Леонид. Время исканий

Глава 1

Март 1933-го встретил Москву не столько весенней капелью, сколько ледяным ветром перемен, что дул с запада. В кремлевских кабинетах, где еще недавно с жаром обсуждали успехи первой пятилетки и победу над угрозой голода, теперь воцарилась тяжелая, гнетущая тишина. Причина была одна, и у причины этой было имя и фамилия. Адольф Гитлер.

Совещание в зале заседаний Политбюро выдалось не по-весеннему сумрачным. За длинным столом собрались те, кто вершил судьбу страны: затянутый в серый костюм-тройку Молотов, хмурый Ворошилов; энергичный, живой Каганович, суровый Орджоникидзе. Я сидел не за столом, а на стуле у стены, вместе с другими приглашенными специалистами. Статус заведующего научно-техническим сектором Орграспредотдела, разумеется, не давал мне право голоса на заседании высшего политического органа партии, но сама его тематика недвусмысленно говорила, что именно мне предстоит быть одним из основных докладчиков.

Так оно и вышло.

Сталин, как обычно, проводил заседание «на ногах», медленно шагая взад-вперед с неизменной трубкой в руке.

— Товарищи, — начал он, остановившись и упершись костяшками пальцев в спинку стула. — Ситуация в Германии, как вы знаете, изменилась корэнным образом. К власти пришли фашисты. Наши нэмецкие товарищи, к сожалэнию, нэ смогли остановить эту коричневую заразу.

Товарищ Сталин чуть помолчал, затягиваясь трубкой.

— Немецким товарищам не надо было ловить ворон в 23-м году! — мрачно вставил свою ремарку Молотов. Вячеслав Михайлович был одним из немногих, кто осмеливался таким образом поддакивать Вождю.

— Это значит адно: наше ваенно-тэхническое сатрудничество с Веймарской республикой, которое мы так долго и успешно вели, подходит к канцу. Мы нэ можем и нэ будем вооружать тэх, кто открыто заявляет о планах похода на Восток.

Он сделал паузу, обводя присутствующих тяжелым взглядом.

— Вапрос нэ в том, прекратить его или нет. Это решено. Вапрос в том, какую цэну мы за это заплатим. Насколько сильна наша зависимость от их технологий? Какие наши проекты окажутся под угрозой срыва?

Его желтоватые глаза по кругу обвели окружающих и остановились на мне.

— Таварищ Брэжнев, вы у нас в ВКПб отвечаете за всю конструкторскую мысль. Доложите Палитбюро ваше видение этого дела. Что мы конкретно тэряем с уходом нэмцев?

Я встал, чувствуя, как десятки взглядов впились в меня. В руках лежала папка с заранее подготовленными материалами, но я предпочел говорить по памяти.

— Товарищ Сталин, товарищи члены Политбюро. Говоря в целом, прекращение сотрудничества с Германией не станет фатальным ударом по обороноспособности Советского Союза. Да, оно было полезно и поучительно, в ряде областей мы получили ценный опыт, но, благодаря своевременно принятым мерам, критической зависимости от немецких технологий и специалистов нам удалось избежать. Позвольте доложить по ключевым направлениям.

Я выдержал короткую паузу, строя ответ так, чтобы он был понятен не только инженерам, но и партийным руководителям.

— Первое: танкостроение. Работы так называемой группы Гротте, проект АВО-5, по сути, стали пустой тратой времени и средств. Иностранные специалисты создали сложную, дорогую и ненадежную машину, совершенно непригодную для массового производства в наших условиях. Сотрудничество с Гротте прекращено два года назад. Наши собственные конструкторские бюро — в Харькове и Ленинграде — за это же время добились куда более значимых и, главное, практичных результатов. Что до танковой школы в Казани, то она, несомненно, была полезна. Но на сегодняшний день свою главную задачу она выполнила: мы изучили их подход, подготовили своих инструкторов и теперь способны развивать это направление самостоятельно.

Ворошилов одобрительно качнул головой. Я перешел к следующему вопросу.

— Второе — артиллерия. Здесь ситуация сложнее. Совместное конструкторское бюро КБ-2, созданное по договору с фирмой «Рейнметалл-Борзиг», работало, прямо скажем, малоэффективно. Немецкие конструкторы весьма неохотно делились реальным опытом, зачастую подсовывая нам устаревшие или заведомо тупиковые проекты. Тем не менее сам опыт совместной работы и освоение их методик были для наших инженеров полезны. Из всех систем, разработанных в этом КБ, на вооружение Красной Армии по факту принята лишь одна — 122-миллиметровая гаубица образца 1931 года. Это действительно удачная система. В то же время такие амбициозные проекты, как универсальное зенитно-полевое орудие, а также корпусные и батальонные мортиры, так и не были приняты на вооружение из-за целого ряда недостатков и высокой сложности.

Я видел, как Сталин внимательно слушает, не упуская ни слова, лишь задумчиво пускает носом тонкие струйки дыма.

— Единственное, о чем действительно стоит сожалеть в этой сфере, — это то, что мы не успели довести до серийного производства 20-миллиметровый зенитный автомат 2-К. Это мощное, скорострельное оружие было бы для нас незаменимо для прикрытия войск от штурмовой авиации. Но и здесь ситуация не безнадежна. Наши конструкторы получили необходимый опыт, и я уверен, что, опираясь на него, мы сможем в кратчайшие сроки создать собственный аналог.

— В авиации сотрудничество последних лет ограничивалось освоением лицензионного производства Ю-52. На сегодняшний день эта машина полностью освоена, готова к выпуску большой серией. Содействия немецких специалистов не требуется. И последнее, — заключил я. — Химическое оружие. Объект «Томка» в Шиханах, где проводились совместные испытания, полностью готов к самостоятельной работе. Наши химики и инженеры освоили все методики, и отъезд иностранных специалистов не скажется на ходе дальнейших исследований. Таким образом, товарищ Сталин, мы теряем не так много. Главное, что мы приобрели, — это опыт. Мы увидели их сильные и слабые стороны, мы многому научились. Теперь мы готовы идти своим путем.

Я закончил и сел. В зале повисла плотная тишина. Сталин прошелся по кабинету, дымя трубкой. Он остановился у карты мира, долгим взглядом окинул сначала границы СССР, потом — темное пятно Германии.

— Харашо, — наконец произнес он, повернувшись к залу. — Суть понятна. Значит, мы выучили уроки капиталистов и тэперь можем обойтись без этих учителей, надевших коричневые рубашки.

Он подошел к столу, посмотрел на Молотова и Ворошилова.

— Паручаю Наркоминделу и Наркомвоенмору в месячный срок свернуть все совместные праекты. Сделать это нужно спокойно, без лишнего шума. Сошлитесь на изменившиеся обстоятельства. Пусть уезжают. Наша страна должна и будэт опираться только на свои силы.

И он резко стукнул трубкой о край тяжелой мраморной пепельницы, давая понять, что вопрос решен.

Увы, но это было не так.

— Есть еще одно, товарищ Сталин, — чувствуя, что волнуюсь, произнес я с места. — В целом, прекращение сотрудничества для нашей обороноспособности не фатально — мы сможем двигаться вперед самостоятельно. Но есть одна сфера, где мы не просто не получили от немцев того, что могли, а где мы не сделали того, что были обязаны сделать. И это, я считаю, серьезный стратегический просчет, который еще аукнется нам в будущем.

— Что жэ это за сфера? — Сталин прищурился.

— Пороха, товарищ Сталин. Артиллерийские пороха для орудий большой мощности и, что еще важнее, — для минометов и реактивных снарядов. Я дважды, в тридцать первом и тридцать втором годах, подавал на ваше имя докладные записки о необходимости срочной закупки в Германии технологии производства дигликолевого пороха. Насколько мне известно, этого так и не было сделано.

Имя мое, возможно, и не было известно широким массам, но в узком кругу аппаратчиков все знали: если докладная ложилась на стол Хозяину, она не могла просто так затеряться. Это была неслыханная дерзость — публично заявить, что его указание, основанное на моей аналитической записке, было проигнорировано.

Сталин молчал, медленно раскуривая потухшую трубку. Его лицо было непроницаемо.

— Расскажите прэдысторию вапроса, — наконец негромко произнес он, и в этом спокойствии чувствовалась ледяная угроза.

— Слушаюсь, товарищ Сталин. Мы в Советском Союзе, по наследству от царской России и благодаря тесным связям с Францией, традиционно производим пироксилиновые пороха. Это хороший, надежный порох, но у него есть два фундаментальных недостатка. Во-первых, для его производства требуется ценное сырье — хлопок и этиловый спирт, который мы получаем из пищевых продуктов — зерна и картофеля, отрывая их от населения. Во-вторых, и это главное, пироксилиновые пороха совершенно не подходят для зарядов минометных мин и шашек реактивных снарядов.

Я говорил просто, отбрасывая сложные объяснения химических процессов и излагая суть.

— Для этих целей нужны пороха другого типа — баллиститные, на основе нитроглицерина. Они мощнее и дают более стабильное горение. Нарком боеприпасов постоянно настаивает на необходимости их производства. Однако и здесь мы упираемся в сырьевую проблему. Для производства нитроглицерина нужен глицерин, который, в свою очередь, получают из животных жиров. Снова пищевое сырье. Но даже это не главная беда. Баллиститные пороха вызывают быстрый «разгар» стволов орудий. Чтобы этого избежать, в них вводят специальный стабилизатор. Это вещество называется «централит». И этот централит, товарищи, мы закупали… в Германии. Теперь этот источник для нас закрыт.

В зале снова воцарилась мертвая тишина. Я видел, как напряглись Ворошилов и Орджоникидзе, в чьем ведении находилась пороховая промышленность.

— Немцы, товарищи, — продолжил я — столкнулись с этой проблемой еще в Первую мировую. Тогда блокада заставила их ученых искать замену пищевому сырью. И они ее нашли, разработав гениальный по своей простоте аналог — так называемый дигликолевый порох. Его основу, дигликоль, получают из неорганического сырья отходов — из угля, из доменного газа — то есть из того, чего у нас в стране неограниченное количество! Это полностью синтетический, дешевый и стабильный порох, который решает все наши проблемы. Он позволяет производить его в любых количествах, не оглядываясь на урожай и не отбирая еду у народа. И он идеально подходит для минометов и будущих систем залпового огня. Уверен, что именно дигликолевые пороха станут основой мощи германской артиллерии в грядущей войне. Их технологию можно было купить. Уверен, за хорошие деньги они бы ее продали. Но почему-то мы этого не сделали. А теперь… теперь, боюсь, уже поздно.

Я закончил и сел. В кабинете стало так тихо, что было слышно, как за окном гудит ветер.

Сталин не смотрел на меня. Он медленно перевел взгляд на Ворошилова, потом на Орджоникидзе. В его глазах не было гнева. Было нечто худшее — холодное, беспощадное недоумение. Он не спрашивал «кто виноват?». Сам факт упущенной стратегической возможности был приговором.

Затем он снова обвел взглядом побледневшие лица наркомов.

— Значит, мы будэм ваевать, отбирая хлеб у крестьян и жир у рабочих? А когда враг будэт у стэн Масквы, мы скажем, что у нас кончился цэнтралит из Гэрмании?

Сталин, до этого стоявший у стола, возобновил свое медленное хождение по кабинету. Он не повышал голоса, не менялся в лице. Его гнев был иного рода — он проявлялся в абсолютной тишине, в том, как он нарочито медленно раскуривал трубку, выпуская облака дыма, и в тяжелом, сверлящем взгляде, который он, казалось, ввинчивал в собеседника.

— Что жэ вы предлагаете, таварищ Брэжнев? — его глуховатый, лишенный эмоций голос заставил всех в зале напрячься еще сильнее.

Я снова встал, ощущая, как все взгляды скрестились на мне.

— Прежде всего, товарищ Сталин, я предлагаю разобраться, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал предельно ровно и по-деловому. — Разобраться, почему этого не было сделано. До прихода Гитлера к власти заполучить эту технологию было нетрудно. Фирма-разработчик за хорошую валюту продала бы и лицензию, и всю технологическую цепочку. Мои докладные записки с этими предложениями были направлены в Наркомат по военным и морским делам и в Наркомат иностранных дел. Необходимо установить, на каком этапе и по какой причине это важнейшее для обороноспособности страны решение было заблокировано.

Каждое мое слово падало в тишину, как тяжелая капля. Я не называл имен, но все присутствующие прекрасно понимали, о ком идет речь. Взгляд Хозяина медленно соскользнул с меня на Климента Ворошилова.

Наркомвоенмор, обычно уверенный в себе, заметно обмяк. Его лицо приобрело свекольный оттенок.

— Я… товарищ Сталин… — начал он, и его голос, обычно звеневший металлом, прозвучал сипло. — Вопросами перевооружения, новыми технологиями… Этот вопрос, товарищ Сталин, непосредственно ведал мой заместитель, товарищ Тухачевский. Это его зона ответственности.

Попытка перевести стрелки была очевидной и в нынешней ситуации выглядела жалко. Все знали о непростых отношениях между наркомом и его амбициозным заместителем.

Сталин не удостоил Ворошилова ответом. Он лишь едва заметно кивнул своему помощнику.

— Штейн, — произнес он все тем же ровным тоном. — Пазваните таварищу Тухачевскому. Пусть нэмэдленно прибудет.

Секретарь, стараясь не шуметь, тенью выскользнул из зала. И снова наступила тишина, теперь еще более вязкая и удушающая. Никто не смел пошевелиться. Все сидели, вжав головы в плечи, боясь встретиться взглядом не только со Сталиным, но и друг с другом. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Провал в пороховом вопросе накануне очевидной войны — это не просто халатность. Это было сродни государственной измене, и гнев Хозяина, который он так бережно держал внутри, ощущался почти физически.

И в этой звенящей тишине Сталин, продолжая расхаживать, снова обратился ко мне. Ему нужно было решение, а не просто виновные.

— Харашо. Разбираться будэм. И разбэрэмся, — отчеканил он, и в этих словах прозвучала неотвратимость приговора. — А сейчас что дэлать? Пока мы ждем таварища Тухачевского, далажите, что вы предлагаете, чтобы закрыть эту… дыру. В нашей абароне. Нэмэдленно.

— В данный момент, товарищ Сталин, необходимо действовать по двум направлениям, — начал я, стараясь, чтобы мой ответ был таким же четким и структурированным, как чертеж на кульмане. — Первое — тактическое, для немедленного решения проблемы. Второе — стратегическое.

Я сделал короткую паузу, собираясь с мыслями под его тяжелым, немигающим взглядом.

— Тактическая задача — обеспечить наши заводы сырьем для производства уже освоенных баллиститных порохов. Раз мы больше не можем закупать централит в Германии, следует немедленно поручить Наркомвнешторгу проработать вопрос его закупок в других странах. Насколько мне известно, химическая промышленность хорошо развита, например, в Чехословакии. Возможно, есть и другие варианты. Это позволит нам не останавливать производство и выиграть время.

Сталин молчал, продолжая свое мерное хождение по ковру. Это был знак продолжать.

— Но это, товарищи, лишь временная мера. Затыкание дыр. Стратегическую проблему зависимости от импортных компонентов и нехватки пищевого сырья она не решает. Настоящее решение — это наш собственный дигликолевый порох. Как я уже сказал, с приходом к власти Гитлера купить эту технологию в Германии невозможно. Они не продадут нам то, что составляет основу их военной мощи.

Я вновь обвел взглядом застывшие лица членов Политбюро.

— Но если технологию нельзя купить по-хорошему… ее можно добыть другим способом!

Эти слова прозвучали в тишине кабинета особенно отчетливо. Я говорил о промышленном шпионаже.

— У нас есть организация, — продолжал я, тщательно подбирая слова, — на которую десятилетиями тратились огромные средства во имя грядущей мировой революции. Но пламя этой революции, как мы видим на примере той же Германии, горит все слабее. Я говорю о Коминтерне.

Легкий шорох прошел по залу. Критиковать Коминтерн, «штаб мировой революции», было не принято.

— Так может, пора заставить эту организацию приносить конкретную, осязаемую пользу Советскому государству? У Коминтерна разветвленная сеть идейных сторонников по всей Европе, в том числе и в Германии. Среди немецких коммунистов есть инженеры, химики, рабочие, которые имеют доступ к самым передовым заводам и лабораториям. Пусть Коминтерн, вместо печати листовок и организации провальных стачек, займется делом. Экономической и научно-технической разведкой.

Я видел, как в глазах Сталина возник огонек интереса. Эта идея была ему близка по духу — прагматичная, циничная и ориентированная на результат.

— Наши товарищи в Германии смогут добыть и чертежи, и образцы продукции, и технологические регламенты. Нужно только поставить правильную задачу и обеспечить всем необходимым, — заключил я. — Сейчас для этого очень хорошее время. Уверен, многие ученые после прихода к власти господина Гитлера начнут задумываться об эмиграции. Это прекрасный момент для того, чтобы сделать им интересные в финансовом и карьерном плане предложения….

В этот момент дверь отворилась, и на пороге появился Тухачевский. Высокий, подтянутый, с идеальной выправкой гвардейского офицера, он был чужеродным элементом среди коренастых, приземленных партийных функционеров. В его холодных, умных глазах не было и тени страха или подобострастия; аристократическая тонкость черт, прямой, почти надменный взгляд — все в нем говорило о человеке, привыкшем повелевать и не сомневавшемся в своей правоте.

Сталин прекратил свое хождение по кабинету и остановился.

— Таварищ Тухачевский, — произнес он, выпуская облако дыма. — Нам тут таварищ Брэжнев доложил об одной интэрэсной тэхнологии. Дигликолевый порох. Вы занимались этим вапросом. Пачему мы его не закупили у нэмцев, когда была такая вазможность?

Вопрос был задан ровным тоном, но для всех в зале он прозвучал как прямое обвинение. Тухачевский не дрогнул. Он лишь слегка склонил голову, как профессор, выслушивающий лепет нерадивого студента.

— Да, товарищ Сталин, я помню этот вопрос, — ответил он с безупречной дикцией, и в его голосе не было и намека на оправдание. — По данному предложению были проведены испытания образцов, и я лично вынес отрицательное заключение.

— Причина? — коротко бросил Сталин.

— Этот порох, при всех его достоинствах, имеет один серьезный недостаток для условий нашей страны. Он нестабилен при низких температурах. В сильные морозы его баллистические характеристики резко ухудшаются, энергия выстрела непредсказуемо падает.

Он говорил так уверенно и авторитетно, что на мгновение мне показалось, будто вопрос исчерпан. Технически обоснованный, неоспоримый факт. Но я не мог молчать.

— Но ведь это решаемая проблема, товарищ Тухачевский! — не выдержал я и, поднявшись, вмешался в разговор. Мой голос прозвучал резче, чем я того хотел. — Во-первых, это вопрос введения поправочных коэффициентов в таблицы стрельбы. Артиллеристы всегда вносят поправки на ветер, влажность и износ ствола. Точно так же можно ввести поправку и на температуру! Во-вторых, никто не предлагает полностью отказаться от баллиститных порохов! Их можно использовать в зимний период, создав необходимый запас! А дигликолевые — для всех остальных условий и для теплого времени года.

Тухачевский даже не удостоил меня полноценным ответом. Он лишь пожал обтянутыми сукном плечами и бросил с легким оттенком снисходительности:

— Нет уж, спасибо. Красной Армии не нужны суррогаты.

Меня захлестнула волна негодования. Суррогаты! Я смотрел на этого холеного, уверенного в своей теоретической правоте человека и мысленно кипел. Когда ты, будущий маршал, предлагаешь на случай войны ставить пушки на трактора «Коммунар», называя это «танкетками», — это для тебя не суррогат? Это — «вынужденное решение». А когда речь идет о независимости всей пороховой промышленности от импорта и пищевого сырья, он с барским пренебрежением говорит о суррогатах! Какое яркое лицемерие.

В кабинете повисла пауза, плотная, как пороховой дым после неудачного выстрела. Слово «суррогаты», брошенное Тухачевским с ледяным пренебрежением, казалось, заморозило сам воздух. Я видел, как на лицах некоторых наркомов отразилось замешательство: авторитет Тухачевского в этой сфере был непререкаем. Мало что понимавший в этом деле Ворошилов полностью отдал вопросы принятия на вооружение новой техники на своего заместителя, да что там говорить — сам Сталин ему разве что в рот не смотрел! Так что спорить сейчас с замнаркома о военной технике было все равно, что учить хирурга резать.

Только вот есть одно «но» — не мог я позволить ему похоронить важнейшую идею под могильной плитой своего высокомерия. Да и вообще, я очень много всего не мог ему позволить — слишком уж экстравагантные идеи продвигает он в области перспективного вооружения Красной Армии. Когда-нибудь они доведут его до цугундера, но сейчас… сейчас Михаил Николаевич пока еще в силе.

Поэтому, вновь поднимаясь для выступления, я взял примирительно-деловой тон.

— Товарищ Сталин, товарищи. Думаю, истина, как это часто бывает, находится где-то посередине. Вопрос слишком серьезен, чтобы решать его сгоряча, на основании двух полярных мнений. Проблема порохов — лишь одна из многих в цепи задач, стоящих перед нашей оборонной промышленностью. Я предлагаю не рубить с плеча, а подойти к вопросу системно. Давайте в ближайшее время проведем отдельное, подробное совещание, посвященное проблемам военной химии и внедрению новых технологий.

Я сделал паузу, позволив предложению осесть в умах.

— А конкретно вопрос по дигликолевому пороху предлагаю вынести на рассмотрение специально созданной комиссии. Пусть в нее войдут не только представители Наркомвоенмора, но и инженеры-химики из Наркомтяжпрома, специалисты по сырью из Госплана и инженеры-производственники с заводов. Пусть они всесторонне изучат проблему: и температурную стабильность, и сырьевую базу, и экономическую целесообразность. И только после их заключения мы сможем принять взвешенное, окончательное решение.

Сталин, до этого неподвижно наблюдавший за нашей дуэлью, медленно перевел свой тяжелый взгляд на молодого, полного, но уже успевшего (не без моей помощи, между прочим) нагулять аппаратный вес Георгия Маленкова, сидевшего в конце стола.

— Харашо, — произнес он глухо, и это слово поставило точку в споре. — Идея товарища Брэжнева — правильная. Товарищ Маленков, вам поручается организация этого савещания. В недельный срок соберите мнения от всех заинтересованных ведомств. Камиссию по порохам тоже подготовьте!

Маленков коротко кивнул. Его пухлое лицо осталось непроницаемым, но в глазах мелькнуло торжество. Это было очередное доказательство его растущего влияния.

— На сегодня все, товарищи. Можэте быть свободны, — бросил Сталин, давая понять, что аудиенция окончена.

Присутствующие задвигали стульями, поднимаясь с явным облегчением. Напряжение спало. Люди, выходя из кабинета, старались не встречаться взглядами, особенно с Тухачевским. Он уходил одним из последних, с прямой, как на параде, спиной, не удостоив меня даже беглым взглядом. Но когда он проходил мимо, я почувствовал холод, исходивший от его светлых голубых глаз. Похоже, сегодня я нажил себе еще одного врага.

Когда моя рука уже легла на массивную дубовую ручку двери, тихий, лишенный интонаций голос за спиной заставил меня замереть.

— Таварищ Брэжнев, задержитесь на минуту.

Глава 2

Я обернулся. В огромном кабинете остались только мы вдвоем. Сталин стоял у своего стола, набивая трубку свежим табаком.

— Хорошая идэя, насчет Коминтерна. Мы с товарищами давно уже думаэм, чем бы занять наших иностранных…друзей. А то дэнег они стоят как линкор, а толку с них… как с козла молока.

Сталин закурил и продолжил.

— Давайтэ организуем в Коминтерне спецотдел. Вы его возглавите, товарищ Брэжнев.Попробуйте свои идеи. Вообще у вас много хороших идей. Но у меня они, — тут Сталин вдруг хитро улыбнулся, — тоже бывают. И одна из них насчет вас, товарищ Брэжнев…

На этих словах я напрягся. Мало ли какую идею Иосиф Виссарионович считает «хорошей»?

— Вы, таварищ Брэжнев, уже поднялись выше простого заведующего сектором. Мы вас часто приглашаем на заседания Палитбюро, где решается судьба страны, а вы даже не член ЦК. Это нэправильно. В харошем механизме каждая дэталь должна занимать свое мэсто.

Он говорил об этом так обыденно, словно рассуждая о досадном, но легко устранимом недостатке в двигателе. Я стоял, вытянувшись в струну, и молчал, понимая, что любое слово будет лишним. Хотя четко помнил прошлое желание Сталина продвинуть меня на этот пост. И чем оно закончилось.

— В следующем году у нас будет съезд партии, — продолжал он, наконец подняв на меня свой тяжелый, пронзительный взгляд. — Семнадцатый съезд. И я бы очень хотел, чтобы вы были избраны кандидатом в члены Центрального Комитета. Без досадных недоразумений и ошибок, что были ранее.

Холодная волна прокатилась по моей спине, но я постарался ни единым мускулом не выдать охватившее меня волнение. Товарищ Сталин тоже запомнил, как в прошлый раз меня «прокатили» с местом кандидата в ЦК партии. Сделали тогда все «красиво», а я еще не знал о подводных камнях и механизмах власти, которые позволяют вот так сбить человека на взлете даже вопреки воле Вождя. И пусть в устах этого человека фраза «я бы очень хотел» в разрезе человеческих судеб была равносильна движению тектонических плит — совершенно неотвратима и неизбежна, но всегда могло найтись свое «но». Максимум, что я тогда получил — кураторство над всеми КБ в стране. С поправкой на то, что заодно и отчитываться я теперь должен был очень многим людям, а не только Сталину и политбюро, если бы был членом ЦК.

— Благодарю за высокое доверие, товарищ Сталин, — ответил я, и голос мой, к собственному удивлению, прозвучал ровно и твердо. — Это огромная честь для меня. Я приложу все силы, чтобы его оправдать.

— Харашо, — сказал он, давая понять, что этот вопрос для него решен. Но я не обманывался. Если и сейчас не удастся попасть хотя бы в списки кандидатов, то нового предложения уже не будет. — А как ваши собственные дела, таварищ Брэжнев? Как живете?

Я на мгновение растерялся. После грозы, только что пронесшейся над головами наркомов, этот бытовой, почти отеческий вопрос казался каким-то… неуместным.

— Спасибо, товарищ Сталин. Все хорошо. Работаю.

Он поднял на меня глаза, и в их желтоватых глубинах не было и следа недавнего гнева. Лишь холодное, внимательное любопытство.

— Я нэ о работе. Где вы живете? В «Лоскутной», кажется?

— Так точно, товарищ Сталин. В Пятом доме Советов — бывшей гостинице «Лоскутная» на Тверской.

Сталин хмыкнул, выпустив облако ароматного дыма.

— Гостиница… Это проходной двор. Так нэ годится. Там ходит кто попало, охрана условная. Это непорядок. Вы слишком ценный специалист, чтобы рисковать головой. Тем более, вы человек, практически, сэмейный…

Я молчал, не понимая, к чему он клонит. Сталин отложил трубку и оперся руками о стол, слегка подавшись вперед.

— Вам нужно переехать. В Дом Советов, где живут наши ответственные работники. Обратитесь в Управление делами ЦК, к товарищу Самсонову.

Он сделал короткую паузу, давая мне время осознать вес сказанного.

— Скажете, что это мое личное поручение. Пусть подберет вам что-то подходящее. И с охраной, и с условиями. Идите, таварищ Брэжнев.

Поблагодарив его, я вышел из кабинета, ощущая на спине его тяжелый взгляд, выделивший меня из всей серой массы аппаратчиков. Такое расположение — очевидный признак того, что мои акции растут. И, одновременно, предлагая новую жилплощадь, меня как бы ставят на особый учет, перемещая в золотую клетку, где проще не только охранять, но и наблюдать.

Я вышел из Кремля и остановился на брусчатке, подставив лицо резкому мартовскому ветру. Он был сырым, пахнущим талым снегом и далекой весной, и этот запах свободного пространства разительно контрастировал с удушающей атмосферой кабинета. Но ветер не мог остудить мой внутренний жар. Меня буквально трясло от возбуждения. Шутка ли — кандидат в члены ЦК! Это, на минуточку, пропуск в святая святых, в тот узкий круг, где не обсуждают решения, а принимают их.

Но слова Сталина, как бы просто они ни звучали, были лишь постановкой задачи. Теперь мне предстояло самостоятельно найти ее решение. Везет тому, кто сам везет. Процедура избрания в ЦК была грандиозным спектаклем, срежиссированным в кремлевских коридорах. Тысячеголовая, но неорганизованная масса делегатов, что съедется со всего Союза, в идеале, должна лишь аплодировать и голосовать. Им вручат аккуратно отпечатанные бюллетени с фамилиями, предварительно утвержденными в недрах аппарата ЦК и Оргбюро. Теоретически любой мог вычеркнуть неугодного кандидата. Но пойти против списка, утвержденного «наверху», решались немногие. Даже при тайном голосовании.

Следовательно, моя задача заключалась не в том, чтобы понравиться делегатам из Архангельска или Ташкента. Мне нужно было сделать так, чтобы моя фамилия не просто попала в этот заветный список, но и не была из него вычеркнута в последний момент по чьей-то ревнивой прихоти, как получилось в прошлый раз. Аппарат был настоящим террариумом, наполненным ядовитыми змеями. Нужно было заручиться если не прямой поддержкой, то хотя бы благосклонным нейтралитетом других тяжеловесов Политбюро — Молотова, Кагановича, Ворошилова. Косой взгляд, слово, брошенное Хозяину с сомнением в моей компетенции — и все в одночасье могло рухнуть. Значит, в ближайший год моя работа должна приносить ощутимую пользу и их наркоматам, помогая решать их проблемы, но делать это нужно тонко, не создавая впечатления, что я лезу в чужой огород, а лишь исполняю волю вождя.

Я медленно шел прочь от Спасских ворот, по раскисшему весеннему снегу, а в моей голове уже выстраивался сложный, многоходовый план. Товарищ Сталин дал мне шанс перепрыгнуть через несколько ступеней на эту головокружительную высоту. Теперь моя задача — удержаться на ней и не сорваться в пропасть. Слишком уж хорошо помнил я из учебников истории, что каждая ступень этой лестницы была скользкой от чужой крови.

* * *

Длинный, унылый коридор бывшей гостиницы «Лоскутная», а ныне — «пятого дома Советов» — встретил меня своим привычным казенным запахом — смесью застарелой пыли, сырости и чего-то неуловимо сиротского. Зайдя в нашу комнату, я увидел Лиду. Под тусклым светом лампы она сидела, чуть сгорбившись, и что-то шила — обычное женское занятие в нашем временном, неустроенном быту.

Я тихо подошел сзади и положил ей руки на плечи. Она вздрогнула, игла замерла в ее пальцах.

— Что-то случилось, Лёня? Ты сегодня так-то странно выглядишь.

— Случилось, — я постарался, чтобы голос звучал как можно более спокойно и обыденно. — Только хорошее. Нам, кажется, скоро предстоит переезд!

Она медленно обернулась, и я увидел, как на ее уставшем лице мелькнуло недоверие, а затем — огонек живого, деятельного интереса. Штопка была мгновенно забыта.

— Переезд? Куда? Тебе дали ордер?

— Не совсем. Сказали, ответственному работнику здесь жить небезопасно. Велели обратиться в Управление делами, чтобы подобрали что-то подходящее.

В следующее мгновение моя тихая Лида преобразилась. Нечто подобное происходит с собакой, когда хозяин произносит «гулять». Она вскочила, и в глазах ее зажглась та практичная, земная энергия, которой самому мне так часто не хватало.

— Лёня… Так это же… это же такой шанс! — в восторге выкрикнула она. — Так надо же идти! Сразу идти, пока не передумали! А то потом забудут, закрутятся в делах…

И она заметалась по комнате, говоря так быстро, что я не успевал её слушать.

— Ты же знаешь этих чиновников. Нельзя терять ни минуты! Раз у нас возникла такая возможность — надо тут же ей пользоваться! Завтра же идти и добиваться. И сразу целиться в самое лучшее. Проси квартиру в Доме правительства, на набережной!

Я устало улыбнулся. Это было так похоже на нее — мыслить осязаемыми, земными категориями.

— Лидочка, это же невозможно. Там наркомы, члены ЦИК… Это самый главный дом в стране. Нас туда никто не поселит.

Она остановилась и уперла руки в бока, глядя на меня с укоризной, как на неразумного, хоть и любимого, ребенка.

— Вот в этом ты весь, Лёня! Витаешь в своих чертежах и высоких материях, а о жизни совсем не думаешь! Я же знаю тебя. Придешь к этому кремлёвскому завхозу Самсонову, он тебе первую попавшуюся конуру с окнами во двор-колодец предложит, а ты из вежливости и согласишься, чтобы человека не обижать. Скажешь «спасибо и на этом». А мы потом будем лет десять локти кусать!

Она подошла и взяла меня за руку, ее тон стал мягче, убедительным.

— Попытаться-то надо! Что мы теряем? Скажи, что ты ночами работаешь, что тебе нужен кабинет, тишина. Что для государственных дел нужен простор. Не попросишь — точно не получишь. А так… хоть какой-то шанс.

Я смотрел в ее загоревшиеся надеждой глаза и чувствовал прилив нежности. Она беспокоилась о квадратных метрах, о виде из окна, о том, где будет стоять ее будущий, еще не купленный, буфет. И в этот момент я окончательно решил, что никогда не скажу ей о предложении Сталина насчет ЦК. Не потому, что не доверял, а как раз наоборот — чтобы уберечь. Узнай она, что на кону стоит не просто квартира, а место в Центральном Комитете, ее здоровая житейская хватка могла бы превратиться в опасное, лихорадочное честолюбие. Она бы не смогла спать ночами, изводя и себя, и меня.

Пусть ее мир пока остается простым и понятным. Пусть главной вершиной, которую мы штурмуем, будет Дом на набережной. Так было спокойнее. И безопаснее для нас обоих. Мои вершины были намного выше и страшнее, и с них было слишком легко сорваться.

На следующий день мы входим в Управление делами ЦК. Лида была в состоянии полной боевой готовности: надела лучшее, хотя и скромное платье, сделала прическу и всю дорогу давала мне последние наставления, как будто я шел не к завхозу, пусть и на государственном уровне, а всесильному богу. Я же был спокоен. Моим главным аргументом было одно слово, одна фамилия, открывавшая в этой стране любую дверь.

Кабинет Тимофея Петровича Самсонова, этого серого кардинала кремлевского быта, не поражал роскошью. Добротный дубовый стол, тяжелые белые шторы, портреты Ленина и Сталина на стене. Сам хозяин кабинета, невысокий, с цепким, все подмечающим взглядом, встретил нас без лишних эмоций, как человек, для которого просители со своими надеждами и тревогами — ежедневная рутина.

— Товарищ Брежнев? Слушаю вас, — произнес он, указывая нам на стулья.

— По поручению товарища Сталина Тимофей Петрович, — начал я без обиняков. — Мне велено подыскать новое, более подходящее жилье.

Самсонов повернулся, и на его лице нельзя было прочесть ровным счетом ничего. Он открыл массивный гроссбух, полистал страницы.

— Да, есть информация. Есть один вариант. Очень хорошо.

Лида рядом со мной замерла, вцепившись пальцами в свою сумочку.

— Дом ЦИК и СНК на Берсеневской набережной, — ровным голосом произнес Самсонов и поднял на меня свои проницательные глаза.

Я услышал, как Лида рядом едва слышно ахнула. Я же сохранял невозмутимость, хотя внутри что-то екнуло. Такого я не ожидал.

— Четырехкомнатная квартира на седьмом этаже. «С видом на реку», — продолжает Самсонов, словно искушая нас. Затем он сделал паузу и добавил, тщательно подбирая слова: — Только есть одна тонкость. Одно, так сказать, пожелание. Иосиф Виссарионович, когда давал поручение, намекнул, что ему было бы приятно, если бы ваше новоселье совпало бы… с другим радостным событием в вашей личной жизни.

Он снова замолчал, давая мне возможность осознать сказанное. Лида смотрела на него, ничего не понимая. А я все понял. В памяти мгновенно всплыли его жесткие высказывания о «моральном облике коммуниста», его нетерпимость к внебрачным связям в среде высшей номенклатуры. Ответственный работник, получающий элитное жилье, должен быть образцом для всех. Стабильный, семейный, недорогой. А холостяк, пусть и живой с женщиной, — это всегда потенциальный источник сплетен, нестабильности. Это был не просто намек. Это было условие.

— Жильцы этого дома должны быть примером для страны, — мягко закончил Самсонов, закрывая свой гроссбух. Вопрос был исчерпан.

Мы вышли на улицу. Лида молчала всю дорогу, переваривая услышанное. Она наконец поняла, что квартира в самом престижном доме СССР не дается просто так. Это не подарок, это сделка.

Вечером, когда мы сидели в нашей маленькой комнате, она наконец нарушила молчание.

— Значит… если мы не поженимся, квартиры не будет? — спросила она тихо, без громкого нажима, просто констатируя факт.

Я посмотрел на нее. На ее уставшее лицо, на руки, привыкшие к штопке и стирке, на ее преданные глаза. Она была со мной все эти годы, делила эту казенную неустроенность, верила в меня. И сейчас судьба поставила нам ультиматум. Я мог бы счесть это унизительно, но в той системе, где я решил играть по-крупному, для романтики не было места. Были лишь прагматичные, доказанные ходы. И этот ход был абсолютно логичным.

Я взял ее за руку в свою руку.

— Лида, — сказал я просто, без яркой пафоса. — Выходи за меня замуж.

Она не ахнула, не заплакала от радости. Она просто посмотрела мне в глаза, и в ее взгляде был и закат, и надежда, и бесконечная женская мудрость. Она улыбнулась.

— Да, Лёня.

Через три дня мы уже переезжали. Хоть пожитки наши и уместились на одной-единственной подводе, я не стал скупиться и нанял грузчиков. Пока они снимали наши вещи с телеги, пытаясь расставить их так, чтобы они не стояли в мартовской грязи, мы с Лидой побежали смотреть нашу новую квартиру. Чудеса начались еще до того, как мы до нее добрались.

Исполинская дубовая дверь поддалась с тихим, весомым стоном. Тяжелая латунная ручка была холодной, как лед. Шагнув через высокий порог, мы словно перешли границу между двумя мирами — из промозглой московской серости, пахнущей угольным дымом и талым снегом, мы попали в иной мир, где уютно, тепло и светло.

— Ой, мама дорогая… — прошептала Лида, невольно хватая меня под руку.

Я и сам замер. Это был не подъезд в нашем привычном понимании. Это даже, чёрт возьми, не «парадная»! Вестибюль в Доме на набережной выглядел как холл дорогой гостиницы. Под ногами — шахматная клетка идеально чистого мрамора. Стены до половины были отделаны темными дубовыми панелями, отполированными до зеркального блеска. Высоченный потолок терялся где-то в полумраке, а свет лился из-под больших матовых абажуров, придавая всему вокруг теплый, медовый оттенок. И воздух… он был другим. Никаких посторонних запахов: тут интимно разносился аромат восковой мастики для пола, озона и едва уловимый флер живой зелени.

— Смотри, пальмы! — Лида кивнула в угол холла. И правда, в огромных деревянных кадках стояли настоящие пальмы, раскинув свои веерные листья. Для человека, вся жизнь которого прошла в институтских общагах и съемных углах, это было почище любой заграничной диковинки.

Справа, за массивной конторкой, сидел человек в строгом кителе и форменной фуражке. Он оторвался от газеты, скользнул по нам цепким, оценивающим взглядом и коротко кивнул. Не швейцар, не вахтер. Портье. А по сути — часовой на входе в рай. Или в ловушку.

— Доброго дня, — сказал я как можно более уверенно, показывая ордер. — Квартира сто сорок два. Мы переезжаем, нам надо поднять вещи…

Он бегло просмотрел бумагу.

— Четвертый этаж. Лифты слева. Я объясню грузчикам.

Рядом с входом в лифты сидела на стульчике женщина в сером костюме и берете. При нашем появлении она поднялась.

— Какой этаж, молодые люди? К кому вы?

— Мы… к себе! Квартира 142! — чуть смущенно ответил я.

Женщина строго кивнула и распахнула перед нами двери лифта — сначала внешнюю распашную, затем — внутреннюю, сдвижную, складывающуюся «ромбиками». Эти никелированные решетчатые двери сверкали, как хирургические инструменты. Лида смотрела на них с таким же восторгом, как ребенок на витрину с пирожными, и только что не приплясывала от счастья.

Мы вошли в кабину, отделанную полированным деревом. Лифтерша нажала на большую перламутровую кнопку с цифрой «4». Двери бесшумно сошлись, и кабина плавно, без единого рывка, поползла вверх.

— Как во сне, — прошептала Лида, глядя на меня сияющими глазами.

На этаже нас встретила ковровая дорожка, глушившая шаги, и ряд одинаковых, солидных дверей. Наша была в конце коридора.

Ключ в тяжелом, солидном замке повернулся с основательным, маслянистым щелчком. Таким звуком новая жизнь должна заявлять о себе — уверенно и навсегда. Я толкнул обитую черным дерматином дверь, и мы с Лидой шагнули внутрь.

Первое, что нас встретило — это запах. Густой, пьянящий аромат свежей краски, паркетного лака и еще чего-то неуловимого, чистого, минерального. Запах нового мира.

— Лёня… — выдохнула Лида, и в этом единственном слове было все: неверие, восторг, почти детский трепет.

Я молчал, давая ей первой впитать эту картину. Четвертый этаж. Огромное, почти во всю стену, окно смотрело прямо на Москву-реку. Под нами — гранит набережной, за рекой — приземистые дома Замоскворечья, а левее, в морозной дымке, угадывались золотые маковки и суровые зубцы кремлевских стен.

Лида, сбросив на пороге туфельки, в одних чулках пробежала по комнате и прижалась лбом к холодному стеклу.

— Видно… все видно! Господи, какая красота!

Я медленно прошел следом. Под ногами упруго пружинил свежеотциклеванный, уложенный идеальной «ёлочкой» паркет,. Вдоль стен тянулся необычный, выпуклый плинтус из белой глазурованной керамики — я читал про такой в архитектурных журналах, но никогда не видел вживую. Он придавал комнате вид не квартиры, а скорее дворцового зала.

Но главным было не это. Главным был воздух. Его было невероятно много. Потолки — метра четыре, не меньше. После нашей предыдущей комнаты-пенала, где головой почти скреб по штукатурке, здесь хотелось дышать полной грудью, кричать, подпрыгивать.

— Смотри! — Лида оторвалась от окна и закружилась посреди комнаты, раскинув руки. — Места-то сколько! Сюда и пианино влезет, и патефон, и стол для гостей!

Ее восторг был таким искренним, таким чистым. Я видел эту квартиру ее глазами, глазами человека из тридцатых, и сам заражался этим счастьем.

Мы прошли дальше. В стене была устроена небольшая ниша — кухня. Не кухня, а именно «кухонный уголок», как теперь было модно. Белоснежная раковина с настоящим смесителем, из которого — о, чудо! — должна была течь горячая вода. Никаких тебе дровяных титанов и ведер с коромыслом. А рядом, на столешнице, покрытой линолеумом, стояла еще невиданная мною здесь вещь — двухконфорочная электрическая плитка.

Лида не сразу поняла, что это за штука с двумя чугунными блинами. Когда я объяснил. Радости ее не было предела.

— Это же, Лёня… это мы готовить будем на электричестве⁈ — Лида опасливо, словно боясь обжечься коснулась пальцем одной из холодных конфорок,. — Не будет ни копоти, ни керосина… Включил — и все! Сказка!

Я улыбнулся, вспомнив свою индукционную панель из двадцать первого века, и тут же отогнал эту мысль. Для нее, для Лиды, эта плитка была вершиной прогресса. Маленьким личным чудом.

А потом она увидела телефон, и все ранее виденное навеки померкло в ее глазах. Свой телефон! Черный, эбонитовый, с блестящим никелированным диском, он стоял на полочке, как некий идол, божество связи. Лида даже не прикоснулась к нему, только смотрела с благоговением.

— У нас… будет свой телефон?

— Будет, родная, — я обнял ее за плечи. — Прямая городская линия.

Она не знала, насколько прямой будет эта линия. Не знала, что этот аппарат — не столько связь с миром, сколько поводок, короткий и надежный. Но сейчас ее глаза сияли.

Ванная комната добила ее окончательно. Не душевой поддон за занавеской, а настоящая, глубокая чугунная ванна на изогнутых ножках. Белоснежный фаянс раковины и унитаза. Горячая вода из крана. Для миллионов людей в этой стране — недостижимая роскошь, фантастика из журналов про светлое будущее. А для нас — вот она, реальность.

Лида повернула блестящий вентиль, и из крана с шипением ударила тугая струя. Она подставила ладонь, вскрикнула и отдернула руку.

— Горячая! Лёня, правда горячая!

Она смеялась, как ребенок. А я смотрел на нее, смотрел на эту идеальную, залитую светом квартиру с видом на Кремль, и впервые за долгое время мой внутренний циник из будущего замолчал. Я не думал о том, что этот дом станет ловушкой. Не думал о цене, заплаченной за этот комфорт.

Я видел только одно: радость в глазах моей женщины. Здесь и сейчас. В этой просторной, пахнущей краской квартире, в этой золотой клетке на берегу реки времени, мы были абсолютно счастливы. И в тот момент ничего другого не имело значения.

Глава 3

Наше бракосочетание не имело ничего общего с теми пышными, многолюдными свадьбами, что остались в моей памяти из другой жизни. Все прошло по-советски — быстро, функционально и без лишних сантиментов, как подписание важного государственного акта.

Утром мы встретились у трамвайной остановки. День выдался серым и промозглым, холодный мартовский ветер пробирал до костей. Лида надела свое лучшее, хоть и скромное, синее платье, поверх которого было накинуто легкое пальто. Она держалась прямо, и только в ее чуть поджатых губах угадывалось волнение. Я был в своем обычном костюме, в рабочей униформе. Свидетелями были Костя Грушевой и Шурочка, тихая девушка с нашего радиофакультета, с которой Лида успела подружиться. Костя, мой верный товарищ, выглядел непривычно серьезно и слегка скованно, как будто ему предстояло не на свадьбе друга стоять, а на партийном собрании. Шурочка же, наоборот, смотрела на Лиду с нескрываемой нежностью и тревогой, то и дело поправляя ей воротничок пальто.

Мы подошли к ближайшему отделению ЗАГСа молча, и наши шаги гулко отдавались на пустынных утренних улицах. Этот поход не был похож на праздничное шествие. Это было движение к цели, очередной этап в моем большом плане, где Лиде отводилась одна из ключевых ролей.

Само учреждение расположилось на первом этаже бывшего доходного дома и встретило нас гулкими коридорами и въевшимся казенным запахом краски и сургуча. В небольшой, аккуратно обставленной комнате за массивным дубовым столом сидела строгая женщина в темной кофте с усталым, ничего не выражающим лицом. На стене висел обязательный портрет Сталина, строго взиравшего на всех входящих. Она была не служительницей Гименея, а бездушным винтиком государственной машины, регистрирующим новый социальный статус.

Женщина нас не поздравила. Она лишь сухо сверила наши паспорта, задала несколько формальных вопросов и, обмакнув перо в чернильницу, заполнила графы в толстом, похожем на гроссбух, журнале.

— Распишитесь здесь. И здесь. Свидетели — тут.

Я расписался быстро и четко. Лида взяла перо, и я заметил, как слегка дрогнули ее пальцы. Она бросила на меня быстрый, ищущий поддержки взгляд, и, поймав мою ободряющую улыбку, уверенно вывела свою девичью фамилию в последний раз. Затем свои подписи поставили растерянный Костя и Шурочка, которая ободряюще сжала Лидину руку. Скрип пера в оглушительной тишине кабинета прозвучал громче любого свадебного марша. Никаких колец — в среде партийных работников они считались мещанским пережитком. Никаких клятв. Просто четыре подписи, превратившие нас в ячейку нового, социалистического общества. С этого момента Васильева Лидия Николаевна стала Брежневой.

— Можете быть свободны, — сказала женщина, промокнув чернила и закрыв журнал.

Вся процедура заняла не более десяти минут. Мы вышли на улицу. Несколько мгновений все молчали, словно приходя в себя после погружения в холодную воду. Первым опомнился Костя. Он неуклюже, но от всей души хлопнул меня по плечу.

— Ну, поздравляю, Леонид! Совет да любовь, как говорится!

Шурочка, не говоря ни слова, бросилась обнимать Лиду, и та, до этого державшаяся очень серьезно, вдруг крепко-крепко обняла ее в ответ. А потом она повернулась ко мне. Это был уже другой взгляд. Не взгляд девушки, идущей под венец, а взгляд хозяйки. В ее глазах была не только нежность, но и твердая, спокойная уверенность. Она получила то, к чему стремилась — статус, положение, семью. Мою семью.

— Ну что, товарищ Брежнев, — сказала она тихо, но с новой, незнакомой мне интонацией. — Пойдем домой?

Я взял ее под руку. Мы пошли обратно, но это была уже другая дорога. Мы вернулись не просто в квартиру. Мы вернулись в нашу крепость, в которой с этого дня появилась полноправная хозяйка.

Остаток дня прошел в расстановке вещей. Утро следующего дня пришлось на выходной, и я решил дойти до ближайшего магазина. Спустившись в вестибюль, спросил у дежурной:

— Простите, а где здесь гастроном?

— Прямо тут, на первом этаже, товарищ Брежнев! — улыбнулась она. — А рядом и спецраспределитель.

— Нам, наверное, пока не положено, — смущённо сказал я, помня свой скромный статус.

— Тут всем жильцам положено, — уверенно ответила она. — Спросите у управделами, всё устроят.

Напоминать Самсонову не пришлось. Уже на следующий день в нашу дверь постучал курьер с бланком. Четыре машинописных слова значили больше любых клятв: «Заказ. Берсеневская набережная, дом 2». И ниже — «142», номер нашей квартиры.

Это была литерная книжка — входной билет в закрытое снабжение по категории «А». Я прекрасно понимал её цену: символ касты, плата за лояльность и молчание. Лида же просто радовалась. Она гладила тонкую книжечку, как редкую игрушку, и сияла глазами. Всё прошлое с его очередями и скудным пайком исчезало в одну секунду.

И с практической точки зрения книжка оказалась кстати: новоселье требовало приличного угощения. В Москве 1933 года с продуктами было туго: индустриализация смела остатки нэповского изобилия. Поэтому первый поход в спецраспределитель стал для Лиды потрясением.

Никаких вывесок. Неприметная дверь во дворе. У входа — молчаливый человек в штатском, который просто взглянул на книжку. А внутри — другой мир. Запах копчёной колбасы, горечь настоящего кофе, сладость шоколада и, совершенно невероятное для зимней Москвы, — апельсины, сложенные пирамидой. Никаких очередей, продавцы в белых халатах, полки с импортными консервами, сыры под стеклянными колпаками, связки салями.

Лида замерла на пороге, будто боялась сделать шаг.

Продавец сверился с нашим списком и вежливо спросил:

— Что будете получать сегодня, товарищ Брежнев? По норме положено…

Он перечислял, я слушал вполуха, а Лида ловила каждое слово. В конце он добавил:

— Если неудобно носить, заполните бланк. Всё доставят прямо в квартиру.

Глаза Лиды вспыхнули. Вот оно — не надо тащить авоськи, ловя завистливые взгляды. Всё тихо, чинно, «как положено».

А вечером нам выдали специальный бланк «усиленного» заказа к новоселью и свадьбе. Мы сидели за новым столом, Москва переливалась огнями за окном, и я писал: «Окорок — 1 шт.», «Масло — 2 кг», «Мука — 5 кг».

— Лёня, можно конфетку? — шепнула Лида. — «Мишка на Севере»…

— Можно, — улыбнулся я и написал «500 гр.».

— Пиши килограмм! У нас праздник! — осмелела она.

Я подчинился. Потом добавил «Икра чёрная — 500 гр.».

Лида положила руку на мою:

— Лёня, не надо. Это неприлично. Подумать могут, что мы дорвались. Давай сто грамм — на бутерброды хватит.

Я удивился:

— Но ведь положено!

— Положено — положено. Но скромность никто не отменял. Надо быть «как все».

Она уже постигла неписаные правила игры, которым я ещё только учился. Я зачеркнул «500» и написал «100 гр.», а ручку протянул ей:

— Теперь твоя очередь, хозяйка.

Она взяла её и заулыбалась — счастливо и деловито. В тот вечер мы заполняли не просто заказ. Мы подписывали негласный договор с новым, сытым и опасным миром.

Новоселье прошло в лучшем виде. Квартира, еще пахнущая краской, гудела, как растревоженный улей. Высокие потолки отражали и множили голоса, смех и звон бокалов. Лида, раскрасневшаяся и счастливая, порхала между гостями и столом, который ломился от яств из спецраспределителя — воплощенная мечта о достатке. Она была королевой в этом новом, сияющем паркетом и свежей побелкой королевстве, и в ее глазах отражался свет, куда более яркий, чем тот, что лился из-под абажура новой лампы.

Первыми, конечно, прибыли «мои люди». Петр Мельников, уже обретший солидность и вес в качестве главы столичной парторганизации, говорил громко, много смеялся и с порога вручил Лиде огромный, тяжелый сверток. Внутри оказался элегантный немецкий столовый сервиз мануфактуры «Розенталь» — с позолоченным ободком и нежным цветочным узором. Это был подарок со смыслом: не просто посуда, а атрибут нового статуса. Николай Бочаров, мой верный товарищ из Бауманки, пришел в сопровождении двух лаборантов, которые с величайшими предосторожностями внесли в комнату полированный ящик из орехового дерева. Это была радиола — новейшая, экспериментальная модель, собранная в лабораториях нашего радиофакультета. Пришли и ребята из ЭНИМСа, смущаясь от великолепия казенной квартиры, но счастливые за меня. Их подарки были проще, но не менее ценны: подшивки технических журналов и редкие переводные книги. Костя Грушевой, мой старый друг, скромно протянул мне томик стихов Есенина в тисненом переплете.

Затем прибыли тяжеловесы. Георгий Маленков с супругой. Секретари Сталина — Каннер и Товстуха, два тихих, незаметных человека, чья реальная власть была обратно пропорциональна их скромной внешности. Они принесли массивный письменный прибор из уральского малахита. Их появление превратило наше скромное новоселье в событие почти государственного масштаба.

И когда, казалось, все уже были в сборе, в дверь снова позвонили. Я открыл и на мгновение замер. На пороге стоял Анастас Иванович Микоян.

Его появление произвело эффект разорвавшейся бомбы. Мельников осекся на полуслове, Маленков выпрямился. Сам же Микоян, с его хитрым, пронзительным взглядом, казалось, не заметил произведенного фурора. Он с улыбкой пожал мне руку и вручил небольшой, но увесистый предмет, завернутый в простую бумагу.

— С новосельем, Леонид Ильич! И со свадьбой, конечно, — сказал он своим мягким, с характерным акцентом голосом. — Вот, примите скромный подарок. В хозяйстве пригодится.

Внутри оказался двухконфорочный бензиновый примус американской фирмы «Coleman». Это был не просто примус, а символ автономности и технологического превосходства. Подарок от наркома снабжения был знаком принадлежности к кругу тех, кто имел доступ к лучшему. Лида, подошедшая в этот момент, ахнула от его практической ценности.

— Какая вещь! — выдохнула она. — С таким и на даче, и если свет отключат — не пропадешь! Спасибо вам огромное, Анастас Иванович!

Микоян довольно улыбнулся, польщенный такой искренней, непосредственной реакцией. А я смотрел на эту зеленую металлическую коробку и думал, что каждый предмет в этой комнате — не просто вещь. Немецкий фарфор — символ нового быта. Радиола — плод моих инженерных успехов. А этот американский примус — пропуск в высшую лигу.

Позже Лида, сияя от гордости, повела гостей на небольшую экскурсию. Для Кости и моих ребят сам факт отдельных, изолированных комнат и блестящего паркета был сродни чуду. Маленков же и секретари Сталина двигались за нами с вежливым интересом на лицах, который был тоньше и прозрачнее оконного стекла. Для них это была норма, а не сбывшаяся мечта.

Апогеем стала кухонная ниша — триумф цивилизации на шести квадратных метрах. Стены в белом кафеле, сверкающий никелем кран с горячей водой и, конечно, электрическая плитка.

— Вот это техника! — с благоговением выдохнул Костя. — Теперь-то вам, Леонид Ильич, этот заграничный примус и ни к чему.

Анастас Иванович, до этого молча разглядывавший наш уголок цивилизации, хмыкнул в усы.

— Знаем мы эти плитки, — с лукавым прищуром произнес он. — Красивые, спору нет. Только пока она воду вскипятит, можно успеть вздремнуть. А мой подарок, — он кивнул в сторону зеленого чемоданчика, — надежный, как маузер. К тому же, на даче пригодится.

Лицо Лиды, сиявшее весь вечер, на мгновение подернулось легкой тенью, как гладь воды от набежавшего облака.

— У нас нет дачи, Анастас Иванович, — тихо сказала она, и в ее голосе прозвучала не жалоба, а лишь простая констатация факта.

Микоян посмотрел на нее, потом на меня, и его лицо расплылось во всезнающей улыбке.

— Будет, — сказал он с такой уверенностью, словно подписывал очередной приказ по своему наркомату. — Обязательно будет, Лидочка. Такому работнику, как ваш муж, без дачи нельзя. Ему нужно где-то отдыхать от государственных дел.

Наконец гости все осмотрели и стали рассаживаться за праздничный стол. Накрыто было, прямо скажем, богато. Если для ответственных товарищей, это зрелище, должно быть, было привычно, то неизбалованные ребята из ЭНИМСа, из Бауманки и Радиоцентра МФТИ были впечатлены. Стол ломился от яств, которые для большинства москвичей были недостижимой мечтой: тут были и тамбовский окорок, и зернистая икра, и запотевшая бутылка «Столичной», и даже диковинные, источавшие южный дразнящий аромат апельсины.

Когда официальные тосты были озвучены, горячее съедено, а водка сделала свое дело, скованные поначалу чинами и статусом гости расслабились, и разговоры потекли свободнее. Затем начали петь.

Первым, как и подобало парторгу, запел Бочаров. «Нас утро встречает прохладой, Нас ветром встречает река…»

Его тут же подхватили. Мельников, как хозяин города, пел с хозяйским чувством. Мои ребята из ЭНИМСа и Бауманки, да и сам Костя Грушевой, грянули с молодым энтузиазмом. Это была их песня, их страна, их вера. Я тоже пел, и слова, знакомые мне по учебникам истории, вдруг легли на язык осязаемой правдой.

Потом, когда отгремели последние аккорды, кто-то затянул «Полюшко-поле». Эта песня, написанная всего год назад, уже успела стать народной. И тут уже не удержалась и Лида. Ее чистый, звонкий голос вплелся в хор прокуренных мужских баритонов, и полилось что-то широкое, степное, очень русское. Даже Маленков, до этого сидевший с непроницаемым лицом серого кардинала, едва заметно отбивал такт пухлыми пальцами по скатерти.

Но когда и «Полюшко» отзвучало, Костя Грушевой, мой старый друг, уже заметно охмелевший и оттого ставший смелее, вдруг лукаво подмигнул мне и вполголоса начал: «У самовара я и моя Маша…»

А закончили совсем уж городским фольклором — песней про рецидивиста Ланцова:

'Звенит звонок насчет поверки,

Ланцов задумал убежать.

Не стал зари он дожидаться,

Проворно начал печь ломать'.

Воздух в комнате вдруг изменился. Гул застолья стих, сменившись напряженным, выжидающим молчанием. Эта мелодия была из другого, теневого мира. Не из мира пятилеток и трудовых побед, а из мира темных дворов, коммуналок и пересыльных тюрем. «В трубу он тесную пробрался И на тюремный влез чердак. По чердаку он долго шлялся, Витую веревочку искал».

— «Ланцов задумал убежать…» — подхватил кто-то из моих бауманцев, и песня пошла гулять по столу, передаваемая шепотом, с ухмылками, как тайный пароль.

'Нашел веревку тонку-длинну,

К трубе тюремной привязал,

Перекрестился, стал спускаться,

Солдат заметил, выстрел дал!'

Я не пел, лишь молча слушал, наблюдая за реакцией гостей. Большинство партийцев, вроде Мельникова и Бочарова, замолчали, на их лицах было выражение неловкости. Они знали эту песню, но петь ее в таком обществе было нарушением неписаных правил.

'Казак на серенькой лошадке

С доносом к князю поскакал.

— Я к вашей милости с докладом:

Ланцов из замка убежал'.

Георгий Маленков, слушая эту, хм, балладу, замолчал и, насупившись, демонстративно отодвинул от себя рюмку. Его пухлое лицо недвусмысленно транслировало всем неудовольствие и досаду. Бедняга! Для него, человека, чья карьера строилась на аппаратной работе и полностью зависела от безупречной партийной репутации, любая вольность была непозволительна. Кто знает, кто из присутствующих завтра напишет докладную записку о том, что ответственные работники ЦК подпевают блатным песням. В этой системе осторожность не просто черта характера — это условие выживания.

Но не все оказались такими скучными. Сидевший рядом Анастас Микоян, слушая, как Костя с надрывом выводит свои рулады, вдруг тихо рассмеялся и, ко всеобщему изумлению, подхватил припев. Его голос, с характерным кавказским акцентом, придавал блатной балладе совершенно неожиданный, почти озорной колорит.

— «Его убили, как собаку, его зарыли под кустом…» — с усмешкой пропел он, весело поглядывая на притихших гостей. Он, в отличие от Маленкова, казалось, совершенно не боялся быть уличенным в симпатиях к сомнительному фольклору.

Песня закончилась. Костя, увидев насупленное лицо Маленкова, тут же сник, поняв, что сморозил глупость. Заметив неловкость, Анастас Иванович разрядил обстановку.

— Хороший у вас голос, товарищ Грушевой. Душевный! — похвалил он моего старого приятеля.

Затем обернулся ко мне.

— Выйдем на воздух, Леонид Ильич? Душновато тут у вас от праздника. Водяное отопление — вещь!

Мы вышли на балкон, в объятия сырого мартовского ветра. Внизу, под нами, изгибалась ночная Москва. Я молчал, давая ему возможность начать разговор, ради которого он, очевидно, и задержался. Каждый его жест был выверен, как ход в шахматной партии.

— Хватка у тебя хорошая, Леонид, — начал он издалека, выпуская в темноту облачко дыма. — Деловая. Без пустой болтовни. Я смотрю, как ты станкостроение на ноги поставил, как с авиацией Маленкову помог… Вижу, что человек на своем месте.

Он сделал паузу, посмотрев на меня в упор.

— У меня к тебе просьба, Леонид. Не как к работнику ЦК, а… как к человеку, который разбирается в технике.

Я молчал, ожидая продолжения.

— Есть у меня брат младший, Артем. В Военно-воздушной академии Жуковского сейчас учится. Инженер из него, говорят, выйдет толковый, голова варит — дай бог каждому. Все самолетами бредит, чертит что-то по ночам. Ты бы… присмотрелся к нему, а? Может, посоветуешь что, направишь. Сейчас время такое… Талантам надо помогать, иначе их или не заметят, или затопчут.

В этот миг вся картина восстановилась. Дорогой американский примус, неожиданный визит, отеческие похвалы — все это было лишь прелюдией к этой минутной, почти брошенной вскользь просьбе. Я смотрел на темные воды реки, на дальние огни, и с ледяной ясностью осознавал, что только что произошло. Член Политбюро, один из самых влиятельных людей в стране, просил меня, вчерашнего студента, о покровительстве для своего брата. Не о должности, не о квартире, а о самом ценном в нашей системе — о профессиональной опеке, о введении в круг тех, кто создает будущее.

Значит, мой авторитет в этой узкой, но ключевой сфере — в сфере технологий и конструкторской мысли — вырос до такой степени, что стал представлять собой величину, расположение которой ищут даже такие люди, как Микоян!

— Конечно, Анастас Иванович, — ответил я ровным голосом, в котором, надеюсь, не прозвучало ни грамма торжества. — Считайте, что мы уже договорились. Пусть зайдет ко мне в любое время. Поговорим. Талантливые инженеры нам сейчас нужны как воздух.

Он кивнул, удовлетворенный, и его лицо снова приобрело добродушно-хитрое выражение. Мы докурили. Холодный ветер пробирал до костей, но я его не чувствовал. В тот вечер я обрел могущественного союзника, причем совершенно бесплатно. Ведь Артем Микоян мне еще пригодится. Ох как пригодится!

Глава 4

Спустя две недели мне предстояла поездка на Московский радиозавод. Едва проснувшись, я бросился к телефону и прямо к подъезду дома вызвал служебную машину ЦК. Надо было поторопиться — сотрудники среднего звена, такие, как я, не имели закрепленного транспорта, и если промедлить — придется вызывать такси или идти на трамвай. К счастью, свободная машина нашлась. Попросив водителя подъехать к 8–30, я успел позавтракать с супругой. Правда, Лида почему-то была задумчива и немного печальна.

— Выше нос, товарищ Брежнева, — попытался я ее подбодрить. — Сейчас поеду решать вопрос с внедрением ваших новомодных «лампочек»!

Лида слабо улыбнулась. Она уже год как работала в научно-исследовательской лаборатории МФТИ. Здесь-то, (разумеется, с моей негласной подачи) и были разработаны первые прототипы «стержневых» радиоламп.

Еще в Харькове, наблюдая за разработкой первых советских портативных радиостанций, наша исследовательская группа пришла к выводу, что существующие вакуумные радиолампы непригодны для военной техники. Крупные, тяжелые, хрупкие, они к тому же плохо работали на высоких частотах. Когда-нибудь эти проблемы решатся с помощью полупроводниковых диодов, но пока это слишком сложная технология. К счастью, выход имелся: у традиционных ламп были заметные резервы для модернизации.А мне задолго до СВО довелось познакомиться с рацией Р-123, построенной именно на такой элементной базе. И вот — первые образцы готовы. Теперь в лабораториях Московского радиозавода их должны довести до серии. А параллельно — завод готовился к их массовому производству. Именно об этом я и хотел поговорить с Мельниковым. Новые цеха должны были строиться в первоочередном порядке и на «высшем уровне» — работа в них будет вестисьневиданной ранее культурой производства.

Наконец, быстро чмокнув супругу, я выскочил на улицу — в солнечное апрельское утро. У подъезда Дома на набережной уже ждала тёмно-синяя «ГАЗ-А» — копия Форда модели 32-го года — из гаража ЦК. Водитель в кожаной фуражке вытянулся, и даже открыл дверцу.

В салоне пахло смесью бензина, пыли и клеёнки. Я сел на жёсткое заднее сиденье, обтянутое грубой серо-коричневой тканью. Машина тронулась, мелко подпрыгивая на московской, дореволюционной еще, брусчатке — асфальтированных улиц в Москве практически не было — и в салоне всё сразу зазвенело: стекло в дверце, пружины сиденья, металлические детали. Я откинулся назад, но жёсткая спинка не давала расслабиться. Дребезг железа и скрип ткани накладывались на мои мысли, превращаясь в назойливый аккомпанемент. При каждом толчке подвеска скрипела, а длинный рычаг передач и непривычно тонкий руль мелко дрожали.

За мутным стеклом проносились серые фасады домов. Я смотрел на них, но думал о другом — о предстоящем разговоре.

Сталинские слова, прозвучавшие в завершении нашей встречи, словно гул далёкого колокола зазвучали в памяти, когда машина поворачивала к проходной Московского радиозавода. «Я бы очень хотел, чтобы вы были избраны кандидатом в члены ЦК…» — этот намёк был равносилен приказу. В конце следующего года грядет очередной, XVII съезд, и к этому времени у меня все должно быть в ажуре. А кое-что может пойти не так!

Нет, конечно, одобрение Сталина — это прям весомо. Это приговор, высеченный в граните. Но я на сегодняшний день слишком хорошо знаю механику власти, чтобы успокаиваться. В этой системе одного благословения мало: каждый кандидат должен пройти через бюрократический лабиринт, где на каждом повороте сидит свой привратник. Орграспредбюро составляет «шахматку», Оргбюро утверждает списки, а Секретариат их визирует. И первым в цепочке стоял Ежов — мелкая, цепкая, злопамятная сволочь. Его перо — острее ножа: достаточно одного мазка, и кандидат исчезает, как будто его и не существовало. А у нас с ним отношения — прямо скажем, так себе. Мягко говоря, холодные.И я совсем не удивлюсь, если Ежов найдет способ затормозить всё на уровне согласований: спрятать «в стол», задержать, сделать «техническую ошибку». И потом уже не докажешь, что это умысел, а не обычная канцелярская случайность.

Так что стоит подстелить соломку. Мне нужно выдвижение от Московской парторганизации — самой влиятельной и авторитетной в Союзе. Такая рекомендация превращала фамилию в аксиому: спорить с Москвой значило спорить с самой Партией. Только так я мог быть уверен, что пройду все бюрократические врата и дойду до съезда без риска быть вычеркнутым в кулуарах.

К счастью, мне это было несложно устроить — ведь Москвой нынче руководил Петр Мельников, которого я когда-то выдернул из Харькова и поставил во главе столицы, попутно задвинув товарища Хрущева.

Повод нашёлся быстро. На радиозаводе открывали новую лабораторию — просторные светлые залы, набитые первоклассной новейшей аппаратурой. Здесь, по моей инициативе, разворачивался секретный проект: готовился выпуск нового поколения радиоламп. Сюда же должен был прибыть и Мельников — в качестве хозяина Москвы, ответственного за постройку новых цехов.

Москва сияла апрельским светом, улицы дышали теплом, и даже заводская проходная выглядела празднично. У ворот ждали директор Николай Булганин и Пётр Мельников. Булганин — воплощение новой советской элиты: безукоризненный костюм, профессорская бородка, внимательный взгляд. В нём была деловитая энергия «красного директора». Рядом с ним Мельников в полувоенном сером френче казался неотесанным провинциалом.

Булганин со сдержанной гордостью повёл нас через гудящие цеха к лаборатории. Лаборатория встретила запахом озона и канифоли. На столах, над которыми склонялись сотрудники в белых халатах, среди приборов и проводов, блестели первые образцы новой элементной базы нашей радиопромышленности: крошечные лампы непривычной плоской конструкции. Мельников, не слишком сведущий в технике, рассматривал крошечные колбы с уважением: в этих стекляшках угадывалась сила, способная менять судьбу страны.

— Вот, Леонид Ильич, — торжественно произнес Булганин, бережно поднимая одну из новинок. — Первые результаты разработки Бауманской лаборатории. Ваша супруга, Лидия Николаевна, внесла огромный вклад. Теперь нужно довести их до ума и наладить производство. Планируем серийный выпуск к тридцать пятому году.

— Не позже, Николай Александрович, — предостерег я. — Партия будет следить за внедрением этой разработки с особым вниманием. Война нас ждать не станет!

— Помилуйте, Леонид Ильич. Тут мы зависим от сроков строительства новых корпусов, то есть — от Москвы! Будут рабочие и стройматериалы — успеем к тридцать пятому году. А нет — так я извиняюсь!

— Извиняюсь, не извиняюсь — а в этом случае ответить придется, даже если дело за строителями, а не за вами, — грубовато ответил я. — Если вдруг будут задержки в стройке — сигнализируйте в ЦеКа, выбивайте материалы, добивайтесь продолжения строительства. А то не стать бы вам, дорогой Николай Александрович, директором барака на Соловках!

Булганин кивнул, в глубине его серых глаз мелькнуло понимание.

— Обязательно поставим эту стройку на первоочередное снабжение! — заверил меня Мельников.

Когда официальная часть завершилась, настал момент откровенного разговора.

— Пётр Богданович, — произнёс я, — пора обсудить партийное обеспечение проекта. Думаю, лучше наедине.

Мы прошли в просторный кабинет директора. Булганин тактично прикрыл за нами дверь.

— Пётр Богданович, в следующем году будет Семнадцатый съезд. Так вот: нужна ваша поддержка. Речь идёт о выдвижении моей кандидатуры в ЦК партии. У меня по этому поводу состоялся разговор… на самом верху. Все одобрено, но для меня важна поддержка московской парторганизации!

Мельников мгновенно подобрался, будто где-то внутри него щёлкнул рубильник.

— Леонид, тут и думать нечего. Ты вытащил меня из харьковской глуши, устроил на Москву. Считай, вопрос закрыт: я лично прослежу, чтобы всё прошло как надо. Московская организация выдвинет твою кандидатуру единогласно. Обещаю!

Я с облегчением пожал его широкую руку.

— Ну, будем считать, что это дело решённое. Спасибо, Пётр Богданович, — сказал я, возвращаясь к столу. — А теперь расскажи, как справляешься с Москвой. Слухи в ЦК ходят разные: и о грандиозных успехах, и о не менее крупных проблемах. Рассказывайте, чего больше-то?

Мельников грустно усмехнулся.

— Ну что сказать? Хозяйство большое! Пока вроде справляюсь, но… — он покачал головой. — Леонид, ты даже не представляешь, какая у нас круговерть! Реконструкция Москвы — это как колесо на машине сменить, не останавливая движения.

Он подался вперёд, нервно закуривая папиросу.

— Чего у нас только нет! Один метрополитен чего стоит — ведь невиданное дело! Целая сеть тоннелей под жилыми домами, под реками, с вентиляцией, эскалаторами, электропоездами! И все — глубокого заложения! А канал Москва–Волга? Это же стройка века, целая армия людей! А Генплан? Расширяем Тверскую, сносим целые кварталы купеческих особняков. Тысячи людей нужно переселить, дать им жильё, работу.

Он запнулся, переводя дух, глубоко затянулся сизым дымом.

— А что у вас с Дворцом Советов? — спросил я небрежно, словно речь шла об очередном заводе. — Говорят, Ленин на крыше вознесется так, что будет за облаками не виден!

Мельников поморщился, тяжело вздохнул:

— Ты шутки шутишь, а у меня от этой махины голова кругом. Чудо-юдо, а не здание. Гектары земли, тысячи переселенцев, стройматериалы — всё туда. А у меня по городу стройки стоят без кирпича.

— Зато как звучит, — усмехнулся я. — «Главная стройка социализма», «величайшее здание мира». На плакатах будет смотреться грандиозно.

— Плакатами стены не возводят, — отрезал он. — Это будет целый город внутри города. Сейчас пока площадку разгребаем, а дальше — даже не представляю, как это будет строиться, и где брать материалы.

Я пожал плечами:

— Да не торопись, может, ещё передумают строить эту халабуду.

Мельников посмотрел на меня мрачно, явно не оценив иронии.

— Эх, Леонид, дорогой мой человек! Твоими бы устами, да мед хлебать. Потому что и без этого чуда-юда строек у нас разных — масса! И всё это одновременно! Трамвайные пути заменяю троллейбусными линиями, под ними Мосводоканал роет траншеи для труб, рядом Мосэнерго тянет кабель. Никто друг с другом не сверяется. Бардак — ужас! Дорожники кладут асфальт, а через неделю связисты ломают его ради кабеля. Метростроевцы пробили шахту, а подключить не могут — энергетики план перенесли на другой квартал. Дом стоит без крыши, потому что железнодорожные платформы заняты под вывоз грунта со стройки Дворца Советов! Лебедь, рак и щука, а не плановое хозяйство!

Петр Богданович с досадой махнул рукой и умолк. В его сбивчивом монологе для меня открывалась ясная и, в общем, привычная картина: болезнь роста плюс отсутствие единого центра управления.

— Пётр Богданович, а у вас есть общий график всех работ?

Он нахмурился.

— Какой ещё «общий график»? У каждого треста свои планы, у наркоматов свои задачи. Ну а я пытаюсь сводить их вручную: совещания, крики, требования… толку мало.

Поднявшись, я подошёл к директорскому столу, взял чистый лист и карандаш.

— В этом и ошибка, — объяснил я Мельникову, придвигая к себе лист бумаги. — Вы управляете сотней разрозненных строек. А нужно вести один гигантский конвейер. Москва — это как завод, и вы — его директор.

На лице Мельникова мелькнуло недоумение. Не давая ему развиться до болезненной степени, я торопливо начал чертить прямоугольники, соединяя их стрелками.

— Вот, смотри. «Вот, скажем, прокладка тоннеля от 'Сокольников» до «Комсомольской». Рядом — «Подведение кабеля». Ещё — «Поставка тюбингов». Сейчас это три разных ведомства, три папки. А они должны быть связаны намертво. Без кабеля и тюбингов рытьё тоннеля бессмысленно.

Схема усложнялась, заполняя лист.

— Вам нужен единый Штаб реконструкции. Он составляет сводный календарный график, где вся цепочка работ видна целиком. Снос, подвоз кирпича, прокладка тоннеля, монтаж троллейбусной линии — звенья одной системы. Сразу видно «узкое место»: где сбой одного поставщика сорвёт работу десятка подрядчиков. Ну и накладки станут видны — чтобы асфальт клали после, а не до канализации. Так вы сможете заранее менять логистику, перебрасывать ресурсы, подключать смежников… Управлять не следствием, а причиной.

Для Мельникова это стало откровением. Человек, привыкший вязнуть в ежедневных согласованиях, вдруг увидел Москву с высоты. В его взгляде недоумение сменилось восхищением.

— Леонид, — протянул он, разглядывая исчерченный лист. — Это… это здорово, что ты придумал. Только боюсь, — тут голос стал глухим, плечи опустились, — есть у нас товарищ, которому на все графики плевать. Он просто порвёт их и назовёт вредительской выдумкой.

— Так-так, дай-ка угадаю. Фамилия товарища не на «ха» начинается?

Мельников криво усмехнулся:

— Он самый. Хрущев Никита Сергеевич. С ним — не работа, Леонид, а сущее мучение. Формально я отвечаю за город, он — за область. Но Никита считает, что всё в области — песок, лес, кирпич, рабочие руки — его личная вотчина. И торгует этим, шантажирует, перекраивает.

Он резко затянулся, папироса затрещала.

— Для метро кровь из носу нужен гравий из Люберец. А он одним росчерком отсылает все составы на строительство коровников! Нужно переселить тысячи людей с будущего проспекта, а он режет квоты на жильё, заявляя, что «крестьяне важнее». И вечно лезет не в свои дела, вмешивается в каждую стройку, путается под ногами, раздаёт идиотские указания инженерам, а потом бежит к Кагановичу докладывать, что именно он обеспечил трудовой подвиг! Любая задержка превращается им в катастрофу вселенского масштаба.

Он подошёл ближе к столу, и голос упал до зловещего шёпота:

— Но это всё мелочи. Хуже другое — похоже, он под меня копает по-настоящему. Метит на моё место. Хочет и область, и всю Москву забрать под себя!

— Серьезно? — нарочито спокойным тоном спросил я, хотя внутри все напряглось.

— Да! Я точно знаю, минимум два доноса в ОГПУ — его рук дело. Пока им не дали ход, но… Но это «пока». Обвиняет меня во вредительстве, в срыве сроков реконструкции. Намекает на связи с «правым уклоном», с Бухариным, с которым я когда-то, в Харькове еще, и правда контактировал. Ты же понимаешь, чем это грозит!

Услышав это, я мрачно усмехнулся. Понимаю ли я? О да, я еще как понимаю! Это ты, Мельников, ничего не знаешь еще про 37-й год, а я-то знаю! ОГПУ, доносы, «правый уклон» — все это, мать твою, вопросы жизни и смерти! Арест Мельникова, моего прямого протеже, стал бы сокрушительным ударом. Но еще хуже другое: ведь если Петра Богдановича возьмут, то, вполне возможно, выбьют из него любые признания. В том числе и обо мне!

— И не знаю уже, что и делать. Уж больно хватка у него бульдожья, — закончил Мельников с горечью. — Он не отстанет. Если его как-то не остановить, он точно меня сожрёт. Знает ведь, гнида, что именно я его с Москвой обскакал! Мстить будет. Я уж грешным делом сам думаю на него настучать, только не умею в такие игры…

И Мельников замолчал, понуро уставившись в стол. Похоже, мой протеже совсем пал духом.

Смотрю я на него, а мысли мои в лихорадочном поиске решения несутся вскачь. Что я знаю про Хрущева? «И что, мол, выпить он любил, и что Насера наградил…» Нет, это не то. Так, а вот еще «волюнтаризьм». Это уже интереснее! Страшно любил сей товарищ разный пиарный движ — то ракеты на Кубе, то кукуруза, то космос, то целина. Так что, раз он роет под Мельникова, то наилучшийвариант — указать ему новую яму, да сунуть в руки лопату пошире. Кстати — целина… а пожалуй, это мысль!

И я, криво усмехнувшись, сказал расстроенному Мельникову:

— Ну, Петр Богданович, давай рассудим трезво. Прямая атака на этого деятеля невозможна — за ним стоит Каганович. Значит, надо исхитриться устроить так, чтобы он сам себя закопал!

На лице Мельникова проступило недоумение.

— Вот скажи — в чём его сила? — спросил я и тут же сам же ответил. — В неуемной энергии. А слабость? Слабость в том, что он — дебил. До жути энергичный болван, да еще и авантюрист до мозга костей! Значит, ему нужна такая авантюра, чтобы он вцепился в неё и сломал себе шею. Понимаешь? Надо перенаправить его энергию в другое русло! Подсунуть проект, который так его увлечет, что он побежит за ним как козлик за морковкой.

Во взгляде Петра Богдановича замешательство сменилось проблеском интереса. Он ещё не понимал, к чему я веду, но чувствовал: за словами скрывается план.

— И какой это может быть проект? — хрипло спросил он.

Я подался вперёд, понизив голос.

— Ну например — северный Казахстан. Там — миллионы гектаров чернозёма, веками не знавшего плуга. Если все это распахать — получим миллионы тонн хлеба для всей страны. Это будет подвиг, о котором будут писать газеты. Тот, кто все это организует — войдет в историю наравне с Лениным и Сталиным. Никита перед таким не устоит! Для человека с его амбициями это верный путь наверх. И если ему все это правильно преподнести — о, это такая наживка, которую он заглотит вместе с поплавком и удочкой!

— Но если у него получится… — неуверенно начал Мельников, но я его перебил, не дослушав.

— Во-первых — он отстанет от вас, Петр Богданович. Трудно плести интриги в Москве, находясь в Казахстане. А во-вторых — не получится! Освоение целины требует многолетней подготовки. Нужна техника, лесополосы, элеваторы. А он с его нахрапом наверняка все завалит. Погонит тысячи людей в степь, в палатки, распашет всё бездумно. Там косяков будет — мама не горюй. На три расстрела хватит!

Я замолчал. Лицо Мельникова прояснилось. Изумление в его взгляде боролось с восхищением простотой и коварством моего замысла.

— И виноватым окажется он один, — заключил я. — Тот, кто громче всех кричал, кто лично обещал товарищу Сталину. Он предстанет перед Хозяином как преступный авантюрист. Его карьера будет кончена. Навсегда.

Мельников шумно выдохнул, будто всё это время не дышал. В его глазах страх уступил место азартному блеску.

— Но как нам заставить его взяться за это?

— Это уж, Петр Богданович, моя забота. Тут главное устроить все так, чтобы самим не погореть. Так что сегодня вечером я подумаю, начну готовить докладную записку на имя товарища Сталина. «О скрытых резервах продовольственной безопасности и стратегическом значении восточных регионов». Ни слова о фамилии Хрущёв.

Домой вернулся поздно. В просторной квартире Дома на набережной царила тишина и новый, обжитой уют. Лида встретила тарелкой горячего ужина, мы перекинулись парой слов о мелочах — о полке в ванной, о крепдешине, который завтра «выбросят» в распределителе. Её мир, наполненный простыми заботами, был надёжной защитой от ледяной, смертельной игры, в которую я погружался днём. И это было очень и очень правильно.

Дождавшись, пока Лида уснёт, я прошёл в кабинет. Верхний свет не включал, лишь зелёный абажур настольной лампы отрезал островок тепла от ночной темноты. Несколько минут я стоял у окна, глядя на подсвеченные прожекторами зубчатые стены Кремля. Там, за этими стенами, сидел главный адресат будущего послания. Ещё раз прокрутил в голове весь план, взвесил каждое слово, и, убедившись, что всё рассчитано верно, сел за массивный письменный стол, достал плотную бумагу и карандаш.

На первом листе вывел заголовок: «О мерах по укреплению обороноспособности СССР в свете грядущей войны с Западом», и начал творить. Опираясь на знание будущего, как обычно, замаскированное под «глубокий военно-политический анализ», я рисовал перед Сталиным мрачную, но логичную картину: в грядущей войне главный удар придётся по европейской части страны. Украина, Белоруссия, Северный Кавказ — житницы Союза — с высокой вероятностью будут временно потеряны.

Затем перешёл к последствиям. Потеря продовольственной базы означала голод на Урале и в Сибири. А голодный тыл — это бунты, сломленная воля к сопротивлению, нож в спину армии. В доказательство я напомнил: крушение Российской империи началось с хлебных очередей в Петрограде.

Изложив угрозу как практически неотвратимую, я предложил очевидное решение: страна должна заранее создать вторую продовольственную базу в глубоком тылу, недосягаемом для врага. Идеальное место — целинные земли Северного Казахстана. Я приводил цифры: миллионы гектаров чернозёма, ждущего своего часа.

Чтобы предложение не выглядело прожектерством, подкрепил его инженерной логикой. Привязал задачу к своей сфере ответственности: новые гусеничные тракторы для вековой целины — работа для ЭНИМСа; новая агротехника — безотвальные плуги, специальные стерневые сеялки, способные сохранить влагу и защитить почву от ветра.

Именно в этой технической части я расставил ловушку, подробно, но как бы «между строк» перечислил сопутствующие условия: лесополосы против суховеев, капитальное жильё для переселенцев, сеть мощных элеваторов. Без этого любой урожай, собранный героическими усилиями, сгниёт под открытым небом. Все это следовало сделать заранее. Только вот я прекрасно осознавал- Хрущёв с его жаждой быстрой славы непременно пренебрежёт этими «скучными» деталями.

Работа завершилась под серый московский рассвет. Еще раз перечитал исписанные листы. Вроде бы ничего не упустил. Самому понравилось, как все написано. Ни лжи, ни вымысла — только забота о будущем страны. И вместе с тем это был безупречно сконструированный смертный приговор карьере Никиты Хрущёва. Забавно, черт побери, все складывается: в известной мне истории Хрущев послал Брежнева поднимать целину. А я собираюсь все сделать наоборот!

Наконец, я сложил бумаги в папку с тесьмой и убрал в портфель. Что же, утром я отдам бумагу в секретариат Сталина, и механизм будет запущен. Останется лишь аккуратно донести до Хрущева о существовании такого проекта и будущей блестящей карьере счастливчика, что возьмется за его реализацию.

В этот момент резко зазвонил телефон, причем не городской аппарат, а кремлёвская «вертушка». Я застыл с портфелем в руках. Звонки по этой линии посреди ночи никогда не сулили добра. Поднял тяжёлую эбонитовую трубку.

— Брежнев. Слушаю.

— Товарищ Брежнев? — раздался в трубке безликий «секретарский» голос. — С вами будет говорить заместитель председателя ОГПУ товарищ Ягода. Ждите!

Глава 5

Сознание обожгло ледяным шоком. В голове вихрем пронеслись худшие предположения: Хрущев, донос, провал… Тем временем, в трубке щелкнуло, и тишину заполнил мягкий, чуть тягучий, обволакивающий голос главы ОГПУ.

— Леонид Ильич? Доброй ночи. Это Ягода. Звоню по поручению товарища Сталина.

Доля секунды ушла на то, чтобы подавить дрожь и заставить себя молчать, давая ему самому раскрыть причину звонка. Понятно, что это не арест. Уже хорошо! Но осознание этого факта принесло лишь мимолетное облегчение, сменившееся еще большей тревогой. О чем он звонит мне? У меня крайне мало точек соприкосновения с ОГПУ!

— Речь идёт о вашем недавнем предложении, — так же вкрадчиво продолжил голос в трубке, — касательно привлечения Коминтерна к оперативной работе. Хозяин одобрил идею создания при Коминтерне специального отдела по научно-технической разведке, и поручил нашему ведомству оказать вам в этом деле всемерное содействие.

Оп-па! Шок сменился изумлением, которое тут же уступило место торопливому анализу ситуации. Значит, Сталин запомнил тот давний разговор об использовании аппарата и агентурной сети Коминтерна в интересах нашей военной промышленности, и теперь давал ему ход. И как быстро!

— Хозяин считает, — голос Ягоды из трубки буквально сочился медом, — что дело это государственной важности и требует самого надёжного кадрового обеспечения. Все возможности Объединенного государственного политического управления, Леонид Ильич, к вашим услугам!

Черт! А вот тут — ничего хорошего. Эта фраза, произнесенная почти ласково, с отеческой заботой, по сути — шелковый шнур, который он любезно предлагал накинуть на шею. Фразочка «наши силы» означает одно — его люди, а значит — его глаза и уши — будут везде. Полный и тотальный контроль ОГПУ над каждым шагом нового отдела.

И что делать? Отказаться было невозможно. Раз уж сам Хозяин сватает огэпэушников — придется брать. Но и согласиться — равносильно капитуляции. Дураку понятно — они будут работать на Ягоду, а при случае, пожалуй, подставят меня, рассказав «где следует» про какие-нибудь связи с белоэмигранами или троцкистами.

Нужно было как-то извернуться. Обозначить границы, выстроить оборону.

— Благодарю за доверие и помощь, Генрих Григорьевич, — мой ответ прозвучал спокойно и ровно, хоть сердце вовсю колотилось о ребра. — Без помощи Лубянки такая работа, безусловно, невозможна. Однако, — тут мною была сделана намеренная пауза, — специфика Коминтерна и особенности предстоящей работы будут некоторым препятствием. Там своя среда, своя легенда, свои внутренние течения. Потребуются люди, способные раствориться в этой политической толпе, выглядеть своими, что представляет собой, можно сказать, отдельное искусство. Не все сотрудники ОГПУ придутся тут ко двору!

— Не сомневайтесь, Леонид Ильич, — мягко отозвался он. — Подберём подходящих! Вопрос в другом: отдел должен быть управляемым. Хозяин ждёт от него конкретного, осязаемого результата, а не идеологических дискуссий. А Коминтерн, — в его голосе, доселе мягком, вдруг появились холодные, стальные нотки, — как вы, должно быть, знаете, настоящее змеиное гнездо, кишащее троцкистами и прочими уклонистами. Без жесткого контроля со стороны проверенных товарищей все начинание пойдет прахом!

Ну конечно, конечно. «Кругом враги и предатели» — классический чекистский аргумент.

— Управляемость будет обеспечена, — прозвучал мой ответ. — Но для этого потребуется создание живого, работающего механизма, способного действовать самостоятельно, а не в качестве придатка одной лишь конторы. Чтобы добиться результата, понадобятся разные кадры: и ваши специалисты по агентурной работе, и военные инженеры из Разведупра, и проверенные партийцы из самого Коминтерна. Только так мы сможем и информацию добывать, и правильно ее оценивать.

В трубке повисла плотная, звенящая тишина. Возникло почти физическое ощущение, что мой собеседник на другом конце провода, вперив тяжелый взгляд в аппарат, оценивает мой ответ.

— Хорошо, — наконец произнес он все тем же вкрадчивым голосом. — Ваше предложение разумно. Начнём с наших сотрудников: вы подготовьте структуру, а мы предложим кандидатуры. Я лично незамедлительно согласую вам списки. А насчёт военных — посмотрим.

Зажав трубку ладонью, я тихонько перевел дух. Уже хорошо. Это была тактическая ничья: Ягода согласился на смешанный состав, но оставил за собой право утверждать его ключевую часть.

— Главное, Леонид Ильич, чтобы вы помнили, — его голос снова стал почти отечески-добрым, — что Хозяин доверил нам общее, и очень важное дело!

В трубке раздались гудки, и я медленно опустил ее на рычаг. Рассвет уже заливал небо над Кремлем холодным светом. Усталости не ощущалось, ее полностью вытеснило звенящее напряжение от только что состоявшегося поединка.

Прошла пара часов, прежде чем удалось в полной мере осмыслить ночной разговор. Завуалированная угроза Ягоды, облеченная в форму любезного содействия, нисколько меня не обманула. Добрый и щедрый госбезопасник — это нонсенс: любой сотрудник, присланный с Лубянки, будет в первую очередь солдатом своего ведомства, а уже потом — моим подчиненным, и каждый документ, каждая шифровка из-за рубежа станет известна Ягоде раньше, чем ляжет на мой стол. Создаваемый спецотдел рисковал превратиться в умело замаскированный филиал ОГПУ, а моя роль в нем сводилась к функции ширмы для чужой игры.

В тишине кабинета на Старой площади, под мерный гул просыпающегося за окном города, в голове лихорадочно перебирались варианты. Необходимо было создать противовес, разбавить монолит чекистских кадров людьми из другой, конкурирующей структуры, чтобы посеять внутри отдела здоровую долю взаимного недоверия и замкнуть информационные потоки исключительно на себя.

Первым на ум приходил, конечно, сам Коминтерн, но эта мысль была отброшена почти сразу. Его аппарат был полон идейных, готовых на самопожертвование фанатиков, однако в тонкой работе научно-технической разведки они были бы лишь обузой. Их пламенная вера в мировую революцию становилась плохим подспорьем там, где требовались холодный анализ и глубокие инженерные знания.

Оставался единственный реальный противовес — это ГРУ. Четвертое управление Штаба РККА, военная разведка. Там ценили профессиональную компетенцию, возможно, даже выше идеологической безупречности. Прагматизм ведомства Берзина, нацеленного на конкретный, осязаемый результат, выгодно отличал его от ОГПУ, погрязшего в политических интригах и борьбе с внутренними врагами. Но прямой путь к Яну Карловичу Берзину был заказан. Обращение партийного функционера к главе военной разведки выглядело бы вызывающе, а осведомители Ягоды немедленно донесли бы о такой встрече, истолковав ее однозначно — как попытку создать личную агентурную сеть в обход всесильной Лубянки.

Требовался посредник, безупречный, могущественный и, что самое главное, чем-то мне обязанный. Перебирая в уме фигуры из Политбюро, сознание наткнулось на одну. Микоян. Хитроумный Анастас Иванович, с его недавней отеческой просьбой присмотреть за младшим братом — начинающим авиаконструктором. В этой системе координат такая просьба была векселем, который можно и нужно предъявить к оплате.

Мысли заработали с удвоенной скоростью, выстраивая логическую цепь. Пути Микояна с Берзиным не могли не пересечься самым тесным образом там, где большая политика граничила с тайными операциями: Китай. Анастас Микоян по линии Наркомвнешторга курировал тайные поставки оружия гоминьдановскому правительству Китая, в то время как главным военным советником там, фактически создававшим с нуля агентурную сеть, был Ян Берзин. В общем, один гнал туда самолеты и станки под видом торговых сделок, а другой принимал их и превращал в военную мощь, обучай китайских господ и товарищей обращаться с современнейшим оружием. Они не могли не работать рука об руку, решая общую, чрезвычайно деликатную задачу. Такое партнерство, замешанное на общем деле, да еще и вдали от Москвы, порождало связи куда более крепкие, чем любые формальные постановления…

Мгновенно в голове сложился план действий: уговорить Микояна попросить Берзинапосодействовать в подборе для работы за границей узких специалистов — радистов, шифровальщиков, инженеров — которых у ОГПУ по определению быть не могло. Это понятное, способное выдержать любую проверку решение. То, что надо!

Рука сама потянулась к тяжелому эбонитовому рычагу «вертушки». Тяжелый диск с сухим треском провернулся несколько раз, отмеряя номер приемной наркома снабжения.

— Приемная товарища Микояна, — ответил четкий, безликий голос секретаря.

— Заведующий сектором ЦК Брежнев. Анастас Иванович у себя?

— Да, Леонид Ильич, у себя в кабинете. Вас соединить?

— Нет, не обязательно, — было сказано ровным, спокойным тоном. — Передайте, пожалуйста, что мне необходимо срочно встретиться с ним по одному важному вопросу.

В трубке повисло молчание, наполненное не тишиной, а напряженным ожиданием. Было слышно, как на том конце провода секретарь прикрыл микрофон ладонью. Микоян, с его лисьим чутьем, должен был понять сигнал: раз я не хочу говорить даже по «вертушке», значит, дело особой деликатности.

— Леонид Ильич? — снова раздался голос секретаря. — Анастас Иванович будет ждать вас в обеденный перерыв.

Отлично! Похоже этот хитрый как лис армянин правильно уловил мое желание, назначив встречу не в час дня, не в «тринадцать ноль-ноль», а именно — «в обед». Это означало одно: разговор состоится не в кабинете, который, (как, впрочем, и мой), наверняка имел «уши». В обед мы можем встретиться «на ногах», во время короткой прогулки по территории Кремля, скажем, по пути в столовую ЦК, где в людском потоке можно было затеряться и сказать несколько ключевых фраз, не опасаясь чужих ушей. Отлично. Оставалось дождаться полудня и правильно разыграть свои карты.

Кабинет наркома встретил прохладной тишиной и запахом хорошего табака. На массивном столе царил образцовый порядок, на полированных ручках кресла блестели отблески настольной лампы. Микоян поднялся навстречу, китель сидел безукоризненно, улыбка казалась приветливой, но глаза оставались цепкими, внимательными. Человек торговли редко забывает о цене любой сделки.

— Рад видеть, Леонид Ильич, — произнёс он после обмена формальностями. — Артём заходил на днях. Горит весь, говорит, вы такие горизонты ему показали, что теперь ночами не спит, всё чертит чего-то. Спасибо за заботу о парне!

Ход был тонкий: напомнил о своей просьбе и о моём негласном обязательстве. Пришёл черёд отвечать.

— Талантам сейчас дорога особенно нужна, Анастас Иванович. Впрочем, и разговор у меня сегодня сродни этому — касается дела тонкого и важного. Но я отнимаю ваше обеденное время… Может, пойдем в столовую, а по дороге и поговорим?

Мы вышил за дверь и не торопясь отправились в сторону кремлевской столовой. Микоян, закурив заграничные сигареты «Честерфилд», склонил голову, давая понять, что готов слушать.

— Анастас Иванович, я, собственно, вот по какому поводу вас решил обеспокоить. Недавно принято решение создать при Коминтерне специальный отдел для сбора научно-технической информации за границей. Формально Генрих Григорьевич оказывает содействие, но… но там нужнылюди с другой школой: военные, инженеры, радисты, химики. Те, кто способен разговаривать на одном языке с иностранными учеными и военными специалистами. У Ягоды с таким людом, прямо скажем, не густо. А вот у военных — есть. Только прямой выход на Разведупр не по моей линии, да и лишние вопросы никому не нужны…

Слова повисли в воздухе. Микоян не дрогнул, лишь пальцы начали барабанить по сукну пиджака.

— Я подумал, что вы могли бы подсказать верный путь. Ведь с Яном Карловичем Берзиным вы знакомы не понаслышке. В Китае, кажется, работали бок о бок?

В глазах собеседника мелькнула живая искра, тонкая усмешка тронула губы: оценил, что осведомлён.

— Было дело, — ответил он с теплотой. — Я туда самолёты и моторы отправлял, он — людей. Работали рука об руку. Человек надёжный, только осторожный до крайности. И, пока нет прямой воли сверху, с места не сдвинется.

— Потому и пришёл, — заметил я, чуть подавшись вперёд. — Нужен неформальный, но крепкий канал.

Микоян помедлил, взгляд ушёл куда-то сквозь меня.

— Учтите, Леонид Ильич, у Ягоды нюх, как у ищейки. Попробуете напрямую — учует. И тогда проблем будет больше, чем пользы.

Он выдержал паузу и добавил уже с оттенком участия:

— Делать нужно иначе. Прямой запрос от вас только навредит. А если Коминтерн для своих нужд направит заявку в Наркомат обороны — скажем, о командировании за границу группы специалистов по радиотехнике и связи — то я могу оформить их через торгпредства. Для прикрытия. На бумаге выйдет обычная межведомственная процедура. Берзин получит формальное основание, а Ягода не усмотрит в этом вашего личного интереса.

Я задумался. Предложенная Микояном схема ложилась идеально: она не только решала задачу, но и делала Микояна полноправным участником комбинации.

— Мыслите вы, Анастас Иванович, как настоящий купец: и товар пройдёт, и пошлина будет уплачена, но ровно в нужной мере.

Он тихо рассмеялся, но глаза оставались холодными и прицельными.

— В нашем деле главное, Леонид Ильич, чтобы баланс сошёлся. И чтобы все, кто в деле, остались довольны!

* * *

Микоян сдержал слово. Через день в моем кабинете раздался звонок, и незнакомый голос сообщил адрес в районе Арбата и время. Никаких имен, никаких уточнений.

Встреча была назначена не в монументальном здании Наркомата обороны и уж тем более не в штаб-квартире Разведупра, а в обычном доходном доме, ничем не отличавшемся от сотен других. Адъютант в безупречно сидящем штатском костюме, с лицом, начисто лишенным эмоций, провел меня по гулким лестничным пролетам в небольшую комнату на последнем этаже. Обстановка была спартанской: простой канцелярский стол, пара жестких стульев да большая карта мира на стене, истыканная разноцветными флажками.

За столом сидел Ян Карлович Берзин. Сухощавый, подтянутый, с неподвижным, словно высеченным из камня лицом старого латышского стрелка. Он поднялся мне навстречу, протянул руку; его рукопожатие было коротким, крепким и сухим. Внимательные, выцветшие глаза смотрели не мигая, оценивающе, без тени подобострастия или враждебности. Это был взгляд профессионала, изучающего человека как инструмент для дальнейшей работы.

— Присаживайтесь, товарищ Брежнев, — его голос был таким же сухим и лишенным интонаций, как и его внешность.

Я начал с официальной версии, тщательно отработанной с Микояном, излагая ее как техническую задачу, а не политическую просьбу. Рассказал о создании Спецотдела при Коминтерне, о его целях в области научно-технической разведки, о содействии со стороны «соседей».

— Однако для полноценной работы, — говорил я, — нам требуются специалисты особого профиля, которых нет ни в аппарате Коминтерна, ни на Лубянке. Нужны инженеры с глубоким знанием немецкой и американской промышленности. Нужны радисты, способные работать со сложной трофейной аппаратурой. Нужны химики, которые могут на лету оценить новый технологический процесс.

Берзин слушал, не перебивая, его пальцы были неподвижно сцеплены на столешнице. Когда я закончил, он задал несколько коротких, точных вопросов, похожих на удары скальпеля.

— Приоритетные страны?

— На первом этапе — Германия. Затем — Англия, Франция и США.

— Профиль специалистов?

— Радиоэлектроника, авиационное моторостроение, химия взрывчатых веществ.

— Каналы связи?

— Будут создаваться автономные. Нужны ваши шифровальщики для обучения персонала.

Я отвечал так же четко и по-деловому, понимая, что прохожу проверку на профессиональную пригодность. Берзин сейчас явно оценивал, понимаю ли я, во что ввязываюсь. Наконец, почувствовав, что лед недоверия тронулся, я решил, что пора сделать главный ход и, чуть подавшись вперед и глядя ему прямо в глаза, произнес:

— Ян Карлович, есть и еще один аспект. Отдел должен работать как единый механизм. А для этого в нем не должно быть лишних деталей, вращающихся в другую сторону. Мне нужны люди, которые будут подчиняться только руководителю отдела и интересам дела. А не передавать каждый мой шаг и каждую полученную информацию на Лубянку. Надеюсь, вы меня понимаете.

Эта фраза, произнесенная ровным, почти бесстрастным тоном, повисла в стерильном воздухе кабинета. Берзин никак не прокомментировал прямой выпад в адрес «соседей». Его лицо осталось непроницаемым, но в уголках его тонких губ появилась едва заметная, холодная усмешка. Он все понял.

— «Соседи» работают в Германии… скверно, — наконец, глухо произнес он, вставая и подходя к карте. — Шумно, грубо. Теряют людей. Там нужны другие методы, особенно сейчас.

Он вернулся к столу.

— Люди будут, — коротко сказал он. — Я подберу вам несколько толковых специалистов из нашего резерва. С языками, с опытом работы за рубежом. Надежные товарищи. Они будут выполнять ваши задачи. И докладывать о результатах только вам.

Берзин сделал короткую паузу, и его выцветшие глаза впились в мои.

— И обо всем необычном, что происходит внутри отдела, они тоже будут докладывать вам, товарищ Брежнев. И только вам.

Смысл последней фразы был абсолютно ясен. Он давал мне не просто специалистов. Он давал мне внутреннюю контрразведку, которая будет присматривать за людьми Ягоды.

— Именно это мне и нужно, Ян Карлович. Благодарю.

Мы снова обменялись коротким, крепким рукопожатием. Но на этот раз оно было иным. Это был безмолвный договор, скрепляющий союз в невидимой войне против всесильного хозяина Лубянки.

Прошло несколько недель, наполненных тихой, невидимой постороннему глазу лихорадочной деятельностью. Небольшой, ничем не примечательный особняк в одном из тихих переулков Арбата, ранее числившийся за одной из секций Коминтерна, преобразился в штаб-квартиру нового Спецотдела. Внутри, за плотно зашторенными окнами, уже кипела работа. Стук пишущих машинок, шелест бумаг, тихие разговоры на смеси русского, немецкого и английского, сухое потрескивание морзянки из радиорубки в подвале — все это сливалось в единый гул запущенного в ход сложного механизма.

Прогулка по коридорам позволяла наблюдать, как притираются друг к другу разнородные его детали. В аналитическом отделе над стопками свежих немецких технических журналов склонились инженеры в штатском, присланные Берзиным, и их сосредоточенные лица выдавали людей, привыкших работать с фактами, а не с лозунгами. Рядом, в отделе кадров, несколько корректных, но замкнутых молодых людей с цепким, оценивающим взглядом — люди Ягоды — составляли подробные досье на потенциальных кандидатов для вербовки. Задуманный «баланс сил», похоже, сработал: отдел представлял из себя тот самый «террариум единомышленников», где представители конкурирующих ведомств уравновешивали и одновременно присматривали друг за другом. Вся информация стекалась ко мне, единственному обладателю полной картины.

Возвращение в собственный кабинет позволило отвлечься от текущей организации и мысленно перейти к будущим операциям. С чего начать? Ответ лежал на поверхности политической карты Европы. Германия. Приход Гитлера к власти, будучи трагедией и угрозой, одновременно открывал и уникальную, невиданную возможность. Ослепленный расовой идеологией, Третий Рейх сам, своими руками, выбрасывал за борт свои лучшие научные умы. Начавшиеся гонения на евреев открывали окно возможностей, которое грех было не использовать. Ученые, профессора, инженеры еврейского происхождения, которых вчера еще носили на руках, а сегодня увольняли из университетов, были идеальной мишенью для вербовки. Они оказались унижены, лишены будущего на родине, озлоблены на новый режим. Предложение безопасности, достойной работы и, что самое главное, возможности отомстить, продолжив свои исследования на благо главного врага нацизма — от такого многие не смогут отказаться. Кому-то нужны деньги на переезд в Англию или Америку. Кому-то — постоянная работа в хорошей лаборатории. А кто-то вообще недолюбливает наци, но с теплотой относится к СССР.

Мы возьмем всех.

Мысли мои потекли дальше, выстраивая многоходовую комбинацию. Германия представлялась лишь ключом, которым можно было открыть и другие, куда более потаенные двери. Многие немецкие ученые, спасаясь от нацистов, бежали за океан или в Англию, находя приют в лабораториях Кембриджа, в частности — у Резерфорда. Завербовав кого-то из них еще на немецкой земле, можно было внедрить своих людей в самое сердце британской физики, где уже зарождались идеи будущего атомного проекта. Другой поток эмигрантов неизбежно устремится за океан, в Соединенные Штаты, неся с собой бесценные знания, а через них — доступ к американским университетам и, в конечном счете, к тому, что в моей прошлой жизни назовут Манхэттенским проектом. Таким образом, гонимые нацистами ученые превращались из простых целей для вербовки в «троянских коней», которые сами, спасая свои жизни, откроют ворота в самые охраняемые научные цитадели мира.

Но это отдаленные перспективы. А мне не стоит забывать о текущих делах. Сталин любит быстрые результаты!

Рука взяла со стола чистую папку для личного дела, и каллиграфическим почерком, тщательно выводя каждую букву, на обложке была написана одна-единственная фамилия: «ГАБЕР, Фриц». Гениальный химик, создатель Габеровского процесса получения аммиака, один из создателей дигликолевого пороха. Патриот Германии и при этом — еврей, буквально только что пинком изгнанный с поста директора Института физических и электрохимических исследований в Берлине.

Разочарованный патриот — это почти как брошенная жена. Тут может быть много всего интересного…

Глава 6

Товарищ Сталин любит быстрый результат. Поэтому я, не затягивая дело, собрал мнения специалистов по поводу «дигликолевого» пороха и сообщил через секретариат о готовности к обсуждению. Через два дня нас всех собрали на совещание. Такая оперативность была понятна: вопрос действительно не мог ждать.

Все козыри были у меня на руках: специалисты подтвердили важность технологии «дигликолевого» пороха. Но планы мои были гораздо шире: я хотел использовать этот случай как пример общей неразберихи, царившей в нашем военном строительстве и, пользуясь случаем, «перетянуть одеяло на себя» в решении важнейших военно-технических вопросов.

Сталин был не в духе, и с самого начала совещания установилась какая-то гнетущая атмосфера. За длинным столом, в строгих напряженных позах, застыли знакомые лица: хмурый Ворошилов, энергичный Орджоникидзе, непроницаемый Молотов, члены Политбюро Андреев и Косиор. Чуть поодаль сидел Тухачевский, и на его холеном лице застыло выражение оскорбленного превосходства, словно его заставили присутствовать при обсуждении недостойных его внимания мелочей. Вся эта немая сцена разворачивалась под мерный скрип половиц под сапогами Хозяина, медленно расхаживавшего по ковру от стены к стене.

— Итак, товарищ Брежнев, — глухо произнес он, на мгновение остановившись, — ви доложили, что комиссия закончила работу. Докладывайте выводы, не томите!

Раскрыв папку, я раздал присутствующим копии заключения специалистов.

— Выводы комиссии, товарищ Сталин, однозначны. Преимущества дигликолевого пороха, известного в Германии как «Нипполит», неоспоримы, и носят они стратегический характер. Первое: полный отказ от дефицитного пищевого и импортного сырья, что освобождает нас от необходимости отрывать от населения дефицитные продукты питания. Не нужно зерно для производства спирта, не нужен хлопок для клетчатки, жиры для глицерина. Не потребуется закупать за валюту централит. Второе важное преимущество: низкая температура горения, что в два-три раза увеличивает живучесть стволов орудий, особенно критичную для скорострельных автоматических пушек. Вы знаете сложности с созданием скорострельных малокалиберных зенитных орудий: этот порох резко упростит дело. И третье: стабильность горения, делающая его незаменимым для шашек реактивных снарядов. Целая перспективная отрасль зависит от этого вещества!

Сталин молча слушал, выпуская густые клубы дыма.

— … что касается его недостатков — у «дигликолевых» (нитрогликолевых) порохов баллистика заметно «садится» в сильный холод — примерно ниже −20…−30 °C: труднее воспламеняются, горят медленнее, падают давление и начальная скорость. В жару, наоборот, быстрота горения и пики давлений растут. Решить эту проблему несложно. Либо в зимних условиях надо увеличивать навеску пороха в гильзы, либо — разработать «зимние» таблицы стрельбы с поправкой на низкие температуры. Доклад окончил!

Сталин подошел к столу и выбил трубку о край тяжелой мраморной пепельницы.

— Так каков общий вивод специалистов? Нужен этот порох или нет?

— Выводы специалистов однозначны — дигликолевый порох нужен нашей оборонной промышленности. Особенно — для тяжелой артиллерии, зенитных автоматов и перспективных реактивных систем!

— Для крупного калибра вполне подходит баллиститный порох! — холодно и немного презрительно заметил Тухачевский.

— Баллиститный порох без централита дает сильный разгар стволов. А главное — для его производства нужны жиры органического происхождения. А у нас их для населения не хватает! — возразил я.

Началось жаркое обсуждение. Ворошилов поддерживал своего заместителя, остальные склонялись к моему мнению. Примерно через полчаса Сталин прервал дискуссию.

— Выводы ясны. Порох стране нужен. Товарищи военные не хотят мучиться с тэмпературными таблицами… но им придется их освоить. А сумеем ли мы тэперь раздобыть этот порох? Что конкретно делается в этом направлении, товарищ Брэжнев?

— Работа уже ведется по линии Спецотдела, товарищ Сталин. Используем новые возможности в Германии для получения доступа к технологии. Надеюсь на скорый результат.

— Хорошо. Держите Политбюро в курсе, товарищ Брэжнев! Ваш спецотдел полностью укомплектован? Нэ испытваете недостатка в кадрах?

— Пока нет, товарищ Сталин. С порохом, думаю, справимся. Однако порох, — тут мною была сделана намеренная пауза, — это далеко не все наши проблемы! Начинка снарядов и авиабомб не менее важна. Основное взрывчатое вещество — тротил, получаемый из толуола. И вот здесь, товарищи, у нас назревает катастрофа.

Все взгляды, включая тяжелый взгляд Сталина, мгновенно скрестились на мне.

— Наркомат тяжелой промышленности, вводя в эксплуатацию новые коксовые батареи на Магнитке и в Кузнецке, гонится за выполнением плана по металлу. Для этого применяется режим высокотемпературного коксования, свыше тысячи ста градусов. Да, это дает максимальный выход металлургического кокса, но при такой температуре летучие фракции каменноугольной смолы, содержащие ценнейший бензол и толуол, попросту «сгорают», безвозвратно теряясь. Выход толуола падает в три-четыре раза.

Взгляды присутствующих переместились с меня на Орджоникидзе, до того сидевшего с расслабленным видом.

— Получается абсурдная, вредительская картина! Мы строим новые заводы, чтобы дать армии больше снарядов, и одновременно запускаем технологии, которые лишают нас сырья для производства взрывчатки! Каждый новый пуск такой коксовой батареи — это прямой удар по обороноспособности нашей страны!

Лицо Серго Орджоникидзе, до этого с вежливым вниманием слушавшего меня, побагровело.

— Товарищ Брежнев, вы не понимаете! — горячо заговорил он. — Металл стране нужен как воздух! Каждая тонна чугуна — это танки, рельсы, станки! Мы не можем снижать темпы!

— А снаряды без взрывчатки — это просто чугунные болванки, Григорий Константинович! — немедленно ответил я. — То, что у вас сейчас происходит — это ведомственная разобщенность. Вас интересует план по чугуну, а за толуол вы не в ответе. И вот, пожалуйста — страна получает удар по обороноспособности.

— Серго, это правда? — подойдя к столу, с болью в голосе спросил Сталин.

Григорий Константинович замолчал, уставившись в стол.

Повисла напряженная тишина. Все прекрасно понимали суть происходящего: перед главой Наркомтяжпрома прежде всего ставили задачу по выплавке чугуна и стали, а показатели выхода химического сырья оставались в тени. Разумеется, ради плана по стали Орджоникидзе готов был на все. Тот же самый Сталин его и подхлестывал: давай металл! И «товарищ Серго», как и все мы, ради главного жертвовал тем, что считал второстепенным.

Надо бы ему помочь выйти из этого затруднения. Он мужик-то неплохой

— Товарищи, — примирительно произнес я — проблему можно решить. Проекты коксовых батарей нужно немедленно пересмотреть. Они должны быть универсальными, способными работать и в высокотемпературном, и в среднетемпературном режиме. Да, при температуре в восемьсот-девятьсот градусов выход кокса будет чуть ниже, но выход толуола и бензола возрастет многократно! Мы должны иметь возможность маневра, в зависимости от того, что сегодня важнее стране — кокс или тротил!

Серго хотел что-то возразить, но Сталин, до этого молча слушавший меня, едва заметным движением руки остановил Орджоникидзе. Переведя взгляд с моего лица на наркома, он глухо произнес, обращаясь к своему помощнику:

— Запишите. Поручить Госплану и Наркомтяжпрому пересмотреть проекты коксовых батарей с учетом нужд химической промышленности. Обэспечить возможность работы в различных тэмпературных режимах. И доложить об исполнении!

Не успел уязвленный и раздосадованный Орджоникидзе опуститься в кресло, как фокус внимания сместился на Тухачевского.

— Раз уж зашла речь об оборонной промышленности, товарищи, — торопливо продолжил я, — не могу не упомянуть о нашей артиллерии. Вернее, о почти полном отсутствии планов ее развития! Известно ли Политбюро, что план опытных работ на текущий год, утвержденный товарищем Тухачевским, представляет собой опаснейшую авантюру, подменявшую собой реальную программу перевооружения. В нем, по сути, всего две позиции: сомнительная универсальная пушка и десятки динамореактивных орудий конструктора Курчевского.

Слова мои падали в тишину кабинета, как удары молота по наковальне.

— Товарищ Курчевский носится со своими безоткатными пушками с тысяча девятьсот двадцать третьего года. Прошло десять лет. Целая декада, за которую страна потратила на его эксперименты миллионы. Товарищ Тухачевский во всем поддерживал товарища Курчевского. На недостаток финансирования ему жаловаться не приходится. Однако вменяемого результата его трудов нет как нет! За все это время ни один его образец не был доведен до ума. Сейчас он создает авиационную пушку. Может, пусть он сначала заставит ее стрелять, не разваливаясь в воздухе, прежде чем проектировать для флота чудовищные 305-миллиметровые орудия?

На холеном лице Тухачевского проступили красные пятна. Он выпрямился, и в его голосе зазвенел металл.

— Товарищ Брежнев не является военным специалистом и не понимает революционной сути динамореактивного принципа! Это новое слово в технике, позволяющее дать пехоте легкую и невиданно мощную артиллерию! Я вижу здесь великолепные перспективы!

— Доводы о великолепных перспективах — хорошая вещь для газетных статей, тогда как армии требуются надежные пушки, — последовал ответ. — Ваши ДРП, Михаил Николаевич, обладают низкой точностью, слабой бронепробиваемостью и требуют особых, крайне дорогих боеприпасов. Но главный вопрос в другом: где все остальное? Где дальнобойная корпусная артиллерия для взламывания обороны, где тяжелые гаубицы, где специализированные противотанковые и зенитные системы? В ваших планах их нет! Выходит, в будущей войне вы предлагаете нам встречать вражеские танки и самолеты экспериментальными самопалами?

В этот момент в разговор неожиданно вступил Ворошилов. Он с видимым удовольствием посмотрел на побледневшего Тухачевского и произнес:

— Вот это правильно сказано! Армии нужна простая и надежная пушка. Хорошая трехдюймовка да 107-миллиметровая — вот что решает бой. Верно, товарищ Сталин?

Сталин, до этого молча наблюдавший за схваткой, чуть заметно кивнул и, выпустив облако дыма, произнес с ноткой ностальгии:

— Да, Клим, помню. Под Царицыным пара хорошо поставленных батарей могла остановить цэлую дивизию. Главное — надежность.

Присутствующие многозначительно переглянулись. Этот короткий обмен воспоминаниями был очень плохим звоночком для Тухачевского. Он вдруг оказался в изоляции, за пределами круга «старых товарищей», вспоминающих настоящую войну.

— Кроме того, ваши безоткатные орудия, в силу своего принципа действия, расходуют в три, а то и в четыре раза больше пороха на выстрел, чем классическая артиллерия. Это колоссальный, чудовищный перерасход.

И я снова обратился прямо к Тухачевскому.

— Так может, Михаил Николаевич, вы теперь согласны, что нам жизненно необходим новый, дешевый дигликолевый порох? Или вы предлагаете тратить на ваши сомнительные эксперименты тройную цену народного зерна и импортного централита?

Не давая Тухачевскому опомниться и собрать мысли для ответа, я перенёс огонь на следующую цель.

— Не меньшее беспокойство, товарищи, вызывает и положение с бронетанковыми силами. Сегодня основу нашего танкового парка составляют легкие двухбашенные танки Т-26 и быстроходные БТ-2. Давайте разберем, что мы имеем на самом деле.

Взгляд мой скользнул по застывшим лицам, сидевшим за длинным столом. Да, тяжело вам сейчас придется!

— Танк Т-26 представляет собой, по сути, английский «Виккерс», перелицованный под наши заводы. В погоне за оригинальностью на него установили две башни, но вооружили каждую лишь пулеметом. Что получается в итоге? Целый танк, со всем расходом броневой стали, топлива и моторесурса, несет огневую мощь, едва превосходящую танкетку Т-27. Сама конструкция двух башен, требующая двух наводчиков, усложняет производство и управление в бою, при этом не добавляя никакой реальной боевой ценности. Вместо танка прорыва армия получает бронированную коробку с парой пулеметов «Дегтярев».

— Теперь о БТ-2. «Быстроходный танк». Эта машина создана на основе американской системы инженера Кристи, и ходовые качества у нее действительно впечатляющие. Но какой ценой? Эта скорость оплачена дороговизной, крайней ненадежностью и чудовищной пожароопасностью, ведь за тонкой, противопульной броней скрывается карбюраторный авиационный мотор, готовый вспыхнуть от любого попадания осколка, а экипаж в невыносимой тесноте задыхается от жары и пороховых газов. И стоит этот непонятный аппарат в разы дороже, чем Т-26. А между тем, трудно найти орудие, снаряд которого не может пробить его броню! Да что там — бронебойная пуля, и то его пробивает! Подобная техника не соответствует требованиям грядущей войны. Армии нужны сбалансированные, надежные машины с противоснарядной броней, оснащенные экономичным и безопасным дизельным двигателем. И самое главное — с пушкой, способной поражать и полевые укрепления, и вражеские танки.

Тут уже не выдержал и Ворошилов. Оглянувшись на оскорблено молчавшего Тухачевского, он бросился защищать свое ведомство:

— Товарищ Брежнев, вы что-то разошлись не на шутку! Мы только-только снабдили Красную Армию вполне современными танками, а вы….

— Танков у нас, можно сказать, нет. Танк с противопульной броней — ерунда!

Переведя дух, я продолжал:

— Вместо метаний и опасного увлечения единичными, зачастую тупиковыми проектами, необходимо срочно, решением Политбюро, создать Центральное артиллерийское конструкторское бюро, Центральное танковое конструкторское бюро и выработать единый, долгосрочный план развития авиации. Только так армия будет обеспечена надежным, современным оружием взамен набора сырых экспериментальных образцов.

Когда последние слова упали в мертвую тишину, доклад был окончен. В кабинете стало так тихо, словно из комнаты разом выкачали весь воздух. Никто не шевелился. Все взгляды, как по команде, были устремлены на одну фигуру.

Сталин молча прошелся вдоль стола. Единственным звуком в огромном кабинете стал скрип его сапог по паркету. Он медленно, ни на кого не глядя, расхаживал по ковру от стены к стене, от тени к свету, и в его мерном, тяжелом шаге было нечто гипнотическое и зловещее. Он остановился у стола, неторопливо достал потухшую трубку, набил ее свежим табаком. Чиркнула спичка, и оранжевый огонек на мгновение выхватил из полумрака его непроницаемое, испещренное оспой лицо. Сделав глубокую затяжку, он вновь продолжил свое хождение.

Его молчание длилось невыносимо долго, целую вечность, за которую каждый из присутствующих, должно быть, успел мысленно попрощаться со своей карьерой. Наконец, он остановился. Прямо напротив Тухачевского. Он не произнес ни слова. Он просто смотрел на него — долго, тяжело, в упор, и в этом желтоватом, немигающем взгляде было больше презрения и окончательного приговора, чем в любом самом гневном разносе. Тухачевский попытался выдержать этот взгляд, его лицо было бледным, как полотно, но через несколько секунд он не выдержал и чуть заметно опустил глаза.

Сталин отвернулся.

Он снова остановился, теперь уже у своего кресла, но садиться не стал. Его взгляд нашел меня.

— Значит, таварищ Брэжнев, — его голос прозвучал глухо и устало, — палучается, что наши ваенные тэарэтики играют в бирюльки, пака страна тратит паследние рэсурсы на создание оружия?

Вопрос был риторическим.

— Харашо, — он с силой выбил трубку о край пепельницы, и этот резкий, сухой стук прозвучал как выстрел. — Разбираться будэм. Но ашибки нада исправлять нэмэдленно.

Он снова посмотрел на меня, и его взгляд будто выражал тяжесть принятого окончательного решения.

— Ви, товарищ Брэжнев, должны отныне курировать все военные разработки. И быть в курсе всего военного планирования. Все новые проекты — танки, самолеты, пушки — будут проходить через ваш сэктор. И докладывать будете лично мне.

Он обвел взглядом застывшие за столом фигуры.

— Идите, товарищи. Работайте. А от вас, товарищ Брэжнев, Политбюро ожидает прэдложений по развитию нашей оборонной промышлэнности.

Покидая сталинский кабинет, я испытывал двойственные чувства. С одной стороны — несомненно, это победа. А вот с другой… С другой — я вновь нажил себе врага. Как бы не свернуть в этих аппаратных играх шею!

Глава 7

Как только тяжелая дверь кабинета Сталина бесшумно закрылась за спиной, звенящее ощущение победы испарилось. Ему на смену пришло иное чувство — тяжесть новой, необъятной ноши. Последние слова Хозяина, по сути, были приговором к каторжной работе, где цена ошибки измерялась не выговором, а головой. Отныне весь военно-технический потенциал страны, все ее будущее оружие, оказывалось в зоне моей личной ответственности. Любой провал, любой сорванный проект ляжет несмываемым пятном, а спрос в этой системе, как известно — персональный!

Оказавшись в своем кабинете на Старой площади, я сначала молча курил, глядя через окно на раскинувшийся передо мною, погруженный в свою вечную, суетливую жизнь город. Совещание в Кремле обнажило главную болезнь системы: истинный враг таился не в косности Ворошилова, ведомственной ограниченности Орджоникидзе или абсурдных военно-технических амбициях Тухачевского. Проблема в неорганизованности, разъедающей все ведомственной разобщенности, бессмысленном дублировании работ и преступном распылении скудных ресурсов. Динамореактивные пушки Курчевского, двухбашенные танки-уродцы, устаревшие концепции и взгляды — все это были лишь метастазы одной и той же раковой опухоли: полного отсутствия единой, осмысленной технической политики.

Так, с чего же начать? Пожалуй, с изучения текущего положения дел. Прежде чем лечить такого больного, требовалось поставить точный, исчерпывающий анализ. Значит, первым шагом станет тотальный аудит — полная и безжалостная инвентаризация всех до единой опытно-конструкторских работ, ведущихся в стране. Надо издать приказ: всем конструкторским бюро — заводским, ведомственным, секретным шарашкам ОГПУ — в месячный срок представить в мой сектор всю информацию о своих работах. Тема проекта, реальные, а не бумажные сроки, источники финансирования, задействованные кадры — мне надо знать все. Целью аудита станет не сбор сведений как таковой, а выявление и немедленное безжалостное отсечение всех дублирующих и заведомо бесперспективных направлений. Хватит трем разным КБ втайне друг от друга проектировать одну и ту же 45-миллиметровую противотанковую пушку. Мы, с нашим дефицитом грамотных инженерно-конструкторских кадров, не можем себе такого позволить.

Хорошо, сведения я соберу. Что дальше? Нужно нечто такое, что решит проблему системно. Надо создать несколько «мозговых центров» — Центральных Конструкторских Бюро (ЦКБ) по каждому ключевому направлению. Конечно же, речь не идет об уничтожении существующих КБ; сильные, доказавшие свою эффективность конструкторские школы — ленинградская по танкам, поликарповская по истребителям — должны быть сохранены и усилены. А новые центры — эти самые ЦКБ — должны взять на себя координирующую и направляющую роль.

Их главные задачи вырисовывались с предельной четкостью. Первое — координация, выдача единых технических заданий и искоренение дублирования. Второе, и самое главное, — стандартизация. Эта мысль была революционной для существующей системы: ЦКБ должны заняться разработкой и внедрением стандартных, унифицированных узлов и агрегатов: танковых двигателей и трансмиссий, авиационных радиостанций и прицелов. Это позволит в будущем наладить настоящее массовое производство в угрожаемый период, когда любой завод в стране сможет выпускать нужные детали по единым чертежам. У меня уже был опыт такой работы в авиастроении, где выполнявшее роль центрального конструкторского бюро ЦАГИ разработало винт изменяемого шага, складывающиеся в полете шасси и гермокабину, а также ряд других типовых агрегатов, которыми пользуются теперь все авиационные КБ. Надо масштабировать этот опыт на другие отрасли. Ну и третье, чем займутся ЦКБ — это прорывные проекты. Самые сложные, наукоемкие и рискованные разработки, непосильные для одного завода — тяжелый танк прорыва, первая радиолокационная станция, реактивный двигатель, — будут вестись именно через них.

И последнее — обобщение опыта, превращение ЦКБ в центр компетенций, собирающий и анализирующий лучший мировой и отечественный опыт.

Не в силах более держать это в голове, я сел и начал набрасывать схему будущей оргструктуры наших опытно-конструкторских разработок. Список будущих «мозговых центров» сложился сам собой: по артиллерии, по танкам, по стрелковому оружию, по боеприпасам. Личным моим приоритетом, конечно же, будет ЦКБ по радиосвязи и радиолокации. В авиации такой центр, ЦАГИ, по сути, уже существовал, и опыт кураторства над ним был бесценен.

Но это еще не все. Для правильной работы нужен компас — единая система координат, позволяющая мерить ценность и срочность каждой затеи. Прежде всего надо разделить всё по степени важности, исходя из одного критерия: роль в будущей, неизбежной войне. Та-ак, сейчас и это нарисуем….

Первая колонка получает название «Наивысший приоритет». Здесь — то, чем встречаются первые, самые тяжёлые недели в войне. То, чего Красной Армии в моей прошлой истории не хватило и за что было заплачено людскими жизнями: малокалиберная зенитная артиллерия для защиты войск от пикировщиков и штурмовиков; многоосные грузовики и бронетранспортеры; современный истребитель-моноплан для завоевания неба; надёжная войсковая радиосвязь от батальона до корпуса; и главный пункт — радиолокационные станции раннего обнаружения. Финансирование — немедленное и без каких-либо потолков!

Вторая колонка — «Высокий приоритет»: становая основа сухопутных сил. Средний танк с противоснарядной бронёй, длинноствольной пушкой и обязательно дизельным двигателем; массовая эффективная противотанковая артиллерия; мощные гаубицы для ломки долговременной обороны.

Третья — «Общий приоритет». Сюда отходят тяжёлые бомбардировщики большой дальности, линкоры, артиллерия особой мощности. Вещи, важные для державного веса, но не критичные для выживания в сорок первом.

Закончив, я удовлетворенно оглядел дело рук своих. Ну вот, так мы поставим проектирование на правильный лад! Однако одной линейки недостаточно. Внутри каждого приоритета проекты ощутимо различаются по природе риска. Значит, нужна вторая ось — степень новизны.

Уровень 1: «Синица в руке». Минимальный технический риск, опора на проверенные решения. Например, здесь будет глубокая модернизация уже существующего вооружения — без блеска, но с гарантированным результатом. Та самая страховка, чтобы не остаться с пустыми руками, если все журавли, паче чаяния, разлетятся чёрти куда.

Уровень 2: «Новаторский, но реалистичный». Проекты с заметной, но явно достижимой в ближайшие годы новизной. Риск — средний, а выгода — многократно выше. Сюда мысленно ставится будущий средний танк с В-2, наклонной бронёй и 76-мм пушкой — главная ставка.

Уровень 3: «Журавль в небе». Высокорискованные направления, сулящие в случае успеха тотальное превосходство. В списке пока что всего два пункта: реактивная авиация и те же радиолокационные станции. Высший приоритет? Вероятно — да; при этом риск — максимальный. Значит, их сопровождают «синицы» первого уровня, чтобы не сорваться в пустоту.

Откинулся на спинку кресла, вслушиваясь в ровный гул лампы и едва слышный шорох бумаги. Перед глазами — не просто перечень, а двухмерная матрица управления всей военной наукой страны. Любой проект — от пистолета до крейсера — теперь оценивается по двум координатам: стратегическая значимость и технический риск. Система позволит осмысленно распределять ресурсы и людей и, что не менее важно, внятно отчитываться перед Хозяином: провалится рискованный «третий уровень» — прикроют надёжные «первые».

Вот это — именно то, чего напрочь не понимает Тухачевский. Нельзя формировать пакет опытно–конструкторских работ исключительно из высокорискованных проектов.Так недолго остаться «без штанов», как наш будущий маршал с этими пушками Курчевского. Кстати, о Тухачевском: это одна из моих грядущих проблем. Подозреваю, что у военных меня ждет впереди глухая стена. Мой сектор Оргбюро ЦК и будущие Центральные конструкторские бюро по идее должны стать мощными исполнителями, а заказчиком вооружений, тем, кто формулирует тактико-технические требования, по-прежнему числился Наркомат обороны. Значит — в первую очередь — разгромленный, но не уничтоженный Тухачевский с завиральными идеями, или Ворошилов и его консервативным окружением.

И это прям проблема-проблема! Возникал колоссальный риск «рассинхронизации» всей этой титанической работы по оснащению вооруженных сил. Исходя из понимания грядущей войны, основные ресурсы следовало направлять на срочное создание малокалиберных зенитных автоматов и эффективных противотанковых пушек. Военные же, мыслящие категориями Гражданской и мечтающие о лихих рейдах конницы по Европе, продолжат требовать всякую ахинею: гигантские динамореактивные орудия, много башенные танки, универсальные пушки, истребители-бипланы и танкетки сопровождения. В их системе координат скорострельная зенитка — «оборонительное оружие трусов», а настоящая война — исключительно наступление.

Последствия здесь просчитывались легко: Тухачевский, обладая правом заказчика, запустит тихий, но планомерный саботаж: заваленные испытания, заведомо невыполнимые требования, а главное — потоки докладных наверх. В них сектор Брежнева будет представлен как странная, неуправляемая и неадекватная организация, занимающаяся «вредительской самодеятельностью», игнорирующей армейские запросы, — и «никому не нужные» образцы будто бы срывают поставки «перспективных» систем. Речь уже не о задержке перевооружения: дорога прямиком к политическому, а возможно, и физическому уничтожению. Сталин долго конфликт между промышленностью и армией не потерпит и, скорее всего, пожертвует фигурой менее значимой. Ну то есть моею.

В общем, выходит так: лобовая драка с Тухачевским на каждом совещании — тупик. Это выродится в бесконечную изнуряющую войну, где утонут здравые решения. Значит, действовать следует иначе — через его голову и параллельно ему, создавая реальность, в которой его доктрина выглядит анахронизмом.

И тут в голове моей вырисовывались два хода.

Первый, «верхний»: задействовать прямой доступ к Сталину. Мало приносить на утверждение образцы — необходимо заранее, аналитическими записками, формировать новое видение войны. На цифрах и схемах показать: нас ждёт война моторов, где исход решает не кавалерийская удаль, а слаженное взаимодействие глубоких танковых клиньев, пехоты на бронетранспортёрах и штурмовой авиации под плотным зонтиком мобильной ПВО, идущей вместе с войсками. Получив новую тактику, Хозяин сам потребует соответствующее ей оружие. В сущности, в истории многие так и действовали. Грабин, Яковлев, многие другие взлетели именно после того, как смогли представить свои разработки напрямую Сталину.

Второй, «нижний»: искать союзников внутри армии, минуя верхушку РККА. К счастью, в военных рядах хватает не только любителей танков «БТ» или догматиков, грезящих тачанками; были и молодые, думающие командиры корпусов и дивизий, начальники штабов, интуитивно чувствующие смену правил. С ними можно работать. Через Ворошилова — ситуативного союзника после разгрома Тухачевского, и через Берзина, чьи люди сидят в штабах, можно выходить на таких командиров, звать на полигоны и закрытые испытания, давать «пощупать» оружие будущего, закидывать в их головы семена новых идей, заряжать новой тактикой. Так в самой армии будет расти лобби, противопоставленное линии Тухачевскго.

Что же, похоже мне придётся стать не только главным конструктором, но и главным военным теоретиком страны — единственный способ гарантировать, что созданное оружие не запылится на складах, а попадёт в руки армии, готовой им побеждать.

Интерлюдия

Базель, отель «Три короля»

Июнь 1933 года

За высокими стрельчатыми окнами шел мелкий, быстрый летний дождь. Серые воды Рейна лениво несли свои воды мимо огней набережной. В просторном номере, пропитанном запахом старого дерева, лекарств и дорогого табака, было тихо. Фриц Габер, нобелевский лауреат, отец немецкого химического оружия и спаситель Германии от голода, сидел в глубоком кресле и, несмотря на летнюю погоду, кутался в шерстяной плед.

Его собеседник — представившийся как «господин Пауль из Международного комитета помощи ученым», а на самом деле — венгерский коммунист Иштван Лайош, состоявший в разведывательном спецотделе Коминтерна, на безупречном немецком возмущался несправедливостью, которой новые власти Германии отплатили великому ученому за все его грандиозные открытия на службе Фатерлянду.

— Это просто натуральное варварство, герр профессор, — мягкий, гипнотический баритон господина Пауля пафосно звучал в тишине комнаты. — Как они посмели? Так унизить величайшего химика Германии, человека, которому страна обязана самим своим существованием в прошлой войне? Тащить в высокую науку вульгарные расовые предрассудки уличных крикунов — это путь к интеллектуальному самоубийству целой нации!

Габер, до этого казавшийся почти спящим, медленно повернул голову. Его глаза, выцветшие и больные, на мгновение вспыхнули прежним, острым огнем.

— Все немного не так, мой друг, — произнес он усталым, надтреснутым голосом. — Они не тащат предрассудки в науку. Они заменяют науку предрассудками. Власть в Германии захватили дилетанты и фанатики, которые верят, что арийская физика сильнее еврейской. Что можно построить великую империю, изгнав из нее мозги.

Во всем тоне старого ученого так и сочилось бесконечное, всеохватывающее презрение «аристократа духа» к этому торжествующему плебсу.

«Пауль» сочувственно кивнул, подливая в его чашку горячий чай.

— Именно поэтому я здесь, герр профессор. Есть страны, где к науке относятся иначе. Где ученого ценят за его ум, а не за чистоту крови. В Советском Союзе, например, правит принцип интернационализма. Там для ученого вашего масштаба готовы создать любые условия. Представьте: собственный, новый институт в Ленинграде. Неограниченное финансирование. Полная свобода научных изысканий. Возможность собрать любую команду, какую вы только пожелаете.

На тонких губах Габера появилась слабая, печальная улыбка. Он посмотрел на свои дрожащие, покрытые старческими пятнами руки.

— Благодарю вас за щедрое предложение, мой друг. Но, боюсь, я уже слишком стар и болен для таких великих начинаний. Не скрою, у меня много предложений… Кембридж, Париж… Но мои дни, увы, сочтены, и хотелось бы провести их в более привычном климате, подле старых друзей.

Сочувственно улыбнувшись, «Пауль» с пониманием склонил голову.

— Я понимаю вас, герр профессор. Ваше здоровье превыше всего. Но наш комитет действительно хочет помочь. Если не вам лично, то, возможно, вашим коллегам, которые оказались в таком же отчаянном положении, но у которых, увы, нет мирового имени и связей. Мы могли бы предоставить им работу, лаборатории, спасти их семьи от надвигающейся бури. Не могли бы вы, как человек, знающий научный мир Германии как никто другой, подсказать имена тех, кто оказался в наиболее уязвимом положении и чья потеря будет особенно болезненной для немецкой науки?

Габер надолго замолчал, глядя в огонь. Эта просьба, лишенная личной выгоды, тронула его. Это был шанс исполнить последний долг — долг учителя и наставника.

— Конечно, герр Пауль. В мою бытность начальником института в Берлине я знал… всех. Увы, очень многие из них не могут похвастаться арийским происхождением!

И Франц Габер медленно, с паузами, начал называть имена: блестящих физиков из Гёттингена, химиков-органиков из его собственного института в Далеме, биологов, сообщая, где все эти люди могут теперь находиться. Каждый, кого он называл, был звездой первой величины, которую новые варвары швыряли в грязь. «Пауль» молча, не торопясь, записывал имена в блокнот.

Когда список был составлен, он закрыл блокнот и, словно вспомнив о чем-то маловажном, задал последний вопрос.

— Спасибо, герр профессор, это бесценные сведения. А скажите… чисто из любопытства… кто-нибудь из этих прекрасных химиков имел отношение к работам концерна «Dynamit-Actien Gesellschaft»? В частности, к новым бездымным порохам на основе дигликоля? Мы слышали, это очень перспективное направление, и было бы особенно жаль, если бы такие специалисты пропали для мировой науки.

Габер на мгновение нахмурился, его память заработала, восстанавливая старые связи и проекты. Затем его лицо прояснилось.

— Да… Пожалуй. Был один очень толковый технолог в исследовательском центре IG Farben, доктор Розенберг. Он много консультировал завод в Круммеле. И еще, кажется, доктор Адлер. Оба — блестящие практики, не теоретики. Знают весь процесс от и до. Думаю, их уже попросили освободить место для «истинных арийцев».

«Пауль» почтительно и сердечно поблагодарил старика. Они расстались почти друзьями, два интеллигентных человека, сошедшиеся в общем презрении к варварству. Резидент вышел из душного тепла отеля под холодные струи базельского дождя, унося в кармане список имен, а вместе с ним — ключ ко всей военной химии Третьего Рейха

Глава 8

Воздух в кулуарах ЦК после долгого, изматывающего заседания, посвященного этапам и схемам строительства метрополитена, оказался настолько пропитан клубами папиросного дыма, что казалось, на нем можно вешать топор. Усталые партийные бонзы медленно расходились, обсуждая в коридорах последствия только что принятых решений. Мельников, как и все присутствовавшие в зале, опустошенный спорами, на ходу переговорив с Андреевым и Коссиором, двинулся было к выходу, когда его нагнала коренастая, пышущая активностью фигура Никиты Сергеевича Хрущева. Тот, казалось, не на совещании сидел, а в одиночку разгружал вагоны — лицо раскраснелось, маленькие глазки азартно блестели.

— Здорово мы их, а, Петр? — пророкотал он, панибратски хлопнув Мельникова по плечу. — Продавили-таки нашу ветку! Будет у пролетариев метро!

Петр Богданович едва заметно нахмурился. Бесцеремонность Хрущева выводила его из себя. Этот коротышка, по сути, никакого отношения к метро не имел. Он присутствовал на заседании спецкомиссии ЦК по строительству метрополитена лишь постольку, поскольку подмосковные карьеры снабжали стройку нерудными материалами и цементом. А ведет себя, будто строит эти ветки своими руками!

— Дело государственной важности, Никита Сергеевич, — сдержанно ответил Мельников, смахивая с кителя следы табачного пепла. — Неудивительно, что Политбюро нас поддержало.

— Только вот с подвозом материалов теперь затыки будут. Очень неудобный график подвоза! — хитро прищурившись, произнес хозяин Подмосковья.

— Ничего! — насупившись, ответил Мельников. — Метро — важнейшая стройка столицы. Сам Хозяин курирует. Фонды на него всегда выделят, это ты, Никита, даже не сомневайся! Это тебе не коровники в области строить! Кстати, как там с ними у тебя дела? Как поживает сельское хозяйство Подмосковья? А то уж очень, Никита, хреново стали снабжаться заводские столовые!

Лицо Хрущева мгновенно утратило самодовольное выражение. Он нахмурился, и в его голосе появились жалобные, страдальческие нотки, как будто он говорил о самой большой беде своей жизни.

— Тяжело идут дела, Петр Богданович, прямо скажем — тяжело! Сам знаешь, Подмосковье — не Кубань. И земля не чернозем — все больше суглинки да песок, да и солнечных дней, сам знаешь — не так, как у нас с тобой было на Украине. К тому же еще и техники в МТС — кот наплакал, на все колхозы не хватает. Опять же — люди к коллективному хозяйству еще не притерлись, работают с прохладцей, за трудодни работать не хотят, все больше в свой огород смотрят. Кручусь как белка в колесе, результат — слезы.

— Вот-вот, — внешне как будто бы сочувственно откликнулся Мельников, приготовившись повернуть разговор в нужное русло, как его подсказал на такой случай Леня. — Насчет техники и сроков у товарища Брежнева как раз была одна мыслишка…

При упоминании фамилии Брежнева Хрущев набычился. Азартный блеск в его глазах сменился настороженным любопытством.

— Брежнев… — пробурчал он. — Молодой да ранний. Все с идеями своими носится…

— Так ведь с какими идеями, Никита! — с тщательно разыгранным деловым восторгом подхватил Мельникова. — Он тут прикинул, как нам механизировать весенние работы, скажем, в Поволжье. И вот что удумал: предлагает создать передвижные МТС! Ты представляешь? Грузить на огромные баржи трактора, сеялки, а заодно и ремонтные мастерские. И спускать их вниз по Волге. В марте они работают на юге, в дельте, а потом, когда весна вовсю идет, плывут все севернее и севернее, обрабатывая колхозные поля по мере наступления агротехнических сроков. И так до самого Нечерноземья! Революционное решение!

Хрущев на мгновение задумался, его маленькие, глубоко посаженные глазки хитро прищурились, будто на невидимом штангенциркуле измеряя масштаб замысла.

— Игрушки все это, — наконец буркнул он, вынеся он свой вердикт. — А если засуха? А если река обмелеет? Или горючку вовремя не подвезут? Ну и застрянут твои баржи посреди Волги-матушки. Нет, тут по-крестьянски надо, по-простому. Но мысль… — он на секунду задумался, почесывая бритую голову, — мысль широкая, ничего не скажешь.

Мельников мысленно усмехнулся. Похоже, наживка сработала, а Никитина критика была лишь инстинктивной данью самолюбию: этот тип терпеть не мог признавать чье-то превосходство. Пора было перейти к главному.

— Да, этакая штука с баржами — дело рискованное, — вежливо согласился он, понизив голос до заговорщицкого шепота и интимно беря Хрущева под локоть. — Но вот недавно проскальзывала у него мысль совсем другого масштаба. Стратегическая, можно сказать. Я, как услышал — прям зашатался!

Хрущев заинтересованно захлопал бесцветными глазами.

— Он поднял кое-какие дореволюционные еще исследования профессора Докучаева… так вот, в Северном Казахстане, за Уралом, такие земли втуне лежат — это просто невиданное богатство! Там такие черноземы — если их распахать, всю Европу накормить можно! И вот он, Никита Сергеевич, на случай большой войны предлагает создать там новую, дублирующую житницу страны. А земель там — как две Украины. Понимаешь масштаб, Никита? Дело колоссальной важности, но и сложности невиданной. Тут нужен человек с настоящим большевистским размахом, организатором… Такого сейчас, поди, и не найдешь…

Мельников сделал паузу и, наклонившись к самому уху Хрущева, доверительно, почти шепотом, добавил:

— Кажется, он еще Сталину эту записку не положил… Опасается!

— Чего опасается? — не понял Хрущев.

Мельников издал тихий смешок.

— Да он подозревает, что Хозяин его самого в этот Казахстан и отправит, целину поднимать. Это из теплого-то московского кабинета, от молодой жены, от налаженной жизни. Вот и молчит товарищ Брежнев. Идея есть, хорошая, мощная идея — а доложить о ней не может. Ха-ха-ха!

Хрущев, однако, не рассмеялся. Глубокое раздумье вдруг отразилось на его простоватом, разухабистом лице. Он уже не слушал Мельникова: в голове его, вытесняя все остальное, уже разворачивалась грандиозная картина. Он — не просто секретарь обкома, а глава огромной советской республики, покоряющий бескрайнюю степь; тот, кто совершит исторический подвиг, на который не решился этот московский умник Брежнев.

— Ладно, пойду я, Петр. Дела, — небрежно бросил он и, погрузившись в свои мысли, не прощаясь, вразвалку зашагал по коридору.

Мельников смотрел на него вслед. Сомнений не было: наживка явно проглочена глубоко и жадно — по самые жабры. Теперь осталось подождать лишь, когда рыбка сама потянет за леску.

* * *

Итак, Спецотдел Коминтерна сделал только первые шаги на ниве технической разведки, а моя голова уже кружилась от открывавшихся перспектив. В 1933 году в мире разверзлось две гигантские научно-технические дыры, приведшие к мощной миграции ученых — Великая Депрессия в США и формирование нацистского режима в Германии. В результате в Америке остались не у дел сотни великолепных прикладных специалистов — технологов автомобиле-, самолето- и судостроения, химиков, проектировщиков, металлургов, двигателистов, и многих, многих других. Но даже это изобилие меркло в сравнении с теми перспективами, что открывались в Германии. Тем более, что множество из оставшихся е удел американских ученых все же смогли кое-как пристроиться в жизни за прошедшие с Великой депрессии годы.

Но даже так, эти три года стали уникальным моментом для любой разведки, мечтающей заполучить выдающихся ученых. А сейчас нацистский режим, ослепленный идеологией, сам вытолкнул из Германии интеллектуальную элиту, создавшую славу немецкой науки.

После прихода нацистов к власти в 1933 году многие научные центры Германии, особенно связанные с физикой и химией, были фактически разгромлены.

Университет Гёттингена — мировой центр теоретической физики — менее чем за полгода попросту перестал существовать в прежнем виде. Из страны уехало или было вынуждено эмигрировать около четверти всех немецких физиков, включая двадцать нобелевских лауреатов — как уже награжденных, так и будущих.

Для нашей разведки это была воистину уникальная ситуация. Не надо было устраивать сложные внедрения, похищения, побеги, не нужно было никого убивать или соблазнять. Достаточно было найти уволенного, униженного и лишенного перспектив ученого и предложить то, от чего так трудно отказаться: деньги, лабораторию, возможность спокойно работать без идиотских преследований и подозрений. СССР всегда позиционировал себя как главное антифашистское государство. Масштабные репрессии пока еще не испортили его имидж в глазах западной образованной публики. Наоборот, внешнеполитический престиж СССР был, что называется, «на подъеме» — наша страна во всю участвовала в Женевской конференции по сокращению и ограничению вооружений, все реже звучали требования о погашении царских долгов, а за океаном зрели идеи об установлении, наконец-то, дипломатических отношений между США и СССР. Поэтому перед Спецотделом открывались огромные возможности по переманиванию самых перспективных научных умов. Достаточно было предложить ученым должности руководителей институтов, щедрое финансирование, уважение, жилье.

В тишине моего «коминтерновского» кабинета на Воздвиженке, где даже пылинки в луче настольной лампы, казалось, двигались с осторожностью, шло подведение итогов первой крупной операции Спецотдела. Напротив меня сидел мой заместитель по работе с заграничными агентами. Павел Анатольевич Судоплатов, и мне, знавшем «будущий бэкграунд» этого «сталинского диверсанта № 1», от этого соседства было немного не по себе.

Появился он в Спецотделе, разумеется, с подачи Генриха Ягоды. Когда председатель ОГПУ, перечисляя кандидатов, как бы невзначай назвал эту фамилию, я просто не мог устоять. Конечно, я знал, что Судоплатов — скорее диверсант-ликвидатор, чем специалист в области научной разведки. Но человек он, несомненно, талантливый, все схватывал на лету, первое, деликатнейшее задание было им выполнено с безупречной тщательностью.

— Итак, Габер, — я посмотрел на него, ожидая доклада.

— Герр Габер на переезд не пойдет, — голос Судоплатова был ровным и скудным эмоциями, как будто он зачитывал сводку погоды. — Слишком стар, болен и смертельно обижен на весь мир. Он скорее предпочтет умереть в респектабельном отеле на Западе, чем поправить здоровье в наших санаториях. Но контакт был исключительно полезен…

Он пододвинул ко мне тонкую папку. Внутри, на нескольких листах, каллиграфическим почерком были перечислены фамилии и краткие характеристики интересующих меня лиц.

— По вашему ключевому вопросу, — продолжил он, — касательно технологии дигликолевого пороха «Ниполит». В разговоре герр Габер особо выделил двух специалистов, имеющих прямое отношение к разработке. Оба из исследовательского центра концерна IG Farben. Первый — доктор Розенберг. Второй — доктор Адлер. Оба уволены в апреле этого года в соответствии с новыми «расовыми» законами. Оба сейчас в Берлине, ищут возможность выезда. По моим данным, оба — блестящие химики-технологи, знают весь процесс от лабораторной колбы до промышленной установки. Начинаем их активную разработку?

— Отлично, Павел Анатольевич, — я почувствовал удовлетворение. — Займитесь обоими. Нам нужны и теория, и практика. А что удалось исследовать в других направлениях? Радиодело и, что еще более важно, ядерная физика?

Судоплатов открыл другую пухлую папку.

— Здесь ситуация еще более интересная. Германская физика сейчас напоминает растревоженный муравейник. Нацисты сами выгоняют на улицу людей, которые являются их главным национальным достоянием. До четверти немецких ученых-физиков либо имеют еврейские корни, либо придерживаются левых убеждений, а нередко — и того, и другого.

— Это понятно, Павел Анатольевич, — прервал его я. — Давайте перейдем к конкретным персонам. Вы поговорили с приехавшими «оттуда» учеными?

Судоплатов кивнул.

— Да, я проконсультировался с Александром Вайсбергом — австрийским физиком, переехавшим в СССР два года назад, и с Петром Капицей, во время его ежегодных лекций в Ленинграде. Европейские ученые все друг друга знают, и мы смогли получить достаточно информации. С уверенностью могу сказать, что наиболее перспективная и, возможно, самая важная для нас цель — это Лео Силард.

Он сделал паузу, дав мне возможность оценить названное им имя.

— Венгерский еврей, работал в Берлине. Человек гениальный, но с очень сложным, абсолютно неуживчивым характером. Бежал в Лондон буквально в день поджога Рейхстага. По нашим данным, полученным через агентуру в британских научных кругах, последние годы Силард занимался математическим обоснованием идеи самоподдерживающейся цепной ядерной реакции при делении атомных ядер…

Кончик карандаша, которым я делал быстрые пометки, застыл на этой фразе. Вот это удача! Вот это да!

— Сейчас он в Англии, — продолжал Судоплатов, — носится со своей идеей, надеясь убедить британцев начать исследования. Но в Кембридже на него смотрят, как на чудака, кропающего ненаучную фантастику. Он в отчаянии, у него нет ни денег, ни лаборатории.

— Что он из себя представляет, этот Силард? Каковы его убеждения? — нетерпеливо спросил я, перебив Судоплатова.

Тот пожал плечами.

— Как многие в европейской науке, придерживается левых взглядов. Но при этом амбициозен и не страдает излишним пацифизмом. Если надо будет — станет работать над любыми видами оружия, нужными заказчику. На мой взгляд, он крайне перспективен для разработки. Предложение создать для него в Советском Союзе целый «институт цепной реакции» с неограниченным финансированием может стать для него шансом на новую жизнь.

Услышав это, я резко откинулся в кресле. Отлично! Именно этого я и ждал. Человек, занимавшийся ядерной теорией, как будто сам ждет, когда его завербуют! Так-так-так… Надо будет срочно доложить Хозяину. Такое приобретение может принципиально изменить ход наших научных исследований в самой важной теме 20 века. Мы, правда, ничего еще толком даже не начинали в сфере ядерного синтеза… ну и ничего, появление Силарда как раз станет поводом, чтобы им заняться.

— Хорошо. С Лео Силардом понятно. Есть ли кто-то еще?

— Конечно, Леонид Ильич! Еще один ученый, даже более доступный для вербовки, — он перевернул он страницу. — Фриц Хоутерманс. Немецкий физик, член компартии Германии. Занимался ядерной физикой, физикой сверхнизких температур. После прихода нацистов эмигрировал в Англию. По характеру — авантюрист и романтик. Его можно привлечь, играя на идеологических убеждениях и чувстве долга коммуниста принять участие в антифашистской борьбе. Если предложить ему хорошее место в Союзе, он, скорее всего, согласится.

Я кивнул, соглашаясь с Судоплатовым, а тот продолжил.

— И, наконец, ставка на будущее, — указал мне Павел Анатольевич на последний лист. — Рудольф Пайерлс. Молодой, но уже блестяще себя зарекомендовавший теоретик. В момент прихода нацистов к власти они находились на стипендии Рокфеллера в Кембридже и приняли мудрое решение не возвращаться. Пока не имеет постоянной должности, перебиваясь временными контрактами. Считается очень талантливым, перспективным ученым, мировой физики. Он может согласиться переехать в СССР, если предложить ему хорошие условия и, что немаловажно для людей его круга, дать возможность сотрудничества с нашими лучшими умами.

Я молча слушал, и передо мной выстраивалась ясная, почти осязаемая картина. Это были не просто фамилии в папке. Это были три ключа, способные открыть дверь в новую атомную эру. Силард — гений-провидец, носитель провидческих идей. Хоутерманс — идеологически близкий практик. Можно предложить ему возглавить кафедру в Харьковском физико-техническом институте, где уже работает сильная теоретическая школа во главе с Ландау. И Пайерлс — будущая звезда ядерной физики.

Записав свои мысли, я медленно закрыл папку. В тишине кабинета было слышно, как за окном проехал редкий вечерний автомобиль.

— Хорошо, Павел Анатольевич. Вы отлично поработали. Габера больше не беспокойте, пусть себе живет спокойно. Что касаемо названных им химиков — начинайте вербовку обоих, и Розенберга, и Адлера. Нам нужна полная технологическая цепочка. По физикам…

Я сделал паузу, принимая окончательное решение.

— Хоутерманс и Пайерлс — это важно, займитесь им вплотную. Но особое внимание стоит уделить Лео Силарду. Его идея цепной реакции деления атомного ядра выглядит очень перспективно. Сосредоточьте на нем главные силы, найдите подходы: через его амбиции, через научные идеи, через страсти и страхи. Мы должны, мы просто обязаны получить его! Во что бы то ни стало.

Глава 9

Несмотря на свое стремительное возвышение в последние годы, я все еще не имел того значения и веса, что позволили бы самолично решать не то чтобы крупные, а вообще, хоть сколько-нибудь значимые вопросы. Статус «партийного босса» имел много плюсов, но не давал многих реальных властных рычагов. Особенно это касалось финансов.

Любой директор завода имел некоторую свободу распоряжения денежными средствами. Понятно, продать ползавода и уехать на Канары он не мог, но, например, выделить средства на какую-нибудь экспериментальную машину при желании сумел бы.

А вот я был такого лишен. И за финансированием любого и каждого проекта приходилось куда-то обращаться — либо в Наркомтяжпром, либо к военным, или еще куда-нибудь. Разумеется, чтобы это финансирование получить, надо было сначала убедить кого-то в том, что проект заслуживает внимания. А убедить не всегда получалось.

Поэтому сегодня я был не на шутку взволнован. Мне предстояло убедить членов Политбюро — далеких от техники людей — в необходимости начать масштабные исследования в области радиолокации, открыв для этого профильный институт.

Зал заседаний Политбюро встретил меня своей привычной торжественной тишиной и густым, настоявшимся запахом табака «Герцеговина Флор». Члены Политбюро за длинным, покрытым зеленым сукном столом оживленно переговаривались, с любопытством поглядывая на меня — все уже привыкли, что мои выступления ломают устоявшиеся мнения и ниспровергают авторитеты. Дождавшись едва заметного разрешающего кивка Сталина, я встал.

— Товарищи! Сегодня я хочу представить вам проект, который, вне сомнений, определит облик будущей войны. Это совершенно новый тип вооружения, которое будет видеть за горизонтом. Речь идет о принципе радиообнаружения — средстве, что позволит нам встречать врага за десятки километров, днем и ночью, в любую бурю.

По рядам прошел едва уловимый шорох. Я увидел, как густые маршальские брови Ворошилова недоуменно сошлись на переносице, как беспокойно заворочался на стуле Андреев. Прежде всего надо было максимально доступно объяснить им, что это за зверь — РЛС. Ведь пока еще никаких аналогов в мире не было!

— Представьте себе прожектор, — я намеренно выбрал самую простую, самую грубую аналогию. — Он светит в небо и освещает летящие самолеты и дирижабли. Луч электрического света отражается от корпуса воздушного судна, попадает на клетчатку глаз наблюдателя — и вот, вражеский самолет обнаружен. Все хорошо, но в тумане и на очень большой дальности это не работает.

Члены Политбюро переглянулись — пока все было понятно.

— Теперь снова представьте себе прожектор. Но его луч невидим. Он легко пронзает туман, облака и самую непроглядную тьму. Этот луч-невидимка, ударяясь о металлический корпус вражеского самолета, возвращается обратно, как эхо в горах. Человеческий глаз не может увидеть это «эхо», но специальный приемник ловит его и показывает нам, где затаился враг. Это — «радиолокатор» — тот прибор, о необходимости создания которого я хочу вам доложить.

— Так это что же получается, бинокль такой электрический? — не выдержал Ворошилов. Его прямой ум военного требовал понятных, осязаемых вещей.

Ну что же — я был готов к этому вопросу, он был мне даже на руку.

— Намного дальше и зорче любого бинокля, Климент Ефремович. Он видит то, чего человеческий глаз не увидит никогда. Опытные станции, которые мы можем создать за два-три года, смогут засечь тяжелый бомбардировщик за семьдесят, а то и сто километров.

— И что мы увидим? — подал голос Каганович, практик до мозга костей, которого интересовали не лучи, а земные результаты. — Фотографию самолета?

— Нет, Лазарь Моисеевич. Оператор на специальном экране увидит лишь световую отметку, всплеск. Но по положению этого всплеска он с абсолютной точностью определит расстояние до цели, направление и скорость. Мы будем знать о враге все задолго до того, как его услышат наши посты ВНОС. Он будет для нас как на ладони, сам оставаясь при этом слепым и глухим.

В кабинете повисла тишина, тяжелая, наполненная скрипом карандашей. Каждый мысленно примерял масштаб этих возможностей к нуждам своего ведомства. Товарищ Сталин медленно вынул изо рта потухшую трубку и, прищурив желтоватые глаза, переспросил:

— То есть, товарищ Брэжнев, вы утверждаете, что мы будем знать о налете врага за пятнадцать-двадцать минут до того, как его самолеты подлетят к цели?

— Совершенно верно, товарищ Сталин. Это даст нашей авиации драгоценное время на то, чтобы подняться в небо и встретить врага там, где он нас не ждет. Это оружие несокрушимой защиты наших городов, гарантия от внезапных массированных налетов!

Члены Политбюро были впечатлены. В те времена политики просто бредили опасностью ударов тяжелых бомбардировщиков по промышленным центрам. Особенно беспокоила всех воздушная защита нефтепромыслов Баку. Если для удара, например, по Киеву, вражеским самолетам надо было пролететь через боевые порядки наших войск, где их заметят — или по звуку моторов, или визуально — и сообщат в штаб ПВО, то по Баку можно было ударить, зайдя с моря, где никаких постов ВНОС, разумеется, не было и быть не могло.

Поэтому радиолокатор был бы очень желанным средством обороны ПВО. Однако такая инновационная вещь не могла не вызвать множество вопросов. Первым о своих сомнениях заявил Орджоникидзе. Прекрасно понимая, на кого будет возложено производство этих чудо-аппаратов, он, видимо, решил сразу озвучить все свои сомнения и вопросы, чтобы потом, при неудаче, было чем оправдаться:

— Товарищ Брежнев, идея ваша, спору нет, интересная и по масштабу — грандиозная. Но насколько она реальна? Смогут ли конструкторы создать, а наша промышленность — осилить в производстве такую аппаратуру? Не получим ли мы очередную дорогостоящую игрушку вроде динамореактивных пушек?

— Вопрос абсолютно правильный, Григорий Константинович, — кивнул я. — Техника сложнейшая, чтобы ее создать, нашим разработчикам придется побывать буквально на острие мирового прогресса. Но все необходимое для нее у нас есть. Есть развитая элементная база — мощные лампы для радиовещания, есть опыт создания радиопередатчиков и приемников. Главное — собрать это воедино. И конечно, изучение западного опыта через Спецотдел колоссально ускорит дело. Дело новое, трудности, несомненно, будут. Но принципиально, товарищи, мы способны решить эту задачу сами, своими силами.

Выслушав мой ответ, Сталин снова взял трубку, но раскуривать не стал, лишь медленно поворачивал ее в пальцах, словно взвешивал на невидимых весах. Это был хороший знак.

— Хорошо, — произнес он. — Так ви уверены, товарищ Брэжнев, что это реально работающая тэхнология? Что наши ученые могут сконструировать эти приборы?

Казалось бы, глупый вопрос — ведь я только что сказал, что мы можем это создать. Сталин, как я заметил, часто спрашивал на разные лады одно и то же. Не знаю точно, зачем он это делал: может быть, хотел почувствовать эмоциональный фон ответа — действительно ли докладчик уверен в том, что заявляет, или сам внутренне сомневается в своих заверениях. А может быть, просто хотел запомнить ответ — ведь ему каждый день приходилось выслушивать сотни предложений и принимать буквально сотни решений. Одно могу сказать точно: в устах Сталина эти повторяющиеся вопросы совсем не выглядели неуместно.

— Да, товарищ Сталин, создание этого прибора возможно и вполне по силам нашим ученым. Причем использовать его можно в самых разных сферах!

Хозяин, остановившись, чиркнул спичкой, и, затянувшись, заинтересованно спросил:

— Вот как? И где же еще можно применить этот ваш… радиолуч?

Признаюсь, я надеялся на это вопрос. Это было еще один шанс развернуть перед взором членов Политбюро всю панораму будущего, показать, что речь идет не об одной удачной системе, а о революции, которая изменит сам облик войны.

— Сфера применения, товарищ Сталин, практически безгранична. Представьте наш флот. Балтийское море. Густой туман. Или Северный флот — полярная ночь, в которой тонет даже лунный свет. Где силы противника, где собственные корабли — поди разберись! Наши корабли сейчас слепы — но представьте, что у них появятся радиоглаза? Это резко изменит баланс сил: в любую бурю, в любой мгле они будут «видеть» вражеские эскадры за десятки миль. Наши артиллеристы, глядя лишь на призрачные отметки на экране, смогут накрывать цели, которые не разглядеть обычным способом. Подводные лодки смогут выходить на конвои и атаковать их даже в безлунные ночи. Это даст нашим военморам гигантское, решающее преимущество!

Я видел, как выпрямился в кресле Ворошилов, как блеснули его глаза. Флот был давней болью наркомвоенмора, и нарисованная мною картина, несомненно, пришлась ему по душе.

— Но флот — лишь начало. Создав летающие посты наблюдения, мы можем дать глаза и нашим фронтовым летчикам. Представьте себе не бомбардировщик, а специальную тяжелую машину — небесного часового, который патрулирует в глубоком тылу. С высоты он, как с гигантской башни, просвечивает пространство на сотни километров, видя каждую вражескую авиагруппу. Он становится дирижером воздушного боя, по радио направляя наши истребительные полки на врага, а бомбардировочные авиабригады, наоборот, проводя так, чтобы они не попались вражескому патрулю. Такая система даст нам полное господство в воздухе — причем уже не в обороне, а в наступлении!

Я выдохнул, снова набрал в грудь воздуха и продолжил:

— И наконец, товарищи, главное. Щит для всей страны. Вокруг Москвы, Ленинграда, вокруг промышленных гигантов Урала и Сибири мы создадим сплошное, непроницаемое радиолокационное поле. Паутину из невидимых лучей, в которой запутается любой, кто посмеет к нам сунуться. Ни один самолет не проскользнет незамеченным. Мы накроем страну невидимым стальным куполом.

Я замолчал, давая картине впитаться в сознание этих людей, родившихся еще в 19 веке и с трудом представляющих перспективы. Теперь, когда они увидели будущее, нужно было требовать инструменты для его постройки.

— Для решения такой задачи, товарищи, недостаточно приказа одному заводу. Нужен центр, мозг. Специализированный Научно-исследовательский институт, который соберет под одной крышей лучшие умы страны — физиков, инженеров, конструкторов.

Тут я сделал короткую паузу, собираясь с духом для второго, решающего вопроса.

— Разумеется, это потребует отдельного финансирования. Миллионы рублей нужны уже сейчас, чтобы разворачивать новые производственные мощности в сфере радиоэлектроники. Мы должны построить фундамент, на котором будет стоять оборона страны в новой эре!

Кабинет снова погрузился в тишину, но теперь она была иной — не давящей, а звенящей от напряжения. В воздухе повисли цифры с несметным количеством нулей, стоимость целых армий и флотов.

Сталин медленно прошелся по ковру, остановился у окна, глядя на далекие кремлевские башни. Казалось, он советовался с ними, с тенями прошлого. Затем резко обернулся, и не терпящим возражений тоном произнес:

— Предложение стратегическое. Деньги и ресурсы на институт — выделить из средств Наркомтяжпрома. Расширение смежных производств — включить в планы. Ответственный за все направление — товарищ Брежнев. Но если товарищ Брэжнев не справится — мы снимем с него голову!

* * *

Утро заливало просторную кухню ярким солнечным светом. За окном, за сверкающей лентой Москвы-реки, золотом горели купола кремлевских соборов. В воздухе смешивались ароматы свежесваренного кофе и горячих гренок. После нескольких недель изматывающего напряжения, после ночных бдений над бумагами и ледяной атмосферы кремлевских кабинетов, этот островок мирного, семейного уюта казался почти нереальным. Лида, в простом домашнем платье, порхала между плитой и столом, и ее лицо светилось тихим, счастливым спокойствием.

Вчерашний триумф в Политбюро все еще согревал изнутри, и этим чувством хотелось поделиться.

— Лида, вчера на Политбюро приняли очень важное решение, — сказал я, отпивая кофе. — Будем создавать в Москве новый, огромный научно-исследовательский институт. По твоей части — радиотехника, радиообнаружение.

Она поставила на стол тарелку с омлетом и, вся во внимании, села напротив меня.

— Твои знания и опыт, которые ты получила в лаборатории Бауманки, работая над первыми образцами ламп, там очень пригодятся. Мне бы хотелось, Лида, чтобы ты перешла туда на работу, как только институт начнет формироваться. Будешь заниматься тем, что у тебя отлично получается.

Я ожидал увидеть радость, гордость, но ее реакция была иной. Она внимательно выслушала, и ее лицо стало серьезным. Она отодвинула свою чашку и посмотрела на меня в упор.

— Леня, я не хочу в НИИ.

Ее голос прозвучал тихо, но твердо.

— Я тебя и так почти не вижу. Ты все время на совещаниях, на заводах, по ночам сидишь над бумагами. Уходишь — я еще сплю, приходишь — я уже сплю. Я хочу быть с тобой. Сделай меня своей помощницей. Секретарем. Так мы хотя бы днем будем видеться, я буду знать, чем ты живешь, помогать тебе.

Признаться, я был ошеломлен. Эта просьба, в своей наивной простоте, выбивала из колеи. Она хотела не карьеры, не самореализации — ей просто было нужно быть рядом со мной. Но именно сейчас это было совершенно невозможно.

— Лидочка, ты не совсем понимаешь, — я постарался, чтобы голос звучал мягко, но, кажется, он все равно получился начальственным. — Работа над этими новыми системами, над радарами — это сейчас самое важное дело в стране. Возможно, важнее метро и новых танков вместе взятых. От этого зависит, выстоим мы в будущей войне или нет. Твой опыт, твоя голова нужны именно там, на переднем крае науки. А бумажки в приемной перебирать… для этого есть машинистки. Твое место там, в лаборатории.

Чем больше я говорил, тем ниже она склоняла голову. Конечно, я произносил правильные, логичные, государственные слова, но… но, глядя в ее глаза, я видел, что она слышит совсем другое. Она слышала отказ. Она видела, что ее муж ставит на первое место свои великие дела, а ее простое желание быть рядом считает чем-то второстепенным, почти капризом.

Она больше не спорила. Выражение ее лица изменилось. В нем не было ни обиды, ни упрека. Лишь тихое, полное горького понимания разочарование. Она, кажется, в этот момент окончательно поняла, за кого вышла замуж, и какая роль ей отведена в этой новой, большой жизни.

— Хорошо, Леня, — сказала она ровно. — Как скажешь. Конечно, я пойду в институт. Все для страны, Леня! Все для страны.

Она встала из-за стола, чтобы убрать тарелки. Солнце по-прежнему било в окна, кофе благоухал, но атмосфера семейной идиллии была безвозвратно разрушена.

* * *

Москва, квартира Гинзбургов

Кабинет Моисея Аароновича, с пола до потолка уставленный книгами, надежно хранил фамильные тайны. Именно здесь, среди вековой пыли книжных переплетов, происходили все самые важные разговоры. За массивным столом, в пятне света от зеленой лампы, напротив приемного отца сидел Наум. Годы, прошедшие со времен каменских погромов, превратили его в высокого, застенчивого молодого человека, всю фигуру которого отмечала та юношеская нескладность, что так часто сопутствует глубокому, аналитическому уму, слишком быстро обогнавшему тело. Он заканчивал Бауманку — осталась лишь защита дипломного проекта — и разговор между ним и приемным отцом шел о будущем.

— Ну, дорогой мой, о чем ты думаешь? К чему лежит сердце? — наслаждаясь моментом, спросил Моисей Ааронович, поудобнее устраиваясь в глубоком кожаном кресле.

— Может быть, папа, мне податься в Ленинград, в танкостроение?

Отец на мгновение задумался. Действительно, их дальний родственник, Семен Александрович Гинзбург, занимал видный пост в ОКБ завода имени Ворошилова. Но идея Наума, при всей ее логичности, казалась ему слишком уж…не амбициозной.

— Танки, Нюся, это железо, — медленно говорил Гинзбург-старший, выпуская облако ароматного дыма. — Надежное, крепкое, всегда нужное государству. И наш Семен Александрович там большой, уважаемый человек. Но это дорога, по которой уже идут толпы. А Гинзбурги никогда не ходили в толпе. Умный человек всегда ищет тропу, где еще не ступала нога другого.

Наум слушал, уважительно склонив голову, но в его серьезных глазах уже загорался огонек любопытства.

— Я тут говорил с нужными людьми… — Моисей Ааронович понизил голос, и в его глазах появился тот хищный, расчетливый блеск, который так хорошо знали его оппоненты. — Есть тема. Новая. О которой говорят шепотом в самых высоких кабинетах. Радио. Но не то, что кричит из репродукторов, а совсем другое. Говорят, эту тему курирует лично товарищ Брежнев. И что сам Хозяин проявляет к ней интерес, который трудно переоценить. Тот, кто сядет в этот поезд сейчас, через пять лет окажется в пункте назначения, а остальные будут глотать пыль.

— Но как туда попасть? — Наум подался вперед, и в голосе его зазвенел азарт. — Туда, должно быть, отбирают гениев.

— А ты разве не из них? — Гинзбург мягко улыбнулся. — Ты лучший на своем курсе в Бауманке. У тебя есть голова на плечах. А еще у тебя есть то, чего нет у других.

Он наклонился через стол, и его голос стал вкрадчивым, как у гипнотизера.

— Ты же знаешь, товарищ Брежнев связан с нашей семьей. И он — человек слова, помнит добро. Но память — вещь тонкая. Ее нужно освежать. Не просить, как нищий на паперти. А предлагать, как равный. Ты должен работать у него! Договориться об этом будет нетрудно, а дальше — все зависит от тебя. Но я уверен — ты справишься!

Наум слушал, затаив дыхание. В груди вспыхнуло знакомое, пьянящее чувство — жажда прикоснуться к чему-то великому, стать частью тайны, которая изменит мир. Он уже видел себя не просто инженером на заводе, а соратником человека, чье имя уже не раз появлялось на газетных страницах.

Гинзбург-старший откинулся в кресле, молча наблюдая за сыном, с радостью отмечая, как его слова, точно семена, падают в самую плодородную почву. Он с нежностью и гордостью смотрел на этого высокого нескладного мальчика, на свою главную инвестицию, на свою надежду. План с Дорой провалился; этот упрямец Брежнев оказался однолюбом, выбрав свою простушку, эту Лиду. Что ж. Если крепость нельзя взять через главные ворота, ее можно взять долгой, умной осадой. Войти в ближний круг не как зять, а как самый нужный, самый гениальный из его маршалов.

А маршалы иногда становятся регентами при королях. Моисей Ааронович умел играть вдолгую. Вся его жизнь была одной большой шахматной партией.

* * *

Через несколько дней Моисей Ааронович Гинзбург сидел в приемной кабинета Брежнева на Старой площади с видом человека, смиренно ожидающего аудиенции по пустяковому вопросу.

Он пришел официально, насчет поставок импортных комплектующих для легкой промышленности, но мы оба знали, что это лишь театральная увертюра.

Когда деловая часть была исчерпана, и секретарь уже поднялся, чтобы проводить гостя, Гинзбург сделал тот самый жест рукой — «одну минуту» — который и был истинной целью его визита.

— Леонид Ильич, если позволите… — его тон из официального мгновенно стал личным, почти отеческим, каким говорят о самом сокровенном. — Не как к государственному деятелю, а как к старому знакомому.

Я молча кивнул, и он снова опустился в кресло.

— Мой Нюся, Наум, заканчивает Бауманку. Голова у парня, скажу я вам, светлее не бывает. И честолюбия — на десятерых. Рвется на передний край, не хочет протирать штаны в конторе. Много слышал о ваших новых проектах, о радиолокации. Спит и видит. Я не прошу за него, Леонид Ильич, вы же знаете мой принцип. Просто… присмотритесь. Если зерно стоящее, бросьте его в правильную почву.

Гинзбург, надо отдать ему должное, был чертовски умен. Просьба была обставлена с иезуитской тонкостью: не о должности, а о «шансе». Он не давил, а лишь апеллировал к моей репутации человека, собирающего таланты. По отчетам из института, я уже знал, что его Наум — действительно один из лучших. Это была пешка, которую он изящно вывел на доску, чтобы расчистить поле для главной фигуры.

— Конечно, Моисей Ааронович, — ответил я легко, подыгрывая ему. — Талантливые инженеры нам сейчас нужнее воздуха. Пусть после защиты приходит прямо ко мне. Поговорим. Если голова действительно варит, работа для него будет.

Гинзбург расплылся в улыбке, но глаза его оставались серьезными. Первая, разминочная часть партии была сыграна. Он сделал паузу, собираясь с духом для главного удара.

— Леонид Ильич, — начал он снова, и его голос стал еще тише, еще доверительнее. — Я смотрю на вас и вижу, какой груз вы на себя взвалили. Эта ноша скоро станет еще тяжелее. Я уверен, скоро вы будете в ЦК. Вам по статусу потребуется личный помощник. Не просто секретарь, а… второе «я». Ваши глаза и уши. Человек, которому можно доверять больше, чем себе.

Он смотрел на меня в упор, и в его умных глазах плясали бесовские огоньки.

— Моя Дора… — произнес он медленно, словно пробуя каждое слово на вес золота. — Она ведь боготворит вас с того самого дня. Она невероятно умна, Леонид Ильич. Два языка — как родные. Она могла бы стать для вас не просто девушкой, перебирающей бумаги. Она стала бы самым верным, самым преданным вашим солдатом.

Он подался вперед через стол, и его голос упал до едва слышного шепота.

— И вы должны понимать. Ее преданность — это и моя преданность. И все мои скромные возможности, все мои связи, которые, уж поверьте, простираются далеко за стены этого кабинета — все это будет вашим. В любое время дня и ночи.

Он сделал еще одну, едва заметную паузу, словно решаясь, выкладывать ли на стол последний, главный козырь.

— И не только здесь, в Москве, — продолжил он еще тише, и его глаза вдруг превратились в две узкие щелочки, буквально сочащиеся откровенным, понимающим цинизмом. — Я ведь знаю, что Хозяин поручил вам новое, чрезвычайно деликатное дело за рубежом, связанное с нашими… соплеменниками, попавшими в беду в Германии. Немецкими евреями — учеными.

Мои пальцы, до этого спокойно лежавшие на подлокотнике, невольно сжались. И откуда он это узнал?

— У нас, Леонид Ильич, много друзей и родственников в Германии, — продолжал Гинзбург. Он говорил очень тихо, почти шепотом, но каждое слово било точно в цель. — В Берлине, во Франкфурте. Среди врачей, адвокатов, коммерсантов. Они видят, как унижают и выгоняют наших сородичей. Они могут найти нужных людей, поговорить с их семьями, помочь с выездом. Тихо, без шума. Понимаете? Мы могли бы очень помочь вашему… начинанию. Через наши каналы. Это было бы надежнее и безопаснее, чем через официальные структуры.

Гинзбург замолчал, ожидая ответа. Конечно, то что он предлагает, по сути было прямым и бесстыдным вторжением в личную жизнь, где чувства и преданность дочери становились разменной монетой в большой политической игре. Уже по этой причине я должен был бы с негодованием отказаться. Вот только его предложение поспособствовать с вербовкой ученых било в самую точку! Это настолько редкая возможность и такой ценный ресурс, что ничем не стоило пренебрегать для достижения моей цели — научно-технического развития СССР. Сколько стоит атомная бомба? Нисколько не стоит. Она бесценна, потому что их не продают. И если есть возможность добыть ее, любая цена не покажется чрезмерной. В наступившей тишине было слышно, как тикают часы на стене. Прошла секунда, другая. Нужно было что-то ответить, не выдав ни гнева, ни смятения, ни, тем более, заинтересованности.

— Моисей Ааронович, — мягко произнес я. — Ваше предложение… и ваше доверие… очень много для меня значат. Дора Моисеевна, без сомнения, исключительно талантливый человек. Но вопрос о личном помощнике — это прерогатива отдела кадров ЦК. Это серьезная номенклатурная должность. Я должен все обдумать.

Гинзбург не выглядел разочарованным. Напротив, на его лице промелькнула тень понимающей улыбки. Он был опытным игроком и знал, что «я подумаю» от человека моего положения — это не конец, а лишь начало. Он медленно поднялся.

— Конечно, Леонид Ильич. Думайте. Главное, чтобы вы знали — наша семья готова служить вам и общему делу.

Когда тяжелая дверь кабинета за ним закрылась, я еще долго сидел неподвижно, глядя в одну точку. В голове огнем горел недавний разговор с Лидой. Ее полные обиды и непонимания глаза, когда я отказал ей, отправив в НИИ Радиолокации ради «дела государственной важности». Какая жестокая, злая ирония — отказать жене в праве быть рядом, чтобы через несколько дней получить предложение сделать своим ближайшим соратником другую женщину, которая тебя любит.

Но в интересах дела нужно было поступить именно так.

Глава 10

Восемнадцатое августа 1933 года выдалось на редкость ясным и солнечным. Москва, разморенная летним зноем, казалось, замерла в ленивой неге, но в районе Ходынского поля воздух вибрировал и гудел, раздавались приветственные крики, а в воздух величаво поднимались аэростаты с портретами «вождей». С самого утра сюда стекались тысячи людей, чтобы увидеть главное зрелище года — первый в истории страны официальный День Воздушного Флота.

Когда я вышел из подъезда нашего дома на Берсеневской набережной, черный правительственный «Паккард» отполированный до зеркального блеска, уже ждал меня у тротуара. Шофер в форменной фуражке выскочил и распахнул заднюю дверь. Каково же было мое удивление, когда в прохладном полумраке салона я увидел… Дору Моисеевну! Она сидела, выпрямив спину, в строгом, но элегантном светлом костюме, держа на коленях пухлую папку с документами. Не то чтобы меня совсем уж поразило ее присутствие — в конце концов, она мой новый секретарь — но сегодня я дал ей выходной. Ведь мне весь день предстояло мотаться по авиапразднику — зачем тут секретарь?

— Доброе утро, Леонид Ильич, — она едва заметно улыбнулась. — Решила не терять времени и подготовила для вас краткие справки по всем конструкторам, которые сегодня будут представлять свои машины.

— Благодарю, честное слово, очень приятно, что ты обо мне позаботилась. Но, право, не стоило: я помню все наизусть! — отвечал я, садясь рядом, но стараясь сохранить дистанцию на широком заднем сиденье.

После того памятного разговора с ее отцом и моего уклончивого «я подумаю», Гинзбург действовал с быстротой и натиском опытного полководца. Через два дня в моем кабинете раздался звонок из отдела кадров ЦК, и вежливый голос сообщил, что в качестве личного секретаря мне рекомендована «проверенный, идеологически грамотный товарищ с блестящим знанием иностранных языков». Отказаться было невозможно, это означало бы пойти на прямой конфликт с могущественным кланом. Пришлось согласиться, мысленно поражаясь пронырливости хитроумного Моисея Аароновича.

Машина плавно тронулась, вливаясь в еще не запруженный утренний поток. Дора, казалось, совершенно не замечала моего холодного настроя. Похоже, напрочь отказавшись от своей прежней тактики прямого, отчаянного натиска, они с папенькой теперь играли в другую, куда более тонкую игру…

— Я тут просматривала вашу последнюю аналитическую записку по тактике ПВО, — начала она деловым тоном, открывая папку. — Леонид Ильич то, что вы готовите — это настоящая революция в военном деле. Никто до вас не мыслил такими категориями, не увязывал в единую систему радиолокацию, истребительную авиацию и зенитную артиллерию. Это гениально!

— Это просто системный подход и маленькая толика научного предвидения, Дора, — довольно сухо ответил я.

— Нет, не просто, — мягко возразила она, не глядя на меня, а перебирая бумаги. — Это дар! После вашего разгромного доклада на Политбюро все только и говорят о том, что в оборонной промышленности наконец-то появился настоящий хозяин.

Она не флиртовала. Она демонстрировала свою лояльность, свое восхищение, пыталась доказать, что она не просто красивая женщина, а умный, преданный соратник, способный оценить масштаб личности своего руководителя. И это, признаться, раздражало еще больше, потому что било точно в цель.

— Сегодня вам предстоит разговор с Туполевым, Поликарповым, Яковлевым, Ильюшиным, Кочеригиным, Калининым, Бартини и Ришаром, и… — она сделала паузу, — я подготовила основные данные по их последним разработкам и, что важнее, по их аппаратным связям и конфликтам. Думаю, это может быть полезно.

— Ну, давай, раз подготовила! — немного ворчливо произнес я, забирая у нее папку.

Пока я копался в бумагах, мы приехали на Ходынское поле. Огромное, освещенное ярким утренним солнцем пространство гудело, как растревоженный улей. Над головой, сверкая на солнце, проносились звенья истребителей. Вдоль летного поля ровными рядами застыли, словно на параде, десятки самолетов — от маленьких, похожих на стрекоз АИРов до гигантских, неуклюжих бомбардировщиков ТБ-3, а чуть в стороне виднелась экзотика — аэросани и автожиры ЦКБ. Мы вышли из машины и направились к правительственной трибуне — простому деревянному помосту, возле которого уже стояли припаркованные цековские машины и толпились члены Политбюро. Сталин, в своем неизменном кителе, стоял чуть в стороне, разговаривая с Ворошиловым. Рядом, с жадным, почти религиозным восторгом глядя на самолеты, я заметил знакомую, подтянутую фигуру в форме курсанта Военно-воздушной академии. Это был Артем Микоян, младший брат наркома. Он был здесь, и это было хорошо — мне надо было исполнять мою часть сделки.

Едва мы подошли, Сталин оборвал разговор с Ворошиловым и повернулся ко мне, окинув меня цепким и внимательным взглядом. Рядом с ним, вытянувшись в струну, стоял командующий ВВС Яков Алкснис, настоящий хозяин и инициатор этого праздника. Чуть поодаль виднелись фигуры Тухачевского и начальника Главного управления авиационной промышленности Баранова.

— А, товарищ Брэжнев, — произнес Сталин с едва заметным кивком. — Как раз вовремя. Идите сюда. Будете нашим гидом. Расскажите, что тут у нас летает, а что пока не очэнь.

Ну что же, желание начальника — приказ для подчиненного. И мое появление здесь не удивительно, ведь я теперь отвечаю еще и за то, в какую сторону развиваться нашей авиации.

Подойдя ближе, не без удовольствия заметил, как немногочисленная свита — Молотов, Каганович и группа военных — расступилась, образуя небольшой круг. Дора тактично осталась в нескольких шагах позади, превратившись в тень.

Мы медленно пошли вдоль строя машин под оглушительный рев моторов пролетающих в небе звеньев.

— То, что мы видим здесь, товарищ Сталин, — начал я, стараясь перекричать гул, — это основа наших Военно-воздушных сил на сегодняшний день. Но, по правде говоря, это уже вчерашний день авиации.

Сталин молча шел рядом, заложив руки за спину. Его лицо было непроницаемо.

— Настоящая революция в воздухе начнется в ближайшие год-два. Она уже куется в цехах и конструкторских бюро. Ее сердце — это новые авиационные моторы, лицензии на которые мы с таким трудом закупили в прошлом году.

Я указал на приземистый, мощный истребитель-биплан И-5.

— Вот эта машина Поликарпова — хороший, надежный агрегат, но ее двигатель воздушного охлаждения уже исчерпал свои возможности. Самолет еще выпускается, но уже устарел. А вот Владимир Яковлевич Климов в Рыбинске сейчас заканчивает доводку французского мотора «Испано-Сюиза». Это двигатель водяного охлаждения, мощный, высотный. Уверен, именно он станет сердцем для будущего скоростного истребителя, который сможет догнать любой бомбардировщик. Как только конструктор Шпитальный выдаст нам авиапушку, он будет делать мотор-пушку на ее основе. Аркадий Дмитриевич Швецов в Перми осваивает американский «Райт-Циклон». Это мощнейшая «звезда» воздушного охлаждения, простая и надежная. На ее основе мы создадим массовый штурмовик и скоростной бомбардировщик. А Александр Александрович Микулин работает над собственным двигателем М-34 — это даст нам высотные двигатели для тяжелых машин.

Сталин слушал, не перебивая. Его интересовали не столько детали, сколько система, общая картина.

— Но двигатель — это только половина дела, — продолжал я. — Благодаря системной работе Центрального аэрогидродинамического института, мы уже сейчас имеем готовые, отработанные технологии, которые изменят облик наших самолетов. Мы создали и испытали винт изменяемого шага — это как коробка передач для самолета, она дает максимальную тягу и на взлете, и на большой высоте. Мы отработали конструкцию убираемого в полете шасси — это сразу плюс десятки километров в час к скорости. Мы, наконец, создали компактную и мощную авиационную рацию, и скоро каждый наш истребитель станет не просто одиноким бойцом, а частью единой, управляемой из командного пункта стаи. В ЦАГИ разработана номенклатура профилей крыла, в том числе и ламинарных. Разработана типовая кабина истребителя, много авиаприборов, электроусилители, элементы механизации крыла. В общем, сейчас усилиями ЦАГИ, ЦКБ и ряда КБ авиазаводов мы создали оборудование, что станет основой нашего прогресса в следующей пятилетке.

Я говорил о сложных вещах простым, почти плакатным языком, понимая, что для этих людей важны не технические нюансы, а конечный, реальный результат.

— Через два года, товарищ Сталин, наша авиация будет совершенно другой. Она станет быстрее, выше и намного лучше вооруженной.

Сталин остановился и посмотрел на меня своим тяжелым, пронзительным взглядом.

— То есть мы с товарищами в Политбюро так понимаем, что ви, товарищ Брэжнев, примэнили к авиации тот же подход что и к станкам: разработали агрэгаты, и теперь будете строить самолеты. Харашо, таварищ Брэжнев. Убедительно.

Он повернулся к водителю своего черного открытого «Паккарда».

— Паехали посмотрим вблизи. А вы, — он кивнул мне, — садитесь сюда. Продолжите ваш рассказ.

Я сел на заднее сиденье рядом с ним. Дверца захлопнулась, отрезая рев моторов и восторженные крики толпы. Дора, Ворошилов, Алкснис и остальные остались стоять у трибуны, провожая нас взглядами.

Черный «Паккард» медленно катил вдоль взлетного поля, и в наступившей относительной тишине салона, нарушаемой лишь приглушенным рокотом мотора, разговор продолжился. Машина остановилась напротив самого большого самолета на поле — гиганта ТБ-3. Возле его огромного двойного шасси нас уже ждал Андрей Николаевич Туполев. Вид у него был взволнованный и немного мрачный.

Когда мы вышли он тотчас же подошел к машине, и после короткого, сдержанного приветствия, не теряя времени, с плохо скрываемой обидой обратился прямо к Сталину, демонстративно игнорируя меня.

— Товарищ Сталин, вот наша гордость, воздушный линкор 2-го класса ТБ-3. Но это уже освоенная машина. А есть ведь и новые разработки, куда более перспективные. Мы начали работу над самолетом ТБ-6, воздушным линкором 1-го класса, с гермокабиной и большой высотностью. Но товарищ Брежнев… — он бросил на меня короткий, злой взгляд, — считает эти работы несвоевременными и полностью прекратил финансирование! Единственные работы над сверхтяжелым самолетом, которые ведутся сейчас моим бюро — это агитационный самолет «Максим Горький». И то, возможно это лишь по той причине, что деньги на него собирает по всей стране журналист Кольцов со своим комитетом. Народный энтузиазм — это, конечно, хорошо, но он не заменит плановой государственной работы.

Сталин молча перевел взгляд на меня, ожидая ответа. Приходилось мириться с этой затеей Михаила Кольцова. Пропагандистский эффект от «самого большого в мире самолета, построенного на народные деньги» был слишком велик, чтобы идти против него, хоть сердце и обливалось кровью при мысли, сколько дивизионных гаубиц или истребителей можно было бы построить на эти шесть миллионов.

— Народный энтузиазм — великая сила, Андрей Николаевич, — сказал я ровным голосом. — Но государственные деньги должны идти не на единичные, пусть и впечатляющие, рекорды, а на создание серийной, эффективной боевой техники.

Тут я повернулся к самолету.

— А концепция гигантских, тихоходных бомбардировщиков, к сожалению, устарела. Посмотрите на эту гофрированную, рифленую обшивку. Она создает огромное аэродинамическое сопротивление. Толстый, несущий профиль крыла не позволяет развить большую скорость. В итоге мы имеем огромную, дорогую в производстве летающую мишень, которая не сможет уйти ни от одного современного истребителя.

Сталин прищурился, но не перебил.

— Он огромен, медлителен и неповоротлив, — продолжаю я, проверяя каждое слово. — В небе будущей войны, где будут летать скоростные истребители-монопланы, он станет идеальной мишенью. Любой современный истребитель сможет зайти ему в хвост и расстрелять, как на полигоне.

Я сделал паузу.

— На этом так называемом «линкоре первого класса» товарищ Туполев собирается ставить восемь моторов. Восемь! Вероятность того, что хотя бы один из них выйдет из строя в долгом полете, почти стопроцентная. Мы получаем не грозное оружие, а гигантскую братскую могилу, которая рухнет где-нибудь в тайге, не долетев до цели. И наконец, цена. Она безумна! Так что и ТБ-3, и однотипный с ним ТБ-6 — это не самолеты будущего. Это летающие динозавры.

Я видел, что мои аргументы попадают в цель. Взгляд Сталина стал более осмысленным, в нем промелькнуло уважение. Он ценил холодную, рациональную логику.

— Куда же вы предлагаете направить нашу авиацию, таварищ Брежнев? — спросил он. — Что наши заводы должны строить канкрэтно?

— На немедленную разработку нового, современного двухмоторного бомбардировщика, — ответил я без колебаний. — Мы не можем вечно летать на ТБ-3. Да, это была великая машина для своего времени, символ нашей мощи. Но ее время ушло. Ее производство нужно сворачивать, и как можно скорее. Будущее, товарищ Сталин, не за воздушными линкорами, а за скоростными бомбардировщиками с гладкой обшивкой и способностью наносить авиаудары с пикирования.

Туполев, уловив, что Сталин слушает мои аргументы с явным интересом, мгновенно перестроился. Обида на его лице сменилась деловой энергией.

— Скоростной бомбардировщик? — переспросил он. — Но это совершенно иная задача! Мы готовы! Товарищ Сталин, дайте задание, и мы сделаем лучший в мире скоростной бомбардировщик!

Сталин удовлетворенно кивнул. Конфликт был исчерпан, но я добился своего: публично, при самом Хозяине, была похоронена бесперспективная концепция и дан старт новому, правильному направлению.

«Паккард» тронулся дальше, оставив Туполева возле его гиганта. Следующая остановка была у линейки легких, изящных самолетов ОКБ Яковлева. Сам конструктор, молодой, энергичный, с умными, живыми глазами, стоял возле своей последней машины — АИР-7. В его взгляде читалась смесь гордости за свое детище и отчаянной надежды.

Когда мы вышли из машины, он шагнул вперед и, обращаясь в первую очередь ко мне, сказал срывающимся от волнения голосом:

— Товарищ Брежнев! Товарищ Сталин! Вот, АИР-7. Самый быстрый легкий самолет в мире. Но… После прошлогодней аварии мне запретили дальнейшие работы!

Он осекся. Все помнили ту неприятную историю, когда на правительственном показе у его самолета отвалился элерон. Хоть вины конструктора и не было, комиссия ЦК наложила запрет на его дальнейшую деятельность.

Я посмотрел на Сталина.

— Товарищ Сталин, я считаю решение о запрете работ товарища Яковлева ошибочным. Авария произошла по причине производственного характера. А конструктор Яковлев — один из самых талантливых и перспективных в стране. В конце концов, не ошибается лишь тот, кто ничего не делает! Прошу вас, под мою личную ответственность, разрешить ему продолжить проектирование новых машин.

Сталин на мгновение задумался, переводя взгляд с меня на смущенного, полного надежды Яковлева.

— Харашо, — наконец произнес он. — Если вы, таварищ Брэжнев, ручаетесь… Работайте, таварищ Яковлев.

Лицо конструктора озарилось от счастья.

Следующая остановка была у ряда истребителей И-5 — основной машины наших ВВС. Здесь нас ждал их создатель, Николай Николаевич Поликарпов, признанный «король истребителей». Он стоял возле своего самолета, невысокий, коренастый, полный энергии и чувства собственного достоинства.

Сталин медленно обошел вокруг истребителя, потрогал рукой обтянутое перкалем крыло.

— Харошая машина, — сказал он, обращаясь к Поликарпову. — Крепкая. А вот таварищ Брэжнев утверждает, что этот самолет уже устарел.

Поликарпов мгновенно вспыхнул, словно его ударили. Он бросил на меня негодующий взгляд.

— Товарищ Сталин, И-5 — это надежная, отработанная машина! Но мы не стоим на месте! — горячо заговорил он, жестикулируя. — Уже этим летом на испытания вышли машины нового поколения! Во-первых, это И-15, развитие этой же концепции, но с более мощным мотором и улучшенной аэродинамикой. Это будет самый маневренный биплан в мире, он сможет перекрутить в виражном бою любой заграничный истребитель! А во-вторых, — он понизил голос, переходя к самому главному, — мы создали истребитель совершенно нового класса! Скоростной моноплан И-16! Это прорыв! Маленький, верткий и быстрый, как молния!

Он говорил с жаром, с увлечением гения, влюбленного в свое творение. Я выслушал его тираду и, когда он закончил, спокойно возразил.

— Николай Николаевич, вы, без сомнения, выдающийся конструктор. Но, кажется, вы совершаете фундаментальную ошибку, пытаясь в своем проекте И-16 объединить несовместимое — высокую скорость моноплана и исключительную маневренность биплана. В итоге мы рискуем получить самолет, который будет уступать специализированным машинам и в скорости, и в маневре.

Поликарпов побагровел. Он не привык к публичной критике.

— Позвольте, но опыт всех войн…

— Опыт прошлых войн говорит о маневренном бое бипланов, — прервал я его. — Характера будущих войн мы не знаем, но логика подсказывает — специализированный инструмент всегда лучше, чем универсальный. Тенденции развития самолетостроения — это постоянный рост скорости. Значит, впереди у нас — бои скоростных монопланов на вертикалях. Самолет, обладающий преимуществом в скорости и скороподъемности, будет навязывать свою тактику, атаковать сверху и уходить безнаказанно. Время «собачьих свалок» в виражах уходит в прошлое. А вы в вашем «И-16» пытаетесь угодить «и нашим и вашим» — делаете самолет, который будет и скоростным, и маневренным. В итоге получится «ни то ни се»!

Закончив эту отповедь, я повернулся к Сталину.

— Товарищ Сталин, я считаю, что мы должны разделить задачи. Николай Николаевич — непревзойденный мастер маневренных бипланов. Пусть он сосредоточит все силы на доводке и массовом производстве своего блестящего И-15. Этот самолет, конечно, тоже довольно быстро устареет, но все же нам очень еще пригодится. А вот создание чисто скоростного истребителя-перехватчика на базе нового, мощного мотора водяного охлаждения «Испано-Сюиза» нужно поручить другой, молодой конструкторской группе. Это позволит избежать распыления сил и в то же время создать здоровую конкуренцию. Нельзя же все яйца класть в одну корзину!

Сталин молчал, внимательно слушая. Поликарпов, оскорбленный до глубины души, тоже молчал, не находя, что возразить на эту железную, пусть и спорную, логику. В воздухе повисло тяжелое напряжение.

— Это стоит абдумать, — отложил вопрос товарищ Сталин, когда с трибуны замахали, приглашая его произнести речь. В итоге мы вернулись к членам политбюро.

Праздник близился к завершению. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо над Ходынским полем в багровые тона. Толпы народа медленно расходились, в воздухе повисла усталость и легкая грусть, как всегда бывает после большого торжества. Я разыскал глазами Дору, чтобы наконец отправиться домой, но в этот момент Сталин, прощавшийся с членами Политбюро, повернулся в мою сторону.

— А ви, таварищ Брэжнев, задержитесь, — произнес он своим глуховатым голосом. — Паедете с нами. Закончим разговор.

Это был приказ. Я кивнул и, проходя мимо группы молодых авиаинженеров, заметил Артема Микояна. Он стоял, возбужденный, с горящими глазами, и что-то горячо доказывал своим товарищам, чертя пальцем в пыли схему крыла. Возникла мгновенная, почти инстинктивная идея.

— Товарищ Сталин, — сказал я, подойдя к нему. — А вот молодой, очень толковый инженер, брат Анастаса Ивановича. Талантливый парень. Разрешите ему поехать с нами, пусть послушает, ему будет полезно для будущей работы.

Сталин на мгновение задержал на Артеме свой тяжелый, изучающий взгляд, потом коротко кивнул. Для Микояна-младшего этот кивок был равносилен выигрышу главного приза в лотерею всей его жизни. Он вытянулся в струну, не веря своему счастью.

В просторном салоне «Паккарда», пахнущем дорогой кожей и табаком, воцарилась тишина. Машина плавно катила по опустевшим улицам в сторону Кремля.

— Так что же с истребителями? — нарушил молчание Сталин. — Ви критикуете таварища Паликарпова. А что конкрэтно ви предлагаете взамен?

— Нам надо смотреть на шаг вперед, товарищ Сталин. Скоростной истребитель с мотором «Испано-Сюиза», о котором мы говорили, — это будущее нашей авиации. Но уже сейчас нужно закладывать фундамент для машин следующего поколения.

Я сделал паузу, собираясь с мыслями. Артем, сидевший напротив на откидном сиденье, затаил дыхание, боясь пропустить хоть слово.

— Есть совершенно новая, очень перспективная аэродинамическая схема. Истребитель с толкающим винтом, расположенным сзади, за кабиной пилота.

— Это еще зачем? — проворчал сидевший рядом Ворошилов. — Винт должен быть спереди. Всегда так было.

— Всегда было, но это неэффективно, Климент Ефремович. Воздушный поток от винта обдувает фюзеляж, создает лишнее сопротивление, мешает работе крыла. Если убрать винт назад, мы получим идеально чистый, обтекаемый корпус, как у планера. Это сразу даст серьезный прирост скорости. Но самое главное, — я повернулся к Сталину, — это освободит всю носовую часть самолета. Мы сможем установить там мощнейшее пушечное вооружение, которое не будет мешать винту. А еще важнее — у него будет прекрасный обзор передней полусферы. А значит, тактическое превосходство над машинами старого типа!

Я видел, как в глазах Сталина мелькнул интерес. Идея мощной носовой батареи ему явно понравилась.

— Я хотел бы поручить разработку эскизного проекта такой машины новой, молодой конструкторской группе, — продолжал я, глядя на Артема. — Думаю, товарищ Микоян мог бы стать одним из ее ведущих конструкторов.

— Но и это не главное, товарищ Сталин, — я решил идти до конца. — Толкающий винт — это задел на будущее. Впереди нас ждут самолеты, у которых вообще не будет винта. Реактивные самолеты.

Слово «реактивные» повисло в тишине салона.

— Чтобы их создать, нам не столько новые схемы нужны, сколько новые материалы. Нам уже сегодня, немедленно, нужно бросить лучшие силы на создание жаропрочных сплавов. Сплавов на основе никеля, хрома, вольфрама и молибдена. Из них будут делаться лопатки будущих газовых турбин и турбокомпрессоров, которые смогут выдерживать адские температуры. За этим, товарищ Сталин — следующее поколение войны. Тот, кто первым создаст такие сплавы, получит абсолютное господство в воздухе.

Сталин долго молчал, глядя на проплывающие за окном огни Москвы. Он не до конца понимал суть турбореактивных двигателей, но он уловил главное — масштаб, системность и взгляд, устремленный на десятилетия вперед.

— Харашо, — наконец произнес он. — Падгатовьте дакладную записку. Пра сплавы. И пра то, кто имэнно из молодых конструкторов будэт это реализовать…

Произнеся это, Сталин поглядел на Микояна-младшего так, что парень едва не упал в обморок.

И было отчего — не каждый день на тебя обращает свое пристальное внимание глава государства, когда ты сам еще молодой парень, не достигший больших высот. Но для меня главное было достигнуто — свои обязательства перед Микояном я выполнил. И наша авиация в скором будущем получит истребитель нового типа!

Глава 11

Совещание в Наркомате тяжелой промышленности было похоже на жерло вулкана перед извержением. Воздух, густой от папиросного дыма, буквально звенел от невысказанного напряжения. Все присутствующие знали о результатах проведенной мною ревизии военного производства и сделанных разгромных выводах. За длинным столом собрались люди, от решений которых зависела бронетанковая мощь страны: хмурый, уверенный в себе наркомвоенмор Ворошилов; его заместитель Тухачевский, нервно постукивающий отточенным карандашом по папке; хозяин тяжелой промышленности Григорий «Серго» Орджоникидзе, и вызванные из Харькова и Ленинграда директора танковых заводов.

Слово для доклада предоставили начальнику Управления механизации и моторизации РККА Иннокентию Халепскому. Он говорил бодро, с уверенностью человека, излагающего единственно верную, утвержденную на самом верху доктрину. Предмет Иннокентий Андреевич знал «от и до» — ведь все, что к 1933 году реализовано в танковых войсках страны, было сделано с его подачи. Указка порхала по большим плакатам, где в разрезах и проекциях красовались танки — настоящее и будущее Красной Армии, а начальник УММ с умным видом изрекал:

— Товарищи! Наша система бронетанкового вооружения опирается на глубокую специализацию машин и отвечает всем требованиям современной маневренной войны! В качестве основного танка дальнего действия, для оперативных прорывов, мы принимаем скоростной танк БТ. Его уникальная колесно-гусеничная ходовая часть обеспечивает высочайшую маневренность. Непосредственную поддержку стрелковых частей осуществляет танк Т-26. Его двухбашенная конструкция позволяет вести огонь по широкому фронту, прижимая вражескую пехоту к земле. Для качественного усиления и взлома эшелонированной обороны предназначен средний танк Т-28 и проектируемый тяжелый танк Т-35! И наконец, для массовой поддержки пехоты имеется дешевая в производстве танкетка Т-27. Таким образом, мы имеем сбалансированную, гибкую и продуманную систему, позволяющую решать любые задачи на поле боя!

Он закончил под одобрительные кивки некоторых военных и сел на свое место. В наступившей тишине моя просьба дать слово прозвучала неожиданно и резко. Взгляд Тухачевского, до этого скучающий, мгновенно стал ледяным.

— Товарищи, — я говорил спокойно, медленно поднимаясь из-за стола. — Мы только что выслушали доклад о продуманной системе. Но если взглянуть на нее не с точки зрения красивых схем на плакате, а с точки зрения реального боя и возможностей нашей промышленности, то картина получится удручающая.

Я подошел к плакатам, от которых еще, казалось, исходило тепло уверенного голоса Халепского.

— Что мы имеем по факту? Две совершенно разные, сложные и дорогие в производстве машины — БТ и Т-26 — которые при этом страдают от одних и тех же смертельных болезней: противопульная броня, которую пробьет любая современная противотанковая пушка, и слабое, почти игрушечное вооружение. По сути, они дублируют друг друга в своей фатальной беззащитности. Мы распыляем огромные промышленные ресурсы, чтобы строить две разные, но одинаково слабые машины, вместо того чтобы создать один, по-настоящему мощный и универсальный танк.

Я перевел взгляд на плакат с изображением приземистой танкетки.

— А это… — указка коснулась силуэта Т-27. — Простите, но это не оружие. Это стальная, тесная гробница для двух танкистов. Машина без башни, с броней, которую прошивает крупнокалиберный пулемет, и с одним «Дегтяревым». Любой вражеский пулеметный расчет превратит ее в решето за считанные секунды. Мы тратим народные деньги на массовое производство тысяч этих бесполезных коробок, вместо того чтобы дать армии один, но действительно боеспособный танк.

Тишина в зале стала тяжелой, почти осязаемой. Все взгляды обратились к тому, кто до этого молчал, сидя во главе стола и медленно раскуривая трубку. Сталин поднял голову, и его тяжелый, пронзительный взгляд остановился на мне.

— Харашо, таварищ Брежнев, — произнес он своим глуховатым, лишенным всяких эмоций голосом. — Критиковать мы все умеем. А что вы предлагаете? Какую вы видите правильную систему танкового вооружения?

Вопрос повис в густом табачном дыму. Десятки глаз впились в меня, ожидая ответа. Это был тот самый момент, ради которого и затевалось это совещание — шанс не просто раскритиковать, но предложить совершенно иную философию, иную доктрину стального кулака.

— Я предлагаю отказаться от погони за разнообразием типов и мнимой специализации, товарищ Сталин, — ответ прозвучал твердо и убедительно. — Будущая война — это война моторов и брони. И победит в ней не тот, у кого танков будет больше по списку, а тот, чьи танки смогут выжить на поле боя и выполнить свою задачу.

Подойдя к столу, я решительно отодвинул в сторону чертежи быстроходного БТ и танкетки Т-27, словно смахивая с доски ненужные фигуры.

— Основой нашей танковой мощи должен стать не скоростной кавалерист и не бронированный пулеметчик. Основой должен стать тяжеловес с толстой кожей. Единый, универсальный танк с мощным, противоснарядным бронированием.

Тухачевский резко нахмурился, его тонкие пальцы сжали карандаш. Он уже готов был возразить, но я продолжил, не давая ему вставить ни слова, нанося удар по самому сердцу его теории.

— Все эти прекрасные идеи о глубоких стремительных прорывах рассыплются в прах в первом же серьезном бою. Рассыплются потому, что наши танки с их противопульной броней будут безжалостно расстреливаться. И не только штатными 37-ми и 47-миллиметровыми противотанковыми пушками, которые уже стоят на вооружении по всей Европе. Их будет жечь огнем прямой наводкой обычная полевая артиллерия. Их будут прошивать крупнокалиберные пулеметы и противотанковые ружья, которые сейчас появляются в массовом количестве. Наше хваленое танковое воинство, состоящее из этих машин, превратится в один гигантский, пылающий костер, едва соприкоснувшись с серьезной, подготовленной обороной противника.

Затем я указал на эскизный чертеж Т-28.

— Из всего, что у нас сейчас проектируется, единственная машина, имеющая хоть какой-то реальный потенциал — это Т-28. Да, он сложен, он дорог, его многобашенная схема порочна и избыточна. Но у него есть главное — конструктивный резерв для роста. Его корпус и ходовая часть позволяют нарастить броню до уровня, который сделает его неуязвимым для большинства существующих противотанковых средств.

Я посмотрел прямо на Сталина, который слушал, не отрывая взгляда, чуть прищурив глаза.

— Я предлагаю немедленно прекратить массовый выпуск танкеток Т-27 и танков БТ. Все высвобожденные ресурсы — сталь, моторы, станки, деньги — бросить в одном-единственном направлении: на создание на базе Т-28 единого, универсального танка. Отказаться от лишних пулеметных башен, а весь сэкономленный вес пустить на резкое усиление лобовой брони, доведя ее до 45, а лучше 50 миллиметров. Установить в главной башне мощную 76-миллиметровую пушку. Только такая машина сможет выжить и победить в войне будущего.

Не успел я закончить, как Тухачевский, не в силах больше сдерживаться, вскочил со своего места. Его аристократическое лицо побагровело от гнева, холодные глаза метали молнии.

— Это дилетантизм! — отрезал он, и его голос звенел от возмущения. — Это полное непонимание основ современной тактики! Мы строим армию для глубокой, маневренной войны, а нам предлагают вернуться к неповоротливым сухопутным крепостям времен империалистической бойни!

Он нервно зашагал вдоль стола, чеканя шаг, словно на плацу.

— Вы предлагаете отказаться от двухбашенного Т-26! Да вы понимаете, что это идеальный инструмент для прорыва тактической обороны? Он подходит к траншее и может одновременно, из двух башен, вести огонь в обе стороны вдоль окопа, выкашивая пехоту противника! Это же азбука!

Он остановился и вперил в меня негодующий взгляд.

— А танки БТ? Вы называете их беззащитными! Но их главная защита — это скорость! Это кавалерия двадцатого века! На колесах они способны совершать многосоткилометровые марши по дорогам, а у линии фронта переходить на гусеницы и врываться в тыл врага со скоростью семидесяти километров в час! Никакая оборона не устоит перед таким стремительным натиском!

Он вдруг обратился ко всему залу, и в его голосе зазвучали нотки лектора, объясняющего прописные истины неразумным студентам.

— Система, которую мы приняли — идеальна в своей логике! Массовые Т-26 для поддержки пехоты и прорыва обороны врага. Быстроходные БТ для развития успеха в глубине. А для особых случаев, для взлома железобетонных укреплений вроде линии Мажино, у нас есть тяжелые Т-28 и Т-35! Это гибкая, сбалансированная система, а вы предлагаете заменить ее одним неповоротливым, дорогостоящим танком! Это шаг назад, товарищи!

Я выслушал его страстную тираду, не перебивая. Я дал ему выплеснуть все свои теоретические конструкции, которые так красиво выглядели на бумаге и так страшно должны были развалиться при первом же столкновении с реальностью. Когда он, разгоряченный, замолчал, в кабинете наступила тишина.

— Михаил Николаевич, — начал я спокойно, и это спокойствие разительно контрастировало с его только что отгремевшим пафосом. — Давайте на минуту оставим высокую теорию и представим себе реальный бой. Вот ваш двухбашенный Т-26 подползает к вражескому окопу. Что дальше? Он останавливается, разворачивает башни в разные стороны, как раскоряка, и начинает поливать свинцом траншеи справа и слева?

Я сделал паузу, обводя взглядом присутствующих.

— Сразу скажу — ничего из этого не выйдет. Во-первых, неподвижно стоящий у самого переднего края танк с противопульной броней проживет ровно столько, сколько понадобится расчету ближайшей противотанковой пушки, чтобы сделать первый прицельный выстрел. Секунд тридцать, не больше. Во-вторых, даже если ему дадут пострелять, толку от этого огня будет немного. Вы, как военный специалист, должны знать, что траншеи редко копают прямыми, как стрела. Они всегда имеют изгибы, уступы, «лисьи норы». Вражеская пехота просто спрячется за этими изгибами и почти не пострадает от вашего фланкирующего пулеметного огня. Что уж говорить про блиндажи и дзоты? Для их уничтожения нужна хорошая, не меньше 76 миллиметров, фугасная граната. А ее у Т-26 нет.

Я перевел взгляд на плакаты.

— Далее. Вы ратуете за двойную систему: пехотные танки и скоростные. Считаете, что так получается гибко. А я вижу в этом кошмар для службы снабжения в военное время. Давайте на минуту забудем о тактике и посмотрим на все это с точки зрения подвоза и обеспечения. Вот у нас три основных танка: Т-26, БТ, Т-28. Знаете, что это означает для наших тылов в разгар наступления? Это означает, что на передовую нужно одновременно, под бомбами и снарядами, подвозить три разных типа горючего. Авиационный бензин для БТ и Т-26. Дорогой и дефицитный лигроин, дизельное топливо для артиллерийских тягачей. Добавьте к этому десятки видов масел, совершенно разные запчасти для двигателей, ходовой части, разные боеприпасы. Это, товарищи, рецепт гарантированного хаоса и паралича в первом же серьезном наступлении.

Отложив чертежи, я и посмотрел прямо на Тухачевского.

— Вы так цените колесно-гусеничный движитель танков БТ. Говорите о сбережении моторесурса гусениц на марше. Но эта проблема давно решена в мире совершенно другим, куда более изящным способом. Англичане еще в двадцатых годах начали применять для траков высокомарганцовистую сталь Гадфильда, которая обладает феноменальной износостойкостью.

Я видел, как помрачнел Халепский, который лично принимал два года назад решение о закупке в Америке системы Кристи. Как напряглись лица директоров заводов. Это была уже их епархия.

— Применение такой стали или разработка современных гусениц с резинометаллическим шарниром способно увеличить ресурс траков до четырех, а то и пяти тысяч километров! Этого с лихвой хватит на любую мыслимую военную операцию. И для этого не нужно городить этот чудовищно сложный, тяжелый и постоянно ломающийся колесно-гусеничный привод! Который, к тому же, имеет еще один критический недостаток, о котором вы умолчали. Его резиновые бандажи на колесах стираются в пыль после нескольких сотен километров марша по шоссе. И ваш хваленый «кавалерист» превращается в недвижимую мишень задолго до того, как доберется до поля боя.

Я снова обвел взглядом присутствующих.

— Товарищи, мы должны немедленно прекратить этот парад разнотипных, несовместимых друг с другом машин. Нам не нужно три разных танка сомнительных достоинств. Нам нужен один, но толковый, тип вооружения. Один танк, один двигатель, один тип горючего, одна башня, одно орудие, один набор запчастей. Только так мы сможем обеспечить нашу армию по-настоящему массовым, надежным и боеспособным оружием. И не похоронить ее в логистическом аду в первые же дни войны.

В наступившей тишине Сталин, до этого молча слушавший, выпустил густой клуб дыма и вдруг участливо, почти сердечно обратился к заму Ворошилова:

— А что скажэт таварищ Ворошилов? Климэнт Ефремович, каково ваше мнэние?

Ворошилов медленно поднялся. Внешне он оставался бесстрастным, лишь сжатые губы и бледные пятна на щеках выдавали его волнение. Когда он заговорил, в его голосе звенел холодный, едва сдерживаемый гнев. Впрочем, я не сомневался, что он поддержит точку зрения своего ведомства…

— Я полностью поддерживаю мнение товарища Тухачевского! — отрезал он. — Помимо всех возражений, которые уже были озвучены Михаилом Николаевичем и начальником Управления механизации, добавлю: исключение из производственной программы танков БТ полностью лишает нашу армию наступательных возможностей! Именно танки БТ, с их уникальной скоростью, должны осуществлять глубокий оперативный прорыв оборонительных линий неприятеля! Если их не будет — вся теория глубокой наступательной операции, принятая Реввоенсоветом, будет поставлена под вопрос!

— Что ви на это скажэте, товарищ Брэжнев? — насупив брови, спросил Сталин.

— Я скажу, товарищ Сталин, что теория, не подкрепленная практикой — это пустая фантазия. Подумайте сами. Танк БТ развивает до семидесяти километров в час на колесах. Но какой в этом толк, если пехота, которую он должен поддерживать, все равно движется со скоростью пять километров в час? Если артиллерия, без которой любой прорыв захлебнется, тащится сзади со скоростью сельскохозяйственного трактора? Какой смысл в этом стремительном рывке в пустоту, в отрыве от своих главных сил?

Игнорируя Ворошилова — он просто повторял, как попугай, идеи своего заместителя — я повернулся к Тухачевскому.

— Наконец, зачем танку такая скорость, если утвержденная вами же дневная норма наступления для стрелковой дивизии — двадцать, максимум тридцать километров? Неужели наш Т-28, который на гусеницах развивает до сорока километров в час, не сможет за день пройти с боями эти тридцать километров, поддерживая пехоту и артиллерию?

Сталин нахмурился еще сильнее, и в его глазах появился нехороший, тяжелый блеск.

— Итак, вы считаете, что БТ нэ нужен нашей армии?

— Абсолютно! В том виде, в каком он существует, он не нужен. Он не может действовать в отрыве от других родов войск. Что нам действительно нужно, чтобы технические возможности РККА соответствовали ее наступательной доктрине — это не танки-гонщики. Армии необходимы скоростные артиллерийские тягачи и бронетранспортеры для пехоты, чтобы она не отставала от танков! Нужны автомобили повышенной проходимости, способные двигаться по дорогам, разбитым гусеницами! Танки жрут массу горючего, в бою расходуется боеприпас, да и продовольствие будет нелишним. Чем все это подвозить? Газ-АА просто застрянет. И, кстати, об артиллерии: на сегодняшний день у нас даже нет орудий, приспособленных для буксировки механической тягой! И никто их не проектирует! Все силы брошены на бесполезные безоткатки! Так что, если доверится доктринам наших военных теоретиков, развивать наступление предстоит танкам БТ без топлива, без боекомплекта, без пехоты, без артиллерии, вооруженных 45 миллиметровой пушечкой.

— Танки будет поддерживать авиация! — с места заметил Тухачевский. — Авиация и ДРП. Ей не нужны классические артсистемы.

— Авиация есть не только у нас, товарищ Тухачевский. Когда наметится прорыв, туда со стороны противника слетится все, что только может нести бомбы. Толковых зенитных орудий у нас нет. Прикрыть мы наши танки толком не сможем, поскольку наши истребители будут оторваны от аэродромов. А наши бомбардировщики, когда прилетят, скорее всего отбомбятся по своим, потому что взаимодействие с танками не отработано. ДРП неработоспособны, и даже если удастся довести их до серии, они всегда будут хуже классических артсистем. Все, на что смогут рассчитывать танкисты — это свои танковые орудия. Все!

Сталин долго молчал, глядя в одну точку. В кабинете было так тихо, что слышно было, как тяжело дышит побагровевший Тухачевский.

— Итак, таварищ Брэжнев, ваши канкрэтные прэдложения? — наконец произнес Сталин.

— Предлагаю нарастить выпуск танка Т-28, немедленно начав работы по его упрощению и модернизации: убрать две малые пулеметные башни, а весь сэкономленный вес пустить на усиление лобового бронирования. Производство танков БТ прекратить, а на высвободившихся мощностях Харьковского завода развернуть разработку и выпуск бронетранспортеров. Производство танкеток Т-27 прекратить как абсолютно неэффективных. Танк Т-26 оставить как временное, переходное решение, с постепенной передачей его производства на второстепенные заводы. И все основные силы бросить на разработку нового, перспективного среднего танка — однобашенного, с мощной 76-миллиметровой пушкой и противоснарядной броней.

— Но Т-28 — это сложная, дорогая машина! — не выдержал Халепский. — Завод имени Кирова с трудом справляется с его производством!

Здесь был мой шанс опереться на практиков. Я посмотрел на директора Кировского завода.

— Товарищ директор, если с вашего завода снять все побочные заказы и сосредоточить вас только на Т-28, вы сможете нарастить выпуск?

Директор, Карл Мартович Отс, до этого молчавший, переглянулся с сидевшим рядом главным конструктором Гинзбургом, и, тяжело поднявшись, произнес:

— Если нам дадут необходимые станки и ресурсы, товарищ Сталин, и снимут другие задания, мы сможем значительно увеличить программу.

У меня отлегло от сердца. Гинзбурги выполняли свою часть сделки. Неизвестно, как они добились от Отса согласия на расширение выпуска этой сложной и капризной машины, да еще и с отказом от кондового и хорошо освоенного Т-26, но факт — есть факт.

— И пусть вас не смущает его цена, товарищи! — продолжал я, — Цена, сформировалась на крайне малых, почти штучных объемах выпуска. В настоящей, крупной серии себестоимость неизбежно упадет. Да, он никогда не станет таким же дешевым, как Т-26. В конце концов, он и весит почти втрое больше, чем легкий танк. Но и боевая ценность его несоизмеримо выше! Один модернизированный Т-28 на поле боя будет стоить целой роты этих танкеток!

Сталин долго, мучительно думал, медленно раскуривая трубку. Затем поднял голову, с нехорошим прищуром глядя на меня.

— Товарищ Брежнев. Подготовьте ваши прэдложения по реорганизации нашей танковой промышленности. В виде проекта постановления. И подготовьте предложения по артиллерии.

Вот тут настал мой звездный час. Потому что все уже было готово.

— Товарищ Сталин, с артиллерией мы разберемся на отдельном совещании, а по танкам проект постановления уже подготовлен. Первое. Производство танка Т-26, как временной и переходной меры, сохраняется, но постепенно, в течение полутора лет, переносится с ленинградских предприятий на завод «Красное Сормово» в Горьком.

Ворошилов, услышав такое, прямо скажем, нестандартное предложение, попытался возразить:

— Товарищ Сталин, но на «Красном Сормово» производятся подводные лодки! Куда переносить их выпуск?

— Этот вопрос учтен, — не дал я ему развить мысль. — Поэтому предлагается уже сейчас начать проектирование и строительство новой, дублирующей судостроительной верфи на Севере, в районе Архангельска или Мурманска. Вдали от границ и потенциальных угроз. А пока сормовичи будут заканчивать текущие кораблестроительные программы и постепенно осваивать танки. Для помощи в организации массового, по-настоящему конвейерного производства туда будут командированы специалисты ленинградских заводов, а также лучшие инженеры и технологи с Горьковского автомобильного завода.

Сталин молча кивнул.

— Второе. Харьковский паровозостроительный завод прекращает все работы по танкам БТ и полностью отказывается от планов по производству тяжелого танка Т-35.

Директор ХПЗ, сидевший напротив, был бледен как полотно. Одним росчерком пера его завод, флагман быстроходного танкостроения, лишался своей главной и самой перспективной продукции.

— Основной задачей ХПЗ, — продолжал я, глядя прямо на него, — становится, совместно с ленинградским Кировским заводом, развертывание массового выпуска танка Т-28. А также немедленное начало опытно-конструкторских работ по его коренной модернизации: упрощению технологии, переводу в однобашенный вариант, резкому усилению бронирования и установке нового длинноствольного 76-миллиметрового орудия.

— И третье, и самое важное, товарищ Сталин. Наши главные танковые заводы — Кировский в Ленинграде и ХПЗ в Харькове — находятся слишком близко к западным границам. То же самое можно сказать и о броневом производстве в Мариуполе. В случае серьезной войны они окажутся под угрозой первых же ударов вражеской авиации. Это недопустимый стратегический риск. Поэтому предлагаю немедленно начать проектирование и строительство двух заводов-дублеров на Урале. Один будет полным дублером Кировского завода, второй — ХПЗ. К сороковому году они должны быть полностью готовы к началу выпуска продукции.

Я закончил доклад и сел. В кабинете повисла тяжелая, напряженная тишина. Директора заводов были ошеломлены масштабом и безжалостной решительностью этой перестройки. Предлагаемые меры — настоящая революция, ломающая через колено всю отрасль.

Сталин медленно раскуривал трубку, обводя всех тяжелым, ничего не выражающим взглядом. Затем он повернулся к Орджоникидзе.

— Серго, задача ясна?

Тот тяжело кивнул.

— Ясно, Коба. Сделаем.

— Обеспечьте выполнение, — сказал Сталин, и в его голосе не было и тени сомнения. — Сроки — жесткие. Ответственный за исполнение — товарищ Брежнев.

Он встал, давая понять, что совещание окончено.

Глава 12

— Ну, товарищи, что мы будем делать с артиллерией?

В зале повисла тишина. За длинным столом сидели все, от кого зависела судьба «бога войны»: конструкторы — цвет инженерной мысли, и военные — те, кому этим оружием предстояло воевать. Я обвел взглядом напряженные лица. Кажется, все в этом зале понимали: сегодня эпоха самодеятельности и прожектерства закончится.

— Товарищи, — начал я, не повышая голоса, но так, что услышал каждый. — Цель совещания простая: положить конец хаосу в артиллерийском деле. Но прежде чем говорить о будущем, нужно расчистить поле от мусора. У нас есть ряд проектов, на которые тратятся колоссальные народные деньги, а польза от них, мягко говоря, сомнительна.

Взгляд мой остановился на местах, где сидели главные конструктора наших оборонных предприятий.

— Есть одно направление, которое поглощает львиную долю финансирования и конструкторских сил, но чей конечный результат вызывает у специалистов самые серьезные опасения. Я говорю о динамореактивных орудиях конструктора Курчевского. Товарищ Маханов, прошу вас высказать свое мнение.

Маханов, довольно молодой конструктор завода имени Кирова, медленно поднялся с места.

— Товарищ Брежнев, товарищи. С инженерной точки зрения, сама концепция порочна в своей основе. Орудие, которое на каждый выстрел тратит в три, а то и в четыре раза больше пороха, чем классическая система того же калибра, — это непозволительная, преступная роскошь для нашей страны. То, что у нас не все благополучно с порохами — это нас товарищ Брежнев уже просветил. А тут — перерасход в четыре раза, притом что дальности обычной артсистемы все равно не достигается. Но главный недостаток даже не в этом. Выхлоп газов назад, через сопло, создает огромный огненный шар и поднимает облако пыли на сотни метров. Мы все с вами понимаем — это моментальное приглашение для всей вражеской артиллерии и минометов накрыть твою позицию. Расчет такого орудия — это смертники!

Следом за ним встал конструктор Петров. Слова его звучали немного по-простонародному, но суть их была вполне научна:

— Товарищ с завода Кирова совершенно прав. Нам военные товарищи запрещают делать дульный тормоз — дескать, при выстреле будет демаскировка. Пыль поднимает, мол, дульный тормоз. Хорошо! А здесь вдруг — допускают сопло, которое при навесной стрельбе, товарищи, неминуемо будет дуть в землю! Да оно же целый ров сзади пушки выроет! Вы представляете, какая пыль подымется над позицией? — он повернулся к военным. — Нет, не представляете. Иначе мы бы даже и не обсуждали тут с вами ничего!

В зале раздался сдержанный смех. Тухачевский резко, как от озноба, передернул плечами.

— Но я бы, — продолжал Петров, — добавил и о боевой скорострельности. Точнее, о ее, так сказать, отсутствии. После каждого выстрела расчет должен вручную открыть затвор, извлечь стреляную гильзу, зарядить новый, крайне громоздкий и тяжелый спецбоеприпас. В условиях реального боя, под огнем противника, эта медленная, неуклюжая процедура превращает орудие в почти бесполезную вещь.

Последним, и самым резким, было выступление Грабина. Молодой, еще никому не известный конструктор Василий Гаврилович Грабин, которого я специально пригласил на это совещание, нерешительно поднялся. Поначалу он волновался, его голос поначалу дрожал, но по мере того, как он говорил, в нем появлялась стальная уверенность человека, знающего свое дело досконально. Вскоре, войдя в раж, молодой лупоглазый конструктор буквально дымился от негодования. Повторив доводы коллег, он добавил:

— Самое опасное, товарищи, — в его голосе звенел металл, — что эти сырые, недоведенные до ума и принципиально порочные прототипы подаются Наркомату обороны как основа для будущего перевооружения армии! Делать ставку на эту тупиковую технику, игнорируя при этом развитие классической, проверенной артиллерии — это не смелость и не новаторство. Это авантюра. Это преступление перед Рабоче-крестьянской Красной армией! Пре-ступ-ле-ни-е!

Военные ежились на своих местах. Для меня не являлось тайной, что они явились поддержать своего шефа — Тухачевского. Но после такой убийственной критики они явно призадумались, чью сторону принять.

— Итак, — взял я слово, — несколько не самых глупых наших артиллерийских конструкторов в один голос протестуют против вакханалии ДРП. А с другой стороны — один товарищ Курчевский. Тот самый Курчевский, что до сих пор не довел до ума ни одной артсистемы.

— А между тем, товарищи, — тут голос мой зазвучал жестче, — давайте признаем честно: на вооружении Красной Армии до сих пор стоят модернизированные орудия царских времен. Наша знаменитая трехдюймовка — тысяча девятьсот второго года. Да, ей удлинили ствол — но разве это все, что нужно армии? Наши гаубицы — наследие империалистической войны. В таких условиях бросать все на ДРП — это безумие. Из новых разработок — только противотанковое 45-мм орудие и полковушка, да и та, честно говоря, выглядит старомодно. Это преступное отставание, товарищи. Нам нужна принципиально новая артиллерия, способная ответить на вызовы будущей войны. Так что сегодня мы с вами решим, какой она будет.

Мой взгляд переместился на военачальников. Егоров — прямой, как штабная линейка. Командующие западными округами Якир и Уборевич — практики с обветренными лицами, опытные, заслуженные военачальники. И Тухачевский, откинувшийся на спинку стула с привычным видом превосходства.

— Товарищи командиры, — обратился я напрямую к ним. — Конструкторы готовы работать. Какая артиллерия действительно необходима армии? Нужна четкая задача.

Якир уже открыл было рот, но его опередил четкий, лекторский голос Тухачевского. Он давно вынашивал эту идею, ставшую для него idée fixe.

— Армии нужна универсальность! Мы должны покончить с разнобоем калибров. Основа дивизионной артиллерии — единая, универсальная 76-миллиметровая пушка. Она будет решать все задачи: поддержка пехоты, борьба с танками и зенитный огонь!

— То есть «инвалид на все руки», Михаил Николаевич?

Вопрос повис в звенящей тишине. Тухачевский побагровел.

— Я решительно не понимаю вашей иронии, товарищ Брежнев!

— А я решительно не понимаю, как эту идею можно обсуждать всерьез. Давайте разберем. По самолетам она будет стрелять плохо: недостаточная скорострельность, малая высота. Верно? — я смотрел на него в упор, не давая уйти от ответа. — По танкам она будет работать еще хуже: снаряд слаб, приборы наведения рассчитаны на двух наводчиков — по вертикали и горизонтали, сама пушка слишком громоздка и заметна на поле боя. Наконец, цена — полноценный станок для зенитного орудия стоит как две обычные пушки.

Я обвел взглядом конструкторов, ища поддержки, и нашел ее в их сдержанных кивках.

— Нам нужны не универсальные монстры, а специализированные. Нормальное, массовое, дешевое дивизионое орудие. Для борьбы с авиацией — скорострельные автоматы калибром 25 и 37 миллиметров. Плюс мощные 85-миллиметровые зенитки с высокой баллистикой. А против танков — легкая, маневренная, незаметная 45-миллиметровая пушка — к счастью, она у нас уже есть. Специализация, товарищи, а не губительная универсальность. Вот ключ к победе.

Возникла тяжелая пауза. Ее нарушил начальник штаба РККА. Александр Егоров, до этого молча слушавший, кашлянул и произнес, тщательно взвешивая каждое слово:

— В доводах товарища Брежнева… есть здравое зерно. Штаб также пришел к выводу, что чрезмерная универсальность повредит боевым качествам. Специализированные системы… пожалуй, предпочтительнее.

Тухачевский застыл, глядя на своего начальника штаба. Его собственный главком публично поддержал его оппонента. Заместитель наркома обороны оказался в полной изоляции.

После того как сама идея универсальности была похоронена приговором начальника штаба, я обратился к командующим округами — людям, которые знали войну не по схемам на картах, а по опыту окопной грязи и свисту пуль.

— Иона Эммануилович, Иероним Петрович, так что же нужно дивизии? Какое орудие вы, как практики, хотите видеть в своих войсках?

Командующий Украинским военным округом Якир и командующий Белорусским Уборевич переглянулись. Эти два блестящих, мыслящих полководца понимали друг друга с полуслова.

— Нам нужна пр’остая и надежная пушка, товарищ Бр’ежнев, — начал Якир своим характерным, чуть картавым голосом. — Мощная, чтобы одним снар’ядом р’азнести пулеметное гнездо. И дальнобойная, чтобы достать вр’ажескую батар’ею.

— И обязательно на рессорах! — подхватил Уборевич. — Чтобы за грузовиком или тягачом таскать можно было, а не на конной тяге, как в Гражданскую. Чтобы за танками поспевала. И чтобы станины были раздвижные, для большого угла обстрела. По сути, — он усмехнулся, — нам нужна все та же наша славная трехдюймовка образца девятьсот второго года, но доведенная до ума, до требований современной войны.

В этот момент я кивнул в сторону конструкторов, завидя, что Василий Грабин, как школьник, тянет руку.

— Товарищ Грабин, вам есть что сказать по этому поводу?

Товарищу Грабину было что сказать!

— Товарищи командиры, — произнес он, — то, о чем вы говорите… такое орудие у нас уже есть. В металле. Мы в инициативном порядке, на своем заводе, разрабатываем и уже готовим опытный образец именно такой пушки: калибр 76 миллиметров. На подрессоренном ходу, с раздвижными станинами, с увеличенной мощностью и дальностью стрельбы. К началу следующего года она будет изготовлена в металле, начнет заводские испытания и весною полностью будет готова к полигонным!

В зале наступила тишина. Произошло то, чего я и добивался. Запрос армии, сформулированный ее лучшими практиками, и готовое предложение конструкторов, о котором никто наверху не знал, сошлись в одной точке. И точкой этой был мой кабинет.

Подойдя к большой черной доске, стоявшей у стены, я взял в руки мел. Его холодная, пыльная сухость приятно ощущалась в пальцах.

— Итак, товарищи, давайте зафиксируем, к чему мы пришли, и сформируем основу нашей будущей артиллерийской мощи.

Мел заскрипел, выводя на доске четкие, ровные строки. Воздух в зале стал другим — из поля битвы он превратился в чертежное бюро, где рождалась новая система.

— Первое. Дивизионное звено. Основа огневой мощи нашей пехоты. Здесь нам нужны два типа орудий. Первое — 76-миллиметровая дивизионная пушка. За основу принимаем проект товарища Грабина. Второе — 122-миллиметровая пушка — гаубица, способная к контрбатарейной борьбе, и 152 мм гаубица, способная разрушать полевые укрепления, — я повернулся к конструкторам. — Задача — создать эти два последних орудия на едином, унифицированном лафете. Это так называемый «дуплекс». Максимальная унификация деталей для упрощения производства и ремонта в полевых условиях. Полагаю, товарищ Петров справится с этой задачей!

Я обвел написанное рамкой.

— Второе. Корпусное звено. Орудия для прорыва. Здесь действуем по тому же принципу. Нам нужна мощная, дальнобойная 122-миллиметровая пушка и 152-миллиметровая гаубица-пушка. И снова, товарищи конструкторы, — я провел на доске соединительную линию, — задача создать их на едином, унифицированном тяжелом лафете. Снова «дуплекс». Думаю, за это должны взяться ленинградские товарищи.

Маханов немедленно взял задание на карандаш.

— Третье. Артиллерия Резерва Главного Командования. Наш тяжелый кулак для взлома особо мощных укреплений. Здесь номенклатура остается прежней, но требует коренной модернизации. Это 152-миллиметровая пушка большой мощности Бр-2, 203-миллиметровая тяжелая гаубица Б-4 и 280-миллиметровая мортира. «Большой триплекс» нужно довести до ума, товарищи. Этим займется товарищ Иванов, конструктор завода имени Калинина, который одновременно назначается начальником Центрального артиллерийского конструкторского бюро.

Я сделал паузу, давая всем осмыслить масштаб перемен.

— И, наконец, четвертое. Зенитная артиллерия. Здесь мы полностью отказываемся от порочной идеи универсальности. Нам нужна эшелонированная система. Первый эшелон, защита войск на марше и на передовой — это массовые, скорострельные автоматические пушки. Предлагаю принять калибры 25 и 37 миллиметров. Второй, объектовый эшелон, для защиты городов и важных объектов, — это мощная 85-миллиметровая зенитная пушка с высокой досягаемостью по высоте. Задача крайне срочная и важная. Предлагаю заявить эскизные проекты, которые будут рассмотрены в ЦАКБ. Кто покажет наиболее перспективный проект, тот и займется разработкой. При необходимости — будем приобретать лицензии. На этом все!

Когда я закончил, на доске была начертана стройная, логичная и сбалансированная система, где каждое орудие имело свою четкую тактическую нишу, а унификация и дуплексы связывали все это в единый производственный комплекс.

— Предлагаю принять данную номенклатуру за основу для разработки всех дальнейших планов по перевооружению Красной Армии, — сказал я, кладя мел на полку.

Возражений не последовало. Даже Тухачевский молчал, глядя на доску с мрачным, отсутствующим видом. Он понимал, что на его глазах только что родилась и была утверждена система, в которой его идеям больше не было места.

А когда военные и конструкторы расходились, я подошел к Уборевичу.

— Иероним Петрович, не помните меня?

Тот благожелательно посмотрел на меня сквозь стекла круглых очков.

— Ну как же, прекрасно помню! Вы награждались за подрыв бронепоезда, так?

— У вас прекрасная память! Товарищ Грабин! Эй, товарищ Грабин, не уходите пока. Я с вами тоже должен перемолвиться парой слов. Итак, Иероним Петрович, буду рад возобновить знакомство! Вы где остановились в Москве? В ведомственной гостинице на Арбате? Приходите к нам в гости на Берсеневскую набережную! А теперь прошу извинить — меня тут товарищ Грабин заждался.

Когда Уборевич ушел, я взял под локоток Грабина и увлек его в дальний угол коридора.

— Василий Гаврилович, вы меня извините, но… а вы точно имеете чертежи дивизионного орудия? Просто насколько я знаю, вы занимались универсальной А-52.

Тут Грабин густо покраснел.

— Вы правы. Чертежей нет. Но я, товарищ Брежнев, все ночи напролет думаю про эту пушку!

— Так-так… Значит, вы даже баллистику ствола еще не просчитали?

Грабин совсем смешался.

— Нет, но я уверен…

— Я тоже в вас уверен. Но пожалуйста — не делайте так больше. Это может очень плохо кончится. Надеюсь, мы поняли друг друга, товарищ конструктор!

* * *

Через несколько дней я сидел в кабинете Сталина, докладывая об итогах совещания. Он молча, не перебивая, слушал, внимательно изучая аккуратно отпечатанную на машинке итоговую таблицу с новой номенклатурой артиллерийского вооружения. Когда я закончил, он еще некоторое время смотрел на документ, а затем поднял на меня свои тяжелые, чуть прищуренные глаза.

— Харашо. Всэ логично. Стройная система, — произнес он глухо. — Но я нэ вижу здесь адной пушки. 107 миллиметровой корпусной. Ви ее вычеркнули савсэм?

— Да, товарищ Сталин.

— Отчего жэ? Это хорошее, сильное орудие!

— Это орудие — «ни то ни се». Это самый малый калибр, что имеет уже раздельное заряжание. Это крайне неудобно и снижает скорострельность. К тому же на заводе «Большевик» уже появилось 100-мм морское орудие. При необходимости его качающуюся часть можно поставит на сухопутный лафет и использовать по назначению. А 107 мм калибр — уже устаревший, товарищ Сталин!

— Жаль! — произнес он, выпуская клуб дыма. — А что же с пушкой таварища Курчевского? Отчего я снова вижу ее в плане?

Этого вопроса я ждал. Он был не столько об артиллерии, сколько о политике. О том, готов ли я не только рушить, но и проявлять гибкость.

— Динамореактивные орудия, товарищ Сталин, не могут быть основной системой вооружения армии, — ответил я спокойно. — Выводы комиссии и мнение военных здесь однозначны. Их недостатки перевешивают достоинства, но…

Тут я сделал короткую паузу.

— … но однако, полностью отказываться от этой идеи, в которую уже вложены немалые средства, было бы, пожалуй, не по-хозяйски. 76-миллиметровая динамореактивная пушка, при ее исключительной легкости, может быть ограниченно полезна. Например, для вооружения горно-стрелковых частей, для морского или парашютного десанта, или для партизанских отрядов, где каждый килограмм на счету. Я предлагаю не прекращать работы полностью, а резко их сократить, оставив конструктору Курчевскому только это одно, узкое направление. Пусть доведет до ума хотя бы одну эту пушку. В конце концов, в это вложены колоссальные средства — должны же они окупиться! Это позволит нам и технологию не потерять, и не распылять основные ресурсы на заведомо тупиковый путь.

Сталин долго молчал, медленно раскуривая потухшую трубку. Он смотрел на меня, и в его взгляде читалась не оценка технических аргументов, а что-то еще.

— Что ж, — наконец произнес он, выпуская облако дыма. — Это разумно. Дайте ему шанс.

Уходя из кабинета, я думал о том что Сталин, кажется, понял: сохранив, хоть и в урезанном виде, ДРП, я сделал тонкий политический ход, оставив Тухачевскому его любимую, но теперь уже совершенно безобидную игрушку, и одновременно показал всем, что умею не только ломать, но и строить.

Надеюсь, мне не придется пожалеть об этом.

Глава 13

— И это всё? — я ткнул пальцем в дрожащее зеленое месиво на экране осциллографа. — Опять сплошной шум? Это неприемлемо. Профессор, тут пахнет провалом.

Руководитель лаборатории, пожилой, уважаемый профессор в белоснежном халате, только тяжело вздохнул.

— Новейшие лампы, схема выверена. Почему на выходе грязь? — вопрос прозвучал резче, чем я хотел.

— Леонид Ильич, мы перепробовали всё, — развел руками профессор, как врач перед безнадежным больным. — Экранировали, меняли режимы… Проблема не в схеме. Она глубже.

Взглядом я нашел в группе инженеров Лиду. Она одна стояла молча, сосредоточенно. Не оправдывалась, не суетилась.

— Лидия Николаевна, — обратился я напрямую. — А вы что скажете? Только прямо, без экивоков.

Лида, с лицом вызванной к доске школьницы, отвечала очень формально и по существу.

— Схема в порядке, Леонид Ильич. Дело в элементной базе, — взяв со стола пузатую генераторную лампу, Лида повертела ее в руках, демонстрируя окружающим. — Вот. Вся проблема здесь. Эта штука просто не способна работать в таком режиме.

Она говорила просто и понятно, зная, что я хоть и технически подкован, но в нюансах могу не разбираться.

— На нужных нам частотах, при такой импульсной мощности, она сама «шумит» по-страшному. Нестабильная эмиссия катода, паразитные колебания… Она создает в эфире больше помех, чем мы получаем полезного сигнала. Это как пытаться услышать шепот на фоне рева паровозной сирены. Мы уперлись в физический предел для этой модели ламп!

Признаться, я невольно залюбовался ею. Сейчас она говорила как инженер, а не жена — четко, безэмоционально, безжалостно. В какой-то момент мне даже показалось, что мы действительно чужие друг другу люди. И эта ее прямота была страшнее любых оправданий. Мы уперлись в стену. Чтобы пробить ее, нужно новое решение — мои любимые стержневые лампы тут не годились.

* * *

Уже в своем кабинете на Старой площади я долго сидел, глядя в стену. Слова Лиды стучали в висках. Я не знаю этой тонкости — какие именно лампы, и главное — какой генератор радиоволн применяется в радарах. Тупик. Полный, глухой.

Бросить на это лучшие институты? Да, но будет ли результат? Может, через пять, а то и десять лет мучений они и родят что-то. Но десяти лет у меня нет. У страны их нет. Сталин ждет результат сейчас, а не в следующей пятилетке. Провал по проекту, который он лично утверждал, мне не простят.

Тут может выйти история, как с этими дурацкими пушками Курчевского. Тот наобещал всякого несбыточного Тухачевскому, он, в свою очередь, слал радужные доклады в Политбюро. В результате, когда оказалось, что все эти обещания надо делить на десять — идея оказалась настолько дискредитированной, что все работы над безоткатками просто прекратили, оставив куцый эрзац. Направление посчитали неперспективным, а главное — никто не рискнул бы снова просить финансирования разработок, вызвавших такое разочарование Хозяина. Да, я сам был тем, кто поставил крест на безоткатках, и это было правильно. Лишь сохранил тему легкого безоткатного орудия для партизанских, диверсионных и парашютных частей. Но если такая же судьба сложится у радаров — это будет катастрофа. У. Меня. Нет. Права. Ошибиться.

Выход оставался один: раз своих мозгов для решения задачи нет, их нужно достать.

Купить, украсть — неважно. Найти в мире лучшего специалиста по этой теме. Привезти его сюда. И заставить работать.

На следующее утро Судоплатов вошел в мой кабинет на Арбате. Без стука, без опоздания. Бесшумно, словно просочился сквозь закрытую дверь.

Я жестом указал ему на стул.

— Павел Анатольевич, наш проект по радиообнаружению — в тупике. Проблема в генераторных лампах. Нужен специалист мирового уровня по физике газовых разрядов. Из Германии. Уязвимый для вербовки. Срок — вчера.

Судоплатов слушал с непроницаемым лицом, будто я просил его достать редкую марку.

— Такая работа уже ведется, Леонид Ильич, — ровным голосом ответил он. — В рамках анализа научного потенциала Германии. Я как раз готовил для вас записку.

На стол легла тонкая папка с грифом «Совершенно секретно». Название скромное: «Радар-1933».

Открыв ее, я пробежал глазами первую страницу. Сжато, исчерпывающе.

— Габор… «доктор Мандель»… — я читал фамилии вслух, и вдруг замер. — Густав Герц? Тот самый, Лауреат Нобелевской премии? Это не ошибка?

— Он самый, — не моргнув глазом, подтвердил Судоплатов. — Племянник того самого Генриха Герца. Ветеран, Железный крест. Премия Нобеля в двадцать пятом. Но по новым законам в своей стране он — никто, «мишлинг», наполовину еврей. В этом году его вежливо попросили с поста директора Физического института. Уходит в лабораторию «Сименса», но явно не имеет уверенности в том, что не попросят и оттуда. Человек унижен, академическая карьера разрушена. По нашим данным, состояние подавленное.

Я захлопнул папку. Силард, по которому уже работали — это ключ к атому, игра в долгую. А радар нужен еще вчера. Выбор был очевиден.

Поднявшись, я прошелся по кабинету, раскладывая мысли по полкам — больше для себя, чем для него.

— Смотрите, Павел Анатольевич. Габор — это «глаза» радара, его экран. «Мандель» — «руки», сборка. А Герц — это «сердце». Нам нужен генератор радиоволн! Судя по досье, этот Герц — не просто инженер, а физик-экспериментатор мирового класса. Заполучив его, мы получаем целую научную школу, а главное — мозги, способные генерировать новые идеи. К тому же, — продолжил я, листая досье, — получается, что сейчас он на перепутье. Унижен, вышвырнут из университета, еще не врос в рутину «Сименса». И, что немаловажно — нобелевский лауреат! Если он переедет в Ленинград — это будет звонкая пощечина всему буржуазному миру. Товарищ Сталин будет рад такому известию, и, явно не пожалеет средств.

Я остановился и посмотрел на Судоплатова в упор.

— Идеальная цель. Готовьте операцию по контакту. Но только учтите: максимально деликатно! Никакого шантажа. Нам нужен не сломленный перебежчик, а почетный гость. Великий ученый, которого Советская власть спасает от фашистского варварства. Он должен сам захотеть к нам приехать.

* * *

Берлин, кафе «Айнштайн» сентябрь 1933 года

Холодный осенний дождь заливал окна. Густав Герц сидел за столиком, глядя на унылые разводы на стекле и рассеянно помешивая давно остывший кофе. После шумной университетской жизни эта тишина оглушала. Безвременье. Великий ученый, которого вежливо попросили освободить место. Чужой в собственной стране.

Тихий, интеллигентный голос вырвал его из оцепенения:

— Простите, герр профессор, не помешаю?

Герц поднял глаза. Перед ним стоял респектабельный мужчина в идеальном английском костюме. Не похож ни на нахрапистых партийных, ни, тем более, на людей из гестапо.

— Вы меня не знаете, — незнакомец присел за столик без приглашения, положив рядом дорогой портфель. — Но я много лет с восхищением слежу за вашими работами. Позвольте представиться — Дюко. Представляю швейцарский промышленный синдикат.

Он говорил на безупречном, академическом немецком.

— Я не ищу работы, господин Дюко, — холодно ответил Герц.

— Знаю, — мягко улыбнулся «Дюко». — Я здесь, чтобы выразить… недоумение. Мы в Цюрихе не можем понять, что происходит с вашей великой страной. Это варварство, средневековье… Вышвыривать лучшие умы нации…

Слова незнакомца попали в цель. Горечь, которую Герц глушил недели, прорвалась наружу.

— Варварство? — горько усмехнулся он. — Вы даже не представляете. Вчерашние студенты, нацепившие повязки со свастикой, теперь учат меня, что такое «немецкая физика»! Меня! Нобелевского лауреата! Говорят о чистоте науки, а сами вышвыривают людей из-за родословной их бабушек! Пошли уже разговоры об особенной «арийской физике», противостоящей релятивизму еврея Эйнштейна! Это не наука. Это позор, который будут вспоминать через сотни лет!

«Дюко» слушал с глубоким, неподдельным сочувствием, давая ему выговориться. Когда Герц замолчал, опустошенный, он мягко сменил тему.

— Именно поэтому наш синдикат, герр профессор, создает новые, международные научные центры. Вдали от этой политической грязи. В Ленинграде, на базе института академика Иоффе, мы финансируем создание лаборатории по физике плазмы. Вашего профиля.

— В Ленинграде? — недоверчиво переспросил Герц. — Почему там?

— Потому что там сильная физическая школа. И потому что советское правительство, в отличие от некоторых, гарантирует свободу творчества и не интересуется родословной ученых. Мы предлагаем вам возглавить эту лабораторию. Полное руководство, неограниченное финансирование, любое оборудование, какое закажете. Вы сможете собрать команду из лучших специалистов по своему усмотрению.

Затем месье Дюко долго рассказывал о преимуществах новой лаборатории, о царящей в СССР удивительной атмосфере преклонения перед наукой, о невероятных перспективах.

Герц долго молчал, глядя на пелену дождя за окном. Это было безумие. Россия… Большевики… Но и оставаться здесь, в унижении, было невыносимо.

— Я должен подумать, — наконец произнес он.

— Конечно, — «Дюко» поднялся, оставляя на столе визитную карточку. — Наука не терпит суеты. Я в Берлине еще несколько дней. Если решите, что свобода научного поиска для вас важнее политических предрассудков — я к вашим услугам.

Гамбург, октябрь 1933 года

Гамбург третий час тонул в дожде. Брусчатка превратилась в черное дрожащее зеркало. Герц стоял под навесом портового кафе, пытаясь прикурить сигарету — пальцы не слушались.

В отражении витрины мелькнула фигура в светлом плаще. Мужчина сел за соседний столик, заказал кофе.

— Паром в двадцать три пятнадцать, — голос тихий, почти без движения губ. — Южный грузовой причал. Ваш билет, господин Андерсен.

Холодный плотный конверт скользнул в карман его пальто. Герц не смотрел — знал, что внутри. Паспорт с датским гербом, билет, немного денег. Незнакомец уже встал, оставив на столе недопитый кофе, и растворился в дожде. Операция началась.

До порта — только дворами, прочь от ярко освещенных улиц с патрулями штурмовиков. Сырые подворотни. Угольный чад и рыбная вонь доков. Резкий звук за углом — сердце ухает, замирает. Тень в переулке — он вжимается в холодную мокрую стену. Дважды мимо прошел четкий, подкованный шаг патруля. Пронесло.

У южного причала — темнота и пустота. Два тусклых фонаря выхватывали из мрака мокрые доски настила. В пелене дождя смутно чернел силуэт грузового парома — тупоносого, с низкой трубой.

У трапа его ждал человек в брезентовой куртке. Молча взял билет, сверился со списком в засаленной тетради.

— Андерсен, — пробормотал он, не поднимая головы. — Каюта четыре. Проходите.

Паром уже отчаливал, медленно разворачиваясь в темной воде, когда в порту истошно, как из-под воды, взвыла сирена. Стоя у мутного иллюминатора своей тесной каюты, Герц увидел, как яркие лучи фар пронзили дождь на набережной. Там, внизу, подкатил длинный черный «Хорьх» с флажком на крыле. Из него выскочили двое в длинных кожаных плащах.

Они бежали к охране причала, что-то кричали, размахивали руками.

Поздно. Паром, набрав ход, растворился в серой завесе, и огни Гамбурга начали тонуть в ночной тьме. Герц опустился на жесткую койку и впервые за долгие месяцы позволил себе сделать один глубокий, прерывистый вдох.

Копенгаген, Стокгольм… Города и страны менялись, как в калейдоскопе. Безликие связные, новые паспорта, конспиративные квартиры. Безупречная, невидимая машина тащила его на восток, прочь от прошлого. Наконец, пройдя сквозь седые балтийские туманы, пароход «Иосиф Сталин» медленно вошел в ленинградский порт.

Густой туман, смешанный с дымом, можно было резать ножом. Из него проступали лишь смутные силуэты куполов, шпилей и гигантских портовых кранов. Стоя на палубе и сжимая ручку потертого чемодана, Густав Герц всматривался в этот чужой, призрачный берег.

У трапа его ждали трое. Двое в форменных шинелях, третий — в штатском, с лицом, привыкшим отдавать приказы. Он курил «Беломор», стряхивая пепел на мокрый гранит.

— Герр профессор Герц? — спросил он по-немецки, без тени улыбки.

— Да, — кивнул Герц. Внутри похолодело. Это были не коллеги. Эти люди по другой части. Не ошибся ли он?

— Добро пожаловать. Прошу за мной.

Черный «ЗИС» с зашторенными окнами мчал его по невидимому городу. Машина остановилась не у института, а у ворот высокого забора, за которым скрывался изолированный загородный особняк.

— Временно разместитесь здесь, — сообщил сопровождающий. — Для вашей безопасности и спокойной работы.

Просторные комнаты, рояль, услужливый персонал, идеальная тишина, и… никого вокруг. Лаборатория, оборудованная по последнему слову техники, находилась в соседнем флигеле. Ему дали всё, что обещали. Кроме ключей от ворот.

Через час дверь кабинета отворилась без стука. На пороге стоял высокий, моложавый человек в простом, но отлично сшитом костюме. Во взгляде спокойных, серых глаз чувствовалась такая власть, что Герц невольно поднялся.

— Добрый вечер, герр профессор, — сказал вошедший на немецком с заметным акцентом. — Меня зовут Брежнев, Лео Брежнев. Я курирую в правительстве научно-технические разработки. Рад приветствовать вас на советской земле!

Он протянул руку. Несмотря на дружелюбный вид, рукопожатие было крепким и властным.

— Надеюсь, путешествие не было утомительным. Мы создали все условия, чтобы вы занимались только наукой.

Герц смотрел на вошедшего с удивлением. Он ожидал увидеть либо коренастого партийного функционера пролетарского вида, либо мрачного офицера госбезопасности. Но этот человек не был похож ни на тех, ни на других. Высокий, подтянутый, с густыми волосами, темными густыми бровями и неожиданно спокойным, ясным взглядом серых глаз. Ему нельзя было дать и тридцати, но держался этот Лео Брежнев с уверенностью и властью человека, привыкшего принимать решения и нести за них ответственность.

Герц немного растерянно пробормотал в ответ какую-то любезность.

— Вашу лабораторию я видел, — продолжил Брежнев. — Оборудование устраивает? Чего-то не хватает — скажите. Доставим.

— Все… превосходно, — пролепетал оробевший Густав.

— Отлично. Тогда к делу.

Брежнев подошел к столу, взял чистый лист и карандаш. Несколькими быстрыми штрихами он набросал блок-схему импульсного генератора.

— Вот наша первая задача. Генераторная лампа. Мощный, предельно короткий и абсолютно стабильный импульс вот на этих частотах.

Чем больше общались ученый и партийный босс, тем большим уважением проникался Герц к своему новому руководителю. В нем не было ни капли фанатизма или идеологического пафоса: он разговаривал как технически грамотный руководитель крупного проекта — четко, по-деловому, с абсолютным пониманием сути вопроса. И это мгновенно вызвало у Герца непроизвольное уважение. Стоящий перед ним человек явно не был просто партийным комиссаром, приставленным к науке. Он был как будто бы одним из ученых — человеком, говорящим на языке формул и экспериментов, но при этом облеченным колоссальной властью. Это было странное, непривычное и даже немного пугающее сочетание.

Под схемой появились несколько цифр. Герц наклонился над листом. На мгновение он забыл и о побеге, и о клетке, в которой он оказался, и о человеке перед ним. Теперь он видел лишь красивую, дерзкую физическую задачу.

Герц посмотрел на схему, потом на Брежнева, и в его глазах впервые за долгое время вспыхнул азартный блеск ученого.

— Интересно… — пробормотал он. — Очень. Это потребует… нетривиальных решений.

Брежнев едва заметно кивнул.

— Мы на это и рассчитывали, герр профессор. Мы на это и рассчитывали.

Глава 14

Утро в нашей квартире на Берсеневской набережной обычно было тихим и светлым. Солнце, поднимаясь над Кремлем, било в широкие окна, заливая кухню светом, играя на начищенных до блеска кастрюлях и сверкающем никеле крана. Но сегодня эта солнечная идиллия казалась фальшивой. Во-первых — никакого солнца: с утра зарядил нудный сентябрьский дождь, небо над Москва-рекой налилось густым серым тоном, где –то вдали сверкали молнии. Но это бы ладно. Много хуже того, что в самой нашей квартире воздух был будто наэлектризован, заряжен молчаливым, тяжелым напряжением. Лида двигалась почти порывисто, ставя на стол тарелки так, словно собиралась их разбить. Она не смотрела на меня — я видел лишь ее напряженную спину и тусклые, наспех собранные в узел волосы.

Она села напротив, пододвинула себе чашку с чаем, но так к ней и не притронулась. Ее лицо было бледным, под глазами залегли темные тени, а веки чуть припухли. Было ясно, что она плакала. Долго, ночью, уткнувшись в подушку, чтобы я не услышал.

— Лида, что случилось? — я постарался, чтобы голос звучал как можно мягче. — Ты сама не своя.

Она не ответила, лишь упрямо сжала губы и уставилась в одну точку. Это молчание было хуже любой ссоры.

— Лидочка, ну что у тебя на душе? Расскажи мне. На тебе лица нет.

Вдруг она закрыла лицо руками и упала на столешницу. Плечи ее затряслись в рыданиях.

— Лида! Что с тобой? — воскликнул я, хватая ее за плечи.

— А тебе есть до этого дело? До моей души? Ты вообще замечаешь, что я существую? — не поднимая головы, тихим, срывающимся, полным слез голосом спросила она.

— Что за разговоры? Конечно, замечаю.

— Нет, не замечаешь! — она, наконец подняла на меня глаза, и в них стояла такая боль и обида, что у меня тоскливо засосало под ложечкой. — Ты приходишь домой, когда я уже сплю. Уходишь, когда я еще сплю. В выходные ты сидишь над своими бумагами. Мы живем в одной квартире, Леня, но мы не живем вместе! Я тебя совсем не вижу. Я жена начальника сектора ЦК, а чувствую себя какой-то домработницей, которая готовит тебе еду и стирает рубашки.

Это было несправедливо. Я работал на износ, для нее, для нашего будущего, для страны.

— Лида, ты же понимаешь, какая на мне ответственность. Дела государственной важности. Я не могу…

— Дела, дела! — она с горечью махнула рукой. — У тебя всегда дела. Совещания, заводы, наркомы. Я все понимаю. Но я не могу так жить! Я хочу, чтобы у меня был муж. Просто муж, который бы иногда со мной разговаривал. Не о новых танках и не о плане пятилетки. А обо мне. О нас.

Она перевела дыхание, и я понял, что сейчас будет главное.

— Я просила тебя. Помнишь? Я умоляла тебя взять меня к себе помощницей. Не ради должности, не ради зарплаты. Просто чтобы быть рядом! Чтобы видеть тебя днем, помогать тебе, чувствовать себя частью твоей жизни.

— Лида, мы же говорили об этом. Твоя работа в НИИ…

— Да! — ее голос зазвенел. — Моя «государственной важности» работа в НИИ! Ты отказал мне. Сказал, что мое место там, на переднем крае науки. А через неделю… — она сделала паузу, и ее губы задрожали, — через неделю ты взял на это место ее. Эту Гинзбург.

Так вот в чем дело. Женская ревность, старая, как мир.

— Это не то, что ты думаешь, — начал я устало. — Ее кандидатуру рекомендовал отдел кадров. У нее языки, опыт…

— Не ври мне! И не считай меня дурой! — почти закричала она. — Весь аппарат шепчется! Дочка Гинзбурга, первая красавица, и так удачно пристроена к молодому, перспективному начальнику! Ты специально мне отказал! Чтобы освободить место для нее!

Она вскочила, и чашка на столе звякнула.

— Чем она лучше меня, Леня? Тем, что у нее платья заграничные и отец со связями? Я с тобой была, когда у нас ничего не было! Когда мы в одной комнатушке в «Лоскутной» жили! Я за тебя боялась, когда тебя на Лубянку таскали! А теперь, когда у тебя все появилось, я стала не нужна? Меня можно задвинуть в какой-то НИИ, а рядом с собой посадить эту…

Она не договорила. Слезы вновь хлынули из глаз, и она, закрыв лицо руками, беззвучно зарыдала, сотрясаясь всем телом. Все мои логичные, правильные аргументы рассыпались в прах перед этим простым, женским горем. Я подошел, обнял ее за плечи. Она вздрогнула, но не отстранилась.

— Глупая ты, — прошептал я, гладя ее по волосам. — Ну какая Гинзбург…

— Как ты не понимаешь… — прошептала она сквозь рыдания, прижимаясь ко мне. — Мне же сейчас… мне так страшно одной. Я же… я ребенка жду, Леня. Я беременна.

Эта фраза, произнесенная тихим, срывающимся шепотом, прозвучала в тишине кухни громче любого взрыва. Я замер, и весь мой мир, состоявший из планов, приказов, интриг и государственных задач, на мгновение остановился, а потом перевернулся. Ребенок. Наш ребенок.

— Что? — переспросил я глупо, словно не расслышал. — Лида… это… это правда?

Она подняла на меня заплаканное, но уже светлеющее лицо и слабо кивнула. Все обиды, вся ревность, вся горечь этого утра мгновенно испарились, утонули, растворились в волне ошеломляющей, горячей радости. Я подхватил ее на руки, такого я не делал со времен нашего знакомства, и закружил по кухне. Она, смеясь и плача одновременно, вцепилась мне в плечи.

— Господи, Лидочка… какая же ты… А я… — я поставил ее на пол и крепко-крепко обнял. — Прости меня. Я идиот. Работа, дела… за всем этим главного и не видел.

Мы еще долго стояли так, посреди кухни. Все дальнейшие планы, совещания, докладные записки потеряли всякий смысл. Было только одно, самое важное дело.

— Все, — сказал я решительно, усаживая ее на стул. — Никакой работы. Никаких НИИ. Ты должна отдыхать. Немедленно. Мы уезжаем. Сегодня же. К морю, в Гагры. В самое лучшее место. Я все устрою.

Она смотрела на меня с недоверием и надеждой.

— Но у тебя же… работа…

— К черту работу! — отрезал я. — К черту все! Ничего важнее тебя и… нашего будущего сейчас нет.

Через час я уже был в Кремле, в приемной Управления делами ЦК. Уверенный в своей правоте и в своем новом статусе, я вошел в кабинет Самсонова без доклада.

— Тимофей Петрович, добрый день. Дело срочное и не терпящее отлагательств. Нужна путевка. На двоих. В Гагры. В один из ваших лучших санаториев или, еще лучше, на госдачу. Начиная с завтрашнего дня.

Заведующий Управделами, наш бесстрастный распределитель номенклатурных благ, оторвался от бумаг, внимательно глядя на меня поверх очков. В его глазах не было ни подобострастия, ни желания помочь — скорее укоризна в стиле «Брут, и ты туда же?»

— Леонид Ильич, — произнес он своим скрипучим, канцелярским голосом, — рад бы, но не могу. Вот, извольте!

Он с важным видом открыл массивный гроссбух, лежавший у него на столе.

— Посудите сами. — Он начал водить пальцем по строчкам. — Госдача на Холодной речке пока достраивается. Дача в Мюссере занята, сами понимаете, кем. Санаторий ЦИК «Амра» забит под завязку, там вся верхушка украинского ЦК отдыхает. В военном санатории, — он бросил на меня быстрый, понимающий взгляд, — товарищ Тухачевский со всем своим штабом расположился, маневры осенние планирует. В «Гагрипше» и «Ривьере» нет ни одного свободного номера. Ведь самый пик, бархатный сезон! Все едут, решительно все! Леонид Ильич, дорогой мой! На такие места, да на такое-то время, нужно за полгода записываться, а то и за год!

Он закрыл свою книгу судеб с тихим, удовлетворенным хлопком. В его словах не было прямого отказа, но была холодная, непробиваемая стена бюрократической логики. Я вышел из его кабинета, чувствуя, как щеки горят от унижения. Вот, здрасте пожалуйста. Обладая колоссальной властью над целыми отраслями оборонной промышленности, я совершенно бессилен в простом, казалось бы, вопросе — достать путевку для беременной жены. То, что в 21 веке решилось бы простым переводом денежной суммы (хоть, надо признать, весьма значительной) здесь могло вообще не решиться никак. И все потому, что молод еще! В этой сложной, многоуровневой иерархии власти и привилегий я, как оказалось, еще не достиг той высоты, с которой можно было решать такие вопросы одним щелчком пальцев.

Вернувшись в свой кабинет на Старой площади, я в бессильной ярости мерил шагами ковровую дорожку. Ситуация была абсурдной и унизительной. Дать Лиде обещание, а потом прийти и сказать, что ничего не получилось, что «все места заняты»? После утренней сцены это было бы равносильно катастрофе. Нужно было что-то делать, искать обходной путь, там, где не работала официальная иерархия.

И тут в голове, как спасительная вспышка, возникло одно имя. Микоян. Хитроумный Анастас Иванович, с его безграничными возможностями в мире снабжения. Если кто и мог решить этот вопрос, то только он. И пусть «за брата» он уже рассчитался, но сотрудничество у нас получилось взаимовыгодным. Отдам потом долг.

Рука сама потянулась к «вертушке». Несколько долгих гудков, и в трубке раздался знакомый, чуть с ленцой, голос с характерным армянским акцентом.

— Слушаю, Анастас.

— Анастас Иванович, добрый день. Брежнев. Извини, что отрываю, но у меня дело чрезвычайной важности. Исключительно личного характера.

— Что случилось, Леня, дорогой? — его тон мгновенно стал теплым и участливым.

— Помощь твоя нужна. Лидия Николаевна в положении. Врачи настоятельно рекомендуют ей покой, юг, море. Я сунулся к Самсонову за путевкой в Гагры, а у него, сам понимаешь, все занято на год вперед.

На том конце провода на мгновение повисла тишина. Я почти физически ощущал, как Микоян взвешивает ситуацию, оценивая и мою просьбу, и открывающиеся для него возможности.

— Леня, дорогой, — наконец сказал он, и в его голосе прозвучали нотки искреннего, почти отеческого укора. — Почему ты сразу мне не позвонил? Зачем тебе этот старый бюрократ Самсонов? Для такого дела и для такого человека у Наркомснаба всегда найдется самый лучший уголок.

Я почувствовал, как гора свалилась с плеч.

— Послушай меня, — продолжал он своим деловитым, не терпящим возражений тоном — Считай, что вопрос решен. Забудь про эти общие санатории. Шум, суета, разные начальники снуют туда-сюда — ну зачем тебе это? Твоей жене нужен покой. Есть у нас в Гагре, на территории нашего санатория, отдельный, небольшой домик-дача. Тишина, свой кусочек пляжа, отдельный вход. И спецпитание, конечно, в нашем санатории питание лучше всех, лучшее, что есть в Союзе! Не зря мы — Наркомснаб!

— Анастас Иванович, я не знаю, как тебя и благодарить…

— Брось, — он тепло рассмеялся. — Отдыхай, Леонид, набирайся сил. Вы оба мне нужны — здоровые и сильные. И поздравляю с будущим наследником! Великое дело! Жду тебя завтра у себя, оформим все бумаги.

Я медленно положил трубку. Вопрос был решен. Одним звонком, в обход всех официальных очередей и статусов. Микоян не просто помог. Он оказал мне бесценную услугу, продемонстрировав силу своей «империи снабжения» и еще крепче привязав меня к себе узами неформального, но куда более прочного, чем любой приказ, союза.

* * *

Сборы были короткими и радостными. Лида, узнав, что мы едем не просто в санаторий, а на отдельную дачу, буквально расцвела. Пропала ее утренняя нервозность, вернулся блеск в глазах. Она порхала по квартире, собирая в большой фибровый чемодан летние платья, книги и какие-то особенные, известные только ей женские мелочи, необходимые для долгого путешествия. Впервые за многие месяцы наш дом наполнился не напряженной тишиной, а атмосферой счастливого, предпраздничного возбуждения.

На Казанском вокзале нас провожал специальный помощник из аппарата Микояна, который уладил все формальности с билетами и багажом. Поезд «Москва-Сочи» — не обычный, а скорый, — стоял у перрона, сверкая свежей краской. Наш вагон был «мягким», как тогда называли СВ, и его коридор, застеленный красной ковровой дорожкой, и отделанное полированным деревом купе казались островком роскоши и покоя.

Проводник, увидев наши билеты и сопроводительные документы, засуетился, принес в купе стаканы в начищенных до блеска мельхиоровых подстаканниках и заварил ароматный, еще довоенного качества, чай. Когда поезд, плавно дернув, тронулся, и за окном поплыли московские окраины, Лида счастливо вздохнула и прижалась к моему плечу.

— Как же хорошо, Леня, — прошептала она. — Просто ехать. Вместе.

Мы долго сидели так, почти не разговаривая, глядя, как городские пейзажи сменяются лесами и полями. Стук колес убаюкивал, и впервые за долгое время я почувствовал, как отпускает тугая пружина внутреннего напряжения. Не было ни совещаний, ни докладных, ни врагов, ни союзников. Была только эта тихая, уютная комната на колесах, уносящая нас на юг, и любимая женщина рядом.

Ночью, когда Лида, утомленная волнениями последних дней, уже спала, укрытая тяжелым шерстяным одеялом, я вышел в пустой, чуть покачивающийся коридор. За окном, в глубокой, бархатной тьме, проносились редкие огоньки полустанков, поля, темные силуэты лесов. Я стоял, прижавшись лбом к холодному стеклу, и думал. О том, как стремительно, почти неправдоподобно изменилась моя жизнь. Всего несколько лет назад — студент, живущий впроголодь в общей комнате. Сегодня — человек, решающий судьбы оборонной промышленности и едущий в отпуск по личному звонку члена Политбюро.

Но главные мысли были не об этом. Они были о той, что спала сейчас в купе, и о той новой, еще не рожденной жизни, которую она носила под сердцем. Что это значило для меня, «человека из будущего»? Это было не просто счастье, не просто радость отцовства. Это был мощный, несокрушимый якорь, который навсегда, намертво привязывал меня к этой чужой, но уже ставшей моей, реальности. Теперь я нес ответственность не только за далекое будущее огромной страны, не только за абстрактные идеи. Я нес прямую, личную ответственность за конкретную, маленькую жизнь, которую я должен был защитить. Защитить от грядущей, неизбежной войны, от голода, от ужасов, о которых никто, кроме меня, еще даже не догадывался. И эта ответственность была тяжелее и реальнее всех моих государственных постов.

Гагры встретили нас волной теплого, влажного воздуха, напоенного густым ароматом кипарисов, магнолий и соли. После пыльной, деловой Москвы этот мир казался почти нереальным. Ярко-синее море, слепящее солнце, сочная, буйная зелень, белые дворцы санаториев, цепляющиеся за склоны гор, все это ошеломляло, погружая в атмосферу беззаботной, почти райской жизни.

Машина, встретившая нас у самого вагона, привезла нас в санаторий Наркомснаба. Это был целый комплекс белоснежных зданий, утопающих в парке, который спускался террасами к самому морю. Но нас провели не в главный корпус, а к отдельному, уютному домику-даче, скрытому от посторонних глаз в глубине парка. Веранда, увитая виноградом, белые стены, прохладные комнаты с простой, но добротной мебелью — все дышало покоем и уединением.

— Господи, Леня, это как в сказке, — прошептала Лида, стоя на веранде и глядя на мерцающее сквозь пальмы море.

Мы переоделись и сразу пошли на пляж. Галечный берег был почти пуст. Несколько человек в белых полотняных костюмах читали газеты в шезлонгах, дети строили замки из камней. Лида, смеясь, как девчонка, подбежала к воде, но тут же смущенно отпрянула. Чуть поодаль, на отдельном участке пляжа, несколько мужчин и женщин безмятежно загорали и купались совершенно нагими.

— Это… это что такое? — прошептала она, покраснев.

— Общество «Долой стыд», — усмехнулся я. — Кое-где это еще модно.

Вернувшись на «ведомственную» сторону пляжа, мы расположились в стороне. День пролетел незаметно, в блаженном ничегонеделании. После сытного, вкусного ужина мы сидели на нашей веранде, пили чай и слушали цикад. Казалось, тревоги и интриги московской жизни остались где-то в другой, далекой вселенной.

Именно в этот момент, когда тишина и покой казались абсолютными, их разорвали громкие, разухабистые звуки, донесшиеся с соседней, более крупной и роскошной дачи, скрытой за стеной кипарисов. Сначала ударили барабаны, заголосила зурна, выводя зажигательную, дикую мелодию лезгинки. Затем, словно перебивая ее, в этот ритм грубо, но мощно вплелись хриплые, рычащие звуки американского джаза. Все это сопровождалось взрывами громкого хохота, звоном бокалов и женскими визгами.

Лида встревоженно посмотрела на меня.

— Кто это так шумит?

— Не знаю. Какие-то веселые соседи, — я постарался, чтобы голос звучал беззаботно, но внутри уже закипало раздражение. Этот разгульный шум грубо вторгался в наш мир, нарушая покой, который был так необходим беременной супруге. Музыка становилась все громче, пьяные голоса — разухабистее. И, похоже, они даже не думали останавливаться на ночь! Так, пожалуй, мы и не заснем: окна из-за жары открыты настежь, от шума не скрыться…

— Я пойду, попрошу их вести себя потише, — сказал я, поднимаясь. — Совсем распоясались.

Глава 15

Когда я, раздосадованный и злой, решительно шагнул за кипарисовую изгородь, отделявшую нашу тихую дачу от соседней, более крупной и роскошной виллы, то ожидал увидеть банальную пьяную гулянку номенклатурных деток или загулявших чиновников средней руки. Неприятные объяснения. Возможно, придется даже вспомнить свои занятия самбо. Но то, что предстало моим глазам на залитой светом веранде и в распахнутых настежь окнах, было похоже скорее на последствия веселого стихийного бедствия.

Повсюду в живописном беспорядке были разбросаны пустые бутылки из-под шампанского, музыкальные инструменты — гитары, контрабас, одинокий саксофон, блестевший в свете ламп. Вперемешку с этим валялись странные предметы: макеты каких-то парусников, соломенные шляпы, мотки веревок. Посреди веранды стояла громоздкая, незнакомая мне аппаратура — кинокамера на треноге и несколько потушенных, но еще теплых софитов. Стало ясно, что я попал не просто на пьянку, а в логово кинематографистов.

В центре этого хаоса, за столом, уставленным остатками еды, сидела шумная, веселая компания. Полный, обаятельный мужчина с подвижным, мгновенно располагающим к себе лицом, в расстегнутой на груди рубашке, что-то громко и смешно рассказывал, и все вокруг хохотали.

— Прошу прощения, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно строже. — Нельзя ли немного потише? У меня за стенкой жена отдыхает, ей нужен покой.

Компания на мгновение смолкла. Рассказчик обернулся, и его лицо расплылось в широкой, обезоруживающей улыбке.

— Виноваты, товарищ! Увлеклись! — пророкотал он каким-то особенно обаятельным, с хрипотцой, голосом. — Празднуем! Последний съемочный день в Гагре! Картину закончили!

Он встал и шагнул мне навстречу.

— Утесов. Леонид. А вы, простите? — произнес он, явно ожидая какой-то бурной реакции. Но увы, я не был поклонником шлягера «У самовара я и моя Маша».

— Брежнев, — представился я.

А вот мое имя произвело эффект. Улыбка на лице Утесова из разухабистой перетекла в уважительную. Шумная компания за столом притихла, с любопытством разглядывая незваного гостя.

— Леонид Ильич? — переспросил он. — Наслышаны, наслышаны. По нам может так и не скажешь, но газеты читаем! Очень приятно. Григорий Васильевич, — он кивнул в сторону худощавого, интеллигентного мужчины в очках, — режиссер наш, Александров. А это… — он широким жестом обвел стол. — Наша банда. «Веселые ребята».

— Очень приятно, — повторил я, взгляд мой, скользнув по глумливым полупьяным физиономиям «бандитов», невольно остановился на одной из женщин, сидевших за столом.

Несмотря на не самый юный — пожалуй, ей было около 30 лет — возраст, она была поразительно, неправдоподобно красива, какой-то нездешней, северной, отточенной красотой. Платиновые, уложенные в холодную волну волосы, тонкие, почти аристократические черты лица, стройная, как у балерины, фигура. Но поражали даже не черты лица, а ее глаза. Огромные, серо-голубые, умные и чуть насмешливые. Смотрела она на меня без кокетства, однако — с прямым, оценивающим интересом. Я не знал, кто это, но мгновенно почувствовал в ней не просто красивую актрису, а сильную, волевую личность.

— Ну что ж вы стоите на пороге, Леонид Ильич! — снова затараторил Утесов. — Присаживайтесь! Выпейте с нами за успех советского кино!

— Благодарю, но, к сожалению, не могу, — я вежливо отказался. — Супруга ждет. Я действительно лишь хотел попросить вас быть немного потише. Она… в положении, так что — сами понимаете!

— О! — в голосе Утесова прозвучало искреннее сочувствие. — Ну это меняет дело! Конечно-конечно, дорогой товарищ! Ребята, тише! — зычно скомандовал он. — У товарища жена отдыхает!

Это не очень помогло, но общий градус веселья все же немного спал. Я кивнул и, повернувшись, пошел обратно к своей даче. Шагая по темной аллее, я размышлял об увиденном. Первоначальное раздражение сменилось иными, более сложными мыслями. Эти шумные, веселые, немного беспутные, на первый взгляд, люди… Они ведь были не просто богемой. Они были солдатами идеологического фронта. Кино, музыка, эстрада — это было такое же стратегическое оружие, как танки или самолеты, только предназначенное для завоевания не территорий, а умов и душ. Мощнейший инструмент пропаганды, способный зажечь энтузиазмом миллионы. «Софт пауэр», как говаривали в моем времени. И я вдруг с особенной ясностью понял, что с этими людьми, с их режиссерами и их ослепительными платиновыми звездами, мне еще предстоит работать. Очень плотно.

Вернувшись, я застал Лиду встревоженной.

— Ну что там, Леня? Кто так шумит?

— Киношники, — усмехнулся я. — Фильм какой-то снимали, «Веселые ребята», что ли. У них праздник, окончание съемок. Утесов там, еще какие-то актеры.

Имя Утесова, которое гремело тогда на всю страну, произвело на нее магическое действие. Тревога на ее лице сменилась живым, девичьим любопытством.

— Правда? Тот самый Утесов? «Теа-джаз»? А еще кто?

Эта тема, далекая от государственных дел, мгновенно ее оживила. Мне же стало немного неловко: ни про какой «теаджаз» я и слыхом не слыхивал. На мгновение я почувствовал себя толстым пятидесятилетним мужиком, разговаривающим с дочерью про рэперов и блогеров.

— А помнишь «Путевку в жизнь»? — защебетала она, придвигаясь ко мне ближе. — Первый звуковой, мы еще в «Художественный» на него ходили. Я, честно, весь конец проплакала. Так жалко было Мустафу… Он ведь почти исправился, а его… ножом…

Она говорила, и в ее голосе звучала неподдельная горечь, словно она вспоминала не экранного персонажа, а близкого человека.

— «Путевка» — сильный фильм, конечно, — согласился я. — Но мне, если честно, больше «Встречный» запомнился. Помнишь песню оттуда? «Нас утро встречает прохладой…» Вот это мощь! Сразу чувствуешь размах, дыхание заводов, понимаешь, ради чего все это.

— Да, песня хорошая, — согласилась она. — Но грустная. А эти, наверное, еще веселее фильм снимут. «Веселые ребята»!.. Название-то какое. Особенно теперь, когда я Утесов рядом с нами был, так интересно будет на него на экране посмотреть. Наверное, что-то легкое, музыкальное…

Я кивнул, а сам подумал, что для страны, которой предстоят тяжелейшие испытания, легкая и жизнеутверждающая музыкальная комедия — это не менее важное оружие, чем новая гаубица. Но говорить ей этого, конечно, не стал.

На следующее утро, когда мы, выспавшиеся и отдохнувшие, шли на пляж, то увидели, что съемочная группа действительно сворачивает свой табор. Возле виллы стояло несколько грузовиков-«полуторок», и рабочие деловито, без вчерашней суеты, грузили в них аппаратуру и реквизит.

Лида с любопытством разглядывала диковинные предметы: огромные фанерные пальмы, картонные скалы, какие-то ящики с костюмами. Я же заметил, что та самая платиновая блондинка, стоит в стороне и с явным, нескрываемым интересом смотрит в нашу сторону.

Внимание Лиды привлекла особенно сложная и громоздкая конструкция, которую несколько рабочих с трудом пытались разобрать: хитросплетение зеркал, проекторов, штативов и большого полупрозрачного экрана.

— Леня, а это что такое? — спросила она.

Один из техников, услышав ее вопрос, обернулся и начал было объяснять:

— Это, товарищ, специальный аппарат для комбинированных съемок…

Но я, бросив один взгляд на установку, опередил его. Инженерное чутье сработало мгновенно.

— Это транспарант Даннинга. Проекция изображения на просветный экран с селективным цветоделением, чтобы совместить актеров с заранее снятым фоном. Очень оригинальное и изящное техническое решение.

Техник замер с открытым ртом. Из-за его спины вышел Григорий Александров и с изумлением посмотрел на меня.

— О, да вы, товарищ, разбираетесь в этом? — в его голосе прозвучало неподдельное уважение.

— Приходится разбираться во всей технике, товарищ режиссер, — улыбнулся я.

— Ой, Утесов, Утесов! — вдруг засуетилась жена. — Лёня, я пойду возьму автограф!

— Конечно, ступай! — усмехнулся я.

В этот момент к нам подошла та самая красивая актриса. Теперь, при свете дня, она выглядела еще более ослепительно.

— Вы нас вчера не слишком ругали за шум? — спросила она, и в ее серо-голубых глазах плясали смешинки.

— Что вы, — ответил я. — Победителей не судят. Тем более, если они создают такие замечательные фильмы.

Она удивленно вскинула брови.

— А вы уже знаете, что фильм будет замечательным?

— Я в этом уверен. Простите, никак не могу припомнить: ваше лицо кажется мне знакомым, но где мог видеть…

Женщина рассмеялась серебристым переливчатым смехом.

— Нигде! — коротко и просто ответила она. — Это мой дебют.

И тут только я вспомнил, кто она. Черт. Да я идиот! Это же Орлова, будущая звезда советского кино. Ну я заработался, реально ничего вокруг не замечаю…

— Должно быть, это непросто: дебют, и сразу — одна из главный ролей! — пытаясь сгладить неловкость, произнес я.

— Да, съемки были нелегкими, — вздохнула Орлова, но в ее голосе не было усталости — скорее, гордость. — Мой дебют в музыкальной комедии оказался боевым крещением. Моя героиня Анюта не только выполняла обязанности домработницы, но еще и сражалась со стадом коров, скатывалась по лестнице с подносом, падала вместе с забором, ездила верхом на быке… Но все это неважно, когда рядом такие люди, как наш замечательный режиссер! А еще композитор — Исаак Осипович Дунаевский. Он вместе с поэтом Лебедевым-Кумачом подарил нашему фильму и, надеюсь, зрителям, чудесную музыку. Приходите в кинотеатр, не пожалеете!

— А когда выйдет фильм? — уточнила подошедшая Лида. — Просто я боюсь, что к тому времени уже буду с малюткой на руках и не смогу вырваться в кинотеатр!

— Вот как? — Орлова окинула Лидину фигуру быстрым взглядом, и в голосе ее проскользнул едва заметный холодок. — Ну что же, надеюсь у вас все будет благополучно!

В этот момент к вилле подъехал легковой автомобиль и несколько автобусов для съемочной группы. Началась суета прощания.

— Что ж, нам пора, — сказал Александров, пожимая мне руку. — Спасибо за понимание.

Орлова тоже протянула мне свою тонкую, прохладную руку.

— Надеюсь, мы еще встретимся в Москве, Леонид Ильич. Было очень интересно с вами познакомиться.

Возможно, мне показалось, что она задержала мою руку в своей на долю секунды дольше, чем это принято. Затем она легко повернулась и села в машину. Автобусы, фыркнув моторами, тронулись с места, увозя этот маленький, шумный и талантливый мирок обратно в Москву, в его привычную стихию.

Прошло несколько дней. Шумная суета отъезда кинематографистов сменилась тихой, размеренной жизнью элитного курорта. Дни текли лениво и безмятежно. Мы завтракали на веранде под пение цикад, потом шли на почти пустынный пляж, где Лида, прячась под большим тентом, читала книгу, а я часами лежал у кромки воды, позволяя солнцу и морю вымывать из головы накопившуюся усталость. После обеда — обязательный «тихий час», а вечером — долгие, неспешные прогулки по парку санатория, среди гигантских пальм и цветущих магнолий, чей сладкий, дурманящий аромат становился особенно сильным в сумерках.

В один из таких вечеров, гуляя по набережной, мы увидели небольшую группу людей в военной форме, вышедших из соседнего, военного санатория. Они о чем-то оживленно спорили, жестикулируя. Когда они подошли ближе, я узнал в высоком, подтянутом командире с резкими, волевыми чертами лица Иеронима Петровича Уборевича.

Он тоже заметил меня, и его суровое лицо осветилось удивленной, но искренней улыбкой.

— Леонид Ильич? Какими судьбами! И вы здесь!

Мы тепло, по-мужски, обнялись.

— Решил вывезти жену к морю, — я представил ему Лиду. — А вы, Иероним Петрович, я смотрю, тоже на отдыхе?

— Какой отдых? — махнул он рукой. — Совещание у замнаркома. Собрали всех командующих округами, обсуждаем итоги летней учебы.

Он познакомил нас со своими спутниками. Завязался общий, светский разговор, но вскоре Уборевич, взяв меня под локоть, отвел чуть в сторону.

— А я вас часто вспоминаю, Леонид Ильич, — сказал он, понизив голос. — Особенно ваше выступление по артиллерии и по танкам. И вот что я вам скажу… — он на мгновение замолчал, — чем больше я смотрю на наши войска, тем больше убеждаюсь в вашей правоте.

— Что, все так плохо? — спросил я.

— Плохо — не то слово, — с горечью ответил он. — Показухой мы занимаемся! Гоняем дивизии по полигонам, палим в белый свет, как в копеечку, пишем бравурные отчеты. А на деле… на деле командиры не умеют управлять огнем своей же артиллерии. Танкисты не обучены взаимодействовать с пехотой, каждый воюет сам по себе. Связи нет. Тактика — на уровне Гражданской войны. Мы готовимся не к будущей войне, а к очередному параду.

Он остановился и посмотрел на меня в упор.

— Вы человек со свежим, инженерным взглядом. Вы понимаете, что такое система. Так вот: у нас в армии нет системы боевой подготовки, единых, отработанных до автоматизма методик. Каждый командир учит так, как бог на душу положит. У нас нет нормальных тренажеров, чтобы обучать наводчиков и механиков-водителей без расхода моторесурса и снарядов. Мы учим войска не в условиях, приближенных к боевым, а в тепличных, полигонных условиях часто вместо практики пихаем в людей ненужную им теорию. Устраиваем учения «пешим по-танковому», а то и «пешим по-самолетному». А еще сельхозработы, стройки — вместо боевой подготовки отвлекаем людей на не пойми что. Чувствую — в первой же серьезной заварухе умоемся мы кровью.

Я слушал его и понимал, что этот жесткий, прямой, честный командарм — мой естественный и самый надежный союзник в предстоящей борьбе за реформу армии. Он — практик, видел на земле то, что я рассчитал в тиши кабинета. Наши выводы полностью совпадали.

— Но самое страшное даже не в этом, — продолжал Уборевич, и его голос стал еще тише, почти заговорщицким. — Самое страшное — это доктрины, которые нам спускают сверху. Теории, оторванные от реальности.

Мы отошли от набережной и сели на скамейку в глубине парка, подальше от чужих ушей. Лида, видя, что разговор предстоит долгий и серьезный, тактично осталась у моря.

— Ты на последнем совещании правильно все разложил по танкам, — сказал он. — Но ты понимаешь, против чего ты на самом деле пошел? Вся доктрина глубокой наступательной операции, которую сейчас проталкивает Михаил Николаевич, строится не на артиллерии, а на танках. Он всерьез считает, что для прорыва подготовленной обороны достаточно создать плотность в тридцать-сорок орудий на километр фронта. А главный таран — это танковые валы. Сто, а лучше сто пятьдесят танков на километр!

Я слушал, и у меня по спине бежал холодок. Сто пятьдесят танков на километр… Теперь становился понятен этот «танковый психоз», эта безумная гонка за количеством в ущерб качеству, готовность клепать тысячи «картонных», слабовооруженных Т-26 и БТ. Только так можно было обеспечить на бумаге эти чудовищные, немыслимые цифры: ведь для реализации своих идей Тухачевскому нужно было 100–150 тысяч танков! Моя идея с дорогим, сложным, но хорошо защищенным Т-28 полностью ломала эту концепцию. Таких танков, как Т-28, никогда не сделать в нужном для этой теории количестве.

— В штабе сейчас глухое, злое недовольство, — продолжал Уборевич, глядя мне прямо в глаза. — Егоров тебя поддержал, но сам же теперь говорит, что ты своим решением прекратить массовый выпуск БТ и сократить программу по Т-26 «обезоруживаешь армию», лишаешь ее «главного наступательного инструмента». А это, знаешь ли, чревато! Пойми, Леонид, если завтра, не дай бог, случится какой-нибудь конфликт на границе, вроде КВЖД, и у нас не хватит танков, чтобы просто задавить противника числом, виноватым сделают тебя. Скажут: «Это Брежнев не дал армии танков».

— Ну, то есть они собираются давить противника числом, отправляя в атаку тысячи гробов на гусеницах? — жестко спросил я.

— Они собираются выполнять приказ, — устало ответил он. — А приказ требует наступать. И вот тут вторая проблема. Нас до сих пор учат наступать плотными стрелковыми цепями. Как в Гражданскую. Как под Верденом.

Нда, стратеги… Стрелковые цепи, ну надо же! От этой убийственной тактики отказались все армии мира еще в середине Первой мировой, после того как целые дивизии были выкошены за считанные минуты огнем пулеметов. Наступать в современной войне можно только перекатами, под прикрытием огня, штурмовыми группами, насыщенными автоматическим оружием. А Тухачевский, теоретик «глубокой операции», собирался гнать нашу пехоту на пулеметы в цепях, как в русско-японскую.

— А чтобы поддержать эти цепи, — с горькой иронией добавил Уборевич, — Михаил Николаевич всерьез проталкивает идею массового строительства «танков второго эшелона». Слышал? Знаешь, что это такое? Обычные сельскохозяйственные трактора «Коммунар» и «Сталинец», обшитые листами котельного железа. Дешево и сердито. Тысячи таких суррогатов, по его мысли, должны идти за настоящими танками, создавая у противника иллюзию массовой атаки.

«Тут без комментариев. Какое-то запредельное дилетантство» — подумал я. Но спросил о другом.

— А что с десантом? В газетах трубят о небывалом росте ВДВ…

— Да, это сейчас модно, — кивнул Уборевич. — Идея сама по себе очень соблазнительная, не спорю. Выбросить батальон, а то и бригаду в глубокий тыл противника, захватить штабы, нарушить коммуникации… Я, как командующий Западным округом, с огромным интересом слежу за этими экспериментами. Особенно за опытами Гроховского с его летающими танкетками, с подвеской техники под крыльями бомбардировщиков. Идея, конечно, дикая. Но если получится перебросить по воздуху хотя бы один батальон на броне, это может решить исход целого сражения.

— Не получится, Иероним Петрович, — сказал я твердо. — Это опасная и вредная авантюра.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Почему ты так уверен?

— По нескольким причинам. Во-первых, сложно сбросить с парашютом танкетку, а потом найти для нее в лесу экипаж и боеприпасы. Во-вторых, что толку от танкетки? Она и так-то бесполезна, а уж в тылу врага, без поддержки артиллерии и соседей — это просто двухместный гробик на гусеницах. Их просто окружат и уничтожат. Но главное, — я сделал паузу, — главное в другом. У нас нет и в ближайшие годы не будет необходимого количества тяжелых военно-транспортных самолетов. Чтобы выбросить одну-единственную бригаду с техникой, нам понадобится поднять в воздух все тяжелые бомбардировщики, которые есть в стране, оголив фронт. Прежде чем выбрасывать танки, Иероним Петрович, нужно сначала создать воздушный флот, который их повезет и будет поддерживать! А у нас пока нет даже проекта такого самолета.

Спор становился жарким. Уборевич, впечатленный моей логикой, но и обеспокоенный радикализмом суждений, нахмурился.

— Да… с транспортной авиацией у нас беда, это правда, — он встал со скамейки. — Слушай, Леонид. Разговор получается серьезный. Не для набережной. Давай встретимся вечером у меня. Посидим, подумаем вместе, что со всем этим делать. А то, право, страшно становится за нашу армию.

Мы возвращались к нашей даче в сгущающихся лиловых сумерках. Я шел молча, переваривая тяжелый разговор с Уборевичем. Картина, которая и раньше была безрадостной, теперь предстала во всем своем удручающем масштабе. Армию готовили не просто к прошлой войне. Ее готовили к катастрофе, основываясь на порочных, дилетантских доктринах, и своей недавней победой на совещании я, как оказалось, сделал себя ответственным за все будущие неудачи.

— Леня, мы же на отдыхе! — голос Лиды, прозвучавший рядом, вырвал меня из мрачных мыслей. В нем слышалось неприкрытое недовольство. — Мы приехали к морю, чтобы ты отвлекся! А ты нашел и здесь этого генерала, и снова о своих танках и пушках!

— Лида, пойми, — я взял ее под руку, — это не просто дела. Будет большая война. Страшная. И то, о чем мы говорили с Уборевичем, это не просто танки и пушки. Это жизни миллионов людей. Будет война, Лида. Десятки миллионов людей пойдут на фронт. И от меня зависит, победят они или умрут. Это не отпускает. Даже здесь.

Она вздохнула, но ничего не ответила.

Мы молча поужинали на веранде, под стрекот цикад. Напряжение, ушедшее было в первые дни, снова тонкой, невидимой пленкой повисло между нами. Она жила ожиданием ребенка и мечтой о тихом семейном счастье. Я жил предчувствием грядущей бойни, которую должен был предотвратить или, по крайней мере, встретить во всеоружии.

В тот момент, когда официант убирал со стола посуду, из парка к нашей даче быстрыми шагами подошел человек в строгой, хорошо подогнанной форме с синими петлицами. По его выправке и тому, как он держал в руке запечатанный пакет, я сразу узнал в нем сотрудника фельдъегерской службы НКВД.

— Товарищ Брежнев? — спросил он, четко щелкнув каблуками.

— Я.

— Вам пакет. Срочный. Правительственный.

Он протянул мне конверт с красной сургучной печатью. Я вскрыл его. Внутри, на бланке правительственной телеграммы, было напечатано всего несколько слов:

«СРОЧНО ВЫЕЗЖАЙТЕ В МОСКВУ ТЧК НЕОБХОДИМО ВАШЕ ПРИСУТСТВИЕ СОВЕЩАНИИ ПО ПРОМЫШЛЕННОСТИ ТЧК ОРДЖОНИКИДЗЕ»

Я медленно сложил бланк. Лида смотрела на меня с тревогой и уже понятной мне безнадежностью.

— Что-то случилось?

— Да, — сказал я, вставая. — Что-то случилось.

Глава 16

Телеграмма от наркома тяжелой промышленности, требующая немедленного возвращения, могла означать только одно — произошло нечто экстраординарное. Отпуск окончился, так и не успев толком начаться. Произошло нечто экстраординарное, нечто, потребовавшее моего личного, немедленного вмешательства.

Сборы были скомканными и молчаливыми. Лида, с поджатыми губами и потухшим взглядом, укладывала в чемодан так и не надёванные летние платья. В ее молчании я кожей чувствовал упрек: она снова проиграла в этой вечной борьбе с невидимым, но всесильным соперником, имя которому было «государственная необходимость».

На вокзале в Гагре нас ждал первый бой с советской действительностью. Окошко кассы, забранное толстой решеткой, встретило нас стандартным: «Билетов нет». Подробный опрос кассирши выявил, что нет их ни на сегодня, ни на завтра, ни на Москву, ни на Ленинград, ни даже на Харьков. Вообще никаких. Высокий сезон, так сказать.

— Но у меня правительственный вызов! — я просунул в окошко телеграмму.

Кассирша, полная, усталая женщина, даже не взглянула на бумагу.

— У нас тут все с вызовами. И все с наркомата.

Пришлось идти в вокзальный партком — маленькую, душную комнатушку, где за столом сидел хмурый мужчина в застиранной гимнастерке. Он долго и недоверчиво изучал мое удостоверение, потом телеграмму, цокая языком. Только после этого он нехотя поднял трубку и начал выяснять, что к чему. Началась долгая, унизительная процедура подтверждения. Звонки в Москву, в приемную Орджоникидзе, сверка фамилий, вот это вот все…. Я стоял и ждал, чувствуя, как бессильная ярость закипает внутри.

Наконец, через полчаса, когда до отхода поезда оставались считанные минуты, все вдруг изменилось. Прямо начальнику станции перезвонил кто-то из аппарата ЦК, и вот, растерянный партработник выскочил из своей каморки, за ним семенил бледный, перепуганный начальник станции. Они бежали по перрону впереди нас, расталкивая толпу.

— Сюда, товарищ Брежнев! Прошу! Мы все уладили!

Оказалось, что в «мягком» вагоне мгновенно «нашлось» свободное купе. Каким чудом — я предпочел не спрашивать, хотя мельком видел, как из соседнего купе двое военных с вещами растерянно выходят в общий вагон. Система работала. Нужно было лишь нажать на правильный рычаг.

В поезде, когда он, дернув, тронулся на север, Лида прижалась ко мне.

— Ничего, Леня, — тихо сказала она. — Все равно хорошо было. Хоть несколько дней.

Она пыталась меня утешить! Я обнял ее, а сам смотрел в окно, на проплывающие мимо пальмы и синее, безмятежное море. Мысли были уже далеко, в Москве. Что за катастрофа могла заставить Серго Орджоникидзе выдернуть меня с отдыха? Что могло случиться за эти несколько дней, что потребовало моего личного, немедленного присутствия? Тревога, глухая и неприятная, тяжелым камнем легла на сердце.

Дорога на север была долгой и утомительной. Двое суток под перестук колес, в духоте вагона, который чем дальше отъезжал от моря, тем сильнее наполнялся запахами угля, махорки и пыли. Все это время я почти не говорил, мысленно перебирая возможные причины срочного вызова. Авария на заводе? Провал испытаний? Новая интрига Тухачевского?

Прямо с Казанского вокзала, оставив Лиду с вещами на попечение водителя, я поехал в Наркомат тяжелой промышленности на площадь Ногина. Серго Орджоникидзе принял меня немедленно, без доклада. Он мерил шагами кабинет, и по его багровому лицу и сжатым кулакам было видно, что он в ярости.

— А, приехал! — пророкотал он вместо приветствия. — Садись, слушай. У нас скандал, Леонид! Инцидент, понимаешь, международного масштаба!

Он остановился передо мной, и его глаза метали молнии.

— В сентябре, пока ты там… отдыхать изволил, — он сделал на последнем слове язвительное ударение, — к нам с визитом прилетала французская делегация. Во главе с их министром авиации, этим хлыщом Пьером Котом.

— Вообще-то я в курсе, — осторожно заметил я. — Читал в газетах!

— Ты читал бравурные отчеты! А ты послушай, что было на самом деле! — он снова заходил по кабинету. — Этот Кот прилетел на своем новейшем пассажирском самолете. Девуатин, мать его, Изумруд,… — тут Григорий Константинович добавил несколько крепких слов. — Красивая машина, ничего не скажешь, вся блестит. Мы, как положено, выслали ему навстречу для почетного эскорта звено наших лучших истребителей И-5. С лучшими летчиками.

Он остановился и посмотрел на меня в упор.

— И ты знаешь, что приключилось? Этот французский буржуй на своем гражданском, пассажирском самолете, с бабами и шампанским на борту, просто дал газу и улетел от наших хваленых «ястребов», как от стоячих! Только его и видели! Догнать не смогли!

Он с силой ударил кулаком по столу, отчего подпрыгнул тяжелый чернильный прибор.

— Об этом немедленно доложили Хозяину. Уж не знаю, кто позвонил ему в Пицунду, но он в ярости. Перезвонил мне и наговорил таких слов, каких я давно от него не слышал. Сказал, что это не просто техническое отставание, а государственная измена. И приказал немедленно собрать всех моторостроителей и тебя, разобраться и наказать виновных.

Я молчал. Злость на то, что мои худшие прогнозы, высказанные на том памятном авиапразднике, сбылись так быстро и так унизительно. И ведь я же говорил: мы осваиваем новые двигатели, авиация на пороге решительного рывка вперед — так нет, все уже про это забыли. Станет ли Сталин разбираться в технических нюансах, или просто потребует найти «крайнего»? Вопрос… А ведь этим «крайним», как новый куратор всей оборонки, мог легко оказаться и я.

— Конструкторов я уже вызвал, — продолжал Орджоникидзе, немного остыв. — Сейчас будут у тебя. Разбирайся. А потом вместе пойдем к нему. Если он, конечно, захочет нас видеть.

Через два часа в моем кабинете было тесно и накурено. За столом сидели главные силы советского авиамоторостроения: Владимир Яковлевич Климов — худой, интеллигентный, с усталыми глазами ученого — мой бывший преподаватель в МВТУ имени Баумана. Он как раз осваивал в Рыбинске двигатели «Испано-Сюиза», на которые я возлагал главные надежды Аркадий Дмитриевич Швецов из Перми, кряжистый, основательный уральский мужик, недавно приехавший из Америки, где находился в длительной командировке; и Александр Александрович Микулин, высокий, бритоголовый московский конструктор, создатель самого мощного на тот момент отечественного мотора М-34. Не было только Назарова из Запорожья, вместо него приехали его заместитель Туманский. Приехали также конструкторы Бессонов и Урмин — они работали в Институте авиационного моторостроения. Атмосфера была тяжелой: все понимали, чем грозит высочайший гнев.

— Итак, товарищи, — начал я без долгих предисловий, — ситуацию вы знаете. Она не просто плохая. Она катастрофическая. Наш лучший истребитель не может догнать пассажирский самолет вероятного противника. Это приговор всей нашей системе. Хочу услышать от каждого: в чем причина и что вы предлагаете делать. Владимир Яковлевич, начнем с вас. «Испано-Сюиза». Это наша главная надежда. Как обстоят дела?

Климов устало потер виски.

— Дела обстоят сложно, Леонид Ильич. Мотор очень хороший, спору нет. Легкий, мощный, компактный. Но французы, как и ожидалось, продали нам неполный комплект технологической документации. Нет ни точных составов сплавов, ни допусков, ни режимов термообработки. Многие вещи, самые важные, приходится осваивать «на ощупь», методом проб и ошибок. Мы бьемся над главной проблемой — выпускные клапаны. На максимальных оборотах, на форсаже, они прогорают. Держатся сто часов, иногда пятьдесят, а иногда и десять не выдерживают. Мы перепробовали все жаропрочные стали, которые у нас есть, меняли форму тарелки, усиливали пружины — ничего не помогает. Они текут и прогорают.

Я слушал, и в голове выстраивалась абсолютно ясная картина. Это был тот самый технологический барьер, о котором я читал когда-то.

— Владимир Яковлевич, — сказал я, стараясь, чтобы это прозвучало как предположение, а не как прямое указание. — Я тут изучал их открытые зарубежные патенты, пытался найти зацепку. Скажите, а вы не пробовали делать стержень выпускного клапана полым?

Климов удивленно поднял на меня глаза.

— Полым? Зачем? Это же ослабит конструкцию.

— Не обязательно. А что, если в эту полость поместить вещество с низкой температурой плавления? Например, металлический натрий.

В кабинете наступила тишина. Микулин и Швецов подались вперед, внимательно глядя на Климова. На лице самого Климова отразилась напряженная работа мысли.

— Натрий… — пробормотал он. — Внутри клапана… Он же будет там плескаться, как жидкость… Переносить тепло от раскаленной тарелки к стержню… Охлаждать! Черт возьми, как же просто! Внутреннее жидкостное охлаждение!

Он смотрел на меня уже не просто с интересом, а с изумлением и глубочайшим уважением.

— Леонид Ильич, это… это может быть решением. Но технология… изготовить полый стержень, заложить туда натрий, герметично заварить…

— Технологию придется осваивать, — прервал я его. — Считайте это вашей главной и первоочередной задачей. ИАМ должен тут оказать вам всестороннюю поддержку. Думаю, главный секрет надежности и, что важнее, возможности дальнейшего форсирования этого мотора именно там.

Климов задумчиво пробормотал.

— Натриевое охлаждение… Да, были такие слухи… Мы попробуем поработать в этом направлении. Спасибо, Леонид Ильич.

Затем я обратился к Швецову. Аркадий Дмитриевич стоял, можно сказать, у истоков советского авиационного двигателестроения. Первый сконструированный им звездообразный мотор воздушного охлаждения М-11 мощностью всего сто лошадиных сил — принес его создателю широкую известность.

— Аркадий Дмитриевич. «Райт-Циклон», освоением которого вы сейчас занимаетесь — надежная, перспективная конструкция, но самолетостроителям уже скоро понадобится более мощный мотор. В текущем виде его мощностей уже не хватает.

— Не хватает, — глухо подтвердил тот. — Американцы из него выжали все, что можно. Резервов для серьезного форсирования почти нет.

— Значит, нужно идти другим путем. Не вверх, а вширь. Вы должны немедленно, не оставляя текущей работы, начать проектирование «двойной звезды» на базе вашего «Циклона». Два ряда цилиндров. Это даст нам мощность в полторы, а в перспективе — и под две тысячи лошадиных сил. На его основе мы получим мотор для будущих штурмовиков и пикирующих бомбардировщиков.

— Но мы еще даже не освоили производство оригинальных, однорядных «Райтов», -удивился Швецов, — а вы уже требуете конструировать двухрядные?

— Увы, да. Такое сейчас время в авиационном двигателестроении: все бегут как очумелые в погоне на лошадиными силами, граммами на километр, ресурсом. Кто проиграл — тому хана. Про натрий в клапанах слышали? Вас это тоже касается… А общую конструкцию двухрядной звезды можете подглядеть как раз у запорожцев, — тут я кивнул на Туманского и Урмина. — Осваиваемый ими «Мистраль-Мажор» хоть и слабенький, но это уже — двухрядная звезда.

Наконец, очередь дошла до Микулина.

— Александр Александрович, ваш АМ-34 — наша гордость. Мощный, надежный. Но тяжелый. Для истребителя он не годится.

— Знаю, — кивнул тот. — Работаем над облегчением. Но законов физики не обманешь.

— Значит, нужно их использовать. Я ставлю перед вами и вашим КБ три задачи. Первая — максимальное облегчение существующей конструкции. Вторая — форсирование за счет повышения степени сжатия и установки более эффективного нагнетателя. И третья, на перспективу, начинайте прорабатывать переход на систему непосредственного впрыска топлива вместо карбюратора. Это даст и мощность, и экономичность, и высотность.

Конструкторы молчали, ошеломленные масштабом и конкретикой поставленных задач.

— И последнее, товарищи, — заключил я. — Хватит вариться в собственном соку. Вы должны постоянно обмениваться опытом, помогать, а не конкурировать друг с другом. В декабре этого года мы проведем в Москве первую всесоюзную конференцию авиадвигателистов. Чтобы каждый из вас знал, чем дышат и над чем бьются его коллеги. Война у нас будет одна на всех. И моторы для нее мы должны делать вместе.

* * *

Через несколько дней меня вызвали в Кремль. Сталин вернулся с юга, и этот вызов не сулил ничего хорошего. Я вошел в его длинный, гулкий кабинет. Он не сидел за столом, а, как всегда, мерил шагами ковер. Но в его движениях не было обычной размеренности. Он был взвинчен, и в воздухе почти физически ощущалась угроза.

— Захади, таварищ Брэжнев, садись, — бросил он, не оборачиваясь.

Он резко остановился и посмотрел на меня в упор. Его лицо было темным, желваки ходили под кожей.

— Знаешь, где я был? — спросил он тихо, и от этого спокойствия стало жутко. — В Пицунде. На море. И там, в аткрытом море, мой катер абстреляли. Наши же паграничники.

Он сделал паузу, глядя мне в глаза.

— Гаварят, па ашибке. Не узнали. А может быть, и нет. Может, кто-та им памог «ашибиться».

Я молчал. Было ясно, что это лишь прелюдия. Он был сильно раздражен и происшествием, и новостями о визите Кота, и его подозрительность, всегда дремавшая под спудом, сейчас вырвалась наружу.

— Враги стреляют на море, — продолжил он, снова начиная ходить. — Французы, как у себя дома, летают быстрее нас в воздухе! А мне тут дакладывают, что вы, таварищ Брэжнев, тармазите создание нового, скоростного истребителя таварища Паликарпова! Он обещает Партии самолет, который обгонит всех, а вы режете ему финансирование! Чем это объяснить⁈

Вопрос прозвучал почти как прямое обвинение во вредительстве.

— Товарищ Сталин, мы уже говорили об этом с вами на Ходынском поле. Никто ничего не тормозит! Речь идет о выборе стратегически правильного пути. То, что предлагает товарищ Поликарпов — это создание истребителя на базе мотора воздушного охлаждения Циклон-Райт.

— И что в этом плохого⁈ — резко обернулся он.

— Плохо то, что этот путь — тупиковый. Самолет с двигателем воздушного охлаждения, с его огромным лобовым сопротивлением, уже сегодня летает на пределе своих скоростных возможностей. Да, он будет быстрее биплана И-5. Но серьезно увеличить его скорость в будущем уже не получится. Это машина на один-два года, затем она устареет.

— Конструктор Поликарпов обещает дать на своем новом биплане 350 километров в час, а на моноплане — 420! У нас такого сейчас и близко нэт! — горячо возразил Сталин.

Я встал, чувствуя, что от этого разговора зависит все.

— Товарищ Сталин, давайте рассуждать логично. Мы ведь коммунисты, мы не верим в чудеса. Вот перед нами два двигателя — характеристики схожи, но сечение (а значит — лобовое сопротивление самолета на его основе) у одного в несколько раз больше чем у другого. Что лучше? Ответ очевиден. Зачем же создать заведомо проигрышный вариант? Предлагаю единственно верное решение. Самолет с рядным двигателем водяного охлаждения, с «Испано-Сюизой» — это основа для будущего. Форсируя этот двигатель, увеличивая его мощность, мы сможем постоянно наращивать скорость истребителя следующие пять, а то и семь лет, не меняя кардинально конструкцию планера. Это задел на всю грядущую войну. А самолет Поликарпова, при всем уважении к конструктору, это шаг в сторону, а не вперед.

Сталин остановился и с силой ударил трубкой о край пепельницы.

— «Испано-Сюизы» еще нет! Она на бумаге! А самолеты нужны сегодня! — в его голосе загремел металл. — Хватит тэарэтизировать! Делайте истребители с тем двигателем, который есть! Чтобы наши летчики не пазорились перед всякими там…министрами!

— Двигателя «Райт» у нас тоже нет. Оба двигателя еще только осваиваются в производстве.

Сталин на минуту замолчал, раскуривая трубку. Затем резко вынул ее из рта, очертив в воздухе дымный след:

— Товарищ Брэжнев, а вообще, зачем мы закупили и ставим в производство двигатель «Райт», если ви не собираетесь его использовать? Зачэм он вообще тогда нужен?

Услышав вопрос, я несколько расслабился: ответ на него мне был известен.

— Прежде всего, он пойдет на поликарповский И-15. Это «маневренный» истребитель, для него двигатель Райта подойдет — все равно больше 400 километров в час он не сделает. Также, он хорошо подойдет для разведчиков, бомбардировщиков и штурмовиков — двигатели воздушного охлаждения не такие уязвимые для пулеметного огня. Но самое главное — на основе звезды Райта можно сделать «двойную звезду», с двумя рядами цилиндров. Он будет вдвое мощнее.

— Это возможно? Отчэго же уже сэйчас так не делают? — удивился Сталин.

— Уже делают. Французский двигатель «Мистраль-Мажор» имеет схему «двойной звезды».

— Отчэго же мы его нэ купили?

— Он слабоват. Всего восемьсот лошадиных сил. Сдвоенный «Райт» даст полторы тысячи!

Сталин покачал головой.

— Это все «будет, будет». А надо уже сейчас. Да что там — надо вчэра!

— Чтобы у нас все было вчера, надо было подумать об этом позавчера. Мы в сложном положении, Иосиф Виссарионович — в положении догоняющих. Нам надо думать на два шага вперед, что я и пытаюсь реализовать.

Вдруг он подошел ко мне вплотную.

— Скажите честно, Леонид — почему ви против Поликарпова? Я знаю, ви продвигаете других, молодых конструкторов. Молодость — это хорошо, но вэдь Николай Николаэвич — опытный специалист, работал еще с Сикорским.

— Бесспорно. И его таланты можно и нужно использовать. Но концепция И-16 — ущербна по своей сути. Конструктор пытается создать машину, которая удовлетворит всех, и получит в итоге то, что не подходит никому. Неустойчивый в полете самолет без перспектив модернизации.

Сталин замолчал, задумчиво выпуская клубы дыма. Пора было что-то решать.

— Товарищ Сталин, я понимаю вашу озабоченность, — глядя ему прямо в глаза, произнес я. — Дайте мне год. Один год. Через год мы дадим вам и форсированный двигатель Климова, и опытный образец истребителя, который обгонит любого «француза».

Он долго, не мигая, смотрел на меня.

— Год, — наконец, отрезал он. — И отвечаете за это головой.

Возвращение в свой кабинет после этого разговора было похоже на возвращение боксера в свой угол после тяжелейшего раунда. В ушах звенело от напряжения, а последняя фраза Сталина — «отвечаете головой» — клеймом отпечаталась в сознании. Год. Всего один год на то, чтобы совершить чудо — создать с нуля и двигатель, и истребитель нового поколения. Любой срыв, любая задержка теперь означала не просто выговор, а расстрельную статью.

В тот же вечер я собрал у себя Климова, Яковлева и Микояна. Атмосфера была тяжелой. Откровенно, без обиняков, опустив лишь детали про обстрел катера, я пересказал им суть разговора в Кремле.

— Итак, товарищи, — заключил я, — у нас есть год. Через двенадцать месяцев на аэродроме должен стоять прототип нового истребителя, способный показать скорость минимум на сто километров в час выше, чем любой из существующих у нас. И у него под капотом должен стоять надежный, доведенный до ума двигатель.

Климов, до этого сидевший с мертвенно-бледным лицом, покачал головой.

— Леонид Ильич, это… это почти невозможно. Освоить такой сложный мотор, как «Испано-Сюиза», даже по готовым чертежам — это минимум два, а то и три года. А ведь у нас и чертежей-то полных нет. А вы говорите — год, да еще и форсированный вариант…

— У нас нет трех лет, Владимир Яковлевич, — отрезал я. — И двух тоже нет. У нас есть год. И вы, и ваше конструкторское бюро, и весь Рыбинский завод отныне переходят на казарменное положение. Вы получите любые ресурсы, любых специалистов, какое угодно оборудование. День и ночь. Три смены. Но через год мотор должен быть.

Я повернулся к Яковлеву, который сидел молча, но в его глазах горел лихорадочный, азартный огонь.

— Александр Сергеевич. Ваша задача еще сложнее. Вы должны спроектировать самолет под двигатель, которого еще нет. Вам придется работать в теснейшем контакте с Климовым, получая от него данные по мере их появления. Пока ориентируйтесь на оригинальный французский Испано-Сюиза. Я освобождаю вас от всех других проектов. Все силы вашего КБ — только на эту машину. Артем Иванович будет назначен к вам заместителем.

Яковлев кивнул, его лицо было сосредоточенным и серьезным.

— Мы справимся, Леонид Ильич. Если будет мотор, самолет будет.

— Он будет, — сказал я твердо, глядя на Климова. — Он должен быть. Иначе, товарищи, вся наша работа, все наши планы потеряют всякий смысл. И мы с вами — тоже.

Они уходили от меня поздно ночью, подавленные и одновременно воодушевленные. Я понимал, что взвалил на них нечеловеческую ношу. Но другого выхода не было. Сталин дал мне год. И этот год начался сегодня. Это была отчаянная гонка со временем, ставка в которой была выше, чем просто карьера. Ставкой была жизнь. И не только моя.

Глава 17

Год. Двенадцать месяцев. Триста шестьдесят пять дней. Этот срок теперь стучал в висках, как метроном, отмеряющий время до триумфа или головокружительного падения. Ждать, раскачиваться, проводить конкурсы — на это не было ни времени, ни права. Действовать нужно было немедленно — решительно, жестко, и даже авторитарно. Заверения Яковлева, что он успеет справиться, меня успокоили лишь сперва. Но потом тикающие часики уходящего времени заставили все же пересмотреть свой подход и подключить к работе и других авиаконструкторов.

Через несколько дней после разговора в одной из аудиторий ЦАГИ на улице Радио собрался весь конструкторский цвет советской авиации. За длинным столом сидели конструкторы, чьи имена уже гремели или вот-вот должны были прогреметь: Поликарпов, Яковлев, Сухой, Кочеригин, Петляков от туполевского КБ, гений-одиночка Бартини, молодые, но уже подающие огромные надежды Неман, Гуревич, Микоян. Не было только Туполева — он находился в заграничной командировке. Атмосфера была…странной. Многие из собравшихся сильно недолюбливали друг друга, ревниво следя за чужими неудачами и успехами. Не все они с пониманием относились и к моей работе: до меня не раз доводили фразы типа «этот партийный выскочка напрасно лезет в конструирование». И вот, сейчас их всех собрали в одной клетке.

Так или иначе, отступать было некуда. Не став тратить время на дипломатические предисловия, я перешел сразу к делу:

— Товарищи. Времени на долгие дискуссии и защиту чести мундира у нас нет. У нас есть год. Через год эта машина, о которой пойдет речь, должна быть в воздухе. Поэтому свои личные амбиции, обиды и конструкторские преференции можете оставить за этой дверью. Мне от вас нужен результат.

Мой голос прозвучал в наступившей тишине холодно и отстраненно. Сделав паузу, обводя взглядом их напряженные лица, я продолжал:

— Мы создаем скоростной истребитель нового поколения. Целевая скорость — шестьсот километров в час. Основа — двигатель «Испано-Сюиза 12Y». Несколько моторов уже заказаны во Франции для постройки опытных образцов. Владимир Яковлевич Климов в Рыбинске, как вы знаете, уже второй год ведет работу над его освоением и форсированием. Конструкция самолета, которую мы сегодня определим, должна изначально предусматривать возможность легкой ремоторизации на будущие, более мощные версии этого двигателя. Итак, скорость…

Я положил на стол большую, привезенную из-за границы фотографию.

— Вот. Гидросамолет «Макки-Кастольди М. С.72». Последний официальный рекорд скорости — шестьсот восемьдесят два километра в час. Да, это уникальный, штучный гоночный монстр. Но посмотрите на его формы. Ни одной лишней, выступающей детали. Все зализано, все подчинено одной цели — скорости. Наш двигатель, даже форсированный, будет значительно слабее, чем спарка «Фиатов» у итальянца, а показатели нам нужны чрезвычайно высокие…

— Простите, Леонид Ильич, — взял слово конструктор Петляков. — Хотелось бы знать, отдаете ли вы отчет в том, что рекордный самолет — это совсем не то же самое, что и боевой?

Я грустно посмотрел на него. Ну начинается! Этот конструкторский снобизм неискореним. Ладно, разберемся, так сказать, по ходу пьесы.

— Конечно. Совсем другие требования к обслуживанию и ресурсу. Возможность овладения пилотирования летчиками средней квалификации. Возможность эксплуатации на грунтовых аэродромах. Дополнительное отягощение вооружением. Проектирование баков. И многое другое. Я ответил?

Петляков медленно, задумчиво кивнул.

— Итак, товарищи, нам нужен скоростной самолет, а возможностями итальянцев мы не располагаем. Значит, мы должны превзойти их в другом — в аэродинамике и весовом совершенстве. Нам предстоит создать самый «чистый» и самый легкий истребитель в мире. Ваши предложения?

Началось обсуждение. Точнее, «мозговой штурм» под моим жестким руководством.

— Конструкцию можно сделать смешанной, — подал голос Сухой. — Деревянный каркас крыла, металлический фюзеляж. Это даст выигрыш в весе.

— Принимается, — кивнул я. — Но с одним условием. Обшивка — везде, где это возможно, гладкая металлическая. Дюралюминиевая. Никакого перкаля. И потайная клепка. Чтобы ни одна головка не торчала.

Поликарпов, которого я намеренно до этого не трогал, не выдержал.

— Погоня за скоростью в ущерб маневренности — это порочный путь! — бросил он сквозь зубы. — Истребитель должен вертеться в бою!

— Маневренностью, Николай Николаевич, вы с блеском займетесь на своих И-15, — холодно парировал я. — Здесь мы решаем другую задачу. Нам нужен скоростной истребитель, оптимизированный под вертикальный маневр. И да, это прямой конкурент вашему И-16.

Разгорелась дискуссия. В ходе этого жесткого, почти безжалостного отсечения лишнего, где каждое предложение рассматривалось под микроскопом с точки зрения его вклада в скорость, постепенно, штрих за штрихом, вырисовывался облик будущей машины.

После двухчасового обсуждения мы последовательно отвергли все экзотические варианты, остановившись на «классике». Винт спереди, хвост сзади — очень похоже на итальянца «Макки».

— Хорошо. С общей схемой определились, — я обвел взглядом уставшие лица конструкторов. — Теперь самый сложный и самый важный вопрос. Весовое совершенство. Из чего мы будем строить наш истребитель?

Хоть я и задал вопрос, но ответ мне был уже известен. Осталось просто подвести к нему людей. Первым, как ни странно, слово взял Неман, представитель харьковской школы.

— Дерево, Леонид Ильич. Только дерево. Оно дешево, доступно, технология отработана. Мы в Харькове на ХАИ-1 добились отличных результатов…

— Результаты хорошие, не спорю, — прервал я его. — Но дерево — это тупик. Оно тяжелое. Оно впитывает влагу и лак, становясь еще тяжелее. Оно горит. А главное, оно не позволяет добиться идеальной гладкости поверхности, которая нам нужна. Для учебных и пассажирских машин — да. Для истребителя со скоростью шестьсот километров в час — нет. Забыли.

В разговор вступил Поликарпов, и его неожиданно поддержал Яковлев.

— Тогда — проверенная схема! — горячо заговорил «король истребителей». — Сварной каркас из стальных хромансилевых труб, обтянутый перкалем. Так сделаны мои И-5 и И-15. Это легко, дешево в производстве и, что самое главное, очень прочно!

— Да, Леонид Ильич, — поддержал его Яковлев. — Эта конструкция позволяет создать очень легкий и жесткий планер.

Я посмотрел на них, на этих двух талантливейших конструкторов, все еще живущих в мире бипланов и стальных ферм.

— Товарищи. То, что было идеальным для скорости в триста-четыреста километров в час, становится смертельно опасным на шестистах. На таких скоростях нагрузки на планер возрастают не линейно, а в квадрате. Ваша ажурная, сваренная вручную ферма просто не выдержит тех перегрузок, которые возникнут в скоростном бою. Она будет «дышать», деформироваться. Но даже это не главное.

Я сделал паузу, привлекая всеобщее внимание.

— А что будет с вашей перкалевой, полотняной обшивкой после одной-единственной очереди из крупнокалиберного пулемета или авиационной пушки? Ее просто разорвет в клочья. Аэродинамика будет мгновенно нарушена, и самолет станет неуправляемым. А дюралюминиевый лист оставит в себе аккуратные дырки, с которыми летчик, скорее всего, сможет вернуться на аэродром.

Я видел, как помрачнели их лица. Этот аргумент был из той, боевой, а не конструкторской, логики, против которой трудно было спорить.

— И последнее, — добил я их. — Ферма из сотен сваренных вручную стальных труб — это кустарное, штучное производство. Его невозможно поставить на настоящий, массовый поток. А нам в военное время понадобятся не сотни, а десятки тысяч истребителей.

Я подошел к доске.

— Нет, товарищи. Путь только один. Дюралюминий! И самая передовая на сегодняшний день технология, которую уже начинают применять американцы. Корпус типа полумонокок с работающей обшивкой, собранный не на сварной ферме, а на легком каркасе из штампованных открытых профилей.

В зале повисла тишина. Все молчали, переваривая услышанное. Первым подал голос Петляков, представитель туполевской, «тяжелой» школы.

— Леонид Ильич, но… вы понимаете, что для этого потребуется полностью переоснастить наши заводы? — в его голосе звучало несказанное изумление. — Заказать в Америке или Германии гигантские гидравлические прессы на тысячи тонн. Разработать и изготовить сотни, если не тысячи, сложнейших штампов для каждого шпангоута, для каждого стрингера. Это займет годы и потребует миллионов в золоте!

— Да, товарищ Петляков. Потребует, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — И мы на это пойдем. Потому что мы строим не один опытный самолет. Мы строим всю нашу авиационную промышленность на двадцать лет вперед. Лучше мы потратим два года и миллионы на переоснащение сейчас, чем будем воевать на фанерных самолетах потом.

— Но как же делать опытный самолет? Не покупать же штампы и прессы ради одного-двух экземпляров?

— Пока придется работать вручную. Выпиливать из листа, гнуть, подгонять. Но детали сразу должны иметь форму, удобную для штамповки.

Я вернулся на свое место. Больше возражений или вопросов не было. Мне удалось убедить конструкторов, что иного пути, как переходить на дюралюминий, у нас нет.

— Итак, решено. Конструкция — цельнометаллический полумонокок. Каркас — из штампованных дюралюминиевых профилей. Обшивка — работающая, дюралюминиевая. В не силовых элементах, для экономии веса, возможно применение дерева, — я повернулся к своему помощнику. — Подготовьте на имя товарища Орджоникидзе директиву: немедленно составить план закупки за рубежом необходимого прессового и штамповочного оборудования. Срок — один месяц.

Когда определились с базовой конструкцией, я перешел к следующему, не менее важному вопросу — аэродинамической чистоте. Именно здесь, в нюансах, в мелочах, и скрывались те десятки километров в час, которые отделяли хороший самолет от выдающегося.

— Итак, товарищи, фюзеляж, — я обвел взглядом конструкторов. — Какие будут предложения по его форме и сопряжению с крылом?

С места, не дожидаясь приглашения, поднялся Бартини. Его мечтательные итальянские глаза буквально горели огнем. Он быстро подошел к доске и, взяв мел, начал чертить.

— Чтобы минимизировать вредную интерференцию потока между крылом и фюзеляжем, его сечение не должно быть овальным или круглым. Оно должно быть треугольным, сужающимся кверху. Таким образом, воздух, обтекающий фюзеляж, не будет сталкиваться с потоком, идущим над корневой частью крыла.

Конструкторы-практики смотрели на его элегантные, но нетехнологичные схемы с плохо скрываемым скепсисом. Первым не выдержал Поликарпов.

— Роберт Людвигович, это все красиво в теории. Но как вы себе представляете изготовление такого фюзеляжа в массовой серии? И, главное, как вписать в этот узкий верхний гаргрот кабину пилота и оборудование?

— Если бы наш двигатель «Испано-Сюиза» был перевернутым, — вмешался я, и все взгляды обратились ко мне, — то есть, с коленвалом наверху, а блоками цилиндров — внизу, предложение товарища Бартини имело бы смысл. Это позволило бы нам резко сузить верхнюю часть фюзеляжа и улучшить обзор пилоту.

Я сделал короткую паузу, мысленно делая себе пометку: немедленно дать задание Климову на разработку перевернутой версии «Испано-Сюизы».

— Но поскольку мы работаем с существующим мотором, это решение пока преждевременно, — я посмотрел на Поликарпова. — Николай Николаевич, а ваше предложение?

Поликарпов, почувствовав, что ему дали возможность реабилитироваться, оживился.

— Я предлагаю более простое и проверенное решение. Крыло типа «обратная чайка». Изогнув центроплан вниз, к фюзеляжу, мы решаем сразу три задачи. Уменьшаем высоту и вес стоек шасси. Улучшаем обзор пилоту вперед-вниз. И, как и предлагает товарищ Бартини, убираем стык крыла и фюзеляжа из зоны максимального разряжения, снижая интерференцию.

— Прекрасное решение, — кивнул я. — Дает нам несколько преимуществ сразу. Принимается. Теперь — крыло. Вернее — профиль крыла. Мнения?

Все тут же посмотрели на Петлякова. Именно он отвечал у Туполева за конструкции крыла, являясь признанным авторитетом отрасли. Откашлявшись, Владимир Михайлович авторитетным, уверенным тоном произнес:

— Наилучшим, несомненно, был бы профиль типа ЦАГИ P-IIa, P-III или аналогичный им профиль NACA 2412- толщина 12% на 30% хорды. Именно с такими профилями работает товарищ Полика…

— И именно поэтому он непригоден! — оборвал его я.

Воцарилась напряженная тишина. Поликарпов поморщился, как от зубной боли.

Я вновь указал на фотографию итальянского «рекордсмена».

— Товарищи, мы все знаем о рекорде M. C.72. Но кто-нибудь задавался вопросом, почему он так быстр? Мощный мотор? Да. Но такой же мотор на другом самолете никогда не даст такой скорости. Секрет здесь!

Я указал на крыло Макки.

— Посмотрите на это крыло. Оно почти плоское. Его относительная толщина — не более 7%. И максимальная толщина вынесена вперед. Где здесь ваш любимый профиль с толщиной на 30% хорды? Его нет. Итальянцы от него отказались. Почему?

Все продолжали молчать.

— Потому что на скоростях свыше 500 км/ч законы аэродинамики меняются. Классический профиль создает огромное волновое сопротивление. Итальянцы, ценой огромного риска, нашли решение: тонкий, острый профиль, который не борется с потоком, а «протыкает» его.

— Но это рекордный самолет! Он даже не может взлететь с обычного аэродрома. Посмотрите на этот M. C.72: ему нужны огромные поплавки и километры водной глади для разбега. Это плата за скорость. Или вы предлагаете перевести нашу истребительную авиацию на гидросамолеты? — со скрытой насмешкой спросил Кочеригин.

— Категорически «нет». Мы не строим рекордный гидроплан. Нам нужен истребитель. И наша задача — взять гениальную идею Кастольди и адаптировать ее для боевого самолета. Мы должны найти способ вернуть этому «рекордному» крылу подъемную силу на малых скоростях.

— А я согласен! — вдруг произнес Сухой. Все обернулись к нему. Этот конструктор, несмотря на некоторую неудачливость, обладал вполне определенной репутацией: он никогда не был лизоблюдом.

— Для таких скоростей, — продолжал Павел Осипович, — нужен тонкий, скоростной профиль. Конечно, это резко ухудшит взлетно-посадочные характеристики…

— Совершенно верно, — подтвердил я. — По данным нашей разведки, проверенным и подтвержденным расчетами ЦАГИ, американцы в NACA сейчас активно работают над созданием специальных скоростных профилей с относительной толщиной порядка 13–15 процентов. Мы возьмем за основу именно их. А проблему взлета и посадки решим иначе, — я обвел всех жестким взглядом. — Мы применим на этом крыле самую мощную механизацию, какую только сможем создать. Щелевые закрылки по всему размаху и автоматические предкрылки по передней кромке. Скорость будем гасить не профилем, а механизацией. И нагрузку на крыло придется сделать заметно выше того, что принято в нашем самолетостроении. Увы, это плата за скорость.

По лицам собравшихся я видел, что многих мне не удалось переубедить. Ну ничего, практика покажет, кто был прав.

Наконец, перешли к технологии. Вся эта идеальная аэродинамика останется на бумаге, если поверхность самолета не будет идеально гладкой.

— Мы на И-14 уже отработали технологию потайной клепки, — доложил Сухой. — С предварительной выштамповкой углублений в листах обшивки, чтобы утопить в них головки заклепок.

— Технология товарища Сухого — это наш необходимый минимум на сегодня. Она принимается для прототипа, — сказал я. — Но на перспективу мы должны думать дальше. Я ставлю перед вами, и перед металлургами, две задачи будущего. Первое — переход на крупнопанельную сборку крыла и фюзеляжа, чтобы до минимума сократить количество швов и стыков. И второе — освоение технологии точечной контактной сварки алюминиевых сплавов. Это даст нам идеально гладкую поверхность и невиданную скорость производства.

Конструкторы молчали. Для 1933 года это все звучало как научная фантастика.

— Следующий пункт. Шасси и винтомоторная группа. Какие идеи?

— Шасси можно не убирать, а закрыть обтекателями, как на американских истребителях, — по инерции предложил Кочеригин, представитель старой школы. — Это проще в производстве и надежнее.

— Это минус восемьдесят, а то и сто километров в час от максимальной скорости, — отрезал я. — Забыли. Только убираемое шасси. Типовые варианты гидросистемы и кинематики, разработанные в ЦАГИ, принимаем за основу. Вопрос в том, как его убирать. Гидравлически, пневматически, электроприводом или вручную?

— Я бы предложил пневматику. Это облегчит и удешевит всю систему! — заявил Яковлев.

— Если ориентироваться на дешевизну, то ручной привод оптимален! — не согласился Поликарпов.

— Ручной привод — это трудоемко и долго. Гидравлика надежнее. А электроприводы на шасси у нас не разработаны, — подал голос Сухой.

— У нас приоритет — облегчение конструкции. Скорее всего надо принять пневмопривод, — подвел я итог. — Хорошо, с шасси все ясно. Вопросы есть?

Вопросов не было. Эта технология, хоть и сложная по меркам начала 30-х годов, была принята всеми как неизбежность.

— Хорошо. Теперь винт. Очевидно, что для мотора такой мощности нужен винт изменяемого шага. Схема редуктора и втулки у нас, в целом, есть. Задача — доработать ее под вал «Испано-Сюизы» и обеспечить надежность. Но есть один принципиальный момент. Я предлагаю сразу проектировать самолет под трехлопастный винт.

В зале повисло недоуменное молчание. Конструкторы переглянулись. Трехлопастный винт изменяемого шага (ВИШ) в 1933 году выглядел такой же экзотикой, как и реактивный двигатель. Первым не выдержал Петляков, представитель туполевской школы.

— Леонид Ильич, позвольте, но это… невозможно! — в его голосе звучало искреннее изумление. — У нас нет ни технологии изготовления таких сложных металлических лопастей, ни, что самое главное, опыта проектирования втулки для трехлопастного винта изменяемого шага! Это же чудовищно сложный и тяжелый узел! Центробежные силы на таких оборотах просто разорвут ее! Мы убьем годы и не получим никакого результата! Между тем двухлопастный ВИШ уже есть, и после доработки прекрасно встанет на «Испано».

— В каком-то смысле я с вами согласен, Владимир Михайлович. Но двигатель «Испано-Сюиза», который Климов сейчас осваивает, уже через год-два, после форсирования, перешагнет рубеж в тысячу, а затем и в тысячу двести лошадиных сил. А двухлопастный винт, товарищи, просто физически не сможет «переварить» такую мощность. Концы его лопастей уйдут на сверхзвуковую скорость, и вся его эффективность катастрофически упадет. Мы упремся в непреодолимый барьер, и наш скоростной истребитель навсегда застрянет на скоростях, которые нас не устраивают.

Я обвел взглядом конструкторов, видя на их лицах смесь скепсиса и напряженной работы мысли.

— Поэтому я ставлю задачу следующим образом. Прототип, первый летный экземпляр, мы строим и испытываем с отработанным двухлопастным ВИШем. Но вся носовая часть, моторама, капоты, компоновка — должны с самого начала проектироваться с заложенной возможностью быстрой и безболезненной установки трехлопастного винта. Чтобы мы не переделывали потом весь самолет. А Центральному аэрогидродинамическому и Центральному институту авиационного моторостроения — я даю прямое поручение. Немедленно начать всесторонние научно-исследовательские работы по отработке технологии и конструкции трех- и даже четырехлопастных винтов. Чтобы через два года, когда у нас будет мощный мотор, у нас был для него и подходящий винт. Мы должны решать проблему до того, как она возникнет, а не героически преодолевать ее потом.

Среди конструкторов пробежал шумок — недоумение.

— Еще один принципиальный вопрос, — я обвел взглядом уставшие, но внимательные лица конструкторов. — Система охлаждения. Мы убираем шасси, делаем потайную клепку, боремся за каждый миллиметр, а потом вешаем под фюзеляж или под крылья огромный, уродливый сотовый радиатор, который «съест» нам до пятидесяти километров в час скорости. С этим варварством надо что-то делать….

В этот момент с места, не дожидаясь приглашения, поднялся Бартини. Его глаза горели фанатичным огнем теоретика, наконец-то дождавшимся своего звездного часа.

— Совершенно верно! — с легким, певучим итальянским акцентом произнес он. — Радиатор в потоке — это анахронизм! Есть куда более изящное и эффективное решение! Пароконденсационное охлаждение!

Он подошел к доске и, стерев предыдущие чертежи, начал быстро рисовать.

— Мы доводим воду в рубашке двигателя до кипения. Затем пар по трубам отводится в обшивку крыла, которая и становится единым, огромным поверхностным конденсатором! Набегающий поток воздуха охлаждает пар, он превращается в воду и возвращается в мотор — и никаких выступающих частей! Идеальная аэродинамика! Мой экспериментальный самолет «Сталь-6» с этой системой и обычным американским мотором «Кертисс» показал скорость в 420 километров в час! Больше, чем у любого истребителя в мире!

— Роберт Людвигович, — сказал я, когда он закончил. — С точки зрения чистой аэродинамики такая схема, и правда, оптимальна.

Он благодарно кивнул, ожидая, что я приму его предложение.

— Но, — я сделал паузу, — мы строим не рекордный самолет, а боевой. И я задам вам один простой вопрос. Что станет с вашей прекрасной системой после обстрела?

— Она прекрасно выдержит обстрел! Конечно, пар из простреленного крыла начнет уходить, но пар — не вода, утечка далеко не сразу опустошит систему охлаждения. По нашим расчетам, на 10–15 минут его хватит — этого достаточно, чтобы выйти из боя и приземлиться на своей территории…

— Простите, — перебил его я — а вы как считали? Из какого диаметра пули вы исходили? Винтовочного калибра?

Бартини кивнул.

— Ну так я вас огорчу. Уже в недалеком будущем самолеты будут вооружать крупнокалиберными пулеметами и скорострельными орудиями.

Бартини нахмурился, собираясь ответить, но я не дал ему.

— А мы, товарищи, должны ориентироваться даже не на пулеметы. Мы должны думать о том, что через два-три года основным вооружением истребителей станут 20-миллиметровые автоматические пушки. Один-единственный их снаряд с разрывным зарядом, пробивший ваше крыло-конденсатор, вызовет мгновенную разгерметизацию всей системы. Это не дырочка в семь с половиной миллиметров, нет! От разрывных снарядов даже в металле получаются дыры размером в две ладони. Давление пара упадет, вода перестанет возвращаться в двигатель. Мотор заклинит через минуту. А кроме того, при эксплуатационных нагрузках герметичность швов нарушится, и крыло начнет «парить» даже без боевых повреждений. Так что ваша система, при всем ее аэродинамическом совершенстве, абсолютно не боеспособна.

Бартини молча отошел от доски. Его красивая теория разбилась о жестокую прозу войны.

— Нет, товарищи, — заключил я. — Мы пойдем другим путем. Более сложным, но более надежным. Вместо воды мы будем использовать высокотемпературную охлаждающую жидкость — этиленгликоль. Это позволит нам уменьшить требуемый объем системы, а значит, и размер радиаторов. А сами радиаторы мы уберем из-под фюзеляжа и разместим в самом аэродинамически чистом месте — в передней кромке, в носке крыла. Да, это усложнит конструкцию крыла. Но это резко снизит лобовое сопротивление и повысит боевую живучесть.

Я снова обвел взглядом притихших конструкторов.

— И еще одна задача для размышления. Реактивный момент от винта такого мощного мотора будет огромным, самолет будет постоянно стремиться накрениться влево. Нужно искать аэродинамические способы компенсации этого момента. Подумайте вот над чем. Что, если сделать радиатор в левой плоскости крыла большего размера, чем в правой? Возможно, разница в их лобовом сопротивлении поможет нам частично парировать этот уводящий момент.

Конструкторы молчали, переваривая эту нетривиальную, но абсолютно логичную инженерную мысль. То, что идею эту я подрезал у «Мессершмидта», когда в детстве собирал модельку Ме-109, я им, конечно, не рассказал.

— Итак, товарищи, — я обвел взглядом уже порядком уставших конструкторов. — Мы определили облик будущего истребителя. Теперь главный вопрос — кто будет его строить?

В зале повисла напряженная тишина. Каждый из присутствующих — Поликарпов, Сухой, Петляков — мысленно примерял на себя эту роль. Понятное дело — ведь это был жирный шанс войти в историю. Среди всех особо выделялся тревожный взгляд Яковлева. Мысли его были понятны — ведь я уже обещал ему место генерального. «Неужели ты передумал?» — говорили его глаза.

— Никто, — сказал я, и по рядам пронесся недоуменный шепот. — И одновременно — все.

Я развернул на доске заранее подготовленный большой лист ватмана со схемой.

— Товарищи, мы не можем позволить себе роскошь внутренней конкуренции и распыления сил. Поэтому мы не будем создавать пять разных прототипов. Мы создадим один. Но в его разработке примут участие все лучшие умы страны. Мы создаем временную структуру — Специальное конструкторское бюро номер один, СКБ-1.

Взяв мел, я стал быстро чертить на доске.

— Вот его структура. У самолета не будет одного главного конструктора в привычном понимании. Будет системный архитектор в моем лице, отвечающий за общую концепцию и увязку всех систем. Но за каждое направление будет отвечать свой отдел во главе с лучшим специалистом в этой области.

Я начал зачитывать, и с каждым новым пунктом напряжение в зале росло.

— Отдел общей аэродинамики и компоновки, отвечающий за идеальную внешнюю форму. Руководитель — товарищ Бартини. Отдел силовой конструкции фюзеляжа — товарищ Яковлев. Отдел конструкции крыла — товарищ Лавочкин и его заместители товарищи Петляков и Сухой. Вы, Семен Алексеевич, — я посмотрел на Лавочкина, — знаете все о технологии массового производства. Владимир Михайлович обладает богатым опытом конструирования крыла, наработанном в КБ Туполева. А вы, Павел Осипович, лучший в стране прочнист. Вы создадите легкое, прочное крыло с отличной механизацией.

Я продолжал, не давая им опомниться.

— Отдел оперения и управления — также за товарищем Яковлевым. Его опыт создания легких спортивных машин нам пригодиться. Отдел шасси и механизации — товарищ Кочеригин. Вы знаете, что такое садиться на полевые аэродромы. Отдел винтомоторной группы — молодые, но очень перспективные товарищи Микоян и Гуревич. И, наконец, кабиной и вооружением займетесь вы, Николай Николаевич, — я кивнул Поликарпову. — Здесь ваш опыт незаменим. Никто лучше вас не знает, что нужно летчику в бою.

— Это… это коллективное творчество неприемлемо! — не выдержал Петляков, вскакивая с места. Его лицо было багровым. — Так самолеты не строят! Это путь в никуда! У машины должен быть один отец, один главный конструктор!

— У этого самолета будет один главный конструктор, Владимир Михайлович. Советское государство. А ваша задача — не спорить, а безупречно выполнить свою часть общей работы, — я обвел всех жестким взглядом. — И запомните главное правило СКБ-1. Общая схема — это закон. Ваша деталь, ваш узел должен идеально, до микрона, стыковаться с узлом вашего соседа. Учитесь работать сообща, отринув все личные амбиции. Вся работа по проверке совместимости будет вестись на полноразмерном деревянном макете. И отвечать за общую организацию работ, за увязку всех департаментов будет товарищ Яковлев. С него персональный спрос за сроки и результат.

Конструкторы молчали, ошеломленные этим неслыханным, почти невозможным планом работ. Шутка ли — за год с нуля сделать машину, буквально нашпигованную инновациями, да еще в такой, кхм, «широкой кооперации!» В этот момент руку поднял Бартини.

— Товарищ Брежнев, выработанная нами концепция прекрасна, — сказал он своим мягким, с акцентом, голосом. — Но есть одна проблема. Скорости, о которых мы говорим, шестьсот, а в перспективе и шестьсот пятьдесят километров в час, это очень малоисследованная область аэродинамики. Существующая аэродинамическая труба ЦАГИ Т-1, с ее открытой рабочей частью, на таких скоростях будет давать колоссальные погрешности в измерениях. Мы не сможем надежно проверить наши расчеты! Придется строить самолет вслепую.

Тут мне ничего не оставалось, кроме как мрачно кивнуть. Гений-теоретик на этот раз был абсолютно прав. Мой прекрасный план упирался в совершенно непреодолимое препятствие — в отсутствие фундаментального исследовательского инструмента.

— Спасибо за это замечание, Роберт Людвигович. Вы совершенно правы.

Я повернулся к своему помощнику.

— Немедленно подготовьте проект докладной записки на имя товарища Сталина. О необходимости форсированного строительства для ЦАГИ новой, большой аэродинамической трубы замкнутого типа.

Но было совершенно понятно — ни за год, ни за два такой трубы не построить. А она нужна была вчера.

Глава 18

На следующее утро в тишине кабинета я перечитывал протокол вчерашнего бурного совещания. На бумаге все выглядело гладко, логично и даже величественно. Рождался новый самолет, рождалась новая промышленная кооперация. Но последняя реплика Бартини занозой засела в сознании. «Мы рискуем построить самолет вслепую». Эта фраза сводила на нет все мои гениальные планы, превращая их в дорогую и опасную лотерею.

Позвонив в приемную, я произнес:

— Срочно. Принесите мне все, что есть по аэродинамическим трубам Центрального аэрогидродинамического института. Отчеты, схемы, планы развития. Все. А заодно — сведения о том, как обстоят дела за рубежом.

Через час передо мной лежала тощая папка. Ее содержимое было удручающим. Я смотрел на фотографии и схемы главных инструментов советской авиационной науки, и у меня волосы шевелились на голове. Гигантские, неуклюжие конструкции из дерева и фанеры, стянутые железными обручами, больше всего походили на дирижабли или бочки мифических размеров. Это и были знаменитые трубы Т-1 и Т-2, построенные еще в начале двадцатых на улице Радио. Трубы открытого типа, где воздух огромным деревянным пропеллером, который вращал электромотор от трофейной немецкой субмарины, засасывался из пыльного ангара, проходил через небольшую рабочую зону с моделью и выбрасывался обратно.

Я смотрел на эти снимки и невольно вспоминал свою, другую жизнь. Вспоминал, как наше небольшое конструкторское бюро, занимавшееся беспилотниками, билось над проблемой флаттера — срывных, разрушающих колебаний крыла на определенной скорости. Наш аппарат, идеально выглядевший на экранах мониторов в программах компьютерного моделирования, в реальности рисковал развалиться в воздухе. И только после нескольких недель продувок в современной аэродинамической трубе, сверки полученных данных с результатами расчетов на вычислительном кластере, мы смогли найти и устранить эту ошибку. Тогда, в той жизни, это казалось рутиной. Тогда у нас было компьютерное моделирование и огромный опыт исследований. А здесь у них были логарифмическая линейка, талант и гениальная инженерная интуиция.

Но на одной интуиции мы шестьсот пятьдесят километров в час не полетим. Строить истребитель с таким скачком скорости и совершенно новой аэродинамикой, не имея возможности надежно проверить расчеты — это была авантюра, граничащая с безумием. Помнится, читая про довоенную авиацию, я удивлялся тому, как много моделей самолетов создавалось в то время. Кто только их не делал — и Поликарпов, и Илюшин, и Бартини, и Лавочкин, и Гудков, и Григорович, и Кочеригин, и Пашинин, и Туполев, и Петляков… Казалось бы — зачем делать десятки вариаций истребителя — сосредоточьтесь на 2–3, и доводите их до ума! А вот поэтому: потому что конструкторы тыкались вслепую. Любая непрогнозируемая мелочь — неверный угол зализа крыла, неправильная форма фонаря — могла привести к катастрофе или, как минимум, к резкому снижению характеристик. Далеко ходить не надо: основная надежда начала 30-х, самолет И-14 конструктора Сухого, оказался неудачен из-за того, что на готовой машине проявилась интерференция между крылом и хвостовым оперением. А вот И-16 Поликарпова, очень схожий конструктивно, по чистой случайности оказался лишен этого недостатка. Поэтому и рисовали сотни самолетов, конструировали десятки прототипов, чтобы в итоге получить одну — две годные модели.

У американцев все было намного лучше. NАСА располагала гигантской аэродинамической трубой, позволявшей продувать целые самолеты, а не модели. Немцы ускоренным темпом работали над современнейшей трубой высокого давления. Что было у англичан и французов — информации не было, но они, ясное дело, тоже просто так не сидели.

Решение было только одно: стране, как воздух, нужен был новый научный инструмент. Новая, большая, скоростная аэродинамическая труба. А это означало — снова идти к Сталину. Снова просить. Только вот… что? Я мог выбить деньги, ресурсы, подключить ОГПУ для ускорения стройки. Но я не был специалистом в конструировании аэродинамических труб, и даже смутно представлял себе их устройство на уровне науки 30-х годов. Идти к Хозяину с общими словами «нам нужна хорошая труба» было нельзя. Нужно было прийти с готовым, безупречным, технически обоснованным предложением. А для этого требовалось посоветоваться с единственным человеком в стране, который был в этом вопросе непререкаемым авторитетом.

Определив проблему, я поднял трубку «вертушки».

— Дора?

— Слушаю, Леонид Ильич.

— Соедини меня с Центральным аэрогидродинамическим институтом. Мне нужен академик Чаплыгин. Лично. Скажите, что я приеду к нему через час.

* * *

Пока я ехал в ЦАГИ на улицу Радио, в голове проносились имена титанов, создавших русскую авиационную науку. Со студенческой скамьи я помнил, что таковых было трое: Жуковский, Чаплыгин и Юрьев. Жуковский — гениальный отец-основатель, но его имя уже ушло в историю: он умер 12 лет назад. Юрьев — блестящий изобретатель, пионер вертолетостроения, придумавший основной узел вертолета — автомат перекоса винта. Но его стихия — винтокрылые машины, а это — слишком специфическая область. Оставался один человек: фигура, равная по масштабу самому Жуковскому — его ученик, наследник и многолетний руководитель ЦАГИ, академик Сергей Алексеевич Чаплыгин. Величайший теоретик и практик, он знал институт, его нужды и боли изнутри. В общем, по аэродинамике — это к нему.

Поездка из гранитного, помпезного центра власти на старую московскую окраину, на улицу Радио, была похожа на путешествие во времени. Здесь, в старинных, краснокирпичных зданиях бывших лабораторий МВТУ и находился сейчас «старый корпус» ЦАГИ. Тесно, неудобно, а главное — нет нужной материальной базы. Все это знают, все об этом говорят, но… Но дело не трогается с места.

Сергей Алексеевич Чаплыгин принял меня в своем небольшом кабинете. Внушительная, грузная фигура, крупное лицо с седой бородой клинышком, тяжелый взгляд умных, проницательных глаз. Он двигался медленно, опираясь на палку, но в каждом его жесте чувствовалась несокрушимая внутренняя сила. Уже отошедший от формального руководства институтом из-за возраста и болезней, он сохранял полномочия начальника аэрогидравлической лаборатории, оставаясь его неформальным лидером и высочайшим авторитетом.

Я с почтением поздоровался.

— Сергей Алексеевич, — начал я, решив не ходить вокруг да около, — мы приступили к созданию истребителя нового поколения. Задачи поставлены предельно жесткие. Скорости — за шестьсот километров в час. Конструкторы готовы работать, но мы столкнулись с одной фундаментальной проблемой…

Он прервал меня, даже не подняв головы от бумаг, лежавших перед ним на столе.

— … с проблемой достоверности аэродинамических продувок. Я знаю.

Я замолчал, пораженный.

— Вы уперлись в стену возможностей нашей трубы Т-1, — продолжал он ровным голосом. — Ожидаемо! Я предупреждал об этом Наркомтяжпром еще два года назад. Но меня тогда не услышали.

Он наконец поднял на меня свой тяжелый, усталый взгляд.

— Мы уже один раз обожглись на этом, молодой человек, когда строили экспериментальный самолет КОМТА. Из-за малого диаметра нашей трубы нам пришлось делать испытательную модель слишком маленькой, с низкими числами Рейнольдса. И все равно края крыльев упирались в стенки продувочной трубы. Получили на продувке одни цифры. А когда построили полноразмерный самолет, он показал совершенно другие характеристики. И не полетел. Оказалось, что именно на законцовках крыльев образовался срыв потока, резко ухудшивший аэродинамику. Миллионы народных рублей, годы труда лучших инженеров — все было выброшено впустую. Вы, как я полагаю, не желаете повторить эту ошибку с вашим новым истребителем?

— Именно поэтому я здесь, Сергей Алексеевич, — сказал я. — Что нам нужно? Какой инструмент вам необходим, чтобы обогнать немцев и американцев?

Чаплыгин мгновенно оживился.

— Если уж просить у правительства, то просить нужно не заплатку на старый кафтан, а полноценный инструмент на вырост. Первое. Нам нужна совершенно новая труба — замкнутого типа. В ней можно разогнать воздух до намного больших скоростей. Второе: рабочая часть трубы должна быть не менее семи-восьми метров в диаметре, чтобы мы могли продувать не крошечные модельки, а большие, подробные макеты, а то и целые части самолета.

Сев на любимого конька, академик, казалось, помолодел.

— Но самое главное, Леонид Ильич, рабочая среда должна быть переменной плотности! Мы должны иметь возможность с помощью мощных компрессоров сжимать в ее герметичном контуре воздух до двадцати, а то и более, атмосфер. Только так, в сжатом воздухе, мы сможем на небольшой модели в точности воспроизвести реальные условия полета полноразмерного самолета на больших скоростях. Только так мы получим достоверные цифры!

Я слушал его, и в голове складывался план доклада Сталину.

— Спасибо, Сергей Алексеевич. Это именно то, что я хотел услышать. Я обещаю вам, у Центрального аэрогидродинамического института будет лучшая в мире аэродинамическая труба.

Он ничего не ответил, лишь проводил меня долгим, усталым взглядом. Похоже, он слишком часто слышал обещания.

Прямо из ЦАГИ я направился к Сталину. Поскребышев, сидевший за столом секретаря, поднял на меня свои бесцветные глаза и, прикрыв ладонью трубку телефона, прошептал одними губами: «Не в духе. Зерно». Я кивнул, понимая, что разговор будет трудным. Последний месяц все время Политбюро было отдано решению проблемы хлебопоставок. Очень плохой урожай этого года сломал многие планы.

Когда меня вызвали, я вошел в кабинет с чувством человека, идущего по минному полю. Сталин, сосредоточенный и мрачный, против своего обыкновения сидел за столом, заваленный сводками хлебопоставок. Густой табачный дым, сизой пеленой витавший в кабинете, делал ситуацию еще более тревожной.

— Слушаю вас, таварищ Брэжнев, — произнес он, не поднимая головы. — Гаварят, у вас срочное дело. Важнее хлеба.

— Это дело напрямую связано с хлебом, товарищ Сталин, — ответил я, решив идти в наступление. — Точнее, с тем, чтобы наш хлеб в будущем не горел под вражескими бомбами.

Присев, я коротко, без лишних деталей, изложил суть проблемы, закончив словами академика Бартини о риске «строить самолеты вслепую».

— Чтобы создать истребитель, способный защитить наши города и заводы, нам нужен новый научный инструмент. Новая, большая аэродинамическая труба. Я консультировался с академиком Чаплыгиным. Мы должны как можно скорее перейти от использования примитивных труб открытого типа к трубам нового поколения. Нам нужна труба замкнутого типа, где воздух циркулирует по кругу, что позволит достичь больших скоростей при меньшей мощности.

Сталин молчал, продолжая изучать свои бумаги.

— Но главное, — я повысил голос, — труба должна быть переменной плотности. Внутри ее герметичного контура мы должны создать компрессорами высокое давление. Только так, в сжатом воздухе, мы сможем на моделях воспроизвести реальные условия полета и получить точные данные. Самые сложные части — мощный осевой компрессор и электромоторы — предлагаю немедленно закупить за валюту у швейцарской фирмы «Браун-Бовери», а саму трубу строить своими силами, присвоив стройке статус литерного объекта.

Только тут он поднял на меня свой тяжелый, усталый взгляд.

— Валюта… — глухо произнес он. — Вы просите валюту на швейцарские кампрэссоры, когда у нас не хватает золота? Ви слышали про нэурожай? Где мне брать вам валюту?

Пока он говорил, я уже лихорадочно раздумывал над тем, как же мне отстоять свое предложение. Нужно было немедленно, на ходу, искать другое решение. И я его нашел.

— Есть другой вариант, товарищ Сталин, — я заставил себя говорить спокойно, хотя внутри все похолодело. — Менее эффективный, но он позволит нам решить главную, самую неотложную задачу.

Он вопросительно поднял брови.

— Мы можем пойти на компромисс. Мы откажемся от идеи переменной плотности и, соответственно, от закупки дорогих компрессоров. Но мы построим трубу замкнутого типа, атмосферную, но очень большую. С диаметром рабочей части не в семь, а в одиннадцать метров.

Я видел, как в его глазах появился интерес.

— В такую трубу мы сможем поместить и продуть в натуральную величину не модель, а целиком весь наш будущий истребитель — с работающим двигателем, с вращающимся винтом. Да, мы не сможем моделировать полеты тяжелых бомбардировщиков. Но главную, самую острую проблему — создание скоростного истребителя — мы решим. А к вопросу о компрессорах и продувке моделей больших самолетов вернемся через несколько лет, когда страна станет богаче.

Сталин долго молчал, барабаня пальцами по столешнице. Во взгляде его появилось нечто похожее на уважение. Похоже, он оценил мою гибкость и умение найти выход в безвыходной ситуации.

— Харашо, — наконец произнес он. — Стройтэ вашу большую трубу. Пока — без кампрэссоров. Деньги в рублях найдем.

— Товарищ Сталин, есть еще один вопрос. Сроки. Обычными методами такую махину мы будем строить пять, а то и семь лет. А истребитель нам нужен через год.

Он поднял на меня тяжелый, вопросительный взгляд.

— Я прошу вас принять два решения. Первое. Присвоить строительству новой аэродинамической трубы ЦАГИ статус литерного объекта особой государственной важности. Это означает первоочередное снабжение материалами, оборудованием и рабочей силой, в обход всех планов и наркоматов.

— И второе, — тут я сделал паузу, понимая, что сейчас вторгаюсь в его любимую, почти священную вотчину. — Для ведения бетонных и монтажных работ я прошу перебросить на эту стройку лучшие, самые опытные бригады Метростроя. Они обладают уникальными навыками скоростного строительства сложнейших бетонных сооружений. Без них мы увязнем на годы.

Лицо Сталина мгновенно потемнело. Метро было его гордостью, его личным проектом. Отвлечение оттуда даже одного человека он воспринимал как личное оскорбление.

— Метро? — переспросил он с ледяной угрозой в голосе. — Нэужели без этого не обойтись? У нас что, других строителей нет?

— Мне неизвестны другие строители, способные сделать столь важный объект быстро и с надлежащим качеством, — жестко парировал я. — А без нового истребителя вся наша страна, включая московское метро, станет беззащитной мишенью для вражеских бомбардировщиков. Труба — это оружие. Такое же, как танк или пушка. И строить ее нужно так же быстро.

В кабинете повисла тяжелая, гнетущая тишина. Где-то там, в ноосфере сейчас кипела битва двух воль, двух приоритетов.

— Харашо, — наконец, выдавил он сквозь зубы. — Будут вам и метростроевцы. И литера. Но если через два года трубы не будет…

Он не закончил, но я и так все понял.

Получив все, что хотел, и даже больше, я вышел в приемную. Ощущение было такое, будто я разгрузил вагон со свинцом. И тут я буквально нос к носу столкнулся с Хрущевым. Он сидел на краешке стула, весь какой-то взъерошенный, возбужденный, с горящими глазами, и держал в руках пухлую папку. Увидев меня, он вскочил, в его взгляде мелькнула смесь зависти и почтительного страха. Отчего-то покраснев, он торопливо кивнул и бочком проскочил в кабинет Сталина.

Я кивнул ему, с удивлением повернувшись к Поскребышеву:

— А этот что здесь делает?

Поскребышев, провожая меня к двери, понизил голос до едва слышного шепота:

— С идеей прорвался. Насчет Казахстана. Предложил удивительно масштабный план преобразования всей казахстанской степи в цветущий сад. Товарищу Сталину, кажется, понравится…

Я с трудом сдержал улыбку. Ловушка сработала. Механизм, запущенный моей докладной запиской, пришел в движение. Ну-ну. Запасаемся попкорном и наблюдаем…

* * *

Идея, подброшенная Мельниковым, овладела Хрущевым как лихорадка. Снова и снова он обдумывал эту мысль — освоение целинных земель Казахстана — и с каждым разом она овладевала им все сильнее. Дошло до того, что Никита Сергеевич потерял сон: в мечтах он уже видел себя не просто секретарем обкома, а вождем грандиозного похода за хлебом, новым Ермаком, покоряющим степь. А тут еще и неурожай! Используя тяжелую ситуацию с зерном как таран, он пробился на прием к Сталину. Когда он переступал порог кремлевского кабинета Хозяина, его буквально трясло: ведь это был шанс, выпадающий раз в жизни. Шанс доказать свою преданность и незаменимость главному человеку в стране.

Правда, в дверях он столкнулся с этим молодым выскочкой, Брежневым. На мгновение сердце екнуло: а вдруг он уже опередил его с докладом по Казахстану? Но тотчас же Никита припомнил, что Брежнев последнее время плотно занимается военной промышленностью и, скорее всего, приходил он к Сталину по совсем иному поводу. Впрочем, в любом случае, отступать было некуда. Доклад готов. Надо его произнести.

Он вошел в кабинет не своей обычной, развалистой походкой хозяйственника, а быстро, пружинисто, как человек, несущий благую весть. В руках у него была пухлая папка с расчетами и картами.

Сталин молча указал ему на стул, встал из-за стола и начал по своему обыкновению расхаживать по ковру.

— Гаварите, таварищ Хрущев. Мне доложили, у вас срочное дело?

— Срочное и важнейшее, товарищ Сталин! — зычный, с характерным южнорусским «гэканьем» голос Хрущева загремел в тишине кабинета. — Речь о хлебе! Хлеб — это основа всего! Мы строим социализм, а с хлебом перебои. Это непорядок!

Сталин остановился и посмотрел на него в упор.

— Я знаю, что с хлебом перебои. Вся страна об этом знает. Давайте к делу. Прэдложения ваши какие?

— Предложение одно, товарищ Сталин! Решительное и большевистское! Мы ищем крохи у себя под ногами, а у нас целая сокровищница пропадает втуне! Я говорю про целинные и залежные земли Казахстана!

Он вскочил, подбежал к карте Советского Союза на стене и широким жестом записного демагога обвел огромную территорию к востоку от Урала.

— Вот где наше спасение! Я изучил этот вопрос! Там миллионы, десятки миллионов гектаров плодороднейшего чернозема, который веками не знал плуга! Мы можем и должны в кратчайшие сроки, проявив революционную смелость, бросить клич комсомолу, поднять молодежь! Отправить тысячи тракторов! Распахать эти степи и дать стране невиданный, сказочный урожай!

Сталин молча, подойдя к столу, взял в руки папку. Полистал ее.

— Идэя интэрэсная. Нэ вы первый о ней мне говорите. Но мне рассказывали, что это дело требует долгой, тщательной падготовки. Новых тракторов, жилья для людей, элеваторов. А вы гаварите — в кратчайшие сроки…

Хрущев, увидев, что его могут обойти, бросился в атаку с удвоенной энергией.

— Подготовка — это дело наживное, товарищ Сталин! Главное — начать! Главное — большевистский напор! Мы брали Зимний, мы победили в Гражданской! Неужели мы не сумеем покорить какую-то степь⁈ Дайте мне указание, дайте мне ресурсы, и я вам клянусь, что через два, максимум три года казахстанская целина завалит страну зерном!

Он стоял посреди кабинета, коренастый, пышущий энергией, как будто готов был немедленно ринуться в бой.

— Я готов, товарищ Сталин! Если партия и вы лично доверите мне, я готов возглавить этот великий поход! Готов сам поехать туда, жить в палатке, есть из одного котла с трактористами!

Сталин долго, не мигая, смотрел на него. А почему бы и нет — подумал он. Есть стратегическая проблема, и вот, пожалуйста — нашелся энергичный исполнитель. Почему бы не попробовать?

— Харашо, — наконец произнес он. — Энтузиазм — это тоже сила. Мы дадим вам вазможность праявить себя!

* * *

Через несколько дней газеты вышли с аршинными заголовками. На первой полосе «Правды» — портрет улыбающегося Никиты Сергеевича и постановление ЦК: с невероятной помпой, под грохот фанфар, он назначался Уполномоченным ЦК и Совнаркома по освоению целинных и залежных земель.

Читая эти строки, я мысленно усмехался. Он получил то, чего так жаждал, свой персональный повод выслужиться, свой путь к славе. Ему дали в руки знамя, карт-бланш и огромные ресурсы. И первые результаты его деятельности проявятся аккурат к 37-му году… Эх, и наворотит же он к тому времени! Хрущев думает, что ухватил Бога за бороду. А на самом деле ему вручили мину замедленного действия, часовой механизм которой уже был запущен.

Осталось лишь подождать.

Глава 19

Со всеми этими авиационными заботами я на какое-то время утратил нить руководства проектированием в бронетанковой отрасли. А между тем вопрос уже перезрел: зарезав несколько проектов, я еще ничего не обсудил с самими конструкторами и не предложил проекты взамен! Так и за вредителя недолго сойти… В общем, пришлось быстро исправлять ситуацию.

На этот раз совещание по танкам я собрал у себя, в ЦК. За столом сидели люди, которым предстояло превратить мои идеи в бронированную сталь: главный инженер Кировского завода Семен Гинзбург и молодой, но уже подающий огромные надежды инженер из Военной академии механизации и моторизации Жозеф Котин. Из Харькова срочно вызвали генерального конструктора ХТЗ Афанасия Фирсова. Приехал молодой конструктор плавающих танков Николай Александрович Астров, оставленный мною без работы после прекращения работ над Т-37А. Атмосфера была, мягко говоря, напряженной. Все прекрасно знали о тех грандиозных преобразованиях, что я устроил в авиаотрасли, и ожидали нечто подобное в строительстве бронетехники. Да и прекращение ряда проектов, в том числе производства быстроходных танков, на которые возлагалось столько надежд, не добавляло мне популярности среди танковых конструкторов.

Я начал без предисловий, с ревизии существующего положения дел. Взгляд мой уперся в Гинзбурга.

— Семен Александрович, до меня дошли сведения, что ваше конструкторское бюро, несмотря на принятые на прошлом совещании решения, продолжает вести активные работы по установке колесно-гусеничного хода на танки Т-26 и даже на опытный Т-28. Это правда?

Гинзбург, крепкий, уверенный в себе хозяйственник, ведущий специалист по средним и тяжелым танкам, не стушевался.

— Леонид Ильич, но эти работы были в плане, утвержденном Наркоматом обороны! Мы уже изготовили опытный образец. Колесно-гусеничный ход, по расчетам, должен резко повысить оперативную маневренность соединений…

— Он повысит только стоимость, сложность и ненадежность машины, — резко оборвал я его. — Я уже объяснял, что колесно-гусеничная схема — это порочный, тупиковый путь. Отныне все работы в этом направлении, как на Харьковском, так и на вашем, Кировском, заводе, приказываю прекратить. Немедленно. Прототип — в металлолом. Считать этот вопрос закрытым раз и навсегда.

Повисла тяжелая тишина. Но ничего не поделаешь — нужна была демонстрация простого факта, что отныне никакие старые планы и авторитеты не имеют силы.

— Ваша задача, — я смягчил тон, переходя от разрушения к созиданию, — сосредоточить все силы КБ на глубокой модернизации танка Т-28. Превратить этого сложного, многобашенного монстра в мощную, массовую и технологичную машину. Упрощайте конструкцию. Убирайте к чертовой матери эти пулеметные башенки, они только ослабляют корпус и требуют лишних членов экипажа. Весь сэкономленный вес — в броню. В лобовую броню, доведите ее до сорока пяти, а лучше пятидесяти миллиметров. И особенно — в броню башни. Там должно быть не меньше шестидесяти. Активнее применяйте стальное литье — это не только повысит снарядостойкость, но и станет формой радикального упрощения и удешевления технологии. Ну и, кроме того, надо провести работы по усилению вооружения. Думайте над установкой новой, длинноствольной 76-миллиметровой пушки. Конструктор Грабин в Нижнем Новгороде, на заводе № 92, уже делает новую дивизионную пушку. Вот ее и надо будет взять за основу.

Разобравшись с общими задачами, я перешел к самому больному, застарелому недугу нашего танкостроения — к трансмиссии. Я обвел взглядом напряженные лица инженеров.

— Товарищи. Какова главная причина массового выхода танков из строя на маршах и в бою?

— Двигатель, — неуверенно предположил Фирсов. — Перегрев, износ…

— Ходовая часть, — добавил Гинзбург. — Летят бортовые фрикционы, ломаются рессоры.

— Все это так, — согласился я. — Но это — следствия. А главная причина, о которой вы умалчиваете, это коробка переключения передач. Наша архаичная, ненадежная, требующая от механика-водителя чудовищных физических усилий и виртуозного мастерства коробка со «скользящими шестернями». Чтобы переключить передачу на том же Т-28, водитель должен выжать главный фрикцион, поймать обороты, с хрустом и скрежетом воткнуть нужную скорость. После двух-трех часов такого марша он вымотан так, что едва держится в кресле. Он уже не может адекватно вести машину и принимать решения в бою. Это совершенно неприемлемо. У нас нет столько тяжелоатлетов, чтобы укомплектовать ими все танковые войска!

Конструкторы молчали. Все прекрасно знали, что я был абсолютно прав.

— Так вот, товарищи. Эту каторгу пора прекратить, — мой голос стал жестким. — Мы должны совершить революционный скачок и перейти на планетарные коробки передач.

Для инженеров 1933 года это прозвучало почти как научная фантастика. Планетарные редукторы были известны, но создать на их основе надежную коробку передач для тяжелого танка — задача казалась невыполнимой.

— Я говорю о коробках типа «Вильсон», — уточнил я. — Это предселекторная система, где механик-водитель заранее, легким движением рычага, выбирает нужную передачу, а в нужный момент лишь нажимает педаль для ее включения — без разрыва потока мощности, без хруста, без физических усилий. Это не только повысит маневренность и скорость танка в бою. Это в разы увеличит надежность всей трансмиссии и сохранит силы экипажа.

Я посмотрел на Котина.

— Жозеф Яковлевич. Вы у нас самый молодой, с незашоренным взглядом. Я ставлю перед вами персональную задачу. В кратчайший срок подготовить проект командировки группы лучших инженеров-трансмиссионщиков в Чехословакию. На заводы «Прага» и ЧКД. Официальная цель — «изучение опыта производства тяжелых тракторных трансмиссий». Неофициальная — привезти оттуда все, что касается их коробок Praga-Wilson, которые они уже ставят на свои легкие танки. Чертежи, технологию, а главное — несколько готовых образцов для изучения и копирования. Валюту мы найдем. Это — задача государственной важности.

Но, увы, одной лишь коробкой скоростей проблемы нашего танкостроения не исчерпывались.

— Следующий вопрос — подвеска. То, на чем, собственно, наши танки ездят, — я перешел к следующему пункту. — Все наши нынешние схемы — свечные, как на БТ, рессорные, блокированные тележки Т-26 — это вчерашний, если не позавчерашний день. Они громоздки, и, что немаловажно — они «съедают» драгоценный внутренний забронированный объем корпуса. А самое главное, они имеют малый динамический ход катков, из-за чего на больших скоростях экипаж практически неспособен ни управлять танком, ни стрелять, да еще и утомляется сверх всякой меры. Это, кстати, одна из причин, почему мы прекратили серию БТ. Какой смысл в скоростном танке, в котором экипаж через час марша уже ни на что не способен?

Я подошел к доске, взял мел.

— Нам нужно принципиально иное, более совершенное решение.

На доске появилась простая, почти схематичная зарисовка: каток на балансире, соединенный с упругим элементом, расположенным внутри корпуса.

— По данным нашего Спецотдела, — я использовал привычное прикрытие для «послезнания», — шведы и немцы сейчас активно экспериментируют с так называемой торсионной подвеской. Очень перспективная и простая разработка: упругим элементом служит не громоздкая пружина или пачка рессор, а тонкий стальной стержень — торсион, работающий на скручивание.

Я быстро, на пальцах, объяснил преимущества предлагаемой конструкции.

— Во-первых, компактность. Вся подвеска убирается внутрь корпуса, вдоль бортов, освобождая огромное пространство. Во-вторых, большой динамический ход катков, что обеспечивает несравненную плавность хода на высоких скоростях. И, в-третьих, индивидуальность. Каждый каток подрессорен отдельно. Выход из строя одного не обездвиживает всю машину.

Конструкторы молчали, в их глазах был виден напряженный мыслительный процесс. Идея была красивой, но выглядела чужеродно, как деталь из другого, более совершенного механизма.

— Понимаю, что это звучит непривычно, — сказал я, уловив их сомнения. — Главная сложность здесь — не в конструкции, а в технологии. Нужна особая, высокопрочная сталь для самих торсионных валов. Нужна высочайшая точность их изготовления и термообработки. Но это задача, которую мы обязаны решить. Поэтому ставлю задачу Кировскому заводу и Харьковскому — немедленно, в приоритетном порядке, создать в своих КБ экспериментальные лаборатории по отработке технологии и испытанию торсионных подвесок. Начните с малого, со стендов, с опытных образцов. Но через год я хочу видеть первые результаты. Будущее танкостроения — за этой схемой. И обязательно обменивайтесь сведениями друг с другом, докладывайте о ходе работ в ВАММ. Тот, кто первый добьется успеха, будет номинирован мною на крупную премию!

Лица конструкторов прояснились. Внутренне я усмехнулся: разумеется, никакой Спецотдел ни про какие торсионы ничего подобного мне не докладывал. Да и вряд ли мог доложить: фирма «Ландсверк» в Швеции, возможно, только начинала самые первые, эскизные проработки этой идеи, и до реальных чертежей или, тем более, опытных образцов было еще далеко. Но я-то знал из будущего, что именно эта, такая простая на вид, пружина из скручиваемой стали станет сердцем подвески лучших танков Второй мировой — от немецких «Пантер» и «Тигров» до наших собственных ИСов. И что страна, которая первой освоит эту технологию, получит решающее преимущество в плавности хода, скорости на пересеченной местности и меткости стрельбы с движения. Поэтому пришлось немного схитрить, приписав свое «послезнание» мифическим успехам моей же разведки. Это позволяло легализовать идею, придавало моим словам вес и убирало почву для вопросов об источнике такой поразительной осведомленности.

Наконец, совещание подошло к своей финальной, главной части. Я обвел взглядом уставших, но предельно мобилизованных конструкторов.

— И последнее, товарищи. Технологии производства. Мы можем спроектировать перспективный танк, но если мы не сможем производить его тысячами, быстро и дешево, все это останется игрой ума, — я повернулся к Гинзбургу. — Ваше КБ активно внедряет литье. Это правильно. Но этого мало. Нам нужен прорыв в сварке броневых листов!

Я сделал паузу.

— Поэтому я ставлю задачу освоить технологию автоматической сварки под флюсом. Немедленно наладить тесную кооперацию с Институтом электросварки в Киеве и лично с академиком Патоном. Он прекрасный специалист своего дела, причем особых успехов его группа достигла именно в автоматической сварке. Дайте ему заказ на разработку конкретных устройств, поставьте задачу, и он даст вам технологию, которая позволит сваривать бронекорпуса в разы быстрее и качественнее, чем это делают вручную сейчас.

— Кроме того, — продолжал я, — мы должны покончить с разнобоем в комплектующих. Разработка ключевых узлов — смотровых приборов, прицелов, радиостанций, систем пожаротушения — будет вестись централизованно, в специализированных КБ. И поставляться на все танковые заводы как унифицированные, стандартные изделия. Хватит каждому изобретать свой велосипед.

Я перевел взгляд на Афанасия Фирсова, который до этого в основном молчал.

— Афанасий Осипович. Пока Кировский завод будет выжимать последние соки из модернизации Т-28, на вас, на Харьков, ложится главная, самая ответственная и почетная задача. Вы начинаете с чистого листа. С нуля. Проектирование нового среднего танка.

В наступившей тишине я начал четко, как будто читая с невидимого листа, формулировать тактико-техническое задание, от которого у любого конструктора того времени должно было захватить дух.

— Схема — однобашенная, с максимально широким погоном, чтобы в будущем можно было установить более мощное орудие. Вооружение — длинноствольная 76-миллиметровая пушка. Двигатель — только дизельный. Никакого бензина. Шасси — пяти- или шестикатковое, с индивидуальной торсионной подвеской опорных катков. И главное, — я сделал на этом слове особое ударение, — бронирование. Корпус — сварной, с рациональными углами наклона всех без исключения броневых листов. Ни одной вертикальной поверхности, особенно в лобовой части.

Я замолчал. Я только что, в нескольких фразах, описал им Т-34. Они еще не знали этого названия. Они еще не понимали до конца, какую революцию я им предложил. Но они, как гениальные инженеры, уже чувствовали нутром, что присутствуют при рождении чего-то совершенно нового, чего-то, что изменит облик будущей войны.

Затем я повернулся к двум другим конструкторам, которые до этого молчали, понимая, что их малые и самоходные машины пока находятся на периферии главного удара.

— Николай Александрович, — обратился я к Астрову, главному специалисту по легким танкам. — Производство плавающих танков мы сворачиваем. Но ваше КБ, с его опытом создания компактных, но сложных механизмов, получает несколько задач особой важности, — я начал загибать пальцы. — Первое. Армии нужна стандартная командирская башенка кругового обзора для всех типов танков, от легких до тяжелых. Второе. Нам нужны современные приборы наблюдения.

Я взял со стола карандаш и на чистом листе быстро набросал схему.

— По данным Спецотдела, в Польше инженер Гундлах только что запатентовал гениальный по своей простоте перископический прибор. Он позволяет механику-водителю или командиру, вращая головку, смотреть не только вперед, но и назад, не поворачивая головы. Вот его принципиальная схема. Ваша задача — создать и довести до серийного производства наш, советский аналог. И третье — унифицированный шарнирный телескопический прицел для всех танковых пушек. Чтобы наводчик мог вести огонь, не прижимаясь глазом к окуляру и не рискуя получить травму при откате орудия. Это важнейшие элементы, от которых зависит выживаемость и боевая эффективность танка не меньше, чем от толщины брони. И еще одна важная задача — создание бронетранспортера с противопульным бронированием.

Астров, до этого мрачный из-за закрытия его основной темы, заметно оживился. Это были сложные, почти «ювелирные», но абсолютно понятные и важные инженерные задачи, как раз по профилю его КБ.

Ну и отлично. Нам нужны взаимозаменяемые агрегаты, чтобы не изобретать каждый раз велосипед. Про Гундлаха я, правда, снова соврал — об этом приборе я знал из «послезнания», а не из данных Спецотдела. Но никакой роли этот факт не играл. Главное — сделать, внедрить в производство, а уж откуда что взялось — кто там потом разберет?

— Теперь вы, Павел Иванович, — я обратился к Троянову, отцу советских САУ. — Пока ваша основная работа — это создание истребителя танков и самоходной гаубицы, о которых мы говорили. Но я хочу, чтобы вы в инициативном порядке начали проработку еще одной, очень важной темы.

Взяв карандаш, я начал делать набросок компактной машины, очень похожей на сконструированный в 1942 году танк Т-70.

— Нам нужен легкий танк непосредственной поддержки пехоты. Но не очередной плавающий пулеметчик, а настоящая боевая машина. Подумайте над концепцией. Максимальное использование дешевых, массовых автомобильных агрегатов. Двигательная спарка из двух автомобильных моторов ГАЗ. Простая в производстве торсионная или блокированная подвеска. Вооружение — 45-миллиметровая пушка. Экипаж — два человека. И главное — лобовая броня, способная хотя бы издали держать снаряд 37-миллиметрового орудия.

Признаюсь, это задание я выдавал с тяжелым сердцем. Легкий танк, конечно, в грядущей войне вещь довольно бесполезная. Но ведь военным этого так просто не объяснишь. Они требуют, и будут требовать дешевый, массовый и технологичный танк, который мы сможем производить десятками тысяч. Некий Panzer III, так сказать. И ничего здесь не поделаешь — так уж у них устроены мозги. Приходится идти навстречу — а то, неровен час, действительно обвинят меня в «разоружении Красной Армии».

Троянов слушал, и на его обычно суровом лице появлялось выражение глубокой заинтересованности. Однако он был человеком упрямым и целиком поглощенным своей текущей идеей.

— Это все очень интересно, Леонид Ильич, — с напором заговорил он, как только я кончил. — Но позвольте доложить! У нас уже есть готовое решение для артиллерийской поддержки: «артиллерийский триплекс»! Три самоходные установки на единой, отработанной базе танка Т-26: СУ-5–1 с 76-миллиметровой полковой пушкой, СУ-5–2 со 122-миллиметровой гаубицей и СУ-5–3 со 152-миллиметровой мортирой! Мы можем дать армии целую линейку САУ уже в следующем году!

— Не дадите, Павел Иванович, — мой ответ прозвучал холодно и отрезвляюще. Он удивленно вскинул брови.

— Не дадите по трем простым причинам, — я начал загибать пальцы. — Первая. Ваша базовая машина, Т-26, для этой роли категорически не подходит. Его шасси перегружено. Двигатель, и так работающий на пределе, еле таскает сам танк. А вы хотите навесить на него еще и тяжелую артиллерийскую систему. Такая машина будет постоянно ломаться и еле ползать по полю боя. Какие еще САУ?

Я загнул второй палец.

— Вторая причина. Вооружение. Использованная вами 76-миллиметровая полковая пушка образца двадцать седьмого года слишком слаба, чтобы бороться с современными полевыми укреплениями. А 152-миллиметровой дивизионной мортиры, которую вы хотите ставить на третью машину, в природе пока не существует, ее еще даже не начали проектировать. Вы собираетесь строить самоходку под несуществующее орудие.

— И третья, главная причина, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Армии не нужен этот «триплекс». Пока наши командармы и комкоры не представляют себе способов применения самоходок. И, если промышленность их даст им — будут применять их неправильно, в одной линии с танками. Поэтому забудьте про «триплекс». Сосредоточьтесь на создании истребителя танков с 45-миллиметровой пушкой на базе того же Т-26 — это единственное, что его шасси еще может выдержать. Ну, может быть еще можно подумать над зенитной самоходкой. А для мощной самоходной гаубицы нужно либо проектировать совершенно новое, специальное шасси, либо дождаться, пока товарищ Фирсов в Харькове создаст базу для нового среднего танка. Вот его шасси мы и будем использовать.

Троянов вынужден был согласиться.

* * *

Совещание закончилось далеко за полночь. Я вышел из здания ЦК в морозную, колкую свежесть декабрьской ночи. Москва утопала в густой метели. Крупные хлопья снега бесшумно падали в свете уличных фонарей, укутывая город в белое, зыбкое марево. У подъезда меня уже ждал черный «Паккард». Внутри, на заднем сиденье, сидела Дора. Она дремала, уронив голову на плечо, и в мягком свете салонного плафона казалась совсем юной и беззащитной.

Она вздрогнула, когда я сел рядом, и смущенно поправила прическу.

— Закончили? — спросила она сонно.

— Закончили, — я устало откинулся на спинку сиденья. День был чудовищно тяжелым.

Машина плавно тронулась, пробиваясь сквозь снежную пелену. Мы ехали молча. За окном проплывали призрачные, заснеженные силуэты домов, редкие фигуры закутанных прохожих. В салоне было тепло и уютно, и эта тишина после напряженного совещания и жестких решений казалась почти блаженной.

— Леонид Ильич, — нарушила молчание Дора, — а где вы будете встречать Новый год?

Вопрос был неожиданным. В круговерти дел я совершенно забыл, что до праздника оставалось чуть больше недели.

— Не знаю еще, Дора Моисеевна. Наверное, дома, с женой.

— У моих друзей, — она говорила тихо, глядя на танец снежинок в свете фар, — собирается очень хорошая, веселая компания. Художники, артисты из театра Мейерхольда, молодые поэты. Не будет никаких начальников, никаких наркомов. Только молодежь. Будет очень весело. Музыка, разговоры до утра… Приходите.

Это было не просто приглашение. Это был тонкий, продуманный ход. Она предлагала мне не светский раут, а погружение в другой, живой, артистический мир, далекий от кремлевских интриг. В ее голосе не чувствовалось прежнего, отчаянного напора — лишь дружеское участие и, возможно, слабая, затаенная надежда. После тяжелейшего дня, выжатый как лимон, я вдруг почувствовал, насколько это предложение заманчиво.

— Спасибо, Дора Моисеевна, — ответил я уклончиво. — Очень заманчиво. Ближе к делу решим.

Я оставил дверь приоткрытой. Для нее. И, кажется, для самого себя.

Глава 20

Конец декабря обрушился на Москву сухими, трескучими морозами и предновогодней, какой-то нервной, лихорадочной суетой. Год для меня выдался тяжелым, очень нервным, и я ожидал от его завершения не столько праздника, праздновать его как раз было особенно-то нельзя, сколько короткой передышки. Как часто бывает к концу отчетного срока, накопилось много «хвостов», которые надо было закрыть. Поэтому возвращался я с работы поздно, вечно — выжатый, как лимон. В голове роились мысли о чертежах, сроках, о так и не решенной проблеме с новыми авиамоторами.

Лида встретила меня в прихожей. Она была бледной, двигалась медленно, тяжело, и темные круги под глазами стали еще заметнее. Седьмой месяц беременности давался супруге нелегко. Я обнял ее, почувствовав, как она напряжена.

— Что-то случилось? Ты плохо себя чувствуешь?

— Ничего, — она попыталась улыбнуться. — Просто устала за день.

Утро началось с ее тихого, сдавленного стона. Я открыл глаза и увидел, что она сидит на кровати, обхватив руками огромный живот. Ее лицо было искажено гримасой боли.

— Леня… живот… тянет. Сильно.

Внутри все оборвалось. Весь мир, состоявший из государственных планов и стратегических угроз, мгновенно сузился до нашей спальни и ее бледного, испуганного лица.

— Сейчас. Тихо-тихо, не волнуйся, — я, стараясь, чтобы голос не дрожал, бросился к телефону.

Врача в нашем доме долго искать не пришлось. Дмитрий Дмитриевич Плетнёв, светило медицины, один из лучших терапевтов страны, жил несколькими этажами ниже. Звонок по кремлевской «вертушке» поднял его через три минуты. Он вошел в спальню — высокий, седовласый, с благородной осанкой врача старой, земской школы, и от одного его спокойного, уверенного вида стало немного легче.

Он осмотрел Лиду, долго слушал что-то через свою трубку, задавал тихие, короткие вопросы.

— Угроза преждевременных родов, — наконец, вынес он вердикт, обращаясь ко мне. — Ничего катастрофического, но рисковать мы не имеем права. Нужна немедленная госпитализация. Полный покой. Сейчас отправим ее на сохранение.

Пока он вызывал по своему телефону неотложку из кремлевской больницы, я сидел рядом с Лидой, держал ее холодную, слабую руку и чувствовал себя абсолютно беспомощным. Вся моя власть, все мои возможности были ничем перед этой простой, извечной женской болью.

«Скорая» приехала быстро. Двое санитаров с носилками, врач. Суета в прихожей. Лиду увозили, а она смотрела на меня большими, полными слез и страха глазами.

— Я скоро приеду, — обещал я ей. — Как только смогу.

Когда за ней закрылась дверь, и в квартире наступила оглушительная тишина, я еще долго стоял посреди пустой комнаты, не зная, что делать. Хотелось бросить все, помчаться за ней, сидеть в приемном покое, просто быть рядом. Но на столе в кабинете лежали папки, ждал телефон, требовали немедленного решения десятки вопросов, от которых зависели жизни не одного, а миллионов людей. Стиснув зубы, я медленно, как во сне, пошел одеваться. Надо было ехать на службу.

Весь день прошел в каком-то мутном, свинцовом тумане. Тревога за Лиду глухим, назойливым фоном мешала сосредоточиться, мысли постоянно сбивались, возвращаясь к виду врачей «скорой», к испуганным глазам моей любимой. Единственным спасением была работа, в которую можно было окунуться с головой, как в ледяную воду, чтобы хоть на время заглушить эту ноющую боль. И постепенно я «втянулся» в дела, коих в наличии был миллион, вагон, и маленькая тележка.

На столе, среди прочих бумаг, лежал небольшой, плотно запечатанный пакет. Внутри, в стеклянной пробирке, лежали матово-серые, похожие на макаронины, цилиндрики. Это были первые, лабораторные образцы нового, советского дигликолевого пороха. Мой долгожданный и несомненный успех, знак, что год прожит не зря.

Операция «Ниполит», которую Спецотдел Коминтерна развернул в Германии, увенчалась успехом. Судоплатову и его людям удалось невозможное: они не просто вывезли двух ключевых химиков, докторов Розенберга и Адлера, из самого сердца IG Farben. Они сумели эвакуировать их вместе с семьями и, что самое ценное, с частью лабораторных записей. Теперь эти двое, размещенные в изолированном НИИ под Ленинградом, в обстановке строжайшей секретности, но с неограниченными ресурсами, колдовали над воспроизведением технологии. Первые результаты уже были налицо. Порох получился стабильным, с нужной температурой горения и отличной баллистикой. Теперь предстоял следующий, самый сложный этап — разработка технологии массового, промышленного производства. А для этого нужны были новые заводы.

Отодвинув в сторону текущие сводки, я взял чистый лист бумаги. Рука сама начала выводить строки докладной записки на имя Сталина, и сразу же мысли, до этого вялые и спутанные, обрели четкость. Угроза войны, о которой я знал, требовала не просто одного-двух заводов. Нужна была целая, многократно дублированная, неуязвимая система. Карандаш летал по бумаге, набрасывая контуры будущей пороховой империи. Увы, много «старых» пороховых заводов — таких, как Шосткинский — находилось в западных районах страны. Надо было строить новые заводы на востоке. Первую группу — в Поволжье, в районе Казани и Перми. Вторую, дублирующую, на Предуралье. И третью, стратегического резерва, глубоко в Сибири, за Уралом, в районе Кемерово и Красноярска, в полной недосягаемости для вражеских бомбардировщиков, и в то же время — рядом с запасами сырья.

Но это еще не все! Дигликолевый порох открывал перед нами еще два интереснейших направления.

Мысли немедленно обратились к одной из самых перспективных и одновременно самой хаотичной структуре в моей новой «епархии» — Реактивному научно-исследовательскому институту. Этот РНИИ, созданный буквально только что, осенью этого же тридцать третьего года, был странным, почти противоестественным гибридом, рожденным из слияния двух совершенно разных по духу и подходам организаций.

С одной стороны — московская Группа изучения реактивного движения, ГИРД. Детище фанатиков-энтузиастов, молодых, дерзких, ведомых гением и невероятной пробивной силой своего лидера — Сергея Королёва. Они были мечтателями, строившими свои первые жидкостные ракеты чуть ли не на голом энтузиазме, в подвалах на Садово-Спасской, и верившими в межпланетные полеты.

С другой стороны — ленинградская Газодинамическая лаборатория, ГДЛ. Серьезная, основательная организация с почти военной дисциплиной, выросшая из лаборатории при РККА. Ее руководитель, Иван Клеймёнов, и его люди были прагматиками до мозга костей. Их стихия — не космос, а оружие. Именно они первыми в мире создали и испытали реактивные снаряды на бездымном порохе, заложив основы будущих «катюш».

По иронии судьбы, приказ о слиянии этих двух команд — мечтателей и оружейников — подписал не кто иной, как Тухачевский, видевший в ракетах лишь очередную экзотическую «вундерваффе». В итоге получилось странное образование: директором назначили прагматика Клеймёнова, а его заместителем — неукротимого мечтателя Королёва. Институт раздирали внутренние противоречия: одни хотели строить ракеты на жидком топливе для полета в стратосферу, другие — клепать пороховые снаряды для армии.

До сих пор я сознательно не вмешивался в их работу, давая им возможность «притереться». Но теперь, с появлением дигликолевого пороха, время нейтралитета кончилось. Стабильное, мощное горение «Ниполита» было именно тем, чего так не хватало пороховым ракетам ГДЛ для резкого увеличения дальности и точности.

Я взял еще один чистый лист и сделал быструю пометку для себя: «РНИИ. Реактивные снаряды». Необходимо было срочно, не дожидаясь директив сверху, прекратить внутренние склоки и направить их энергию в нужное русло. Открыть несколько параллельных, конкурирующих тем. Первая, главная — создание оперенных реактивных снарядов разных калибров — от 40 до 400 миллиметров. Вторая — разработка реактивных снарядов, вращающихся в полете — более сложных, но зато и более точных. Ну и, наконец — работа на перспективу: не мешать Королёву с его жидкостными ракетами, а наоборот, дать ему задание на проработку управляемой крылатой ракеты дальнего действия. Время мечтаний еще придет. А сейчас надо разрабатывать образцы нового оружия.

Вторым направлением, возможно, даже более важным, были скорострельные зенитные автоматы. До этого момента их разработка была практически заблокирована. Существующие пироксилиновые пороха, с их высокой температурой горения, буквально «сжирали» стволы автоматических пушек после нескольких коротких очередей, делая их бесполезными. Теперь, с появлением низкотемпературного «Ниполита», это главное препятствие было снято.

Конечно, можно было дать задание нашим конструкторским бюро. Но я знал, что это займет годы поисков, ошибок, тупиковых решений, как, например, давно разработанная, но малополезная 20-мм зенитка 2-К. А у нас не было этих лет. Нужно было готовое, отработанное, надежное решение. И я знал, где его искать.

В одной из папок Спецотдела, посвященных артиллерийским новинкам, лежала тоненькая брошюра со схемами малоизвестной шведской фирмы «Бофорс». Их 40-миллиметровое автоматическое зенитное орудие L/60 было именно тем, что нужно. В нем было все: великолепная баллистика, высокая скорострельность, надежная автоматика, работающая на энергии отката, простой и удобный механизм заряжания с помощью обойм. Это орудие, несомненно, являлось произведением инженерного искусства. В будущем она станет самой массовой и знаменитой зениткой Второй мировой, и ее будут использовать по обе стороны фронта. Но сейчас, в конце тридцать третьего, о ней еще почти никто не знал. Даже сами шведы еще не приняли ее на вооружение. И в этом был наш шанс. В моей будущей докладной записке необходимость закупки L/60 пойдет первым же пунктом.

Но не зениткой единой… Рядом с брошюрой на столе лежал другой, не менее важный предмет. Тускло поблескивая медью, на сукне лежал один-единственный патрон. Длинная, почти аристократически изящная гильза бутылочной формы, увенчанная тяжелой остроконечной пулей. 12,7×108 мм. Боеприпас для нового крупнокалиберного пулемета ШВАК, разработанного конструктором Шпитальным. Я смотрел на этот патрон, но видел за ним будущую авиационную пушку. Я знал, что мощная гильза этого патрона обладает огромным модернизационным потенциалом. Достаточно было переобжать ее дульце под снаряд калибром 20 миллиметров, и мы получим идеальный боеприпас для легкой, скорострельной авиационной пушки, способной разносить в клочья вражеские истребители. Шпитальный, при всей его репутации интригана и склочника, был гениальным оружейником. Только он мог справиться с такой задачей. В известной мне истории это и было сделано, правда, двумя годами позднее. Пушку эту, конечно, сильно ругали за слабый снаряд, но исправно производили всю войну. В общем, отличная «синица в руках»! Это будет следующим пунктом докладной записки Сталину.

Но и это было еще не все. Для ближней зоны, для защиты пехоты на поле боя, требовался автомат еще меньшего калибра, легкий и сверхскорострельный. 20 или 25 миллиметров. Здесь тоже можно было пойти по пути копирования. Например, закупить швейцарский «Эрликон», или заказать разработку итальянской фирме «Бреда», известной своими отличными автоматами. Но прежде всего, был нужен не сам автомат, а снаряд для него. Но какой калибр выбрать? В конце 20 века универсальным калибром для таких систем стал 30-миллиметровый снаряд. Возможно, стоило уже сейчас, не дожидаясь эволюции, сделать революционный скачок? Правда, 30 мм выглядит избыточно — ведь у нас есть очень распространенный снаряд калибра 37 мм. Снаряд 20 мм сделает Шпитальный для своей ШВАК. А вот калибр 25 мм… Пожалуй, это то что надо. И, взяв новый чистый лист бумаги, я написал: «1. Разработать ТТХ на мощный 25-мм зенитный снаряд. 2. Проработать вопрос создания на его базе укороченного, облегченного боеприпаса для авиационной пушки». Создавая оружие, нужно было думать не о сегодняшнем, а о завтрашнем дне.

* * *

День угасал. За окном, в синих декабрьских сумерках, зажглись первые огни. Морозный воздух чертил на стеклах причудливые узоры. В кабинете было тихо, лишь шуршали бумаги, и негромко гудела зеленая настольная лампа. Несмотря на тревогу за Лиду, работа давала какое-то злое, лихорадочное удовлетворение. За один день удалось сдвинуть с мертвой точки три ключевых, судьбоносных для будущей войны направления: пороха, зенитные автоматы и реактивные снаряды. Я чувствовал себя игроком, который, наконец, расставил на доске нужные фигуры для сложной, многоходовой партии.

В дверь тихо постучали, и в кабинет вошла Дора. Она была в строгом темном платье, которое лишь подчеркивало белизну кожи и платиновый блеск волос. В руках у нее был стакан чая с лимоном.

— Леонид Ильич, вы еще здесь? — ее голос прозвучал мягко, в нем слышались нотки участия. — Уже поздно. Может, на сегодня хватит?

Я молча кивнул, подписывая последние бумаги. Надо же — действительно не заметил, как пролетело время!

Дора поставила передо мною стакан. Я поднял на нее уставшие глаза.

— Спасибо, Дора Моисеевна.

Она уже подошла к двери, но в последний момент обернулась.

— Леонид Ильич… Я хотела напомнить. Вы помните про Новый год? Послезавтра. Вечеринка на даче у Бориса Захаровича Шумяцкого. Вы обещали подумать.

Я действительно помнил. И думал об этом. В первый момент я собирался отказаться от этой затеи. Но встречать Новый год одному, в пустой квартире, в то время как Лида будет лежать в больничной палате, было совершенно невыносимо. Мысль об этом вызывала приступ тоски и отчаяния.

— Да, помню.

— Вы слишком много работаете, — сказала она тихо. — Вам нужно отдохнуть. Хотя бы на один вечер. Там будут интересные люди, музыка… Пожалуйста, приезжайте.

— Я перезвоню. Сейчас ничего в голове не укладывается! — произнес я, вставая из-за стола.

Вернувшись домой, я тотчас же позвонил в больницу. Голос Лиды в трубке был слабым, но спокойным. Она сказала, что чувствует себя лучше, но врачи запретили любые посещения. Категорически. Карантин.

— Леня, не сиди один дома, — сказала она, словно угадав мои мысли. — Сходи куда-нибудь. Развейся. Только не волнуйся за меня, пожалуйста. Со мной все будет хорошо.

Положив трубку, я еще долго сидел в тишине. Пустая, гулкая квартира ждала меня своей тоской. А там, на заснеженной подмосковной даче — огни, музыка, смех, живые, интересные люди. Иллюзия нормальной жизни.

Вновь взяв телефонную трубку, я попросил соединить меня с квартирой Гинзбургов. Трубку взяла Дора.

— Дора Моисеевна, я приеду. Где эта дача находится?

И, хоть я и не видел в этот момент ее лица, я мог бы поклясться, что в тот момент она улыбнулась.

— Серебряный Бор. Я возьму вашу служебную машину и заеду за вами в восемь!

Через день, покидая гулкое здание ЦК, я впервые за долгое время почувствовал не только усталость, но и острое, сосущее одиночество. Мысль о возвращении в пустую квартиру была невыносима.

Ровно в восемь служебная «Эмка» подкатила к подъезду. Когда я вышел, окутанный клубами морозного пара, Дора уже ждала меня на тротуаре, кутаясь в элегантную шубку. Она не стала садиться вперед, рядом с водителем, а открыла заднюю дверцу и села рядом со мной.

Машина тронулась, медленно покачиваясь на заснеженных улицах. Город готовился к встрече Нового года. Несмотря на официальное неприятие «буржуазного» праздника, в окнах домов то тут, то там мелькали огоньки украшенных, еще запрещенных елок. В воздухе витала тайная, почти заговорщицкая атмосфера ожидания чуда.

— Куда скажете, Леонид Ильич? — спросил водитель, обернувшись.

— В Серебряный Бор.

«Эмка» выехала на Моховую. Справа, в лесах, высилась громада гостиницы «Москва», слева — старое здание Манежа. Когда мы поравнялись с Большим театром, залитым светом прожекторов, Дора вдруг произнесла:

— Какая красота… Леонид Ильич, можно мы остановимся? Буквально на пять минут. Давайте немного пройдемся, здесь так хорошо.

Я кивнул водителю. Мы вышли из теплого салона машины в морозную, звенящую свежесть. Мы медленно пошли по заснеженному скверу, и Дора, забыв о своей роли строгого секретаря, превратилась в веселую, беззаботную девушку. Она смеялась, рассказывала смешные истории из своей студенческой жизни, ловила на лету снежинки. Потом вдруг остановилась и, глядя на меня сияющими глазами, сказала:

— Леня, я так рада, что вы согласились поехать. Я хочу, чтобы вы хоть на один вечер забыли о своих делах и просто отдохнули.

Она была так искренна и так ослепительно красива в этот момент, под падающим снегом, что я невольно улыбнулся в ответ.

— Спасибо, Дора, — сказал я, впервые за долгое время назвав ее просто по имени. — Мне это действительно нужно.

Загородная дача начальника Главного управления кинопромышленности Бориса Шумяцкого в Серебряном Бору была не просто домом, а настоящим негласным клубом советской творческой элиты. В просторной, натопленной до жара гостиной с огромным камином, где весело трещали поленья, собралось самое изысканное и талантливое общество Москвы. Пахло хвоей, дорогим парфюмом и шампанским. У рояля Исаак Дунаевский наигрывал что-то легкое, джазовое. В углу, окруженный восторженными слушателями, Леонид Утесов рассказывал очередной анекдот, и его сочный, раскатистый хохот периодически сотрясал комнату.

Я чувствовал себя здесь немного чужим, человеком из другого, более жесткого и прагматичного мира. Но Дора, мгновенно преобразившаяся из строгого секретаря в светскую красавицу, легко и непринужденно ввела меня в этот круг. Она знакомила меня с писателями, художниками, знаменитыми актерами. Вечер перестал быть холодным. Я рассказывал анекдоты, травил байки из своей заводской юности, спорил с кем-то о будущем конструктивизма в архитектуре, доказывая, что функциональность должна быть красивой. Я сам не заметил, как втянулся в эту игру, позволив себе на один вечер забыть о тревогах и ответственности.

В какой-то момент, когда шум немного утих, кто-то — кажется, писатель Юрий Олеша, сидевший в углу с меланхоличным видом, — поднял бокал:

— А я, друзья, предлагаю выпить за тех, кто встречает этот Новый год не в тепле, а во льдах. За отважных челюскинцев! За Отто Юльевича Шмидта!

Все тут же зашумели, заговорили. Эпопея «Челюскина», застрявшего во льдах Чукотского моря, была главной драмой и главной темой для разговоров той зимы. Газеты ежедневно печатали сводки, и вся страна, затаив дыхание, следила за героическим дрейфом.

— Вы только подумайте, какая отвага! — горячо заговорил Александров. — И женщины там, и даже ребенок, родившийся в экспедиции!

— А как вы думаете, Леонид Ильич? — неожиданно обратился ко мне Утесов, и все взгляды устремились в мою сторону. — Вы же у нас теперь за всю авиацию отвечаете. Если, не дай бог, случится худшее… Сможем мы их вывезти оттуда самолетами? Это же край света, льды…

Наступила тишина. Вопрос был не праздным. Он был полон тревоги и надежды. Я посмотрел на их взволнованные, сочувствующие лица. Они не знали того, что знал я. Они не знали, что через полтора месяца, 13 февраля, льды раздавят «Челюскин», и сто четыре человека окажутся на дрейфующей льдине. И что спасать их действительно придется самолетами, в невероятно тяжелых условиях.

— Сможем, — сказал я твердо, стараясь, чтобы мой голос не выдал того, что я видел перед своим мысленным взором. — Авиация для того и создана, чтобы делать невозможное. У нас есть хорошие машины, АНТ-4, и, что еще важнее, у нас есть летчики, равных которым нет в мире. Если понадобится, они долетят и до Северного полюса. И спасут всех. До единого человека.

В моих словах была такая несокрушимая, почти пророческая уверенность, что все замолчали, глядя на меня с удивлением и уважением.

— Леонид Ильич, я вам так скажу, — басил Утесов, поднимая бокал. — Ваша идея со скоростными истребителями — это, конечно, хорошо. Но без наших веселых песен народ воевать не пойдет! Так что давайте выпьем за то, чтобы и у вас, и у нас все получалось!

Все шумно поддержали тост. Я предрек их фильму, «Веселым ребятам», оглушительный успех, сказав, что страна истосковалась по смеху и хорошей музыке. В какой-то момент ко мне подошла Любовь Орлова. Она была в длинном, переливающемся серебром платье, и на фоне бревенчатых стен дачи выглядела как голливудская дива, случайно попавшая на русскую вечеринку. Со странным выражением лица оглянувшись на мою спутницу, она громко спросила:

— Леонид Ильич, здравствуйте, — ее голос был высоким и мелодичным, как звон колокольчика. — Я очень рада вас здесь видеть. Как здоровье вашей супруги? Надеюсь, все хорошо?

— Спасибо, Любовь Петровна, — я чуть растерялся от ее прямоты. — Она в больнице. На сохранении. Но врачи говорят, что все будет в порядке. Роды ожидаются в марте.

— О, это замечательно! — ее лицо искренне просветлело. — Передавайте ей от меня привет и самые добрые пожелания!

Она улыбнулась и отошла. Я проводил ее взглядом и, обернувшись, наткнулся на взгляд Доры. Она стояла рядом и слышала весь наш короткий разговор. Улыбка, еще минуту назад игравшая на ее губах, исчезла. Она не нахмурилась, нет. Черты ее лица не изменились, но оно вдруг стало неподвижным, застывшим, как у фарфоровой куклы. Улыбка превратилась в стеклянную, вежливую маску, а в глубине ее темных, огромных глаз на мгновение вспыхнул и тут же погас какой-то холодный, жесткий огонь. Это длилось лишь секунду. Но в этот момент я с абсолютной, леденящей ясностью понял, что она не знала о беременности Лиды. И новость эта стала для нее ударом.

На следующий день в секретариате мне сообщили, что Дора написала заявление об увольнении с поста моего секретаря.

Content

Леонид. Время исканий

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20