сравнения. Совершенно нелепые. Вильнюс – не Лейн. Ужупис даже отдалённо не смахивает на Козни. И проехавший мимо автобус не похож на трамвай. И зима здесь суровая, у нас таких не бывает», – говорил себе Самуил (Шала Хан).

Но это не особенно помогало. Всё равно ему нравился этот город и низкое тёмное зимнее небо над ним, и морозная ночь, и пологий склон, и замёрзший пруд, и тропинка вдоль берега. А больше всех – высоченная старая ива с раздвоенным толстым стволом и перекрещенными ветвями, образовавшими почти правильный ромб. Увидев её, Самуил так обрадовался, что побежал, хотя ботинки ужасно скользили, он только чудом не грохнулся в заиндевевшую ледяную траву. Поскользнулся уже возле самого дерева, обеими руками ухватился за ствол, и это было так похоже на объятия после долгой разлуки, что Самуил чуть не заплакал от счастья (и не от него одного). Явно удивлённое его смятением дерево спросило практически человеческим голосом (нет, конечно, но Самуилу так показалось): «Эй, ты чего?»

– Я ничего, я в порядке, – вслух ответил дереву Самуил. – Просто я человек. Для человека любовь не только радость, но и смятение. К тому же у нас обострённое чувство времени. И при этом всегда куча дел! Я не приходил к тебе больше года, хотя очень хотел. Это необъяснимое противоречие довольно характерно для человеческого поведения. Да ты сам всё про нас знаешь, наверное. Давно живёшь рядом с людьми.

Сказал, а потом осознал, что говорит с ивой на своём родном языке, как будто они встретились в Лейне. Впрочем, дереву по идее без разницы, оно же не слова понимает, а то, что за ними стоит.

– Я сегодня страшно устал, – сказал Самуил. – Но пошёл не домой, а к тебе. Получается, правильно сделал. Думал, что не помню дорогу, но нашёл тебя с первой попытки. Как же я этому рад!

– Устал так садись, – откликнулось дерево. – Можешь со мной поспать.

Говорить с этой ивой было так же просто, как с уроженцами Тёнси. Легче лёгкого слышать и понимать.

Самуил уселся на дерево в том месте, где ствол раздваивался, развалился как в кресле, закрыл глаза.

– Ты прекрасный, – сказал он дереву на своём языке. И добавил по-русски: – Лучше всех в мире. – И по-литовски, вспомнив, как Дана его учила делать комплименты местным девчонкам: – Gražiausia pasaulyje[12]!

Так и сидел долго-долго. Но не замёрз, хотя приёмы Рамона Марии Лодброга затруднительно применять в полусне. Просто, когда дремлешь на дереве, сам немножко становишься деревом. А старые большие деревья не мёрзнут зимой.

Самуилу почти приснилось (поди отличи сон от яви, когда явь так похожа на сон), что они с этой ивой близкие родичи, выросли из общего корневища, просто в разных мирах. Для деревьев, кстати, подобные связи обычное дело, во сне Самуил это знал как нечто само собой разумеющееся, ничего не пришлось объяснять. Деревьям вообще не нужны объяснения, у них в этом смысле всё просто: на что направишь внимание, то и будешь с полной ясностью знать. Например, что родича-иву зовут Эш-Шшон (это имя надо молчать и думать, настоящие имена деревьев никогда не произносятся вслух). Он прожил на свете уже триста четырнадцать человеческих лет и плевать хотел на смену реальностей, его корни по-прежнему в той земле, куда когда-то воткнули юный росток и сказали: «давай, живи». То есть, – знал во сне Самуил, – земля вокруг этой ивы теоретически несуществующая, несбывшаяся. Но на практике нет ничего реальней этой земли.

Будь его воля, Самуил так и спал бы – до утра, а может до самой весны. Но проснулся от чьей-то улыбки, как от звонкого смеха, потому что для дерева человеческие улыбки довольно громко звучат. А проснувшись, снова стал человеком и растерянно озирался, вспоминая, где он находится, как сюда вообще попал. С интересом разглядывал женщину в белом спортивном костюме – я её, кажется, знаю. Хорошая. Надо бы с ней поздороваться. Но на каком языке?

– Что, пришёл на свидание? – весело спросила Юрате, и тогда Самуил наконец её вспомнил. Всё сразу встало на место и улеглось в голове. Он кивнул:

– Что-то вроде. Получается, с вами обоими. С деревом и с тобой.

– Ну ты шустрый! – рассмеялась Юрате. – Ишь, свидание ему подавай!

– Подавай, – безмятежным эхом повторил Самуил. – Сам понимаю, что хочу невозможного. Но это нормально, я всегда хочу невозможного. Просто так, ни на что не надеясь. И сейчас не надеялся. Но ты здесь. А я не готов.

– К чему ты не готов? – удивилась Юрате.

– Так к свиданию же! С тобой. Пришёл как дурак без подарка. Мою последнюю сигару из Тёнси мы с Мишей нынче ночью скурили. После того, как посидели в «Исландии». Нам было очень надо. Прости.

– Ничего, – отмахнулась Юрате. – Твои сигары у меня ещё с прошлого раза остались. Могу угостить.

Уселась рядом, похлопала рукой по стволу, сказала иве:

– Рада, что ты не скучаешь, друг.

– Угощай, – решил Самуил. – А то сначала «Исландия», потом это дерево. Я задремал, и какой мне приснился сон! Проснулся, а тут уже ты. Слишком сильное счастье. Невыносимое. Надо срочно это дело перекурить.

– От сигары из Тёнси невыносимого счастья только прибавится. Мне не жалко, но ты сам говоришь…

– Так оно же совершенно другой природы. Два таких разных счастья друг друга удачно уравновешивают. И оба легче переносить. Когда я это понял, моя жизнь стала гораздо проще. По крайней мере, как видишь, не чокнулся до сих пор.

– Это тебе только кажется, – усмехнулась Юрате, прикуривая сигару. – Но вообще, конечно, прекрасные у Ловцов из Лейна проблемы. Как справиться с невыносимым счастьем, не прекращая его испытывать. Нет слов.

– Ну, положим, не у всех такие проблемы. Мы же разные, – напомнил ей Самуил. – Только и общего, что все странные. Но каждый по-своему. Лично я до сих пор не встречал хотя бы двоих похожих друг на друга Ловцов.

Юрате кивнула, протянула ему сигару, спросила:

– В «Исландию» Миша тебя привёл?

– Ага. Сам привёл и мне же сказал спасибо. За то, что это оказалось легко.

– Так ещё бы. Миша как раз бесился, что не может водить туда толпы друзей и знакомых. Даже меня всего два раза удалось провести.

– Всё-таки, – вздохнул Самуил, – удивительно, что ты по собственному желанию не ходишь туда-сюда.

– Удивительно не это. А что я иногда там бываю. И вообще хоть где-то да есть. И теперь уже прочно. Надёжно и основательно. Не мерещусь сама себе. Спасибо тебе за это.

– Именно мне?!

– А кому же. Мощная штука ваш правдивый язык! С тех пор, как ты год назад здесь, на этом же месте сказал, что я есть во всех вариантах будущего, много чего интересного успело произойти. А с остальным как-нибудь разберёмся. Жизнь – вечная. Время есть.

– Я рад, – улыбнулся ей Самуил. – Если что, за тебя я бы умер, ни о чём не жалея, и сразу же снова родился адрэле из Лейна, чтобы было кому ещё раз за тебя умереть. Но, справедливости ради, мне тогда было очень легко говорить. Знаешь, что это значит?

– Знаю. Что ты – лось здоровенный. Оглоблей не перешибёшь. И что я тебя обожаю.

– Вообще, я имел в виду, что и без моих слов всё отлично сложилось бы. Но твоя трактовка мне нравится больше. Пожалуйста, обожай!

Юрате укоризненно покачала головой, улыбнулась, задумалась. Наконец сказала:

– Ты знаешь что? Сперва поживи подольше. Не спеши умирать.

– Ну, вообще, я так и планировал. Если уж повезло родиться Ловцом из Лейна, глупо такое на середине бросать.

– Хорошо. А потом родись в Тёнси. По идее должно получиться. С учётом того, какие страшные тысячи их сигар ты в этой жизни скурил!

– Получится, не сомневайся. У меня в ту жизнь, можно сказать, уже лежит приглашение. Как на праздничный бал.

– Вот и отлично, – заключила Юрате. – Через пару тысячелетий я тебя там найду. И вот тогда у нас с тобой всё получится. Для таких как я ничего нет лучше, чем крутить романы с весёлыми духами, точно тебе говорю.

Самуил (Шала Хан) закрыл лицо руками и долго молчал. Думал: хорошо, что я так сильно устал. И всё ещё сонный. И до сих пор чуть-чуть дерево. А то бы сейчас, чего доброго, зарыдал. Наконец сказал:

– Умеешь ты назначать свидания.

– Умею, – согласилась Юрате. – Я ещё и в ежедневник обязательно запишу.

* * *

• Что мы знаем о деревьях?

Что они могут жить одновременно в двух (или больше, если сами так захотят) разных мирах.

Пока мы читаем (и пишем) фантастику о чудесных параллельных реальностях, их обитатели живут рядом с нами. Их на этой планете, слава богу, всё ещё больше, чем нас.

• Что мы знаем о деревьях?

Что они не просто «тоже разумны», не «почти как люди», а круче. У старых деревьев сознание более развито, чем у среднего человека. И чем у не среднего. Вообще никакого сравнения нет.

• Что мы знаем о деревьях?

Что люди обращаются с ними даже хуже, чем с собой и друг с другом (куда, казалось бы, хуже, но всегда есть куда). Каждый раз, когда человек рубит дерево, он разрушает ещё один мост между собой и чудом. Чем меньше таких мостов, тем сильнее становится ад.

Ад – это (в том числе) жизнь без возможности чуда. Угадайте, что тут у нас.

Лейн, весна второго года Этера

– Её первое слово было «прости», – сказала Сарелика Та Митори. И улыбнулась так растерянно и беспомощно, словно ей не девять с хвостиком сотен, а одиннадцать лет.

– И как, простила? – спросил Ший Корай Аранах.

– Так давным-давно. В ту же ночь, когда она у меня появилась. А как могло быть иначе? Это не та проблема, которую нам с Там Кином надо срочно решать.

– Но какую-то надо? Кофе – дело хорошее. Однако вряд ли ты только ради него меня позвала.

– Мне не нравится имя.

– Ого! У девчонки уже появилось имя?

– Не знаю. Наверное, да. Она била себя в грудь кулачком и вопила: «блясаши», «блаваши». У всех детей поначалу с произношением просто беда. Но я всё равно поняла. Девчонка считает, что её зовут Бла Саваши. И я, с одной стороны, понимаю Там Кина. Это имя – его добыча. Все забывают имена, которыми нас называют в потусторонних мирах. А Там Кин запомнил. Ему было важно. Он… она это имя из своей прошлой жизни сюда сквозь смерть принесла.

– Ну так да, – подтвердил Ший Корай Аранах. – Ещё какая добыча! Ничего себе чудеса! Лично я до сих пор ни о чём подобном не слышал. Вообще никогда.

– Вот, – кивнула Сарелика Та Митори. – С одной стороны, добыча и чудо. А с другой, мне страшно так её называть. Это имя из Шигестори. Из потусторонней реальности, где люди постоянно воюют, убивают друг друга. И самого Там Кина убили там.

– Там Кин любил Шигестори, – мягко сказал Ший Корай Аранах. – Почему – я не знаю. Не понимаю. Но любил, это факт.

– Да. Я тоже не понимаю. Он и сам, по-моему, не очень-то понимал. Вроде ужас кромешный. Волосы дыбом. Там Кин среди ночи подскакивал с криком, когда ему снилось, что он в Шигестори. А потом наяву туда возвращался. По собственной воле. Потому что сам захотел. Ему казалось несправедливым, что у людей в Шигестори настолько короткая, трудная жизнь и такие прекрасные книги, которые даже читать почти некому, там мало грамотных, детей из простых семей первым делом учат не буквы складывать, а драться, прятаться и стрелять. Тиражи – сотня-две экземпляров, книги – это предметы роскоши, ими обставляют офицерские клубы и квартиры начальства, чтобы было красиво, как на старинных картинах про мирную жизнь. Только потому и существуют издательства. И офицерам не возбраняется сочинять на досуге, хобби не хуже других. И они пишут. Как они пишут! А, ну кому я рассказываю, ты же все находки Там Кина из ТХ-04 читал.

– Ещё как читал. Всегда удивлялся, сколько в этих книгах – как бы поточней сформулировать? – потустороннего вечного света. О котором эти люди-убийцы по идее не могут знать.

– Да. Там Кин говорил то же самое. Слово в слово. Он так рассуждал: мы не можем ни изменить этот мир, ни спасти оттуда писателей, но раз мы читаем их книги, значит, они жили не зря.

– Правильно рассуждал.

– Правильно. Но не в одних книгах дело. И даже не в первую очередь в них. А в любви. Там Кина туда как магнитом тянуло. Уходил в этот ад, сияя, как на свидание. И возвращался оттуда счастливым. Без Шигестори он тосковал.

– Да Ловцы вообще странные, – улыбнулся Ший Корай Аранах. – Хрен их поймёшь. «Ужас! Кошмар! Чудовищно! Я там всё ненавижу! Завтра опять пойду!»

– Так всё и было, – подтвердила Сарелика Та Митори. – А теперь это имя из Шигестори. Оно мне не нравится. Там Кина так называли, когда убивали. А он девчонке… себе его в новую жизнь приволок.

– Но именно это и хорошо! – воскликнул Ший Корай Аранах. – Его имя – победа. Над смертью и над забвением. Там Кин умер, но всё равно вернулся к тебе. В полной памяти, это огромная редкость. Ничего не забыл. А что не в том виде, в каком уходил – это, конечно, проблема. Но лучше уж так, чем просто уйти насовсем.

– Тоже об этом думала, – кивнула Сарелика Та Митори. – Но всё равно мне не нравилось имя. Хорошо, что тебя спросила. Ты меня убедил. Ладно, хочет быть Бла Саваши, пусть будет, всё равно же настоит на своём. Могу даже называть её «генералом». За хорошее поведение. Или наоборот, за плохое? Когда слишком громко орёт.

Лейн, весна второго года Этера

Дом Таиры Аши, начальника трамвайного депо города Лейна, стоит практически на берегу моря, через дорогу от Рыжего пляжа, названного так из-за яркого цвета песка. И в саду вокруг дома почва песчаная, по идее, не плодородная, но там всё так буйно растёт и цветёт, что соседи, спросив разрешения, водят туда знакомых, как в ботанический парк. Причём Таира Аша ничего из ряда вон выходящего для своих растений не делает, не покупает им специальные удобрения, поливает только когда спохватится, что дождя давно уже не было, зато хвалит их каждый день. С такими задатками он мог бы стать выдающимся фермером; впрочем, жизнь длинная, может и станет ещё. А пока его угодья – почти сто семьдесят километров рельсов, четыре маршрута, тридцать восемь разноцветных трамваев и старинное (тысячу лет отмечали недавно, в шестом году айна), но прекрасно оборудованное депо. Плюс двухэтажный дом бирюзового цвета буквально в ста метрах от моря и три сына, хотя он никогда не был женат. Просто Таира Аша так любит детей, что они у него появляются; мы уже говорили, что в Сообществе Девяноста Иллюзий это вполне обычное дело, а всё-таки редко случается, чтобы у ещё совсем молодого одинокого человека было аж трое детей.

Скорее всего так получилось, потому что Таира Аша вырос в большой, весёлой, шумной семье. Родители, три сестры и племянники остались в Ойше, откуда он родом. Таира Аша когда-то приехал в Лейн на полгода по программе обмена студентами, всем курсом кидали жребий, чтобы судьба сама решила, кому куда, так что Таира Аша натурально выиграл Лейн в лотерею, ну или это Лейн его выиграл, как посмотреть. Факт, что Таира Аша был сражён, потрясён, очарован и перед самым отъездом написал заявление о переводе, чтобы остаться здесь насовсем. Собственно, правильно сделал, уже сколько лет живёт в Лейне, а всё так же влюблён в его зеркальное небо, трамваи, кофейни и черешневые сады. Плохо только, что к родным на выходные не съездишь, даже не каждый год получается: Ойша – это, на минуточку, вообще другой (Третий, Шри) континент.

Старший сын появился, когда Таира Аша получил диплом инженера, поступил на работу в трамвайное депо и переехал из студенческого общежития в маленький дом за Прибрежным рынком, первое в его жизни собственное жильё. Жить в одиночку ему не особо понравилось. Он, конечно, делал что мог, подружился с соседями, звал гостей, устраивал вечеринки, но это, во-первых, получалось не ежедневно, а во-вторых, всё равно немного не то. Таира Аша маялся, скучал по родне, вспоминал, как весело было в родительском доме, где постоянно крутились племянники и их дворовые друзья. Думал: где дети, там праздник, без перерывов, всегда. Поэтому, обнаружив в своей спальне новорожденного мальчишку, даже не удивился: сам понимал, что именно о чём-то таком и мечтал.

/На этом месте у меня (писателя из ТХ-19) возникает проблема. По идее, надо бы рассказать, как Таира Аша был счастлив, когда в его доме появился мальчишка (и ведь действительно был). Но чтобы в это поверить, мне надо родиться в Сообществе Девяноста Иллюзий, а прошлую жизнь забыть. С точки зрения человека из ТХ-19, бедняга катастрофически влип. Вдруг на тебя не пойми откуда свалился младенец, с которым придётся возиться, а ты – ещё совсем юный, вчерашний студент, обожаешь свою работу, вечеринки, большие компании, путешествовать, выбирая цель наугад; у тебя пока было всего три коротких романа, и вот прямо сейчас тебе страшно нравятся бывшая однокурсница Сана Халали и новый бариста из кофейни «Сложение» (а ты им – совершенно не факт). Какой может быть ребёнок, куда это счастье девать?! Мне вообще очень трудно писать про Таиру Ашу, всё время кажется, будто я вру (нет, не вру). Так и тянет бросить на середине, просто выкинуть эту главу, благо она не особо нужна для того, что тут у нас вместо сюжета. Но бросить – это и означает соврать. Если уж берёшься рассказывать о жителях Сообщества Девяноста Иллюзий, недостаточно теоретически рассуждать, что они только с виду как люди, а на самом деле совершенно другие, и жизнь у них иначе устроена, и проблемы не похожи на наши, и ценности, вообще всё не так, как мы себе представляем. Обязательно надо наглядно, на конкретных примерах эти отличия показать./

В отличие от меня, Таира Аша не парился. Он-то родился и вырос в Сообществе Девяноста Иллюзий, поэтому знал, что ради ребёнка ему не придётся поставить крест на работе, поездках, романах, вечеринках и всех остальных увлечениях. Так вопрос вообще не стоял. Всех забот – ходить в специальную лавку за едой для младенцев и местным аналогом памперсов, иногда отвозить малыша в детский сад. А всё остальное – не заботы, а радость, жизнь, умноженная на два.

Он таскал сына на работу и в гости, знакомил с друзьями, брал с собой в путешествия, читал ему вслух многотомную «Историю изобретений» (а волшебные сказки из потусторонних реальностей, которые любят все дети, мальчишка сам потом прочитал). Когда сын немного подрос, с ним стало ещё интересней. Можно вместе собирать конструкторы, клеить модели, раскрашивать стены, вспоминать любимые игры детства и новые сочинять. Теперь сын уже совсем взрослый, учится на авиационном факультете Политехнического и заранее предвкушает, как однажды прокатит отца в своём самолёте. Вот это будет событие! Таира Аша, так получилось, в самолётах ещё никогда не летал.

Средний сын появился, когда старший стал ходить в школу, обзавёлся друзьями, целыми днями где-то с ними носился, дома почти не показывался, и Таира Аша опять заскучал, хотя работы было по горло. В Лейне тогда как раз запускали Красный трамвайный маршрут, Таира Аша был ответственным за новое расписание всего городского транспорта и целыми днями разъезжал на трамваях с младенцем за пазухой. Тот так полюбил кататься, что потом ещё долго без вечерней поездки по круговому маршруту, как другие дети без колыбельной, не засыпал. Сейчас он уже в пятом классе, запоем читает книги о путешествиях и мечтает стать машинистом поезда дальнего следования. Самого дальнего! Чтобы везде побывать.

А младший сын появился совсем недавно, в прошлом году весной; в глубине души Таира Аша уверен, что главная причина его появления – новый дом. Такой огромный по сравнению с прежним, что, переехав, Таира Аша даже слегка растерялся: ну и как, интересно, мы его обживём? Нам бы сюда, – прикидывал он, – ещё пару-тройку мальчишек, с девочкой я не справлюсь, всем известно, что девчонки – хулиганьё.

Но когда в середине первой весны Таира Аша нашёл на пороге дома новорожденного мальчишку, он здорово удивился. Он всего полгода назад вступил в должность начальника трамвайного депо Лейна и был так занят работой, что всерьёз мечтать о детях не мог. А сын, такой молодец, всё равно появился! Может быть, – думал Таира Аша, – ребёнка хотели мой дом и сад?

В любом случае Таира Аша был ему рад. Отличный мальчишка! А что времени на него сейчас не хватает – ну, ничего не поделаешь. Главное, что хватает любви.

Иногда он брал сына с собой на работу, или относил на полдня в детский сад, но чаще просто вызывал к нему няню. Сочувствовал младшему: скучно быть сыном начальника! Ни тебе вечеринок, ни путешествий на край света с палаткой, даже в трамвае катают не каждый день. Обещал ему: ничего, скоро возьму долгий отпуск, поплывём на большом корабле аж в Ойшу, на другой континент. А потом твой старший брат станет лётчиком, будем летать с ним на самолёте. Найдёшь чем в школе друзьям похвастаться! А пока не грусти.

Впрочем, мальчишка и так не грустил. Ему нравились братья и няня, отец и трамваи, одиночество и компания, спальня и сад. Ему, похоже, вообще всё нравилось. Он никогда не плакал, не кричал, даже не кривился от недовольства, зато улыбался часто, по всякому поводу, всем взрослым и детям подряд. Няня, женщина опытная, однажды сказала: наверное, прежняя жизнь была у него тяжёлая, то-то он так всему рад. Таира Аша втайне надеялся, что она ошибается. Потому что любил сына всего целиком, вместе со всеми прежними жизнями и хотел, чтобы они тоже были счастливыми, мало ли что закончились, неважно, помнит он их или нет.

Лейн, весна второго года Этера

В детском саду на улице Дивной сегодня только двое детей. Мальчишка сидит в удобной коляске, девчонка качается в гамаке.

Девчонка молчит и думает: я хотела, чтобы мы сегодня остались в саду вдвоём. И всё получилось! Здесь никого больше нет.

Мальчишка молчит: так ещё бы не получилось! Всё всегда выходит по-твоему. Ты крутая. А зачем тебе надо, чтобы здесь никого больше не было? Хочешь открыть мне великую тайну? Рассказать какой-то секрет?

Девчонка молчит: да не то чтобы тайну. Просто хотелось на прощание спокойно поговорить.

Мальчишка молчит (орёт): почему «на прощание»?! Мы что, больше никогда не увидимся? Я бы сейчас заплакал, только не знаю, как.

Девчонка молчит (сочувственно): может, ещё научишься. Плакать здорово, сразу становится легче, по крайней мере, так говорят. А мы с тобой обязательно встретимся. Просто не здесь. Я выросла, больше не приду в этот сад.

Мальчишка молчит (удивляется): как это – выросла? Вроде взрослые люди иначе выглядят. Они высокие и умеют ходить.

Девчонка молчит (смеётся): с ходьбой пока и правда проблема. Зато я уже начала говорить. Но ничего не забыла. Как и хотела. А ты? Тоже хочешь помнить про Шигестори? Как мы там жили, как нас убили, и как мы здорово вместе здесь родились?

Мальчишка молчит: сам не знаю. Трудно выбрать. Невозможно решить. Я бы хотел всё забыть. Но не навсегда, а на время. Чтобы побыть простым беззаботным весёлым мальчишкой, который не помнит, как сам убивал и как его убивали. Не знает, какая бывает страшная жизнь. Вырасти, стать человеком из Лейна, таким как папа и братья, как няня, как все. Делать, что нравится. Смеяться, когда мне весело. Без страха просить, чего хочется. Говорить о любви тем, кого я люблю. Плакать, когда мне плохо, а не молчать, каменея от боли, потому что нас в Шигестори с малолетства учат терпеть. Да, я хочу всё забыть! Но потом обязательно вспомнить. Чтобы сделать счастливым того человека, которым я прежде был.

Девчонка молчит: понимаю. На твоём месте я бы, наверное, тоже так захотела. Ладно, сделаем, не вопрос.

Мальчишка молчит (кричит): что мы сделаем? Будет, как я хочу? Я всё забуду, а потом снова вспомню? Это можно? Но как?!

Девчонка молчит: в этой жизни я адрэле великой силы. Как я скажу, так и будет. Адрэле словами творят чудеса. Ты забудешь про Шигестори. Не надо ребёнку такое помнить. И в юности тоже, пожалуй, не стоит, ты прав. А потом я тебя разыщу. Ты увидишь меня и всё сразу вспомнишь. Но это случится ещё не скоро, лет через пятьдесят.

Мальчишка молчит: лучше раньше, в пятьдесят мы с тобой уже будем старые.

– Да ну что ты! – молчит (и смеётся) девчонка. – Не будем. В Лейне люди долго живут. Когда мы с тобой познакомились, мне было почти девяносто. На старика я не очень-то был похож.

– Девяносто, – потрясённо молчит мальчишка. – Я был уверен, ты младше меня лет на десять – пятнадцать. А тебе было почти девяносто! Нет слов.

Девчонка молчит: вот именно. Так что в пятьдесят ты будешь ещё совсем молодой. По-хорошему, надо бы дать тебе спокойно дожить до сотни, а уже потом устраивать встречу бывших фронтовиков. Но за сто лет я успею слишком сильно соскучиться. Пятьдесят ещё как-нибудь потерплю.

Мальчишка молчит: ты самый лучший друг в мире. И великий волшебник. Не понимаю, откуда ты такой взялся. И почему решил со мной подружиться. Как же мне повезло!

Девчонка молчит: просто я был Ловцом книг из Лейна. А ты – мой любимый писатель. Если бы других вовсе не было, или они писали сплошное фуфло, я бы продолжал ходить в Шигестори за книгами ради тебя одного.

Мальчишка молчит: а я свои книги уже не помню. Только сам факт, что писал.

Девчонка молчит: вот и хорошо, что не помнишь, детям такое нельзя.

* * *

– Вчера мальчишка сказал мне: «папа», – похвастался Таира Аша Лае Мегони, няне, с которой оставлял сына в те дни, когда на работе случался завал. – Я пришёл за ним в сад, вроде было ещё не поздно, но он там сидел один. Увидел меня, засмеялся и крикнул: «Папа». А потом ка-а-ак заплакал! Впервые с тех пор, как у меня появился. И почти целый час рыдал, да так громко, словно решил сразу за весь год рассчитаться, сто пропущенных плачей в один вместить. Я раз десять ему сказал: «Ты здоров, у тебя ничего не болит», – но это вообще не подействовало; думаю, он и так был здоров. Успокоился только дома, да и то, по-моему, просто потому что устал. От ужина отказался, зато почти двенадцать часов проспал. А с утра снова весёлый и всем довольный, как был всегда. Но я теперь беспокоюсь. Взял бы мальчишку с собой, но день, как назло, предстоит очень хлопотный. Если он снова расплачется, обязательно мне позвони.

– Всё будет в порядке, – ответила Лая Мегони. – Не переживай. Многие дети плачут после того, как впервые заговорят. Всё-таки переломный момент. Трудный и очень важный. С первым сказанным словом заканчивается младенчество. И начинается настоящая жизнь.

– Мои старшие вроде не плакали, когда начали говорить, – неуверенно сказал Таира Аша. Нахмурился, вспоминая: – Хотя, может, и плакали, просто не так бурно. И уж точно не в первый раз. Поэтому я не обратил внимания. А младший раньше никогда не ревел.

– Потому что не умел. А теперь научился, – улыбнулась Лая Мегони. – Скажем за это спасибо его доброй судьбе. Вряд ли у твоего сына будет много поводов плакать. Но всё равно лучше уметь, чем не уметь.

* * *

• Что мы знаем о сюжете?

Что настоящий сюжет этой книги – то, что происходит с читателем, пока он её читает. И всё, что с ним случится потом.

Вильнюс, никогда

Мирка (Миша, Анн Хари, но в тот момент только Мирка, потому что он рисовал) услышал, как хлопнула дверь, и замер; впору было схватиться за сердце, да руки грязные, он как раз краску пальцами по холсту растирал. Этот звук был событием из той невозможной жизни, когда в любое время мог зайти кто-нибудь из друзей, просто потому что шёл мимо и страшно соскучился. Целых два дня не виделись, ужас, ты куда вообще подевался, эй!

Это что же, я сам не заметил, как всё получилось? И мы снова есть? Сбылись настолько, что ходим друг к другу в гости? И меня уже так заждались в «Исландии», что послали гонца? Пожалуйста, господи, пусть так и будет, – думал Мирка (Миша, Анн Хари; он, конечно, Ловец книг из Лейна, но, когда подолгу говоришь на одном из языков ТХ-19, в твоих мыслях как-то сам собой появляется всемогущий адресат по имени Господи, хотя ты человек образованный и знаешь, что на самом деле всё во Вселенной устроено гораздо сложней).

Он не верил, что такое возможно, но немножко всё-таки верил, потому что иногда здесь случались странные вещи, почти (не почти!) чудеса. Меньше, чем твёрдое обещание, но больше, чем просто фантазии о возвращении прежних весёлых времён. Митя всё чаще объявлялся в своей кофейне и был растерянный, сонный, зато настоящий, живой. Иногда за стеной в соседней квартире работало радио, какой-то музыкальный канал. Вечная тёплая осень внезапно сменилась холодным душистым маем, а потом начался то ли поздний август, то ли ранний сентябрь. Булки в соседней пекарне, прежде почти горячие, понемногу начали остывать. И под кастрюлей с глинтвейном в «Исландии» уже приходилось каждый раз разжигать плиту. Несколько раз Миша видел с балкона прохожих – женщин, державшихся за руки, мальчишку с собакой, похожей на волка, нарядную даму в широкополой шляпе, бородатого чувака с забавной подпрыгивающей походкой, явно влюблённую пару, укутанную в одно на двоих пальто. Правда, никто из прохожих не оборачивался, когда Миша их окликал, но тут сам виноват, надо было не деликатно бормотать «добрый вечер» с балкона, а орать во весь голос, выскакивать и догонять. Но на это Миша пока не решался. Думал: если они всего лишь видения, мне об этом лучше не знать.

Словом, Миша ни во что такое не верил, но всё равно успел загадать (для этого верить не обязательно): вот бы это был Лех, которого не хватает так сильно, словно он не человек, а рука. Или Принцесса, она такая умная и спокойная, что рядом с ней как-то сразу сам начинаешь ясно мыслить и рассуждать. Или Томка, оптимист, каких мало, с Томкой любой апокалипсис – ерунда. Или… – дальше он не успел придумать, кто ещё может (должен! обязан!) к нему зайти, потому что в комнату вошёл незнакомец, темнокожий, светловолосый, по-мальчишески тонкий, такой красивый, что завидно, хотя, по идее, когда в тебе умирает ещё не родившаяся надежда, не до чужой красоты.

– Ну ничего себе! – воскликнул гость. – Ты тот самый художник? У которого подпись похожа на латинскую букву «k»? Вот это номер! А мне говорили, вы все тут так крепко спите, что вас, считай, почти нет.

– А! – наконец сообразил Миша. – Так ты тот самый эль-ютоканский искусствовед, который спёр у меня почти все картины? Это ты молодец.

– Всего половину, – возразил незнакомец. – На самом деле, я не грабитель…

– Да знаю, – улыбнулся Миша (Анн Хари). – Юрате мне рассказала. И что у вас в музее сейчас готовится наша выставка «Вильнюс, Земля, никогда». Это же правда? Она не ошиблась? Правильно тебя поняла?

Гость нахмурился.

– Вообще-то нам нельзя разглашать музейные планы до официального объявления. Но ладно, всё равно я Юрате уже разболтал. Выставка точно будет, я под неё выбил довольно удачный зал и уговорил заняться развеской нашего лучшего инсталлятора, который уже вышел в отставку, но посмотрел на картины и согласился вернуться ради них и меня. Открытие предварительно запланировано на один из последних зелёных потоков времени Хэссе; это по вашему счёту примерно в конце текущего года… или всё-таки следующего? Что-то не соображу. Без специальных таблиц даты пересчитывать сложно, а я их с собой не ношу.

– Ай, да не важно, какая там дата! – отмахнулся Миша (Анн Хари). – Главное, что выставка будет. Какое же счастье, а. Раз так, если хочешь, можешь взять остальные картины. Чего их в несбывшемся мариновать.

– Серьёзно? – изумился эль-ютоканец. – Можно всё-всё забрать?

– Забирай на здоровье. Эль-Ютоканский музей – это круто. О чём ещё и мечтать.

– Вот это удача! А то я чуть не чокнулся, когда выбирал. И сейчас специально зашёл посмотреть на оставшиеся картины, как в жару прибежал бы попить воды. Ты великий художник. Ты знаешь?

Миша пожал плечами:

– Никогда не ставил вопрос таким образом. Не думал про свой масштаб. Но получить настолько высокую оценку из уст эксперта зашибись как приятно. Хотя до сих пор я был совершенно уверен, что мне плевать.

– Картины-то я унёс, а денег за них не оставил, – покаялся искусствовед. – Но только потому, что Юрате сказала, они здесь никому не нужны. А если нужны, заплатить вообще не проблема, ты только скажи.

– Деньги? – Миша всерьёз задумался, потому что в нём внезапно проснулся Анн Хари, деловой, прагматичный Ловец. Но спохватился: – Да нет, конечно. Какие могут быть деньги. Лучше подари мне пачку билетов в музей.

– Билетов?! Я правильно понял? Тебе нужны билеты в наш Потусторонний Художественный музей? Если да, это очень просто устроить. У нас есть бессрочные абонементы для попечителей и коллег.

– Отлично. А можно несколько? Для меня и друзей.

– И вы с друзьями будете приходить в Эль-Ютокан на выставки?

– Так ещё бы! И на всех углах этим хвастаться. По-моему, в Лейне больше ни у кого ваших абонементов нет.

– В Лейне? Так, погоди. Я запутался, – искусствовед зажмурился, помотал головой и снова открыл глаза. – Ты что, Ловец книг из Лейна?

– Ну да.

– А почему ты сказал, что картины твои?

– Потому что они мои, – улыбнулся Миша (Анн Хари и Казимир). – Просто я и Ловец, и художник. У меня две судьбы.

– Вот это ты ловко устроился! – восхитился эль-ютоканец. – Даже завидно. Я о людях с двойными судьбами только слышал, а лично до сих пор не встречал. И понятно теперь, почему у тебя и остального пространства парадоксальное несовпадение коэффициентов стабильности! Мне не показалось. Надо всё-таки больше себе доверять.

– «Коэффициентов стабильности»? Это как?

– Это просто!

Миша горько вздохнул. Он знал по опыту университетских времён, что за вступлением «это просто» обычно следует невообразимо сложная, головоломная, непостижимая хренота.

– Эта реальность, – принялся объяснять эль-ютоканец, – обладает предельно высокой субъективной стабильностью. Иными словами, здесь не происходит никаких изменений без вмешательства внешних сил. И одновременно её объективная стабильность стремится к нулю. То есть для неподготовленного наблюдателя эта реальность существует примерно в той же степени, что мимолётное воспоминание о чужом, второпях пересказанном сне. А ты – вполне нормальный живой человек с умеренной субъективной стабильностью, потенциально способный ко многим, хоть и не любым изменениям. И с достаточно высокой объективной; грубо говоря, ты не наваждение, не сон и не бред. Поэтому здесь ты инородное тело. Невозможное происшествие. Настолько не совпадаешь с этой реальностью по основным показателям, что тебя здесь, считай, практически нет. Но ты есть! Стоишь и рисуешь картину. Из-за этого рядом с тобой мне немного не по себе. Хотя вообще-то я опытный. Не должен, по идее, страдать от парадоксальных несовпадений. Я даже однажды побывал внутри вымысла вымышленного существа!

– Ну хоть что-то стало понятно, – усмехнулся Миша (Анн Хари). – Вымысел вымышленного существа у меня в голове более-менее укладывается. А больше, извини, ни черта.

– Да у меня самого ни черта не укладывается, – признался эль-ютоканец. – Причём начиная с тебя. Но раз ты не вымысел вымысла, а Ловец и художник, надо нормально с тобой познакомиться. Прости, что только сейчас спохватился. Я как тебя с картиной увидел, вообще обо всём на свете забыл.

Но вместо того, чтобы представиться, он умолк и задумался. Натурально завис. Миша примерно догадывался, какие у искусствоведа сложности. Когда приходишь грабить мастерскую художника и нарываешься на хозяина, поди определись, то ли ты сейчас на работе, то ли просто в гостях. Поэтому подсказал:

– У нас с тобой друзья общие. Юрате и ребята из «Крепости», куда ты не раз заходил. Значит, то имя, которое ты назвал бы, встретив меня в каком-нибудь баре, наверняка подойдёт. А я Казимир. Это не настоящее имя, а прозвище, но оно драгоценное, так меня называют друзья. На самом деле в ТХ-19 я Миша. А дома моё имя звучит как-то иначе. Но я об этом знаю только теоретически, в университете когда-то учил. Так что, если ты однажды доберёшься до Лейна, или я до Эль-Ютокана, придётся, чего доброго, знакомиться ещё раз.

– Да, – кивнул тот, – у вас заковыристо с именами устроено. Наши учёные бьются над этой загадкой, но пока не смогли её объяснить. А я – Лийс. Хотя, если картины, которые я унёс из этого дома, твои…

– А чьи же ещё?! – почти возмутился Миша (и не «почти» Казимир).

– Тогда я Лаорги, – объявил эль-ютоканец так торжественно, словно проводил ритуал. И объяснил удивлённому Мише: – Это моё священное имя. Я не планировал его называть, но внезапно понял, что так будет правильно. Оно для самых чудесных встреч. А эта встреча и есть чудесная. С невозможным художником в немыслимых обстоятельствах. Как же мне повезло! – Помолчал, подумал, добавил: – Но вообще-то наши священные имена не подходят для дел и дружеских разговоров, так что в будущем называй меня Лийс.

– Договорились, – улыбнулся Миша (Анн Хари и Казимир).

Зря улыбался – Лийса больше не было рядом. И квартиры, и новой картины, вообще ничего. По пустой тёмной улице ехал такой же пустой троллейбус, через дорогу неприветливо блестели ставнями два закрытых (возможно, навеки) кафе.

– Так нечестно! – воскликнул он вслух, взмахнув разноцветными кулаками. – В самый неподходящий момент!

До сих пор его вопли не производили никакого впечатления на небесную канцелярию, или кто там заведует перемещениями между сбывшимся и несбывшимся. Хоть оборись, а останешься там, где есть.

Но на этот раз возмущение, как ни странно, сработало. Миша моргнуть не успел, как снова оказался в своей квартире перед незавершённым холстом.

– Извини, если это было слишком бесцеремонно, – сказал ему Лийс. – Просто не хотелось расставаться, едва познакомившись. Поэтому я твою стабильность слегка подкрутил.

– Слегка подкрутил стабильность, – восхищённо повторил Миша (Анн Хари). – Не понимаю, но всё равно хорошо.

– Это просто, – улыбнулся Лийс. И, спохватившись, добавил: – Для пограничника просто. Это азы, с которых нас начинают учить. Если к нам пришёл нежелательный гость, надо изменить его объективную стабильность до полной несовместимости с пограничным пространством, чтобы он естественным образом, без ущерба здоровью утратил способность там быть. А если гость хороший, но недостаточно опытный, надо максимально приблизить коэффициент его персональной объективной стабильности к нашему, это как за руку в дом провести. Короче, – вздохнул он, явно осознав, какой околесицей кажутся непосвящённому его объяснения, – делать гораздо проще, чем говорить.

– Да, – согласился Миша. – С самыми интересными штуками вечно так.

– Ну вот. Когда я увидел, что ты исчезаешь, временно изменил твою объективную стабильность до совместимой с данным пространством, как сделал бы на границе, если бы ты пришёл к нам во сне. Прости, что без разрешения, но я подумал, тебе самому обидно вот так внезапно исчезнуть, толком не поговорив.

– Да не то слово! Знал бы, что ты можешь помочь мне здесь задержаться, сам бы заранее попросил. Слушай, а как эту стабильность подкручивать? Можешь меня научить?

– Не могу. Для этого надо быть эль-ютоканцем. Тогда просто видишь, что и как надо делать. А тому, кто не видит, ничего и не объяснишь.

– Жалко. Мне тут сильно времени не хватает. Обычно час-полтора, и привет. Пару раз за работой аж на целых три часа задержался, но оно как-то само получилось, по заказу этот рекорд не могу повторить. Ладно, сейчас-то я здесь! И спасибо. А это надолго?

– Точно не знаю, – признался Лийс. – До сих пор я в пространствах такого типа с другими людьми не работал. Я вообще не уверен, что пространства, подобные этому, есть! Но по идее, не должно быть проблем. Пока я рядом, твоя объективная стабильность должна оставаться в заданных мной параметрах. Ну, я на это надеюсь. А как получится – поглядим.

– Тогда такое предложение. Я сейчас отмою руки и пойдём погуляем. Ты согласен? Было бы хорошо! Давно мечтаю пройтись тут спокойно, без спешки. Заодно отведу тебя в лучший на свете бар.

– Только мой руки подольше, пожалуйста, – серьёзно ответил Лийс. – Моё желание ещё раз увидеть картины не уменьшилось от того, что ты разрешил их забрать.

* * *

– Это лучшая в мире кофейня, – сказал Лийсу Миша, погладив закрытую дверь. – Хозяин гениальный бариста, я его обожаю. Причём он тут иногда появляется, вот тебе и «никаких изменений». Жалко, прямо сейчас его нет. А через дорогу пекарня. Я у них часто булки таскаю. И сейчас утащу.

– Это здание мэрии, – сказал Лийсу Миша, указывая на разноцветный, больше похожий на гигантскую авангардную скульптуру дом. – Я не застал те времена, когда её строили. Но друзья рассказывали, что эскизы заказали нескольким художественным школам, выбрали из каждого по фрагменту и поручили архитекторам придумать, как их соединить. Идея так всем понравилась, что потом по детским рисункам целый спальный район построили. Ты там бывал? Ой, сходи как-нибудь обязательно! Не могу гарантировать, что понравится, но будет зашибись интересно. Ты же не по какому-то одному, а по многим современным искусствам специалист. Район называется Новый, карты города есть почти в каждой кофейне. Далековато, но ты-то здесь можешь находиться подолгу, в отличие от меня.

– Это, – сказал Лийсу Миша, – наш Бернардинский сад. Справа Тутовая аллея, слева Платановая. А почему ты не удивляешься? Ай, ну да, ты же нашу географию, наверное, плохо знаешь. Вильнюс, который сбылся, вообще-то северный город. Что говоришь? А, бывал там зимой? Ну, значит, про климат всё понял. А здесь холодных зим больше нет… то есть, не было. Не могло бы быть. Я не знаю, как об этом несбывшемся городе грамматически правильно говорить. Ладно, я хотел не о том, а о платанах с тутовником. Друзья рассказали, что зимы стали мягкими из-за них. Лет сто назад учёные узнали о том, какую власть над миром имеют деревья. Даже одно старое дерево способно на многое. А целая роща южных деревьев вполне может климат в городе изменить. И они рискнули поставить эксперимент. Посадили здесь платаны с тутовником. Молодые, но всё-таки не юные саженцы. С невероятными предосторожностями их с юга перевезли. Первые несколько зим при деревьях неотлучно дежурили ведьмы с какими-то хитрыми отопительными приборами. Чтобы всё сразу – и согреть, и уговорить. А лет через десять климат в городе стал ощутимо меняться. Морозов, говорят, с тех пор практически не было. Ну может, раз в год пару дней. Когда я здесь жил, платанов в городе было больше, чем лип и клёнов. И даже чем диких слив. А тутовник только здесь, в Бернардинском. Ну и, конечно, во дворах попадается, там, где кто-то из жильцов посадил.

– Это, – сказал Лийсу Миша, – самая главная в городе лавка. Как минимум для меня. Здесь продаются кисти холсты и краски. То есть, больше не продаются, можно брать просто так. Ты не против, если я там немного пороюсь? Когда ещё будет время спокойно выбрать, а не хватать, что близко лежит.

– Это, – сказал Лийсу Миша, – моё любимое зеркало. У меня здесь вечно времени ни на что не хватает, но я всё равно по дороге из лавки специально сюда сворачиваю, чтобы в нём отразиться. И ты давай отразись. Как – где? Да вот же прямо перед тобой! Ну да, совсем маленькое, но, если отойти от стены на два шага и встать на цыпочки, вполне можно вместить пол-лица. Надпись смог разобрать? Не понимаешь? Серьёзно? А, чтобы знать английский, тебе надо оказаться на территории, где это распространённый язык, и тогда само получается? Слушай, удобно! Я до сих пор в «Крепости» половину разговоров не разбираю, потому что, когда учился, балтийскую группу не брал. А переводится так: «На той стороне – реальность, где всё такое же самое, за исключением этого зеркала на стене». Дурацкая шутка, но у меня от неё всегда поднимается настроение. Нет, не моя. Я не знаю, чья.

– Это, – сказал Лийсу Миша, – портовые краны. Красавцы! А ночью с подсветкой – вообще чума. Знал бы ты сбывшийся Вильнюс получше, страшно бы удивился. Там же нет и не может быть порта, Нерис – слишком мелкая для судоходства река. А здесь её ведьмы уговорили. Понятия не имею как. Вроде, у них есть… была, не была власть над миром, как у наших адрэле, только как-то иначе оно работало, основная сила у них не в словах.

– Слушай, – сказал Лийсу Миша. – Я вот чего не пойму. Вроде мы с тобой так отлично гуляем. А что город пустой, и время стоит на месте, так я здесь не впервые, уже привык. Но на меня порой накатывают приступы ужаса. Не какие-то конкретные опасения, а просто иррациональная жуть. В книгах ТХ-19 часто описывают, как люди боятся темноты; я в детстве читал и не понимал, чего там бояться? В темноте всё такое красивое и необычное, зашибись. Да и позже не то чтобы понял, просто принял как данность, что их психика так устроена, и это иногда способствует созданию необычных волнующих книг. А теперь эта сраная психика почему-то у меня самого так устроена. Причём начала бояться, не дожидаясь наступления темноты. Был бы один, вспомнил бы, как здесь крестятся…

– Так называемое крестное знамение? – оживился Лийс. – Я учил на курсах повышения квалификации! Был уверен, в жизни не пригодится. Если хочешь, могу показать. Тебе троеперстие, двоеперстие, именословное перстосложение или простой латинский обряд?

– Чего? – опешил Миша (Анн Хари, который хоть и получил лучшее в Сообществе Девяноста Иллюзий гуманитарное образование, этих слов до сих пор не знал). И поспешно добавил: – Не надо, пожалуйста, перстосложения, всё не настолько плохо, говорю же, это если бы я был один. Я бы, собственно, и не жаловался, но подумал, лучше спросить: а ты здесь не чувствуешь страха? Необъяснимого ужаса перед тьмой, которая якобы хочет тебя поглотить?

– Нет, я ничего такого не чувствую, – ответил Лийс. И вдруг рассмеялся: – Я понял! Ты же просто к такой слабой объективной стабильности не привык! А я привык. Я даже частичное воплощение переношу вообще без проблем. Давно в музее работаю. А перед этим служил на границе. Естественно, мне нормально обладать объективной стабильностью зыбкого миража. А твоему организму такое в новинку. Отсюда и страх.

– А потом моя стабильность снова станет нормальной? – на всякий случай уточнил Миша (Анн Хари). – А то мне дома голову оторвут, если вместо меня вернётся какой-то зыбкий мираж.

– Да конечно станет. Я же внёс временные изменения. А постоянные, кстати, и не умею. Мы, пограничники, никого не стабилизируем навсегда. Но если ты страдаешь от приступов иррационального ужаса, могу вернуть твою обычную объективную стабильность прямо сейчас.

– Ну уж нет! – возмутился Миша. – Лучше ещё пострадаю. Какая, к лешим, стабильность, если мы пока даже до «Исландии» не добрались. А я тебе обещал.

* * *

• Что мы знаем обо мне?

Что я стою перед длинной глухой стеной на улице Башенной, Бокшто. Стена довольно высокая, в два человеческих роста, и начала нуждаться в ремонте примерно сто лет назад. На стене висит зеркало причудливой формы, видно, что кто-то старался, вырезал волну-завиток. На зеркальной волне-завитке надпись белыми буквами, так что поди ещё разбери (разберу): «On that side it’s reality where every thing stays the same except this mirror on the wall[13]». Я читаю и думаю: да вы что, издеваетесь? Ничего себе заявление. Я почти сержусь, я смеюсь.

Лейн, лето второго года Этера

Бар «Котята». «Котята»! – восхищённо повторял про себя Шала Хан, пробираясь по тёмному узкому переулку, безымянному, потому что он был просто сквозным проходом между участками, таких много в районе Сады. Название бара, где была назначена встреча, его очень смешило. Бар «Котята»! В старину так могли бы назвать портовый притон, чей хозяин ради поддержания с трудом заработанной дурной репутации время от времени запускает стаканом в докучливого клиента и грубо ругается на каком-нибудь потустороннем языке[14].

Напротив бара «Котята», – весело рассуждал Шала Хан, – должна быть молочная лавка «Старый алкаш», просто для равновесия. Или как у Грина – ресторан «Отвращение»[15]. Шикарное было бы место! Жалко, что мы даже в шутку не можем так заведения называть.

На этом месте Шала Хан остановился и огляделся по сторонам. Вокруг были только кусты и деревья, за ними – заборы и стены. Не похоже, что где-нибудь рядом находится бар. Пора признать, что он окончательно заблудился. Полный провал!

С одной стороны, это было довольно обидно: Шала Хан гордился, что знает Лейн, как родительскую квартиру, захотел бы, мог бы водить экскурсии по тайным его закоулкам и проходным дворам. Но в районе Сады эти знания бесполезны. Здесь даже местные теряются, оказавшись всего в десятке кварталов от дома. Совершенно обычное дело – заблудиться в Садах.

С другой стороны, отличное приключение – заблудиться в собственном городе до полной утраты представления, что здесь где. Шала Хан, будь его воля, всю ночь плутал бы, такие прогулки он обожал. Но в баре «Котята» его ждала Шоки Нава. Свинством было бы опоздать.

Поэтому Шала Хан сказал вслух:

– Я быстро найду бар «Котята».

Спасибо силе слова адрэле, через пять минут он уже был там. По дороге пришлось перелезть через два (невысоких, в Лейне других не ставят) забора, чтобы срезать путь по чужим дворам.

Снаружи бар казался обычным жилым двухэтажным домом, сложенным из пёстрых разнокалиберных кирпичей и крупных камней, на первый взгляд, хаотически, как придётся, но на самом деле в подобных строениях всё очень точно просчитано, выверен каждый миллиметр. В Садах таких домов много, они были в большой моде лет триста назад, когда район активно застраивался и засаживался под влиянием прогрессивной идеи философов-практиков Простой Новой школы, что у каждого горожанина, как у фермера, обязательно должен быть собственный сад.

В общем, бар отличался от соседних домов только вывеской, на которой была нарисована пара пушистых котиков с клыками как у вампиров из ТХ-19. В смысле, как их там изображают на рисунках и в кинофильмах, настоящих вампиров Шала Хан в ТХ-19 отродясь не встречал. В лапах у котиков были ножи для колки льда и бокалы, что логично – всё-таки бар.

Внутри бар «Котята» оказался уютнейшим местом – что-то вроде прабабушкиной гостиной, как Шала Хан её себе представлял: разномастные кресла с потёртой обивкой, удобные даже на вид, из аккуратных щелей в полу, специально проделанных комнатными садовниками, пробивались пряные травы, стены украшали репродукции из «Энциклопедии Потусторонних Чудовищ» и здоровенные фермерские топоры. Барная стойка выглядела грудой ящиков из-под фруктов и успешно создавала впечатление, будто конструкция вот-вот рухнет, хотя теоретически было понятно, что ящики надёжно закреплены. И потолок, конечно, обклеен мелкими зеркалами, по моде старых времён, когда каждый житель дальних окраин Лейна, где небо не зеркальное, как над центром, старался хотя бы в собственном доме компенсировать этот ущерб.

Народу в баре было не особенно много, но и не пусто, занята примерно треть столов. Шоки Нава сидела в дальнем углу у окна. Маленькая, смуглая, черноглазая, с крупным точёным носом и торчащими во все стороны завитками коротко стриженных тёмных волос, она была похожа на птицу. Шала Хан всегда при встрече с ней думал, что галка-оборотень в человеческом облике могла бы выглядеть как-нибудь так.

Увидев его, Шоки Нава просияла, вскочила, помахала рукой. Обняла, усадила, спросила:

– Ну что, всё-таки сам нашёл?

Шала Хан отрицательно помотал головой:

– Нет. Хотя очень старался. Вышел из дома часа на два раньше, все Сады вдоль и поперёк обошёл. Однако в финале всё равно пришлось помочь себе словом. А то ждала бы ты меня до утра.

– Да я бы сама не нашла, если бы не жила в двух кварталах отсюда, – призналась она. – Извини, что предложила здесь встретиться. Очень это место люблю.

– Так наоборот. Спасибо тебе за это. Вряд ли я бы сюда сам забрёл. И не узнал бы, что в Лейне в Садах есть бар «Котята». По-моему, очень смешно.

– Даже смешней, чем ты думаешь. Хозяйку бара зовут Ора Кана, мы с ней дружим ещё с детского сада; сами, конечно, не помним, но родители рассказывали, им пришлось договариваться забирать нас обеих по очереди, потому что при попытке нас разлучить мы начинали страшно орать. Ну ничего, поделили дежурства, потом им даже понравилось: то две дочки сразу, то как в прежние времена, ни одной. Мы так и выросли на два дома и в школу, конечно, тоже вместе пошли. И однажды на школьном празднике нам пришлось нарядиться котятами. Весь наш класс, по сценарию организаторов, должен был танцевать в костюмах котят. А мы с Орой Каной хотели одеться пиратами, как в нашей любимой приключенческой книжке. Мы теми пиратами грезили, мечтали в них превратиться, нам снились про это чудесные сны. А наяву ничего не вышло. Карнавал, а у нас костюмы котят. Но мы не сдались! Стащили на школьной кухне здоровенные хлебные ножи и стали с ними плясать перед всеми, грозно, как нам казалось, ругаясь непонятными словами из книжки: «Карамба! Зюйд-вест! Абордаж!» Сейчас понимаю, как взрослые волновались, что мы сами порежемся и, чего доброго, пораним кого-то ещё. Но они молодцы, даже виду не подали. Спокойно дали нам доплясать, аплодировали, как настоящим артистам, и только потом попросили отдать ножи поварам. С тех пор слово «котята» имеет для нас с Орой Каной особенный тайный смысл. Наши «котята» на самом деле пираты! Грозные и несгибаемые. Которые умеют настоять на своём и всех победить.

Шала Хан улыбнулся:

– Ну вы хулиганки.

– Ещё бы! Я этим танцем до сих пор немножко горжусь. Как почти настоящим подвигом. Поэтому Ора Кана назвала бар «Котята» в трудные для меня времена. Сказала, по крайней мере, мне будет где напиваться с горя, бить посуду и плакать – в книгах герои, пережившие катастрофу, часто делают так. Я к ней тогда действительно каждый вечер ходила, хотя так ни разу толком не напилась. И ни одной кружки не кокнула, я аккуратная. Иногда Ора Кана разбивала их за меня.

– Она настоящий друг.

– Это правда. – Шоки Нава отвернулась к окну. Спросила: – Ты же мою историю знаешь?

– Немножко. Как все, в самых общих чертах. Что ты во время дипломной практики пропала где-то в ТХ-19, но Лестер Хана, пусть она всегда будет счастлива, через несколько лет тебя отыскала и домой привела.

– Да, – кивнула Шоки Нава. – Спасибо ей и моей доброй судьбе. Всё тогда хорошо закончилось. Но остаться Ловцом я после этого не смогла. Не потому что так уж боялась снова застрять в ТХ-19. Не особенно. В меру. Ну и можно же просто сменить направление. Многие так поступают, если в выбранном секторе с ними стряслась беда. Но я тогда даже думать о потусторонних реальностях не могла. Ни о каких, включая приятные, вроде Эль-Ютокана, куда все наши ходят не работать, а развлекаться и отдыхать. Я хотела быть только в Лейне, точка. И носа отсюда никуда не высовывать. Собственно, до сих пор это так. Я даже по Сообществу с тех пор не путешествовала. Хотела, но у меня всё время находились разумные аргументы, почему не получится уехать прямо сейчас.

– Ну это точно преодолимо, – улыбнулся ей Шала Хан. – Для покупки билетов на поезд сила слова адрэле, подкреплённая страстным желанием, чисто технически не нужна.

– Да. Я сама уже твёрдо решила, что съезжу куда-нибудь в этом году. И сам видишь, сейчас не молча киваю, а вслух говорю. Значит, так будет. Давай, что ли, выпьем. А то пригласила тебя, а сама ничего не заказываю. Прости, дорогой.

Ушла к стойке и почти сразу вернулась с бокалами. Сказала:

– Мне летний сидр, а тебе покрепче. Лиловый ром из шамхумских горных фиалок. Говорят, они очень сладкие, почти аналог сахарного тростника. Я в крепких напитках не разбираюсь, но Ора Кана сказала, фиалковый ром отличный. И стремительно входит в моду. Скоро во всех барах Лейна будут его подавать.

– В «Контексте» он уже появился, – кивнул Шала Хан. – И в «Том Самом Месте». Но я ещё не успел попробовать. Слишком много работы свалилось. Не до крепких напитков сейчас. Но теперь всё, попался, никуда от этого модного рома не денусь. А он – от меня. Кстати, вкусный. И кажется не особенно крепким. Ну, известное дело, напитки – не люди, умеют врать.

– Дай попробовать, – попросила его Шоки Нава. Пригубила, вздохнула: – Всё-таки очень крепкий, хоть и кажется, будто его разбавили лимонадом. Ещё ни одному напитку не удалось меня обмануть! Так вот, дорогой. Почему я тогда потерялась в ТХ-19. Меня поймала чужая судьба.

– Я был уверен, «чужая судьба» это просто легенда, – удивлённо сказал Шала Хан. – Наследие старых времён, когда мастера Перехода исследовали иные реальности на свой страх и риск, в одиночку, без теоретической базы. И далеко не всё, чему становились свидетелями, умели правильно объяснить.

– Это бывает так редко, что может и дальше считаться легендой. Но я, что называется, сорвала банк. Уникальное стечение обстоятельств: на меня напали на улице, оглушили и ранили, я угодила в больницу; само по себе это не катастрофа, спасибо, что осталась жива. Я бы там полежала, пришла в себя и вернулась домой. Но пока я спала под воздействием каких-то местных лекарств, рядом со мной в палате умерла молодая женщина. И её судьба поймала меня.

– Сохрани меня бездна! – вырвалось у Шала Хана, хотя он раньше это выражение не употреблял. Просто было не надо, сам прекрасно справлялся со своими проблемами, без помощи бездны, чем бы она ни была.

– Ты не бойся, – мягко сказала ему Шоки Нава. – Ни за себя, ни за своих друзей. Вероятность подобного происшествия очень мала. Просто так уж всё для меня неудачно совпало: женщина была совсем рядом, когда умирала, я – без сознания, плюс воздействие лекарства ТХ-19, грубого наркотического вещества. Кроме меня за всё обозримое время от чужой судьбы пострадали ещё два человека. Один давно, в годы тайя, попался примерно так же, как я, а второй совсем недавно, он специалист по фонетике, проводил исследования в ТХ-19 и какими-то местными шаманскими заклинаниями себя нечаянно околдовал. Но он, кстати, вернулся в Лейн сам, без помощи Лестер Ханы. Значит, не так уж крепко его держала эта наколдованная судьба. В один прекрасный день он просто вышел из вагона пригородной электрички и на перроне грохнулся в обморок; впрочем, быстро очухался и побежал на работу, записывать и обрабатывать данные, пока память свежа.

– Поразительно, – вздохнул Шала Хан. И повторил: – Поразительно. Ничего этого я не знал.

– Ну так это же личные истории. Их без особой необходимости не разглашают. Мне рассказали, чтобы я знала, что не только со мной случилась такая беда. Впрочем, фонетик из своей истории тайны не делает. Он на этом материале кучу статей написал. Но ты же не читаешь ежегодные выпуски «Вопросов фонетики».

– Не читаю. Уже понял, что зря.

– Ай, да ну их! Не мучайся. Там иногда попадается полезная для переводчика информация. Но в основном – ужасная скукота. А те статьи выходили в прошлом десятилетии. Если хочешь, я тебе позвоню, когда буду дома, скажу, в каких именно выпусках. Чтобы ты всё подряд не читал.

– Буду бесконечно тебе благодарен, – улыбнулся ей Шала Хан.

Помолчали. Шоки Нава задумчиво вертела в руках почти полный бокал.

– Это, знаешь, странный и удивительный опыт, – наконец сказала она. – Когда живёшь, считая себя другим человеком. Называешься его именем. Помнишь всё, что случилось с ним с раннего детства. И совершенно не помнишь себя. У тебя чужие привычки, чужой характер, чужие проблемы, которых, при всей начитанности, даже в самых диких фантазиях вообразить не могла. Но в то же время ты – это именно ты. В смысле я.

– А как это устроилось чисто технически? – спросил Шала Хан. – Судьба судьбой, но неужели друзья и родные как ни в чём не бывало приняли незнакомку? Или ты стала выглядеть, как она? А в ТХ-19 ещё нужны документы. Всякие справки и паспорта.

– Тут интересно совпало. Или не совпало, а только так и бывает, когда тебя накрывает чужая судьба? На этот вопрос пока нет ответа. Слишком мало материала для исследований. Три доказанных случая, включая меня. А со мной было так. Меня выписали из больницы с документами умершей женщины, а её похоронили как неопознанную, неизвестную, которую никто не искал. Женщина, которой я стала, жила одна. Некому было выгнать меня из дома с криком: «Убирайся, где наша Оля?» Впрочем, возможно, это принесло бы мне пользу. Может, дошло бы, что я – не она. Но как было, так было. Я этой Ольгой почти пять лет прожила. Работала в библиотеке, иногда за деньги убирала чужие квартиры, чтобы покупать шоколад и дешёвый коньяк. Грустила по мужу, убитому на войне. И по маме, умершей от сердечной болезни. И одновременно была очень рада, что эти двое больше не терзают мне нервы, не мешают спокойно существовать. Это было тайное, стыдное счастье, о покойниках положено горевать и вспоминать о них только хорошее. Я считала себя настоящей злодейкой, усилием воли старалась о них тосковать, но в глубине души всё равно ликовала, что больше никто не может мной командовать, требовать, запрещать. В книгах ТХ-19 часто пишут про сложные чувства, граничащие с безумием, а я сама так жила. И ничего не забыла, вернувшись домой. У меня даже некоторые тамошние привычки до сих пор сохранились. К счастью, самые безобидные. Всего лишь прошу друзей приносить мне шоколад из ТХ-19, могу спать исключительно в одиночестве, а чтобы поднять себе настроение и успокоиться, мою окно или пол. Ещё поначалу меня постоянно подмывало соврать по мелочи; это быстро прошло, но я до сих пор помню, что чувствует человек, для которого ложь естественна и желанна.

– Желанна, – эхом повторил Шала Хан. – Надо же, так я вопрос не ставил. Думал, они могут лгать. Часто бывают вынуждены. Ещё чаще просто не думают, что говорят. А что ложь им ещё и желанна – это, пожалуй, открытие. Спасибо. Теперь буду знать.

– Поэтому, собственно, из меня получился такой хороший переводчик, – заметила Шоки Нава. – Я не только умом, а всем своим существом знаю, какие они. Безошибочно чувствую, как у автора в определённых местах сбивалось дыхание. И строю предложения так, чтобы оно сбивалось и у читателя – в тех же самых местах. Это помогает добиться полного погружения в вымысел, ради которого, собственно, мы и берёмся читать.

– Факт, – подтвердил Шала Хан. – То, что ты делаешь с книгами, иначе как чудом я не могу назвать.

– А это, сам видишь, никакое не чудо. Просто естественное следствие того, что я была человеком из ТХ-19. И всё моё тело знает и помнит, как это. Не одна только голова.

– Я так и думал, что это связано. Твоё мастерство и тот факт, что ты потерялась в ТХ-19. Хотя про чужую судьбу, конечно, не знал.

– Ну вот, теперь знаешь, – сказала она.

Встала, отправилась к стойке, вернулась с бокалом. Поставила его перед Шала Ханом. Спросила:

– Как тебе мой перевод? Только, пожалуйста, не будь слишком вежливым. Я сама знаю, что формально не придерёшься, хорош.

– Хорош, – эхом повторил Шала Хан. – Не надо быть слишком вежливым, чтобы просто констатировать факт. Очень сложная книга. Я читал её в оригинале. Это же наша с Та Олой и Дилани Аной добыча. Общая, на троих. Мы тогда нашли сразу много и поделили. Они предлагали мне забрать эту книгу и перевести её самому. Но я не решился. Побоялся испортить. Взял те, которые точно мне по плечу. И получается, правильно сделал. Ты перевела её лучше, чем я мог представить. Всё-таки мне пока до тебя далеко.

– Да не особо. Просто я старше и опытней. И постоянно работаю с переводами, а не мотаюсь туда-сюда. Плюс мой специфический опыт пребывания в шкуре женщины из ТХ-19. Но ты и так неплохо справляешься. Самое главное у тебя всегда получается. То, что я называю «тайным языком языка». Ты его как минимум чувствуешь. Даже когда не умеешь правильно передать. Поэтому я и попросила тебя почитать. Больше некого. Остальные, начиная с Та Олы, в восторге. А я сама никак не пойму, что мне не так.

– Интонация, – подсказал Шала Хан. – В оригинале она восходящая. Есть ощущение приближения к радости, даже когда речь идёт об очень печальных вещах. А у тебя нисходящая. И печальные вещи остаются печальными. Не обещают ничего сверх того, о чём говорят слова.

– Вот! – воскликнула Шоки Нава. – Точно! Я так и знала. Чувствовала, что есть какой-то косяк. С первой книгой Та Олы я более-менее справилась, хотя провалила все сроки. Зато получилось как надо. А этой я недовольна, – и сердито добавила по-русски: – Всю кровушку выпила из меня!

– Ничего, – утешил её Шала Хан. – Теперь тебе с этой книгой будет легко.

– Спасибо тебе за эти слова.

– Делаю что могу. Но интонация, если чётко знаешь задачу, действительно довольно легко исправляется. Это не ритм, когда целыми днями меняешь местами слова, выкидываешь предлоги и придумываешь отсутствующий в оригинале эпитет, который добавит два позарез нужных слога, не искажая смысл.

– Вот, ты понимаешь.

– Так ещё бы. Я с весны редактирую переводы Даршони. Лучше бы сразу сделал их сам! Исправлять чужую работу, как по мне, труднее, чем переводить с нуля. Но приходится. Кроме меня, к сожалению, некому. Большинство переводчиков не знают про ритм ни черта.

– Я сама с этим ритмом намучилась. Причём не из-за недостатка опыта. Именно опыт мне и мешал. Мои представления о ТХ-19. Знание, какие книги там пишут. Понимание, как эти люди живут. А тут всё иначе. Меня не обманешь. Таким человеком, как автор, и созданные его воображением персонажи я никогда не была. Скажи, ты уверен, что книги Та Олы действительно написаны в ТХ-19? Или попали туда… я не знаю, вообразить не могу, откуда и как.

Шала Хан пожал плечами, не зная, что тут можно ответить. Наконец сказал:

– Книги мы вместе нашли в ТХ-19, это факт. Но я понимаю, почему ты спросила. Они совершенно другие. Ритм отличается. И эта восходящая интонация, характерная для высоких реальностей. В книгах из ТХ-19 я прежде ничего подобного не встречал. Но при этом узнаваемые реалии. Место действия. Собственно, сам язык.

Шоки Нава взволнованно прижала ладони к щекам.

– Так может быть в ТХ-19 кто-то из наших застрял? Я знаю, в списках Издательского Совета сейчас нет пропавших без вести. Лестер Хана, пусть она будет счастлива, этот вопрос закрыла, надеюсь, что навсегда. Но сгинуть же может не только Ловец книг из Лейна. Какой-нибудь профессор Перемещений из Мэй-Арована. Или любопытный подросток с Третьего Континента. Неважно. Кто-нибудь, кто не знает о Лестер Хане. И кого не опекает Совет.

– Ну уж нет! – невольно улыбнулся Шала Хан. – На этот счёт будь спокойна. Наши люди ни в каких обстоятельствах не станут книги писать. Просто не смогут. Ни на каком языке. Наше сознание так устроено. Мы даже в шутку говорить о том, чего не было, учимся десятилетиями, не то что истории сочинять.

– Ладно, согласна. А это может быть человек из другой потусторонней реальности, не похожей на ТХ-19? Который зачем-то пошёл туда и застрял.

– Горячо, – сказал Шала Хан.

– В смысле правильно? Я угадала? Ты знаешь? Всё так и есть?

– Не совсем, – вздохнул Шала Хан. – Гораздо сложнее. Не знаю, как сформулировать. Но ладно, попробую. Чтобы ты не беспокоилась о неведомых товарищах по несчастью и спокойно спала. Ты когда училась, ходила на публичные лекции по философии?

– Иногда.

– Про старинную гипотезу об одновременном существовании нескольких равноправных вероятностей реальности хотя бы краем уха слышала? То ли Новые Спящие Третьего Континента, то ли наша Горная Школа, я уже за давностью лет позабыл.

– Не уверена. Но, наверное, понимаю, что ты хочешь сказать. В книгах звучат голоса из другой вероятности?

Шала Хан обрадовался:

– Вот ты сразу самую суть ухватила! Светлая у тебя голова.

Шоки Нава надолго задумалась. Наконец еле слышно сказала:

– Если так, то авторам, получается, некуда возвращаться?

– Некуда. Но им есть что себе возвращать.

Вильнюс, февраль 2022

– Двести четвёртый, – сказал Миша, дописав букву «к» и аккуратно спрятав в коробку огрызок цветного мелка.

– Ты что, их считаешь? – рассмеялась Юрате.

– Естественно. В делах должен быть порядок. Контроль и учёт. Вдруг ты однажды захочешь выдать мне гонорар. А у меня как раз всё записано.

– Тебе гонорар?! А надо?

– Нет, ну а как? Всякий труд должен быть оплачен. Например, обстоятельным разъяснением, зачем тебе нужно, чтобы я рисовал Виталика. Нет никакой концепции, это просто твоя мечта, я помню, ты говорила. Но откуда взялась такая удивительная мечта? Давай рассказывай. За каждый рисунок по слову. Соглашайся, пока недорого. С тебя всего двести четыре слова – на сегодняшний день. Я же так до сих пор и не знаю, что именно делаю. Судя по тому, как в процессе колотится сердце, как становится жарко и темнеет – темно зеленеет! – в глазах, это какая-то стрёмная магия. Непонятный мне ужасающий ритуал.

– Видишь, – улыбнулась Юрате, – обошёлся без гонорара, отлично сам угадал.

– Но при этом я же с лета его рисую. Каждый раз, когда сюда прихожу. Мелом, углём, пастелью, два раза акрилом, в проходном дворе возле «Крепости» и возле вокзала на чёрной кирпичной стене. А ничего из ряда вон выходящего пока не случилось. Видимо, должна накопиться какая-то критическая масса Виталиков, чтобы начались чудеса?

– И тебе интересно, на каком по счёту Виталике они начнутся?

– Ну да. Сам понимаю, что к постижению тайной сути это меня не особо приблизит. Тем более что рисую не я один. Видел в городе пару десятков чужих картинок и целую кучу надписей: «Виталик», «Vitalik» кириллицей и латиницей; гигантские буквы готическим шрифтом смотрятся особенно хорошо. И это я ещё невнимательный. И мало гуляю. За всеми не уследишь. Но я всё равно подсчитываю свои рисунки. Мне так спокойней. Как будто всё под контролем. Хотя ясно же, что ничего.

– Так чудо уже происходит, – сказала Юрате. – Каждый день. Чудо – что наша жизнь продолжается. И фрагментами так похожа на настоящую, как будто мы действительно есть. Пошли к Данке, выпьем за это. А по дороге я тебе объясню… что пока ничего не могу объяснить.

– Зато честно, – усмехнулся Миша. – Чтобы особо губу не раскатывал. Ладно, что с тобой делать. Конечно пошли.

Шли минут десять; по Мишиным расчётам, Данин бар был где-то неподалёку, пора бы уже и прийти, но вместо «Крепости» они почему-то оказались во дворе, где росла ёлка Соня. Миша расплылся в улыбке:

– До сих пор в здешних улицах путаюсь, не знал, что нам этот двор по дороге. Думал, он где-то в другой стороне.

– Так он был в другой, – подтвердила Юрате. – Но мы схитрили. Не пошли кратчайшей дорогой. Никто не обязан ходить по прямой!

Пока Миша обнимался с подружкой (и измазал весь нос смолой), Юрате села на один из камней невысокой ограды, призывно хлопнула по соседнему – давай тоже садись.

– Я, знаешь, сама до сих пор удивляюсь, что это работает, – сказала она. – Дурацкие наши картинки и надписи. Не понимаю! Но делаю. И других припахала. Тебя и не только. Кого смогла. А потом подключились какие-то дети. Которые с готическим шрифтом. И без готического. И просто с неразборчивыми каракулями. Сами, им по приколу. Они молодцы. Чем больше, тем лучше. Тем легче быть.

– Виталику? – уточнил Миша. Хотя и так же понятно. Вряд ли от картинок и надписей про Виталика должно полегчать каким-нибудь посторонним Юргису, Свете или Али.

– Не понимаю, как это работает, – повторила Юрате. – Но работает, факт.

– А кто он?

– Ты будешь смеяться, – без тени улыбки сказала Юрате. – Но в каком-то пока бесконечно далёком и в то же время единственном смысле он – это я.

– Смеяться не буду, – вздохнул Миша (Анн Хари). – У меня так себе чувство юмора. Зато сразу захотелось на всякий случай – ну вдруг ты не шутишь? – ещё пару тысяч Виталиков нарисовать.

– Ни в чём себе не отказывай. Здесь как раз безобразно чистые стены, больно смотреть. И Сонечке будет компания. С Виталиком веселей.

– Я пришёл на неделю как минимум, – сказал Миша спустя полчаса. – Ты меня эксплуатируй, пожалуйста. В хвост и в гриву. В смысле, если в городе ещё остались чистые стены, я готов исправить этот возмутительный факт.

– Поселился у Тимки?

– Ага. Всё равно квартира пустая, у всей компании дома страшенная куча дел. С твоими, собственно, книгами. Они сейчас выходят буквально одна за другой. Самуил поначалу хвастался, что свою часть работы закончил и может гулять, но потом почитал переводы, психанул и сел всё переделывать сам. Только я нормальный Ловец старой школы: отдал добычу в издательство, забежал в бухгалтерию, а там хоть трава не расти. Не хочу ничего контролировать. Наши книги умнее, чем я. Пусть сами решают, какие им надо обложки, кто должен писать предисловия и как сохранить в переводе интонацию, шутки и ритм.

– Удобно быть фаталистом, – усмехнулась Юрате. – Насколько меньше забот! Пошли, дорогой. Трёх Виталиков, я считаю, более чем достаточно. На один-то маленький двор.

– Да, четвёртого здесь уже втиснуть некуда. Ничего, в мире много прекрасных дворов. Причём практически в каждом обитаемом мире. Наверное, любая цивилизация однажды приходит к концепции специальной территории рядом с домом, чтобы было где посидеть, покурить вечерком. В ТХ-19, насколько я помню, есть Мировое Дерево, сквозной персонаж многих космогонических мифов, кто только до него ни додумался…

– Не зря, между прочим.

– Да. Но я бы, будь моя воля, создал бы миф про Мировой Двор, пронзающий все пространства, вмещающий сразу всё. И чтобы при этом там старики сидели на лавках, дети выгуливали собак, пахли липы, скрипели качели, цвели маргаритки, дремали в лучах сверхновых коты, летали метеориты, и что ещё там бывает в космосе. Сама придумай, я астрономию не учил.

– Коты будут против. Скажут, сам валяйся в лучах своих сверхновых, а мы пошли.

– Имеют полное право. На то и коты, чтобы вносить поправки в космогонический миф. Ты мне лучше скажи, сколько ещё Виталиков надо нарисовать в этом городе? Чтобы стало совсем хорошо?

– Понятия не имею, – улыбнулась Юрате. – Инструкций не выдали. Ты учти, мы с тобой пока почти в одинаковом положении. Вместе в тумане хрен знает куда бредём.

Стоило ей сказать про туман, как тот сразу начал сгущаться. Зимний поземный виленский туман, который долго не замечаешь, пока он стелется по обочинам и прячется по углам, а потом вдруг оказывается, что уже давно идёшь по колено в тумане, таком густом, словно с неба упало облако, земли под ногами не разглядеть. Миша больше нигде такого не видел. Только здесь.

Когда туман поднялся почти до пояса, Юрате замедлила шаг и взяла его за руку. Миша, как говорят в таких случаях, чуть не умер от счастья, хотя на самом деле, это было больше похоже на «чуть дополнительно не воскрес».

– У таких как я, – сказала Юрате, – бывает начало. Как детство у человека. И как человеческим детям, нам нужно, чтобы рядом был кто-то взрослый. Учитель и опекун. Парадокс заключается в том, что нас никто опекать и учить не может. Мы не похожи один на другого, как не похожи ветер, вода, невесомость, мечта и огонь. Близость между нами возможна только на равных, когда позврослеем и в силу войдём. Но мы ничем не можем помочь друг другу в самом начале, на первых порах. Чужой опыт для нас практически бесполезен, просто потому что не наш. Опекать и воспитывать любого из нас может только тот, кем он сам когда-нибудь, спустя много вечностей станет. Совершенное, бесконечно могущественное существо. Для которого время – вообще не проблема. Не говоря уже о расстоянии и обо всём остальном. Я понятно?

Миша пожал плечами, кивнул, улыбнулся, отрицательно помотал головой.

– Чокнуться можно, – наконец произнёс он, с удивлением обнаружив, что вполне способен разговаривать вслух.

– Значит, примерно понятно, – кивнула Юрате. – Ну, хорошо. Я, по нашим меркам, ещё совсем молодой, молодая, молодое, неумелое существо. Естественно, я себя опекаю. Опекал, опекала; смешная всё-таки штука глагольные окончания: я говорю тебе правду, а грамматика хоть в мелочах да врёт.

– Кстати, – оживился Миша (Анн Хари), – в нашем языке такой проблемы не существует. Кроме мужского и женского рода у нас есть нейтральный. Не средний, ни в коем случае не «оно». Употребляется, когда пол того, о ком, или с кем говорят, в данном случае не имеет значения. То есть, гораздо чаще, чем «он» и «она». Это не только удобно, но и очень красиво. Многие интересные тонкости можно не впрямую словами, а деликатно, грамматически передать. Например, если я рассказываю, как с кем-то встречался, нейтральный род означает, что речь не о романтическом свидании. И одновременно, в исключительных случаях это может оказаться признанием – я так сильно люблю, что на всё остальное плевать.

– Красиво, – согласилась Юрате. – Ну, вам и нельзя иначе. Язык должен быть очень точным, если не оставляет возможности врать.

– Я тебя перебил, – спохватился Миша. – Это на нервной почве, прости.

– Да не страшно. Если уж начала рассказывать, с толку меня не сбить. Так вот, как у всех молодых и неопытных, у меня был лучший в мире учитель, источник сил и опора, мой идеал и смысл. Так было, пока из совокупности моих дел и внешних обстоятельств следовало, что я сбудусь, справлюсь, сделаю всё как надо, проживу сколько требуется и однажды стану этим бесконечно могущественным, непостижимым для сегодняшнего меня существом. А когда моё будущее отменилось вместе с моей реальностью, некому стало меня опекать. Это самое страшное из всего, что со мной случилось. Даже не сама перспектива скорой окончательной гибели, а прижизненная разлука с тем, без кого и чего невозможно быть. С собственным смыслом. С той бездной и вечностью, которой мы сами становимся на каком-то этапе пути. С бесконечной любовью, из которой мы, молодые и взрослые, в настоящем и будущем почти целиком состоим.

– Капец, – вырвалось у Миши, хотя он дал себе честное слово больше не перебивать.

– Да, – согласилась Юрате. – Я была уверена, он. Несколько лет назад художники из Финляндии сняли видео про последние десять минут последнего часа Земли[16]. Не знаю точно, как они это сделали, вроде бы, анимация, но выглядит, как документальная съёмка. Ты случайно не видел? Ай, да конечно не видел! Ты же сюда не на выставки, а за книгами приходил. Ничего, наверстаешь. Пришлю тебе ссылку. Обязательно посмотри. Узнаешь две важные вещи: насколько крутым здесь бывает искусство и как я жила в последнее время. Кстати, понятия не имею, сколько. Сорок лет? Двести? Год? Восемнадцать? Три? Любая версия может быть правдой. Даже что всего один день. Свидетельства и факты – иллюзия, память – тем более. И время тоже иллюзия. Не на что опереться. Слишком зыбкое всё.

– Мне уже даже твоё видео смотреть не надо, – вздохнул Миша. – Чувствую себя так, словно пришли мои последние десять минут.

– Обойдёшься! Ты мне нужен живым. Дел страшенная куча. Потому что я продолжаюсь. Оказалось, я опять вечно есть. Просто связь ненадолго нарушилась. По техническим, как говорится, причинам. Умирающая реальность неспособна вместить то, чем я стану. Для него ничего тут нет.

– Как – ничего? – опешил Миша. – Ты сейчас живёшь здесь. ТХ-19, при всех своих недостатках, не наваждение, а совершенно реальное место. Даже слишком реальное; собственно, в этом корень их бед и проблем. Общеизвестно, что чем плотнее материя, тем жизнь тяжелей.

– Плотность здешней материи – тоже иллюзия, – отмахнулась Юрате. – Эта реальность только кажется убедительно прочной. Но мало ли, что кому кажется. Время её прошло.

– Херассе новости.

– Да не то чтобы новости. Давно уже ясно, к чему идёт. Мы были великим шансом этой реальности, единственной вероятностью, у которой есть нормальное продолжение. Не дать нам осуществиться – самоубийственный шаг. Сопротивляясь изменениям, можно только продлить агонию. Но агония – это не жизнь.

– Я не особо люблю ТХ-19, ты знаешь. Но всё равно очень жутко звучит.

– Ну, теперь-то уже не жутко. Если я буду вечно, значит, однажды осуществится мой мир. Мы неразрывно связаны. Без него мне некем и незачем быть.

– Однажды осуществится, – повторил Миша (Анн Хари, Ловец книг из Лейна) сначала по-русски, а потом на своём родном языке.

– Да. Вряд ли так скоро, как нам с тобой надо. Но сроки – дело такое, можно и потерпеть.

– Можно-то можно. Но хотелось бы дожить до этого дня.

– Хочется – доживи. Кто тебе помешает? Сам говорил, у вас в Лейне легко долго жить.

– Да уж теперь придётся! Ещё чего не хватало – столько сил в это дело вбухать, а банкет пропустить.

– Не пропустишь, – пообещала Юрате. – Это технически невозможно. «Вбухивать силы» и веселиться на нашем банкете – единый, неразрывный процесс.

– Звучит как попытка зажать угощение, – рассмеялся Миша (Анн Хари). И сам удивился, услышав свой легкомысленный смех.

– Скорей как угроза. Что в вечности тебе уготована рюмка бальзама «Девятки»[17], а не только Данкин глинтвейн.

– Вряд ли я заслуживаю настолько жестокого обращения.

– Такого вообще никто не заслуживает. Но тут ничего не поделаешь, придётся выпить со мной за компанию. Мне было пророческое видение: однажды я эти «девяточки» полюблю.

– А этот будущий ты, который полюбит «девяточки», смог появиться из-за наших рисунков и надписей? Но это же просто каракули. Не понимаю, чем они помогли.

– Появился, когда нашёл способ умалить себя до такого ничтожества, которое даже эта реальность может вместить. Оказалось, только не падай, для этого надо беспробудно бухать.

– Что?!

– Что слышал. Воплощённый божественный свет распрекрасно проявляется в полумёртвой реальности в виде конченого алкаша. Ну, то есть, как распрекрасно. Изредка и фрагментами. Но это лучше, чем никак, никогда. Знал бы ты, сколько мне суждено однажды выпить местной дрянной настойки, чтобы себя молодого, потерянного обнять! Счастье, что не прямо на этой неделе, а целую вечность спустя. Заранее дурно от такой перспективы, но ладно, пусть. Главное, всё получится… получилось. Я гений. В смысле, когда-нибудь стану гением. И выход найду.

– Но зачем тогда рисовать и писать на стенах? И почему «Виталик»? Это же обычное русское мужское имя в уменьшительной форме. Тебя что, действительно в вечности так будут звать? Или фишка в том, что имя производная от «vita»? Потому что ты – сама жизнь?

– Я об этом как-то не думала. Чёрт его знает, может, и так. А наши картинки и надписи дополнительно убеждают реальность, что его присутствие здесь возможно. Уговаривают. Внушают. Как бы помогают реальности согласиться с тем фактом, что такое явление есть.

– Звучит совершенно безумно. Но главное, что работает.

– Да.

Какое-то время они шли молча. Туман рассеялся, теперь под ногами было не облако, а самый обычный мокрый от талого снега, предательски скользкий, ледяной под грязью асфальт.

– На самом деле, – вдруг сказала Юрате, – я совершенно уверена, что имя «Виталик», бутылка с крепкой настойкой, шапка-ушанка и всё остальное – излишество. И даже наши картинки не особо нужны. И без них как-нибудь получилось бы. Нет парадокса, с которым не справится всемогущее существо. Просто вот такое у него чувство юмора. У будущего меня.

– Вот эту страшную правду, – улыбнулся Миша (Анн Хари), – мне очень легко принять.

Вильнюс, февраль 2022

– Что-то совсем гадское в мире творится, – говорит Дана Артуру.

– Ты только сейчас заметила? – ухмыляется тот.

Он сидит на столе, который как бы барная стойка. То есть Дана с Артуром договорились называть его барной стойкой, а так-то он просто довольно высокий, бывший рабочий Пятрасов стол. На плече Артура удобно устроился куница Артемий. На коленях разлёгся безмерно довольный этим обстоятельством кот.

– Стало гаже, чем было. Хотя, казалось бы, гаже давно уже некуда. Но всегда есть куда! Хороший, кстати, сюжет для Борхеса. Он бы мог придумать ересиарха с учением, что адов бесконечное множество, и испытав все положенные страдания, душа опускается в новый, ещё более адский ад, где предыдущий начинает казаться раем. Про этот потерянный ад слагают легенды, передают их из уст в уста: там у чертей были вилы с тупыми концами. И температура горения дров не тысяча градусов, а всего восемьсот пятьдесят.

– Ну видишь, и без Борхеса справилась, – смеётся Артур. – А что у них там творится, нас не касается. Забей и забудь.

– «У них там» – это в смысле в Литве и в мире? Но мы-то здесь тоже живём.

– Это тебе только кажется, – улыбается ей Артур.

– Я имею в виду сугубо технические параметры. Если выйдешь из «Крепости», попадёшь не в открытый космос, а на улицу Шестнадцатого Февраля. Ну, правда, можно не выходить. Какое-то время. Пока еда не закончится и нам не отключат воду, электричество, газ.

Артур улыбается ещё шире:

– Данка. Ты почему мне не веришь? Всё будет отлично. И у нас, и на нашей улице. Точно тебе говорю.

– Я не то что лично тебе не верю. Просто чувствую надвигающуюся беду. Раньше мне тоже казалось, что нас ничего не касается, наша «Крепость» устоит в любых обстоятельствах…

– Так и есть! – подтверждает Артур, а Раусфомштранд начинает мурлыкать. Это с ним случается редко и неизменно поднимает Данино настроение. То есть самая тяжёлая артиллерия пущена в ход.

– Давай, пожалуйста, ты окажешься прав, – вздыхает Дана. – А мне просто сдуру мерещится всякая ерунда. Или чья-то чужая беда подошла так близко, что стала казаться нашей. Или я просто устала. Тяжёлая в этом году зима.

* * *

– Тяжёлая в этом году зима, – вздыхает ювелир Каралис (Борджиа, но, чтобы мне снова захотелось называть его студенческим прозвищем, он должен выглядеть повеселей). – Только-только январь закончился, а кажется, лето было года четыре назад. Я всегда говорил, что давно бы свихнулся без посиделок в «Крепости». А прямо сейчас, наверное, дуба бы дал. Вроде бы ничего не случилось, но при этом у меня ощущение, что в дополнение к старой, с которой мы худо-бедно научились справляться, сгущается новая тьма. Или это так старая выросла? Окончательно в силу вошла?

– Мне знакомая рассказала, – говорит ему Дана, – что в какой-то телепрограмме недавно проводили опрос населения с чудесной формулировкой: «Надо ли превратить жизнь непривитых в ад?» И половина опрошенных ответила утвердительно. Ад небось узнал о своей победе, обрадовался, собрал чемодан и уже приближается к нам.

– Всего половина? – удивляется Три Шакала. – Какой прекрасный результат!

– Кончай издеваться, – хмурится Дана.

– Я серьёзно. Сама подумай. Всего половина тех, кто согласился принять участие в телевизионном опросе. Это, скажем так, довольно специфическая публика. И даже они не единогласно выбрали ад! Ну слушай. Так уже вполне можно жить.

– Всё-таки ты великий гуманист, – заключает Дана.

– Звучит не особенно лестно.

– Как может, так и звучит. Но за вклад в мои персональные гуманистические идеалы ты первым получишь глинтвейн.

– Какой глинтвейн? Из чего ты его сварила? Я же только принёс вино.

Артур стоит на пороге в умопомрачительном огненном пальто Самуила, словно бы специально созданном чтобы искупить все грехи человечества, а то чего оно. В левой руке у него модная хипстерская авоська васильково-синего цвета, в правой тоже авоська, но попроще, винтажная, бабкина, из стародавних времён. Поэтому в неё влезло аж семь бутылок. А в новую – только три.

– Извини, – улыбается Дана. – Я просто забыла, что вино вчера ночью закончилось. Гости собрались, значит, надо срочно варить глинтвейн. Поэтому я достала из шкафа одну за другой три бутылки какого-то красного сухаря, вылила их в кастрюлю и только потом спохватилась, что у нас ничего не осталось, и ты побежал в магазин. Но вино всё равно никуда из кастрюли не делось. Это оно молодец. Я в него с перепугу сунула целых шесть апельсинов. На всякий случай. Ну всё-таки хрёнир[18]. Чёрт знает, какое оно на вкус.

– Я не чёрт, но теперь тоже знаю, – говорит старик Три Шакала, прихлёбывая глинтвейн. – Отличный хрёнир. Забывай так почаще, вот что я тебе скажу.

– Или просто впредь не жалей апельсинов, – отхлебнув из половника, подсказывает Артур. – Напомни мне завтра, буду идти мимо Лидла, целый ящик сюда притащу.

– А как ты туда вообще заходишь? – спрашивает Наира. – Там же всех проверяют на входе, требуют QR-код.

– Я забываю, что они проверяют, – объясняет Артур. – Это примерно как Данка забыла, что в «Крепости» нет вина. Ну правда, два раза не получилось. Сам виноват, о чём-то постороннем задумался, забыл забыть про проверки, и охранник меня заметил. Пришлось идти в другой магазин.

– Ясно, – кивает Наира. – У меня такой номер не прошёл бы. Я об этой срани всё время помню. Даже во сне. Но во сне я обычно с бластером. С бластером куда веселей! Зато наяву мы в среду отлично съездили в Польшу.

В «Крепости» воцаряется молчание. Как говорят в таких случаях, гробовое, но по сути – ровно наоборот.

– Это как? – наконец спрашивает Степан, который весь вечер долбил по клавишам своего макбука, так заработался, что не среагировал даже на волшебное слово «глинтвейн». Зато теперь встрепенулся, сверкает очами и про компьютер забыл.

– А вот так. Мне соседка сказала, что граница с Польшей открылась. Официально об этом не сообщали, но у неё тётка живёт в Сувалках[19], позвонила – эй, давай приезжай. Мы с Отто сразу взяли на день машину и поехали проверять. Думали, зря прокатимся, но ладно, всё равно путешествие. Вся эта дурная романтика: кофе на заправках, лоси на трассе, гололёд, мокрый снег и дикий восторг в финале, что удалось уцелеть. Но соседка не обманула. На границе никто не дежурит. Мы бы вообще проскочили её, не заметив, если бы не здоровенный плакат. Доехали до Августова[20], а там всё как в старые времена. Люди без масок, вход в торговые центры свободный. И в кинотеатры, и в SPA. Мы никуда не пошли, только немножко еды купили, потому что она иностранная. В смысле польская. Интересная! Не такая, как здесь у нас. А так просто шатались по городу, смотрели на нормальных людей и супермаркеты без охраны. Странное ощущение. Не то на машине времени вернулись в прошлое, не то просто очнулись от кошмарного сна. Ладно, важно не это. А что можно взять и просто поехать в Польшу. Мы теперь собираемся в Краков, а весной, когда потеплеет, в Гданьск.

– Вот спасибо! – улыбается Борджиа, мгновенно помолодевший на добрый десяток лет. – Завтра же в Августов съезжу. Если не начнётся метель.

– А я уже расхотела путешествовать, – говорит Дана. – В двадцатом чуть не ревела, что не успела съездить на море. И к румынским друзьям. И пропали мои билеты на три концерта в разных городах. А теперь – да пошли они в задницу. Поздно опомнились. Видеть ничего не хочу.

– Ну нас-то хотя бы хочешь? – спрашивает Наира.

– Так я вас уже вижу, – пожимает плечами Дана. – Чего тут хотеть или не хотеть! – И добавляет, потому что Наира насупилась, явно что-то не так поняла: – Если бы я не хотела этого больше всего на свете, может, и не было бы ничего.

* * *

Дана обнимает Юрате и Мишу – вот молодцы, что пришли! – делит между ними остатки глинтвейна, Артур открывает бутылки, чтобы сварить ещё, куница Артемий дотошно исследует карманы его оранжевого пальто, кот Раусфомштранд сидит на буфете в изысканной позе, символизируя домашний уют. В такие моменты Дане кажется, что тревожиться не о чем. Если и есть беда, она где-то там, снаружи. А мы, слава богу, здесь. Чур-чура, мы в домике. В нашей «Крепости». «Крепость» – есть.

* * *

• Что мы знаем о поражениях и победах?

Что наш человеческий ум оценивает всё происходящее с нами как «поражения» и «победы», тут ничего не поделаешь, в основе этого заблуждения не только сформировавшая нас культура, но и само устройство ума.

• Что мы знаем о поражениях и победах?

Что происходящее с нами в последние годы (да и на всём обозримом участке истории человечества) выглядит бесконечной чередой поражений – не просто какого-то абстрактного «добра», а самой жизни, которая, в отличие от примитивного биологического существования (питание-выделение-размножение-смерть) исполнена высшего смысла и имеет целью развитие, вектор, направленный вверх.

• Что мы знаем о поражениях и победах?

Что от ощущения поражения не избавляют ни рассуждения, ни иллюзии, ни надежды, ни фантазии, ни мечты. От ощущения поражения помогает только победа, как ни банально это звучит. Никто не в силах спасти абстрактное «добро» или конкретное (к сожалению) человечество, но каждый может превратить своё персональное существование в настоящую жизнь. Что вы делали, когда тьма сгущалась? – Шли к свету. – Что вы делали, когда света не было? – Стали светом.

Встать на этот путь хоть одной дрожащей ногой – безусловно, победа. Которую даже бесконечной чередой поражений нельзя отменить.

Лейн, лето второго года Этера

Большинство учёных Сообщества Девяноста Иллюзий, отдавая должное роли сновидений в формировании личности и судьбы, всё же склонны считать их менее значительными событиями, чем пережитые наяву. И люди обычно относятся к снам просто как к дополнительным развлечениям, о которых можно с лёгким сердцем забыть поутру.

Однако Ший Корай Аранах уверен, что между явью и сновидениями особой разницы нет: всё, что происходит с твоим сознанием, с ним происходит, точка. Не имеет значения, как, при каких обстоятельствах, где. Неудивительно, что он относится к снам гораздо серьёзней, чем принято. Не просто смотрит их как кино, а старается сохранять ясный ум, связность мыслей и память, оставаться во сне собой. Это не всегда получается, но в последнее время всё чаще. Великое дело – воля адрэле, особенно если прибавить к ней опыт, накопленный за долгую жизнь.

Поэтому, увидев во сне здоровенного огненно-рыжего лиса с крыльями за спиной, Ший Корай Аранах сразу, не просыпаясь, вспомнил, что это за существо. Так выглядят дгоххи, представители цивилизации ЭЙ-12, обитатели потусторонней реальности, которую называют Хой-Брохх, «Мир Четвёртой Радости» в переводе с тамошнего языка. В Сообществе Девяноста Иллюзий Хой-Брохх известен в первую очередь тем, что именно с их любовных романов когда-то началось книгоиздательство (профессор Перемещений Тио Орли Ай притащил пару книжек из отпуска, перевёл развлечения ради, показал знакомым, и понеслось).

Что означает появление крылатого лиса в его сновидении, Ший Корай Аранах тоже вспомнил, и ему стало очень смешно, потому что с точки зрения дгоххи присниться кому-то – это высшее проявление сердечной привязанности и одновременно сам акт любви. От смеха Ший Корай Аранах чуть не проснулся. Но привычным усилием воли удержался во сне. Потому что, во-первых, это было одно из самых удивительных приключений, какие случались с ним в сновидениях. Да и не только с ним! Дгоххи – ребята скромные и деликатные, они и друг другу-то снятся только после долгих ухаживаний, многократно заручившись согласием, не то что чужим. А во-вторых, проснуться в такой ситуации было бы просто жестоко. Бедняга, чего доброго, почувствует себя неуместным, отверженным и загрустит. Поэтому, – сообразил Ший Корай Аранах, – надо поступать, как герои хой-броххских любовных романов: говорить комплименты. Согласно тамошним правилам этикета, того, кто тебе приснился, даже если сделал это без спроса, обязательно надо сперва похвалить, а уже потом разбираться, какого чёрта он себе позволяет и как после этого жить.

– Ты очень прекрасный, – сказал он крылатому лису. – Как цветущие над морем черешневые сады.

(Может показаться, что Ший Корай Аранах подобрал слишком банальное сравнение. Но уж какое смог! Вы вообще когда-нибудь пробовали осмысленно говорить комплименты во сне?)

– Это да, – легко согласился лис. – Единственное оправдание моего непростительного бесстыдства, что ты насладишься созерцанием моей красоты.

(Лис из сна Ший Корай Аранаха не был самодовольным придурком. И в его интонации не угадывался сарказм. Просто все уроженцы Хой-Брохха считают, что красивее их нет существ во Вселенной. Даже их самоназвание «дгоххи» переводится как «прекрасные». Причём, положа руку на сердце, они скорее правы, чем нет.)

– Но на самом деле не такое уж это бесстыдство, – добавил крылатый лис. – Недавно я вспомнил, что прежде, чем родиться в Хой-Броххе, был человеком из Лейна. И этого человека ты бы с радостью согласился увидеть во сне.

Ну положим, Ший Корай Аранах с радостью согласился бы увидеть во сне вообще кого угодно, включая толпу разумных (умеренно) копских гигантских синеглазых червей. Это же только с точки зрения дгоххи общее сновидение – небывалый разврат. Но это он объяснять не стал. Какие могут быть объяснения, когда ты спишь, видишь во сне крылатого лиса дгоххи и (наверное, кажется, быть такого не может) понимаешь, кто он такой.

Лис истолковал его молчание по-своему и сказал:

– Тебе же трудно разговаривать в сновидении. Этому с детства надо учиться, а вас не учат, я узнавал. Ты и так молодец, что до сих пор не проснулся. А когда проснёшься, не забудешь свой сон. Я на это твёрдо рассчитываю. Всё-таки ты это ты! Посмотри на меня внимательно.

Он поднял вверх правую… руку? переднюю лапу? Что-то среднее между тем и другим. Дгоххи хоть и лисицы с крыльями, но телосложение у них скорее антропоморфное. По крайней мере они, когда не летают, ходят на задних лапах, уменьшая нагрузку лёгкими взмахами крыльев, а передними орудуют примерно как люди руками. Ремесленники из них, по отзывам очевидцев, так себе, зато кулинары отличные. И строители вполне ничего. И писать они научились. И издавать написанные романы. Правда, в мягких обложках и без иллюстраций, но это уж точно совсем не беда.

На лапе-руке было что-то вроде ярко-зелёной повязки или перчатки-митенки, Ший Корай Аранах толком не мог разглядеть.

– Зелёный браслет, – сказал лис. – Это важно. Такого больше ни у кого нет. У нас не принято украшать себя тканями и драгоценностями, мы и без них ослепительно хороши. Но я буду носить этот браслет не снимая, как знак отличия от всех остальных. Ты, наверное, знаешь, каким способом мы путешествуем. Найди художника. Только настоящего, вдохновенного! И попроси. Пусть нарисует дгоххи с зелёным браслетом. Если художник справится, мы скоро увидимся наяву.

– Мы увидимся наяву, – повторил Ший Корай Аранах и только потом проснулся. На всякий случай (ну мало ли, вдруг знаменитый философ Габи Шу Эритана не ошибся, предполагая, что в сновидениях можно болтать просто так, впустую и даже намеренно врать) ещё раз сказал, не ощущая ни малейшего внутреннего сопротивления: – Мы обязательно увидимся наяву.

Пока варил кофе, старался не думать. Ни об удивительном сне, ни о крылатом лисе, ни о давным-давно сгинувшем друге, вообще ни о ком, ни о чём. Только следить за кофе (и краем глаза за пёстрой кошкой, в ожидании завтрака разлёгшейся на кухонном столе).

– Ай, да о чём тут думать, – вслух сказал Ший Корай Аранах кошке Бусене (своему Состоянию, Образу Жизни и Положению Дел), когда они уселись на тёплом от солнца крыльце, человек – с кружкой крепкого чёрного кофе, а кошка – с полной миской мелких озёрных креветок, подарком друзей-рыбаков.

– И так же понятно, – добавил он, сладко зевая. – Особенно про художника. Знаем мы с тобой одного! А что он опять где-то шляется, так у меня ты в заложниках. Куда он от нас с тобой денется. Скоро придёт.

* * *

– Я вообще не понял, как так получилось, – сказал Анн Хари, выгружая из рюкзака вино из несбывшейся версии ТХ-19, упаковку кошачьих консервов из сбывшейся и купленный на конечной остановке трамвая модный в этом сезоне оранжевый шоколад. – Я взял у Та Олы ключи от его квартиры и собирался сидеть в ТХ-19 декаду как минимум. Но почему-то подорвался домой, как укушенный всего через два дня. Главное теперь не встретить на улице Ашу Кайлари. Неловко получится.

– Как ты с ней ухитрился поссориться?

– Никак. Мы не ссорились. Наоборот, отлично поговорили. Я ей книгу пообещал. Нашёл в несбывшемся Вильнюсе очень странный роман. Который начинается как детектив, продолжается как мистерия, а заканчивается… нет, всё, молчу, ты же будешь его читать. Короче, для А-∆онри – идеальное попадание. И теперь она ждёт.

– Так а почему не принёс? – удивился Ший Корай Аранах. – Не поместилась в рюкзак?

– Да уж как-нибудь поместилась бы, – усмехнулся Анн Хари. – Просто книга осталась в моём несбывшемся доме. Лежит там – нигде, никогда. Что само по себе не проблема. То есть, нигде-никогда для меня теперь не проблема! Кто бы мне год назад такое сказал. Но если бы я сейчас побежал за книгой, домой вернулся бы в лучшем случае завтра. Два Перехода за день для меня перебор. А мне натурально приспичило. Срочно! Причём без какой-то конкретной причины. Это, что ли, вы с Бусиной так соскучились без меня?

– Извини, – вздохнул Ший Корай Аранах. – Я сказал кошке, что ты скоро вернёшься. Само как-то вырвалось. Просто как констатация факта. Я имел в виду, что это случится не когда-нибудь через несколько лет, а буквально на днях. Но получилось как получилось. Форменное насилие. Ты так рванул домой, что даже книгу не взял!

– Да ладно, – великодушно отмахнулся Анн Хари. – Ты сказал не подумав, я примчался, бывает. За то, что мне есть куда и к кому возвращаться – вообще не цена.

– Раньше ты бы страшно взбесился, – улыбнулся Ший Корай Аранах.

– Ух, я бы да! – рассмеялся Анн Хари. – Устроил бы дикий скандал.

– И правильно сделал бы. Нехорошо силой слова гонять своих близких туда-сюда. Но ладно, что сделано, то сделано. А ты мне действительно срочно нужен. У меня для тебя есть заказ.

– Заказ? Принести тебе ещё несбывшихся книжек? Ты так быстро всё прочитал?

– Даже толком не начал. Мой заказ для художника. Не для Ловца.

– Но дома-то я не художник. Художник я в ТХ-19. Причём только в той её версии, которая не сбылась.

– Да, я помню, – кивнул Ший Корай Аранах. – Ты с собой договорился, что там ты – художник, а тут – Ловец книг. Может, кстати, правильно сделал. Понятия не имею. Неизвестно, как бы я сам выкручивался, окажись у меня две судьбы.

– Вот именно. Только не добавляй, пожалуйста: «Но на самом деле, в любых обстоятельствах ты – целиком весь ты». Сам знаю. Но мне пока проще аккуратно себя разделить.

– Спорить не стану. Но сделай, пожалуйста, исключение. Для меня. Один раз. Мне очень надо, чтобы ты нарисовал дгоххи. И лучше бы поскорее. Но я не буду стоять над душой и тебя подгонять.

– Тебе очень надо? – опешил Анн Хари. – Дгоххи? Нарисовать?

– Надо. Больше всего на свете.

– Ну слушай. Умеешь ты удивить!

– Ты же знаешь, как они путешествуют в другие реальности?

– Примерно. В общих чертах. В каком-то журнале читал историю, как дгоххи однажды вышел из своего портрета прямо в Эль-Ютоканском музее. И всех сразил наповал.

– Да, история знаменитая. Мне рассказывали, во всех реальностях, имеющих связи с Эль-Ютоканом, этот дгоххи был в новостях.

– Я же правильно понял, что для дгоххи это обычное дело? Они так всегда путешествуют?

– Ну да. Дгоххи не то чтобы мастера Перехода. По нашим меркам, они в перемещениях между реальностями не смыслят вообще ни черта. Но всё-таки кое-что, получается, смыслят – совершенно непонятное нам. Они попадают в другие реальности через собственные изображения. Это, конечно, редко случается. Надо, чтобы в потусторонней реальности кто-нибудь нарисовал крылатого лиса. Причём вдохновенный художник. Обычный ремесленик не годится. Я бы не стал тебя дёргать, но мне очень надо. И больше некого попросить.

– Так я же не… – начал было Анн Хари, но сам себя перебил: – Ладно, раз тебе очень надо, попробую. Но гарантий дать не могу. До сих пор из моих рисунков никто никогда не выскакивал.

– Так это потому, что ты никогда не рисовал крылатых лисиц.

– Чего не было, того не было.

– А через свои портреты только дгоххи и путешествуют. Других таких затейников во Вселенной вроде бы нет.

– Я попробую, – повторил Анн Хари. – Но чур с тебя кофе, пирог, в идеале со сливами, краски, или хотя бы карандаши, холст, бумага, картон; на самом деле, неважно, что найдётся, то и хорошо. И самое главное: мне нужно нормальное, анатомически достоверное изображение дгоххи. Я в целом знаю, как они выглядят. Видел картинки на обложках хой-броххских романов. Но в деталях могу налажать. Какой у них формы уши, кстати, совершенно не представляю. И есть ли хвосты?

– Вроде должны быть. Или нет?.. Не помню! – признался Ший Корай Аранах. – Давай просто купим Большую Энциклопедию Потусторонних Реальностей. Я слышал, в последнем переиздании иллюстрации зашибись.

– Да, их все хвалят, – согласился Анн Хари. – Хорошо, что ты вспомнил. Я эту энциклопедию давно собирался купить, но думал, что как-то глупо таскаться с книгами по отелям. А твои пустые пыльные антресоли словно бы специально созданы для хранения моих книг!

– Ладно тебе. Там ни пылинки.

– Ну раз ты так говоришь, значит, теперь уже нет.

– А, и самое главное. Пока не забыл. У дгоххи, который мне нужен, на правой руке, или лапе, должно быть что-то вроде широкой зелёной повязки. Впрочем, он сам называл эту тряпку словом «браслет».

– Повязка имеет значение?

– Ещё бы! Без этой особой приметы к нам из рисунка просто первый попавшийся дгоххи заявится. Кому повезёт. У них путешествия в другие реальности – что-то вроде лотереи. Никогда не знаешь заранее, кого притянет далёкий рисунок. И каждый с детства мечтает случайно выиграть этот приз.

– А из портрета с зелёной повязкой выйдет конкретный?

– Очень на это рассчитываю. По идее, он там сейчас во всём мире такой один. Дгоххи никаких украшений принципиально не носят, потому что и так чересчур прекрасные, ещё добавлять – только портить. Он хорошо придумал. Он вообще молодец.

– А кто он? – спросил Анн Хари. – Почему тебе так припекло повидаться? Или это тайна?

– Да не то чтобы именно тайна. Просто я пока сам толком не знаю. Ну или знаю, но не очень-то верю. Только надеюсь, что прав. Ты не рассердишься, если я потом расскажу?

– Попробую рассердиться, – усмехнулся Анн Хари. – Вдруг получится. Было бы здорово. Целую вечность на тебя не орал.

* * *

– Так не пойдёт, – мрачно сказал Анн Хари. – Никуда не годится. Я нарисовал уже восемь дгоххи. Летящих, идущих, стоящих, на каждом зелёный браслет. Могу ещё – да хоть сотню. Мне не трудно. Просто толку от этого ноль.

– По-моему, ты себя здорово недооцениваешь, – заметил Ший Корай Аранах. – Картины одна лучше другой. А что до сих пор оттуда никто не вышел, так оно вроде так быстро не делается. Нужно какое-то время, чтобы открылся проход. Та картина, из-за которой в Эль-Ютоканском музее случился переполох, в зале всего сутки висела, но перед этим долго стояла в запасниках… Эй, ты чего?

– Ничего, – скривился Анн Хари. – Просто я люблю, когда у меня всё получается. И терпеть не могу, когда нет.

– Так получается же!

– К сожалению, вряд ли. Ты же сам говорил, что художник должен быть вдохновенный. А вдохновение штука такая, по заказу его не включишь. Надо, чтобы накатило само. А оно не накатывает, зараза такая, и хоть ты что. Сижу тут, рисую красивых крылатых лисичек с крыльями под кофеёк. Приятно провожу время, грех жаловаться. Но хрен из моей картины к тебе настоящий дгоххи придёт.

– Теперь понимаю, – вздохнул Ший Корай Аранах. – Извини, пожалуйста. Я почему-то был уверен, что вдохновение художника это примерно как дар адрэле, если уж проявилось однажды, то есть у тебя всегда.

– Да не за что извиняться. Мне не жалко ни сил, ни времени. Просто тебе-то нужны не мои усилия, а результат. И у меня появилась идея. Тебе очень надо, чтобы пришёл этот дгоххи с зелёным браслетом?

– Больше всего на свете. Даже не помню, когда так сильно чего-то хотел.

– Хорошо. Желание – ещё не само вдохновение. Но неплохое начало его. Накрути себя хорошенько. Чтобы процесс достижения стал таким же желанным, как результат.

– Понимаю, к чему ты клонишь. Но я рисовать вообще не умею. Даже на уровне младшего школьника. Хотя ты прав, придётся попробовать. Взять у тебя несколько уроков. Или лучше сразу найти настоящего преподавателя? Чёрт с ним, если надо, найду. Даже если придётся долго учиться, это всё-таки лучше, чем никогда.

– Нет! – рассмеялся Анн Хари. – Не надо преподавателя! Я придумал гораздо лучше. Садись рядом со мной, ещё ближе, вот здесь. Рисовать ты будешь в воображении. А я – руками и красками. С меня – рисунок, с тебя – вдохновение. Или хотя бы желание, чтобы у нас получилось. Оно-то уж точно есть!

– Рисовать в воображении? Какая странная идея, – удивился Ший Корай Аранах.

– А то у нас с тобой всё остальное не странное.

– Это да.

– Ну что, попробуем?

– Так естественно!

– Тогда давай, закрывай глаза. Начинай!

* * *

– У нас получилось, – твёрдо сказал Анн Хари.

– Эй, осторожно! – подскочил Ший Корай Аранах. – Сначала думай, потом говори. Ты сейчас не в ТХ-19 болтаешь с приятелями на каком-нибудь лживом тамошнем языке.

– Да чего тут думать, – ухмыльнулся тот.

– Ты вообще как, в порядке?

– Естественно. Только очень устал. Но не от сказанного, а потому что вконец упахался. Я, если что, не пытался повлиять на результат своей волей, а просто констатировал факт. Такое ни с чем не перепутаешь, типичное состояние в финале хорошей работы – когда точно знаешь, что всё получилось, а больше вообще ничего не знаешь. Есть ты, есть картина, она закончена, всё.

– Кстати да, – улыбнулся Ший Корай Аранах. – Есть такое приятное чувство. Просто я не знал, как его трактовать.

– А трактовать и не надо, – зевнул Анн Хари. – То есть, если очень хочется, можно. Но лучше просто выпить вина и завалиться спать.

– Сначала накормить кошку.

– Ой, да! Обязательно. А то она нам утром жизни не даст… Эй, ты куда потащил картину?

– В спальню, естественно. Она должна всегда быть рядом со мной. Раз ты говоришь, у нас получилось, значит, дгоххи может появиться в любой момент. Знаешь, какие они поначалу? Хуже младенцев.

– Что, орут? – восхитился Анн Хари.

– Да если бы! Они маленькие и почти бесплотные. Чтобы стали нормальными, надо на них смотреть. И кормить, чем потребуют. Если всё делать как надо, дгоххи очень быстро растёт.

– Ничего себе! Но дгоххи в Эль-Ютоканском музее вроде сразу был вполне крупный. По крайней мере, так про него писали. Нет?

– То был уникальный случай. Он появился прямо во время официального открытия выставки. Поэтому на него одновременно посмотрели сразу несколько сот человек. Неудивительно, что он мгновенно вырос. Но кстати, по свидетельствам очевидцев, всего до полутора метров. А средний рост молодого дгоххи примерно три с половиной; у стариков ещё больше. Так что он в Эль-Ютокане потом ещё долго гостил, отъедался и рос.

– Ого, сколько ты про них знаешь!

– Ну так ещё бы. Пока ты не припахал меня помогать с вдохновением, я читал про путешествия дгоххи. Всё что нашёл. Не особенно, кстати, много. К нам-то они до сих пор не наведывались. Из чего, между прочим, логически следует, что обложки для хой-броххских романов рисовали без особого вдохновения. Из многих сотен переизданий ни одно не сработало. В голове не укладывается! Не так я себе жизнь художников представлял.

– Ну ты учитывай, что иллюстраторы просто выполняют заказы издательства. Думаю, с интересом и удовольствием, а то бы давным-давно поменяли профессию. Но интереса и удовольствия недостаточно. Не тот накал.

– Видимо так. Хорошо, что адрэле Тио Орли Ай в старости написал мемуары, он-то часто бывал в Хой-Броххе. Правда, не особо его исследовал, в основном он там отдыхал.

* * *

– Значит, смотри, – сказала Лестер Хана. – Прежде всего, еда. Обязательно сделай запасы. А то у тебя дома вечно шаром покати.

– Раньше такое случалось, – признал Ший Корай Аранах. – Но теперь у меня всегда полно кошачьей еды.

– Кошачья его не устроит. Дгоххи вегетарианцы. Даже иллюзию мяса не стоит им предлагать.

– Да, я читал. Давать фрукты, овощи, вообще любые растения, сласти, хлеб и чего сам попросит. Пишут, что выбор дгоххи может здорово удивить. Тот, который появился в Эль-Ютоканском музее, сперва на их картины облизывался. Но когда ему объяснили их культурную ценность, легко согласился на старые документы и упаковочный картон. Короче, с едой примерно понятно. Я уже два ящика зимних яблок в дом приволок.

– Хорошо. На первые пару часов ему как раз хватит. Пока ты ближайшие лавки оббежишь.

– На пару часов?!

– Ты не представляешь, сколько способен слопать крошечный дгоххи, когда он только что воплотился в иной реальности, и ему надо расти.

– Добрая жизнь моя, во что я ввязался?! – рассмеялся Ший Корай Аранах. – Счастье, что у меня бессрочный кредит во всех лавках. И друг богатый. Вдвоём прокормим уж как-нибудь.

– Прокормите, не сомневаюсь. Тем более, это же только в первые дни проблема. А потом можно просто отпускать его погулять. Дгоххи такие очаровательные, что окрестные жители и торговцы сами, по доброй воле ему отдадут всё, что попросит. А пока суши сухари и скупай по всем лавкам овощи с фруктами. Чем больше, тем лучше. Ни крошки не пропадёт.

– Ладно. Вот хорошо, что я догадался тебя расспросить! Вроде столько успел прочитать про дгоххи. Но нигде не написано, что с их точки зрения, целых два ящика яблок – это не много, а очень мало еды.

– Да, был бы тебе сюрприз! С продовольствием разобрались, поехали дальше. Скажи, ты готов принимать гостей?

– Ну так смотря кого, – пожал плечами Ший Корай Аранах. – А придётся?

– Придётся. Чужие взгляды для только что воплощённого дгоххи тоже еда. Жизненно необходимая. Твой взгляд, конечно, какой надо взгляд. Сотню обычных заменит. Но одного зрителя мало. Даже тебя.

– Не хотелось бы превращать его визит в представление. Я правильно понимаю, что несколько сильных адрэле вполне заменят большую толпу?

– Если «несколько» это хотя бы пара десятков, то да. Можешь звать не всех сразу, а по двое, по трое. Поначалу тебе придётся вести бурную светскую жизнь, а потом он сам справится. Будет гулять по городу и со всеми подряд знакомиться. Дгоххи общительные, неугомонные и любопытные, все как один.

– Ясно. Есть ещё что-то важное, что мне надо знать?

– Вроде бы нет. Дгоххи не доставляют особых проблем принимающей стороне. Они пластичные существа, примерно как эль-ютоканцы. Воздух любого места, где ни окажутся, им подходит по умолчанию. И еда нормально усваивается – та, которую выберет сам. И местная речь им понятна; правда, говорить начинают не сразу. Обычно несколько дней уходит на то, чтобы голосовые связки натренировать. В общем, главное – кормить и смотреть. И говорить комплименты для поднятия настроения, но это обычно само собой получается. Дгоххи же и правда прекрасные, как сон наяву. И помогать им вернуться домой не надо. Когда дгоххи вырастет до своих настоящих размеров, сам окажется дома. Не понимаю, кстати, как это у них получается. Но получается, факт.

– Да, я про это читал. И тоже не понял, как такое возможно. Но хорошо, что можно не беспокоиться о его дальнейшей судьбе.

– Главное, не пугаться и не бросаться на поиски, если он внезапно исчезнет. Такое может случиться, если дгоххи совсем молодой. Взрослые обычно заранее чувствуют скорое возвращение, успевают не просто попрощаться, а написать и раздать всем новым знакомым прощальные письма. Это их любимейший ритуал. Дгоххи обожают выражать чувства в письменной форме.

– По их романам это заметно, – невольно улыбнулся Ший Корай Аранах.

– Ну да.

Лестер Хана отвернулась к окну и так долго молчала, что Ший Корай Аранах спросил:

– Ты мне ещё что-то хочешь сказать?

– Наверное. Да. Я его знаю. Нахала с зелёным браслетом. Виделись буквально позавчера.

– Так это?..

– Нет. Он не мой, как там выражаются, друг сердечный. А наш сосед. Совсем молодой по тамошним меркам. Всего лет пять как закончил университет. Вообще, в этом возрасте дгоххи ещё очень серьёзные. Учатся и работают чуть ли не через день! Им кажется важным и интересным приносить пользу, совершенствоваться в профессии, делать карьеру, становиться известными. Экономическое благополучие Хой-Брохха держится на молодых. А этот почти как взрослый. Я имею в виду, бездельник и весёлый балбес.

– Прекрасная рекомендация! – рассмеялся Ший Корай Аранах.

– Он, говорят, отличный кондитер, – улыбнулась Лестер Хана. – Сама до сих пор не пробовала, как он печёт. Потому что охота делать торты и пирожные приходит ему хорошо если пару раз в год, и за ними сразу выстраивается такая огромная очередь, что добрая половина желающих уходит ни с чем. На самом деле, неважно. Я не это хотела сказать. А только то, что он внутренне достаточно взрослый. Если захочет вспомнить побольше о том, кем был и как жил тут раньше, не надо щадить его психику. Такой с чем угодно справится. Можно ему помогать.

– Помогать, – повторил Ший Корай Аранах. – Спасибо, я понял. Больше ничего не хочешь мне о нём рассказать?

– Хочу, – вздохнула она. – Но не буду. Потому что тогда придётся рассказывать и о себе. А этого делать не стоит. Ты – адрэле великой силы. Пока ты обо мне мало знаешь, у тебя на мой счёт есть куча догадок. Разных! Противоречивых. Похожих на правду и далёких от неё. Хаос твоих представлений расширяет мои возможности. И хорошо.

– Вот поэтому я тебя никогда ни о чём не расспрашивал. Делал вид, будто мне всё равно.

– Спасибо тебе за это. А теперь пошли есть мороженое. Ты обещал меня угостить.

– Хорошо, что картина высохла, – усмехнулся Ший Корай Аранах. – В трамвае проще возить.

– По моим ощущениям, – сказала ему Лестер Хана, – этот вход сегодня ещё не откроется. Навскидку как минимум дня через три. Но ты прав, в таком деле лучше перестраховаться. Будем всюду ходить с картиной, как чокнутые искусствоведы из Эль-Ютокана. Ай да мы!

Лейн, лето второго года Этера

Ший Корай Аранах зачарованно смотрел на гостя, который вспорхнул на его ладонь. И думал не «ура, пришёл, получилось!» – а «какой же он крошечный! И совершенно прозрачный. Как бы его нечаянно не раздавить!»

– С тобой всё будет в порядке, – сказал он на всякий случай. Если уж наделён силой слова, почему бы её не применить.

– Конечно, со мной всё в порядке. Есть, и было, и будет, – согласился крылатый лисёнок. – Найдётся, чем меня покормить?

Он не говорил вслух, но думал так внятно и выразительно, как будто всё-таки говорил. Ший Корай Аранах читал, что дгоххи – прирождённые телепаты. А разговаривать вслух, словами они научились просто для красоты. И для красоты же придумали письменность. Кстати, у них действительно потрясающий алфавит.

Осторожно посадил лисёнка на гору яблок и груш, которые заранее принёс из кладовки в комнату, чтобы были под рукой. Тот впился в ближайшее яблоко, чуть ли не с него самого размером. И с невообразимой скоростью его обглодал.

Ший Корай Аранах, который так сильно не волновался, даже когда был подростком и ждал свидани или списка поступивших в университет, наконец худо-бедно взял себя в руки и вспомнил, что надо говорить комплименты. Сказал:

– Ты зашибись прекрасный. Лучше, чем на картине. Хотя её крутой художник нарисовал.

Да, я прекрасный, – подумал дгоххи. – Мне приятны твои похвалы. Но можешь особо не церемониться. От тебя и взгляда достаточно. Ты так на меня смотришь, что я уже почти сыт.

Впрочем, это утверждение не помешало ему буквально за пару секунд сгрызть грушу. Ший Корай Аранах заметил, что лисёнок уже не особо прозрачный. И прилично подрос буквально за пять минут. На ладони уже, пожалуй, и не поместится. Значит, всё идёт хорошо.

– Кстати о взглядах, – сказал он. – Я с друзьями заранее договорился. Они готовы приехать в любой момент, когда позову. Звонить?

Это не срочно, – подумал дгоххи. – Я уже здесь, ем и расту. Можно не будить твоих друзей среди ночи. Пусть они завтра придут.

– А как к тебе обращаться? Можно узнать твоё имя? – спросил Ший Корай Аранах.

Крылатый лис рассмеялся. Неожиданно громко, визгливо и хрипло. Ничего себе у них голоса! А потом чихнул и зарычал на Ший Корай Аранаха. Посмотрел на его растерянную физиономию, взмахнул обеими передними лапами и снова захохотал.

Когда тебе показалось, что я рычу и чихаю, это было имя, – подумал он. – Я знаю, как нашу речь воспринимают чужестранцы. У нас об этом ходит множество анекдотов. Поэтому я так веселюсь.

– Да, с непривычки звучит очень странно, – согласился Ший Корай Аранах. – Я, пожалуй, такое не выговорю. Но надо попробовать. Вдруг научусь.

Это необязательно, – великодушно подумал дгоххи. – Не надо стараться. Как получается, так и произноси.

Ший Корай Аранах сперва честно попытался чихать и рычать. Лис смеялся так, что свалился с горы фруктов, но тут же вспорхнул обратно, как большой мотылёк.

– Нхэрка, – наконец произнёс Ший Корай Аранах. – Так нормально?

– Просто отлично, – подумал дгоххи. – Выше всяких похвал!

Он догрыз очередное яблоко и вдруг сказал вслух, с сильным акцентом, срываясь то на хрип, то на лающий визг:

– Ваша речь, знаешь, с непривычки тоже не сахар. К таким звукам жизнь меня не готовила! Но ваша речь добрая. Сама помогает. Хочет из меня говориться! Учиться будет легко.

– На её месте я бы тоже хотел звучать из такого прекрасного рта… или пасти? – галантно заметил Ший Корай Аранах.

– Завязывай с комплиментами, – сказал крылатый лис. – Я их ещё завтра наслушаюсь от твоих друзей. А ты лучше мне просто обрадуйся. Я скучал по тебе, сам не зная, о ком скучаю, всю свою жизнь. И ещё половину прошлой. Это, наверное, тоже считается, хотя я почти всё забыл.

– Я обрадуюсь, – пообещал ему Ший Корай Аранах. – Обязательно. Как только поверю, что ты – это ты.

– А ещё не поверил? – удивился дгоххи по имени Нхэрка. – Мне показалось, ты меня прямо во сне узнал. И сразу понял, почему я такой нахал. И почему хочу прийти в гости. Разве не так?

– Да. Наверное. Просто понимать и верить – это разные вещи. Иногда… Ладно. Я знаю, как быстро поверить. Но смотри, не пугайся, если заплачу. Туро Шаруми Кота, привет, дорогой.

– Так вот как меня здесь звали, – подумал крылатый лис. – Интересно, я теперь всегда буду своё прежнее имя помнить? Или забуду, вернувшись домой?

– Заодно и проверим, – усмехнулся Ший Корай Аранах, вытирая мокрые щёки.

– Я не плачу, – сказал ему Нхэрка, – потому что дгоххи не плачут. Наши учёные сделали открытие, что у нас даже этих – как они называются? Специальные штуки в глазах, чтобы плакать?

– Слёзные железы, что ли?

– Точно. Их у нас нет.

– Ну да, какие могут быть слёзы, у вас даже мир называется «Четвёртой радости». Кстати, почему именно четвёртой? Ты знаешь?

– Ой, это для меня слишком сложное, – отмахнулся Нхэрка, догрызая последнее яблоко. – Я пока молодой и не учил философию. Я повар и математик. А у нас есть ещё еда? Прости, я ужасно прожорливый. Хорошо, что мне друзья заранее рассказали, как бывает в других реальностях! А то бы я сам испугался, что так много ем.

– Мне тоже заранее рассказали. И я хорошо подготовился. Погоди минутку, остальная еда на кухне, сейчас притащу.

– Не надо тащить, я просто пойду с тобой! – сказал крылатый лисёнок. И вспорхнул ему на плечо.

– Только там кошка, – предупредил Ший Корай Аранах. – Как бы ей не пришло в голову на тебя поохотиться!

– Кошка! – воскликнул Нхэрка. – Это такой хищный домашний зверь? Я на картинках видел. А у тебя живёт настоящая? Вот это мне повезло! Кошки красивые. Думаю, мы с ней подружимся. Никто не станет охотиться на друзей.

* * *

– Ой, а куда делась кошка? – спохватился Нхэрка, покончив с коробкой салата, ведром самой ранней черешни и ореховым пирогом. – Она не обиделась, что я не глажу её, а ем?

– Положение Дел не особо обидчивая, – улыбнулся Ший Корай Аранах. – Просто устала от впечатлений, залезла в ящик из-под фруктов и спит.

– И ты тоже устал. Я это чувствую. Только не надо говорить, что ты бодрый. Лучше по-настоящему отдохни. И я с тобой. Это же можно, правда? Нормально, если я буду спать рядом и увижу тебя во сне? У меня дома такое после первой встречи не предлагают. Ну так она у нас с тобой и не первая.

– Не первая, – согласился Ший Корай Аранах. – А кстати, ты помнишь, что для нас это не означает ничего особенного? Снись кому пожелаешь, не спрашивая разрешения. Можешь не церемониться даже с чужими. Вообще ни с кем.

– Не помню. Но знаю. Теоретически. Я расспрашивал стариков, водивших дружбу с Ловцами из Лейна. Они говорят, что для вас сны отдельно, любовь отдельно. Разные вещи. Никакой связи. Не представляю, как такое возможно. Но верю. Понимать мне часто бывает сложно, зато верить легко.

– Если бы даже меня воспитали в Хой-Броххе, я бы сейчас всё равно сказал: «Давай, чёрт с тобой», – рассмеялся Ший Корай Аранах. – А ты не уменьшишься и не растаешь, если я буду спать вместо того, чтобы на тебя смотреть?

– Так я тоже буду спать! – воскликнул Нхэрка. – А спящему никакая еда не нужна.

– Точно?

– Точно. Я и об этом узнал заранее. Хотя до ужаса неприлично задавать вопросы про сон. Хорошо, что я от природы не особо стеснительный. Это мне повезло!

– Да уж, особо стеснительным ты на моей памяти не был, – улыбнулся Ший Корай Аранах.

– Каким я раньше был, или не был, не помню, – признался Нхэрка. – Но в этой жизни я, если судить по поступкам, совершенно бесстыжий нахал.

Крылатый лис, конечно, изрядно подрос, но пока целиком помещался на подушке. Впрочем, Ший Корай Аранаху всё равно пришлось потесниться. Большую часть кровати занимали шесть здоровенных кочанов капусты, которую Нхэрка, вопреки собственным заверениям, что спящим еда не нужна, притащил, чтобы погрызть перед сном.

– Чуть больше года назад, – сказал Ший Корай Аранах, пытаясь устроиться среди кочанов и хотя бы условно вытянуть ноги, – мой друг внезапно вспомнил свою прошлую жизнь. Причём он давно уже взрослый. Обычно такое если вспоминают, то в детстве. Точнее, просто не забывают то, что знали, когда были младенцами. Ладно, неважно, чего там бывает обычно. Друг вспомнил, и я с тех пор постоянно думал: а вдруг однажды и ты?.. Ну, мало ли. Чего только не случается. Вдруг ты так ясно всё вспомнишь, что придёшь со мной повидаться. И расскажешь, какая у тебя теперь отличная жизнь. Меня бы это утешило. Все наши обычно в хороших местах рождаются; многие – снова где-нибудь здесь. Но я хотел не предполагать, а точно знать, что у тебя всё в порядке. Теперь наконец-то знаю. Моё сердце спокойно. Хой-Брохх – отличное место. Шикарный из тебя получился летающий лис!

– Мне повезло, – откликнулся Нхэрка, хрустя капустой. – Мог вообще никем не родиться, вот настолько себя забыл. Прямо при жизни. И даже после смерти не вспомнил. Это плохо. Трудно снова родиться, когда совсем забыл о себе!

– То есть, я не зря за тебя боялся.

– Так как раз получается, зря! Сам видишь, всё в итоге отлично сложилось. Мне кто-то помог. Или что-то. Какая-то добрая сила. Я не знаю, как оно называется. Я вообще в теориях не силён. Помню только чудесное ощущение, словно меня, как ребёнка, сонного несут на руках, и я понемногу, медленно просыпаюсь. И уже почти знаю, кто я такой. А потом и правда проснулся. Родился в Хой-Броххе. Мне там хорошо.

– Родился, проснулся и вспомнил, кто ты?

– Не сразу. Теперь по чуть-чуть вспоминаю. Это нормально. Все дгоххи, взрослея, вспоминают, кем были раньше. Старшие говорят, что помнить свою прежнюю жизнь поучительно и смешно. Но я пока слишком мало вспомнил, чтобы смеяться. Зато достаточно, чтобы знать о тебе. Наконец-то стало понятно, о ком я так сильно скучаю! И тогда я решил, что нам пора повидаться. Я же кого угодно могу заставить увидеть меня во сне. Что ты остался в другой реальности – не проблема, для спящего нет границ. У нас все так могут. Этому даже учиться не надо, оно, как говорится, в крови. Просто мы деликатные и обычно никогда так не делаем. Не навязываем незнакомцам свою любовь.

– Ну и зря, – улыбнулся Ший Корай Аранах. – Кучу народу из разных миров лишаете удовольствия. Никто не отказался бы однажды увидеть дгоххи во сне!

– Это так, – согласился Нхэрка. – Но нам и самим неохота сниться кому попало. Прежде чем кому-то присниться, следует его полюбить… Ты спи давай. Чтобы проснуться пораньше и сразу позвать гостей. Пусть завтра побольше народу меня увидит. А то как-то медленно я расту!

– Ну вот. А говорил, что гости не срочно, не надо никому звонить.

– Так и не срочно. Спешить мне особо некуда. Я сыт и отлично себя чувствую. Просто бесит быть таким малышом. Меньше кошки! Оно, конечно, поначалу так и положено. Я заранее знал. Но всё равно чувствую себя по-дурацки. Я же на самом деле ростом почти с твой дом. Ладно, может не с дом, но в окна второго этажа запросто мог бы заглядывать.

– Ого, какой ты огромный!

– Ну так, не особо. Конечно, повыше школьников, но большинству стариков я пока в лучшем случае по плечо… Тебе не очень мешает, что я так громко жую?

– Скорей помогает, – зевнул Ший Корай Аранах. – Это почти как кошка мурлычет. Такой утешительный звук! Ну и капусты в моей кровати становится меньше, это тоже серьёзный плюс.

* * *

– Спасибо за приглашение, – сказал Шала Хан, усевшись прямо в траву, чтобы маленькому крылатому лису было удобнее с ним беседовать. – Я так рад с тобой познакомиться! В детстве у меня, между прочим, был карнавальный костюм дгоххи, шили и клеили вместе с родителями, я его на школьные праздники раза три надевал. Только крылья мы тогда сделали маленькие и пёстрые, как у бабочки. А уши – большие, с пушистыми кисточками, вообще не как у тебя. Но мы ничего не придумывали, а скопировали картинку с книжной обложки. Теперь-то понятно, что тот иллюстратор никогда не бывал в Хой-Броххе, с чужих слов рисовал.

– Ой, нас тут в книжках рисуют! – обрадовался Нхэрка. – С большими ушами! Должно быть ужасно смешно! А у тебя дома есть эти книжки с неправильными картинками? – спросил он Ший Корай Аранаха. – Я бы с удовольствием посмотрел!

– У меня есть только энциклопедия, – откликнулся тот. – Но там рисунки не особенно интересные. Я имею в виду, анатомически верные. С таким же успехом можешь лишний раз поглядеться в зеркало. Если хочешь, я её тебе дам.

– В архивах Сэњ∆э хранятся все старинные издания хой-броххских романов, – сказал Тэко Машши. – Если зайдёшь к нам в издательство, я их тебе покажу. Заодно устроим большую пирушку, чтобы все сотрудники могли с тобой познакомиться. Они знаешь как ждут!

– Спасибо! – обрадовался Нхэрка. – Я обожаю знакомиться и пирушки. Приду обязательно, как только ещё подрасту. Люблю производить грандиозное впечатление. Такое, знаешь: вошёл, и все – ах!

– Да ты и так будь здоров производишь.

– Пока, – вздохнул лис, – я вызываю в основном умиление, как все маленькие пушистые существа. Твои сотрудники, чего доброго, примут меня за говорящего кота.

Справедливости ради, он уже был ростом не с кота, а с ребёнка-трёхлетку. И на ощупь совершенно нормальный, прикоснувшись, можно ощутить тепло и шелковистую шерсть. Колоссальный прогресс! Великое всё-таки дело – взгляды почти двух десятков сильнейших адрэле Лейна, мешок сухарей, три дюжины пирогов и примерно центнер овощей.

Визиты начались сразу после полудня, гости приходили и уходили, сменяя друг друга, те, кто сразу не сообразил принести гостинцы, убегали и возвращались с покупками, все наперебой хвалили несказанную красоту крылатого лиса, и как это обычно бывает при знакомстве с существами из потусторонних реальностей, одновременно пытались расспросить чудесного гостя и рассказать ему сразу вообще обо всём, так что гвалт в саду стоял совершенно немыслимый; Ший Корай Аранах, давно живший отшельником, с непривычки порядком от этого охренел. Шала Хан его здорово выручил, шепнув: «Могу побыть за хозяина, наливать всем вино и кофе, я свободен весь день». После этого Ший Корай Аранах с облегчением дезертировал, в смысле улёгся в гамак, уставился в небо и наконец замолчал, только изредка откликался на хриплый лающий голос Нхэрки, когда тот обращался к нему. Кошка Бусена, затисканная и захваленная гостями за компанию с дгоххи, спряталась от всеобщей любви на крыше, причём великодушно заняла такую позицию, чтобы Ший Корай Аранах мог её видеть из гамака и не беспокоился, куда она подевалась. Нервы его берегла.

– Ну ты мне сделал подарок! – сказал Тэко Машши Ший Корай Аранаху, присев на корточки возле его гамака. – Даже не представляю, как тебя отблагодарить.

– Что позвал знакомиться с Нхэркой? Так это ради него. Ему позарез нужно общество. Он не вырастет, если на него не смотреть.

– Знаю. Я сейчас о другом. Подарок – сам факт, что ты заполучил его в гости. И теперь он будет гулять по Лейну. Это сенсация, достойная календарей! Заранее ясно, что Хой-Броххские любовные романы теперь опять войдут в моду. Вряд ли надолго, но мы своё не упустим. Я имею в виду, Сэњ∆э. Всё, что у нас со старых времён залежалось на складах, раскупят влёт. И переиздать кое-что успеем. Мои сотрудники сейчас как раз сидят отбирают, с чего начинать.

– Ясно, – усмехнулся Ший Корай Аранах. – Сколько лет тебя знаю, а до сих пор иногда удивляюсь, какой же ты деловой! Но благодарить меня всё равно особо не за что. Я для себя старался. И для него. Тебе повезло просто так, за компанию.

– Вот это как раз совершенно не важно! – просиял Тэко Машши. – Главное, что повезло.

– Но, кстати, ты мог бы здорово мне помочь. Подскажи, как найти книги, которые Туро Шаруми Кота приносил из ТХ-17 в Сэњ∆э? Я их у себя не хранил, потому что… Ну, потому что. Неважно. Дело-то давнее. Даже не знаю, где, когда и какие были переиздания. А сейчас мне эти книги нужны.

С лица Тэко Машши мгновенно слетела улыбка. Но он не стал ни о чём расспрашивать, просто кивнул:

– Вообще не проблема. Всё, что в Сэњ∆э издавали, завтра же тебе принесу. Думаю, дня три-четыре понадобится, чтобы найти и собрать его книги, которые выходили в других издательствах. Заставить чужих сотрудников быстро работать я, к сожалению, не могу.

Ший Корай прижал ладони к щекам, чего с детства не делал – по его меркам, это слишком восторженный жест. Сказал:

– Три-четыре дня, дорогой, это и есть быстро. Всё соберёшь? Фантастика. Зашибись.

* * *

К полуночи гости почти разошлись, в саду остались только Ший Корай Аранах, Шала Хан и Нхэрка с ящиком апельсинов и двадцативосьмитомной Энциклопедией Потусторонних Реальностей; книги он глотал примерно с такой же скоростью, как еду. Время от времени восклицал: «Вот это да!» «Ну и дела!» «Ничего себе!» «Про подводных людей никто из наших не знает. Как они удивятся, когда я расскажу!»

Наконец отложил энциклопедию в сторону, ловко почесал задней лапой (ногой) под крылом, мечтательно выдохнул:

– Тут на картинке такое! Называется «поезд». Про поезда мне в детстве сказки рассказывали. Я тогда был уверен, это уж точно выдумки, на самом деле так не бывает, чтобы целый дом куда-то ехал по специально проложенным рельсам, увозя жильцов в далёкие города. Но в этой книге написано, поезда есть во многих реальностях. Вполне обычное дело. Чудеса!

– И у нас тоже есть поезда, – улыбнулся Ший Корай Аранах. – Если захочешь, куда-нибудь съездим. Надеюсь, тебе понравится. Почему бы и нет.

– Ещё как захочу! – воскликнул Нхэрка. И помолчав, добавил: – Только знаешь, сперва мне надо на них посмотреть. Убедиться, что такое возможно в принципе. Привыкнуть к мысли, что поезда действительно есть.

– А ещё у нас есть трамваи, – вставил Шала Хан. – Можно сказать, миниатюрные поезда. Они тоже ездят по рельсам, только на маленькие расстояния, внутри города. Можешь потренироваться заранее. Убедиться, что тебя не укачивает. Не понравится, выйдешь на любой остановке, и всё. Да хоть прямо сейчас! Трамваи по ночам очень редко, но всё-таки ездят. Примерно раз в полтора часа. Хочешь?

Нхэрка то ли от волнения, то ли просто желая покрасоваться, взлетел и сделал над садом какой-то сложный вираж. Аккуратно приземлился на прежнее место, взял апельсин. Сказал:

– Спасибо за предложение. Обязательно прокачусь в этом вашем трамвае! Но не сейчас. Мы с тобой пока недостаточно близко знакомы, но ты мне нравишься. Наверное, можно открыть тебе правду. Я уже хочу… ну, это. То, что со всеми в конце длинного дня обычно случается. – И почти беззвучным свистящим шёпотом завершил признание: – Лёжа, закрыв глаза, отдыхать!

– Спасибо за откровенность, – серьёзно ответил ему Шала Хан. – Я, собственно, тоже устал. Но сижу, потому что компания очень уж нравится. Не хочется вас покидать.

– Если ты готов спать в гамаке, оставайся до завтра, – предложил Ший Корай Аранах.

Нхэрка сдавленно хихикнул и закрыл лицо ближайшим томом энциклопедии. Ший Корай Аранах рассмеялся в голос. Сквозь смех сказал:

– Я не нарочно тебя шокировал. Извини, дорогой.

– Так я и не думаю, что нарочно. Просто культурные различия так проявляются и сбивают всех с толку, – рассудительно ответил крылатый лис. – В книгах, которые ты мне дал, про это довольно много написано. Например, я узнал, что представители многих цивилизаций смущаются, если в их присутствии посторонний снимет штаны.

– Про штаны-то как раз понятно, почему при незнакомцах их обычно без крайней нужды не снимают, – заметил Шала Хан. – А вот…

– Это тебе понятно! – перебил его Нхэрка. – А для меня такое табу за гранью здравого смысла. Мы-то всегда без штанов. И отлично без них обходимся. Ни разу ни с кем от этого не случилось беды. И уж тем более не обращаем внимания, есть ли штаны у других.

– Да погоди ты, дай досказать. Есть такая цивилизация ЫШ-04. Так вот, у них вершиной непристойности считается снять очки.

– Точно! – подхватил Ший Корай Аранах. – Мне кто-то про них рассказывал. Что там все, чуть ли не включая младенцев, на людях носят очки с затемнёнными стёклами. Даже любовники наедине остаются в очках, а если и нарушают иногда это правило, то никому об этом не говорят. А «посмотрите друг другу в глаза» – это страшное оскорбление, за которым неизбежно следует драка. Потрясающие чуваки.

– Ну это ещё хоть как-то оправдано, – заметил Нхэрка. – Взгляд действительно довольно интимная штука. Мы в Хой-Броххе смотреть друг другу в глаза не стесняемся, а всё-таки, с моей точки зрения, этот предрассудок выглядит не настолько абсурдным, как про штаны!

Лейн, лето второго года Этера

Анн Хари (Миша) вернулся в Лейн на рассвете. Перед этим полночи пил горячий яблочный сок с кальвадосом в «Крепости», потом шатался по городу, провожая всех по домам, а под утро внезапно понял, что очень скучает по Лейну, ШиКоНаху и кошке, старому саду и своему гамаку. Всего-то декаду там не был, а кажется, несколько лет. Не стал тянуть, раз припекло, значит, надо идти, пока велико желание, любой Ловец знает, как легко и приятно совершать Переход на этой волне. Даже сил от него скорей прибавляется, чем убывает, хотя по идее так просто не может быть.

Пришёл настолько удачно, что оказался не где-нибудь в центре, а сразу на дальней окраине Козни возле любимой кофейни «Красный стул». Кофейня в такую рань, конечно, ещё закрыта, но Анн Хари всё равно ей обрадовался. Потому что что до дома отсюда всего квартал.

Он был уже совсем сонный, поэтому, когда увидел, что кто-то лежит в гамаке, сперва флегматично подумал: это я, что ли, прежде себя вернулся? – и только потом сообразил, что так дела обычно не делаются. В смысле, когда видишь, что твой гамак занят, логично предположить, что там разлёгся не ты сам, а кто-то другой.

Подошёл ближе, узнал Шала Хана. Удивился. Спросил:

– А ты что здесь делаешь?

Тот открыл один глаз, улыбнулся и снова его закрыл. Сказал:

– Поскольку ты не дгоххи, то, наверное, будешь не особо шокирован, если я откровенно признаюсь, что сплю.

– Поскольку я не… – растерянно повторил Анн Хари. – Так, стоп. Значит он уже вылез из картины? Наш дгоххи пришёл?

На этот раз Шала Хан открыл оба глаза. Ответил:

– Ага. Он здесь с прошлой ночи. Вчера у вас весь день были гости, Ший Корай Аранах нас позвал смотреть на дгоххи, чтобы тот рос поскорей. Ты бы видел, сколько он ест! И читает быстрее любого студента. Чуть ли не половину Энциклопедии Потусторонних Реальностей за несколько часов проглотил, причём постоянно отвлекаясь на разговоры. Он отличный! Ну, сам увидишь. Я так засиделся, что в конце концов поленился искать такси. И занял твой любимый гамак. Прости!

– Он только днём любимый, – успокоил его Анн Хари. – А сейчас мне нужна нормальная человеческая кровать. Я скучный. Люблю спать на ровной, надёжной поверхности, которая не болтается туда-сюда.

– То есть, не надо уступать тебе место? – с надеждой спросил Шала Хан. – Я бы тогда, если можно, ещё пару часов поспал.

– Спи на здоровье. У меня есть диван на кухне. Или кровать наверху. Или три кошачьи подстилки. Это смотря кто где сегодня улёгся. Но хоть что-нибудь да свободно. Точно не пропаду.

* * *

Проснулся от строгого голоса ШиКоНаха, который говорил: «Любоваться можно, будить нельзя». Рассмеялся, спросил: «Меня или кошку?» – и только потом открыл глаза.

Вроде бы сам рисовал этого дгоххи, причём девять раз. По идее, мог бы привыкнуть. Но всё равно оказался не готов. Лежал натурально парализованный открывшимся ему зрелищем, смотрел, как рыжий крылатый лис порхает под потолком. Он был совсем небольшой, примерно с ребёнка-дошкольника. Но это как раз хорошо, кухня-то тесная, и потолки не особо высокие. Более крупный летун тут бы всё на фиг разнёс.

Наконец Анн Хари сказал:

– Ух какой ты прекрасный! Я даже не ожидал. Причём дело не только в облике. Есть что-то ещё. Ты, наверное, светишься каким-то невидимым глазу светом. Или излучаешь… не знаю что.

– Вот ты сразу понял! – восхитился Ший Корай Аранах. – А я только начал подозревать, что эти красавцы дополнительно излучают. Что именно, тоже не представляю пока.

– Наверняка излучаем, – легко согласился крылатый лис. – Должно же быть какое-то рациональное объяснение, почему мы такие прекрасные. Причём кажемся прекрасными всем, кто нас видит, без исключения. Вне зависимости от принятых в данной культуре канонов красоты.

Голос у него оказался громкий, резкий и хриплый, почти каждое слово сопровождал низкий гортанный рык. Это совершенно не вязалось с очаровательной внешностью. Хотя, собственно, как раз наоборот, – удивлённо подумал Анн Хари. – Дгоххи похожи на лис, а у нас лисы – звери. Совершенно нормально, если зверь рычит и хрипит.

– Меня зовут, – крылатый лисёнок фыркнул, рыкнул, снова фыркнул, рассмеялся и уже вполне по-человечески произнёс: – Но можно и просто Нхэрка. Так меня называет Ший Корай Аранах.

– Так у меня получается выговаривать, – пояснил тот. – Фонетика у них зверская. Не знаю, как с ней наши студенты справляются! Я бы, наверное, и с сотого раза не смог.

– Просто при изучении потустороннего языка получаешь опыт его носителя. И сразу всё нормально с фонетикой, как будто ты всю жизнь успешно рычал. Я-то сам не брал хгахху; так хой-броххский язык у нас в учебниках называется. Получается, зря! Мог бы сейчас с нашим гостем на его родном языке поболтать.

– Это не имеет значения, – отмахнулся Нхэрка. – Я и так понимаю. И сам могу почти что угодно сказать.

Он наконец приземлился. Объявил, уставившись на Анн Хари:

– Я знаю, кто ты! Ты меня нарисовал. Спасибо, друг драгоценный! Будь я родом не из Хой-Брохха, сказал бы, что я твой вечный должник. Но у нас нет такого понятия. И в языке нет слова, хотя бы отчасти похожего по смыслу на «долг». Мы просто делаем, что нам нравится. А если это ещё кому-нибудь пригодилось, так на здоровье. И никаких долгов.

– Я помню, как у вас жизнь устроена, – улыбнулся Анн Хари.

– Так ты бывал в Хой-Броххе?

– Пока нет, к сожалению. Но мой папа любил ваши романы. Собрал огромную библиотеку. Я их в детстве вместо сказок читал.

– Вот поэтому вырос таким красивым, – совершенно серьёзно сказал Нхэрка. – И хорошим художником. На пользу тебе пошло.

Ший Корай Аранах бестактно заржал. Но на него никто не обиделся. Анн Хари был занят, переваривал информацию о своей красоте, а дгоххи в принципе не обижаются. Слова «обида» у них в языке тоже нет.

* * *

– Так странно, – сказал Нхэрка, отложив в сторону книгу. – Я её помню. Немножко. Не целиком. Отдельные фрагменты и фразы. Как… – он перешёл на почти беззвучный шёпот, – приснившийся в детстве сон. И все остальные книги, где написано имя того человека, которым я был. Странная штука память. Из прошлой жизни помню только тебя и книги. А всё остальное забыл.

– Я так и думал, что книги ты обязательно вспомнишь, – улыбнулся Ший Корай Аранах. – Вот что значит приоритеты! Ловец есть Ловец.

– Да. Сколько гулял по городу, так и не вспомнил, в каком доме жил, в какой школе учился, где выпивал с друзьями, куда бегал на свидания. Мне даже зеркальное небо в новинку, только теоретически знаю, что раньше под ним ходил. И трамваи. До сих пор к ним никак не привыкну. Совершенно абсурдная штука – трамвай! И прекрасная, как почти всё абсурдное. Я бы… – от смущения он закрыл морду лапами (то есть, лицо руками) и признался: – Я бы, знаешь, трамваю приснился, если бы он был живой. Но не всем трамваям подряд! Ты не думай, я не такой. Только одному из них, белому, где на окнах очень толстые стёкла, из-за них всё как будто в тумане и немножечко под водой. Я на нём один раз ехал до центра и два раза возвращался домой.

– Самый старый вагон на Белом маршруте, – кивнул Ший Корай Аранах. – Говорят, на Синем тоже остался один такой. Мне он ни разу не попадался, слишком редко там езжу. Ничего, время есть, накатаюсь ещё.

– На твоём месте я бы тоже жил долго-долго, – согласился крылатый лис. – Мне нравится, как ты тут устроился. С высшим смыслом, садом, близким другом и умной красивой кошкой. Хорошая жизнь.

* * *

– О. Ты ещё не… – Нхэрка запнулся, как всегда в таких случаях, сам рассмеялся, хлопнул себя по лбу и закончил фразу: – Не отдыхаешь! Это здорово. Я хотел тебя кое о чём спросить.

– Спрашивай, – улыбнулся Анн Хари. – И давай тогда рядом садись. Так и не понял, что именно ты излучаешь, но рядом с тобой сидеть – зашибись.

– Так, может быть, просто радость? Четвёртую, – предположил крылатый лис. – Раз наш мир называется Четвёртой Радости, логично, если мы из неё состоим. Но учти, это только гипотеза, точно сказать не могу. Природу нашей реальности исследуют и объясняют философы. А я изучать философию пока не хочу.

– Я в своё время тоже отказался от философии, – признался Анн Хари. – Взял только самый необходимый минимум, чтобы было о чём подраться с друзьями в конце вечеринки. Решил, что с ума и так слишком просто сойти.

От такого единодушия они обнялись, как заново обретшие друг друга после долгой разлуки близнецы. Наверное, – подумал Анн Хари, – в романах из Сомбайи, за которыми сейчас собирается экспедиция, подобных душещипательных сцен – пруд пруди.

– ШиКоНах говорил, ты недавно вспомнил свою прошлую жизнь, – наконец сказал Нхэрка. – Это, наверное, страшная тайна, но он привык, что мне всё можно рассказывать. Ты на него, пожалуйста, не сердись.

– Да не то чтобы именно тайна, – неохотно ответил Анн Хари. – Просто мне об этом тяжело говорить.

– Так и не надо! – воскликнул Нхэрка. – Только скажи, что ты для этого сделал. Ну, чтобы побыстрее всё вспомнить. Вдруг у меня тоже получится. Я очень хочу!

– Бухал две декады без перерыва, – ухмыльнулся Анн Хари. – И без закуски. Под конец кое-что интересное стало грезиться в пьяном бреду.

– Ой, нет! – пригорюнился Нхэрка. – Твой способ мне не подходит. Я это ваше вино однажды понюхал, шерсть встала дыбом! Повторять не хочу.

– Дело, я думаю, не в вине. А в том, что я в прошлой жизни был горьким пьяницей. А в этой – нет. И вернувшись в обычное тогдашнее состояние, я вспомнил всё остальное, что к нему прилагалось. Такой механизм. Ты-то пьяницей не был, вино тебе не поможет. Зато нам известно, что ты был Ловцом. Может, книги?..

– ШиКоНах тоже так подумал. И собрал для меня все книги, которые в своё время принёс в издательства человек, которым я был. Смешно получилось. Книги я вспомнил. А всё остальное – нет. Даже не понял, почему эти книги мне нравились. Какие-то они унылые. Все герои хотят быть хорошими, у них не получается, их за это наказывают другие люди или сама судьба. Разве что про слепую девчонку из Вечного Королевства более-менее ничего.

– «История Нинни»? – обрадовался Анн Хари. – Так её принёс ты? Вот спасибо! Я в детстве до дыр её зачитал.

– Да, в детстве такое, наверное, интересно, – согласился Нхэрка. – Дети любят всё необычное, а слепых не встретишь ни здесь, ни у нас. Но остальные книжки – ужас кромешный. Так не бывает! Ну, я надеюсь, что не бывает. Не могут люди жить, рассуждать и чувствовать так!

– Я не спец по ТХ-17. Но насколько я помню, писатели там в основном реалисты. То есть в их книгах вполне правдиво описана повседневная жизнь.

– Жуть! – почти восхищённо выдохнул Нхэрка. – Невозможно вообразить! А тот человек, которым я был, сам выбрал цивилизацию ТХ-17. По доброй воле! Я же правильно понимаю?

– Конечно. Иначе и не бывает. Поди Ловца принуди.

– Ну вот. Значит, он – я! – эти книги любил. Я был, получается, странный.

– Да все мы странные. Я имею в виду, Ловцы. Ты, говорят, был отличный. Удачливый, знаменитый Ловец. Я-то тебя не застал, слишком поздно родился. Но рассказов наслушался. Особенно когда был студентом. Тебя до сих пор вспоминают преподаватели, когда хотят привести пример торжества воли Ловца. Никого не интересовали книги цивилизации ТХ-17, пока ими не занялся ты. Всем старшекурсникам ради расширения кругозора устраивают практику в малоизвестных реальностях, и тебя послали туда. Ты сразу проникся сочувствием к тамошним людям и захотел, чтобы все остальные тоже срочно прониклись. Начал с нуля, с полного отсутствия спроса и интереса, но буквально за пару десятилетий так раскрутил романы ТХ-17, что они не выходили из моды полвека, или что-то вроде того; собственно, их до сих пор не забыли. Переиздают иногда.

Нхэрка сердито, совершенно по-звериному фыркнул, потом сказал человеческим голосом:

– Как читатель считаю, что это я зря.

– Говорят, ты был очень добрый. Даже слишком. Ну, для Ловца. Тебе было важно, чтобы эти печальные люди из ТХ-17 не напрасно терзались. Чтобы хоть какой-то от их жизни был прок.

– Да я и сейчас добрый. Какой же ещё. Но всё равно не понимаю. Чтобы из всего многообразия цивилизаций выбрать самых унылых и с ними носиться, это кем вообще надо быть?!

– Тобой? – подсказал Анн Хари.

– Вот именно. Тем, кого я не помню. Совсем!

– Может быть, вспомнишь однажды.

– Ой! – подскочил Нхэрка. – Ты это вслух сказал!

– Справедливости ради, я сказал «может быть». Я осторожный, прости.

– Раньше даже с «может быть» не выговаривалось. Я ещё возмущался – что за дела? Почему нельзя просто сказать, чего тебе надо, а потом сесть и ждать, когда оно сбудется? Зачем тогда вообще нужен волшебный язык?

– Потому что…

– На самом деле я знаю. Мне старшие дома заранее кое-что рассказали про ваш язык. А как сам заговорил, сразу понял всё остальное. Которое словами не объяснишь. Но возмутиться-то можно! Я всегда возмущаюсь, когда что-то идёт не по-моему.

– Я тоже, – улыбнулся Анн Хари. – Родная душа.

* * *

Почти двухметровый крылатый лис застыл на пороге, руки (передние лапы) прижал к животу. Тэко Машши, который в последнее время много прочитал про дгоххи, вспомнил, что этот жест у них означает крайнюю степень волнения. Значит предчувствует, насколько серьёзный предстоит разговор. Вчера Большой Издательский совет заседал до глубокой ночи, спорили, обсуждали, взвешивали все «за» и «против», решали, рассказывать ему, или нет. Причём Тэко Машши, который заварил эту кашу, сам долго не мог понять, как лучше. Но крепко держался за правило духов из Карашского эпоса: «Когда можешь внести в ход событий большое или малое изменение, не сомневайся, смело его вноси». Себя убедил и всех остальных за компанию. Поэтому двое старейших членов Большого Издательского совета теперь сидят у него в гостиной, а взволнованный дгоххи, гость из Мира Четвёртой Радости, который когда-то был Ловцом по имени Туро Шаруми Кота, на пороге стоит.

Впрочем, обдумав всё это, Тэко Машши наконец заметил, что гость во все глаза смотрит на Тучу. Так вот в чём причина его смятения! Ну это как раз понятно. Туча – выдающийся кот.

– Я так удивился, что даже забыл поздороваться, – наконец сказал дгоххи. – Я не знал, что ваши коты бывают разных цветов. Думал, все примерно такой раскраски, как Бусена. А этот совершенно другой!

– Да, Туча серый, как настоящая туча, – подтвердил Тэко Машши. – И пушистый. И очень большой. А ещё бывают чёрные, белые, полосатые. И рыжие, такие как ты.

– Я как-то неправильно организовал свой досуг, – вздохнул лис. – Уже тринадцатый день гощу в Лейне, а до сих пор не видел котов, кроме Бусены. Нелепое упущение! Как это я так.

– Просто у нас слишком много всего, – утешил его Тэко Машши. – Глаза разбегаются. Всё-таки Лейн есть Лейн.

– Да. Но коты – выдающаяся достопримечательность даже на фоне всех прочих. Коты красивые. И мало где водятся. У нас в Хой-Броххе их нет.

– По крайней мере, с самым прекрасным котом в Лейне ты уже познакомился, – гордо сказал Тэко Машши. Но сообразив, что нечестно заочно соревноваться с Анн Хари и Ший Корай Аранахом, добавил: – В смысле, с обоими самыми-самыми. Главное не упустил.

– Значит, мне осталось увидеть ещё рыжего, чёрного и белого, – заключил гость.

– И полосатого, – напомнил адрэле Тай Хор Суини, у которого дома, по счастливому совпадению, живёт полосатый кот.

– Ты угощайся, пожалуйста, – спохватился Тэко Машши, указывая на сложенную в центре комнаты гигантскую пирамиду из фруктов и овощей.

– Спасибо, – просиял дгоххи. – Эти жёлтые яблоки самые вкусные из всего, что я пробовал тут у вас! Но я сейчас стараюсь есть поменьше. Не хочу слишком быстро расти. А то окажусь дома раньше, чем запланировал. Дома отлично, я даже немного соскучился, но возвращаться ещё не пора. Я только вчера записался в библиотеку, а там столько книг! И приём в издательстве Ах∆рас назначен на послезавтра. И на поезде я пока не успел покататься, Ший Корай Аранах уже билеты в Адани купил. И всего двух котов увидел. И почти ничего не вспомнил о прежнем себе.

– Вот поэтому мы сегодня тебя пригласили, – сказала адрэле Ла Тирали Ана, молчавшая до сих пор.

– То есть это не просто так вечеринка? – удивился дгоххи. – Не для того, чтобы меня накормить и познакомить с котом?

– Знакомство с котом тоже важно, – заверил его Тэко Машши. – Поэтому мы решили собраться у меня дома. Раз уж мне так повезло, что Туча сейчас тут живёт.

(Это, кстати, действительно был решающий аргумент при выборе места для встречи. Если гость будет слишком взволнован полученной информацией, пусть у него под боком крутится Туча, утешительный терапевтический кот.)

– После того, как Ловец по имени Туро Шаруми Кота бесследно сгинул в ТХ-17, Большой Издательский совет провёл там расследование, – сказала адрэле Ла Тирали Ана. – В первую очередь мы, конечно, надеялись его – тебя! – отыскать. К сожалению, это не получилось. Но хотя бы узнали, что за беда там стряслась. Мы не уверены, нужна ли тебе эта информация. Полезно ли тебе её знать. Поэтому давай так. Если хочешь, мы расскажем, что выяснили в ходе расследования. А если не хочешь, будем молчать. Если тебе надо подумать, думай, сколько понадобится. Сам решай.

– Да чего тут думать, – беспечно улыбнулся дгоххи. – Всегда лучше знать, чем не знать.

– Я был уверен, что ты так и скажешь! – оживился адрэле Тай Хор Суини. – В рамках вашей культурной парадигмы любое новое знание считается безусловной ценностью, если дают, надо брать. Но у нас не так однозначно. В тех случаях, когда информация не приносит практической пользы, но может причинить страдания, мы предпочитаем её скрывать.

– Так это потому, что вы способны страдать. А для нас «страдание» – абстрактная концепция, существующая исключительно ради описания других, чуть менее совершенных миров, – объяснил Нхэрка. – Сами мы не страдаем, такую возможность исключает наша природа. А то бы, конечно, тоже друг друга от неприятной информации берегли.

Собравшиеся переглянулись. Вот оно как, оказывается! Об этой особенности дгоххи, кажется, никто из исследователей не писал. Или писал, да мы не читали? Или читали, но до нас не дошло?

– Как же хорошо! – наконец сказал Тэко Машши. – Большое облегчение точно знать, что наши секреты не заставят тебя страдать.

– Да, в самом худшем случае они мне просто не пригодятся, – улыбнулся Нхэрка, аппетитно хрустя спелым яблоком. – Тогда я, может быть, немножечко рассержусь. Но это вообще не проблема, я люблю иногда посердиться. У нас считается, это признак дурости, в смысле духовной незрелости. Но мне пока можно, я молодой.

– Дело давнее, – начала Ла Тирали Ана. – Адрэле Тае Эн Бури и Ланы Каяри Иманы, которые вели расследование в ТХ-17, уже с нами нет. Но я там была вместе с ними. Тогда все, кто работал, или хотя бы бывал на практике в ТХ-17, помогали тебя искать. Моя специализация РЮ-10, но этот выбор я сделала, только когда дошло до диплома, а поначалу интересовалась ТХ-17 и успела её более-менее изучить. Одно время хотела там работать. Из-за тебя, между прочим. То есть, из-за Туро Шаруми Коты. Я студенткой была безнадёжно и тайно в него влюблена.

– Влюблена? – обрадовался Нхэрка.

– Вполне обычное дело, – улыбнулась Ла Тирали Ана. – Девчонки с Литературного факультета часто влюбляются в знаменитых Ловцов.

– Всё равно здорово! Спасибо, что рассказала. Так я был симпатичный?

– Это ещё слабо сказано.

– На такую прошлую жизнь я согласен. Если в меня влюблялись студентки, уже не напрасно жил! Жалко, что я ничего про это не помню. Будь моя воля, ни за что бы тебя не забыл.

– Так нечего забывать, – развела руками Ла Тирали Ана. – Мы даже знакомы не были. Я любовалась издалека. Ладно, к делу это отношения не имеет. Факт, что я изучала ТХ-17, несколько раз ходила туда на практику, поэтому находилась там во время расследования. И о его результатах знаю не с чужих слов. Оказалось, что тамошние учёные изобрели какое-то специальное излучение, снижающее естественный уровень агрессии. Под рабочим названием «Сияние доброты».

– Романтично, – невесело усмехнулся Тэко Машши, который эту историю знал только в общих чертах, без подробностей. Никогда не интересовался цивилизациями типа ТХ.

– Ну так ещё бы, – вздохнула Ла Тирали Ана. – Люди ТХ-17 традиционно сокрушались, что недостаточно хороши, и веками мечтали улучшить человеческую природу. Чтобы все стали добрыми, вели себя правильно и не создавали друг другу ненужных проблем.

– Ой, да! – подтвердил Нхэрка. – И от этого там становилось всё хуже. Множились запреты и нелепые правила. Я-то, конечно, не помню, но понял это сейчас, прочитав подряд три десятка их книг.

– Какое-то время учёные проверяли воздействие излучения в лабораторных условиях. На добровольцах из числа особо опасных преступников и друг на друге; по крайней мере, официальная версия такова. Предварительные испытания проходили нормально, а если и возникали какие-нибудь проблемы, их удавалось скрыть. Наконец по настоятельной просьбе правительства, финансировавшего проект, был проведён первый масштабный эксперимент. Излучатели тайно установили в большом торгово-развлекательном центре.

– На рынке? – сообразил Нхэрка.

– Не совсем. Это такое скопление множества магазинов, ресторанов, удовольствий и развлечений в одном огромном помещении. Призывай на помощь воображение, у нас ничего похожего, чтобы показать для примера, нет. Главное, это место, где всегда собираются толпы. В момент проведения эксперимента под воздействие излучения попало около двадцати тысяч человек. Большинство из них ничего не заметили. Точнее, не заметили бы, если бы некоторые люди не начали падать в обморок, плакать, или кричать. Таких набралось больше сотни. Их сразу увезли в лабораторию, где изучали и пытались лечить…

– Свет, – вдруг сказал Нхэрка. – Ну точно же! Правильно это излучение назвали «сиянием». Оно действительно выглядело и ощущалось как свет.

– Ты вспомнил? – хором спросили все.

– Вспомнил, как… как, наверное, умер. Или не умер? Странное! Я стоял на лестнице, которая ехала вверх, что само по себе совершенно нелепо…

– Это как раз не нелепо, – заметил адрэле Тай Хор Суини. – Такая самодвижущаяся лестница называется «эскалатор», они много где есть.

– Да, наверное, – перебил его Нхэрка. – Пусть будет так. Я стоял на месте, лестница ехала, и вдруг вспыхнул свет. Одновременно тусклый и – какой? ослепительный? – да, подходящее слово. Я от него не глазами, а всем собой, целиком ослеп.

Он замолчал, погрузившись в воспоминания. Выглядел удивлённым. Но вроде бы не сердился. И тем более не страдал.

– А что с тобой потом было? – наконец не выдержал Тэко Машши.

– Не знаю, – ответил крылатый лис. – Что-то было, наверное. Ну или нет. Какие-то лица и голоса. Цветы и деревья. Может быть, сад. Или лес. Тепло и покой. Еда, развлечения, выпивка. Массаж и ванны. Много приятного. Только меня там не было. То, что там было, мной не считается. Я закончился, когда вспыхнул тот ослепительно тусклый свет. И снова начался, когда родился в Хой-Броххе. В промежутке между этими событиями никакого меня просто нет.

– Да, – кивнула Ла Тирали Ана. – Велика вероятность, что ты находился в том торговом центре, когда там проводили эксперимент.

– Мы, – пояснил Тэко Машши, – обычно говорим «велика вероятность», когда уверены, что событие имело место, но оно нам не нравится, поэтому мы не хотим дополнительно утверждать этот факт.

– Так оно уже всё равно случилось, – заметил Нхэрка. – Какая разница, утверждать или не утверждать.

– Учёные, – продолжила Ла Тирали Ана, – надеялись в ходе эксперимента получить наглядное подтверждение, что их изобретение безвредно и выполняет поставленную задачу, то есть снижает агрессию. В случае успеха излучатели «Сияния доброты» заработали бы одновременно во многих местах. И вдруг выяснилось, что на некоторых людей излучение действует разрушительно. Последствия были разной степени тяжести – головные боли, депрессия, частичная или полная потеря памяти, приступы паники, паралич, слепота. Некоторые со временем восстановились, благодаря лечению и уходу, некоторые – никогда. Учёные приняли решение прекратить эксперименты, однако кураторы из правительства сочли процент пострадавших достаточно низким и потребовали продолжать. Но тут нашла коса на камень. Оказалось, что для людей, в которых с детства вбито стремление быть хорошими, этика – не пустой звук. Учёные наотрез отказались облучать население, а когда их стали принуждать и запугивать, обнародовали данные об эксперименте в средствах массовой информации всех ста семнадцати существовавших в тот момент государств. Ну и, естественно, разразился грандиозный скандал. Человечество ТХ-17 сперва дружно испугалось, как не боялось уже очень давно. А потом на смену страху пришёл столь же единодушный гнев. Применение экспериментального излучения было признано величайшим преступлением современности. Находились всё новые и новые жертвы, у многих последствия облучения стали проявляться только через год или даже несколько лет. Медики всех стран рвались их обследовать и лечить. По мнению историков ТХ-17, эта трагедия и её многолетнее публичное обсуждение, общее сочувствие жертвам и общий страх перед новыми попытками «улучшения» человечества в итоге изменили цивилизацию. Не знаю, так ли это на самом деле. Всё-таки я не эксперт.

– Зато я эксперт, – улыбнулся адрэле Тай Хор Суини. – Я в ТХ-17 работал почти двести лет, да и сейчас иногда возвращаюсь прогуляться по любимым местам. Как у них раньше было, могу судить только по книгам. А сейчас настолько неплохо, что я считаю своей обязанностью внести в Большой совет предложение изменить их индекс. Дело хлопотное, но рано или поздно придётся им заниматься. Всё-таки, по уму, эта цивилизация уже скорее ЮМ, чем ТХ… Важно, впрочем, не это, а то, что ты с нами здесь, – спохватился он, поглядев на крылатого лиса, который сидел неподвижно, взволнованно держался за живот и ничего не ел.

– А где именно эту гадость устроили? – наконец спросил Нхэрка. – В каком городе и стране?

– В Уш-Шо, столице Объединения Светлых Стран.

– А, ну тогда хорошо. Я рад, что не в Вечном Королевстве. Я Вечное Королевство любил. А эти Светлые были совсем скучные, даже их книги у нас плохо шли. Чего меня вообще туда понесло? Вопрос риторический. Все Ловцы непоседы. Вот и я тоже… был.

Нхэрка снова умолк и вдруг взлетел к потолку. Развернуться тут было особо негде, но он всё равно облетел гостиную по периметру, пару раз кувыркнулся в воздухе и аккуратно спустился вниз. Объяснил:

– Это было выражение сильных чувств. По-хорошему, мне бы сейчас полетать в открытом пространстве над городом, но это потом, успеется. Не хочу, чтобы вы беспокоились, ожидая, пока я вернусь.

Помолчал и добавил:

– Дгоххи не плачут. Это технически невозможно. Но пусть условно считается, что я сейчас бурно рыдаю. Не от горя, а от облегчения. И не я, а тот человек, который когда-то жил в Лейне. Он-то плакать умел.

– Так ты всё вспомнил? – спросил Тэко Машши, прижимая ладони к щекам.

– Нет, не всё. Очень мало. Зато самое главное: я действительно их любил. Этих нытиков из ТХ-17. Вернее, их книги. Странный всё-таки вкус у меня тогда был! Но ладно, не это важно. А то, что всё оказалось не зря. И Ловца, которым я был, не жалко. Нормально погибать по любви.

Он задумался, стремительно сгрыз три яблока, даже хвостиков не оставил. Рассмеялся своим хриплым лающим смехом, сказал:

– А больше всего я рад, что это их дурацкие фокусы в моей беде виноваты. Что я не сам по себе всё забыл. А то я в детстве чуть-чуть боялся, что однажды забуду и свою новую жизнь. Ну вдруг я настолько псих, что от этого даже родиться в Хой-Броххе не помогает. А со мной всё в порядке, как со всеми дгоххи. Когда вырасту и состарюсь, ничего не забуду. Только ещё больше поумнею и как следует развеселюсь.

– Ну раз ты говоришь, значит, так и будет, – улыбнулась Ла Тирали Ана.

– Да, – подтвердил Нхэрка. – Я нарочно поэтому вслух сказал.

* * *

– Слушай, так ты же в купе не поместишься! – воскликнул Ший Корай Аранах, когда они вышли на мокрый от прошедшего утром дождя вокзальный перрон.

Переглянулись и рассмеялись.

– Я-то думал, поезд гораздо больше трамвая, – сквозь смех сказал Нхэрка. – Как настоящий дом.

– Справедливости ради, поезд всё-таки больше, – заметил Ший Корай Аранах. – Но не настолько, чтобы ты там удобно разлёгся. Так себе удовольствие всю ночь ехать, скрючившись. Пошли билеты сдавать!

– Когда я покупал билеты, ты ещё был с меня ростом, – вздохнул Ший Корай Аранах, спрятав деньги в карман. – Что ты всего через несколько дней в купе не поместишься, мне и в голову не пришло. Главное, я же никогда ничего не делал заранее. Всё в последний момент, по наитию. И получалось нормально. А тут оплошал!

– Да, я быстро расту, – кивнул Нхэрка. – С одной стороны, я этому рад, потому что быть высоким красиво. Уж всяко лучше, чем размером с кота! А с другой, так я, чего доброго, уже скоро домой вернусь. Вот это будет обидно! У меня ещё большой список дел.

– Ну так мы ещё раз тебя нарисуем, – пообещал Ший Корай Аранах. – Главное, не снимай свой зелёный браслет. А потом будем держать на строгой диете. Не больше ящика яблок и двух гостей в день!

– Не жадничай, – ухмыльнулся Нхэрка. – Трёх как минимум. И ящиков, и гостей. А своё самое главное дело я прямо сейчас и сделаю. Чего тянуть.

С этими словами он схватил Ший Корай Аранаха в охапку, взмахнул крыльями и взлетел. Тот заорал от восторга и неожиданности:

– Ох, ни хрена себе!

Крылатый лис торжествующе хохотал и поднимался всё выше.

– Смотри! – говорил он. – Мы с тобой отражаемся в небе. Это ужасно красиво. Ух как я об этом мечтал! Но пришлось ждать, пока я как следует вырасту. Чтобы точно тебя поднять. И у меня получилось! Хорошо, что ты лёгкий, а то я большие тяжести пока носить не умею. Было бы обидно тебя уронить.

– Да, это могло бы немного испортить нам удовольствие, – хладнокровно согласился Ший Корай Аранах.

– Осталось ещё одно неотложное дело, – объявил Нхэрка, когда они стали снижаться. – Почти такое же важное, как с тобой полетать. Я уже видел в Лейне котов всех цветов, кроме чёрного. У тебя случайно нет знакомого чёрного кота?

– Вроде нет. Но я всех обзвоню, узна… – начал Ший Корай Аранах.

Договорить не успел, потому что Нхэрка пронзительно заорал.

– Что случилось? – встревожился Ший Корай Аранах. Но и сам всё понял, не дожидаясь ответа. Они приземлились прямо в глубокую лужу и теперь стояли по щиколотку в воде.

– Я слышал, ты, если надо, кого угодно можешь вылечить словом, – наконец сказал Нхэрка.

– Ты совершенно здоров! – воскликнул Ший Корай Аранах. На всякий случай. Вдруг лис, приземляясь, вывихнул лапу. Или ушиб. Да что бы с ним ни стряслось, проще сразу сказать «ты здоров», чем расспрашивать и выяснять.

Нхэрка рассмеялся своим хриплым лающим смехом так громко, что все прохожие дружно вздрогнули и обернулись на них.

– Спасибо! Вообще-то я и так был в порядке. Только хвост намочил. Крайне неприятное ощущение! Тебе же не трудно словом адрэле снова сделать мой хвост сухим?

* * *

• Что мы знаем о Лейне?

Что сейчас там лето в разгаре, но ночи довольно холодные, словно в них понемногу подкладывают морозы, оставшиеся от неизрасходованной в прошлом году зимы, которая так и не наступила, хотя по прогнозам синоптиков вероятность резкого похолодания была велика. Предположения, сделанные на не допускающем лжи языке, далеко не всегда сбываются, но непременно оставляют где-нибудь в будущем свой (часто невидимый) след.

С этими прошлогодними несбывшимися холодами вышло очень удачно, за ночь как раз успеваешь отдохнуть от жары; одновременно холодные ночи напоминают об осени, до которой, по прогнозам всё тех же синоптиков, ещё далеко, но на самом деле, погода в Лейне непредсказуема, в любой момент может задуть ледяной ветер с гор. Тем драгоценней каждый солнечный летний день, наступающий после прохладной, как осенью, ночи, тем слаще стремительно поспевающая черешня, тем желанней полуденный зной.

* * *

• Что мы знаем о Лейне?

Что в порт недавно пришли корабли так называемой Книжной Эскадры Алали. Они дважды, изредка трижды в год приходят в Лейн из Мэй-Арована и снабжают книгами весь Второй Континент. Естественно, кроме Книжной Эскадры, есть и другие пути, многие продавцы из Алали приезжают за книгами самостоятельно, и торговые представители крупных издательств Лейна не сидят, сложа руки, принимают заказы и организуют доставку, а всё-таки больше половины книжных новинок попадает в Алали именно с Книжной Эскадрой, так удобней и дешевле всего.

Прибытие Книжной Эскадры Алали весь Лейн ставит на уши, иными словами, это знаменательное событие. Для издательств – работа и прибыль, а для остальных горожан – дополнительный праздник, ярмарка и балаган. Корабли из Алали никогда не приходят пустыми, они привозят товары, которые больше нигде не найдёшь – деликатесы и вина от мелких семейных ферм, изделия искусных ремесленников, портных, ювелиров и гончаров. А самое главное, с Книжной Эскадрой всегда приезжают артисты: танцоры, музыканты, певцы. Капитаны Книжной Эскадры осознают свою гуманитарную миссию (они эту миссию сами придумали, когда создавали своё предприятие шестьдесят с небольшим лет назад), поэтому на каждом корабле обязательно выделяют каюты для десяти – пятнадцати человек. С Книжной Эскадрой приезжают в основном начинающие, известных артистов и так пригласят на гастроли, предложат ангажемент, а новичкам, – считают капитаны Книжной Эскадры, – надо дать шанс показать себя в Лейне; кстати, с этих любительских выступлений в порту началось немало успешных карьер.

• Что мы знаем о Лейне?

Что на маленьком Каменном пляже, скрытом за Прекрасной (она действительно так называется) невысокой, но острой скалой, куда мало кто из горожан добирается, это неудобно и далеко, на границе между бывшими портовыми складами и самым краем района Сады – так вот, там сейчас сидят двое. Немолодой загорелый мужчина с глазами ослепительной синевы и невысокая хрупкая женщина с густыми короткими волосами цвета сухой прибрежной травы. Женщину зовут Аларита Таорти, она торговый представитель издательского дома СэњДэ в Мэй-Ароване, живёт там уже много лет и в кои-то веки решила воспользоваться своими связями и положением, чтобы получить каюту на одном из кораблей Книжной Эскадры и показать сердечному другу Лейн. Вообще-то, Аларита Таорти и сама уже чувствует себя здесь иностранной туристкой, которой в диковинку зеркальное небо и трамвайные рельсы; впрочем, Каменный пляж, куда ходила студенткой, крошечный бар «Едва ли» в одном из потаённых проулков центра и свою любимую старую черешню с огромными жёлтыми ягодами она с ходу нашла.

– Я так рада, что с ним повидалась, – говорит Аларита Таорти.

– А я рад, что ты рада, – отвечает ей синеглазый. – Вроде ты со мной не особо грустишь, но такой счастливой я не каждый день тебя вижу. Хорошо, что ты с ним повидалась! А с кем?

– Со старым другом, который умер. Помнишь, в тот день, когда я об этом узнала, ты научил меня, что с горем надо к морю идти.

– Разве люди в Лейне после смерти становятся призраками? – удивляется синеглазый. – Надо же, я не знал. Думал, призраки – выдумка писателей из потусторонних реальностей. Я о них только в книгах читал.

– Насчёт призраков точно не знаю, – говорит Аларита Таорти. – Факт, что о встречах с ними нет достоверных свидетельств. За всю обозримую историческую эпоху ни одного упоминания в календарях! А мой старый друг просто снова родился. Здесь же, в Лейне. У женщины, которую очень любил. Можно сказать, стал собственной дочкой. И при этом ничего не забыл. Помнит, как погиб в Шигестори. И как перед этим жил. И меня узнал, представляешь? Ну, то есть, она узнала. Девчонка, которой он стал.

– Вот о таком я слышал, – улыбается синеглазый. – Редко, а всё же случается, что мёртвый снова рождается рядом с теми, кого любил. Ну на то и сила слова адрэле, чтобы даже после смерти настоять на своём. Твой друг молодец, что сумел вернуться к любимой. Хотя знаешь, я бы не очень хотел стать твоей дочкой. Ну или сыном, это без разницы. Лучше оставить как есть.

– Ты будешь жить ещё долго, – говорит Аларита Таорти. И помолчав, добавляет: – Если захочешь, то рядом со мной.

– Я хочу, и ты это знаешь.

– Знаю. Но когда обладаешь большой силой слова, приходится быть осторожной. Чтобы близкого человека нечаянно по рукам и ногам не связать.

• Что мы знаем о Лейне?

Что там сейчас поздняя ночь. По трамвайным рельсам идёт человек высокого роста, бородатый, широкоплечий, с потухшей сигарой в зубах. Водились бы в Лейне разбойники, можно было бы принять его за разбойника; правда, не прямо сейчас, потому что человек смотрит в небо, мечтательно улыбается, а по его загорелой скуле ползёт дождевая капля; ладно, всё-то я вру, нет никакого дождя.

Человека зовут Соло Нэши, он капитан «Большого», одного из кораблей Книжной Эскадры и один из четвёрки, с которой когда-то всё началось. Соло Нэши, Тина Рахая, Шана Мура и Рад Ухараши – вот имена молодых (тогда) капитанов, больших любителей книг, решивших не ждать годами, пока торговцы почешутся, а самим новинки из Лейна возить. Капитаны Книжной Эскадры не просто водят туда-обратно свои корабли, книги тоже они отбирают. Понятно, что прислушиваются к советам, но их слово в этом деле решающее. Самые компетентные литературные критики Второго континента Алали – это они.

И сегодня Соло Нэши, старый, опытный капитан Книжной Эскадры Алали, с обеда сидел в СэњДэ и читал новинки. Для капитана Книжной Эскадры двадцать – тридцать романов за вечер – вполне обычное дело, они владеют навыком скорочтения. Но на пятой по счёту книге Соло Нэши почему-то застрял. Не смог читать её быстро, глазами торговца. Вернее, не захотел. Читал эту книгу медленно (по своим капитанским меркам) – не столько умом, сколько сердцем, всем телом, всей жизнью, собою – всем. Был счастлив таким особенным счастьем, которое часто испытывал в раннем детстве, как бы со стороны, неизвестно чьими глазами вдруг увидев и изумившись – мамочки, какой же прекрасный, удивительный мир!

А слёзы – что слёзы. Бывает. Вполне обычное дело плакать от счастья, по крайней мере, с другими людьми то и дело случается, и они об этом без тени смущения говорят.

Лейн, лето второго года Этера

Ший Корай Аранах позвонил Лестер Хане и позвал её в гости, вспомнив, что она ещё ни разу не попадала на прибытие Книжной Эскадры Алали и не видела, как вся Портовая Гавань превращается в восхитительный балаган. Ну то есть будем считать, что он пригласил Лестер Хану поэтому. А не потому, что крылатый лисёнок Нхэрка недавно вернулся домой в Хой-Брохх.

Сперва они шли в порт пешком (не из Козни, из центра, где только что пообедали, – пешком из Козни даже для этих двоих перебор). Но оказавшись на остановке Переулок Тинь-Шот одновременно с Синим трамваем, оба подумали, что от подарков судьбы, даже мелких, не стоит отказываться, переглянулись, кивнули друг другу и вскочили в вагон.

Народу в трамвае было на удивление много, хотя по случаю прибытия Книжной Эскадры число составов на Синем маршруте Ратуша – Портовая гавань увеличили вдвое, теперь Синий ходит раз в пятнадцать минут, а не как всегда, в полчаса. Но даже этого недостаточно; впрочем, толкучка в транспорте – такая великая редкость, что считается скорее диковинным развлечением, чем проблемой. И прекрасным поводом для новых приятных знакомств, которые начинаются с вынужденных объятий, а заканчиваются добровольными (ну или вообще не заканчиваются, это уж как кому повезёт).

Ший Корай Аранах с Лестер Ханой сразу протиснулись к задней площадке вагона и удачно устроились возле окна, они оба любят смотреть, как убегают вдаль рельсы, деревья, улицы и дома. Стояли, прижатые друг к другу толпой пассажиров, и молчали о том, о чём вслух говорить не следует, но помолчать-то можно – вместе, так близко, вдвоём.

Я никогда тебя не расспрашивал, – думал Ший Корай Аранах, – где и кем ты была прежде, чем появилась в Лейне, откуда ты такая взялась. Старался даже не строить предположений, чтобы нечаянно не угадать.

За это спасибо, – думала Лестер Хана. – Но кое-что ты всё равно уже знаешь. Ничего не поделаешь, нельзя заставить себя не знать.

Можно знать, но не формулировать, – думал Ший Корай Аранах. – Вот я и не формулирую. Просто рад, что ты есть у меня, у всех нас.

– И у себя, – сказала вслух Лестер Хана.

– Это да, – улыбнулся Ший Корай Аранах. И подумал (потому что не мог об этом не думать): – Извини, дорогая, но я теперь знаю, что это ты мёртвого Туро Шаруми Коту спасла. Когда Нхэрка рассказывал, как после смерти вспомнил себя и родился в Хой-Броххе, я слушал его так внимательно, что увидел, кто нёс его на руках.

Я и правда немного ему помогла, – думала Лестер Хана. – Вашим людям не стоит рождаться в низших мирах. Это нарушает естественный ход вещей и гармонию общего замысла. А он чёрт знает куда в беспамятстве мог забрести.

Я довольно долго живу на свете, – думал Ший Корай Аранах. – Но ещё никогда, ни разу не молчал о настолько сложных вещах.

Наоборот, это очень простые вещи, – думала Лестер Хана. – Когда человек умирает слабым, растерянным, утратившим то, что считал собой, ему только и нужно, чтобы кто-нибудь сильный, добрый и любящий его обнял, успокоил, утешил и унёс на руках домой. Известная во многих культурах формула «любовь сильнее смерти» означает примерно вот это. А не что с тем, кого как следует любят, никогда не случится беды.

Никогда не смотрел на смерть с такой точки зрения, – думал Ший Корай Аранах.

Конечно, – думала Лестер Хана. – Ты житель Сообщества Девяноста Иллюзий, уж вы-то умеете умирать. Но ты прочитал много книг из других реальностей, примерно представляешь, какие там люди. Беспомощные как младенцы. Они и с жизнью-то не справляются, им в смерти не устоять. А живое сознание – драгоценность. Оно не должно угаснуть. Приходится помогать.

Если бы благодарность была материей, – думал Ший Корай Аранах, – из моей штук восемь новых Вселенных можно бы было создать. За то, что ты для Туро Шаруми Коты сделала. За то, что всё в мире вот так устроено. Что смерть добра к слабым и помощь всегда приходит. И что я теперь могу это знать.

Если на то пошло, ты шикарно отблагодарил меня, пригласив пожить рядом с вами, – думала Лестер Хана. – Не знаю, как ты это устроил; спорим, ты сам тоже толком не знаешь. Но именно сила твоего желания спасти всех, кто потерялся в потусторонних реальностях, помогла мне овеществиться и сюда привела. Отлично у нас с тобой получилось. Мне знаешь как нравится? У-у-у! Описать невозможно! Нужно вечность пробыть бестелесным духом, чтобы мой восторг целиком разделить.

А ничего, что ты больше не возишься с мёртвыми? Не носишь их на руках? – осторожно подумал Ший Корай Аранах. Он вообще не был уверен, что всё правильно понял в этом мысленном диалоге, но чувствовал, что переспрашивать вслух совершенно точно нельзя. – Они же не остались без помощи? Ты же такая там не одна?

Не беспокойся, – подумала Лестер Хана. – Таких как я всегда ровно столько, сколько должно быть. Если я здесь, значит, так теперь надо. Кто-то должен ваших Ловцов домой приводить.

– Приморская гавань. Конечная, – объявил водитель трамвая.

Лестер Хана легонько толкнула локтем Ший Корай Аранаха:

– Эй, нам пора выходить.

29-й (обучающий) слой Ясного сновидения Хи

Девчонка, которой недавно исполнился год, генерал Бла Саваши, бывший Ловец книг из Лейна Там Кин, крепко спит и видит удивительный (но для неё совершенно нормальный, он уже не впервые ей снится) сон. В этом сне она выглядит тоже девчонкой, только постарше, лет десяти. И в полевой офицерской форме Великой армии Шигестори, которую там постоянно носил Там Кин. На самом деле в этом сне можно выглядеть как угодно, хоть красавчиком генералом, хоть невидимой тенью, хоть нарядным Ловцом, хоть семиглазым сторуким чудовищем – запросто, не вопрос. Но Там Кин рассудил, что быть девчонкой ему теперь придётся всю жизнь, так что лучше привыкнуть заранее. А военная форма до сих пор помогает ему в любых обстоятельствах оставаться спокойным и собранным (собранной и спокойной). Поэтому вот такой компромисс.

Всё остальное в этом сне вообще никак не выглядит. А если и выглядит, то для его описания нет человеческих слов. Только нечеловеческие, причём на уровне звуков, то есть написать «аааыыыыы», «хххххххаааайу», или даже наскоро выбранное для обозначения неразличимого звука-запинки «њ» – совершенно не вариант. Оно сияет, но при этом не светится. И движется, точнее, не находится в состоянии неподвижности и покоя. Чего-чего, а покоя тут точно нет.

– Что мне сейчас надо делать? – спрашивает девчонка (бывший Там Кин).

– Пока достаточно, что ты здесь находишься и знаешь, кто ты, – отвечает ей голос (или не голос, а невидимое присутствие, или только возможность присутствия). – Не торопись.

– Мне проще, когда есть задача, – говорит девчонка (Там Кин). – Пусть трудная, лишь бы конкретная. Я так устроен, устроена. Решать задачи – мой способ быть.

– На этом этапе твоя задача – в любом сновидении помнить и знать себя. Кто ты, чему здесь учишься, зачем тебе это надо, каким был пройденный путь. А проснувшись, вспомнить, что снилось. Протащить хотя бы часть сновидения в жизнь. Сами по себе сон и явь не имеют большого значения. Но обретают великую ценность, когда удаётся их соединить.

– А что будет, если я однажды не вспомню? – спрашивает девчонка (Там Кин).

– Значит, вернёшься на пересдачу. У студентов нелёгкая жизнь! – смеётся невидимое присутствие. И объясняет, уже серьёзно: – Ничего особенного не будет. Проснёшься и скажешь себе: «Это был глупый сон». Или не глупый, прекрасный. Самый лучший сон на земле! Неважно. Раз на раз не приходится. Не получилось, подумаешь. Это же просто учебный процесс. В этой школе, друг драгоценный, учатся на протяжение многих жизней. Но у тебя выдающиеся способности. Поэтому вполне можешь справиться всего за несколько сотен лет.

– То есть, – сразу соображает девчонка, – можно в одну жизнь уложиться, если сдуру совсем молодой не помру.

– Ты живи, конечно, подольше, ни в чём себе не отказывай, – ласково говорит невидимое. – Заранее ясно, как тебе понравится жить! Гораздо сильнее, чем раньше. Так сильно, что даже без ужасов Шигестори на этот раз получится обойтись. Но если всё равно не успеешь, не беда, после смерти доучишься. Особой разницы нет. Собственно, наши встречи тебе на пользу только потому, что сон в достаточной степени похож на смерть.

– Для меня это самое трудное, – признаётся девчонка (Там Кин). – Когда всё не беда, что не вышло, потом получится, опоздать невозможно, как сложится, так хорошо. Мне, получается, не на что опереться. Не с чем сражаться, нечего побеждать. Я не умею решать задачи, которые можно и не решать.

– Так учись, – смеётся невидимое. – На то тебе целая новая жизнь. Ты умеешь плыть против течения. Но теперь течение – это ты.

– Это понятно, потому что красивое, – говорит девчонка (Там Кин). – Только, пожалуйста, если я проснусь и забуду, ты потом обязательно это мне повтори.

* * *

• Что мы знаем о смерти?

Что она неизбежна, и это не настолько плохая новость, как нам сейчас кажется. По крайней мере, далеко не для всех.

• Что мы знаем о смерти?

Что она – переход от одного иллюзорного состояния к другому, обычно такому же иллюзорному. Но пейзаж интересный по дороге показывают, полезно на него посмотреть.

• Что мы знаем о смерти?

Что знать нам о ней ничего не положено. Таковы условия текущей игры. Но я могу дать подсказку (и меня не шарахнет молнией): это только здесь и сейчас, в этой нашей (иллюзорной, спасибо) человеческой жизни так много страха и боли, так мало (совсем нет) любви.

Вильнюс, никогда

Мирка (Миша, Анн Хари, невозможный художник из синего дома по прозвищу Казимир) сидит на своём балконе, курит и смотрит на улицу, где прозрачные сумерки то ли вот-вот рассеются окончательно, то ли только что начались. Он совсем недавно пришёл сюда из реального (якобы) Вильнюса, а перед этим в Вильнюс из Лейна, из немыслимого в несбывшееся с пересадкой в ТХ-19; на самом деле, смешно. Примчался, толком не позавтракав в Лейне, не пообедав в Вильнюсе, рвался закончить картину, а теперь пришёл и сидит, потому что картина такое дело, с ней бесполезно спешить. Сперва надо прийти в рабочее настроение. Да просто в себя самого для начала прийти!

Это, конечно, фигня получается, – думает Мирка. – Рисовать раз в неделю по чайной ложке чуть ли не хуже, чем просто никак. Только начал, и сразу стоп, время вышло, ты опять в ТХ-19, нет, не получится сразу вернуться назад. Чтобы нормально работать, надо проводить здесь хотя бы весь день, как тогда получилось с Лийсом. Только лучше без Лийса. Невозможно сосредоточиться, когда по дому мечется взволнованный искусствовед. С Лийсом надо шататься по барам. У эль-ютоканцев к посещению баров какой-то особый талант. Рядом с ними быть пьяным не скучно. И не хочется спать. И разговоры кажутся самыми важными в жизни, как будто какой теперь станет Вселенная, именно нам решать. Но главное даже не это. А то, какой радостью всё наполняется, когда эль-ютоканец заходит в бар. Это как ребёнка на карусели умножить на бесконечность. И вместе с ним кружиться и хохотать.

Ну тоже хорошее дело, – думает Миша (Анн Хари). – Надо нам с Лийсом как-нибудь снова здесь встретиться и по барам пройтись. И выпить как следует в «Крепости»; удивительно, кстати, что мы до сих пор ни разу там не совпали, он говорил, что и летом, и осенью регулярно туда заходил. И собственно в Эль-Ютокане, где ещё и шататься по барам. И в Лейне не помешало бы, если, конечно, удастся заманить его в Лейн. Эль-Ютоканским искусствоведам у нас не особенно интересно. Эти засранцы считают, в Сообществе Девяноста Иллюзий не настолько крутые художники, чтобы тащить их картины в музей. Чёрт знает, может, они и правы. Мне до сих пор вроде всё нравилось; ну, странно было бы придираться, когда видел так мало, что толком не знаешь предмет. Но, кстати, дгоххи за всю историю ни разу из наших картин не вываливались, мы с Сашкой первые, у кого получилось, а это о чём-то да говорит.

Ладно, – думает Миша (Анн Хари), – их музейные дела меня не касаются. Хотя при случае хорошо бы его расспросить, по каким критериям отбирают картины. Почему, например, я «великий художник»? И кто ещё по их меркам «великие»? А кто не «великие»? Как различить? Или это как со стабильностью? Надо быть эль-ютоканцем, чтобы её увидеть и подкрутить?

Вот «подкрутить стабильность» мне сейчас пригодилось бы, – думает Миша (Анн Хари). – Силой слова тут надолго задержаться не получается, хоть тресни, не выговаривается, а я, такой хитренький – оп-па! – и подкрутил!

Стоп, – думает Мирка (Миша, Анн Хари, но эта идея явно художнику принадлежит). – А если говорить не «я тут на день задержался», а что стабильность слегка подкрутил? До совместимой с пространством, или как это называется… А способ, похоже, вполне рабочий! По крайней мере, думать об этом легко. Не вызывает внутреннего сопротивления. Только надо точно вспомнить, как Лийс формулировал. Чтобы не налажать.

* * *

Мирка (Миша, Анн Хари, который, между прочим, в шоке от этой затеи, он осторожный, прагматичный Ловец, за всю карьеру только один раз всерьёз нарушил правила техники безопасности, и мы знаем, чем это кончилось, точнее, не кончилось, а продолжается прямо сейчас, вот здесь) прошёл с балкона в квартиру, встал рядом с картиной, то есть примерно там, где стоял, когда слушал объяснения Лийса, потому что память такая смешная штука, никогда не знаешь заранее, что ей может помочь, но вернуться на прежнее место иногда помогает. И запах, – думал он, уткнувшись носом в палитру. – И тактильные ощущения, кстати, у меня же тогда все руки были в краске измазаны, вот и надо их перепачкать сейчас.

Неизвестно, что именно помогло, однако в итоге он действительно более-менее вспомнил формулировку. И сказал, содрогаясь от ужаса, но и ликуя заранее, ясно же, что получится, когда говорить так легко:

– Моя объективная стабильность временно изменилась до совместимой с данным пространством, – и убедившись, что жив-здоров, даже голова не особенно кружится, поспешно уточнил: – На один обычный, примерно как в сбывшейся версии ТХ-19, человеческий день.

Перевёл дух. Подумал: ну я отжёг. Подумал: я псих, зато точно в рубашке родился. Подумал: слабоумие и отвага; очень точное выражение, не зря Аньов любил… Юрате любит так говорить.

Внезапно ему стало страшно. Точнее, его охватил необъяснимый панический ужас перед неведомой тьмой, готовой его поглотить. Но Миша сразу узнал этот страх и обрадовался. Лийс говорил, что человеческий организм с непривычки боится обладать объективной стабильностью зыбкого миража. Ну, значит, точно всё получилось, – сказал себе Миша (Анн Хари; что касается художника Мирки, он истошно орал: «Я закончу картину! Я закончу картину!» – на всё остальное ему было плевать).

Решил: это дело надо отметить. Пошёл на кухню, включил плиту, налил в джезву воду, насыпал кофе, который купил у Мити за настоящие деньги, случайно найденные в шкафу. Достал бутылку розе из Грас-Кана, принёс её сюда из какого-то смутного суеверия, сам толком не понимая, зачем. На всякий случай, ну мало ли, вдруг появится повод что-нибудь здесь отпраздновать. И вот подходящий момент! Сунул руку в карман, в кармане нашлась конфета из альтернативного, в смысле настоящего Вильнюса. Таскал её за собой уже чуть ли не месяц, домой и обратно, потому что не любил шоколад из ТХ-19, зато конфета была почти талисманом, её дала Юрате, Аньов.

А ничего так набор получился, – думал Мирка (Миша, Анн Хари), сделав глоток вина из Грас-Кана, запив его несбывшимся (сбывшимся!) кофе и откусив половину конфеты. Нормальный, кстати, был шоколад.

* * *

Вот это уже разговор, – сказал себе Мирка-художник, закончив картину, навскидку, часов десять спустя (здесь, по идее, нет времени, но никуда не девается привычка его отмерять, например, сигаретами на балконе, и сколько раз бегал в кухню попить, и голодом, от которого уже начинало мутить).

Так вполне можно жить, – согласился с ним (с собой, конечно же) Миша. – И погулять успею. И пообедать как следует, а потом повторить. И, кстати, по книжным лавкам наконец-то нормально, без истерической спешки пройтись.

Если я здесь не застряну, – подумал осторожный Анн Хари, – а спокойно, без спасательной экспедиции вернусь в ТХ-19 и выясню, что там тоже прошёл один день, как заказывал, а не пара каких-нибудь сраных столетий, как в тамошних сказках про фей…

И все трое закончили дружным хором:

– …ух я тогда развернусь!

Вильнюс, февраль 2022

Миша (Анн Хари) застыл на пороге «Крепости», заполненной по большей части знакомыми, но и незнакомыми тоже людьми. Огляделся. Вдохнул и выдохнул. Что здесь творится? К такому он не привык. Толпа – как раз ладно бы, бывают такие неудачные (но для Даны с Артуром очень даже удачные) дни, что ближе к полуночи можно усесться только на подоконнике, да и то если переставить оттуда на пол чужие сумки и рюкзаки. Но не в таком же, блин, настроении! Чёрт знает что. В баре «Крепость» главное – атмосфера, здесь всегда по умолчанию весело и легко, так что даже если придёшь смурной и усталый, это мгновенно проходит, стоит переступить порог. А теперь он чуть сразу не вышел обратно на улицу. И вышел бы, если бы это была не «Крепость», а любой другой бар. Что угодно лучше, чем царившее здесь ощущение, что всё пропало, погибло, закончилось навсегда. Но в «Крепости» были друзья, а друзей в беде не бросают. Даже когда они сами и есть беда.

Дана сказала, шагнув из-за стойки навстречу:

– Прости, дорогой. У нас сегодня невесело. А как ещё. Война, конечно, пока у соседей. Но мы всё равно захлебнулись этой войной.

Миша сперва ни черта не понял. Откуда вдруг взялись соседи, какая, к лешим, война? Он только что совершил невозможное, почти сутки провёл в несбывшемся Вильнюсе, закончил картину, обошёл ближайшие книжные лавки, книг набрал, сколько влезло в рюкзак, даже немного поспал (запредельное легкомыслие, но очень уж сильно устал); ничего, подскочил как миленький от будильника, выпил кофе у Мити, угостил его пиццей из ближайшего ресторана и сам вместе с ним пообедал (уже в третий раз), прогулялся до Бернардинского сада, а там у Беседки Сердец танцевали не тени, а настоящие люди, живые, как раньше, совсем! Его самого пригласила на танец седая дама с фиалковыми глазами; потом небось пожалела о сделанном выборе: Миша вообще-то вполне умел танцевать, но так охренел, ощутив теплоту её рук и услышав биение сердца, что ноги ей оттоптал и сбежал слишком рано, пока не умолкла музыка, потому что, – думал он, пока мчался вприпрыжку по городу, смеясь от счастья, содрогаясь от ужаса, – если эти танцоры, как раньше, растают, развеются ветром, утекут поземным туманом, мне не надо об этом знать.

И теперь ему хотелось орать дурниной, обниматься со всеми, кто не станет сопротивляться, напиться, в смысле молниеносно захмелеть от стакана глинтвейна и завалиться спать.

Но потом он, конечно, вспомнил, где находится. И весь остальной контекст. Это же ТХ-19, здесь всё время какие-то войны, психи несчастные, хлебом их не корми, лишь бы друг друга мучить и убивать. Одновременно он думал с присущей любому Ловцу прагматичностью: хорошо, что война у каких-то соседей, а не прямо здесь. И: какое страшное горе! – как всякий нормальный житель Сообщества Девяноста Иллюзий думает о какой угодно войне. И: да какая разница, что творится в вашей сраной реальности, ей вообще не надо тут быть! Наши ведьмы, платаны, танцы и портовые краны давным-давно должны были вас заменить.

Но мало ли что он думал. Мысли не имеют значения, неважно, чем занимается глупая голова, когда на тебя беспомощно смотрит Дана. Лучшая в мире девчонка. Старый друг, несбывшийся, но всё-таки сбывшийся – вот же она. Дане плохо, у Даны беда. Для неё сейчас эта реальность – единственная. И где-то совсем рядом война.

– У вас здесь всё будет отлично, – почти беззвучно сказал ей Миша (Анн Хари) на своём родном, не знающем лжи языке. Он нарочно так расплывчато сформулировал, чтобы отлично стало как минимум в «Крепости». А может быть, в городе Вильнюсе, в Литве, или сразу везде. Сегодня, неделю, два года, столетие, сколько получится. Никогда не знаешь заранее, на что у тебя хватит сил.

Говорить было не особо легко, но и не ужас-ужас. В смысле он не хлопнулся в обморок, даже на пол не сел. Ладно. Как сказал, так и будет. Хотя бы какое-то время. А там поглядим.

– Ты что-то сказал? – спросила Дана. – Я не расслышала, извини.

– Сказал, что всё будет отлично. Хотя сам понимаю, как нелепо это сейчас звучит.

– Нелепо, – кивнула Дана. – Но я хочу тебе верить. И Артур весь день то же самое говорит.

– А что говорит Юрате?

– Она говорит: «Без паники». И: «Зайду к вам попозже вечером». И: «Дождись меня обязательно». И: «Напиши, чего надо купить».

– Вот это добрые вести, – улыбнулся Миша (Анн Хари). – Мне очень надо с ней повидаться. А она телефон отключила. Я ей три раза по дороге сюда звонил.

* * *

• Что мы знаем об авторе этой книги?

Что автор книги почти умер от горя двадцать четвёртого февраля двадцать второго года, но в последний момент на что-то отвлёкся, поэтому смерть получилась не совсем настоящая. Наполовину, не до конца.

• Что мы знаем об авторе этой книги?

Что после смерти он попал в рай. Но какая смерть, такой и рай получился. Не совсем настоящий, наполовину. Одна нога здесь, другая там. Наслаждаться райским блаженством в такой позиции несколько затруднительно. Зато наблюдать и записывать – в самый раз.

• Что мы знаем об авторе этой книги?

Что двойственность его положения позволяет (не оставляет иной возможности) писать одновременно две разные истории, хотя формально она одна. Для здешних людей (для себя) автор пишет про будни и быт райских жителей, для райских жителей (для себя же) – о том, как у нас тут дела. Для всех – о границах между мирами и о том, как легко (невозможно) их пересекать. Потому что границы – внутри сознания. Рай – это просто его состояние. Как и этот ваш сраный ад.

• Что мы знаем об авторе этой книги?

Что автор сам понятия не имеет, зачем её пишет. Скорее всего, просто так. Чтобы было. Чтобы лилось через край. Чтобы вопреки обстоятельствам и здравому смыслу для нас наступила ещё одна (не одна) весна. Чтобы радость и жизнь продолжались, торжествуя на тех участках, где ещё (хотя бы теоретически) возможно торжествовать. Потому что в этом человеческом мире зло и так всякий раз побеждает, то есть оно уже победило, прошедшее время, совершенная форма глагола, изначально, по умолчанию, навсегда. На этом нашем смешном пороге между смертью и тоже смертью не имеет значения, что у тебя в итоге получится (да ничего не получится!). Но по-прежнему важно, во что ты делаешь вклад.

Вильнюс, февраль 2022

Отто Штрих, красавчик, крутой фотограф, никому не известный (эпизоды, массовка) немецкий актёр, Труп, Нумирялис, Кадавер, хоть и глупо продолжать называть его этим прозвищем, подумаешь, снялся когда-то чувак для антитабачной рекламы, лежал в гробу среди белых лилий ради устрашения любителей сигарет, какая разница, кто чем занимался и как зарабатывал в старом добром (недобром!) мире, которого больше нет. Так вот, Отто (больше не Труп, хватит с нас трупов) идёт по городу Вильнюсу под мелким моросящим скорее льдом, чем дождём, месит ботинками грязную кашу, в которую превратился на тротуарах вчерашний снег. Он вышел из дома, наскоро сочинив себе дело – фотографировать прохожих, которые сегодня узнали из новостей, что бомбят Украину, сразу подумали: «Мы, чего доброго, следующие», – и бродят неприкаянные теперь. Вряд ли из этого выйдет что-то по-настоящему интересное, но пусть останется для истории, если у нас ещё будет история, – говорит себе Отто. Сам понимает, что преувеличивает опасность, зачем-то себя накручивает, но не может остановиться, да и не особенно хочет; как большинству людей, ему смутно кажется, что, если заранее испугаться как следует, до остановки холодного камня, в который от страха превращается сердце, беды не произойдёт, ей уже как бы незачем, жатва собрана, взносы уплачены, кто добросовестно умер от ужаса, пусть себе дальше живёт.

Но улицы даже в самом центре безлюдны, от этого Отто накрывает дополнительной жутью, как будто он во всём мире остался один. Это, конечно, неправда: в домах горят окна, мимо едет троллейбус, работают магазины, в кармане вибрирует телефон. Просто в такую погоду хороший хозяин собаку из дома не выгонит (хороший хозяин собаку вообще ни в какую погоду не выгонит, это, слава богу, давно устаревшее выражение, но его используют до сих пор). От безысходности Отто фотографирует собственные отражения – в лужах, в блестящем боку остановившегося у светофора автобуса, в мокром асфальте и в стёклах витрин. У него уже чуть ли не сотня почти одинаковых мутных бессмысленных кадров, они никуда не годятся, но Отто продолжает снимать. Потому что пока он фотографирует, он художник, он занят делом. Можно не думать и ничего не решать.

Но чёртовы мысли всё равно лезут в голову, одна другой глупей и мрачней. Например, что его назвали Отто в честь прадеда, который погиб на Восточном фронте, под Кёнигсбергом в сорок пятом году. И теперь я тоже где-то в этих краях погибну, – уныло думает он, хотя сам понимает, что это нелепо, при чём тут имя и прадед, его бесполезная страшная гибель, сраный Восточный фронт. Здесь не фронт. Не восточный, не западный. Никакой. Напали на Украину. Никто не трогал Литву. Это меня не касается. Война не у нас, – говорит себе Отто. И сердито, с ему самому непонятным (понятным!) злорадством поправляет себя: не у них.

Не будь скотиной, пожалуйста, – думает Отто, как бы другим, спокойным и строгим голосом в той же самой перепуганной голове. – Ты давно живёшь в Вильнюсе, по собственному решению, потому что его полюбил. Ты здесь стал настоящим художником. Всему, что умеешь, не то чтобы сам научился, это город тебя научил. Ты здесь нашёл друзей, каких у тебя в жизни не было. И встретил Наиру. Есть за что быть благодарным всю жизнь. Ты испугался, это простительно. Литва сейчас так себе место для жизни. Непонятно, как всё повернётся. Может нам правда стоит уехать из Вильнюса. Но опасность не повод мгновенно его разлюбить. Заранее, чтобы не мучиться, если с ним стрясётся беда. Нет уж! Любовь всегда – риск пережить боль утраты. И надежда, что не придётся переживать.

– Ich will keinen Krieg, – бормочет вслух Отто. – Keinen beschissenen Krieg[21]!

Только сказать недостаточно, – мрачно думает Отто. – Говоришь: «Не хочу», – а война никуда не девается, хоть вусмерть уговорись. Прямо сейчас гибнут люди. Слова ничего не меняют. А надо, чтобы меняли. Вот бы был такой специальный волшебный язык!

Отто поднимает голову, смотрит в небо, словно в надежде увидеть Творца и сказать ему: «Ты давай там что-нибудь сделай! А то такими темпами скоро разнесут твоё творение в клочья, не останется от нас ни черта». Небо, понятное дело, безмолвствует. Оно плотно обложено тёмно-сизыми тучами, их пронзает узкий как лезвие, яркий голубой сияющий луч.

Господи, – думает Отто, – а это ещё что такое? Впрочем, вопрос не по адресу, ясно, что луч – дело человеческих рук. Его источник находится где-то здесь, в центре города, скажем, на крыше высокого здания, или на вершине холма[22]. Просто включили мощный прожектор то ли как знак поддержки, то ли как символ скорби, то ли решили наглядно продемонстрировать, что свет всегда побеждает тьму. Хотя кому от этого легче, – думает Отто. – Хорошее дело знаки и символы, но прожектор не отменит войну.

* * *

• Что мы знаем об этой книге?

Что книга (любая) – не средство спасения. Это было бы слишком просто. Не настолько хорошо мы устроились, чтобы книжками мир спасать. Но когда не видишь других вариантов, хватаешься за любую соломинку. Пусть будет хотя бы книга. Чисто руки (судьбу) занять.

Вильнюс, февраль 2022

К часу ночи все наконец разошлись, а Дана осталась в «Крепости». Артур не хотел идти без неё, но Дана его убедила. Дома кот и куница, чуткие и чувствительные, не стоит к ним в таком настроении приходить. Но бросать зверей одних до утра – не дело. Их надо как минимум покормить. А с Артуром звери отлично ладят. И с настроением у него по умолчанию всё в порядке. После смерти Пятрас разучился испытывать горе. Максимум может чуть-чуть за компанию погрустить.

В общем, Артур ушёл, Дана заперла за ним дверь на ключ и щеколду, разложила кресло-кровать, старое, но хорошее, легко раздвигается и довольно удобно лежать. Артур недавно привёз его от родителей – вдруг пригодится. И вот пригодилось, как в воду глядел. Для Даны Артуровские родители были чем-то вроде сказочных духов-предков: она никогда их не видела, но регулярно получала дары. Иногда она думала, нет никаких родителей, Пятрас-Артур их выдумал, а сам, уходя из бара, растворяется в темноте. Но это всё-таки вряд ли. Иногда Артур ночевал у Даны и оставался нерастворимым. Да и родители для духов-предков как-то подозрительно часто ему звонят.

Дана думала про Артура и почти улыбалась, застилая кресло-кровать всеми пледами, какие нашла. Уснуть сейчас вряд ли получится, но в конце такого тяжёлого дня даже горевать лучше лёжа. Если уж приспичило горевать.

Чего меня так накрыло? – думала Дана. – Война – это страшное горе, но в этом мире всегда идёт какая-нибудь война. Много войн, одна другой кровожадней и гаже, я давно это знаю, не вчера родилась. Что, теперь слишком близко? Страшно, что нам тоже достанется? Но я же на самом деле не боюсь ни черта. Нелепо было бы продолжать бояться смерти рядом с Пятрасом, который как хитрый сказочный трикстер её обманул. Вернее, договорился, что будет, как он захочет. Но это даже круче, чем просто перехитрить.

Дело не в смерти, – думала Дана. – А в том, что я люблю свою – нашу общую – жизнь. Хорошая получилась, как её не любить. А теперь от неё осталось так мало. У меня и вокруг, везде. Когда я в последний раз говорила, проснувшись, «спасибо» за ещё один новый день? Кажется, прошлым летом. Или в начале осени. Точно, в двадцать первом году, в холодном, как март, сентябре. А потом начало сгущаться что-то неописуемое. Какая-то совсем уж тошнотворная мгла. Я же, к сожалению, не шутила, когда сочиняла за Борхеса про множественность адов, где все опускаются ниже и ниже, и ниже, всегда есть куда.

Дело, – думала Дана, – в том, что всё оказалось напрасно, неуместно и зря. Даже «Крепость». Прежде всего – она. Я же долго была уверена, что весь мир постепенно становится лучше, раз тут снова возможны настоящие чудеса. Мне казалось, наша «Крепость» – только начало чего-то прекрасного, первая точка опоры, ну или не первая, а две тысячи семидесятая, или даже трёхмиллионная, и слава богу, этому новому, неизвестному, невероятному, но уже почти ощутимому для воплощения нужно очень много опор. Но никакая мы не опора, а всего лишь счастливая флуктуация, кратковременный сбой. Этот новый бравый взбесившийся мир нас задавит, не чумой, так войной, не войной, так возьмёт измором, уж придумает что-нибудь.

Все мои усилия, – думала Дана, – тщетны. Да и сколько там тех усилий – сраный подпольный бар. Ладно, не сраный, отличный бар получился, волшебная лавка с блэкджеком и марсианами, но это не помогло. Ничего оно не изменило; собственно, и не могло. Пока мы тут беспечно мешали коктейли и резали бутерброды, радуясь, что ловко всех провели, человеческий мир становился всё гаже, хоть вовсе на улицу не выходи. Болезнь не страшнее иного сезонного гриппа, искусственно организованная паника, на которую все повелись, и неминуемая расплата: бессмысленный карантин, пустые тёмные улицы, закрытые страны и города, полицейские облавы, конские штрафы за дыхание свежим воздухом, объявления на дверях магазинов «запрещено входить старикам», принудительная вакцинация непроверенной дрянью под расписку, что жертва берёт ответственность за последствия на себя, платные тесты, проверки, слежка, доносы, страх, тупость, трусость и всеобщая взаимная ненависть – от бессилия, от тоски, просто так. Даже логично, что эта тошниловка закончилась взрывами; странно, что только одну Украину бомбят. Чем они хуже прочих? Просто порвалось, где тонко? Впрочем, понятно, что это только начало. Кто их теперь остановит. Самый поганый из всех возможных достался нам вариант.

То есть, – думала Дана, – эта война по соседству просто стала последней каплей. Как будто весь человеческий мир громко сказал мне дружным, слаженным хором: «У тебя ничего не вышло, ты не нужна, поняла?» Наша «Крепость» ещё стоит, но я в неё больше не верю. То есть не верю, что смысл, который мне сдуру мерещился в ней и в нас, по-прежнему есть. Мы не точка опоры. С нас ничего не начнётся. Нечему начинаться в мире, где большинство населения хочет только мучить, принуждать, убивать.

Телефон в кармане тихонько звякнул. От Артура пришло сообщение: «Хищники сыты. Wish you were here[23], но ладно, главное, ты в принципе есть».

Дана написала: «Ты лучше всех в мире», – как отвечала Артуру почти всегда. Поколебавшись, добавила: «Я посплю, успокоюсь и приду к вам с утра». Мрачно подумала: с каких это пор я начала ему врать? «Посплю», «успокоюсь» – звучит отлично, но зачем невозможное обещать? Однако стоило лечь, и на смену острому горю пришла такой же силы усталость, а глаза закрылись практически сами собой. Засыпая, успела подумать: какое снотворное кресло-кровать нам досталось! Всё-таки духи-предки, и хоть ты что.

Дана сквозь сон услышала, как с тихим скрипом открылась и с приглушённым стуком захлопнулась дверь. Сперва решила, что так и надо, наша «Крепость» подпольный, а всё-таки бар, сюда постоянно кто-то заходит, и слава богу, а то непонятно, на какие шиши мы с Артуром бы жили и оплачивали счета. Но потом спохватилась: так мы же закрыты! Я здесь ночевать осталась. И дверь заперла.

Всё остальное она тоже, конечно, вспомнила. В смысле последние, мать их, новости. И почему домой к зверям не пошла. Волна ослепительно-тёмной боли поднялась из солнечного сплетения и накрыла её с головой. Какая разница, кто там хлопает запертой дверью, что вообще происходит, какого хрена кого-то сюда принесло.

– Если вам показалось, что я вас разбудил, извините, – сказал кто-то, Дана его не видела, она сейчас вообще ничего не видела, кроме собственной тьмы, хотя какой-то частью сознания равнодушно отметила, что включили лампу у входа, тусклую, красноватую, как остывающая звезда.

– На самом деле вы мне сейчас просто снитесь, – добавил голос. – А я, соответственно, вам.

Когда сновидцу говорят, что происходящее ему снится, он чаще всего просыпается (если не научился всеми этими процессами осознанно управлять). И Дана, можно сказать, проснулась. Метафорически. То есть просто вернулась к реальности, где не то чтобы вовсе не было страшной мучительной боли-тьмы, просто кроме неё было всё остальное – «Крепость», высокий стол, заменяющий барную стойку, полки с посудой, плита, холодильник, кресло-кровать и она сама, укрытая слишком короткими пледами из IKEA, зато сразу тремя. Света единственной лампы хватило разглядеть, что в синем кресле в самом дальнем углу сидит мужчина, но его лицо оставалось в тени.

– Если вы не против, я смешаю себе джин-тоник, – сказал неизвестный (неузнанный) гость. – И покурю. Ужасно соскучился по вашему курящему бару! Давайте вы включите вытяжку. Или просто откроем окно.

Вот теперь Дана его узнала. Соскучился по курящему бару! Сразу стало понятно, кто он.

– Вы всё время говорите, что мы вам снимся, – сказала она. – А деньги оставляете настоящие. Я несколько раз специально проверила. С положительным результатом. Взяли у меня в супермаркете вашу десятку. И банкомат её без возражений всосал.

– Ну так просто мне всегда снится, что я оставляю вам настоящие деньги. Я порядочный человек, – рассмеялся старый клиент, до сих пор незнакомец, мечтательный курильщик, любитель джин-тоника, которого Дана с Артуром между собой называли «Поэт».

Дана решительно встала, благо легла спать одетой, в свитере и спортивных штанах. Она и дома так часто спала в последнее время, иногда даже не расстилая постель, прямо на покрывале, укутав ноги старым пальто. Не потому что мёрзла, в квартире было тепло, просто когда живёшь в состоянии глубокого горя (Дана боролась с ним яростно, но почти безуспешно весь январь и февраль), пижама и чистые простыни добавляют к горю ощущение полной беспомощности, а обычная уличная одежда почему-то успокаивает, поддерживает, помогает уснуть.

– Надеюсь, вам снится, что у нас есть лёд, и тоник, и джин, – сказала она Поэту. – Лично я не уверена. Просто не помню. Сейчас поглядим… Да, всё на месте. Значит, сделаю вам джин-тоник. А мне надо кофе. На вас варить?

– А давайте. Кажется, именно кофе я у вас никогда не пил. – Поэт помолчал и добавил: – Спасибо. Вы бесконечно великодушны. Что бы я там ни рассказывал про сновидения, но с вашей-то точки зрения я припёрся сюда среди ночи. И бесцеремонно вас разбудил.

– Это да, – усмехнулась Дана. – С другой стороны, в своей «Крепости» я хозяйка. Значит, ваша бесцеремонность – моя ответственность. Если бы я не хотела, вы бы и не пришли.

– Вы всё правильно про себя понимаете. Хозяйка каких поискать, – согласился Поэт.

В награду за комплимент он получил джин-тоник с розовым джином, недавно вошедшим в моду и достаточно дорогим. Дана его точно не покупала. В её внутреннем списке «сто способов разориться» покупка дорогих алкогольных напитков для бара значилась пунктом номер один. Но это не помешало красивому модному джину появиться на полке. Молодец Поэт, что тут скажешь. Увидел сон-лакшери.

Дана отнесла гостю стакан, сказала:

– Если хотите, курите. Вытяжку я включила. А форточка у нас открыта по умолчанию даже в морозы, я её закрываю, только когда ухожу. Не представляю, как люди всю зиму живут с закрытыми окнами, раз в неделю открывают проветрить. В лучшем случае на пять минут перед сном.

– Не факт, что они вообще объективно есть, эти люди, – усмехнулся Поэт и достал портсигар.

– Ваши бы слова да богу в уши, – вздохнула Дана.

– Считайте, они уже там. Но кому от этого легче. И так понятно, что всё – иллюзии. Разного качества и разной степени достоверности. Вам досталась довольно паршивая и одновременно достаточно убедительная, чтобы могла причинить настоящую боль.

– Только это она и может, – сердито фыркнула Дана. – Больше ни для чего не годится. И посреди всего этого ужаса внезапно мы с нашей «Крепостью». Прекрасные и неуместные. Такая смешная досталась судьба.

– Нет, – возразил Поэт. – Судьба вам досталась другая. Эту вы сами связали. Как свитер, себе по размеру, такую, как захотели, модель. Из невидимых глазу сияющих нитей, которые – не иллюзия. Из которых плетётся всё… У вас кофе не сбежит, пока я тут разглагольствую?

– Не сбежит, – ответила Дана. – Не было команды сбегать.

Но всё-таки вернулась к плите, где томилась джезва, которую она зачем-то поставила на огонь вместо того, чтобы привычно, на автопилоте, как всегда поступала, проснувшись, сделать френч-пресс. Джезву Дане подарила Юрате. И кофе в ней в основном варила она сама. Так, наверное, поэтому я и схватилась за джезву, – подумала Дана. – Чтобы хоть в чём-то быть как Юрате. В любых непонятных обстоятельствах будь как Юрате! Задача невыполнимая, но сама её постановка уже хороша.

– Надеюсь, вам приснится, что кофе в «Крепости» обалденный, – сказала она Поэту. – Не уверена, что я с этим справлюсь сама. Редко варю кофе в джезве. Честно говоря, почти никогда.

– Да, естественно, обалденный, – улыбнулся тот. – Скверный кофе приравнивается к кошмару. А кошмары я смотреть не подписывался. Вот вы смеётесь, а у меня действительно договор.

– Сама бы такой подписала, – вздохнула Дана. – Если уж всё иллюзия, лучше иметь возможность выбрать, какие сны я согласна смотреть.

– Вам, к сожалению, договор не положен, – серьёзно сказал Поэт. – У нас с вами позиции разные. Вы – Хозяйка, а я – Свидетель.

– Надеюсь, защиты, – вставила Дана. Хотя не собиралась его перебивать.

Но Поэт согласился:

– Можно и так сказать. Моя задача – видеть сны об этом человеческом мире. Но не всё подряд, что тут происходит, а только то, что нравится мне. Ну, теоретически может понравиться. Так-то заранее не всегда угадаешь. Но я обычно угадываю. А если нет, просыпаюсь. Я не обязан видеть сны про всякую дрянь. Больше того, обязан таких снов не видеть. Избегать их любой ценой. То, что мне снится, наполняется силой. Становится как бы уверенней и плотней. Хорош бы я был, помогая здешним кошмарам становиться ещё сильней.

– Надо же, – удивилась Дана. – У меня в юности была романтическая идея, что, когда мы беспричинно, но безусловно счастливы, это потому, что ангелы видят нас в своих снах.

– Вряд ли я именно ангел. Хотя хрен разберёшься, что именно люди имеют в виду, когда говорят это слово. И те, кого я вижу во сне, далеко не всегда ощущают беспричинное счастье. От моего внимания многим становится не по себе. Но всё равно вы почти угадали. Насколько в принципе может угадать человек.

Дана налила кофе в чашки, одну поставила перед гостем, из второй осторожно – горячо! – отпила. Кофе и правда вышел отличный. Но горький вкус ей напомнил, как обстоят дела.

– Вам сейчас, наверное, и посмотреть-то во сне толком нечего, – сказала она.

– Да ну что вы! – улыбнулся Поэт (и Свидетель). – Времена тут у вас, прямо скажем, не очень. Но на этом фоне ещё ярче проявляются воля к жизни, сострадание, сила духа, мужество, любовь, доброта. В этом мире стало так много прекрасного, что я, как вы сами, возможно, заметили, давно у вас не бывал. Просто не успеваю! Хотя ваш бар и весь город мне нравятся. Любимые сновидения. Можно сказать, входят в мой личный топ-тен.

Дана села рядом с его креслом на пол, закрыла лицо руками, почти беззвучно сказала:

– Спасибо, что вы нас любите. Но это не помогло.

– Вам только кажется, – беспечно ответил Поэт. – Человеческий мир вечно бьётся в агонии, но вы не обязаны разделять его муку. Даже скорее обязаны не разделять. Потому что вы – это вы. Каждый должен делать что может. А вы можете очень много. Но в списке того, что вы можете, совершенно точно нет пункта «сидеть и страдать».

– Да что я могу, – пожала плечами Дана. – Разве что эту ночь продержаться. И завтра день простоять.

– А потом ещё ночь и день, – подхватил Свидетель-Поэт. – Зачем далеко загадывать. Каждый раз – всего одну ночь и день. Этого совершенно достаточно. Жизнь торжествует и продолжается, пока мне есть что видеть во сне.

Вильнюс, февраль 2022

Дана проснулась в полдень и сказала: «Спасибо», – себе и своей судьбе, и её непостижимому автору, совершенно как в старые времена. Само как-то вырвалось, произнесла, а уже потом открыла глаза. Удивилась (не удивилась). Встала, проверила полку, давешний розовый джин был на месте, такой молодец. Пошла к окну и долго смотрела на улицу Шестнадцатого Февраля – из полуподвала, снизу вверх, как ребёнок на взрослого, с детским насторожённым выражением: «В каком ты сейчас настроении? Мне не прилетит?»

На улице было безлюдно; впрочем, на улице Шестнадцатого Февраля безлюдно почти всегда, хоть она и находится в самом центре, есть у нас такие места, словно бы заговорённые, всюду носятся толпы, а тут – пустота. Пока Дана смотрела в окно, мимо проехал мальчишка на самокате, прошла женщина с рыжей таксой, остановилась машина службы доставки, оттуда выскочил курьер в спущенной на подбородок тряпичной хирургической маске, посеревшей от долгого употребления, взял пакеты и побежал во двор.

Дана проводила его брезгливым и одновременно сочувственным взглядом, взяла телефон, написала Юрате: «Очень надо поговорить, я в „Крепости“, могу когда хочешь, куда скажешь прийти», – и пошла ставить чайник. Потому что утро без кофе – это ни в какие ворота, куда бы ни катился дурацкий человеческий мир.

Пока наливала воду, в дверь постучали. Дана невольно вздрогнула – господи, что случилось, кого принесло? – но почти сразу вспомнила, что она тут хозяйка, вдохнула, выдохнула и пошла открывать.

Вместо неприятностей на пороге стояла Юрате в белоснежном спортивном костюме. Объяснила:

– Я была так близко, что проще зайти, чем писать. Тем более, всё равно шла в кофейню. У тебя же ещё остался Мохамед Али из The Barn[24]?

– Естественно, – ответила Дана. – Я его никому, кроме тебя, не даю.

– Даже Артуру? – удивилась Юрате.

– Дала бы, да он не просит. Артур не гурман, ему всё равно.

Юрате кивнула и пошла искать джезву. Обнаружив её немытой, обрадовалась:

– О. Ты всё-таки начала варить кофе в джезве?

– Бес попутал, – сказала Дана. – Я, собственно, про этого беса и хотела тебе рассказать.

– Вот так заходишь с утра пораньше в подпольный бар, – восхитилась Юрате, – а тут вместо водки и мордобоя кофе The Barn и разговоры про бесов. Шикарная жизнь, декаданс.

* * *

– …а на прощание, – заключила Дана, – он положил в кружку для денег целую сотню и крепко меня обнял. Это было даже удивительней сотни – как будто что-то огромное, доброе меня обнимает, согревает, кутает в одеяло, чтобы сладко спала. Причём не только сейчас, а во всех временах, в те моменты, когда мне не хватало опоры, заботы и вот этого проникающего под судьбу, как под кожу тепла. А теперь получается, что хватало. Задним числом, всегда, навсегда. И я от этого выросла оптимисткой, полной дурой, по нынешним временам. Но я согласна, мне нравится. Кто он вообще? Что такое? Ты знаешь?

– Так Свидетель, – пожала плечами Юрате. – Он же тебе сам сказал.

– То есть это вообще нормально? Что какой-то чувак видит нас в своих снах, а мы видим его наяву, причём не как смутную тень, а как обычного человека? И когда ему снится, что он оставил нам деньги, в кружке появляются деньги, которые считает настоящими даже бездушный и беспристрастный себовский[25] банкомат?

– Совершенно нормально, – подтвердила Юрате. – Просто не общеизвестно. Ну так мироздание с нами в открытую не играет, ты сама это знаешь, не вчера родилась.

– Не вчера, – согласилась Дана. – Но, вполне возможно, сегодня. Надо запомнить дату. Двадцать пятое февраля. А ты, получается, знала? Что наш малахольный Поэт – Свидетель?

– У него это на лбу написано здоровенными буквами, – усмехнулась Юрате. – А я, по удачному совпадению, умею читать. Каждый раз, когда он появлялся в «Крепости», я радовалась за тебя и всех нас. Ну чего ты так смотришь? Да, я много разного интересного знаю. И почти ничего не рассказываю. Но не потому, что мне нравится всё от тебя скрывать. Просто что не хочет быть высказано, никогда не приходится к слову, забывается, откладывается на потом. Не зря говорится, что всякая настоящая тайна сама себя бережёт. Собственно, правильно делает, язык-то тут порченый. Не какой-то конкретный, все языки таковы. Сокровенная правда может сделаться выдумкой, ложью, если часто вслух её говорить. Скальды знали, что делали, когда придумали кеннинги[26], вот уж точно не ради дополнительной красоты! Ну, поэты-писатели с любым языком справляются, каждый, кто хоть чего-нибудь стоит, находит свой способ не разрушить словами правду, в идеале – дополнительно её утвердить. Но, к счастью, бывают в жизни моменты, когда всё-таки можно просто поговорить. Например, о Свидетеле, раз уж он добровольно всё тебе разболтал. Что, кстати, гораздо более удивительно, чем сам факт его бытия. Чтобы Свидетелю приснилось, как он о себе рассказывает – впору кричать: «Не бывает!» Не положено им. Очень, значит, ты ему нравишься. Настолько, что захотел рассказать тебе правду. Интересно, конечно, зачем.

– Ну так чтобы я от горя не умерла, – почти беззвучно ответила Дана. – Не физически. Хуже. Чтобы не превратилась в то, чем мне нельзя быть. Я же сильная. Много могу разрушить, если окончательно разлюблю нашу жизнь. Мне нельзя ненавидеть дела своих рук за то, что не получились. И близких за то, что я их не могу защитить.

– Тщетностью накрыло? – прямо спросила Юрате. – Осознала, что всё пошло прахом, все усилия были зря? И дальше трепыхаться нет смысла?

– Примерно так.

Юрате скривилась:

– Тщетность – тяжёлое искушение. Будь моя воля, никто бы через это не проходил.

– Хренассе искушение! – возмутилась Дана. – Было бы чем искушать.

– Тем не менее люди очень легко ему поддаются. За право ощущать себя умным, честным, трезвомыслящим реалистом, способным отринуть иллюзии и объективно оценить положение дел, многие душу продать готовы. И это не настолько метафора, как мне бы хотелось. И не поможешь ничем. Я ночью чуть не вернулась обратно в «Крепость» тебя утешать. Но не стала, потому что это принесло бы только кратковременное облегчение. Я за порог, и привет, всё по новой. Нет уж, с тщетностью каждый должен справиться сам.

– Так я всё равно не сама, – напомнила Дана. – Бес попутал. В смысле, Свидетель помог.

– Потому что твоя «Крепость» его приманила. А твои коктейли разговорили, – улыбнулась Юрате. – По большому счёту, это и есть «сама».

Дана вздохнула:

– Наверное. Действительно выглядит так, будто он специально пришёл меня утешать. Если бы просто соскучился по курящему бару, мог бы увидеть сон о том, как мы здесь выпивали, к примеру, во вторник. Или как будем… ну, я надеюсь, что будем. Когда-нибудь.

– Да сегодня же будете, – пообещала Юрате. – Я пророк, мне был голос свыше. Предрекал не меньше двух десятков гостей, бутерброды и грог.

– И новый джин-тоник «Закат Европы», – подхватила Дана. – Спасибо Свидетелю, у нас внезапно появился розовый джин. Я как проснулась, сразу метнулась к полке, проверила. Никуда не девался, есть!

– Вкусный? – деловито спросила Юрате.

– Пока не знаю. Я сделала гостю джин-тоник, а сама только кофе пила. Факт, что красивый. Не удивлюсь, если мир спасёт именно его красота. Но, кстати, о спасении мира. Если у нас есть Свидетели, от взгляда которых разные хорошие штуки обретают особую силу, какого же чёрта всё так паскудно тогда?

– Да потому что, – неохотно сказала Юрате, – Свидетелей тут всегда было мало. А сейчас по идее им здесь вовсе не следует быть. Но изредка находятся альтруисты. И просто любители экзотической красоты. Их усилий только на то и хватает, чтобы не угасала жизнь. Взгляд Свидетеля, конечно, не единственная опора. Но, возможно, единственный способ внятно о себе сообщить.

– Куда сообщить? – опешила Дана.

Юрате неопределённо взмахнула рукой:

– Куда надо. В Небесную Канцелярию, как ты сама в таких случаях говоришь.

– Я, между прочим, сегодня там побывала, – улыбнулась Дана. – В смысле мне приснилась Небесная Канцелярия. Местный Виленский отдел.

Юрате посмотрела на неё так, словно впервые увидела:

– Интересные у тебя сны.

– Интересные не то слово. Такое ощущение, что этот Свидетель оставил мне на добрую память полный мешок кошмаров, которые сам решил не смотреть. И правильно сделал. Ещё чего не хватало! Вот где ужас так ужас. Гораздо хуже, чем наяву.

– Что за ужас?

– Да полный капец. – Дана нахмурилась, встала и подошла к окну. Какое-то время смотрела на улицу, наконец сообщила: – Там всё в порядке.

– Так я и не сомневалась, – улыбнулась Юрате.

– Ты – нет. А я – да.

Дана вернулась к столу, взяла сигарету, повертела в руках, но так и не закурила. Сказала:

– Это, знаешь, были такие гадские сны, когда снится, что просыпаешься дома. В моём случае в «Крепости». И вроде бы всё как всегда. Все вещи на месте. Обычная жизнь наяву. Вообще никаких сомнений. Только в одном таком «наяву» по улице ездили грузовики, набитые пьяными мужиками, у всех на груди чёрные ленты с надписью «Народный спаситель». Они пели песни и размахивали плакатами, типа: «Спасём стариков и детей», «Требуем справедливой расправы», «Право убивать ради жизни», – такое. Во сне я, как это обычно бывает, знала контекст: во многих странах населению разрешили убивать антиваксеров, непривитых и просто тех, у кого при себе справки нет. Понятно, что убивали всех подряд, кто попадётся под руку. Заодно грабили, пытали, насиловали, да как только не развлекались. Но мировые СМИ оптимистически писали об оздоровлении общества, о необходимом очищении и эволюции, которая всегда права. В Литве убивать непривитых пока не разрешалось, и население стало давить на правительство, чтобы поскорее принимали такой прекрасный закон. По всему городу ездили грузовики с активистами, полицейские их поддерживали, предлагали совместно блокировать Сейм[27]. Во сне я всё это знала, окаменела от горя, считай, почти умерла. Но меня так возмутило, что эти твари горланят прямо перед моими окнами! Ну уж нет, обойдутся, я свою улицу им не отдам! Схватила, что подвернулось под руку, мокрое полотенце и швабру, выскочила из дома и – во сне легко быть сказочной богатыршей – прогнала эти грузовики.

– Шваброй и полотенцем! – восхитилась Юрате.

– Самой до сих пор приятно, хотя это просто дурацкий сон. Ещё и вслед им грозила: «Ещё появитесь на моей улице, колёса и яйца всем оборву!»

– Так и вижу.

– Да, я была молодец. Прогнала гадов и сразу проснулась. Но не по-настоящему, а в новый сон. В этом сне санитары приехали за Мальвиной. Чтобы увезти её на убой. Там, понимаешь, ввели так называемое ограничение на дожитие. Обязательная эвтаназия для всех, кто старше восьмидесяти, если не помер сам. Причём в других странах разрешённый возраст был ещё меньше, Литва в моём сне считалась неоправданно гуманной страной, на неё давило всё мировое сообщество, настоятельно рекомендуя снизить возраст дозволенного дожития хотя бы до семидесяти пяти…

– Хренассе у тебя пророческие видения, – вздохнула Юрате.

– Сама в шоке. До сих пор моё бессознательное себя так по-свински даже в юности с бодуна не вело. В этом сне я прятала нашу Мальвину в барном буфете. Наяву туда даже трёхлетний ребёнок не влезет, но во сне Мальвина распрекрасно поместилась в буфет. Только ругалась страшно, а я боялась, что живодёры услышат. Но пронесло. Они забрали какую-то другую старуху из дома напротив и двух стариков. Я локти кусала, что не успела с ними вовремя подружиться, вообще не знала про них, и никто не сказал беднягам, что у меня можно спрятаться. Стариков увезли. Мальвина ругалась в буфете, я рыдала, пока не проснулась. Но не по-настоящему, а опять в новый сон. Впрочем, остальные сны показались мне не особенно страшными. Быстро адаптировался организм. Посмотрела несколько скучных антиутопий с жёсткой кастовой иерархией, налогом на духовную жизнь, принудительным каннибализмом, официальным запретом на долгий сон и пятнадцатичасовым рабочим днём; мы с Артуром во всех вариантах как-то крутились, пытаясь устроить то в «Крепости», то во всём городе что-то похожее на более-менее жизнь. Под конец мне приснилось прощание с близкими перед общей неминуемой гибелью, назначенной на ближайшие выходные, причём это не вызывало у нас возражений, все считали, что с учётом того, что творится в мире, погибнуть скорей хорошо. С этим сном получилось смешно: в нашем доме заранее, не дожидаясь гибели жителей, отключили воду, и тут-то я взбунтовалась – дайте, суки, кофе напоследок сварить! На этой волне возмущения я весь квартал взбаламутила, и мы такие свирепые пошли всё громить. Воду нам в итоге включили. И заодно почему-то отменили всеобщую гибель, хотя об этом никто не просил. Но самый последний сон был отличный, вообще не кошмар. Мне приснилось, что я пошла на приём в Небесную Канцелярию. Мне было назначено на четырнадцать сорок пять, и я по дороге думала, что они хорошие зайцы, не заставили тащиться к ним прямо с утра. Пришла, а там такой, знаешь, скромный маленький офис и страшенный бардак, всюду свалены толстенные папки-скоросшиватели, другие такие же папки стоят на полупустых стеллажах. То ли съезжают, то ли, наоборот, только что въехали. Сотрудники мне не особо обрадовались, сказали: рано пришла, видишь, мы не готовы к приёму, с твоими делами потом разберёмся, давай, помогай. Пришлось помогать. Пыль вытирать, какие-то бумажки выбрасывать, папки эти дурацкие тяжеленные, куда скажут, переставлять. Но в ходе уборки мы с ними сдружились. Ребята оказались что надо. Приносили кофе из соседней кофейни, развлекали смешными историями о жизни в каких-то нелепых иных мирах, а когда у меня от тяжёлых папок стали ныть плечи, сделали мне массаж. Между делом приняли у меня заявление…

– Какое заявление? – оживилась Юрате.

– Жалобу. Кстати, я только сейчас поняла, что впервые в жизни написала официальную жалобу. Зато сразу на весь человеческий мир!

– Ну и правильно, чего мелочиться.

– Они, кстати, то же самое мне сказали: чего мелочиться, так гораздо лучше, чем много отдельных жалоб на мелкие недостатки, сама видишь, у нас тут и так слишком много бумаг. Подшили мою жалобу к делу, обещали, что обязательно разберутся, только пока точно не знают когда. Раздолбаи! Но милые. Я натурально влюбилась. Невсерьёз, как влюблялась в детстве, зато сразу во всех. И проснулась счастливая. Но всё равно перепуганная. Сразу побежала к окну проверять, что творится на улице. Но вроде ничего особенного там не творится, обычная жизнь. И вода есть в кране. И даже розовый джин не исчез. И мне теперь кажется, что у нас всё отлично. Хотя на самом деле точно так же хреново, как было вчера.

– Всё-таки не совсем как вчера, – улыбнулась Юрате. – Кое-что изменилось. В каждом своём кошмаре ты не просто страдала, а делала что могла. Бунт подняла, такой, что аж гибель всеобщую отменили, Мальвину в буфете спрятала, грузовики прогнала.

– Как-то скромно, – вздохнула Дана. – Я имею в виду, для сновидений. Там-то по идее возможности безграничные. Могла бы себе присниться царицей мира, всё переделать по своему усмотрению, всех перевоспитать, издать сто разумных гуманных законов… а потом, проснувшись, весь день в подушку рыдать.

– Вот именно, – подхватила Юрате. – А так хотя бы просыпаться не жалко. И спорим, ощущения тщетности больше нет ни хрена.

– Да, – согласилась Дана. – Как ни странно, но да. Причём мне кажется, не столько от всех моих подвигов, сколько от уборки в офисе Небесной Канцелярии. Я им здорово помогла. Это, конечно, мне просто приснилось, а всё равно теперь чувствую, что не зря на свет родилась.

– Вот уж точно не зря, – подтвердила Юрате. И помолчав, добавила: – А больше всего мне в этой истории нравится, что ты жалобу им подала.

* * *

• Что мы знаем о тщетности?

Что ощущение тщетности – это сумма воя смертного тела, которое чувствует свою смертность (с момента наступления половой зрелости свою смертность чувствуют все тела) и человеческого ума, который видит, что всё идёт не по плану, складывается не так, как он себе представляет «хорошее». И как надо, пожалуй, уже не сложится никогда.

• Что мы знаем о тщетности?

Что словари трактуют «тщетность» как отсутствие смысла, бесполезность, безрезультатность. Противопоставить ощущению тщетности можно только тот (очевидный) факт, что мы на самом деле ничего не знаем о подлинном смысле, не представляем, в чём заключается польза, вообразить не способны, каким должен быть результат.

• Что мы знаем о тщетности?

Что тщетность не объективно существующая проблема, а всего лишь культурная категория, морок, уловка ума.

Вильнюс, февраль 2022

Отто сказал:

– Давай, уезжаем. Я всё узнал. В самолёты справки больше не надо, но маски надо, поэтому лучше автобус Вильнюс – Берлин. Долго, ночь ехать, зато без тряпки. Автобус – анархия. Можно брать большой багаж и кота.

– Хочешь уехать в Германию? – удивилась Наира. – Ты же сам говорил…

– И сейчас говорю. Карантин, фашисты, концлагерь и факиншит. Но уже отменяют правила. Можно немножко жить. А потом я придумал. Можем ехать в Балканы. Там нормально. Без факиншита. Друзья уезжали и так говорят. Деньги есть. На начало. Потом работу найду. Мы найдём.

– Ага, – кивнула Наира. – Переводчиками в ООН.

Переглянулись и рассмеялись.

– Если вместе, – заключил Отто, – везде хорошо.

– Это да, – согласилась Наира. – Только я не хочу уезжать из Вильнюса. Никуда. Ни в Германию, ни на Балканы. Я здесь дома. Больше, чем дома. На своём месте. Ну, я уже много раз тебе говорила. Как будто не случайно сюда приехала, а вернулась после долгой разлуки. И сразу встала на место. Встроилась в пазл. И оказалась фрагментом неба. Без меня в нём будет дыра.

– Я тоже здесь встал на место. Но лучше сейчас уехать. Война очень близко. А рядом с Литвой Кёнигсберг. Забыл, как у русских он называется.

– Калининградская область.

– Да. Опасный сосед. Причина нас убивать.

– Тоже об этом думаю, – кивнула Наира. – На самом деле мне сейчас надо радоваться, что нам есть куда уезжать. Но слушай. Я скажу очень странное. Иррациональное. Неразумное. Но ты, пожалуйста, постарайся понять.

– Говори простые слова. Знакомые. Медленно. Я умею тебя понимать.

– Умеешь, – серьёзно согласилась Наира. – Иногда мне кажется, ты действительно телепат. Так вот, я считаю, нам надо остаться в Вильнюсе специально, чтобы никто на него не напал. Я, конечно, не думаю, что мы с тобой здесь самые главные. Что мир изменится ради нас, и зло отступит, чтобы не испортить нам настроение. Я не настолько дура. Не думаю! Но чувствую – именно так. Ты сам часто говоришь, что мы счастливчики. Особенно если вдвоём. Нам и правда везёт, тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить. У нас всё получается. Всё идёт как нам надо. Значит, не будет войны там, где мы живём… Говорю и себе не верю. Но очень хочу поверить. Вдруг наша с тобой удача – та капля, которая всё перевесит? Знаешь, я бы рискнула остаться тут и проверить. Сделать вклад.

– Ты обещала иррациональное, – заметил Отто. – Не обманула. Это точно оно. Ладно. Ты есть моя жизнь и судьба. Трудно спорить, когда судьба говорит человеческие слова. Я хотел осторожно. Но тоже иррациональное чувствую. Можно не уезжать. Но тогда я потрачу все наши лишние деньги. Знай!

– А у нас есть лишние деньги? – обрадовалась Наира. – Вот это мы молодцы!

– Я плохо сказал. Неточное. Есть такое слово – «нычка». Нет, другое. Похоже. Дана иногда говорит.

– Заначка! – сообразила Наира.

– Точно. У нас есть заначка. Для чёрного времени. Год платить за квартиру, когда без работы. Но если остаёмся, я покупаю машину. Бензин дорогой, это плохо. Зато можно быстро бежать.

– На Балканы, – подсказала Наира. – И там работать таксистом. Двумя таксистами. По очереди, в две смены, чтобы времени не терять.

– А ты умеешь?

Отто здорово удивился, потому что, когда они в январе ездили в Польшу, Наира даже не намекнула, что может подменить его за рулём.

– Ну так, – пожала плечами Наира. – Для балканского таксиста нормально, я думаю. Права получила по-честному, с первой попытки, но с тех пор за руль не садилась. Надо, кстати, их на местные поменять.

* * *

В последний день февраля Отто назначил Наире свидание (жизнь в одной квартире не повод их прекратить) на вокзале, возле бара «Peronas». Неплохой, кстати, бар. Хорошо, что пережил карантин и снова работает. Правда, Отто пока был не в курсе, как обстояло у них с QR-кодами – строго всех проверяли или хотя бы в открытой части, на воздухе разрешали сидеть просто так? Он специально старался знать на эту тему поменьше, потому что ему в этом городе ещё (наверное) жить. И неплохо бы иногда хоть куда-нибудь, кроме «Крепости», с лёгким сердцем, не испытывая враждебности, заходить.

Ладно, по крайней мере, на перроне «Перонаса» по-прежнему можно сидеть и курить, ничего не заказывая, косо никто не смотрит, это они молодцы. Отто нарочно пришёл пораньше, чтобы успеть купить кофе в вокзальной кофейне, которая тоже благополучно пережила карантин. И когда на перроне появилась Наира, вместо приветствия протянул ей картонный стакан.

– Эфиопия? – просияла Наира.

– Нет. Кения. Бариста сказал, хорошая.

– Да просто отличная, – подтвердила Наира, попробовав кофе.

– Я рад. Ещё я принёс тебе рыбу.

– Какую рыбу?

– Такую. Красивую. Написано «upinis ungurys»[28], по-русски не помню, как.

Открыл рюкзак, достал увесистый свёрток, показал Наире и спрятал обратно.

– Тяжёлый. Дома отдам.

– Угорь! Ты лучше всех в мире. Устроил нам романтическое свидание с угрём. Как тогда в апокалипсис. Только без апокалипсиса. По крайней мере, у нас тут явно не он.

– Он, – нахмурился Отто. – Близко убивают людей. Я знаю, что всегда убивают. Где-нибудь далеко и не нас. Если не читать новости, можно не беспокоиться. А когда стало близко, я понял, что апокалипсис есть всегда. Медленный. Понемножку. Разная форма. Сейчас у нас не похож. Но это он. А мы с тобой вместе, живые. У нас есть кофе. И рыба. Это странно. Плохо, но хорошо. Мне слов не хватает. Но я знаю, что ты поняла.

– Да, – кивнула Наира. – И прошлой зимой так же было, когда мы с тобой тут сидели с эфиопским кофе, банановым кексом и копчёным угрём.

– Была романтика. Красиво и снег.

– И белый поезд, – подхватила Наира.

– Белый поезд, – неуверенно согласился Отто. – Галлюцинация, да. Хорошо, что ты помнишь. А я забыл. Нет, не так. Мне как будто нечего помнить. Это теперь как сон. Или как сам придумал. Или как видел кино.

– Я свидетель, – твёрдо сказала Наира. – Был белый поезд. При мне – точно был. А ты его потом ещё видел?

– После вместе? Не видел. Потому что сюда не ходил. Закончил серию про вокзал. Было много другой работы. А потом стало счастье. Ты – счастье. Я тебе говорил?

– Говорил. Но ты повторяй почаще, пожалуйста. Я люблю комплименты… Нет, прости, я не это хотела сказать. А что ты – тоже счастье. Большое. Моё.

– Ты раньше не сказала! – просиял Отто. Поспешно исправился: – Не говорила. Когда я волнуюсь, забываю правильные слова.

– Да я их сама забываю, – улыбнулась Наира. – Хотя вроде родной, самый первый язык. Мама с детства по-русски со мной говорила. А папа говорил по-армянски. Но он очень много работал. Ездил в командировки. Поэтому русский язык в моей голове победил.

– Это моя удача, – заметил Отто. – Если учить ещё твой армянский, я с ума схожу… бы. Сошёл.

– Ты вообще крутой, – серьёзно сказала Наира. – Целый русский язык с нуля взрослым выучил! Плюс страшную кучу литовских слов. А у меня с языками не очень. Армянский, спасибо папе, всё-таки тоже родной. А всё, что потом учила, – английский, французский – почти забыла. Лень восстанавливать, хотя, по идее, это должно быть легко. Просто мне не особенно интересно, что говорят люди. Даже нравится их не понимать. И они меня пусть тоже не понимают. Всё равно мне нечего им сказать.

– Я вспомнил слово, – оживился Отто. – Ты называешься «мизантроп».

– Это ты молодец, – вздохнула Наира. – Хорошее слово вспомнил. Но мимо. Мизантропы людей не любят, а мне просто всё равно. С детства, сколько себя помню, я живу с ощущением, что это не настоящая жизнь. Не плохая! Нормальная. Просто она не считается, понарошку. Как квест проходить. Как будто я вот-вот доиграю, встану и пойду домой. Туда, где настоящая жизнь. Где всё происходит взаправду. Меня там уже заждались.

– Там у тебя есть подружка Таня и сувениры для инопланетян? – без тени улыбки подсказал Отто.

– Я не знаю. Наверное. Может быть. Я об этом толком не думала. Не вспоминала подробности. Тем более не сочиняла, какая она – моя настоящая жизнь. Может быть, во сне что-то видела, как тогда про футболки, но я редко запоминаю сны. Просто всегда так чувствовала. Чувства не надо обдумывать. Я поэтому никогда никому не рассказывала. Для таких разговоров не подходит даже родной язык. А тебе рассказала, потому что жизнь с тобой в Вильнюсе вдруг стала похожа на настоящую. Мне так нравится! Я ещё и поэтому не хочу уезжать. Боюсь, что без Вильнюса ничего не получится, это чувство уйдёт. Что для ощущения настоящей жизни мне нужны вы оба, и ты, и он. Хотя тебя, по идее, должно быть достаточно. Но я не уверена. Прости.

– Мне ок, – улыбнулся Отто. – Главное, я тоже нужен. Плохо, если бы нет. А на две недели не боишься уехать?

– На две недели? – просияла Наира. – В путешествие? Не боюсь!

– Это хорошо. Мне папа даёт машину. Ей шесть лет, папа себе покупает новую. Поэтому нам подарок. Весной можно ехать забрать.

– Ничего себе новости. Папа – чувак!

– Я не ждал. Просил совет, что и где покупать. Он хорошо разбирает.

– …ся, – подсказала Наира.

– Точно. «Разбирает» и «ся». А папа сказал – забирай, бесплатно, подарок. Я удивился. Мы раньше были не очень друзья. Он не любит, как я живу и что делаю. Может быть, всё изменилось. Будем смотреть и знать. Но сегодня праздник! У нас скоро машина и путешествие. Поэтому рыба. Я знаю, тебе рыба лучше, чем торт.

– Офигеть мы с тобой живём, – сказала Наира. – Сидим, планируем путешествие. Ещё месяц назад такое невозможно было вообразить.

– Да, – согласился Отто. – Быстро изменился мир.

– Быстро. Но какой страшной ценой. Пока мы тут сидим, такие красивые, без намордников и с кофейком, бомбят Украину. А там живут такие же люди, как мы. Вообще не готовые к подобному повороту! Девчонки с айфонами, бородатые хипстеры, репетиторы и психологи, веганы, школьники, йоги, художники и алкаши. Кто-то из них вот прямо сейчас умирает под завалами, ему больно и хочется пить. Кто-то глядит на руины, которые остались от его дома, и думает: «Это мне ещё повезло». Кто-то выбирает – бежать, спасаться, бросив дома собак и котов, или остаться с ними, чтобы убили всех вместе, ничего себе выбор, да? Кто-то хоронит младенца, а кто-то – мать и отца. Кто-то прячется в погребе, умоляя бога, в которого всего три минуты назад поверил, чтобы оккупанты его не нашли. Кого-то вот прямо сейчас насилуют. Кого-то оперируют без наркоза, потому что лекарства нет. И это совсем рядом с нами. Сколько тут километров? До Киева, кажется, семьсот-восемьсот по прямой. Но наше счастье от этого никуда не девается. Просто к нему прибавляется боль. Боль теперь будет всегда, как подкладка. Придётся учиться с ней жить.

– Трудное говоришь, – вздохнул Отто. – Но я, наверное, понимаю. Я знаю слово «под-клад-ка». Артур про своё пальто говорил. Оно оранжевое. И под-клад-ка тоже оранжевая. Артур это слово много раз повторил.

Вильнюс, март 2022, или чёрт его знает… да ну нет, точно Вильнюс и март

– Белый поезд, – вздохнула Юрате. – У нас на вокзале. Ты видел! Чокнуться можно с тобой.

– Можно, – подтвердил Отто. – Я думал, я сам чокнуться… чокнулся. Потому что не получаются фотографии. Значит, бред и мираж. Но Наира тоже видела белый поезд. Вместе. Прошлой зимой. Она его помнит. А я забыл. Но теперь Наира сказала, и я тоже помню. Он у меня на глазах… под глазами стоит.

– Перед внутренним взором, – машинально перевела Юрате. – Спасибо, что рассказал. Жалко, что не рассказывал раньше… Ай, ладно, не слушай меня. Всё всегда случается вовремя. Раз сейчас рассказал, значит, надо сейчас.

– Я думал, галлюцинация. А когда Наира тоже увидела, я думал, это любовь. Доказательство. Мы вместе видели то, чего нет. Мне тогда было надо надежду. И я взял надежду. А белый поезд забыл. Как сон.

Он помолчал, собираясь с мыслями, вернее, собирая слова. Наконец продолжил:

– Я не знал, что тебе интересно про поезд. Это совет Наиры – тебе рассказать. Она понимает! А я не всегда.

– Зато ты его увидел. Сколько раз? Три?

– Четыре. Если вместе с Наирой тоже считать.

– Конечно считать! – энергично кивнула Юрате. – Поезд всегда появлялся ночью?

– Правильно – «вечером». Не поздно. Но уже темно.

– Ясно. Пойдёшь со мной на охоту?

– В лес? С оружием?

– На вокзал. Без оружия. Вдруг ты приманка? Вдруг этот поезд тебя почему-то любит? Или твой фотоаппарат.

– Но мои фотографии не получаются. Нет на них поезда. Только темнота.

– Так потому и любит, что можно дразниться! – рассмеялась Юрате. – Не получиться на снимке и свести папарацци с ума.

– Я не папарацци. Я художник, – почти всерьёз обиделся Отто.

– Я-то знаю. А поезд не знает. Или ему всё равно.

* * *

– В какие лунные дни это было, ты, конечно, не в курсе, – вздохнула Юрате.

– Дни Луны? – удивился Отто. – Я не знаю такое. Не умею считать. Это важно?

– Да чёрт его знает. Вообще-то, бывает важно. Для некоторых явлений. Изредка. Иногда.

Они сидели на перроне «Перонаса» уже полтора часа. Юрате с термосом кофе, Отто с сидром, легкомысленным летним напитком; впрочем, вечер был тёплый – для марта. Целых плюс пять.

Бар работал; сидящих на улице не обслуживали, но и не убирали столы. За некоторыми сидели компании, у входа тоже стояли люди, вышли на улицу покурить.

– Их не было, – вдруг сказал Отто.

– Кого?

– Никого. Я был один. Как будто последний человек в мёртвом мире. Как в страшном кино. Ты говорила, «охота», «приманка». А вдруг приманка – когда нет никого?

– Вполне может быть, – согласилась Юрате. – Ладно, тогда не имеет смысла тебя морозить. Приду попозже, сама.

– Пожалуйста, не сама! Я хочу тоже. Можно?

– Ты что, в два часа ночи сюда попрёшься?

– Попрёшься! Сейчас нет работы. Завтра могу много спать.

* * *

К двум часам ночи на вокзале стало безлюдно, не хуже, чем в карантин. И «Перонас» закрылся. Было бы лето, возле бара ещё бы сидела толпа, но до лета оставалось три месяца, а температура успела упасть до нуля – не абсолютного, а всего лишь по Цельсию, но и его оказалось достаточно, чтобы всех разогнать.

– Я боюсь, – вдруг сказал Отто.

– Чего? – удивилась Юрате.

– Что белый поезд не едет. Тогда значит просто галлюцинация. Зря тебе рассказал.

– Если поезд к нам не приедет, – безмятежно улыбнулась Юрате, – из этого можно будет сделать только один верный вывод: что он не приехал сегодня. Но возможно был здесь вчера. Приедет ли поезд завтра, мы тоже не знаем. Но можем проверить. Или не проверять.

– Ты философ, – вздохнул Отто. – А я не философ. Простой человек. Мне надо поезд сегодня. Мы захотели, и всё получилось. Сейчас очень надо чудо. Мне и всем. Каждый день.

– Это да, – согласилась Юрате. – Нам надо! Но оно не обязано. То есть, они не обязаны. Чудеса.

– Всё-таки немножко обязаны, – упрямо сказал Отто. – Смотри, какие наши дела. Всё стало плохо. Это люди сами устроили. Выбрали так. Ein freier Wille, свобода… – он умолк и нахмурился, всегда от волнения забывал даже самые простые слова.

– Свобода воли, – подсказала Юрате.

– Точно. Свобода воли. Люди много раз сами выбрали сделать очень плохую жизнь. Карантин не первое. Но очень понятное. Как будто фонарь включили, и стало видно дерьмо. Теперь война. Не у нас, но она может быть начало большой беды. Но даже не это страшное. Смысла в людях не стало. Как будто нам больше не надо жить. Поэтому чудеса должны делаться. Чтобы мы могли хорошо продолжаться. Чудеса – это новый смысл.

– Да, – кивнула Юрате. – Оно, конечно, немножко сложнее устроено. Но по большому счёту ты совершенно прав. Не горюй, дорогой. Чего-чего, а чудес на наш с тобой век точно хватит. И твой белый поезд не галлюцинация. Даже если он не приедет сегодня, чтобы это нам доказать.

– Ты так думаешь?

– Я точно знаю.

– Тогда хорошо. Я говорил – чудо, смысл, и свобода воли. Это важное. Но правда, что я боюсь быть болтун и дурак.

– Не болтун, не дурак, – улыбнулась Юрате. – А визионер. Духовидец! Пошли, дорогой. На сегодня охота закончена. Не до рассвета же тут сидеть.

Она поднялась и пошла вдоль перрона. Отто не хотел уходить, но что делать, пришлось её догонять. Сказал:

– Я как будто не сдал экзамен.

– Да ну, прекращай, – отмахнулась она.

Повернула к ступенькам, ведущим с перрона на улицу, и тогда они оба услышали далёкий паровозный гудок.

– Сейчас не положено поезд. Не по расписанию, – почти беззвучно прошептал Отто. И сразу сам себе возразил, правда, мысленно, всё-таки думать на родном языке гораздо проще, чем говорить на чужом: нашёл чему удивляться, паровозным гудкам на вокзале, мало ли чего нет в расписании, это может быть товарный состав.

Но что бы Отто ни думал, он всё равно был уверен, что это именно белый поезд, потому что уже узнал – не гудок, который слышал впервые, а состояние, всякий раз охватывавшее его перед появлением поезда, предельно взволнованное и одновременно неестественно спокойное, словно эмоции придавили тяжёлой подушкой и оставили там бушевать.

Он стоял на перроне, смотрел на приближающиеся огни, яркие, но почему-то не ослепляющие, словно их показывали в кино. Видел, как зелёный, лиловый, розовый дым из трубы невозможного белоснежного паровоза постепенно окутывает вокзал, думал: «Всё-таки поезд приехал. Теперь Юрате знает, что я не соврал». Почему-то это казалось ужасно важным, хотя Юрате с самого начала не сомневалась в его словах. Ещё и его самого убеждала, что белый поезд – не галлюцинация, не пустая фантазия, не мираж.

Даже когда Юрате спрыгнула с перрона на рельсы и медленно пошла навстречу приближающемуся составу, Отто не испугался, даже не крикнул, не побежал за ней, не попытался спасти. Только стоял и думал: «Вот теперь она убедится. Теперь она убедится!» – как будто чтобы поверить в белый поезд, надо чтобы он тебя переехал, без этого – незачёт.

Потом случилось как минимум три события сразу. Может быть, больше, но эти три Отто смог с грехом пополам осознать и хотя бы отчасти запомнить, то есть пересказать словами себе. Как Юрате в последний момент ловко запрыгнула на метельник, и поезд её увёз. Как Юрате стала огромной сверкающей снежной горой, и крошечный поезд скрылся в её груди, как в тоннеле. Как оба, Юрате и поезд, исчезли, а разноцветный туман не рассеялся, а отступил, как в отлив отступают волны, обнажив пешеходный мост, рельсы, шпалы, перроны, провода, фонари, семафоры; словом, всё, чему на вокзале положено быть.

– Ну и что у тебя получилось? – весело спросила Юрате.

Только тогда Отто понял, что всё это время снимал. Как в его руках оказалась камера, он не помнил. Он вообще не был уверен, что брал её на вокзал. Но оказалось, взял. И достал, и фотографировал. И опять ни черта не вышло, как не выходило всегда. Только на этот раз все кадры были засвечены. Ярко-белая мгла. Раньше при попытках сфотографировать удивительный поезд у него получались обычные смазанные, но вполне реалистичные ночные снимки – кляксы света и темнота.

– Да, я не особо фотогеничная, – усмехнулась Юрате. – Ты вообще как себя чувствуешь, дорогой?

Он сказал:

– Непонятно. Немножко плохо. Но хорошо.

Иногда иметь небольшой словарный запас даже к лучшему. Можно не пытаться – всё равно ничего не получится! – объяснить, что ты счастлив таким невыносимым ледяным острым счастьем, от которого ноет не только тело, но даже его прозрачная тень. И в глазах темно не от слабости, просто им неохота видеть обычные вещи после того, как смотрели в разноцветный туман. И земля ушла из-под ног, потому что планета несётся в космосе со скоростью тридцать километров в секунду, а ты тут на месте застыл, как дурак.

– Значит, в порядке, – заключила Юрате. – Знаешь что? Давай так. Я тебе пока ничего объяснять не стану. Сама не поняла почти ни черта. Да и ты практически в обмороке. Не до разговоров сейчас. Просто запомни, что это было, во-первых, хорошее. А во-вторых, оно действительно было. Тебе не приснилось. Не примерещилось. Начнёшь сомневаться – спроси меня. В любое время, хоть среди ночи звони, подтвержу. Только рано утром всё-таки лучше не надо. Я теперь навеки твоя должница. Но спросонок, не разбираясь, запросто на хрен послать могу.

– Не буду. Я рано утром только папе звоню. Редко. Специально, чтобы он стал счастливый. Папа думает, я как нормальные люди, если рано встаю.

– А ты – ненормальные люди! – обрадовалась Юрате.

– Ну да.

– Давай провожу тебя до дома. Как раз по дороге проветришься. И успокоишься. Силы есть? Или лучше вызывать такси?

– Силы есть, ума не надо, – откликнулся Отто.

– Эта поговорка точно не про тебя.

– Немножко меня. И тебя. Сейчас мы такие. Далеко ходить можем, умное говорить не можем. Ни объяснять, ни понимать.

– Не беда, – улыбнулась Юрате. – Станем и мы когда-нибудь интеллектуалами. Какие наши годы. Успеем ещё.

* * *

На полдороге Отто спохватился, что давно не писал Наире. Как последняя в мире свинья. Достал телефон, думал, там полно её сообщений. Но было только одно, отправленное сразу после полуночи: «Прости, увлеклись, буду через пару часов». Из чего следовало, что студийная запись, на которую Наира наконец-то решилась после долгого перерыва, шла хорошо. Но интересно было не это. А дата и время на телефоне. 05.03.2022, суббота, 02:55. То есть пятое марта. Но пятое марта было вчера!

– Пятое марта, – сказал он Юрате.

– И что? Предлагаешь запомнить дату и праздновать каждый год?

– Нет. Смотри. Телефон. Написано. Пятое марта. Суббота. Но суббота уже закончилась! И опять началась.

– Теперь поняла, – кивнула она. – Я на числа обычно не обращаю внимания. Но за днями недели слежу. У меня же занятия. Чёткое расписание. И сегодня – уже вчера! – мы собирались в пятнадцать ноль-ноль в парке Кудрю, как всегда по субботам. Значит, точно суббота была.

– А теперь опять началась суббота. Если телефон не обманет… не обманул.

– Сейчас, подожди, – Юрате достала свой телефон из кармана. – Тоже суббота, пятое марта. Ну, красота!

– Но… – начал Отто и сразу умолк. Все слова на свете забыл, включая немецкие. Даже обдумать это всё ему теперь было нечем, не то что обсудить.

– Так бывает, – улыбнулась Юрате. – Когда происходят всякие странные вещи, с временем тоже творится херня. В хорошем смысле. Сейчас – так точно в хорошем. Кто же откажется от лишнего дня.

Отто схватился за голову:

– Всё запуталось. Весь мир запутался! Второе пятое марта! У тебя опять занятия в три. Что ты скажешь людям? Что вторая суббота? Надо прийти или можно не приходить?

– Ничего не скажу. А посмотрю, как сложится. Кто придёт, кто забудет, кто вспомнит, что уже приходил вчера. Скорее всего, никто ничего не заметит. Главное, не надо про это никому говорить.

– Даже Наире?

Юрате нахмурилась:

– Ну сам смотри. Понимаю, у вас нет секретов. Я бы тоже не захотела такое великое чудо от самого близкого человека скрывать. Но учти, подобную информацию тяжело бывает переварить.

– Наира сварит! – Отто запнулся, скривился, добавил: – Может быть, сварит. Или лучше не говорить? Я не знаю, как правильно!

– Никто никогда не знает, как правильно. Так уж устроена жизнь. Я вон тоже не знаю, что с тобой теперь делать. Крепко ты со мной влип! Но так получилось. Судьба у тебя – большая затейница. Хочешь не хочешь, а придётся тебе две субботы пятого марта в себя вместить. Хорошо, что ты настоящий художник. Вашему брату всё-таки легче ужиться с непостижимым. И даже отчасти его постичь.

– Я не всё понимаю, – признался Отто. – Голова не работает, а ты очень быстро много слов говоришь. Но я понял, что раз художник, значит, всё хорошо.

– Хорошо – не то слово, – подтвердила Юрате. – Вон твои окна горят. Сейчас Наира тебе наваляет за то, что так загулял.

– Не наваляет, – серьёзно ответил Отто. – Наира плохо умеет драться. Виноват её папа. Не разрешил ей записаться на каратэ.

* * *

• Что мы знаем о времени?

Что время линейно только с точки зрения человека и других сходных с ним существ. Последовательность событий – иллюзия, но с этой иллюзией проще живётся нам всем. Вообразить нелинейное время человеческий ум не способен. От ума вообще мало толку. Ключ к пониманию – восприятие времени, а не мысли о нём.

• Что мы знаем о времени?

Что одна из форм восприятия времени открывает доступ к любому моменту нашей собственной вечности. Даёт возможность соединиться с собой в бесконечно далёкой точке, где (когда) текущая жизнь с её катастрофами станет просто полузабытым незначительным эпизодом, как одна из прочитанных в детстве приключенческих книг. Эта точка – опора, источник силы и стойкости, самый важный, хотя (в рамках концепции линейного времени) ещё не сбывшийся миг.

Вильнюс, март 2022

Иногда Имре снится, что он стоит посреди улицы и играет на трубе. Город вокруг знакомый, но незнакомый. Во сне считается, что это Вильнюс, хотя на Вильнюс он не похож совсем. Но пока Имре играет и спит, он знает, где что тут находится, в какой стороне Кафедральный собор, где ближайшие продуктовые магазины и как добираться из центра домой. Отсюда налево и прямо, дождаться троллейбуса номер шесть, выйти на Таурагну, там уже совсем близко, через дорогу панельный дом. Наяву нет такой остановки[29] и панельного дома напротив, но пока Имре спит и играет на улице, они для него, безусловно, есть.

Иногда Имре снится, что он стоит посреди улицы и играет на трубе; в этом нет ничего удивительного, на трубе он играет и наяву. Правда, всё-таки не на улице, а в оркестре городской филармонии и ещё в Новой Прачечной, там по пятницам джазовые концерты, Имре часто зовут выступать в этот клуб. Надо будет как-нибудь наяву, – думает Имре, не просыпаясь – встать, например, у Ратуши, повеселить горожан. Когда играешь на улице, люди радуются больше, чем на настоящих концертах, и обязательно кто-нибудь начинает под музыку танцевать.

Иногда Имре снится, что он стоит посреди улицы и играет на трубе. По идее, ему должно нравиться, но на самом деле это тяжёлые сны. Имре снится, что он очень плохо играет, просто ужасно, хуже, чем в школе, ни в какие ворота, господи, так нельзя! – думает Имре, не просыпаясь, но почему-то продолжает играть. Он не то чтобы разучился, просто в этих снах какая-то другая среда, другое сопротивление воздуха, атмосферное давление, влажность и какие там ещё бывают важные факторы. И незнакомая, чья-то чужая труба. Или это его труба так во сне изменяется? Вместе с давлением, воздухом и всем остальным? Имре не знает, но иногда ему кажется, что это его трубе снятся страшные сны, а он в них участвует за компанию, потому что инструмент оживает, только когда его держит в руках музыкант.

Иногда Имре снится, что он стоит посреди улицы и играет на трубе. Совершенно ужасно играет, но откуда-то знает, что так и надо. В этом сне плохо играть – и есть хорошо. Почему хорошо, Имре не понимает. Понимать он привык наяву, а это всё-таки сон. То ли его плохая игра что-то немыслимое доказывает, то ли исподволь разрушает какое-то тайное зло. То ли Имре своими фальшивыми нотами кого-то сейчас побеждает, то ли проигрывает, зато отвлекает внимание от чего-то другого, важного, которое проиграть ни в коем случае не должно. Короче, Имре даже себе объяснить не может; впрочем, и не пытается, всё-таки это сон. Он просто стоит на улице и играет. Настолько скверно играет, что сам не всегда узнаёт мелодию. Но чаще всё-таки узнаёт.

Иногда Имре снится, что он стоит посреди улицы и играет на трубе. Очень плохо играет, позорище, но прохожие всё равно ему рады. Улыбаются, завидев издалека, останавливаются, кидают монеты в пустой футляр, или проходят мимо, приплясывая, особенно когда Имре снится, что он играет «Ламбаду», или какой-нибудь вальс. Ничего удивительного, что прохожим он нравится, уличный музыкант – всегда подарок судьбы, добрый знак. Его часто спрашивают: «Вы из Украины?» Имре кивает, так проще, чем вспоминать и рассказывать, как почти двадцать лет назад приехал из Сегеда на работу в Виленскую филармонию. Имре спит и не знает, откуда он взялся, кто он вообще такой.

* * *

• Что мы знаем о музыке?

Что музыка – вид искусства, в котором определённым образом организованные звуки используются для создания некоторого сочетания формы, гармонии, мелодии, ритма или иного выразительного содержания, – это нам сообщает словарь.

• Что мы знаем о музыке?

Что с точки зрения физики это распространяющиеся в воздухе продольные упругие волны, порождаемые колебаниями струн, столбов воздуха в трубках, голосов и ударов по звучащим телам.

• Что мы знаем о музыке?

Что в рамках теории (практики!) волновой природы материи, мы – тоже музыка. То есть с точки зрения непостижимого Господа (космоса), в горе и в радости, корчась от боли, окрыляясь надеждой, упиваясь ослепляющей ненавистью, убивая, спасая, утешая, бунтуя и подчиняясь, мы просто звучим. Мы поём.

Гданьск, март 2022

Лех выходит из дома только после заката; то есть, зимой можно выйти довольно рано, зато летом – лишь за пару часов до полуночи, хочешь не хочешь, сиди и жди. Не то чтобы Лех по какой-то причине не мог выйти днём, всё он прекрасно может. И солнечный свет ему нравится, Лех, если что, не вампир. Просто они с Гданьском договорились, что Лех будет появляться на улицах ночью, во тьме. Городу это важно, а Леху несложно. Ночью так ночью. Не спорить же из-за такой ерунды.

Гданьск – странный город. С причудами. Ну, на его месте кто угодно бы спятил, начиная с меня, – думает Лех, пока сидит на залитом солнцем южном балконе, кутаясь в одеяло, всё-таки ещё середина марта, весна толком даже не началась. У Леха целых четыре балкона на четыре стороны света, потому что квартира огромная, занимает весь четвёртый этаж большого доходного дома. А что дом существует только в проекте, на самом деле его не построили, так это дело такое. Грех придираться. С каждым может случиться. Возможно даже я сам, – иногда говорит себе Лех, – существую только в проекте. Родился, к примеру, персонажем романа, который автор давным-давно передумал писать. Но, может, однажды опять передумает и возьмётся? Это вообще интересно! Так бывает, чтобы автору навязал свою волю желающий осуществиться персонаж?

Лех не то чтобы всерьёз воображает себя персонажем ненаписанного романа. Просто допускает такую возможность. Как и любые другие. Всё, что приходит в голову, Лех считает вполне возможным. Что не приходит – тем более. Велика вероятность, что до наиболее возможных возможностей ты своей человечьей башкой не додумаешься никогда. Вот, например, – говорит себе Лех, – я ни за что не смог бы додуматься, что однажды стану призраком города Гданьска. При жизни, не умирая, просто заключив договор.

На самом деле так не бывает. Нигде, кроме Гданьска. Гданьск – особенный. Мёртвый город-иллюзия, рукотворная сказка, мечта. Люди разрушили Данциг, а после отстроили заново – идеальный, нарядный как декорация, легендарный сказочный Гданьск. Нормально, кстати, отстроили, красиво у них получилось. Просто среди строителей не нашлось никого, кто бы смог его воскресить. Люди вообще о подобных вещах не заботятся. Город, с их точки зрения, не может быть живым или мёртвым, город – это просто улицы, коммуникации, предприятия и жилые дома. Нет смысла сердиться на этих строителей. Не понимать – не вина, а беда.

Теперь город Гданьск – неприкаянный призрак, который всё ещё помнит, каково это – быть живым. И страстно желает воскреснуть, но не знает, как подступиться к такой задаче. С чего вообще начинать? Гданьску, конечно, проще, чем было бы мёртвому человеку, – он всё-таки город. У города больше возможностей. И время работает не против, а на него. И люди могут быть его инструментами. Понятное дело, не все. Настолько не все, что когда Гданьск встретил Леха, вцепился в него всем городом сразу: останься, ты нужен! Ты нужен мне позарез! Ты будешь моими глазами, ушами и сердцем. С тобой я снова почувствую, каково это – жить.

Леху тогда было почти всё равно. Он вышел из поезда на вокзале ночью, в три часа восемнадцать минут, это запомнил точно, потому что на перроне были часы. Весной, это тоже сразу стало понятно, потому что в городе всё цвело. С годом сложнее, Лех сейчас помнит целых четыре даты: тысяча девятьсот семьдесят пятый, девяносто четвёртый, две тысячи пятнадцатый и почему-то (это уж точно не может быть правдой, откуда бы тогда взяться поезду и вокзалу) тысяча четыреста шестьдесят восьмой год[30]. Тысяча девятьсот девяносто четвёртый больше прочих похож на правду, Леху кажется, что он здесь довольно давно, но всё-таки не полвека. Полвека с тех пор явно ещё не прошло.

Тот Лех, который вышел ночью из поезда, знал о себе очень мало, считай, почти ничего. Что он потерял дом, друзей, смысл жизни и себя самого, но это нельзя считать большим горем, надо быть благодарным за чудо и думать, что тебе повезло. Что где-то в мире есть, обязан быть ангел, ради которого – всё. И что сам он при этом – не кто попало, а волшебное существо.

Всё остальное Лех позабыл. Ай, да неважно. Если это случилось, значит, так надо, – думал Лех, пока шёл по городу сквозь тёплый весенний дождь и тёмный морок воспоминаний о чужих, ненужных жизнях и биографиях, которые тщетно пытались стать его собственной памятью и судьбой. Четырьмя судьбами сразу, на выбор; кстати, одна была, по человеческим меркам, завидная, да и три остальные вполне ничего. Но Лех не прельстился возможностью вспомнить, что он известный всему миру режиссёр, учёный-биолог, богатый ландшафтный дизайнер, недавно женившийся детский врач, позвонить домой, взять такси, сесть в автобус или в нанятый для него лимузин. Мне чужого не надо, даже если своего не осталось, – думал Лех. – Обойдусь. Я – волшебное существо.

Лейн, лето второго года Этера; Вильнюс, никогда; снова Лейн

Ший Корай Аранах проснулся примерно в полночь. Сперва ничего не понял – где я? Почему всё качается? Какого чёрта здесь так темно? Но тут же вспомнил, как на закате прилёг в гамак почитать и подумать. А потом пришла кошка Бусена, свернулась клубком, замурлыкала. И он на минутку закрыл глаза.

Кошка сладко спала, придавив его ногу невесомой, но вот прямо сейчас тяжеленной собой. Будить её было жалко, но очень хотелось кофе. Был бы дома Анн Хари, попросил бы его, – подумал Ший Корай Аранах и вдруг понял, что страшно соскучился. И не в кофе, конечно, дело. Кофе как раз – чёрт бы с ним.

Он осторожно высвободил ногу. Бусена негодующе дёрнула ухом во сне. Вылезти из гамака, не потревожив кошку, казалось немыслимым трюком, но Ший Корай Аранах с этим справился. Когда ты опытный старый адрэле, тебе по плечу настоящие чудеса.

Вошёл в дом, налил воду в кофейник, поставил его на огонь. Чувствовал себя удивительно бодрым, как будто выспался на декаду вперёд, и одновременно ещё не проснувшимся. Тело вскочило и побежало, а ум застрял на пороге между сном и не-сном.

Кофе явно собирался вариться так долго, как позволяют законы физики, а потом ещё дополнительно пять минут. Обычно Ший Корай Аранах был не против – если хочет, пусть повыделывается. Но на этот раз кофе не повезло.

– Давай ты уже прямо сразу готов, – сказал Ший Корай Аранах напитку. – Я знаю, ты так не любишь. Но мне очень надо. Извини, дорогой.

«Вот же торопыга на мою голову, – мог бы ответить кофе, если бы умел говорить. – А как же наслаждение ожиданием? Трепет долгого предвкушения? И победное ликование спустя полчаса? Тем более тебе на работу не надо. И на поезд ты не опаздываешь. И гости сейчас не заявятся. Никаких резонов спешить».

Но говорящих напитков не бывает даже в Сообществе Девяноста Иллюзий. Поэтому кофе ограничился укоризненным выражением пенки. Ший Корай Аранах на всякий случай повторил: «Извини», – и достал из буфета две кружки. Поставил на стол и с досадой поморщился – какого чёрта? Я же один.

Надо же, как я соскучился, – удивился Ший Корай Аранах. – Раньше такое бывало, только если Анн Хари пропадал надолго, по полгода не заходил. А теперь-то чего? Он живёт в моём доме и ушёл в ТХ-19 всего пять дней назад. Уже скоро вернётся. Нелепо так сильно скучать.

Нелепо так сильно скучать, – весело думал Ший Корай Аранах, снимая с плиты кофейник. – Нелепо так сильно скучать и ничего не делать, чтобы изменить ситуацию, я это имею в виду.

Легко сказать «изменить ситуацию», – думал Ший Корай Аранах. – Впрочем, сделать тоже легко. Но так поступать не надо. Нельзя насильно возвращать человека домой. Мало ли какие у него там дела в ТХ-19. Я бы сам рассердился, если бы он силой слова заставил меня мотаться туда-сюда. Но кстати! Я-то как раз вполне мог бы и помотаться. Это логично и справедливо. Если хочешь срочно увидеться с другом, иди к нему сам.

Думать об этом оказалось легко и приятно, никакого внутреннего сопротивления. Хотя раньше Ший Корай Аранаху даже от умозрительной перспективы попасть в ТХ-19 делалось дурно до тошноты. С другими потусторонними реальностями было не столь драматично: его от них не тошнило, просто он туда не особо хотел. Собственно поэтому Ший Корай Аранах и не стал мастером Перехода: не мог как следует этого захотеть. Судьбой крепко-накрепко привязанный к Лейну (а Лейном – к их общей судьбе), он и по Сообществу Девяноста Иллюзий практически не путешествовал, если бы не Анн Хари, поленился бы ехать даже в Грас-Кан. И за всю свою долгую жизнь только дважды выбрался в Тёнси, оба раза в настолько возвышенном настроении, что по заказу, пожалуй, не повторишь. Но сейчас представлял, как окажется рядом с Анн Хари, и вместо дурноты ощущал вдохновение. Надо же, как приспичило кофе вместе попить!

Ладно, – сказал себе Ший Корай Аранах. – Как минимум он охренеет. Да я и сам охренею! Пожалуй, оно того стоит. Можешь удивить – удиви.

– Где бы ни был Анн Хари, я сейчас рядом с ним, – сказал вслух Ший Корай Аранах, по-прежнему не чувствуя внутреннего сопротивления. Словно в потусторонние реальности ежедневно ходил. Только очень короткое, даже не неприятное, просто необычное ощущение, как будто – это сравнение Ший Корай Аранах уже после придумал, пытаясь его описать – споткнулся, но не упал, а наоборот, обрёл равновесие, стал ещё твёрже стоять на ногах. Все мастера Перехода по-разному описывают этот процесс, сходятся только в одном: это вообще ни на что не похоже. И перепутать ощущения от Перехода невозможно ни с чем.

* * *

– Хренассе, Сашка, – сказал Миша (Анн Хари). – Откуда ты взялся? Ты вообще настоящий? Или мираж?

Ший Корай Аранах не подумал заранее, как будет выглядеть его появление, если Анн Хари сейчас с друзьями, или едет в набитом автобусе, или, к примеру, за покупками в очереди стоит, и тут вдруг – бац! – возникает неведомо кто неизвестно откуда с горячим кофейником (то есть ещё как известно и ведомо, но поди это всё свидетелям происшествия объясни).

К счастью, Анн Хари был один. И не в автобусе, а на балконе. Сидел там на табурете, прислонившись спиной к ярко-синей стене. На улице были сумерки, скорее вечерние, чем предрассветные; с другой стороны, поди разбери, как в этой реальности всё устроено, может здесь так выглядит ночь, или, чем чёрт не шутит, день.

– Я настолько настоящий, что кофе из дома тебе принёс, – сказал Саша (Ший Корай Аранах, конечно; всё-таки ужас как неудобно, когда у доброй половины героев по нескольку разных имён, будь моя воля, каждый обходился бы одним коротеньким именем на все случаи жизни, и никаких этих скобок дурацких, никаких пояснений, никогда, ни за что).

Миша неуверенно улыбнулся и тут же нахмурился. Спросил:

– У тебя всё в порядке? А Бусина?..

– Да что ей сделается. Дрыхнет в саду в гамаке. Не сочиняй катастрофы, ты не писатель из ТХ-19, спасибо за это твоей доброй судьбе. Я просто соскучился. Пришёл повидаться. Кружки давай, пока кофе горячий. И обрадуйся мне наконец.

– Сейчас, – кивнул Миша (Анн Хари). Вскочил, опрокинув свой табурет. Воскликнул: – Вот же зараза! – и рассмеялся. Сказал сквозь смех: – Видишь, начал радоваться уже.

– Ну, ты конечно, мешок с сюрпризами. Пришёл такой красивый с кофейником. Чокнуться можно с тобой, – говорил Миша, доставая с полки разноцветные чашки, целых шесть штук, одну за другой. Предложил: – Выбирай, какая тебе больше нравится.

– Можно эту зелёную?

– Естественно можно. Любую бери. Моя любимая – та голубая, но даже её отдал бы на радостях. Я, представляешь, не знал, что ты можешь сюда прийти.

– Да я тоже не знал. Думал, до конца этой жизни никаких потусторонних реальностей мне не светит, максимум в Тёнси выберусь ещё пару раз. И вдруг – трах, бабах! – вломился в ТХ-19. Какой-то я экстремал.

– Ты экстремал, конечно, – согласился Миша (Анн Хари). – Только это не настоящая ТХ-19, а та, которая не сбылась. А как ты сюда попал, если не знаешь, где оказался?

– Просто сказал, что я рядом с тобой… Так, стоп. Несбывшаяся ТХ-19? То самое место, где ты однажды надолго застрял? И откуда ты принёс нашу Бусену?

– Наш с тобой Образ Жизни, – подхватил Миша. – И Положение Дел. Да, отсюда. То есть, не прямо из этой квартиры, а из бара «Исландия». Но реальность одна.

Саша (Ший Корай Аранах) задумался. Наконец сказал:

– Тогда я, наверное, понимаю, почему мне так легко удался Переход. Я же до сих пор был уверен, что в ТХ-19 пройти, хоть убей, не смогу, потому что с души воротит. И вдруг на меня как нашло! Захотел выпить кофе с тобой, где бы ты ни был. Немедленно! Это было больше похоже на страсть, чем на нормальное рабочее вдохновение. Так сильно, наверное, утопающий хочет дышать.

– Ничего себе. Вот настолько круто пить со мной кофе? – рассмеялся Миша (Анн Хари). – Ладно, буду иметь в виду.

– Круто, не сомневайся. Но теперь я думаю, дело не только в тебе. Когда я впервые попал в Тёнси, очень удивлялся, что вдруг сумел совершить Переход. А мне объяснили, что есть два разных способа испытать вдохновение Перехода. Когда ты сам очень хочешь оказаться в иной реальности, и когда реальность тебя зовёт.

– И эта реальность тебя позвала? Вот молодец какая. Теперь я её должник. А кофе, кстати, горький, зараза. Как ты раньше всегда варил.

– Ну так естественно. Для себя же старался. Пока кофе варился, я ещё был уверен, что выпью его один.

– Так, – спохватился Миша. – Лучше сразу предупредить. Если ты вдруг внезапно окажешься дома, имей в виду, это совершенно нормально. Отсюда обычно все исчезают где-то в течение часа. У этой реальности исчезающе малая степень объективной стабильности, как мне один специалист объяснил. Я вроде бы нашёл способ оставаться подольше. Но не всегда получается. Под настроение. Как, собственно, почти всё у нас. И самое главное: если вдруг тебя выкинет в настоящую ТХ-19, тогда, пожалуйста, сразу бегом домой. В ТХ-19 интересно, конечно, но спорим, тебе не понравится. В смысле с непривычки плохо подействует на организм. Там все студенты ревут поначалу на практике. В голос! Как даже младенцами не ревели. А они не такие чуткие и восприимчивые, как ты.

– Да уж догадываюсь, – усмехнулся Ший Корай Аранах (то есть Саша; всё-таки мне с непривычки трудно так его называть). – Смоюсь оттуда с громкими воплями. Просто чтобы отвлечься. Я не люблю страдать. А пока я тут, покажешь свои картины? Так можно? Я очень хочу посмотреть.

– Покажу, – кивнул Миша (Мирка, раз уж речь зашла о картинах, надо так его называть). – Всё, что есть в доме. То есть, все две.

– Только две? Картина – настолько долгое дело? А когда мне понадобился портрет дгоххи, ты нарисовал их почти десяток всего за полдня.

– Ну, положим, то были наброски. Но вообще я довольно быстро работаю, факт. Просто сейчас почти ничего не осталось, потому что недавно мою мастерскую ограбил один эль-ютоканский искусствовед.

– Как – ограбил?!

– В моём присутствии, с моего разрешения. Я ещё и паковать помогал. В Эль-Ютоканском Потустороннем Художественном музее будет выставка наших несбывшихся и при этом совершенно реальных картин. Разве я тебе не рассказывал? О чём я думал вообще?.. Ладно, картины в той комнате. Давай я включу тебе свет.

Саша (Ший Корай Аранах) не стал ничего говорить о картинах. Просто стоял и смотрел. Но выражение его лица вполне тянуло на большую статью в духе эль-ютоканских арт-критиков, которые, по традиции, не скупятся на похвалы (всегда справедливые, потому что фуфла им не носят, штатные искусствоведы Потустороннего не напрасно едят свой хлеб).

– Я теперь, наверное, понимаю, почему тебе тут мёдом намазано, – наконец сказал он. – Вот насколько я своей судьбой и жизнью доволен, а всё равно стало завидно. Таким художником и я бы хотел побыть! А когда в Эль-Ютокане откроется выставка? Подозреваю, с силой желания у меня на этот раз не будет проблем.

– Я сам пока толком не знаю, – ответил Миша (Анн Хари; что до художника Мирки, тот пока, окрылённый услышанным, только восторженно подвывал). – Но вроде довольно скоро. В конце каких-то разноцветных потоков… или, наоборот, в их начале? Эль-ютоканцы, конечно, большие затейники календари составлять. Лийс обещал, что пересчитает по специальным таблицам и скажет мне точную дату. Круто, если ты сможешь выбраться в Эль-Ютокан. В смысле достаточно сильно захочешь. Там будет много наших картин. Моих и других здешних художников. И если ты их увидишь, чёрт знает, вдруг это станет последней каплей. И мы снова сможем по-настоящему быть.

– Их там целая куча народу увидит. До хрена будет капель. Но меня к ним прибавить, конечно, не повредит.

– Вот именно. И слушай, я бы показал тебе город. Он сейчас пустой и поэтому странный. Но всё равно прекрасный. Хочешь? Пошли?

– А как ты думаешь? Что я, оказавшись в несбывшейся, невозможной реальности, откажусь на неё посмотреть?

– Я вообще ничего не думаю, – улыбнулся Миша (Анн Хари). – У меня с момента твоего появления только счастливый звон в совершенно пустой башке.

– Не представляю, с чего начинать экскурсию, – вздохнул Миша, когда они вышли на улицу. – Во все стороны сразу надо идти!

– А это возможно технически? – удивился Саша (Ший Корай Аранах).

– Да нет, конечно. Это просто образное выражение. Прости. На самом деле, так даже в несбывшейся вероятности не получится. Поэтому пойдём в какую-нибудь одну. Я хотел бы показать тебе вообще всё, включая окраины. Но на это не хватит целой декады. И даже двух. Ладно, как минимум пару соседних кварталов точно увидишь. А может быть, мы успеем дойти до Бернардинского сада. И, чем чёрт не шутит, выпить бренди в порту. И глинтвейна в «Исландии». Я не знаю, как будет. У меня нет чёткого плана. И даже нечёткого. Я же никогда не мечтал о том, как это всё тебе покажу. Потому что я нормальный чувак, реалист и прагматик. Никогда не мечтаю о невозможном. А оно со мной всё случается и случается. И вот опять.

– Два часа мы с тобой точно тут погуляем. Потом я вернусь домой, – произнёс Ший Корай Аранах на родном языке.

– Ого, – присвистнул Миша (Анн Хари). – Просто взял и сказал! И теперь всё будет по-твоему. У меня так не получается. Приходится придумывать всякие хитрые способы. Но почему всего два?

– Потому что кошка не в доме. Осталась в саду, в гамаке. А под утро бывает здорово холодно. Странное лето в этом году.

– Так она меховая. Ходячая шуба!

– Знаю. Но всё равно буду дёргаться, гадать, как она там. Так себе удовольствие. Лучше уж вернуться пораньше, а потом кусать локти, что так мало увидел, сам дурак.

– Ладно. Два часа тоже дело. Настолько больше, чем ничего, что математики чисел таких не придумали.

– Так придумали. Плюс бесконечность.

– Точно. В школе же проходили. Я тогда пытался представить, как это. Но не вышло. Полночи тайком рыдал.

– Из-за плюс бесконечности?!

– А что, нормальный, по-моему, повод. Из-за чего ещё и рыдать. Но хорошо, что папа не слышал. Не представляю, как бы я стал ему объяснять.

* * *

Что касается кошки Бусены, Ший Корай Аранах зря о ней волновался. Она сама распрекрасно залезла через форточку в дом, нашла на кухонном диване домашний свитер Анн Хари и соорудила гнездо. Но всё равно хорошо, что я быстро вернулся, – думал Ший Корай Аранах, пока растапливал специальную печку для любителей живого огня (так-то жителям Лейна не требуется дополнительное отопление даже в настоящие холода, чтобы сказать: «В моём доме тепло», – и сразу согреться, не надо быть великим адрэле, это у всех легко получается, есть гипотеза, что в этом вопросе людям помогают сами дома).

Хорошо, что я быстро вернулся, – думал Ший Корай Аранах. – Эта их несбывшаяся вероятность прекрасная, но всё-таки слишком несбывшаяся. Много сил отнимает. Как же я от неё устал!

Как я устал! – думал Ший Корай Аранах, устроившись рядом с кошкой на кухонном диване. – Даже кофе нет сил сварить. Но, кстати, хрен теперь его сваришь. Я же там свой кофейник оставил. Совершенно о нём забыл.

Забыть кофейник в несуществующем месте – это я молодец, – думал Ший Корай Аранах, закрывая глаза. – Ладно, куплю себе новый. Возможно, кофейник из Лейна пойдёт им на пользу? Хоть чуть-чуть увеличит вероятность осуществления? Ну чем чёрт не шутит. Надеюсь, Анн Хари не притащит его назад.

Он проснулся от самого уютного в мире шума – кто-то возился в кухне, звенела посуда, гудела плита, из крана лилась вода, мяукала кошка Бусена – идеальный фон идеального утра, гораздо лучше, чем полная тишина.

Спросил, не открывая глаза:

– Ты что, принёс мне кофейник?

– Бинго, – ответил Анн Хари. – Представил, как ты с утра варишь кофе в огромной кастрюле для супа, от сострадания чуть как от плюс бесконечности не заревел.

– Спасибо, – улыбнулся Ший Корай Аранах и открыл один левый глаз, потому что правый просыпаться пока не желал. – Хотя, может, лучше пусть бы он там и остался. Тоже «последняя капля». Ещё одна.

– Я так тоже подумал. И оставил его у себя. А тебе нашёл неплохую замену. Забрал из одной кофейни, до которой мы с тобой не дошли. Стоял там на полке для украшения. Хороший, годный кофейник, хоть и несбывшийся. Тосковал без работы. Ну мы-то ему не дадим заскучать!

– Ловко, – одобрил Ший Корай Аранах. – Дай посмотреть.

– Потом посмотришь. Он раскалённый. И кстати, кофе уже готов.

Но вместо того, чтобы разливать кофе по кружкам, Анн Хари отвернулся к окну, по-кошачьи боднул головой стекло, сказал:

– Чем я вообще занимаюсь, а. Мистический обмен кофейниками между реальностями! И почти всерьёз надеюсь, что это сработает. Взрослый, опытный человек, Ловец книг из Лейна. Чокнуться можно. Нет слов.

– Ну так всё правильно делаешь. Нормально действовать методом тыка, когда бездействовать не вариант. Мы же на самом деле не знаем, что с чего начинается. С чего начались когда-то мы сами. На что опирались, пока не стали настолько реальными, что теперь уже можно опираться на нас.

– Может быть, тоже с обмена кофейниками? – невольно улыбнулся Анн Хари.

– И, самое главное, кошками, – подхватил Ший Корай Аранах, почесав за ухом довольную Бусену. – Ты кофе давай наливай.

* * *

– Ты очень там устаёшь? – спросил Ший Корай Аранах, когда они, сварив ещё кофе, нажарили гренков из чёрствого хлеба, выгребли весь шоколад из запасов и отправились завтракать в сад.

– Смотря что считать усталостью, – пожал плечами Анн Хари. – В обмороки не падаю, лицом к стене не лежу, голова нормально соображает, ещё и на вечеринки хожу. А, скажем, сразу вернуться в Лейн обычно не получается, сначала надо как следует выспаться; ну так мне Переходы отродясь легко не давались, всегда завидовал тем, кто может часто бегать туда-сюда. Но, кстати, сегодня попасть домой оказалось проще простого, сказал, да и всё. Может, из-за кофейника? Очень хотел тебя от кастрюли спасти. А почему ты спрашиваешь?

– Потому что сам там зверски устал. Всего пару часов мы с тобой погуляли, а я вернулся домой и сразу бухнулся на диван. Так быстро уснул, что даже не укрылся нормально. И Бусену не покормил. Правда, она не просила. Но всё равно ни в какие ворота. Кормить эту кошку – мой основной инстинкт!

– Может быть, с непривычки? Всё-таки Переходы не твоя специализация.

– Да ну нет, – отмахнулся Ший Корай Аранах. – Сам по себе Переход много сил не отнял бы. – И добавил по-русски: – Ты не гадай, я знаю, от чего так устал.

– От чего?

– От усилия сохранить и упрочить реальность, которая не сбылась.

– Ты старался нас сохранить и упрочить? – просиял Анн Хари. – Спасибо!

– Не за что, дорогой. Я не нарочно. Просто иначе уже не могу. Это усилие естественно для меня, как дыхание. Такова уж моя природа. Где бы я ни был, чем бы ни занимался, я всегда поддерживаю и утверждаю реальность, частью которой являюсь. Дома это очень легко, я и не замечаю. Но когда оказался в несбывшемся обещании, с меня семь потов сошло.

– А дома ты тоже поддерживаешь и утверждаешь? – растерялся Анн Хари. – Нас-то зачем?

– Ну а как ты думаешь. Всё-таки мы изначально возникли не из плотной материи, а из мечты и любви. Материя потом наросла. Да и то, прямо скажем, не особенно плотная. Какая смогла. Это скорей преимущество, чем недостаток; ну, тебе есть с чем сравнить. Но чтобы такая конструкция оставалась прочной, надо постоянно заботиться об основе.

– Как заботиться?

– Да просто продолжать мечтать и любить. Положим, с любовью у нас и так всё неплохо. Трудно представить себе человека, который родился в Сообществе Девяноста Иллюзий и с какого-то перепугу не любит наш мир. Я бы сказал «невозможно», но когда прочитал так много книг из потусторонних реальностей, как я за всю свою жизнь, уже, наверное, вообще что угодно можешь вообразить.

– Это да, – невольно улыбнулся Анн Хари. – Любые кошмары. Даже беднягу, который живёт среди нас, не испытывая любви. Надеюсь, он так и останется воображаемым. Никому не пожелаю такую жизнь!

– Конечно останется. Мы же на потустороннем языке говорим. Кто не способен любить, те у нас не рождаются. Не надо им. Но одной любви недостаточно. Надо ещё и мечтать. И вот с этим сложнее. Нормальный человек не станет мечтать о том, что и так уже есть. К счастью, бывают и ненормальные, вроде меня. По большому счёту усилие, о котором я говорю, – мечтать о сбывшемся, как о почти невозможном. Звучит довольно абсурдно, но я не знаю, как ещё объяснить.

– Наверное, я понимаю, – кивнул Анн Хари. – Немножко помню, как в детстве мечтал жить с папой в Грас-Кане, хотя мы уже и так жили там. Да слушай, я даже сейчас иногда просыпаюсь, вижу тебя и Бусину, кофейник, сад за окном, миску, полную зимних яблок, и думаю… нет, не думаю, чувствую: вот бы мне такую прекрасную жизнь!

– Понимаешь, – согласился Ший Корай Аранах. – Только на тебя находит от случая к случаю, а я так живу всегда. Таким уж я уродился. К счастью, не я один. Почти в каждом городе Сообщества Девяноста Иллюзий отыщется сильный адрэле, который занят таким же делом – заботится об основе, поддерживает и утверждает наш мир.

– Всегда знал, что с тобой всё непросто, – вздохнул Анн Хари. – Но чтобы настолько! Дарование высокого смысла ещё хоть как-то укладывалось у меня в голове.

– Высокий смысл – просто следствие всего остального. Как говорят учёные, побочный эффект. Он сам приходит, заполняет тебя целиком и изливается с каждым выдохом, если страстно мечтать и любить. И это как раз та часть правды, которую легко о себе говорить. А о том, что наша реальность нуждается в какой-то дополнительной поддержке, лучше помалкивать. Пока никто не сомневается в прочности мира, он прочнее стоит. Хорошо, что ты уговорил меня выучить потусторонний язык! А то даже не знаю, как бы я тебе всё это рассказывал. Пожал бы плечами, и дело с концом.

– Как всегда раньше делал. А я обижался. Думал, ты просто вредный, зараза. И любишь секреты.

– Скорей уж секреты любят меня. Помнишь, ты мне пересказывал шутку из ТХ-19, как ребёнок спрашивает родителей, почему солнце встаёт каждый день, а они ему хором: «Работает – не трогай!» Я тогда за компанию улыбнулся, а сам подумал: это настолько правда, что вообще не смешно. Но, кстати, из этого логически следует: «не работает – трогай». Это я про твои мистические обмены кофейниками, если что.

– Я так и понял, – улыбнулся Анн Хари. – Спасибо. Круто, что ты одобряешь мой способ сходить с ума.

Ший Корай Аранах долго молчал, задумавшись. Наконец сказал:

– Если в ТХ-19 кто-то однажды напишет книгу о несбывшейся вероятности, сразу тащи её Тэко Машши, всё-таки Сэњ∆э работают быстрее и лучше всех.

– Что? – переспросил Анн Хари, почти уверенный, что ослышался, или просто понял не так.

– Книгу, – повторил Ший Корай Аранах. – Историю о прекрасной реальности, которая отменилась, и всей этой вашей невозможной посмертной борьбе. Если такая книга появится и у нас её издадут, я заранее знаю, по каким адресам надо будет отправить примерно полсотни подарков.

– Тем адрэле, о которых ты говорил, что они, как и ты, утверждают наш мир?

– Да. Если им понравится книга, если их очарует описанная реальность, если они будут тронуты её стремлением сбыться и смогут всем сердцем его разделить, это будет серьёзная помощь. Наша любовь – будь здоров опора. Ну это ты понимаешь и сам.

– Хренассе предложение, – восхитился Анн Хари. – Вот ты умеешь масштабно мыслить! Мне бы даже в голову не пришло. Жалко, что мы с тобой не писатели, и в этой жизни без шансов, так было бы проще всего. Но ладно. Скажу Аньову… Юрате. Вряд ли ангелы пишут книжки. Но она сто пудов найдёт, кому заказать.

– Не сомневаюсь, – улыбнулся Ший Корай Аранах. – Эта книга нужна, значит, будет. Для начала я просто хочу её почитать.

– Ты это сказал! – обрадовался Анн Хари.

– Справедливости ради, это было не особо легко. Но и не убиться как трудно. Так, серединка на половинку. Уж точно гораздо проще, чем дозвониться тебе в Грас-Кан. Только учти. Ты, конечно, знаменитый Ловец и великий художник, чьи работы хранятся в Эль-Ютоканском Потустороннем музее. Плюс принёс мне лучшую в мире кошку. И за годы знакомства вымотал столько нервов, что теперь придётся любить тебя во всех жизнях, хочешь ты того или нет. Но адреса на посылках я тебя засажу надписывать, как бы ты ни молил о пощаде, ссылаясь на тысячу неотложных, самых важных на свете дел.

– Вредный, зараза, – улыбнулся Анн Хари. – Как я тебя вообще терплю.

– Да не особо вредный. Просто когда-то учился на Философском. Представляешь, сколько там у нас было конспектов? С тех пор писанину терпеть не могу.

* * *

• Что мы знаем об этой книге?

Что у меня, конечно, есть чёткий и внятный план повествования. Что было, что будет, чем успокоится сердце, кто, с кем, где, когда[31]. Но по моему прекрасному плану эту книгу писать невозможно. Не позволяет она. Потому что, следуя плану, мне пришлось бы ради связности постоянно отклоняться от правды, благо языки ТХ-19 позволяют сколько угодно врать. Собственно, даже не то чтобы именно врать, а просто менять местами события, вставлять разговоры, которых не было, потому что в диалогах удобнее сложное объяснять, дополнять невозможные факты правдоподобным вымыслом, который помог бы читателям эти факты понять и принять. Упрощать совсем уж невыносимые смыслы, подчёркивать малозначительные детали, что-то приукрашивать, о чём-то молчать – так делают все писатели, это вообще нормально, когда пишешь (пусть даже очень странный) роман. Но история про Ловцов книг из Лейна не согласна быть просто странным романом. Эта книга уверена, что она и есть настоящая жизнь. И, подобно реальности Сообщества Девяноста Иллюзий, позволяет автору вносить в текст только те изменения настоящего хода событий, которые он способен своей силой слова и волей овеществить.

(Мне говорили, многие Ловцы книг из Лейна втайне мечтают однажды написать настоящий роман. Ими движут вполне нам понятные амбиции и азарт, желание совершить невозможное и всех удивить. Да просто попробовать, как это. Узнать, что чувствует человек, когда у него получается то, чего не было, сочинить. Но до сих пор ни одна из попыток не увенчалась успехом. Никому не удалось даже толком начать. Потому что ум уроженца Сообщества Девяноста Иллюзий не приучен выдумывать, фантазировать, врать. Язык языком, но от привычки так легко не избавиться. Врать на чужом языке безопасно, но ум паникует и тормозит. И сейчас я хорошо понимаю, как это – когда о том, чего нет и не было, мучительно, просто физически невозможно писать. Хотя я точно не Ловец книг из Лейна, заблудившийся в ТХ-19. Не с моим счастьем! А то бы меня Лестер Хана давным-давно домой увела.)

* * *

• Что мы знаем об этой книге?

Что, к примеру, по замыслу автора, Мартин, один из «исландской» компании, которого Мирка (Миша, Анн Хари) на общем портрете рыжей прозрачной тенью изобразил, должен был в самом начале войны приехать в Вильнюс из Киева, где жил последние несколько лет, потому что его друзья попросили отвезти детей в безопасное место. Например, у них тётка в Вильнюсе. Или, предположим, двоюродный дед.

Но на самом деле Мартин тогда отвёз дочку и двух племянников друга не в Вильнюс, а в Краков, к дальней родне. И вернулся обратно в Киев, потому что уехать оттуда много желающих, но транспорта не хватает для всех. А у Мартина, по удачному стечению обстоятельств, латвийский паспорт, позволяющий свободно выезжать из страны, и старый Ниссан Кашкаи, верный друг, практически внедорожник, где угодно проедет, если его хорошо попросить. И на дизель, слава богу, хватает, успел заработать на несколько лет вперёд. В общем, можно больше не думать, что теперь делать, а просто делать, и всё.

Мартин доедет (уже доехал!) до Вильнюса только в самом конце двадцать третьего года. В первый же вечер он забрёл (забредёт) на улицу Шестнадцатого Февраля, увидел (увидит) подсвеченную рождественской гирляндой вывеску «Tvirtove», и его натурально магнитом потянет (уже притянуло) туда. То есть, с Мартином всё нормально, он вернулся и многое вспомнил, встретив старых друзей, но в книгу это не вставишь, в двадцать втором его ещё не было здесь.

• Что мы знаем об этой книге?

Что по плану где-то примерно в мае двадцать второго к нам должна была вернуться Принцесса. Её одна из IT-компаний (в двадцать втором так делали многие) из Москвы за границу перевезла. Причём у Принцессы (по паспорту Кати Романовой) об этом переезде сохранилось два противоречивых воспоминания: как летела сюда с коллегами через Ереван и Варшаву и как среди ночи вышла из калининградского поезда на Вильнюсском железнодорожном вокзале, ни черта не соображая спросонок, волоча за собой гигантский, но почти пустой чемодан, хотя это технически невозможно: в Вильнюсе больше не останавливаются российские поезда.

Но Принцесса не будет красиво путаться в воспоминаниях, заодно и нас с вами сводя с ума. Наша Принцесса (Катя Романова, тёплая жёлтая тень на картине) пока поселилась в Белграде, ей не дали литовскую визу. Мы не знаем, сможет ли она к нам приехать. Только надеемся, что когда-нибудь – да.

• Что мы знаем об этой книге?

Что мне хотелось обязательно написать о том, как Мирка (Миша, Анн Хари) встретил Виталика (пора бы уже вообще-то, сколько можно его по чужим описаниям рисовать). Столкнулся с ним в несбывшемся Вильнюсе, возможно, прямо в «Исландии», хотя, скорее, всё-таки просто на улице – это подходящий формат, чтобы сидеть на лавке, передавать друг другу бутылку с крепкой дешёвой настойкой, разговаривать и наблюдать, как наполняется жизнью, голосами, движением застывший в отсутствие времени окружающий мир. Ух они бы у меня побеседовали! Виталик бы Мирке (и заодно Анн Хари) наконец-то понятно, словами, по-человечески всё объяснил. Про старуху из мексиканского бара, которая в тот вечер переборщила с настойкой от ревматизма[32] и впала в пророческий транс. «Какие силы из неё тогда с тобой говорили, – сказал бы Виталик, – можно только гадать. Однако, похоже, за тобой тогда лично явилась твоя старая несбывшаяся судьба. Ты обменял свою жизнь на Грас-Кан, а там, где родился, не сбылся. Неудивительно, что твоё настоящее место оказалось в несбывшейся вероятности, где ты наконец-то художник, как было задумано. Вас обоих уже давно нет, ни художника, ни реальности, но пока ты там и рисуешь, вы вместе сбываетесь заново. Всё сложно, но очень просто, мой дорогой».

И ещё Виталик сказал бы: «Место того, кто способен овеществлять своей безнадёжной любовью несбывшиеся миры, всегда на границе между почти и совсем невозможным. Когда-то ты умер, чтобы родился город, о котором ты грезил», – а Миша (Анн Хари) ответил бы: «Да. Дурость страшная, но сработала. По крайней мере, я родился и вырос в Грас-Кане, он действительно есть». «Так ещё бы она не сработала, – пожал бы плечами Виталик. – Жизнь, добровольно принесённая в жертву, не хрен собачий. С этого почти все начинают, нормальный этап. Но теперь у тебя задача повышенной сложности. Умереть не поможет, надо жить, чтобы мир продолжался. Сам разберёшься – уже разбираешься! – как».

Короче, нормально поговорили бы, попутно открыв читателям несколько дополнительных стрёмных тайн. Однако проблема в том, что эти двое встретились не в двадцать втором году, а буквально вот только что. Прямо сейчас (то есть, в августе двадцать четвёртого) на Немецком бульваре, улице Вокечю (на обоих Немецких бульварах, сбывшемся и несбывшемся) на скамейке сидят.

• Что мы знаем об этой книге?

Что Надя (Дилани Ана) по плану должна была ненадолго съездить в Грас-Кан, благо теперь туда можно быстро добраться на самолёте, раз – и ты уже там. Но важно не это, а что Дилани Ана оказалась в Грас-Кане, в своём старом доме, уснула и увидела страшный сон. Такой, что проснулась немая от ужаса, в холодном поту и долго сидела потом в темноте, схватившись за голову, очень старалась не вспоминать, но всё равно вспоминала. В этом сне ей было одиннадцать лет, её звали Ева, там медленно ехал куда-то битком набитый стонущими человеческими телами товарный вагон, там воняло по’том и нечистотами, там ей хотелось пить, тошнило, болело всё тело, но больше всего голова, там седой человек, от которого пахло смертью, держал её за руку и рассказывал сказку про волшебный город Грас-Кан, где живут после смерти убитые дети. В Грас-Кане всем хорошо, там добрые взрослые, интересные книжки, весёлые игры, дома в скале красивые как дворцы, друзья, пирожки, карусели, мороженое и ласковые коты. Ева ему, конечно, не верила. Она уже знала, что после смерти не будет вообще ни черта. А значит, – думала Ева, – боли тоже не будет. И жажды. И вони, и страха, и голода. Хорошо! Я согласна хоть прямо сейчас.

В детстве этот сон снился Дилани Ане часто, почти каждую ночь, но потом она попросилась спать на диване в кухне, и всё сразу прошло; всё-таки наша кухня волшебное место, – думала взрослая Дилани Ана, – пока я дома, буду там ночевать. Страшные сны – совершенно не те эпизоды счастливого детства, куда хочется возвращаться. Лучше бы мне приснились качели и бабушкин лимонад.

Этой истории в книге тоже не будет, хотя Дилани Ана действительно летала в Грас-Кан, а там уснула на диване в гостиной и ей приснился старый детский кошмар. Но она его сразу забыла, перевернулась на другой бок, закуталась в плед поплотнее и проспала до утра. Дилани Ана всегда забывает свои страшные сны. Она сама так в детстве решила, подслушав взрослые разговоры о том, что кошмары снятся тем людям, у которых была очень страшная и тяжёлая предыдущая жизнь. Возмутилась – ну уж нет, я так не согласна! Не надо мне такой прошлой жизни. Чур, её покабудке не было! Не хочу ничего вспоминать.

• Что мы знаем об этой книге?

Что писать её вовсе без плана – так себе развлечение. Примерно как составлять узоры из бабочек, уговаривая их спокойно сидеть на месте, не улетать. Но бабочки улетают, и всё, что мне остаётся, – описывать их полёт. Как они поднимаются выше и выше и предсказуемо улетают за горизонт.

Лейн, лето второго года Этера

– Слушай, да вообще не проблема, – улыбнулся Анн Хари, отдавая ключи. – Я как раз хочу побыть дома подольше. У меня здесь кошка. И садовый гамак. И длиннющий список кофеен, куда я аж с прошлого года не заходил. И в море, говорят, уже можно купаться, вода наконец-то нормально прогрелась. Вот завтра и поглядим. А если мне вдруг припечёт срочно вернуться в Вильнюс, сниму номер в отеле.

– В отеле? – скривился Та Ола. – Это не дело.

– Да нормально. А то я раньше в отелях не жил. У тебя, кто бы спорил, лучше. Как будто из Лейна не уходил. Но это вообще-то твоя квартира. Ты имеешь полное право там жить.

– Имею, – согласился Та Ола. – Но не живу почему-то. В последний раз ещё в прошлом году там был. Столько возни с изданием Юратиных книг! Вот скажи мне, как ты справляешься?

– Было бы с чем справляться. Всех хлопот – доехать из Козни до центра, забрать в издательстве гонорар и вернуться домой. Но мне нравится ездить в трамвае, а Белый ходит строго по расписанию, раз в полчаса.

– Ты что, переводы не редактируешь? Даже не проверяешь?

– Нет.

– Но как же?.. – начал было Та Ола. Осёкся, махнул рукой, рассмеялся: – Что-то я, знаешь, не понимаю, это ты дурак или мы?

– Так никто не дурак, – серьёзно ответил Анн Хари. – Вы всё правильно делаете. И я тоже правильно. Просто у нас книги из разных источников. Поэтому нужен разный подход.

– Как – из разных источников? – опешил Та Ола. – Разве тебе не Юрате книги даёт?

– Нет. Я сам их беру. В той реальности, где вы вчетвером ели пиццу. Я там по книжным лавкам хожу.

– Вот это номер! – присвистнул Та Ола. – Я не знал.

– Потому что я не рассказывал. В моём положении рассказывать – только дразниться. Если бы я мог брать с собой кого захочу, обязательно вас бы позвал. Мне же не жалко. Наоборот. Ваша помощь не помешала бы. Времени мало, а надо смотреть, читать, разбираться, чтобы не тащить всё подряд. Но у меня только с Шала Ханом один раз получилось. Встретил его случайно на улице, и вдруг почувствовал, что сейчас его проведу. Но мы там всего часа полтора погуляли. В книжную лавку зайти не успели. Я о книгах тогда даже не вспомнил. Жалею об этом теперь. У Шала Хана чутьё изумительное. Наверняка нашёл бы на какой-нибудь дальней полке незамеченный мной шедевр.

– Ясно, – вздохнул Та Ола. – Но это не объясняет, почему тебя не волнует качество переводов, аннотации и обложки. Всё-таки это важно, как ни крути.

– Обычно важно, – согласился Анн Хари. – Но эти книги – несбывшиеся. Несуществующие. Невозможные. Вполне достаточно просто их сюда принести и отдать любому издателю. Достаточно для окончательного овеществления, я имею в виду. А всё остальное меня не особо волнует. Как эти книги переведут, какие будут обложки, как их примут читатели, для дела совершенно неважно. Лишь бы эти невозможные книги утвердились, сбылись. У вас-то совсем другая ситуация. Юрате даёт вам книги, написанные в ТХ-19. Те, в которых эхом несбывшейся вероятности звучат наши… их голоса. Надо, чтобы при переводе эти голоса не заглохли, не потерялись. Чтобы все читатели явственно ощутили отличие от привычной литературы ТХ-19 и были очарованы им. Задача почти неподъёмная, но вы с ней справляетесь, судя по книгам, которые я уже прочитал.

– Теперь, наверное, понимаю, – кивнул Та Ола. – Но я бы на твоём месте не удержался, всё равно бы рвался контролировать процесс.

– Так они сами.

– Кто – они?

– Да книги, конечно. Сами распрекрасно всё контролируют. Я прочитал несколько переведённых фрагментов. Не то что я, Шала Хан не сделал бы лучше. Потому что некуда лучше. И так безупречно. И аннотации мне показывали. И эскизы к обложкам. Идеальные, с первой попытки, нечего исправлять. Так не бывает! Но именно так и должно быть. Я с самого начала не сомневался, что эти книги справятся сами. У них мощная воля к осуществлению. Похоже, они обладают силой, похожей на силу слова адрэле. Лучше не могу объяснить.

– Ничего, мне понятно, – улыбнулся Та Ола. – Страшно тебе завидую! И очень хочу почитать.

– Ладно, принесу тебе распечатки, – пообещал Анн Хари. – Только, чур, больше никому не давать!

– Даже Шала Хану с Дилани Аной? – удивился Та Ола.

– Да им-то, естественно, можно. Я, знаешь, просто уже привык, что вы трое – как один трёхголовый дракон из сказок, настолько во всём заодно.

– Но у каждой головы есть своё отдельное тело, – подхватил Та Ола. – Так гораздо удобней. И успеть можно больше. И всегда есть с кем выпить. Нам повезло.

* * *

– Just my luck![33] – сказала Дилани Ана (по-английски, потому что на языке Сообщества Девяноста Иллюзий вслух о невезении не говорят). – Я же с начала весны не была в «Крепости». То одно, то другое, то третье, то сразу семьдесят пятое. Плюс страшная куча работы скопилась, пока я моталась в Грас-Кан. Только-только её раскидала, так теперь шеф намылился в экспедицию. Хрен знает на сколько! Это же Тропы Странствий. Уж точно не на пару дней.

– А при чём тут?.. – начал было Та Ола, но тут же энергично кивнул: – Да, уже понял. Туча! Ты должна оставаться с котом.

– С котом и с издательством. Тэко Машши уже придумал, как поделить свои обязанности между руководителями отделов. Он оптимист и уверен, что мы худо-бедно справимся с его работой – втридцатичетвером!

– Экспедиция начнётся не завтра, – заметил Шала Хан. – Я слышал, примерно дней через семь.

– Так и есть, – подтвердила Дилани Ана. – Принимающая сторона настоятельно рекомендует дождаться начала красного потока времени; в эль-ютоканском календаре чёрт ногу сломит, но общеизвестно, что красные потоки больше подходят для новых дел.

– То есть в ближайшие дни ты как раз совершенно свободна. Есть с кем оставить издательство и кота.

– Ну, в общем, да. Но в Вильнюсе сейчас зима, наверное, – несчастным голосом сказала Дилани Ана.

– Середина весны. Апрель.

– Это примерно как наша зима, но с цветущими сливами, – вставил Та Ола. – И без снега. Зато с глинтвейном. Прекрасное сочетание, как по мне.

Дилани Ана скривилась, словно собиралась заплакать, и отвернулась к окну.

– Эй, ты чего? – встревожился Шала Хан. – Не хочешь в ТХ-19? Так и не надо! Это не обязательно. Мы же идём не работать, а просто повидаться с друзьями. А если вдруг у Юрате внезапно появились новые книги, которые каким-то чудом не захапал Анн Хари, мы твою долю, так и быть, тебе принесём.

– Так я тоже хочу повидаться. И потискать Даниного кота. И зайти к соседу посмотреть на картину, где прекрасная сизая тень. И на качели. Вы помните те качели? Которые над рекой.

– Ну так ещё бы, – улыбнулся Та Ола.

А Шала Хан сочувственно покачал головой.

– Очень хочешь, но очень не хочешь?

– Да! – воскликнула Дилани Ана. – Вот ты понимаешь. Именно так!

– На самом деле не понимаю, – вздохнул Шала Хан.

– Там теперь война совсем близко, – объяснила Дилани Ана. – В соседней стране. Я знаю, что в Вильнюсе безопасно. Хотя настоящих опасностей я как раз не боюсь. Дело вообще не в страхе. Я про войну даже книг не читаю. Не хочу, не могу ничего знать о ней. А тут война не в книге, а в жизни. Не где-нибудь на другом континенте, а рядом. И все о ней думают, чем бы ни занимались. Ни на минуту не забывают. Даже во сне.

– Да, тогда тебе в Вильнюс лучше пока не надо, – неохотно согласился Шала Хан.

– Мне надо! – воскликнула Дилани Ана. – Просто я туда сейчас не пройду. Себя не обманешь. Нет желания перейти – нет перехода. А я столько не выпью, чтобы искренне захотеть.

– Но… – начал было Та Ола.

– Да, в ТХ-19 всё время какие-то войны, – перебила его Дилани Ана. – Там всегда кого-нибудь убивают. Но для меня расстояние имеет значение. К сожалению. Или к счастью. Если бы не имело, я бы вообще в этом секторе работать не смогла.

– Я не это хотел сказать, – улыбнулся Та Ола. – А что тебе необязательно идти прямо в Вильнюс. Можно в любой другой город, который достаточно далеко от войны. Пассажирские самолёты в ТХ-19 снова летают, как раньше. Ну если ты настолько по Нахренспляжу соскучилась, что готова самолёт потерпеть.

– Самолёт вообще не проблема. Я там просто сразу усну от ужаса, да и всё. Слушай, друг дорогой, ты гений! Как я сама не подумала? Даже в голову не пришло.

– Так в ТХ-19 в последнее время с поездками было сложно, – напомнил Та Ола. – Ситуация изменилась буквально вот только что. Помнишь, как мы ехали в Вильнюс из Фано?

– И какой шикарный мы в Фано угнали джип! – подхватил Шала Хан.

– И хором орали на полицейских и пограничников: «Ты нас не видишь! Ты нас не видишь! Никакой машины здесь нет!»

– Отлично мы тогда прокатились, – вздохнула Дилани Ана. – Жалко, что нам не хватит времени прямо сейчас этот трип повторить.

– Ничего, ещё накатаемся, – утешил её Шала Хан. – А сейчас ты как больше хочешь, чтобы мы встретили тебя в Вильнюсе, или добирались туда вместе с тобой?

Дилани Ана задумалась и вдруг просияла:

– Слушай, я только сейчас поняла. Я же могу прилететь в Вильнюс из Лондона. Боже, как давно я в Лондоне не была! А он прекрасный. Роковая любовь моей юности. Я из-за него, негодяя, осталась работать в ТХ-19, хотя руководители практики хором твердили, что для моей психики и темперамента совершенно не подходят цивилизации типа ТХ. Они были правы. Но я ни о чём не жалею. В юности у меня был Лондон и музыка, а теперь есть Вильнюс и Юратины книги. И такие прекрасные вы. Но по Лондону я лучше без вас погуляю. Хотя бы два дня из семи.

– В смысле мы будем мешать тебе ходить по магазинам? – рассмеялся хорошо знавший её Шала Хан.

– Бинго! Я – легкомысленная красотка. Имею полное право профукать кучу потусторонних денег на потустороннюю же ерунду.

– Мы тебя в Вильнюсе встретим с цветами, – пообещал Та Ола.

– Лучше встречайте с бутылкой. И спросите у Даны, может быть, она согласится отпустить с вами в аэропорт кота?

Вильнюс, апрель 2022

Надя (здесь – не Дилани Ана) вышла из самолёта натурально на подкашивающихся от ужаса ногах. Осторожно вдохнула воздух в здании аэропорта. Вроде вполне ничего. Примерно как раньше. Не ощущается, что рядом война. Но это, наверное, – думала Надя, – потому что все вокруг, как я, прилетели из Лондона. Или ещё откуда-нибудь. Посмотрим, как будет в городе. Если мне сильно там не понравится, сразу сбегу.

Какое же счастье, – думала Надя, пока стояла в очереди к паспортному контролю, – быть Ловцом книг из Лейна, а не одной из этих бедняг. Приходить сюда ненадолго по делам или в гости, а потом возвращаться домой. Это я хорошо устроилась, что родилась в Грас-Кане! И не должна сидеть всю жизнь как привязанная в сраной ТХ-19, где то чума, то война, то голод, то концлагеря, то какая-нибудь продразвёрстка; надо же, слово помню, а что оно означает, забыла. Спасибо за это моей доброй судьбе!

Надя зачем-то себя накручивала, хотя атмосфера была нормальная. Даже, пожалуй, более спокойная и дружелюбная, чем обычно бывает в ТХ-19 в настолько людных местах. И очередь двигалась быстро. И пограничник отдал ей паспорт прежде, чем Надя успела сказать на родном языке: «Не проверяй документы, пропусти меня», – такое специальное волшебное заклинание для паспортного контроля; на самом деле, очень полезное: законы и правила в ТХ-19 меняются быстро, за ними не уследишь, никогда нельзя быть абсолютно уверенной, что очередная маленькая разноцветная книжечка ещё актуальна и подходит для въезда в соответствующую страну. Ну, значит, на этот раз угадала. Надо, – подумала Надя, – этот паспорт как-то пометить и брать его в ТХ-19 всегда.

Чуть не вышла без чемодана, спохватилась уже на пороге, буквально в последний момент. Всё-таки очень давно не путешествовала в ТХ-19, забыла, как здесь всё устроено. Чёрт его знает, как потом вызволяла бы чемодан, битком набитый подарками для хозяев и завсегдатаев «Крепости». В кои-то веки не надо хитрить и придумывать, менять упаковки и отклеивать этикетки, всё куплено в Лондоне, это нормальный человеческий город, его существование не вызывает сомнений, на всех местных картах он есть.

Вернулась в зал, обвела глазами неподвижные и медленно ползущие багажные ленты – ну и где тут моя? Наверное, где-то должно быть табло с расписанием; так, надо вспомнить, откуда я прилетела? Из… Ну конечно из Лондона, голова ты дырявая, горе моё, – думала Надя по-русски, этот язык почему-то лучше других известных ей языков ТХ-19 подходил, чтобы ругать себя. Но тут увидела на самой дальней от выхода ленте свой огромный радужный чемодан – специально самый яркий купила, чтобы было заметно издалека. И получается, правильно сделала, – ликовала Надя, пока вприпрыжку неслась к чемодану. – Я молодец, ай да я!

От всего этого так запуталась в собственных чувствах, что уже сама не знала, какая она сейчас. Испуганная? Счастливая? Растерянная (ой, это точно да). Сердитая? Очень довольная? Твёрдо намеренная отдать подарки и поскорей отсюда сбежать? Предвкушающая новые приключения? Влюблённая? Очарованная? Раздражённая? Да всякая, – думала Надя. – В любых обстоятельствах я – это сумма разных меня.

В зале среди встречающих она сразу увидела двух Самуилов. Один в разноцветном тулупе, почти точной реплике улимхайского, только тонком и лёгком, чтобы в межсезонье можно было носить, второй – в своей старой оранжевой шубе, забыть которую невозможно, хотя он уже много лет этот ужас не надевал. Пока Самуилы приветственно махали руками, пробиваясь к ней через толпу, Надя успела подумать, что с этими несбывшимися вероятностями, в которых чёрт ногу сломит, Самуил вполне мог как-нибудь нечаянно раздвоиться. Или даже нарочно, если понадобилось для дела. Хотя невозможно представить, что это за дело такое, ради которого необходимо отрастить двойника. Ладно, двое так двое, бывает. Всяко лучше, чем ни одного. Но зачем он в таком виде меня встречает? – возмущённо думала Надя. – Должен же понимать, что я испугаюсь. Оба должны понимать!

А потом она разглядела копну смоляных кудрей над оранжевыми плечами и рассмеялась от облегчения – ну я и дурища, чужую шубу может надеть кто угодно, ура, не двойник!

Тим, которого она вообще не заметила, потому что он подобрался сзади, обнял её первым, и Надя заорала от неожиданности, но тут же повисла у Тима на шее и гаркнула прямо в ухо:

– Хулиган! И вы хулиганы, – сказала она наконец протолкавшимся к ним Артуру и Самуилу.

– Мы-то почему? – дружно удивились они.

– Я сразу узнала шубу и подумала, тебя стало две штуки. Чуть не грохнулась в обморок. Доппельгангер! Мистический роковой двойник!

– Это не шуба, – строго сказал Самуил. – А пальто. Ткань только имитирует мех, но им не является… – осёкся и рассмеялся: – Извини, занесло. Две штуки меня – это, конечно, гораздо важнее! В интересную сторону у тебя работает голова.

– В какую может, в такую работает, – фыркнула Надя. – Я три часа в самолёте спала и боялась. И чуть не вышла без чемодана. А тут два тебя. Как же я рада, что ты это ты, а не он! – сказала она Артуру. – Извини, что не сразу тебя узнала. Просто увидела знакомую шубу. Ну и не ожидала, что ты приедешь в аэропорт.

– Не узнала – значит буду богатым, – отозвался Артур. – Мне как раз срочно надо, нам пришли счета за отопление, воду и свет. А здесь я в роли секьюрити.

– Чего? – изумилась Надя.

– Охранника, – перевёл он.

– Да слово-то я понимаю. Но ты – и охрана?! С каких это пор? Чокнуться можно. Ты что, этих двоих охраняешь? А от кого?

– Их-то зачем, – улыбнулся Артур. – Я вон кого охраняю. Данка его без меня не отпустила бы ни за что.

И распахнул свою шубу (не серчай, дорогой Шала Хан, конечно, пальто).

– Нахренспляжа! – завопила Надя так громко, что на неё обернулись все прилетевшие и встречающие. И на всякий случай поспешно двинулись к выходу, а то мало ли что.

Сонный кот, угревшийся под пальто, не особо жаждал общения. Неохотно открыл один глаз. Но увидев Надю, потянулся к ней всеми лапами. А Надя к нему – всей собой.

– Раусфомштранд тяжёлый, – напомнил Артур, отдавая Наде кота.

– Ничего, удержу, – сказала она. Взяла на руки кота и заплакала. Объяснила сквозь слёзы: – Я в порядке, это от радости. Что Нахренспляжа меня встречает. И что в Вильнюсе оказалось не страшно. И что Самуилов не два.

– Чего мы стоим, поехали в «Крепость», – предложил Самуил, ухватив её чемодан. – Я тут машину…

– Угнал? – восхитилась Надя.

– Нет. Прости, дорогая. Просто взял напрокат.

* * *

– Дана. Ты лучше всех в мире, – сказала Надя. – Ты отпустила Нахренспляжа меня встречать!

– Ну так с Артуром же, – улыбнулась Дана. – Это всё равно что сама с ним поехала. Я бы и поехала, но мне написал Степан, что ведёт к нам коллег с работы. Им руководство велело срочно устроить тимбилдинг, в смысле совместную пьянку, а в такую холодрыгу все хотят пить глинтвейн. Пришлось его срочно варить, а этим лучше мне заниматься. Артур по рецепту делает, и рука у него хорошая, но у меня почему-то всё равно получается гораздо вкусней.

– Просто ты знаешь, что такое «вкусней», – объяснил Артур. – И намеренно этого добиваешься. А я неразборчивый. Для меня все глинтвейны в мире примерно на один вкус.

Он чуть не добавил, что тело ему досталось в этом смысле не особо удачное. С пониженной чувствительностью к запахам, вкусам и прочим приятным вещам. Но с учётом всех обстоятельств – счастье, что хоть какая-то есть! Однако в последний момент спохватился – марсиане, конечно, сами будь здоров странные, а всё-таки вряд ли рассказ о захвате чужого тела после собственной физической смерти – подходящая тема для дружеской болтовни. Поэтому Артур прикусил язык и погладил куницу Артемия, ловко забравшегося к нему плечо.

– Хипстеры нам кучу денег оставили, – сказала ему Дана. – Можешь больше не переживать за счета.

– А всё потому, что Надя меня не узнала. И сразу свалилось богатство! – обрадовался Артур. – Всё-таки крутая примета. Срабатывает всегда.

– А почему в «Крепости» пусто? – спросила Надя. – Где все?

– Так границы открыли же, – усмехнулась Дана. – Стало можно ездить без тестов и QR-кодов. И наши как с цепи сорвались. Ну, это можно понять. Три Шакала поехал к сыну в Ирландию. Скоро уже вернётся, он вчера мне звонил. Андрей, который живёт по соседству, – помнишь? – уехал на Корсику. Сказал, что будет сидеть у моря, пока деньги на карте не кончатся, а потом как-нибудь автостопом доберётся домой. У Борджиа выставка в Венгрии, которая ещё в апреле двадцатого должна была быть…

– Так он художник? – удивилась Надя.

– Он ювелир. Но такой, непростой. Так что, считай, художник. Если интересно, он Йонас Каралис, сама загугли.

– Ещё как интересно. Но на моём кармане лежит Нахренспляжика. Значит, потом посмотрю. А Наира? И Отто?

– Отдали кота Артуру и умотали в Германию.

– Уехали без кота?! – ужаснулась Надя, не в силах вообразить подобное вероломство.

– Ну так не навсегда же. Заберут у отца машину, и сразу назад. А все остальные на месте. С хипстерами вы всего на четверть часа разминулись; ну, это ты уже поняла. Юрате, наверное, скоро объявится, она каждый вечер заходит сейчас. Вообще, у нас обычно много народу, даже больше, чем раньше, это просто ты так удачно попала, что нет никого, кроме нас. С Мальвиной только всё плохо, война в Украине её подкосила. Как узнала, сказала: всё, пора помирать. Заперлась дома, никуда не выходит и к себе никого не пускает, даже меня. Она же Вторую мировую немножко застала, хотя совсем маленькая была. Помнит, как соседний дом разбомбили. И как взорвался вокзал[34].

– Бедная! – вырвалось у Нади.

– Да. Хуже всех сейчас таким старикам, как она. Которые помнят, что такое война. И ждут её здесь со дня на день. И не верят, что доживут до конца.

– Тут у вас всё будет нормально, – твёрдо сказала Надя. И почти беззвучно прошептала то же самое на родном языке, для маскировки уткнувшись в загривок кота.

– Все мне так говорят, – вздохнула Дана. – Я даже почти в это верю. Очень стараюсь. Ну, мне-то всяко легче, чем старикам.

– В окончание карантина ты тоже не верила, – весело напомнил Артур с подоконника. – И кто оказался прав? Надо было спорить с тобой на деньги. С другой стороны, ты бы всё равно расплатилась из общего кошелька.

* * *

Надя (Дилани Ана) вышла из бара через заднюю дверь, чёрным ходом. Мало кто из завсегдатаев «Крепости» знает, что эта дверь вообще есть. Это не то чтобы тайна, просто обычно никто не обращает внимания, что там в конце коридора, за туалетом. А даже если увидит, сразу забудет, подумаешь, великое дело – какая-то дверь, может, там у хозяев кладовка, а может, как во многих старых домах, бывший проход к соседям, давным-давно заделанный с той стороны.

Надя эту дверь когда-то случайно заметила, разыскивая туалет. А что не забыла, за это спасибо профессии. Все Ловцы книг в каком-то смысле разведчики на чужой территории, поэтому их на обязательном для всех студентов спецкурсе учат, как надо себя вести, чтобы иметь преимущество в экстренной ситуации (как минимум дополнительную секунду, позволяющую вернуться домой). Ловец должен быть любопытным и наблюдательным. Любое помещение, где окажется, по возможности исследовать и изучить, особенно входы и выходы, укрытия, кладовые, подсобки и прочие тайники: для ухода из потусторонней реальности Ловцам необходимо уединение, не всем, но почти. Поэтому, обнаружив дверь в коридоре, Надя её осмотрела и выяснила, что та заперта изнутри на щеколду, открывается тихо, без скрипа и ведёт на чёрную лестницу, откуда можно пройти в подъезд или выйти во двор. Не то чтобы Надя всерьёз полагала, будто однажды ей придётся спасаться из «Крепости» бегством, но всё равно была очень довольна, что знает про эту дверь.

Сейчас это знание оказалось полезным, потому что Надя не хотела придумывать объяснения, куда и зачем ей надо немедленно отлучиться буквально на пятнадцать минут. Конечно, всегда в крайнем случае можно сказать на родном языке: «Никто не заметит, как я вышла на улицу», – и тогда уж точно никто не заметит, даже если по дороге к выходу всех растолкаешь локтями, наступишь на чью-нибудь ногу и разобьёшь стакан. Но случай был совершенно не крайний. И без слов можно справиться. Особенно если знаешь про дверь.

Надя и себе-то сейчас ничего объяснять не хотела. Просто взяла и пошла. Бывают такие поступки, которые надо совершать не обдумывая, потому что, подумав, скорее всего, не сделаешь. А не делать – нельзя.

Где квартира Мальвины, Надя знала – в бельэтаже, прямо над «Крепостью». Это много раз в её присутствии обсуждали, особенно когда наверху начинался грохот – то ли соседка в полночь перестановку затеяла, то ли бьёт зеркала, рассердившись на свои отражения, то ли, вообразив себя летающей феей, прыгает со шкафа с раскрытым зонтом.

Номера квартир на лестничной площадке были удивительные. 7, 2 и Мальвинина – 15-А. Надя невольно зауважала неведомую контору, которая распределяет квартирные номера. Во всех реальностях, где она побывала, включая похожий на сновидение Эль-Ютокан, с нумерацией домов и квартир был полный порядок (на местный лад, но вполне поддающийся пониманию), а эти устроили хаос на ровном месте неизвестно зачем (скорее всего, просто так).

Надя не любила насилие, поэтому сперва просто позвонила соседке в дверь. Без особой надежды, но проверить-то надо. Вдруг Мальвина так стосковалась по человеческому общению, что решит ей открыть. Пять раз нажала кнопку звонка, подождала, прислушиваясь, убедилась, что соседка не спешит открывать, вздохнула, сказала вслух, не на родном языке, по-английски: «Come on, open the door[35]». Адрэле из Сообщества Девяноста Иллюзий легче лёгкого подчинить чью-то волю, но никто не любит так поступать с друзьями и близкими, даже просто знакомыми без крайней нужды. И Дилани Ана (Надя) в этом смысле не исключение. Поэтому ещё давно, в начале карьеры изобрела компромисс. Она любила английский больше всех остальных языков ТХ-19 и была уверена, что в её устах он обретает особую силу, не как родной, но почти; ну или ладно, допустим, ей просто везёт, когда она говорит на английском, значит, в экстренных ситуациях надо на нём говорить.

Английский язык отчасти сработал. Дверь не открылась, но Надя услышала голос:

– Я никуда не поеду. Буду здесь помирать.

– Так и не надо ехать, – поспешно сказала Надя. Хотела добавить, что не надо и помирать, но не успела, соседка её перебила:

– Как же не надо? Надо в эвакуацию. Почему нас никто не увозит? Я литовка по папе. С литовской фамилией. Русские всех литовцев убьют и сошлют в Сибирь.

– Не убьют, не сошлют, – пообещала Надя. – Никто вас не тронет. Война далеко.

– Война очень близко, – возразила Мальвина. – Она уже почти здесь! В городе пахнет палёным. Я узнаю эту вонь. Так пахнет, когда горят люди. Человеческие тела. А ночью, когда в городе тихо, слышно, как мёртвые страшно кричат.

Надя содрогнулась, потому что на миг ей поверила. Вот так и знала! Не зря опасалась идти сюда. Но взяла себя в руки – спокойно, моя дорогая, мало ли что бедняжке мерещится, ты-то пока не сошла с ума.

– Everything is fine. Come on out[36]! – сказала она на непонятном Мальвине английском. И добавила на понятном ей русском: – Всё хорошо. Война далеко. А то бы я ни за что сюда не приехала. Я очень боюсь войны. Даже книжек о войне не читаю, после них мне снятся страшные сны.

– Мне и без книжек снятся, – пожаловалась Мальвина. И чуть-чуть приоткрыла дверь.

– Так ты Наденька! – воскликнула она почти прежним звонким и громким голосом. – Не узнала тебя. А я лежу, помираю, в доме не прибрано. Извини, я плохая хозяйка, не могу тебя в гости позвать.

– Не надо звать в гости, – сказала Надя. – Лучше сама ко мне выходи. Я же тут совсем ненадолго, проездом. Мы все трое приехали – я, Самуил и Тим.

– А злющий этот ваш почему не приехал? Вы что, поругались? – заинтересовалась соседка, которая упорно считала Мишу (Анн Хари) злющим, хотя он ни разу её не обидел (и вообще в последнее время вроде бы никого).

– Не поругались, – заверила её Надя. – Просто он отпуск взял.

– Когда я была молодая, работала без всякого отпуска, – сварливо, совершенно как в прежние времена, заметила старуха Мальвина. – Не было у нас отпусков! – И помолчав, сказала: – Ты добрая ведьма. Когда я тебя в первый раз увидела, сразу так подумала. И угадала! Ты пришла, и палёным больше не пахнет. Может, теперь даже мёртвые ночью не закричат.

– Так выходи, – снова предложила ей Надя. – Я добрая ведьма и очень соскучилась. Дана говорит, ты к ней больше не ходишь, и я решила, раз так, сама тебя навещу.

– Да я бы, может, и вышла, – нерешительно сказала Мальвина. – Но я как лахудра, в халате. Нельзя в таком виде людям показываться. Я люблю нарядная быть.

– Ну я-то не «люди», – напомнила Надя. – Мы с Марса. Нам всё равно.

– Дурики вы, а не с Марса, – неожиданно здраво заметила старуха Мальвина. – Данка пошутила, а вы и поверили! У марсианов щупальцы должны быть.

Надя не придумала, что на это ответить. Да и чёрт с ним, с ответом: Мальвина открыла дверь и вышла на лестничную площадку, всклокоченная, исхудавшая, в бывшем жёлтом, а теперь почти сером банном халате и в одном шерстяном носке. Вторая нога была босая, с давно не стриженными даже не ногтями – когтями, бугристая от вздувшихся вен. Но это не имело значения, главное, глаза у соседки оказались ясные, спокойные и внимательные. Такие как надо глаза.

– У вас всё будет отлично, – почти беззвучно сказала Надя на родном языке. И повторила по-русски: – Всё будет отлично. Не бойся. Не надо тебе раньше времени помирать.

– А сначала это что, заклинание было? – оживилась старуха Мальвина. – Научишь меня? Я родилась настоящей ведьмой, в прабабку пошла. Да научиться не получилось. Какое колдовство при Советах. А теперь не пропадёт мой талант!

Надя рассмеялась, крепко её обняла и немножко покружила, как маленькую девчонку, соседка так себя голодом заморила, что не весила почти ни черта. А потом шепнула на ухо: «Everything will be fine here[37]». Людям из ТХ-19 на языке Сообщества Девяноста Иллюзий говорить не положено, но не беда, английский тоже сойдёт.

– Эврифин вилби файнхи! – зачарованно повторила Мальвина. – Так правильно?

– Да, – легко согласилась Надя, не склонная придираться к людям, которые не работают под её руководством в отделе переводов ТХ-19 издательского дома Сэњ∆э. И строго добавила: – Выучи наизусть и говори почаще. Но только смотри, чтобы никто не услышал. Другим людям это заклинание знать нельзя. Как становится страшно, сразу говори заклинание, и страх пройдёт. А когда сама успокоишься, тем более повторяй заклинание. Так понемножку всех вокруг и спасёшь.

Надя (Дилани Ана) терпеть не могла обманывать, ни на каком языке, в своё время она научилась намеренно врать последней на курсе, еле-еле, с четвёртой попытки сдала соответствующий зачёт. Но врать старухе Мальвине оказалось очень легко и даже отчасти приятно. Надя чувствовала себя так, словно говорит несомненную правду – да естественно, заклинание, что же ещё. Чёрт их знает, этих людей из ТХ-19, может, у них враньё становится правдой, когда один человек безутешен, а другой метёт что попало, лишь бы тому стало легче? И безутешный искренне, истово верит всему, что услышит, потому что иначе не сможет жить? В конце концов, – напомнила себе Надя, – из этой лжи, фантазии, выдумки во спасение мы сами когда-то каким-то немыслимым образом родились.

– Эврифин вилби файнхи, – шмыгнув носом, сказала старуха Мальвина. – Я не забуду. И всех спасу. Ты же сейчас пойдёшь к Данке? Дождись меня там обязательно. Я умоюсь, оденусь и тоже приду.

* * *

Надя подозревала, что её отсутствие не прошло незамеченным. Поди не заметь, когда в «Крепости» так мало гостей. И теперь все станут расспрашивать, куда уходила, почему, да зачем. Это, конечно, не тайна, но пусть бы лучше сами как-нибудь догадались. Ей сейчас не хотелось об этом вслух говорить.

Ладно, – думала Надя, – Тим с Самуилом понятливые, сразу увидят, что меня сейчас лучше не тормошить. А Дана с Артуром? Не хотелось бы их обманывать. Я уже и так сегодня на декаду вперёд наврала.

(На самом деле Дана с Артуром ещё какие понятливые. За столько лет в баре хочешь не хочешь научишься с первого взгляда угадывать, к кому сегодня с расспросами лучше не приставать. Просто у Нади до сих пор не было случая убедиться в их проницательности. И в этот вечер тоже не вышло – их всех отвлекли.)

У стола, который в «Крепости» считается барной стойкой, стояла Юрате и деловито выгружала из рюкзака какие-то разноцветные свёртки. Наде в первый момент показалось, она такая огромная, что занимает практически всё помещение и заодно его освещает, мерцая по контуру как новомодный фонарь. Надя моргнула от неожиданности, и это сразу прошло. Юрате снова стала совершенно обычная. То есть, прекрасная, как всегда. Зато теперь Надя разглядела узоры на свёртках и сразу узнала в них буквы эль-ютоканского алфавита. А потом прочитала: «Приют дурака». Да они тут вконец оборзели! – восхитилась она.

Юрате заговорщически ей подмигнула – дескать, рада, что смогла тебя удивить. А вслух сказала:

– Явилась, пропажа. Давай обниматься, пока у нас руки чистые. Если тебе неловко, могу сказать «мяу».

Надя рассмеялась от неожиданности. И первая крепко её обняла.

– Мне ловко! Но «мяу» всё равно скажи.

Юрате не заставила долго себя упрашивать, взвыла призывным мартовским мявом. Надя одобрила:

– Шикарный из тебя получился бы кот.

Кот Раусфомштранд, до сих пор мирно дремавший в кресле, приоткрыл один глаз и недовольно мяукнул, напоминая своей вероломной любимице, что шикарный кот тут только один.

– Извини, дорогой, – спохватилась Надя. – Это было сослагательное наклонение. «Получился бы». «Бы»! Понарошку. Как будто. Не взаправду. Просто такая игра.

– Пока вы тут отношения выясняете, люди голодают. Например, я, – укоризненно сказал Артур и сам достал из Юратиного рюкзака розовый свёрток. Спросил: – Данка, тебе как всегда с огурцами?

– Зелёный, ага.

Тим с Самуилом, до сих пор хранившие невозмутимость, изумлённо переглянулись. «Как всегда», понимаете ли. Как всегда!

Юрате, страшно довольная их реакцией, предложила:

– Налетайте давайте. Отличные гамбургеры. Друг мне их регулярно таскает из какого-то своего любимого кабака.

– Гамбургеры – убиться. Лучшие в мире, – подтвердила Дана.

Во всех изученных нами мирах, – мысленно согласилась с ней Надя. Но вслух ничего не сказала. Всё-таки тут, как ни сложно в это поверить, ТХ-19. Местным про множественность миров не положено знать.

Она выбрала гамбургер в синей обёртке, классику, без добавок. Развернула, откусила, закрыла глаза и несколько секунд наслаждалась полной дезориентацией. Вроде бы всё ещё в «Крепости», но отчасти всё-таки в Эль-Ютокане – по мнению нёба и языка.

– Чокнуться можно, – резюмировал Тим, проделавший то же самое.

– В смысле так вкусно? – невинно спросила Юрате. И он, конечно, ответил:

– Ага.

– А можно ещё один? – поинтересовался Артур. – Но учти, если нельзя, всё равно утащу, просто убегу с ним на улицу, чтобы не смогли отобрать.

– Да сколько угодно, – улыбнулась Юрате. – Я же на кучу народу рассчитывала, а у вас сегодня почти никого.

– По чрезвычайно удачному совпадению, – промычал Артур с набитым ртом. – Если бы у наших хипстеров затянулся тим-билдинг, я… ох, боюсь, я бы выгнал их вон! Мне обычно почти всё равно, какая еда, лишь бы она вовремя подвернулась под руку, но эти гамбургеры будят во мне зверя. Такого, совсем озверевшего. Счастье, что всё остальное время он спит!

Куница Артемий посмотрел на Артура так выразительно, что все присутствующие почти услышали, как тот ворчит: «Ишь, размечтался. Какой из тебя, к лешим, зверь».

– Ой, у меня же эль в чемодане! – спохватилась Надя. – Разливной, из любимого паба. Правда, всего две бутылки, больше по весу не влезло бы. Но поделим уж как-нибудь.

«Всего две бутылки» оказались пластиковые, полуторалитровые, а эль – густым, как слегка взбитые сливки, горьковатым, ореховым и медовым, оставляющим в горле явственную сладость родниковой воды.

– Вот ты умеешь выбирать гостинцы! – восхищённо заключил Самуил.

– Зато раздавать не умею, – вздохнула Надя. – Только сейчас про них вспомнила. У меня в чемодане страшенная куча всего. Особенно сыра из виски. Ну, в смысле, с добавлением виски, не из него одного. И печенье. Англичане умеют печенье! И ещё я не помню что. Только я не делила и не заворачивала. Не успела. Думала, по дороге в машине, но в машине был кот. Дана, а можно я просто всё на стол тебе выгружу? А ты уже сама разберёшься, что в баре оставить и давать попробовать всем, кто себя хорошо ведёт, что отложить для кого-нибудь из отсутствующих, а что унести домой.

– По-моему, отлично ты раздаёшь гостинцы, – рассмеялась Дана. – Зачем делить-паковать, когда можно просто отдать всё мне, и дело с концом.

В этот момент дверь бара открылась, пронзительно скрипнув, чего прежде за ней не водилось. Но дверь можно было понять. На пороге стояла старуха Мальвина, исхудавшая до прозрачности, но парадоксальным образом помолодевшая, в красно-чёрном опереточном платье до пят. На голову она намотала то ли скатерть, то ли просто большой платок с бахромой, из-под него выбивались кудрявые пряди наскоро вымытых, ещё влажных волос.

– Ты ж моя дорогая! – воскликнула Дана. – Пришла такая нарядная. Вот молодец!

– Это платье я себе ещё в школе сшила, – сказала соседка. – Чтобы носить, когда стану артисткой, и меня позовут сниматься в кино. Не пригодилось. И быстро стало мало. Но я не могла с ним расстаться. Ни подарить, ни продать. А сегодня померила – снова влезаю. Я стала красавица! Фигуру придётся теперь соблюдать.

– Я тебе дам – фигуру! – строго сказала Дана. – Ты вообще когда ела в последний раз?

Старуха Мальвина просияла:

– Вот спасибо, моя золотая! Знаешь, сколько лет меня никто не спрашивал, когда я поела? С пятьдесят девятого года. С тех пор, как бабушка умерла.

Артур протянул ей гамбургер в синей бумаге. Сказал:

– Отрываю от сердца практически. Но для тебя ничего не жаль.

– Ей нельзя на голодный желудок! – схватилась за голову Дана. – Плохо же станет. После голодовки надо кашу сначала. Или бульон. Или сок.

– Да можно, – улыбнулась Юрате. – Не станет ей плохо от этой булки с котлетой. Станет совсем хорошо.

* * *

Потом, уже дома, в квартире Тима, когда Надя, уставшая от впечатлений этого бесконечного дня, переоделась в пижаму и легла на кухонный диван, Самуил, всё это время державшийся молодцом, в смысле не пристававший с расспросами и даже не особо злоупотреблявший недоумёнными взглядами, сказал:

– Ладно, с эль-ютоканскими гамбургерами условно понятно. Юрате есть Юрате. Кто-нибудь их ей приносит. Как я сигары из Тёнси ношу. Но Мальвина-то как ожила! Что ты с ней сделала, дорогая?

– Да ничего особенного, – сказала Надя, кутаясь в одеяло. – Просто немножко её успокоила и научила волшебному заклинанию.

– Что?!

– Что слышал. Волшебному заклинанию. Теперь она всех спасёт.

Тим засунул голову в кухню, спросил:

– Ты что, волшебные заклинания знаешь? В книгах вычитала, или местные рассказали? А чего раньше молчала? Давай тогда и нас научи!

– Да запросто, – легко согласилась Надя. И громко продекламировала, старательно копируя Мальвинино произношение: – Эврифин вилби файнхи. Такое у меня заклинание. Спасает вообще от всего.

В кухне воцарилась звенящая тишина. Вообще Ловцы книг, по статистике, довольно часто сходят с ума в потусторонних реальностях. Какой бы хорошей ни была подготовка, а психика – штука хрупкая, никогда не знаешь заранее, чего от неё ожидать. Ничего особо страшного в этом нет, при условии, что рядом окажется кто-нибудь из своих, отведёт домой и сдаст на руки опытному психиатру, потому что будь ты хоть сто раз адрэле великой силы, а лечить безумца всё-таки должен специалист. Вот о чём сейчас думал Тим – хорошо, что мы рядом! А всё-таки не надо было её в ТХ-19 тащить.

– Издеваешься, – наконец резюмировал Самуил.

– Нет, – улыбнулась Надя. И повторила, на этот раз не кривляясь: – Everything will be fine here. – Объяснила ошеломлённым друзьям: – Просто Мальвина не знает английский. Это большая удача. Плюс у неё прабабка ведьмой была.

* * *

• Что мы знаем об авторе этой книги?

Что вряд ли уместное здесь и сейчас стремление автора спасти всё живое – это не желание, не умственная концепция и не цель, какая тут может быть цель. А состояние, как будто горячий ветер дует из центра воли (солнечного сплетения; не то чтобы именно «из», скорее, насквозь). Он просто дует, ты просто дуешь, никто ничего не хочет и не планирует. Но в бесконечности времени и пространства есть условная точка, в которой всё живое в порядке, живёт, спасено, а у тебя есть связь с этой точкой, ты луч, устремлённый в её направлении, вот и всё.

(Что ты при этом думаешь и чего хочешь, не имеет значения, оно – для развлечения горячего ветра смешной анекдот.)

Трасса S6, Гданьск, трасса DK7апрель 2022

– Ты даёшь! – сказал Отто Наире, когда они остановились на придорожной заправке. – Водитель как настоящая.

– Как настоящий водитель? Ты это хотел сказать?

– Точно. Сто километров ехала. Сто двенадцать. Много. И такая спокойная.

– Да естественно, я спокойная, – невольно улыбнулась Наира. – Это же трасса, не город, здесь просто. Едешь всё время прямо, не надо поворачивать и обгонять.

– Первый раз не бывает просто.

– А он и не первый. Когда ты сказал, что мы едем забирать у папы машину, я быстренько пошла в автошколу и договорилась с инструктором. Всё-таки больше тысячи километров, надо быть готовой тебя подменять. Восемь уроков успела взять. В городе. Прямо в центре! Один раз попали в час пик, а этот гад не сменил меня за рулём: «Ничего-ничего, давай, сама справишься». Ну кое-как справилась. Вот это был ужас. А тут легкотня.

– Ты не сказала! – возмутился Отто. – Сделала тайну.

– Ага. Тайно бегала на свидания с чужим мужиком. Хотела, чтобы ты удивился, какой я хороший водитель. Только притворялась балканским таксистом. И всё получилось! Ты меня похвалил.

– Ты великая, – заключил Отто. – За это будет удивительный приз.

– Какой?

– Можешь ехать ещё сто километров.

– То есть, не бриллиант Тейлор-Бартон? И не вилла на озере Комо? Ладно, беру, чёрт с тобой.

– Вилла будет. Но не Комо, а Зо-сень-ка.

– Что?!

– Вилла Зо-сень-ка. Трудное имя. Но я выучил, пока выбирал. Это гостиница в городе Гданьск. Немножко подарок. Мы сейчас туда едем и четыре дня там живём.

– Зашибись! – улыбнулась Наира. – Я ещё не бывала в Гданьске. Говорят, он красивый, как сказка. Как мечта. Ну, он в каком-то смысле и есть мечта. Ты же знаешь его историю?

– Знаю немножко. Там всё разбомбили. Вторая мировая война. А потом построили новый город, с виду как старый, красивый. Как в историческом кино декорация, но настоящие живые дома.

– Жилые, – машинально поправила его Наира.

– Живые, – упрямо повторил Отто. – Не ошибка. Нарочно сказал. Я в детстве думал, все дома живые, как звери. Добрые. Любят нас. У меня был друг, дом с красной крышей. Не тот, где я жил, а рядом, сосед. Я его выбрал дружить. Или он меня выбрал. В детстве такое понятно, сейчас не очень. Но я помню. Ничего не забыл.

– Какой ты прекрасный, – улыбнулась Наира. – Дома живые, как звери! Ты с домом дружил!

– Я вас не знакомил, потому что другой город, – серьёзно сказал Отто. – Мой друг в Кёльне. А мы были в Берлине. Но мы потом путешествуем в Кёльн и везде.

– Везде, – мечтательно повторила Наира. – Мне до сих пор не верится, что можно просто взять и куда угодно поехать. Хотя мы уже поехали. И едем вот прямо сейчас!

* * *

– Слушай, – сказала Наира. – Я совершила ужасный грех.

– Грех? Без меня? – огорчился Отто. – Так нечестно! Надо со мной.

– Это как сам захочешь. Я на экскурсию записалась. Можем пойти вдвоём.

– А экскурсия – это грех? – удивился Отто.

– Ну такой. Не библейский. Но тоже хорошего мало. Потратила кучу денег на полную ерунду. Главное, сама же всегда считала, что ходить на экскурсии тупо. Бредёшь, куда поведут, слушаешь, что расскажут, вместо того чтобы бестолково скитаться по незнакомому городу и на ходу сочинять фантастические истории, восторженно озираясь по сторонам.

– Восторженно ози-рая-ся, – старательно повторил Отто. – «Восторженно» помню. «Ози-рая» – такое не помню. Новое слово. Надо учить!

– Прости. «Озираться» это просто «оглядываться». Почти то же самое, что «смотреть».

– Как мы вчера смотрели? Было восторженно. Мне – точно да.

– Ещё как восторженно! – подтвердила Наира. – Мы с тобой и так отлично гуляем. Зачем мне экскурсия? Бес попутал, точно тебе говорю.

– Бывает интересно, – неуверенно сказал Отто. – Мне говорили. Я сам такое никогда не любил.

– Вот! И я никогда не любила. И не ходила ни на какие экскурсии. Только в школе, давно. Но когда ты сказал, что мы прямо сейчас едем в Гданьск, я сразу написала подружке, она тут пару лет прожила. Теперь уехала, но это неважно. Главное, она мне сдала три кофейни, включая «Друкарню», где нам сегодня кофе понравился. И экскурсовода Агату, которая так про город рассказывает, что сразу влюбляешься по уши…

– В Агату? – удивился Отто. – А зачем тебе надо? Влюбиться можно в меня. Опять. Оnce again[38].

– Не в Агату, а в город, – рассмеялась Наира. – Балда!

– Так. Я иду вдвоём, – решил Отто. – Ты идёшь вдвоём! Не одна. Мы вместе. Надо следить, куда ты влюбилась. Ой. Не «куда», а «кого».

– Следи, – согласилась Наира. – Хорошее дело ревность. А то мне, знаешь, без тебя неохота. Но как-то неловко силой тащить. А отказаться неправильно. Я же к этой Агате чудом попала. Фантастически повезло. Оказалось, у неё сейчас всё расписано на месяцы вперёд. Она популярная, ей даже рекламы не надо, её по сарафанному радио все друг другу передают…

– Как ты сказала? – оживился Отто. – Радио «Сарафан»? Сарафан – это летнее платье, я правильно помню? И радио так назвали? Потому что для женщин? Я угадал?

– Ты правильно помнишь, – улыбнулась Наира. – сарафан – это платье без рукавов. Но это не настоящее радио. А просто такое выражение. «Сарафанное радио» значит, что люди друг другу рассказывают. Необязательно, кстати, женщины, все подряд. Новости, сплетни и кому что очень понравилось, или наоборот. Когда хвалят, получается лучшая в мире реклама, обычной-то веры нет.

– А, это как Gerüchteküche[39], – просиял Отто, страшно довольный, что нашёлся понятный аналог.

– Наверное. Тебе точно видней. В общем, оказалось, к этой Агате попасть без шансов, она всегда занята. Первое, что я прочитала в её инстаграме: «Запись на индивидуальные экскурсии только на июль – сентябрь, в группах осталось несколько мест на май». Но я всё равно на всякий случай ей написала, вдруг у неё в завтрашней-послезавтрашней группе кто-нибудь заболел. И Агата почти сразу ответила. В группах мест не было, зато у неё буквально вот только что отменилась индивидуальная экскурсия. Вечерняя. Начало в семь. Это, конечно, дорого. Я-то хотела с группой, тридцать евро за три часа. Но раз так всё совпало, я подумала, ладно. Значит, судьба.

– Судьба, – повторил Отто. – Идём обязательно вместе. Не надо судьба без меня!

* * *

Агата оказалась рыжей кудрявой женщиной в драных джинсах, такой миниатюрной, что Отто принял её за школьницу, да и Наира сперва сомневалась, подходить ли, несмотря на обещанный в качестве опознавательного признака лиловый шарф. Но та подошла к ним сама, улыбнулась, представилась неожиданно низким, красивым голосом: «Агата – это я».

Наира и Отто представиться не успели, потому что Агата сразу сказала: «Нам сейчас надо решить самое главное: хотите ли вы кататься на чёртовом колесе[40]?» – они заорали: «Да!» – и Агата больше не умолкала, причём это не было скучно. О нет. Они даже не заметили, когда успело стемнеть; собственно, только когда Агата остановилась и сказала с неподдельным искренним сожалением: «Вы такие хорошие, что неохота вас отпускать», – Наира и Отто опомнились, словно проснулись, осознали, что наступила ночь, посмотрели друг на друга, потом на часы в телефонах. Так и есть, уже начало одиннадцатого. Ну и дела.

– Ой как жалко! – вырвалось у Наиры.

А Отто выпалил, страшно довольный своими успехами:

– Спасибо! Я всё понимал!

– Ой, – Агата схватилась за голову. – Русский не родной ваш язык? Надо было предупредить, я бы медленней говорила…

– Да мы бы предупредили, – улыбнулась Наира. – Но он сам не захотел.

– Я всё понимал, – повторил Отто. – Хорошо и отлично. Наверное, русский уже немножко родной. – И показал на Наиру: – Виновата она!

– Знаете что, – решила Агата. – Чур, тогда с меня пиво. Или не пиво. Чего сами хотите, то и с меня. Скидка за полное понимание. И за то, что с вами не хочется расставаться. Как будто не работала, а гуляла с друзьями, и теперь обидно, что всем пора по домам. Это так редко бывает, что грех не отблагодарить. Заодно покажу вам отличное место, может, ещё пригодится. Здесь совсем рядом. Согласны?

Отто молча кивнул, благодарно прижав руки к сердцу, а Наира сказала: «Ура!»

* * *

Они вышли с набережной на одну из центральных улиц, где ходили в самом начале экскурсии, трогая древние дверные ручки только с виду старинных домов, почти сразу свернули в узкий переулок, оттуда – ещё в один. В конце переулка стоял человек, им сперва показалось, огромный, но на самом деле просто довольно высокий и широкий в плечах. Волосы, то ли светлые, то ли седые, густые и очень пышные, позолоченные светом фонаря, создавали иллюзию нимба, как у святых на иконах, это было красиво и романтично, но Отто, обладавший воображением и начитавшийся в своё время сценариев детективов (плохих и очень плохих), успел подумать, что это бандит, он в сговоре с экскурсоводом, Агата сюда специально своих клиентов приводит, чтобы он их потрошил, и решительно возразить себе: «быть такого не может, потому что не может такого быть». Всё это заняло буквально секунду, а потом Агата сказала почти беззвучно и одновременно так звонко, что явственно задрожал воздух:

– Господи твоя воля, да это же Гданьский Лех.

– Кто? – переспросил Отто, испугавшись, что внезапно снова перестал понимать язык.

– Гданьский Лех. Призрак Гданьска. И его дух-хранитель. Встреча с ним к счастью, Лех – добрый дух. Но он редко людям показывается. Экскурсантам при мне – ни разу. Нам фантастически повезло. Я однажды в самом начале, когда только приехала в Гданьск, издалека его видела, и моя спутница сказала: «Значит хорошо приживёшься, сам Гданьский Лех тебя благословил».

Отто слушал её, привычно радуясь, что ему опять всё понятно. На эту радость обречён, наверное, всякий, кто взрослым выучил иностранный язык. Поэтому он не заметил, что творится с Наирой. То есть заметил, но уже слишком поздно, когда она побежала навстречу призраку, повисла на его шее и восторженно завопила, одновременно смеясь и плача:

– Дядя Лех!

Призрак оказался достаточно материальным, чтобы выдержать эту ношу, обнять её и гладить по голове.

– Охренеть, – тоненьким детским голосом сказала Агата. – Он её дядя? Она племянница Гданьского Леха? Это как вообще?

– Что за шайзе? – громко спросил Отто всех сразу. Он не хотел показаться грубым, просто все остальные слова забыл.

– Это хорошее шайзе, – ответила Наира, не отрываясь от призрака. – Просто отличное. Напугала тебя? Прости. Это Лех, он лучше всех в мире. Дядя Лех, – спохватилась она, – это Отто, он тоже лучше всех в мире… только в другом.

Отто открыл было рот, хотел сказать: «Я уже вообще ни черта не понимаю», – но не сказал. Потому что это было бы глупостью и неправдой. Хотя он действительно не понимал.

Наира вспомнила про Агату. И начала говорить: «А она…»

– Я знаю, – перебил её призрак по имени Лех. И повторил, обращаясь к Агате, которая жадно пожирала его глазами, оцепенев от счастья и ужаса: – Я тебя знаю. Гданьск тебя любит. Я, может, и дух, но точно не призрак, не бойся меня.

– А то типа духов надо бояться меньше, чем призраков, – внезапно возмутилась Агата. – Кто тебе такую глупость сказал?!

Лех улыбнулся:

– Ладно, как хочешь, тогда бойся дальше. Моё дело – предложить.

– Я опять перестал понимать по-русски, – пожаловался Отто. – Это, наверное, стресс.

– Не перестал, – утешила его Наира. – Просто они говорят по-польски, которого ты не учил. Но дядя Лех и по-русски может.

– И по-литовски, – добавил дух (но, по его же словам, не призрак). – Я сюда из Вильно приехал. Долго там жил.

– Не надо по-литовски, пожалуйста! – хором сказали Наира с Агатой. И Наира уже соло сердито добавила: – Самый непонятный в мире язык!

Зато Отто вспомнил свои уроки и гордо вставил:

– Аš truputi suprantu[41]!

– Koks puikus berniukas[42], – похвалил его Лех.

Отто не хватило знаний, чтобы понять комплимент, но по интонации было ясно, что его одобряют. Ну и то хлеб.

Лингвистические разбирательства их стремительно сблизили. Призрак, не призрак, какая разница, когда нашёлся общий язык.

Агата объявила, что по такому случаю надо немедленно выпить, иначе она сейчас (ну ладно, минут через десять) бесповоротно сойдёт с ума. Отто был совершенно уверен, что он уже чокнулся, но выпить-то всяко не повредит. Наира не собиралась расставаться с чудесно обретённым дядей Лехом, а тот наотрез отказался идти в кабак.

В конце концов Агата сказала: «Ладно, я сбегаю в магазин, смотрите, никуда не девайтесь», – и растворилась во тьме, оставив своих подопечных наедине с духом Гданьска. Чего уж теперь.

– Вы сейчас в Вильно живёте, – не спросил, утвердительно сказал Лех. Но Наира и Отто всё равно хором ответили:

– Да.

– Мне тоже надо быть в Вильно, – сказал тот. И надолго задумался.

За это время Отто успел рассмотреть Леха как следует. И заключить, что с виду он всё-таки вполне человек. Даже одет совершенно по-человечески, в обыкновенную чёрную куртку и джинсы. А что большой и лохматый, так с кем не бывает. Главное – не прозрачный. Совсем.

Поэтому Отто сказал:

– Мы на машине. Вильнюс близко, шестьсот километров. Доедем максимум за семь часов.

– Мы в воскресенье планируем ехать домой, – подхватила Наира. – Послезавтра. Сразу после полудня. Но если хочешь, можно и раньше. А если позже, мы тебя подождём. Или потом за тобой приедем, когда ты скажешь, – и вопросительно посмотрела на Отто.

Тот подтвердил:

– Вообще не вопрос.

– На машине, – наконец повторил Лех. – В воскресенье. Ну надо же. Всё одно к одному. Я думал, Гданьск ещё долго меня не отпустит. У нас договор. Но раз мы встретились, получается, он не против. А то бы я свернул в другой переулок. Это устроить легко. Проще простого разминуться в этом городе ночью. Ладно. Спасибо за предложение. Я приму его, если смогу.

– А ты, что ли, правда стал духом-хранителем Гданьска? – спросила его Наира.

– Примерно как ты певицей.

– А откуда?.. – подскочила она и сама себя перебила: – Ай, ну да, ты же всё про всех знаешь!

– Кое-что, – улыбнулся Лех. – Да и то не всегда.

– Значит?..

– Это значит, прямо сейчас я, возможно, и дух. Но это не особенно важно. Я могу им быть, а могу и не быть. Как ты можешь и петь, и молчать. И то считать песни главным делом своей нынешней жизни, то думать, что можно на них забить.

Отто слушал их с нарастающим изумлением. Думал, что, наверное, неправильно понял, всё-таки русский очень сложный язык. Но все слова вроде бы знакомые. И фразы построены правильным образом. Он признался, что дух! И сказал, что это неважно. Как такое вообще может быть?!

– Прилип я с вами, – наконец резюмировал Отто.

Лех с Наирой удивлённо уставились на него.

– Влип! – наконец догадалась Наира.

– Точно. Влип.

– Наверное, да, – согласилась она. – Но это и хорошо.

* * *

Агата вернулась с пакетом, полным банок пива и сидра.

– Выбирайте, кому что нравится, – предложила она, поставив пакет на крыльцо ближайшего, вряд ли жилого, судя по виду, дома. И сама села рядом с ним. Взяла банку пива, открыла, сделала несколько жадных глотков. Закрыла лицо руками. Почти неслышно (но все разобрали) сказала: – Всё, ладно, спокойно. Как есть, так есть.

Лех одобрительно сказал ей что-то вроде «подейще рабоче[43]», но спохватившись, что остальные не понимают, повторил по-русски:

– Рабочий подход. Сам так себе говорю, когда мир меня удивляет.

– А он и тебя удивляет? – спросила Агата.

– В последние годы редко. Зато сегодня удивил – будь здоров.

– А уж меня! – подхватила Наира.

– Значит, сегодня мир никого не обидел, – заключил Отто. – Всех удивил. Такой добрый мир.

Лех взял банку сидра, долго крутил в руках, разглядывая картинку с тремя зелёными яблоками, наконец открыл и отпил. Сказал Агате:

– Спасибо за угощение. Интересный напиток. Раньше такое не пробовал. Вообще не припомню, когда в последний раз что-то крепче чая пил.

– Сидр довольно фуфловый, – вздохнула Агата. – Ну уж какой в магазине был. Пошёл бы в бар, как я предлагала, выпил бы разливного. Без сахара, по старинным рецептам. Иногда там бывает и ледяной[44].

– Да я бы пошёл, – усмехнулся Лех. – Но у меня договор. Нельзя заходить в помещения. Только гулять по улицам. Иначе потом не смогу войти в собственный дом.

– А как ты еду покупаешь? – удивилась Агата. – На рынке?

Лех покачал головой.

– Не покупаю. Дома и так всё есть. Никогда не заканчивается. Мне так даже лучше. Я не особо хозяйственный. Вечно забывал бы купить молоко или хлеб.

Отто подумал, что это очень удобно. Еда сама появляется, не надо на неё зарабатывать, как будто наступил коммунизм! С другой стороны, не заходить ни в кофейни, ни в бары, ни в гости к друзьям довольно обидно. Я бы с таким коммунизмом, чего доброго, в «Крепость» никогда не попал! – спохватился он и почти испугался, как будто давным-давно свершившееся событие могло отмениться от его необдуманного желания устроиться в жизни, как Лех.

Тот тем временем допил сидр. Отдал пустую банку Агате. Сказал:

– Я однажды слышал, как ты рассказываешь про Данциг. Не правду, а фантастическую историю. Как бы он выглядел в мире, где не было Второй мировой войны. Городу очень понравилось. Ему это важно. Он про жизнь без войны теперь иногда видит сны. Эти сны его исцеляют. Ты как доктор для Гданьска. Или шаман. Он тебе платит. Заботится, чтобы ты хорошо тут жила.

– У него получается, – улыбнулась Агата. – Мне нигде так легко не жилось. И даже дела как бы сами собой улаживаются. Обычные скучные, трудные человеческие дела.

– Так, конечно, у него получается, – нетерпеливо перебил её Лех. – Как иначе. Он – город. Огромное, сильное существо. Теперь ты знаешь, что это его благодарность. Не просто случайно везёт. Так будет и дальше. У тебя не отнимут подарок. Но ты, пожалуйста, иногда рассказывай Данцигу, каким он стал… мог бы стать без войны.

– А я-то дура! – всплеснула руками Агата. – Перестала делать эту экскурсию. Люди такое не понимают. Путают мои фантазии с фактами, а потом гуглят и обижаются, что я их обманула, хотя я всегда заранее предупреждаю по несколько раз…

– Люди – хрен на блюде, – отрезал Лех.

Агата с Наирой рассмеялись от неожиданности. И Отто тоже, просто немного позже. Когда убедился, что всё правильно понял и перевёл.

– С людьми поступай как хочешь, – заключил Лех. – Не имеет значения, будешь ты им рассказывать или нет. Главное, Гданьску рассказывай. Данцигу. На улице, вслух. Иногда. В каждое время года. Летом, осенью, зимой и весной. Это не очень много, я думаю. Всего четыре раза за год.

– Конечно, я буду! – просияла Агата. – С радостью. Я просто не знала, что Гданьску так понравилось, что он хочет ещё.

– А теперь знаешь, – улыбнулся ей Лех. Поднялся, сказал Наире и Отто: – В воскресенье ждите меня до полудня. Дольше не надо. Если смогу – приду.

Он ушёл; технически – просто свернул за угол, но с точки зрения наблюдателя (всех троих наблюдателей), погас, как свет. Без Леха сразу стало гораздо темнее, хотя фонари горели по-прежнему, но ясно, что дело не в фонарях.

– А ты сказала ему наш адрес? – спохватился Отто. – Что у нас вилла Зо-сень-ка. Куда приходить.

Наира отрицательно покачала головой. Отто вскочил:

– Надо догнать!

– Не догонишь, – флегматично сказала Агата. – Да и не надо. Зачем ему адрес. Это же Гданьский Лех.

– Дух и призрак, – подхватил Отто. – Но всё равно лучше знать адрес. Нет?

– Я думаю, он нарочно, – сказала Наира. – Если город сам его к нам приведёт, значит, точно можно уехать. Твёрдо зная, что Гданьск отпустил.

– Наверное, – неохотно согласился Отто. – Так делаются ваши мистические дела. Но будет… было… могло быть спокойно, если дать ему адрес. Бы!

– Спокойно нам всяко больше не будет, – пообещала Наира. – Подозреваю, вообще никогда.

– И мне тоже, – усмехнулась Агата. – Но, по крайней мере, у меня есть инструкция. Задание. Спецзаказ! Приду домой, поищу свои старые записи, я уже половину забыла, надо перечитать. Хорошо, когда точно знаешь, что делать.

Отто подтвердил:

– Это да. Когда точно знаешь, что делать, не очень быстро сходишь с ума.

* * *

Они добрались таки до бара, куда их настойчиво тащила Агата (как выяснилось, не зря). Бар был отличный, а выпивка в таком состоянии отрезвляет, помогает прийти в себя. Потом они проводили Агату домой, потом она их на полдороги, и снова они её. Ночь была довольно холодной, и это тоже пошло им на пользу, как выпивка, так что, когда Отто с Наирой переступили порог своей комнаты, его уже совсем не пугал предстоящий им разговор. Он скорей опасался, что уснёт, не дослушав, так зверски устал.

– Я столько всего вспомнила, когда увидела дядю Леха, – сказала Наира, падая на кровать. – Про ту жизнь, откуда твоя футболка взялась. Она, представляешь, всё-таки не вывалилась из сна, как мы с тобой думали. Потому что это не сон, а настоящая жизнь. Была у нас с Таней сувенирная лавка. И Таня была. И потом ещё будет. Вот пусть только попробует не найтись!

На этом месте она разревелась, восклицая сквозь слёзы:

– Всё хорошо! Ты не думай! Мне не плохо! В сто раз лучше, чем было! Просто я рёва-корова у нас.

Отто перестал понимать, что происходит, ещё когда Наира повисла на шее у призрака. И с того момента его непонимание только росло. Но оно ощущалось таким же звонким, счастливым и ясным, как было на вокзале с Юрате. И наполняло жизнь настолько восхитительным смыслом, что Отто был согласен не понимать. Только со слезами Наиры он не мог согласиться. Даже если она разревелась от счастья, всё равно надо срочно её утешать.

– Ты не корова, – твёрдо сказал он Наире. – Ты хорошая. Умная и красивая. Не имеешь рогов и копыт! Не надо… на себя говорить.

– Наговаривать!

Теперь Наира ещё и смеялась. Но плакать не прекращала. И сквозь слёзы и смех продолжала сбивчиво объяснять:

– У меня раньше была совершенно другая жизнь. Настоящая, не во сне. Не в Ереване, а в Вильнюсе. Без мамы и папы, или я их просто пока не вспомнила. Здесь у меня пробел. Но я точно знаю, что та жизнь была не вместо этой, а вместе. Одновременно. Обе жизни были и есть у меня. Как фантастика про параллельный мир, только совсем не фантастика. И знаешь, я даже рада, что к той жизни прибавилась эта, вторая, хотя теперь всё так запуталось, что чокнуться можно. Но лучше чокнуться, чем жить без тебя.

– Зачем без меня? – возмутился Отто, который мало что разобрал, ещё меньше понял, но как будто сам откуда-то знал без дополнительных объяснений. – Не надо такая жизнь!

– Вот и я так думаю, – вздохнула Наира, утирая щёки рукавами так яростно, словно быстро высушить слёзы означало отменить состоявшийся плач. – В том мире, в той жизни, не знаю, как правильно, где дядя Лех и Таня с футболками, тебя точно не было. А здесь и сейчас ты есть. Понятия не имею, откуда ты взялся, но это ты молодец. А со всем остальным я как-нибудь справлюсь. Мы справимся. Очень тебя почему-то люблю.

– Это правильно, – сказал Отто, падая рядом. – Меня обязательно надо любить. Я красивый, ты сама говорила. И без тебя не согласный жить.

* * *

Лех пришёл в воскресенье без десяти двенадцать. То есть, почти пришёл. Когда Отто увидел Леха, тот стоял у ворот в чёрной куртке и чёрных же джинсах, без чемодана, или хотя бы дорожного рюкзака и разглядывал здоровенную надпись «Villa Zosieńka» с таким потерянным видом, словно вспоминал алфавит; впрочем, возможно, именно так и было, Отто его не спросил. Слишком сильно обрадовался. Он с вечера страшно нервничал, боялся, что Лех не придёт. Словно это не Леху, а ему самому позарез приспичило в Вильнюс. Словно это его самого город может не отпустить. Или даже как будто он на свет появился только затем, чтобы однажды увезти из города Гданьска его духа и призрака, а теперь может продолбать дело жизни, потому что не сказал ему адрес, забыл. А когда спохватился, не побежал, не догнал, пошёл на поводу у девчонок – типа Леху не надо, он здесь самый великий дух.

Последняя версия была так похожа на правду, что Отто старался об этом не думать; собственно, он и не думал, но чувствовал всё равно. На нервной почве подскочил в половине восьмого, что было довольно некстати – ему же машину вести. Ладно, зато хотя бы позавтракал, раньше они завтраки пропускали, не в силах подняться до десяти. Съел две порции, свою и Наирину, набрал для неё круассанов, рассудив, что булки лучше, чем ничего, а потом кружил по двору, можно сказать, привораживал, подманивал Леха, представлял, как кричит ему прямо в ухо адрес, который при встрече по дурости не сказал: вилла Зосенька, вилла Зо-сень-ка! Пожалуйста, успей прийти до полудня, не хочу без тебя уезжать.

Ну и получается, не зря изводился, бродил по двору, то и дело выскакивал за ворота. А то мог бы Леха и упустить. По крайней мере, тот, увидев Отто, с облегчением улыбнулся. Сказал:

– Ну хорошо. Я не был уверен, что попал, куда надо. Пока шёл, не задумывался, но в последний момент почему-то засомневался. Вот и затормозил.

– Куда надо, – подтвердил Отто. Он хотел сказать: «Какое же счастье!» – и признаться: «Я так волновался, что проснулся в страшную рань». А может быть, даже про главное дело жизни (и тут же над собой посмеяться), но на радостях позабыл все слова.

Из дома вышла Наира, уже одетая, но ещё страшно сонная. Сказала, зевая:

– Ну вот видишь, а ты волновался. Он пришёл, и всё хорошо. Дядя Лех, а ты кофе будешь? Я на всякий случай на троих заварила. Прямо в кружках, но, по-моему, получилось вполне ничего.

Отто очень хотелось ответить: «Я не зря волновался, без меня ничего бы не вышло, это я, я, я, я, я встретил его за воротами, а перед этим сюда приманил!» Но представил, как будет объяснять всё это по-русски, махнул рукой и сказал:

– Я ходил завтракать. А тебе укрыл круассаны.

– Украл? – машинально уточнила Наира.

– Точно. Укрыл салфеткой и утащил.

Лех спросил:

– А мне один можно? И кофе я буду, спасибо, Наирочка. Принесёшь мне сюда? Я почему-то такой голодный, словно все эти годы еда мне только мерещилась. Ну, кстати, может быть и мерещилась. Я же толком не знаю, откуда она бралась.

Он был какой-то – Отто не мог выбрать точное определение – нестрашный? обычный? нормальный? – да ну, глупости, нет. Но сейчас бы никто не принял Леха за призрака, или духа. С виду – вполне себе человек. Крупный, высокий, бледный, но не пугающей призрачной бледностью, а как многие горожане в начале весны. Можно сказать, красивый, ему бы пирата играть в кино – с этим орлиным носом, пламенным взором, высокими скулами, широким упрямым лбом. Глаза у него были даже не карие – чёрные. Такие тёмные, что не видно зрачок. А волосы – длинные, очень густые и пышные, сейчас аккуратно собранные в пучок, скорее всё-таки светлые, чем седые, Лех не выглядел стариком. Впрочем, молодым он тоже не выглядел. И при этом не «среднего возраста». Скорей уж совсем без него.

Лех заметил, что Отто его разглядывает. Усмехнулся:

– Сам, пока шёл, во все зеркала и витрины пялился. Совершенно забыл, как я выгляжу. Странный какой-то мужик.

– Да ладно, – возразила Наира. – Всегда ты примерно так выглядел. В смысле, прекрасно. Ничего особенно странного в твоей внешности нет.

Лех отмахнулся от её утешений:

– Говорю же, просто забыл. Давно в зеркала не смотрелся. Я в них, скажем так, не совсем отчётливо отражался. Поэтому и отвык. А так-то какая разница. Одет, слава богу, прилично. Не с голой задницей вышел. И глаз сколько надо. И рук, и ног.

– «Не отчётливо» – это когда плохо видно? – на всякий случай уточнил Отто. – Или вообще никак?

Лех ничего не ответил, но так тепло улыбнулся, что стало без разницы, отражался ли он в зеркалах.

* * *

Кофе выпили быстро, из четырёх круассанов Наире достался всего один. Но Лех всё равно не выглядел сытым, поэтому Отто остановился на ближайшей заправке на окраине Гданьска. Сказал:

– Тут есть кофе. Наира его называет плохими словами, а мне вкусно, много сиропа и молока. Ещё тут есть булки, сосиски. Еда для путешествий. Лучше, чем nothing. Чем ни хрена!

Сосиски Лех долго с интересом рассматривал, но не решился попробовать. Возможно, был прав. Зато выбрал добрый десяток ватрушек и пирожков. И связку бананов. И мелко нарезанный сыр. И латте с вишнёвым сиропом в самом большом стакане XL. Четверть часа спустя Отто натурально всем телом почувствовал, что пассажир на заднем сидении наконец-то более-менее сыт. Никогда не отличался особой эмпатией, но Лех так мощно ощущал – раньше голод, а теперь приятную сытость – что поди его чувства не раздели.

– Ну спасибо, – сказал им Лех. – Это вообще интересно! Я вчера дома ел три раза, ещё пил чай с пирогом. И утром перед уходом позавтракал. Но оставался голодным. Только сейчас и наелся. Похоже, еда, которой кормил меня город, перестала меня насыщать после того, как закончился наш договор. Хотя на вкус была вроде нормальная. Как всегда, никаких отличий. Только я никак наесться не мог.

– А как это было? – спросила Наира. – Как закончился твой договор? Ну не бумаги же вы подписывали. Или бумаги? Это можно рассказывать? Если нельзя, я отстану. И вообще извини, что лезу с вопросами. Но невозможно не спрашивать! Не представляю, как это – с целым городом договор.

– Не представляешь, – подтвердил Лех. – Потому что не ведьма. Просто соответствующего опыта нет.

Отто почему-то обиделся за Наиру. Будто «не ведьма» – это понижение в статусе. Как если бы ему сказали: «Ты не художник». Ну, так ему показалось. Но Наира легко согласилась:

– Ну да. Это ты у нас ведьма. И Дана… Ух, представляешь, я только что вспомнила, что Дана ведьма. Хотя вижу её почти каждый день. Но она сама, по-моему, тоже ни черта о нашей жизни не помнит. Это как возможно вообще?

– Ну так Аньов же сказал, что мы всё забудем. «Цена билета – одно забвение» – помнишь, нет? И я тоже забыл, помнил только Аньова. И тот факт, что я волшебное существо. На самом деле, это уже очень много. Было за что держаться. Все эти годы со мной оставался Аньов. И я сам с собой оставался. Поэтому смог заключить договор с бедным Данцигом. Гданьском. Вернее, он смог заключить договор со мной. Ему было с кем говорить. Не с пустым мешком человечины. А с ведьмой, с осколком невозможного мира, где не было страшной войны. С частью истории, в ходе которой люди его не убили, а потом не заставили притворяться живым. Он за меня держался, а я за него, так вдвоём и брели между двумя смертями, и тропа, по которой мы шли, была жизнь. Я благодарен Данцигу. И он мне тоже. Настолько, что отпустил. Привёл меня к вам. Ты меня увидела и узнала. Когда обняла, я тебя тоже вспомнил. И всё остальное. Сразу. Интересная штука! Вся жизнь поместилась в один короткий и очень счастливый миг.

С точки зрения Отто, Лех говорил по-русски лучше всех в мире: чётко и чисто, при этом медленно, тщательно подбирая слова. Отто как раз успевал вспомнить, что они означают. Но от этого ему было не легче. Если бы Лех говорил, предположим, на португальском, он и то, наверное, больше бы понял. Просто по интонации. В общих чертах. Впрочем, судя по интонации, Лех сейчас был взволнован и счастлив. А Наира… чёрт её знает. Ладно, по крайней мере, она была.

– Ты спрашивала про наш договор, – сказал Лех Наире. – Вот тогда-то он и закончился. Меня забрала другая судьба. Причём я сперва сам не понял. Мог бы в тот вечер пойти вместе с вами, а не искать потом наугад. С другой стороны, город был тронут, что я вернулся в дом, чтобы с ним попрощаться, а не сразу, сломя голову, убежал. Так что всё к лучшему. Чем дольше живу, тем ясней убеждаюсь, что всё в моей жизни к лучшему. Даже самое страшное только казалось мне самым страшным. А что могло случиться вместо этого страшного, мне, наверное, лучше не знать.

– То же самое думаю, – отозвалась Наира. – С тех пор, как начала вспоминать. Слушай, глупый вопрос. Ты случайно не знаешь, у меня вообще были родители? Почему-то на этом месте полный провал. Школу помню. И детский садик. В лесу почему-то. Там было прекрасно. Интересно и весело. То поход, то кино, то вообще карнавал. И ещё мы всё время что-то мастерили, рисовали и клеили. А! Мой рисунок с домом однажды выбрали для строительного проекта. Взрослые архитекторы сделали чертежи и построили. В городе был целый район таких домов по мотивам детских рисунков. Или не район, а только квартал?.. Неважно. Я тогда ужасно гордилась и решила, что стану художницей. И стала же! И с Таней мы подружились там. То есть, видишь, я много помню про детство. Очень хорошего! Но ни маму, ни папу не вспоминаю. Тут явно что-то не так.

– Да всё в порядке, – сказал ей Лех. – Просто тебе некого помнить. Мне говорили, ты с младенчества сирота.

– Это всё объясняет, – вздохнула Наира. – То есть, мой прекрасный детский сад в лесу на самом деле был детским домом? Ну ничего себе, как у нас сиротам жилось… живётся! Фантастика. Чудо. Невероятно добрый, прекрасный мир.

– Просто нормальный, – ответил ей Лех. – Так и должно быть. Везде и всегда. На самом деле, я в ужасе от того, во что превратилась реальность. Хуже, чем просто в ужасе! Так нельзя. Но ладно. Мало ли, что нам сейчас мерещится. Оно не имеет значения. Однажды всё станет нормально. Я так решил.

Отто постепенно снизил скорость, аккуратно свернул на стоянку под знак «Осторожно, кривая ёлка» – это они с Наирой раньше шутили так. Остановился, достал сигареты, закурил, не выходя из машины, хотя они с Наирой договорились в салоне никогда не курить. Сказал:

– Я немножко понимаю по-русски. Поэтому больше не могу быть водитель. I’m going slightly mad[45], извините. Чокнулся с вами я.

– Ты не немножко, ты будь здоров понимаешь, – похвалила его Наира. – Прости! Надо было тебя беречь. Но как? Тебе бы самому не понравилось, если бы мы всю дорогу молчали, а на стоянках ходили шептаться в туалет.

– Почему в туалет? – удивился Отто. – Там плохая… ну, эта – Schalldämmung[46]. Garso izoliacija[47]! Даже все пуки слышно. Не сохранишь секрет.

Что называется, разрядил обстановку. Лех смеялся так, что сосны качались. Ну или сосны качались всё-таки из-за ветра. Но ветер-то точно устроил Лех!

– Вот он нам с тобой не мерещится, – сквозь смех сказал Лех Наире. – Совершенно нормальный парень. Где ты такого нашла?

– В Данином баре встретила, – вздохнула Наира. – Был нормальный А теперь свели мы его с ума. Знаете что? Давайте я поведу машину. Я умею. И я не псих. А ты объясни, пожалуйста, Отто, что происходит. Откуда мы с тобой тут взялись. А то я несколько раз попыталась, да не смогла. У меня самой в голове пока каша. А в сердце – ещё худшая каша. Теперь я страшно хочу вернуться домой. И одновременно – обнять своих маму с папой. Которые в Ереване. Они у меня хорошие. И всё равно считаются, правда же? Не в обеих жизнях, так хотя бы в одной.

– Всё считается, – серьёзно ответил ей Лех. – И мой Данциг, и твои мама с папой, и, – кивнул в сторону Отто, – он. Кого любишь, тот и считается. Такой закон.

Трасса DK7, апрель 2022

Лех спросил:

– Ты любишь фантастику?

Отто неопределённо пожал плечами. Он почему-то не хотел говорить Леху «нет» даже по такому ерундовому поводу, хотя это был бы честный ответ. Лех на него действовал гипнотически, особенно прямо сейчас, когда они оказались рядом на заднем сидении. Это было здорово, но жутковато. Что-то такое, ни на что не похожее, одновременно счастливое и тревожное Лех излучал.

Наира сдала его с потрохами. Сказала:

– Я тоже хотела сослаться на фильмы и книжки, облегчить себе задачу. Но он ни черта не видел и не читал!

– Ладно, – легко согласился Лех. – Может, так даже лучше. В книжках на эту тему всё равно в основном ерунда. Попробуем так, – он повернулся к Отто. – Смотри. В жизни любого человека бывают моменты, когда он может всё изменить. Ты в Вильно откуда приехал? Ай, ну да, из Германии, ты уже говорил. Мог вообще никогда туда не приехать, правильно? А мог приехать и не остаться. А мог остаться, но через год передумать и вернуться домой. Пока понятно?

– Очень понятно, – невольно улыбнулся Отто, вспоминая эти моменты. – Я как будто сам выбирал. Но не сам. То одно, то другое. Разные обстоятельства. Хорошие, трудные, всякие. А однажды понятно, что я тут, наверное, навсегда.

– Да, – согласился Лех. – Так обычно бывает, когда судьба выбирает нас. Я, кстати, тоже в Вильно остался сам, да не сам. Приехал туда по работе, преподавать. Контракт был всего на три года. Но я встретил Аньова. Ну и куда от него уезжать.

– Аньов, – повторил Отто. – Ты это имя уже говорил. Я понял, он тебе очень важный. А я не встречался. Не знаю, как можно его искать.

– Ещё как встречался! – перебил его Лех. – Вы оба много раз с ним встречались. Это вообще интересно. Если смотреть моими глазами, выглядит так, будто Аньов намазан особенной краской, а вы подходили так близко, что пятна краски остались на вас.

– Anioł – это «ангел» по-польски, – вставила Наира из-за руля. – Лех его так называл, и все понемногу привыкли, как будто это действительно имя, другого-то всяко не было. Аньов над нами смеялся, но не возражал. Он был настоящий – ангел не ангел, не знаю, как такое явление называть. Хотя с виду обычный дядька. Без каких-нибудь огненных крыльев и нимба или копыт. Но когда подойдёшь поближе, накрывает удивительным ощущением, как будто – нет, не как будто! – тебя очень любит весь мир… – И вдруг ахнула: – Мамочки, точно же! Как я его не узнала? Мало ли, кто как выглядит, ощущение прежнее. Как я сразу не поняла?!

– Если любит весь мир, то Юрате! – воскликнул Отто. – Никто, кроме неё!

Лех улыбнулся, закрыл глаза и какое-то время сидел неподвижно, только улыбка становилась всё шире. Наконец он сказал:

– Аньов говорил мне, что скоро его не станет. А я ответил, что он будет всегда. Надо было спорить на деньги! Даже ангелы иногда ошибаются. Только старые ведьмы не ошибаются никогда.

Все трое надолго умолкли. Наира, изумляясь собственной наглости (храбрости), обогнала по встречной медленно тащившийся грузовик. Наконец Отто не выдержал:

– А когда будет дальше фантастика? Ты обещал объяснить.

– Да, – кивнул Лех. – Извини. Я сначала отвлёкся, а потом задумался, как сформулировать. Не уверен, что хорошо получилось, но другой метафоры не нашёл. Представь себе, что в момент какого-то важного выбора у тебя появился двойник. Который выбрал иначе. Например, не остался в Вильно. И потом жил другую жизнь.

Отто подумал: «Вот интересно, как бы мы с ним объяснили родителям, почему нас вдруг стало два? И кому из нас папа отдал бы машину? И если не мне, то как бы мы поехали в Гданьск? И как бы тогда Лех с нами встретился?» Но вслух говорить, конечно, не стал. Сам понимал, что глупости. Не надо так волноваться из-за наспех, ради наглядности сочинённого двойника.

– И вдруг, – продолжил Лех, – выясняется, что только один из вас может остаться в живых. Причём вы сами ничего не решаете. Не можете договориться или устроить соревнование. Вас вообще никто не спросил. Просто поставили перед фактом: один живёт дальше, а второй сейчас будет убит.

– Это уже не фантастика, – невольно улыбнулся Отто. – А детектив.

– Мистический триллер! – заявила Наира. И лихо обогнала ещё один грузовик.

– Да как скажете, – легко согласился Лех. – А теперь представь, что вместо двух человек у нас две реальности. Реальности-двойники. Они тоже делали разные выборы. Их пути давно разошлись.

– Две реальности, – повторил Отто. – Это слово не имеет много значений? Реальность – это… всё сразу? Весь мир? И все его времена?

– Вполне удачное определение. Светлая у тебя голова.

Отто подумал: «Поздно хвалить мою голову, я её уже потерял». Был доволен собственной шуткой. Но вслух ничего не сказал.

– Мы с Наирой – часть той реальности, которая проиграла, и теперь её нет, – будничным тоном резюмировал Лех. – Но всё-таки что-то осталось. Как минимум мы остались. Точно не помню, сколько, но больше шестисот человек. Мы сильные, храбрые и упрямые. И много чему научились. И с нами наш… на самом деле, он гораздо больше, чем ангел, но я привык так его называть: Аньов. Это вообще интересно – что нам удалось остаться. Не сгинуть, а перебраться сюда. Аньов так устроил. Рассыпался на волшебные поезда. С этого места начинается совсем запредельная мистика, в которой я сам пока не понимаю почти ни черта. Каждому пассажиру – по поезду в другую реальность. Пока едешь, теряешь память, а когда приезжаешь, тебя на вокзале встречает другая судьба.

– Звучит не очень, – усмехнулась Наира. – Не понимаю, как я тогда согласилась. То ли полной дурой, то ли великим героем была.

– Так выбора не было. Или ты исчезаешь, стираешься, словно не было никогда, или теряешь всего лишь судьбу и память. Но не себя. Ничего страшного, если задуматься. С людьми это каждую ночь происходит. Видят разные сны, играют разные роли, забывают свою жизнь и себя. Но однажды все просыпаются.

– Однажды все просыпаются, – с удовольствием повторила Наира. – Вот и мы с тобой.

– Да.

– Поезд белый? – вдруг спросил Отто.

– Да, – кивнул Лех. – Интересно, откуда ты знаешь? Это были белые поезда.

– Так я видел! – подскочил Отто. – Много раз. Вильнюс, вокзал. Белый поезд. Юрате недавно смотрела поезд. Видела. Я показал. Тогда что-то случилось. Не знаю, что. Странное! Юрате осталась, поезд исчез. И после субботы наступила суббота. Вторая суббота, второе пятое марта, рядом… подряд!

Нужных слов катастрофически не хватало, поэтому он говорил всё громче и громче, под конец натурально орал, словно громкость могла возместить утерянный смысл. И одновременно понимал, как нелепо, безумно, совершенно ужасно его поведение выглядит со стороны.

Но ни Лех, ни Наира не спросили: «Ты что, окончательно чокнулся?» И не стали совещаться, как вызвать на трассу врача, или лучше доехать до ближайшего города, поискать там скорую помощь, а какие ещё могут быть варианты, когда у тебя на руках буйный псих.

Лех положил ему на плечо тяжёлую тёплую руку. Сказал:

– Я тебя почти понял. Но потом, когда успокоишься, попробуй заново рассказать.

А Наира сказала:

– Прости. Когда ты пытался объяснить про вторую субботу, надо было внимательно слушать, а не смеяться, что ты богема рассеянная, всё на свете перепутал и продолбал.

– Это язык, – пригорюнился Отто. – Я много учил и запомнил. Но когда волнуюсь, всё сразу забыл… забываю. Нам сейчас Надя нужна. Помнишь, как она нас знакомила? Я опять неправильно перепутал! Не знакомила, говорить помогла.

– Надя – да! – согласилась Наира. – Давно её что-то не видела. Вот бы она сейчас гостила у Тима! Ух она бы охренела от наших разговоров! Но всё равно идеально бы перевела. – И объяснила Леху: – Это подруга соседа, синхронная переводчица. Мы бы с Отто, наверное, до сих пор играли в гляделки и страшно друг друга стеснялись, если бы не она.

Отто, пока её слушал, почти успокоился. И уже вполне внятно сказал:

– Теперь по порядку. На вокзал приезжал белый поезд. Не каждый день. Иногда. Красивый, как анимация и мечта. Не совсем настоящий. Галлюцинация, так я его назвал. Фотография не получается. Но я видел. Наира видела. И Юрате увидела, я показал. Юрате что-то сделала с поездом. Странное. Невозможное. Я даже по-немецки не могу рассказать. Ты говорил, ваш ангел рассыпался на поезда. Я думаю, она взяла поезд обратно. Наверное, можно так себя собирать. Тот день был суббота, пятое марта. И после полночь тоже суббота. Я помнил, она вторая. Юрате помнила. Мы оба смотрели своё расписание, вспоминали дела. Проверили. Точно вторая суббота, пятое марта. Перепутался календарь! Странное было. Но очень хорошее. Такое хорошее, как сейчас мы везём тебя. От этого счастье. Я совсем счастливый. И чокнутый. Но я не жалею. Согласен, что так.

– Спасибо, – Лех обнял его и как ребёнка погладил по голове. – Ты на самом деле отлично держишься. Как будто всю жизнь готовился, психику тренировал.

Отто отрицательно помотал головой. Дескать, не готовился, нет. Теперь рядом с Лехом ему было совсем не тревожно, а спокойно, словно тот даже не папа, а бабушка. Встретил, привёл из школы, залепил все царапины пластырем и приготовил обед. Причём у Отто такого опыта не было, он рос без заботливой бабушки. Но это ему не мешало чувствовать, что прямо сейчас бабушка есть. Он с удивлением понял, что засыпает, хотя раньше даже пьяным сидя не мог уснуть. Сказал Наире, едва ворочая языком, потому что на свете есть вещи важнее параллельных реальностей, мистических поездов и двойных суббот:

– Ты гений-водитель. Лучше всех научилась. Не зря ходила свидания с чужим мужиком.

– Спасибо! – просияла Наира. – Я всю дорогу мечтала, чтобы ты меня похвалил.

Когда Отто проснулся, машина стояла на парковке рядом с заправкой. В салоне он был один. Но почти сразу появилась Наира. Вышла из кафетерия с красным картонным стаканом. Сказала:

– Это латте с карамельным сиропом. Я придумала способ приятно тебя разбудить.

– И не будешь ругаться, что я пью говённую срань? – обрадовался Отто, который за эту поездку наслушался комплиментов своему недостаточно утончённому вкусу на сто лет вперёд.

Наира задумалась. Наконец решила:

– Ладно, не буду. Лишь бы она тебе нравилась.

– Кофе – он, – ни с того ни с сего вспомнил Отто. – Ты сама меня научила, что русский кофе тоже мужик[48].

– Кофе – он, – согласилась Наира. – А срань, извини уж, – она. Не горюй, я и Леха ругала. Вы с ним – одна команда. Истребители адского кофе с заправок. Ну и правильно. Кто-то должен уничтожать это зло.

– Я с Лехом одна команда! – обрадовался Отто. – Я согласный. Лех прекрасный совсем. Это он меня успокоил? Я сам не умею так быстро. И спать в машине не умею. Но спал. И больше не псих.

– Ну так да, дядя Лех ведьма, – кивнула Наира. – Такой крутой, что других учил. Для него успокоить – плёвое дело. Хотя он сам говорит, что успокаивать даже трудней, чем лечить.

– А почему «ведьма»? – спросил Отто. – Разве «ведьма» не женское слово? Или Лех раньше женщина был?

– Да вроде бы не был. Хотя кто его знает, как он до приезда в Вильнюс жил. Но «ведьма» – это профессия. Просто такое название. У нас так называются все колдуны.

– Почему?

– Почему-то, – пожала плечами Наира. – Ты имей в виду, я не очень-то много знаю. Мало что могу объяснить. Я в той жизни была совсем молодая. Художница без специального образования. Просто не успела его получить. Когда я школу окончила, всё как раз начало разваливаться. В смысле мы начали исчезать. Я в той жизни ни разу не выезжала из Вильнюса, просто уже некуда было, всюду мгла и туман. И людей в городе стало мало. Засыпали и не просыпались. Многие. В конце – почти все.

– Умирали во сне? – ужаснулся Отто.

– Нет. Просто не просыпались. И никто, включая Аньова, их не мог разбудить. Мало кому удавалось достаточно крепко держаться за себя и за жизнь. Это такой особый талант, не зависит от личных качеств. Ни от силы воли, ни от каких-то умений. Вот Таня моя однажды не проснулась, а она была – о-го-го! Многие городские ведьмы тоже уснули, хотя, казалось бы, самые сильные духом, куда уж сильней. А вот нет. И главное, никогда не знаешь, сколько ещё продержишься. Только что прямо сейчас ты есть, и хорошо, и спасибо за это. Такая радость! Неважно, что будет дальше. Это так здорово – быть!

Отто улыбнулся почти против воли:

– Я теперь понимаю, почему так приятно смотреть, как ты ешь. С таким удовольствием! И как одеваешься. И по улице рядом ходить. Я, конечно, влюблённый. Но это счастье – отдельно. И отдельно другое счастье. Где наша Надя?! Я опять не имею слов.

Вместо Нади наконец появился Лех. С мокрыми волосами и такой довольный, словно побывал при жизни в раю.

– Извините, что долго, – сказал он. – Я пошёл в туалет и увидел, что там есть душ. Это было так кстати! Меня собственный запах страшно бесил.

– Да ладно тебе, – удивилась Наира. – Ты потом вообще не пахнешь. А у меня обоняние – будь здоров.

– Всё равно у тела есть запах, – заметил Лех. – Не плохой. Объективно, наверное, даже приятный. Это вообще интересно, что собственный запах меня раздражает. Слишком долго был духом. Отвык. Ты как? – спросил он Отто. – Хорошо поспал? Успокоился? Набрался сил?

– Я так спал и такой спокойный, как будто в детстве. Это ты меня… – Отто замялся, потому что не был уверен, что о таких вещах можно прямо спрашивать, но всё-таки решился: – Ты колдовал?

– Немножко, – признался Лех. – Считай, дал таблетку.

– Целую банку дал! Я теперь снова могу водить машину. Наире пора отдыхать.

– На это я и рассчитывал, – согласился с ним Лех. – Ты и сам отлично справлялся. Но стресс есть стресс. Вообще, знаешь, что удивительно?

– Всё удивительно! – ответил Отто, вылезая с заднего сидения. – Я покурю и едем. Можно пять минут ждать?

– Да сколько угодно! – сказала Наира.

А Лех продолжил:

– Больше всего удивительно, что ты нам сразу поверил. С точки зрения нормального человека, всё, о чём мы тебе рассказали, полная ерунда.

– Так я не очень нормальный, – улыбнулся Отто. – Не от тебя. Всегда! Я художник. Мне полагает… предполагает?

– Положено, – подсказала Наира. И похвасталась Леху: – Приедем домой, покажу его фотографии. Это чума.

– Художник – это первое, – кивнул Отто. – Второе. Я давно хожу в бар «Крепость». Там тоже не очень нормально идут дела.

– Данин бар, – объяснила Леху Наира. – Я тебе про него уже говорила. Мы с Отто как раз познакомились там.

– Третье, – Отто взмахнул сигаретой, как учитель указкой, он явно вошёл во вкус. – Мой сосед и его друзья. Они шутят, что марсиане. Я думаю, это не очень шутка. Только планета другая, наверное. Не Марс. Четвёртое. Когда я увидел Наиру, сразу подумал: она – другой мир. Другого мира сказочная принцесса. Я сразу понял. А теперь доказательства. Ты затвердил!

– Подтвердил? – подсказала Наира.

– Точно. И пятое, – он повернулся к Леху. – Ты дух и призрак.

– Был, – улыбнулся Лех.

– Да. Был. А я видел. Поэтому верю. И белый поезд ты мне объяснил. И Юрате ангел. Я это рано… заранее знал! Всё сходится. Поэтому верю.

Он выбросил догоревшую сигарету в пепельницу. Сел за руль и сказал:

– Самое главное. Мне так больше нравится. Чтобы непонятно и мистика. И моя Наира – принцесса параллельного мира. И мои друзья – марсиане, духи и ангелы. Значит, я молодец. Если нравится, надо верить. Только у меня есть условие.

– Какое условие? – удивилась Наира.

– Чтобы у этой истории был счастливый… Нет, чтобы был просто счастье. Без конца. Мне не надо конец.

* * *

• Что мы знаем о Лехе?

Что в феврале двадцать первого года я подобрала картину, стоявшую в снежной каше у входа в кафе. Не такую, как дома у Отто. И вряд ли автор Мирка (Анн Хари), его-то руку легко узнать. Но на этой (гипнотической, глаз отвести невозможно) картине тоже есть тёмная, цвета ночного неба сине-сизая тень. Словно бы Лех заранее пришёл познакомиться (и в сердце остаться навек). Вот что значит – старая ведьма. И очень вежливый человек.

Вильнюс, апрель 2022

Из-за всех остановок (Лех ещё дважды потребовал хлеба и зрелищ, в смысле посмотреть, как крутятся в печке сосиски, которые он не ел) домой приехали сильно затемно, почти в десять вечера. Вот тебе и «максимум семь часов».

С одной стороны, время детское. Можно звонить Юрате, или сразу тащить гостя в «Крепость». Но когда на подъезде к городу Наира спросила Леха, чего ему хочется больше, выяснилось, что он спит. Да так крепко, что у дома едва растолкали. Лех, открыв один глаз, сперва заявил, что готов спать в машине, но потом согласился подняться в квартиру и нормально, с комфортом лечь. Переступив порог, он уставился на картину, пробормотал: «Охренеть», – улыбнулся, упал на диван и уснул, как был, одетый, с улыбкой, подложив под щёку кулак.

– Ну не будить же его ещё раз, – вздохнула Наира.

– Не будить, – согласился Отто. – Мы спим в маленькой комнате. Поместимся. Так даже лучше. Как будто мы – гости. У нас в гостях.

– Я бы прямо сейчас легла, – призналась Наира. – Устала, словно мы не из Гданьска приехали. А из какого-нибудь Лиссабона. И я всю дорогу была за рулём.

– Так ложись! Там чисто, я недавно менял… эти штуки, ну, одеяло.

– Не можешь вспомнить слово «постель»?

– Точно. Там чистый постель. Отдыхай. А я должен звонить Артуру. Надо кота забирать.

– Я хотела вместе идти за Вурстером, – зевнула Наира, вытягиваясь на софе. – А теперь хочу только спать. Интересно, это дядя Лех, когда спит воздействует как снотворное? Или я так устала сама по себе?

– …или можно завтра кота забирать? – спросил Отто, укрыв её одеялом. – Лех точно снотворное. Я тоже хочу лежать.

– Вурстер не очень рассердится, – сказала Наира, отодвигаясь к стене. – У нас уважительная причина. Он поймёт, сам не дурак поспать… Плохо только, что Лех проснётся голодный, а у нас еды ни черта.

– У нас немножко черта! – улыбнулся Отто, забираясь под одеяло. – В машине остались булки. Я взял, под стол положил.

– На стол, – по привычке подсказала Наира.

– Точно. Аuf dem Tisch[49].

* * *

Лех проснулся в три часа ночи. Это он выяснил сразу: на стеллаже напротив стояли часы. Так и тянет сказать, что Леху эта информация была до фени, просто чтобы подчеркнуть его волшебную суть. Но на самом деле Лех слегка огорчился. Он всю дорогу мечтал, что в Вильно первым делом пойдёт в кофейню, потому что ужасно по ним соскучился за все эти годы в Гданьске, пока в помещения не заходил. Однако в три часа ночи – без вариантов. Идеальный выход – ещё поспать.

Но для сна Лех был слишком голодным и слишком счастливым. Со счастьем всё ясно, пусть будет. А с голодом надо что-то решать. Впрочем, он почти сразу увидел на столе пакет с пирожками, купленными на заправке. Слишком сладкие, а теперь уже чёрствые, сейчас они были натурально даром судьбы.

После третьего пирожка Лех решил сварить кофе. Он точно знал, что кофе тут есть. И что он никого не разбудит ни шумом воды из крана, ни звоном посуды, даже если уронит чашку на пол. Ведьмам в этом смысле гораздо легче, чем необученным людям. Что есть, а чего нет в доме, им рассказывает сам дом. А с остальным ещё проще: всё нужное сразу найдётся, огонь разгорится даже без спичек, если его вежливо попросить, а спящие не проснутся, если только ты сам не захочешь их разбудить. Ведьмы ладят с реальностью, ничего специально не делая. То есть, конечно, делая – со всей своей жизнью, всю жизнь.

(Первая заповедь ведьмы: в начале пути никогда не пытайся делать то, чего не хочет окружающий мир. Берись за такие дела, которые мир и сам хотел бы устроить, просто пока не собрался или не знает, как взяться, с чего начинать, а тут появляешься ты, такой мамкин помощник, и сразу всё становится зашибись. А когда мир привыкнет, что ты на него работаешь, свой, полезный чувак, можно понемногу внедряться в зону его безразличия. То есть действовать там, где ему всё равно. И если миру понравятся перемены, которые ты вносил своей волей, то возможно однажды – Лех не был уверен, а только предполагал – мир позволит тебе делать то, чего он не хочет. Вдруг помощник прав, а я ошибаюсь? До сих пор-то мне нравилось всё, что он делает, – примерно так переводится на человеческий то, что почувствует мир. Лех на это очень рассчитывал. Потому что больше рассчитывать было не на что. А надежда должна подкрепляться расчётом, он так привык.)

В общем, с кофе отлично всё получилось. Лех его отыскал, сварил и выпил практически залпом. И джезву (Лех называл её «туркой») помыл. Вернулся в комнату, включил верхний свет и стал смотреть на картину. Теперь он был к этой встрече готов. Набрался достаточно сил, чтобы вспомнить вечеринку в «Исландии», когда Мирке внезапно приспичило всех рисовать. Как тот скандалил, требовал оставаться на месте, не разбредаться, никуда не деваться, и натурально чуть не заплакал, когда Мартин пошёл в туалет. Как мы над ним смеялись, дразнились, грозились, что сейчас разбежимся, или пустимся в пляс, но, конечно, сидели смирно, только Аньов иногда ходил за бутылкой и подливал всем в бокалы, благо на него даже Мирка не решался орать. А потом посмотрели и ахнули – какие же мы прекрасные! Наша зыбкость и наша сила, тени, пятна, туман вместо лиц, перетекаем один в другого и почти сливаемся с фоном, потому что нет между нами и миром границ. Так всё и было, – думал Лех. – Мы были такими. Мы вечно такие есть. Не представляю, как эта картина появилась в новой реальности, дома у Отто с Наирой. Но совершенно не удивляюсь, что она теперь здесь.

Лех смотрел на себя – тёмно-синего, сизого, как пасмурный зимний рассвет. Дышал этим синим и сизым цветом, возвращая себя себе. Весело думал: это вообще интересно! Мирка не промах, хозяйственный парень, мою тень для меня припас. На чёрный день, на вечную зиму, на самое первое утро весны, которое, будем считать, как раз наступило. Я так решил.

Лех смотрел на зелёную тень Аньова, вспоминая не столько умом, сколько телом, каково это – быть рядом с ним. А потом вспоминать стало больше не надо. Потому что Аньов его уже ждал, даже чайник собирался поставить, Лех это знал так ясно, словно тот ему позвонил и сказал: «Где ты шляешься, что вообще за дела, записывай адрес, или ладно, можешь ничего не записывать, я попрошу дорогу, чтобы сама тебя привела». Лех вскочил, не дослушав (не дознав, не додумав) – оставаться на месте стало невыносимо. Он по опыту знал, что случилось: это дорога к Аньову пришла за ним.

Вышел из дома и нос к носу столкнулся с очень странной компанией, которая как раз собралась заходить в подъезд. Если смотреть нормальным человеческим зрением, просто очень красивая белокурая женщина и два мужика, один совсем юный, второй постарше, косая сажень в плечах. Но Лех хорошо подготовился к этой встрече, не зря так долго смотрел на картину, а перед этим как следует выспался, выпил кофе и съел пирожки, набрался сил, поэтому сразу увидел, как они текут и сияют, как победительно мельтешат, как чудесно не совпадают с реальностью, словно в школьные прописи вклеили фрагменты отчётов о жизни весёлых небесных духов, записанные царапинами на холодном прозрачном стекле. Замер, прижав руки к сердцу – давно не видел такой красоты! И эти трое тоже остановились, уставились на Леха во все глаза. Наконец блондинка сказала по-русски:

– Мужчина, у вас вся тень сизая. Что вы себе позволяете. Нельзя таким прекрасным здесь быть!

– А как вы, значит, можно, – усмехнулся Лех.

Вся троица рассмеялась. А белокурая женщина подошла к нему и обняла.

– Так и знала, что ты однажды выскочишь из картины, – почти беззвучно прошептала она.

– Ниоткуда я не выскакивал, – ответил ей Лех. – Просто приехал в Вильно из Гданьска. Давно надо было. Интересные тут творятся дела.

– Интересные не то слово, – согласилась блондинка и отпустила Леха. Сказала почти сердито: – Мы так замечательно чудом встретились, а ты только и думаешь, как уйти!

– Я не думаю. Мне просто надо. Друг попросил дорогу меня к нему привести. Дорогу подождать не попросишь, она простая душа. Если уж сделал шаг, то хочешь не хочешь, иди, пока не дойдёшь до конца.

Женщина что-то тихо пробормотала; Лех ни слова не разобрал, но чутьём распознал заклинание, понял его – не в деталях, только самую суть, и был не на шутку тронут: то есть она вот настолько хочет ещё раз встретиться, что возможность сделалась неизбежностью? Ну надо же, молодец.

– Мы ещё много раз увидимся, – сказал он вслух. – Я надолго вернулся в Вильно.

А сам подумал: как же удачно сложилось, что я больше не дух.

Повинуясь нетерпеливой дороге, Лех пошёл, почти побежал. Но обернулся, конечно. Крикнул незнакомцам:

– До скорого!

И как старым приятелям рукой помахал.

Только свернув за угол, Лех понял, кто это был. Марсиане же! Соседи с другой планеты. Отто про них говорил. Ну и судьба у мальчишки! Как в самый высокий дуб на равнине попадают все молнии, так ему на голову валятся все чудеса. Это вообще интересно, – весело думал Лех. – Соседи, Наира, картина Мирки, белый поезд – и я до кучи. Вот это успех!

Он шёл так быстро, что даже слегка запыхался, чего с ним не случалось с детства, когда ненадолго увлёкся борьбой и записался в спортивную секцию, тренер их там сурово гонял. Не уставать от нагрузок Лех научился гораздо позже. А теперь, получается, разучился? Так не пойдёт!

Он вспомнил, как выравнивается дыхание, не замедляя шаг, изменил его ритм, удивился, как легко получилось, всё-таки память тела надёжней, чем память ума. Так увлёкся, что сперва не заметил, как стал подниматься в гору. То есть, на Чёртову гору[50] (которая, в сущности, холм, но это Леху без разницы, во-первых, пусть каждый зовётся, как ему хочется, а во-вторых, он почуял, что дорога почти закончилась, где-то рядом Аньов).

Лех не пошёл быстрее, напротив, немного замедлил шаг. Даже не столько потому, что хотел прийти к Аньову красиво, окончательно согласовав дыхание и движение, таким, как в старые времена, сколько ради возможности осознать и прочувствовать приближение встречи, «растянуть удовольствие», как в подобных случаях говорят. Но не удовольствие, больше. Лех хотел растянуть, увеличить, вырастить до почти бесконечности предвкушающего эту встречу себя.

Аньов ждал его не на самой вершине холма, а на склоне, с другой стороны. Сидел на самодельной скамейке (просто брошенной на камни доске), курил сигару, которая пахла не табаком, а чёрт знает чем, невозможной смесью мёда и ладана (но не мёда, не ладана), травы (не травы) и дыма костров (не костров). Сказал, не здороваясь, словно не расставались, тем более навсегда:

– Я сейчас немного подвинусь, а ты быстро-быстро сядь рядом. Чтобы сохранить равновесие. А то доска, сам видишь, не приколочена. Чего доброго, вместе со мной упадёт.

Лех кивнул и так ловко сел на скамейку, что доска даже не шелохнулась. Ни единого шанса свалиться он не оставил ей. Сказал, уткнувшись в плечо Аньова:

– Ладно, полдела сделано. Ты есть и я здесь.

– Где тебя черти носили?

– Ты не поверишь. Хотя ты-то как раз поверишь. Я оказался в Данциге, стал его духом и практически призраком. Такой был у нас договор. Но с этим покончено. Я встретил хорошую девушку и встал на путь исправления. А её кавалер меня в Вильно привёз.

– Наира и Отто, – Аньов не спросил, сказал утвердительно. – Лучшие дети в мире, geriausi pasaulyje[51]. Все бы так ездили в Германию за машинами. Не зря Артур с их котом сидел.

– Это вообще интересно, – оживился Лех. – Я их случайно встретил на улице. Ну как случайно, ясно, что город нас свёл. Видимо, срок моего договора закончился. Отработал я дом и стол. Данциг меня здорово выручил. Спас от человеческой участи. Когда я вышел из поезда на вокзале, вообще ни хрена не помнил. Только тебя и тот факт, что я – волшебное существо. И крепко за это держался. Важнее всего на свете для меня тогда было не провалиться в человеческую судьбу. Ни в одну из человеческих судеб, окруживших меня, как стая голодных волков. Я, конечно, упрямый, но не знаю, как бы выкручивался, если бы Данциг мне не помог.

– Ты в своём репертуаре, конечно, – усмехнулся Аньов. – Когда мы смеялись, что ты и мёртвого уломаешь, это вообще не шутка была.

– Именно этот навык мне больше всего пригодился. Когда я пришёл, Данциг был мёртв. А теперь… ну даже не знаю. Я городам не доктор. Но будь он человеком, сказал бы, что это псих, вообразивший себя мертвецом. Причём уже сам гоняется за врачами: «Я хочу выздоравливать, срочно сделайте мне укол!»

– Хорошая динамика.

– Именно! – Лех на радостях чуть было не подскочил, но вовремя вспомнил, что для самодельной скамейки он сейчас – важнейшая из опор.

Аньов предложил:

– Давай вместе встанем. Пойдём. Дома чайник уже остывает. То есть, я надеюсь, не остывает, но только потому, что у нас с ним такой уговор. Ему трудно.

– Чайнику?

– Чайнику. Здесь вообще всем трудно, если ты не успел заметить, – усмехнулся Аньов.

Лех отмахнулся:

– Nie mój cyrk, nie moje małpy[52]. Я решил, что мне будет легко.

Встали одновременно, да так аккуратно, что доска не упала на землю, осталась лежать на камнях. Аньов, как всегда, был огромным до неба и одновременно маленьким, здоровенному Леху едва доставал до плеча. Но смотрел на него сверху вниз, с того самого неба. И обнял его с осторожностью, присущей добродушным гигантам, чтобы нечаянно не сломать. Сказал:

– Ну, здравствуй! – и рассмеявшись, добавил: – Это, конечно, отдельное счастье, что тебе всё равно, как я выгляжу. Мирка, бедняга, когда мы с ним встретились, чуть в обморок не упал.

– Мирка нашёлся? С ним всё в порядке?

– Более чем в порядке. Как никогда.

– Вот это круто. Я помню, как за него боялся, когда он уехал и сразу порвалась связь. Смотрел в его сторону и вообще ничего не видел, как будто нет никакого Мирки-художника. А он есть! Но почему сразу в обморок? Разве ты плохо выглядишь? По-моему, просто отлично… Так, погоди, сейчас.

Лех посмотрел на Аньова внимательно, в смысле наконец-то человеческими глазами. И рассмеялся:

– А! Я-то, дурак, гадал, то ли забыл твой голос, то ли он стал иначе звучать. А ты просто выглядишь как девчонка. Логично, что голос выше. Девчонкой здесь проще быть? Это вообще интересно! И по идее, я мог бы сам догадаться. Мы же поэтому называемся не «колдунами», а именно «ведьмами», сказалось наследие прошлого. Той эпохи, когда девчонок лучше слышал и чаще слушался мир. А прошлое, как ни крути, у нас с этой реальностью общее. Хоть и трудно в это поверить тому, кто нормально пожил.

– Вот ты понимаешь, – улыбнулась Юрате. – Как же мне тебя не хватало, а.

* * *

Сидели на кухне, пили чай с бергамотом и кофе – одновременно, зачем выбирать. Ели жареную картошку (наконец-то есть кому её чистить, – смеялась Юрате, – теперь понимаешь, как я тебя ждала?)

– Это вообще интересно, – зевая, заметил Лех. – С тех пор, как с ребятами в Данциге встретился, только ем и сплю, сплю и ем. И сейчас глаза закрываются. А я тебя ещё толком ни о чём не расспрашивал. Только какое можно взять полотенце. И куда посуду сложить.

– Так нормально, – пожала плечами Юрате. – Это называется «добро пожаловать в мир живых». Не знаю, из какой ты там состоял материи, но явно же не из такой, как положено. Из какой-нибудь возвышенной чепухи!

– Это да, – согласился Лех. – Прикинь, в зеркалах перестал отражаться. Мне вроде не очень-то надо. А всё равно, знаешь, стрёмно. Вместо меня какой-то разноцветный туман. Но вообще было очень удобно. Ни мыться не надо, ни бриться. А знаешь, как я удивился, когда захотел в туалет?

– Могу представить, – усмехнулась Юрате. – Да, быть живым неудобно и хлопотно, но это не повод не быть. Иди, дорогой, отсыпайся, уже светает. Заодно про наши дела узнаешь. Сновидения лучше, чем разговоры. У меня хорошая комната для гостей.

– У тебя весь дом о-го-го. Как раньше. Вроде здесь, а не здесь.

– Не здесь, а всё ещё здесь, – вздохнула Юрате. – И это довольно обидно. Впрочем, я зря придираюсь. Как есть, так и есть.

Вильнюс, апрель 2022

– Что это было вообще? – спросил Тим, когда незнакомец, помахав им рукой, завернул за угол, а они наконец вошли в дом.

– По Надиной версии, этот чудесный дядька выскочил из соседской картины, – откликнулся Самуил. – А по моей, он – сбежавший из лампы джинн. По крайней мере, именно так я их себе представлял, когда читал местные сказки. То ли человек, то ли дым.

– Он не дым! – возмутилась Надя. – Я его трогала, тёплый и плотный. Хоть и выскочил из картины, годный мужик. Кстати, ты был совершенно прав, когда говорил, что я его, если встречу, узнаю. Так и вышло. Я его сизую тень своими глазами увидела. И сразу всё поняла.

Тим слушал их с видом человека, которого злые люди намеренно сводят с ума. Наконец спросил:

– Как он мог выскочить из картины? Это, по-моему, полная ерунда. Из картин выскакивают только дгоххи, да и то очень редко. За всю историю Лейна Нхэрка был первым. Вроде бы. Все так говорят.

– Извини, дорогой, – улыбнулся ему Самуил. – Мы шутим. Ниоткуда он не выскакивал. Просто одна из теней на картине соседа – его портрет. На мой взгляд, очень точный, если видеть людей, как весёлые духи из Тёнси. Я иногда так могу.

– Я не дух, но тоже увидела, – вставила страшно довольная Надя. – Вот прямо глазами!

Тим присвистнул:

– Ну и дела!

– Надо за это выпить, – заключил Самуил.

– Просекко, – твёрдо сказала Надя. – Повод такой удивительный, что обязательно нужны пузырьки.

– Не уверен, что у нас есть просекко, – нахмурился Тим. Но на всякий случай полез в холодильник проверить. Заорал: – Оно есть! – и уже спокойно добавил: – Бутылка лежит под пакетами с сыром и овощами, я чудом её заметил. Откуда взялась, неизвестно. Наверное, Миша купил.

Кстати, не факт, что купил, – думал Самуил, разглядывая тёмно-зелёную этикетку. Он когда-то считал себя знатоком здешних вин. На самом деле, давно перестал, осознав, что нельзя объять необъятное, можно только поддаться приятной иллюзии, будто объял. Но просекко – и вдруг из Апулии? Странно. Не тот регион. Зато этикетка знакомая. Где-то я похожую видел. Причём недавно; ну, относительно. Уж не за стойкой ли в баре «Исландия», когда глинтвейн наливать ходил? Миша сам говорил, что таскает оттуда посуду и выпивку в смутной надежде – а вдруг поможет. И эту бутылку наверняка утащил.

– Я так сильно хотела просекко, что оно появилось! – смеялась Надя, открывая бутылку. – В местной культурной традиции это называется «чудо господне». Вот что с нами случилось! You are the God who works wonders; you have made known your might among the peoples[53]. Сегодня явно наш с тобой, Господи, день! Но народы тоже могут примазаться к нашей славе, если найдут бокалы. Тимка, давай, ты здесь по хозяйству главный, это же твой дом.

Надя очень устала и опьянела всего от двух бокалов вина. Но долго ворочалась на кухонном диване, не потому что он неудобный – удобный. Однако уснуть всё равно не могла. В конце концов, завернувшись в плед, побрела в гостиную, где, по идее, спал Самуил. Но он не спал, а стоял на балконе. И сигару из Тёнси курил.

– Идеально, – сказала она. – Постою с тобой рядом.

Тот кивнул:

– Я специально для тебя закурил. Сначала хотел впереться с сигарой прямо к тебе на кухню. Но подумал, это уже перебор.

– Может, и не перебор, – улыбнулась Надя. – Не знаю! Но и так хорошо. Странная всё-таки штука – счастье. Иногда оно похоже на боль. Потому что в человеке не помещается. Кажется, изнутри разорвёт. Я вообще-то всегда ощущала себя огромной… Ну чего ты смеёшься? Я не про рост.

– Я смеюсь, потому что курю сигару из Тёнси, – напомил ей Самуил. – Какой с меня спрос.

– Тоже верно. Просто привыкла, что тебя ничем не проймёшь.

– Да ещё как проймёшь. Почти чем угодно. Просто морду тяпкой умею держать. А счастье на боль – да, часто бывает похоже. Потому что не помещается, ты права.

Я теперь гораздо лучше тебя понимаю, – подумала Надя. – Что такое влюбиться в духа. Ещё, считай, ничего не случилось, только увидела наяву эту тень из картины, а всё уже изменилось, я стала совсем другая. Больше не будет, как раньше. Как раньше, я уже не смогу.

А вслух она попросила:

– Дай мне твою сигару. Не курить, подержать в руках.

– О, вы тоже не спите. Это вам повезло. То есть, тебе повезло, – улыбнулся Тим Самуилу. – Надю я бы не трогал, а тебя собирался будить.

Он вышел из спальни, закутанный в плед, как Надя. И такой же одновременно довольный и хмурый. И явно слегка не в себе.

– Чего это ты меня бы не трогал? – возмутилась Надя. – Я тоже твой друг!

– Так к тебе идти дальше. А он прямо здесь, в гостиной. Очень удобно. Споткнулся, упал, вцепился и кричишь: «Спаси, караул!»

Самуил удивился:

– Зачем спасать? Ты же в полном порядке.

– Мне приснился кошмарный сон. Что я – поэт из ТХ-19. Непризнанный гений. Пишу, как положено, в стол.

– Ужас какой! – содрогнулась Надя.

А Самуил только пожал плечами:

– Ничего особо ужасного, по-моему, в этом нет.

– Ужас в том, что мне это понравилось, – признался Тим. – И образы сами внутри возникали. И я нашёл нужный ритм. Ещё немного, и я бы втянулся. Проснулся бы настоящим поэтом. И как бы я после этого жил?

– А ты запомнил, что у тебя получилось? – оживились Надя и Самуил.

Тим пожал плечами:

– Может быть, и запомнил. Но когда проснулся, оказалось, что на самом деле в моих стихах вовсе не было слов. Были звуки. Гулкий колокол, тоненький колокольчик. И то ли труба вдалеке, то ли просто ветер. И как будто трещит, разгораясь, костёр. И ещё в моих стихах были запахи. Мокрый асфальт и дым, и словно бы жарят рыбу, но не рядом, а далеко. И как будто кто-то кого-то зовёт из окна; по идее, это не запах, а звук, но у меня ощущался как запах… Так, стоп, я понял уже. Это мне только казалось, что я поэт из ТХ-19. А на самом деле я в этом сне был чёрт знает откуда поэт.

– По-моему, очень хороший, – заметила Надя.

– Да, наверное. Но всё равно я рад, что проснулся, и вы тут курите на балконе. И я это снова я. Можно не превращаться в поэта, остаться Ловцом книг из Лейна. Именно то что надо! Мне не надоело пока.

– Странная ночь сегодня, – заключил Самуил. – Так устали, что еле до дома добрались, а сна ни в одном глазу. Предлагаю закутаться в одеяла и уснуть под столом вповалку. На этот раз должно получиться. Зря я, что ли, полсигары из Тёнси скурил.

Когда улеглись все втроём – не под стол, но действительно на пол, крепко обнялись, прижались друг к другу, как юные практиканты, впервые заночевавшие в потусторонней реальности, это поначалу никому не даётся легко – оказалось, что идея была гениальная. Вместе им стало так хорошо и спокойно, что усталость сразу взяла своё. Глаза закрывались сами. Надино счастье больше не было похоже на боль. Тим наконец-то перестал мысленно переделывать приснившееся стихотворение, прикидывать, как вставить в него барабаны и (или) крик петуха. И сам Самуил (Шала Хан) прекратил беспокойно прислушиваться к тайным движениям чужого непонятного мира, о которых он не знал ни черта, только смутно (но остро) чувствовал, как вот прямо сейчас то ли неуловимо изменяется состав атмосферы, то ли медленно разворачивается другой стороной Луна, то ли все предметы, существа и явления одновременно сместились на полмиллиметра, и теперь пытаются устоять, закрепиться на новых местах. Они-то, возможно, и правда пытались! Но Самуил уже крепко спал.

* * *

– А где Лех? – спросил Отто. – Исчез? Как в сказках?

– Не исчез, – сказала Наира. – Просто сбежал. В смысле ушёл нормально, ногами. По всей вероятности, через дверь. Мне среди ночи написала Юрате, – и показала ему телефон с сообщением: «Всё в порядке, ваш гость у меня».

Отто кивнул:

– Понятно. Призрак пошел на свидание с ангелом. У них есть дела. – И помолчав, добавил: – Всё странное. Какое всё странное, а!

– Да не то слово, – подхватила Наира. – Но знаешь, мне почему-то нормально вот так. Ни сомнений, ни паники, ни малейшего опасения, что я просто сошла с ума. Помнишь, как я охренела, когда мы нашли у меня футболку из, как я думала, сна? А теперь даже не удивляюсь особо. Как будто так всегда и жила. Только насчёт памяти беспокоюсь, потому что она меня уже один раз будь здоров подвела. Целую жизнь зажевала, зараза такая. Но теперь не отдам!

– И я не отдам, – эхом повторил Отто. – Эта жизнь не моя, а твоя. Но ты её рассказала, я буду помнить всегда.

– Одна голова хорошо, а две лучше, – улыбнулась Наира. – Если покажется, что забываю, есть кого расспросить.

– Вместе легко, – согласился Отто. – Память вместе. Странное вместе. А если мы псих, тоже вместе. Я согласен так жить. Только немножко волнуюсь: а кот нас узнает? Мы, наверное, стали странные. Надо быстро ему звонить.

* * *

Лех спал несколько суток

Лех проспал аж до вечера

Лех поспал всего шесть часов

Я не то что не знаю, как было на самом деле, сколько он спал, просто все эти утверждения вместе – правда. А по отдельности ни одно из них – нет. Такой у Юрате дом, с закидонами (а кто бы на его месте остался без них). Здесь время в основном течёт как во всей остальной реальности (спасибо ему за это), но иногда – как считает нужным само.

Поэтому Лех, уснувший под утро, проснулся через несколько суток (очень уж много надо было увидеть во сне), в тот же день на закате (чтобы Юрате не заскучала без гостя, но успела до его пробуждения закончить все заранее запланированные дела), через шесть часов после того, как лёг (потому что он уже выспался и проголодался как сказочный волк). Время решило, что посмотрит на его поведение и потом окончательно выберет какой-нибудь вариант. Ну или не выберет. Пусть Лех разбирается сам.

Ладно, главное, Лех проснулся весёлым и бодрым. А когда он оделся и вышел из комнаты, Аньов уже ждал его в кухне с кипящим чайником. То есть, Юрате ждала.

– У тебя там такие звёзды на потолке, – сказал Лех. – Чокнуться можно. Сперва-то кажется, просто декор. Но если открыть глаза в полусне, становится ясно, что они настоящие. Или только снится, что они настоящие? На самом деле, неважно. Наконец-то важное стало неважным! Есть, вот и хорошо.

– Просто ты такой благодарный зритель, – улыбнулась Юрате. – Для тебя даже звёзды можно не клеить на потолок. Всё равно увидишь звёздное небо. И заодно придумаешь подходящий для тех, кто бродит под этим небом, нравственный закон.

– Нравственных законов я не придумывал. Было не до того. Но! Сначала смешное, пока не забыл. Теперь понятно, почему мне так понравился Отто. С первого взгляда. Натурально приворожил. Оказалось, его шапку считает священным предметом и носит чувак из такого далёкого и странного мира, что если бы я самолично во сне это всё не увидел, вообразить бы не смог.

– Да ладно тебе, – отмахнулась Юрате. – Было бы что воображать. Эль-Ютокан – вполне обычное место, своего рода пограничная крепость между реальным и иллюзорным, сбывшимся и несбывшимся, явью и сном. Оплот порядка! Подобных довольно много. Во Вселенной без них нельзя. Но чем прекрасен Эль-Ютокан: они там на искусстве повёрнуты. Другие пограничники картинами не особо интересуются. А эти – да.

– Это я уже понял. Гениальная, конечно, идея – отдать им наши картины. И книги в Лейн, – откликнулся Лех, отправляя в рот здоровенную булку с сыром. – Вот интересно, я когда-нибудь перестану так неистово жрать или нет?

– Перестанешь, когда нажрёшь сколько надо материи. Ты же, будем честны, хрен знает из чего пока состоишь. Чем тебя твой Данциг кормил? Наваждениями? Ну, значит, из них.

– Уже примерно на четверть из местных булок, – оптимистически заметил Лех. – По уму, хорошо бы добавить к ним мяса. И хочется! Но я ещё по дороге понял, что не смогу его есть. Искусственное здесь до сих пор не научились выращивать, хотя технически это просто, у нас уже в середине двадцатого века речи не шло об убийствах ради мясной еды. Но этим не надо, зачем. Им нравится убивать – жестоко, без всякого уважения к жизни и смерти. Всех подряд, и людей, и зверей.

– Факт, – подтвердила Юрате. – Рыбу тебе надо попробовать. Не то чтобы рыб тут ласково убивали, но они так сильно отличаются от людей, что это не ощущается, рыбьей смерти для нас как бы нет. Во всяком случае, мне нормально заходит. Но сейчас в моём холодильнике рыбы нет. Зато есть яйца. Можно сделать омлет.

– Было бы здорово. Тебе помогать?

– Не надо. Рассказывай лучше, ты кроме звёздного неба и шапки эль-ютоканца что-нибудь путное видел во сне?

– Да много чего. Это вообще интересно. У нас, конечно, всё держится на соплях. Но слушай! По крайней мере, этим соплям уже есть что держать.

Юрате даже не улыбнулась. Спросила:

– И какие у тебя ощущения? Толк от наших общих усилий есть?

– Ощущения странные. Одновременно и да, и нет. Причём «да» такое уверенное, с восклицательным знаком. Но и «нет» тоже сильное. Аргументированное, весомое «нет». Красивое противоречие, если беспристрастно смотреть.

– Сходится, – согласилась Юрате, взбивая яйца с такой яростной силой, что непонятно, как мир в тот миг уцелел. – Я в последнее время это противоречие буквально физически чувствую. Задрала меня его несказанная красота. Но, справедливости ради, ещё недавно никакого «да» вовсе не было. Даже с вопросительным знаком. Одно только наглое, гулкое, безнадёжное, громкое «нет».

– Мирка, конечно, красавец, – сказал Лех, подлив себе кофе. – Сработал, как бомба с часовым механизмом. Только наоборот. Бомба разрушает, а он восстанавливает. Собирает разрозненные фрагменты, латает прорехи самим собой, своей любовью, мечтами, красками, друзьями, вином, посудой, всем, что есть под рукой. В сказках это функция мёртвой воды. Без неё до воскрешения не доходит. Пока куски не срастутся, живую воду бессмысленно лить.

– Функция мёртвой воды, – повторила Юрате. – Вот ты умеешь увидеть и обозначить самую суть.

– Теперь понятно, почему мы его так любили. Уж точно больше, чем можно любить человека. И чем художника; собственно, как художника Мирку ещё поди полюби. Для этого надо быть ведьмой или искусствоведом. А лучше всего – тобой.

– Или тоже художником. На самом деле, он сложный, ты прав. Про таких сто лет спустя пишут: «Опередил своё время». А Мирка чужое опередил.

– Причём, похоже, они там все такие, – заметил Лех.

– Кто и где?

– Ловцы книг из Лейна. Я их встретил у дома, когда шёл к тебе. Невыносимые, чуть ли не хуже нашего Мирки. В смысле, такие прекрасные, что без подготовки больно смотреть. И кстати, точно живые. В смысле, не наваждение. Ну, помнишь, мы сперва сомневались, а есть ли всё это вообще – Лейн и всё остальное, о чём Мирка рассказывал. Или мы уже сами настолько не существуем, что только наваждение к нам в гости и может прийти… Ладно, неважно, я только хотел сказать, что Ловцы книг из Лейна зачётные. И спросить, готов ли омлет.

Вслух об этом я пока говорить не могу, – мысленно отвечает ему Юрате. – Поэтому просто подумаю. А ты постарайся поймать. Не факт, что мы ошибались. Был тогда Лейн и всё остальное Сообщество Девяноста Иллюзий или нет, это, скажем так, открытый вопрос. Но теперь-то они точно есть, со своим настоящим, прошлым и будущим, во все стороны сразу, как их философы в подобных случаях говорят. И всегда, получается, были. Но это только с сегодняшней точки зрения так. А тогда мы с тобой вполне ясно видели, что за Миркиными историями толком ничего не стоит. Просто между «тогда» и «сегодня» что-то такое успело случиться, что его милый Лейн окончательно сбылся. Для нас это добрый знак.

Юрате положила омлет на тарелки. Сказала:

– В роли радушной хозяюшки я, конечно, звезда. Ешь и давай одевайся, пойдём погуляем. Когда снова проголодаешься, поставим эксперимент.

– Какой эксперимент? – оживился Лех.

– Попробуем накормить тебя суши. Это натурально чудо-еда. Их даже мой эль-ютоканец сметал и просил добавки. И Мирка – ты же помнишь, какой он был привередливый? – лопал как не в себя.

Лех кивнул и принялся за омлет.

– Слушай, а кофейни сейчас работают? – спросил он. – Они вообще тут есть?

– Полно. И встречаются неплохие. Мирка, кстати, был в шоке. Говорил, что терпеть не может кофе из ТХ-19. И вдруг внезапно всюду прекрасный кофе, почти такой, как у нас.

Лех улыбнулся:

– Ну мне-то сейчас что угодно понравится. Я же совсем не гурман. Просто скучал по кофейням все эти годы в Данциге. Даже не столько по кофе, его мне и дома хватало. По самой возможности каждый день туда заходить. Сейчас, знаешь, вспомнил, как мы с Миркой шутили, что кофейни это и есть настоящие храмы. Куда ни зайдёшь, там уже ты сидишь.

– Да, – кивнула Юрате. – В ту пору у меня было свойство оказываться там, где меня надеются встретить друзья. Но кстати, оно понемногу ко мне возвращается. Пока не со всеми и, скажем так, через раз. Но сам факт. И кстати, послать за тобой дорогу у меня получилось естественно, как будто всегда так и делаю. А на самом деле за всё время, что я здесь, – в первый раз. У меня сейчас много чего в первый раз. Как будто я иногда просыпаюсь посреди нелепого сна об охватившей меня человеческой немощи. А потом опять засыпаю. Но, по крайней мере, не забываю себя в этом сне.

– Вектор хороший! – обрадовался Лех. – В любых изменениях главное – вектор, а не то, с какой скоростью они происходят, и удобны ли лично нам. Это, если что, твои же слова.

– Да я помню, – усмехнулась Юрате. – По делу цитируешь. Конечно, ты прав. Вектор в последнее время и правда что надо. Но кому от этого легче… Ай, ладно, не слушай меня. Всем легче! Всему миру сразу, а с ним за компанию – мне. Но я желаю пожаловаться. Раз в жизни, на трезвую голову, старому другу, тебе. Как же всё в этом то ли смертном, то ли исцеляющем сне о возможном спасении бестолково, ненадёжно, шатко и валко, как же медленно, сил моих нет! Продвигаюсь со скоростью полтора сантиметра в… чёрт его знает, во сколько лет.

– Это я удачно вернулся, – заключил Лех. – Правильно выбрал момент. Глупо бы вышло, если бы тебе припекло пожаловаться, а меня рядом нет.

Вышли из дома (время решило – ладно, не будем всё усложнять, пусть считается, что Лех проспал шесть часов, встал в районе полудня, потом они завтракали, то-сё; короче, вышли из дома, как нормальные люди, в половине второго того же самого дня).

Лех был счастлив, потому что с Аньовом всё – счастье, где угодно, в любых обстоятельствах, роковые они или нет. Но при этом он чувствовал себя сбитым с толку – где я оказался вообще? Вроде бы Вильно, знакомый, любимый город. А нет, совершенно не он! Сам на себя не похож, и дело не только в том, что разительно изменилась архитектура, стало меньше деревьев и гораздо больше машин, исчезли знакомые заведения, вывески и таблички с названием улиц везде на одном языке, хотя, конечно, и во всём этом тоже, ночью Лех почти не заметил разницы, а при солнечном свете она бросалась в глаза. Но хуже всего, что город сейчас ощущался чужим, незнакомым, равнодушным к возвращению Леха. Прохожим больше, прохожим меньше, ему всё равно.

– Кажется, в этом городе мне больше нет места, – наконец сказал Лех.

Юрате невесело усмехнулась:

– А то типа мне есть. – Но продолжила совсем другим тоном: – Ерунду говорю. Мы оба говорим ерунду. Это чужая реальность, но наш с тобой город. Сильный, упрямый, живой. И с памятью у него всё в порядке. Такой же чудом уцелевший изгнанник, как мы с тобой. Не стану врать, что ты быстро привыкнешь. Никогда не привыкнешь! Но нет ничего, с чем не справилась бы любовь.

– Да, – легко согласился Лех. – Зря я к городу прикопался. Сам дурак. Иду, смотрю, то мне не нравится, это к худшему изменилось, всё стало не так. Естественно, он мне не рад! Я сам бы не обрадовался старому другу, который после долгой разлуки начал бы причитать: «Как ужасно ты выглядишь, стал развалиной, оделся как пугало, нельзя так себя запускать!» Это же Вильно. Он насквозь своих жителей видит. И полной взаимностью умеет нам отвечать. Извини, моя радость, – это он сказал уже городу. – Не узнал тебя сослепу. Но сегодня мне всё простительно. Я так долго был призраком, что до сих пор сам не свой. Слишком крепко спал этой ночью, слишком сладкие сны видел про нас с тобой. Спорим, тебе они тоже снятся, когда наступает ночь.

Ещё как снятся, – подумал город. – Привет, дорогой.

Вильнюс, апрель 2022 и другой какой-то апрель

– А вот и кофейня, – объявила Юрате и свернула к двухэтажному дому, где у входа стояли металлические столы и сидели довольные жизнью люди с пузатыми чашками цвета молодой бирюзы. – Давай, заходи. Будешь впитывать атмосферу, пока я кофе беру. С апельсиновой коркой, как, помнишь, Роксана в «Совятнике» делала? Нет ни «Совятника», ни Роксаны, а кофе – вот он. Плевать этот кофе хотел на фатальную зыбкость нашего бытия. Знать ничего не желаю о вашей чехарде вероятностей, пейте давайте, никуда вы не денетесь от меня! Иногда я думаю, что этот апельсиновый кофе возник из моих сентиментальных воспоминаний. А иногда, что он как-нибудь сам сюда ловко пролез.

– Вот я себя сейчас чем-то таким ощущаю, – заметил Лех. – Ловко пролезшим из воспоминаний, вездесущим, живучим, неуместным, желанным, как любимый кофейный рецепт.

Зашёл за Юрате в кофейню, огляделся по сторонам. Обычное, в сущности, помещение с серыми стенами, скромная обстановка, а всё-таки явно же храм. Это вообще интересно! Переступаешь порог, и сразу меняется настроение, на другой, возвышенный и слегка раздолбайский лад. Как будто мир добр, жизнь легка, а если что-то не получается, то это полная ерунда. Люди, наверное, сами толком не понимают, зачем сюда ходят, кофе можно выпить и дома, сэкономив при этом раз в пять. А вот за этим и ходят – душой отдохнуть (для начала о ней просто вспомнить). Как и в храм. Что и требовалось доказать.

– Отличное место, – заключил Лех, когда Юрате протянула ему бирюзовую чашку.

Кофе пах апельсиновой цедрой, действительно в точности как у Роксаны. Можно на миг ощутить себя дома, если закрыть глаза.

– В последнее время, – сказала Юрате, – в Вильнюсе стало много отличных мест. Словно наша жизнь понемногу здесь прорастает. Как трава на заброшенном пустыре. Натурально лоскутное одеяло. Где-то почти как дома, где-то… ну, пока как везде. Но, возвращаясь к нашему разговору, вектор изменений хороший. Хотя динамика всё равно так себе.

Лех просиял:

– Хороший – ещё слабо сказано. Я на этом векторе жениться готов.

– Пошли на улицу, – предложила Юрате. – По случаю твоего возвращения погода сегодня весенняя. Так-то апрель здесь обычно суров.

– Люблю тебя очень, – выдохнул Лех, усевшись на неудобный металлический стул. – И этот город. И кофе. И собственную судьбу. Вот не зря я просился в кофейню. Чуяло сердце, чего ему не хватает, чтобы заработать как следует. И теперь заработало – ух! Можно нормально прогуляться по Вильно. Я сейчас его заново полюблю. Покажешь мне лоскуты? Те фрагменты, где мы проросли, как трава? И наши деревья. Я их видел сегодня во сне. И, кстати, понял, что очень долго только их волей и памятью держалась наша зыбкая тень.

– Иногда, – признался Аньов, так явственно проступивший из-под Юрате, что даже Лех, которому было плевать на его оформление, от изумления оцепенел, – я почти твёрдо знаю, что сам уцелел, потому что меня очень любит старое дерево ива. И помнит, что я часто к нему прихожу.

Лех нахмурился, отвернулся и уставился в одну точку, то ли свою чашку разглядывал, то ли поверхность стола. Наконец кивнул:

– Да, похоже на правду. Которую мы никогда никому не расскажем, ну её к чёрту, даже я испугался… почти. Хорошо, что ты – это ты! Как бы мало от тебя ни осталось, сто кило перламутра на эту песчинку уж как-нибудь нарастишь.

– Да откуда ж во мне сто кило возьмётся? – возмутилась Юрате.

– Просто надо лучше питаться. Сохраняй оптимизм.

Переглянулись и рассмеялись, оба с чувством «вот теперь совсем хорошо».

– Как же мне тебя не хватало! – сквозь смех сказала Юрате. В смысле Аньов.

Потом они долго гуляли, читай – хаотически перемещались по городу. К старой иве, конечно, пошли первым делом; что Лех, обхватив сразу оба ствола, заплакал, мне признаваться не велено, поэтому так и запишем: он совершенно невозмутимо друга-дерево обнимал. Заглянули во двор к ёлке Соне, где с зимы красовались портреты Виталика кисти (мелка) Миши (Мирки, Анн Хари); Лех, увидев их, удивился: «Как так вышло, что твои загребущие пограничники эти шедевры вместе со стенами не унесли?» Ели суши (и взяли с собой коробку, Лех заявил, что он теперь птичка божья, постоянно должен что-то клевать), заходили во все кофейни, в одну – выпить кофе, в остальные – просто побыть. То и дело орали, невоспитанно тыкая пальцами в стены, витрины, афишные тумбы, граффити, клумбы, окна: «Узнаёшь? – Почти узнаю!» – и обнимались от избытка и сложности охвативших их чувств.

Когда стемнело и зажглись фонари, сели на лавку в маленьком сквере, разбитом на склоне крутого холма, напротив пустой летней сцены, словно ждали, что скоро начнётся спектакль. Но они, конечно, не ждали, просто Лех решил доесть суши, а Юрате – перекурить. Она как раз думала, что можно тащить Леха в «Крепость», благо после заката бар уже точно открыт. И одновременно заранее знала, что сегодня этого не случится. И завтра. Не то чтобы совсем никогда, но скорее всего, нескоро. Вот интересно, с чего бы? Зачем откладывать то, что можно (и хочется) сделать прямо сейчас?

Ладно, чем гадать, лучше расспросить Леха. Чёрт его знает, может, дал какой-то дурацкий зарок? Или высчитал по своим хитрым ведьминским формулам, что переступить порог «Крепости» ему надо, к примеру, накануне летнего солнцестояния, иначе встреча пойдёт не впрок? Или Леху пока просто рано показываться старым друзьям? Всё-таки слишком долго был духом. Вроде бы с ним всё нормально, но мало ли. Вдруг я чего-то не вижу? Человеческие глаза такие человеческие глаза.

Пока она думала, Лех доел свои суши, отнёс коробку в урну, вернулся, сел рядом, сказал:

– А не настолько мир изменился, чтобы я не смог устроить туман. Законы природы более-менее те же. Влажность в Вильно прекрасная, как всегда и была. Всего-то делов – забрать тепло с неба, отправить в землю. В смысле из воздуха в почву. Даже самому ничего нагревать не надо, просто перераспределить.

– Типичная старая ведьма, – усмехнулась Юрате. – Объелся и ну буянить.

– Ага.

Лех выглядел очень довольным, как всякий человек, обнаруживший, что прежние навыки никуда не девались. Обычно умения надо поддерживать, тренировать, но всё-таки если ты в детстве ездил на велосипеде, то и годы спустя вряд ли с него сразу свалишься, а если ты ведьма, значит, точно сможешь устроить туман.

В сквере резко похолодало, с плюс (примерно) двенадцати чуть ли не до нуля. Но Юрате этого почти не почувствовала. Во-первых, ей холод по барабану, а во-вторых, она была целиком захвачена зрелищем, смотрела, как клубится поземный туман, как он постепенно (стремительно) поднимается выше, вот уже сцена исчезла, и кусты, и деревья, остались только верхушки самых высоких елей… так, всё, верхушки тоже не разглядеть.

В тумане было почти светло, но всё равно ни черта не видно, даже собственные ладони – только если к лицу поднести. Очень сыро, одежда насквозь промокла, зато опять потеплело, как днём. И запахи явственно изменились, хотя в чём именно заключаются изменения, хрен вот так разберёшь.

Юрате сидела, смотрела, вдыхала воздух, остро пахнущий счастьем, в смысле, сырой землёй, думала: «Так и знала, что Лех это сможет. Хорошо теперь заживём».

Лех заговорил очень тихо и чуть-чуть нараспев, с такой интонацией детям сказки на ночь рассказывают. И ведьмы про своё колдовство.

– Когда я только начал учиться, у нас преподавал один очень крутой чувак. Но это я сейчас понимаю, а тогда он казался слишком странным даже для ведьмы. Одевался шикарно, но при этом выглядел полным психом, ходил, пританцовывая, говорил, как будто стихи читал. Ну, правда, запоминалось всё сразу и намертво, хочешь ты того или нет. Он очень много давал нам на вырост, такого, что будучи молодым и неопытным, даже теоретически не поймёшь. А потом жизнь идёт, ты растёшь, и эти знания как бы сами всплывают в памяти. Всегда в самый нужный момент. И в частности, он рассказывал про туманы. Что это простое атмосферное явление имеет дополнительный смысл. Туман – это, можно сказать, сон реальности. Поэтому в тумане вносить в неё изменения почти так же легко, как влиять на спящего человека, чтобы исправить его настроение, ускорить процесс исцеления или чему-то сложному научить. Я сейчас, пока ел, это вспомнил. И тут же туман напустил. Это вообще интересно, как всё чётко сработало. Мы оказались дома – или дом нас сам обступил.

– Наглая морда! – улыбнулась Юрате. – Нас обоих сюда протащил. Мирка тоже первым делом сюда намылился, но без меня, зараза такая, один. Поразительное было переживание: почувствуй себя панической курицей и получи приз. Но ничего, обошлось, вернулся как миленький. С тех пор постоянно мотается туда-сюда. Но в этом как раз нет ничего удивительного: таковы возможности их правдивого языка.

– Да знаю, – откликнулся Лех. – Во сне насмотрелся. Чуть не помер от зависти. Пытался подслушать и запомнить его заклинание, или как оно называется. А ни хрена! И не в том проблема, что это был сон, ум-то у меня дрессированный. Просто у них язык такой гадский, что четверть звуков толком не выговаривается, но всё равно они есть. И все разные. То есть их надо по-разному не произносить! Это вообще интересно. Как-то они согласуются с вдохами, выдохами и ещё непонятно чем. Вот эти кошмарные паузы и запинки совершенно невозможно правильно воспроизвести. А с иностранным акцентом волшебный язык не работает. По крайней мере, с моим.

– Да ужас вообще, – подхватила Юрате. – Я же тоже Мирку подслушивала. Причём наяву. Думала: ух сейчас обрету власть над миром до срока, схитрю! Но хрен мне. Этим конкретным способом – точно не обрету.

– Вот, кстати, о сроках. Мы же здесь ненадолго. Пошли пройдёмся и где-нибудь посидим. «Исландия» отсюда далековато, зато рядом «Кофе и соль». Для меня все кофейни – храмы, но «Кофе и соль» – кафедральный костёл.

– Я помню, – сказала Юрате. В смысле ответил Аньов.

Пока они говорили, туман почти рассеялся, и взорам открылся Бескрайний Сад, названный так для смеху, по контрасту с настоящим размером: он – самый маленький в городе общественный парк. Зато в Бескрайнем Саду капризные японские сливы зацветают раньше, чем во всех остальных местах. И сейчас их цветение было в разгаре. Значит, тоже середина апреля… Как – апреля?! – спохватилась Юрате. – Какого апреля? Откуда взялся апрель? Тут же больше нет времени. И, соответственно, смены сезонов. Но апрель почему-то всё равно наступил.

– Здесь до сих пор ничего не цвело, – сказала Юрате. – Была такая, знаешь, невнятная тёплая вечная осень с пёстрыми листьями на траве. Как в тот день, когда все разъехались… Ай, нет, слушай, вру. Год назад знакомая девочка тут очутилась и застала Немецкий бульвар весь в цвету. Так себе из меня свидетель. Слишком редко сюда возвращаюсь. И изменить этот факт пока не могу.

– И слава богу, – нахмурился Лех. – Не спеши сюда возвращаться, пока толком ничего не сбылось. А то, чего доброго, снова рассыплешься. Например, на праздники с фейерверками, чтобы всех как следует растормошить. Сперва отрасти свои сто кило перламутра, а там – ну, посмотрим, куда нас всех вывезет. Может, снова станем нормально жить.

– Согласна. Теоретически. А на практике, сам понимаешь, бью копытом и страшно сержусь, что другие раз-раз и в дамках, а я, сирота, в чулане сижу. Но этой весне всё равно очень рада. Твоих рук дело? Или она наступила сама?

– Понятия не имею. Вообще об этом не думал. Ни про время, ни про сезоны. Просто очень хотел сюда.

Когда свернули на Троцкую[54], Лех увидел пекарню «ВиВито», и глаза у него засверкали, как у оборотня из сказки, не надо никаких фонарей. Впрочем, он не стал превращаться в чудовище, а просто ворвался в пустую пекарню, залез за стойку, нашёл большой бумажный пакет и доверху набил его пирожками, особенно творожными звёздочками, от которых и раньше был без ума.

– Чокнуться можно, – выдохнул он, откусив половину. – Я сейчас опять зареву.

– Только реви мимо пирожков, – посоветовала Юрате. – Они, по замыслу, сладкие. Зачем им лишняя соль.

Она взяла сердечко с сыром и грушами.

– Ужасно по ним соскучилась. Ни разу до этой пекарни не добиралась. Просто не успевала. Хотя могла бы, если не отвлекаться и быстро идти. Да я вообще могла заказать их Мирке. И пусть бы только попробовал не принести! Почему я так до сих пор не сделала, вот ты мне скажи.

– Прыоыэты! – с набитым ртом пробурчал Лех. Дожевав, повторил: – Приоритеты. Ты у нас ангел, существо неземное, в голове полно возвышенной ерунды. А я первым делом про Витины звёзды вспомнил. И специально проложил маршрут через них.

– Мама, он дразнится! – обрадовалась Юрате.

– Могу представить себе ту маму. Ладно, если она придёт разбираться, мне же лучше: счастливым помру.

Лех всю дорогу смеялся, кривлялся, на ходу уписывал пирожки, в кофейне и вовсе пустился в пляс, перецеловал все афиши на стенах, обнялся с кофемолкой и холодильником, а половину стульев от избытка нежности (и энергии) с места на место перетащил.

– Это кто ещё у нас ангел, – говорила Юрате, разливая по чашкам кофе из термоса, в котором здесь держат свежезаваренный фильтр. – Это у кого ещё в голове полно возвышенной ерунды.

– Я учусь. Не уверен, что получается, но не догоню, так согреюсь, видишь, без водки пьян, – рассмеялся Лех и упал на диван, который перед этим не смог сдвинуть с места (постарался бы – смог бы, но стараться, слава богу, не стал).

Он попробовал кофе и внезапно стал очень серьёзным. Сказал:

– Значит так. Ты здесь ненадолго. Нам нельзя терять время. Надо всё обсудить.

– А ты, значит, надолго? – спросила Юрате. Ответ она, впрочем, знала и так.

– Да, – кивнул Лех. – Я сразу решил, что попробую тут остаться. И даже придумал, как. Но хотел убедиться, что этот способ сработает, поэтому заранее не сказал.

– На эль-ютоканца моего во сне насмотрелся? И стабильность себе подкрутил?

– Что-то вроде того. Твой друг подсказал мне идею. Сам принцип. Я не умею делать, как он. Зато умею по-своему. Я был духом Данцига. Можно сказать, репетировал. После этого здесь легко. Это вообще интересно! Память тела – великая штука. Оно помнит, как надо, и делает всё само. Я присутствую здесь ровно настолько, чтобы реальность меня не отторгла. Но в достаточной мере, чтобы оставаться собой. Ай, да ты же всё видишь!

– Вижу. Поэтому и не спорю, хотя я в этом деле пострадавшая сторона. Кто мне теперь почистит картошку? Опять всё сама!

– Ну ты сразу так не отчаивайся. Не ставь на мне крест. Приду в гости и начищу тебе картошки. Столько раз, сколько надо. Ещё, чего доброго, надоем.

– Звучит отлично. Но каким способом ты собираешься в гости ходить?

– Посмотрим. Придумаю. Как-нибудь договорюсь. В крайнем случае, Мирку поймаю. Он здесь часто бывает. А у Мирки волшебный язык. Скажет, что мы оба уже на твоей улице, и дело в шляпе – пришли! Я в него верю. А уж в себя-то как верю! Точно знаю, что всё получится. Мне очень надо. Я так решил.

– О такой опоре и мечтать было глупо, – сказала Юрате. – А теперь она у нас есть. Но если что-то пойдёт не так…

– Я это сразу пойму. Я чуткий, – улыбнулся ей Лех. – И сделаю ноги. Жить мне, слава богу, не надоело. Отличное развлечение – жить. Тем более кто-то должен почистить тебе картошку. И посмотреть фотографии Отто, не сомневаюсь, они круты. И с его соседкой нормально, не на бегу познакомиться. Она какая-то неправдоподобно прекрасная даже на фоне остальных Ловцов книг. И зайти в Данкин бар. Интересно, как она так устроила, что кто ей не нравится, не может туда прийти? Как вообще ворожить в тех условиях?

– Ну ты же там туман напустил.

– Тоже правда. Но мне в сто раз проще. Я знаю, кто я такой.

– Данка не знает, но действует так, словно знает. Как ты говоришь, память тела. И память духа – это уже я говорю.

– Как же это всё интересно и сложно! – Лех картинно схватился за голову. – Вроде большая она у меня. И умная. А всё равно эта наша история не помещается в ней!

– Так и не должна, – пожала плечами Юрате. – История гибели и рождения целого мира, да хотя бы одной из его вероятностей в человеческой голове поместиться не может. Даже в моей.

* * *

• Что мы знаем об авторе этой книги?

Что его (меня, автора) вряд ли кто-нибудь понимает. Поди пойми, не опираясь на разделённый (хотя бы отчасти) опыт. А на этой зыбкой границе (между для нас невозможным и возможным, но не для нас) не то чтобы куча народу стояла.

Но я даю шанс постоять.

Вильнюс, апрель 2022

– Я без бутылки, – с порога объявила Юрате. – Потому что нет на свете такой бутылки, какую надо бы вам принести. Но я, если что, её не нарочно зажала. Просто сперва не успела стащить, а потом забыла купить. Короче, исправлюсь. В ближайшее время. Придумаю, чем вас угостить.

– Главное, ты – это ты, – сказала открывшая дверь Наира. – И я теперь тебя помню. Это как получить в подарок весь мир. А что без бутылки, не страшно. Мы и так хорошо сидим.

Хорошо сидели Отто и Надя, приглашённая в качестве доброй феи и синхронного переводчика, чтобы нормально, в подробностях всё обсудить. После их разговора Надя выглядела как школьница, сутки без перерыва смотревшая аниме – всё подряд, шедевры и полный треш, комедии, драму, порнографию и про демонов (а также порнографию с участием демонов, возможно, как раз в основном её). То есть Надя была усталой, офонаревшей, но одновременно счастливой и смущённой – совсем чуть-чуть. Она сжимала в объятиях котика Вурстера и говорила ему какие-то нежные глупости на всех подряд человеческих языках.

Отто тоже выглядел офонаревшим, но на иной, вдохновенный манер. Словно с утра пораньше начал писать симфонию. Или поэму. Или храм воздвигать, один хрен. Одна Наира сохраняла спокойствие и безмятежность, можно сказать, светилась. Но, слава богу, только внутренним светом, не как торшер. Стол был уставлен бутылками с польским яблочным сидром, который никто почему-то не пил. Впрочем, Юрате это сразу исправила. Молниеносно открыла четыре бутылки, свидетели не успели заметить, чем. Строго сказала:

– Пейте давайте, – и сама пригубила, подавая пример.

Отто моргнул, вдохновенный взор прояснился. Он пробормотал: «Надо стаканы». И твёрдо, окрепшим голосом добавил: «Я принесу».

Вместе со стаканами на столе появилась миска солёных сухариков и смешной, заплетённый в косички сыр. Отто сел, налил себе сидра, вздохнул, улыбнулся, поднял стакан как для тоста, сказал:

– Чем дальше, тем больше странно. Я – Алиса за зеркалами. Была любимая книга. Читал много раз.

– Ну вот, дочитался! – усмехнулась Юрате. – Умеешь ты книжки себе выбирать. И верить, что там написана правда. И о чём-то подобном мечтать.

– У нас эту «Алису» почти сто лет пытались перевести, – сказала окончательно забившая на конспирацию Надя. – Девяносто четыре года, если быть точной. Семь переводчиков, трое сошли с ума… Да не смотрите вы так, всё нормально, их вылечили. Правда, профессию всё-таки пришлось поменять.

– И что, в итоге перевели? – удивилась Юрате.

Надя поморщилась:

– Да. Теперь знаменитая книга. Огромные тиражи. Но я же читала в оригинале. Никакого сравнения. Заодно поняла, почему эти трое с ума сошли.

Отто с Наирой даже не обратили внимания на её откровенность. Они сверлили Юрате взглядами, в глазах светился вопрос: «Как там Лех?»

– Лех придёт посмотреть фотографии, – сказала Юрате. – Но попозже. Когда точно, не знаю. Может, аж через полгода. А может, через несколько дней.

– Как всё сложно, – хмыкнула Надя.

– Да не то чтобы сложно. Когда мы расстались, он собирался есть пиццу «У Тётки». Теперь надо ждать, пока всю доест.

– «У Тётки», – мечтательно повторила Наира. – Лучшая пицца в городе, его можно понять.

А Надя вдруг рассмеялась:

– Каков засранец! Я ради него уход… отъезд на день отложила, а он отправился пиццу жрать! С другой стороны, если бы я из картины выскочила, тоже первым делом побежала бы отъедаться. Всё остальное может и подождать.

– Он не выскочил! – хором заорали Отто с Наирой.

Их дуэт прозвучал так слаженно и отчаянно, что стало ясно: эту фразу они сегодня говорили уже много раз.

– Sein Schatten ist immer noch da[55], – укоризненно добавил Отто, тыча перстом в картину. – Das Bild ist intakt[56].

– Просто у меня прорезалось странное чувство юмора, – объяснила им Надя. – Сама не знаю, откуда оно взялось. Это как обновления в телефоне. Случилось, а ты теперь сиди разбирайся заново, где тут чего.

– О-о-о, – протянул Отто, – это я могу понимать! У меня теперь тоже в голове обновления. Счастье, что кот узнал!

– Да с чего бы ему тебя не узнать, – улыбнулась Юрате. – Душа живая на месте. А коты как раз по этому делу. На остальное им более-менее наплевать.

Она допила свой сидр и сказала:

– Что вы Наде всё разболтали – нормально. Для меня – так совсем хорошо. Не придётся теперь весь вечер рассказывать, что за интересный мужчина с тенью цвета пасмурной ночи передал ей привет…

– А он передал? – обрадовалась Надя.

– Ну так естественно. А как ты думала. Лех, конечно, старая ведьма, чокнутый на всю голову, но сердце-то у него есть.

Юрате повернулась к Наире и Отто:

– В общем, марсианам можно сливать информацию любого уровня секретности, пусть уже поскорей завоюют нас. Но больше ни с кем про Леха пока говорить не стоит. Тем более про всё остальное. Такие вещи, пока сам не вспомнил, лучше вовсе не знать.

– Да, – кивнула Наира. – Весь день об этом думаю. Я, наверное, рада, что мне заранее никто не рассказывал про мою другую… – прошлую? параллельную? – жизнь. Когда сама вспомнила, всё как-то сразу встало на место, и психика справилась. Отто, который был только свидетелем, пришлось гораздо трудней. А чужим словам я бы вряд ли поверила. Но если бы и поверила, всё равно ни черта бы не поняла. Вместо прекрасной правды у меня были бы домыслы и фантазии. Причём, скорей всего, очень страшные. Это хуже, чем просто не знать.

– Так и есть, – кивнула Юрате. – Рассуждаешь, как взрослая.

– Ну я, в общем, давно уже взрослая, – улыбнулась Наира. – Мне по паспорту тридцать лет.

– Когда успела? Не зря говорят, что чужие дети быстро растут.

– Вот я как раз про это спросить хотела.

– Про чужих детей?!

– Нет. Про моих родителей. Они живут в Ереване. В этой жизни. Которая здесь. Теперь я очень хочу их увидеть. Срочно. Не потому, что соскучилась, а… Ну даже не знаю. Убедиться, что мама и папа есть.

– Так убедись, – пожала плечами Юрате. – Кто ж тебе не даёт. Самолёты снова летают, в них пускают без справок, вроде даже больше не заставляют завешивать тряпками рот.

– По-разному, смотря какая компания. Но с самолётами мы разберёмся. У меня про другое вопрос. Дядя Лех сказал, все, кого мы любим, считаются. И мне теперь хочется срочно посмотреть на родителей новым взглядом. Из нового человека. И этим новым человеком их полюбить. Чтобы они точно-точно считались! Не знаю, как объяснить.

– Так уже объяснила, – улыбнулась Юрате.

– А это вообще ничего, – почти беззвучно спросила Наира, – что я пытаюсь своих родителей контрабандой в настоящую жизнь протащить?

– Да лишь бы эта жизнь действительно сделалась настоящей. Всё остальное – детали и пустяки.

– Значит, можно?

– Помнишь главное правило наших последних времён? Можно всё, чего хочет сердце. Даже если я говорю, что нельзя. – Юрате рассмеялась и добавила: – Правило универсальное. Всех касается и обязательно к исполнению. Даже во всего лишь предпоследние времена.

– Мне оно надо! – обрадовался Отто.

– Надо, – подтвердила Юрате. А Наира добавила:

– Твоё сердце – отличный чувак.

– А я, – подумав, призналась Надя, – всегда только так и жила.

– Не сомневаюсь, – серьёзно сказала Юрате. И крепко её обняла.

Лейн, лето второго года Этера

Анн Хари (не Миша, он в Лейне) шёл по берегу моря, по кромке прибоя; ну как по кромке – штаны до колен промочил. Было темно, мы бы сказали «глаз выколи», но на языке, не знающем лжи, лучше быть осторожным и думать: «как будто зажмурился». Небо затянуто тучами, пляж на самой окраине, аж за Садами, тут не горят фонари.

Этим летом ночи часто холодные, поэтому пляжные сарафаны стремительно вышли из моды, зато так же стремительно вошли в моду накидки в виде тонких, почти невесомых стёганых одеял. Анн Хари был от этих накидок в восторге, носил их не только у моря, а всегда и везде. Говорил, что, закутавшись в одеяло, сразу ощущаешь себя по ту сторону повседневных забот. Как будто то ли ещё не проснулся, то ли напротив, вот-вот уснёшь.

Этих самых повседневных забот у Анн Хари было не то чтобы много. Сварить утром кофе, сбегать в лавку за хлебом, съездить в центр за новыми книгами и кошачьей едой, посидеть там в кофейне, заглянуть в какое-нибудь издательство, повидаться с коллегами, узнать последние новости, надрать черешни по дороге домой. Плюс оставаться счастливым и безмятежным, иначе деньги на ветер – в смысле отпуск пойдёт не впрок. Это на самом деле не так просто, как кажется, когда ты Ловец книг Анн Хари и художник (несбывшийся) Казимир, с вечным шилом в каком надо месте, с вечной неугомонной бездной во всех остальных.

Но Анн Хари отлично справлялся. Был бы студентом, у самых строгих преподавателей с первой попытки получил бы зачёт. Когда его счастье становилось, скажем так, недостаточно острым, а безмятежность трещала по швам, он садился в трамвай, ехал к морю, шёл на дальний безлюдный пляж. Морем сердце всегда успокоится, возле моря невозможно всерьёз тревожиться, маяться и горевать.

Он как раз успел снова стать вполне безмятежным, когда в кармане страшно завыл телефон. Анн Хари содрогнулся от этого воя, но вспомнил, что сам смеху ради выбрал такой звонок.

Вообще-то ему почти никогда не звонили: слишком часто он менял телефоны и, соответственно, их номера[57]. Разве что из издательства, но на ночь глядя даже доведённые до отчаяния переводчики не звонят. А ШиКоНах – воплощение деликатности, в смысле сам терпеть не может телефонные разговоры. Надо не на вечер из дома завеяться, а уйти в загул как минимум на декаду, чтобы он позвонил.

– Прямо даже интересно, кто это, – сказал Анн Хари, взяв телефон.

– Угадай, – ответил знакомый жизнерадостный голос.

– Уже угадал.

– Счастье, что твой телефон работает. Ты его до сих пор не разбил! – сказал Шала Хан.

– Это Бусина не разбила, – невольно улыбнулся Анн Хари. – Положение Дел – очень умная кошка. Всё правильно понимает. Увидела, что я в прошлый раз не особо обрадовался, когда она телефон расфигачила, и перестала его по дому гонять.

– Она молодец. А я страшно соскучился. Поехал бы в Козни, но вламываться среди ночи без приглашения как-то нехорошо. И тут я увидел открытку.

– Какую открытку?.. – начал было Анн Хари, но сам себя перебил: – Уже вспомнил. С моим телефонным номером. Из бара «Исландия». На которой «Осенний Огонь».

– Бинго! – Шала Хан рассмеялся так заразительно, что Анн Хари немедленно захотел с ним увидеться и сказал:

– Отлично, что ты не поехал в Козни. Я-то сейчас не там. Гуляю у моря. Могу куда скажешь приехать, трамвайная остановка отсюда не особенно далеко. Или сам ко мне приходи, если хочешь. Тебе же вроде такое легко?

– Мне легко, – подтвердил Шала Хан дуэтом, двумя голосами сразу. Один раздавался из телефона, второй – уже из-за спины.

– Вот ты умеешь! – восхитился Анн Хари.

– Так ты тоже умеешь.

– По идее, умею. Но привык экономить силы. Может быть, кстати, зря.

– Тут я тебе не советчик. У меня-то сил всегда было с избытком. Таким уродился. Но ты, кстати, тоже вполне здоровенный лось.

– Вот за это спасибо! – обрадовался Анн Хари.

– Да знаешь, даже особо не за что. Я, конечно, всегда готов помочь ближнему силой слова, но сейчас, похоже, просто констатировал факт. Зато для «спасибо» есть другой повод: я с бутылкой, не просто так.

Анн Хари поленился бездарно изображать по этому поводу великий энтузиазм. Тогда Шала Хан добавил:

– Бутылка из Вильнюса. Я, собственно, тоже только оттуда. Вино мне Юрате дала. Сказала, нам кое-что надо отпраздновать, но прямо сейчас у неё нет времени. И выдала бутылку с собой. Объяснила, что это конструктор из двух очень крупных деталей: я и просекко. А праздник придётся собрать из них самому. Третьей деталью будешь?

– Куда деваться. Надо тебе помогать. А что будем праздновать?

– Понятия не имею. Впрочем, у меня есть гипотеза.

– Ну?!

– Всё сложно. Без поллитры не разберёшься, – сказал Шала Хан по-русски. – Но она-то как раз у меня с собой. На самом деле, не пол-, а целых три четверти литра сплошных пузырьков. С осьминогом на этикетке.

– С каким осьминогом?

– С таким, – Шала Хан достал из кармана летнего плаща бутылку просекко, на этикетке которой действительно был нарисован элегантно изогнутый чёрный с зелёными присосками осьминог[58].

– А, то есть празднуем пробуждение Ктулху, – Анн Хари перешёл на английский, потому что на родном языке шутить про Ктулху не стоит, лучше процитировать оригинал.

– Что-то вроде, – кивнул Шала Хан и достал из другого кармана два картонных стакана с надписью «Brew». Анн Хари их сразу узнал.

– Ты спёр стаканы из соседней кофейни?

– Ага.

– Если пару декад не ходить в ТХ-19, ТХ-19 придёт за тобой сама, – подытожил Анн Хари. – Я почему-то ужасно рад, хотя ты до сих пор не рассказал мне свою гипотезу. И даже вино не открыл.

– Открыл, – сказал Шала Хан, разливая вино по стаканам, медленно, потихоньку, чтобы пена не перелилась через край.

Поставил бутылку в песок, сел на камень. Анн Хари устроился рядом. Пригубил просекко, одобрительно отметил:

– Холодное.

– Ну так естественно. Я ему не велел нагреваться. И вино, молодец такое, сделало, как я сказал. Давай за Юрате! Может, ей для здоровья полезно, чтобы за неё выпивали в других мирах?

– Наверняка. А я до сих пор не додумался. Какой-то я не особо заботливый друг.

– Ничего, наверстаешь. Я тебе помогу. Собственно, уже помогаю. Делаю что могу.

– Гипотеза, – напомнил Анн Хари. – Ты обещал.

– Я встретил в Вильнюсе человека, которого ты рисовал. Сине-сизая тень на картине. Дым и ночь. Какой же ты точный! Я сразу его узнал.

Анн Хари улыбнулся беспомощно, как ребёнок, которому подарили игрушку в три его роста, и он не знает, как её уволочь. Сидел какое-то время молча. Наконец залпом допил вино. Сказал:

– Зашибись. Он был в «Крепости»?

– Нет. Мы его у подъезда встретили. Ночью. Он выходил, а мы возвращались домой. Дилани Ана на следующий день разузнала, что его привезли Наира и Отто.

– Привезли?! Откуда?

– Из Польши. Из города… так, я сейчас быстро вспомню название! Из Гданьска, да. Он пошёл встречаться с Юрате, и мы его больше не видели. Но Юрате теперь такая… счастливая не совсем точное слово, хотя и счастливая тоже. А! Как будто выиграла в казино. Что там у них вышло, не знаю. Но уверен, мы именно это и празднуем.

– Наверняка, – согласился Анн Хари. И вдруг уткнулся ему в плечо.

Так и сидел. Долго. Молча. Но Шала Хана не тяготило молчание. И тайна не тяготила. А почему-то даже наоборот. Словно вопрос, оставшийся без ответа, это так же прекрасно, как понятный ответ на вопрос.

Наконец Анн Хари сказал:

– За такую новость пустого «спасибо» мало. Надо как в скандинавских сагах тебя отдарить. И найдётся чем! Хочешь бессрочный абонемент в Эль-Ютоканский Потусторонний Художественный музей?

– И ты ещё спрашиваешь! Не знал, что у них бывают бессрочные абонементы.

– Оказалось, бывают. Но не для широкой публики, только для попечителей и коллег. Мне на радостях выдали целую пачку. Как уникальному исключению – художнику, который может наяву посетить их музей. Другие-то, сам понимаешь, в лучшем случае сон про это увидят. Ну или уже в новой жизни, если с местом рождения повезёт. Вообще, удивительно получается: или ты великий художник, или можешь добраться до Эль-Ютокана. Эти опции почему-то обычно не сочетаются. Только что-то одно.

– Так есть же теория Тарки Айвери Кирани, – оживился Шала Хан, большой любитель малоизвестных философских идей. – Согласно ей, искусства стремительно развиваются в тех реальностях, где, в силу разных причин, нет условий для более-менее эффективного колдовства. То есть, искусство выступает там как замена, продолжение или преддверие практической магии. И люди, которые в других обстоятельствах колдовали бы и горя не знали, повинуясь призванию, идут в художники, чтобы совсем не пропасть. Звучит довольно логично. И подтверждений этой теории множество. Но исключений тоже немало. Если возьмусь сосчитать только те, которые знаю, мне пальцев не хватит. На обеих руках.

– И в нашем несбывшемся мире отлично всё сочеталось, – улыбнулся Анн Хари. – Я, допустим, не в счёт, потому что родился и вырос не там. Но крутых художников и без меня навалом. На выставке в Эль-Ютоканском музее будет шесть авторов, и это Лийс ещё толком не начал настоящие поиски. Просто прошёлся по нескольким выданным адресам. Посмотрим, какую коллекцию он соберёт лет за десять. Я ему кое-что подсказал. Но шесть художников из одного города в Эль-Ютоканском Потустороннем – это уже очень много. Позволяет представить объективное положение дел. И при этом с процессами, которые в сбывшейся ТХ-19 называются «магией» и считаются невозможными, там обстояло очень даже неплохо. Мне рассказывали, в последнее столетие произошло возрождение магии и начался её бурный рост. Появились учебные заведения, где можно получить профессию ведьмы – так называются люди, способные колдовать. Быть ведьмой – вполне обычное дело! А если и необычное, то только в том смысле, в каком у нас быть адрэле – надо иметь талант.

– Мне Юрате немножко рассказывала, – кивнул Шала Хан. – Но даже если бы я ничего не знал, это по книгам легко заметить. В тех, которые ты принёс из несбывшейся вероятности, почти ни один сюжет, даже самый реалистический не обходится без вмешательства колдовства. А по тем, которые Юрате отыскала для нас в ТХ-19, видно, что магия для авторов – не просто фантазия и мечта, а нечто совершенно естественное, хоть и утраченное. Так спортсмен, получивший тяжёлую травму, вспоминал бы, как недавно бегал и прыгал. Со знанием дела и в надежде, что эта возможность однажды вернётся. Собственно, уже возвращается – понемногу, короткими вспышками, иногда. И при этом у всех авторов общая восходящая интонация, теоретически невозможная для людей из ТХ-19. Она и у нас-то звучит далеко не всегда.

– Так просто мы книг не пишем, – заметил Анн Хари. – А то бы зазвучала, как миленькая. Но, кстати, у многих наших философов интонация – будь здоров! Это даже мне очевидно, хотя я совсем не любитель. Философские парадоксы сводят меня с ума. Вернее, раньше сводили. Надо, что ли, снова попробовать их почитать. Теперь-то терять мне нечего: я сам – парадокс, от которого чокнуться впору. И друзья у меня парадоксы. Кошка – и та парадокс.

– То-то и оно! – Шала Хан рассмеялся и разлил по картонным стаканам остатки просекко. Пустую бутылку спрятал в карман. Объяснил: – Не могу с этим осьминогом расстаться. Будет дома цветочная ваза. И заодно талисман.

– Выпьем за Леха, – сказал Анн Хари. – Он – великая ведьма. То есть, великий ведьма, грамматически правильно так. А всё равно могу спорить, что за него до сих пор не поднимали бокалы… картонки в иных мирах. За Юрате мы выпили, за него тоже надо. Они – друзья не разлей вода.

– Лех – тот чувак с картины? Человек-дым?

– С тенью цвета туманной пасмурной ночи, – кивнул Анн Хари. И помолчав, добавил: – Февральской. Ты помнишь, какие в сбывшемся Вильнюсе феврали?

– Холодные? – неуверенно спросил Шала Хан.

– Да. Ледяные и тёмные. Ночи ещё очень долгие, земля звенит от мороза, и начинает казаться, зиме не будет конца. Но по оттенку ночного неба уже явственно видно, что скоро наступит весна. Лех весь, целиком – про это. Про февральское небо, обещание жизни, которое сбудется, хотя его никто не давал. Как же я рад, что Лех теперь в Вильнюсе! Хотя, конечно, гораздо сложнее и больше, чем просто «рад». Мне, знаешь, в последнее время очень слов не хватает. Таких, как мне надо, нет ни в нашем, ни в других известных мне языках… Ты случайно не в курсе, Тэко Машши ещё не уехал в свою экспедицию?

– Судя по тому, что Дилани Ана до сегодняшней ночи сидела в ТХ-19, не беспокоясь о Туче, ещё не уехал. А зачем он тебе?

– Я, пока отдыхал и бездельничал, почитал фрагменты Карашского эпоса в его переводе. Странная штука! Интересно у неведомых авторов работала голова. Там, по идее, люди рассказывают о духах, а кажется – духи о людях. Знаешь этот эффект умножения смысла на потенциальную бесконечность, когда непростой рассказчик повествует о простых и понятных вещах? И у меня от этого чтения появилась надежда, что в языке кубарачей найдутся точные выражения для описания моих чувств. Если Тэко Машши завтра ещё будет в Лейне, позвоню ему и спрошу.

Лейн, лето второго года Этера

– Ты с кем так взволнованно разговаривал? – спросил Ший Корай Аранах.

Он стоял на крыльце, страшно заспанный, но уже авансом довольный – жизнью в целом и, в частности, началом нового дня.

Анн Хари схватился за голову:

– Я тебя разбудил? Прости. Я почему-то решил, что раз я в саду, а не в доме, можно орать, сколько влезет. А что ты спишь с открытыми окнами, и всё распрекрасно услышишь, не сообразил.

– Да нормально, – улыбнулся Ший Корай Аранах. – Ори на здоровье. Я рад, что ты дома. А то на рассвете тебя ещё не было. Качественно загулял!

– Да, это я молодец, – согласился Анн Хари. – И ничего же не предвещало. Бродил у моря, мне позвонил Шала Хан, он принёс осьминога из Вильнюса…

– Кого он тебе принёс?

– Бутылку с осьминогом на этикетке. Но всё равно, согласись, хорошо. Слово за слово, шаг за шагом, и на рассвете я обнаружил себя в баре «Котята».

– Это где такое? В ТХ-19?

– Нет, у нас в районе Сады.

– Безобразие. В Лейне есть бар «Котята», а я не знаю.

– Так и я до нынешней ночи не знал. Сады полны тайн и загадок даже для тех, кто там с детства живёт. В «Котятах», кстати, отличный ром наливают. Из твоих, извини, земляков.

– Из каких моих земляков?!

– Из шамхумских горных фиалок.

– Мать твою за ногу, – сказал Ший Корай Аранах по-русски (спасибо ему за это, а то, чего доброго, у Анн Хари вполне могла появиться внезапная мать, которую грубо схватили за ногу; вот интересно, кто). – Какой вообще может быть ром. В моё время эти фиалки вплетали в косы для привлечения бабочек. Шагаешь такой нарядный, а вокруг тебя вьётся облако мотыльков.

– Так ты же давно из Шамхума уехал. А ром из фиалок – совсем свежее изобретение. Какие-то ваши ботаники нашли в цветах избыточный сахар и начали гнать из них красивый лиловый ром. Вкусный. Но крепкий, зараза. Мне дважды пришлось говорить, что я трезвый. И то не до конца помогло.

Ший Корай Аранах улыбнулся:

– Ладно, значит ты провёл время с пользой. А орал-то чего? В смысле с кем разговаривал? Я думал, к нам гость пришёл.

– Потенциальный гость наотрез отказался становиться фактическим. Домой спать пошёл. А я звонил Тэко Машши.

– Вот так прямо с утра?

– Ну у меня-то всё ещё вечер. А у него – экспедиция в Сомбайю через Эль-Ютокан. Сегодня в обед уходят. Я успел буквально в последний момент.

– Так ты орал на издателя? Вот это, я понимаю, деловой человек.

– Да не особо, – улыбнулся Анн Хари. – Я ему не по работе звонил. А по личному делу. Как учёному и переводчику. Тэко Машши меня очень выручил. Я был уверен, что чувства, которые я испытываю, описаны в эпосе кубарачей. Хотел узнать, как они называются. Выяснил: «харра» и «сэйвар». То есть, я орал от избытка восторга, а не устроил скандал.

Ший Корай Аранах озадаченно покачал головой.

– Пойду сварю кофе. Всё равно вряд ли скоро усну. Но и тебе спать не дам, пока не расскажешь про свои сложные чувства. Ладно, ладно, не хмурься. Я же это сказал по-русски. Значит, просто шучу.

– Ну уж нет! – ухмыльнулся Анн Хари. – Придётся теперь меня выслушать. Будут тебе разговоры про сложные чувства вот прямо с утра.

– В Карашском эпосе, – начал Анн Хари, – есть глава про юного духа цветущих трав.

– А у тамошних духов бывает настолько узкая специализация? – удивился Ший Корай Аранах.

– Получается, да. У них так устроено: молодёжь, в смысле недавно рождённые духи, имеет что-то вроде профессии и кучу связанных с этой профессией повседневных забот. Взрослые духи умеют практически всё, делают в основном что и когда пожелают, но определённые обязательства у них всё-таки есть. А самые старые духи всемогущи и безответственны. Они могут вмешиваться в дела других духов, помогать им – или мешать. Вне зависимости от результата их участие считается безусловным благом. Ну, видимо, таковым и является, хотя неопытным духам, а вместе с ними читателю эпоса это, скажем так, очевидно не сразу. А только вечность, или хотя бы сотню абзацев – стеклянных табличек, – спустя.

– Классическая метафора роста сознания! – обрадовался Ший Корай Аранах. – В той или иной форме встречается во множестве разных, во всём остальном не похожих друг на друга культур.

– Подозреваю, авторам Карашского эпоса было не до метафор. Пришли небесные духи, рассказали, как у них жизнь устроена, те записали, и всё.

– Ну так естественно. Нет никакого противоречия. Кому-то метафора, кому-то повседневная практика. В том же Хой-Броххе примерно так и живут. Помнишь, Нхэрка рассказывал? В юности все серьёзные, учатся и работают, а с возрастом это постепенно проходит. Если д’гоххи балбес легкомысленный, значит, он, скорей всего, уже взрослый, а то и глубокий старик… Прости, дорогой, я тебя перебил. А ты только начал рассказывать. Что там вышло с юным духом цветущих трав?

– Он остался один на хозяйстве, когда остальные духи умотали на праздник. Там в тексте крайне сложное описание праздника и пространства, где он проводится, поэтому проще сказать «хрен знает куда». Юный ботаник надеялся всё дежурство мирно проспать под любимым кустом, но не вышло. Лечь-то он лёг, но не сразу закрыл глаза. И увидел, что в небе появилась прореха. Дыра. К такому повороту жизнь чувака не готовила. Он был очень молод, неопытен и худо-бедно разбирался только в цветущей траве. Вообще не знал, как устроено небо, какие с ним случаются неприятности и как его, если что, чинить. Но пришлось, потому что больше этим заняться некому. Все на праздник ушли. Дальше в тексте пространно описываются усилия юного духа, справедливости ради, совершенно дурацкие: он пытался вылечить небо, как лечил бы свою траву. Эти главы явно задуманы как смешные, но, чтобы оценить комическую составляющую, надо быть человеком из Хойны, на худой конец, Тэко Машши. Я имею в виду, хорошо знать контекст. Ладно, важно другое. Юный дух не оставляет усилий, хотя сам понимает их тщетность, он не дурак. И тут внезапно появляется самый старый и опытный дух из тех, что ушли на праздник. Он там уже наплясался, выпил три моря местного чая и заскучал. А тут отличное развлечение – малыш чинит небо. Можно повеселиться и заодно помочь. Вот в этот момент юный дух испытывает чувство, которое в оригинале называется словом «харра». Это когда ты осознаёшь смехотворность своих усилий и одновременно догадываешься, что, если бы так не убивался, помощь бы не пришла.

– Какое знакомое чувство, – вздохнул Ший Корай Аранах. – Уверен, что каждый его хоть раз испытал. Даже удивительно, что для него до сих пор нет отдельного слова. Как же это мы так.

– Вот именно. Но это ещё не всё. Старший дух внимательно смотрит на небо и говорит, что подобные дыры – обычное дело. Вообще не беда! Иногда такое случается, а потом проходит само, то ли небо так развлекается, то ли землю проветривает, то ли просто зевает, кто его разберёт. Юный дух чуть не плачет от радости и стыда, что он такой дурачок, прореха в небе немедленно закрывается, всё становится хорошо. И тогда старый дух шепчет молодому на ухо, или что у них там вместо ушей: «Молодец, что сразу поверил. Твоя вера не только небо, а вообще что угодно спасёт». И уходит обратно на праздник. Юный дух остаётся один и испытывает сложное чувство, которое в оригинале называется «сэйвар». Смесь растерянности и понимания, что на самом деле произошло, досады на собственное невежество и восторга, что оно помогло, ощущения всемогущества и колоссального облегчения, что в ближайшее время проявлять его не понадобится, можно спокойно заняться своей цветущей травой. Да много чего там намешано. Не уверен, что всё понял правильно, всё-таки я не дух. И не пастух Улимхайи. И ни разу в жизни не пил их чай из тех самых цветущих трав. Но это совершенно не мешает испытывать, скажем так, тень грядущего чувства, отдалённо похожего на сэйвар.

– Нет чтобы просто счастье, – улыбнулся Ший Корай Аранах. И добавил (на всякий случай по-русски): – Что ты точно лучше всех на свете умеешь, так это лёгких путей не искать.

Лейн, лето второго года Этера

Анн Хари (уже почти Миша, он ещё не ушёл в ТХ-19, но сердцем и мыслями – там) проспал весь день, а теперь сидит на кухонном диване и смотрит в распахнутое окно, где по саду, залитому предзакатным медовым светом, бродят прозрачные тёмные тени; это не поэтическая метафора, в Лейне иногда появляются тени, которые никто не отбрасывает, они – сами по себе. Обычно тени собираются в стаи, то ли им вместе проще не таять, то ли в компании веселей, и кочуют с места на место, как правило, по городским окраинам, где легко затеряться в садах; впрочем, в календарях минувшего десятилетия трижды упоминаются случаи, когда тени среди бела дня появлялись на Центральном проспекте и подолгу слонялись там, как туристы, туда-сюда. Людьми они совершенно не интересуются, на приветствия не отвечают и сами не стремятся как-то наладить контакт, зато и не боятся, не убегают, не пытаются спрятаться, скорее всего, вообще никого не видят, не слышат, даже не ощущают присутствия, но это пока только версия, не доказанный факт.

Откуда берутся тени и куда они потом пропадают, учёным до сих пор неизвестно, даже мало-мальски аргументированных гипотез нет. Но жители Лейна твёрдо уверены, что эти неведомо чьи бесхозные тени всегда появляются к счастью, встреча с ними – одна из самых добрых примет. (Справедливости ради, когда ты – житель Лейна, хорошей приметой можно назначить практически что угодно, и она, скорей всего, сбудется, потому что судьба уроженцев Сообщества Девяноста Иллюзий к ним гораздо чаще добра, чем нет.)

Словом, встреча с ничьей, непонятно откуда взявшейся тенью считается добрым знаком, поэтому Анн Хари, суеверный, как все Ловцы, смотрит в окно, улыбаясь от радости: и так всё отлично складывается, а тут ещё тени прямо к нам в сад пришли.

* * *

– Положение Дел от гостей не в восторге, – сказал Ший Корай Аранах. Он стоял на пороге с насупленной кошкой Бусеной-Бусиной на руках. Объяснил: – Мы ходили их нюхать.

– Нюхать тени? И ты тоже нюхал?

– Я в основном ассистировал кошке. Нёс её, гладил и успокаивал. Ей было интересно, но явно не нравилось. Но интересно! Но очень не нравилось. Но интересно же как!

– Типичный внутренний конфликт начинающего Ловца в потусторонней реальности, – рассмеялся Анн Хари.

– Тоже об этом подумал. Она – вся в тебя. Мне теперь самому интересно, чем таким эти тени пахнут. Жаль, что у меня недостаточно острое обоняние.

– А подкрутить его силой слова не пробовал?

– Пробовал. Всё равно не почувствовал ни черта.

– Так, может быть, тени ничем и не пахнут? И Бусину именно это выбило из колеи? Она привыкла, что у любого объекта есть хоть какой-нибудь запах. А тут – ни черта.

– Да, похоже на то. Смешно, что я сам не додумался. Хотя очевидно же. Теперь, когда ты сказал.

– Интересно, мы когда-нибудь выясним, откуда эти тени берутся? – спросил Анн Хари с потаённой надеждой, что друг уже знает ответ.

Но тот только пожал плечами:

– Понятия не имею. Лично я вообще не уверен, что хотел бы точно узнать. Мне нравится предположение Махум Анерики Бруды, будто наши гости – тени людей, которые откуда-то знают о Лейне и мечтают здесь оказаться, но Лейн для них совершенно недостижим. Красивая версия, хоть и не особо похожа на правду. Впрочем, правда часто бывает не похожа сама на себя.

– Сопротивления, кстати, эта идея не вызывает, – удивлённо заметил Анн Хари. – Я бы, пожалуй, под настроение, даже не ссылаясь на автора, высказал её вслух.

– Да я бы тоже! А всё-таки лучше не надо. Некоторые старинные философские идеи натурально подстрекают читателя произнести их как утверждение, а не цитату, чтобы сделаться истиной за наш счёт. С одной стороны, не беда, у многих адрэле хватило бы силы на превращение нескольких спорных идей в несомненные истины. А с другой, какой в этом прок? Зыбкость множества недоказанных предположений держит мир куда лучше, чем тяжесть общепринятых догм. Неопределённость – один из важнейших признаков жизни. Жизнь сама – не ответ, а вечный поиск ответа на невыразимый вопрос.

* * *

– Ты в свой Вильнюс намылился? – спросил Ший Корай Аранах, наблюдая, как Анн Хари роется в поисках нужной одежды (и правильно делает, в пляжном стёганом одеяле в ТХ-19, пожалуй, не стоит идти).

Тот даже отчасти вылез из шкафа, куда как раз почти целиком погрузился, чтобы развести руками, воздеть глаза к небу, нахмуриться, улыбнуться, тут же скривиться, как от лимона, словом, всем своим видом изобразить пантомиму на тему «и так же понятно, что да».

– Кофе со мной ещё выпьешь?

– Сам собирался тебе предложить. Только сперва оденусь. Я как раз отыскал правильные штаны. А то пока мы будем пить кофе, они снова в шкаф поглубже зароются, знаю я их.

– Как ты вообще это носишь? – сочувственно вздохнул Ший Корай Аранах, глядя, как друг натягивает джинсы. – Они же как из фанеры. Это, наверное, больно – ходить в таких твёрдых штанах?

– Да нет, вполне ничего. Но поначалу с непривычки действительно было ужасно. Я чуть не сменил направление, когда в первый раз их надел. Хотя тогда уж лучше сразу менять профессию. Во многих потусторонних реальностях одежда чудовищно неудобная. Да почти во всех! Нас специально учили носить её без ущерба для осанки и настроения. Весёлые были занятия! Три костюма из разных миров, специальные упражнения для расслабления и снова примерка. И так четыре часа нон-стоп.

– Хренассе вас муштровали. Нет слов!

– Ну а что делать, – развёл руками Анн Хари. – Цивилизаций, с которыми можно работать в открытую, не маскируясь под местных, раз-два и обчёлся. И даже из них, кажется, только дгоххи наплевать, кто как одет. А, ну и эль-ютоканцам. Но у тех из литературы только газетные репортажи о забавных случаях на границе. Местами, кстати, совершенно прекрасные.

– Удивительно, что до сих пор никто из наших издателей не составил сборник лучших эль-ютоканских историй, – заметил Ший Корай Аранах. – По-моему, это мог бы быть суперхит.

– Так пытались! – оживился Анн Хари. – Много раз. Но эль-ютоканцы не дают разрешения на перепечатку из их газет. Говорят, у их реальности сейчас идеальный баланс между явью и сновидением, когда бытие уже непрерывно, а материя ещё нестабильна и трансформируется с полпинка. Им не хотелось бы утвердиться сверх меры вниманием тысяч наших читателей, а потом чинить водопровод с электричеством. И, чего доброго, в поте лица свой хлеб добывать. Эль-ютоканцы к этому не готовы. И их можно понять.

– Да помню я эти их репортажи, – усмехнулся Ший Корай Аранах. – Хрен от них дополнительно утвердишься. Разве что окончательно развеешься в облаках. Но, как я понял, этого им тоже не надо. Ладно, имеют право. Лично я на их месте нипочём бы развеиваться не стал.

Вильнюс, апрель 2022

Миша (и отчасти Анн Хари, он только пришёл из Лейна, буквально секунд пятнадцать назад) сидел на ветхой скамейке под расцветающим деревом, в незнакомом дворе, скорей всего, где-нибудь в центре Вильнюса, судя по виду и возрасту окружавших его невысоких домов. Достал из кармана куртки телефон с литовской сим-картой, включил его, ввёл пин-код. Запомнить такой легче лёгкого: четыре восьмёрки, каждая – местный математический знак бесконечности, поставленный на дыбы.

Буквально на миг (при Переходах такое порой случается, а иногда и без них) он перестал понимать, где находится, забыл, кому хотел позвонить. Ну так Саше, наверное? – думал Миша (Анн Хари). – Нет, стоп, мы же только расстались. Отлично, кстати, сидели, но мне так припекло бежать в ТХ-19, что не смог отложить. А, ну точно. В ТХ-19. Ясно, кому я собрался звонить!

Набрал Юрате, долго слушал (и зачем-то считал) гудки, на четырнадцатом решил, что его подвело чувство времени. То ли вчера, то ли завтра надо было (будет) спешить.

Но вместо пятнадцатого гудка раздался голос Юрате:

– Ты где?

– Сейчас пойму, погоди…

– Неважно, – перебила его Юрате. – Я рядом с кофейней, где мы с тобой встретились, когда ты в первый раз попал в Вильнюс. Помнишь? Давай приходи, если ты где-то близко. Если далеко, вызывай такси. Они до восьми работают, значит, максимум сорок минут осталось, чтобы кофе попить.

* * *

– Три минуты! – воскликнула Юрате. – Это рекорд. Когда ты позвонил, я была отсюда в одном квартале. А ты всё равно раньше пришёл.

– Да, – улыбнулся Миша, – оказалось, я сидел в соседнем дворе. Причём две минуты из этих трёх разбирался с воротами. Там чтобы выйти, надо нажать специальную кнопку в неочевидном месте, на дальней стене. Вышел и сразу увидел кофейню. И как ты выворачиваешь из-за угла. Специально так не подстроишь. Выстрелил как Робин Гуд! Вот не зря бесхозные тени по нашему саду бродили…

– Какие тени? – удивилась Юрате.

– Говорю же, бесхозные. Ничьи. Их никто не отбрасывает, они появляются неизвестно откуда, ходят, где вздумается, как Киплингов кот. Считаются доброй приметой. Сегодня к нам в сад заявились, и сработало – о-го-го! Возьмёшь мне кофе? А то я опять забыл кошелёк. И кстати, ключи от квартиры не взял у Тима, даже о них не вспомнил, только сейчас дошло. Прикинь, пошёл налегке, как в гости к соседям. Так я в ТХ-19 ещё никогда не ходил! Хорошо хоть куртку догадался накинуть и нужный телефон в карман положил.

– Дай воды напиться, а то я такой голодный, что переночевать негде! – рассмеялась Юрате. – Не горюй, Тим всегда оставляет запасные ключи у Отто. А я, так и быть, берусь тебя прокормить.

– Да я не особо горюю, – признался Миша. – Скорей, даже рад. Я же предусмотрительный и практичный. Про кошелёк с ключами обычно помню лучше, чем о самом себе. Хорошая подготовка плюс многолетний опыт. Всё-таки я Ловец. Но от природы, по изначальному замыслу я – вдохновенный балбес. И в тех редких случаях, когда практичность и предусмотрительность летят к чертям, я радуюсь, что балбес победил подготовку и опыт. Наконец-то я – это я! Сам понимаю, что глупость. И балбес, и прагматик распрекрасно в меня помещаются, нет между ними конфликта, не надо никому никого побеждать. С другой стороны, лучше уж глупо радоваться своим ошибкам, чем взвешенно и ответственно грызть себя из-за забытого кошелька.

* * *

– Лех нашёлся, – сказала Юрате, отдавая Мише горячий картонный стакан.

– Знаю. Самуил рассказал, что встретил в Вильнюсе человека с картины. Тёмную сизую тень. Я поэтому, собственно, так подорвался – на ночь глядя, без кошелька и ключей. Но увидел тебя, и из башки всё сразу вылетело. Даже Лех. Ты на меня ужасно влияешь! В смысле, до ужаса хорошо. А Лех сейчас у тебя? Или в «Крепости»? Или уже наколдовал себе волшебный дворец в холме?

– Про волшебный дворец – это в точку. Правда, насчёт холма не уверена. Лех не любит копаться в земле. Да и зачем, когда в городе столько свободной жилплощади. Та же «Исландия» – чем тебе не дворец.

– Вот оно что. И он смог там остаться надолго?

– Раз до сих пор не вернулся, значит, смог.

– Логично, – согласился Миша (Анн Хари). И вдруг рассмеялся: – То-то я без ключей заявился! У меня интуиция, а не просто – как это здесь называется?..

– Разгильдяйство? – подсказала Юрате.

– Нет, медицинское слово. Склероз! Там-то дверь у меня не закрыта. Я вообще не уверен, что ключ от неё хоть где-нибудь есть. У нас, кстати, тоже запираться не очень-то принято. Можно, но все забивают – зачем? Впрочем, в самом начале эпохи книгоиздательства, когда первые Ловцы натащили в Лейн детективов из разных интересных миров, возникла мода запираться аж на два-три замка и щеколду. Но быстро прошла, потому что потусторонние воры так и не выпрыгнули из книжек. А читатели не настолько поддались влиянию художественной литературы, чтобы начать воровать. Хотя поначалу были серьёзные опасения. Не станем ли мы сами такими, как жители потусторонних реальностей, начитавшись историй о них? Но оказалось, книги в основном влияют на сновидения. Прочитав детектив, наяву остаёшься прежним, зато появляется шанс увидеть сон, в котором ты настоящий бандит… Вот интересно, я замолчу хоть когда-нибудь? Или не заткнусь до утра? Это я, если что, от радости. Чтобы не взорваться к чертям. Папа рассказывал, когда я был совсем маленький, часто вот так без умолку болтал, особенно если праздник и ярмарка. Или он принёс мне подарок. Или просто с дерева персик сорвал.

– Да на здоровье, – улыбнулась Юрате. – Только кофе допей, пока окончательно не остыл.

– Как-то здесь сегодня удивительно дышится, – заметил Миша, скомкав опустевший стакан. – Словно не ТХ-19, а мой Грас-Кан. Я, конечно, преувеличиваю. Но и правда немножко похоже. Радостный город. И зыбкий. Всё дрожит и течёт, как река. В Вильнюсе так бывает, я знаю. Видел, чувствовал несколько раз. Но сегодня особенно остро. Это из-за Леха так стало? Или из-за тебя? Или из-за теней, которые по нашему саду бродили и превратили меня в счастливого дурака? Или просто Дана такой обалденный глинтвейн сварила, что от него весь город весел и пьян?

– Так зачем выбирать, – пожала плечами Юрате. – Как всегда, сразу из-за всего. Наш общий приятель из Эль-Ютокана говорил, в Вильнюсе подкладка тьмы постоянно меняется, как будто гуляешь по разным мирам. Интересное у него зрение, но по сути он прав. Когда мы ходим по этому городу, одновременно путешествуем по его тайной подкладке, сшитой из несовместимых друг с другом, но по прихоти мироздания совмещённых в одно полотно лоскутов. И иногда вступаем в такие счастливые области, которые в этой реальности теоретически невозможны. А на практике – да легко!

– И сейчас ка-а-ак вступили! – подхватил Миша (Мирка, Анн Хари, невозможный художник и такой же невозможный Ловец). – Я, конечно, хочу увидеться с Лехом, собирался вот прямо сейчас к нему убежать. Но давай сперва погуляем по этой счастливой области, сколько получится – час, полчаса. У тебя же есть время?

– Естественно нет, – усмехнулась Юрате. – Я вообще не по этому делу. У меня – только вечность. Значит, сколько угодно можно гулять. Ты сакуры уже видел? Ай, да конечно не видел, тебя долго не было. Зацвели. И терновник, и алыча.

– Я уже одно цветущее дерево видел в том дворе, откуда тебе звонил. Похоже на наши сливы. Соцветия мельче, но запах – один в один. Раньше всегда удивлялся, что в ТХ-19 деревья так похожи на наши; на самом деле, не только деревья, а много чего. Но друг объяснил, что это нормально: мы родились из мечты и тоски по высокой участи, из фантазии и любви. Невозможно мечтать совсем без опоры на что-то знакомое и любимое – деревья, кофейни, горы, моря. Берём всё это, убираем страдания, добавляем побольше счастья, как мы его себе представляем, и – voilà. Это вообще удивительно, как часто люди в потусторонних реальностях любят всем сердцем практически всё, что их окружает, кроме собственной жизни, других людей и самих себя.

– Да не особенно удивительно. На определённом этапе развития некоторых цивилизаций человек – источник страдания для себя и других. Это просто такой период в жизни реальности и её обитателей. Надо его пройти. Мечты о чём-то ином – первый шаг в нужном направлении. Очень большой. Грандиозный! Откуда-то же берутся эти мечты.

– А кстати, откуда?

– Скажем так, из непостижимого космоса, – улыбнулась Юрате. – И одновременно из сердца мечтателя. Космос и сердце – сила. От их союза рождаются вещи, наделённые радостным смыслом. Иногда – обитаемые миры.

* * *

• Что мы знаем о весне?

Что она каждый год даёт нам надежду – невозможно не верить в лучшее, когда всё вокруг растёт и цветёт, дни длиннее, а ночи короче, солнце греет и тает лёд.

• Что мы знаем о весне?

Что надежда, которую она нам даёт, беспочвенна и иллюзорна. Из обычной смены сезонов в средних широтах, обусловленной особенностями наклона земной оси, совершенно не следует, будто в нашей жизни непременно что-то изменится к лучшему. Мы-то не кусты, не деревья. Не трава, не цветы.

• Что мы знаем о весне?

Что на самом деле она не даёт никому никакой надежды, весне до нас вообще дела нет. Строго говоря, весне ни до чего не может быть дела, она – условность, сезон, время года, три страницы в настенном календаре, а не существо, обладающее сознанием, которое выбирает, кто ему интересен, и кому подавать надежду (ну или нет).

• Что мы знаем о весне?

Что это такое прекрасное (страшное) время, когда зацветающие деревья, крокусы и подснежники, молодая трава подают нам (вместо надежды) пример оптимизма, стойкости и беспечности, которыми жизнь и без всякой надежды жива.

Вильнюс, никогда

Миша (Мирка, Анн Хари), наученный опытом, когда уходил, схитрил. Сказал не: «Я в своём синем доме», – как говорил в последнее время, а сразу: «Я рядом с Лехом», – чтобы потом полночи не гоняться за ним по всему несбывшемуся и окрестностям с применением дедуктивного метода и силы слова адрэле (никогда не знаешь заранее, какой из способов на этот раз победит). Сам удивился, как легко далась ему эта фраза, раньше было ощутимо, физически трудно даже думать про Леха – не только прикидывать, как бы выяснить, где он, но и просто его вспоминать.

Схитрил, но всё равно оказался в своей квартире. Успел возмутиться – неужели привычка победила силу слова адрэле? Да ну нет, не должна. Но тут сверху раздался знакомый голос:

– Ага-а-а!

Лех спустился к нему из мансарды буквально одним прыжком. Повис на шее, здоровенный, но почти невесомый; впрочем, – вспомнил Мирка (и Миша), – он всегда таким неожиданно лёгким был. Сказал:

– Я пока у тебя поселился. Была у зайца избушка лубяная[59]! Прости, дорогой. Во-первых, я устроил засаду, и вот ты попался. Я – хороший охотник! А во-вторых, здесь находиться легко и приятно, ты эту свою квартиру здорово оживил.

– Оживил? – удивился Миша.

– Ну а как ещё выразиться? Сделал пригодной для связной, приятной жизни без регулярных провалов хрен знает во что.

– Вроде я ничего такого специально не делал.

– Так специально ничего и не надо. Просто ты часто сюда приходил. Рисовал, курил, варил кофе, думал и волновался, был счастлив, нервничал, ел, на что-то надеялся, с кем-то встречался, пару раз даже спал. Хотя спать тебе здесь всё-таки лучше не стоит. Неоправданный риск.

Миша предсказуемо возмутился:

– А сам-то! Типа ты тут ни разу глаз не сомкнул.

– Мне всё можно, – ухмыльнулся Лех. – Я старая ведьма. И так долго был духом и призраком, что моя нынешняя конфигурация – большое облегчение для материи, из которой я состою… Эй, почему ты не удивляешься? Кто будет картинно хвататься за сердце и орать: «Ничего себе! Духом?! Призраком?!» Я так не играю. Тоже мне друг.

– Просто я уже в курсе. Юрате мне рассказала, как ты развлекался в Гданьске. Аньов разболтал! Все мои вопли ему достались, тебе не оставил, просто не рассчитал. Для расчётов у меня было слишком возвышенное настроение. Мы полночи гуляли по городу, нюхали цветущие сливы и сплетничали, совершенно как в старые времена. Настолько как в старые времена, что я в какой-то момент перестал понимать, где и когда мы находимся. Почти не чувствовал разницы. И не почти. Иногда.

– Да, – согласился Лех. – Это вообще интересно! Временами в этом новом, чужом для нас Вильно так накрывает знакомыми ощущениями, словно мы уже снова сбылись. Как будто мы там травой сквозь асфальт прорастаем. Или в реках камнями блестим. Или отражаемся в стёклах…

– Кстати, ещё как отражаемся! Это документально подтверждённый факт. Отто, тот самый чувак, который привёз тебя в Вильнюс, отличный фотограф, помешан на отражениях, страшные тысячи их за много лет наснимал. Так на его фотографиях иногда появляются наши улицы. Я насчитал всего четыре фрагмента, но это пока. Видел совсем немного. У него все фото в компьютере, а у меня от больших мониторов быстро начинает болеть голова. В ТХ-19 вообще какая-то агрессивная техника. Как волшебная птица из сказки, которая всегда готова помочь, отнести тебя, куда надо, только по дороге придётся по каждому требованию кормить её свежим мясом. Отрезая куски от себя.

Лех вздохнул, соглашаясь, и тут же снова заулыбался. Спросил:

– Ты как, в силах ещё погулять?

– Не представляешь, до какой степени в силах. Будешь не рад, что связался! Или наоборот, слишком рад. А теперь отпусти меня. И помолчи хоть минуту. Лучше вообще уйди на балкон. Мне надо сосредоточиться. Правильно сформулировать про стабильность. Чтобы через час не исчезнуть, но и навек не застрять. Хотя знаешь, с тобой я бы тут застрял с удовольствием. Опасность внезапно превратилась в соблазн! Но у меня ещё столько голов не выросло, сколько мне обещали, если что, оторвать.

* * *

Лех говорит:

– Мы такую страшную вечность не виделись, что уже непонятно, кто это – мы. И о чём тебя в первую очередь спрашивать, и как о себе рассказать. К счастью, в Вильно я ночевал у Аньова и видел там полезные для быстрого усвоения информации вещие сны. Из этих видений я, в частности, знаю, что у тебя всё отлично. И это такое счастье! Я за тебя больше, чем за всех нас вместе взятых, боялся. Потому что, каюсь, все эти годы просто не верил в твой Лейн. Думал, тебе некуда возвращаться. А оказалось – есть.

– Да я помню, – улыбается Миша (Анн Хари). – Никто мне почему-то не верил. Удивительный опыт для того, кто родился и вырос в мире, где вообще не бывает обманщиков и вранья. Даже Аньов всякий раз придавал лицу такое специальное вежливое выражение, и говорил, что если я утверждаю, будто я – Ловец книг из Лейна, то ладно, мне самому, безусловно, видней… Но сейчас-то, кстати, поверил как миленький. Сложно продолжать не верить в Лейн, когда тебе пачками носят изданные там книги. Ты же в курсе этой затеи? Видел её в своих обучающих вещих снах? И про выставку в Эль-Ютокане? Отлично. Я пока слишком счастлив, чтобы внятно рассказывать о делах… Жалко, Мити сейчас нет в кофейне. Ты уже его встретил? Ладно, значит, встретишь потом. Никуда вы друг от друга не денетесь. Я верю в Митю, как в мало кого. Потому что, когда Мити нет, его кофейня закрыта. По-настоящему! Без ключей туда не войдёшь. Понимаешь, что это значит? Он не исчезает, а просто уходит с работы. Ногами! И запирает дверь.

Лех говорит:

– Видишь пару в конце переулка? Это вообще интересно. Просто люди, просто гуляют, или идут, как им кажется, по делам. Я здесь, сам знаешь, совсем недавно, но уже несколько раз замечал вдалеке прохожих; правда, пока никого не догнал. Но у меня ощущение, что, может быть, и не надо. Пусть сначала привыкнут заново к факту своего бытия.

Миша (Анн Хари) кивает:

– И я видел людей, когда курил у себя на балконе. Внизу по улице шли. Один был с собакой. Он не услышал, как я его окликаю, и собака на меня не залаяла. Вообще никто из прохожих меня не заметил, не ответил мне на «привет». Но я, знаешь, тоже не был уверен, что им это надо, поэтому скорее шептал, чем орал. Зато однажды случилось настоящее чудо. Я возле Беседки Сердец с незнакомкой потанцевал. У неё были тёплые руки. И внимательные глаза. Короче, живая, нормальная женщина. И все вокруг в тот момент, мне кажется, тоже были живые. Правда, их я за руки не брал. Я, дурак, сбежал оттуда заранее, пока они не исчезли, не растаяли у меня на глазах. Хотя чёрт разберёт, может как раз не дурак? Я просто не знаю, как правильно. Да вообще ни черта не знаю! Я, понимаешь, ещё никогда отменившиеся реальности не спасал.

Лех говорит:

– Я, с одной стороны, точно знаю, что спасти её невозможно. Ничего не осталось, один зыбкий морок, нечего тут спасать. И при этом чувствую, что у тебя, у вас… – у нас! – уже получается. Не понимаю пока, что именно. Но получается, твою мать!

– И я то же самое чувствую, – соглашается Миша (Анн Хари), – когда дома в Лейне беру на руки кошку Инки и Гларуса. Ты же знаешь, что я её с собой утащил? А что оставалось делать. Пришла, возмущённо мяукала: все меня голодную бросили, страшные дураки. И когда уношу отсюда бутылки и кружки в этот их так называемый реальный мир. И здешние книги в наши издательства. А однажды сюда заявился мой друг – тоже, кстати, та ещё старая ведьма – и забыл здесь кофейник. Ты вари в нём кофе почаще, он в кухне рядом с плитой стоит. Короче, наверное, что-то у нас получается. Не представляю, что. Но в таких обстоятельствах даже «что-то» это уже хорошо. Как ты всегда говорил: «не догоню, так согреюсь». Лично мне уже прямо сейчас зашибись как тепло.

Лех говорит:

– Я сам не заметил, как вместо «Исландии» привёл тебя в «Кофе и соль». Но это даже логично – сперва выпить кофе, а уже потом ужираться до потери рассудка и обретения новых невыразимых чувств. Заодно покажу тебе чудо. Узнаёшь этот термос? В него здесь всегда наливали свежеприготовленный фильтр, чтобы от слишком долгого подогрева вкус не испортился; ладно, неважно, у нас не курсы бариста, ты мне за обучение не платил. Факт, что вечный горячий кофе вечно был в этом термосе, как и положено в мире без времени и перемен. А я его взял и допил. Видел бы ты, как я потом тряс этот термос! И как при этом боялся, что кофе в нём вот-вот снова появится, знал бы ты. Но кофе не появился. Я был тут условно сегодня, условным утром, то есть, когда проснулся. В термосе было пусто! А этот кофе, который в нём сейчас булькает, я сам сварил и туда налил.

Миша (Анн Хари) пробует кофе и сообщает:

– Он даже немного остыл. Совершенно как в жизни! Или правильно: «как наяву»? Кстати, глинтвейн в «Исландии» тоже теперь остывает. Я каждый раз, когда туда захожу, разжигаю под кастрюлей плиту. Правда, количество почему-то не убывает. Видимо, я его как-то неправильно, недостаточно магически пью. Или просто пью недостаточно? Пьяница из меня до сих пор так себе. Но ничего, ты-то быстро с ним справишься. Я в тебя верю, в тебя поди не поверь. Только надо немножко отлить для Юрате и куда-нибудь спрятать. Энзэ! Вдруг в ближайшее время снова сюда доберётся. Аньов очень любит Инкин глинтвейн.

Лех говорит:

– Такое счастье сюда вернуться. Неважно, что было, неважно, что будет, когда тут весна и Немецкий бульвар весь в цвету. Мой raj utracony[60]. И заново обретённый. Хорошо, что мне удалось тут остаться. Может, на пользу пойду. Я-то живой. Настоящий. В зеркалах отражаюсь! Не только в здешних, в сбывшихся тоже, я по дороге из Гданьска и потом, уже в Вильно, много раз проверял. Вот ты смеёшься, а зеркала – это важно. Раз отражаюсь, значит, вещественный, материальный, не мерещусь, существую взаправду, живу. И ты настоящий. Мирка из синего дома! Сколько раз ты мне снился в моей прежней призрачной жизни, а теперь я вижу тебя наяву. Видишь, я ещё не напился, а с рассудком уже всё в порядке, потерялся, как миленький. Я сейчас, чего доброго, зареву.

– Будь здесь Аньов, – улыбается Миша (Анн Хари), утирая щёку слишком жёстким, как он понял сейчас, рукавом, – сказал бы, что это нормально. Мы с тобой взрослые люди, здоровенные мужики. Имеем полное право открыто выражать свои чувства. В смысле рыдать сколько влезет. Знаешь, о чём я жалею? Что не взял с собой бумажные носовые платки.

Лех говорит:

– Всё, вот «Исландия». Ты уже почти не надеялся, а мы – раз! – и пришли. Представляешь, я здесь встретил Пятраса. Выглядит, как незнакомый мальчишка, но всё равно сразу ясно, что это он. Да, я знаю историю его воскрешения. Трудно поверить, ещё труднее вообразить. С другой стороны, это даже логично, что становится проще договориться со смертью после того, как однажды уже её обхитрил. Чёрт знает что мы все сейчас можем, просто сами не в курсе, пока не попробуем. Я-то, собственно, тоже хорош. Быть духом-призраком отродясь не учился, а всё равно получилось, когда припекло. Очень я тогда хотел избежать обычной человеческой участи. И необычной человеческой участи заодно. До сих пор помню, как над моей головой кружили разные судьбы, причём заманчивые, счастливые – как над мертвецом вороньё. Словно не я их прожить, а они меня слопать хотели. Это вообще интересно! Похоже, в новой реальности, которая пришла нам на смену, худо быть человеком даже с очень счастливой судьбой… Но речь сейчас не об этом. А том, что наш Пятрас бывает в «Исландии». Ты его здесь не видел? Значит, просто пока не везло. Ничего, ещё наверстаете. Мы все втроём наверстаем. Я-то даже обнять его не успел. Он уронил кружку на пол, вскочил, заорал: «Так и знал, что однажды!..» – и всё на этом. Исчез.

Миша (Анн Хари) вздыхает:

– Обидно! Да, надолго здесь поди задержись. Я никак картину не мог закончить; на самом деле даже начать её толком не мог. Хорошо, что Лийс объяснил про стабильность. Здорово мне помог. Ну как – объяснил. Я всё равно ни черта не понял. Но с моим языком в этом смысле проще, главное – чётко поставить задачу, правильно её сформулировать, а как она ухитрилась решиться, можно и дальше не понимать. А как тебе удалось тут остаться? Ай, ну понятно, ведьмы с кем угодно могут договориться. Я, помню, всегда удивлялся, что ты реальность не смог убедить прекратить безобразие и вернуть всё как было. Или ты как раз смог? Просто ей сил не хватило? Но хотя бы тенью осталась, и мы можем её навещать… Слушай, а может быть, надо подойти с другого конца? Уговорить ту, другую реальность, чтобы она отменилась. Вдруг она согласится? Сама же видит, что не получается ни черта. Мы были гораздо лучше. То есть вы были лучше. Но я, наверное, тоже немножко считаюсь, потому что в архиве Эль-Ютоканского Потустороннего Художественного музея уже навеки записан как ваш. В смысле, наш.

Лех говорит (и смеётся):

– Ну ты меня всё-таки не демонизируй. В смысле особо не обожествляй. Уговорить реальность отмениться к чертям собачьим – это я даже не знаю, кем надо быть.

– Ну так тобой же, – ухмыляется Миша (Анн Хари). И великодушно добавляет: – Но ты, конечно, сперва выспись, отъешься, отдохни и подумай. Короче, не торопись.

Лех говорит:

– Я так долго не торопился, что теперь, пожалуй, придётся заново учиться спешить. С горы на лыжах с пропеллером в заднице – примерно так я сейчас себе представляю настоящую жизнь. И кстати, о пропеллере в заднице. Хочу тебя попросить. Твой родной язык – офигенная штука, что скажешь, то сбудется, если сказавшему хватит сил. Я во сне видел-слышал, как ты бормочешь. В смысле лингвистически ворожишь. Там были такие странные звуки, как будто вы не люди, а демоны. Хотя почему «как будто»? Это вообще интересно! С чего вдруг я взял, что вы такие же люди, как мы? Короче, друг драгоценный. Мне очень надо. Для начала хоть пару фраз. У меня, сам знаешь, хорошие руки. И много сил. Научишь меня ваши звуки произносить? У вас такое вообще разрешается, или есть какой-то непреодолимый запрет?

Миша (Анн Хари) пожимает плечами (и наливает в кружки глинтвейн):

– У нас есть список цивилизаций, представителей которых нельзя информировать о существовании Сообщества Девяноста Иллюзий. Тем более обучать языку. Он длиннющий, но там совершенно точно нет пункта «несбывшиеся вероятности», так что я ничего не нарушу, если чему-то тебя научу. Что твои руки – лучшие в мире, не сомневаюсь. Во всех мирах! И когда говорить, а когда промолчать, потому что сейчас на это сил не хватает, сообразишь, не маленький. Соображаю же как-то я сам. Но как тебя научить, если честно, не представляю. В смысле не ты тупица, просто я никогда никого ничему подобному не учил. Ай, ладно. Пока не попробуешь, не узнаешь. Хочешь, начнём с самого трудного звука? Если его одолеешь, значит точно справишься и с остальным.

Лех говорит:

– …

Это он пробует произнести (промолчать) неразличаемый ухом, но несомненно существующий звук, в момент произнесения которого у говорящего и слушателей всё внутри останавливается – биение сердца, ток крови, дыхание, мысли – только на долю секунды, так что сознание не успевает зафиксировать этот сбой.

– Ни черта у меня не выходит, – мрачно констатирует Лех.

Миша (Анн Хари) смеётся:

– Потому что выпил пока слишком мало. Надеюсь, на дне кастрюли тебя поджидает успех. А если серьёзно, такое быстро и не должно получаться. Нужно время, чтобы пересонастроить дыхание с волей на новый лад. Чтобы правильно произнести этот звук, надо родиться в Сообществе Девяноста Иллюзий. Или в пластичной реальности типа Эль-Ютокана, уроженцы которого где ни окажутся, мгновенно переходят на местные языки. Но быть ведьмой тоже годится, я думаю. Перерыв?

Лех говорит:

– Перерыв.

И падает, но, слава богу, не в обморок и не на пол, а просто в кресло. Одним глотком допивает оставшийся в кружке остывший глинтвейн. Звучит красивая музыка. То есть она на самом деле звучит!

Лех и Миша (Анн Хари) ошеломлённо оглядываются по сторонам. Наконец Лех говорит:

– Это радио. Радио, твою мать! Я не помню, когда оно перестало работать? Уже при тебе? Ай, ну да. Когда радио замолчало, потому что в исчезающем мире не стало радиоволн, ты уже так долго был с нами, что мы вместе его оплакали. Ты, я и Аньов. Втроём.

– Айвёр поёт, – улыбается Миша (Анн Хари). – Девчонка с Фарерских островов. Я в музыке ТХ-19 совершенно не разбираюсь, но всё, что у Даны в баре часто играет, выучил практически наизусть.

Лех говорит:

– Я тоже эту песенку знаю. Много раз слышал в Гданьске. Летом, когда всё нараспашку, я специально под окна баров музыку слушать ходил. И каждый раз, когда звучал её голос, думал: какая хорошая девочка, как у нас родилась. А может, действительно наша? По голосу в записи хрен разберёшь. Если бы я её встретил на улице, тогда бы точно сказал. Ладно, это сейчас неважно. Главное – заработало радио. Радио снова стало возможным! Не понимаю, как.

– А кстати, – оживляется Миша (Анн Хари), – я же дома иногда слышал, как где-то за стенкой работает радио. Слишком далеко, слишком тихо, ни слов, ни мелодии не разобрать. Но я почему-то не особенно удивлялся. Занят был, рисовал.

Лех говорит:

– Я, конечно, надеялся, что радио останется навсегда. Но три минуты тоже не хрен собачий. В смысле для начала сойдёт.

– Три с половиной минуты, – улыбается Миша (Анн Хари). – Я, не поверишь, засёк. Надо немедленно выпить за радиоволны, за Айвёр, за нас с тобой. И на всякий случай за Шрёдингера. Он тут явно главное локальное божество. А мы – его котики. Кастрюля, где твоё дно?

Лех говорит:

– Эй, исландские кресла, конечно, зашибись какие удобные. А всё равно не не надо тебе здесь спать. Я серьёзно. Ну его к чёрту. Не стоит так рисковать. Давай, дорогой, проваливай. Хотя знал бы ты, как сейчас мне неохота тебя отпускать!

– Я здесь пару раз уже спал, – зевает Миша (Анн Хари). – И, как видишь, со мной всё нормально, не уснул навсегда. Но ладно, ты ведьма, тебе виднее. Нельзя так нельзя. Эй, чего ты так смотришь? Думаешь, меня подменили? Не горюй, я такой же вредный, как раньше… ещё недавно точно был вредный, у меня есть свидетели, имя им легион. Просто слишком устал, чтобы спорить. Да и, знаешь, от счастья характер здорово портится. В смысле наоборот.

Лех говорит:

– Это вообще интересно. Ты так и не понял, что такое «стабильность», а всё равно словами сперва её подкрутил как надо, а после вернул всё назад. Вот это, я понимаю, настоящий гуманитарий! Ладно, иди уже спать. И давай поскорей возвращайся. Во-первых, мы с тобой так хотим. Во-вторых, это просто красиво: я тут постоянная, ты переменная. Ух, мы вместе дел натворим! Детям когда-нибудь станут рассказывать волшебные сказки про Игрека, который к Иксу в гости ходил. А в-третьих, ты обещал надо мной издеваться. Звукам вашим ужасным беззвучным учить. Взамен могу страшно ругаться по-польски. Бартер! Ты, спорим, в своём заоблачном университете для суперагентов такое не проходил. Заодно воскресим твой тяжёлый характер. Это будет наш первый совместный успех.

– Как же мне все эти годы тебя не хватало! – смеётся Миша (Анн Хари).

– … – отвечает Лех.

Вильнюс, апрель 2022; Лейн, лето второго года Этера

Миша сначала набрал Юрате, потом спохватился, что утро, а она просила не звонить по утрам. Поспешно сбросил звонок, но Юрате перезвонила сама. Сразу сказала:

– Не извиняйся, почти одиннадцать. И я не сплю.

– Ну хорошо, – вздохнул Миша. – Но всё равно прости пьяного дурака.

– Пьяного? – рассмеялась Юрате. – Ты серьёзно? То есть, вот настолько прекрасно вы с Лехом ночь провели?

– Да. Представляешь, ужрались одним глитвейном, без добавления рома и коньяка. Я думаю, из-за радио. Оно заиграло и наполнило нас мистическим ужасом. Нет, скорее всё-таки ликованием. Но всё равно мистическим. Какие мистики, такая и мистика, мы сделали что смогли. Правда, радио не особенно долго играло. Три с половиной минуты. Мы решили, что для начала неплохо, налили себе ещё, чтобы выпить за радио, и вот тут меня окончательно развезло. Но я позвонил тебе практически на рассвете не нашим пьянством похвастаться. А чтобы твои пирожки не сожрать.

– Какие мои пирожки? – изумилась Юрате. – И когда это ты их у меня отобрал?

– Не у тебя, никогда. А у Витаса с Витой на Троцкой. И не то чтобы я, а Лех. Он сказал, ты любишь сердечки с грушей, и набил ими самый большой пакет. А теперь они пахнут, заразы, как самый неодолимый в моей жизни соблазн. У меня сила воли, но знаешь, во избежание страшного прегрешения я бы лучше, если возможно, их поскорее отдал.

– Ладно, – решила Юрате. – Через четверть часа буду в нашей кофейне, где апельсиновый американо. Можешь съесть один пирожок по дороге, невелико прегрешение. Давай приходи.

* * *

– Я съел два, – покаялся Миша. – Потому что их было четырнадцать.

– И ты решил, что у меня морда треснет? – подсказала Юрате.

– Так вопрос не стоит. Просто я съел один, осталось тринадцать, и я сразу вспомнил про чёртову дюжину. Роковое число! Я, конечно, в местные приметы не верю. Но с учётом, сколько со мной в последнее время случилось такого, во что я не верю, знаешь, ну его. Не надо тебе тринадцать. Короче, я сам не заметил, как спас тебя вообще от всего.

Юрате даже не рассмеялась, только покачала головой. Сказала:

– Число двенадцать мне тоже не особенно нравится. И одиннадцать ничем не лучше. Лень придумывать, почему. Просто ешь, дорогой, если хочется. Мне и пара штук – выше крыши. Спасибо вам с Лехом за пирожки. Это то, что радует сердце.

– Сэй-Сёнагон[61], – вставил Миша (Анн Хари) с набитым ртом.

– А у вас дзуйхицу случайно не пишут? – оживилась Юрате. – По идее, вам такое легко. Пишешь только о том, что действительно было, не надо сочинять ничего.

– У нас нет такого отдельного жанра. Но все наши хроники и календари в каком-то смысле «записки у изголовья». Особенно за те годы, когда в очередной раз входил в моду так называемый высокий лирический стиль. Жалко, что ты по-нашему не читаешь, я бы их каждый год приносил. Тебе бы точно понравилось! Ну ничего, вот Лех язык скоро выучит, будет тебе на досуге переводить.

– Что он выучит?!

– Наш язык. Правда, насчёт «скоро» я погорячился. Выдал желаемое за действительное. В нашем языке чёрт голову сломит. Нет, ногу. Или всё-таки голову? Как в таких случаях говорится? Я внезапно забыл.

– Ногу, – вздохнула Юрате. – Но тут, наверное, действительно голову. Просто случай беспрецедентный. Прежде на этой планете ни в одной из её вероятностей ваш язык никто не учил.

– И правильно делали. Только время зря потеряли бы. Единственный эффективный метод обучения, который я знаю – родиться в Сообществе Девяноста Иллюзий. Но у Леха получится. Как минимум самые нужные фразы. Всё-таки Лех это Лех.

– Самые нужные фразы, – повторила Юрате. – Психи вы ненормальные. Если бы вас не было, пришлось бы обоих выдумать. Но вы, молодцы такие, сами на свет родились. Дай угадаю. Лех хочет выучить что-то вроде «мы есть»?

– И ещё «я люблю тебя», – улыбнулся Миша (Анн Хари). – Лех говорит, у него роковое предчувствие, что в ближайшее время придётся очень часто признаваться в любви.

* * *

Миша (Анн Хари) с наслаждением вытянул ноги. Сказал:

– Какой же у тебя отличный диван. Лучше, чем дома, честное слово. Впрочем, это как раз понятно, Сашка всю свою мебель лет пятьсот назад по друзьям собирал. То есть она уже тогда начинала рассыпаться от старости. Но Сашка как-то её убедил потерпеть. Ну и теперь кухонный диван, понятно, уже не выкинешь. Он верный товарищ и исторический раритет. Поэтому, что даже в ТХ-19 диваны удобней, я ему никогда не скажу.

– Саше или дивану? – уточнил Тим (что он в Лейне Та Ола, все помнят? Ничего, ещё раз повторю).

– Обоим. И ты им, пожалуйста, тоже не говори.

– А я тебе точно-точно спать не мешаю? – спросил (уже в третий раз) Тим. – Я же, если что, могу унести компьютер на кухню. Или вообще погулять пойти.

– Мне помешать невозможно. Я уже практически сплю. Просто такой счастливый, что не могу перестать говорить. Большая удача, что ты оказался дома. А то бы я пошёл за ключами к соседям, слово за слово, чего доброго, прямо там бы улёгся и до ночи вещал. А так тебе не даю работать. Затрудняю жизнь потенциального конкурента! Это я молодец. Кстати, о конкуренции. У тебя сейчас совсем завал Юратиных книг? А то я уже не справляюсь со своими находками. В смысле не успеваю распихивать их по издательствам. Устал подписывать договоры, аж рука иногда болит. А книги хорошие, жалко. Хочешь, отдам тебе несколько штук?

– Хочу! – обрадовался Тим (Ловец книг Та Ола, азартный, как все Ловцы). – У меня как раз не завал. Как-то я работал-работал, и вдруг внезапно счастливый финал. Даже несколько сразу. Все книги ушли в типографию, кроме последней из тех, которые взялся переделывать Самуил. Я же сегодня специально вернулся, чтобы спокойно посидеть, поискать интересное в интернете, как в старые времена. А то пока мы тут втроём гуляли, было как-то не до вдумчивых поисков. Я за всё время даже компьютер ни разу не включил. А твои книги оттуда, где пицца?

– Оттуда конечно. Пиццу, кстати, тоже могу принести. Совершенно забыл про «Голод и тётку». Вот куда нам с Лехом обязательно надо зайти!

– Какое счастье, – вздохнул Тим (Та Ола). – Ты принесёшь мне книги, написанные никогда! Я прочитаю их первым. И сам решу, что в какое издательство отнести. Тем более ты говорил, они как бы сами себя переводят. В смысле, с первой попытки у всех хорошо получается, можно любому переводчику отдать и забыть. Но учти, за обложками и аннотациями я всё равно буду строго следить!

– Так следи на здоровье, – зевнул Миша (Анн Хари). – Хуже-то всяко не будет. Просто можно и не следить. Но ты делай, как тебе нравится. Всегда надо делать, как нравится. А то зачем вообще было идти в Ловцы.

– Ты понимаешь, – просиял Тим (и Та Ола). – Вот спасибо тебе!

– На самом деле, это тебе спасибо, – сказал Миша, закрывая глаза. – Я недавно сопоставил все факты и наконец-то дотумкал, что эта наша история с книгами с тебя началась. С твоих находок в этом их дурном интернете… Ладно, раз там нужные книги нашлись, не дурном. Прости, дорогой. И передай своему интернету: я раскаиваюсь! Постараюсь больше не обзываться. Он полезный. Бывает. Изредка. В хороших руках.

Тим взял с полки роутер, поднёс к лицу и совершенно серьёзно сказал:

– Уважаемый интернет, у нас тут Миша раскаялся. Понял, что ты полезный. Не серчай на него, он отличный чувак.

Положил прибор на место и добавил, теперь обращаясь к Мише:

– Я сам на крыльях летаю, когда вспоминаю, что всё это с меня началось. Понятно, что судьба есть судьба, мы – только её инструменты. Но я – ужасно счастливый, удачливый молоток!

Тот кивнул, улыбнулся, повернулся на бок. Сказал:

– Ты шуми, сколько влезет. Серьёзно. Я люблю спать под всякий житейский шум. Это как будто папа с работы вернулся под утро. Или в моей мастерской собралась большая компания, а я перед этим так упахался, что посреди разговора уснул. Или Сашка печёт нам на завтрак чёрствые корки, он почему-то так называет свои обалденные пироги. Или поезд остановился на станции, в вагоне суетятся попутчики, выгружают тяжёлые чемоданы, а я дрыхну в купе и знаю, что мне ещё очень нескоро, аж, например, послезавтра предстоит выходить.

* * *

– Я совсем ненадолго, – сказал Анн Хари. – Только вас с Образом Жизни обнять. Потом смотаюсь по делу и назад в ТХ-19. Не жизнь, а какой-то аврал.

– Но тебе явно нравится, – заметил Ший Корай Аранах, наливая воду в кофейник.

– Нравится – не то слово.

– Тогда хорошо. Попьёшь со мной кофе?

– Ещё бы. Можно сказать, затем и пришёл. А! Ещё принёс тебе пачку несбывшихся книг. Это серия про историю литературы, музыки, кино и других искусств. Просто популярный нон-фикшен. Отлично написан, читается практически как детектив. Нашёл в мастерской на полке и вспомнил, как читал эти книги, чтобы поскорей разобраться, что тут у них за несбывшийся мир, не пора ли мне делать ноги. И из-за них – понятно, не только, отчасти – так сильно его полюбил. И ты теперь ещё больше полюбишь, уж настолько я твои вкусы знаю. Да, это насильственное вмешательство в твою эмоциональную жизнь. Но им очень надо. Нам очень надо. Прости.

– Тебя там точно не подменили? – усмехнулся Ший Корай Аранах. – Не успел я привыкнуть, что ты перестал орать по любому поводу и чуть что разбивать телефон, а ты уже научился вежливо извиняться даже за сделанное добро.

– Вы все как сговорились. Скандалы вам подавай. А мне просто стало некем скандалить. Нету больше беспричинно несчастного дурака, который и рад бы взять своё счастье, да нечем, вместо сердца голодная бездна, дыра. Всё мне было не так, и всё не на месте, вечно чего-нибудь не хватало. Там, в несбывшемся Вильнюсе – Лейна, нашего зеркального неба, скороспелой черешни, тёплого ветра с моря и, чего уж, тебя. Здесь – всего, о чём я не помнил. Но «не помнить» не означает «не знать». А теперь всё в порядке. Хватает. Не так уж много мне надо. Оказалось, достаточно две судьбы. Чтобы ночью напиться с давним другом в несбывшемся, утром отнять у ангела пирожки, днём отоспаться в ТХ-19, а под вечер к тебе вломиться. И кофе дома наконец-то спокойно попить.

* * *

Дилани Ана сидела за столом, заваленном книгами и бумагам, с таким обречённым лицом, словно все они повествовали об апокалипсисе, который вот-вот начнётся, и сделать с этим нельзя уже ничего.

Услышав, что к ней вошли, она ещё больше нахмурилась, но увидев Анн Хари, просветлела лицом. Сказала:

– Если Тэко Машши однажды позовёт тебя в заместители, не соглашайся. Никогда. Ни за что.

– Я в безопасности, – заверил её Анн Хари. – Тэко Машши в людях будь здоров разбирается. Так что не позовёт. Но ты, я уверен, справишься. Теперь тебе будет легко.

– Вот спасибо! – Дилани Ана всплеснула руками. – Сказал почти невозможное и даже в обморок не упал!

– Сказать, кстати, было проще простого, – пожал плечами Анн Хари. – Из чего можно сделать вывод, что ты и сама, без моих пожеланий крута. Вообще с чем угодно справишься. А то была просто минута слабости. И уже прошла навсегда. Прости, дорогая, что отвлекаю. У меня очень важное дело. Но сначала вопрос. Вы в своей школе в виде рыбы-дракона, когда влюблялись, писали друг другу записки? И просили кого-нибудь их передать?

– Ты специально пришёл ко мне это выяснить? – изумилась Дилани Ана. – Вот интересно, зачем тебе, а? Ты что, решил учиться на антрополога? Будешь нашу повседневную жизнь изучать?

– Так писали?

– Естественно. Как, наверное, все. У меня с этим связана страшная драма. Меня подружка попросила отнести записку мальчишке, а тот с какого-то перепугу сразу влюбился в меня. Подружка перестала со мной разговаривать, а мальчишка проходу мне не давал. Мне-то было не надо. Я тогда сохла по одному старшекласснику. Но, кстати, записок ему не писала. Хотела, чтобы он обратил на меня внимание сам.

– Считай, я с запиской от старшеклассника, – улыбнулся Анн Хари. – Но от другого. Мой старшеклассник лучше! Он с сизой тенью и кучей других достоинств. Смотри, какую записку он тебе передал.

Достал из кармана четыре диска в разноцветных коробках. Сказал:

– Можно слушать на обычной аппаратуре из ТХ-19. Нормально играют, я проверял. Это музыка из несбывшейся вероятности. Да ты, наверное, сама уже поняла. Честно скажу, я в тамошней музыке не очень-то разбираюсь. Ну так и не я выбирал.

– Музыка из несбывшейся вероятности, – повторила Дилани Ана. – Для меня?

– Для тебя. Лех, оказавшись в несбывшейся вероятности, первым делом перерыл музыкальную лавку. Говорит, мучился страшно, пока выбирал. Он же твоих вкусов не знает. Поэтому там очень разное. Вдруг хоть что-то тебе понравится. Так он передал.

– Вот теперь понятно, – по-русски сказала Дилани Ана, прижав руки к сердцу, – каким образом мне на работе станет легко. Помру молодой от счастья, да и дело с концом.

– Ну тебя к чёрту, – сердито ответил Анн Хари. – Даже на потустороннем языке не надо так говорить. Зачем тебе помирать от счастья, когда можно счастливой жить? Ты вообще сперва диски послушай. Вдруг он не угадал?

– Так это неважно, – улыбнулась Дилани Ана. – Важно, что он страшно мучился, когда выбирал. Идеальное начало романа – героиня узнала, как герой ради неё страдал!

* * *

• Что мы знаем об этой книге?

Что легко и приятно в, скажем так, непростых обстоятельствах писать про жителей иных реальностей, настолько далёких, что проще сказать – невозможных. Нормальному человеку легче поверить в Ктулху с зелёными человечками, чем в издателя Тэко Машши из Лейна, или, скажем, Эль-Ютоканского искусствоведа с четырьмя именами. Не говоря уже о летающих лисах и Лайко с его айрабанной.

А они (и ещё очень многие) есть.

Кто-то из них сюда к нам заглядывает в основном по делам. Другие вообще сидят дома, в своих невообразимых мирах, иногда читают наши книги или разглядывают картины в Эль-Ютоканском музее, удивляются – вот уж точно, дух дышит где хочет! – но в целом им на нас наплевать. А большинству даже наших книг и картин не надо, у них другие вкусы и интересы, ничего не поделаешь, выбор велик. И что бы с нами тут ни случилось, у них всё будет нормально, в смысле совсем зашибись. Тэко Машши вернётся из первой расширенной литературоведческой экспедиции по тропам Странствий, соберёт в издательстве срочное совещание, раскидает задания и той же ночью усвистит в Улимхайю, где его в айрабанной «Территория Лайко» заждались друзья-пастухи. Лестер Хана приведёт домой стажёра Туму Вашари, заплутавшего и (к счастью, временно) потерявшего память в довольно стрёмной реальности ТХ-10 (Хорш). Лийс (вернее, Кой-Илламот, поскольку речь о работе) получит премию Союза арт-критиков Эль-Ютокана за выдающийся вклад в открытие новых территорий искусства (и тут же её с арт-критиками пропьёт). Переводчица Шоки Нава, подсчитав гонорары за переводы нескольких новых суперхитов, отправится в кругосветное путешествие, о котором давно мечтала, да всё откладывала на потом. Крылатый лис Нхэрка будет часто встречаться во сне с Ший Корай Аранахом, а когда в Хой-Брохх заявится группа студентов-практикантов из Лейна, передаст с ними другу три здоровенные коробки своих пирогов. Черноглазая девочка по имени Бла Саваши получит в подарок рогатку с ярмарки в потусторонней реальности; в Лейне рогаток днём с огнём не доищешься, а бывшему генералу иногда очень хочется пострелять. Адрэле Тай Хор Суини заведёт второго кота (серого с белым ухом) и наконец-то внесёт на рассмотрение Большого Издательского Совета предложение об изменении индекса цивилизации ТХ-17 на ЮМ. Лётчики, проложившие маршрут до Грас-Кана, увеличат команду до двенадцати человек и возьмут в аренду ещё два самолёта, каждый на восемь мест, а то столько желающих, что полёта приходится ждать по полгода; ничего, теперь очередь двинется веселей. В студенческой кофейне «Ногами» появится новый бариста, и кофе там станет вкусней, чем в «Мы сами»; это событие настолько потрясёт городскую общественность, что будет отмечено в ежегодном календаре. Таира Аша отправится с сыновьями в отпуск, в Ойшу к родне, и по дороге влюбится в старшую помощницу капитана, причём всерьёз и надолго, а не до второго свидания, как выходило у него до сих пор. И ещё много разных прекрасных событий случится в Сообществе Девяноста Иллюзий, в Эль-Ютокане, в Улимхайе, в Хой-Броххе, вне зависимости от состояния наших дел.

Вот и отлично. Пусть они все будут счастливы. Мне как раз очень надо, чтобы хоть где-то, если уж нельзя сразу всюду, всё было так, как нравится мне.

Кит-Ремурьян, лето второго года Этера

Шала Хан проснулся на улице. Что само по себе не беда, особенно летом, тем более когда нет дождя. Улица называлась Необузданных; Шала Хан, как только открыл глаза, прочитал название на табличке. Сперва задумался: это где же такая у нас? Почему я не знаю? И кого именно – «необузданных»? Бурь, или, скажем, людских страстей? – а уже после этого осознал, что сидит на необычном сиреневом тротуаре в одних пижамных штанах. Спросонок не сразу понял, как так получилось – это, что ли, сон продолжается? А потом до него дошло.

Вообще, для жителей Сообщества Девяноста Иллюзий вполне обычное дело – проснуться не там, где лёг, а в незнакомом городе, иногда на другом континенте. Всем известно, что так бывает. Не то чтобы часто, точнее, с кем как, но хотя бы пару раз в жизни практически с каждым случается. Закономерное следствие иллюзорной природы реальности, вполне безобидный (и даже приятный) побочный эффект. Но с Шала Ханом такое стряслось впервые. В детстве он об этом, конечно, мечтал и страшно завидовал однокласснице Илади Лоре, которая однажды проснулась в приморской деревне на континенте Шри, а потом возвращалась домой как настоящая путешественница, в отдельной каюте на большом корабле. Но взрослому Шала Хану уже не особо хотелось просыпаться неведомо где. У Ловцов книг приключений и так выше крыши, совершенно не обязательно добавлять. Впрочем, ладно, – сказал он себе, – как вышло, так вышло. Что судьба даёт, надо брать.

Хорошо хоть ночью было не жарко, – думал Шала Хан, поднимаясь на ноги, – и я не улёгся спать голым. Как бы там ни смеялись д’гоххи над нелепостью наших табу, но лично я, беседуя с незнакомцами, гораздо уверенней чувствую себя в штанах, чем без них.

Незнакомцы, в смысле местные жители, как раз приближались с разных сторон. Хмурая юная женщина и улыбчивый бородатый старик, оба в ярких цветастых халатах, из чего Шала Хан, много знавший о локальных модах Сообщества, сделал вывод, что, скорее всего, оказался в Кит-Ремурьяне (этот город, как и Лейн, находится на Первом континенте Нари, но на его противоположном конце). Округлые стены домов, похожих на невысокие башни, подтверждали догадку. Шала Хан прежде видел этот город на фотографиях и обратил внимание, что прямых ровных линий в архитектуре здесь практически нет. И вот тогда он наконец-то обрадовался. Давно хотел, но никак не мог выбрать время приехать сюда.

– Это же Кит-Ремурьян? – спросил Шала Хан старика, который подошёл к нему первым.

– Так и есть, – подтвердил тот. – А ты откуда?

– Из Лейна.

– Из Лейна, – с явным удовольствием повторил старик. – Я был там однажды, мне очень понравилось. Особенно небо-зеркало, трамваи и пивные в порту. Всё собираюсь ещё раз к вам съездить, да больно уж далеко.

– Семь дней на поезде в один конец, – подтвердил Шала Хан. – Долгое путешествие. Что ж, половину времени я, получается, сэкономил, такой молодец.

– Тебя проводить до мэрии? – спросила женщина. – Или сам доберёшься? Это недалеко. Двухэтажное здание, сразу за тем поворотом, на площади. Обратись к любому сотруднику, там все знают, что делать, у нас часто просыпаются люди из других городов. Чаще, чем где-то ещё, так утверждает статистика. Существует гипотеза, что это из-за нашего Лилового Камня, но пока недостаточно доказательств…

– Нет вообще никаких доказательств! – неожиданно взвился старик. – Одни поэтические рассуждения, которые при всём уважении к их красоте не имеют отношения к практической метафизике.

– Красота суждения – фундамент всякой точной науки, – возразила женщина. – Ещё Лино Керба Агара в «Перечне Вечных Опор» писала, что красиво выстроенная гипотеза принуждает реальность измениться в достаточной степени, чтобы появились подтверждения её правоты.

– Не «принуждает», а «искушает», – усмехнулся старик. – Цитируя, не подменяй слова!

– Так Лино Керба Агара использует обе формулировки. «Искушает» – в самом трактате, а «принуждает» – в поздних авторских комментариях к его четвёртому переизданию и некоторых черновиках.

– То-то и оно, что только в комментариях и черновиках! – не сдавался старик.

Шала Хан слушал их с возрастающим восхищением. Он читал, что жители Кит-Ремурьяна проводят дни в философских спорах – не только учёные и студенты в аудиториях, барах и других специально отведённых для дискуссий местах, а вообще все, где угодно, при любых обстоятельствах, им всякий повод хорош. Спросит один прохожий другого, который час, тот ответит цитатой о нелинейной природе времени, первый вспомнит семь классических опровержений этой теории, и понеслось.

До сих пор Шала Хан считал эту часть рассказов о Кит-Ремурьяне некоторым допустимым преувеличением, своего рода художественным обобщением, почти неизбежным при описаниях интересных особенностей далёких чужих городов. Как, скажем, в рассказах о зеркальном небе над Лейном, не упоминают городские окраины, где небо обычное, как везде.

Он бы ещё послушал дискуссию об искушении реальности красотой, но ему хотелось грайти и кофе. И одеться, хотя бы в местный халат. Поэтому Шала Хан приложил руку к сердцу в знак благодарности и отправился в мэрию. Женщина и старик ненадолго прервали дискуссию, чтобы крикнуть ему: «Счастливого дня!»

* * *

Сотрудник мэрии, дежуривший в вестибюле, чтобы подсказывать посетителям, с каким вопросом куда идти, был очень молод, высок, брит наголо и ослепительно синеглаз. Он окинул раздетого Шала Хана оценивающим взглядом, достал из шкафа новенький алый халат с огромными жёлтыми розами, протянул его гостю, сказал:

– Надеюсь, придётся впору. Из того, что сейчас в наличии, это самый большой размер.

Халат оказался слегка тесноват в плечах, но Шала Хан великодушно этого не заметил. В любом случае, он был твёрдо намерен расстаться с нарядом в ближайшей одёжной лавке, как только уладит первоочередные дела.

– Кофе, грайти? – спросил дежурный. – Ты же, наверное, только проснулся?

– Примерно десять минут назад. Давай, если можно, и то и другое. И самое главное, телефон.

– Да, конечно, – кивнул дежурный. И спросил, подавая чашку с крепким горячим грайти: – Ты впервые у нас?

– Впервые, – подтвердил Шала Хан. – Какой же грайти у вас отличный! В Лейне такого, пожалуй, и не сыскать.

– О. Ты из Лейна?

– Из Лейна.

– Так и запишем.

Дежурный достал из того же шкафа, где хранилась одежда, большую тетрадь в бирюзовой обложке. Сказал:

– Извини за бесцеремонность, но я должен записать тебя для отчётности. Если не хочешь называть своё имя, можно без имени. Но хотя бы город обязательно надо здесь указать.

Редкий Ловец упустит возможность похвастаться тем, кто он есть. И Шала Хан в этом смысле не исключение. Поэтому он ответил:

– Да можно и с именем, оно не секрет. Я Шала Хан, Ловец книг из Лейна.

– Ой, так я тебя знаю! – обрадовался дежурный. – Это же ты принёс книжку про мальчика из ТХ-19, который очень любит еду, свою бабушку и котят[62]?

– Точно. И перевёл её тоже я.

– Вот спасибо! В детстве это была моя любимая книжка. Да и не только в детстве. Мы с друзьями до сих пор иногда так играем – по очереди говорим, кто что любит. Выигрывает тот, кому удаётся больше всех вспомнить и сказать вслух. Вроде простая игра, но на самом деле совсем не простая! Иногда удивительные вещи узнаёшь про себя.

– Понимаю, – кивнул Шала Хан. – Я тоже иногда так играю. Не с друзьями, с самим собой. Чтобы вспомнить, что я люблю. И понять, что успел разлюбить. Это самое трудное. Но всё равно лучше знать, чем не знать.

– Вот-вот, – подтвердил дежурный. – А ты сразу поедешь домой? Или задержишься в Кит-Ремурьяне? Я бы тебя пригласил на ужин. И показал тебе город. И… я не знаю. Чего сам захочешь. Если так можно. Если нельзя, извини.

Шала Хан был тронут. Сказал:

– Если уж я проснулся в Кит-Ремурьяне, глупо сразу же уезжать. Спасибо за предложение. Я согласен и очень рад.

– Прекрасно! – обрадовался дежурный. – Меня зовут Саро Шио. Извини, что не сразу представился. Когда понял, кто ты, обо всём на свете забыл. Но уже снова вспомнил. Вот моя визитка, когда будет время и настроение встретиться, пожалуйста, позвони. Сейчас я провожу тебя к телефону и договорюсь с гостиницей; имей в виду, у нас для всех проснувшихся в Кит-Ремурьяне первые два дня ночлег и еда за счёт города, при необходимости помощь можно продлить. Билет домой тоже можно купить на средства нашего фонда, но тебе же не надо, наверное? Раз ты Ловец.

– Не надо, – улыбнулся Шала Хан. – Я и гостиницу сам оплачу.

– Но всё-таки первые два дня за счёт мэрии Кит-Ремурьяна. Не отказывайся, пожалуйста. Это подарок города тем, кто проснулся у нас.

– У нас в Лейне вроде тоже такие правила, – кивнул Шала Хан. – И ещё много где. Но я это знаю только теоретически. До сих пор ещё ни разу не просыпался в других городах.

– А я уже восемь раз, – похвастался Саро Шио. – Было здорово. Столько прекрасных мест посмотрел! До Мэй-Арована точно сам не добрался бы. Всё-таки аж Второй Континент! А он удивительный… Так. Вот твой кофе. Забирай его и пошли, отведу тебя в комнату, где у нас телефон.

* * *

Через два часа Шала Хан, уже обзвонивший коллег, друзей и просто знакомых, получивший банковский перевод и сменивший благотворительный алый халат в жёлтых розах на чёрный, расшитый разноцветными письменами на неизвестных ему языках, сидел в кафе на улице Превосходных. И кафе называлось «У Превосходных»; Шала Хан был совершенно согласен с этим названием. То ли в Кит-Ремурьяне везде исключительно вкусно готовят, то ли он вот так сразу, с первой попытки, выбрал лучшее место в городе – факт, что еда действительно была превосходной. И погода была превосходной. И новый халат. И спор о философских идеях Улётной школы за соседним столом. И синеглазый сотрудник мэрии, который обещал показать ему город. Возможно, в Кит-Ремурьяне превосходным было решительно всё. Вот и проверим, – пообещал себе Шала Хан. – Я, конечно, не планировал отпуск. Но если не останусь здесь хоть на декаду, буду совсем дурак.

Он, вообще-то, всегда любил путешествовать. Лучшим отдыхом после работы в ТХ-19 считал поездки в далёкие города Сообщества Девяноста Иллюзий, где всё устроено не как дома, в Лейне, но при этом не хуже, а так же отлично, как там. Но в последнее время слишком много работал. Первое правило Ловца-переводчика: хочешь хорошо – сделай сам. Какие уж тут путешествия. Спасибо Дилани Ане за приглашение, в прошлом году хотя бы слетал в Грас-Кан. И в Тёнси этой весной наконец-то выбрался, потому что сигары закончились, они молодцы, а то неизвестно, сколько ещё мог откладывать: «я занят, не в форме, потом, не сегодня, куда торопиться, моё от меня не уйдёт». Опасная всё-таки штука инерция! Действует незаметно, а сила её велика.

Хорошо, что я проснулся в Кит-Ремурьяне, – думал теперь Шала Хан. – Отличная вышла встряска, хочешь не хочешь, путешествуй давай.

* * *

– Красивый город Кит-Ремурьян, – сказал Шала Хан, глядя вниз, на зеленеющие холмы, где в садах утопали невысокие башни и скруглённые пирамиды в несколько этажей. Обычные дома здесь тоже строили, но так мало и в таком причудливом окружении, что они тоже казались экзотикой, просто за компанию со всем остальным.

– Красивый, – согласился с ним Саро Шио. – Но это вообще нормально, по-моему. Разве бывают некрасивые города?

– Ещё как бывают, – усмехнулся Шала Хан. И поспешно добавил: – В других реальностях. Не у нас.

– Что, вот прямо совсем некрасивые? Аж противно смотреть?

Шала Хан задумался. Наконец ответил:

– Да не то что противно. Поначалу, скорей, жутковато. И охватывает такая тоска, что многие студенты на практике ревут по ночам. Потом привыкаешь, и вроде нормально. Более-менее. Ради хорошей добычи можно и потерпеть. Но однажды приходит день, когда, закончив работу, ты не спешишь вернуться домой, а идёшь прогуляться по улицам. Просто для удовольствия. Сам удивляешься, но тебе это нравится! Со мной было именно так.

– То есть безнадёжно некрасивых городов всё-таки не бывает, – заключил Саро Шио. – Я так и знал!

– По большому счёту ты прав. Везде можно найти красивое, если поставить задачу его разглядеть. Но лично я этому очень долго учился. Причём я работаю в ТХ-19, а там в этом смысле довольно легко. Природа великолепная. И многие города вполне ничего. Просто их красота непривычная. Не то, что мы с детства привыкли считать красотой. Сперва не находишь в ней смысла и не ощущаешь гармонии. Но постепенно начинаешь её понимать.

Они сидели на смотровой площадке старого заброшенного маяка. Этот маяк всегда был заброшенным, в смысле его вообще никто никогда не использовал по назначению, потому что до ближайшего моря отсюда надо ехать на поезде почти пять часов. В Кит-Ремурьяне есть только река Иннирада, которая делит город на две неравные части, быстрая, мелкая, не судоходная. Зато через неё перекинуто целых сорок восемь мостов – от подвесных пешеходных до широких, транспортных, на двух мостах даже стоят жилые дома, а один сам является домом, точнее, корпусом мебельной фабрики, на плоскую крышу которого можно подняться и по ней перейти. На самом деле, это излишество, для нормального сообщения между городскими районами десятка мостов с избытком хватило бы, просто в Кит-Ремурьяне очень любят мосты. Строят их не только ради необходимости, но и как символ вечного диалога друг с другом и миром. И просто для красоты.

Что же касается Кит-Ремурьянского маяка, то он появился одновременно с городом. Иными словами, всегда здесь был. Как и все города Сообщества Девяноста Иллюзий Кит-Ремурьян – овеществление чьей-то мечты. И старый маяк во всех мечтах неизменно присутствовал. А моря в них то ли не было, то ли на овеществление моря мечтателям (жрецам, сумасшедшим, сновидцам, художникам) не хватило сил. Поэтому во всех исторических хрониках Кит-Ремурьянский маяк фигурирует как ветхий, пустой и заброшенный. Получается, он состарился прежде, чем начал как следует быть. Горожане никогда не пытались его отремонтировать и как-то использовать – открыть там музей, гостиницу или кафе. В Сообществе Девяноста Иллюзий все знают, что древние сооружения лучше не трогать. Стоят, и спасибо, они – опоры, на которых держится мир.

Лестница внутри этого маяка в таком состоянии, что подниматься наверх настоятельно не рекомендуется. Над входом даже висит соответствующий плакат. Но окрестные дети его, конечно, облазали снизу доверху. А родители не особо волнуются: помнят, как сами в детстве карабкались по тем лестницам, ничего там такого уж страшного нет. Поэтому Саро Шио, бывший мальчишка с улицы Гордых, которая всего в двух кварталах от старого маяка, потащил туда гостя из Лейна, рассудив, что сила слова адрэле поможет им справиться с разрушенными ступеньками. А если гость нечаянно навсегда их починит, невелика беда.

– Ты на том берегу уже был? – спросил Саро Шио.

– Толком, считай, и не был. Только по некоторым мостам взад-вперёд погулял.

– Отлично. Тогда сходим вместе. Там старый центр, с которого когда-то начался город. И много разного интересного. Хотя поначалу кажется, только виноградники и жилые дома.

* * *

– Это Дом Дракона, – сказал Саро Шио. – Он так называется, потому что здесь скрывался дракон.

– Настоящий? – уточнил Шала Хан.

– Естественно, настоящий! Был бы игрушечный, в его честь не назвали бы дом. Правда, дракон пробыл здесь совсем недолго. Всего три дня с небольшим.

– А откуда он взялся?

– Приснился одной девчонке.

– Что?!

– Да. Удивительная история. Я её знаю только со слов родителей, сам тогда был ещё слишком мал. Однажды у нас проснулась девчонка из Ойши. Школьница. Ну это ладно, со всеми порой случается, включая нас с тобой. Но перед тем как проснуться, девочка видела во сне дракона. И проснулась здесь вместе с ним. Как такое возможно, чтобы рядом со сновидцем проснулось его сновидение, учёные до сих пор не смогли объяснить. Но по словам девчонки, этот дракон ей снился, а потом они вдвоём оказались в Кит-Ремурьяне, это факт.

– Представляю, как она испугалась.

– Она заорала: «Какой хорошенький!» Испугался дракон. С перепугу стал метаться по улицам…

– Как город-то уцелел?

– Так дракон был не крупный. Размером примерно с козлёнка, только с крыльями и очень длинным хвостом. Кое-что он, конечно, на улицах опрокинул, перепугал прохожих, разбил пару окон, но этим бедствия ограничились, потому что дракон залез в этот дом. Чем-то дом ему приглянулся. Показался безопасным убежищем.

– А хозяева?

– Хозяин дома живёт в Тир-Аш-Сане, у моря, это примерно часов пять езды. Получил дом от деда в наследство, редко сюда приезжает, но не хочет его продавать. Скорее всего, дракону именно это и понравилось – что дом уже долго стоит пустой. Человеческим духом не пахнет. Для этих драконов, как потом оказалось, люди – что-то вроде чудовищ. У них про людей есть куча страшных сказок и леденящих душу легенд.

– А как это выяснилось? Неужели кто-то в Кит-Ремурьяне знает драконий язык?

– Это вряд ли. Таких знатоков, я думаю, во всём Сообществе нет. Поэтому сперва попытки объясниться с драконом ни к чему не привели. Дракон сидел в доме, а горожане пытались его накормить всем, что пролезало в открытые форточки, особенно колбасой. Но дракон к угощению не притронулся. То ли для него наша еда несъедобна, то ли просто боялся, что люди хотят его отравить. Наконец на третий день пришёл адрэле Кара Кира Лойанна. Он адрэле великой силы, таких у нас больше нет. Очень старый, хотя по виду не скажешь. Но, согласно историческим записям, адрэле Кара Кира Лойанна прожил в Кит-Ремурьяне как минимум тысячу лет. Может быть дольше, точно никто не знает. А сам он давно перестал считать. Но важно не это, а что адрэле Кара Кира Лойанна во всеуслышание объявил, что они с драконом способны друг друга понять. И стал с драконом через форточку разговаривать. А тот ему отвечал шипением. Но адрэле Кара Кира Лойанна его понимал. Ну на то и адрэле, чтобы всё стало, как он сказал. Тогда-то и выяснилось, что дракон сам не знает, как здесь оказался, и очень боится. Людей и вообще всего. И хочет домой, к своим взрослым. Он, получается, был ещё маленький. Драконий ребёнок.

– В страшную сказку, бедняга, живьём попал.

– Сказка с хорошим концом. Адрэле Кара Кира Лойанна ему помог.

– Оправил домой силой слова?

– Ну да. Все тогда за него испугались – взялся за неподъёмное дело! Но дело оказалось простое, адрэле Кара Кира Лойанна даже в обморок не упал.

– А почему этой истории нет в календарях? – спросил Шала Хан. – Такое невероятное событие, а о нём за пределами Кит-Ремурьяна никто не знает. По крайней мере, я впервые услышал, хотя сводные календари Сообщества всегда читаю, ни разу не пропускал.

– Просто дракон попросил, чтобы люди не записывали эту историю, – объяснил его проводник. – Ему стало стыдно, что он испугался и спрятался вместо того, чтобы со всеми перезнакомиться и исследовать новый удивительный мир. Я его понимаю. Если бы я попал в мир драконов и струсил, мне бы тоже не хотелось, чтобы об этом написали в драконьих календарях.

– А ничего, что ты мне рассказал?

– Так дракон просил не записывать, а рассказывать не запрещал. Просто не сообразил, наверное. А может, в драконьем мире разговоры не считаются чем-то заслуживающим внимания, вес имеют только записанные слова?

– Вполне может быть, – подтвердил Шала Хан. – Это ещё что! Во многих реальностях даже записи не считаются доказательством подлинности происшествия. Там все в курсе, что в письменной форме тоже легко соврать.

– Да, и поэтому у них есть выдуманные истории, – кивнул Саро Шио. – Все эти романы и повести, которые мы так любим читать. Теоретически я это знаю – все знают! Но по-настоящему вряд ли когда-то смогу понять. Как живут в мире, где любое слово может оказаться неправдой? Но может и правдой. И как различать? Каждый раз надо решать заново, во что можно верить и кому нельзя доверять. Я бы чокнулся! Всё равно что остаться без земли под ногами, не выучившись летать.

* * *

– А где ваш Лиловый Камень? – спросил Шала Хан.

Вообще-то он был уверен, что спрашивать не придётся, его и так первым делом потащат смотреть на камень, из-за которого, согласно гипотезе местных учёных, в Кит-Ремурьяне слишком часто просыпаются люди из других городов. Но они уже часов шесть гуляли по городу, Саро Шио тараторил, не умолкая, и показывал ему всё подряд, а о Лиловом Камне ни слова. Услышав вопрос, удивился:

– А откуда ты узнал про Лиловый Камень? Неужели о нём уже пишут в энциклопедиях и учебниках? Ну и дела.

– Я от прохожих услышал, когда проснулся на улице, – объяснил Шала Хан. – Они сразу начали спорить, из-за Лилового Камня здесь столько народу, включая меня, просыпается или всё-таки нет. Так можно на него посмотреть? Или камень не показывают туристам? Хранят в каком-нибудь тайнике?

– Не в тайнике, не хранят, – вздохнул Саро Шио. – Я был бы рад его тебе показать. Но Лиловый Камень существует только отчасти. Иногда – исключительно в памяти всех, кто его уже видел, и в воображении тех, кому пока не везло. А иногда он появляется на площади Неуловимых, его можно увидеть и даже потрогать руками. Но, к сожалению, не сейчас. Мы с тобой недавно там проходили, я посмотрел, его нет.

– Ого! – присвистнул Шала Хан. – То появляется, то исчезает? Не по чьей-то воле, а сам? О таком я точно не слышал. Даже не представлял!

– Наши учёные считают, что дело в основателях города. Я имею в виду изначальных, подлинных основателей. Тех, из чьих грёз родился Кит-Ремурьян. У нашего города двадцать седьмая степень достоверности…

– Двадцать седьмая? Ну надо же. Почти как Грас-Кан.

– Да ладно, в Грас-Кане всего одиннадцатая, – улыбнулся его проводник. – Мы не настолько странные. Нас не надо годами по всему континенту разыскивать. Можно просто приехать на поезде. Или в автомобиле. Вообще никаких проблем.

– А кстати, из Лейна в Грас-Кан теперь самолёты летают, – похвастался Шала Хан.

– Самолёты?! Ничего себе. Я не знал.

– Даже в Лейне не все пока знают. Это случилось совсем недавно, в прошлом году. Один адрэле из Лейна проложил этот путь. Ему было очень надо в Грас-Кан, кровь из носу, как в ТХ-19 в подобных случаях говорят. Он нанял лётчиков, чтобы быстро добраться до Третьего Континента, а там уже, как положено, блуждать наугад, полагаясь на силу собственного желания и судьбу. Но самолёт долетел до Грас-Кана и удачно там приземлился. На городской окраине специально для них появилась удобная взлётно-посадочная полоса. И самое главное, так потом и осталась. В постоянных координатах, не скачет туда-сюда. Теперь эти лётчики возят в Грас-Кан всех желающих. Очередь, по слухам, на год вперёд, хотя лётчики до сих пор сомневаются – а ну как посадочная полоса пропадёт? Но я-то как раз совершенно уверен, что и дальше всё будет нормально. Тому адрэле, который это устроил, в Грас-Кане очень понравилось. И он желает гостить там почаще. Хотя бы пару раз в год.

– Что на свете творится! – восхитился Саро Шио. – Мы тут сидим, ничего не знаем, а в Грас-Кан самолёты летают! И берут пассажиров! В город, который почти невозможно найти!

– Да. Но, кстати, даже в Грас-Кане камни сами не исчезают с площади. И статуи спокойно стоят там, где их поставили. И всё остальное. У меня друзья уроженцы Грас-Кана, водили меня по городу. Они бы точно дискретным артефактом похвастались, если бы там такой был.

– Так ты сам тоже был в Грас-Кане? И дружишь с людьми оттуда? Как бы мне не заплакать от зависти! – рассмеялся его проводник.

– Я сбил тебя с толку своим Грас-Каном и самолётами, не смог удержаться, прости. А ты как раз начал рассказывать про Лиловый Камень, – напомнил ему Шала Хан. – Мне интересно.

– Ещё бы! Смотри. Наш Кит-Ремурьян, как легко заключить, опираясь на степень его достоверности, порождён двадцатью семью мечтами, грёзами, желаниями и, что немаловажно, представлениями о том, каким он должен быть. Так вот, в самой первой версии существует Лиловый Камень, якобы давший нам жизнь. Город Кит-Ремурьян – сон Лилового Камня. Камень спит, ему снятся наши холмы, виноградники, дома, их хозяева, сады, река и мосты.

– Как красиво! Повезло же вам, Кит-Ремурьянцам. Точно знаете, с чего начались.

– Мы даже знаем, что это была песня и одновременно легенда. Такой особенный жанр. Где-то в бесконечной Вселенной есть мир, в котором живут кочевники; возможно, не только они, но об остальных его обитателях нам ничего не известно. А эти кочевники с начала своих времён странствуют по огромной пустыне в поисках Белых Колонн. Колонны – источники благ, они исполняют желания, просто так, ничего не берут взамен. Чего попросишь, то и появится: вокруг расцветут сады, встанут дома, в них – кровати с перинами и накрытые для пиров столы. Всё совершенно как настоящее; я имею в виду, что огонь согревает, вода утоляет жажду, еда насыщает, а об острый угол можно удариться и заработать ссадину или синяк. Но это не навсегда. Рано или поздно сила Белой Колонны иссякнет, наваждение рассеется, и придётся снова отправиться в путь. Так и живут кочевники – то утопают в роскоши, то странствуют впроголодь; и то и другое может быстро закончиться, или длиться годами, это уж как повезёт.

– Охренеть вообще, – сказал Шала Хан. Других слов у него не осталось. Вылетели из головы.

– Так вот, – продолжил его проводник. – Иногда среди этих кочевников рождаются певцы и поэты. Каждый поёт те песни, которые сам сочинил. Их голоса считаются голосами богов, а песни – правдивыми рассказами о давних событиях и далёких мирах. К певцам относятся даже не с уважением – с трепетом! В скудные годы странствий самые лакомые куски и тёплые одеяла достаются именно им. Но, когда певец становится зрелым мастером, он покидает людей и блуждает в пустыне один. По собственному желанию, вернее, повинуясь призванию. Теперь он – не простой человек, а Голос Во Тьме. Считается, что певец-отшельник поёт для Белых Колонн, и от песен к ним возвращается сила. А как там на самом деле, поди разбери.

– И однажды Голос Во Тьме сочинил и спел песню про Кит-Ремурьян?

– Ага. И никто её не услышал, кроме пустыни и волшебных Белых Колонн. Возможно, именно поэтому в его выдумке столько силы?

– Скорее всего, – кивнул Шала Хан. – И кстати, слушай, тогда понятно, почему в этой версии Кит-Ремурьян приснился Лиловому Камню! Кочевники, вечно странствующие от одного миража к другому, просто не знают других способов создавать города.

– Наверняка так и есть. Но, как я уже говорил, Лиловый Камень присутствует только в этой изначальной истории. А в остальных двадцати шести его нет. Кит-Ремурьян в них – не чей-нибудь сон, а просто прекрасный город среди зелёных холмов, где живут сердечные люди, виноделы, повара и ремесленники, большие любители поговорить. Спасибо за это нашей доброй судьбе! Можно не беспокоиться, что сновидец однажды проснётся, и не гадать, во что тогда превратится наш город и куда подеваемся мы.

– А откуда вы всё это знаете? – спросил Шала Хан. – Впервые слышу, чтобы жителям города посчастливилось выяснить историю своего происхождения, да ещё и с такими подробностями. Как вам удалось?

– Так Лиловый Камень же рассказал. Он отвечает на любые вопросы, когда становится зримым. Впрочем, его даже расспрашивать необязательно. Лиловый Камень любит поговорить. Не вслух, а как бы внутренним голосом, который точно не перепутаешь со своим. Пока он в тебе звучит, лучше сразу записывать, а то потом будет трудно вспомнить, в этом смысле разговоры с Лиловым Камнем похожи на сны. Проблема только в том, что совершенно не хочется конспектировать, когда Камень с тобой говорит! Это всё равно что заниматься любовью и одновременно вести дневник.

Шала Хан невольно улыбнулся сравнению. Спросил:

– Но получается, кто-то всё-таки смог?

– Так конечно! На то есть учёные метафизики. Они люди стойкие. Их силы воли и жажды познания обычно хватает хотя бы на краткий конспект… Ты, кстати, ещё не голодный? Нас ждёт обед.

– Я не знаю. Наверное. Теоретически. Всё-таки с полудня не ел. Но организм переполнился удивительной информацией и не чувствует голода. Не представляешь, как я охренел! Шикарное ощущение. Как будто я снова студент-второкурсник, мир полон тайн, одну из них мне только что приоткрыли, а сколько ещё предстоит!

– Ну, я на это надеялся, – признался Саро Шио. – Теперь всю жизнь буду хвастаться. Великое достижение – удивить Ловца книг!

– Потрясти! – подхватил Шала Хан. – Изумить! Огорошить! Поразить! Ошарашить! Обескуражить! Шокировать! Ошеломить! Сразить наповал!

– Вот что значит хорошее гуманитарное образование, – восхищённо вздохнул Саро Шио. – Сразу столько синонимов вспомнил! Без специального словаря.

* * *

Первым делом Шала Хан переехал из комфортной гостиницы в другую, расположенную на улице Не Таких. Комната здесь была вдвое меньше, в ванной он вообще с трудом помещался, а вместо балкона с удобной мебелью – просто выход на крышу, но Шала Хану было плевать. Главное, площадь Неуловимых тут всего в двух (на самом деле, примерно в шестидесяти) шагах. Он пересекал её несколько раз в день, а по ночам приходил туда специально, в глубине души, как многие, полагая ночь наиболее удобным временем для чудес. Например, для появления Лилового Камня. Ты давай, дорогой, появляйся, – мысленно просил его Шала Хан. – Будет обидно, если мы с тобой не увидимся. Когда ещё выберусь в Кит-Ремурьян!

Он бы, конечно, мог выразиться поточнее. Просто сказать: «Этой ночью на площади Неуловимых непременно появится знаменитый Лиловый Камень», – сесть на скамейку и ждать. Шала Хан не сомневался в силе своего слова. И не ощущал это риском; впрочем, на риск-то как раз плевать. Просто ему казалось недопустимо бестактным навязывать свою волю волшебному камню. Всё равно что сказать незнакомой девчонке: «Ты сейчас в меня влюбишься и придёшь на свидание». Технически это возможно, в смысле силы слова адрэле обычно более чем достаточно, чтобы повлиять на чужие чувства и поведение. Но никто ни при каких обстоятельствах, даже за гранью отчаяния, не станет так поступать.

Поэтому Шала Хан не командовал, а просил. И надеялся, что у Лилового Камня адекватное чувство времени. А то будет смеху, если он возникнет на площади только сто лет спустя. Ещё и обидится, что Шала Хана здесь нет. Позвал, а сам где-то шляется, безобразие, кто так вообще делает, а.

После нескольких безуспешных попыток договориться с Лиловым Камнем Шала Хан утратил веру в успех. То ли я ему не особенно нравлюсь, – думал он, – то ли этот камень только местным показывается, а туристам – хрен. То ли когда камня нет, его до такой степени нет, что не с кем и договариваться. Некому нравиться или не нравиться, некого звать.

Словом, он уже почти не надеялся, но всё равно ходил на площадь Неуловимых и не спешил покупать билет, хотя дома его ждали дела, друзья и скверные переводы, требовавшие его неумолимой руки. Ладно, – говорил себе Шала Хан, – если чересчур задержусь, можно просто пойти домой через ТХ-19. Два перехода, в промежутке – глинтвейн у Даны, чем плохо? И не надо в поезде семь дней трястись. Хотя трястись в поезде – лучшая часть путешествия. Ехать, смотреть в окно, читать книжки, спать по десять с лишним часов, пить вино, грызть печенье, выходить размяться на станциях, как же это всё хорошо, – думал он, пока шёл через площадь Неуловимых в сторону реки Иннирады, чтобы выпить грайти в кафе под Третьим Старым мостом.

Шала Хан потом долго пытался – не вспомнить, он помнил, а внятно самому себе пересказать, что тогда случилось на площади Неуловимых. Вроде, кто-то крикнул ему: «Помоги!» – хотя людей рядом не было. Ни нуждающихся в помощи, ни устроивших розыгрыш, вообще никаких. Или никто не кричал, просто вдруг стало ясно, что надо помочь; чем именно и кому, Шала Хан сначала не понял, а потом вдруг подумал чужим незнакомым голосом: «Помоги мне прийти, сам сейчас не могу».

В какой момент до Шала Хана дошло, что так звучит голос Лилового Камня – отдельный интересный вопрос. Вроде знал об этом заранее, ещё до того, как услышал, и одновременно понял только задним числом, уже после того, как громко сказал, уставившись в небо: «Драгоценный Лиловый Камень, если хочешь здесь быть, приходи», – всем собой почувствовал удовольствие собеседника от этой формулировки и подумал всё тем же чужим, но уже немного знакомым голосом: «Красивое приглашение. Всех научи».

Шала Хан сперва ужаснулся, решив, что теперь ему придётся поселиться в Кит-Ремурьяне, организовать специальные курсы общения с Лиловым Камнем и в поте лица там преподавать, но тут же опомнился и подумал (собственным внутренним голосом), что, наверное, будет достаточно оставить инструкцию в мэрии, дальше сами, взрослые люди, опытные метафизики, разберутся уж как-нибудь.

А потом ему стало не до размышлений. Лиловый Камень был здесь, он сиял. Определить его размер оказалось почти невозможно – то ли огромный как дом, то ли всего лишь по пояс, то ли надо нагнуться к земле, чтобы его разглядеть. Впрочем, тогда это не имело значения, главное – камень был. Его мысли-слова заполнили Шала Хана: «Ну наконец-то! Я рад, что ты здесь и я тоже здесь. Ты меня звал, но не звал, это странно! Запутал меня совсем. Если боялся, не бойся. Я никогда не проснусь, Кит-Ремурьян не исчезнет. Но с разговорами спать веселей. А ты здесь живёшь недавно. Другой, не такой. Интересный! Ты видел много диковинных дальних земель. Я тоже хочу. Постой, помолчи, я тебя почитаю. Не пугайся, не съем!»

Последняя фраза явно была просто шуткой. Ну или чёрт его знает, может камень за свою долгую жизнь привык успокаивать начитавшихся страшных сказок детей.

Но об этом Шала Хан тоже позже подумал. А тогда он был просто счастлив, и всё. Как с весёлыми духами в Тёнси и как с деревом ивой в ТХ-19, по ощущениям отличается, а по сути – примерно то же, идеальная коммуникация, предельная близость с добрым, непостижимым, во всём отличным от тебя существом.

«Ты много знаешь, – думал он голосом Лилового Камня, – много видел и много любил. Это щедрый подарок. Я буду рассказывать про тебя сам себе и другим, если вспомню. Во сне трудно помнить и легко забывать. Всё что узнал, обязательно надо записывать, люди так говорят. Но у них есть карандаши и блокноты. А мне нечем писать».

Так узорами можно наверное, – подумал уже сам Шала Хан. И сказал вслух, потому что камень снова потребовал помощи:

– Ты же волшебный, ты спишь, ты всё можешь. Если захочешь, сумеешь покрыться узорами, которые будут тайными письменами, понятными тебе одному.

«Я хочу, я могу! – согласился Лиловый Камень. – Узоры, читать, вспоминать, забывать, перечитывать. Ай как прекрасно! Всё интересное станет моим навсегда! Ты мой первый узор. Потом будет много других. Спасибо! Я люблю тебя, уходи, я устал».

Шала Хан улыбнулся Лиловому Камню, который исчезал у него на глазах, превращался в лиловый воздух, переливался, сиял и дрожал. Сказал:

– Спасибо за встречу. Я тебя тоже люблю. Ухожу. Отдыхай.

Уже в кафе, когда ему принесли горячий, только что приготовленный грайти (который в Кит-Ремурьяне повсеместно само совершенство, словно его придумали не в далёком Ар-Йетомайри, а здесь), Шала Хан наконец догадался посмотреть на часы. Он был совершенно уверен, что провёл в разговорах (не разговорах!) с Лиловым Камнем – ладно, допустим, не вечность, но хотя бы бóльшую часть дня. Значит, скоро наступит вечер. А на самом деле ещё даже полдень не наступил. Получается, встреча с камнем длилась максимум пару минут. Наверное, мы находились вне здешнего времени, – говорил себе Шала Хан. – В другом потоке, не согласованном с нашим, как писала Саури Галана Сома в «Немыслимых временах». Такое иногда случается с первопроходцами в потусторонних реальностях, в самом начале, когда нас ещё не объединили книги, регулярные путешествия, связи с местными жителями и новости об их делах. Миг, в который вместились годы, годы, пронесшиеся за миг. Как же это красиво! Сложно, познавательно, интересно, наверняка полезно в делах, но прежде всего – красиво. То-то я себя сейчас чувствую, как после выставки в Эль-Ютоканском музее. Вот, кстати. Давно я там не был. А зря.

* * *

– Во-первых, – сказал Шала Хан, – Лиловый Камень просил передать, чтобы все к нему обращались: «Драгоценный Лиловый Камень, если хочешь здесь быть, приходи».

– Так ты видел Лиловый Камень? – обрадовался Саро Шио. – Вы с ним поговорили? А ты запомнил, что он тебе рассказал?

– Будешь смеяться. Лиловый Камень мне ничего не рассказывал. Он меня самого как книжку читал.

– Такое уже случалось, – кивнул Саро Шио. – Когда к камню приходил великий учёный, путешественник или просто человек с необычной судьбой. Ну так и ты с необычной! Всё-таки Ловец книг… Так, погоди. Надо записать, как теперь с ним здороваться. Пожалуйста, повтори.

– Драгоценный Лиловый Камень, если хочешь здесь быть, приходи, – повторил Шала Хан. – Я так сказал, Лиловому Камню почему-то понравилось, и он велел мне всех научить.

– Имеет полное право, – сказал Саро Шио. – Раз ты с ним разговаривал, значит, сам понимаешь, как мы все будем рады ему угодить.

– Понимаю, да. Он прекрасный. Обалденный чувак.

– А что у тебя во-вторых?

– Я зашёл на вокзал за билетом. Завтра уеду сразу после полудня. Каким-то новым скоростным поездом, через пять дней уже буду в Лейне, всего с одной пересадкой в Ташьякери.

– Жалко, конечно, – вздохнул Саро Шио. – С другой стороны, это можно было предвидеть. Ты же не обещал, что останешься у нас жить.

– И в-третьих, – сказал Шала Хан. – Ты в следующем году сможешь взять долгий отпуск? Хотя бы на четыре декады.

– Аж на четыре? – удивился тот. – Договориться-то не проблема. Но зачем?

– Ну как. Во-первых, дорога в Лейн и обратно. Потому что только из Лейна летают самолёты в Грас-Кан…

– Что?!

– В Грас-Кан из Лейна самолёты летают, – повторил Шала Хан. – Я решил подарить тебе путешествие. Мне показалось, ты очень хочешь там побывать, но привык считать, что это невозможное дело, несбыточная мечта. Согласен, логистика сложная. Но даже с ней можно справиться, когда друг из Лейна готов записать тебя в очередь и заранее оплатить твой билет… Эй, ты в порядке?

– В порядке, – сказал Саро Шио, вытирая лицо рукавом. – Просто плачу. Раньше знал, что люди могут плакать от счастья, но как это, не понимал.

– Отлично, тогда мы в расчёте, – улыбнулся ему Шала Хан. – Когда я шёл от площади Неуловимых к реке, не разбирая дороги, тоже от счастья рыдал.

* * *

Шала Хан проспал почти всю дорогу. Из шести детективов разных миров, специально купленных для приятного дорожного чтения, он успел прочитать только два, да и то второй не закончил, а уже на подъезде к Лейну заглянул в конец, чтобы выяснить, кто убийца. Не надо было, конечно, испортил всё впечатление, полная ерунда.

Но это было его единственное дорожное огорчение. В остальных отношениях путешествие даже превзошло ожидания. Шала Хан всегда отлично спал в поездах, но в этом новеньком скором была какая-то особо удобная, шире и твёрже обычных кровать. И само движение поезда действовало на тело, как релаксирующий массаж. И вино из Кит-Ремурьяна – обманчиво лёгкое, чуть сладковатое, как тамошняя вода – явно обладало снотворным действием. Выпил бокал, и весь мир превращается в тёплое одеяло, даже тьма за окном. Особенно тьма.

Впрочем, Шала Хан быстро понял, что дело не в вине и движении поезда, и не в том, что удобна кровать. Просто Лиловый Камень задолжал ему интересных историй. И решил сновидениями отдать.

В этих снах Шала Хан то брёл пешком по пустыне, то ехал по ней на причудливом звере, похожим на помесь дракона и сказочного коня, то замирал от восторга, заметив вдали сияние Белой Колонны, которое ярче самого светлого дня, то лежал на мягких перинах, наслаждался едой и любовью, курил ароматный кальян. А порой Шала Хану снилось, что он сочиняет песню, рычит от бессилия, когда заканчиваются слова, хохочет и пляшет, поймав нужный ритм, поёт, катается по земле, чтобы разделить с ней своё ликование и взять её силу, – он знал, что в обмен на песни пустыня даёт певцам много сил.

После этих снов он подолгу лежал (и при этом нёсся с бешеной скоростью), улыбаясь, смотрел в темноту. Думал: по уму, надо бы всё записать, пока помню. Но я не хочу. Лучше я, как Лиловый Камень Кит-Ремурьяна, покроюсь невидимыми узорами. Я тоже волшебный, тоже сплю и во сне всё могу.

* * *

• Что мы знаем о Шала Хане?

Что в ТХ-19 его зовут Самуил, а в Тёнси, мире весёлых духов, его имя звучит (ощущается) как светло-жёлтое небо, цветущие георгины, запах растёртой в ладонях полыни, стоячая сейша-волна. Это, конечно, я очень приблизительно пересказываю, потому что нет нужных слов в доступных нам языках. Но Шала Хан так счастлив и горд, что весёлые духи к нему обращаются как к одному из своих, по имени (обычно в Тёнси гостям из других реальностей не подбирают местные имена), что настойчиво требует записать этот удивительный факт.

Таллин, Родос, Рига, Вильнюс, май 2022, никогда

Томка, Томас по прозвищу Заяц, он уже сам не помнил, когда его кто-нибудь так называл, кажется, в школе или в секции фехтования миллиард (тридцать с хвостиком) лет назад; в общем, Томка однажды проснулся с горьким, спокойным, безошибочным ощущением, что всё потерял. Хотя формально всё по-прежнему было на месте: сестра Алиса, квартира-студия в Мустамяэ[63], диплом теоретического механика, работа в строительной фирме, сто девяносто восемь контактов (номеров в телефоне) и подружка Оливия, он тогда сразу ей позвонил. На всякий случай. Ну мало ли, вдруг поможет. Например, Оливия скажет: «привет», – и всё потерянное вернётся. Или вообще окажется, что чувство потери – просто контрабандой пролезший в явь страшный сон.

Оливия взяла трубку, была ему рада, сама предложила вечером встретиться, но ничего не вернулось. Нет.

Томас тогда не бросил ни Оливию, ни дом, ни работу. Раз в месяц по воскресеньям ездил обедать к сестре. Два раза в год – куда-нибудь к тёплому морю, обычно в одиночестве ранней осенью и с Оливией в феврале. Жил как мог, как привык, иногда ему даже нравилось. Объективно – совсем не плохая жизнь. Что бы он там ни чувствовал, это не повод её бездумно ломать и крушить.

Впрочем, жизнь сама постепенно, медленно, бережно, не особо сбивая с ног, отступала от Томаса тяжёлой отливной волной. Сестра Алиса вышла замуж за итальянца, уехала с ним в Милан, потом почти сразу закрылись границы, на поездках к сестре и вообще любых путешествиях можно было поставить крест. Оливия отказалась к нему переехать, вечерами она всё чаще была занята; Томас тактично не спрашивал, чем, да и сам звонил ей скорее из вежливости, не хотел обижать. Дольше всех продержалась работа. Но в апреле двадцать второго в строительной фирме сменилось начальство и оказалось такое противное, что проще уволиться, чем терпеть.

Найти работу для строителя не проблема, так что Томас не особо спешил. Решил сперва куда-нибудь съездить, потому что вот прямо сейчас весна, и в Европе наконец-то снова открылись границы; чудо, на самом деле, он уже не очень-то верил, что однажды снова станет можно нормально, как раньше летать в самолётах без QR-кодов и справок, и тесты за сутки до полёта не делать, и даже маску на морду не надевать. И вдруг пандемия вышла из моды, увяла и сдулась буквально за месяц, скажем за это спасибо восточным соседям: Война победила Чуму.

Выбрал Родос, благо в мае там уже можно купаться, и билеты нашлись туда и обратно по вполне нормальной цене, правда, не из Таллинна, а из Риги, но это вообще не проблема, сколько там добираться, автобусы ходят часто, и ехать каких-то несчастных четыре с половиной часа.

Восемь дней Томас плавал в море, мотался по острову, пил вино, не читал никаких новостей, был совершенно по-детски бездумно, бессмысленно счастлив, хотя чувство тотальной потери неизвестно чего (всего!) никуда не девалось. Но теперь оно стало одной из составляющих счастья: только потерявшему всё может быть так легко. Только всё уже потерявший может не думать, что будет, когда он вернётся домой. Что-нибудь, наверное, будет. Ну или ничего.

Пока валялся на пляже, этот ответ его совершенно устраивал. Но в самолёте Томаса внезапно накрыло глухой, безнадёжной тоской. Спрашивал себя: что я делаю? Зачем возвращаюсь? Куда? Чтобы – что?

Я еду домой, – объяснял себе Томас. – Как минимум, чтобы не пропал обратный билет. Поменять его невозможно. Или летишь сегодня, или выбрасываешь. А потом ночуешь на пляже. Вряд ли мне понравится быть бродягой. Я не настолько придурок. В смысле, не обрёл пока дзен.

Он и сам понимал, что объяснения так себе. Тоже мне великое горе – пропал бы дешёвый билет! И ночевать на пляже необязательно, деньги на счету пока есть. Мог бы снять какую-то комнату и беспечно жить у моря до осени, а потом уже возвращаться домой. Или, кстати, не возвращаться. Дался мне этот дом. Мир велик и местами прекрасен, – говорил себе Томас. – И работы для строителя везде полно.

Но из летящего самолёта не выскочишь на ходу, как из поезда. Поэтому в Ригу Томас всё-таки прилетел.

Вышел из здания Рижского аэропорта, закурил, огляделся по сторонам, соображая, успел на трансфер до Таллина или придётся ехать на автостанцию в центр, и тут увидел большой автобус. Водитель как раз говорил в микрофон по-русски[64]: «Вильнюс, Панорама[65], автовокзал. Через пять минут отправляемся. Занимайте места!» Выбросил сигарету и вскочил в автобус прежде, чем понял, что делает. С какой стати Вильнюс? Зачем? С другой стороны, интересно. Ни разу там не был. Хотя вроде рядом совсем.

Свободных мест в автобусе было много, водитель без лишних вопросов протянул терминал и выдал билет. Рухнул в кресло, рассмеялся от облегчения: всё-таки немножко придурок. И слава богу. А то уже испугался, что больше нет.

Оставалось понять, где ночевать в этом Вильнюсе. Вряд ли там есть подходящий пляж. Но такие вопросы сейчас решаются просто. Томас достал телефон. Ещё из Риги не выехали, а он уже забронировал студию, судя по карте, в центре. На три ночи за полторы сотни евро, дёшево по нынешним временам. Был так счастлив, словно спасся от чего-то ужасного. Хотя ни от чего он не спасся. Просто немножко продлил путешествие. Не вернулся домой, повинуясь воле билета, взбрыкнул в последний момент.

В Вильнюс приехали поздно ночью. Город он совершенно не знал, но легко добрался до съёмной квартиры по навигатору, достал ключ из почтового ящика, зашёл, залпом выпил почти литр заботливо оставленной на столе минералки и завалился спать.

Проснулся рано, в половине седьмого утра, как просыпался на Родосе, чтобы позавтракать и идти досыпать на пляж. Там это было понятно. Жадный до солнца, как многие северяне, он не хотел упускать ни луча. Но здесь-то какого чёрта, – сердито подумал Томас. – Мог бы нормально поспать. И кофейни так рано вряд ли работают. Ещё часа полтора как минимум надо ждать.

На всякий случай сунулся в телефон, обнаружил, что многие кофейни открываются в семь, а не в восемь. Приободрился и натянул штаны.

На улице было холодно, примерно как дома, хотя, по идее, Вильнюс гораздо южней. Понятно, что ранним утром на Балтике не будет жарко, как в полдень на побережье Эгейского моря, но плюс семь? В конце мая?[66] Так не должно быть, эй! Хорошо, что на Родос уехал в куртке. И не забыл её там, впопыхах собираясь в последний момент. А то пришлось бы искать кофейню, завернувшись в хозяйский плед.

Остановился у соседнего дома, посмотрел в гугл-карты – куда теперь? Навигатор оптимистически сообщал, что кофейни тут буквально везде. Впереди, справа, слева, куда хочешь, туда и иди. Пока выбирал направление, учуял запах свежесмолотого кофе, такой сильный и яркий, словно прямо под нос принесли. Сказал себе: это кто-нибудь дома готовит кофе, форточку на кухне открыл, но всё равно будем считать подсказкой, а то что-то я затупил. Повернул налево, за угол и почти сразу увидел открытую дверь. Он её тогда ещё не узнал, просто подумал: «А вот и кофейня». Но всё равно не вошёл, а пулей туда влетел, словно откуда-то знал (не знал и не мог, это не было правдой), что дверь открывается всего на секунду один раз в тысячу лет. Бариста, большеглазый, растрёпанный, по-мальчишески тонкий, смотрел на него с таким растерянным видом, словно всю жизнь был уверен, будто люди никогда не заходят в кофейни, отлично от них тут скрывался, и вдруг кто-то взял и пришёл. Томас и сам удивился. Сказал ему:

– Митя. Ты же никогда так рано не открывался. Что случилось? Всё хорошо?

Сначала сказал, а потом уже вспомнил, откуда он знает Митю. И всё остальное. Ну или не всё, но вполне достаточно, чтобы рассмеяться до слёз. Это почти то же самое, что заплакать. Он даже в детстве не плакал, но как не плакать тому, кто всё потерял и (кажется) снова нашёл.

Митя подождал, пока он досмеётся. И только тогда ответил:

– Хорошо ли, не знаю. Всё странно. Но кофе сегодня отличный. Сейчас будет готов. Наконец-то обжарка как надо. И ты пришёл. Томка, Заяц. Какое счастье! Так ты тогда не уехал кататься на поезде? Ну, когда меня тоже звал.

Томас с усилием шмыгнул носом, вовремя вспомнив, что в детстве это помогало не разрыдаться, когда на разбитый, к примеру, локоть льётся ядрёный огненный йод. Сказал:

– Уехал. Теперь думаю, зря. По-моему, быть чёрт-те где, кем попало – это всё равно что не быть. С другой стороны, я же вернулся. И вспомнил. И на Родосе было отлично. Хорошо, что я туда съездить успел.

– Где? – рассеянно переспросил Митя.

– На Родосе. Это остров… – начал объяснять ему Томка, одновременно холодея от ужаса при мысли, что здесь никакого Родоса больше нет. И Таллинна. И всего остального мира. Только Вильнюс и Митя с кофейней. Последний оплот.

– Да, я помню. Просто плохо расслышал, – сказал Митя и дал ему чашку. – Вот кофе. Пей. Художник из этого дома, как его? А, Казимир. Он сюда иногда заходит. Говорит, лучше моего кофе ни в каких волшебных мирах не пил.

– Мирка, – вспомнил Томас и улыбнулся. – Говоришь, он заходит? Такой молодец. А ведь я помню, как мы его провожали. Он же первым уехал. И тоже вернулся, ну надо же. Или это я «тоже»? Потому что он раньше успел? Неважно. Кофе у тебя гениальный. Я его много лет хотел.

– Ты много лет не пил кофе? – удивился Митя. – Как такое возможно? Это где же ты был?

– Да пил конечно. Литрами. Но как ты, не варят нигде.

Он ещё говорил, вцепившись в тонкую белую чашку, как будто она могла его удержать. Но уже видел, что стены кофейни стали прозрачными; нет, не прозрачными, просто больше не было ни черта. Закричал, как дурак, ну а что оставалось делать:

– Митька, стой! Не смей никуда исчезать!

Мити не было, но Томка его ещё слышал. Митя успел сказать:

– Ничего, ты потом, наверное, снова появишься. Кто один раз пришёл, обязательно возвращается, так говорит Казимир. Хотя я надеялся, ты навсегда останешься. Хорошо хоть кофе со мной попил.

Томка, Заяц (он теперь знал, когда и откуда взялось это прозвище, Мартовский Заяц, конечно, он в юности сильно чудил) стоял на перекрёстке улиц Доминикону и Швенто Игното (он по-прежнему не знал этот город, но там как раз указатель был). В руках он держал белую чашку из тонкого фарфора – у Мити в кофейне посуда всегда была зашибись. В чашке осталось немного кофе, причём он даже ещё не остыл. Поэтому Томас его тремя маленькими глотками, а не залпом допил. И наконец-то заплакал. И понял, зачем люди плачут. Сразу стало настолько легче, что вполне можно жить. Плакал, но уже улыбался сквозь слёзы, шёл куда-то, не разбирая дороги, прямо по мостовой. Хорошо, что так рано утром на улицах Старого города почти нет машин.

Думал: ясно теперь, что это была за потеря. Не просто так я хандрил. Думал: как я вообще не спятил? Без себя, без друзей, без всего, что так сильно любил. Думал: ладно, с любимыми потом разберёмся, но себя-то я от Митьки вместе с чашкой сюда притащил.

Вильнюс, май 2022

Миша сразу его узнал. Даже не столько проходящего мимо высокого человека с грубо очерченным, но красивым, как у местных деревянных статуй лицом, сколько внезапную перемену в своём настроении – вот этот беспричинный восторг, когда к тебе приближается праздник, даже если он с виду хмур и растерян, неважно, это же Томка, рядом с ним всегда хорошо.

– Томка, – сказал он негромко, скорее себе, чем ему.

Но хмурый растерянный человек сразу остановился как вкопанный, огляделся по сторонам, увидел Мишу, улыбнулся беспомощно краешком рта, скривился по-детски, как будто ушибся и пока не решил, настолько ли сильно, чтобы рыдать. Наконец сказал по-русски с довольно заметным акцентом (стоп, а разве у Зайца был какой-то акцент?):

– Если ты Мирка, спасибо за это. Только, пожалуйста, не исчезай.

После этого Мирка (вряд ли Миша, тем более не Анн Хари) повис у него на шее. Пообещал:

– Не исчезну.

– Вот постарайся. А то Митя почти сразу исчез. Даже нормально поговорить не успели.

– То есть ты видел Митю? Ты был там, где Митя?

– Да. Я сегодня ночью приехал, рано утром вышел из дома, свернул за угол, а там Митина кофейня, и дверь нараспашку, я сразу подумал, что дело неладно, где это видно, чтобы он открывался в семь. Вошёл и всё сразу вспомнил. Себя и всех нас. Что с нами случилось, как я уехал на поезде, почему столько лет жил практически без сознания, не зная, кто я такой.

– Вспомнил? Ну совсем хорошо.

– Не совсем. Митя-то исчез. И кофейня. – Томас достал из кармана куртки белую чашку, показал: – Чашка осталась. И кофе в ней тоже остался. Но я уже без Мити его допивал. Слушай, что вообще происходит? Почему всё смешалось? Почему я то там, то здесь?

– Потому что «то там, то здесь» – наш актуальный способ существования. Ничего, разберёшься. Куда ты денешься. Главное, ты нашёлся. Ты есть! А к Мите мы с тобой ещё сходим, я тебя, как смогу, отведу. И обязательно в нашу «Исландию». Там пока нет ни Инки, ни Гларуса, но по-прежнему есть глинтвейн. Мы с Лехом его до сих пор не допили, хотя кто скажет, что мы не старались, будет предан анафеме за клевету…

– С Лехом? – перебил его Томас. – Так Лех там тоже остался? Вообще охренеть.

– Не остался, вернулся. Но так даже круче. Он тебе сам расскажет при встрече. Однажды, когда-нибудь. А прямо сейчас… ты же никуда не торопишься?

– Торопиться мне точно некуда, – усмехнулся Томас. – Я беззаботный турист. А если бы было куда, забил бы. Даже на самолёт. Даже если бы сам был пилотом. Всё равно пошёл бы с тобой.

От полноты чувств Миша снова повис у него на шее. Сказал:

– Надо срочно выпить за встречу, а то никаких нервов не хватит. Сейчас пойдём в отличное место. Только подожди буквально минуту, сначала я позвоню.

Достал телефон и набрал Юрате. Она ответила сразу, словно ждала звонка весь вечер, не выпуская из рук телефон.

– Я только что Томку на улице встретил, – сказал ей Миша. И на всякий случай покрепче ухватил Томаса за предплечье, хотя тот не выказывал намерения убежать.

– Он помнит? – первым делом спросила Юрате.

– Да. Говорит, что утром был в кофейне у Мити и всё вспомнил, как только переступил порог. Потом Митя с кофейней исчезли, а память осталась. И Митина чашка. Томка кремень, конечно. Я бы с ума сошёл.

– Ты-то да! – рассмеялась Юрате. – Тебе только повод дай. Ладно, тащи Томку в «Крепость».

– Естественно. А куда ещё.

– Вы где? Далеко?

– Отсюда идти минут двадцать.

– И мне примерно столько же. Значит, устроим соревнование. Кто первый? На старт, внимание. Время пошло.

– Это ты с кем разговаривал? – спросил Томас, когда Миша спрятал в карман телефон.

– С Аньовом. Правда, сейчас он Юрате.

– Кто?

– Юрате. Сам скоро увидишь. Но всё равно Аньов есть Аньов… Томка, ты в порядке вообще?

– Чокнуться с вами со всеми можно, – сказал Томас, улыбаясь сквозь слёзы. – А вот возьму и чокнусь! То-то попляшете. Какой из меня на хер кремень.

По дороге они так крепко друг за друга держались, словно на всей земле не осталось иных опор. Миша говорил без умолку. Сразу и обо всём. О том, как сам прожил полвека в беспамятстве, только поезд изредка видел спьяну во сне, но даже в тех снах не мог вспомнить, откуда уехал, от какой беды спасся или сам был этой бедой. И что май здесь на редкость холодный, даже хуже, чем в прошлом году, зато сирень цветёт уже почти месяц и не собирается прекращать. И что Дана – кстати, мы идём в её бар! – вообще ни черта не помнит, но при этом такая же прекрасная, как была. Как украл из «Исландии» Бусину, и когда – нет, не «если»! – Гларус с Иной проснутся, будет страшный скандал, но Лех обещал заступиться, объяснить пострадавшим, что кошка сидела голодная, плюс состоялся полезный для общего дела магический акт. Что у Данки теперь живут кот и куница, кота зовут Нахренспляжа, а куницу – Артемий, сам увидишь, он суперзвезда. И что в этом сбывшемся Вильнюсе каким-то образом выросли наши деревья; нет, не просто похожие, а они сами, как мы с тобой – это именно мы. И как Наира нашла футболку «Мама, я на третьей планете» – ты же их помнишь? – нет, не дома, не там, где Митя, здесь нашла, на съёмной квартире в шкафу. Что наши книги теперь издаются в Лейне; мы с друзьями на них, между прочим, дохрена заработали… Эй, ты чего? Да, я Ловец книг из Лейна, это не новость, сто раз рассказывал. Ты думал, я так шучу? Ну ты даёшь. Не понимаю, что тут такого невероятного. Совершенно нормально быть чуваком из другой реальности, господи, почему нет. Ты сам, между прочим, чувак из другой реальности. И при этом спокойно… ладно, нервно гуляешь здесь.

Томас, совершенно ошеломлённый, кивал, улыбался, кривился, пытался спорить, мотал головой с выражением «я больше так не могу». Но в целом Мишина болтовня действовала на него как колыбельная. Причём усыпляла не всего Томаса, а только его взбунтовавшийся от немыслимых обстоятельств ум. Убаюканный ум легко смирялся с происходящим, к абсурдным сновидениям он привык, только вяло попробовал сопротивляться, услышав про Ловцов книг, да и то по старой привычке, а это, с учётом, откуда взялась привычка, скорей хорошо.

К тому моменту, как они буквально на пороге «Крепости» столкнулись с Юрате и та заорала: «Один-один», – Томас стал в достаточной степени Томкой, легкомысленным Зайцем, чтобы сказать ей: «Потрясно выглядишь. Я бы тоже такой скуластой блондинкой по улицам походил».

* * *

– Томка! – всплеснула руками Дана. – Глазам не верю. Как тебя сюда занесло?

Миша с Юрате переглянулись. Неужели вот так сразу всё вспомнила? Или одного только Томку? Ладно, всё равно хорошо.

– Прилетел с Родоса, – ответил ей Томас. – Точнее, приехал из Риги. Прошлой ночью. Автобусом. А изначально из Таллинна… Ай, да неважно. Просто приехал. Откуда смог.

– Ясно, – кивнула Дана. – Это ты молодец. С меня причитается. Я как раз довариваю глинтвейн. Прекрасный майский напиток! Для этих блаженных томных ночей, когда температура поднимается аж до плюс восьми. – Махнула рукой, рассмеялась: – Ну и чего ты топчешься на пороге? Иди сюда, я тебя обниму.

– А меня? – нестройным дуэтом спросили Миша с Юрате.

– Налетайте, – великодушно разрешила Дана.

В итоге устроили кучу-малу в опасной близости от плиты. Но не перевернули кастрюлю. И сами не обожглись. Видимо, именно этим волшебные существа, каковыми (хотя бы отчасти) являлись все четверо, и отличаются от обычных людей.

* * *

Миша почти не участвовал в событиях вечера. Он своё дело сделал, встретил Томку на улице, притащил его в «Крепость», а теперь сидел в самом дальнем углу и смотрел, как некоторые завсегдатаи, увидев Томаса, улыбаются, заключают его в объятия: «Томка, Заяц, каким судьбами, ну наконец-то, привет!» Его самого здесь так не встречали. В смысле никто не узнал. Он был для них другом Тима, Самуила и Нади, одним из так называемых марсиан. И быстро стал другом Юрате, что, конечно, добавляло ему очков. Но не в очках же дело. А в том, что Дана при первой встрече не заорала: «Мирка!» И Артур, и Наира, и старик Три Шакала обращались с ним как с новым, а не старым знакомым. Впрочем, для них и Юрате была просто Юрате; ладно, не просто. Очень непросто Юрате. Но всё-таки не Аньов.

Собственно, в этом смысле и сейчас ничего принципиально не изменилось. Никто не хватался за сердце, внезапно вспомнив о жизни в иной вероятности, похожей на удивительный сон. Не обсуждал с остальными, кто чего помнит, не пытался сравнивать, сходится или нет. Не кидался на Юрате с расспросами, что теперь делать, и удастся ли всё спасти. Все вели себя как обычно, выпивали, хрустели гренками, курили, спорили, какую поставить музыку, болтали о пустяках. Просто узнали Томаса, словно он прежде часто захаживал в «Крепость», потом куда-то надолго уехал, а теперь наконец-то вернулся – большая радость, но совершенно не повод сходить с ума.

Сам Томка явно чувствовал себя в этой неопределённости как рыба в воде. Тоже никого ни о чём не расспрашивал, а о себе рассказывал только обычную житейскую ерунду. Про Таллинн, про работу, с которой недавно уволился, про Италию, куда теперь можно ездить в гости к сестре, как круто сейчас на Родосе, и как его за два года задолбал карантин. Советовался, в каком районе лучше снимать квартиру, выяснял, какие здесь цены, как устроен прокат легковых машин. Из чего логически следовал вывод, что Томас всерьёз намерен остаться в Вильнюсе. Ну так ещё бы он не был намерен! Но о настоящей причине, о Мите, кофейне и внезапно проснувшейся памяти Томка ни слова не говорил.

Миша сидел и слушал, не удивлялся, хотя это было действительно странно – как можно узнать человека из бывшей несбывшейся жизни, не вспомнив весь остальной контекст? И как Томка, только сегодня утром обретший свой настоящий дом и заново его потерявший, может молчать об этом в обществе старых друзей? И зачем? Мы с Юрате не просили его держать это в тайне. Или она попросила, а я пропустил? – думал он, но вполне равнодушно, не испытывая ни эмоций, ни желания разобраться или хотя бы просто вступить в разговор. Вроде бы совсем не устал, да и выпил только пару глотков глинтвейна, но его охватило блаженное оцепенение, как бывает на границе яви и сна.

Иногда до него доносились реплики, которые были бы уместны в «Исландии», а не здесь. Про удачный ремонт беседки Сердец в Бернардинском – мы опасались, что строители всё испортят, а они аккуратно вернули сердца на место, не измяли, не разбили, не потеряли, ничего не сдвинули ни на сантиметр. И что осенью должен приехать какой-то испанец, написавший симфонию специально для наших храмовых колоколов. И что теперь в портовой кофейне в обед всех желающих кормят рыбацкой ухой. И что шутники с городского радио на этой неделе в конце каждого выпуска новостей читают прогноз погоды на разных планетах: «на Сатурне похолодало до минус ста семидесяти четырёх градусов Цельсия, зато ветер заметно ослаб, всего триста метров в секунду, вполне можно выйти пройтись». Никто, кроме Миши, не удивлялся услышанному, не переспрашивал: «Что за беседка, откуда в Вильнюсе порт, на какой волне это странное радио?» – но и не поддерживал разговор. Впрочем, Миша не был уверен, что эти реплики слышал хоть кто-то кроме него. Он вообще ни в чём больше не был уверен. И считал, что это скорей хорошо.

Глаза не то что слипались, но в какой-то момент оказались закрытыми. Миша сам не заметил, как задремал. Вернее, заметил, но уже задним числом, когда внезапно проснулся. Логично было предположить, что раз проснулся, то перед этим спал.

Не спешил открывать глаза, потому что ему казалось – если открыть их как-нибудь правильно, в нужный момент, можно обнаружить, что мы все сидим не в «Крепости», а в «Исландии», и это наша единственная реальность, других вариантов нет. Жаль, что не получается произнести это вслух. Но, кстати, думать об этом довольно легко. Значит, не совсем невозможное, – прикидывал Миша. – Просто я пока что слабак. Самуил бы точно сказал. Небось и в обморок не упал бы. Жаль, что его сейчас тут нет. А вдруг сработает, если сказать, например, по-английски, как Надя? У неё иногда английский действует на реальность не хуже, чем наш язык. Или, к примеру, на хуриано, специальном сакральном языке ЖЫ-10, Шёккарно, который там используют для деловых переговоров и уединённых молитв. Интересно, а я его ещё помню? Давно не практиковался. С восьмого, кажется, курса, когда передумал работать в том секторе и забил на их языки.

Кое-как составил неуклюжую фразу, что-то вроде: «уповаю на милосердие и прошу осуществления», – где в середину каждого слова встроено описание желаемого, сокращённое, где возможно, до определяющих смысл слогов: «откр. глаз. виж. мы бар Исландия» (такова уж структура языка хуриано, её описать нелегко). Прошептал вслух, открыл глаза – не сработало. С другой стороны, и не могло. Идея изначально дурацкая. Только спросонок такое приходит в голову. Язык хуриано при всём уважении не имеет ничего общего с нашим. В нём есть сила, но для мгновенного овеществления сказанного её недостаточно. Хуриано вполне допускает ложь.

– Я тоже часто пытаюсь, – шепнул ему кто-то в самое ухо.

Миша обернулся и увидел, что на подлокотнике его кресла сидит Артур.

– И тоже ни хрена не выходит, – добавил тот. – Но я не оставляю усилий. И ты, пожалуйста, не оставляй.

Миша не стал его спрашивать: «Пытаешься открыть глаза и увидеть „Исландию“?» – потому что и так понятно, что да. Не стал его спрашивать: «Ты всё помнишь?» – ясно, что помнит. Сейчас. Но не факт, что всегда. Не стал его спрашивать: «Ты меня наконец-то узнал?» – потому что даже это неважно. Важно однажды вместе оказаться частью реальности, где такие вопросы уже можно не обсуждать.

Артур слез с подлокотника кресла, но не ушёл, наклонился к нему, снова щекотно шепнул, почти касаясь губами уха:

– Это похоже на то, как если зажмуришься, в темноте перед глазами вспыхивают и мельтешат разноцветные точки, фигуры и пятна, растут, уменьшатся, перетекают друг в друга, меняют форму, мерцают, наливаются светом, постепенно тускнеют и гаснут или снова начинают сиять.

– Фосфены, – зачем-то подсказал ему Миша.

– Да. Только не пятна и не под закрытыми веками. Но точно сияют и гаснут. Как будто зажмурились разом наши память, ум и судьба.

Удивительно, но Мишу это объяснение полностью удовлетворило. Хотя оно, в сущности, не объясняло вообще ничего.

* * *

– Слушайте, – сказал Томас, когда они с Юрате и Мишей вышли из «Крепости» (чуть за полночь, Дана всегда закрывает пораньше в те дни, когда кот и куница остались дома). – Я, естественно, снял квартиру, не останусь на улице, так вопрос не стоит. Но я очень не хочу расставаться. Боюсь засыпать, а совсем не спать не могу. Сейчас всё нормально, я помню, как утром пил кофе у Мити и всё остальное. Кто я вообще и зачем. Но что будет завтра? Что я, проснувшись, вспомню? Как сдуру с утра пораньше напился, весь день добавлял, на автопилоте добрался до дома, отрубился и видел интересные сны?

Миша мрачно подумал: «Такое вполне возможно». Но вслух, конечно, не стал говорить.

– Это всё-таки вряд ли, – бодро сказала Юрате. – Сам от себя никуда не денешься, что взял, то уже твоё. Из чего совершенно не следует, что мы отправим тебя ночевать в одиночестве. Всем новорожденным нужен присмотр. Мирка, я правильно понимаю, что у Тимки дома сейчас никого?

– Кроме меня, никого. И раньше июня вряд ли объявятся. У всех страшенная куча дел.

– Аж до июня не надо, – просиял Томас. – Мне бы только ночь продержаться. И утром нормально проснуться. И тогда точно всё.

– Пошли, – сказала Юрате. – Чего мы стоим? Топчемся перед закрытым баром, как недогулявшие алкаши.

* * *

Томка уснул мгновенно, не раздеваясь, не умываясь, чуть ли не прежде, чем лёг на диван. Но успел вцепиться в Мишину руку, и тот не решился её отнять. Сел рядом на пол. Пусть держится, если надо. Трудно ему сейчас.

Юрате гремела посудой на кухне, наконец вошла в комнату с двумя бокалами белого, спросила:

– Рис будешь?

– Какой рис? – изумился Миша.

– Хороший. Басмати. С соевым соусом и тунцом.

– А у нас есть рис, тунец и соевый соус?

– Рис и соус я в кухне нашла. А банку тунца у себя в кармане. Не представляю, откуда она там взялась. Видимо, родилась из моего отчаяния при виде холодильника, в котором даже мышь не повесилась. Мышь не такая дура, чтобы на ночь глядя к тебе в гости ходить.

– Тунец в кармане? Серьёзно?

– Такими вещами голодные люди не шутят. А я в последний раз ела банан на завтрак. И у Данки, но это почти не считается, мне достался всего один бутерброд.

– Я бутерброды прохлопал, – пожаловался Миша. – То ли задремал под разговоры, то ли… вообще непонятно что.

– Я заметила. Но важно сейчас не это. А что рис с тунцом гораздо круче, чем без.

– Да не то слово. А он скоро будет?

– Через десять минут… о, уже через восемь.

Миша зарычал. Но очень тихо. Чтобы Томаса не разбудить.

– Ладно, через семь, – рассмеялась Юрате. – Дождёмся уж как-нибудь! Давай пока выпьем за Томку. На голодный желудок. Экономно. Чтобы с двух глотков окосеть.

– За Томку, – повторил Миша. – Я до сих пор, между прочим, в шоке. Как я его на улице встретил! Сперва себе не поверил, а он всё равно оказался Томкой, такой молодец.

– Да, это было красиво. В моей нынешней жизни есть одно огромное преимущество: я могу – не то чтобы удивиться, удивляться тут всё-таки нечему – а охренеть.

– Хороший глагол.

– Глагол-то ладно. А вот чувство, которое он описывает! Обожаю его испытывать. Надо будет попробовать этот скил навсегда сохранить. Всё, я пошла разбираться с рисом.

– Я бы помог, – вздохнул Миша. – Но за меня ухватился Томка. Вдруг со мной ему легче во сне ничего не забыть?

– Да он и так не забудет. Но ты всё равно сиди.

Когда она принесла тарелки, Миша спросил:

– Слушай, а почему всё было так странно?

– Жизнь в целом довольно странная штука, – усмехнулась Юрате. – Особенно наша с тобой.

– Я имею в виду, как Томку встретили в «Крепости». Его же многие сразу узнали. Но никто не вспомнил прежнюю жизнь.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что это не обсуждали. Не хватались за сердце, в обмороки не падали. Не орали: «Господи, да что ж это делается?!» Все вели себя как всегда. Разговоры были обычные. И Томка рассказывал не как к нему память вернулась, а про Таллинн и карантин. Правда, иногда до меня доносились странные реплики. Про порт и беседку Сердец. Но я был уверен, они мне приснились. Или всё-таки нет?

Юрате пожала плечами. Стремительно, как всё делала, доела рис. Наконец сказала:

– Не представляю, как тебе объяснить. Мы все как будто нырнули в бассейн, где налиты вода и масло. Которые, как известно, не смешиваются. Но через то и другое можно проплыть. Или не масло с водой? А, например, как фонарь мигает ночью на улице – то ослепительный свет, то непроглядная тьма. Или кино, которое проецируют не на экран, а на площадь, где собралась большая толпа. Нет, так себе у меня метафоры. Не похоже на то, что случилось. Иначе совсем. Просто было – всё сразу. Одновременно. И та реальность, в которой память не возвращалась, потому что была всегда, и та, где Томке особо не о чем, кроме жизни в Таллине, нам рассказать. И всем с этим было нормально. Как будто бы так и надо. Словно каждый привык жить одновременно две жизни, перескакивая из контекста в контекст. Я сама такого не ожидала. Удивительный получился эффект.

– Как ни странно, я, наверное, понимаю, – вздохнул Миша. – Хотя сам ничего похожего не переживал. У меня было иначе. Бабах! – и всё вспомнил. И оно осталось моим навсегда. И с Томкой тоже «бабах» случился. Прямо сегодня с утра. Что с ним теперь будет, как думаешь?

– Как что? – удивилась Юрате. – Выспится и проснётся. Убедится, что ты на месте и память тоже на месте, значит, всё хорошо. Может, напьётся на радостях ещё до обеда, а может, дождётся вечера и пойдёт в Данкин бар. Ещё пару раз напросится к тебе ночевать. Потом окончательно успокоится и снимет квартиру в Вильнюсе, как собирался. После того как чудом нашёлся, глупо куда-то от нас уезжать. Наверное, устроится на работу, это технически проще, чем грабить банк. Благо он инженер-строитель с большим практическим опытом, такие сейчас везде нарасхват.

– Смешно, кстати, вышло, – улыбнулся Миша. – Томка Заяц – и вдруг строитель. С образованием. Инженер!

– Ещё и не такое бывает, – подхватила Юрате. – Ты вон вообще Ловец книг из Лейна. Это с трудом помещается даже в моей голове.

– Тоже мне сенсация всех времён и народов. Подумаешь, Ловец книг из Лейна. Ты вон вообще до неба. И дальше. За пределы его. Укрой меня пледом, пожалуйста. Лучше двумя. Всеми, сколько найдёшь.

– Вот так прямо и уснёшь на полу?

– Усну, куда денусь. У меня глаза закрываются. А Томка не отпускает. Я его понимаю. Я бы на его месте тоже держался, если уж нашлось, за кого.

– Так держись, – сказала Юрате. И протянула руку (Миша, будь это его мемуары, написал бы – крыло).

Он схватился за эту горячую руку-крыло – сейчас, и в прошлом, и сразу в нескольких вариантах возможного будущего, словом, во всех доступных ему временах. Спросил (гулять так гулять):

– Расскажешь мне сказку на ночь?

– Ещё и сказку? – рассмеялась Юрате.

– Ага. Про нас. Как мы жили-были, долго и счастливо, и будем ещё, всегда.

* * *

• Что мы знаем об авторе этой книги?

Что этот ваш автор – связист между (к сожалению) сбывшимся и (теперь, для нас) невозможным с перепутанными обрывками цветных проводов в зубах.

Вильнюс, никогда (и всегда)

Таня просыпается, потому что в доме работает радио, голос диктора звучит очень громко, он натурально орёт: «Девочка-девочка, Чёрная Рука уже на твоей улице». Таня смеётся от неожиданности и (почти) окончательно просыпается, ей хорошо. Пока Таня смеётся, не дослушав про Чёрную Руку, ведущий программу диджей ставит песенку, до ужаса ей знакомую – ну точно же! – вспоминает Таня, – мы её когда-то проходили на истории музыки, а потом много раз под неё танцевали, знаменитая мелодия, до сих пор популярная, кажется, это называется «клезмерский свинг».

«Bei Mir Bist du Schön», – подпевает приёмнику Таня, не вставая с кровати, машет босой ногой, наконец поднимается и долго (но, слава богу, не вечно) идёт на кухню через тёмный, узкий, совершенно пустой коридор, слишком длинный для её небольшой квартирки, такого здесь прежде не было, но Тане на это плевать. Во-первых, она пока не помнит, как правильно, что здесь было, и чего не было, а во-вторых, у неё хорошее настроение, вот что значит проснуться от смеха, а потом прямо лёжа в кровати плясать.

Сейчас Таня знает о жизни немного, но это её не смущает (Таня просто пока не знает, что в норме о жизни следует больше знать). Знает, что она (наверное) дома. Что её разбудило радио, здорово получилось, Чёрная Рука, bist du Schön! Что сейчас явно утро (когда проснулась, тогда и утро; впрочем, такой подход был у Тани всегда). Что по утрам люди обычно идут на кухню, варят кофе, а потом его пьют. Или наоборот? – весело думает Таня. – Так было бы гораздо гуманней. Мироздание, миленькое (Таня откуда-то знает, что есть мироздание и с ним можно попробовать договориться), если в кухне найдётся горячий кофе, я его выпью, а потом, честно-честно, сварю!

Мироздание тут же вспоминает, что любит Таню. Таня отличная, надо ей во всём помогать! Поэтому, добравшись до кухни, Таня видит на столе сувенирную кружку с изображением симпатичного родича Ктулху и надписью «Щупальца – это не стыдно», над кружкой поднимается пар. И запах, зашибись какой запах, Таня только теперь понимает, как сильно успела соскучиться, как будто сто вечностей кряду кофе даже не нюхала, не то что его не пила.

Таня пробует кофе и поначалу не понимает: мне вообще это нравится или нет? Но принимает волевое решение: нравится! Мироздание старалось, создавало его для меня, может, кстати, впервые в жизни, обычно-то люди сами справляются, – думает Таня. – Нельзя начинающих критиковать.

Таня смотрит на кружку и вспоминает: так это же мы с Наирой придумали сувениры для инопланетян! Сумки, футболки, открытки. Что-то ещё там было. А, точно, носки. Даже сувенирную лавку открыли прямо в гостиной, благо туда прямо с улицы можно войти. А печатать на кружках то ли оказалось невыгодно, то ли просто у Джона на складе они закончились, поэтому мы заказали кружки только себе.

Так, Наира же, – удивлённо думает Таня. – Я о ней спросонок даже не вспомнила. Ну я балда! Куда она подевалась? Наверное, спит в своей комнате. Надо поделиться с ней кофе. Или не надо? Чёрт её знает, когда она спать легла.

Ай, ну да, – наконец вспоминает Таня. – Наира уехала. Ненадолго. Туда и сразу обратно; только я не помню, куда. Ладно, неважно, вернётся – расскажет. Хорошо, что снова начали ходить поезда.

Выпив кофе, Таня зажигает плиту, наливает воду в медную турку, вода закипает мгновенно: Таня сейчас не помнит, что процесс нагревания требует времени, а уж воде-то откуда об этом знать. Таня спешит, ей некогда, будь её воля, вообще возиться не стала бы, но слово, данное мирозданию, лучше всегда держать. Иначе, – думает Таня, – нарушится связность повествования, порвётся нить. Если я выпила кофе, значит, надо его сварить. Таня гасит огонь под туркой, отмеряет три ложки кофе, читает надпись на пачке, радуется: хороший! Эфиопия Иргачиф. Теперь, уже задним числом, Таня точно знает, что кофе в кружке был вкусный, а что не сразу понравился, так это просто спросонок не поняла. И вот почему, – осеняет Таню, – я по утрам кладу сахар в кофе. Трудно вот так сразу стать великим гурманом прямо с утра.

Таня возвращается в свою комнату – на этот раз быстро, она уже вспомнила, что длинного коридора в квартире нет. В комнате Таня отодвигает картины, заслонившие шкаф. Как-то их стало мало, – неуверенно думает Таня, – была же гора! А, так я, кажется, на выставку их отдала.

Таня почти вспоминает, как они договаривались… с кем? Да какая разница, это, наверное, где-то записано или визитки в секретере лежат. В крайнем случае прямо на выставке вспомню, – весело думает Таня. – Они же меня на открытие пригласят.

Важно, впрочем, сейчас не это, а срочно достать из шкафа банку с краской. Или, может быть, две. Или даже четыре, – с сомнением думает Таня. – Банки большие, не засунешь в карман. Ой, вот же сумка, можно сложить банки в сумку! Хорошо, тогда беру шесть. И кисточку. Несколько кисточек, все! И сапожную щётку, – Таня от волнения прижимает руки к груди, вспомнив свою технику рисования щёткой, это почти как вспомнить поцелуи любимого; впрочем, почему же «почти». И радио, – думает Таня. – Надо взять с собой радио, раз оно заработало. Буду под музыку рисовать.

Таня выходит из дома с тряпичной сумкой. На сумке рисунок – три «зелёных человечка» в подворотне с бутылкой, строго порицающий их поведение полисмен и разноцветная надпись «Здесь вам не Юпитер!» Это её любимая сумка. Или Наирина? Впрочем, у них обеих любимые сумки – все.

В сумке лежат приёмник, банки с краской, кисти и щётка. И тряпьё, чтобы их вытирать. Таня счастлива. Она выпила кофе и вот прямо с утра, даже если оно поздний вечер, вышла на улицу рисовать. Я так давно собиралась, – думает Таня. – Хотела! Точно знала, что надо, давно пора. Но то одно, то другое, то просто нет настроения. Я вообще в последнее время была какая-то кислая. Ничего не хотелось. Наверное, заболела и сама не заметила. Подхватила какой-то сезоный грипп. Это всё объясняет, – думает Таня. – Почему меня иногда шатает от слабости, почему такая пустая, но светлая, свежая голова. Так бывает, когда выздоравливаешь от чего-то очень противного. Шикарное состояние! Как будто заново родилась.

Таня заходит в пекарню на Троцкой, её держат Витас и Вита, брат и сестра. Правда, прямо сейчас их нет, наверное, вышли куда-то, но это не страшно, главное, пирожки ещё тёплые; Таня сейчас не помнит про деньги, есть они у неё или нет, и что сколько стоит, но про еду она точно знает, что если хочется, можно брать, не дожидаясь специального разрешения, особенно когда некому его дать. Таня берёт три сердечка с сыром и грушами, эти самые вкусные, – вспоминает она. Ещё есть рыбки с вареньем и полумесяцы с яблоком; жалко, творожные звёзды закончились, ну или Вита сегодня их не пекла.

Таня ест пирожок на ходу, она очень торопится. У неё не назначена встреча, ей не надо быть где-то к определённому времени, Таня сейчас вообще не знает про время, но всё равно ощущает, что может (а нельзя!) опоздать. Наконец Таня останавливается у городской филармонии, ставит сумку на землю, оглядывается по сторонам и выдыхает: не опоздала, успела! Куда надо в нужный момент пришла.

Таня смотрит на пустую афишную тумбу и на фанерные стенды у входа. Так вот что мне не давало покоя! – думает Таня. – Стенды у филармонии. Пустые, как будто «Осенний Огонь» отменили. А он, между прочим, скоро! И как мы об этом узнаем, если не будет афиш?

Первым делом Таня включает радио. Приёмник хрипит и свистит, но Таня не беспокоится, не крутит ручку настройки, не ищет волну. Она знает: радио скоро само настроится. Ну, наверное. По идее. Уж как-нибудь.

Таня берётся за стенд побольше, который справа от входа. Потому что с ним всё понятно. В смысле ясно, что там рисовать. Долго думать не надо. Таня с детства помнит эмблему большого концерта: мужчина с трубой, из трубы вырывается пламя, над пламенем вьётся дым.

Таня очень быстро рисует, она просто не знает, что на работу должно уйти много времени (а времени всё равно, его нет). Это очень удобно! С точки зрения (невозможного) стороннего наблюдателя, картина на стенде возникает почти мгновенно. А ещё – не секунду, которых здесь не бывает, а, предположим, вдох-выдох спустя, на втором появляется надпись (косая-кривая, у Тани так себе со шрифтами) – «Осенний Огонь». Немного подумав, Таня поджигает все буквы, превращает их в маленькие костры (в смысле она это рисует, а не чиркает зажигалкой, правильно делает, фанера даже в несбывшейся вероятности отлично горит). Так гораздо лучше, конечно, – думает Таня. И приписывает вверху буквами как бы из дыма: «Приходите, пожалуйста!» Вежливость не повредит.

Таня совсем не устала, она не знает, что от рисования устают. Подходит к афишной тумбе – круглая, то что надо. Ух я сейчас развернусь! – думает Таня. И разворачивается. На тумбе один за другим появляются трубачи. И одна за другой – трубачки. В смысле девчонки с трубами. Таня их не считает, но Небесная Канцелярия ведёт бухгалтерию, поэтому нам известно, что девчонок на тумбе семь, а мужиков – всего трое. Ну, тут ничего не поделаешь, Таня любит рисовать женские силуэты, особенно ноги. И увлеклась.

Таня так увлеклась, что мужчины и женщины с трубами один за другим появляются на стенах окрестных домов и фонарных столбах. Когда так быстро работаешь, трудно заметить, что сделала больше, чем собиралась. Впрочем, Таня уже не помнит, чего она там собиралась. И что в кармане осталось ещё два пирожка.

Радио громко смеётся. То есть, смеётся ведущий программы, но Тане кажется, это смеётся весь мир. Таня тоже смеётся и от смеха просыпается дома. В доме работает радио. Радио громко поёт: «Ride the wild wind». Это Queen, – вспоминает Таня. – Хорошо, что радио заработало! С музыки начинается жизнь.

* * *

• Что мы знаем об искусстве?

Что на то и искусство, – любое! – чтобы всегда быть хотя бы на шаг (целый путь) впереди. Автора, его обстоятельств, сформировавшего эти обстоятельства общества, даже самой реальности и материи, из которой она состоит.

Вильнюс, июнь, июль, август 2022, никогда

Томас говорит:

– Представляешь, я видел Митю. Причём прямо здесь. Я имею в виду не там, где его кофейня. И, ну… откуда мы все. Я понятно?

– Понятно, – кивает Юрате. – Чего непонятного. Ты встретил Митю в сбывшейся вероятности. В этом городе.

– Да. Но не встретил, а только увидел. В маленькой кофейне на улице Траку. Он был весёлый и какой-то, не знаю, помолодевший? Хотя Митя и так молодой. Может, просто как следует выспался? Или так сильно обрадовался? Я шёл по другой стороне и увидел, как он из окна мне машет рукой. Я, конечно, метнулся через дорогу. Чуть под самокат не попал. Вот ты смеёшься, а они у вас в Вильнюсе бешеные, эти… самокатисты. Самокататели. Не знаю, как их правильно называть.

– Так самокатчики, – подсказывает Юрате. – Но важно не это. А что ты уцелел.

– Чудом спасся, – ухмыляется Томас. – Но это не помогло. В смысле Мити в кофейне не было. И за десять секунд до этого тоже быть не могло. Там бариста какая-то кудрявая девочка. И ещё две девчонки сидели у окна за столом. Никого из них даже издалека невозможно принять за Митю. Я не настолько псих. Или уже настолько? Я не знаю. Изнутри очень трудно судить.

– Нинасколько. Ты совершенно нормальный. Привыкай, дорогой. Теперь в этом городе многое будет странно. Чем дальше, тем страньше. Или странней? Это только начало.

– А что начинается?

– Чёрт его знает. Возможно, волна перемен. А возможно, только её обещание, пустое, как все обещания здесь. Или нечто такое, что пока не укладывается даже в моей голове. Поживём – увидим. Посмотрим. Хорошо, милый Заяц, что ты теперь с нами. Что ты в принципе есть.

– Так, может, надо что-то специально для этого делать? – оживляется Томас. – Как-то этому обещанию помогать?

– Ты, главное, будь, – говорит Юрате. – По-настоящему, с силой и страстью, как всегда на моей памяти был. А так-то делай что хочешь, лишь бы тебе это нравилось. Живи, работай, горюй и радуйся, ищи приключений на свою задницу, верь и надейся, встречайся с друзьями, люби нас всем сердцем, ходи и смотри.

* * *

Зося говорит:

– В последнее время часто случается странное. Интересно, это только со мной от наших занятий или во всём мире вообще?

– Так и то и другое, – пожимает плечами Юрате. – Зачем выбирать? Не знаю, что конкретно с тобой происходит, но вообще всё, что с нами случается – это сумма того, в каком мы сейчас состоянии, и в каком состоянии окружающий мир.

– Я и сама не знаю, что конкретно со мной происходит, – хмурится Зося. – Не представляю, как это всё описать. То ли реальность, то ли только наш город иногда изменяется у меня на глазах. Сложно сказать, в чём именно заключаются изменения. Но они очевидны, как когда выходишь из тени на солнце или наоборот. Но тут не в освещении дело. Хотя в том числе в нём. И звуки делаются другими. И запахи. И моё восприятие цвета, вкуса, холода и тепла. И за знакомым вроде бы поворотом внезапно появляется незнакомая улица, засаженная платанами, я до сих пор была совершенно уверена, что они у нас не растут. На месте модной кофейни возникает сапожная мастерская, а вечно запертый двор становится проходным. Из стоящей на перекрёстке машины раздаётся настолько странная музыка, как будто это летающая тарелка, а не такси. И люди, если в этот момент мне встречаются, какие-то… добрые, что ли? А, придумала как объяснить! Словно каждого сопровождает невидимая собака. Я прежде только в глазах собачников видела столько внимания и любви.

– Хорошо объяснила, – кивает Юрате. – И всё, что с тобой происходит, тоже хорошо – зашибись!

– Хорошо, – соглашается Зося. – Как ты раньше нам говорила по всякому поводу, от этого точно худеют, – хихикнув, добавляет она. – Тело чувствует, что нет никакой опасности, и расслабляется. А вместе с ним остальная я. Мне в такие моменты не страшно. Даже когда город кажется незнакомым, телефон зависает и я не могу отыскать дорогу домой. Такое, знаешь, блаженное беспечное состояние – ай, что будет, то будет, не пропаду. Но потом всё вокруг как-то незаметно снова делается обычным. Таким как всегда. И телефон нормально работает, и знакомые магазины на месте, и до дома идти три квартала, в обход закрытого, больше не проходного двора. Но это почему-то совершенно не радует. Наоборот. Хочется плакать, ругаться и бежать неизвестно куда, лишь бы только отсюда. Хотя у меня нет никаких причин убегать.

– Ничего, так бывает, – говорит ей Юрате. – Просто резкий перепад состояния. Тут единственный выход – дышать, как я вас учила. Тогда быстро пройдёт.

– Так я и дышу, – улыбается Зося. – Поэтому до сих пор никуда не сбежала. Ну и ещё потому, что больше, чем триста метров, без остановки в нормальном темпе не пробегу.

– А почему ты мне об этом никогда не рассказывала? Боялась, я скажу, что это полная ерунда? И от чуда ничего не останется, кроме необходимости обратиться к врачам?

– Если честно, немножко боялась. Особенно, что запутаюсь в объяснениях, и мой рассказ объективно будет выглядеть как ерунда. Мне трудно про такое словами. Я даже сама с собой не могу нормально об этом поговорить. Но уже поняла, что главное – не придумывать рациональные объяснения, они всё портят и обесценивают, не объясняя при этом вообще ничего. И улицу с платанами не надо было пытаться найти на карте. Всё равно не нашла, а миру стало немножко трудней изменяться… Говорю и сама понимаю, как это глупо звучит.

– Совершенно не глупо. Именно так и есть. Но не горюй, мир сильный, он справится. Мир у нас молодец. Ладно, почему ты молчала, понятно. Не за что тебя упрекать. Люди с детства на горьком опыте убеждаются, что самые важные тайны надо скрывать, а то всё испортят, истопчут, отменят, скажут «так не бывает», ещё и дадут по ушам. А почему сейчас рассказала? Что-то ещё случилось? Совсем из ряда вон выходящее? И ты решила, что помощь нужна?

– Да чем тут уже поможешь, – смеётся Зося. – Просто, ну, накопилось. Пора. Но кое-что – да, случилось. Вчера. Я шла мимо филармонии. Ты же знаешь, как там обычно всё выглядит. Аккуратно и скромно. Небольшие афиши у входа, иногда ещё плакатик в окне. А тут вдруг стенды с афишами – огромные, яркие, очень красивые. Причём афиши не напечатаны, а нарисованы от руки. Мужик с горящей трубой, над ней дым клубится и надпись, тоже горящая – «Осенний Огонь». При этом вокруг ни души, хотя время шесть часов вечера, а там, как везде в Старом городе бары, рестораны, кафе. Я, если честно, безлюдных улиц сейчас пугаюсь, первая мысль: а вдруг у нас тоже война, и все побежали спасаться, а я, как дура, осталась, потому что новостей не читаю, и что теперь со мной будет – да ты это всё понимаешь сама. Но тут мне даже в голову не пришло испугаться – пусто и пусто, подумаешь, значит, все люди гуляют в каких-то других местах. Мне сейчас кажется, я тогда про войну в Украине не знала. Не забыла, а вообще так вопрос не ставила. Как будто война – это что-то из учебников по истории, знакомое слово из словаря.

На этом месте Зося наконец замечает, что Юрате закрыла лицо руками, и встревоженно спрашивает:

– Ой, ты чего?

– Всё отлично, – отвечает Юрате, не отнимая рук от лица. – Просто я не была готова к тому, что оно вот настолько отлично. Извини, не хотела тебя пугать. Я не то чтобы каждый день от счастья рыдаю. Не привыкла к такому. Надо чаще практиковать. Так что там дальше было с афишами? Дай угадаю: ты сегодня опять пошла к филармонии, а их больше нет?

– Ну да. Обычные там афиши. Какой-то музыкальный фестиваль под девизом «Музыка создаёт мир»[67]. Выступает пианистка из Австрии, хор из Норвегии, кто-то ещё…

– Ты серьёзно? – перебивает Юрате. – Именно так и написано? Что музыка мир создаёт?

– Напечатано крупным шрифтом. А теперь самый главный сюрприз. В телефоне остались вчерашние фотографии.

– Фотографии?! Получились и сохранились?

– Отчасти. Ты внимательно посмотри.

Юрате смотрит на экран телефона. Моргает. На всякий случай трёт рукавом и так уже сухие глаза. Наконец говорит:

– Ничего себе номер. Выглядит, как будто ты сделала фотомонтаж.

– Вот именно! Но я не умею. И сильно сомневаюсь, что умеет мой телефон. Он старенький. Для такого, по-моему, нужен нормальный компьютер. И какой-нибудь фотошоп.

Фотографий больше десятка. На всех в разных ракурсах присутствует здание Вильнюсской филармонии (эклектический стиль, бледно-жёлтый цвет), горожане в летней одежде, кое-где в кадр попал въезжающий через арку в переулок Пасажо велосипед. И второй слой, прозрачный, как будто нарисованный на стекле, через которое делали снимки: здание чуть повыше, заметно влияние стиля модерн, а на стендах у входа афиши, смазанные, зыбкие, как во сне – трубач и труба, дым и буквы, огнём по огню, в огне.

* * *

Отто говорит:

– Я видел такую улицу: много модерна, как в Риге, но стиль иначе, другой. И растут деревья, я не знаю по-русски, platanen…

– Так и по-русски платаны, – смеётся Юрате. – Ты давай продолжай.

Отто кивает, но молчит и смотрит куда-то вдаль, словно ему там показывают картинки для освежения воспоминаний. Хотя чёрт его знает, может и правда показывают, вдруг у фотографов память устроена так.

Наконец он повторяет:

– Платаны. Я раньше в Литве не встречался… их не встречал. Это, наверное, важно. В Вильнюсе мало модерна и нет платаны. А там было много и того, и того. Это тот Вильнюс, откуда Наира? Несо… несобы… scheiße[68], как его правильно говорить?

– Несбывшийся, – подсказывает Юрате. – Ты не волнуйся. Совершенно не важно, правильно или неправильно ты говоришь. Я тебя понимаю. Круто, что ты там был.

– Мало был, – вздыхает Отто. – И половину… Наполовину. Одна нога здесь, другая там. Я больше глазами видел, а не телом гулял. Немножко мираж в пустыне. Очень красивый мираж. Я сидел на улице возле кофейни, которая сверху холма. Жопа в стуле, в руке настоящий стакан. А сердце, глаза и… unsterbliche Seele[69], вся моя душа была там. Я смотрел дома и деревья, влюбился auf den ersten Blick[70]. Как раньше Наиру. Только сразу весь мир. Когда перестал это видеть, хотел плакать. Не смог. И вставать не смог. Силы не было. Вся потратилась на любовь. Думал, надо звонить друзьям – караул, забирайте! Но сила быстро вернулась, нормально. И я тебе звонил бегом, со всех ног.

Юрате наливает в стаканы холодный яблочный сидр. Говорит:

– И правильно сделал. Спасибо, что сразу мне позвонил.

– Так это мне было спасение! Меня. Чтобы не очень поломаться башкой. А если всё равно поломаться, то лучше рядом с тобой. Как тогда белый поезд и вторая суббота, а я остался спокойный, потому что ты вместе была. Ты такое чудовище! Ой, я хотел сказать «чудо».

– Нет уж, оставим «чудовище»! – смеётся Юрате. – Этот титул я теперь не отдам.

Отто спрашивает (почему-то таким тихим шёпотом, словно где-то рядом затаился шпион):

– Всё тогда поломалось? Рубеж веков? Когда модерн стали строить? Я всегда казался… мне всегда показалось, что это дома для другого будущего. Которое не наступило. Но когда начали строить, ещё немножко могло. Я от этого плакал. Давно. Маленький был. Молодой. Неважно. Смотрел искусство, альбом, югендстиль[71]. И вдруг как понял! Что случилась Первая мировая война, и всё это стало не надо. Дома стоят, но там должны быть другие люди, другая жизнь. Мне было жалко эту хорошую жизнь, которая не получилась. И весь мир. И себя. А теперь совсем хорошо понимаю, что тогда поломалось. И плакать уже слишком мало. Такое горе можно только молчать. Но если я видел, если есть ты и Наира, и Лех, и другие, значит, та хорошая жизнь немножко, чуть-чуть началась?

Юрате задумчиво улыбается:

– Наверное, можно и так сказать. Она, зараза такая, всё не сбывается и не сбывается. А мы её начинаем и начинаем, опять и опять.

* * *

Миша (он сегодня настолько Анн Хари, насколько вообще здесь может им быть) говорит, протягивая Юрате сумку, полную книг:

– Ещё четыре издали. Из тех, что я из нашего несбывшегося утащил.

– Всего четыре? – удивляется Юрате. – А сумка набита битком.

– Там каждой книги по несколько экземпляров. Тебе отдам, что захочешь. А всё остальное унесу туда, откуда забрал. Распихаю по книжным лавкам, кофейням и разным другим хорошим местам. Пусть будет. Это уже такая степень безумия, что выглядит настоящим колдовским ритуалом. Не представляешь, как я этому рад.

Юрате берёт одну из книг наугад. Спрашивает:

– Это какая? Как называется? Довольно нелепо быть падшим дискретным ангелом и не знать ваш волшебный язык.

– Да нормально, – смеётся Миша (Анн Хари). – Не удивлюсь, если наш язык специально для того и придуман, чтобы ангелам было чего не знать. Чтобы не зазнавались! А это «Дом без крыши» Юрги Рустамовой. Офигенная книга. Ты знаешь? Одна из любимых? Ай да я, хорошо угадал, что первым делом печатать! Я её залпом в трамвае, уже по дороге в издательский дом прочитал. Проехал нужную остановку. Ну это классика жанра. И что-то вроде почётной премии: если Ловец, лениво пролистывающий добычу, очнулся на конечной трамвая, не понимая, как он тут оказался, автор большой молодец.

– Ты вот настолько халтурщик? – хохочет Юрате.

– Не обзывайся, друг драгоценный. Это называется не «халтурщик», а «опытный профессионал». Когда я был начинающим, конечно, всё от корки до корки читал. А теперь наугад открываю незнакомую книгу и вижу, годится она или нет. Это – ну просто сразу понятно. Не знаю, как объяснить. Наверное, если у книги душа живая, она сама находит какой-нибудь способ с моим бессознательным поговорить.

– Понимаю, – уже серьёзно кивает Юрате. – Твоё бессознательное удивительный молодец.

– Это ещё что. Вот Самуил хорошие книги сразу видит на полках, ему даже необязательно их открывать. Иногда он заходит в книжный и почти сразу оттуда выходит, потому что не стоит время терять. В последнее время такое с ним часто случалось, только и делал, что заходил-выходил. Всё-таки литература ТХ-19 стала какая-то мёртвенькая. Я и сам уже хотел из профессии уходить. И Надя чуть не уволилась из издательства, но шеф её как-то отговорил. Один Тим оставался полон энтузиазма, потому что раньше всех связался с тобой. Спасибо ему за это. Он – мой герой. Когда мы придём к власти, в смысле, окончательно осуществимся, надо будет поставить памятник Тимке. Возле Ратуши. В полный рост. С надписью «Неизвестному марсианину», благо ваш язык пока вполне допускает ложь.

– Ты мне лучше скажи, где дают такое прекрасное настроение? В следующий раз прихвати для меня пару-тройку кило.

– Так принёс же, – улыбается Миша (Анн Хари). – Сколько возьмёшь, всё твоё. Хорошо быть Ловцом, мы азартные. И всегда на подъёме, если дело пошло. А оно пошло – закачаешься! Вот ты думаешь, мы с коллегами благородно спасаем несбывшийся мир. А мы в это время делаем заоблачные карьеры. И цинично гребём бабло.

– Тем лучше! – смеётся Юрате. – Спасение мира не должно причинять лишения и страдания. Это вообще нормально, что в процессе спасителям хорошо.

– Раз так, пошли пить пиво, – предлагает Миша (Анн Хари). – Или не пиво. Понятия не имею, чего Лех домой натащил. Но какая-то выпивка точно найдётся. Он запасливый. Не квартирант, а золото. Самый хозяйственный в мире мужик. Заодно пусть тебе похвастается, сколько наших звуков уже разучил. Ну что ты так смотришь? Я не болван легкомысленный. Просто знаю, что сейчас всё получится. Собственно, уже получилось. Мы с тобой в моём синем доме сидим.

* * *

Лех говорит:

– …

Миша (Мирка, Анн Хари) орёт:

– Гениально!

Юрате восхищённо вздыхает:

– Ничего себе звук! Я его не слышу, но слышу. И, наверное, понимаю, как это делается. Но в человеческом виде воспроизвести не смогу.

– Не прибедняйся, – смеётся Лех. – Всё ты сможешь, если так сильно захочешь, что возьмёшься несколько тысяч раз повторить. Но ты не захочешь. И правильно. Не надо тебе убиваться с иномирной фонетикой. Твоя задача – сиять нам нездешним светом, школу казёнить и за гаражами курить.

– Ладно, – кивает Юрате. – Такую общественную нагрузку я как-нибудь потяну.

– Он уже почти разучил две фразы, – встревает Миша (Анн Хари). – В смысле нормально произносит каждый звук по отдельности. Осталось натренироваться соединять их в слова. Это реально фантастика. Я был уверен, если хоть что-то начнёт получаться, то не раньше вашей… их, которая в ТХ-19, зимы.

Лех улыбается и потягивается, как огромный довольный кот. Говорит:

– Так просто мне очень надо. И при этом я не люблю, когда слишком трудно. Я однажды решил, что всё должно быть легко.

Вильнюс, август 2022

Женщина в белой футболке, белых кюлотах и кедах, таких сокрушительно белоснежных, словно в них ни метра не прошли по земле, сидит под пешеходным мостом, перекинутым через речку Вильняле, на довольно высоком камне, но всё равно практически в луже; ладно, где может, там и сидит. Рядом с ней по щиколотку в воде (река у берега неглубокая) стоит, предположим, мужчина невысокого роста с глазами цвета ясного майского неба и от природы красивым, но помятым, испитым лицом. Одет он настолько не по погоде, насколько это возможно: в дублёнке и шапке-ушанке на августовской жаре. Но ему, похоже, нормально, даже лоб не вспотел.

Он спрашивает:

– Ты сама-то знаешь, что делаешь?

Женщина в белом отрицательно мотает головой и улыбается так ослепительно, что лично мне непонятно, как весь мир от этой её улыбки не превратился в (для начала хотя бы Сведенборговский) рай.

– Вот и я тоже! – смеётся мужик в ушанке. – Горькое пьянство наконец-то снизило мой интеллект. Спасибо ему, шикарный мистический опыт, ещё ни в одной из вечностей я не был таким дураком. А вечностей у нас с тобой очень много. Не представляешь, насколько я сейчас далеко.

– Конечно, не представляю, – соглашается женщина в белом. – Мне и одну-то вечность сложно представить этой нелепой человеческой головой. Но я согласна даже на человеческую. Если уж я есть настолько, что ты сегодня со мной.

– Я всегда с тобой. Неважно, видишь ты меня или нет.

– Важно. Я алчу эмпирических данных. И вот прямо сейчас они есть.

– Мне для тебя ничего не жалко. Даже эмпирических данных. Могу добавить ещё, – веселится голубоглазый, достаёт из кармана бутылку с тремя девятками на этикетке[72], откручивает пробку, отпивает глоток. Наклоняется к женщине в белом, обдавая не перегаром, а сладким запахом белой акации, которая в августе не цветёт. Обнимает её (или держится, чтобы не потерять равновесие), шепчет в самое ухо так тихо, словно опасается, как бы его не услышали камень, река и мост:

– Ты взяла от погибшей лозы последнюю ветку, сунула в землю и подвязала к стене. А теперь понемногу появляются молодые побеги и стремительно тянутся вверх. Но стена никуда не делась. Не изменила свою природу. Здесь по-прежнему ад. Нам с тобой эта стена не нравится. Но за неё теперь держится наш виноград.

– Будем надеяться, девичий, – улыбается женщина в белом. – Говорят, он может разрушить стену. Если корни подкопаются под фундамент, точно трындец.

– Может, разрушит, – взмахнув бутылкой, отвечает алкаш в ушанке. – А может, станет прочной опорой. Винограду всяко виднее, он у нас молодец. Я не знаю, как будет…

– Ты не знаешь?!

– Только я по-настоящему и не знаю! Надо быть мной, чтобы видеть, как колёса множества судеб сорвались с осей и наперегонки несутся с горы. Это очень смешно. И очень красиво. Как, собственно, все эпизоды нашей с тобой игры.

Лейн, почти зима второго года Этера; Грас-Кан, осень второго года Этера (там-то холодного горного ветра нет)

Первое, что узнал Анн Хари, вернувшись в Лейн, где не был почти декаду, – здесь внезапно задул ветер с гор, и вместо долгожданной тёплой приморской осени сразу наступила зима. Это было довольно некстати: он пришёл из знойного августа, в пляжной майке и тонких льняных штанах.

Второе, что он узнал, заскочив в кофейню «Мы сами», благо оказался как раз напротив неё, – как все городские синоптики третий день спорят, называть наступивший сезон зимой или осенью, потому что холод, конечно, собачий, но всё-таки не мороз. И снега не было, причём, скорее всего, и не будет, по крайней мере, так обещает прогноз.

– В газетах пишут, что наступила «почти зима», – сказал ему знакомый бариста. – Но синоптики против такого названия, потому что ненаучно звучит.

– А такой колотун ни с того ни с сего устроить научно? – возмутился Анн Хари. – Хорошо же всё было. Люди ещё в море купались, когда я уходил.

– Справедливости ради, погоду устраивают ветры, а не синоптики, – напомнил ему бариста. – Синоптики только пытаются её предсказать. Иногда у них получается. Вот и сейчас предупредили про холод заранее, аж за четыре дня.

– Тогда ладно, – вздохнул Анн Хари. – А я предупреждение пропустил. Засиделся в ТХ-19. Думал, дома ещё жара. В этом году лето было такое долгое, что стало казаться, оно навсегда.

– Ты из ТХ-19 приносишь такие шикарные книги! – оживился бариста. – Я вчера прочитал «Дом без крыши», и до сих пор немножко как будто бы там. Что в книгах выдумки и фантазии, я узнал от родителей даже раньше, чем научился читать. Но всё равно так хочу, чтобы эта история случилась на самом деле! Чтобы хозяйка дома со своими собаками где-то сейчас жила. И странная девочка Мирра. И Невидимый Господин. И все остальные. Я их как близких друзей полюбил. Я хочу, чтобы всё это было! Понятно, что даже самый сильный адрэле не может оживить придуманный мир. Но моё желание от этого не уменьшается. Хотеть-то не запретишь.

– Спасибо, – сказал Анн Хари и выпил эспрессо залпом, как водку. Одним глотком.

– А за что мне спасибо? – удивился бариста. – Книгу-то ты нашёл.

– За то, что так хорошо читал, – улыбнулся Анн Хари. – Без читателя в книгах нет смысла, незачем их писать, разыскивать, приносить. И самое лучшее, что может сделать для книги читатель – мечтать, чтобы выдумка стала правдой, полюбить её, захотеть оживить. Конечно, желания недостаточно. И любви недостаточно. И даже слова адрэле. Вообще ничего не достаточно, хоть ты дерись! Но пока мы читаем и хотим невозможного, каким-то непонятным мне образом торжествует и продолжается жизнь.

Домой Анн Хари отправился, завернувшись в фирменный плед кофейни «Мы сами». Бариста сказал, подарок, можно не возвращать. Плед оказался отличный, тёплый, оранжевый, как апельсины в садах и на улицах Козни, которые уже понемногу начали созревать. Пока шёл от конечной трамвая, в одеяле, с рюкзаком за плечами, жуя на ходу страшно кислый, подобранный с сизой травы апельсин, чуть не плакал от острого счастья, почти как от боли – от самой возможности быть.

ШиКоНах ждал его на крыльце, тоже завёрнутый в одеяло. Сразу сказал:

– Извини. Я опять ускорил твоё возвращение. И опять тем же способом: пообещал нашему Образу Жизни, что ты скоро придёшь. Сказал, не подумав, но знаешь, подумав бы тоже сказал. Кошка без тебя загрустила. То есть так-то ходила вполне довольная, и аппетит не пропал. Но постоянно зарывалась в твою одежду. Поэтому у тебя тремя свитерами меньше. Зато у нашего Состояния теперь есть шикарное, всем на зависть, гнездо.

– Это она отлично придумала, – улыбнулся Анн Хари. – Когда пойду в ТХ-19, возьму из дома твои штаны и одеяло в Бусиной шерсти. Тоже устрою себе гнездо. Может, хоть высплюсь нормально.

– А сейчас ненормально?

Анн Хари недовольно передёрнул плечами:

– Ну всё-таки это ТХ-19, а не горный курорт.

Потом, за ужином (друг по случаю холодов и его возвращения сварил совершенно выдающийся суп), Анн Хари сказал (по-русски, чтобы неприятные впечатления силой слова дополнительно не утвердить):

– Мне и правда в последнее время паршиво спится в ТХ-19. Даже в Вильнюсе, в квартире Та Олы, хотя у него натурально представительство Лейна, почти настоящий домашний дом. А Вильнюс местами похож не на город ТХ-19, а… сам не знаю на что. Но вокруг всё равно слишком много тревоги и горя. И мне достаётся. Просачивается сквозь стены и влетает в окно. Был бы местным писателем, строчил бы антиутопии по мотивам своих интересных снов. То ли в ТХ-19 стало сильно хуже, чем раньше, то ли у меня восприятие обострилось, то ли, как водится, сразу всё. Я думал, это из-за войны. Всё-таки она слишком близко, а расстояние имеет значение. Но знаешь, нет. Я отправился в Фано повидаться с коллегами. Это в Италии, оттуда все войны сейчас далеко. Но там почему-то даже тяжелее, чем в Вильнюсе. В ТХ-19 отродясь легко и приятно не было, но это какой-то новый уровень тяжести. Причём не я один такой нежный, все Ловцы её ощущают, так что в Фано на нашем пляже почти никого. А те трое, кого я застал, говорили – да ну его к чёрту, пошли отсюда, невелико удовольствие лишний день в ТХ-19 сидеть. Жалко традицию. Но я их понимаю. Сам провёл там полдня, искупался, расслабился, оценил своё самочувствие и настроение, и вот я здесь.

– Значит, это не я ускорил твоё взвращение? – обрадовался Ший Корай Аранах. – Я вообще-то испёк целых два пирога, чтобы как-то уравновесить насилие. А теперь могу оба в одно рыло сожрать!

– Ну всё-таки немножко ускорил, – невольно улыбнулся Анн Хари. – Примерно на полчаса. Я так подорвался, что пришёл без гостинцев, хотя собирался купить лимончелло или какого-нибудь вина. С другой стороны, у нас вино всяко лучше. А до нашей любимой лавки двадцать минут в два конца. Суп доем и смотаюсь, будут тебе гостинцы. В смысле нам.

– Двадцать минут это если бежать, сломя голову, – сказал ему друг. – А просто идти быстрым шагом туда и обратно – не меньше чем полчаса. Я сегодня как раз проверил. Заодно и гостинцев принёс. Так что можешь в лавку не бегать. Тебе и так нелегко.

– Сейчас-то как раз легко, – заверил его Анн Хари. – Особенно по контрасту. Всё-таки дом есть дом. В такие моменты невольно думаю – и как меня вообще угораздило стать Ловцом? Ещё недавно ушёл бы от таких впечатлений в отставку и забыл ТХ-19 как страшный сон. А теперь не могу. Потому что к моей любимой несбывшейся вероятности неизбежно прилагается сбывшаяся. Никуда от неё не денешься. Да и не надо деваться. Надо брать что дают. А дают иногда такое, что закачаешься. Прекрасное и удивительное, я имею в виду. Даже не знаю, чего я вдруг начал ныть. Наверное, просто минута слабости. Накопилось! Слишком долго на жизнь не жаловался – тебе и вообще никому. Собственно, правильно делал. Не на что жаловаться. У меня самая лучшая в мире жизнь. А что изредка снятся кошмары, так просто надо спать дома чаще, чем в ТХ-19. Ну или хотя бы гнездо из твоих штанов там, как Бусина, свить.

– Насчёт штанов я подумал, – сказал Ший Корай Аранах. – И решил. У меня их не то чтобы много. Но те, в которых я чинил крышу, так изодрались, что ладно, если они помогут, бери.

* * *

– Это похищение, – сказал Ший Корай Аранах (по-русски, из чего легко заключить, что он, с большой вероятностью, пошутил). Анн Хари непременно так заключил бы, но спросонок почти поверил и подскочил, как укушенный:

– Что?

– Похищение, – повторил Ший Корай Аранах, ужасно довольный произведённым эффектом. – Я тебя похищаю. Возражения бесполезны, давай вставай. Через два часа вылетаем.

– Куда?

– А разве есть варианты? В Грас-Кан. Я давно обещал нашему Образу Жизни, что однажды мы ей покажем твой город и познакомим хотя бы с одной козой. Но ты вечно не пойми где мотаешься, а по Грас-Кану обязательно надо гулять с тобой. И вдруг ты вернулся, сказал, что надолго. И лётчики могут прямо сегодня нас взять. Сейчас Грас-Кане осень в разгаре, и мы на подлёте увидим ваши невероятные цветные леса. Всё это вместе выглядит, как будто сошёлся сложный пасьянс. Я тебе не сказал заранее, потому что сам не знал дату вылета. Лётчики обещали придумать, как втиснуть нас в обход очереди, я был уверен, дело затянется, и вдруг они позвонили. Среди ночи, когда ты уже спал.

Пока он говорил, Анн Хари окончательно распроснулся. И быстро сообразил, что за такое насилие над его свободной и независимой личностью можно только благодарить. Но один вопрос у него оставался:

– А как ты кошку собрался везти?

– Да на руках, конечно, – ответил Ший Корай Аранах, разливая по чашкам кофе, который, исполнившись особой утренней святости, заранее сам сварил. – Но на всякий случай я купил переноску… на самом деле, аж три. Чтобы Бусена могла выбрать, как мы выбираем одежду. По-моему, домик для путешествий гораздо важней, чем свитера и штаны.

– Ну и как, она выбрала?

– Сам посмотри.

Кошка Бусина-Бусена и правда залезла в просторную сумку из войлока, куда Ший Корай Аранах положил свою старую кофту. Свернулась на кофте клубком и спала.

– Хорошо, что мы не в ТХ-19, – улыбнулся Анн Хари. – Там так сложно путешествовать со зверями! Им какие-то специальные справки нужны.

Ший Корай Аранах согласился:

– Что мы не в ТХ-19 – радость, способная скрасить даже самые трудные дни.

* * *

Кошка в полёте вела себя идеально: первым делом очаровала пилотов, а потом почти всю дорогу дремала то в переноске, то на руках. Анн Хари был потрясён её полной невозмутимостью, сам гораздо сильней волновался, когда впервые сел в самолёт. А Ший Корай Аранах улыбался: да с чего бы она беспокоилась, я же ей про устройство летательных аппаратов всё объяснил. И картинки показывал. И что в полёте качает, а иногда подбрасывает, заранее предупредил.

Когда шли в город через Длинный парк по Бестолковой аллее, где этой осенью листья деревьев были голубыми, синими, сизыми, словно их неизвестным науке способом накрыла Лехова тень, Анн Хари вертел головой, как приезжий, впервые попавший в Грас-Кан. Всё смешалось – разноцветные заросли, неповторимые запахи здешней земли, корпуса Больших Городских мастерских, его детские воспоминания, ШиКоНах в подаренной Лийсом форменной куртке Эль-Ютоканского Потустороннего с Бусиной на плече, сигара из Тёнси в кармане, пустая кошачья переноска в руке, пара непрочитанных книг из несбывшейся вероятности в рюкзаке – так что Анн Хари начинало казаться, будто это происходит во сне. С одной стороны, да какая разница – что пережил, то твоё навсегда. А с другой – тогда снова придётся подскакивать прямо с утра, впопыхах собираться, вспоминать, что обычно берут в дорогу, искать, где у куртки рукав, вызывать такси силой слова адрэле (иначе на окраине Козни его не найти), делать крюк ради покупки дорожной кошачьей еды в специальных удобных банках и дорожного же горшка. А потом пытаться хоть немного поспать в полёте, просыпаться от любого толчка, волноваться за кошку, перестать волноваться за кошку, безуспешно пробовать почитать. Или хуже того, проснуться и выяснить, что ШиКоНах вообще не планировал ехать в Грас-Кан. И с лётчиками не договаривался. И Бусине не обещал. Ну уж нет! – возмущённо думал Анн Хари. И на всякий случай сказал: «Мы прилетели в Грас-Кан наяву». Друг покосился на него с интересом, но смеяться не стал, а только кивнул.

Дома Ший Корай Аранах и кошка сразу отправились исследовать новую территорию, а Анн Хари остался сидеть на крыльце, как будто был не хозяином, а стеснительным гостем и ждал, когда его пригласят.

На самом деле, ничего он, конечно, не ждал, просто сидел на пороге, как любил сидеть в детстве. И не то чтобы вспоминал те моменты, скорее, заново их проживал. Как будто вернулся из школы, и теперь можно клеить на окна цветную бумагу, или отправиться к папе в бар, или залечь на диване с книжкой, или подбить приятелей заглянуть в Пустой Дом, или в одиночку пойти исследовать какой-нибудь незнакомый район. Столько прекрасных возможностей, одна заманчивее другой! Ему всегда было трудно выбрать, потому что хотелось сразу всего.

И сейчас то же самое, – весело думал Анн Хари. – Я Ловец книг из Лейна, художник из несбывшейся вероятности, горемычный мёртвый создатель Грас-Кана, завсегдатай подпольного бара, псих и умник, сновидец, помощник ангела, ничего не отдам, всё моё.

– Эй, – спросил Ший Корай Аранах, – ты чего не заходишь в дом?

– Просто вспомнил, как люблю сидеть на пороге.

– Да ты и так всегда на пороге.

– Типа того. Но сейчас он наконец-то не образ и не метафора, а просто нагретое солнцем крыльцо.

* * *

У них было всего пять дней, потому что лётчики ради Ший Корай Аранаха, конечно, готовы разбиться в лепёшку, никогда не забудут, кто проложил им этот невозможный маршрут, но у них расписание, обязательства, билеты распроданы почти на двадцать декад вперёд, стать разбитой лепёшкой от этого вряд ли поможет. Мог бы помочь второй самолёт, но он пока существовал только в планах – аж на будущий год. Так что им предложили на выбор два варианта: лететь обратно через пять дней или через примерно сорок, но даже это пока неточно, надо посмотреть, как пойдёт.

Анн Хари сейчас с удовольствием остался бы хоть на год, однако он считал своим долгом следить за выходом книг из несбывшейся вероятности и сразу относить экземпляры Юрате; с практической точки зрения это было совершенно необязательно, но метафизически необходимо, как летом регулярно поливать огород. Ший Корай Аранах над ним посмеивался, но его самого примерно таким же огородным магнитом тянуло обратно в Лейн. Поэтому они дали друг другу слово, что просто будут выбираться в Грас-Кан почаще. В самом начале весны – обязательно, Ший Корай Аранах и Бусина ещё не видели, как дружно здесь всё цветёт. И в середине лета, когда в городе большой карнавал. А потом снова осенью, потому что каждая осень в Грас-Кане неповторима, ни одной нельзя пропускать. Причём забронировать эти полёты можно заранее. Да хоть прямо сейчас.

Запасшись билетами, они исполнились оптимизма, и «всего пять дней» превратились в «аж целых пять». Оба знали по опыту, что в пять дней помещается много счастья, особенно если спать до полудня, неторопливо пить кофе и завтракать, а потом отправляться в произвольно выбранном направлении, неизвестно зачем и куда, предоставляя судьбе и городу вместе выбирать для тебя зрелища и придумывать приключения, которые с большой вероятностью завершатся вскоре после полуночи на Ночном базаре в баре «Звезда».

За день до отъезда они наконец добрались до древнего центра Грас-Кана, причудливых фантастических зданий, вырубленных в скале. Оказалось, на вершине скалы, идеальной обзорной площадке, за время их отсутствия открылось кафе. Ну как кафе – просто деревянный прилавок, где с трудом помещались огромный термос с горячим грайти и пара десятков бутылок местного молодого вина. Зато разливали вино по бокалам аж две хозяйки – весёлая взрослая женщина с длинными косами и девчонка, хмурый подросток, из-за таких как она ходят слухи, что у многих детей Грас-Кана тёмные бездны в глазах. Впрочем, у этой девчонки бездны были бирюзового цвета и сияли любовью при каждом взгляде на мать.

Возле прилавка стояли три стола с табуретами, вокруг валялись деревянные ящики. Желающих выпить на вершине скалы было много, но всем почему-то больше нравились ящики, поэтому один стол оставался свободным, как на заказ. Ший Корай Аранах, большой ценитель таких совпадений, вежливо ему поклонился:

– Спасибо, что ты – для нас.

Анн Хари сказал:

– Я жил в Грас-Кане с рождения до восемнадцати лет. А потом почти каждый год приезжал на каникулы к папе. И в отпуск, пока он был жив. Все эти годы шли разговоры, что скоро откроют кафе на скале. Постоянно кто-нибудь собирался. И вроде никаких особых препятствий. Мэрия не запрещала, даже археологи не были против. Здесь нельзя только строить новые здания, но это вообще не проблема: сколотил на коленке прилавок, накрыл его временным тентом, и всё. А место шикарное. Лучшее в городе. Можно не стараться, не придумывать что-то особенное. Что ни сделаешь, всё равно соберёшь толпу. Как, собственно, и получилось. Здесь только напитки, а народу – сам видишь. Нам чудом достался стол! Но при мне кафе на скале не открылось. Как-то не складывалось, и всё. Папа с друзьями считали, что это Грас-Кан не хочет в своём сердце никаких забегаловок. Примерно из тех же соображений, из которых в Эль-Ютоканском Потустороннем музее не открывают буфет. Есть только винная лавка, но это уже на выходе. Для тех, кто всё посмотрел. Вот и здесь – залез на вершину скалы, значит, стой и любуйся городом, не отвлекаясь на бутерброды и выпивку. Благоговей!

– Да я помню, – кивнул Ший Корай Аранах. – Ты мне это уже рассказывал. Прямо здесь прошлой осенью, когда я удивился, что на вершине скалы нет кафе.

– Ой, точно! – воскликнул Анн Хари. – А ты ответил, что Грас-Кану конечно виднее, но на его месте ты бы только обрадовался, если бы в твоём сердце люди пили вино и ели спелые персики. Так это Грас-Кан к тебе, выходит, прислушался? Кстати, смотри, персики у них тоже есть.

Персики раздавали бесплатно всем, кто купил вино. Но желающих было мало: горожане уже успели ими объесться. В Грас-Кане везде растут персики, и сейчас как раз подходил к концу их сезон. Но гости из Лейна от персиков пока не устали. Шёл всего пятый день. Один персик они дали кошке – играть и всех вокруг развлекать. В Сообществе Девяноста Иллюзий нет футбола, но по неизвестной науке причине люди всё равно обожают смотреть, как кто-то гоняет мяч.

– Ты из Лейна сразу в ТХ-19 завеешься? – спросил Ший Корай Аранах с таким неодобрительным видом, словно Анн Хари уже сказал ему «да».

Но тот отрицательно помотал головой.

– Точно не сразу. Хочу побыть дома. Сидеть и лениться. Закутаться в зимний халат и, не вставая с дивана, полдня читать книжку. Не по работе, не из несбывшейся ТХ-19, а, к примеру, какой-нибудь старый Хой-Броххский любовный роман. А потом пройтись по издательствам, составить список, что из моей добычи в каком порядке будет сейчас выходить. Это не то чтобы жизненно важно, но в делах должен быть порядок. Ну или не должен. Но всяко хороший повод подольше дома пробыть.

– А тебе нужен повод? – удивился Ший Корай Аранах.

– Да не то чтобы нужен. Но с поводом проще. Ты сам сказал, что я всегда на пороге. Так и есть. И на этом пороге я мечтательно пялюсь в две дали сразу. Или в три. Или в шесть. Если одинаково сильно хочешь и того, и другого, и третьего, и девятьсот двадцать пятого, трудно выбрать что-то одно. Счастье, когда обстоятельства сами решают, как вышло с нашей поездкой. Ты просто поставил меня перед фактом. И правильно сделал. Если бы сперва со мной посоветовался, я бы, чего доброго, до конца года гадал, ехать или не ехать. Насколько сильно мне сейчас хочется? И могу ли я отложить дела?

– Всё-таки тебя подменили, – сказал Ший Корай Аранах (конечно по-русски, на языке Сообщества Девяноста Иллюзий такими вещами шутить нельзя). – Раньше для тебя обстоятельства были поводом всё сделать по-своему. И заодно закатить скандал.

– Когда ничего особо не хочется, обстоятельства страшно бесят, – согласился Анн Хари. – Зато пробуждают хотя бы одно желание – поступить им назло. Меня это здорово выручало. Лучше быть склочным придурком, чем унылым говном. Но теперь-то я хочу всего, да побольше. Будь моя воля, на год бы остался в Грас-Кане. Но не останусь, конечно, хотя воля есть, и она – моя. Потому что ещё я хочу жить в Козни с тобой и Бусиной. И в несбывшемся Вильнюсе рисовать. К тому же я дочитал Карашский эпос и теперь мечтаю побывать в Улимхайе, а это целое дело, надо серьёзно готовиться: как минимум научиться их манерам, обычаям и языкам. И Хой-Брохх! Я там не был даже на практике. Когда я учился, Хой-Брохх считался бесперспективным направлением, на которое незачем тратить учебное время, не повезло. А минувшей весной Тэко Машши позвал меня в экспедицию по Тропам Странствий, и я отказался, потому что её просто некуда втиснуть. Локти потом кусал. Но будут ещё экспедиции, одна другой интересней, то есть каждый год меня ожидает новый соблазн. Плюс сам по себе Эль-Ютокан. Лийс рассказал, как у них жизнь устроена, и мне теперь туда снова надо, причём не на день или два. Это счастье, конечно, но трудное – когда хочешь так много, настолько разного. И каждый день, как в детстве – сокровище, обещание, дар. Ужасно длинный, но всё равно чересчур короткий! Научишь меня жить долго? Лет за шестьсот-семьсот я как раз всё успею. Правда, заранее страшно подумать, сколько за это время я ещё захочу.

Ший Корай Аранах улыбнулся, погладил Бусину, которая запрыгнула ему на колени и явно собиралась лезть дальше, на стол. Разломил спелый персик, убрал от греха (от кошки) подальше бокал с вином. Сказал:

– Долго жить, если что, очень просто. Берёшь и живёшь, день за днём.

* * *

• Что мы знаем о Лейне?

Что это город у моря, скорее, даже город вдоль моря: в длину сорок семь километров, в ширину – всего три. Что там зеркальное небо; впрочем, только над центром; на окраинах Лейна, над крытым Прибрежным рынком, корабельными доками, районами Козни, Политехнический и Сады небо вполне обычное: днём бирюзовое, тёмно-лиловое по ночам.

• Что мы знаем о Лейне?

Что в Лейне хозяйничают два ветра, тёплый приходит с моря, холодный – с гор. И буквально дней десять назад, в конце очень долгого лета, горец внезапно задул и дует там до сих пор, вынуждая прохожих кутаться в плед – это нынче новая мода, их носят как огромные шарфы вместе с куртками, шубами и пальто. Впрочем, синоптики обещают, что уже послезавтра горному ветру надоест развлекаться, и наконец-то наступит нормальная тёплая осень или (в этом вопросе они пока не пришли к единому мнению) весна, вторая в этом году.

• Что мы знаем о Лейне?

Что в саду на окраине Козни (как раз одного из районов, над которыми зеркального неба нет) сидят, закутавшись в одеяла, два, условно говоря, человека, мужчины настолько неопределённого возраста, что с виду даже примерно не скажешь, сколько им лет. Ясно только, что обоим больше шестнадцати и меньше шестидесяти (первое – правда, второе – нет). И один (тот, на чьей ноге дрыхнет пёстрая кошка) говорит: «Мне снова приснился поезд, увозивший меня из несбывшейся вероятности. Но в кои-то веки это был не кошмар. В этом сне я был не растерянным пассажиром, который, утратив судьбу и память, мается дурью и стаканами пьёт коньяк в смутной надежде, что скоро от него ничего не останется, в смутном же ужасе, что вообще ни от чего не останется ни хрена. А машинистом. Таким, знаешь, опытным железнодорожником с крепкими нервами, которому не до маеты и забвения, у него есть маршрут, расписание, пульт управления, лампочки, рычаги, регулятор давления и что там бывает ещё. Мне так понравилось, слушай! Аж наяву захотелось попробовать». А второй, невысокий, смуглый, с пышной копной невесомых серебристых волос, обнимает его и смеётся: «Ну так возьми и попробуй, кто ж тебе не даёт».

Вильнюс, сентябрь 2022

Дана смешивает коктейль под названием «Синька» (за вечер уже восьмой). Это её давнее изобретение – обычный джин-тоник, плюс «Блю Кюрасао» (не ликёр, а просто сироп). Вкус джин-тоника от сиропа не портится, благо много не надо, буквально нескольких капель достаточно для получения синевы. Артур режет хлеб и греет духовку, значит, скоро будут сырные сухари. Куница Артемий гоняет по полу круглую жёлтую сливу; собственно, сразу три. Кот Раусфомштранд хотел бы составить ему компанию, но не может, он занят: в «Крепость» наконец-то пришли марсиане, значит, надо всё бросить и у Нади на коленях лежать, потому что беда с этой Надей, никогда не знаешь, через сколько снов-пробуждений она снова вернётся и надолго ли с нами останется; наверное, надо выучить человеческую астрономию, чтобы полный цикл её оборотов вокруг «Крепости» правильно рассчитать. Отто балансирует на стремянке, практически упираясь головой в потолок, он фотографирует отражение старика Три Шакала, которое, как оказалось, именно с этого ракурса наиболее удачно двоится и распадается, шикарная выйдет серия, если упросить всех по очереди постоять перед этим окном. Тим и Юрате сидят в обнимку, уткнувшись в её телефон, и она торжествующе шепчет: «Видишь, ничего никуда не девалось, есть нормальные новые книги, это только на виду лежит одна мертвечина, ино ещё побредём». Самуил в наушниках слушает запись Наиры, которая (тщетно) пытается сделать вид, будто ей всё равно, что он скажет, и, самое главное, попросит ли послушать ещё. Миша и Томас играют в нарды, как в старые (невозможные) времена, и Томас ощущает себя почти в «Исландии», пока кубики катятся по доске, а Миша (азартный Ловец Анн Хари) смотрит на них с таким отчаянным выражением, словно может сейчас проиграть или выиграть целое состояние, а не символический евроцент. Айтишники Симон и Степан, которые нынче так заработались, что ничего не ели с самого завтрака, делят милосердно выданный Даной последний вчерашний гамбургер в синей обёртке с причудливыми узорами, свежий и сочный, как будто его приготовили час назад. Ювелир Каралис (Борджиа) с начала весны не был в «Крепости» и теперь с восторгом настоящего неофита разглядывает обстановку, особенно разрисованный разноцветными рыбами потолок. Старуха Мальвина в длинном алом бархатном платье (ей Надя! из настоящего Лондона! привезла!) неподвижно сидит на стуле с блаженной улыбкой, привыкает к роли царицы мира и планирует на будущее великие царственные дела. Кресло в дальнем углу пустует, там недавно сидел Свидетель-Поэт, он выпил синий джин-тоник, выкурил две сигареты, сунул в банку десятку и незаметно вышел, в смысле проснулся неведомо где, довольный (надеюсь) своим сновидением, а с точки зрения наблюдательной, глаз с него не сводившей Даны, как в фантастическом фильме исчез. Но все остальные на месте, включая соседа Андрея, который вернулся с Корсики (и, как ни странно, этому рад). Просто он сейчас в коридоре разбирается с лампой, там давным-давно пора патрон поменять.

Счастье – это когда все дома, – думает Дана. – Мама часто так говорила, бесила меня ужасно. Типа, чтобы не сделать её несчастной, все должны, как гвоздями прибитые, дома сидеть. Но мне-то уж точно никто ничего не должен. Просто иногда так само получается: все, кто мне дорог, собираются в «Крепости». И это так похоже на счастье, что вероятно оно и есть.

* * *

– Кто хотел ещё одну «Синьку»? – спросила Дана. – Можете забирать.

Самуил снял наушники, прикоснулся к плечу Наиры. Сказал:

– Очень круто. А есть ещё? А можно где-то купить все ваши записи? И на каком носителе? Только, пожалуйста, не посылай меня в интернет. Я – этот… Тимка, напомни, как в старину назывались люди, которые ненавидели технику?

– Луддиты! – дружным хором подсказали Дана, Миша, Юрате и Надя. А Тим ничего не ответил, он даже вопрос не услышал, так увлечённо читал.

Наира просияла:

– Не пошлю тебя в интернет. Могу весь концерт записать на флешку. Ты её сам в компьютер воткнёшь?

– Тимка воткнёт куда надо, – сказал Самуил с интонацией «не царское это дело». – Затем и нужны друзья.

Артур достал из духовки противень с горячими сухарями, сам схватил один и призывно им хрустнул – дескать, смотрите, что у нас есть.

Айтишники налетели на сухарики первыми, как два огромных орла. Потому что половины (даже эль-ютоканского) гамбургера тому, кто не ел весь день, недостаточно. И противня сырных сухарей недостаточно. Но им не хотелось вот прямо сейчас уходить из «Крепости» в какой-нибудь ресторан.

– А можно мы пиццу сюда закажем? – спросил у Даны Степан. – Я курьера снаружи встречу, и все дела.

– Так на Мальвинин адрес заказывай, – сказала Дана. – Она разрешает. Мы так уже делали пару раз. Когда курьер приближается, кто-то идёт в подъезд, стоит под Мальвининой дверью и караулит заказ.

– Гениально! Отлично! Шикарно! Мне тоже надо! Всего да побольше! Ты пиццу будешь, художник? Сами вы веганы! Возьму всем суши, раз так! – вразнобой заговорили присутствующие, да с таким пылом и страстью, что Дана почти устыдилась и дала себе слово срочно пополнить запасы сыра. И может быть, даже супную вечеринку в ближайшие дни повторить.

– А чтобы было весело ждать еду, – сказал голос свыше (Отто с вершины стремянки, практически с потолка), – я могу вас фотографировать. Но не коллектив, а по очереди. Будет портрет окна. Нет, не окна, портрет отражения! Эти старые стёкла – интересные зеркала.

– Кому что, а голому баня, – улыбнулась Наира. – Ладно, я согласна быть первой, чтобы всем стало завидно и они тоже захотели портреты. Куда надо встать?

– Такое странное в этом окне отражение, – сказал Степан, когда пришла его очередь фотографироваться. – Как будто не очень-то я. Или я, но какой-то другой. Из прошлой жизни, в которую верят буддисты. А может, даже из будущей. Или из параллельного мира, тоже ничего вариант.

– Мои фотографии будут про это, – подтвердил со стремянки Отто. – Про других, параллельных нас! Это, наверное, плохо, когда художник заранее объясняет. Надо оставить тайну. Чтобы каждый сам понимал. Но я очень счастливый, когда вижу, как получается. И не могу молчать. В стекле мы немножко другие. И фотографии сверху. Как будто на нас смотрят с неба. Это то, чего я хочу. Чтобы с неба всегда смотрели. Не отвернулись. Я не согласен, если небо больше не смотрит на нас!

Словно бы в ответ на его заявление свет мигнул и погас. Несколько человек рассмеялись; впрочем, скорее нервно, чем весело. Остальные притихли. Только Мальвина едва слышно пробормотала: «эврифин вилби файнхи», – а Томас деловито спросил:

– Это у нас выбило пробки или во всём доме такая херня?

Отто позвал со стремянки:

– Юрате! Это небо сердится, что я так сказал? Или оно согласное? Я не понял. Только ты можешь знать!

Но вместо Юрате ответил сосед Андрей. Крикнул из коридора:

– Я нечаянно. Не волнуйтесь! Сейчас всё исправлю.

– Вот видишь, – обрадовалась Юрате, – это знак! Тебе без меня человеческими словами ответили. Небо от нас нечаянно отвернулось. Оно не хотело! И обещает исправиться прямо сейчас.

В темноте тихо скрипнула дверь. И весёлый мужской голос спросил:

– Это что, у вас уже совсем апокалипсис? Настолько, что света нет?

– Явилась пропажа! – обрадовалась Юрате.

– Я тебе дам апокалипсис! – возмутился Миша (Анн Хари). – Я только начал у Томки выигрывать. Вообще не смешно!

– Дядя Лех! – заорала Наира.

Артур подтвердил:

– Точно. Лех.

Куница Артемий, обычно неразговорчивый, рыкнул басом, мяукнул почти по-кошачьи и хихикнул, совершенно как человек.

Пока куница Артемий рычал и мяукал, Самуил как раз успел сказать: «Электричество починили, свет включился», – на родном языке. И свет, конечно же, сразу включился. Судя по тому, как Самуил теперь себя чувствовал, он починил не какую-то несчастную лампочку в баре, а как минимум всю городскую электросеть. В обморок, спасибо железному организму, не грохнулся, но захотел срочно лечь. Ладно, – флегматично подумал Самуил (Шала Хан), рухнув в мягкое кресло, – что сделано, сделано, всяко лучше сидеть при свете, я молодец. Но больше в эту странную местую технику лучше не буду лезть.

Лех, огромный (по крайней мере, так всем сперва показалось), счастливый, сияющий (метафорически, хотя, может, и нет), поднял руки в приветственном жесте, как бы обняв сразу всех, адресно улыбнулся Наде, которая тихо ойкнула и прижала к себе кота, но шагнул первым делом к Дане и крепко её обнял. Сказал:

– Не узнаешь меня – обижусь. И не буду с тобой разговаривать… вру, конечно, ещё как буду! Но таким, знаешь, говнистым тоном, как будто ты одолжила у меня комментарии Гали Коган к «Возрождению магии»[73], обещала прочитать за неделю, но до сих пор, засранка такая, не отдала.

– А ведь точно! – ахнула Дана. – Главное, я же их тогда дочитала. И отложила, чтобы отдать. Но потом как-то всё стремительно закрутилось, за нами приехали поезда… Господи, Лешек. Мать твою за ногу, родненький. Так не бывает. Как я вообще до этого дня дожила?

– Ого! – улыбнулась Юрате. – Вспомнила!

– Одно из двух, – ответила Дана. – Или вспомнила, или сошла с ума. Вторую версию отметаем. Она мне не нравится. И не похожа на правду, у меня очень крепкая психика и хорошая голова. Значит, действительно вспомнила. Это многое объясняет… да вообще сразу всё! Почему ты раньше мне не сказала? – И повернулась к Артуру: – А ты мне почему не сказал? – Но тут же взмахнула рукой, словно бы зачеркнула свои вопросы: – Ладно, я уже поняла. Рассказывать не помогло бы, надо, чтобы сама.

– А я думал, спятил на старости лет, – вдруг сказал Три Шакала. – Сочинил себе прошлую жизнь, в которой я весёлый сапожник. Просто для равновесия, чтобы точно-точно больше никакой философии, задолбала она меня. Ну я как-то даже не огорчился, спятил так спятил. Ничего страшного, пока я держу язык за зубами и никому о своих фантазиях не рассказываю. Так я привычный, ещё при советах научился про Дерриду с Витгенштейном[74] молчать.

– Арунас, миленький! – всплеснула руками Дана. – Ты давай подыши, как Юрате учила. Тебе же волноваться нельзя.

– Да всё мне можно, – отмахнулся старик Три Шакала. – Был уверен, что я – маразматик. А оказался сапожник из царства фей. Это гораздо больше, чем я смел рассчитывать. Что мне вообще сделается теперь.

Степан с Симоном, которые всё это время сидели обалдевшие, но довольные, словно при жизни попали в райский иммерсивный театр, одновременно уставились в свои телефоны, хором воскликнули: «Пицца!» – и вдвоём убежали её встречать. Юрате тоже посмотрела на телефон и спросила:

– Мирка, ты уже доиграл? Наши суши пишут, что через три минуты приедут. Низкий старт!

Лех рассмеялся:

– То есть я вот настолько удачно зашёл? Пицца, суши. Это вообще интересно. Ну у меня и чутьё!

* * *

Надя говорит:

– Спасибо за музыку. Все четыре диска – точное попадание. Я бы тебя сейчас обняла, но у меня моральные обязательства. Не могу безответственно ссаживать на пол кота.

Кот Раусфомштранд, услышав про моральные обязательства, смотрит на неё с интересом: ну ты, мать, загнула! Не знал, что у нас с тобой всё настолько серьёзно. Но я даже рад.

Лех улыбается:

– То есть кот – единственное препятствие? Ладно, тогда не будем спешить. Мне и самому нужно время, чтобы настолько прекрасную новость переварить.

Дана вздыхает:

– Теперь как-то даже не верится, что столько лет ни черта не помнила. Дура дурой жила!

Артур отвечает:

– Да ладно тебе. Все бы такими дурами были. По-моему, самое главное ты тайком от себя понимала и знала всегда.

Он гладит куницу Артемия, который от событий этого вечера (особенно появления Леха и суши с лососем) несколько охренел, и добавляет:

– Но про наш роман ты действительно как-то слишком уж долго не помнила. Вот это был серьёзный пробел!

Мальвина тихо, чтобы больше никто не услышал, спрашивает:

– Когда стало темно, я сказала твоё волшебное заклинание, и сразу включился свет, пришёл добрый гость, откуда-то появилась еда. Это же заклинание так подействовало? Получается, я всех спасла?

Надя не умеет обманывать, даже когда говорит на лживых чужих языках. Но она по опыту знает, что порой формальная ложь может стать большей правдой, чем правда. Поэтому отвечает:

– Да.

Отто улыбается Леху и хочет сказать ему сразу всё: что их встреча в Гданьске и поездка домой – лучшее, что с ним в жизни случилось, это примерно как знакомство с Наирой, только не про любовь, а про мистику, хотя мистика – тоже любовь; что мечтает однажды показать свои фотографии, мне очень надо чтобы ты их увидел, запомнил, просто знал, что такое есть, это важно, – думает Отто, – потому что мои лучшие фотографии – это свидетельства чуда, я придворный художник здешних чудес; что больше всего на свете он хотел бы стать ведьмой, понятно, что Леху не до того, он здесь сейчас не за этим, не ищет учеников, но вдруг, – надеется Отто, – у меня большие способности, иначе как вообще объяснить это всё, что со мной происходит, короче, если есть учебник для начинающих, принеси мне, я сам научусь. И так далее. У Отто сейчас очень много мыслей, эмоций, желаний, идей, которые он и по-немецки не сформулирует, потому что забыл не только русские и литовские, а все слова на свете вообще. Но Отто собирается с духом и произносит звенящим от волнения голосом:

– Лех, ты – капец.

Борджиа (он же Йонас Каралис, известный в городе ювелир) говорит:

– Представляешь, я вспомнил, как сильно тебя стеснялся. Ты был такой взрослый, друг Аньова, великий художник. А я – совсем молодой мальчишка, начинающий скульптор. Мечтал, что ты однажды с компанией зайдёшь ко мне в мастерскую, увидишь мои работы, и мы станем дружить.

– Ничего, теперь наверстаем, – обещает Миша (и Мирка). – Жизнь длинная. Попробую как-нибудь для начала в «Исландию» тебя привести.

Борджиа (и Каралис) кивает, пытается улыбнуться и вдруг закрывает лицо руками. И так долго-долго сидит. Наконец произносит, мучительно запинаясь, как будто каждое слово надо придумать заново, вылепить языком, обточить зубами, а уже потом говорить:

– Там, нигде, моя Маруся осталась. Уснула. Я не смог её разбудить. А потом не мог даже помнить. То-то я в этой новой жизни толком никого не любил. Как ты думаешь, она однажды проснётся? Мы ещё встретимся? Есть такой шанс?

– Есть! – уверенно отвечает Миша (Анн Хари). А что ещё тут можно сказать.

Самуил (Шала Хан) шепчет Тиму:

– Когда я выбирал для работы ТХ-19, вроде знал, чего следует ждать от этого направления. Много хороших книг и так себе уровень бытия. Ладно, не страшно, есть цивилизации и похуже, зато здесь можно быстро сделать карьеру, мало где умеют так интересно писать. К чему меня точно жизнь не готовила, так это к тому, что в ТХ-19 я стану свидетелем стольких чудес.

– Твоя правда, – улыбается Тим (Ловец книг Та Ола). – Сам в шоке. А ведь это только начало. Чем больше дров, тем дальше в лес!

Томас говорит:

– Я там был. Один раз. Представляешь, только приехал в Вильнюс, вышел утром из дома, ничего такого специально не делал и вдруг к Мите в кофейню попал. Ненадолго, но мне хватило, чтобы вспомнить себя и нас. А потом, тем же вечером, встретил Мирку и пришёл с ним сюда. Конечно, остался жить в Вильнюсе, куда я теперь отсюда поеду, не совсем же дурак. Но туда, где Митя с кофейней, я больше не попадал. Мирка говорит, когда-нибудь всё получится, надо набраться терпения, подождать. И вдруг появляешься ты! Я сразу подумал: ты же ведьма и, наверное, знаешь какой-нибудь ритуал. Научи! Если часто нельзя, я, честно, не буду. Только с Митькой кофе попью. Мне очень его не хватает. С детства был самый близкий друг.

Лех разводит руками:

– Нет таких ритуалов. Не настолько наша наука продвинулась. Согласно законам бытийности, которые я учил, физическое существование несбывшейся вероятности вообще невозможно. Тем не менее ты там был. И многие были. И уносили оттуда вещи. Материальные объекты, которые в обычной сбывшейся вероятности благополучно продолжают существовать. Мирка вон стибрил целую кошку. А я там сейчас постоянно живу. Это вообще интересно. И даёт нам надежду. Есть пространство, значит, будут и ритуалы, куда они денутся. Просто их придётся изобретать самому. Как только что-то начнёт получаться, обязательно тебя научу.

Арунас (старик Три Шакала) спрашивает Наиру (просто потому, что устал молча думать, а она сейчас рядом сидит):

– Я же правильно понимаю, что даже при такой двойной биографии мои дочка с сыном никуда не деваются, всё равно остаются моими детьми?

Наира кивает:

– Та же история. У меня мама с папой живут в Ереване. И Отто, такой прекрасный – отсюда весь, целиком. Мне Лех когда-то сказал, что все, кого любишь, считаются. И в общем закрыл вопрос.

Степан рассказывает (а Симон сидит рядом и смотрит куда-то в пространство, он в шоке и вообще интроверт):

– У нас на работе один чувак утверждает на полном серьёзе, что мы однажды попали в какую-то неправильную реальность. В смысле, не только наш офис, весь мир. С тех пор всё пошло косо-криво. Не так, как должно было быть. Он это вроде не просто от скуки выдумал, а математически рассчитал. Лично я ничего в его расчётах не понял; впрочем, не особо вникал. По-моему, к таким странным выводам может прийти только конченый псих. Но он оказался прав, получается. Вопреки всякой логике! И как теперь быть?

Юрате смеётся:

– Рассчитал он! Математически! Интересная штука жизнь. Я считаю, этому гению за научное достижение полагается приз. Дорогой! – кричит она Леху. – Это не очень страшно, если я твой подарок незнакомому дядьке отдам?

– Я отомщу! Притащу тебе целый ящик, – грозится Лех.

– Отлично, – заключает Юрате. – Тогда всё в порядке.

И вручает Степану бутылку розе.

Наира сидит на столе, потому что такова её воля. Болтает ногами и что-то тихонько напевает под нос. У неё больше нет вопросов, ей просто нравится, что весь мир вот настолько пошёл вразнос.

* * *

• Что мы знаем о Вильнюсе?

Что на улицах города иногда появляется крупный мужчина в тёмной неброской одежде, всегда по сезону, длинные светлые волосы связаны в хвост; было бы можно назвать его неприметным, если бы не выдающийся рост. Хочешь не хочешь, а даже в потёмках издалека заметишь эту сажень; впрочем, он далеко не один такой в городе, у нас тут много высоких людей.

И ещё одна странность – в любую погоду, даже ночью, он ходит в солнцезащитных очках. Носит их с тех пор, как, случайно отразившись в витрине, заметил, насколько ярко сияют его глаза. Не метафорически, как говорят, описывая радость и вдохновение, а именно светятся, как два небольших фонаря. Он решил не пугать прохожих; кстати, может быть, зря.

• Что мы знаем о Вильнюсе?

Что высокий мужчина в тёмных очках иногда прикасается к стенам его домов и камням мостовых таким нежным жестом, словно у них вот-вот начнётся роман. И что-то им шепчет – тихо, не расслышать издалека.

Впрочем, даже человек с чутким слухом, оказавшись поблизости, услышал бы не связную речь, а только шумные выдохи, долгие гласные, ласковые шипящие, сонорные, похожие на ангельские смешки.

Но городам языки изучать не надо. Города и так понимают всё сказанное людьми, если, конечно, обращают на это внимание (а они не всегда, но часто всё-таки обращают, когда говорят непосредственно с ними или хотя бы о них).

• Что мы знаем о Вильнюсе?

Что осенью двадцать второго года и сменившей её зимой, и весной двадцать третьего, и летом двадцать четвёртого, и прямо сейчас, и потом кто-то ему говорит с невозможной (пока) в человеческом мире сокрушительной (но созидательной) ясностью: «Я люблю тебя, дорогой». А иногда (и всегда), ощутив свою силу, разгораясь, как немыслимый чёрный свет, добавляет (дышит, поёт и свистит, запинается и грохочет): «Мы несомненно есть».

Вильнюс, сентябрь 2022, никогда, иногда, всегда

– Удивительную рекламу выдал мне интернет, – сказала Наира.

Отто изобразил живую заинтересованность. Хорошо быть актёром! Сценические приёмы иногда натурально спасают. Например, когда любовь твоей жизни внезапно начинает рассуждать о чём-то беспредельно неинтересном. Вот как сейчас, про рекламу и интернет.

– Сегодня какое число? – спросила Наира. – Десятое? Ага, значит, завтра в семь часов вечера в центре Вильнюса будет концерт для храмовых колоколов…

Отто привычно решил, что неправильно понял. У некоторых слов бывает много разных значений. Наверное, «храмовый» это не только «церковный», а какой-то ещё.

– …и медных духовых, – завершила Наира. – То есть, труб. Ну это как раз логично. С двадцатого года мы столько раз пошутили про апокалипсис, что уже пора бы архангелу вострубить.

– Апокалипсис понимаю! – обрадовался Отто. – И трубу понимаю. И знаю, что такое «концерт». Но всё вместе не понимаю. Какое тут содержание? Или надо сказать «сюжет»?

– Так я тоже не понимаю, – подхватила Наира. – Реклама мелькнула, я её прочитала. Захотела больше узнать про концерт, в котором каким-то образом согласились принять участие аж церковные колокола. Загуглила – нигде ни слова. А ведь это, по идее, значимое событие. Всюду должны рекламировать, причём заранее, хотя бы за месяц начать. Но на городских сайтах пишут только про очередной марафонский забег под патронажем сети супермаркетов. А с композитором совсем смешно получилось. Вместо него поиск выдаёт примерно миллион парикмахерских…

Отто окончательно растерялся:

– Почему парикмахерских?

– У него фамилия Барбер[75]. По крайней мере, я так запомнила. Но гугл его не знает. Гугл, собака, не знает вообще ничего! Короче, мне интересно, что это было. Примерещилось? Розыгрыш? Кто-то сочинил безумный концерт с участием храмовых колоколен и заплатил инсте за его рекламу, просто так, чтобы изысканно пошутить? Не знаю, что думать. Но завтра обязательно схожу в Старый город, проверю, вдруг там действительно что-то будет. А ты?

– Я иду! – согласился Отто, страшно довольный тем фактом, что это информация оказалась по-настоящему сложная, а не он затупил. И, подумав, добавил: – Если такое странное, надо нашим рассказывать. Юрате, соседу. И в «Крепость» ходить.

* * *

– Ага, объявилась пропажа! – сказал Миша (Анн Хари). – Два дня не мог до тебя дозвониться, решил, что так зачем-нибудь надо, смирился и домой убежал. Теперь понятно, почему я прямо с утра сюда подорвался. Ну то есть формально после обеда, но до обеда я праведно спал, потому что уснул на рассвете, у нас ночи сейчас какие-то совсем невозможные, вторая весна есть вторая весна. Ладно, неважно, факт, что вскочил буквально посреди интересного разговора и стал одеваться, на ходу доедая завтрак, так спешил, что кофе еле успел допить. Как будто я сказочный джинн, и кто-то, зараза такая, трёт лампу! А ведь собирался какое-то время дома нормально пожить.

– Вот на что я бы посмотрела, – усмехнулась Юрате, – так это на твою нормальную жизнь.

– Так она же правда просто нормальная. Жить – отлично, а смотреть… ну, даже не знаю. Со стороны должно быть красиво и скучно, как авторское кино. За исключением тех эпизодов, когда Бусина гоняет по дому мой телефон, а мы бегаем следом и просим не хулиганить. Конфликт, катарсис, динамика! Плюс кошка в кадре, это всегда хорошо. Надо будет попробовать привести тебя в гости. С людьми ТХ-19 этот номер никогда не проходит, но из тебя примерно такой человек ТХ-19, как из меня национальный герой Монголии.

– Вот ты однажды дошутишься, – строго сказала Юрате. – И на вокзальной площади в Улан-Баторе появятся статуи, изображающие тебя в полный рост.

– Ну я же не на своём языке говорю эти глупости.

– Кошку ты тоже по-русски грозился украсть. И чем это кончилось?

– Тем, что она теперь дополнительно украшает мою нормальную скучную жизнь. Ты совершенно права, больше не буду глупо шутить про Монголию. Зачем тратить силу слова на всякую ерунду. Лучше сразу буду грозиться, что однажды отсюда тебя украду.

– Тема! – согласилась Юрате.

Миша (Анн Хари) надолго умолк, сосредоточился, проверяя свои возможности. Вздохнул:

– Прямо сейчас не выйдет. Но думать об этом не особенно трудно. Уж точно не как воскресить покойника. Так что однажды у нас всё получится, точно тебе говорю.

– Ладно, – улыбнулась Юрате. – По крайней мере, я дожила до такого дня, когда получается верить в подобные обещания. Даже не верить, а знать. Естественно, я однажды попаду к тебе в гости! А как иначе. До Гданьска вон уже добралась. А ещё недавно просто уехать из Вильно казалось даже большей фантастикой, чем друзей в иных реальностях навещать.

– До Гданьска? – опешил Миша (Анн Хари). – Ты ездила в Гданьск? Но как?!

– Как все люди ездят. Туда и обратно две ночи в автобусе, плюс полтора дня была там. Интересный город. Чокнутый на всю голову. Но вполне добродушный. Чувствуется влияние Леха. Воскресил и заодно воспитал.

– То есть ты теперь можешь уехать из Вильнюса?

– Получается, да. Было трудно, но, будешь смеяться, скорее психологически. С непривычки. Психика, понимаешь ли, внезапно обнаружилась у меня! Не особо стрессоустойчивая, но кто её спрашивает. Адаптируется как миленькая. В ближайшие годы нам с психикой придётся много поездить. По всем городам, где побывали мои поезда.

– И в Улан-Батор? – зачем-то уточнил Миша.

– Ну видимо. Чем твой поезд хуже других. Заодно выясню, как там твои статуи. Уже стоят или надо ещё пару раз пошутить. Ну что ты так смотришь, словно вот-вот в обморок грохнешься? Нормально всё, дорогой. Я понемножку себя собираю. Что собираю, хорошая новость, что понемножку – ну, так. Пошли погуляем. Наира сказала, что нынче вечером в Старом городе может быть какой-то странный концерт. Она не уверена, да и я пока не особо уверена. Но что буквально за пару часов до его начала ты к нам примчался как джинн из лампы, это ты молодец.

* * *

Ранним воскресным вечером Томас вышел из дома, хотел прогуляться, пока не стемнело, а потом заглянуть к Дане в бар. Квартиру он снял в Новом Городе, без ремонта, зато недорого и с нормальным хозяином, её один из бывших студентов старика Три Шакала сдавал. Но важно сейчас не это, а что квартира была не на той же улице, где он первые несколько суток в Вильнюсе ночевал. Даже, можно сказать, далеко оттуда; ну как далеко, просто довольно ощутимое расстояние, быстрым шагом примерно четверть часа. А он только вышел из дома, свернул за угол и почти сразу почувствовал запах кофе, увидел нараспашку открытую дверь. Подумал: ага, всё-таки есть рядом со мной кофейня, только гугл её почему-то не знает, и я проглядел. Может совсем недавно открылись? Правильно сделали, если кофе нормальный, буду часто к ним заходить.

Переступил порог и только тогда осознал, что случилось. Понял, куда именно он вошёл. Стоял там, смотрел на Митю, который чистил кофемашину и пока его не заметил, почти возмущённо думал: ну как же так?! Это другая улица, не та, где он был в прошлый раз. Они что, блуждающие, эти входы и выходы? И как тогда их искать?

Митя наконец обернулся. Сегодня он был не сонный и не растерянный, а совершенно нормальный Митька, даже без скидок на обстоятельства. С этой своей фирменной как бы ироничной ухмылкой и по-детски открытым взглядом больших серых глаз. Сказал:

– Вот это ты вовремя! Удачно меня застал. Я как раз уходить собирался. Машину выключил, но это не страшно. У меня сегодня фильтр обалденный. Хотя вроде обычные зёрна. Сам, короче, не ожидал.

Выдал ему чашку кофе и себе налил за компанию, буквально на два глотка. Томас, который всё это время молчал, словно боялся, что от звука его голоса Митя с кофейней исчезнут, наконец произнёс, осторожно, как ходят в потёмках:

– Я так рад.

– Я тоже! – ответил Митя. – Главное, уже мог бы уйти. Но задержался почистить машину. И тут ты! Пойдёшь со мной к филармонии?

Да я куда угодно с тобой пойду, – подумал Томас. И молча кивнул.

– С утра объявили по радио… или не с утра? Не по радио? Может, сказал этот дядька с собакой, который днём заходил? – Митя нахмурился, потёр лоб и виски, но тут же снова повеселел. Воскликнул: – Так Таня же! Точно, она забегала. Вчера или позавчера. Чёрт знает сколько её не видел, и вдруг заявилась такая, как ни в чём не бывало – привет! Это Таня сказала, что «Осенний Огонь» состоится сегодня в обычном месте, у филармонии. Она им рисовала афиши. Еле успела. Организаторы спохватились в последний момент.

Томас так и сел (фигурально, но и физически тоже, на стул). Не столько сказал, сколько выдохнул:

– «Осенний Огонь»? Да ты что.

– Ну так обещали, что возобновят концерты, как только будет возможность, – напомнил Митя. – Получается, она снова есть.

* * *

– Чёрт знает, может оно только так и работает? – задумчиво сказал Лех. – Я имею в виду, долгие годы ничего не менялось. Мы жили своими новыми жизнями, как будто они единственные, никто ни хрена не помнил, от нашей реальности ничего не осталось, кроме смутного наваждения, и даже от Аньова – только бледная тень. Так было, пока здесь не начался полный трындец. И тут всё как задвигалось! Как понеслось! Это вообще интересно. Пока новый дивный сбывшийся мир, ускоряясь, несётся к лешим в болото, наши книги издаются… ну, предположим, на Марсе. Наши картины упёрли из толком не сбывшейся вероятности в какой-то невозможный музей на границе яви и сновидения. Мы сами постепенно вспоминаем себя и собираемся в Вильно. Не представляю, к чему мы придём в итоге. Но мне нравится сам процесс.

– Когда меня в очередной раз накрыло – вспомнила Дана, – то ли в самом конце череды карантинов, то ли уже после начала войны, Юрате в сердцах сказала: «Ну а чего ты хотела, агония реальности, утратившей право на существование, выглядит примерно как-нибудь так». Она меня тогда напугала до остановки дыхания; впрочем, сама же утешила, уже и не помню, как. Коронный номер Аньова – мгновенно утешить любого, предварительно до смерти напугав. На самом деле неважно. Я не это хотела сказать. А что теперь понимаю, о чём тогда говорила Юрате. И насколько была права.

– Вот ты умеешь драму! – восхищённо заметил Артур. – Только что мне казалось, жизнь прекрасна, мы устроили себе выходной, пошли на прогулку, дождь прекратился, и при этом достаточно холодно, чтобы я смог надеть оранжевое пальто. Но послушал тебя, и мне так больше не кажется. Жизнь тлен, пальто не поможет, дождь опять начинается, мы все умрём.

– Врёшь, – улыбнулась Дана.

– Да вру конечно, – легко согласился Артур.

– Пальто, кстати, убийственное, – заметил Лех. – Где такие берут?

– На Марсе. Или в параллельной Вселенной. Или всё-таки в другом измерении? Я не знаю, как это правильно называется. Но пальто подарил Самуил.

– Да я тоже не знаю, как правильно, – признался Лех. – У меня сам факт их существования до сих пор в голове не укладывается. К такому меня не готовили даже на высших курсах практических ведьм.

– А ты уже решил, где жить собираешься? – спросила Дана. – Если останешься здесь, можно поселить тебя у Артура. Он там всё равно почти никогда не ночует. Ну и в «Крепости», как ты сам убедился, спальное место есть.

– Спасибо! – просиял Лех. – Кресло в «Крепости», кстати, отличное. Это вообще интересно. Я был уверен, ноги на нём не вытяну, но каким-то загадочным образом поместился там весь. И спится у вас совершенно как дома, хоть действительно оставайся. Только не я решаю, дома мне жить или здесь. Куда очередной волной вероятности вынесет, там я и есть. Я теперь – бабочка-однодневка. Что не отменяет возможности порхать очень много дней. Просто каждый из них – самый первый и одновременно последний, единственный день.

– В каком-то смысле, – заметил Артур, – мы все сейчас бабочки-однодневки. С горизонтом планирования максимум полчаса. Даже покупка вина и продуктов на вечер для меня скорее акт веры, чем рационально продуманный план.

– Точно! – кивнул Лех. – Акт веры и есть. Лично я настолько религиозен, что вчера назначил свидание. И, по счастливому совпадению, уже почти до него дожил. Где в этом городе филармония? Примерно там, где в нормальном? И вы тоже туда собираетесь? Ну отлично. Credo quod occurremus. В смысле верую, что увидимся. Я побежал.

* * *

Самуил почти бежал по бульвару навстречу странному дивному гулкому звону, наверное, колоколов, во всяком случае, соседи точно говорили о колокольнях, когда, размахивая руками, перебивая друг друга, рассказывали про концерт, который то ли состоится вечером в центре, то ли чёрт его знает, но обязательно надо сходить посмотреть.

Возле здания ратуши Тим повис на нём, чтобы замедлить движение:

– Эй, ты куда так несёшься? Прямо здесь идеально всё слышно, остановись.

Здесь и правда было отлично слышно всё сразу – звон колоколов костёла Святого Казимира, пение, стоны и вой засевших на крыше отеля «Астория» духовых. Они оказались ровно посередине, в гудящей, вибрирующей точке пересечения траекторий множества звуковых волн. Вокруг стояли, озираясь, прохожие – удивлённые, растерянные, восхищённые, кто-то смеялся, кто-то пытался записывать видео на телефон, кто-то встревоженно спрашивал всех подряд: «Что случилось?» – но ответа не знал никто.

– Трындец! – констатировал Тим (Та Ола, Ловец книг из Лейна и неплохой переводчик, он не нашёл других подходящих к случаю слов).

Самуил (Шала Хан) не ответил, он стоял с таким блаженным рассеянным видом, что Тим даже немного забеспокоился, не впал ли друг от странной музыки в транс.

Наконец Самуил сказал:

– Не представляю, как они это сделали. Я пару раз на концертах в Тёнси слышал что-то подобное – когда голоса инструментов звучат из разных слоёв бытия. Интересно, это сейчас звонарям приснились артисты с трубами или колокольный звон примерещился трубачам?

* * *

Отто стоял на Немецком (так уж совпало) бульваре, напротив лютеранской церкви, и держался за голову – не ради красивого жеста, а из практических соображений, чтобы голова уцелела, не разлетелась на миллион восхищённых осколков от колокольного звона и трубного гласа, от всех этих немыслимых герц. На самом деле, голову было не жалко, он бы с радостью стал осколками – полностью, весь. Но остатки здравого смысла подсказывали, что тело ещё пригодится. Как обнимать Наиру осколками? Как держать ими камеру? Как гладить котика Вурстера? Всё-таки тело – полезная вещь.

– Пошли дальше? – предложила Наира. – Хочется услышать побольше. Весь город звенит и трубит.

Наира была такая счастливая, возбуждённая и весёлая, что даже если бы Отто концерт не нравился, он бы всё равно с ней пошёл. Но он и сам сейчас был готов до конца времён скитаться в мокрых сентябрьских сумерках под трубные звуки и колокольный звон.

– Смотри! – закричала Наира, когда они приблизились к филармонии, и так крепко его обняла, словно то ли пыталась защитить от чего-то, то ли хотела спастись сама. Ткнула пальцем в афишную тумбу, на которой был нарисован красивый мужик с трубой:

– Это Таня моя рисовала. Узнаю её руку. Сто процентов она! И «Осенний Огонь» косо-криво написано, у Танечки со шрифтами беда. Ты понимаешь, что это значит? Ты вообще понимаешь?! – Наира внезапно притихла и почти беззвучно (Отто скорей по движению губ догадался, ну или окончательно стал телепатом) произнесла: – Мы с тобой попали в тот невозможный Вильнюс, где я родилась.

Ветер дул, мелкий дождь моросил (но одежда почему-то не промокала), трубы пели, гулко звенели колокола. Наира вела его за руку через людную площадь, окружённую молодыми платанами, и одновременно мимо здания городской филармонии, к Базилианским воротам, за которыми старый храм Святой Троицы в центре большого двора. Отто хорошо изучил этот двор прошлым летом, когда здесь снимали кино. Но и площадь с платанами он тоже откуда-то знал, хотя не жил в несбывшемся городе; впрочем, – беспечно думал счастливый Отто, – я, наверное, просто заранее вспомнил, как буду жить тут потом.

* * *

Жильвинас, менеджер музыкального фестиваля «Pasaulis skamba»[76], шёл по городу, чрезвычайно довольный, что до завершения концерта осталось всего полчаса. Он так устал, что даже не мечтал, как напьётся, когда всё закончится, напиваться – тоже активное действие, а Жильвинас хотел только лечь и лежать.

Жильвинас слушал колокола, почти с удовольствием вспоминал, насколько безнадёжной эта затея казалась ещё недавно, в августе, когда испанский маэстро самолично инспектировал колокольни и темпераментно ужасался их состоянию. Организаторы локти кусали, что с ним связались, были уверены, это провал. А мы сделали, – думал Жильвинас. – Спасибо, боже, у нас получилось. Испанец остался доволен. Колокола звонят.

Но что-то мешало Жильвинасу выдохнуть с облегчением. Ему казалось, что на репетициях колокола звучали иначе, не так, как сейчас. Хотя в чём именно заключается разница, Жильвинас не понимал. Положа руку на сердце, ему сейчас всё было по хрен, хоть что-то звенит, и спасибо, звонари с колоколен не падают, уже молодцы. Но что скажет испанец? Ему-то не по хрен. А дед энергичный. Чего доброго, опозорит нас на весь музыкальный мир.

Жильвинас остановился, прислушался. Нет, вроде с колоколами нормально, просто к их звону прибавился дополнительный, совершенно душераздирающий звук. Даже множество звуков, похожих на пение, завывание ветра и стоны. Иными словами, на звучание медных труб.

Он огляделся в поисках источников странных звуков, наконец задрал голову и обомлел. На крыше и балконах городской филармонии стояли мужчины и женщины с трубами – музыканты, духовики. И на крышах соседних домов, включая аварийный храм Святой Троицы, к которому, пока ремонт не закончили, даже близко лучше не подходить. Дудела вся эта братия, на взгляд Жильвинаса, чёрт знает как (взгляд неверный, просто усталому и растерянному человеку нелегко по достоинству оценить джазовый авангард).

Господи, – вяло ужаснулся Жильвинас. – Это что происходит? Откуда они все взялись? Разве так и было задумано – с трубами? А почему я не в курсе? Или я знал, но забыл? Так, всё, приплыли. Надо срочно брать отпуск. А лучше – менять работу. И в целом жизнь.

Он достал телефон, потому что, если появились проблемы, их надо сразу решить и забыть. Хотел набрать номер и понял, что не знает, кому позвонить. У кого надо спрашивать про дополнительных музыкантов, которые явно срывают концерт, заглушая колокола? По идее, у менеджера Жильвинаса, он должен знать, – подумал Жильвинас, криво ухмыльнулся и спрятал телефон обратно в карман.

Ассистентка Карина деликатно коснулась его рукава и придала лицу заботливо-вопросительное выражение – шеф, помогать? Жильвинас обрадовался. Про Карину-то он и забыл! Ассистентка умела следовать за ним незметной неназойливой тенью, Жильвинас за это её высоко ценил.

– Напомни, Кариночка, – ласково начал Жильвинас, – а где мы с тобой нашли такую толпу трубачей? И по какому контракту их нанимали? Чья бухгалтерия будет это счастье оплачивать, городская или фестивальная? Или они волонтёры-любители, как большинство звонарей?

– Каких трубачей? – спросила Карина, заранее готовая заулыбаться, как только шеф признается, что пошутил.

В первый момент Жильвинас захотел схватить ассистентку, встряхнуть, развернуть лицом к филармонии, насильно задрать ей голову и заорать: «Вот этих!» Собственный гнев испугал его гораздо больше, чем тот факт, что он доработался до самой настоящей галлюцинации. До какофонии архангельских труб! Жильвинас закрыл лицо руками, вдохнул, очень медленно выдохнул, сказал Карине:

– Неудачная вышла шутка, забудь.

* * *

Лех сказал:

– Это, конечно, большая удача, что у нас с тобой настолько совпали музыкальные вкусы. Я сам без ума от джазовых импровизаций и совершенно дурею от духовых. Знаешь сказку про дудочника, который детишек увёл из города?

Надя кивнула:

– Rattenfänger von Hameln[77]. Классика. Одна из самых известных ваших легенд.

– Я-то давно уже взрослый. А всё равно как миленький побежал бы за ним.

– И там бы мы с тобой встретились, – подхватила Надя. – Но, кстати, может, и встретились. Вдруг мы в прошлых жизнях были теми детьми?

Лех всерьёз, надолго задумался. Наконец вздохнул и помотал головой:

– Теоретически такое вполне возможно. Но сейчас я не вспомню. Не смогу как следует сосредоточиться. Со мной случилось всё самое лучшее сразу – и Вильно, и ты, и музыка. Я теперь сам не свой. Ещё и голодный! Но с этой бедой понятно как справиться. Пошли со мной. По традиции, в бывшем монастырском дворе за зданием филармонии во время больших концертов волонтёры всегда варят суп. Для музыкантов, но и слушателей накормят, если те сюда забредут. Чуешь запах?

– Ещё бы! – воскликнула Надя. – У нас так пахнет на закате у моря, когда рыбаки разводят костры и варят уху.

– Я внезапно поняла, на что всё это похоже, – сказала Надя, пока они шли через двор, освещённый вперемешку фонарями и факелами, к костру, на котором дымился и булькал огромный котёл. – На Тимкино стихотворение. Как будто мы оказались в нём.

– Матерь божья. Тим пишет стихи? На каком языке? Неужели на вашем? А так можно вообще?

– Нельзя, к сожалению. Поэзию даже нормально переводить не выходит, по крайней мере, до сих пор ещё не было случая, чтобы кто-нибудь сделал мало-мальски приемлемый перевод. А Тимке просто однажды приснилось, что он стал поэтом. И то мы полночи его успокаивали, так он был потрясён. Правда, потом Тимка вспомнил, что слов в его стихах вовсе не было. Только запахи, звуки, может, что-то ещё. Гулкий колокол, тоненький колокольчик. И то ли труба вдалеке, то ли ветер. И как будто трещит, разгораясь, костёр. Даже дымом и рыбой там тоже пахло. Правда, не варёной, а жареной. Но всё равно, согласись, хорошо.

– Хорошо, – согласился Лех. И объявил: – Мы голодные, погибаем, спасайте! – потому что они уже подошли к костру.

– Ладно, спасём, – сказал пожилой мужчина в непромокаемой куртке, царственно взмахнув черпаком. – Во время концерта погибать не положено. Музыка не для того.

– Вот так мы примерно и жили. И сейчас иногда живём, – сказал Лех, когда они отошли от костра и уселись на лавку. Специально выбрали место, где было слышно музыку с площади, чтобы уха смешалась со звуками, сейчас это было так же обыденно и желанно, как добавлять в еду перец и соль.

Надя серьёзно кивнула:

– Отлично у вас получается. Я тебе говорила, что, оказавшись в Вильнюсе, поняла, что он похож на мой родной город Грас-Кан? Нет? Ну вот, говорю: похож. Хотя с виду ничего общего. У нас старый город вырублен в высокой скале, а всё остальное выглядит его естественным продолжением, словно это не люди строили, а сумасшедший, но очень добрый художник нарисовал. Но вот эта здешняя безмятежная лёгкость, которая иногда ощущается даже в сбывшемся Вильнюсе – совершенно наша, Грас-Канская. Ни с чем бы не перепутала. Она особенная, во всём Сообществе больше нигде такой нет. Говорят, это потому, что у Грас-Кана очень низкий коэффициент достоверности… Ой, так вот в чём причина этого сходства! Только сейчас дошло.

Лех нахмурился:

– Если я правильно понимаю, что такое «коэффициент достоверности», у нас он пока вообще отрицательный. Минус, например, миллион.

– Неправильно понимаешь. Коэффициент достоверности не может быть отрицательным. Он означает, сколько раз эту реальность, страну или город кто-то создал. Сочинял о ней книги, пел, видел сны, рисовал, врал, пророчил, шаманил, рассказывал сказки, каждый день поминал в молитвах или кино снимал. Способ не имеет значения. Важно, чтобы создатель нерасчётливо вбухал в мечту всю свою жизнь и силу, а не просто от скуки сочинял ерунду. Тогда из слов рождаются грёзы и сновидения, обжигают сердца самых чутких мечтателей в разных мирах, понуждают их верить, надеяться, не сдаваться, молиться о чуде, не пойми чего ждать. Всё это накапливается, накручивается, громоздится одно на другое, и однажды – бабах! – всё, есть такая реальность. Причём во все стороны сразу, с богатым прошлым и целым веером возможных будущих, как нормальной реальности и положено, словно не только что появилась, а всегда и была.

– Как интересно оно работает, – удивился Лех. – Ух, как мне хочется на этот овеществлённый вымысел хоть одним глазком посмотреть!

– Да я бы тоже хотела его тебе показать. Но пока, к сожалению, пролетаем. Я не приведу тебя в Лейн из потусторонней реальности. Не смогу такое сейчас вслух сказать. Мне пока даже думать об этом всерьёз не стоит, сразу темнеет в глазах. Но это, конечно, не означает, что никогда ничего не получится. А только, что надо ждать.

Лех кивнул:

– Понимаю. У ведьм это так же работает. Перед тем как взяться за дело, заранее чувствуешь, получится или нет.

– То есть, – просияла Надя, – ваша реальность уже скоро сбудется? Ну, раз ты взялся за дело, значит, точно получится? А то бы ты на потом отложил?

– Нет у нас никакого «потом». Некуда мне откладывать. Поэтому и не отложил. Хрен его знает вообще, что в итоге получится. Я, к сожалению, слишком умный и опытный, чтобы быть оптимистом. С верой в лучшее у меня так себе. Но живу и действую так, словно даже не верю, а знаю, что всё у нас уже получилось, причём без особых страданий и жертв. Легко и радостно, как положено настоящему чуду. Мне очень надо. Я так решил.

– Но оно же и правда уже получилось, – заметила Надя. – Мы с тобой тут сидим. Едим уху и слушаем здешнюю музыку. Это действительно происходит. Не мерещится. Меня не обманешь! Что-что, а реальность от наваждения я точно могу отличить. Может, оно теперь так навсегда и останется?

– Нет, – сказал Лех, – навсегда не останется. Так быстро, к сожалению, не делаются дела. Но прямо сейчас мы вполне убедительно есть, вместе с ухой и музыкой, ты права. Это настолько больше, чем я мог надеяться, что голова идёт кругом. Дурацкая голова! Кстати, у вас на Марсе взрослые люди плачут? Считается, это нормально? Ты не подумаешь, что я придурок, который не держит себя в руках?

Надя рассмеялась:

– У нас на Марсе ревут все, кто хочет. Слёзы – естественная человеческая реакция на потрясение, ничего особенного в этом нет. Но, кстати, в Грас-Кане, где я родилась, люди плачут довольно редко. Не потому, что это не принято. Просто все слишком спокойные и беспечные, неподходящая для потрясений атмосфера у нас. Поэтому в Грас-Кане считают, что, если кто-то заплакал, он, скорее всего, художник. В смысле не обязательно что-то рисует, а просто тонкая артистическая душа. Это вызывает невольное восхищение. Поэтому, если ты сейчас заревёшь, мне крышка. Я и так уже по уши в тебя влюблена.

* * *

Имре сначала просто играл, не задаваясь вопросом, что происходит, где он и кто он, так был захвачен игрой. Но когда в лицо брызнул дождь, Имре подумал: ну теперь-то я точно не сплю. Хотя обстановка вокруг какая-то странная. Я же явно не на сцене стою. А на улице… нет, не на улице. Матерь божья, да я на крыше! Зачем я залез на крышу? Я ж высоты боюсь.

Имре помнил, что обычно боится даже залезать на стремянку; ну как боится, просто буквально в двух метрах от пола у него ощутимо немеют ноги и кружится голова. Однако сейчас он не чувствовал ни страха, ни головокружения. Только сильное удивление: что я вообще тут делаю? Как я сюда попал? Но играть удивление не мешало. Не отвлекало. Удивление было отдельно от Имре и музыки, просто висело в дальнем углу его внутреннего пространства, как яркий плакат на стене.

Ладно, – сказал себе Имре, – по крайней мере, нормально играю. Не как в этих снах кошмарных, а как всегда наяву. А почему я оказался на крыше, вспомню, когда доиграю. И над собой, рассеянным, посмеюсь.

На всякий случай Имре решил чуть-чуть отступить назад и отвернуться от улицы, чтобы вниз не смотреть. С этой дурацкой башкой никогда не знаешь, сейчас всё нормально, а потом возьмёт и закружится, ну её в пень. Повернулся совсем немного, вполоборота, увидел Милоша, Асту и Мулукена. Ну и всё наконец-то сразу встало на место в его голове.

Вспомнил, как в прошлую пятницу позвонил Мулукен, орал так, что телефонную трубку пришлось держать в полуметре от уха: «Имрушка! Ты никуда не уехал? Ну слава богу. Шикарная новость: у нас снова будет „Осенний Огонь“!»

Вспомнил, как в прошлую пятницу Аста спросила: «Хочешь чуть-чуть заработать? У нас тут один испанец устраивает перформанс, людей не хватает, очень нужны трубачи. Есть совсем простые партии, даже ты справишься. Договорились? Тогда послезавтра в десять на репетицию приходи». Насчёт «простых партий» было довольно обидно, но он согласился, деньги всегда нужны.

Вспомнил, как Милош (которого нет и не было, Имре сам его в детстве придумал, у многих детей есть свой Милош, то есть не обязательно именно Милош, а какой-нибудь вымышленный друг) ему недавно приснился, а может, пришёл наяву, доехал в шестом троллейбусе до Таурагну, поднялся пешком на пятый этаж панельного дома, долго стучал, потому что звонок не работает, сказал: «Привет, дорогой, скоро вместе сыграем, ты только дождись, я тебя позову».

* * *

По дороге Митя не умолкая рассказывал – в основном про кофейню. Что клиентов сейчас очень мало, хорошо, что в наше время зарабатывать деньги не обязательно, вот лет сто назад, – ухмылялся Митя, – я бы точно увяз в долгах. Что обжарщики стали работать гораздо лучше, и захочешь, не придерёшься, иногда открываешь пачку и прямо даже пугаешься: это что, я не заметил, как помер, и оказался в кофейном раю? Что от скуки придумал ягодный капучино – без молока, с вареньем, его взбиваешь, получается пенка, круче всего брать варенье из чёрной смородины, это отвал башки. Что слишком часто ломается радио, то работает, то не работает; главное, непонятно, это только с приёмником или в принципе с радиосвязью беда. Что иногда за окном кофейни появляются незнакомые улицы, это необъяснимо, но здорово, как будто показывают кино. Что жизнь в последнее время стала странная, зато больше не страшная, то ли я просто привык, то ли действительно всё у нас хорошо.

Томас слушал Митю, а сам ничего не рассказывал, хотя его натурально разрывало от новостей. Но ему почему-то казалось, что чем меньше он скажет, тем дольше они не расстанутся; сам понимал, что это не может быть правдой, время с Митей не может зависеть от количества сказанных слов, но всё равно на всякий случай помалкивал, благо Митя его ни о чём и не спрашивал. Может, знать ничего не хотел о реальности, в которой ему не было места, а может, просто так намолчался за прошедшую вечность, что больше не мог терпеть.

– Ты слышишь? – спросил его Митя, когда они вошли в Старый город через Святые Ворота, от которых до филармонии идти буквально минуты три. – Мне же не кажется? Это колокола так безумно трезвонят?

– По-моему, не безумно, – ответил Томас. – Отлично они звонят.

– На самом деле мне тоже нравится, – легко согласился Митя. – Вместе с трубами здорово получается. Просто странно! Раньше на «Осеннем Огне» никогда так не делали. Не звонили в колокола.

Томас молча кивнул и ускорил шаг. Больше всего на свете он хотел успеть увидеть площадь у филармонии, музыкантов, толпу, которая там собралась, хотя в толпу он совершенно не верил, откуда могла бы здесь взяться толпе.

Толпа не толпа, но на площади оказалось довольно людно. Впрочем, музыкантов там не было. Хотя трубы звучали. И по-прежнему звонили колокола.

– Так музыканты на крышах! И на балконах! – воскликнул Митя. – Смотри туда!

Томас задрал голову и сперва ощутил на лице холодые капли дождя, а потом увидел наверху музыкантов с трубами. Выглядело довольно рискованно, один толстяк с трубой совсем на краю стоял. Вот что значит, – подумал Томас, – долго жить в той реальности, которая теперь вместо нас. Сразу обращаешь внимание на опасность, хотя какое мне, к чёрту, дело? Взрослый человек, сам как-нибудь разберётся, где он хочет стоять.

– Здорово придумали, – сказал Митя. – Это чтобы всё лилось на нас сверху – и музыка, и колокола. Как будто с неба. Как будто они не люди, а ангелы. Спохватились и пришли нас всех выручать.

– Как будто у них уже получается, – подхватил Томас. – И однажды точно получится, если так почаще играть.

Они сидели, обнявшись, на тротуаре, прислонившись к платану и одновременно, кажется, к фонарю. Дождь заливал их лица и руки, но одежда до сих пор не промокла и асфальт оставался сухим. Трубы пели, звенели колокола, Томас сам сейчас пел и звенел всем телом, пока Митя шептал ему прямо в ухо, торопливо и горячо, как в детстве, когда рассказывал страшную тайну про вход в подземелье, через которое можно выйти аж где-то в лесу за городом, или старинную карту, на которой отмечены все заколдованные места.

– Наверное, – говорил ему Митя, – дело в том, что я слишком поздно открыл кофейню. Много лет собирался, несколько раз откладывал, даже отчасти нарочно, мне нравилось, что у меня есть такая мечта. Наконец я собрался, и тут оказалось, что поздно. Мы исчезаем, время вышло, всё кончено, пришли последние времена. Но я был не согласен. Я же только открыл кофейню. Идеальную, как собирался, ни на шаг от замысла не отступил. Ну, я немножко маньяк, ты знаешь. Ничего никуда не исчезнет, пока у меня есть кофейня, – так я себе говорил. Поэтому с тобой не уехал, когда ты звал. И когда Аньов приходил меня уговаривать, я ему так и сказал. Я, наверное, зря остался. Но всё равно не зря. Жизнь у меня была странная. Мне кажется, я как заколдованная принцесса много лет просто спал. Но всё-таки иногда просыпался, потому что надо идти в кофейню. У меня есть кофейня! Об этом я помнил, даже когда себя забывал. Томка, мне иногда становилось так страшно! Как будто я умер и заблудился в собственной смерти, застрял в своих истлевших костях. Но я шёл в кофейню и варил себе кофе. Наводил порядок, чистил машину. Новые рецепты изобретал. Кстати, эспрессо с гранатовым соком – смертельный номер, с апельсиновым тоже довольно вкусно, а вот с яблочным даже не пробуй, это полный провал. Потом ко мне стал иногда заходить художник из синего дома. То ли Казимир, то ли Миша, у меня плохая память на имена. Однажды пришла какая-то пара, я их раньше не видел. И мужчина с жёлтой собакой, он теперь часто заходит, когда ведёт собаку гулять. И здоровенный чувак, который главная ведьма в городе, приходил пару раз. И ещё какие-то люди. Я на самом деле мало что помню, плохо работает голова. Но главное, ты пришёл. И мне больше не страшно. Я не умер, не заблудился в своих костях. А если даже умер и заблудился, ты всё равно где-то рядом. И как-нибудь меня вытащишь, как тогда из подвала в заброшенном доме, помнишь? И вот уже на прогулку вытащил прямо сейчас. А тут «Осенний Огонь» и трубы. И во дворе развели костры. Короче, это уже так похоже на жизнь, что может считаться жизнью. Но ты всё равно, пожалуйста, почаще ко мне заходи.

– Я постараюсь, – ответил Томас. – Оно как-то само получается, когда получается. От меня, похоже, ни хрена не зависит. Но я сделаю, что смогу.

– А как тебе там живётся? – спросил его Митя. – Там, где ты сейчас есть?

Томас пожал плечами:

– В целом там лютая жесть. Душегубка – в том смысле, что всё так устроено, чтобы с максимальной эффективностью душу губить. Я не то чтобы вовсе сломался, но был к тому близок. В делах порядок, а сам уже не особо жив. После того как оказался в твоей кофейне, остался в Вильнюсе. Встретил там наших, вижу их почти каждый вечер, и это, как ты говоришь, так похоже на жизнь, что может считаться жизнью. Так что ещё неизвестно, кто кого вытащил. Хотя известно, конечно: оба, друг друга. И дальше будем тащить.

Митя молча кивнул, достал сигареты и прямо под дождём закурил. Когда колокола и трубы умолкли, Мити уже рядом не было. Но Томаса ещё долго, весь вечер окутывал его сладковатый и горький, сизый, как осеннее небо, густой, настоящий табачный, домашний дым.

* * *

– Ну и как тебе? – спросила Юрате, когда они усилием воли заставили себя сдвинуться с места и пошли (практически побежали) от церкви Константина и Михаила[78] вниз по улице Басанавичюс, в центр.

– Я не знаю! – рассмеялся Миша (Анн Хари). – Я не знаю, что это, как это и кому – «мне»? Одного только факта, что мы с тобой снова вместе гуляем – нет, никогда не привыкну! – совершенно достаточно, чтобы перестать что-то знать. А тут ещё этот трезвон и трубы. И трубачи на крышах сидят. Что, по идее, нормально, если так захотел композитор. Но не в ТХ-19. Здесь так дела не делаются, я в курсе, я давно работаю в этом секторе и кучу здешних книг прочитал. Тут сначала всё запретят, а потом ещё всех расстреляют, на всякий случай, для безопасности, чтобы с крыши никто не упал… Ладно, не расстреляют, это глупая шутка, нельзя мне так язык распускать. Здесь сейчас за всё только штрафуют, не убивают, а грабят, блаженные времена! Короче, вот мой ответ на вопрос: мне – офигенно, я счастлив, я пьяный, как будто выпил залпом бутылку вина. Но заметь, не какого попало. Хорошего качества! От которого не болит голова.

– Чучело ты, – улыбнулась Юрате. – Богема. Но экономный. Можно не бегать в супермаркет с авоськой, одним святым духом пьян.

– Вот дух тут сейчас совершенно точно святой, – подтвердил Миша. – Жалко, что нельзя пробу взять. Ну, как геологи берут пробы грунта. Или химики? Ладно, неважно, всё равно я о пробах грунта из художественной литературы узнал. А было бы круто вернуться домой с пробирками: это, дорогие коллеги, грунт из ТХ-19 со следами святого духа, который там побывал. Вот была бы сенсация! А так придётся просто рассказывать. Или с таинственным видом молчать.

– Нет уж, давай рассказывай, – решила Юрате. – Чтобы это стало в ещё большей степени правдой, чем есть сейчас. У вас же, как я понимаю, предъявлять пробирки не обязательно, слово и есть доказательство. Сам факт, что ты смог рассказать.

Когда они пришли (наперегонки прибежали) к костёлу Святого Казимира, возле которого собралась небольшая толпа, Юрате воскликнула:

– Мирка, стоп, там мои дети! – и бросилась здороваться с тремя взрослыми тётками; впрочем, девчонками, – подумал Миша (Анн Хари), когда подошёл к ним поближе и увидел весёлые лица и сияющие глаза.

Девчонки были, прямо скажем, не маленькие, но Юрате как-то ухитрилась обнять сразу всех. Говорили хором: Офигенно! Так не бывает! Чудо как есть! Хорошо, что я с дачи пораньше уехала! А мужика с чёрной тубой видите? Да-да, на «Астории»! Так вот ты какой, Гавриил! На этом Страшном Суде нам присудят первое место! Ага, среди юниоров, в номинации «делали что могли».

Миша уставился на музыканта, о котором они говорили. Сразу (с некоторым разочарованием) понял, что тот не архангел. Не настолько волшебное существо! А было бы весело. Даже круче, чем принести домой святой дух в пробирках. В ТХ-19 в настоящий Судный день угодить! Ещё небось отчитали бы: «Тебя нет в наших списках, давай, марсианин, не задерживай очередь, собирай свои бебихи и вали».

Но мужик с тубой всё равно был какой-то странный. И остальные засевшие на крыше гостиницы трубачи. Божечки, – подумал Миша (Анн Хари; он недавно подцепил это слово у Даны, и так полюбил, что вставлял даже в мысли) – так они же не здешние. Захотел бы сказать, что музыканты – обычные люди из ТХ-19, не смог бы произнести.

– Ты в порядке? – спросила Юрате. – Выглядишь так, словно влюбился, только не понимаю, в моих девчонок или в того трубача.

– Во всех сразу, – невольно улыбнулся Миша. – Но это вообще не проблема. Я сдержанный. Не буду за ними гоняться с целью разбить сердца. Ты мне лучше скажи, что вообще происходит? Музыканты на крыше явно не местные, но я не могу понять… Так, погоди, они, что ли, наши? Из несбывшейся вероятности? Но звонари-то точно нормальные люди из ТХ-19, я эту гипотезу возле каждого храма мысленно проверял. И вокруг обычный сбывшийся Вильнюс, у нас совершенно другое здание ратуши, и нет сети супермаркетов Rimi… Но, кстати, рядом с чёртовым супермаркетом среди лип затесался явный платан! Я там несколько раз покупал мороженое, никаких платанов у входа не было, я бы заметил. Слушай, где мы вообще?

– Понятия не имею, – призналась Юрате. – Судя по моим ощущениям, одновременно и там, и там. Был бы здесь Лех, непременно сказал бы: «Это вообще интересно». И возможно, помог бы нам разобраться. В смысле, ещё больше запутаться. Но он, зараза такая, на свидание убежал.

– Лех, и вдруг на свидание! – ухмыльнулся Миша (Анн Хари). – Никогда такого не было, и вот опять.

– Смотри, – сказал Аньов совершенно своим прежним голосом; понятно, что и голос, и облик иллюзия, но, когда оказываешься свидетелем превращений, изумление не становится меньше, сколько ни понимай. – Видишь площадь?

– Даже две, – ответил Миша (Анн Хари). – Одна просвечивает из-под другой. Здешняя филармония, перед которой пусто, потому что все пошли слушать музыку в монастырский двор. И наша, обсаженная платанами, с афишными тумбами и весёлой толпой. Как ты говорила, когда Томка нашёлся и всё перепуталось: «кино, которое проецируют не на экран, а на площадь». Тогда это было не очень понятно. А сейчас – вот ровно оно.

– Именно так! – торжествующе подтвердила Юрате.

Выглядела она как обычно в сбывшейся вероятности – белокурая тётка среднего роста, навскидку лет сорока. Но зелёная тень Аньова сияла в небе над городом, такая вызывающе яркая, словно кто-то её нарочно раскрасил. И крылья подрисовал.

– Афиши явно Танечкина работа, – с бесконечной нежностью сказала Юрате. – Проснулась наша красавица. Даже без помощи принца… Так, стоп. А ты её, случайно, не целовал?

– Просто не догадался, – улыбнулся Миша (Анн Хари). – Ну я вообще тормоз. Обидно! А может быть, эль-ютоканец? Я ему Танин адрес давал.

– Так я тоже давала. Но есть у меня подозрение, что он там не Татьяну, а картины её целовал.

Переглянулись и рассмеялись – не столько от шутки, сколько от самой возможности так легко на эту тему шутить. Смеяться над вечно спящими как над живыми, над несбывшимся как над сбывшимся и над собой, потому что так долго грустили, бедные дураки.

– Вот интересно, – сказал Миша, разглядывая ладони, – это здешний сбывшийся дождь, или наш, несбывшийся? Он странный. У меня куртка сухая. И ботинки, и брюки. Зато мокрые руки, волосы и лицо.

– Странный, – согласилась Юрате. – Идёт сразу всюду, нигде не идёт. Мочит живую тёплую кожу, но не мёртвую ткань. И мы с тобой такие же странные. И город, и люди, и музыка. Всё сейчас стало как этот дождь.

В монастырском дворе, освещённом яркими фонарями, собралась толпа; просторный задний двор филармонии был тёмен и пуст, только в его глубине горели костры, на которых повора-волонтёры варили суп в двух огромных котлах. Впрочем, дымом пахло в обоих дворах, в обоих протяжно звучали трубы, в обоих звонили колокола.

– Мирка, – сказал Аньов, – у меня к тебе просьба. Как вернёшься домой, обязательно попробуй там про этот концерт рассказать. А если сможешь, запиши на бумаге, как было. На этом вашем колдовском языке. Потом расскажешь, что получилось. Ужас как интересно, что окажется правдой, что нет.

– Правда, что ты есть и до неба, – улыбнулся Миша (Анн Хари). – Это я могу сказать тебе прямо сейчас. А остальное проверю, конечно. Но заранее совершенно уверен, что всё в мельчайших подробностях преспокойно смогу описать. Особенно этот божественный запах. Он меня завораживает даже больше, чем музыка. Похоже, ребята варят уху. Прости, дорогой, но я твёрдо намерен пренебречь духовным развитием и отправиться клянчить еду.

– Для уроженца иллюзорной реальности ты всё-таки очень практичный, – рассмеялась Юрате. – Дурной пример заразителен! Теперь, пожалуй, и я за компанию своим духовным развитием пренебрегу.

* * *

Альгис Косински сказал:

– «Осенний Огонь» продолжается, он сейчас в самом разгаре, но мы вероломно прекращаем прямую трансляцию. Самому ужасно обидно, но главное правило нашего фестиваля – не записывать импровизацию полностью – никто не отменял. Поэтому кто до сих пор сидит дома, бегом к филармонии! Я-то пока на работе, вечерний эфир продолжается. Послушайте их за меня.

В этот момент Альгис Косински почувствовал, что засыпает. Веки наливаются тяжестью, а всё остальное тело становится невесомым, огромным, прозрачным, как надутый гелием шар. Но он уже был опытный. Привык работать в таких условиях. Поэтому не запаниковал. Положил руки на пульт, опустил на них голову, бодро сказал прекрасно поставленным бархатным баритоном и одновременно сонно пробормотал:

– Это Заречное радио, я Альгис Косински, вечный ведущий наших вечных вечерних эфиров, говорю с вами голосом вечности, значит, однажды вы меня непременно услышите, я люблю вас, мои дорогие, доброй ночи, доброй вечности нам.

* * *

• Что мы знаем о финале?

Что наилучший финал – приближение к пониманию, что финала не может быть.

Лейн, вторая весна второго года Этера

– У меня два вопроса, – сказал Анн Хари. – По поводу поступления на факультет, не знаю точно, как он правильно называется. Где учат на машинистов. Водителей поездов.

Нира Арини, старший секретарь Транспортного Университета Лейна, смотрела на него во все глаза. Ничего себе новости. Ловец Анн Хари решил сменить профессию! Интересно, а Большой Издательский совет уже в курсе? Ну и дела.

С другой стороны, – думала Нира Арини, – это совершенно естественное желание. Он же столько лет проработал в ТХ-19. Там, конечно, интересные книги. Но их даже читать тяжело – если много подряд. После каждой надо делать перерыв на декаду. А лучше на две или три. А то начинаешь грустить и характер портится. Как будто сама превращаешься в человека из ТХ-19. А он не только читал, но и подолгу, без перерывов весь целиком там жил.

– Этот факультет называется Железнодорожный Практический, – наконец сказала Нира Арини. – Спрашивай. С радостью тебе помогу.

– Во-первых, экзамены, – бодро начал Анн Хари. – Есть ли у вас экзамены при поступлении? И по каким предметам? И как подготовиться? И…

– Ни к чему не надо готовиться, – перебила его Нира Арини. – Вступительных экзаменов нет. Только личное собеседование, чтобы определить, по какой программе учить студента. Но с тобой и так всё понятно. Ты Ловец, а значит, адрэле. Таких как ты учат по сокращённой программе. Любой адрэле всему научится буквально за две-три декады. Плюс ещё столько же практика. Этого совершенно достаточно, нет смысла годы терять.

– Отлично, – обрадовался Анн Хари. – Именно то что надо! Я же гуманитарий, думал, вдруг у вас всё иначе. Боялся, что меня не возьмут. Второй вопрос. Самый важный. Это не очень страшно, если я выучусь, а работать машинистом не буду? По крайней мере, не в ближайшее время. Я вас подведу?

– Дело хозяйское, – пожала плечами Нира Арини. – Никого ты не подведёшь. Но зачем учиться профессии, если потом не работать?.. А! Наверное, понимаю. Ради новых впечатлений, чтобы забыть про ТХ-19, отвлечься от поиска книг и других издательских дел? Это точно получится! Но если ты просто устал и хочешь развлечься, не советую. У нас интересно, конечно. Но особо не отдохнёшь.

– Не устал, – улыбнулся Анн Хари. – Мне не надо ни от чего отвлекаться, ничего не хочу забывать. Просто один мой друг из потусторонней реальности иногда в поезда превращается. А я привык во всём ему помогать.

– Превращается, – растерянно повторила Нира Арини. – Друг превращается в поезда! Он адрэле настолько великой силы?

Анн Хари (Миша и Мирка) ответил:

– Да.

* * *

• Что мы знаем об этой книге?

Что продолжение, разумеется, следует. Но книгой оно не станет. Продолжение этой истории нам предстоит не писать и читать, а жить.

Примечания

1

Dakh Daughters – женская музыкальная группа из Киева, выступающая в жанре театрального перформанса. Неподражаемые.

2

Folknery (укр. Фолькнери) – украинская фри-фолк группа из Киева, её основали Ярина Квитка и Владимир Муляр в 2009 году. Группа использует аутентичные и экзотические музыкальные инструменты, вроде колесной лиры, бандуры и африканского джембе.

3

Айвёр Полсдоттир (фар. Eivоr Pа’lsdо’ttir) – фарерская певица и автор песен. Альгис Косински поставил её песню «Into The Mist».

4

Прекрасно (нем.).

5

Прекрасно (англ.).

6

Невозможно (нем.).

7

Пекло, ад (лит.).

8

Обретённый рай (нем.).

9

Это он в ТХ-19 Рамон Мария Лодброг, а в Лейне – Тэрси Мирано Кита, легендарный Ловец, прославившийся не столько количеством и качеством принесённых книг, сколько тем, откуда он их приносил. Тэрси Мирано Кита за свою долгую карьеру успел поработать с несколькими цивилизациями типа ТХ, причём выбирал самые опасные и просто предельно некомфортные локации, в нормальных местах он скучал. Кстати, моду на книги из Шигестори (ТХ-04, где убили Ловца Там Кина) ввёл когда-то именно он. Незадолго до выхода в отставку Тэрси Мирано Кита попытался сделать популярной советскую литературу, но особо не преуспел.

Несмотря на пристрастие к экстремальным приключениям, Тэрси Мирано Кита прожил долгую жизнь и спокойно умер от старости (на самом деле, от скуки) в своём особняке в Кеттари в возрасте пятисот двадцати семи лет.

10

Всё-таки не четверть, а одну шестую. Но такая ошибка простительна. Мне в детстве все уши прожжужали этой дробью, а Мише (Анн Хари) не прожужжали, ему повезло.

11

Блешуд, blessug, одно из исландских приветствий. Просто исландский язык Самуил (Шала Хан) не учил.

12

Самая красивая в мире (лит.).

13

На той стороне – реальность, где всё такое же самое, за исключением этого зеркала на стене (англ.).

14

Последним оплотом старинной традиции до сих пор остаётся бар «Булочка» в Вёсельном тупике, его хозяйка каждый вечер грозно размахивает перед чьим-нибудь носом специально затупленным для безопасности поварским тесаком и орёт сиплым голосом: «Марджед! Гэрху! Тамма!» (нецензурная брань на буньясе, общем северном языке цивилизации ТХ-08, Крапорча; в Сообществе Девяноста Иллюзий популярны их истории о благородных разбойниках, и эти ругательства знают практически все). Желающих выпить в «Булочке» толпы, записываются заранее, из чего, кстати, следует, что жители Лейна подвержены очарованию зла – как они его себе представляют, начитавшись приключенческих книг.

15

Ресторан «Отвращение» фигурирует в романе Александра Грина «Дорога в никуда».

16

Речь об арт-группе из Финляндии IC-98 (Patrik Sоderlund и Visa Suonраа). Проект 2017 года «The Last Sixth of the Final Hour»; в интернете есть двухминутный трейлер, не знаю, где целиком найти.

17

Речь о литовском бальзаме «Devynerios»; наверное, надо хотя бы раз в жизни его попробовать, чтобы оценить Юратин сарказм. Но всё равно не надо! Берегите себя.

18

Дана цитирует «Тлён, Укбар, Orbis tertius» Борхеса, и мы, раз так, его процитируем, только более полно:

«В самых древних областях Тлёна нередки случаи удвоения потерянных предметов. Два человека ищут карандаш; первый находит и ничего не говорит; второй находит другой карандаш, не менее реальный, но более соответствующий его ожиданиям. Эти вторичные предметы называются „хрёнир“».

(Но, кстати, вряд ли найденное Даной вино было именно хрёниром. Больше похоже на ур – «предмет, произведенный внушением, объект, извлеченный из небытия надеждой».)

19

Сувалки (польск. Suwalki) – город в Польше возле границы с Литвой.

20

Августов (польск. Augustо’w) – город на северо-западе Польши, в двухстах с небольшим километрах от Вильнюса.

21

Не хочу сраную войну – примерно такой перевод с немецкого.

22

Потом, позже этот прожектор, источник света, из которого бил яркий луч, обнаружился у входа в Национальный музей Литвы, неподалёку от Кафедральной площади. Но в первые дни войны он светил из другого места. Возможно, от посольства Украины на улице Театро, направление вроде бы совпадает. Но точно не знаю, не удалось проверить, стоило мне пойти в ту сторону, как луч сразу гас.

23

Дословный перевод «Хотел бы, чтобы ты была здесь», но гораздо важнее, что это цитата из Pink Floyd, которых Дана и Пятрас слушали в юности, как и все их ровесники. Альбом 1975 года, но и в восьмидесятые, и в девяностые отлично нам заходил.

24

The Barn – немецкий обжарщик кофе категории Specialty. Крутые – нет слов. Сорт эфиопского кофе Mohamed Ali назван по имени поставщика.

25

То есть банкомат банка SEB, есть у нас тут такой.

26

Кеннинг (исл. kenning) – разновидность метафоры, характерная для скальдической поэзии, описательное поэтическое выражение, состоящее как минимум из двух существительных и применяемое для замены обычного названия какого-либо предмета или персоны. («Буря мечей» – битва, «олень заливов» – корабль, «перина дракона» – золото, «кровь Квасира» – поэзия и так далее, кеннингам, в том числе сложным, многосоставным, нет числа).

27

Сейм – парламент, высший законодательный орган Литвы; в данном случае речь о здании, где он заседает.

28

Речной угорь (лит.).

29

На нашем-то яву она как раз есть! Tauragnu stotele, куча транспорта там останавливается, включая упомянутый шестой троллейбус. Практически на краю ойкумены – в смысле от центра города очень далеко.

30

Возможно, потому, что именно в 1468 году начали писать «Данцигскую хронику», летопись.

31

Здесь отсылка к любимой игре моей юности; многие играли во что-то подобное, часто игры такого типа носят название «Чепуха». Несколько человек пишут текст по очереди, по строчке, складывая бумагу таким образом, что никто из участников не видит, что написали предыдущие игроки. Мы писали по схеме «кто – с кем – где – когда – что делали – чем это закончилось»; насколько мне известно, существуют и другие варианты. Вся эта «Чепуха» ведёт происхождение от экспериментальных игр сюрреалистов, в первую очередь «Cadavre exquis», «Изысканный труп» (у сюрреалистов была другая последовательность слов: «какой – кто – что делает – с каким – кем/чем»; название игра получила в честь удачной первой попытки – «Изысканный труп выпьет молодое вино»). По мнению сюрреалистов, в подобных играх проявляется эффект неожиданности, соединение несоединимого, когда существа и предметы выступают в самых необычных сочетаниях, создавая образы, напоминающие фантастические видения или сны. В нашем случае, однако, важно не это, а то, что даже для создания причудливых фантастических образов необходима заранее оговоренная участниками жёсткая схема, обязательная последовательность слов в составляемом предложении – тоже в каком-то смысле план.

32

Автор предполагает, что это могла быть настойка Salvia divinorum, т. н. шалфея предсказателей, который некоторые индейские племена Мексики до сих пор используют не только для шаманских обрядов, но и (в меньших дозировках) как лекарство от многих болезней.

33

В данном контексте – «не везёт» (англ.).

34

Речь о взрыве советского эшелона с боеприпасами в январе 1945 года. Эта катастрофа причинила Вильнюсу больше разрушений, чем все бомбардировки времён Второй мировой войны, вместе взятые. Взрывной волной были разрушены многие здания в районе вокзала, а окна вынесло почти во всём городе, даже на другом берегу Нерис.

35

Давай, открывай дверь (англ.).

36

Всё хорошо. Давай выходи (англ.).

37

Всё здесь будет хорошо (англ.).

38

Ещё раз (англ.).

39

Дословно «мельница слухов» (нем.).

40

Она явно имела в виду колесо обозрения AmberSky в центре Гданьска.

41

Я немножко понимаю (лит.).

42

Какой отличный парень (лит.).

43

Podejs’cie robocze – рабочий подход (польск.).

44

Айс-сидр, ледяной сидр – не выдумка, хоть и большая редкость. Технология изготовления айс-сидра сродни производству знаменитого австрийского айсвайна («ледяного вина»), только вместо винограда используются замороженные яблоки.

45

В состоянии сильного стресса Отто стал старомодным и процитировал текст песни Queen.

46

die Schalldammung – звукоизоляция (нем.).

47

Звукоизоляция (лит.).

48

«Тоже» – потому что в немецком кофе мужского рода, der Kaffee.

49

На стол (нем.).

50

То есть, на гору Тауро, которая по-польски долгое время называлась Gо’ra Czartowa, неудивительно, что Лех, поляк по происхождению, мысленно называет её так.

51

Лучшие в мире (лит.).

52

Не мой цирк, не мои обезьяны – польская идиома, означающая «не мои проблемы». Широко известна её американская версия «Not my circus, not my monkeys», но в США она от поляков пришла.

53

Ты Бог, творящий чудеса; ты явил свою силу среди народов (англ.). То есть Надя шпарит наизусть псалом 77:14; чему только не учат на Литературном факультете будущих Ловцов!

54

В текущей версии реальности – улица Traku в Вильнюсе. Троцкая, Trocka – её старые русское и польское названия.

55

Его тень все еще здесь (нем.).

56

Картина цела.

57

В Лейне (и всём Сообществе Девяноста Иллюзий), как несложно было заметить, есть мобильная телефонная связь, но принципы её работы другие, совершенно не как у нас. Я их не знаю (а если даже узнаю, вряд ли смогу понять), но факт, что каждому телефонному аппарату соответствует свой телефонный номер, и этот номер нельзя сохранить за собой, если сломал аппарат. Поэтому жители Сообщества Девяноста Иллюзий ремонтируют свои телефоны, если с ними что-то случится – сами, если обладают достаточной силой слова, или отдают мастерам. Но когда телефон разбит совсем уж вдребезги, никто не возьмётся его чинить. Разбить свой телефон нарочно – не столько истерика, сколько жест, символизирующий желание порвать с окружением и начать новую жизнь, поэтому Анн Хари, рассердившись на что-то или кого-то, раньше так часто их бил. Впрочем, символического жеста обычно оказывается достаточно, после этого человек, как правило, не убегает на край света, а остывает, заводит новый телефон, сообщает свой номер знакомым и спокойно живёт, как жил.

58

Просекко, если что, не вымышленное. Crudo от Mare Magnum. Мне никто не платил за рекламу, да и просекко вполне обычное, но какой же прекрасный там осьминог!

59

Думаю, народную сказку о том, как лиса отобрала у заиньки дом, знают все.

60

Потерянный рай (польск.).

61

Что Сэй-Сёнагон – средневековая японская придворная дама, написавшая книгу «Записки у изголовья», которая дала начало литературному жанру «дзуйхицу», а «То, что радует сердце» – название одной из глав этой книги, все и без меня, спорим, знают. Но я всё равно зачем-то примечание здесь пишу.

62

Речь о книге Виктора Драгунского «Денискины рассказы». Цитата про котят и бабушку – из рассказа «Что любит Мишка».

63

Район Таллинна.

64

Это вполне обычное дело на транспорте между странами Балтии.

65

Этот рижский экспресс, который мчится без остановок через две страны, всегда надолго останавливается в Вильнюсе возле торгового центра Панорама, от которого до автовокзала ехать максимум десять минут. Я не знаю, почему и зачем.

66

В конце мая 22-го года у нас и правда был тот ещё колотун.

67

В июне 2022 года в городе и правда проходил Вильнюсский музыкальный фестиваль под девизом «Muzika kuria pasauli» – «Музыка создаёт мир».

68

Просто ругается человек.

69

Бессмертная душа (нем.).

70

С первого взгляда (нем.).

71

Jugendstil (нем.) – «молодой стиль», так называется немецкий модерн (в том числе в архитектуре).

72

В бутылке литовский бальзам Devynerios, «Девятки». В мире есть напитки ужаснее. Но их список не особо велик.

73

Документальное исследование «Возрождение магии» создавалось во второй половине XIX – начале XX века коллективом анонимных авторов и существует только в несбывшейся версии ТХ-19, в сбывшейся никакая магия не возрождалась, так что не о чем и писать. Комментатор и популяризатор этого труда профессор герменевтики Краковского университета Галя Коган тоже существует только в несбывшейся вероятности, в сбывшейся её беременная мать была убита в Аушвице в 1942 году.

74

Жак Деррида – французский философ-постструктуралист, Людвиг Витгенштейн – австрийский философ-неопозитивист; в данном случае это не особенно важно, ясно, что продвинутому преподавателю философии в советские времена было о чём помолчать.

75

Llorenc Barber имя этого испанского композитора, автора концерта для храмовых колоколов и медных духовых, который состоялся в Вильнюсе 11 сентября 2022 года, и да, кроме случайно мелькнувшей в интернете рекламе, информации об этом концерте не было нигде. Ни в интернете, ни в прессе, ни хоть каких-нибудь бумажных афиш. О самом композиторе в интернете тогда тоже не было никакой информации. Но за прошедшие два с половиной года появилось несколько кратких упоминаний и даже пара видеозаписей фрагментов его выступлений. Впрочем, информации о том концерте в Вильнюсе как не было, так и нет. Из всех происшествий, описанных в книге, это в моём личном рейтинге самое странное. Мультивселенные и несбывшиеся вероятности – вполне обычное дело, как и сама по себе дискретность нашего бытия. Но чудеса, совершённые при активном участии концертных организаторов, католической церкви, городских властей и пожарных, которые помогали музыкантам забираться на крыши, – это уже ни в какие ворота. Не знаю, что и сказать.

76

«Мир звенит» (лит.).

77

Гамельнский крысолов (нем.).

78

Церковь Святых Константина и Михаила, она же Романовская церковь – православный храм в Вильнюсе, его колокольня тоже участвовала в проекте Лоренца Барбера, причём музыкантов-волонтёров туда не пустили, работали профессиональные храмовые звонари.

Content

Макс Фрай
Ловцы книг. Замечательный предел

Вильнюс, никогда

Вильнюс, январь 2022

Вильнюс, январь 2022, никогда и снова январь

Вильнюс, январь 2022

Лейн, весна второго года Этера

Лейн, весна второго года Этера

Лейн, весна второго года Этера

Вильнюс, никогда

Лейн, лето второго года Этера

Вильнюс, февраль 2022

Вильнюс, февраль 2022

Лейн, лето второго года Этера

Лейн, лето второго года Этера

Лейн, лето второго года Этера

Лейн, лето второго года Этера

29-й (обучающий) слой Ясного сновидения Хи

Вильнюс, никогда

Вильнюс, февраль 2022

Вильнюс, февраль 2022

Вильнюс, февраль 2022

Вильнюс, февраль 2022

Вильнюс, февраль 2022

Вильнюс, март 2022, или чёрт его знает… да ну нет, точно Вильнюс и март

Вильнюс, март 2022

Гданьск, март 2022

Лейн, лето второго года Этера; Вильнюс, никогда; снова Лейн

Лейн, лето второго года Этера

Вильнюс, апрель 2022

Трасса S6, Гданьск, трасса DK7апрель 2022

Трасса DK7, апрель 2022

Вильнюс, апрель 2022

Вильнюс, апрель 2022

Вильнюс, апрель 2022 и другой какой-то апрель

Вильнюс, апрель 2022

Лейн, лето второго года Этера

Лейн, лето второго года Этера

Лейн, лето второго года Этера

Вильнюс, апрель 2022

Вильнюс, никогда

Вильнюс, апрель 2022; Лейн, лето второго года Этера

Кит-Ремурьян, лето второго года Этера

Таллин, Родос, Рига, Вильнюс, май 2022, никогда

Вильнюс, май 2022

Вильнюс, никогда (и всегда)

Вильнюс, июнь, июль, август 2022, никогда

Вильнюс, август 2022

Лейн, почти зима второго года Этера; Грас-Кан, осень второго года Этера (там-то холодного горного ветра нет)

Вильнюс, сентябрь 2022

Вильнюс, сентябрь 2022, никогда, иногда, всегда

Лейн, вторая весна второго года Этера

Примечания