Хозяин Амура

Глава 1

Глава 1

Огонь, подобно внезапному удару кулака в лицо ударивший с обеих сторон ущелья, в клочки разорвал тишину. Воздух буквально взорвался грохотом десятков фитильных ружей, и этот гром, многократно отраженный от скал, превратился в сплошной, давящий на уши рев.

Наши передовые, казаки и нанайцы, оказались прямо в центре этого огненного мешка. С первыми же выстрелами один из казаков, вскинув руки, мешком рухнул с коня. Рядом с ним на камни упал нанаец, прижимая ладонь к пробитому боку. Остальные, рассыпавшись, тут же открыли ответный огонь, укрываясь за валунами и складками местности, но это было все равно что стрелять по скалам. Хунхузы засели в хорошо подготовленных, выложенных камнем гнездах-ячейках, почти невидимых на фоне серых склонов, и безнаказанно поливали ущелье свинцом.

— Назад! — проревел Мышляев, пытаясь перекричать грохот.

Под его командованием остатки дозора, огрызаясь выстрелами, начали отходить, унося раненых. Я видел, как Мышляев, стоя почти в полный рост, прицелился и выстрелил туда, откуда огонь был особенно плотным, давая своим людям время отступить.

— Стреляй! — кричал он своим бойцам, уже занявшим позиции у входа в ущелье.

В ответ на его приказ с нашей стороны ударил дружный залп. Но хунхузы лишь на мгновение вжали головы в свои каменные норы, а затем снова принялись за свою смертельную работу. Двое из людей Мышляева тут же были ранены.

Я лежал за огромным валуном, судорожно пытаясь понять, что делать дальше. Мы были в классической, идеально исполненной западне. Прорваться вперед через этот огненный коридор означало положить как минимум треть отряда. Отступать — подставить спины под их выстрелы. Тупик.

И тут память услужливо напомнила мне про другой такой же бой в моей прошлой жизни…

Такая же проклятая гора. И мы, зеленые сопляки, ползем наверх, выплевывая легкие, а внизу огрызается «духовский» пулемет.

Я тогда выдохся, прижался к скале, не в силах сделать и шага. И рядом так же тяжело дышал мой лейтенант, хриплый, злой, на семь лет старше, но упорный, как дьявол.

— Что, Курильский, сдулся? — прохрипел он, толкая меня прикладом в бок. — Давай шевелись, салага! Пот экономит кровь! Запомни это!

И вот мы лезем на вершину. Один из наших, Вадька, нашел такой же удобный уступ и залег, решив «поработать» по пулеметному гнезду. А лейтенант, увидев это, заорал ему так, что, казалось, камни посыпались.

— Идиот! Наверх! Всегда иди наверх! Кто выше — тот и жив!

Вадька не послушал. Через минуту его сняли с соседней высоты…

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение. Наверх! Нам надо наверх.

Глаза поймали синюю куртку одного из наших тайпинов. Злобно щерясь, он приник к ложу тяжелого штуцера, пытаясь поймать момент, когда кто-то из засевших на склоне хунхузов подставится под выстрел.

— Где Лян Фу? — дернув его за рукав, резко выкрикнул я.

Тайпин — молодой совсем, безусый парень — недоуменно оглянулся на меня. Затем до него дошло, что я ищу командира, и он закричал что-то по-китайски. Ему тут же ответили десятки голосов, и вскоре Лян Фу, черный от порохового дыма, предстал передо мной.

— Найди Сяо Ма! Нам нужен проводник!

Молча кивнув, командир тайпинов резко выкрикнул:

— Сяо Ма! Куай дао во чжэр лай![1]

Вскоре маленький юрки китаец появился перед нами.

— Сяо Ма! Подумай! Есть другой путь наверх? Тропа? Козья стежка? Что угодно! — крикнул я, когда он, пригибаясь, подбежал к нам с тайпином.

Бывший раб окинул взглядом склоны. В глазах его мелькнуло узнавание: он вглядывался в скалы, и губы его шевелились. Затем он ткнул пальцем в почти отвесную, поросшую колючим кустарником осыпь слева от нас.

— Там… — перевел Лян Фу его торопливый шепот, — там нет тропы… но козы ходят. Можно попробовать… очень трудно. Но можно!

Это был не шанс. Это была тень шанса, призрачная возможность. Но в нашей ситуации и она была дороже всего золота мира.

— Мышляев! — проревел я, перекрикивая треск выстрелов. — Держать их здесь! Отвлекай, шуми, жги порох! Но ни шагу вперед, понял⁈ Нам нужно время!

Он коротко кивнул, и его лицо, черное от пороховой гари, сделалось маской мрачной решимости. Оставив его командовать основной группой, я начал собирать свой штурмовой отряд. Выбор был очевиден: Тит, чья исполинская сила могла пригодиться на кручах, Сафар, десяток молодых и жилистых казаков и все уцелевшие после первого обстрела нанайцы.

Путь, который указал нам Сяо Ма, трудно было назвать даже тропой. Почти отвесная осыпь из мелкого, «живого» камня, поросшая колючим кустарником, который рвал одежду и кожу в кровь, плохо подходила для восхождения. Но делать было нечего: и мы полезли наверх.

Не успели мы подняться и на двадцать саженей, как склон из «неудобного» превратился в «почти непреодолимый». Пот сразу же залил глаза, застилая мир соленой пеленой. Легкие горели от недостатка воздуха, сердце бешено колотилось о ребра, как пойманная в клетку птица. Каждый шаг вверх был пыткой. Ноги скользили, камни срывались из-под сапог и с сухим шорохом летели вниз. Приходилось цепляться за все: за острые выступы скал, за тонкие, предательски гнущиеся корни, за колючие ветки, впивавшиеся в ладони сотнями игл.

Я карабкался, задыхаясь, и в голове моей, в такт бешеному пульсу, вспыхивали короткие, жгучие обрывки из прошлой, другой, жизни. Мелькали лица ребят, с которыми ходил по горам в Веденском районе. Тогда мы все тащили на себе двойной боекомплект и сухпай на три дня. И ничего, от натуги никто не сдох. «Кто наверху, тот и победит…»

Внизу продолжался бой. Я слышал сухую трескотню наших штуцеров и ответные, более глухие и редкие хлопки фитильных ружей хунхузов. Мышляев делал свое дело — он заставлял врага смотреть вниз, не давая им поднять головы.

Еще один рывок. Я подтянулся, ухватившись за корень, и на миг увидел удобный уступ чуть в стороне — идеальная позиция для стрельбы. Можно было бы залечь, передохнуть, сделать пару выстрелов… Но нет. Надо лезть выше. Я карабкался, уже не чувствуя ни боли в содранных руках, ни усталости. Мной двигал простой, выжженный в памяти кровью закон войны: кто выше, тот и жив. И я собирался жить. Кто наверху, тот и победит!

Наконец, вывалившись на узкий, как лезвие ножа, гребень, я рухнул на камни, хватая ртом разряженный горный воздух. Тело гудело от напряжения, одежда была мокрой от пота и порванной в клочья. Один за другим наверх выбирались мои бойцы — измотанные, с содранными в кровь руками, но с диким, злым блеском в глазах. Мы сделали это. Мы были выше.

Отсюда, с вершины, логово врага было как на ладони. На противоположном склоне, чуть ниже нас, мы отчетливо видели их стрелковые позиции — сложенные из дикого камня «гнезда», тщательно замаскированные ветками и почти неприступные для атаки снизу. Занятые перестрелкой с группой Мышляева в долине, хунхузы даже не подозревали о смертельной угрозе, нависшей прямо у них над головами.

— Рассредоточиться по гребню, — прохрипел я, давая знак. — Огонь по готовности. Цель — каждая живая тварь в этих норах.

Переводя дух, мои бойцы занимали позиции, выбирая удобные камни для упора. Щелкнул первый курок. Затем второй, третий… и на врага обрушился наш свинцовый дождь. Теперь роли поменялись. Мы были охотниками, а они — дичью, запертой в каменных клетках.

Паника внизу началась почти сразу. Один хунхуз, высунувшийся для выстрела, получил в череп сразу две пули и молча ткнулся лицом в бруствер своей ячейки. Другой взмахнул руками и кубарем покатился вниз по склону.

Настоящий вой пронесся над ущельем: такого поворота бандиты явно не ожидали. Их ответный огонь стал беспорядочным и неточным — теперь они стреляли вслепую, вверх, почти не видя нас.

Их командир, однако, явно не был дураком. Поняв, что их обошли и дело пахнет тотальным истреблением, он отреагировал с отчаянной, звериной решимостью. Раздались яростные, лающие команды, и из одного из самых дальних, скрытых от нашего обстрела «гнезд» выскочила группа примерно из десятка головорезов. Не обращая внимания на бой внизу, они, пригибаясь, бросились прямо по гребню наперерез нам, пытаясь зайти во фланг и сбросить с высоты.

— К бою! — рявкнул я.

Пришлось мгновенно разделиться. Часть бойцов продолжала методично выбивать хунхузов в ущелье, не давая им поднять головы. А мы: я, Тит, Сафар и несколько казаков — развернулись, чтобы встретить отряд смертников. Теперь противник пытался проделать с нами то, что мы проделали с ним: связать перестрелкой, позволив своей штурмовой группе зайти нам в тыл. Узкий каменистый гребень вот-вот обещал превратиться в арену для короткой, яростной и безжалостной схватки, где нет места маневру, где все решают только скорость и сталь.

Рукопашная схватка на узком, как лезвие ножа, гребне была чистым безумием. Я едва успел выстрелить в упор в первого хунхуза, как на меня тут же навалился второй. Пришлось работать прикладом и ножом, отбиваясь от яростных ударов тесака-дао. Краем глаза я видел, как справа ревет, круша врагов, Тит, а казаки-пластуны, матерясь, сдерживают натиск еще двоих бандитов.

Я наконец отбросил своего противника и попытался перезарядить «Лефоше» — в барабане оставался всего один патрон. Пальцы, скользкие от пота и крови, не слушались, драгоценные секунды уходили. И в этот момент, в самый уязвимый для меня миг я увидел, как один из хунхузов, которого до этого теснили казаки, вдруг извернулся и, оставив казаков за спиной, одним прыжком оказался прямо передо мной.

Я никак не успевал выстрелить. Время как будто остановилось. Все, что я видел, — это его перекошенное яростью лицо, револьвер в руке и головокружительную пропасть слева и справа от нас…

И тут между нами выросла тень. Сафар. Он был ближе всех и, оценив ситуацию, не раздумывая, бросился наперерез, закрывая меня своим телом.

— Сафар, нет! — вырвалось у меня.

Хунхуз, не ожидавший этого, на мгновение растерялся, но палец его уже давил на спуск. Выстрел грянул оглушительно громко. Я видел, как Сафара дернуло, как по его виску, оставляя темный след в черных волосах, скользнула пуля. Он не закричал, лишь качнулся, как подрубленное дерево, и начал медленно оседать на камни.

Тит, увидев это, издал звериный рев, от которого, казалось, задрожали скалы. Он отшвырнул противника, с которым боролся, и бросился на помощь. Но он был слишком далеко, слишком неповоротлив для этого узкого карниза. Он не успевал.

Ярость затопила все. Пальцы наконец-то нащупали патрон, вложили его в камору, провернули барабан. Время сжалось в одну-единственную секунду. Хунхуз, оскалившись, перевел оружие, взводя курок, чтобы добить и меня, и лежавшего у моих ног Сафара.

Мой револьвер взревел, подпрыгнув в руке. Пуля ударила бандита прямо в переносицу. Он замер, выронил меч и, качнувшись, молча рухнул навзничь, в пропасть.

Все было кончено. Последний из отряда перехвата был убит. Засада внизу, потеряв почти всех командиров, умолкла. Остатки бандитов бросились бежать в глубь ущелья, где их уже встречали люди Мышляева. Мы победили.

Я бросился к Сафару. Он был без сознания, голова разбита, но дышал. Тит подхватил его на руки так же легко, как до этого поднимал мешки с мукой, и мы начали спуск.

Внизу, в ущелье, бой уже стих. Мои бойцы встречали нас радостными криками, но тут же смолкали, видя, как Тит несет раненого Сафара. Картина внизу открылась страшная: ущелье было завалено телами хунхузов, но и наших полегло немало.

И тут я увидел группу нанайцев. Они стояли на коленях вокруг тела, лежавшего на земле. Я подошел ближе, и сердце мое ухнуло вниз. На земле лежал Аодян. Молодой, сильный, еще вчера полный жизни вождь.

Орокан, чье широкое молодое лицо, казалось, в один миг превратилось в каменную маску, поднял на меня глаза.

— Он повел наших в атаку, когда хунхузы дрогнули, — глухо рассказал мне один из казаков, стоявший рядом. — Первым выскочил из-за камней, чтобы увлечь за собой остальных. И тут же его срезало… почти в упор. Если бы не он, они бы еще долго там сидели и положили бы наших куда больше.

Я смотрел на мертвое лицо Аодяна, на его юношеские, почти мальчишеские черты и чувствовал, как горечь победы становится невыносимой.

Орокан медленно поднялся.

— Он умер, как подобает вождю, увлекая за собой других, — произнес он, и в его голосе не было слез, только сталь. — Его дух теперь будет охотиться в небесной тайге, и он доволен.

Выпрямился — теперь именно он был вождем.

— Я веду их по тропе мести. Веди нас дальше, Тай-пен.

Прииск «Тигровый Зуб» встретил нас тишиной и запахом смерти. После короткого и жестокого боя в ущелье сопротивления здесь уже никто не оказывал. Уцелевшие хунхузы, потеряв командиров и поняв, что их западня превратилась в могилу, просто растворились в горах, бросив все.

Пока Овсянников, хмурый и молчаливый, колдовал над разбитой головой Сафара, а нанайцы готовили тело Аодяна к погребению по их обычаям, нужно было делать дело. Приказав Мышляеву расставить дозоры и собрать трофейное оружие, я вместе с Софроном направился обыскивать бараки. Особое внимание — тому, где, судя по всему, располагался штаб убитого командира хунхузов.

Это была крепкая, сложенная из дикого камня фанза. Внутри, среди разбросанных мехов и пустых бутылок, наше внимание привлек окованный железом сундук, запертый на тяжелый замок. Тит, чье лицо было мрачнее тучи после ранения Сафара, одним ударом обуха снес его.

Но внутри не оказалось ни золота, ни серебра, ни опиума. На ворохе старого тряпья лежал туго свернутый и обернутый в промасленную кожу пакет. Софрон, развязав тесемки, протянул его мне.

Развернув жесткий, потрескавшийся сверток, я увидел несколько листов плотной бумаги, исчерченных тонкими, аккуратными линиями. Это были карты. Детальные, профессионально выполненные геологические карты всей долины реки Мохэ и прилегающих хребтов. На них были нанесены не только русла рек и тропы, но и обозначены пробы грунта, отмечены места с наибольшей концентрацией золота, сделаны точные инженерные расчеты по глубине залегания породы. Работа, требовавшая месяцев труда и серьезных познаний.

Но самое странное было не это. От карт исходил слабый, незнакомый, но чем-то неуловимо знакомый запах. И все пометки, цифры, каллиграфически выведенные расчеты были сделаны не китайскими иероглифами.

Они были сделаны на английском языке.

Рука, державшая карту, слегка дрогнула. Я смотрел на эти аккуратные, выведенные чужой, незнакомой рукой слова: Gold vein, Quartz outcrop, Estimated yield — и чувствовал, как по спине пробегает ледяной холодок. Дальше следовали сведения, собранные в таблицу. Это были не какие-то бандитские каракули. Это был отчет специалиста.

— Что это за грамота, командир? — глухо спросил Тит, всматриваясь в непонятные ему символы.

Подняв голову, я посмотрел, но увидел не его, а всю картину целиком, и она внезапно обрела зловещую, пугающую глубину. Хунхузы, фитильные ружья, разбой, грабежи… все это было лишь ширмой. Грязной, кровавой пеной на поверхности глубоких, темных вод.

— Это значит, — ответил я медленно, — что мы охотимся не на того зверя. За этим уродом, которого мы ищем, стоит кто-то еще. Кто-то очень умный, очень богатый. И, судя по всему, — я снова опустил взгляд на английские слова, — этот кто-то — из Европы.

[1]Сяо Ма — быстро ко мне (кит.).

Глава 2

Глава 2

Наши тяжкие размышления прервали крики снаружи.

— Что там такое? — спросил я, выходя.

— Китайцы местные бунтуют! Рабочие! — доложил Мышляев. — Выпустили их из бараков, они, как узнали про свободу, навострились отсюда бежать! Мы пытаемся их утихомирить — ни в какую! Идемте, без вас никак!

Пришлось бросить пока выяснение тайны карт и документов и заняться делами насущными. Чертыхаясь, я посмешил за Александром Васильевичем, на ходу проверяя барабан револьвера. Рабов на прииске явно было немало, и, если мы не найдем с ними общего языка, нас ожидают колоссальные проблемы!

Небольшая утоптанная каменистая площадка перед рабочими бараками была запружена почти восьмью сотнями рабов. Часть из них, подбежав к обрывистому берегу, спустились вниз, к воде, и, сняв широкополые шляпы из гаоляновой соломы, жадно пили прямо из реки: на время боя хунхузы заперли рабов в бараках, и многие сильно страдали от жажды. Кто-то просто сидел на площадке, оживленно переговариваясь, обсуждая события последних дней.

Но была крупная группа рабов, что вели себя агрессивно. Глядя на нас с недоверием и затаенным страхом, они сбились в огромную толпу, из которой неслись гортанные гневные выкрики. Похоже, для них мы были просто новой силой, пришедшей на смену старой. Я видел на их изможденных, безразличных лицах один и тот же немой вопрос: какими будут новые хозяева?

Особенно выделялся огромный, почти с Тита ростом, ханец с широким, свирепым лицом и руками, похожими на кузнечные молоты. Похоже, он был тут заводилой: собрав вокруг себя большую группу рабов, что-то яростно им говорил, отчаянно жестикулируя, и толпа вокруг согласно, глухо гудела, явно одобряя его слова.

— Кто он, и чего там орет? — спросил я подошедшего Лян Фу.

— Его зовут Ван, — волнуясь, объяснил тот. — Он говорит, что не верит нам. Что мы убили одних хозяев, чтобы занять их место. Говорит, что золото теперь их, по праву тех, кто поливал его потом и кровью. И требует, чтобы мы убирались!

Обстановка мгновенно накалилось. Мои бойцы, услышав эту дерзость, напряглись, взявшись за оружие. Мышляев, достав револьвер, мрачно взглянул на этого Вана и взвел курок. Увидев это, китайцы заволновались еще сильнее. Еще мгновение — и пролилась бы новая кровь.

— Стой, — бросил я Мышляеву, останавливая его жестом.

Я повернулся к Лян Фу

— Скажи, — тихо спросил я, чтобы слышал только он, — среди них есть ваши? Бывшие воины Небесного Царства?

Лян Фу внимательно всмотрелся в толпу.

— Есть, Да-бань, — после паузы кивнул он. — Я вижу несколько знакомых лиц. Тех, кого схватили после разгрома под Нанкином.

— Тогда иди, — решил я. — Иди и говори с ними. Не со всеми. Только с ними. Напомни им, кто они, за что воевали.

Это был удар в самое сердце их стихийного бунта. Лян Фу шагнул вперед и, перекрывая голосом выкрики сторонников Вана, заговорил. Он не просто обращался ко всей массе — нет, он выкрикивал имена, указывал на отдельные лица в толпе, горячо что-то втолковывал, взывая к прошлому. И у него получалось.

Разумеется, я не понимал слов, зато отлично видел, как меняется атмосфера: толпа бывших рабов, до того единая в своем недоверии, вдруг начала расслаиваться. Одни — те, к кому он обращался, — опускали головы, другие смущенно переглядывались. Свирепый Ван что-то яростно ревел, пытаясь удержать внимание паствы, но это мало помогало.

Вскоре из толпы начали выходить люди. Сначала по одному, потом десятками. Это были бывшие тайпины. Когда Лян Фу закончил речь, толпа, до этого безмолвная, взорвалась ревом. Но это был уже не враждебный гул, а крик воодушевления. Десятки людей разом скандировали одно слово: «Тайпин! Тайпин!» — подходили и становились за спиной Лян Фу. Когда их набралось больше сотни, Ван понял, что проиграл. За ним осталась лишь небольшая — несколько десятков, — но самая озлобленная и агрессивная часть рабов.

Теперь пришло время решать, что с ними делать. Убивать было не за что, но и оставлять здесь эту неподконтрольную вольницу я не хотел. Пусть убираются подобру-поздорову, в конце концов, они тут здорово натерпелись!

— Лян Фу, переводи, — громко сказал я, но так, чтобы все поняли, что это мое решение, а не инициатива командира тайпинов. — Я никого не держу. Каждый, кто хочет уйти, свободен. Дорога открыта.

Толпа замерла в недоумении. Даже Ван, услышав перевод, удивленно вскинул голову.

— Но! — Я поднял руку. — Золото, — я кивнул в сторону фанзы приказчика, где были найдены карты, — останется здесь. Мы, мой отряд, проливали за него кровь, штурмуя этот гадюшник. Это наша добыча, и она пойдет на покупку оружия для нашей общей войны.

По толпе прошел разочарованный ропот.

— Однако, — продолжил я, — я понимаю, что многим из вас нужно добраться домой, к своим семьям. Поэтому каждый, кто решит уйти, получит от меня провиант на дорогу, мешок проса и лян золотого песка, чтобы не умереть с голоду в пути. Выбирайте. Или уходите с миром и малой долей. Или оставайтесь с нами, берите в руки оружие и сражайтесь за большую долю, за свободу и за новую жизнь, или зарабатывайте и получайте честную плату.

Среди рабов начались яростные споры. Неудивительно: я дал им то, чего у них никогда не было — выбор. Ван, поняв, что разбогатеть ему тут не светит, что-то яростно прорычал, развернулся и, сопровождаемый своими самыми верными сторонниками, пошел прочь, к выходу из ущелья. Остальные остались. Они смотрели на меня — уже не со страхом, а с восторженным уважением.

— Теперь они с нами, — сказал Лян Фу, подойдя ко мне. — Они будут не рабами, а воинами. Нашими братьями.

Тем временем вернулся Тит.

— Командир, я там склады проверил. Золота тут в закромах немного — видимо, все добытое сразу свозили в Силинцзы, но с полпуда найдется…

— Вот так славно! Полпуда золота — это мало? — удивился Мышляев.

…чумиза и гаолян есть в достатке, а уж инструмента — на три таких прииска хватит. Кирки, лопаты, тачки, вороты… Все в исправности. Можно хоть завтра начинать работу.

Выслушав доклад, я кивнул, глядя, как бывшие рабы обступают тайпинов, жадно слушая их рассказы. Да, прииск должен был снова заработать, и чем быстрее, тем лучше. «Тигровый Зуб» — самый богатый из приисков Тулишена, почти неуязвимый для внезапной атаки извне, будет нашим главным форпостом.

Остаток дня пролетел в мелких хозяйственных заботах: уходящим рабам вручали золото и провиант, заканчивали ревизию продовольствия и прочих припасов, распределяли наших новых работников по бригадам. Лишь когда солнце зашло за западные вершины Хингана, я смог вырваться из этой круговерти и хотел было вернуться к изучению таинственных карт, но меня вызвал доктор Овсянников.

— Владислав Антонович, будьте любезны, пройдемте в наш лазарет! Меня очень беспокоит состояние Сафара!

Встревожившись, я поспешил за ним.

В небольшой фанзе рядом с домом управляющего, где разместился наш импровизированный госпиталь, лежало восемь тяжелораненых. Сафра устроили на кане у стены. Даже в неясном пламени свечи было видно, что Сафару стало хуже. Что-то глухо бормоча по-башкирски, он метаться на своей импровизированной койке, а лицо его горело лихорадочным румянцем. Овсянников, потрогав его лоб, с мрачным лицом покачал головой:

Пульс слабый, аритмичный. Жар. Как я и боялся, началось воспаление мозга. Если мы не обеспечим ему полный покой и правильный уход, он может и не выжить. Здесь, в походных условиях, я бессилен. Ему нужно обеспечить достойные условия выздоровления. Надо отправить его обратно в Силинцзы — оставлять его здесь, в горах, равносильно смертному приговору.

— Доктор, перенесет ли он путешествие до города? — с беспокойством спросил я, вспоминая, сколь труден был путь до прииска «Тигровый Зуб». Овсянников тяжело вздохнул.

— Да, его можно доставить, но только на носилках. Выделите несколько пар толковых людей. Я буду сопровождать их.

— А остальные раненые?

— Их состояние не внушает опасений. Впрочем, я взял бы еще вот этого, — он указал на лежавшего рядом с Сафаром нанайца с простреленным плечом, — поскольку опасаюсь нагноения…

— Курила… — раздался вдруг тихий шепот, прервавший наш разговор.

Сафар пришел в себя. Похоже, жар немного спал, но слабость была такова, что он едва мог пошевелить головой. Он с трудом сфокусировал на мне взгляд, и его потрескавшиеся губы шевельнулись.

— Не уходи… — прохрипел он.

— Я не ухожу, Сафар. Уходишь ты. В город, в лазарет. Тебе нужно лечиться.

В его глазах на мгновение мелькнула паника. Он попытался приподняться, но не хватило сил. Его рука нащупала мою и вцепилась в нее с неожиданной, лихорадочной силой.

— Нет… я должен… с тобой… — прохрипел он, и его взгляд стал лихорадочным и ясным. — Он забрал у меня все, Курила. Все. Я дышу только для того, чтобы увидеть, как он будет подыхать. Я не могу здесь лежать… Не могу… пока эта тварь ходит по земле. Это… несправедливо…

Он говорил, задыхаясь, и каждое слово отнимало у него последние силы. Глядя в его горевшие безумным, черным огнем глаза, я видел — эта жажда мести была последней нитью, за которую душа цеплялась в этом мире.

Я опустился на колени рядом с его каном, чтобы наши глаза были на одном уровне.

— И ты увидишь. Слышишь? — сказал я твердо. — Ты все увидишь.

— Я… должен… быть там… — прошептал он.

— Ты там будешь. Ты пойдешь со мной, — твердо пообещал я. — Но сначала ты должен встать на ноги. Мертвый, ты мне не помощник. Клянусь тебе, — я накрыл его горячую, сухую руку своей, — ты получишь Тулишена или его голову. Я принесу ее тебе. Но ты должен выжить. Ты мне еще нужен. Живым. Понял?

Он долго, не отрываясь, смотрел мне в глаза, словно пытаясь прочесть в них правду. Затем медленно кивнул, и его хватка ослабла. Он закрыл глаза, измученный этим коротким разговором.

На выходе из лазарета меня поймал Тит.

— Что с ним? — коротко спросил он.

— Плох. Надо везти в Силинцзы. Придется всю дорогу ташить его на носилках. Выделю людей, и завтра с утра они пойдут.

— Я с ним, — глухо сказал он.

— Мне здесь нужны бойцы, Тит.

— А ему нужен друг, — просто ответил он, и в его голосе было столько тяжелой, мужицкой вины, что я не нашел в себе сил возражать.

Утром конвой из десятка носильщиков под надзором Овсянникова и дюжины бойцов под командованием Тита двинулся в путь, увозя в тыл раненых и моего лучшего воина, чья жизнь теперь висела на волоске. Я смотрел им вслед, пока отряд не скрылась за поворотом ущелья, и чувствовал, как что-то внутри холодеет. Словно я только что отправил в тыл собственную душу.

Поутру я собрал командиров на совещание. На столе, освещенном лучами вышедшего из-за гор солнца, тускло поблескивал развернутый лист шелка — та самая карта, что рисовал в Силинцзы до смерти перепуганный приказчик. Палец мой уперся в последнюю, самую жирную кляксу, обведенную кругом. «Золотой Дракон». Самый последний прииск Тулишэня, его главная цитадель в этих краях.

Все молчали, понимая, что впереди самый тяжелый бой. Беглый допрос местных рабов показал, что находится он за рекой, в узкой горной долине, по которой бежит быстрый мутный ручей. Гарнизон прииска составлял четыре десятка бандитов, плюсом к тому часть хунхузов из Тигрового Зуба сбежали туда. А в горах даже сорок человек — серьезная сила, особенно когда они знают местность. В прошлый раз во время боя в ущелье нам, можно сказать, повезло с той козьей тропой. А если бы ее не было?

В общем, выходило, что первым делом надо разведать местность.

— Нам нужны глаза за рекой, — произнес я, оглядывая собравшихся. Никто не высказал возражений: прошлые победы достались нам дорогой ценой, и идти на штурм последней, самой защищенной крепости вслепую было бы чистым безумием.

— Так, приведите сюда Сяо Ма! — приказал я командиру тайпинов, и он отдал необходимые распоряжения. — И заодно Орокана.

Вскоре маленький китаец предстал перед нашим «штабом». Юнец, еще недавно бывший забитым рабом, теперь держался с достоинством разведчика, доказавшего свою храбрость. Вскоре появился и Орокан. Теперь, после гибели прежнего вождя, именно он вел нанайцев.

— Слушайте внимательно. Нам надо тщательно разведать подходы к последнему прииску Тулишена, — объяснил я боевую задачу. — Вам нужно переправиться через Желтугу. Найти «Золотой Дракон». Носа туда не совать, — я поднял палец, — в бой не вступать ни в коем случае. Мне нужно знать все: сколько их, где укрепления, где посты. Есть ли у них секреты — тайные тропы, слабые места. Осмотрите все, запомните. Будьте осторожны: хунхузы нас ждут. Возможны засады. И повторяю: при обнаружении противника немедленно возвращайтесь!

Разведчики приняли задачу. Через полчаса они и еще десяток лучших нанайских охотников выскользнули из лагеря и растворились в тайге. Теперь нам оставалось только ждать. И это ожидание было самым тяжелым испытанием.

Пока разведка прощупывала вражеское логово, я решил прощупать собственные силы и приказал Мышляеву построить всех, кто способен держать оружие.

Когда бойцы выстроились на плацу перед сожженным бараком, картина получилась удручающей. Погибших в боях было не так уж много, но раненые, больные, а особенно оставленные гарнизонами на уже захваченных нами территориях сильно ослабили отряд. С тяжелым сердцем я обошел строй: наличные силы уменьшились вполовину.

— Докладывай, — бросил я Мышляеву.

Александр Васильевич со значением указал на нестройные ряды наших воинов, в которых зияли красноречивые прорехи.

— Штурм Силинцзы и бой в ущелье дались нелегко, Владислав Антонович. У меня в строю двадцать два человека. Остальные либо в земле, либо в лазарете, либо остались в гарнизоне. Казаков в строю — двенадцать. Конский состав тоже сильно пострадал — у многих на камнях сбиты ноги. Нанайцев и тайпинов тоже убыло вполовину.

Нда… Мало, катастрофически мало! Итого, если учесть нанайцев, которых Орокан увел в разведку, у меня не набиралось и сотни проверенных воинов. И этой горсткой надо штурмовать последний, самый укрепленный прииск, где, скорее всего, засела вся уцелевшая свора Тулишэня.

— Что скажете? — мрачно глядя на сбитые сапоги наших бойцов, спросил я Мышляева.

— Маловато нас, — тихо ответил он. — Просто сомнут числом.

Он был прав. Я стоял перед своим поредевшим войском и с ледяной ясностью понимал: идти дальше с теми силами, что у меня есть, — чистое самоубийство. Нужно было что-то решать.

— И что вы предлагаете? Какие мысли, Александр Васильевич?

— Надо подождать результатов разведки, я полагаю! Кроме того, можно дождаться возвращения отряда Тита, отправившего тяжелораненых в Силинцзы. Это еще десяток бойцов. Также в ближайшие дни несколько легкораненых должны вернуться в строй. Конечно, можно вызвать людей, оставленных гарнизоном в Силинцзы, но… это опасно. А более ничего и не придумаешь!

Пожалуй, он был прав. Единственный ресурс, который у нас имелся в избытке, — это сотни вчерашних рабов. Измученных, сломленных, но злых.

И я решил рискнуть. Вновь подозвав к себе Лян Фу, я спросил лидера тайпинов:

— Ты разговаривал с бывшими тайпинами. Есть ли среди них те, кто готов снова взять в руки оружие?

Он молча кивнул, ожидая дальнейших распоряжений.

— Иди к бывшим тайпинам, поговори с ними. Напомни, что такое настоящее оружие и дисциплина. Скажи им вот что: я никого не неволю. Кто хочет остаться здесь и мыть золото — пусть остается. Но те, кто отправится со мной до конца, на последний штурм, войдут в твой отряд и разделят наравне со всеми всю военную добычу. А она будет большой. Пусть выбирают сами.

Лян Фу ушел. А я вышел на плац. Через полчаса он привел ко мне около двух сотен человек. Это были те самые бывшие тайпины, которых он выделил из толпы еще в первый день.

— Эти люди готовы сражаться! — заявил цзюнь-шуай[1] тайпинов.

Кандидаты в рекруты стояли молча, глядя на меня с ожиданием и надеждой.

Начался отбор. Мы с Мышляевым медленно пошли вдоль неровного строя, оценивающе осматривая каждую фигуру. Раз уж у нас столько желающих, надо отобрать тех, кто покрепче: среди рабов было много слабосильных, истощенных болезнями, побоями и тяжелым трудом. Понятное дело, атлетов среди них не найдешь, но и уж совсем задохликов брать в отряд не хотелось.

— Этот, — ткнул я пальцем в жилистого бритоголового китайца с бычьей шеей. — Этот, — указал на жилистого, сухого, как корень, старика, в чьих глазах не было ничего, кроме ненависти. — Нет, не этот, слишком худ, кашляет. А вот этого возьмем.

Мышляев действовал еще проще. Он подходил, без слов хватал человека за плечо, разворачивал, щупал мышцы на руках и спине.

— Кости крепкие, — бросал он или отрубал: — Хлипкий, не пойдет!

Таким образом мы в течение часа отсеивали больных, откровенно истощенных, слишком старых или совсем уж зеленых юнцов. В итоге перед нами стояли шестьдесят человек. Это, конечно, были еще не солдаты, но уже крепкий, добротный материал, из которого можно попытаться вылепить полноценных бойцов.

Затем началась раздача оружия. Первым трем десяткам повезло: им под строгим взглядом Мышляева выдали захваченные у хунхузов фитильные и кремневые ружья. Оружие было разномастным, часто старым, но это настоящий огнестрел. Четырем счастливчикам даже достались штуцеры! Бойцы тут же принимались их разглядывать, цокая языками, примериваясь к прикладам. Лян Фу, не теряя времени, тут же выделил нескольких толковых тайпинов, поручив им провести экспресс-курс молодого бойца по обращению с таким ценным оружием.

А вот остальным тридцати повезло куда меньше. Когда ружья кончились, бойцам стали вручать то, что осталось, — хунхузское холодное оружие: длинные, похожие на косы, кривые тесаки-дао, китайские алебарды — гуаньдао и неуклюжие пики с украшенными султанами наконечниками. Самым невезучим вручили несколько заточенных с одной стороны кайл.

Глядя на них, Мышляев покачал головой:

— Бесполезное дело, — глухо сказал он, кивнув на тех, кому не достался огнестрел. — В штурме от них толку будет мало. Разве что в первой волне пустить… на убой.

— Никаких «на убой», — отрезал я жестко. — Смертников у нас не будет. — И, подойдя к новобранцам, приказал: — Лян Фу, переведи им: те, у кого ружья, — передняя линия. Ваша задача — огонь. Остальные, — я обвел взглядом тех, кто стоял с тесаками и пиками, — в резерв. Будете прикрывать тыл. Вступать в бой — только по моему прямому приказу. И только тогда, когда враг будет сломлен. Усвоили?

Теперь требовалось провести несколько тренировок: бывшим тайпинам необходимо было обновить свои боевые навыки. За бараками устроили стрельбище, из соломы и глины налепили болванов и стали палить в них с разных дистанций. Поначалу дело шло не очень. Глядя на эту разношерстную, плохо вооруженную армию, я с особой остротой понял, насколько все зависит от того, с какими вестями вернутся из-за реки Орокан и Сяо Ма. От их глаз теперь зависели жизни всех этих людей.

Разведка вернулась на исходе третьего дня, под покровом вечерних сумерек. Их встретил наш лесной дозор из нанайцев. Вид у Орокана и Сяо Ма был страшно измотанный, одежда превратилась в лохмотья. Сяо Ма выглядел виноватым, а на гладком лице молодого нанайца застыло подавленное, мрачное выражение.

— Плохие вести, Тай-пен, — глухо сказал Орокан, и Лян Фу, находившийся здесь же, тут же перевел: — Дороги к «Золотому Дракону» больше нет.

Оказалось, что они добрались до реки, до того самого каньона, о котором говорил приказчик. Но дальше пути не было. Единственный подвесной мост, перекинутый через Желтугу, по которому шло все снабжение прииска, уничтожен. Огромные несущие канаты перерублены, деревянный настил рухнул в стремительно кипящий поток. Вброд Желтугу в этом месте не перейти, река неслась по камням с яростью бешеного зверя.

— Но это еще не все, — продолжил Орокан.

Он развязал небольшой кожаный узелок и выложил на стол несколько предметов. Медальон европейской работы, несколько медных пуговиц.

— Мы нашли это у сломанного моста. А потом нашли и его самого, — рассказал Орокан.

Как выяснилось, на берегу реки чуть ниже бывшей переправы они наткнулись на труп «белого дьявола». Вероятнее всего, это был тот самый рыжий «мистер Фосс». Одет он был в манере, свойственной путешественникам: крепкие вельветовые штаны, добротные кожаные сапоги, остатки твидовой куртки. Орокан не стал вдаваться в подробности, но из его рассказа стало ясно: тело было страшно изуродовано, грудь и живот растерзаны так, словно его драл медведь или тигр. Но на голове, среди спутанных рыжих волос, темнело аккуратное пулевое отверстие. Его добили, как раненого зверя.

В фанзе повисла тяжелая, гнетущая тишина. Все мои командиры молчали, ошеломленные этой новостью. Мы столкнулись с двумя, казалось бы, неразрешимыми загадками.

Первая — как взять неприступную крепость, от которой нас теперь отрезала пропасть? Вторая, и самая главная, — кто убил европейца?

[1] Командир (кит.).

Глава 3

Глава 3

На следующий день я решил сам проехаться вдоль по берегу реки, изучить возможность переправы. Не то чтобы у меня не было веры докладам разведки — нет, просто на войне можно доверять только собственным глазам. Орокан и Сяо Ма — толковые ребята, но есть вещи, которые мог правильно оценить только я сам. Поэтому на рассвете я, Орокан и еще несколько бойцов выступили к разрушенному мосту.

Тропа петляла по склонам. Лишь к концу дня мы вышли месту назначения, где когда-то был переброшен мост. Доклады не врали — реальность оказалась даже хуже: опоры из крепкой, потемневшей от времени сосны были разрушены. Остатки моста лежали далеко внизу, там, где в глубокой каменной расщелине ревела взбесившаяся Желтуга. Мутные, желтые воды с грохотом бились о валуны, превращаясь в клокочущую пену. А над этим адом оборванными нитями висели пеньковые канаты — все, что осталось от переправы.

В подзорную трубу на том берегу, на почти отвесной скале, я отчетливо видел несколько фигур. Часовые хунхузов сидели у костров в накидках из соломы.

Сложив подзорную трубу, я задумался. Штурмовать эту стену, форсируя под выстрелами, — чистое самоубийство. Можно, конечно, перебраться через реку выше или ниже по течению, подобрав неохраняемый и не очень обрывистый участок. Но все равно это рискованно — придется идти по совершенно незнакомой горной местности без каких-либо ориентиров и троп.

— Что думаешь? — спросил я Орокана, тоже всматривавшегося в противоположный берег, щуря узкие глаза. Он смотрел без подзорной трубы, но, казалось, видел больше моего.

— Ловушка, — глухо произнес молодой охотник. — Они там, как медведь в берлоге. Сами не выйдут!

Хм. А ведь он прав! Для засевших на прииске хунхузов этот каньон не только крепость, но и западня! И раз они нас так испугались, что сдуру сломали единственный соединяющий их с миром мост — пусть там теперь без провианта и сидят!

— Отлично! — после паузы произнес я. — Эта берлога станет их могилой. Рано или поздно жратва у них закончится, и тогда сами полезут из норы — прямо к нам в руки!

Оставив троих нанайцев в скрытом «секрете» на скале с приказом вести круглосуточное наблюдение, мы двинулись дальше, к другой, еще более страшной находке.

Орокан привел нас к ручью, впадавшему в Желтугу. Там, зацепившись за корягу, лежал человек. Рыжий мистер Фосс. Наши разведчики нашли его в ледяной воде, в промокшей дочерна твидовой куртке, и вытащили на берег. Теперь он лежал лицом вниз. Орокан повернул тело набок, показывая, что грудь и живот были растерзаны — словно его долго и яростно кромсали когтями и зубами.

— Что думаешь?

— Росомаха, — коротко бросил Орокан, указывая на рваные раны. — Или волки. Пришли на кровь, уже после.

Опять я согласился с нанайским следопытом. Звери пришли потом, а убил его не зверь. Я смотрел на аккуратное, почти незаметное пулевое отверстие в затылке. Выстрел с близкого расстояния, но выходного отверстия нет. Это не смерть в бою, нет, — да тут и боя-то никакого не было. Его просто пристрелили.

Опустившись на колено, я вглядывался в мертвое лицо европейца. Кем ты был, мистер Фосс? Кто пустил тебе пулю в затылок? Зачем? И главный вопрос — где этот человек сейчас?

Повернув тело, я вдруг заметил пристегнутую к поясу плоскую кожаную сумку. Это было непохоже на обычные торбы путешественников: скорее, она напоминала военный планшет.

— Не смотрели, что там? — спросил я у Орокана.

— Она пустой! Так было!

Действительно, сунув руку в открытый клапан, я заметил, что сумка абсолютно пуста.

Больше ничего интересного на теле обнаружить не удалось.

Вернулся я на прииск уже затемно, злой, как черт, но зато с готовым решением. На общем построении, глядя в усталые и вопрошающие лица моих бойцов, без обиняков объявил:

— Штурма не будет. Устроим этим гадам блокаду! Садимся здесь и ждем, пока они не начнут пухнуть от голода.

Новость была встречена гробовым молчанием. Мои каторжане и тайпины, кажется, приняли эту новость со скрытым облегчением, нанайцы, уже, предупрежденные Ороканом, — как должное. Но зато со стороны казачьей ватаги сразу же поднялся ропот. Из их рядов вышел урядник Епишев — жилистый, бородатый мужик, сменивший оставшегося в городке хорунжего.

— Не пойдет, господин начальник, — сказал он, и хоть голос его был уважителен, в глазах светилось упрямство. — Мы нанимались на бой, а не в карауле сидеть да комаров кормить. У нас дома страда идет, опять же, осень скоро, путина, кета пойдет. Бабы одни не справятся! Опять же, смотр скоро осенний — что начальство скажет, ежели мы в строй не явимся? Пора нам назад собираться. Верно, станичники?

За его спиной согласно и хмуро закивали. Назревал бунт.

Посмотрев на их обветренные, упрямые лица, я понял: они устали. Угрожать им — последнее дело. Ну что ж… за последние дни мое маленькое войско пополнилось добровольцами из бывших рабов, так что отпустить восвояси два десятка казаков я могу себе позволить.

— Ладно, понимаю, — миролюбиво произнес я. — Вас нанимали на бой, а не на сидение в осаде. Вы свое слово сдержали, дрались как львы и заслужили отдых. Все, можете ехать. Я вас не держу.

В казачьих рядах прошел удивленный шепот.

— И награду свою вы получите, — добавил я. — Полностью, как договаривались. По фунту золота на каждого.

Казаки восторженно загудели — такая щедрость, особенно после их недавней выходки в Силинцзы, оказалась полной неожиданностью. Урядник даже растерянно крякнул, не зная, что ответить.

— Одно только «но», ребята, — поднял я палец. — Здешнего приискового золота мало, да и то, что было, разошлось на пособие бывшим рабам. А основная наша казна — в Силинцзы. Придется вам подождать пару дней, пока я туда смотаюсь и привезу ваш расчет. Ну, заодно и Сафара нашего с ранеными проведаю.

Конфликт был исчерпан.

Можно, конечно, вместе с ними было вернуться, но пусть пока в охране посидят, лишним не будет.

Позже, когда казаки уже с оживлением обсуждали, кто что купит, вернувшись домой, я позвал в свою штабную фанзу Лян Фу. Он вошел молча, сел напротив. Настало время для серьезного разговора.

— Цзюнь-шуай, — начал я, впервые обратившись к нему по его официальному тайпинскому чину. — У нас с тобой теперь есть земля, четыре прииска, и армия. — Тут я сделал паузу. — Предлагаю тебе стать здесь управляющим.

Он посмотрел на меня с несказанным изумлением.

— У меня много дел в России. Я не могу отлучаться оттуда надолго. Так что давай договоримся так: я налаживаю добычу золота, — продолжил я, — закупаю хорошее оружие, штуцера, если понадобится, вербую новых бойцов — в общем, ставлю тут дело на правильную ногу, и уезжаю. А ты здесь, на приисках, остаешься за главного. Организуешь работу, поставишь охрану, будешь следить за порядком. Будешь от меня управлять этой долиной.

— И каковы условия? — спросил он так же прямо.

— Смотри, треть всего золота, что вы добудете, твоя. На твою армию, на твою войну, на твое Небесное Царство. Можешь хоть императором себя объявить, мне плевать. Но две трети — мои. Это плата за оружие и за мою защиту. Если кто сунется — мои бойцы придут на помощь.

Я протянул ему руку.

— Идет?

Лян Фу посмотрел на мою руку, потом мне в глаза.

— Только есть одна проблема, — предупредил я его, — это соглашение придется согласовать с моими компаньонами. Завтра мы возьмем с собою Сян Ма и поедем в Силинцзы. Там все окончательно и обсудим.

Утром следующего дня мы втроем выехали в направлении города… Проезжая с прииска Тигровый зуб до Силинцзы, мы вместе с Лян Фу, новоиспеченным управляющим, еще раз осмотрели три ранее захваченных рудника. Все они были меньше «Тигриного зуба», но явно приносили когда-то немалый доход. Однако сейчас все работы здесь были остановлены: рабы разбежались, предварительно разграбив запасы продовольствия. Кроме того, часть работников с «Тигрового Зуба» ушла вместе с Ваном, а часть — перешла в категорию военнослужащих. Похоже, наступило время наладить работу рудников, но для этого нужны были люди — главным образом работники. Впрочем, от надежных солдат я бы тоже не отказался — неизвестно, что еще выкинет этот Тулишен, где он проявится вновь. А в том, что он придет за своим золотом, я не сомневался.

И когда мы вместе с Лян Фу ехали с приисков в Силинцзы, на привале я задал ему этот мучивший меня вопрос.

— Нам нужны люди, цзюнь-шуай. Примерно тысяча работников. Кроме того, мне нужно больше солдат — смелых, преданных, готовых на все. Таких, как твои тайпины. Где мне их взять?

Лян Фу долго молчал, глядя на тлеющие угли костра.

— Тысяча, — сказал он наконец глухо. — Тысячи наших братьев, воинов Небесного Царства, после поражения под Линьцыном томятся в рабстве по всей Маньчжурии. Император Цинов приказал казнить всех, кто попадается им в руки, но многие военачальники нарушили этот приказ ради денег, что можно выручить от продажи пленных. И теперь базары наполнены нашими братьями. Их продают, как скот, на невольничьих рынках. Они потеряли все — веру, надежду, оружие. Но не разучились ненавидеть.

Он поднял на меня свои темные, горевшие холодным огнем глаза.

— Самый большой рынок в Мукдене, столице этой провинции. Там можно купить все что угодно. Если у тебя есть серебро, Тай-пен, ты можешь купить там и рабов, и даже готовую, преданную тебе армию!

Эта мысль, прямо скажем, запала в душу. Разве не правильно будет потратить захваченное нами золото, чтобы выкупить из ада тех, кто уже был солдатом, кто ненавидел этот мир и готов был сжечь его дотла? Поиск Тулишэня и его хозяев-европейцев приобретал теперь новый, практический смысл.

Наконец, после пяти дней пути мы выбрались из диких гор и вышли на дорогу в Силинцзы. Подъезжая к городку, я сразу же заметил перемены. На восстановленных стенах теперь через каждые сто шагов стояли часовые. В утренней дымке виднелись фигуры, методично прохаживающиеся по гребню стены. Ворота, которые мы разнесли в щепки, были не просто заделаны, а отстроены заново, теперь еще крепче, из толстых, просмоленных бревен.

На расчищенной площадке у стены гоняли до седьмого пота новобранцев из решивших примкнуть к нам местных китайцев. Держа длинные толстые палки, на которые были насажены штыки, рекруты с хэканьем кололи соломенные чучела. Кругом слышались глухие удары железа о дерево, резкие гортанные команды — жизнь, подчиненная военному порядку, брала свое.

У самых ворот меня уже ждал Левицкий. Корнет выглядел хорошо отдохнувшим, а одежда его представляла собой пеструю смесь китайских и европейских вещей, — совсем не то, чего ожидаешь от сурового коменданта крепости. Мы обнялись.

— С возвращением, Владислав Антонович! — радостно сказал он, крепко пожимая мне руку.

— Как Сафар? — тут же задал я давно мучивший меня вопрос.

— Неплохо. Доктор говорит, стабилен. Даже лучше, чем можно было ожидать, — ответил он. — Но об этом тебе Тит расскажет, он от него не отходит.

— Что происходит в городе?

— Да все идет своим чередом. У нас тут свои заботы: местные лавочники одолели жалобами — требуют платы за фураж для лошадей, за дрова, за все подряд. Слишком уж осмелели от нашего доброго отношения! Пришлось ввести жесткие правила, а двоих наших выпороть за откровенный грабеж. Люди расслабились, мира захотели.

Я кивнул, прекрасно, однако, понимая, что мир им в ближайшее время не светит.

— Были еще гости, — продолжил Левицкий, когда мы шли по главной улице к ямэню. — Три дня назад пришел торговый караван из Мукдена. Чумизу привезли, рис, чай. Я их пропустил, разумеется, но велел своим людям присмотреть — уж больно у них глаза любопытные были. Похоже, слухи о том, что у долины Мохэ появился новый, дерзкий хозяин, уже пошли гулять по всей провинции.

— Пусть гуляют, — бросил я. — Нам же лучше.

Едва мы вошли во двор ямэня, как из дверей с радостным ревом на меня вылетел Тит. Его медвежьи объятия были так сильны, что у меня хрустнули ребра.

— Командир! Вернулся! — гудел он, хлопая меня по спине своей ручищей-лопатой.

— Отпусти, медведь, задушишь! — прохрипел я, пытаясь вырваться. — Рассказывай лучше, как он там?

Тит тут же посерьезнел.

— Лучше ему, командир. Точно тебе говорю, лучше. Вчера в первый раз сам ложку в руках держал! — В его голосе звучала неподдельная гордость. — А эта китаянка… Мэйлин ее теперь зовем… она от него ни на шаг не отходит. Что-то ему на своем шепчет, отвары какие-то варит из трав, которые ей нанайки приносят. Доктор наш злится, кричит — знахарство, антисанитария! А я вот думаю, — Тит понизил голос до заговорщицкого шепота, — может, оно и лечит-то получше всяких дохтурских порошков? Он при ней почти и не хмурится…

— Ну, пойдем посмотрим, как он там!

После разговора с Титом я прошел в комнаты, где устроили лазарет. Сафар лежал на широком кане, укрытый одеялом. Он был бледен и худ, но взгляд, которым он меня встретил, был ясен и тверд.

Рядом с ним на коленях стояла та самая китаянка с изуродованными ногами, которой он подарил заколку. На ее лице не было страха, лишь тихое, сосредоточенное сострадание. Она терпеливо, буквально с материнской нежностью подносила к его губам ложечку с дымящимся бульоном.

Заметив меня, Мэйлин бесшумно поднялась и вышла, мелко семеня бинтованными ногами.

— Как ты? — спросил я, присаживаясь на край кана.

— Буду жить, — глухо ответил он. Чувствовалось, что говорить ему еще тяжело. — Голова… звенит. Но это пройдет. Я должен встать на ноги. Скоро.

— Лежи, — сказал я. — Тебе нужен покой.

Он медленно покачал головой.

— Нет. Я должен найти его. Ты обещал…

— И я сдержу слово, — перебил его я. — Но, думаю, нам не придется его искать, Сафар. Не волнуйся. Он сам к нам придет.

Сафар вопросительно поднял бровь.

— Думаешь, он просто так оставит свое золото? — я усмехнулся. — Нет. Такой, как он, не оставит. Он соберет людей. И вернется сюда. Обязательно. А мы будем его здесь ждать. Так что лечись. Ты нам еще понадобишься.

Поговорив еще немного, я ушел, лелея надежду, что, возможно, эта молчаливая, искалеченная девушка сможет сделать то, чего не смогли ни наша победа, ни золото, ни даже месть. Может, она вернет Сафару желание жить.

Вечером того же дня я собрал всех своих. За низким красным столом сидели все, на ком теперь держалась наша власть: Левицкий, хмурый Софрон, могучий Тит, молчаливый Мышляев и, чуть особняком, невозмутимый Лян Фу.

Без особых предисловий я обрисовал ситуацию: остатки хунхузов заперты за рекой, пока Тулишэнь где-то там собирает новую свору. Его белые хозяева тоже не оставят свои золотые карты в покое. Рано или поздно они вернутся. И к их приходу мы должны превратить эти дикие горы в неприступную крепость, а разрозненные прииски — в единый, работающий механизм.

— Для этого нужен хозяин. Один. Тот, кто будет здесь, на месте, каждый день. — Я сделал паузу и посмотрел прямо на китайца. — И я решил, что этим хозяином, управляющим всеми четырьмя приисками, будет цзюнь-шуай Лян Фу.

В зале повисла напряженная тишина. Я видел, как изумленно вскинул брови Левицкий, как недовольно засопел Тит. Поставить над ними, над русскими, пусть и союзника, но китайца? Это шло вразрез со всем, к чему они привыкли.

— Владислав, ты уверен? — первым нарушил молчание Левицкий. — Он… чужой. Свои могут не понять.

— А кто свой? — Я обвел их жестким взглядом. — Тот, кто делит с нами хлеб и пули, тот и свой. Или ты, Владимир, хочешь остаться здесь наместником? Ты, конечно, дворянин и прирожденный администратор, но ты нужен мне в России. Да и сам ты захочешь ли жить здесь и разбираться в местных тонкостях? Мне думается, тебя ждет лучшее будущее. Или, может, ты, Софрон? У тебя есть опыт управления сотнями людей? То-то же.

Оба промолчали. Они прекрасно понимали, что управлять этой массой вчерашних китайских рабов они не смогут.

— Лян Фу — другое дело. Он, можно сказать, местный, плоть от плоти, — продолжил я. — Они верят ему. Пойдут за ним. И только он сможет заставить эту машину работать. Другого выхода у нас нет.

Наступило время решений. Я озвучил свою идею: Лян Фу и его люди получают в полное распоряжение прииски. Они организуют работу и внутреннюю охрану, в том числе и от запертых за рекой хунхузов. Треть всего добытого золота — их доля. На эти деньги он кормит своих людей, одевает, платит им жалование, — в общем, расходов у него будет немало.

— А остальные две трети? — практично поинтересовался Софрон.

— Остальные — наши. Они пойдут в общую казну. На закупку в России настоящих ружей, а не этих самопалов. На паровые машины для промывки. На динамит. На все, что сделает нас непобедимыми. А самое первое — на привлечение новой рабочей силы и охраны.

Дискуссия была долгой и жаркой, в конце концов, скрепя сердце все согласились:

Лян Фу становится наместником на приисках. Господин Левицкий так и побудет пока комендантом Силинцзы, на нем весь гарнизон и тыловое обеспечение. Тит и Софрон вместе с Мышляевым должны превратить наш разношерстный отряд в настоящую армию, обучить новобранцев, наладить оборону, подготовиться к возвращению Тулишэня, которое было так же неизбежно, как восход солнца.

— А ты? — спросил Левицкий, когда, казалось, все было решено. — Какова твоя роль во всем этом?

Глава 4

Глава 4

— А я, — произнес я, поднимаясь, — отправляюсь за новой армией.

И рассказал им свой план посетить невольничьи рынки Мукдена, где за золотой песок и серебро можно купить тысячи работников, а также сотни верных и злых солдат. И о том, что после этого поеду в Россию, чтобы запустить в работу Бодайбо. Потому что война, которую мы затеяли, потребует очень, очень много золота.

— Уезжаю с рассветом. Со мной Сяо Ма, Лян Фу, да пятерку в охрану возьму. Оставляю все на вас, господа. Не подведите. И еще с казаками расплатитесь да домой их отпустите, на прииск людей в охрану хотя бы десяток отрядите.

Однако, переговорив с бывшим управляющим Тулишена, я крепко задумался — стоит ли ехать до самого Мукдена. Оказалось, столица Маньчжурии находится аж в двух тысячах ли от приисков — это целая тысяча верст. Хорошенько все обсудив, мы решили сначала добраться до Цицикара — довольно крупного города Северной Маньчжурии, находившегося вдвое ближе, а уж если там не получится найти нужного числа рабов, ехать в Мукден.

Кроме того, выяснилось, что глубинные районы Маньчжурии так же небезопасны, как и приграничье. Хунхузы опустошали страну вплоть до самого Желтого моря, а южнее эстафету перенимали правительственные войска, добивавшие восстание тайпинов. Так что не было и речи о том, чтобы проехать тысячу верст с пудами золота и всего лишь несколькими сопровождающими. Нужна полноценная и зубастая охрана, которую я решил увеличить до десяти человек.

— Серж. Давай я поеду с тобой! — предложил неожиданно Левицкий.

На что я согласился.

Ехать решили верхом, а заодно взять вьючных мулов и лошаков, приученных тащить груз. Конечно, нанайцам, непривычным к такому способу передвижения придется несладко, но устанавливать рекорды скорости мы не собирались, а шагом на лошади могут ехать и не особенно подготовленные люди.

И вот поутру следующего дня маленький, но хорошо вооруженный отряд выехал из ворот Силинцзы. Наш путь лежал на юго-восток, в туманную неизвестность, имя которой было Цицикар.

Мы намеревались проехать через земли, казалось, позабытые и богом, и людьми. Северная Маньчжурия удивительно пустынна, и наш маленький отряд медленно под скрип седел и мерное фырканье лошадей втягивался в это безмолвное гористое пространство. Позади во вьюках покачивалось золото для приобретения рабочих и припасы на несколько дней.

— Удивляться приходится, такие земли богатые, а народу чуть! — сокрушался Парамон, озираясь по сторонам. — Тут же паши не хочу!

— Маньчжура юг ушла. Китайса здесь нельзя! — коряво пояснил он. После долгих расспросов я понял, что он хотел сказать: когда маньчжуры завоевали Китай, большая часть их уехала выполнять оккупационные функции.

Первые дни пути прошли в восточных отрогах Хингана, где невысокие, поросшие чахлым лесом сопки сменялись широкими, продуваемыми насквозь долинами. Человеческого жилья не встречалось вовсе, однако земля не была мертвой. Однажды на рассвете, выехав на очередной перевал, мы замерли: в раскинувшейся внизу долине, словно россыпь темных камней, виднелись стойбища, от которых к бледному небу тянулись тонкие струйки дыма.

— Конные эвенки, — глухо произнес Парамон, прищурив выцветшие глаза. — Солоны, поди. Народ дикий, но не злой, если к ним с добром.

Спустившись вниз, мы встретили настороженную тишину. Из низких, крытых войлоком юрт монгольского типа высыпали крепкие, широкоскулые мужчины в потертых халатах-дэлах, перехваченных ремнями, с тяжелыми ножами. Руки их лежали на рукоятях, взгляды буравили исподлобья. Мои попытки объясниться на ломаном китайском разбивались о стену молчания; они лишь хмурились, не понимая или не желая понимать.

Тогда вперед шагнул Левицкий. Спешившись, он с неподражаемой грацией снял шапку и после тщетных попыток заговорить по-французски и по-немецки просто развел руками с обезоруживающей аристократической улыбкой. Что-то в его жесте, лишенном всякой угрозы, заставило самого старого из эвенков, видимо, старейшину, чуть смягчить взгляд. Воспользовавшись моментом, Левицкий достал из мешка добрый кисет табака и с глубоким поклоном протянул его старику.

Затем один из наших нанайцев, Ичиген, знавший их тунгусское наречие, вступил в долгие, гортанные переговоры. Пока они торговались, выменивая шесть свежих лошадей на пару наших уставших и несколько лянов золота, я разглядывал их быт — удивительную смесь степной и таежной культур, где монгольская юрта соседствовала с берестяными коробами, а шаманские обряды переплетались с поклонением вечному Небу-Тэнгри. Уже подобревший старейшина пригласил нас в свою юрту разделить трапезу. В густом, пахнущем дымом и овчиной полумраке мы ели жесткую вареную баранину и пили из деревянных пиал обжигающий соленый чай с жиром, согревающий и сытный.

Распрощавшись двинули дальше. Мир вокруг оставался все таким же первозданно пустынным, но теперь в его безмолвии угадывалась скрытая кочевая жизнь. Глядя на эти бескрайние, нетронутые просторы, овеваемые сухими степными ветрами, легко было поверить, что здесь, вдали от суетного мира, по-прежнему правят не петербургские циркуляры или пекинские указы, а вечные духи гор и ветров.

На второй день пути горы отступили, сменившись плодородной долиной, которую лениво разрезало спокойное русло реки. Первобытный лес исчез, теперь по обе стороны дороги тянулись ухоженные поля, где крестьяне убирали урожай чумизы. Некрупные, но сытые быки тащили легкие санки, груженые золотом кукурузы, горами красной редьки и пучками подвешенного для сушки табака. На полях, обернув длинные косы вокруг головы, трудились полуголые крестьяне. Их бронзовые тела то тут то там желтели среди нив. Удивительно, но кукурузу они убирали прямо с корнем.

— Корень топить кан будет! — пояснил нам Сяо Ма.

— Нда, поля кругом, а леса-то нет! Откуда дров брать? Вот и жгут кукурузу! — прокомментировал Парамон.

Эта мирная картина, однако, не могла скрыть настороженности и тайного страха, с которым работавшие в полях люди относились к нам. Все встречные — не знаю, китайцы это были или маньчжуры — провожали наш отряд долгими, затравленными взглядами, в которых не было ни тени спокойствия.

К вечеру мы добрались до постоялого двора — большой, приземистой фанзы, сложенной из самана, чьи окна, затянутые промасленной бумагой, тускло светились в сумерках. Сухой, похожий на корень женьшеня хозяин поклонился нам до земли, но его суетливые движения и бегающие глаза выдавали неподдельный ужас. Я приказал вести себя максимально тихо, для всех мы были купцами, идущими с товаром.

Позже, когда мы сидели в общей комнате на широком, теплом кане, согреваясь горьким зеленым чаем, был подозван хозяин. Через Ичигена ему задали вопрос, отчего люди в полях такие пуганые.

Хозяин боязливо огляделся по сторонам, хотя в тускло освещенной комнате, пахнущей дымом и вареным рисом, кроме нас, никого не было. И начал что-то бурно рассказывать, беспокойно оборачиваясь. Сяо Ма, как мог, переводил:

— Хуже, господин, хуже, чем неспокойно, — зашептал он, придвинувшись ближе. — Хунхузы. Они здесь настоящие хозяева.

Хозяин негромко, то и дело прерываясь и прислушиваясь к каждому шороху за бумажной стеной, рассказал, что бандиты обложили данью всю долину. Каждая деревня, каждый двор платит им — десятой частью урожая, лучшими лошадьми, солью, порохом.

— А иногда… — тут голос хозяина упал до едва слышного шелеста, — им нужны женщины. На ночь. Никто не смеет отказать. Тех, кто отказывал, находят потом в поле с перерезанной глоткой. Для урока.

— А власти? Чиновники? — нахмурившись, спросил Левицкий.

Сяо Ма перевел. Хозяин горько, беззвучно усмехнулся.

— Чиновники сидят в городе и боятся нос высунуть. Они получают свою долю и молчат. Здесь правит не указ богдыхана, господин. Здесь правит ружье и острый нож.

Слушая его прерывистый шепот, я видел, как рушится благостный фасад этого плодородного края. За золотыми початками кукурузы и лоснящимися боками сытых быков скрывался мир тотального, узаконенного страха, где человеческая жизнь стоила дешевле мешка чумизы. И наш путь лежал в самое сердце этой процветающей гнили.

На третий день мы въехали в городишко Мэргэнь. Это был типичный маньчжурский городок — шумный, грязный, смердящий специями и черемшой, живой. Мы оставили лошадей на таком же постоялом дворе, что и накануне, а сами, одевшись попроще и оставив штуцера, пошли на базар. Нужно было купить провизии и прислушаться к местным слухам.

С собой я решил взять Левицкого, чтобы он оценил цены на серебро, и, разумеется, Сяо Ма в качестве переводчика.

— Я не мочь пойти, Тай-пен, — неожиданно сказал юноша, когда я его подозвал.

Левицкий удивленно вскинул бровь, да и я был изумлен не меньше — такого неповиновения от маленького китайца я еще не слышал.

— Это еще почему?

Он опустил голову, и его пальцы вцепились в коротко остриженные почти по-европейски волосы.

— Коса, — прошептал он с ужасом. — У меня нет коса.

Только теперь до меня дошло. Еще месяц назад он отрезал ненавистный ему символ маньчжурского владычества. В нашей таежной вольнице это не имело никакого значения. Но здесь, в большом городе, полном цинских солдат и чиновников, появиться на людях без косы было государственным преступлением, которое каралось одним — смертью. Я совершенно упустил это из виду.

— Тебя никто не узнает, — попытался я его успокоить, но сам понимал, насколько слаб этот довод.

Выход нашелся неожиданно. Нанаец Ичиген, слышавший наш разговор, подошел, усмехнулся и сказал что-то на своем гортанном наречии, показывая на себя. Он предлагал переодеться в его вещи.

— Хорошая мысль, — кивнул Левицкий, понявший, к чему клонит нанаец.

Через десять минут Сяо Ма было не узнать. На нем была куртка из оленьей кожи, штаны из шкур и мягкие, бесшумные унты — одежда нанайца-охотника. Она оказалась ему немного великовата, но это было неважно. Главное, что теперь он выглядел не как китаец, а как «дикий варвар» с севера, один из тех кочевников, что приходили сюда на торг. В таком виде ему не то что отсутствие косы — само неумение говорить по-маньчжурски было простительно. Теперь можно было идти торговать.

Базарная площадь встретила нас оглушительным гулом и невыносимой вонью. Здесь смешалось все: крики торговцев, рев верблюдов, визг свиней, запах жареного мяса, дикого чеснока, нечистот, кислого кумыса и дешевого табака. Главной валютой, как и в Монголии, был прессованный чай. Покупатели приходили на базар с этими кирпичами чая, а иные прикатывали целую тележку. Я видел, как здоровенный маньчжур специальной пилой отделял от твердой, как камень, плитки небольшой кусок, чтобы расплатиться за пучок какой-то зелени. Золотой песок, который Левицкий предложил торговцу лепешками, тот долго с недоверием рассматривал, пересыпая из руки в руку, но в итоге все же взял.

Мы шли через толпу, и картины, открывавшиеся нам, были одна чудовищнее другой. Вся грязь, нищета и отчаяние Азии, казалось, собрались здесь. У стены плакал, выпрашивая подаяние, слепой старик с вытекшими глазами. Рядом, прямо в пыли, корчилась в припадке какая-то женщина. Никто не обращал на них внимания.

И посреди всего этого — чудовищное, невообразимое зрелище. Увечная, полуслепая старуха лежала на голой земле, и прохожие в виде милостыни набрасывали на нее рваные кошмы и вонючее тряпье. Из этого мусора она соорудила себе подобие низкой, грязной конуры. Здесь она ела, спала, здесь же и испражнялась, покрытая тучами жирных мух. Вокруг ее логовища, образовав полукруг, терпеливо сидела стая огромных, тощих, диких собак. Они ждали. Просто сидели и ждали, когда она умрет, чтобы сожрать несчастную.

В стороне сидели несколько колодников, выставленных на продажу. Мы с Левицким бегло осмотрели их и решили не брать — пять человек нам погоды не делали, зато неминуемо замедлили бы наше движение к Цицикару. Если их еще не продадут, купим этих бедолаг на обратном пути.

Сяо Ма, шедший рядом со мной, вдруг замер. Его взгляд был прикован к другой сцене. Недалеко от нас рослый хунхуз в синей куртке, видимо, один из «смотрящих» за рынком, лениво, почти беззлобно, бил бамбуковой палкой по спине молодого парня-раба, уронившего мешок с рисом. Парень не кричал, лишь глухо стонал, вжимая голову в плечи. И в этот момент Сяо Ма дернулся — ладонь метнулась к ножу за поясом.

Я успел перехватить его руку.

— Стоять, — прошипел я. — Не сейчас. Не здесь.

Он обернулся ко мне, и в его глазах полыхала такая застарелая, черная ненависть, что мне стало не по себе. Он видел не просто избиение. Он видел всю свою прошлую жизнь.

— Но… тай-пен…

— Я сказал, стоять. — И сжал его руку сильнее. — Твоя месть еще впереди. Не трать время на шавок.

Он, судорожно сглотнув, медленно опустил руку. Но я заметил, как из-за угла соседней лавки за нами наблюдала пара недобрых, оценивающих глаз. Нас заметили. Слухи о чужаках с оружием и при деньгах, видимо, уже опередили нас, и кто-то проявлял к нашей компании нездоровый, хищный интерес. Пора было убираться восвояси.

Быстро купив несколько мешков муки, баранью тушу и кирпич чая, мы поспешили покинуть рынок.

На четвертый день пути мы вышли в долину, красота которой показалась нам почти нереальной. Словно сам бог, сотворив мир, оставил этот уголок лично для себя. Голубое, безмятежное небо, отвесные скалы, увитые виноградными лозами с багровыми, прозрачными на солнце листьями, тихая, фиолетовая в вечерних лучах солнца река. Казалось, здесь нельзя было убивать. Нельзя было ненавидеть. Можно было только жить, дышать и радоваться.

Прямо посреди этой идиллии, у самой реки, стояла небольшая китайская деревня — фанз тридцать, не больше. Она выглядела такой мирной и гостеприимной, что решение пришло само собой.

— Становимся здесь, — сказал я. — Хватит ночевать в поле, как волки.

Жители, никогда не видевшие здесь европейцев, встретили нас сначала с опаской, но наше мирное поведение и несколько серебряных монет быстро растопили лед. Староста, благородный седоусый старик, поклонившись, указал нам на лучшую фанзу.

— Мы думали, хунхузы, — признался он через Ичигена.

— Мы не хунхузы, — ответил я. — Они здесь бывают?

— О! — В этом коротком вскрике была вся боль и покорность его народа. Он рассказал, что хунхузы здесь — полные хозяева, требующие всего, что им заблагорассудится. Но сейчас их не было. Уже неделю. Они ушли куда-то в горы, на Пектусан.

— Так что, безопасно от хунхузов? — спросил я.

— Теперь вполне, господин.

— Ну, тогда караул сегодня нанайский. А все остальные — ешьте, пейте и спать.

Какое же это было наслаждение — после нескольких ночей под открытым небом снова оказаться в тепле, раздеться, вытянуться на широком, протопленном кане. Я лежал, убаюканный тихими звуками мирной деревни и сытной усталостью, и провалился в сон так глубоко, как, казалось, еще никогда в жизни.

Пробуждение мое было чудовищным.

Страшный грохот и треск, от которого задрожали стены, вырвал меня из сна. Я открыл глаза в кромешной тьме, не понимая, что происходит. С потолка что-то сыпалось — глиняная штукатурка. И тут же ночь разорвал новый звук. Залп. Частый, трескучий, злой. Пули с жужжанием, похожим на разъяренный рой, впивались в стены фанзы, выбивая щепки. И опять залпы: то трескучие, то глухие — бум… бум…

Я скатился с кана на пол за мгновение до того, как окно, затянутое бумагой, взорвалось огненным цветком. Что-то горящее, похожее на глиняный горшок, влетело в комнату и, ударившись об пол, расплескало вокруг себя море огня.

Снаружи, перекрывая треск пожара и стрельбу, раздался дикий, торжествующий вой.

Глава 5

Глава 5

Хунхузы⁈ Где штуцер⁈ Где револьвер?

Новая серия выстрелов и сухой треск бумаги в окнах подсказали — нет, враг все еще снаружи.

Тьма стояла непроглядная. Зажечь лампу — означало выставить себя как мишень, хотя они и так прекрасно знали, где мы.

Револьвер наконец нашелся — как и положено, под подушкой. Стоило ощутить в руках его холодный металл, сразу же вернулось спокойствие. Та-ак. Сначала надо окончательно проснуться, черт побери. А потом убить их — да и вся недолга!

— Левицкий, ты жив? — не своим голосом спросонья прохрипел я

— Да, Серж. Свое ружье ищу… нашел! — донесся его тихий, напряженный голос.

— Огня не зажигайте. Штуцер, револьвер — при тебе?

— При мне.

Рядом послышался сдавленный шорох.

— Кто здесь?

— Парамон тута, — отозвался он. Голос его был спокоен, будто речь шла о починке сбруи. — Все здеся. А вот Сенька Беседин не откликается… молчит. Хозяина фанзы, похоже, убили. Остальные китайцы разбежались, походу.

Снаружи вновь грохнул залп.

— К стенам! По бокам от двери! — приказал я.

Ползком, стараясь не шуметь, удалось добраться до выхода и прижаться к стене слева. Справа тенью пристроился Левицкий. Осторожным движением пальца в промасленной бумаге дверного проема была проделана щель для обзора. Снаружи не видно было ни зги. Залпы гремели почти беспрерывно, но, судя по звуку, били в основном по задней, глинобитной стене фанзы — она держала удар. Здесь же, у входа, лишь злобно жужжали шальные пули. Время от времени в соломенной крыше над головой что-то вспыхивало тусклым светом, и сухая солома принималась тлеть.

— Сколько же их там? — прошептал корнет, поводя взглядом.

— Судя по ору ихнему — там орда целая, не меньше двух сотен сабель, — сокрушенно вздохнул Парамон.

Чиркнувшая спичка на одно мгновение выхватила из мрака циферблат. Половина пятого.

— Скоро рассвет. Нужно лишь дотянуть до света, чтобы видеть, куда стрелять.

Еще один быстрый взгляд во двор сквозь щель позволил заметить приближающиеся к крыльцу тени.

— Нельзя ждать! Коли они с этой стороны зайдут да по окнам бить станут — крышка нам, — донесся голос Парамона.

Он был прав. По какой-то неведомой причине вся их орава сгрудилась у задней стены, пока оставляя вход почти без внимания.

— Хватит отсиживаться, — принял я решение. — Ударим, пока не опомнились. У кого револьверы — за мной. Прочие — огнем из окон!

Дверь с треском распахнулась настежь. Двор был залит неверным, пульсирующим светом разгоравшегося огня, бросавшим на стены дергающиеся, чудовищные тени. Пятеро хунхузов, как раз тащивших к задней части дома охапку дымящейся соломы, на миг замерли от неожиданности. Эта секунда стала для них последней.

Грянули револьверы. Грохот в замкнутом пространстве двора оглушал. Взгляд выхватил Левицкого: без тени страха, почти в упор он разряжал револьвер в лицо ближайшему бандиту. Вспышка, и голова хунхуза мотнулась назад. Пока тот падал, Левицкий хладнокровно, как на дуэли, уже целился в следующего.

Рядом раздался истошный, почти бабий визг Сяо Ма — из темноты, обогнув Левицкого, на него с ревом несся бородач с кривым тесаком-дао. Помочь ему не было никакой возможности. Но в тот же миг между ними выросла темная тень. Ичиген, двигаясь с нечеловеческой, змеиной скоростью, нанаец нанес короткий, рубящий удар своим охотничьим тесаком. Лезвие с влажным хрустом вошло в шею бородача по самую рукоять.

Но другой уже замахивался копьем на самого Ичигена.

— Сзади! — заорал я.

Второй нанаец, Баоса, не раздумывая, ткнул хунхуза своим длинным копьем — коротким, выверенным движением, должно быть, знакомым охотнику с детства. В ночи раздался дикий вопль: наконечник вошел врагу под ребра. Но крики хунхуза тут же потонули в грохоте выстрелов: Левицкий пристрелил еще одного, пытавшегося скрыться за углом.

Двор превратился в сущий ад — крики, выстрелы, стоны, скрежет стали. Рядом со мной рубился старый Парамон. Разрядив до конца свой револьвер, он выхватил шашку. Сталь засвистела в его руке, рассекая воздух и плоть. Этим можно было залюбоваться: старый казак двигался легко, по-молодому, выписывая клинком смертоносные круги, нанося стремительные, хлесткие удары.

Уцелевшие хунхузы, видя, что их передовой отряд уничтожен, не выдержали. Один из них что-то отчаянно прокричал, и они, дав прощальный беспорядочный залп в нашу сторону, как ночные призраки, растворились в темноте за деревьями. Мы остались одни.

Едва последний хунхуз скрылся с глаз, я опустился на землю, тяжело дыша и торопливо перезаряжая «Лефоше». Нужно было собрать людей и организовать оборону — вдруг эти твари снова полезут? На несколько мгновений воцарилась тишина, нарушаемая лишь ржанием раненой лошади, негромким треском, будто от разгоравшегося где-то огня, и чьим-то тихим стоном.

— Все живы? — прохрипел я в темноту. — Отзовись, кто может!

— Я здесь! — тут же отозвался Левицкий.

— И я, — глухо пробасил Парамон.

Послышались и остальные голоса моих каторжан, нанайцев. Но одного голоса не было.

— Беседин? Сенька⁈

Молчание.

Тут из темноты вынырнула тень, и я едва не выстрелил.

— Я тут, командир, — испуганно прошептал Беседин.

— Где тебя черти носили⁈

— Да отлить пошел, а тут как налетели, как начали палить!

— Тише… — прервал его Левицкий. — Слышите? Голоса…

Мы замерли. Действительно, совсем рядом из темноты за деревьями доносился приглушенный разговор.

— Ичиген, что говорят? — шепнул я нанайцу.

Тот прислушался.

— Говорят… тихо. Говорят, убили всех… или убежали. Еще говорят… — снова зашептал Ичиген. — «Та». Это значит… «стреляй».

Значит, они рядом. Ждут, когда мы подставимся.

— Без команды не стрелять! — прошипел я. — Подождем, пока сами не покажутся.

Долго ожидать не пришлось. Несколько темных силуэтов осторожно вышли из-за деревьев и двинулись в нашу сторону.

— Огонь! — рявкнул я.

Наш дружный залп разорвал ночную тишину. Один силуэт рухнул.

— Пробежали! Вон, пробежал! — закричал Левицкий. — Другой на четвереньках… вон, вон он!

Новый залп. Темнота. Левицкий выскочил за угол и тут же вернулся.

— Никого. Двоих подстрелили, остальные ушли.

— Ну, теперь они знают, что мы живы, и так просто не полезут, — сказал я, снова перезаряжая револьвер.

Тут кто-то спросил:

— А чего так светло-то стало?

Мы обернулись. Наша фанза, в которой мы еще минут десять назад спокойно спали, занималась огнем. Тот уже подходил к соломенной, покрытой глиной, крыше.

— Негодяи, — процедил Левицкий. — Они успели-таки поджечь ее сзади. Верно, хотели, чтобы мы выскочили на свет, как куропатки на ток, чтобы перестрелять нас из-за кустов.

— Ну шта, начальник, делать будем? — спросил Парамон, вытирая шашку о халат убитого хунхуза и убирая ее в ножны. — Спасать барахло надоть да тикать отсель, а то фанза энта как есть сгорит!

— Нет! — рявкнул я. — Никуда мы не уходим! Всем — тушить!

— Командир, сгорит же все к чертям! — возразил кто-то.

— Хозяин нам поверил, приютил. Не позволю, чтобы из-за нас он остался на пепелище! Тушить, я сказал!

Люди подчинились неохотно, но приказ есть приказ.

— Парамон, Сенька, в фанзу, вытаскивайте все ценное! Остальным — тушить! Владимир Александрович, командуйте!

Пока Левицкий организовывал эту суматошную борьбу с огнем, я подозвал нанайцев.

— Ичиген, Баоса. Залечь в кустах на той стороне двора. Если эти твари снова полезут — встретить огнем.

Нанайцы молча кивнули и растворились в темноте.

Закипела работа. Мы таскали воду, заливая пламя, которое уже пожирало крышу. Сяо Ма, вскочив на забор, кричал что-то в темноту на своем языке, взывая к соседям-китайцам.

— Что он орет? — спросил я Левицкого, который, отдуваясь, таскал вместе со всеми тяжелые ведра.

— На помощь зовет, — усмехнулся тот. — Говорит, добрые люди, помогите, у нас тут пожар… Наивный.

Он был прав. Из соседних фанз не доносилось ни звука. Никто не пришел. Страх перед хунхузами оказался сильнее добрососедства. Мы остались с огнем и бандитами один на один посреди этой темной, молчаливой и равнодушной китайской деревни.

Огонь сдавался неохотно. Погас он лишь под утро, оставив после себя горький запах гари и мокрого пепла, стылым рассветным ветром разносимого по округе. Искалеченная фанза чернела в первых лучах солнца, через прогоревшую крышу было видно свинцовое небо, но стены, опаленные и немые, еще стояли.

Зайдя внутрь, я увидел, что в едком выедающем глаза чаду проступают очертания тела. Это был хозяин фанзы. Он обмяк в дальнем углу, привалившись к стене, а из груди его вырывались тяжкие, рваные хрипы. Ткань халата на животе пропитало темное, густое пятно, точно зловещая карта, расползающееся по синей материи.

Бедный старик поплатится за свое гостеприимство. Я опустился рядом.

— Переведи, Ичиген, — сказал я нанайцу, — скажи ему, что он получит плату за все свои убытки. Я возмещу все.

Нанаец передал мои слова. Старый китаец с трудом приоткрыл глаза, на его губах проступила слабая, вымученная улыбка.

— Говорит, что он исполнил долг гостеприимства, — перевел Ичиген. — Денег не надо. Просит только полечить его… если можно. Лишь бы жить.

Полечить? Я посмотрел на рану. Пуля вошла в пах, очевидно, раздробив бедренную кость.

— Надо вынуть пулю! — предложил Левицкий.

Парамон, осмотрев рану, лишь покачал головой.

— Безнадежен, — глухо сказал он. — Умрет. В живот попало.

Постепенно, с первыми лучами солнца, вокруг погорелой фанзы начали собираться соседи. Они толпились вокруг нас, и в их раскосых глазах было странное спокойствие. Все знали, что хунхузы, атаковав нас, теперь уйдут и оставят их в покое. Один из стариков, видимо, местный староста, рассказал через Ичигена то, что мы и так уже поняли. Бандиты пришли за нами. Они ждали нас на большой дороге, но мы свернули. Где остановились, им указал кто-то из местных.

Ну что ж, по крайней мере, понятно, что это не люди Тулишена, а, скорее всего, просто бандиты, охотящиеся за путешественниками.

— Они не страшны в чистом поле, — проговорил старик. — Днем это робкие гиены. Но страшны ночью, в лесу, в засаде. Хунхузы теперь от вас не отстанут. Будут идти следом, как волки за оленем, дожидаясь удобного момента.

Слушал я его, и картины из прошлого ярко встали в голове. Чечня. Такие же горы, такая же зеленка, такая же тактика мелких, но кровавых ночных нападений, изматывающих засад, после которых чехи так же растворялись в лесу, оставляя после себя трупы и страх. Похоже, мы не сможем оторваться. Отныне каждая ночь, каждый привал, каждый темный овраг будут нести в себе смертельную угрозу.

Тем временем раненый хозяин фанзы тихо, почти беззвучно заплакал. Его жена, вернувшаяся из леса, прильнула к его ногам и тоже плакала, но молча, слезами истинного, глубокого горя, без криков и причитаний.

Я подозвал к себе его сына, того самого двенадцатилетнего мальчишку, что так храбро встретил нас вчера. Он подошел, бледный и трепещущий.

— Ичиген, скажи ему: я даю слово, что его семью не оставят, — сказал я, доставая из-за пазухи несколько золотых самородков. — Это ему, чтобы хватило уйти отсюда куда-нибудь в безопасное место. Там он вырастет и станет хорошим человеком.

— Отец будет жить? — спросил мальчик, глядя на меня с отчаянной надеждой.

— Пусть спрячет. Никто не увидит. — Я вложил золото ему в кулак. — Это поможет вам начать новую жизнь.

— Сколько лошадей уцелело? — спросил я.

Парамон выглянул за угол.

— Два лошака убиты наповал. Еще две лошади ранены. Остальные целы.

— Беседин, проверь, что с вещами во вьюках!

Вскоре он вернулся.

— Вещи целы! — радостно крикнул он, потрясая своим штуцером.

Нужно было уходить, и немедленно. Хунхузы, потерпев неудачу в ночном наскоке, сейчас зализывали раны и ждали подкрепления. Но скоро они снова повиснут у нас на хвосте. Не теряя времени, мы наскоро поели и стали собираться в поход.

Два убитых вьючных лошака — это минус четыре вьюка. Пришлось бросить здесь часть припасов: несколько мешков с рисом, гаолян для лошадей, кое-какую одежду. Впрочем, теперь это было не так страшно: мы вступали в населенные края, где можно было рассчитывать на покупку еды. Оставляемое добро я предложил взять китайцам.

— Придут хунхузы и отнимут, — покачал головой старик.

— Тогда уберите подальше! — сказал я.

Меня занимала не судьба брошенных вещей, а наш дальнейший путь. Я подозвал к себе мальчишку, сына убитого хозяина.

— Спроси его, Ичиген, какая дорога ведет на Цицикар?

Он подошел и напряженно вслушался. Мальчик, чьи глаза за одну ночь повзрослели на десять лет, рассказал. В общем, оказалось, что дорог тут две. Одна — широкая, наезженная, по которой ходят караваны. Но она делает большой крюк и она «на виду». Вторая — короткая, но ухабистая — скорее тропа, чем дорога. По ней проходят только пешком или верхом, и она ведет прямо через холмы.

В голове тут же начал складываться план.

— Хунхузы теперь знают о нас, — сказал я Левицкому, когда мы отошли в сторону. — И у них, без сомнения, есть свои глаза в каждой деревне. Они будут знать, по какой дороге мы пошли.

— Значит, погоня неизбежна, — мрачно кивнул он.

— Да. Но мы можем превратить эту погоню в ловушку! Выгода наша в том, что теперь мы впереди. Они думают, что мы будем спасаться, торопиться. А мы сделаем наоборот.

— Надо устроить им засаду? — Его глаза азартно блеснули.

— Именно! Мы выступим открыто, на виду у всей деревни, по большой и безопасной дороге. Они узнают об этом. И погонятся следом. Но, отъехав верст на пять, мы свернем в лес и вернемся. А у самой развилки…

— … мы будем их ждать, — закончил он, и на его лице появилась хищная улыбка. — Гениально. Они будут гнаться за нами и сами попадут в западню.

Мы быстро распределили роли. Когда все было готово, я приказал дать два залпа из штуцеров в сторону леса, откуда на нас напали, чтобы обезопасить отход. А затем на глазах у всей деревни наш маленький отряд — все верхом, держа ружья наготове, — демонстративно рысью тронулся по широкой, пыльной дороге, ведущей на восток. Враг должен был поверить, что мы бежим.

Мы ехали по большой дороге не таясь, намеренно поднимая пыль и оставляя четкие, хорошо заметные следы. Нас должны были увидеть. Проехав верст пять и убедившись, что за нами нет погони, я дал знак. По моей команде отряд резко свернул с дороги и углубился в густые заросли прибрежного леса. Мальчишка не соврал: здесь, в тени деревьев, начиналась едва заметная тропка.

Дальнейший наш путь оказался крайне тяжел. Мы спешились, ведя лошадей в поводу. Тропа петляла, карабкалась по крутым склонам, спускалась в сырые, заросшие мхом овраги. Здесь не могли бы пройти повозки, и даже верхом ехать было рискованно. Сначала мы шли через заросли кустарника, потом — сквозь гаолян и через два часа изнурительного пути, сделав большой крюк, как и было задумано, выбрались к тому месту, где эта узкая тайная тропа соединялась с разбитой копытами «короткой» дорогой.

Осмотревшись, я увидел, что это идеальное место для засады. Дорога здесь проходила по узкой лощине, с обеих сторон стиснутой густыми, в человеческий рост, полями гаоляна. Высокие, прочные стебли служили лучшей маскировкой. Я разделил свой крохотный отряд. Левицкий с тремя бойцами — на левой стороне, я с остальными — на правой. Лошадей и мулов мы отвели в глубь зарослей и привязали, зажав им морды торбами с сеном, чтобы не заржали в самый неподходящий момент.

Началось ожидание. Мы залегли в густых, пыльных зарослях, превратившись в слух и зрение. Жаркое полуденное солнце пекло нещадно. Над головой монотонно гудели насекомые. Воздух был неподвижен и тяжел, пах горькой полынью и пылью. Час сменялся часом. Тишина становилась почти невыносимой, и я уже начал сомневаться в собственном плане. А что, если они не купились? Что, если пошли другой дорогой или вовсе отказались от погони?

Но я гнал эти мысли. Они должны были прийти. Их жадность, уязвленная гордость и уверенность в том, что мы — легкая, трусливая добыча, должна, обязана была привести их к нам!

И вот, когда солнце уже начало клониться к закату, старый казак Парамон, лежавший рядом, вдруг напрягся. Он приложил ухо к земле.

— Идут, — прошептал он, — как есть идут! Кони иноходью скачут. Много!

Я тоже припал к земле. Сначала это был лишь едва уловимый гул, вибрация, бегущая по пересохшей почве. Но с каждой минутой она становилась все отчетливее, превращаясь в дробный, размеренный перестук.

Стук десятков конских копыт.

Глава 6

Глава 6

Стук копыт становился все отчетливее, и вскоре из-за поворота показался головной дозор — трое всадников в до боли знакомых синих халатах. Они ехали беспечно, растянувшись по дороге, уверенные в своем полном господстве на этой земле. За ними, поднимая тучу пыли, двигался основной отряд. Присмотревшись, я заметил, что конных хунхузов человек сорок, не больше. Видимо, остальным не хватило лошадей для погони.

Они въехали в лощину. Мои люди дисциплинированно ждали сигнала. Прекрасная маскировка делала свое дело: хунхузы и не догадывались о засаде. Лишь высокие, густые стебли гаоляна по обе стороны дороги, казалось, лениво качались на ветру. Я ждал, давая им втянуться поглубже, в самое сердце заботливо приготовленной западни. Когда последний всадник миновал позицию Левицкого, мой крик разорвал тишину.

— Огонь!

И лощина взорвалась грохотом. Короткий, как удар топора, слитный залп ударил по колонне. Свинцовый ливень буквально смел хунхузов с седел. Лошади дико заржали, вставая на дыбы, сбрасывая раненых и мертвых. Отстрелявшись из ружей, мы взялись за револьверы. Передние ряды смешались с задними, превратившись в воющую, мечущуюся кашу из тел, конского храпа и предсмертных криков.

Частый огонь из револьверов, прицельный и хладнокровный, довершил разгром. Не больше пятнадцати хунхузов, уцелевших в этой мясорубке, сумели развернуть своих обезумевших коней и, не пытаясь отстреливаться, в панике хлестали их нагайками, уносясь туда, откуда пришли.

Преследовать их я не стал. Ловушка захлопнулась идеально, и искушать судьбу, бросаясь в погоню по неизвестной местности, было бы несусветною глупостью.

Бой длился не больше минуты.

Потерь с нашей стороны не было — лишь один из каторжан получил легкую царапину в плечо.

— Прикончить раненых, — бросил я коротко. — Оружие, порох, лошадей — собрать!

Мы вышли из укрытий и методично начали добивать раненых и еще живых, кого-то придавила лошадь, кто-то неудачно выпал из седла, а кого-то выбила пуля. Вот уж кого было жалко, так это коней.

Мы быстро собрали трофеи — занятие, всегда веселящее кровь воинов. Особенно радовался Парамон, подбирая брошенный кем-то почти новый штуцер. Один из убитых хунхузов был совсем еще мальчишкой, лет шестнадцати. Старый казак, перевернув его тело сапогом, лишь сплюнул в сторону.

— И этого черти в пекло утащили… — проворчал он. — Совсем щеглов набирать стали.

На нашу долю досталось пяток целых коней — не самой лучшей стати, но вполне пригодных под седло, дюжина исправных фитильных ружей, порох и пули. Негусто, но в нашем положении — и то хлеб. А самое главное — теперь безбоязненно можно было двигаться дальше. Вряд ли какая-нибудь мразь посмеет нас теперь потревожить.

Эйфории от легкой победы не было — скорее, осталось мрачное чувство исполненного долга, как у волков, задравших наглую собаку, что забрела на их территорию. Мы ехали по той же плодородной долине, и мирный, почти идиллический пейзаж теперь, после въевшегося в ноздри запаха крови и пороха, казался чуждым, почти нереальным.

По обе стороны дороги трудолюбивые маньчжуры и китайцы убирали урожай. Их терпеливый, вековой труд был виден во всем: в аккуратных крестах сложенной чумизы, в золотых горах кукурузы у каждой фанзы, в том, как сытые быки без понукания тащили по полю легкие санки, груженые урожаем. Но на лицах этих людей не было радости хозяина, собирающего плоды своих трудов. Был лишь страх и покорность судьбе.

— Посмотри на них, Владимир, — сказал я тихо, обращаясь к Левицкому, который ехал рядом. — Какой честный, порядочный народ. Вспомни, как благородно сказал умирающий хозяин той фанзы, где мы приняли бой: «Я исполнил долг гостеприимства». Признаюсь тебе, я раньше думал, что китайцы — все как один лживые, изворотливые твари. Но нет. У них тоже есть благородство! И ни один из них не ест даром хлеб, каждый гнет спину от зари до зари. А любой башибузук, любой вшивый бандит делает с ними что хочет.

Левицкий молча кивнул. Мы как раз проезжали по местности, где следы этого насилия виднелись повсюду: брошенные, почерневшие от дождей фанзы, целые деревни, от которых остались лишь заросшие бурьяном остовы.

— Шайка в сорок сабель, которую мы только что раскидали, — продолжал я размышлять вслух, — держала в ужасе всю эту долину. Всю! Сотни, тысячи душ. Одной роты наших стрелков хватило бы, чтобы очистить этот край от Силинцзы до самого Желтого моря. А так здесь на сотни верст царит закон сильного. Несчастные местные жители: китайцы, эвенки, нанайцы, маньчжуры — рабы китайских ростовщиков, таких как Тулишен, и их хунхузов, выбиваются из сил, как волы, таща на себе все хозяйство этого края. А их за это бьют, грабят и вешают. И они отвечают на все детской незлобивостью и беспредельным терпением.

Победа в засаде вдруг показалась мелкой и незначительной. Уничтожение одного отряда было сродни прополке одного сорняка на поле, сплошь заросшем чертополохом. На его месте немедленно вырастет другой, такой же, а то и злее. Корень зла был не в самих хунхузах — нет, он заключался в безвластии. В пустоте, которую немедленно заполняет право сильного.

Увы, даже если я найду Тулишэня и убью его, даже если привезу сюда сотню бойцов, это ничего не изменит. Без закона, без порядка, без прочной экономической базы любая сила здесь со временем вырождается в еще одну банду. В еще одних хунхузов.

А ведь здесь при правильном подходе действительно можно устроить рай на земле. Свое маленькое, но правильное государство, основанное не на страхе, а на силе и справедливости. Государство, способное себя защитить. Эх, мечты, мечты…

Через несколько дней пути по плодородной, но полной скрытой угрозы долине мы наконец добрались до Цицикара. Город показался на горизонте внезапно — сначала невысокая, но длинная каменная стена, затем изогнутые крыши пагод и храмов, вырисовывающиеся на фоне бледного неба.

Рисковать и соваться за стены, в лабиринт незнакомых улиц, где гарнизон цинских солдат мог бы прихлопнуть наш маленький отряд, как муху, я не стал. Мы разбили лагерь в торговом предместье — огромном, шумном и грязном поселении, которое плотным, хаотичным ковром из фанз, складов и постоялых дворов примыкало к основной крепости.

Оставив людей и лошадей под присмотром Парамона, мы втроем: я, Левицкий и Сяо Ма — отправились на разведку. После недель, проведенных в дикой тайге, этот город ошеломлял.

С западной стороны он был открыт реке Наньцзишань, широкой и полноводной. У берега теснились десятки плоскодонных джонок; носильщики, голые до пояса, надрывно крича, таскали по шатким сходням мешки и тюки. Дальше виднелись крыши гигантских каменных складов, окруженных высокими заборами — очевидно, перевалочный пункт для караванов, шедших из Кяхты в Пекин. Воздух был пропитан густым варевом запахов: сырой рыбы, дегтя, верблюжьего навоза и какой-то острой, незнакомой пряности. Вдалеке, за первым кольцом стен, над серыми крышами сыхэюаней возвышались золоченые, изогнутые, как хвосты драконов, вершины храмов. И надо всем этим, на высоком холме, доминируя над городом, белел своим великолепием Зимний дворец императора Канси.

Мы углубились в базар, который кипел и бурлил в самом центре предместья. Все нечистоты выливались прямо на улицу, смешиваясь с грязью и мусором, но посреди этой вони шла бойкая торговля. На лотках горами лежали гигантские желтые тыквы, связки красного перца, белая редька размером с человеческую руку. В воздухе стоял чад от жаровен, на которых шипело мясо. Главным здесь был не человек, а товар. Улицы строго делились по ремеслам: вот ряд горшечников, за ним — улица, где пахло кожей и воском, там сидели шорники.

И посреди всей этой торговой суеты — ее оборотная, страшная сторона. Нищета. У стены храма сидела, раскачиваясь, беззубая старуха и монотонно выла, выпрашивая подаяние. Рядом с торговцем горячими лепешками мы увидели невероятную картину. Прямо на землю недалеко от жаровни была свалена огромная, еще дымящаяся куча верблюжьего навоза. К ней подходили покупатели, брали на лотке у торговца крупные утиные яйца и, не стесняясь, засовывали их поглубже в горячую, пахучую массу.

— Что они делают? — ошеломленно спросил Левицкий.

— Пекут, — перевел короткий ответ торговца Сяо Ма. — В навозе. Так быстрее и жарче.

Левицкого едва не стошнило. Но для местных это, видимо, было в порядке вещей. Они через пару минут вынимали свои яйца палочками, обтирали грязной тряпкой и с аппетитом ели.

Чем дальше мы углублялись в торговые ряды, тем мрачнее становилось на душе. Главная наша цель казалась все более призрачной. Осторожные расспросы, которые Сяо Ма заводил с торговцами и содержателями харчевен, натыкались на стену молчания или испуганного бормотания.

Окончательный ответ мы получили у главных ворот, ведущих внутрь старой крепости.

Там на высоких, вкопанных в землю шестах висели бамбуковые клетки. А в них, качаясь на ветру, чернели отрубленные человеческие головы. Они уже высохли на солнце, превратившись в страшные, усохшие мумии, но предсмертный ужас, застывший на лицах, казалось, был вечным. Под каждой клеткой висела дощечка с иероглифами.

Я посмотрел на Сяо Ма. Юноша стоял бледный как полотно, и его губы дрожали.

— Что там? — тихо спросил я.

— «Участь мятежников-тайпинов», — прошептал он, переводя надпись под одной клеткой. — А там… «участь разбойников-няньцзюней».

Теперь все было ясно. Цинские власти вели войну не на жизнь, а на смерть. Войну на тотальное, безжалостное истребление. Пленных они не брали. Они рубили головы и выставляли их на обозрение, как урок всем остальным.

И вот мой вполне разумный, как казалось, план купить готовую, злую и преданную армию рассыпался в прах. Некого было покупать! Всех, кого можно было бы купить, похоже, уже казнили прямо на поле боя. И, слоняясь среди этой шумной, чужой, равнодушной восточной толпы, я все отчетливее понимал, что мы зашли в тупик. При таких раскладах рискованная экспедиция теряла всякий смысл!

— Что ж, Серж, раз уж мы проделали такой путь, не возвращаться же с пустыми руками, — нарушил молчание Левицкий. Его прагматизм, как всегда, оказался лучшим лекарством от уныния. — Давай хотя бы закупим провиант и верблюдов для приисков. На конном рынке, я слышал, можно найти хороших животных.

Подумав, я неохотно согласился. Нужно было хоть что-то делать. Мы направились на окраину, туда, где городские фанзы редели, уступая место вытоптанной степи, превращенной в огромный, бурлящий рынок. Здесь торговали скотом.

Протискиваясь через толпу крикливых торговцев, конюхов и просто зевак, мы вдруг услышали раскатистый гортанный смех, от которого в памяти что-то шевельнулось. У большой, закопченной харчевни, над которой на вертеле жарился целый баран, источая умопомрачительный аромат, сидела на корточках группа воинов. На них были потертые, пропыленные монгольские халаты, из-под которых виднелись рукояти сабель и приклады ружей. Услышав нашу русскую речь, один из мужчин поднял голову. Его широкое, обветренное, словно выдубленное степными ветрами лицо было смутно знакомо. Воин долго всматривался в меня, прищурив свои узкие, веселые глаза, а затем его лицо расплылось в широченной, щербатой улыбке узнавания.

— Урусский ноен! — пророкотал он по-русски. — Однако, мир тесен, как старый сапог!

Это был Очир — тот самый проводник-монгол, которого дал нам бурят Хан два года назад, во время нашей авантюры в монгольских степях. Вот так встреча!

С искренней радостью он вскочил, сгреб меня в объятия, пахнущие степным ветром, дымом и конским потом. Представил своим соплеменникам, называя меня не иначе как «сильным белым нойоном, который умеет держать слово и стрелять без промаха». Через минуту нас уже как самых дорогих гостей затащили в большую походную юрту, стоявшую прямо за харчевней — островок степи посреди китайского города.

Нас усадили на кошмы, и тут же на низком столике, как по волшебству, появилась еда. Нам не задавали лишних вопросов. Сначала накорми — таков закон степи. В большой деревянной чаше дымилась жирная, сочная вареная баранина. Нам подали горячие, пышущие жаром баурсаки — обжаренные в кипящем масле куски сладкого теста. А затем принесли пиалы с хуйцаа — густым, наваристым супом с лапшой и мелко рубленым мясом. Несмотря на игривое название, блюдо показалось нам исключительно вкусным. Впрочем, после недель, проведенных на чумизе и кукурузе, любая нормальная еда показалась бы пищей богов.

Закончили мы кумысом и соленым монгольским чаем с молоком и жиром, что согревает лучше любого вина.

Лишь после того, как мы утолили первый голод, начался разговор. Очир, теперь уже не просто молодой стеснительный проводник, а опытный, закаленный в боях десятник, рассказал, что их хошун нанялся на службу к большому цинскому генералу. Они помогали давить восстание няньцзюней, или «факельщиков». Я, в свою очередь, коротко, без подробностей, поведал о нашей войне с хунхузами и, уже ни на что не надеясь, обмолвился о главной цели, приведшей нас в Цицикар.

— Приехал купить людей, — сказал я. — Воинов. Думал, пленных тайпинов на невольничьих рынках найду. А тут, оказывается, власти им головы рубят, а не торгуют.

Услышав это, Очир хитро прищурился, и в его глазах блеснул веселый, лисий огонек.

— Цинские генералы — да, рубят. Им за каждую голову серебро платят. — Он усмехнулся. — А мы, монголы, народ практичный. Зачем доброму человеку пропадать?

Он наклонился ко мне и понизил голос.

— После последней битвы под Чжихэцзи наши воины, пока китайские начальники не видели, увели с собой несколько десятков самых крепких «факельщиков». Тех, кто еще на ногах держался. Они здесь, под охраной. Наш нойон как раз думает, кому бы их повыгоднее продать — взять серебро или обменять на верблюдов.

Не донеся чашу с кумысом до рта, я замер, не веря своим ушам. Вот свезло так свезло! Только что казалось, что все потеряно, и вот — вуаля! На ловца и зверь бежит.

Левицкий, похоже, был того же мнения. Сохраняя аристократическую невозмутимость, ничем не выдавая волнения, он лишь едва заметно кивнул мне.

— Очир, друг мой, — сказал я медленно, стараясь не спугнуть удачу. — Думаю, твой нойон уже нашел покупателя. Устрой нам с ним встречу. И поторопись. Я хорошо заплачу.

На следующий день, едва рассвело, мы в сопровождении Очира и десятка его нукеров выехали из города в степь. Лагерь нойона, главного военачальника их хошуна, стоял в одном дне пути — монголы, как истинные дети степей, не выносили тесноту и смрад китайских предместий.

К вечеру мы добрались до места. Это был настоящий кочевой улус — сотни юрт, тысячи лошадей, ревущие верблюды, запах дыма и вареной баранины. Нас провели в самую большую юрту, где на цветастых коврах, обложившись подушками, восседал сам нойон — суровый, седой старик с лицом, похожим на потрескавшуюся от солнца землю, и маленькими, пронзительными глазками-щелками.

Привели пленных. Их оказалось немного — всего тридцать два человека. Изможденные, покрытые застарелой грязью и свежими ранами, они стояли, связанные попарно, но в их глазах не было рабской покорности. Только дикая, затаенная ненависть. Это были не тайпины: «факельщики» — члены тайных крестьянских обществ, то же самое, что на Сицилии — мафиози. И выглядели они соответственно — у многих на руках и шеях виднелись грубые, выцветшие татуировки — тигры, драконы, горящие факелы. В спутанные, грязные волосы у некоторых были вплетены выцветшие красные ленты — знак бунта, знак няньцзюней. Они смотрели на нас исподлобья, как затравленные, но не сломленные волки.

Левицкий, верный европейским привычкам, начал было торг, заведя речь о качестве «товара», о ранах и истощении пленников. Нойон лишь молча слушал его, поглаживая редкую бороду. Я остановил Владимира жестом. Здесь действовали другие законы. Это был не рынок, где торгуются за каждую монету. Это была сделка двух воинов.

Вместо этого я приказал выложить перед ним мешочки с золотым песком. Нойон взял один, развязал тесемки и высыпал на ладонь горсть тяжелого, тускло блестевшего металла. Он долго, с прищуром, разглядывал его, перетирая между большим и указательным пальцами. Затем поднял свои маленькие, острые глазки и сказал Очиру что-то короткое, гортанное, похожее на лай.

Я не понял слов, но уловил в них нотки сомнения и недоверия. Атмосфера в юрте мгновенно накалилась. Левицкий напрягся, его рука сама собой легла на рукоять револьвера.

Очир ответил нойону, и в его голосе прозвучало удивление, смешанное с оскорбленной гордостью. Их разговор перешел в быструю, отрывистую перепалку. Я видел, как Очир горячо, размахивая руками, что-то доказывал, несколько раз ткнув пальцем в мою сторону. Старый нойон слушал его, хмурясь, его взгляд то и дело возвращался ко мне и к золоту на его ладони.

Наконец спор стих.

— Что такое? — тихо спросил я Левицкого.

— Похоже, он сомневается, что это настоящее золото, — так же тихо ответил тот. — Думает, не подделка ли.

И в этот момент Очир повернулся ко мне и перевел, как бы извиняясь:

— Наш нойон… старый, осторожный. Говорит, не видел раньше столько золотого песка у одного человека. Я ему сказал: этот русский нойон — человек сильный и щедрый. У него слова с делом не расходятся. Я с ним в степи ходил. Его золото чистое, как слеза ребенка!

Нойон, услышав это, снова долго, изучающе посмотрел на меня. Затем медленно, почти нехотя, кивнул. Мне же осталось лишь похвалить самого себя за то, что когда-то я щедро расплатился с Очиром за его работу проводника. Репутация в степи — бесценная вещь.

Итак, тридцать два чудом выживших повстанца перешли в нашу безраздельную собственность.

— Расковать! — приказал я. — И накормить. Не жалеть мяса!

Еще несколько унций золотого песка перекочевало из рук в руки, и мы с Левицким стали гордыми обладателями нескольких выбракованных верблюдов. Лошадей и небольшой отары овец. Будет чем кормить этих доходяг!

Кроме того, я договорился, что десяток Очира сопроводит нас до города, конвоируя наших новых работников. На обратном пути, когда мы уже подъезжали к стенам Цицикара, ведя за собой эту мрачную, молчаливую колонну, Левицкий поравнялся со мной.

— Что ж, Серж, это, конечно, удача. Но их всего три десятка! Слишком мало для нашего прииска, и наверняка не все они подходят для зачисления в армию Лян Фу. Что теперь? Едем в Мукден, искать дальше?

— Нет, Владимир, — тихо, но твердо ответил я. — В Мукден мы не поедем. Есть идея получше.

Глава 7

Глава 7

— Тридцать два человека — конечно, это немного. Но посмотри-ка сюда!

Я кивнул на город, покачиваясь в седле.

— Смотри внимательно.

Впереди бурлил торговый пригород. Смрадный, плотный воздух был пропитан запахами угля, гниющих овощей и дешевой похлебки. По улице, словно грязная река в половодье, тек нескончаемый людской поток. В основном это были кули — жилистые полуголые мужики с покорно согнутыми спинами. Под гортанные выкрики и скрип тележных колес они тащили тюки, разгружали плоскодонные баржи, катили тележки с клиентами, толкали тачки. Безотказная рабочая сила, которой здесь, казалось, не было ни конца ни края.

— Видишь? Вот она, настоящая трудовая мощь Китая, — тихо проговорил я. — В Цицикаре их тысячи, в провинции — сотни тысяч, а во всей стране — миллионы. Поднебесная вкрай разорена, у них уже десять лет подряд непрерывно идут войны. Огромное количество крестьян обнищали и готовы гнуть спину от зари до зари за чашку риса и несколько медных чохов. Нам не надо покупать рабов, чтобы они махали кайлом на моих приисках. Мы же все равно не будем заставлять их работать за пайку чумизы, правда? Так зачем же платить за рабов, чтобы потом назначать им жалование как свободным? Можно просто сразу нанять этих бедолаг. Обойдутся в гроши и безо всяких хлопот!

Левицкий переводил взгляд с улицы на меня, медленно начиная понимать мою логику.

— Конечно, от покупки рабов мы полностью не откажемся, — продолжал я, отступая от окна в тень комнаты. — Отныне мы берем только бывших повстанцев, чтобы укомплектовать охрану. Тайпинов, няньцзюней — всех, кто имеет боевой опыт и знает цену крови. Среди них много озлобленных, тех, кто готов умереть, забрав с собой на тот свет как можно больше врагов. И, конечно, им никто и никогда не платил достойно за службу. Вот из этой-то клокочущей ярости, Владимир, мы и создадим нашу маленькую армию.

Лицо Левицкого из напряженного сделалось сосредоточенным. Простая и циничная логика плана была ему понятна и даже по-своему притягательна. Но сомнения оставались.

— Допустим. Но можно ли доверять этим «факельщикам»? — спросил он осторожно. — Насчет тайпинов я не возражаю, Серж. Тайпины — другое дело. Фанатики, но все же христиане. К тому же проверены в деле: у них есть подобие дисциплины, понятие чести, идеи в голове. А эти… — он брезгливо поморщился, — дикари. Сегодня они с нами, а завтра вонзят нож в спину за плошку риса. Как ты собираешься довести их отсюда до Силинцзы? Наших сил недостаточно для конвоя — если они не перебьют нас ночью, то уж наверняка сбегут! А при нападении хунхузов неизвестно, на чью сторону они встанут…

— Возможно, — спокойно согласился я. — Выглядят они и правда диковато. А доверие — это роскошь, которую мы пока не можем себе позволить. Поэтому надо нанять Очира с его сотней монголов конвоировать их до самого Силинцзы. Уж кто-кто, а степняки знают, как держать в узде подобный сброд. А на месте разберемся. Посмотрим, кому можно доверить штуцер, а кого лучше перевести в работники или прикопать от греха подальше. И ружья в их руки попадут нескоро — только после нескольких проверок.

Левицкий долго молчал, обдумывая услышанное. План был, прямо скажем, на тоненького, но когда у нас случалось по-другому?

— Хорошо, — наконец произнес он. — Ты меня убедил. Охотно верю, что кули мы наберем. Но где взять опытных воинов? Судя по всему, все, кого тут можно было нанять, уже служат у хунхузов!

Услышав это, я невольно усмехнулся.

— Смотри, мы выкупили ясырь одной только сотни Очира. А их тут наверняка множество. Вероятно, есть еще кого приобрести! Стоит только намекнуть монголам, что мы не откажемся от еще пары сотен голов, и тут же по степи полетит клич, что русский нойон скупает пленных тайпинов и «факельщиков». Думаю, к концу недели у нас их будет в избытке. А то и отбиваться устанем.

Следующим утром пришлось снова ехать в степь. Холодный рассвет едва окрасил небо над окраиной, когда мы с Левицким в сопровождении Очира вновь выехали к монгольскому стойбищу — россыпи низких, приземистых юрт, окруженных табунами пасущихся коней и отарами овец. Низко поклонившись, мы вошли в жилище старого нойона.

В полумраке юрты, где плясали густые тени от огня в очаге, нас окутал плотный, чужой мир запахов. Кислый дух кумыса и дым от жгущегося кизяка смешивались с тяжелым ароматом невыделанной овчины. Нойон сидел напротив, маленькими, как у степного хорька, глазками внимательно изучал меня. Я решил говорить без обиняков, на их манер.

— Нойон-батур, мне нужна сотня твоих воинов, — сказал я, и Очир тут же перевел.

Старик не удивился, лишь медленно кивнул, показывая, чтобы я продолжал.

— Задача простая. В нескольких днях пути на север в деревне сидит банда хунхузов. Голов сто-сто пятьдесят. Они напали на нас, когда мы ехали в Цицикар, а теперь прячутся. Ваши воины должны помочь мне выкурить этих крыс из их норы. За каждого убитого хунхуза я плачу отдельно. По ляну серебром.

Нойон выслушал, но было видно, что это предложение его не слишком впечатлило. Мелкие стычки, небольшое вознаграждение и, очевидно, не самая богатая добыча.

Тогда я перешел к главному.

— Но это только начало нашей дружбы. — Я сделал паузу, давая Очиру возможность перевести. — А потом поможете сопроводить мой большой караван с припасами и людьми до самого Силинцзы. Путь неблизкий. Возможны нападения. И я буду очень благодарен столь великому войну, как ты.

Нойон оживленно заговорил с Очиром, видимо, выспрашивая подробности. Вот это его заинтересовало: долгая работа, гарантированная плата. Он что-то коротко переспросил.

— Он спрашивает, что ты дашь его воинам, — перевел Очир.

— Лян золотого песка каждому. В месяц, — ответил я, глядя прямо в глаза нойону.

По юрте прошел удивленный шепоток. Даже невозмутимый Очир удивленно вскинул брови. Лян золота (а это почти сорок граммов) в месяц — это было царское жалованье даже для гвардейца в Пекине, не говоря уже о простых степных наемниках. Для них это целое состояние.

Нойон снова что-то гортанно спросил. На этот раз в его голосе уже не было прежнего равнодушия.

— Он спрашивает… сколько месяцев продлится служба? — с едва скрываемым волнением перевел Очир.

— Пока не скажу, — ответил я. — Может, месяц. А может, и год. Зависит от того, как себя покажете.

Это был верный ход. Я предлагал им не просто разовый набег, а долгую и очень выгодную службу. Я видел, как в глазах нойона жадность борется с осторожностью.

— Мы согласны. Нойону нравится твой размах, — кивнул Очир, и в его глазах заплясали азартные огоньки.

После того как мы договорились о найме, я перешел к главному.

— Эцэг, — произнес я, используя самое уважительное обращение к старому вождю, — я хочу выкупить еще пару сотен пленных мятежников. Пошли гонцов по степи. Мы щедро заплатим за них!

Нойон одобрительно хмыкнул. Разговор о деньгах ему нравился.

— Я готов платить полтора ляна золотого песка за каждого здорового, способного держать оружие мужчину. Мне не нужно ни калек, ни стариков, ни мальчишек. Мне нужны воины.

Левицкий, сидевший рядом, дернулся, услышав цену. Три ляна золотом (а это почти сто двадцать граммов) за одного раба, пусть и потенциального солдата, — по местным меркам это были просто бешеные деньги. За такую сумму можно было купить небольшой табун лошадей.

Нойон что-то быстро сказал Очиру.

— Он говорит, это неслыханная цена, — перевел тот, и даже в его голосе слышалось изумление. — Но многие пленные ослабли, больны. Может, лучше дать одну цену за всех подряд, оптом?

Ну, здрасьте пожалуйста. Это была старая уловка торговца — попытаться сбыть негодный товар вместе с хорошим.

— Нет, — отрезал я. — Мне не нужно умирающее стадо. Мне нужна стая волков. Я куплю только крепких. Но куплю всех, кого вы найдете. Сотню. Две. Три. Сколько будет — всех заберу. А за самых сильных, за тех, кто в прошлом был десятником или сотником, — я готов платить два ляна.

Это был решающий аргумент. Я давал им стимул не просто сгонять в кучу всех пленных, а искать лучших, самых ценных. В глазах старого нойона мелькнул хищный блеск. Он понял, что на этом можно будет заработать больше, чем за год удачных набегов. Он кивнул.

— Он согласен. Говорит, клич по степи будет таким: русский нойон, богатый, как сам богдыхан, скупает сильных мятежников. И платит чистым золотом. Говорит, через неделю у они будут у тебя.

Сделку скрепили, как велят обычаи, чашкой обжигающе-кислого кумыса. А когда мы выбрались из душной юрты на свежий утренний воздух, Очир уже выкрикивал резкие команды. Брошенное в степь слово начало свой путь, чтобы вскоре прорасти железом и кровью.

Пока по степи собирали всех пленников, кого только можно было найти, мы с Левицким занялись закупками. Нашим приискам и новому гарнизону в Силинцзы потребуется все. Провиант, инструмент, рабочий скот — мы заберем отсюда столько, сколько смогут унести верблюды.

Обширный рынок на окраине Цицикара встретил нас ревущим, смрадным водоворотом жизни. Воздух, густой от пыли, казалось, был соткан из тысячи запахов: пряный дух перца смешивался с едкой вонью верблюжьего пота, аромат свежеиспеченных лепешек тонул в кислом запахе невыделанных кож. Среди гор мешков, тюков с тканями и клеток с птицей сновали сотни людей, и этот хаос подчинялся своим, неведомым законам.

Левицкий, взявший от Изи Шнеерсона привычку торговаться за каждый рубль, попытался применить свои новые навыки в деле. Увы, как оказалось, что еврею здорово, то русскому — хрен. Переговоры корнета с первым же торговцем, пузатым китайцем в шелковом халате, с треском провалились. Он витиевато рассуждал о качестве риса, сетовал на трудности пути и намекал на долгое и плодотворное сотрудничество. Купец в ответ лишь добродушно улыбался, кланялся и не уступал ни единого чоха.

Посмотрел я на это, посмотрел и решил взять дело в свои руки. Восток, конечно, — дело тонкое, но тратить время на эту ерунду мы не могли.

Левицкий был мягко отстранен в сторону.

— Ичиген, переводи дословно, — приказал я, пристально глядя прямо в глаза торговца. — Сколько всего риса у тебя на складах?

Китаец, опешив от такой бесцеремонности, после паузы назвал внушительную цифру.

— Четыреста пятьдесят ши чистого риса, господин. Лучшего в Цицикаре не найдете.

Я тут же мысленно перевел в более понятные единицы. Получалось около полутора тысяч пудов. Прилично!

— Забираю все.

По его лоснящемуся лицу скользнула жадная, торжествующая улыбка.

— Но, — вверх был поднят указательный палец, пресекая его радость, — по цене вдвое ниже той, что ты озвучил. Доставка до моего города, Силинцзы, за твой счет. Золото тотчас по доставке груза. Если нет — твой сосед справа, кажется, очень хочет со мной поговорить.

Улыбка слетела с лица купца, как роса с капустного листа. Его взгляд метнулся к соседу, который и впрямь навострил уши. Секунд тридцать в его голове шла яростная борьба между жадностью и здравым смыслом. Та-дам! Здравый смысл победил. Тяжкий вздох, глубокий поклон — сделка состоялась.

Этот метод, отточенный на торговце рисом, заработал как безжалостный механизм. Идя по рядам, мы буквально опустошали рынок, везде вытрясая скидки за объем. У косматого караван-баши, пахнущего степным ветром, с внушительной скидкой были на корню выкуплены два десятка выносливых верблюдов. В лавке торговца тканями вся партия грубого, но крепкого хлопка перекочевала в наши тюки. Склады с железным товаром: котлами, лопатами, кайлами — были вычищены под ноль.

Левицкий, поначалу взиравший на это с аристократическим ужасом, к середине дня уже наблюдал за процессом с азартным блеском в глазах.

— Боже, Серж… если бы наш Изя Шнеерсон тебя сейчас видел, он бы, наверное, сначала лопнул от жадности, а затем воскрес, чтобы лично пожать тебе руку, — пробормотал он, когда очередной торг закончился тем, что к нашей огромной партии чая купец добавил несколько мешков соли просто «в знак уважения».

К вечеру у стен нашего постоялого двора выстроилось громоздкое, живое доказательство нашей предприимчивости: два десятка навьюченных верблюдов и полсотни голов скота, блеющего и мычащего. В погонщики были наняты все те же монголы Очира — им можно было доверять. Левицкий, с видом хозяина оглядывающий внезапно свалившееся на него богатство, сокрушенно покачал головой.

— Кажется, мы прибыли сюда за армией, а возвращаемся во главе целого сибирского торга.

— Привыкай, Владимир! — с усмешкой ответил я. — Теперь не время дрожать из-за грошей. У нас теперь совсем другие, можно сказать, государственные, масштабы. Новое время — новые песни!

Так мы провозились несколько дней. Объем закупленных отваров был просто огромен: сотни тонн риса, кунжута, пшеницы и проса, отары овец, ящики чая, ткани, инструмент, маринованные овощи, черемша, перец, шафран и другие специи, соль, вместительные котлы для рабочих артелей и многое, многое другое. Стояла ранняя осень, крестьяне собирали урожай, и цены на продовольствие были самые низкие. К сожалению, не удалось приобрести нормального оружия. Все, чем торговали в Цицикаре, — это те же дурацкие фитильные ружья местной выработки да еще здоровенные, стреляющие небольшими ядрами фальконеты. С огромным трудом Левицкому удалось разыскать два французских стержневых штуцера Тувенена, оказавшихся в Китае, очевидно, в виде трофеев на одной из Опиумных войн. К счастью, брандтрубки для наших штуцеров вполне к ним подходили, так что наш арсенал пополнили еще две единицы дальнобойного оружия. Правда, ни одной пули к ним не прилагалось, но я надеялся, что мастерам в Силинцзы удастся смастерить к ним пулелейку.

Пока Левицкий, войдя в азарт, торговался за эти штуцеры, я бродил по запыленным лавкам местных оружейников, высматривая что-нибудь полезное для моих новобранцев. Увы, кругом все те же фитильные ружья и другое старье, не стоившее и ломаного гроша. Но в последней лавке я увидел нечто примечательное.

Это было странное, грубоватое, даже неуклюжее на вид устройство из темного, потертого дерева. Больше всего оно напоминало арбалет, но над ложем был приделан массивный деревянный ящик, а вместо обычного механизма натяжения — длинный вертикальный рычаг.

— Что это за диковина? — спросил я хозяина, старого, высохшего, как стручок перца, китайца.

Тот, кланяясь, взял арбалет в руки.

— О, мудрый господин! — перевел Ичиген его почтительную скороговорку. — Это не диковина. Это грозное оружие. Чжугэ Ну. Арбалет самого хитроумного полководца Чжугэ Ляна!

Старик упер приклад в бедро и одним быстрым, качающим движением двинул рычаг назад и вперед. Механизм сухо щелкнул. Он навел арбалет на толстую доску, стоявшую у стены, и нажал на спуск. Тонкая, похожая на дротик стрела со свистом вылетела и вонзилась в доску. Но старик не остановился. Он снова качнул рычаг — щелк, свист, еще одна стрела. Щелк, свист. Щелк, свист. И так десять раз! Десять стрел он выпустил меньше чем за пятнадцать секунд, пока магазин-коробка не опустела.

Нифига себе! Да это средневековый пулемет, работающий на мускульной тяге!

— Я беру его! — сказал я, забирая у старика оружие. — И возьму еще полсотни таких же.

— Серж, стоит ли? — подошедший Левицкий скептически осмотрел мою покупку. — Ты видел силу удара?

Он подошел к доске и показал мне один из болтов. Тот вошел в дерево не глубже чем на вершок.

Нда-а… Убойная сила, как выяснилось, была смехотворной. Похоже, дальше, чем на полсотни метров, стрелять из него бессмысленно.

Я молчал, взвешивая в руке гениальное, но бестолковое оружие. Левицкий был прав, как одиночное оружие эта штука была бесполезна. Но что, если заказать более мощные дуги? Раз этот старикан смог перезарядить арбалет без особого напряжения, сила натяжения там невелика. Но мои бойцы много сильнее этого задохлика!

Дернув рычаг купленного арбалета, или как его там, Чжугэ Ну, я понял, что силу натяжения можно смело увеличить вдвое, а если удлинить рычаг, то и втрое.

Осталась только объяснить хозяину лавки, что именно надо сделать. Тот, видя, что сделка может состояться, добавил, хитро прищурившись:

— А если наконечники смазать ядом, господин… например, аконитом… то и одной царапины будет достаточно.

Я усмехнулся. Люди на все готовы, лишь бы ничего не менять!

— Любезный, я возьму пятьдесят штук, если твои мастера увеличат силу натяжения втрое. Доставьте в Силинцзы пятьдесят таких усиленных Чжугэну, и две тысячи стрел к ним. И я заплачу вдвое!

Итак, кое-что из оружия все-таки удалось раздобыть. Позаботились мы и о работниках. Сяо Ма, шныряя по рынку, всем рассказывал, что мы набираем людей на работу с оплатой вдвое против обычных ставок — в Цицикаре это примерно один-полтора ляна серебра в месяц. В первый же день к нашей фанзе стали стекаться настоящие толпы кули в темно-синих куртках. В три дня их число достигло полутора сотен. А затем, на третий день, вдруг появились какие-то новые работники: выше, чем китайцы, в белых, а не синих одеждах и с совершенно другими прическами — вместо бритого лба и кос у них на голове был небольшой хохолок.

Сяо Ма на мой вопрос ответил:

— Это корейцы. Их много сейчас в Маньчжурии. В Корее мало земли, то и дело голод. Они хорошие работники!

В итоге к отъезду удалось собрать больше четырехсот работников. Конечно, это не тысяча, как я рассчитывал. Но есть надежда, что дорогой мы сможем нанять еще людей.

Через несколько дней наш караван был готов тронуться в путь. В голове колонны, как стая готовых к прыжку волков, ехала сотня монгольских наемников Очира — суровые, обветренные воины на низкорослых, выносливых лошадках. Большинство было вооружено фитильными ружьями, но многие все еще полагались на тугие монгольские луки. За ними под их бдительной охраной шла мрачная, молчаливая колонна из тридцати двух «факельщиков»-няньцзюней. Хотя их давно расковали, вид у них был по-прежнему неприкаянный и дикий.

Других пополнений из пленных мятежников мы дожидаться не стали — монголы должны были привести их прямо в Силинцзы.

Следом двигалось сердце нашего каравана — пять сотен медлительных, флегматичных верблюдов. Они шли, связанные длинными веревками, высоко неся свои гордые головы, навьюченные нашим богатством. На их горбах покачивались сотни пудов риса, муки, чумизы, мешки с бобами, тяжелые кирпичи прессованного чая и глиняные кувшины с соевым маслом. Это был годовой запас продовольствия для целого небольшого города.

По бокам от верблюжьего потока гнали две большие отары овец, блеяние которых смешивалось с гортанными криками погонщиков. А в арьергарде, замыкая шествие, брели четыре сотни завербованных в предместьях кули. Эти изможденные, одетые в рванье люди шли с покорностью волов, неся на себе лишь пожитки и надежду на то, что новый, щедрый хозяин действительно будет их кормить.

Все это — почти полтысячи человек, не считая нашего отряда, сотни верблюдов и тысячи овец — растянулось по степи почти на версту. И, глядя на эту живую, движущуюся реку, я понимал, что это лишь начало.

На второй день обратного пути караван втянулся в прекрасную, ухоженную долину. Вдоль дороги тянулся мирный пейзаж — аккуратные поля, рощицы тутовых деревьев. Но эту пастораль разорвал отчаянный топот. Нас нагонял одинокий всадник. Он скакал во весь опор, не жалея низкорослую, но крепкую лошадку, грива которой была украшена алыми лентами.

Когда он поравнялся с нами, стало ясно, что это не простой крестьянин. Дорогой синий шелк его нарядного костюма был запылен, а черты благородного лица искажены горем.

Завидев европейские лица, он бросился прямо к нам с Левицким.

— Господа! — выкрикнул он на ломаном английском. — Умоляю, помогите!

Караван остановился. Едва китаец спешился, как ноги его подкосились. Его сбивчивый, рваный рассказ, который переводил Ичиген, раскрыл причину столь странного поведения. Оказалось, что какой-то час назад банда хунхузов напала на повозку его жены, возвращавшейся из соседнего города от больной матери. Шестерых его слуг-охранников перебили на месте. А молодую и красивую женщину увезли в сторону гор.

— Я отдам все! — Он протягивал к нам дрожащие руки. — Золото, серебро, коней! Все, что имею! Только верните ее!

Китаец выглядел богатым, на шапке его покачивался шарик из слоновой кости — знак чиновника шестого класса. Взгляд мой невольно задержался на его холеном, явно не знавшем настоящих потрясений лице. Однако Левицкий, улучив момент, отвел меня в сторону.

— Серж, это не наше дело, — зашептал он мне на ухо. — У нас нет на это времени, у нас огромный караван, нас ждут на прииске! Монголы скоро приведут в Силинцзы сотни головорезов, с которыми нужно что-то делать! Мы не можем рисковать всем из-за жены какого-то местного мандарина!

Он, конечно, был прав, но… взгляд мой упал на рыдающего китайца, затем на дорогу, змеей уползавшую в горы — туда, где засело недобитое нами бандитское гнездо, — и мне стало вдруг отчетливо ясно, что проехать мимо не получится.

— Возможно, Владимир, это и есть те самые хунхузы, — глухо прозвучал ответ, хотя вера в собственные слова была слабой. — Те, что встали у нас на пути. Если так, наш долг — добить гадину в ее логове.

А про себя добавилось: «Да если и не те — какая, к черту, разница? Мы не проезжаем мимо, когда женщину увозят в рабство. Мы не они».

Был, впрочем, в этом решении и элемент расчета. Этот человек, судя по одежде и манерам, был не просто богачом. Он был из шэньши, из местной знати. Сегодняшнее спасение его жены могло завтра обернуться серьезной поддержкой, когда цинские власти всерьез заинтересуются, что за армия собирается у них в северных горах.

— Мы поможем, — твердо было сказано китайцу.

Он поднял на меня глаза, полные недоверия, которое тут же сменилось безмерной, детской благодарностью. Он рухнул на колени, пытаясь припасть к моим сапогам, но был поднят твердой рукой.

— Веди нас в свое поместье. Разместим караван на бивуак и начнем погоню!

Глава 8

Глава 8

К поместью пострадавшего китайца которого звали Чжан Гуань — мы приехали уже в сумерках. После маленьких, вросших в землю низеньких крестьянских фанз и грязных постоялых дворов поместье Чжан Гуаня производило ошеломляющее впечатление. Состояло оно, собственно, из двух больших, одноэтажных домов. Первый, фасадный, с теми самыми резными воротами, через которые мы въехали. За ним — обширный, вымощенный камнем двор, и в глубине — второй дом, еще больше первого, жилой, хозяйский. Поместье чиновника Чжан Гуаня оказалось островком порядка и благополучия посреди дикой, необузданной долины. Обширный двор, мощные хозяйственные постройки — все говорило о богатстве и прочном положении хозяина.

Нам с Левицким отвели просторную угловую комнату в фасадном доме, видимо, предназначенную для гостей. Караван встал лагерем у ворот поместья. Красивый, нарядный дом с красными письменами и узорами над входом. Внутри нас встретили просторные, чистые комнаты, где на полках вдоль стен стояли книги, а на низких столиках — красные лакированные свечи. Все было отделано темным, почти черным деревом, что придавало помещению сходство с кабинетом какого-нибудь европейского ученого-алхимика. Вдоль стен шли теплые каны, приподнятые почти на аршин, образуя широкие лежанки, у которых стояли столики с книгами.

Но самое интересное ждало нас на заднем дворе, куда мы вышли, проснувшись ранним утром. По словам Сяо Ма, наш хозяин занимался лесом, сдачей земли в аренду, а еще имел небольшой винокуренный завод.

— Где винокурня? — с интересом спросил Левицкий, который по кавалерийской привычке ценил хорошее вино и явно надеялся разжиться здесь сливовым напитком.

Нам показали на один из длинных, приземистых флигелей, сложенных из серого кирпича. Мы вошли туда. В большом, чистом и на удивление светлом помещении стояло несколько блестящих медных котлов. Сквозь щели в дощатом полу виднелось подвальное помещение, где угадывались отблески огня под перегонными кубами. В соседней пристройке стояло несколько бочонков с готовой продукцией. Все было чисто, опрятно и устроено с размахом. К разочарованию корнета, вина тут не делали — только рисовую водку байцзю и гаоляновый хашин.

— Куда хозяин девает выкуриваемую водку? — спросил я, обращаясь к Ичигену.

Наш провожатый, один из слуг Чжана, объяснил через нанайца, что хозяин меняет ее жителям окрестных деревень на бобы и чумизу — не у всякого была охота и возможность самому варить водку. Часть же уходила большим караваном в Мукден. Судя по процветающему виду поместья, — это было выгодное, доходное дело. Впрочем, как и в России…

Но сейчас все это великолепие было пропитано горем. Не успели мы выйти с винокурни, к нам бросился хозяин, судя по всему, не спавший всю эту ночь.

Чжан Гуань, казалось, за несколько часов постарел на десять лет. Его тонкие, интеллигентные черты исказились, он метался по двору, заламывая руки и умоляя нас немедленно броситься в погоню.

— Умоляю, господа! Не медлите! — всхлипывал он. — Они убьют ее! Они надругаются над ней!

Я слушал его, и во мне боролись два чувства: сострадание к этому сломленному человеку и холодный расчет. Бросаться сейчас в погоню, не зная ни численности врага, ни расположения его логова, означало рисковать своими людьми. А там и идти на штурм их фанз, терять бойцов в бессмысленной перестрелке. А терять людей здесь мне совершенно не хотелось. Ведь главного нашего козыря — динамита — у нас не было.

— Успокойтесь, господин Чжан, — сказал я твердо. — Истерикой вы жене не поможете. Да и нам тоже.

Он замолчал, с надеждой и ужасом глядя на меня. Мой взгляд еще раз скользнул по его винокурне. Когда-то такая же водка сильно помогла мне — год назад, с этим мостом через Клязьму. Чего только не наворотишь, используя спиртосодержащую жидкость в отношении невоздержанных к выпивке людей! А недавно, в Цицикаре, оружейник, предлагавший мне арбалеты чжугэ ну, как бы между делом обмолвился, что местные охотники иногда смазывают стрелы ядом аконита… И постепенно в голове моей холодным паззлом начал складываться план.

Мысль, что родилась в моей голове, была чудовищной, бесчестной, абсолютно не вписывающейся в кодекс офицера, которым когда-то был я и Левицкий. Но я давно уже не был офицером. Я прошел каторгу, я видел, как умирают мои друзья, и я воевал на земле, где нет никаких кодексов, кроме одного: победить или умереть. Тогда, в той прошлой жизни, в Чечне, в Чаде, у меня часто были связаны руки приказами, уставами, политикой. Сейчас — нет. Сейчас я сам себе и царь, и бог, и воинский начальник.

Отравленная водка.

— Скажите, господин Чжан, — Аконит. Корень борца. Он растет в этих горах?

— Я не понимаю, о чем вы, господин… — залепетал Чжан Гуань.

— Вам и не нужно, — я оборвал его. — Просто скажите: да или нет?

— Да, — испуганно кивнул он. — Его собирают знахари… для лекарств.

Ну, вот и славненько. Осталось только придумать, как транспортировать эту травку из местных гор в луженые глотки хунхузов.

Когда слуги бесшумно удалились, мы остались втроем в его кабинете. Воздух здесь был пропитан тонким ароматом сандала и старых книг. Резная мебель из темного, почти черного дерева лоснилась в свете масляной лампы, а на стенах висели свитки с каллиграфией. Этот островок утонченной цивилизации казался хрупкой скорлупой перед лицом грубой силы, что ворвалась в жизнь хозяина дома. Рядом со мной Сяо Ма, как мост между двумя мирами, был готов в меру сил переводить слова хозяина.

— Господин Чжан, — начал я, чувствуя, что мой голос прозвучал в тишине кабинета чужеродно, как скрежет металла. — Чтобы спланировать дело, мне нужны сведения.Все, что вы знаете об этих людях. Сколько их? Где их логово?

— В горах, господин… — его холеный палец, унизанный перстнями, дрожа, ткнул в сторону окна, за которым сгущалась тьма. — Двадцать «ли» отсюда, не больше. Там… старый, заброшенный даосский монастырь. Они устроили там свое гнездо.

— Он укреплен? Стены, дозорные?

— Да, господин, да! — в его голосе зазвучали истерические нотки. — Сам я не видел, но люди говорят — это настоящая крепость. И бойцов у них… полсотни, а то и больше.

Полсотни стволов. Укрепленные стены. Мысли в голове работали быстро и холодно, отсекая эмоции и просчитывая варианты. Штурм в лоб — это гарантированные потери с нашей стороны. И почти нулевые шансы для заложницы.

— Послушайте меня внимательно, господин Чжан, — я подался вперед, и наши взгляды встретились. — Есть два пути. Первый — быстрый и кровавый. Я могу взять этот монастырь штурмом. Мы вырежем их всех, до последнего. Но там будет бой, господин Чжан. Огонь, сталь, все такое. В суматохе боя, в дыму и грохоте, шальная пуля не разбирает, где враг, а где заложник. Я не могу дать вам никаких гарантий, что ваша жена переживет этот штурм. Вы готовы пойти на такой риск?

Его лицо утратило всякий цвет, став похожим на желтушную рисовую бумагу. Чжан судорожно затряс головой, не в силах вымолвить ни слова, лишь издавая тихий, задушенный стон.

— Нет-нет! Не надо боя… — наконец пролепетал он. — Ее жизнь дороже!

— Хорошо, — я откинулся назад, давая ему вздохнуть. — Тогда есть второй путь. Выкуп. Мы заплатим им столько, сколько они потребуют, и они вернут вашу жену.

Казалось, я предлагал простой и реальный способ вернуть женщину. Однако Чжан не выглядел обрадованным открывающимися перспективами. На его лице ужас сменился мучительным сомнением.

— Но… если я заплачу, они поймут, что я богат и слаб! Они придут снова! И снова! Они никогда не оставят меня в покое!

— Они не придут, — холодно пообещал я. — Даю вам слово, господин Чжан. После того, как ваша жена вернется в этот дом, целой и невредимой, я лично прослежу, чтобы в этой долине не осталось ни одного хунхуза. Они получат свое серебро… или что они там захотят. А после того, как оно согреет им руки, они получат свое железо. Но сначала — деньги. Столько, сколько они потребуют. Без торга!

Он смотрел на меня, и в его глазах страх перед бандитами медленно уступал место новому страху. Похоже, он только что понял, что для спасения от волков он нанял волка куда более страшного. Но выбора у него уже не было.

— Я всецело полагаюсь на вас, Тай-пен Кул-ли-лай — дрожащим голосом произнес Чжан, откуда-то узнавший, как называют меня близкие соратники.

— Отлично. Тогда расскажите, кто в селении имеет доступ к хунхузам? Наверняка же у них есть тут «глаза и уши»? Нам нужно доверено лицо, кто-то, кто кому хунхузы доверяли бы. Ну, или торговцы, с которыми они ведут дела. Вы знаете таких?

Китаец, бледный и растерянный, покачал головой.

— Я… я старался не иметь с ними дел, господин. Но есть один… торговец из соседнего городка. Линь Хуцзяо. Говорят, он скупает у них краденое.

— Отлично. Сейчас я прикажу моим людям доставить его сюда, а вы дайте им кого-то из своих слуг, чтобы они показали где его найти и его самого.

И все завертелось. Пока господин Чжан инструктировал слугу, яподозвал Парамона и молодого монгольского десятника из сотни Очира.

— Возьмите пятерых своих орлов, — приказал я монголу. — И ты, Парамон, с ними. Возьми еще нашего Баосу, он в их наречии смыслит. Поезжайте в этот городок. Мне нужен торговец Линь Хуцзяо. Живым. И все его семейство, до последней курицы. Тихо, без пыли и шума.

Они ушли, а я, чтобы не терять времени, отправил Ичигена с другими бойцами в предгорья, за аконитом, наказав им быть предельно осторожными и рвать ядовитые стебли, обмотав руки тряпками. На недоуменный вопрос Левицкого, зачем нам столько отравы, я лишь коротко бросил:

— Будем змеиный суп варить. Вернее, суп для змей.

Лишь когда Ичиген с монголами уехали, я изложил свой план Левицкому. Он выслушал молча, и по мере того, как я говорил, его лицо становилось все более мрачным.

— Отравить их, как крыс в амбаре? — спросил он, когда я закончил. — Серж, это… это бесчестно.

— Они похитили и, скорее всего, уже обесчестили его жену, — ответил я жестко, кивнув в сторону комнаты, где метался несчастный Чжан Гуань. — Те, кто воюет с женщинами, чести не имеют и не заслуживают ее по отношению к себе. Против шакалов — шакальи методы. К тому же, как ты верно заметил — у нас нет лишних людей, чтобы рисковать их жизнями ради помощи китайским помещикам. Давай не будем геройствовать, хотя бы в этот раз. Мы просто победим, а они — просто сдохнут.

Он хотел что-то возразить, но промолчал, поняв, что решение мое окончательное.

Через два часа вернулся Парамон. Его отряд спешился у ворот, и монголы грубо, без церемоний, вытолкали из седел свою добычу.

Привезли всех. Самого Линь Хуцзяо — невысокого, толстого китайца в добротном, но уже помятом, подбитом ватой халате, чье приплюснутое, морщинистое лицо делало его похожим на мопса. Его перепуганную, плачущую жену. И двоих маленьких детей, которые цеплялись за ее платье и с ужасом смотрели на бородатых, пахнущих конем и степью варваров.

Жену и детей тут же, не давая им опомниться, завели в один из пустых амбаров Чжана и заперли. А самого торговца привели ко мне. Он упал на колени, дрожа всем телом, его кривые, желтые зубы стучали.

— Господин Линь, — начал я через Ичигена, который теперь выступал переводчиком. — Встаньте, не надо валяться в пыли. У нас с вами деловое предложение.

Вкратце я изложил ему суть: он поедет к своим друзьям-хунхузам в заброшенный монастырь и предложит им щедрый выкуп за жену господина Чжана. И будет он самым красноречивым послом на свете, потому что если что-то пойдет не так, то его собственная семья отправится на тот свет долгой и очень мучительной дорогой. Но если все пройдет гладко, я даю слово, что его семью отпустят, а сам он получит не только щедрое вознаграждение, но и возможность подмять под себя всю торговлю в этой долине. Уже под моей защитой.

Он слушал, и его маленькие глазки бегали, оценивая, взвешивая. Страх перед хунхузами боролся с жадностью и перспективой невиданного возвышения. Ожидаемо, жадность победила.

— Я… я согласен, господин, — пролепетал он.

Ему дали выпить для храбрости хозяйского байцзю, посадили на мула и выпроводили за ворота. Трясясь на упрямом животном, он поехал навстречу своим друзьям-бандитам, зная, что за его спиной остается невидимая петля, которая затянется на шее его детей при первой же ошибке.

Жестоко, но так было надо. В любом случае рука бы у меня не поднялась, на женщин и детей.

А там и Ичиген и монголы, посланные за аконитом. Они вернулись, принеся два больших, туго набитых мешка.

— Это он? — спросил я, разглядывая темно-зеленые, похожие на лапу с растопыренными пальцами, листья.

Ичиген кивнул. Он, как и все таежные охотники, прекрасно знал аконит, которым его соплеменники иногда смазывали стрелы для охоты на медведя. Он объяснил, что рвали его, тщательно обмотав руки тряпками — даже сок этого дьявольского цветка мог вызвать ожог.

— Этого хватит на три бочонка водки? — уточнил я. Ичиген и Баоса о чем-то долго совещались, и наконец, подтвердили:

— Должно хватить!

Удовлетворенный ответом, я повернулся к Парамону.

— Возьми двоих людей, отправляйся на винокурню. Мне нужны три лучших бочонка. И захвати вот эти мешки!

Спустя полчаса в пристрое к винокурне мы вскрыли бочонки, и по помещению расплылся густой, сивушный дух неразбавленного байцзю. Из мешка был извлечен большой, тугой пучок темно-зеленых, кожистых листьев, похожих на когтистые лапы хищной птицы. Аконит.

Первый мертвенно-зеленый букет был опущен в мутную жидкость. Водка недовольно зашипела, принимая в себя яд. Вслед за первым, два других бочонка также получили свою порцию отравы. Листья медленно расправлялись и опускались на дно, отдавая хмельному напитку свою безмолвную, убийственную силу. Оставалось лишь вновь закупорить бочонки и подождать, пока рисовая водка «настоится», превращаясь из напитка, дарующего забвение, в очаровательный эликсир, дарующий вечный покой.

Линь Хуцзяо вернулся к вечеру, когда закатное солнце уже закатилось за гору, и долину окутал серебристый, зябкий туман. Торгаш был бледен, вымотан долгой дорогой, одежда его покрывала серая пыль, но в узких щелках глаз горел хищный, торжествующий блеск. Хунхузы, как и было рассчитано, заглотили наживку вместе с поплавком и удочкой.

— Они согласны, господин! — доложил он, отвешивая глубокий, подобострастный поклон. — Но они желают немало!

Грязный, мятый клочок рисовой бумаги лег на полированное дерево стола. Корявые, как паучьи лапы, иероглифы были начертаны тусклой, разбавленной тушью. Пока Линь Хуцзяо, облизывая пересохшие губы, что-то быстро лопотал, Сяо Ма переводилтребования бандитов, предсказуемые в своей наглости.

— Двести лянов серебра, — начал он.

Я обернулся к бледному, как лягушачье брюхо, Чжану.

— Вы имеете двести лянов?

Тот покачал головой. Двести лян — это примерно четыреста рублей. Немалая сумма!

— Только сто сорок! — перевел мне Сяо Ма.

— Ладно, с этим понятно. Что еще?

— Еще — десять исправных фитильных ружей. Два больших мешка соли… и пять шариков хорошего, черного опиума.

Ну конечно же. Куда без этой грязи?

— Господин Чжан, в поместье есть опиум?

Тот побледнел еще сильнее.

— Мы не курим эту отраву, и работникам я тоже этого не позволяю! — дрожащим голосом произнес хозяин и уставился в пол. Похоже, он потерял всякую надежду на благополучный исход дела.

— Опиума не будет, — твердо заявил я, повернувшись к Хуцзяо. Торговец испуганно дернулся, решив, что сделка срывается. — Я не торгую отравой. Но… — выдержав паузу, я позволил ему снова обрести надежду, — передай им, что взамен я дам то, что согреет их кровь куда лучше. Три бочонка лучшей рисовой водки, байцзю, с винокурен господина Чжана. Самой крепкой. Той, что валит с ног быка.

Лицо торговца расплылось в заискивающей улыбке. Водка — товар вполне понятный и желанный.

— А что до денег… — взгляд переместился на Чжан Гуаня. Тот стоял у стены, бледный и прямой, как изваяние, и лишь развел руками в жесте бессилия. Все его состояние, все, что удалось собрать, уже лежало на столе — сто сорок лянов серебра.

— Не хватает шестидесяти, — констатировал я. — Вместо недостающего серебра будет золото. Шесть лянов золотого песка. Надеюсь, возражений не будет! — добавил я, кивая Левицкому. Тот без единого возражения извлек из походной казны мешочек из толстой кожи. Золотой песок тонкой, мерцающей струйкой потек на стол. Теплое, солнечное сияние горстки золота в тусклом свете комнаты производило завораживающее впечатление.

Линь Хуцзяо жадно уставился на горку золотого песка. Обмен один к десяти — очень щедро! Конечно, они не будут возражать…

— Снова езжай к ним, и передай наши окончательные условия. Выкуп будет готов к завтрашнему уутра.

И Линь Хуцзяоотправился в ночь передать уже наше предложение и вернулся уже к утру, не выспавшийся и трясущийся, с согласием и информацией о времени и месте обмена.

С утра мы вытащили из бочонков разбухшие, потемневшие пучки аконита, чтобы не осталось и следа нашей хитрости. Водка пахла все так же резко и сивушно, но теперь в этом запахе мне чудились приторные, сладковатые нотки смерти.

Обмен был назначен на полдень, на старом горном перевале, в месте, одинаково неудобном для засады с обеих сторон. Мы прибыли первыми. Десяток моих бойцов и монголов Очира заняли позиции на склонах, спрятавшись за камнями. Я, Левицкий, Парамон и дрожащий Линь Хуцзяо с товаром остались на самой дороге.

Вскоре показались и они. Десять всадников, выехавших из-за поворота. Они вели под уздцы маленького ослика, на котором сидела женщина. Даже издали было видно, что она из знатных: на ней был дорогой, расшитый цветами шелковый халат, а сложная прическа была украшена несколькими нефритовыми шпильками. Лицо ее было бледным и заплаканным.

Мы сошлись на середине перевала. Их главарь, кривоногий бандит с лицом, изъеденным оспой, спешился.

— Где товар? — рявкнул он.

Началась напряженная процедура обмена. Они тщательно, по одному, осмотрели ружья, проверили замки. Наш золотой песок долго взвешивали на своих весах, а каждый лян серебра пробовали на зуб. Все это время я не сводил глаз с женщины. Она сидела, опустив голову, и казалось, ничего вокруг не видела.

— А теперь — водка! — сказал главарь, когда с деньгами было покончено.

По его знаку один из хунхузов подошел к бочонкам, понюхал, удовлетворенно крякнул. Но главарь был, видно, тертый калач. Он подозрительно посмотрел сначала на бочонки, потом на меня и с мерзкой усмешкой что-то прокричал.

— Он говорит — отведайте сами, господа купцы, — перевел бледный, то ли от волнения, то ли от ненависти, Сяо Ма. — Докажите, что у вас добрый товар!

Наступила тягучая тишина. Я чувствовал, как напрягся Левицкий. Любой отказ мог сорвать все дело.

И тут выручил старый Парамон.

— А что ж не отведать! — пробасил он с беспечной улыбкой. — За добрую-то сделку — почему б и не выпить!

Он подошел к бочонку, взял черпак, который с недоверием протянул ему хунхуз, вынув затычку, нацедил немного и, перекрестившись широким крестом, залпом, до дна, выпил едкую, пахнущую сивухой жидкость.

Хунхузы довольно загоготали. Подозрения были сняты. Они быстро забрали свой товар, отвязали женщину и, погоняя лошадей, скрылись за перевалом.

Как только их фигуры исчезли, я подлетел к Парамону, который стоял, покачиваясь, с каменным лицом.

— Два пальца в рот! Немедленно!

Старик и без мои слов делал все.

Пока старый казак, отвернувшись, избавлялся от яда, мы подошли к спасенной женщине. Она плакала, пытаясь сказать что-то в знак благодарности. Подошедший Чжан Гуань, который все это время прятался в скалах, подхватил ее на руки. Он тоже плакал, целуя ее руки и лицо, и клялся мне в вечной дружбе. Первая, самая важная часть плана была выполнена. Теперь наступал черед второй.

Пока спасенная женщина, вцепившись в мужа, рассказывала о своем недолгом плене рваными, всхлипывающими фразами, я ждал. Когда первая волна истерики схлынула, я подошел и мягко коснулся ее плеча.

— Госпожа Чжан, мне нужно всего несколько минут. Это очень важно.

Она вздрогнула, но в заплаканных глазах, устремленных на меня, уже разгорался другой огонь — ненависть, что оказалась сильнее страха и стыда. Хриплым шепотом, то и дело сбиваясь, она отвечала на мои вопросы. Да, она видела их логово. Да, она запомнила дорогу, каждый поворот тропы. Она назвала их число, описала, где стоят дозорные и где находится «ямэнь» атамана.

Ну что же — отлично! Лучшего момента для удара было не придумать. Прямо сейчас они, уверенные в своей безнаказанности, тащили в гору выкуп и бочонки с отравленной водкой. Наверняка эти мрази предвкушают’пир горой' в честь своей удачи. Этот пир должен был стать для них последним.

— Выступаем, — приказ прозвучал в тихой комнате как щелчок взводимого курка. — Немедленно.

Левицкий с караваном остался в поместье. Здесь, под защитой высоких стен и благодарного хозяина, они были в безопасности. С собой был взят лишь ударный кулак: Беседин и Соболев, полсотни монголов Очира — тех, кто умел обращаться с луком — Сяо Ма и нанайцы — все те, кто умел ездить верхом и бесшумно подкрадываться. Другой полусотне монголов во главе с самим Очиром было приказано окружить селение — в случае если кто-то из тайных соглядатаев бандитов, заметив нашу кавалькаду, попытался бы их предупредить, монголы должны были перехватить его.

— Не выпускайте никого! — предупредил я Очира. — Если кто-то попытается покинуть селение — хватайте и держите до нашего возвращения. А там мы выясним, что ему под вечер дома не сидится.

Казалось, отряд был укомплектован. Но тут я подумал — а не привлечь ли к операции и «факельщиков»? В конце концов, ведь надо их потихоньку вовлекать в мое войско! А эта стычка — прекрасный шанс оценить, чего они стоят.

Они сидели группами, угрюмые и настороженные, как стая волков, попавшая в новую клетку. Подозвав Сяо Ма для перевода, я обратился к ним.

Я не стал говорить о долге или чести, и заговорил о том, что они понимают лучше всего — о добыче и карьерных перспективах.

— Там, в горах, сидит банда хунхузов, — сказал я, и Сяо Ма переводил, вкладывая в слова ярость и презрение. — Они богаты. У них есть оружие, серебро, женщины. Сегодня ночью мы идем вырезать это гнездо.

Они слушали молча, и в их глазах появился интерес.

— Мне нужны добровольцы. Двадцать человек. Те, кто не боится смерти и хочет отомстить. Те, кто пойдет со мной, перестанут быть рабами. Они станут моими воинами, моей личной охраной. Они получат лучшее оружие из того, что мы захватим, и полную долю в добыче. Остальные останутся здесь, ждать своего кайла. Выбирайте.

Им не понадобилось много времени. Из толпы шагнул вперед один, потом второй, третий. Через минуту передо мной стояло девятнадцать человек. Девятнадцать пар глаз, горевших дикой, застарелой ненавистью. Оружия им не хватило, так что пришлось вооружить их тем, что было — тесаками-дао и бамбуковыми копьями.

Едва собравшись, мы двинулись налегке, освещаемые закатным солнцем. Впереди бесшумными тенями скользили нанайцы. Жену Чжао несли на импровизированных носилках двое бывших няньцзюней — бинтованные ноги, обычные среди знатных китаянок, не позволили бы ей сделать и шагу.

К тому времени, как багровое солнце умерло за дальним хребтом, окрасив небо в цвета запекшейся крови, мы были на месте. С заросшего колючим кустарником перевала открывался вид на логово врага. В глубокой, поросшей лесом лощине, прилепившись к отвесной скале, словно осиное гнездо, темнели строения старого монастыря. Из трубы главной кумирни уже вился ленивый, сытый дымок — бандиты разжигали очаг для своего праздника. В окнах, как желтые глаза хищника, зажигались первые огни.

Короткий жест. Отряд беззвучно растворился в складках местности, впиваясь в склоны, оплетая монастырь смертельной паутиной. Мы залегли, превратившись в камни, кусты, тени — в часть этой древней, безразличной земли.

Над ущельем повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь шепотом ветра. Оставалось лишь дождаться, когда яд и хмель сделают свое дело.

Дождаться начала пира стервятников, чтобы превратить его в их собственные поминки.

Глава 9

Глава 9

Время шло. Настала чернильная, безлунная ночь. Старый даосский монастырь, прилепившийся к скале, тонул во тьме. Единственным признаком жизни были тусклые, маслянистые огни в бойницах да разнузданный гвалт, выплескивавшийся наружу.

Внутри шел пир.

Пьяный рев, взрывы грубого хохота и надрывные, фальшивые ноты какой-то песни эхом бились о стены ущелья. Они праздновали. Праздновали удачный выкуп, богатую добычу и собственную безнаказанность.

Я лежал, вжавшись в холодную, сырую землю, и слушал. Каждый этот вопль, каждый аккорд их веселья отдавался в висках. Рядом, не шевелясь, застыли мои бойцы: полсотни монголов Очира, казаки Парамона и Беседина, нанайцы во главе с Ороканом и девятнадцать моих новых «факельщиков», чьи глаза горели в темноте диким огнем. Их лица были нечитаемы, но я чувствовал напряжение, висевшее в воздухе.

Сколько нужно аконита, чтобы свалить полсотни здоровых, пьяных мужиков? Мы с Ичигеном сыпали его в бочонки «на глазок». А если доза слишком мала? Если они просто проблюются и озвереют еще больше? Тогда нам придется брать штурмом. И тогда кровь польется рекой. Наша кровь.

Время тянулось, как смола. Десять минут. Полчаса. Мучительный час. Гвалт внутри не стихал, и с каждой минутой в груди нарастал холодный, липкий страх.

И тут что-то изменилось.

Пьяная песня, которую кто-то затянул особенно громко, вдруг оборвалась на полуслове. Нелепо, будто певцу зажали рот. Наступила короткая, звенящая тишина. А потом ее разорвал другой звук. Не крик ярости. А удивленный, булькающий вскрик.

Раздался грохот опрокинутой скамьи и глухой удар тяжелого тела об пол.

Смех сменился испуганными, вопрошающими выкриками. Кто-то начал кашлять — долго, мучительно, с рвотными позывами.

Я ухмыльнулся в темноту. Жатва началась.

Я поймал взгляд Орокана и кивнул на Сяо Ма и Ичигена.

— Посмотрите. Быстро!

Они бесшумно скользнули во тьму, растворились у стен. Ждать пришлось недолго. Они появились так же внезапно, как исчезли.

— Тай-пен, — прошептал Ичиген, его глаза горели в темноте. — Стены пустые. Часовых нет. Сяо Ма добавил, задыхаясь от волнения: — Все внутри. Двери настежь. Путь свободен!

Я медленно поднялся, хрустнув затекшими коленями. Оглядел своих бойцов.

— Ну что, господа… стервятники? — тихо сказал я, и в голосе моем не было ни жалости, ни злорадства. Только холодный расчет. — Похоже, пир для нас уже накрыт. — Тихо действуем, — прошипел я, собирая командиров в тени стены. — Никаких выстрелов до моего приказа. Только холодное оружие.

Стены монастыря были невысокими, но гладкими. В полной тишине мы подвели коней вплотную к камням, в мертвой зоне, не просматриваемой из бойниц.

Один из монголов, вскочил на седло, и вот он уже на стене. Сверху полетела веревка. Через минуту мы все были наверху. Бесшумно спрыгнув во внутренний двор, мы замерли, растворяясь в тенях.

Картина, открывшаяся нам, была пострашнее иной битвы.

Двор был залит светом догорающих костров. И повсюду… повсюду были люди. Десятки хунхузов. Но они не ждали нас с оружием. Они успешно умирали без нашей помощи.

Один, стоя на коленях, извергал из себя черную рвоту с кровью. Другой, сидя у стены, слепо тыкал тесаком в пустоту, отмахиваясь от невидимых демонов. Третий бился в судорогах, его тело выгибало дугой на утоптанной земле. Тот самый пир который мы слышали, превратился в театр кабуки, поставленный самой Смертью. Аконит работал.

— Добить, — мой шепот прозвучал вот тьме, как шелест змеи. — Тихо. Без шума.

И начался танец со смертью. Мои бойцы разделились и пошли по двору, методично и безжалостно. Монголы работали быстро, как мясники на бойне — короткий, точный удар ножом в сердце или под ребро. Нанайцы действовали как охотники, добивающие раненого зверя.

Но «факельщики»… О, эти упивались моментом. Я видел, как один из них, тот самый с бычьей шеей, медленно, с наслаждением, топтал сапогом горло корчащегося бандита, вымещая всю свою накопленную ненависть. Они не убивали. Они казнили.

Мы почти закончили зачистку двора, когда дверь одного из боковых храмовых зданий с треском распахнулась. На пороге стоял хунхуз с ошалелым, но ясным взглядом. За его спиной виднелись другие.

Увидев нас он взвыл.

Да они трезвые! Вот же ублюдки! Видимо, те, кто предпочитал водке опиум или просто не успел приложиться к бочонку.

Их было не больше десятка, но это были отборные, вооруженные до зубов бойцы. Они с яростным ревом бросились на нас.

— Огонь! — рявкнул я, понимая, что тишина кончилась.

Я выхватил «Лефоше», привычно взводя курок.

Грохот моего револьвера в замкнутом дворе прозвучал как удар грома. Ближайший бандит схватился за грудь и упал.

Но остальные уже врубились в наши ряды. Зазвенела сталь. Один из «факельщиков» сцепился с бородачом, оба рухнули на землю, катаясь и пытаясь всадить нож в горло противника. Орокан отбил удар тесака-дао и коротким движением копья проткнул нападавшему бедро.

Началась яростная, грязная резня.

Двор был наш и зачистку надо было продолжить.

— Внутрь! — рявкнул я. — Добить!

Я, Орокан и двое «факельщиков», ворвались первыми. Комната была пропитана дымом и сладковатой вонью опиума.

За опрокинутым столом, тяжело опираясь на него, стоял главарь этой банды: кривоногий бандит с лицом, изъеденным оспой — тот самый, что принимал выкуп на перевале.

Аконит уже добрался до него. Атамана шатало, грудь хрипло вздымалась, по подбородку текла струйка пены. Но бычье здоровье и звериная воля держали его на ногах. И он был вооружен.

Он вскинул руку, и я на долю секунды замер. В его кулаке был не китайский фитильный пистолет, а тяжелый европейский револьвер.

«Адамс»! Твою мать, «Адамс»! Точно такой же, как у моих людей, купленный в Петербурге!

Выстрел! Пуля сорвала щепу с косяка у моего уха. Я выстрелил в ответ из «Лефоше», но в полумраке промазал. Атаман взревел и, отшвырнув стол, бросился на меня.

Мы сцепились вплотную. Его хриплое дыхание обжигало мне лицо. Он пытался вывернуть мне руку, направить мой же револьвер мне в живот, одновременно лягаясь кованым сапогом. Один из «факельщиков» попытался помочь, но атаман, не глядя, ударил его ногой в пах, и тот рухнул, воя от боли. Крепкий, зверюга!

Но на мгновение от отвлекся от моей руки. Я тотчас же отпустил револьвер, позволяя ему упасть на пол, и рванул нож из-за пояса. И, пока он давил на мою пустую руку, я всадил ему нож под ребра.

Раз. И еще раз, проворачивая. Он захрипел, хватка ослабла. Я оттолкнул его от себя.

Атаман сделал еще один шаг, глядя на меня с удивлением, и рухнул на пол, захлебываясь кровью и ядовитой рвотой. Все было кончено.

В фанзе повисла тишина, нарушаемая только моим тяжелым дыханием.

— Кажется, все, — прохрипел я, вытирая лезвие о халат убитого.

И тут из-за шелковой ширмы в углу донесся тонкий, испуганный писк, а следом — тихий плач.

— Выходи! — рявкнул я, подняв «Лефоше». — Живо!

Ширма затряслась, и оттуда, пятясь и кланяясь до земли, выполз маленький, перепуганный китаец в очках и с чернильными пятнами на пальцах. Он трясся от ужаса.

— Не убивай, господин! — залепетал он на ломанном русском, кланяясь. — Я не воин! Я… я писарь! Я только считал!

— Обыскать! — рявкнул я, вытирая кровь с ножа о халат мертвого атамана. — Вывернуть эту нору наизнанку!

Писарь, дрожащий, как осиновый лист, тут же вызвался помочь. Он-то знал, где атаман прятал свое добро. Страх перед пыткой, а мои «факельщики» выглядели так, будто знали в этом толк, оказался сильнее верности мертвому хозяину. Запинаясь, он повел нас по тайникам.

Добыча и вправду превзошла все ожидания. Из-под пола в спальне атамана, из тайника за кумирней, из пустотелой статуи какого-то злобного божка — мы вытащили мешки с серебром, шелками, тюки с опиумом и чаем.

— Пересчитать серебро, — приказал я. — Сто сорок лянов вернуть господину Чжан Гуаню. Это плата за его гостеприимство и риск. Остальное — в общую казну. Разделить между всеми бойцами.

Но больше всего меня интересовало не серебро.

— Оружие! Где арсенал?

Писарь повел нас в дальний амбар. Там, помимо наших фитильных ружей, которые они забрали при выкупе, лежали еще семнадцать исправных «гиндербеев». Негусто.

— Это все? — разочарованно спросил я. Подоспевший Сяо Ма перевел мои слова писарю. Он что-то заверещал, поминутно кланяясь.

— Говори — нет, господин… — перевел Сяо Ма, с отвращением глядя на пленного. Тут писарь ткнул пальцем в угол, на неприметный деревянный ящик, сбитый толстыми гвоздями.

— Вон там, говорит, еще! — пояснил наш маленький переводчик.

Ближайший факельщик поддел крышку. Дерево затрещало. Внутри, на слое соломы, тускло поблескивая вороненой сталью, лежало то, чего я меньше всего ожидал в гнезде диких бандитов. Там лежали револьверы!

Я замер. Это были «Адамсы». Целый ящик! Новые, в густой, желтоватой заводской смазке. Я вытащил один. Тяжелый, идеально сбалансированный. Двадцать штук. Целый арсенал.

— Откуда⁈ — я схватил писаря за ворот. — Говори, или я кишки тебе выпущу!

— П-подарок, господин! — заикаясь, выдохнул он. — Неделю назад. Привез человек… «мистер Текко», так он себя звал.

«Мистер Текко»… Я похолодел. Не тот ли это европеец, что снабжал Тулишэня английскими картами?

— Атаман… он был человек старой закалки, — торопливо добавил писарь, — не доверял этому… сложному оружию. Кричал, что фитильное ружье надежнее. Спрятал ящик. Для особого случая…

Особый случай. Ну-ну. Он настал. Только не для него. Я взвесил револьвер в руке. Похоже, мы наступили на хвост очень серьезному зверю.

— Теперь бумаги, — я ткнул пальцем в писаря, который все еще жался к стене. — Все. Расписки, письма все что есть!

Тот, кланяясь и лепеча, кинулся к другому, окованному железом сундуку, который я поначалу принял за лавку. Дрожащими руками он достал ключ и отпер замок.

Сундук был набит доверху: связки рисовой бумаги, исчерканные иероглифами, счетные книги, какие-то долговые расписки. Обычный бандитский архив. Я без особого интереса перебирал эти пыльные свидетельства их грабежей, пока рука не наткнулась на стопку плотной, дорогой европейской бумаги.

Документы были на английском.

Пульс подскочил.

Вот оно.

Я впился взглядом в аккуратные, выведенные каллиграфическим почерком строки. Имя, которое я уже слышал от этого же писаря, снова всплыло на поверхность: Mr. J. S. Tec.

Но теперь это было не просто имя. Рядом стояли цифры, даты, упоминания о прибытии кораблей в порт Тяньцзинь. И списки товаров. От этих списков у меня по спине пробежал холодок.

Opium , 50 chests. Firearms, Adams pattern, 20 units. Tools mining [1].

Я держал в руках неопровержимое доказательство. Это была не просто шайка оборванцев, грабящих караваны. Это было коммерческое предприятие. Организованное, снабжаемое и, очевидно, направляемое европейцами. Английские карты. Револьверы «Адамс». А теперь — и накладные. Пазл сложился.

Я просмотрел последнюю записку, написанную корявым почерком, видимо, самим писарем под диктовку атамана. Это был план. Атаман планировал встречу с «мистером Текко» через две недели. Место встречи — игорный дом «Хромой Дракон» недалеко от Мукдена. Цель — «получение новой партии товара».

Я медленно сложил бумаги. Мукден. Туда, куда я и так собирался ехать за армией. Судьба, похоже, решила сыграть со мной по-крупному.

С одной стороны, на это можно было наплевать, вот только если все пустить на самотек, чую станет еще жарче. Край попадет под влияния англичан, а там и до нас дело дойдет.

Настоящий игрок, мистер Текко, кто бы он ни был, все еще сидел за доской.

И, похоже, мне предстояло схватиться с ним лицом к лицу. Так еще и купчишка с ним дела имел.

«Ну почему все всегда идет на перекосяк?» — промелькнула в голове мысль.

Поутру, неся на себе едкий, тошнотворный запах гари, пороха и крови, наш ударный отряд вернулся в поместье Чжан Гуаня. Трофейное оружие — «Адамсы», фитильные ружья, тесаки — было спешно погружено на вьючных мулов. Мы выглядели как банда демонов, вернувшихся с ночной охоты.

Чиновник Чжан Гуань встретил нас у ворот. Издал какой-то булькающий звук и рухнул на колени, пытаясь припасть к моим, залитым чужой кровью сапогам.

Я брезгливо, двумя пальцами, поднял его за шиворот.

— Вы спасли мою жизнь, мою честь, господин Кул-ли-лай! — лепетал он, захлебываясь слезами и словами. — Мой дом — ваш дом! Я ваш вечный должник!

— Хорошо, — прервал я его. — Долги нужно платить, господин Чжан. И вы заплатите. Не серебром — у меня знаете ли, полно золота. Но мне нужны некоторые, скажем так, услуги.

И он тут же провел меня в свой дом, несмотря на мой вид.

Мы сидели в его тихом, пахнущем сандалом кабинете.

— Мне нужна связь, — сказал я прямо. — Быстрая, надежная и тайная. Мой прииск в Силинцзы за сотни верст. А враги — вот они, под боком. Я не могу ждать гонца неделями.

— Но, господин… — начал он, не понимая.

— У тебя есть связи в Цицикаре. Найди мне людей, которые разводят синь-гэ. Почтовых голубей.

Его глаза расширились. Голубиная почта в Китае существовала веками, но использовать ее для военной логистики в этой глуши…

— Я хочу знать о том, что происходит здесь в этой провинции. О том, что выбивается из привычного уклада. И особенно — о европейце, которого тут называют мистер Текко. Ты сможешь?

— Это… это трудно, господин. Но я найду! — Чжан Гуань с готовностью поклонился.

Как только мы закончили, все те кто участвовал в ночном происшествии ополоснулись и перекусили и готовы были продолжить дальнейший путь.

Огромный караван тронулся в обратный путь. Атмосфера была иной. Девятнадцать «факельщиков», которых я взял на штурм, больше не плелись сзади, как побитые собаки. Они шли вместе, сбившись в плотную группу, и в их глазах вместо тупой ненависти раба горел новый огонь.

На первом же привале их предводитель, тот самый с бычьей шеей, подошел ко мне. Держался он довольно уверенно, и, едва поклонившись, сразу перешел к делу.

— Мы дрались, — сказал он коротко, а Сяо Ма перевел. — Мы убивали за тебя. Мы хотим в твое войско. Все! Все, кто есть!

Я усмехнулся. Ярость — отличный мотиватор. Да и доля в военной добыче была явно не лишней.

— Вы это заслужили. Вы больше не «факельщики». Вы — мои солдаты.

Я кивнул и новобранцам раздали трофейное оружие — те самые фитильные ружья и тесаки-дао. Они вцепились в сталь, как в единственную ценность в этом мире.

Несколько дней пути прошли на удивление спокойно. Караван медленно полз по степи, монголы несли дозор, а я уже мысленно был в Силинцзы, просчитывая, как разместить эту ораву. Мы были почти дома.

Я ехал в голове колонны, когда из-за дальнего перевала, где желтая трава встречалась с бледным небом, показалcя всадник. Он летел, не жалея коня, вздымая за собой длинный шлейф пыли. За ним еще двое. Это были дозорные монголы Очира.

Очир подлетел ко мне, осадив коня так, что тот захрипел. Лицо монгола, обычно непроницаемое, как выделанная кожа, было встревоженным. — Тай-пен! — выкрикнул он, указывая на северо-восток.

— Впереди! Пыль! Большой конный отряд!

— Хунхузы? Остатки того отряда? — напрягся я.

— Нет! — Очир резко помотал головой. — Слишком много коней. И это не торговцы — они идут боевым порядком. Широким фронтом — пыль идет по всему горизонту. Мы видели много ружей!

— Кто это? Монголы? Маньчжуры?

— Эвенки, — Очир сплюнул на сухую землю.

— Это те самые солоны, — подтвердил подоспевший Баосу — у которых мы купили коней, когда ехали в Цицикар. Они вышли на войну. И, похоже, их враг сидит в Силиньцзы!

[1] Опиум, 50 сундуков. Огнестрельное оружие образца Адамса, 20 единиц. Инструменты для добычи полезных ископаемых.

Глава 10

— Однако, — только и выдал я. — Вот только мы-то тут при чем? Мало ли кому они войну объявили, — не сразу понял я.

Очир лишь покачал головой и кивнул на своих нукеров, которые стащили с коня связанного эвенкийского охотника.

— Говорит, их собралось пять сотен, а то и шесть! И идут они на Силинцзы.

«Какого хрена?» — была первая мысль.

— Мы у них на пути! — добил меня Очир.

Пять сотен. Против наших полутора, считая трудяг, новобранцев и монголов. Я посмотрел на наш медлительный, растянувшийся на версту караван — идеальная мишень.

— Бежать бессмысленно, — глухо сказал Левицкий, поняв все без слов. — Они налегке, а мы с грузом. Нагонят и перережут поодиночке.

— Послать парламентеров! — решил я. — Узнать, чего хотят. Чего это они войной пошли? Выиграем время.

Но времени у нас уже не было. Другой дозорный, оставленный на дальнем холме, подал сигнал — трижды взмахнул в воздухе белым платком. Они ускоряются. Идут в атаку.

Стало ясно: это не случайная встреча. Они шли именно за нами.

— Баоса! — крикнул я, и нанаец тут же оказался рядом. — Ты и твой товарищ! Берите лучших коней и еще заводных! В Силинцзы! К Софрону! Скачите, не жалея ни себя, ни лошадей! Расскажите все, что видели! Нам нужна помощь!

Двое гонцов, не говоря ни слова, вскочили на коней и, пригнувшись к луке седла, стрелами понеслись на запад. А на востоке, на горизонте, поднятая пыль уже превращалась в темную, быстро растущую грозовую тучу, которая двигалась прямо на нас. Началась лихорадочная, отчаянная подготовка к бою, который мы не могли выиграть.

— В круг! — проревел я, перекрывая начинающуюся панику. — Повозки — в круг! Верблюдов — на землю! Живо!

Команда была старой, как сама степь. Монголы Очира, привыкшие к таким маневрам с детства, действовали быстро и слаженно. С гиканьем и свистом они разворачивали арбы, ставя их вперехлест колесами, создавая импровизированную стену. Погонщики-кули, понукаемые криками и ударами плетей, с рычанием заставляли упрямых верблюдов ложиться на землю, превращая их живые тела в дополнительный высокий бруствер. В центре этого шаткого форта сбились в кучу безоружные — пленные няньцзюни, перепуганные погонщики и женщины.

Я оббежал наш круг. Картина была плачевной. На полтысячи атакующих у нас было чуть больше сотни бойцов, способных держать оружие. Штуцеров и фитильных ружей — кот наплакал. Наш главный козырь — скорость и точность, но против такой лавины и этого было мало. Требовался огонь. Плотный, убийственный огонь на короткой дистанции.

— Револьверы! — Я подбежал к Левицкому, который уже расставлял своих стрелков. — Всю партию «Адамсов»! Раздать бойцам!

Я видел, как дрогнуло его непроницаемое лицо.

— Кому, Серж? — изумленно спросил он. — Русских воинов у нас нет. Китайцы и монголы не обучены. Неужели ты хочешь снабдить современным оружием этих дикарей?

— Да, черт возьми! Раздай всем! Всем, кто умеет стрелять! — отрезал я. — Монголам, факельщикам — мне плевать! Выбери самых толковых! Времени нет!

Эта идея вызвала ропот. Старый Парамон, перезаряжавший свой штуцер, мрачно сплюнул.

— Давать этакое оружие иноверцам? Басурманам? Не по-христиански это, командир! Ладно, наши тайпины хоть какие-никакие, а христиане. Можно дать этим диким факельщикам мечи и копья. Но револьверы? Опасно! Как бы не постреляли нас в спину ради казны!

— Исполнять приказ! Сейчас нет ни христиан, ни басурман, Парамон! — оборвал я его. — Есть те, кто стреляет в них, и те, кто будет стрелять в нас! И я ставлю на первых!

Левицкий тут же, поняв мой замысел, схватил ящик с револьверами. Вместе с Парамоном они торопливо начали инструктировать.

— Смотри сюда! — кричал Левицкий, на пальцах объясняя ошеломленному монголу принцип действия барабана. — На курок жмешь — он стреляет! Понял⁈ Шесть раз стреляет!

Монголы, чьи предки веками воевали луком и саблей, с детским восторгом и страхом брали в руки тяжелое, вороненое оружие. Несколько самых свирепых на вид няньцзюней тоже получили свои «Адамсы», и их глаза загорелись хищным огнем. Они уже знали, как опасно и сильно это оружие.

Враг приближался. Вокруг кипел хаос — погонщики тащили упиравшихся верблюдов, кричали люди, ржали лошади. А на горизонте темная туча уже обрела форму — сотни всадников, рассыпавшись лавой, неслись на наш изготовившийся к бою караван.

Они налетели, как степной пожар, внезапно, стремительно и неотвратимо. Небо потемнело от пыли, поднятой тысячами копыт, и в воздухе повис дикий, многоголосый, гортанный вой, от которого стыла кровь в жилах. Сотни всадников, гикая и потрясая оружием, рассыпались широкой дугой, окружая наш импровизированный форт. Караван вжался в землю. Лошади от страха били копытами.

Первой пришла туча стрел. Они взмыли в небо черной стаей и с сухим, змеиным шипением обрушились на нас. Впиваясь в борта повозок, в тюки с товаром, глухо стучали по спинам лежащих вьючных животных. Верблюды, в которых попадали эвенкские стрелы, пронзительно кричали. Раздались и первые крики раненых — кто-то, имевший неосторожность выглянуть из-за повозки, получил стрелу в плечо.

— Не стрелять! — ревел я, перекрывая шум. — Подпустить ближе! Целься в коней!

Наши стрелки — те, у кого были штуцеры, — терпеливо ждали. А эвенки, увидев, что их обстрел не произвел особого эффекта, начали кружить, осыпая нас стрелами. Сколько длилась это адская карусель, я не знаю.

Но вот наступило затишье, раздался звук рога, и эвенки пошли на штурм. Первая волна, человек сто, с диким ревом бросилась на наш квадрат с восточной стороны. Промчавшись вихрем мимо флангов, они попытались врезаться в наши повозки, используя острые пики и сабли.

— Огонь! Залп! — скомандовал я.

И наша «крепость» дружно огрызнулась огнем. Редкие, но точные выстрелы из штуцеров начали выбивать всадников из седел. Трескотня фитильных ружей заставила передовых всадников падать в пыльную степную траву, по инерции перекатываясь через голову. Но другие неслись вперед, не обращая внимания на потери, и вот уже первые из них оказались у самых повозок.

Начался ад. Бой кипел на самой границе нашего импровизированного гуляй-города. Я стрелял из укрытия, выбирая самых дерзких. Видел, как один из монголов Очира, юный нукер, только час назад впервые взявший в руки револьвер, хладнокровно, выстрел за выстрелом, почти в упор снимает с коней эвенков, пытающихся прорубить себе дорогу. В его глазах — дикий, первобытный восторг. Враги были повсюду, и так близко, что даже не надо было целиться — он просто направлял ствол в сторону ближайшей фигуры эвенка и жал на спуск. Рядом с ним его старший товарищ, могучий лучник, теперь уже без лука, просто с криком бросился вперед, и его длинный тесак дважды мелькнул над головой всадника, рухнувшего с коня.

Левицкий, бледный, но спокойный, как на дуэли, методично вел огонь, его «Лефоше» глухо гремел, извергая огонь и клубы дыма. Рядом с ним старый Парамон, матерясь сквозь зубы, отбивался от наскочившего на него всадника своей шашкой, сверкавшей, как молния, в свете случайных выстрелов.

Вдруг на край повозки, возле которой укрылся один из няньцзюней, попытался взобраться враг. Тяжело дыша, он почти дотянулся до края, но тут наш новобранец, побледнев от ужаса, взмахнул тяжелой, ржавой киркой и снес эвенку голову. То ли случайно, то ли от отчаяния.

Револьверы стали нашим спасением. В этом аду, где не было времени на перезарядку длинных штуцеров, именно их скорострельность, их убийственная мощь на короткой дистанции сеяла смерть и ужас в рядах нападавших. Эвенки, привыкшие к обстрелу из луков или слабых, не отличающихся скорострельностью фитильных ружей, столкнулись с огненной стеной, которая выкашивала их, прежде чем они успевали приблизиться и нанести удар копьем или саблей.

После нескольких яростных, захлебывающихся в крови минут они дрогнули. Еще один залп из фитильных ружей в упор, и они, оставив у наших повозок горы трупов людей и лошадей, с воем отхлынули назад.

Бой стих так же внезапно, как и начался. Мы стояли, оглушенные, тяжело дыша, глядя на страшные плоды нашей победы. Добрых полсотни эвенков остались лежать перед линией наших повозок — черные, неподвижные кучи, остывающие под безразличным небом.

Мы знали, что победа эта была пирровой.

— Сколько патронов осталось? — крикнул я Левицкому.

Ответ корнета был короток и страшен.

— Почти ничего. Еще одну такую атаку нам не выдержать!

Второй атаки не последовало. Вместо этого из рядов эвенков, стоявших теперь в полуверсте от нас, выехали трое всадников. Впереди один из них держал длинный шест с привязанным к нему пучком белого конского волоса — степной знак перемирия.

— Хотят говорить, — сказал Очир, который все это время не сводил с них глаз.

— Вот и славно, — ответил я. — Говорить лучше, чем стрелять.

Мы вышли им навстречу: я, Левицкий и Очир, который должен был переводить.

Когда мы сошлись, всадники спешились. Двое, очевидно, главные, остались стоять, а третий, что держал шест с конским волосом, шагнул вперед, выступая в роли толмача.

— Наш великий эркин Кантегор желает говорить, — произнес он на ломаном маньчжурском, что тут же перевел мне Очир. Он указал на старика — высокого, сухого, с лицом, похожим на потрескавшуюся кору дерева, и длинными седыми косами, в которые были вплетены медные бляшки. На нем был богатый халат, подбитый мехом соболя.

— А с ним великий саман Чонкой! — продолжил толмач, указывая на второго. Тот был моложе, широкоплечий и яростный. Его лицо было раскрашено желтой охрой, а в длинных, спутанных черных волосах виднелось несколько темных перьев филина и пучки крашеного конского волоса. На шее висело грубое ожерелье из медвежьих клыков, а от всего его костюма из оленьей кожи шел терпкий запах дыма, трав и чего-то еще — дикого, древнего и чужого. От него веяло первобытной силой и терпким запахом дыма и каких-то неведомых трав.

Я кивнул в знак уважения.

— Я слушаю великого эркина.

Прежде чем начать разговор о деле, Кантегор через своего толмача высказал первую просьбу.

— Он говорит, что вы сильные воины. Вы сражались храбро. И просит позволения забрать с поля своих мертвых и унести раненых. Таков обычай.

— Мы не воюем с мертвыми, — ответил я. — Забирайте.

Эркин дал величественный знак, и по полю тут же засновали эвенки, подбирая тела своих павших и унося стонущих раненых. Эта мрачная процедура заняла не меньше получаса. И только когда последний убитый был унесен, и на поле остались лишь трупы их лошадей, старый эркин начал настоящий разговор.

Он говорил медленно, с достоинством, и Очир так же медленно переводил.

— Он говорит, вы деретесь как волки, — сказал Очир. — Говорит, таких воинов они давно не встречали. Он уважает вашу храбрость.

— Поблагодари его, — ответил я. — И спроси, зачем они напали на мирный караван. Мы не сделали им ничего плохого.

Старик выслушал перевод и покачал головой.

— Мы не воюем с вами. Мы исполняем долг. Человек по имени Тулишэнь заплатил нашему роду много золота. За это золото мы дали ему слово, что уничтожим ваш отряд и вернем ему город Силинцзы.

Чонкой, до этого молчавший, вдруг шагнул вперед.

— Слово, данное, пусть даже за золото, — прошипел он, — для нас, детей тайги, тверже любого камня. Мы не можем отступить. Мы не можем потерять лицо.

Я смотрел на их непреклонные, фанатичные лица и понимал — мы в тупике. Их не купить, не запугать. У этих диких народов очень развито понятие чести. Понятие, которое заставляло их идти на верную смерть ради слова, пусть даже данного китайскому разбойнику.

— Мы тоже не можем отступить, — сказал я ровно. — Значит, будем драться до последнего.

Переговоры зашли в глухой тупик. Ни одна из сторон не могла уступить, не потеряв чести. Мы стояли друг против друга посреди выжженной степи, и казалось, что выхода нет, кроме как снова проливать кровь, пока одна из сторон не истечет ею полностью.

Мы молчали. Старый эркин Кантегор ждал моего ответа, но отвечать было нечего. Сила на их стороне, а степное слово чести — на его. В этот самый момент, когда, казалось, все было кончено, вперед шагнул Очир.

До того он стоял чуть позади меня, исполняя роль простого переводчика. Теперь же выступил в центр круга, и в его фигуре не осталось ничего от услужливого проводника. Это был посол. Посол великого и грозного народа.

— Уважаемый эркин, — начал он, обращаясь к Кантегору не как равный, а чуть свысока, как говорят с младшим. Говорил он по-монгольски, но каждое его слово, наполненное рокочущими, степными звуками, было весомо, как камень. — Ты говоришь о слове, данном китайскому шакалу. Это слово воина. Но есть слово старше и крепче. Слово побратимов.

Он повернулся и указал на меня.

— Этот русский нойон — мой анда. Мы вместе ели мясо с одного ножа и пили кумыс из одной чаши. Он — друг моего нойона.

Очир сделал паузу, обводя всех тяжелым взглядом.

— Тот, кто прольет кровь моего анды, станет врагом моего рода. А враг моего рода станет врагом всего нашего улуса.

Чтобы его слова не были пустым звуком, он полез за пазуху своего потертого халата. Но достал не оружие, а маленькую, пожелтевшую от времени и прикосновений сотен рук костяшку. Волчью астрагалу. Высушенную кость из коленного сустава степного волка. Древнюю, священную тамгу его рода, знак союза и войны.

Он бережно и с огромным внутренним достоинством бросил ее на землю, в пыль, прямо между собой и ногами эвенкийских вождей.

— Подумай хорошо, эркин Кантегор, — закончил он, и голос его стал тих, но от этого еще более страшен. — Стоит ли золото китайского разбойника большой войны с народом Чингисхана? Сегодня вы убьете нас. Но завтра из степи придут не сто воинов. Придут десять тысяч. И они сожгут ваши стойбища дотла, а ваших женщин и детей уведут. И это тоже будет слово воина. Слово монгола.

В наступившей тишине слышалось, лишь как свистит ветер. Угроза была не просто реальной. Она казалась абсолютной. Это понимал каждый степняк. Старый вождь Кантегор перевел свой взгляд с волчьей кости, лежавшей в пыли, на непреклонное, каменное лицо Очира, потом — на своих воинов. Я видел, как на его морщинистом лбу сошлись глубокие, тяжелые складки. Он погрузился в долгие, мучительные раздумья. И в этих раздумьях решалась наша судьба.

Глава 11

Глава 11

Воздух, казалось, звенел от напряжения.

Волчья астрагала, брошенная Очиром, лежала в пыли между нами — маленький, пожелтевший кусочек кости, который весил сейчас больше, чем все золото Тулишэня. Угроза большой войны повисла над степью, как грозовая туча.

Эвенкийские вожди — старый эркин Кантегор и молодой Чонкой — долго, гортанно переговаривались. Их клекочущий, похожий на птичий, язык был мне непонятен, но я видел все по их лицам. Мудрость и упрямство боролись в глазах старого эркина, он взвешивал на весах чести золото и кровь, и чаша с кровью явно перевешивала. Но молодой был чистой, незамутненной яростью. Его ноздри раздувались, как у взбешенного быка, рука не отпускала рукоять сабли. Он был готов умереть, но не отступить.

Тогда я сделал шаг вперед. Время угроз прошло. Настало время слов.

— Очир, переводи дословно, — сказал я тихо. — Спроси великого эркина… можно ли считать честью слово, данное бесчестному человеку?

Очир перевел. Вожди замолчали, уставившись на меня.

— Вы дали слово Тулишэню, — продолжал я, глядя прямо в глаза старому Кантегору. — Но знаете ли вы, кому вы его дали? Вы думаете, он воин? Нет. Он человек без чести. Он обманывает тех кто ему верит, загоняя в долги обманом, посулами.

Я сделал паузу, давая словам впитаться.

— Но это не главное его преступления. За его спиной стоят «белые дьяволы» — чужаки с запада, которые пришли на эту землю не с миром. Они привезли сюда яд. Опиум. Они превращают воинов в дрожащих рабов, а их жен — в шлюх. И Тулишэнь — их верный пес. Он помогает им травить и грабить эту землю — и вашу, и нашу.

Я видел, как дрогнуло лицо Чонкоя при слове «опиум». Этот яд был известен и ненавистен в степи.

— Великий эркин, — я повысил голос, вкладывая в него всю силу убеждения. — Вы — волки тайги, хозяева этой земли. Скажите мне, разве волк обязан держать слово, данное шакалу, который привел в его лес тысячу ядовитых змей?

Мой последний аргумент, переведенный Очиром, ударил, как обух топора. Образ был прост, жесток и понятен любому степняку. Он попал в самое сердце их мировоззрения. Шакал. Змеи. Волк…

Чонкой вздрогнул, и ярость в его глазах сменилась растерянностью. Старый Кантегор медленно поднял голову, и в его взгляде я увидел нечто похожее на уважение. Он долго смотрел на меня, потом на волчью кость в пыли, и наконец, произнес несколько коротких, веских слов.

Старый эркин Кантегор долго молчал, переваривая мои слова. Ветер трепал седые пряди его кос и перья в волосах Чонкоя. Наконец, он медленно кивнул.

— Ты говоришь правду, русский нойон, — медленно произнес он, и Очир так же медленно перевел. — Твои слова остры, как нож охотника. Шакал привел змей в нашу тайгу. Но слово наше связано. Не только честью, но и золотом.

— Мы в долгу перед Тулишэнем, — с вызовом вмешался Чонкой. — Он простил нашему роду старый долг за соль и порох. И обещал большой куш за ваши головы.

— Сколько? — спросил я прямо.

Названная цифра заставила меня мысленно присвистнуть. Триста лянов золотом, что было эквивалентно трем тысячам лянов серебра. Огромная сумма. Теперь я понимал, как Тулишэнь опутывал долгами и обещаниями целые племена, превращая их в своих наемников.

— Пока мы не вернем ему эту плату, — закончил эркин, — наше слово останется связанным. Мы не можем его нарушить.

Я посмотрел на их непреклонные лица, на сотни воинов, ждущих приказа за их спинами, и принял решение. Безумное, разорительное, но единственно верное.

— Негоже настоящим воинам быть в долгу у шакала! Я отдам ваш долг, в знак уважения к вам. И в знак нашей будущей дружбы, — медленно произнес я подбирая слова.

Левицкий рядом со мной замер, его рука дернулась. Очир удивленно вскинул брови.

Я повернулся к своим.

— Несите все золото, что осталось. Все до последнего золотника. Мои бойцы, переглянувшись, принесли тяжелые кожаные мешки — все, что осталось у нас после закупок в Цицикаре. Почти полпуда чистого золотого песка. Двести лянов. Этого было мало.

В наступившей тишине я повернулся к Очиру.

— Друг, — сказал я, глядя ему в глаза. — Я знаю, что прошу о многом. Но мне нужна твоя помощь. Верни мне тот аванс, что я заплатил твоим воинам. Я клянусь, что верну все с лихвой, как только мы доберемcя до Силинцзы.

Очир, не дожидаясь конца моих слова, шагнул вперед. Он посмотрел на меня, потом на старого эркина, и на его обветренном лице не было ни тени сомнения и молча высыпал золото из своего мешка в общий котел.

— Твое слово для меня весит больше, — коротко бросил он. Остальные монголы, видя это, без колебаний последовали его примеру.

Собрав нужную сумму в несколько тяжелых мешков, я шагнул к эвенкийским вождям.

— Вот, — сказал я, протягивая им золото. — Здесь ваш долг. Верните это его людям. Передайте, что вы больше ему ничего не должны.

Старый эркин Кантегор долго смотрел на меня, потом на золото, и в его глазах я увидел нечто большее, чем просто удивление. Он медленно протянул руку и принял мешки.

Не говоря больше ни слова, он и Чонкой развернулись и пошли к своему войску. Мы видели, как они собрали вокруг себя десятников, как что-то говорили, указывая на нас, на золото, на своих павших воинов.

И затем произошло то, от чего у меня перехватило дыхание. Все войско эвенков пришло в движение. Но они не поскакали прочь. Ровными рядами, в полном молчании, они подъехали к группе китайцев-управляющих, оставшихся от Тулишэня, которые с ужасом наблюдали за происходящим.

Старый эркин Кантегор выехал вперед. Одним движением он швырнул тяжелые мешки с золотом им под ноги.

— Передайте своему хозяину! — проревел его голос, усиленный ветром. — Волки не берут плату от шакалов!

В это время Очир не забывал переводить.

С этими словами он резко развернул коня. И все его войско, как один человек, развернулось следом и встало рядом с нашим гуляй-городом. Плечом к плечу.

Они стали нашими друзьями, нашими союзниками.

Десяток перепуганных китайцев-управляющих и их жалкая охрана оказались в мышеловке. Окруженные, они застыли посреди степи, ожидая своей участи. Их лица были серыми от ужаса.

Для меня решение было очевидным. Это были вражеские снабженцы и, возможно, шпионы. А золото, которое они держали, было нашим по праву.

Я повернулся к Очиру.

— Вернем свое. А их живым возьмем.

Монголы, предвкушая легкую добычу, хищно оскалились и уже натягивали поводья. Но не успели они тронуться с места, как перед ними выросла высокая, сухая фигура эркина Кантегора. Он не кричал. Он просто поднял руку. И сотня монгольских всадников замерла, как вкопанная.

— Нельзя, нойон, — твердо сказал он, и Очир перевел, в его голосе звучало непреклонное уважение к словам вождя. — Сейчас эти люди — послы, хоть и плохого человека. Они везут откуп. Если мы убьем тех, кто везет плату за слово, Тулишэнь скажет всем, что это мы нарушили обычай. Что эвенки — лжецы, которые берут золото, а потом бьют в спину.

Я стиснул зубы так, что заходили желваки. Какого черта⁈ Золото, наше золото, уезжает прочь в руках врага! А я должен просто смотреть! Эти люди — пособники убийц и работорговцев! Какая к ним может быть честь?

— Пусть уходят, — продолжил Кантегор, не обращая внимания на бурю в моей душе. — Пусть доставят ему его золото и наше слово. Слово о том, что волки больше не служат шакалам. Так будет по чести.

Я посмотрел в его старые, выцветшие глаза и увидел в них нерушимую, вековую правоту. Я мог приказать монголам атаковать. И они, связанные моей платой, подчинились бы. Но в тот же миг я бы потерял эвенков. Навсегда. А возможно и уважение монголов. Для этих детей степей слово и ритуал были важнее тактической выгоды. Нарушь я их закон сейчас — и этот союз, скрепленный золотом и общей угрозой, рассыплется в прах.

— Хорошо, — прохрипел я, отменяя приказ. — Вот только мне есть, что им сказать, не прошло пяти минут как я вместе с Очиром поехал к прихвостням Тулушеня.

— Сегодня вам повезло, но только сегодня. Удача вашего хозяина не вечна. Он должен мне очень много, и не золота, а той платы, что взымают кровью. А теперь пшли вон шакалы!

Очир же переводил мои слова. Лица китайцев менялись, когда до них дошло, что их отпускают живыми.

Маленький отряд китайцев, не веря своему счастью, судорожно подобрал брошенные мешки. Они в панике вскочили на коней и, хлестая их, словно за ними гнались все демоны преисподней, ускакали прочь, поднимая за собой столб унизительной пыли.

Спустя час огромное, объединенное войско темной рекой текло по степи, двигаясь к Силинцзы. Земля гудела под тысячами копыт.

* * *

Гонцы, посланные мной, добрались до Силинцзы. Полуживые, на загнанных в пене лошадях, Баоса и его товарищ донесли весть: Смертельная угроза — шесть сотен эвенков идут войной, а я встал у них на пути.

Софрон не стал ждать. Тревога в Силинцзы выла недолго. Собрав всех, кого мог — наш старый костяк, самых верных тайпинов, даже нескольких еще не окрепших раненых — он сформировал отчаянный отряд помощи. Их было чуть больше сотни — горстка бойцов против степной орды. Их план был безумен и прост: выступить навстречу, найти нас и ударить в тыл, попытаться прорваться или умереть, но не бросать своих.

Они шли по степи, напряженно вглядываясь в горизонт. Передовой дозорный прилетел назад, не помня себя от ужаса.

— Пыль! — заорал он, осаживая коня. — На востоке! Орда! Идут на нас!

Софрон и Тит выехали на холм. Картина, что открылась им, лишала всякой надежды. На горизонте поднималось огромное облако пыли, из которого, словно саранча, выплескивалась конная лавина. Сотни и сотни всадников.

— Это они, — глухо сказал Софрон, понимая, что опоздал. Что нас уже смяли, и теперь эта неудержимая сила идет за их душами. — Разворачивай людей. К бою.

Бежать было поздно и бессмысленно. Их маленький, злобный отряд, застигнутый в открытой степи, был обречен.

— Ну, Тит, прощай, брат, — сказал Софрон, проверяя барабан своего револьвера, пока бойцы спешно строили хлипкую баррикаду. — Мы им покажем, как наших обижать. Повоюем напоследок.

— Прощай, — так же прогудел Тит, сжимая в руках ружье.

Они ждали смерти. Но когда авангард орды приблизился, Софрон замер, не веря своим глазам. Впереди этой дикой, чужой армии, ехал он. Курила. Не бежал. Не отступал. Он их ВЕЛ.

— Курила!!! — взревел Тит так, что, казалось, сама степь вздрогнула. — Живой!!! Наши!!!

Два отряда встретились посреди бескрайней степи. Это была сцена, достойная легенд.

— Как?.. — только и смог выдохнуть Софрон, когда первые восторги улеглись. — Мы думали, вы погибли! Мы шли умирать за вас! А ты…

Он обвел взглядом дикую, разношерстную орду — монголов в потертых халатах, эвенков с перьями в волосах и медвежьими клыками на шеях и трудяг на телегах. Потом перевел взгляд на меня и лишь покачал головой.

— Господи помилуй, Курила, кого ты привел… Мы тут думали, как тебя из петли вытащить, а ты… ты привел их с собой. Да с такой ватагой можно до самого Пекина дойти.

А Тит, забыв обо всем, с детским, неподдельным восторгом ходил среди эвенкийских воинов, трогал их длинные копья, цокал языком, разглядывая крепких, низкорослых лошадей и богато украшенные седла.

Путь назад в Силинцзы был веселым и незабываемым. Огромная, разношерстная орда растянулась по степи, поднимая в небо гигантское облако пыли, видимое за десятки верст.

Земля гудела, а Воздух был наполнен гортанными криками погонщиков, резкими командами на монгольском, певучей эвенкийской речью и редкой, но веской русской бранью. Я ехал в центре, между старым эркином Кантегором и хитроглазым Очиром. Мы почти не говорили — перевод был долог и неудобен на скаку, но мы понимали друг друга без слов.

Софрон и Тит, присоединившись к нам со своим маленьким отрядом, поначалу держались особняком, ошеломленные и немного напуганные этим диким, необузданным войском.

На следующий день, к полудню, мы увидели стены Силинцзы.

Когда наша орда вылилась в долину перед крепостью, ворота распахнулись. Из них высыпали все, кто оставался в тылу. Они смотрели на нас молча, ошеломленно. Они провожали сотню бойцов, идущих на верную смерть. А вернулась целая армия.

Этот вечер должен был принадлежать нам.

— Сегодня мы празднуем! — проревел мой голос над притихшей долиной. — Резать лучших баранов! Достать все запасы! Сегодня пируют все — от вождя до простого воина!

Вечером в ямэне, бывшей резиденции Тулишэня, а теперь — моей, кипел дикий, триумфальный пир. Огромные котлы, в которых еще недавно варили баланду для рабов, теперь пузырились наваристым бульоном из баранины. На вертелах над кострами, расставленными прямо во дворе, шипели и истекали жиром целые овечьи туши, распространяя по долине умопомрачительный запах жареного мяса и специй.

За длинными столами, сколоченными наспех из всего, что попалось под руку, сидели они — моя новая армия. Моя орда. Суровые, обветренные монголы Очира пили кумыс из деревянных пиал, их гортанный смех смешивался с тихими, но полными достоинства разговорами эвенкийских вождей. Мои старые товарищи, уже изрядно захмелев, горланили песни, а рядом с ними молчаливой, но грозной силой сидели «факельщики», впервые за долгое время евшие досыта.

И среди этого буйства жизни я увидел его. Сафара!

Он стоял в стороне от шумного веселья, у резной колонны, поддерживающей навес. Он был худ, под скулами залегли глубокие тени, но на ногах он держался уже твердо. Его глаза, раньше горевшие безумным, всепожирающим огнем мести, теперь были похожи на два осколка темного, холодного льда. В них не было ничего, кроме пустоты и цели. Рядом с ним, как неотступная тень, стояла Мэйлин. Она ничего не говорила, лишь поправляла на его плечах овчинный тулуп.

Он подошел, и шум пира, казалось, отступил. Его голос был тихим, глухим, лишенным всяких эмоций.

— Мы взяли город, ты вернулся. Но что с ним? Ты обещал мне его голову!

Глава 12

Глава 12

Я посмотрел на Сафара, потом на вождей, которые с интересом прислушивались к нашему разговору. Вопрос был задан не мне одному. Он был задан всем нам.

— Это хороший вопрос, — сказал я громко, и мой голос заставил притихнуть даже самые дальние столы. — И ответ на него мы найдем вместе. Пойдем Сафар присядем.

И мы направились к столу, за которым сидели Эркин Кантегор, Очир, Чонкой, Орокан, Левицкий, Софрон и Тит! Пне.

— Я думаю все согласны, что Тулишень нам совсем не друг и много крови попил, мой взгляд в первую очередь устремился на Очира и Эркина с Чонкоем.

— Твой враг, мой враг, — легко ответил Очир и перевел мой вопрос Кантегору и Чонкою.

И Кантегор ответил не сразу, не много поразмыслив он кивнул, а Очир перевел его ответ.

— Он хотел воевать нашими руками, настоящий воин так не делает нет у него ни смелости ни духа. Не друг он нам.

— Вот и славно, — улыбнулся я. — Мы не будем гоняться за ним по Маньчжурии, Сафар, — повторил я уже для всех. — Это все равно что гоняться за ветром в степи. Мы расставим сеть. И он сам в нее попадется.

Я обвел взглядом их суровые, внимательные лица. Это были не подчиненные, а союзники. И говорить с ними нужно было как с равными.

— Ему нужно золото, оружие и еда, а так же люди. И он будет вынужден двигаться, чтобы их получить. И мы его изловим. Но для этого мне нужна ваша помощь. Я посмотрел на старого эркина. — Кантегор, твои люди — хозяева этих гор. Никто не знает перевалы и тайные тропы лучше вас. Я прошу тебя и твоих охотников стать глазами этого края. Если вы возьмете под контроль все горные проходы, ни один вражеский лазутчик, ни один караван не пройдет незамеченным.

Затем я повернулся к Очиру.

— Твои монголы рождены в седле. Степь — ваш дом. Я прошу тебя и твоих воинов стать нашими крыльями — патрулировать караванные пути на востоке, что ведут к морю.

Мой взгляд нашел Орокана.

— Тайга вдоль Амура — твоя земля. И уж кому как не тебе стать там и следить за порядком.

Дождавшись когда Очир переведет мои слова я продолжил.

— А на юге, в Маньчжурии, у меня остался должник. Важный чиновник, Чжан Гуань, чью жену мы спасли. Он станет нашими ушами в городах. Его почтовые голуби донесут нам вести о каждом подозрительном движении.

Я выпрямился, глядя в глаза каждому.

— Вот моя сеть. Каждый из вас будет ее узлом, ее неотъемлемой частью. Вместе мы сплетем паутину, которая накроет всю северную Маньчжурию. И рано или поздно этот паук, Тулишэнь, и его хозяин «мистер Текко», вылезут из своей норы. И влипнут. Я не могу сделать это один. Вы со мной?

Вожди молчали, обдумывая мои слова. Первым кивнул Очир.

— Слово анды — закон, — просто сказал он.

Следом за ним, после долгой паузы, медленно кивнул и старый эркин Кантегор.

— Волки охотятся стаей, — пророкотал он. — Эвенки будут с тобой, нойон.

Сафар долго молчал, глядя на меня. Затем на его губах впервые за многие недели появилось нечто похожее на усмешку. Жестокую, хищную, но абсолютно осмысленную. В его глазах больше не было огня слепого мстителя. Там появился холодный, расчетливый блеск охотника, который готов долго, очень долго сидеть в засаде, чтобы дождаться своего зверя.

Разобравшись с этой проблемой, я перешел к следующей.

— Владимир Сергеевич. Нам нужна связь. Быстрая и надежная. Чтобы я знал, что творится здесь если вернусь на Амур. И чтобы вы знали, если на нас снова нападут.

— Гонец? — пожал он плечами. — Три-четыре дня в один конец.

— Долго, — я покачал головой. — Птицы!

Он не сразу понял.

— Почтовые голуби, Владимир. Синь-гэ, как их тут называют. Помнишь нашего друга, Чжан Гуаня? Я поручил ему наладить себе голубятню, но ведь нужна еще одна — здесь, в Силинцзы. Поручаю тебе наладить это дело. Съезди к нему, узнай, где их можно достать, купи, укради, выменяй — мне все равно. Но чтобы через неделю у нас была своя голубятня, два человека, что могут за нею присматривать, и птицы с голубятни Чжана, которые полетят в «родное гнездо» с вестью от нас. Через месяц все должно быть налажено: я хочу чтобы птицы летали между его поместьем и этим городом.

Левицкий, ошеломленный размахом задачи, лишь кивнул.

— Дело непривычное, Серж, но думаю, с голубями управиться не сложнее лошади!

А дальше пошел пир, мы знакомились ближе пили ели и веселись.

На следующее утро, проводив Владимира с небольшим отрядом, я выехал за ворота, надо было трудоустроить явившуюся с нами толпу «кули», а значит — запустить пустующие пока прииски.

Когда мы добрались до них, пришлось на несколько дней по уши погрузиться в хозяйственные заботы. Сотни нанятых в Цицикаре кули разместились в уцелевших бараках, и долина наполнилась звоном кирок и глухим стуком молотов. Я мотался между четырьмя приисками, налаживая все с нуля. Расставлял артели рабочих на самые богатые участки, которые мы определили по захваченным английским картам. Организовывал подвоз леса для укрепления шурфов. Устанавливал нормы выработки и следил за их исполнением.

Лян Фу, ставший моим незаменимым помощником, оказался превосходным, жестким и справедливым управляющим. Он знал своих соплеменников досконально — их лень, их хитрость, их выносливость, знал, чем побудить их к работе, как погасить недовольство. Его слово было для них законом, подкрепленным авторитетом и тяжелой бамбуковой палкой его надсмотрщиков.

Когда производство на приисках было налажено и золотой песок начал стабильным, тяжелым потоком стекаться в нашу казну, появилась новая проблема. Пришла она оттуда, откуда я меньше всего ожидал.

Однажды утром ко мне явился Орокан. Его гладкое, обычно невозмутимое лицо было озабоченным.

— Чужаки, тай-пен, — сказал он коротко. — На реке. Моют золото без спросу.

Я взял с собой десяток бойцов и поехал с ним. В паре верст вверх по течению, на небольшом, еще не занятом нашими артелями участке, мы увидели первую партию «конкурентов». Это были люди свирепого Вана — та самая дюжина бунтарей, что ушла от нас после раскола. Они разбили на берегу убогий лагерь и с лихорадочным азартом, по колено в ледяной воде, промывали речной грунт. Увидев нас, они ощетинились, схватившись за свои тесаки и пики. Ван шагнул вперед. Его лицо было полно угрюмой, бычьей решимости.

— Эта земля теперь общая! — проревел он, и Лян Фу, которого я тоже взял с собой, перевел мне его слова. — Мы берем то, что принадлежит нам по праву!

Я молча смотрел на них. Силой разогнать эту горстку оборванцев не составило бы труда. Но это означало бы нарушить мое собственное слово о свободе выбора.

Я уже хотел было что-то ответить, когда ниже по течению, за поворотом, раздалась незнакомая, чуждая этим местам русская матерная брань. Мы поехали на звук, иии…

И удивительная картина открылась перед нами за поворотом реки! На берегу, у дымного костра, сидела ватага из десятка бородатых, оборванных мужиков. С первого же взгляда было понятно: все они были русскими. Перед ними на рогоже лежала небольшая, но весомая кучка намытого золота, которую они с азартом делили. Рядом, в воде, их товарищи, такие же дикие и заросшие, работали лотками. Заслышав топот коней, они подняли на нас полные изумления глаза.

Встретили нас с недоверием и враждебностью. Из-за спин «черных копателей» тут же появились ружья.

— Ты еще кто такой? — хрипло спросил их атаман, косматый, рыжебородый мужик, похожий на лешего.

— Я тот, кто не даст хунхузам вырезать вас всех сегодня ночью, — ответил я спокойно. — А зовут меня Тарановский. Эта земля, — я обвел рукой ущелье, — теперь живет по моим законам. А вы кто такие будете?

После недолгих запирательство мужики раскололись. Оказалось, слухи, как круги по воде, разошлись не только на юг, но и на север. Казаки, ушедшие домой с богатой добычей, разнесли по амурским станицам весть о том, что в маньчжурских горах нашлось новое золотое дно. И вот — первые ласточки, самые отчаянные и жадные до фарта мужики, уже переправились через Амур и добрались сюда. Первые «дикие» русские старатели.

Я смотрел на этих бородатых сибирских «аргонавтов», осознавая, что столкнулся с проблемой куда более сложной, чем можно было бы подумать с первого взгляда. Война была проще — тут ты, тут враг, стреляй и руби, пока не победим. Здесь же, на этой «ничейной», но богатой земле, начиналась борьба за справедливость. И нужно было срочно решать, какова она будет. Прогнать этих мужиков? Убить их? Или что? Как поступить, чтобы не просрать свой проект, но и не стать Тулишеном?

Вечером того же дня в моем штабе-фанзе на ближнем прииске было шумно и тесно. Я собрал совет по поводу «диких старателей». Здесь были все, кто составлял костяк моей новой власти. Вопрос стоял один, острый, как лезвие ножа: что делать с «дикарями»?

Первым, ожидаемо, взял слово Лян Фу. Одного взгляда на него хватало, чтобы догадаться: он за жесткие меры. Так и оказалось: в его речи зазвучала холодная, идейная убежденность тайпина.

— Тай-пен, эта земля и все ее богатства теперь принадлежат нашему братству. Мы отвоевали ее у яо кровью. Эти люди, — он презрительно повел подбородком в сторону, где, как мы знали, гуляли русские старатели, — они воры. Они пришли на нашу землю, чтобы втихую грабить то, что принадлежит всем. По закону Небесного Царства, их следует изгнать. А если будут упорствовать — уничтожить.

Его слова упали в тишину. В них была своя, страшная логика.

— Ну чего уж так сразу… уничтожить, — пробасил Тит, которому претила любая несправедливость. — Мужики просто работать хотят. Золотишка намыть, детишек накормить. Чего их обижать-то? Они ж не хунхузы.

— Сегодня не хунхузы, а завтра, хлебнув водки да поделив добычу, передерутся — вот тебе и хунхузы, — вмешался Софрон. Старый каторжанин знал цену человеческой жадности. — Но и с русскими ссориться нам не с руки,. Свои же. По-божески ли — своих с золотой жилы гнать?

Слушал я их, и в голове моей билась одна простая мысль. Все вы, ребята, неправы. Я мог поступить как Лян Фу — и превратиться в идейного тирана. Мог послушать Тита — и допустить анархию, которая неизбежно закончится поножовщиной. Мог последовать совету Софрона — и получить в своей долине неуправляемую вольницу. Все это были пути в никуда. Нужен был третий путь. Мой.

— Живешь — дай жить другим, — сказал я наконец, и Лян Фу тут же перевел мои слова. Все взгляды обратились ко мне.

— Все, кто пришел на эту землю с миром и с желанием работать, — могут оставаться. И русские, и люди Вана. Я не буду им мешать. — Я сделал паузу. — Но — с этого дня они живут по моим законам.

И я изложил им свой план, простой и жесткий, как солдатский устав.

Первое. Все старатели, находящиеся на нашей территории, подчиняются моему суду. Любое убийство, воровство, пьяный разгул, насилие над женщинами будут караться. Быстро и жестоко. В основном — смертью.

Второе. Все артели платят в общую казну четверть от всей своей добычи. Это не грабеж. Это — налог. Плата за порядок и защиту от хунхузов, которую обеспечиваю я и моя армия.

И третье. Все боеспособные мужчины, находящиеся здесь, автоматически зачисляются в отряды самообороны. И по первому моему сигналу, по первой тревоге, обязаны явиться с оружием в руках и встать в общий строй.

— Они могут мыть здесь золото, — заключил я, — но они больше не «дикие». Теперь они — часть нашего края, со всеми правами и со всеми обязанностями. Кто не согласен — может убираться. Но без золота, что уже намыл на моей земле. Так же каждый должен будет получить разрешение. Бумагу или табличку.

В фанзе снова воцарилась тишина. Мои командиры смотрели на меня по-новому. Они увидели не просто атамана, не просто предводителя. Они увидели законодателя. Того, кто на этой дикой, беззаконной земле, политой кровью, пытался впервые начертать контуры будущего государства.

На следующий день, в сопровождении своего конвоя — десятка мрачных, монголов и своих старых товарищей-каторжан, — я отправился объявлять новый закон. Это была не просто поездка. Это была демонстрация силы.

Первыми мы навестили людей Вана. Они встретили нас угрюмо, сбившись в кучу, их руки лежали на рукоятях тесаков. Сам Ван вышел вперед, его лицо было полно враждебного, бычьего упрямства.

Я не стал тратить время на уговоры. Через Лян Фу я коротко и четко изложил им свои три условия: суд, налог, воинская повинность.

Поднялся недовольный ропот.

— С какой стати мы должны платить⁈ — проревел Ван. — Мы сами себя защитим!

— Вчерашней ночью вы чуть не перерезали друг другу глотки из-за дележа добычи, — ответил я так же громко. — Я слышал ваши крики. А когда придут настоящие хунхузы, сотня стволов, что вы им противопоставите? Ваши ножи?

Он молчал, скрипя зубами от злости.

— Я не просто беру с вас дань, — продолжал я. — Я предлагаю вам сделку. Я даю вам порядок. И защиту. Мои бойцы будут охранять это ущелье, мои разведчики — следять за перевалами. А главное, — я перешел к решающему аргументу, — я обеспечу вас едой. Вам не придется тащить рис и чумизу за сотни верст, рискуя нарваться на бандитов. Раз в неделю сюда будет приходить караван с продовольствием. Дешевым. И я же буду скупать у вас золото. По честной цене, без обмана, которым вас кормят ростовщики в Цицикаре. Вы получаете безопасность и торговлю. А я — солдат и четверть вашей добычи. По-моему, справедливо.

Они слушали, и на их угрюмых лицах упрямство медленно сменялось задумчивостью. Предложение было слишком выгодным, чтобы от него отказываться. Они посовещались и, бросая на меня злые, но уже не враждебные взгляды, согласились.

С русскими старателями разговор вышел короче и проще. Их рыжебородый атаман, выслушав меня, лишь хмыкнул в усы.

— Что ж, барин, похоже на правду, — сказал он. — Порядок — дело хорошее. А защита от этих чертей нам и впрямь не помешает. Да и тащиться с песком в город — дело рисковое. Будь по-твоему. Четверть так четверть. Но если обманешь с ценой — пеняй на себя.

Я кивнул.

— Я не обманываю! Мое слово стоит дорого!

С этим мы и расстались. Закон, подкрепленный силой и осознанием взаимной выгоды, начал действовать. Дикая вольница начинала обретать черты натурального государства.

Решение «не обижать» диких старателей имело свои минусы. Главный, на мой взгляд — это то, что при промывке они теряли много золота. Самое мелкое, пылеватое золото надо было промывать ртутью или цианидом, чего у «дикарей», понятно, и в помине не было. Но я решил, что в будущем, как только представится такая возможность, налажу тут амальгамацию также, как и на Амуре.

Другой недостаток этого решения почти сразу высказал мне Софрон. Придя буквально на следующий день после совета, посвященного диким старателям, он хмуро заявил:

— Толки пошли среди рабочих… Мол, нам пайку и немного серебра, а «дикие» себе богатства на берегу намывают. Не разбежались бы все!

На это я лишь покачал головой. Да, таких проблем следовало ожидать. Но выход был, и выход был только один. Платить больше.

Первым делом я позвал на разговор Лян Фу.

— Цзюнь-шуай, мы говорили с тобой о том, что одну треть золота ты оставляешь себе, на вознаграждение рабочих, закупку продовольствия и прочее. Ты уже выдавал золото рабочим?

— Нет тайпен Ку-ли-лай, рабочие пока получают лишь пайку. Золото они получат по окончании контракта, на наш Новый год.

— Отчего же ты не выдаешь им золото? — удивился я.

— Это для их же пользы. Если дать им золото сразу, они тут же начнут пить, курить, играть в карты и маджонг, захотят женщин, а то и вспомнят про опиум. Начнутся драки и беспутство. А так они всегда сыты — продовольствие выделяется им вовремя — и, получив все в урочный час, отнесут золото семьям.

Услышав все это, я лишь тяжело вздохнул. Ох уж эти строители коммунизма! Вечно стараются закрутить гайки, забывая, что люди хотят развлечений. Жизнь рабочего на приисках и так тяжела — зачем искусственно усложнять ее еще больше?

— Знаешь, Лян Фу, если мы будем вести такою политику, то все наши рабочие рано или поздно разбегутся к «диким» старателям — туда, где нравы попроще, а платят почаще. Нет, эту систему надо менять. Во-первых, надо платить им регулярно, чтобы люди видели, за что они работают. Когда держишь деньги в руках — это, знаешь ли совсем другое чувство, чем когда тебе их обещают «когда-нибудь». Мне нравится твоя забота об их семьях, но у них есть и собственные потребности. Пусть выбирают сами, куда им девать свои деньги. Кроме того, их заработок надо повысить. Одна треть золота — это мало. Ведь «дикие» получают три четверти! Давай повысим вашу долю до половины! Собери завтра людей, и объявим им новые условия работы.

На следующий день я собрал всех рабочих на общем построении, и через Лян Фу я объявил им новые правила, которые повергли их в шок.

— С этого дня, — говорил я, и Лян Фу переводил, напрягая голос — плату за работу каждый из вас будет получать не раз в сезон, когда хозяину будет угодно. А каждую субботу.

Толпа недоверчиво загудела. Они привыкли к тому, что плату им всегда задерживали, обсчитывали или вовсе «забывали» выдать.

— И платить мы будем не только едой! — продолжал я. — Каждый старатель, выполнивший норму, помимо риса и мяса, будет получать долю от всего золотого песка, что намыла его артель. Часть — в общую казну, на оружие и еду. Но часть — рабочему. Лично.

Сначала они не поверили. Это было неслыханно! Это рушило все вековые устои, где рабский труд кули не стоил ничего, а труд рабов — еще меньше. Но когда в первую же субботу перед строем выставили весы, и Лян Фу начал лично отвешивать каждому его долю — маленькую, но честно заработанную щепотку желтого, тяжелого песка, — что-то изменилось.

В их глазах, до этого пустых и безразличных, появился блеск. Их охватил настоящий азарт.

Эта новость — о тай-пене, который платит золотом, и платит честно, — разлетелась по долине быстрее лесного пожара. И к нам потянулись люди! Сначала поодиночке, потом целыми деревнями. Беглые рабы, разорившиеся крестьяне, просто искатели удачи. Двух недель не прошло, как мы полностью укомплектовали прииски рабочей силой, и даже стали подумывать о ночной смене. Наша маленькая горная республика, основанная на крови, начала обрастать плотью экономики. Добыча золота росла с каждым днем. И, глядя на это, я понимал, что мы строим нечто большее, чем просто прииск. Мы создавали новое государство, новый мир.

В этих заботах прошло несколько дней. Наша удачная дипломатическая акция, принесшая новых союзников, вызвала восторг моих соратников. Шутка ли — на ровном месте раздобыть несколько сотен конных воинов! Эйфория, однако, быстро прошла, сменившись суровой прозой. Уже к концу недели выяснилось, что союз с эвенками — это не только новые возможности и силы, но и страшная головная боль.

— Беда, Владислав Антонович, — начал Софрон, войдя ко мне с утренним докладом. — Караваны с провиантом, что шли к нам с той стороны, пропадают. Два дня уже город на подножном корму сидит.

Я вопросительно посмотрел на эвенкийского вождя. Тот, невозмутимо поглаживая свою седую косу, спокойно ответил через Очира:

— Мы ведем войну. В степи сейчас много хунхузов, которые бежали от тебя. Мои воины перехватывают всех, кто везет им припасы. Откуда нам знать, какой караван твой, а какой — вражеский? Для нас всякий китаец с рисом — враг!

Он был по-своему прав. В нашем многонациональном войске начались первые, неизбежные трения. Пришлось на ходу изобретать законы нового степного братства.

— Значит, так, эркин, — сказал я твердо. — Все караваны, что идут в Силинцзы — мои. Они неприкосновенны, как жены вождя. Тех, кто их тронет, будем судить по вашим законам. Жестоко. А вот все, что идет из города без моего ведома или пытается проскочить мимо, — ваша законная добыча. Хватайте и рвите на части.

Кантегор, подумав, кивнул. Такой расклад его устраивал.

Разобравшись с «дикарями» и наладив хрупкое взаимодействие с эвенками, я, наконец смог отправиться в самый дальний наш форпост — прииск «Тигровый Зуб», где нес бессменную вахту Орокан со своими нанайцами. Я хотел лично взглянуть на вражескую крепость, на «Золотой Дракон», который, как кость в горле, торчал на том берегу Желтуги.

Когда я прибыл, Орокан встретил меня тревожной новостью.

— Там что-то происходит, тай-пен, — сказал он, кивая в сторону каньона. — Уже два дня мои наблюдатели видят там дым, и слышат выстрелы.

— Что это может быть? Хунхузы решили перейти реку и пробиться на соединение с силами Тулишена?

— Нет, — он покачал головой. — Похоже, они стреляют друг в друга. Словно две стаи волков делят одну добычу.

Заинтригованный, я вместе с ним и Сяо Ма поднялся на скальный уступ, нависавший над рекой. Отсюда открывался вид на разрушенный мост и противоположный берег. Орокан был прав. Внизу, у самой кромки воды, возле взорванных опор моста, виднелась группа людей. Человек десять. Они, заметив нас, начали отчаянно кричать и махать руками, но их голоса тонули в грохоте потока. Рев воды, бьющейся о камни внизу, был оглушительным

— Кто это? — спросил я.

— Не хунхузы, — уверенно ответил Орокан. — Одежда не их. Больше похожи на рабов. Осторожно, тайпен! Они стреляют!

Действительно, один из людей на том берегу, отделившись от группы, вскинул лук. На мгновение я напрягся, подумав, что он собирается стрелять в нас, но стрела, описав высокую дугу, взмыла в небо. Она, казалось, зависла на секунду в высшей точке и, перелетев через ревущий каньон, воткнулась в землю в нескольких шагах от нас.

Нанаец, подбежав, выдернул стрелу. К ее оперению была привязана узкая полоска дорогого, расшитого золотыми драконами шелка, явно вырванная из подкладки богатого халата. Это было послание.

Сяо Ма дрожащими руками развернул ее. На ярко-алой ткани тушью было торопливо начертано несколько иероглифов. Юноша всмотрелся в них, и лицо его изменилось. Удивление, недоверие, а затем — ужас отразились на его лице

— Что там, Сяо Ма⁈ — не выдержал я. — Читай!

Глава 13

Глава 13

— Что там, Сяо Ма⁈ — не выдержал я. — Читай!

Он несколько раз сглотнул, прежде чем смог говорить. Подняв на меня глаза, и прошептал перевод, будто боясь, что сами слова могут сжечь ему губы: — «Спаси нас, и мы назовем тебя Сын Неба».

В наступившей тишине был слышен только рев воды в ущелье.

«Сын Неба»? Я чуть не рассмеялся. Что за бред?

— Ловушка, — глухо произнес Орокан, не сводя глаз с того берега. — Хотят выманить нас. — Голод и отчаяние сводят людей с ума.

Это было слишком театрально, слишком вычурно, чтобы быть правдой. Но что, если нет?

— Бересты. И нож.

Один из нанайцев протянул мне широкий пласт белой, как бумага, коры.

Я нацарапал на ней два простых, грубых иероглифа: «Кто вы?». И второй вопрос: «Где хунхузы?».

Свернув бересту, я приказал лучшему лучнику Орокана: — Отправь им наш ответ.

Нанаец наложил на тетиву тяжелую стрелу с тупым костяным наконечником, предназначенную для охоты на птицу. Лук взвыл, и наше послание белой черточкой пронеслось над ревущим каньоном, вонзившись в землю у ног людей на том берегу.

Началась самая странная переписка в моей жизни.

Ответ прилетел через десять минут. Новый клочок шелка, новая загадка.

— «Врагов больше нет», — перевел Сяо Ма.

— Опять загадки! — прорычал я. — Они издеваются над нами! Я снова взял бересту. На этот раз вопрос был один, прямой и жесткий: «Хунхузы?».

Стрела улетела. Снова томительное ожидание под рев воды. Ответная стрела прилетела не сразу. Видимо, на том берегу тоже шел совет. Наконец, Сяо Ма развернул последний, самый маленький клочок шелка.

Он читал медленно, с запинками, будто не веря собственным словам.

— «Хунхузы… мертвы. Мы были рабами, подняли знамя восстания… Но мы… мы умираем от голода».

Мы смотрели друг на друга поверх ревущего каньона. Там, на том берегу, нас ждали не враги. Там находились сотни голодных, отчаявшихся людей, которые только что провозгласили меня своим божеством. Ситуация только что перестала быть сложной. Она стала невозможной.

Нужно было перебросить через каньон хотя бы веревку, чтобы наладить переправу. Я стоял на краю, глядя на кипящую внизу воду, и в голове, непрошено и неуместно, всплыла картинка из другой жизни. УР-77, «Змей Горыныч». Реактивная установка разминирования, выстреливающая длинный заряд, который тащит за собой трос. Ракета! Вот что нам было нужно. Ракета, которая перенесет на тот берег спасительную нить.

Что сказать — идея гениальная, опережающая сове время и… абсолютно бесполезная. Здесь, в глухой тайге, без нормального пороха, без металла для корпуса, без инструментов, я не мог сделать даже паршивую петарду, не то что управляемый снаряд. Мысль, блеснув, тут же погасла, оставив после себя лишь горький привкус бессилия.

Люди на том берегу, видимо, пришли к тому же выводу, но искали решение в своей, реальной плоскости. Один из них, высокий, жилистый мужчина, вдруг начал распускать на нити свой дорогой, явно снятый с какого-то богача шелковый халат. Остальные, поняв его замысел, принялись помогать. На моих глазах они свивали из десятков тончайших волокон длинную, легкую, но, видимо — прочную нить.

Затем этот жилистый, голый по пояс китаец взял в руки огромный, боевой лук и привязал тончайшую, почти невидимую нить к оперению стрелы. Он встал на самый край уступа, ловя порыв ветра.

Лук взвыл, как живой. Стрела, подхваченная попутным ветром, казалось, замерла в воздухе, а потом медленно, нехотя, начала свой путь через пропасть. Мы все, затаив дыхание, следили за ее полетом. Она летела. Перелетела! С сухим щелчком стрела вонзилась в мягкую землю в нескольких шагах от нас.

Успех! Не теряя ни секунды, мы начали операцию. К тонкой шелковой нити Орокан осторожно привязал прочную бечевку из оленьих жил. За бечевкой должен был пойти уже настоящий пеньковый канат. Люди на том берегу начали медленно, осторожно тянуть нить.

Мы, затаив дыхание, следили, как бечевка, влекомая шелковой нитью, ползет над пропастью. Десять шагов. Двадцать. Она была уже на середине, тонкая, дрожащая нить надежды, протянутая над ревущим адом.

И в этот момент порыв ледяного ветра, вырвавшись из бокового ущелья, ударил в нее сбоку. Нить натянулась, как струна, зазвенела на ветру… и с тихим, почти неслышным щелчком лопнула.

Злость, холодная и острая, вытеснила разочарование. Отступать? Сдаваться? Ага счаз!

— Орокан! — мой голос прозвучал резко, обрывая всеобщее уныние. — Отправь гонца в «Тигровый Зуб» немедленно. Собрать все самые прочные шелковые шнуры, какие только найдутся. Все до последней нити. Доставить сюда. А так же веревок и шнуров. Вместе с ними — два десятка самых крепких рабочих и несколько мешков чумизы. Живо!

Гонец-нанаец, кивнув, растворился в сумерках.

Я повернулся к своему маленькому отряду.

— Мы остаемся здесь. Разбиваем лагерь.

Ближе к полуночи с прииска прибыл Лян Фу. Его лицо было серьезным и уставшим. Он молча сел у огня, долго глядя на тот берег, где мерцали огни его братьев по оружию.

— Это — мои братья, Тай Пен, — наконец сказал он, не поворачивая головы. — Их вера в тебя так сильна, что они подняли бунт, даже не видя тебя. Мы не можем их подвести.

Я смотрел не на него, а на россыпь холодных, безразличных звезд над головой. На Млечный Путь, перечеркнувший черное небо, словно шрам.

— Я никого не подводил, — твердо ответил я. — И не собираюсь начинать.

Гонцы вернулись на рассвете. Двое нанайцев и десяток китайских рабочих, их лица были серы от усталости, а кони, покрытые пеной, тяжело дышали. Они привезли все, что смогли найти –несколько туго набитых мешков.

Орокан развязал один из них, и на землю высыпалось пестрое, почти кощунственное в своей красоте сокровище: обрывки дорогого шелка, вышитые золотом пояса, распущенные на отдельные нити кисточки.

Работа закипела в напряженной тишине, нарушаемой лишь ревом воды в ущелье. Орокан и его охотники, чьи мозолистые пальцы привыкли к жилам и кожаным ремням, теперь с ювелирной осторожностью связывали тончайшие шелковые волокна. Узел за узлом, метр за метром, они плели длинную, около шестидесяти саженей, но почти невесомую, призрачную нить. С дорогих одежд были сняты прочные и легкие шелковые шнурки — их оказалось около тридцати сажен. Недостающее заменили тщательно вырезанынми из одежд шелковыми ленточками. Теперь надо было сначала перекинуть через каньон стрелу с нитью, за ней протянуть шелковый шнурок а уже за ним — прочную, но тяжелую веревку. Жизни сотен людей на том берегу, теперь зависела от прочности этого шелкового волокна и мастерства наших лучников.

Когда работа была закончена, уже занимался рассвет. Орокан сам лично вышел на край уступа. Он долго стоял неподвижно, вглядываясь в тот берег, его ноздри раздувались, ловя направление ветра. Затем он поднял лук. Наконечник стрелы уставился в небо, к оперению была привязана наша шелковая нить.

На мгновение для нас как будто все замерло — и рев реки, и вой ветра. На обоих берегах каньона следили за выстрелом. Тетива взвыла, как живой, обиженный зверь.

Стрела, подхваченная попутным ветром, взмыла в небо, и тончайшая нить, освещенная восходящим солнцем, радужной паутиной протянулась за ней над ревущей пропастью. Она летела, казалось, целую вечность. И когда уже начало казаться, что она не долетит, стрела клюнула вниз и с сухим щелчком вонзилась в землю на том берегу.

Ликующий, хриплый рев прокатился по обоим берегам, на миг заглушив шум воды.

Теперь началась самая ответственная часть. Работая по моим знакам, люди на том берегу привязали к концу шелковой нити прочный, но легкий шелковый шнур. Мы начали тянуть. Медленно, сантиметр за сантиметром, боясь сделать одно резкое движение. Шелк натягивался, звенел на ветру, но держал. Вот показался узелок, а за ним — более толстая, надежная бечевка.

Теперь уже за нее мы начали перетягивать главный приз — толстую, шершавую пеньковую веревку и уже ее начали тянуть.

Спустя пару минут прилетела стрела с запиской. Я видел, как Сяо Ма развернул клочок шелка, как его лицо исказилось.

— «Еда! — прочел он дрожащим голосом. — Умоляем, пришлите еду!»

Не теряя ни секунды, я отдал приказ. Рабочие, которых привели с прииска, тут же принялись фасовать чумизу в небольшие, но крепкие холщовые мешочки, по несколько фунтов каждый.

— По одному! — командовал я. — Осторожно! Медленно!

Я смотрел, как первый маленький, неказистый мешочек с чумизой, раскачиваясь на ветру, медленно ползет над пропастью. Мы видели, как на том берегу его приняли десятки рук, как его тут же разорвали и начали делить зерно, передавая из ладони в ладонь. Это было не просто зерно. Это была жизнь.

Следующие два дня превратились в один сплошной, изнурительный гул работы. Мы бросили вызов самой природе, решив перекинуть мост через ревущий каньон.

Под моим руководством рабочие перетянули через пропасть еще несколько толстых канатов, закрепив их за скальные выступы. Это были наши несущие тросы. Затем, сидя в примитивных люльках, самые смелые из нанайцев и китайцев, словно пауки, начали плести между ними сеть из веревок потоньше, на которую мы укладывали настил из жердей и досок. Это была наглая, дерзкая пощечина самой стихии. Все это время по первой веревке, на тот берег непрерывным потоком шла еда — маленькие мешочки с чумизой. Наконец, на исходе второго дня, мост был готов. Тонкий, дрожащий на ветру, уходящий в туман над рекой, он казался призрачным, почти нереальным. Но он был прочным.

Восставшие рабы, изможденные, но с горящими от счастья глазами, начали свой исход. Один за другим, осторожно ступая по шаткому настилу, они переходили на наш берег, в новую жизнь. Их предводитель, могучий детина с широкими плечами и густым, низким голосом, которого звали Лэй Гун — «Громовержец», — подошел ко мне, когда последний из его людей ступил на твердую землю.

— Слухи о тебе, Тай-пен, летели быстрее ветра, — сказал он, и Сяо Ма перевел. — Они говорили, что пришел справедливый Тай-пен с реки Черного Дракона, который сокрушил хунхузов и дает волю рабам. Наши тюремщики обезумели от страха.

Он сделал паузу, и его лицо помрачнело. — За день до того, как они сломали мост, на прииск примчался молодой, рыжий «белый дьявол». У него со старшим, седым, произошла страшная ссора. Они кричали на своем языке, но мы поняли — они делили золото и власть. Ночью рыжий исчез, а наутро седой приказал взорвать мост и с отрядом бойцов ушел в горы, оставив гарнизон и нас на голодную смерть. Именно это и стало толчком к восстанию. Мы перебили тех, кого они оставили, и стали ждать тебя.

Последними по мосту прошла группа людей, сгибаясь под тяжестью окованного железом ящика.

— Это то, что беловолосый яо не успел унести, — сказал Лэй Гун. — То, что они охраняли сильнее золота.

Тит ударом кайла сбил замок. Мы откинули тяжелую крышку. Внутри, на подкладке из бархата, лежали не слитки, а еще больше английских карт, несколько мешочков с образцами руды и толстый геологический журнал в кожаном переплете.

Я открыл его. Аккуратный почерк, надписи на английским, цифры, химические формулы, расчеты… И описание. Описание невероятно богатой, почти фантастической золотоносной жилы, которую они, судя по датам, нашли незадолго до нашего прихода. Я не великий знаток английского,, но годы работы антикризисным управляющим научили меня читать главный международный язык — язык цифр и отчетов.

При тусклом свете свечи я всматривался в эти чужие, каллиграфически выведенные слова и таблицы. Большинство текста я не понимал. Но я узнавал ключевые слова, почти не требующие перевода: Gold, Silver, Quartz, Vein. И я прекрасно понимал цифры.

Особенно мое внимание привлекла одна карта, самая детальная. На ней был обозначен небольшой, безымянный приток Желтуги, который инженеры — будь они прокляты — педантично назвали Forsythe Creek — Ручей Форсайта. Вдоль этого ручья шли многочисленные пометки, результаты проб грунта. Я не был геологом, но даже мне, простому смертному, цифры, стоявшие напротив отметок, показались фантастическими. Пробы показывали и много ни мало — до двух унций золота на тонну породы. Если я все правильно понял, то фраза «A very rich deposit!», начертанная кем-то каранадашом в углу карты, совсем не была преувеличением. А в углу листа, в разделе «Estimated yield summary», был приведен итоговый, предварительный расчет. Я с трудом, по слогам, разбирал слова, но последнюю строку понял без всякого перевода. Напротив надписи Total value стояла цифра с шестью нулями. И значок фунта стерлингов перед ней.

Ха, да тут есть за что бороться! Судя по этим бумагам, англичане наткнулись на настоящее, полноценное, чудовищное по своим масштабам Эльдорадо. И теперь я доподлинно знал, где именно оно находится.

Я медленно поднял голову, и рев реки в ущелье вдруг растворился в тишине. Пазл сложился. Рыжий — это мистер Форсайт. Фосс, как называли его китайцы. Седой — его таинственный напарник, возможно, тот самый «мистер Текко». Они поссорились. И седой убил рыжего, торопливо инсценировав нападение зверя, а затем бежал с лучшими бойцами, бросив прииск.

Разглядывая карту с пометками, я понял — они вернутся. Миллионы фунтов никто не оставит просто так в покое!

Глава 14

Глава 14

Когда улеглась первая суматоха, связанная с внезапным и таким удачным приобретением нового прииска, я решил лично осмотреть нашу новую жемчужину. Оставив Мышляева поддерживать порядок на «старых» приисках, я в сопровождении Лян Фу, Орокана и Софрона отправился на ту сторону.

Переход по нашему импровизированному подвесному мосту сам по себе был испытанием. Шаткий, сплетенный из веревок разной толщины, он угрожающе раскачивался над ревущим внизу потоком Желтуги. Каждый шаг по хлипким, скользким доскам отдавался в желудке холодком; казалось, одно неверное движение — и ты полетишь в кипящую пену, которая мгновенно перемелет твои кости. А ведь нам предстоит перетаскивать по нему сотни пудов грузов ежедневно!

Но то, что мы увидели на том берегу, заставило забыть о риске.

Прииск «Золотой Дракон» был устроен с размахом, куда большим, чем все остальные. Даже «Тигровый Зуб» бледнел перед ним! Он располагался в широкой долине, защищенной от ветров скалистыми склонами гор. Здесь все было основательнее: бараки для рабов сложены не из досок, а из дикого камня; склады — огромные, способные вместить годовой запас провианта. На складах обнаружились богатые запасы шанцевого инструмента, лотков для промывки, и даже запас ртути со специальным выпаривателем, позволявшим экономить ртуть, используя ее по несколько раз. Несомненно, это было эхо английского присутствия. Правда, золота здесь обнаружить не удалось: в процессе восстания оно куда-то «испарилось». Допрос рабов ничего не дал: все они кивали на «белых дьяволов». Впрочем, большая часть работников прииска, получив провиант, тут же приступила к работе. Стоя у берега реки, мы с удовлетворением наблюдали, как работники, дружно отрезав свои косы, тачками везут на промывку золотоносный песок.

— Теперь это золото будет служить Небесному Царству, а не белым дьяволам, — с мрачным удовлетворением произнес Лян Фу, зачерпнув в пригоршню горсть тяжелого, красноватого песка из промывочного лотка. Невооруженным взглядом заметно было крохотные золотинки, крохотными звездочками блестевшие под осенним солнцем.

— До него еще добраться надо, — сплюнув, проворчал прагматичный Софрон, глядя на почти отвесные скалы, окружавшие прииск. — Без жратвы и пороха это просто красивые сказки. А таскать все это добро через мост… Да половина в реку ссыплется!

Увы, но в чем-то он был прав. Этот отдаленный прииск и так-то было сложно снабжать, а с нашим, сверстанным на живую нитку мостом, размещать тут тысячи человек было бы безумием. Нужно либо строить настоящий, капитальный мост, либо искать другой путь. И я, кажется, уже знал, где его искать.

Еще раз развернув «трофейную» английскую карту, я расстелил ее на большом плоском валуне. Мой палец уперся в тонкую синюю линию безымянного ручья, впадавшего в Желтугу чуть выше по течению. Ручья, который неведомый мне англичанин с чисто британским апломбом назвал «ручей Форсайта».

— Люди что-нибудь говорили об этом месте? — спросил я Лян Фу.

Тот кивнул.

— Говорили. Белые дьяволы часто ходили туда со своими блестящими приборами. Запрещали кому-либо приближаться. Говорили, там — священное место их бога.

— Их бог — золото, — усмехнулся я. — Ну что, пришло время воочию взглянуть на это место. Пойдемте!

Лян Фу тут же подозвалнесколько «проводников». Мы вновь пересекли качающийся мост, затем шли около часа, продираясь через густые заросли, и, наконец, вышли к нему. Небольшой, ничем не примечательный ручей, бегущий по каменистому ложу — один их сотни впадаюий в верховья Мохэ. Но именно здесь, на его берегах, я нашел то, что искал -следы их работы.

Перед нами предстали останки базового лагеря настоящей, серьезной геологической экспедиции. Остатки палаток, остывшее кострище, обложенное камнями, а главное — следы профессиональной деятельности. В одном месте в скальный выход породы был вбит стальной колышек с вырезанной на нем латинской буквой «F». Рядом валялась брошенная, уже покрывшаяся легким слоем ржавчины кирка. Судя по клейму, она была сделана не в Китае, а в английском Шеффилде.

Они собирались обосноваться здесь надолго, это было ясно.

По моему приказу Софрон взял лоток и зачерпнул грунт со дна ручья. Через несколько минут он, молча, протянул лоток мне. Я посмотрел, и сердце мое пропустило удар: на дне, среди серого песка, тяжелым, маслянистым слоем лежало золото. Не просто отдельные блестки, как на Золотом Драконе, нет! Самородки размером с ноготь! Такого я не видел даже на самых богатых участках своих приисков.

Теперь все было ясно: вот оно, их Эльдорадо. Отличное место: вода — рядом, рабочие руки — не в избытке, но имеются. Место, где можно было бы наладить баснословно выгодную добычу. Правда, было одно «но»: если я правильно понял, богатая жила уходила вглубь, под толщу скальной породы. Чтобы добраться до нее, нужны были не кирки и лопаты.

Нужен был динамит. Много динамита. А где у нас динамит? Правильно, динамит у нас в России!

Пока мы возвращались с ручья, мысли о поездке в Россию буквально не отпускали меня. Там было все: динамит, заказанное и, что немаловажно — готовое оборудование, заказанное мною в Петербурге, которое нужно было оплачивать. Ведь я, договариваясь с Путиловым и Нобелем, оставил им только предоплату, собираясь расплатиться с прибыли Амбани Бира, но из-за этой кутерьмы с Тулишеном так и не удосужился этого сделать. Возможно, там уже начисляются неустойки… Там же. в России, стоило проведать и перспективные мои проекты — прежде всего, Бодайбо. Да и Кокорева не мешало бы проведать — как у него идут дела с железной дорогой? И, наконец, самое главное — там была Ольга.

Но прежде чем отправиться в путь, нужно было организовать новоприобретенное хозяйство в безупречно… б***ь, да кого я обманываю — в хотя бы сносно работающий механизм — назначить ответственных руководителей на все направления, отдать последние распоряжения, составить списки того, что следует закупить в России.

Начали, само собой, с «кадрового вопроса». Хоть люди на прииске показали делом свою готовность работать, между нами не должно было быть недомолвок: надо огласить условия контракта и получить ясное согласие освобожденных людей его исполнять. Лэй Гун собрал всех бывших рабов прииска на большом плацу «Золотого Дракона». Почти пятьсот человек — изможденные, оборванные, недавно еще голодавшие, но не сломленные. Уважаю таких! Они стояли молча, и в этой огромной толпе чувствовалась не рабская покорность, а глухая, напряженная сила.

Первым слово взял Лэй Гун. Он взобрался на перевернутую арбу, и его могучая фигура возвысилась над толпой.

— Братья! — проревел он, и его голос, казалось, сотряс горы. — Мы сбросили ярмо яо! Мы омыли нашу честь кровью мучителей! Но что дальше? Снова голод? Снова прятаться по горам, как шакалам?

Толпа недовольно, тревожно загудела.

— Нет! — крикнул он. — Я говорил с Тай-пеном Ку-ли-даем, что пришел с реки Черного Дракона. Он предлагает нам не рабство, а союз! Не цепи, а оружие! Слушайте его!

Я поднялся на арбу следом за ним. Рядом встал Лян Фу для перевода.

— Я не ваш новый хозяин, — сказал я громко и четко, и Лян Фу повторял каждое мое слово, вкладывая в него всю возможную силу и убежденность. — Я — ваш военачальник. Я предлагаю вам сделку. Простую и честную, как удар кайла о породу.

Я сделал паузу, обводя взглядом их напряженные, ждущие лица.

— Я предлагаю вам свободу. Но свобода — это не анархия. С этого дня мы живем по закону. Каждый, кто останется здесь, будет получать плату за свой труд — едой и честной долей от намытого золота. Вы получите те же условия, что и люди с других приисков — долю с добычи. Но каждый, кто украдет, кто убьет брата, кто поднимет руку на женщину, — будет судим. И приговор будет один. Смерть!

Толпа молчала. Этот язык они понимали.

— И последнее, — продолжал я. — Эта земля теперь наша. И мы будем ее защищать. Каждый, кто способен держать оружие, станет солдатом моей армии.

Я закончил и ожидал ропота, недоверия, споров. Но из толпы вдруг вышел худой, изможденный старик, чье лицо было покрыто сетью морщин.

— Господин… — сказал он, обращаясь ко мне, и Лян Фу перевел его дрожащий голос. — Я слышал о тебе. Слухи пришли раньше твоих солдат. Говорят, ты дал рабочим на своих приисках то, чего у них никогда не было.

Он посмотрел на меня своими выцветшими, но все еще ясными глазами.

— Надежду.

И в этот момент из глубины толпы, сначала один, потом другой, третий, а затем и сотни голосов начали скандировать, как клятву, как молитву:

— Тай-пен! Тай-пен! Тай-пен!

Смотрел я на них. Ничего не скажешь — волнующее зрелище: видеть тех, кто поднял восстание, победил, добился свободы и теперь готов был драться за нее!

Затем я объявил набор в вооруженную охрану, и тут местные работники меня удивили: вперед шагнуло почти двести человек. Чуть ли не половина от всего состава работников! Как оказалось, именно здесь, на самом дальнем и каторжном из приисков, хунхузы держали самых непокорных. Среди них было много бывших няньцзюней, «факельщиков», для которых восстание было смыслом жизни. В сущности, именно это хунхузов и погубило — такая концентрация бунтарей и привела к восстанию, как только прошел слух, что с остальных приисков хунхузов турнула неведомая, пришедшая с Амура сила. Их лидером и был Лэй Гун — «Громовержец», — тот самый, кто и возглавил бунт. Его авторитет среди них был непререкаем.

План сложился сам собой.

— Цзюнь-шуай, —обратился я к Лян Фу после собрания, стараясь изъясняться по-восточному цветисто. — С этого дня Лэй Гун — твой заместитель. Вы вдвоем — сила. Управляйте этими землями вместе.

Лян Фу, помедлив, охотно кивнул. Как опытный военный и мудрый политик, он тут же оценил выгоду этого союза. А Лэй Гун, простой и прямой, как копье, воин, совершенно доселе не уверенный в собственных перспективах, был горд оказанным ему доверием. Хрупкий, но необходимый баланс сил был создан. Мое маленькое горное государство обрело устойчивую структуру. Теперь можно было уезжать.

Разобравшись с делами на приисках, я оставил там Лян Фу и Лэй Гуна — лед и пламя, которые теперь должны были править вместе. Наш небольшой отряд двинулся в обратный путь, в Силинцзы. Верховые лошади позволили проделать путь в три дня.

В Силинцзы меня ожидала хорошая новость — пришел один из монгольских отрядов, привел с собой 57 пленных няньцзюней. По словам сотника Адуучина, за ним следом шло еще несколько сотен, ведших в общей сложности почти три сотни крепких «факельщиков». Мы довольно быстро договорились о цене и, что немаловажно — о том, что монголы будут снабжать нас разведывательными сведениями, сообщая о всех важных событиях, происходящих по эту сторону Великой Китайской Стены. Расстались мы при полном взаимном удовлетворении. Купленных «факельщиков» всем гуртом отправили на «перековку» к Лян Фу и Лэй Гуну. Что-то подсказывало мне, что эти люди скоро вольются в нашу маленькую армию.

Здесь я собрал в большом зале ямэня всех, на кого теперь оставлял свое горное государство. Прощальный совет получился коротким и деловым.

— Владимир, — я обратился к Левицкому, — ты остаешься за главного. Ты — мой наместник. Вся власть здесь — в твоих руках. Управляй справедливо, но жестко.

Он молча кивнул. За эти месяцы он из гвардейского корнета превратился в сурового, битого жизнью администратора, и я знал, что могу на него положиться.

Остальные получили свои приказы. Софрон — комендант Силинцзы, на нем все хозяйство, склады и оборона города. Тит — главный по арсеналу и муштрой новобранцев. Сафар, уже почти оправившийся от ранения, получил то, чего желал больше всего — он возглавил нашу разведку и контрразведку. Теперь охота на Тулишэня стала его официальной работой. Первым делом ему предстояло наладит голубиную почту, а затем — систему сбора сведений по всей Маньчжурии.

— Я уезжаю, — сказал я, обводя их взглядом. — Надолго ли — не знаю. Остаетесь на хозяйстве. Не подведите.

Прощание вышло по-мужски коротким, без лишних слов и сантиментов. Мы слишком многое прошли вместе, чтобы нуждаться в этом. На рассвете мой маленький отряд выехал из ворот Силинцзы. Я брал с собой лишь самых верных и незаменимых: десяток монголов Очира, привычных к долгой дороге, и отряд нанайцев Орокана — моих глаз и ушей в тайге. Из казны Силинцзы я взял два пуда золота. Еще шесть пудов с лишком остались у Левицкого, на закупки провианта и оборону.

Мы спешили. Осень уже вовсю хозяйничала в этих краях, окрашивая тайгу в золото и багрянец, но с каждым днем дыхание приближающейся зимы становилось все холоднее. Мне нужно было во что бы то ни стало успеть на последние пароходы, что уходили по Амуру вверх, в Сретенск, до того, как река встанет.

Путь лежал через ту же степь, но теперь она не казалась такой враждебной. Навстречу нам уже попадались торговые караваны и арбы крестьян — весть о том, что хунхузы в горах уничтожены, а новый хозяин, тай-пен Ку-ли-лай, жесток к врагам, но справедлив к мирным и никого не обижает без нужды, разлетелась с невероятной скоростью.

На второй день пути, когда мы уже можно сказать вышли из земель, подконтрольных Силинцзы, наши дозорные-монголы, скакавшие впереди, вдруг резко остановились. Вскоре Очир вернулся, скача во весь опор.

— Нойон! — крикнул он, подъезжая. — Там… эвенки. Задержали караван. Кажется, торговцы оружием.

Мы ускорили шаг, и вскоре перед нами открылась полная драматизма картина. На дороге стоял небольшой караван из десятка мулов, груженых длинными ящиками. Вокруг него, суеверно держась на расстоянии, но готовые в любой момент броситься в атаку, гарцевали эвенкийские воины. Они окружили группу испуганных до смерти китайцев, чьи руки были уже связаны. Командир эвенков, здоровенный воин с лицом, рассеченным старым шрамом, как раз тряс перед носом главного купца каким-то странным, неуклюжим оружием.

Присмотревшись я узнал этот предмет. Ба, да это же скорострельный арбалет чжугэ ну! А ведь я заказывал их в Цицикаре!

— Что здесь происходит⁈ — рявкнул я, подъезжая.

Эвенк, увидев меня, почтительно склонил голову, но злости в его глазах не убавилось.

— Нойон, мы поймали этих шакалов! — прорычал он. — Они везут оружие хунхузам! Смотри!

Он снова ткнул арбалетом в сторону перепуганного купца.

Я уже был готов согласиться с ним, но тут один из пленников, маленький, юркий китаец, который, как я помнил, был хозяином той оружейной лавки, узнал меня.

— Тай-пен! Господин! — закричал он, и в его голосе смешались ужас и надежда на спасение. — Пощади! Это твой заказ! Твой!

Он с плачем бросился мне в ноги, насколько позволяли веревки. Я присмотрелся. И действительно узнал его. Я совсем забыл об этом заказе в суматохе последних недель.

— Развязать их, — приказал я.

Эвенки, недовольно ворча, подчинились. Мастер-оружейник, кланяясь и благодаря, рассказал, что он несколько недель плутал со своим караваном по степи, не решаясь идти в горы, где шла война, и только сейчас, узнав, что дорога свободна, осмелился двинуться в путь, чтобы доставить мой заказ.

Я взял в руки один из арбалетов. Мастер сделал их на совесть. Тетива была туже, плечи — толще, а ложе — из крепкого, пропитанного маслом вяза. По моей просьбе он сделал их усиленной, более дальнобойной конструкции. Судя по всему, прицельно бить из такого можно было шагов на сто, а то и сто двадцать. Для бесшумной охоты или для вооружения плохо обученных новобранцев — идеальное оружие.

Я щедро расплатился с мастером и дал ему несколько эвенков — сопроводить до безопасных мест. Арбалеты было решено отправить на прииски — Лян Фу найдет им применение. Наверняка среди бывших «факельщиков» найдутся те, кто умеет с ними обращаться. В тайге это бесшумное и скорострельное оружие могло сыграть очень важную роль… Но несколько штук я велел оставить себе, упаковав их во вьюки. Нужно будет показать это простое, но эффективное оружие нашим русским инженерам. Возможно, из этой китайской диковинки можно будет сделать что-то более серьезное.

Дальше наш путь пролегал уже без особых приключений. Мы скакали быстро, меняя лошадей на стойбищах наших новых союзников-эвенков. И чем дальше на север мы уходили, тем больше мои мысли устремлялись вперед, в Россию. Что там творится на прииске Амбани-Бира, как справился с хозяйством Изя? Не растащил ли все к чертям хитрый Сибиряков на Бодайбо, пока меня не было? Как продвигаются дела в Петербурге с моими железнодорожными проектами?

Хотелось скорее увидеть сына. Услышать его смех. Увидеть Ольгу…

И было еще кое-что. В переметной суме у меня, рядом с мешочком золотого песка, лежал самый главный трофей этой войны, куда более ценный, чем все прииски Тулишэня. Пачка английских карт и бумаг, перевязанная бечевкой. Их нужно было как можно скорее отдать на перевод, изучить, понять. Именно в них, я чувствовал это нутром, скрывался ключ ко всей этой кровавой игре.

Я скакал на север, навстречу зиме, навстречу сыну, навстречу невесте. Но я знал, что это лишь передышка. Потому что главная моя война, война с невидимым и могущественным врагом, который прятался за спиной Тулишэня, еще даже не началась.

Глава 15

Глава 15

Тайга расступилась, и перед нами блеснула свинцовая, холодная гладь Амура. А на высоком холме, чернея на фоне низкого осеннего неба, темнел знакомый силуэт. Наш импань. Наш первый форпост на этой земле.

Но что-то изменилось. Даже издали было видно, что база заметно укрепилась. Вокруг частокола теперь был выкопан ров, а склоны холма, раньше заросшие кустарником, были расчищены — идеальные сектора обстрела.

— Стой! Кто идет⁈ — раздался с вершины стены резкий, но знакомый окрик. Часовой на вышке вскинул ружье.

Очир, ехавший рядом со мной, усмехнулся.

— Свои! — крикнул он в ответ, и его голос гулко разнесся над рекой.

На стене на мгновение воцарилась тишина, а затем послышались радостные, возбужденные крики. Ворота заскрипели и отворились. Нас встречали с неподдельной, мужской радостью. Гарнизон был немногочислен, как я и помнил: четверо крепких бородатых мужиков-добровольцев из Куриловки, несколько старых товарищей из бывших каторжан, оставленных здесь из-за легких ранений, и с десяток молчаливых нанайцев.

— Все тихо, Владислав Антонович, — доложил старший Матвей. — Хунхузов духу нет. Видать, после вашей взбучки все по норам разбежались. Зато китайцы объявились. Торговать. Кланялись, благодарили, что от шакалов избавили.

Я кивнул, с удовлетворением оглядывая порядок на базе. И тут мой взгляд зацепился за то, чего раньше не было. У самого подножия холма, под защитой наших стен, приютилось несколько новых, наспех сколоченных из досок и глины фанз. Из их труб вился тонкий дымок.

— А это что за самострой? — спросил я.

— Беженцы, — ответил Матвей. — Как прослышали, что Тулишэня здесь больше нет, а правит справедливый тай-пен, так и потянулись. Сначала одна семья пришла, потом другая. Просят защиты и работы.

Я смотрел на эти убогие хижины, на играющих рядом с ними чумазых ребятишек и понимал, что началось что-то другое. Что-то куда более сложное и ответственное. Я перестал быть просто атаманом. Я становился защитником. Хозяином.

Переправа через широкий, осенний Амур заняла несколько часов. Лошадей пришлось перегонять на неуклюжих плотах, которые мы тащили за нашей джонкой. Когда мы наконец причалили к стойбищу, нас встретили радостными криками.

Это было возвращение домой.

Молодежь с горящими глазами обступила моих бойцов, жадно расспрашивая о боях в далеких горах. Особый восторг вызвали тарбалеты чжугэ ну — диковинное, скорострельное оружие завораживало молодых охотников. Но старики и женщины смотрели на нас иначе. В их взглядах была не столько радость, сколько тревожное ожидание.

Ко мне подошла седая, высохшая старуха, мать одного из воинов, оставшихся с Лян Фу.

— Тай-пен, — сказала она, и Орокан перевел ее тихий, но настойчивый голос. — Скоро пойдет кета. Большая вода несет рыбу. Наши мужчины… они вернутся к путине? Если они не набьют коптильни, зимой стойбище будет голодать.

Наступила звенящая тишина. Радостные крики смолкли. Старуха молча поклонилась и отошла. Вокруг нас образовалась пустота. Нанайцы смотрели на меня с обидой и недоумением. Орокан опустил глаза.

Я смотрел на их замкнувшиеся, отчужденные лица и вдруг понял, какую чудовищную ошибку совершил. Идиот. Они не мои солдаты, связанные присягой. Они — союзники, связанные словом. Их зима, их голод — это теперь моя проблема. Их выживание — это основа моей силы.

Позже, когда сумерки начали сгущаться над рекой, я сам пришел в большой дом старейшин. Они сидели вокруг очага молча, и это молчание было тяжелее любого упрека.

— Я подумаю как быть, и как Вам помочь, приходите через пару дней на прииск, думаю к этому времени будет решение.

В его глазах было облегчение и… уважение. В этот вечер я перестал быть для них просто сильным чужаком, принесшим войну и золото.

Переночевав у нанайцев, мы двинулись к главной базе — прииску Амбани-Бира. Уже на подходе я видел, как он изменился. Вместо горстки разрозненных построек теперь стояло настоящее, укрепленное поселение с высоким частоколом и дозорными вышками.

Не успел я спешиться, как из ворот, расталкивая людей, вылетел Изя Шнеерсон. Его лицо было красным от волнения, а очки съехали на кончик носа. Он подбежал и, забыв про всякие церемонии, вцепился в меня, что-то бормоча на смеси русского и идиша.

— Курила! Шоб ты был здоров и совсем не кашлял! Вернулся!

За ним, кряхтя, спешил старый Кузьмич. Увидев меня, он замер, снял шапку, и по его морщинистому лицу, не стыдясь, потекли слезы. Он бросился мне на шею, бормоча:

— Вернулся, соколик… Живой…

И тут из-за его спины, держась за штанину старика, выглянула маленькая фигурка. Светловолосый мальчишка лет трех, в ладно сшитой рубахе и маленьких сапожках. Он смотрел на меня большими, серьезными глазами — моими глазами. Ваня. Мой сын.

— Папа? — тоненько, но отчетливо спросил он.

Это простое слово ударило сильнее любого вражеского выстрела. Я опустился на колени, чтобы быть с ним на одном уровне. Все бои, все смерти, все золото мира — все это померкло в один миг. Он вырос.

— Да, сынок, — прохрипел я, чувствуя, как в горле встал ком. — Папа.

Он сделал неуверенный шаг, отпустив Кузьмича, и ткнулся мне в плечо. Я обнял его, вдыхая запах его волос — запах дома, тот самый, ради которого я и вел все свои войны.

— Болтает без умолку, сил нет, — добродушно проворчал Кузьмич, вытирая слезы рукавом.

— Все тебя ждал. Каждое утро спрашивал: «Деда, а папа ско-ло?» Вот, дождался, непоседа.

После первых бурных, сбивчивых эмоций Изя, таинственно сверкая глазами, потащил меня в амбар.

— Идем, идем! — шипел он. — У меня для тебя есть сюрприз! Такой сюрприз, что ты упадешь!

Он подвел меня к дальнему углу, где в несколько рядов стояли тяжелые, окованные железом сундуки, запертые на амбарные замки.

— Смотри! — прошептал он с благоговением. — Смотри и плачь! Это все — наше!

Он щелкнул замком и откинул крышку одного из сундуков. Я заглянул внутрь и на мгновение потерял дар речи. Сундук был доверху набит тяжелыми, тускло поблескивающими слитками золота.

— За время, что тебя не было, — голос Изи дрожал от гордости, — мы намыли… больше шестидесяти пудов!

Шестьдесят пудов. Почти тонна. Я быстро прикинул в уме. По нынешним ценам… почти миллион рублей серебром. Миллион. Эта цифра не имела вкуса или запаха. Это была просто абстракция. Абстракция, способная покупать армии, строить заводы и менять судьбу империи.

— Как⁈ — только и смог выдохнуть я.

— Амальгамация, шоб ты так жил как всем желаешь! — восторженно зашипел Изя. — Эта твоя ртуть — это слезы бога! Мы перемыли старые отвалы, те, что считали пустыми! Там было еще столько же! Мы просто выбрасывали его под ноги!

Он снова засмеялся, счастливый и гордый.

— И еще новость! — не унимался он. — Со дня на день ждем пароход из Благовещенска!

Пароход. Вот оно. Судьба сама давала мне в руки все карты. — Отлично, Изя, — сказал я, приходя в себя.

— Значит, так. Я еду в Россию. Через Сретенск и Кяхту. Нужно продать часть этого, — я кивнул на золото, — забрать оборудование, узнать, как дела на Бодайбо и у Кокорева.

Лицо Изи вдруг вытянулось.

— Курила… Серж… возьми меня с собой! — вдруг попросил он, и в его голосе прозвучала непривычная, тоскливая нотка. — Я так соскучился по запаху настоящей кофейни, по хрусту французской булки…

Я посмотрел на него. На этого гениального афериста, который в глухой тайге сумел наладить производство и приумножить наше состояние.

— Не могу, Изя, — ответил я, и мой голос прозвучал жестче, чем я хотел. — Ты нужен здесь. Кузьмич один может и не справиться.

Утром, глядя на сундуки с золотом, я думал не о богатстве. Я думал о дороге. Тысячи верст по земле, где закон — это ствол в твоих руках. Идти с таким грузом без абсолютно надежной охраны — все равно что плыть по реке с пираньями, обмазавшись кровью. Решение пришло само собой: казаки.

Но к атаману едут не с просьбой, а с дарами. Я вспомнил о своем обещании снабжения, данном Гольцову, когда он выделял мне людей для похода в Маньчжурию. Это был не просто подкуп. Это был язык, который в этом краю понимали лучше всего — язык силы и щедрости. Я приказал нагрузить нескольких вьючных лошадей мукой, солью и несколькими бочонками трофейного пороха.

Взяв с собой пятерку людей для статуса, я выехал в Тепляковскую станицу. Она встретила нас лаем собак и настороженными взглядами крепких мужиков, чинивших оружие на завалинках. Это был островок русского мира, суровый и самодостаточный.

Атаман Елизар Фомич Гольцов встретил меня на крыльце своей просторной избы. Его взгляд-буравчик осмотрел меня, а затем с одобрением задержался на груженых вьючных лошадях. Взгляд потеплел.

— С добрым делом пожаловал, господин Тарановский, — пробасил он. — Проходи, гостем будешь.

В его избе, пахнущей деревом и воском, за простым дубовым столом разговор пошел сразу по-деловому.

— Еду в Россию, атаман. По делам государственной важности, — сказал я, не вдаваясь в подробности. — С большим грузом. Нужен конвой. Десяток бойцов. Плачу по-царски: пятьдесят рублей серебром в месяц каждому, полное обеспечение и наградные по итогу.

Гольцов долго молчал, поглаживая окладистую бороду. Десяток — это серьезная сила, оголять станицу не хотелось, и так не все вернулись после твоего похода.

И в избе повисло молчание. Атаман думал.

— Будут тебе бойцы, — наконец кивнул он, приняв решение. — За такую плату — будут. Да только, — он хитро прищурился, — боюсь, десятком дело не кончится. Слухи о тебе, Тарановский, по станицам летят быстрее птицы. Молодежь вся на тебя смотрит. Говорят, платишь честно, воевать умеешь, и дело у тебя правое. Многие бы государеву лямку на твою службу променяли. Ты бы подумал… о своей сотне. На постоянной основе.

В шоке от такого предложения я лишь кивнул, а вечер пролетел не заметно за разговорами о моих приключениях.

В итоге на прииск не один. За мной ровным строем ехал десяток бородатых, вооруженных до зубов чертей во главе с молодым, но уже битым жизнью сотником — мой новый личный конвой. Первая и главная задача перед дорогой в Россию была решена.

Прошло несколько дней после моего возвращения из станицы. Прииск гудел, как растревоженный улей. Десяток моих новых казаков, с их размашистой удалью и громкими голосами, быстро влились в гарнизон, привнеся в него дух вольницы и порядка одновременно. Весть о моем возвращении и о разгроме хунхузов разлетелась по тайге, и теперь наш Амбани-Бира был не просто прииском, а столицей моей маленькой, дикой империи.

И вот, на исходе третьего дня, дозорные доложили о гостях. Это была не ватага старателей и не торговый караван. На прииск прибыла делегация: десяток седых, морщинистых, как печеное яблоко, стариков с нескольких соседних нанайских стойбищ. Они двигались медленно, с огромным достоинством, и каждый их шаг говорил о том, что они пришли не просить, а говорить как равные. Они ждали, пока я вернусь, чтобы говорить со мной лично.

Я принял их в главной избе, где уже был накрыт стол. Но они не притронулись к угощению.

— Тай-пен, — начал старший из них через Орокана, и в его голосе не было прежнего подобострастия. — Хунхузов на нашей стороне больше нет. Река чиста. Зачем наши охотники проливают кровь в чужой земле, когда дома их ждут сети и семьи? Скоро пойдет кета. Без мужчин мы умрем с голоду зимой.

— Потому их и нет, старик, что мы добиваем их в их логове, — ответил я. — Если мы дадим им отсидеться, они вернутся. И тогда снова будут гореть ваши стойбища.

Я видел, как помрачнели их лица. Они поняли логику, но не приняли ее. И тут до меня дошло.

— Но… — я сделал паузу, смягчая голос. — Ты прав. Семьи воинов не должны голодать, пока их мужчины на войне.

Я видел, как дрогнули их непроницаемые лица.

— Я немедленно отправлю гонца в Силинцзы, — продолжил я. — С приказом вернуть половину ваших охотников. Они успеют к путине. Но, — я поднял палец, — и вы поможете мне. Война не окончена. Мне нужны воины. Каждые две луны ваши стойбища будет отправлять мне свежих бойцов на смену тем, кто возвращается.

Старейшина, самый древний из них, долго смотрел на меня, потом медленно кивнул.

— Это слово вождя.

Чтобы окончательно закрепить союз, я повернулся к Изе.

— Изя! Выдай старейшинам по пять мешков муки и риса на каждое стойбище, чьи воины сейчас в Маньчжурии. В дар. От меня лично.

Этот широкий жест подействовал лучше любых угроз. На их лицах проступило изумление, а затем — искренняя, глубокая благодарность. Последняя проблема перед моим отъездом была решена. Союз с нанайцами, только что едва не треснувший, теперь был крепок как никогда.

И в этот самый момент с дозорного поста на холме донесся протяжный крик:

— Дым! Пароход идет!

К нашему берегу, тяжело пыхтя и черня небо клубами дыма, действительно приближался колесный пароход. Это было не знакомое нам судно, а другое, с надписью «Людорф» на борту. Как и было условлено, он шел к стойбищу Орокана, чтобы загрузиться дровами.

Я, в сопровождении своего нового казачьего конвоя, спустился к реке. Владелец судна, купец Людорф — хмурый, обветренный немец лет пятидесяти с практичным, усталым взглядом — лично руководил швартовкой.

— Господин Людорф, — обратился я к нему, когда он сошел на берег. — Меня зовут Тарановский. Мне и моему отряду нужно добраться до Сретенска. И с нами ценный и тяжелый груз.

Людорф смерил меня цепким взглядом, задержался на моих казаках, на их добротном оружии.

— До Сретенска? — он скептически хмыкнул. — Путь неблизкий, господин Тарановский. И недешевый. Особенно с тяжелым грузом. Пароход мой и так почти пустой идет, себе в убыток.

Начался торг. Он заламывал цену, жаловался на мелководье, на дорогие дрова, на ненадежных матросов. Я молча слушал, а потом просто вынул из-за пазухи небольшой, но увесистый мешочек. Золотой песок, тускло блеснувший на моей ладони, оказался убедительнее любых слов. Глаза немца расширились.

— Погрузка за ваш счет, капитан. И отдельная каюта, — коротко сказал я.

— Будет господин Тарановский! — тут же согласился он.

Наконец, последние поленья были загружены, а мои сундуки с золотом под бдительной охраной казаков перенесены в трюм. Пароход «Людорф» дал хриплый гудок, и мы медленно отчалили. Я стоял на палубе, глядя на убегающие назад берега, на крошечные фигурки Изи и моих людей, машущих нам вслед. Бои, интриги, погони — все это казалось уже далеким. Мысли были заняты будущим.

Позже я нашел Людорфа в рулевой рубке.

— Как дела на реке, капитан? — спросил я. Он горько усмехнулся.

— Дела? Бардак, господин Тарановский, а не дела! Четырнадцать пароходов на всю реку, и ни одного толком не ходит. Казенные почтовые — крошечные, коммерческий груз не берут. А частные, вроде моего, — сплошной убыток. Рейсы срываются, управляющие с полдороги назад разворачивают. Пытаешься ходить от Николаевска до Сретенска на одном судне, а это дело немыслимое! В верховьях, на Шилке, мелководье такое, что мой «Людорф» только в большую воду пройдет, да и то не каждый год. А в низовьях волна такая, что мелкосидящий пароход просто разломает. Вот и стоим по два месяца, ждем воды, а из шести месяцев навигации дай бог три работаем.

Я слушал его и понимал, что он описывает не проблему, а колоссальную возможность. Для снабжения моей растущей «империи» нужна была собственная, надежная транспортная артерия.

— А почему не сделать, как на Волге? — подумал я вслух. — Буксирное пароходство. Разделить реку на дистанции. Для Шилки — маленькие, мелкосидящие буксиры с баржами. От Стрелки до Благовещенска — побольше. И так до самого Николаевска. Четыре разных участка, четыре типа судов. Тогда и грузы пойдут, и сообщение будет беспрерывным.

Капитан изумленно уставился на меня.

— Так об этом уж сколько лет говорят… Только кто ж за это возьмется? Капиталы нужны, воля…

Но мои мысли летели еще дальше. Буксиры, дистанции, склады… Как управлять всем этим? Как координировать движение десятков судов на протяжении трех тысяч верст? Голуби? Слишком медленно. Гонцы? Слишком ненадежно. Нужно что-то… мгновенное.

Телеграф.

Эта мысль, простая и ошеломляющая, ударила как молния. Протянуть собственную телеграфную линию от Сретенска, от конечной точки государственной сети, до моих владений. Через тайгу, через горы, через реки. Идея была невероятной, почти безумной.

Но что тогда? Тогда я смогу управлять своей разбросанной империей, не мотаясь по диким краям. Можно купить дом в Сретенске или Чите. Привезти Ольгу, жениться. Жить в городе, в цивилизации. Наезжать в свои владения, как помещик. Контролировать все — от добычи золота на «Форсайт-крике» до движения караванов в Китае — по телеграфу.

Это дорого. Безумно дорого. Но тут я вспомнил про сундуки в трюме. Шестьдесят два пуда золота. Почти миллион рублей и это только начало!

С такими деньгами… возможно все.

Я стоял на палубе, глядя на бесконечную осеннюю тайгу, и впервые за долгое время думал не о выживании. Я думал о будущем. О своем будущем.

И о будущем всего этого края.

Глава 16

Глава 16

Пароход «Людорф» неспешно, с натужным пыхтением, полз вверх по течению Шилки. Осень уже вовсю вступила в свои права. Леса по берегам полыхали холодным, предсмертным огнем — багрянцем и золотом. Воздух был чист, прозрачен и по-осеннему печален. Монотонная, убаюкивающая жизнь на борту после месяцев кровавой бойни и тревог казалась почти нереальной.

Часами стоя на палубе и глядя на убегающую назад воду, я пытался привести в порядок мысли. Моя маньчжурская эпопея была временно остановлена. Теперь начиналась другая игра — с цифрами, бумагами, и большими ставками. И все больше я думал про телеграф. Без быстрой, надежной связи управлять моей разросшейся, раскинувшейся на тысячи верст подпольной империей было невозможно. Гонцы и письма — это все способы прошлого века, медленные и ненадежные. Но увы, пока о телеграфе оставалось только мечтать.

И вот, однажды вечером, когда я сидел в кают-компании, услышал за спиной английскую речь — резкую, деловую, полную энергии. В первое мгновение внутри все похолодело. Англичане. Мистер Текко.

Я медленно обернулся. За соседним столом сидели трое европейцев, оживленно обсуждавших какую-то схему. Рядом с ними находился молодой человек в форме инженера путей сообщения, который слушал и иногда вставлял реплики на том же языке. Почувствовав на себе мой взгляд, молодой инженер обернулся.

— Прошу прощения, если мы вам мешаем, господин, — сказал он по-русски, с вежливой улыбкой. — Деловые разговоры.

— Ничуть, — ответил я, поднимаясь им навстречу. — Я — Тарановский, Владислав Антонович. Золотопромышленник.

Мой титул, произнесенный уверенно, произвел на него впечатление.

— Кошкин, Александр Константинович, — представился он, крепко пожимая мою руку. — Инженер путей сообщения. Прикомандирован переводчиком к американской экспедиции. Позвольте представить вам моих спутников.

От сердца отлегло. Американцы. Не очень понятно, конечно, что они тут делают, но… Главное — не англичане.

Кошкин между тем вернулся к иностранцам и коротко переговорил с ними. Те с интересом посмотрели на меня.

— Господин Роберт Кеннан, руководитель нашей изыскательской партии, — Александр Константинович указал на худощавого, энергичного американца с цепким, умным взглядом. Кеннан коротко кивнул.

— Полковник Томас Баркли, наш главный инженер и специалист по сложным участкам, — продолжил он, указывая на грузного, седовласого мужчину, который, тяжело опираясь на трость, приподнялся со своего места. Во взгляде полковника я уловил ту тяжелую усталость, какая бывает у людей, испытавших когда-то большие эмоциональные потрясения. Например, — прошедших большую войну.

— И господин Кальдекотт Мейнард, наш самый молодой и талантливый топограф.

— Весьма польщен, господа, — сказал я, кланяясь. — Но позвольте удовлетворить мое любопытство. Какого рода изыскания привели вас, американцев, в такую даль, на берега Шилки? Неужто и здесь ищете золото?

Кошкин перевел мой вопрос, и американцы рассмеялись.

— Нет, золото — это не наша епархия, мистер Тарановский, — ответил Кеннан через переводчика. — Мы занимаемся вещами, которые, смею надеяться, свяжут наши страны куда крепче, чем любая золотая лихорадка. Мы строим… будущее.

Интригующее заявление.

— И в чем же заключается это будущее, если не секрет? — спросил я.

— Мы направляемся в Читу, на аудиенцию к его превосходительству генерал-губернатору Корсакову, — вступил Кошкин, и в его голосе прозвучала плохо скрываемая гордость за причастность к большому делу. — Чтобы получить окончательное разрешение на начало работ.

— Каких работ?

— Мы хотим соединить Америку и Европу. Телеграфом, — просто сказал он.

Гм. Некоторое время я безуспешно пытался осознать смысл сказанного. Какая тут, нахрен, Америка? Мы бесконечно далеко от нее!

— Простите, но разве кабель из Европы в Америку не по дну океана прокладывают? — осторожно, пытаясь никак не продемонстрировать своего «послезнания», спросил я наконец.

— Проложить кабель по дну Атлантики пока не удается, — пояснил Кошкин. — Слишком глубоко, кабель рвется. И тогда в компании «Вестерн Юнион», где служат эти господа, родился этот проект — соединить континенты по суше. Компания уже строит линию через британские владения — из Америки в Русскую Америку, на Аляску. Затем — короткий кабель через Берингов пролив. И дальше — через всю нашу необъятную Сибирь, до Иркутска, где телеграф уже есть! Строиться он будет с двух сторон — одна ветка от Иркутска, другая — из Америки.

Слушая его восторженные излияния, я лихорадочно размышлял, какие выгоды может принести мне это нежданное знакомство. С первого взгляда было заметно, что эти янки — люди дела. Американцы 19 века нисколько не походили на их растолстевших надменных потомков — они умели и любили работать, причем охотно брались за любые задачи. В этом времени американцы — это нация инженеров, торговцев и авантюристов, чья Гражданская война превратилась в гигантский полигон для испытания самых передовых технологий. И при всем при этом — масштаб! Эти люди мыслили категориями континентов.

И вот передо мной сидели люди, которые были лучшими в мире специалистами по всем трем направлениям.

Пожалуй, надо бы познакомиться с ними получше. Через них, через их компанию, можно было получить доступ к технологиям, о которых у нас еще и не слыхивали. Наверняка через них можно наладить контакты, заказать оборудование, нанять специалистов. Телеграф, железные дороги, оружие… В общем, ребята явно полезные. Надо брать!

Сказано — сделано.

— Господа, — произнес я, пряча за вежливым тоном деловой интерес. — Ваш проект поистине грандиозен. И, смею предположить, сопряжен с огромными трудностями.

Я сделал паузу, глядя на Кеннана. Тот напрягся, почувствовав, что разговор переходит в иную плоскость.

— Возможно, мой опыт освоения этих диких земель, — продолжал я, — и мои… скромные возможности, могли бы оказаться вам весьма полезны. Я занимаюсь здесь золотыми приисками и предлагаю вам сотрудничество.

— С удовольствием рассмотрим все варианты. Человеку, произносящему слово «золотодобыча», трудно в чем-либо отказать! — улыбнулся полковник Баркли, и Кошкин перевел его слова.

— Прекрасно. Для начала я украду у вас мистера Кошкина… на какое-то время.

В тот же вечер, я пригласил Кошкина в свою каюту. Показав ему несколько золотых самородков, я попросил о конфиденциальной услуге. И затем — достал из сундука трофейные английские бумаги.

— Мне нужно знать, что здесь написано, — сказал я. — Дословно.

Кошкин задумчиво потер переносицу.

— Готов помочь, сударь. Но прошу учесть — у меня есть время на посторонние занятия, лишь когда джентльмены отдыхают и не нуждаются в моих услугах.

— Ну, полагаю, по ночам они спят, не так ли? — многозначительным тоном спросил я.

Кошкин согласно кивнул.

Всю ночь он, хмурясь и ругаясь сквозь зубы на корявый почерк английских геологов, корпел над бумагами. Закончил он лишь под утро. Осунувшийся и усталый, он доложил результаты своих изысканий.

— Владислав Антонович, — сказал он тихо, — ваши подозрения оказались небезосновательны. Здесь — детальный план по разработке золотых месторождений. С цифрами, расчетами, сметой расходов.

— Кто за этим стоит?

— Судя по подписям, по поводу золотых месторождений на Мохэ уже создана целая британская торговая компания. Но… — он замялся, — вот здесь, в конце. Рекомендательное письмо, адресованное китайским властям в порту Тяньцзинь. И под ним стоит подпись и гербовая печать… консула Ее Величества. Боюсь, господин Тарановский, вы влезли в большую политику!

На следующий день, во время одной из долгих стоянок для погрузки дров, я вышел на палубу проветриться. Там, у перил, стоял один из американцев — Томас Баркли. Опираясь на трость, он молча смотрел на унылый осенний пейзаж, и курил тонкую сигару.

— Хороший у вас табак, господин… — сказал я по-русски, подойдя к Кошкину, который стоял рядом. — Спросите, не вирджинский ли?

Переводчик передал мои слова. Баркли обернулся, и на его лице появилась слабая улыбка. Через Кошкина он ответил, что табак кентуккийский, и что после местной махорки он кажется ему райским наслаждением. Завязался неспешный, как течение Шилки разговор, Я узнал, что Баркли — бывший военный, полковник армии северян. Он воевал с самого начала войны, прошел несколько крупных сражений. А палка в его руках была памятью о кровавой бойне у ручья Энтитем.

— Я потерял там не только ногу, — переводил Кошкин его ровный, лишенный всяких эмоций голос. — Я потерял там почти весь свой полк. Но я видел чудо, мистер Тарановский. Я видел, как один наш батальон, вооруженный новыми карабинами Спенсера, сдержал атаку целой бригады конфедератов.

Он сделал паузу, глядя куда-то вдаль, словно снова видел тот бой.

— Они просто не успевали перезаряжать свои дульнозарядные ружья. Их офицеры гнали их вперед, волна за волной, а наши ребята просто стояли и стреляли. Семь раз, прежде чем перезарядить магазин. Семь раз. Это было похоже на бойню. А когда заработали митральезы…— Он горько усмехнулся. — Войну теперь выигрывает не храбрость, мистер Тарановский. И даже не золото. Ее выигрывают инженеры. Тот, кто даст солдату ружье, которое стреляет на один раз больше, чем у врага.

Нда. Ну, ты тут мне Америку не открыл, конечно. Еще с прошлой жизни я помнил, какую роль играет современное оружие. Ни мужество, ни стойкость, ни хитрость не способны преодолеть современные технологии. Примеров тому — сотни. Да что там — оглянись на китайский берег и увидишь мощнейшую империю, буквально раздавленную небольшими отрядами европейцев. Англичане и французы буквально разнесли гигантские армии китайцев в нескольких Опиумных войнах, и теперь творят в Поднебесной все, что им заблагорассудится, а аборигены страдают под гнетом многочисленных мятежников, правительственных карателей и хунхузов

И тут, тебе повод для размышления: а что случиться, если к тебе в Силиньцзы явится небольшая, но хорошо вооруженная армия на службе «британской торговой компании»? Ладно Тулишен — его фантазии вряд ли хватит на что-то кроме эвенков и хунхузов. А вотевропейцы могут пригнать очень серьезныесилы и средства! Уже есть револьверы, магазинные ружья, горные пушки, и даже прото-пулеметы! Моя армия, моя горная республика, все, что я построил, против вооруженных чем-то подобным регулярных войск- не продержится и часа. Нам нужно оружие! Современное, скорострельное, казнозарядное. То, что могло превратить мою разношерстную армию в непобедимую силу.

— Скажите полковнику, — сказал я Кошкину, тщательно подбирая слова, — что я, как промышленник, осваивающий эти дикие земли, крайне заинтересован в безопасности моих людей. И я был бы готов заплатить… очень щедро… за партию хороших ружей. Как он сказал — «винтовка Спенсера»? Ну, вот, скажем, именно их. Для защиты от дикарей.

Баркли, выслушав перевод, посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Затем что-то коротко произнес.

— Это можно устроить, — перевел Кошкин его ответ. — Все можно устроить, если у вас достаточно того, что блестит и не ржавеет. И если вы знаете правильных людей.

— Я полагаю, что мистер — правильный человек?

Кошкин перевел. Полковник слегка улыбнулся.

— Oh yeah. Really!

— Разумеется! — пояснил Александр Константинович.

— В таком случае вечером нам будет что обсудить!

И вечером я, выкупив в буфете парохода последнюю бутылку шампанского, пригласил полковника Баркли и переводчика Кошкина к себе. Разговор предстоял…интересный.

— Господин полковник, — начал я через Кошкина, — благодаря неоценимой помощи вашего переводчика я знаю, что англичане ведут в Маньчжурии свою, не слишком чистую игру. Я воюю с их людьми, хунхузами, уже не первый месяц. Мне нужно оружие, чтобы защитить свои… и, смею полагать, русско-американские интересы в этом регионе.

Баркли слушал, не перебивая, его лицо было непроницаемо. Фраза о защите «русско-американских» интересов его ничуть не покоробила: американцы в это время очень не дружили с англичанами, поддерживавшими конфедератов.

— Ваша компания «Вестерн Юнион», — продолжал я, — несомненно, будет завозить в тонны грузов. У вас есть возможность провести еще одну, небольшую партию «геологического оборудования» в составе вашей экспедиции? Скажем, пятьсот карабинов Спенсера и сто тысяч патронов к ним.

Кошкин, переводя, присвистнул. Баркли удивленно вскинул брови.

— Я готов оплатить и сам товар, и все накладные расходы, и, разумеется, вашу личную услугу, — я выдержал паузу. — Золотом. Много. И, возможно, — я перешел к главному, — я буду готов поделиться с вашей компанией очень подробной информацией о том, чем на самом деле занимаются здесь ваши британские «конкуренты».

Это был удар в цель. Баркли может быть и не занимался золотом, но хорошая информация — всегда в цене. Он задал несколько коротких, профессиональных вопросов о маршрутах и портах, и наш разговор тут же превратился в импровизированный военный совет. Я набросал ему на обороте карты примерную схему.

— Трансконтинентальная железная дорога пока недостроена, — переводил Кошкин слова полковника. — Самый простой путь — доставить ваш… «товар» через Никарагуа до Сан-Франциско. Там его погрузят на один из наших зафрахтованных клиперов, что идут в Азию.

— Какой порт? — спросил я.

— Шанхай. Или лучше Циндао, он севернее, ближе к Маньчжурии, — ответил Баркли после короткого раздумья. — Это будет самый сложный этап. Таможня…

— Таможня — это не проблема, —усмехнулся я. — Это лишь статья расходов. Мы найдем нужного чиновника в Циндао и дадим ему столько серебра, что он лично проследит, чтобы ни один ящик не был вскрыт. Легенда, как вы и сказали, — «геологическое оборудование» для вашей экспедиции. Официальные бумаги «Вестерн Юнион» и пара мешков с лянами откроют любые ворота в Китае.

Баркли удовлетворенно кивнул, оценив цинизм и прагматизм моего плана. Он понял, что имеет дело не с дилетантом.

— А дальше? — спросил он. — Как вы собираетесь тащить карабины и столько патронов через всю Маньчжурию? Это сотни верст по земле, кишащей бандитами.

— А дальше, — ответил я, — этот груз встретит мой собственный караван. Под охраной сотни монгольских наемников. Поверьте, полковник, в Маньчжурии найдется мало желающих связываться с таким эскортом.

Мы ударили по рукам. Полковник пообещал немедленно, по прибытии в Иркутск, отправить по телеграфу шифрованную депешу своим людям в Сан-Франциско. Лед тронулся. Долгая, сложная, но единственно верная дорога к перевооружению моей армии была открыта.

С первым снегом, превратившим унылые, серые улицы Сретенска в грязную кашу, наш пароход наконец причалил к пристани. Путешествие по воде было окончено. Теперь надо было срочно решать проблему.

Проблема моя весила ровно шестьдесят два пуда, двадцать три фунта и девять золотников. Или, говоря проще, — тонну. Тонну золота, упакованную в обычные на вид, но неподъемные ящики, которые сейчас, под охраной моих казаков, перетаскивали на берег.

— Что делать-то будем с этой тягой, Владислав Антонович? — спросил меня Ермолай Тимофеевич Полозов, командир моего конвоя, когда последний ящик с глухим стуком опустили на мерзлую землю. — Каждую ночь спать приходится в обнимку с ружьем. Да и таскать ее за собой — всех лошадей загоним. Надо бы от нее избавиться.

Он был прав. Везти с собой тонну металла через всю Сибирь было чистым безумием. Частным порядком такую партию было не сбыть — ни у одного купца здесь не было таких денег, а новость о «золотом караване» разлетелась бы по тайге быстрее пожара. Оставался единственный путь, не самый выгодный, но и самый верный. Сдавать казне.

Я направился в контору золотопромышленной компании, через которую государство и вело все свои дела. Меня встретил пузатый, лоснящийся чиновник с лицом хорька и маленькими, бегающими глазками. Увидев мои бумаги на прииск, подписанные в самом Сибирском комитете, он стал заискивающе-любезным, но когда я сказал, что привез золото, в его глазах вспыхнул нездоровый, жадный огонек.

— Сколько будет, господин Тарановский? Пуд? Два? — потер он руки в предвкушении.

— Шестьдесят два, — ровно ответил я.

На мгновение он замер, решив, что ослышался. Потом его лицо вытянулось, а глазки забегали еще быстрее.

— Сколько-сколько? Ш-шестьдесят два чего⁈ Пуда⁈

Он уставился на меня, как на сумасшедшего.

— Откуда дровишки, любезный? — прошипел он, мгновенно сбросив маску любезности. — Уж не с казенных ли приисков тащишь? Аль мне полицию позвать?

Молча, не меняя выражения лица, я выложил на стол перед ним еще одну бумагу. Это был отчет о внедрении амальгамации и ведомость добычи за последние месяцы, аккуратно составленные предусмотрительным Изей.

Чиновник впился в цифры, и его лицо снова начало меняться. Он не понимал половины терминов, но он видел итоговые расчеты, печати и подписи. По всему выходило, что перед ним не просто удачливый старатель, а человек, провернувший дело невиданного доселе масштаба.

— Простите великодушно, — пролепетал он, возвращаясь к заискивающему тону. — Мы… мы примем ваше золото, господин Тарановский. Конечно, примем. После оценки и проверки пробы, разумеется…

И началась морока. Процедура сдачи заняла почти три дня! Три дня мои казаки не смыкали глаз, охраняя склад, где под замком и надзором комиссии взвешивали и проверяли каждый слиток, каждый мешочек с песком… Ящики вносили в отдельную комнату с решетками на окнах, где уже ждала приемная комиссия: сам пузатый чиновник, седой, похожий на иссохшую мумию пробирер, два угрюмых жандарма и пара весов — большие, для слитков, и маленькие, аптекарские, для песка.

Началось священнодействие. Каждый ящик вскрывали в моем присутствии. Каждый мешочек с золотым песком высыпали на огромные листы плотной бумаги. Пробирер, вооружившись лупой и пинцетом, долго копался в песке, выискивая примеси. Затем песок осторожно, чтобы не просыпать ни крупинки, пересыпали на весы.

— Пуд, два фунта, семнадцать золотников, — скрипучим голосом объявлял он, и писарь тут же заносил цифру в толстую конторскую книгу.

С самородками было еще сложнее. Каждый крупный самородок пробирер брал специальными щипцами, взвешивал, а затем крошечным напильником спиливал с краю золотую пыль, которую тут же ссыпал в тигель для проверки пробы. Воздух в комнате был тяжелым, пахло сургучом, пылью и неприкрытой, алчной жадностью. Чиновники, хоть и изображали на лицах государственную важность, не могли скрыть блеска в глазах. Они никогда в жизни не видели столько золота разом.

Наконец, когда последний мешочек был взвешен, а последний самородок — отмечен в реестре, наступила тягучая пауза. Комиссия удалилась на совещание, заперев комнату с золотом на два замка и опечатав дверь. Я ждал в кабинете чиновника, и это ожидание было хуже любой пытки. Я ждал, чувствуя на себе цепкие, оценивающие взгляды чиновников, полицейских, каких-то темных личностей, крутившихся у конторы. В глазах каждого из них я видел не только страх и подобострастие, но и черную зависть, и жадность. Наконец, господа чиновники огласили сумму:

— Итого девятьсот шестьдесят восемь тысяч триста двадцать два рубля!

Но вместо ожидаемой увесистой пачки кредитных билетов чиновник, с подобострастной улыбкой, протянул мне лишь одну гербовую бумагу. Это был казначейский билет, свидетельство на предъявителя, удостоверяющее, что Империя должна мне без малого миллион рублей.

— Получить всю сумму наличными, разумеется, вы сможете только в Иркутске, в отделении Государственного банка, — пояснил он, видя мой вопросительный взгляд. — У нас здесь таких денег, сами понимаете, не водится.

Я молча взял бумагу.

— А смогу я получить деньги где-то ближе Иркутска?

— Маловероятно! Разве в Чите… Как думаете, Константин Демидыч?

— Да нет. Отродясь там столько денег не было! — не согласился другой чиновник.

Вот тебе здравствуйте! Я посмотрел на гербовую бумагу, затем на лоснящееся лицо чиновника. Миллион на бумаге — это хорошо, но мне нужны были и наличные. На дорогу, на мелкие расходы, на взятки, в конце концов.

— Понимаю, — сказал я. — Но хотя бы часть, тысяч пять-десять рублей, я могу получить сейчас? Ассигнациями.

Чиновник тут же состроил скорбную мину, разведя пухлыми руками.

— Увы, господин Тарановский, никак невозможно! — пропел он с искренним, как казалось, сожалением. — Вся сумма уже внесена в реестр, и на нее выписан единый казначейский билет. Разделить его никак нельзя. Процедура-с…

Он явно получал удовольствие от этой мелкой бюрократической пакости, от возможности показать свою власть над человеком, чье богатство его так раздражало. Но я был не из тех, кто отступает.

— Процедуру можно и изменить, — сказал я холодно, глядя ему прямо в глаза. — Если, конечно, есть желание помочь крупному государственному промышленнику. Или вы хотите, чтобы я отправил депешу в Иркутск, господину Корсакову, с жалобой, что его подчиненные на местах саботируют развитие края?

Упоминание имени генерал-губернатора подействовало, как удар хлыста. Чиновник сжался, его лицо вытянулось.

— Ну что вы, что вы, помилуйте… — забормотал он.

Он метался по кабинету, листал толстые конторские книги, что-то шептал подозванному писарю. Видно было, что он отчаянно ищет выход из положения, в которое сам себя загнал. Наконец, после долгого совещания, решение было найдено. Громоздкое, нелепое, чисто русское по своей сути.

— Можно сделать так, — объявил он с видом человека, совершившего подвиг. — Мы… э-э-э… аннулируем этот казначейский билет. Уничтожим его по акту. А взамен выпишем вам новый, на сумму, скажем… без пяти тысяч. А эти самые пять тысяч вы получите у меня из кассы. Наличными. Ассигнациями.

Я едва сдержал усмешку. Целый спектакль, с актами, уничтожением и переоформлением, ради того, чтобы выдать мне мои же собственные деньги.

— Пять тысяч — мало. Десять, — коротко бросил я.

Он снова было бросился ныть и юлить, но, видя мой непреклонный взгляд, лишь тяжело вздохнул. Бюрократическая машина, скрипя и дымя, медленно тронулась в нужном мне направлении.

Наконец, дело было сделано. Решив эту главную задачу, я отправился дальше, в Кяхту. Нужно было наконец встретиться с Аглаей Степановной Верещагиной, узнать, как обстоят дела с нашим предприятием.

Дорога на перекладных заняла несколько дней. Я ехал, предвкушая встречу, строя планы. Но чем ближе я подъезжал к Кяхте, тем сильнее становилось необъяснимое, сосущее под ложечкой беспокойство. На одном из постоялых дворов под Читой, ожидая смены лошадей, я разговорился с попутчиком — словоохотливым иркутским купцом. Разговор, как водится, зашел о золоте. И тут он, понизив голос, с завистью сообщил мне главную новость последних месяцев.

— А вы слыхали, господин хороший? На Бодайбо-то нашем настоящее чудо случилось! Купец Сибиряков, компаньон купчихи Верещагиной, наткнулся на жилу, какой еще свет не видывал! Говорят, там не песок, а самородки одни, что булыжники! Сказочно озолотился сей господин! И вроде как все на свое имя оформил, по-хитрому…

Меня будто ледяной водой окатили. Сибиряков! На свое имя! Неймется этой сволочи! Беспокойство, до этого смутное, превратилось в холодную, острую тревогу. Я гнал лошадей до Кяхты, не жалея ни их, ни ямщика.

Я въехал в Кяхту, когда уже смеркалось. Город, главный нервный узел всей русско-китайской торговли, гудел, как потревоженный улей, но мне не было до этого дела. Тревожные слухи о Сибирякове, которые я услышал на постоялом дворе, жгли меня изнутри.

Остановившись в лучшей гостинице города, я снял самый дорогой номер, приказал подать горячей воды, смыл с себя многодневную пыль дорог и облачился в чистое, путешествующее со мною от самой Москвы. Теперь я вновь был не оборванным предводителем таежной армии, а преуспевающим золотопромышленником, господином Тарановским.

Полный предвкушения и смутной тревоги, я позвал полового и передал ему короткую, сдержанную записку: «Аглая Степановна, имею честь сообщить о своем прибытии. Жду Ваших распоряжений, когда и где Вам будет удобно меня принять. Владислав Тарановский». Вручив ее молодому парню вместе с серебряным рублем, велел немедленно доставить ее в дом купчихи Верещагиной.

Тот убежал, а я ходил по номеру из угла в угол, строя в голове тысячи предположений. Слухи о Сибирякове — правда? Или просто завистливые сплетни? Как Аглая Степановна встретит меня? Обрадуется ли вестям о моих победах, о том, что я привез золото и готов вновь приступить к работе над нашим грандиозным делом на Бодайбо?

Через полчаса половой вернулся. Слишком быстро. И вид у него был растерянный.

— Ну? — нетерпеливо спросил я. — Что она сказала?

Парень мялся, не зная, как начать.

— Госпожа Верещагина… они записку вашу приняли, — пробормотал он, глядя в пол.

— И?

— И велели передать, что не принимают. И впредь тоже… просили не беспокоить.

Я замер, не веря своим ушам.

— Что значит «не принимают»? Может, она занята? Больна?

— Никак нет, ваше благородие, — еще ниже опустил он голову. — Приказчик ее вышел, так и сказал. Не велено, говорит, пущать!

Глава 17

Глава 17

Слова полового, сказанные им с испуганной оглядкой, эхом отразились в голове. Я стоял посреди роскошного гостиничного номера, свежевыбритый, чистый, одетый как преуспевающий столичный промышленник, и чувствовал себя так, будто вновь на карийской каторге, где меня только что публично высекли на плацу. Отказ. Резкий, унизительный, без объяснений.

Что опять на нее нашло? Может, Аглая Степановна просто не в духе? Мысли метались, но ни одна не давала ответа. Я уже хотел было снова позвать полового и отправить его с еще одной, более настойчивой запиской, когда в дверь снова тихо постучали.

— Войдите! — рявкнул я, не скрывая раздражения.

Но на пороге стоял не испуганный паренек-слуга. В номер вошел невысокий, сухонький старичок в идеально отглаженном, хоть и не новом сюртуке. Лицо его показалось мне смутно знакомым. За ним, как тень, шагнул молчаливый детина в форме судебного пристава, чье присутствие мгновенно наполнило комнату холодом казенного дома.

Мозг заработал с лихорадочной скоростью. Я вспомнил его. Зарубин! Я видел его у Верещагиной, когда мы заключали нашу первую сделку. Насколько я помню — это не просто стряпчий, а ее доверенное лицо, правая рука и серый кардинал всей торговой империи Верещагиной.

— Господин Тарановский? — его голос был таким же сухим, как и он сам, без малейшей интонации. — Я — Зарубин, поверенный в делах госпожи Верещагиной. А это, — он кивнул на своего спутника, — господин пристав.

Стало окончательно ясно: это не дружеский визит. Скорее похоже на объявление войны!

— Мы знакомы! Чем обязан? — спросил я так же холодно, указывая на кресло. Садиться они не стали.

— Мы здесь, — продолжил Зарубин, проигнорировав мой жест, — чтобы официально вручить вам сии бумаги.

Судебный пристав сделал шаг вперед и с казенной бесстрастностью протянул мне запечатанный пакет.

Я молча взял пакет. Сургучная печать хрустнула под моими пальцами. Внутри — несколько листов гербовой бумаги, исписанных каллиграфическим почерком.

Зарубин, не дожидаясь, пока я вникну в суть, достал из кармана маленькую записную книжку и остро отточенный карандаш. Он говорил, а его карандаш тихо шуршал по странице, будто он не выносил мне приговор, а просто составлял опись имущества.

— Как вам известно, господин Тарановский, — начал он своим бесцветным голосом, — акционеры, владеющие не менее чем одной десятой уставного капитала, имеют право требовать созыва общего собрания. Акционеры Аглая Степановна Верещагина и Михаил Афанасьевич Сибиряков, владеющие в совокупности тремя пятыми капитала, таковое требование вам направили.

Я нахмурился. Какое, к черту, требование? Куда его направляли? Я был в Маньчжурии и Приамурье, там, куда почта не ходит!

— Вы, как генеральный управитель общества «Сибирское Золото», — продолжил стряпчий, делая пометку, — данное требование в установленный законом срок не исполнили. В результате чего госпожа Верещагина и господин Сибиряков обратились в Иркутский коммерческий суд.

Он поднял на меня свои выцветшие глаза.

— Суд, на основании Устава Торгового, постановил провести общее собрание акционеров в принудительном порядке. Повестка дня вам должна быть известна. Главный вопрос — о смещении генерального управителя ввиду его длительного отсутствия и невозможности исполнять свои обязанности.

Он снова уткнулся в свою книжку, будто сверяя цифры.

— Позвольте напомнить вам расклад голосов. Акции господина Сибирякова — один миллион рублей. Акции госпожи Верещагиной — два миллиона. Ваши — также два миллиона. Итого — три миллиона против двух. Гарантированное большинство.

Молчаливый пристав с презрением покосился на меня. Не надо было быть семи пядей во лбу. чтобы понять, о чем одн сейчас думал: «Проиграл. Чисто. На бумаге. Они владеют контрольным пакетом. Они владели компанией. Тоже мне, управитель!»

— Собрание состоится через неделю в Иркутске, — подытожил Зарубин. — Ваше смещение с поста уже решено, собрание — простая формальность. Потому госпожа Верещагина и не видит смысла во встрече с вами. Все вопросы отныне будут решаться на собрании акционеров.

Он закрыл книжку и спрятал ее в карман. На его тонких губах впервые появилась тень эмоции — ехидная, торжествующая усмешка.

— Ах да. Аглая Степановна просила передать, что высоко ценит ваши таланты в… — он сделал паузу, и в его бесцветных глазах мелькнула злая искорка, — … силовых операциях. Но для управления серьезным предприятием, господин Тарановский, требуется хотя бы иногда присутствовать на рабочем месте.

Я смотрел на бумаги в своей руке, и холодная ярость начала закипать внутри.

— Какое, к дьяволу, требование⁈ — взревел я, сжимая листы так, что хрустнули костяшки. — Я был на Амуре! В Маньчжурии! Там нет почтовых станций и не разносят газет! Я ничего не получал!

Зарубин даже бровью не повел. Он молча, с аккуратностью аптекаря, достал из своего портфеля аккуратную подшивку газет и положил на стол передо мной. — «Иркутские губернские ведомости», — бесцветным голосом пояснил он, ткнув сухим пальцем в обведенный карандашом абзац. — Публикация от десятого августа сего года. И от семнадцатого. И от двадцать четвертого.

Я впился взглядом в мелкий, убористый шрифт. «Общее собрание акционеров золотопромышленного общества „Сибирское Золото“…»

— Уведомление было публичным, господин Тарановский, как того и требует устав Общества, — сказал он с ледяной вежливостью. — Тот факт, что вы предпочитаете читать следы на снегу, а не деловую прессу, к сожалению, не является смягчающим обстоятельством в суде.

— Так значит, Верещагина в Иркутске? Хорошо, я поедут туда и встречусь с нею на собрании акционеров! — пообещал я.

Он сделал еще одну пометку в своей книжке.

— Можете не утруждать себя поездкой. Интересы госпожи Верещагиной будет представлять ее доверенный человек — господин Рекунов.

Рекунов… Значит, она не просто отстраняет меня. Она ставит на мое место своего цепного пса, чтобы тот сторожил ее новые активы.

Сообщив все это, Зарубин с сухим, почти незаметным поклоном откланялся.

— Честь имею, господин Тарановский.

Я остался один.

Ярость, горячая и бесполезная, схлынула, оставив после себя ледяную, звенящую пустоту. Я посмотрел на свое отражение в темном стекле окна: чужой человек в дорогом сюртуке, с лицом победителя. Победитель. Триумфатор. И полный идиот, которого только что обобрали до нитки с помощью нескольких листков гербовой бумаги.

Кровь стучала в висках. Хотелось крушить мебель, бить кулаками в стены. Как я мог этого не предвидеть? Я, прошедший огонь, воду и каторгу, я, обманувший смерть и построивший свою маленькую империю, был так слепо уверен в Аглае, в нашем союзе, скрепленном, как мне казалось, не только деньгами, но и общим риском. Но я был далеко, в Маньчжурии, а Сибиряков — здесь, рядом, нашептывал ей на ухо. Я воевал с хунхузами, а настоящая война, тихая, подлая, бумажная, шла здесь, в тиши кабинетов.

Жадность оказалась сильнее обиды. Сибиряков, эта скользкая тварь, понял, что лучше иметь половину от большого пирога, чем ничего. А Аглая… она просто выбрала того, кто был рядом и обещал быструю, понятную прибыль, пока я проливал кровь за не очень понятное ей будущее.

Ну нет. Не на того попали, чертовы крючкотворы. Они поймали меня в сеть из параграфов, уставов и мелкого шрифта. Хорошо. Значит, именно в этой сети я и буду искать нож, чтобы перерезать им глотки.

Волна эмоций наконец схлынула. Я больше не чувствовал ни гнева, ни обиды. Только холодный, злой, кристально чистый расчет. Я накинул сюртук и вышел вниз, в гостиничный холл. Мои казаки, дремавшие у входа в гостиницу, вскочили, их руки легли на эфесы шашек. Я остановил их жестом. Эта война требовала другого оружия.

— Эй, любезный! — кликнул я полового. — а не подскажешь ли. где тут у вас книжная лавка?

Тот недоуменно почесал в затылке. Видимо, такой вопрос ему задавали нечасто.

— Да вроде бы, вон туда пройти, в сторону церкви Симеона Столпника, и будет вам магазин, где книжками торгуют! — наконец вспомнил он. Кивнув, я выскочил на холодные, продуваемые монгольским ветром улицы Кяхты.

Через два квартала от гостиницы я нашел искомое. Книжная лавка пахла пылью, старой кожей и мышами. Заспанный хозяин в очках с толстыми стеклами удивленно посмотрел на меня. Похоже, посетителей тут было не густо.

— Мне нужно «Положение о компаниях на акциях», от шестого декабря тысяча восемьсот тридцать шестого года, — сказал я.

Он долго рылся на пыльных полках, бормоча себе под нос, и наконец извлек то, что мне было нужно — зачитанный до дыр, с пожелтевшими, ломкими страницами, экземпляр закона.

Вернувшись в номер, я заперся. Зажег все свечи. Налил чая и погрузился в чтение. Архаичный, витиеватый язык закона поначалу с трудом поддавался пониманию. «Высочайшее соизволение», «Комитет министров», «соответствующие министерства»… Я читал о разрешительном порядке учреждения компаний и понимал, какой титанический труд проделал тогда, чтобы «Сибирское Золото» вообще появилось на свет.

Затем я нашел раздел о созыве общего собрания. Мои пальцы сжались в кулак. Все, что говорил Зарубин, было правдой. Требование от акционеров, владеющих 1/10 капитала… Публикация в «Ведомостях»… Обращение в Коммерческий суд в случае отказа правления… Они не просто обманули меня. Они действовали строго по закону. По этому самому закону, который я держал в руках. Они использовали мое отсутствие и мое незнание как оружие.

Я листал дальше, злость уступала место холодному азарту охотника, выслеживающего зверя. И тут мой взгляд зацепился за статьи 30–32. «О последствиях неуплаты по акциям».

Я впился в текст. Акционер, просрочивший взнос по акциям, автоматически лишается права голоса на общем собрании. Его имя публикуется в «Ведомостях» для публичного позора. А если долг не погашен, компания имеет право продать его акции с публичного торга.

На губах сама собой появилась медленная, хищная улыбка. Вот оно.

Я откинулся в кресле, глядя в потолок. А оплатил ли Сибиряков свои акции на миллион? Откуда у него такие деньги? Он получил долю в компании в обмен на содействие, но Устав требовал внесения капитала. Живыми деньгами. А Аглая? Она прижимиста и умна. Она бы не стала платить за него. Никогда. Скорее всего, они договорились, что он внесет свою долю позже, с первых прибылей.

А прибыли еще не было. А значит, его акции, скорее всего, не оплачены. А неоплаченные акции — это просто бумага. Они не дают права голоса.

Без миллиона Сибирякова у них оставалось только два миллиона Верещагиной. Ровно столько же, сколько и у меня. Равенство. Пат. А это уже совсем другой расклад.

Теперь поход в банк обретал новый смысл. Я направился туда не просто забрать свои активы. Я шел за своим правом голоса.

В кяхтинском отделении банка на меня смотрели с подобострастием. Я забрал хранившиеся на депозите акции общества «Сибирское Золото» — тяжелые, хрустящие листы с водяными знаками.

Вернувшись в номер, я положил их на стол. Понятно было одно: надо срочно ехать в Иркутск.

Не теряя ни дня, ни часа, я выехал в Иркутск. Первый снег пошел внезапно, за одну ночь превратив унылую осеннюю грязь в белое, слепящее безмолвие. Наши розвальни летели по сибирскому тракту, и казалось, что мы несемся сквозь белое ничто, где есть только скрип полозьев, фырканье лошадей и завывание ледяного ветра.

Всю дорогу, укутавшись в тяжелый тулуп, я при свете дрожащего фонаря вчитывался в строки «Положения о компаниях на акциях». Эта проклятая книга была моим единственным оружием, и я должен был овладеть им в совершенстве. И чем больше я читал, тем яснее понимал: они действовали безупречно. Каждый их шаг был выверен по букве закона. Моего же, утвержденного Государем, устава. Как же не хватало сейчас рядом хитрого Изи, чуявшего лазейку в любом деле, или хваткого Плевако, для которого этот канцелярский язык был родным!

— Смотрят, командир, — прохрипел мне на ухо казак, правивший тройкой. Он снова тревожно оглянулся на пустую, заснеженную дорогу. — Как есть, смотрят. Чует мое сердце, хвост за нами.

Я тоже посмотрел. Ничего. Лишь белая мгла, в которой поземка змеилась по насту.

— Паранойя, старик. От долгой дороги. Тебе волки мерещатся.

К ночи разыгралась настоящая метель. Ветер выл в полях, как стая голодных псов, забивая глаза колючей снежной крупой. Лошади выбивались из сил. Впереди, спасительным огоньком, мигнул свет одинокого постоялого двора — вросшей в землю, почерневшей от времени избы.

— Становимся, командир! — крикнул казак, с трудом сдерживая обезумевших от ветра лошадей. — Лошадей загоним, да и самим бы погреться.

Тепло ударило в лицо, как после ледяной купели. Мы ввалились в натопленную избу, в густой дух горячих щей, квашеной капусты, мокрой овчины и дешевой махорки. Внутри было спасение. Мои казаки, смеясь и громко матерясь на метель, начали расставлять винтовки в угол, стягивать заиндевевшие тулупы. Я стянул перчатки, поднес закоченевшие пальцы к жаркому боку печи. Напряжение долгого пути начало отпускать. Хозяин, крякнув, зачерпнул половником из чугуна, собираясь налить нам щей…

И в этот миг дверь не открылась — она взорвалась внутрь. С оглушительным треском вылетев с петель, она сшибла одного из моих казаков и, выбив сноп искр из очага, рухнула на пол.

В проем, окутанные вихрями снега, ввалились темные, массивные фигуры. Обледеневшие бороды, звериные глаза над заиндевевшими воротниками тулупов, и стволы, стволы ружей, нацеленные нам в грудь.

Моя рука, только что тянувшаяся к теплу, замерла. Тело, натренированное годами войны, сжалось в пружину, но мозг констатировал — поздно. Мы в ловушке. Безоружные, расслабленные, в чужой избе посреди бурана.

— Всем стоять! — раздался грубый, незнакомый окрик.

Глава 18

Глава 18

Бандиты явно были уверены в себе. Они видели перед собой то, что и ожидали: богатого барина и его сонных, расслабленных охранников. Легкая добыча! Но они не знали, что этот «барин» последние месяцы только и делал, что убивал таких, как они.

Первые секунды их замешательства, когда они щурились, привыкая к полумраку, стали для нас спасением. Разумеется, никто не стал поднимать руки. Вместо этого, падая за широкий сосновый стол, я рванул свой «Лефоше». Испытанный не в одной схватке шпилечный револьвер громыхнул, и пламя на миг вырвало избу из тени.

Главарь, — тот, что кричал, — дернулся, схватился за живот и, захлебываясь руганью, рухнул на пол.

Почти одновременно с моим выстрелом снаружи треснули сухие удары штуцеров. Стало ясно — напали и на казаков, оставшихся во дворе с лошадьми. Завязалась короткая, яростная свалка в тесноте. Первые же выстрелы окутали помещение клубами порохового дыма. Я стрелял из-за стола, почти не целясь и даже толком не видя врага. Второй бандит, шарахнувшись от меня, наткнулся на одного из казаков, который, опрокинув стол с самоваром, с ревом бросился на него, работая ножом. Третий выстрелил в мою сторону — пуля с визгом впилась в стену над головой, осыпав меня щепками.

И тут дверь снова распахнулась. В избу, отряхивая с папахи снег, ворвался сотник Ермолай. Лицо его было перекошено яростью.

— Заразы! Варнаки проклятые! — проревел он и, не раздумывая, полоснул шашкой одного из бандитов, целившегося в меня.

Двое оставшихся, поняв, что оказались между двух огней — мной изнутри и казаками снаружи, — в панике бросились к выходу. Их тут же встретили на крыльце. Короткие вскрики, глухие удары — и все стихло. Меньше чем за минуту изба, еще недавно бывшая островком тепла, превратилась в бойню. В воздухе медленно расплывались клубы порохового дыма. На полу, вперемешку с осколками посуды, лежали тела. А снаружи, в снежном вихре, по-прежнему выл ветер.

Пришло время допросить пленных. Главарь бандитов — ражий сивобородый мужик — побившись, затих — то ли умер, то ли потерял сознание. Но один из бандитов, был лишь ранен в ногу. Его, воющего от боли и страха, втащили обратно в избу и бросили на пол у жарко натопленной печи.

— Заткните ему пасть, — бросил я.

Один из казаков без затей сунул ему в рот кляп из грязной тряпки. Времени на сантименты не было. Я подошел к печи и вытащил из огня тяжелую железную кочергу. Ее конец светился тусклым, зловещим багрянцем.

Я не стал ничего говорить. Просто медленно подошел и присел на корточки перед пленным. Он замычал, его глаза расширились от животного ужаса, когда он почувствовал исходящий от раскаленного металла жар. Я поднес кочергу к его лицу, и он забился, пытаясь отползти, но двое моих бойцов держали его крепко.

Я вытащил кляп.

— Ну, мил человек, говорить будем? Ты кто таков будешь? — спросил я тихо.

Пленник, глядя на раскаленную кочергу, заговорил быстро, с хрипом, глотая слова.

— Арсений я… Медведь… кличка… — просипел он. — С Урала я, с заводов… За бунт в острог попал, потом на Газимурский завод… Бежал.

Я усмехнулся. Каторжанин. Беглый. Свой, можно сказать, брат по несчастью, выбравший другую дорожку.

— И давно бегаешь, Медведь?

— Третий год, господин… — его взгляд метнулся на моих казаков. — Прибился вот… к вольным людям…

— К вольным, значит, — я медленно поднес кочергу чуть ближе, и он вжал голову в плечи. — Ну, рассказывай, вольный человек. Кто навел? Кто рассказал про меня?

— Не знаю… не знаю… — забормотал он.

Ну что ты будешь делать!

— Ну что же ты, Сеня! А я уж думал, мы договорились! — ласково произнес я и медленно, почти лениво, приблизил кончик кочерги к его щеке.

— Чиновник… из Сретенска! — взвизгнул он, не выдержав. — Из конторы! Где золото принимают! Он навел! Сказал, барин с бумагой на миллион поедет! Обещал долю!

— ******!!!

С проклятьем я бросил кочергу на пол. Пленник застыл, заслонив лицо руками, но увы: человека, которому я сейчас страстно желал зарядить в бубен, сейчас под рукою не было. Теперь все встало на свои места — эта продажная тварь, что так заискивающе улыбалась мне, решила сыграть в свою игру. Мелькнула мысль тут же скакать в Сретенск, взять эту тварь за жопу, пока никуда не сбежал, но… Но это означало гарантированно не успеть на собрание акционеров в Иркутске и окончательно потерять контроль над «Сибирским Золотом».

Ладно. Ладно, до этого слизняка я еще доберусь. В вот с этим колченогим что мне сейчас делать?

Времени не было, и тащить его с собой — лишняя обуза. С другой стороны, ценный свидетель.

Тут мой взгляд упал на забившуюся в дальний угол, трясущуюся фигуру — станционного смотрителя. Старичок, похожий на воробья, смотрел на происходящее вытаращенными от ужаса глазами. Черт, он же все видел — и бой, и допрос, и пленника. Я понял, что просто убить бандита и бросить его в снег уже не получится. Как только мы уедем, смотритель донесет обо всем первому же уряднику. И тогда из жертвы нападения я превращусь в главного подозреваемого в самосуде и убийстве. Попасть в руки сибирской полиции, имея в кармане казначейский билет на миллион, могу и до околотока не доехать. А на старика уж точно рука бы не поднялась.

Я отозвал сотника Ермолая в сторону.

— Что будем делать с этим? — я кивнул на пленника, а потом на тела.

Ермолай Тимофеевич тяжело вздохнул, понимая всю щекотливость ситуации.

— По закону, Владислав Антонович, надобно его до ближайшего станового пристава везти, — сказал он, и в его голосе не было и тени сомнения. — Оформлять все, как положено: нападение, поимка… Бумаги, допросы…

Я скрипнул зубами. Бумаги. Допросы. Это означало потерять день, а то и два. Время, которого у меня просто не было. Но сотник был прав. Приходилось играть по правилам.

— Хорошо, — сказал я после короткого раздумья. — Будет по закону.

Я подозвал двоих молодых казаков.

— Вы двое остаетесь. Свяжите этого и остальных гляньте, как следует. С рассветом погрузите на сани и везите к приставу. Расскажете все, как было. Вот, — я достал несколько ассигнаций, — это вам на расходы и за беспокойство. Остальные — собираться! Через десять минут выезжаем!

— Что, в ночь поедем? — удивился Еремей Тимофеевич.

— Можно еще до одной станции доехать. Не хочу тут оставаться! — заявил я и направился к двери.

Это был единственный выход. Соблюсти закон, но не в ущерб скорости. Пусть теперь этим делом занимается полиция. А наше дело — Иркутск. Старика же я тоже осчастливил, парочкой ассигнаций так сказать за беспокойство и нервы.

Мы выехали с проклятого постоялого двора в самую ярость метели. Ветер выл, как голодный зверь, швыряя в лицо пригоршни колючего, ледяного снега. Дорогу почти не было видно. Лошади шли с трудом, отворачивая морды от резких порывах ветра. Несколько раз мы едва не сбивались с пути, и только опыт и глаз Ермолая, который, казалось, чуял тракт нутром, выводил нас обратно.

Эта бешеная гонка продолжалась почти двое суток. Мы спали урывками, не слезая с саней, кутаясь в тулупы и грызя мерзлые сухари. Я гнал людей и лошадей на пределе их сил, подстегиваемый одной мыслью — Иркутск. Я не должен был опоздать.

Наконец, на исходе второго дня пути, метель стихла, и сквозь рваные тучи проглянуло бледное, зимнее солнце. Перед нами, до самого горизонта, раскинулась бескрайняя, свинцово-серая равнина Байкала. На берегу виднелсяСпасо-Преображенский монастырь. Он стоял на каменистом берегу залива, окруженный приземистыми избами одноименного села, и его белые стены и купола церквей казались небесным видением после дикой, заснеженной степи. Именно здесь кончался тракт. Дальше надо было плыть через Байкал.

Но когда мы подъехали ближе, к самой пристани, это ощущение порядка и покоя начало таять. Пристань, обычно в это время года еще полная жизни, была мертва. Десятки рыбацких лодок-омуляток и несколько парусных ботов, на которых летом перевозили почту, были вытащены далеко на берег, где лежали на боку, как туши мертвых китов. Сети были свернуты, а на воде не было ни одного паруса. Над всем этим висел неумолчный, протяжный гул — рев ветра, который гнал по заливу низкие, свинцовые волны.

На пристани не было ни души. Я проехал по пустым, заметенным снегом улицам села, стуча кнутовищем в запертые калитки. Наконец, в одной из самых крепких и добротных изб, дверь мне открыл косматый, похожий на лешего, бородатый мужик в овчинном тулупе. От него пахло рыбой и водкой.

— Перевозчик нужен, — сказал я. — До Голоустной. Плачу золотом.

Он посмотрел на меня, как на сумасшедшего, затем на бушующий залив, потом снова на меня.

— Ты что, барин, ума лишился? — пробасил он, и в его голосе не было даже жадности, только суеверный ужас. — В баргузин соваться — верная смерть! Я не самоубийца, и животы свои вспороть о лед не хочу! Ни за какие деньги! Да мне хоть всю твою казну отдай, я на тот свет не тороплюсь!

Он с силой захлопнул дверь перед моим носом.

Я пошел в следующую избу… потом еще в одну, еще… Но никто из местных даже не помышлял о выходе в море. Я стоял на берегу, глядя на эту ледяную, ревущую преграду, и чувствовал, как меня охватывает холодное отчаяние. Байкал, священное море, встал на моем пути неприступной стеной. Яростный северо-восточный ветер ревел над озером, швыряя в лицо ледяную крошку. Переправиться через этот ад было немыслимо.

— Не надо, господин начальник, — сказал сотник, подойдя ко мне и указывая на белые барашки волн. — Старик прав! Против байкальского ветра сам черт не сдюжит. Потеряем тут и коней, и людей, и себя.

— И что ты предлагаешь? — зло спросил я.

— Дорога одна, — он указал на юг. — В объезд. Вдоль берега. Крюк верст в четыреста, не меньше. Но верный.

В бессилии я лишь скрипнул зубами. Четыреста лишних верст! Это означало потерять еще несколько дней. Драгоценных, решающих дней! Но выбора не было. Приходилось снова подчиняться не своей воле, а дикой, неукротимой силе этой земли. Мы поворачивали на юг, на старый, заброшенный Кругобайкальский тракт.

Объездной путь вокруг Байкала оказался не дорогой, а скорее направлением. Старый Кругобайкальский тракт, которым когда-то возили почту, давно зарос и пришел в запустение, превратившись в узкую, едва заметную тропу, известную лишь двум породам людей: местным зверопромышленникам, что ставили капканы на соболя в горах Хамар-Дабана, да беглым каторжанам, которых в Сибири звали «рысаками». И мы вступили в их дикий, беззаконный мир.

Дни превратились в монотонную борьбу со снегом, ветром и усталостью. Мы ехали по глухой, безлюдной тайге, где единственными признаками человека были редкие заимки и лабазы — охотничьи избушки, поднятые на высоких сваях. Большинство из них были пусты — хозяева еще не вышли на промысел. Но в одной мы нашли то, что спасло нас от голода: мешок каменных, перемерзших, сильно траченных мышами сухарей и вязанка юколы, оставленные кем-то до лучших времен. Мы взяли их без зазрения совести — таков был неписаный закон тайги.

Эта земля жила по своим, невидимым правилам. Однажды, проезжая мимо верстового столба, я заметил на нем свежие, вырезанные ножом знаки.

— Что это? — спросил я сотника Полозова.

Он присмотрелся.

— Послание, — глухо ответил тот. — «Рысаки» своим весть подают. Вон, вишь, нацарапано: «Прошел Сидор Лапша, иду на Иркутск». Чтобы те, кто следом бежит, знали, что путь чист.

Я смотрел на эту грубую надпись и чувствовал, как по спине пробегает холодок. Мы шли по тропе, полной невидимых теней, по артерии, по которой текла своя отчаянная жизнь.

А порой эта жизнь показывала свой звериный оскал. В одном из распадков, спустившись к замерзшему ручью, мы наткнулись на страшное зрелище. На толстой ветке кедра, раскачиваясь на ветру, висели два трупа в рваных арестантских робах. Их не просто повесили. Судя по запекшейся на сером сукне крови, несчастных крепко избили и долго пытали.

— Зверопромышленники, — коротко бросил сотник, сплюнув. — Видать, эти бедолаги не просто погреться попросились, а решили силой поживиться. Вот и получили по заслугам. Здесь, барин, суд короткий, переписки лишней не любят. Должно, и Сидор Лапша тута висит!

Я смотрел на эти два почерневших от побоев тела и с пугающей ясностью понял, что еще совсем недавно мог оказаться на их месте. Этот мир не прощал ошибок. Он не прощал слабости. Мы медленно продвигались по этой дикой, жестокой земле, и с каждым днем я чувствовал, как цивилизация, оставшаяся позади, превращается в далекий, почти нереальный призрак.

Наконец, после трех дней изнурительного пути по диким тропам Хамар-Дабана, мы вырвались из лесного плена. Иркутск, столица Восточной Сибири, предстал перед нами внезапно — широкий, раскинувшийся на равнине, с золотыми маковками церквей, сверкающими на холодном зимнем солнце.

Въехав в заснеженное предместье, мы пересекли Ангару. Река еще не встала, и мы ехали по длинному, гулкому понтонному мосту, под которым неслись свинцовые, тяжелые воды. Лошади испуганно прядали ушами от незнакомого шума. Мы снова были в городе — островке цивилизации среди бескрайней тайги.

Но времени на отдых не было. Первым делом — деньги. Оставив казаков на постоялом дворе, я, взяв с собой лишь двоих для охраны, направился в самое сердце города, в Губернское казначейство. Там, под подозрительными, изучающими взглядами чиновников, я, наконец предъявил свой драгоценный билет из Сретенска.

Старший чиновник, — пожилой господин с мощнейшими седыми бакенбардами — долго и брезгливо изучавший бумагу, наконец поднял на меня скучающие глаза.

— Все верно, господин Тарановский. Сумма изрядная, — сказал он. — Только вот в кассе сейчас такого количества ассигнаций нет. Текущие средства зарезервированы для выплат жалованья губернским чиновникам и офицерскому составу. А с деньгами для частных лиц курьер только завтра к вечеру вернется. Так что приходите… послезавтра. К полудню.

Он уже собрался отложить мой билет в сторону, но я остановил его.

— Мне нужны деньги сегодня, — сказал я ровно. — Немедленно. Завтра утром у меня назначено собрание акционеров, и я не намерен приходить на него с пустыми карманами.

Чиновник поднял на меня бесцветные рыбьи глаза.

— Ничем не могу помочь, — он с откровенной издевкой пожал плечами. — Не печатаю я их, знаете ли. Приходите послезавтра.

Я смотрел на его сытое, самодовольное лицо и понимал, что он просто издевается, наслаждаясь своей мелкой властью. Спорить было бесполезно. Нужно было действовать. Молча достав из бумажника две новенькие, хрустящие сторублевые ассигнации с портретом Екатерины, я небрежно положил их на стол, поверх своего казначейского билета.

— Возможно, — сказал я тихо, глядя ему прямо в глаза, — ее величество государыня-императрица сумеет убедить вас переменить свое мнение и поискать в кассе повнимательнее?

Чиновник замер. Его взгляд метнулся на ассигнации, потом на мое лицо, потом снова на ассигнации. Выражение скуки на его лице сменилось алчным, деловым блеском. Он мгновенно оценил ситуацию.

— Хм, — кашлянул он. — Вынужден признать, аргумент весомый. Затруднительно идти против воли монаршей особы! Пожалуй, стоит еще раз пересчитать наличность. Подождите в приемной, господин Тарановский. Думаю, мы сможем что-нибудь для вас изыскать.

Две сотни рублей бесследно исчезли в ящике его стола. Через полчаса, после долгого шуршания бумаг и пересчета пачек, мне вынесли мои деньги. Бюрократическая машина Империи, смазанная известным образом, заработала с удивительной скоростью. Так или иначе, в итоге свершилось: мне выдали предписание на получение в Государственном банке причитающихся мне девятьсот пятидесяти восьми тысяч триста двадцати двух рублей!

Следующей моей целью была Иркутская контора Государственного банка. Солидное, внушительное здание из серого камня, с огромными, забранными решетками окнами. Именно здесь, как я помнил из бумаг Изи, год назад был открыт основной текущий счет акционерного общества «Сибирское Золото».

Оружие, разумеется, пришлось сдать у входа, отчего я сразу почувствовал себя голым. Меня, как крупного вкладчика, проводили в кабинет самого управляющего — важного, седовласого господина с холодными, пронзительными глазами. Я представился и попросил предоставить мне выписку по счетам Общества.

— Да, господин Тарановский, наслышаны о ваших… успехах, — сказал он, и в его голосе мне почудилась легкая ирония.

Он отдал необходимые распоряжения. Пока клерк, шурша бумагами, готовил выписку, управляющий любезно расспрашивал меня о трудностях золотодобычи в Приамурье. Наконец, бумаги были готовы. Управляющий пробежал их глазами, и его брови едва заметно поднялись.

— Могу вас поздравить, — сказал он. — Дела вашего Общества идут неплохо. Господин Сибиряков буквально на днях внес свой первый пай — весьма значительную сумму.

— Он оплатил акции? — небрежным тоном спросил я.

— Именно так!

Черт. Мои надежды развеялись в прах.

Тем временем управляющий протянул мне все причитающиеся бумаги — денежные средства на девятьсот пятьдесят восемь тысяч, а также мои акции СибЗолота на 2 миллиона рублей — и любезно проводил к выходу. Все вместе это составило нехилый пакет. Мы прошли через общий операционный зал, и уже в дверях управляющий негромко произнес:

— Однако, Владислав Антонович, позвольте дать вам дружеский, неофициальный совет. Будьте осторожны!

Я вопросительно посмотрел на него.

— Вашими счетами и деятельностью вашего Общества, — он произнес это почти беззвучно, — очень пристально интересовались. Буквально на прошлой неделе к нам приходил официальный запрос… от Губернской жандармской управы. Мы, разумеется, предоставили лишь самые общие, дозволенные законом сведения. Но… интерес у них к вам неподдельный. Так что будьте предельно осторожны в своих делах и словах.

— Благодарю! — задумчиво протянул я, и уже взялся за дверную ручку, как вдруг застыл на месте.

— Эвано как! Господин «Тарановский» собственной персоной! Да еще и с жандармами на хвосте! Вот те раз! — послышался над ухом густой мощный бас.

Заслышав это, я похолодел, а рука сама собой скользнула под сюртук, наткнувшись на пустую кобуру револьвера.

Глава 19

Обернувшись на этот раскатистый оклик, от которого, казалось, задребезжали стекла в окнах, я оторопел. В массивном дверном проеме Иркутской конторы Государственного банка, словно в раме из заснеженной улицы и спешащих по делам прохожих, стояла дородная, колоритная фигура. Ба! Да это же мой старый «монгольский» знакомец, — иркутский купец второй гильдии Никифор Семеныч Лопатин.

За два года, что мы не виделись, он раздался вширь, его суконная поддевка едва сходилась на внушительном животе, а русая борода лопатой стала еще гуще и окладистее. В руке он держал тяжелую трость с массивным набалдашником из зеленого нефрита — признак купеческого веса и солидности, а красная, словно начищенный самовар, физиономия расплылась в лукавой, озорной улыбке. Он смерил меня с ног до головы нарочито-оценивающим взглядом, от моего дорогого, сшитого в столице сюртука до атласного цилиндра в руке и золотой цепочки от часов, выглядывающей из кармана жилета.

— Ба! Кого я вижу! Уж не сам ли господин… — он сделал театральную паузу, будто пытаясь вспомнить. — Смотри какой важный стал! В Монголии, помню, ходил оборванцем, в пыли по уши, а тут — фу-ты, ну-ты! И сюртук аглицкого сукна, и цилиндр атласный, перчатки лайковые, часы с цепочкой, да и брюхо, видать, сытое… Да и звали тебя, помнится мне, как-то по иному, а? Что-то я запамятовал… Толи Курила, толи Серж?

В его голосе гремело чистосердечное, почти детское изумление, смешанное с неподдельным любопытством. Управляющий банком, бросив на меня подозрительный взгляд, откланялся. Служащие и посетители банка с интересом оборачивались на нас. Надо срочно заставить его унять воспоминания!

— Кто старое помянет, тому — сами знаете, Никифор Семеныч! — улыбнулся я в ответ, но, видно, улыбка моя вышла такой нехорошей, что добродушное бахвальство на его лице тут же сменилось настороженностью.

— Тоже верно… дело-то прошлое, быльем поросло, — торопливо согласился он, поняв, что затронул опасную тему. Он огляделся по сторонам, на казенные стены банка, и махнул рукой. — Да и уши лишние тебе, вижу, ни к чему! Коли такая встреча, грех не обмыть! Пойдем-ка в ресторацию к французу, расскажешь мне, откель ты такой важный, как гусь индейский, выскочил!'

Через полчаса мы уже сидели в лучшем заведении Иркутска — ресторане «Эрмитаж», который держал какой-то предприимчивый француз. Зал был отделан с показной, аляповатой роскошью, рассчитанной на сибирских нуворишей: зеркала в золоченых рамах, алые бархатные портьеры, а с эстрады гремел оркестр, мешая без разбору оперные арии с камаринской. Но кухня, как уверял Лопатин, была отменной, да и половые в белоснежных голландских рубахах, подпоясанные шелковыми кушаками, сновали между столами с расторопностью, какой не увидишь и в столице.

Заказав аршинную стерлядь на уху, икру в серебряном ведерке и графин перцовой настойки, я, опуская самые кровавые и опасные подробности, начал свой рассказ. Об амурской эпопее, о войне с хунхузами в дикой Маньчжурии, о создании акционерного общества «Сибирское Золото».

Лопатин слушал, и по мере моего рассказа его красная физиономия становилась все более и более изумленной. Сначала он лишь одобрительно крякал, при упоминании имени кяхтинской «чайной королевы» Верещагиной он удивленно присвистнул, от фамилии московского воротилы Кокорева — уважительно ахнул. А уж когда на авансцене моего рассказа появился сам Великий князь Константин Николаевич, Лопатин торопливо, почти испуганно, перекрестился, глядя на меня, как на невесть откуда явившееся чудо.

— Ну, ты и фрукт!' — наконец произнес он, когда я закончил, и тут же залпом, по-мужицки, опрокинул в себя полную рюмку перцовки. — Вот ведь как судьба-то человеческая поворачивает… Знал бы, с кем тогда в фанзе китайской балакал… А я-то, старый дурак, думал — беглый какой, аль просто бродяга с фартом…

Он не договорил, лишь с силой стукнул кулаком по столу, и по его лицу я понял, что наша «случайная» встреча была подарком не только для меня, но и для него.

— Так, значит, «Сибирское Золото»… это твое дело? — спросил Лопатин, подавшись вперед через стол, и в его глазах загорелся острый, деловой огонек. — А я-то, старый пень, хожу кругами, прицениваюсь, да все никак решиться не могу!

— Что так? — удивился я. — Дело верное, Общество устроено с высочайшего соизволения. Я сам с Великим князем, вот прям как с тобой сейчас разговаривал!

— Верное-то верное, да уж больно душок от него дурной пошел по Иркутску, — он наклонился ко мне еще ближе и заговорщицки понизил голос. — С тех пор, как в нем Сибиряков объявился. Михал Александрыч, — Лопатин презрительно скривился, — мужик хваткий, спору нет. Но токмо хватка у него — медвежья. Где прошел — там другим места нет. Под себя все гребет. Я как услыхал, что он к твоему делу примазался, так и отступился. С ним каши не сваришь — либо обманет, либо сожрет. Мы с его семейством давно на ножах…

— Ну, Главный управитель-то — я, — усмехнулся я. — Тарановский — такая теперь моя фамилия!

— Дак, а мне-то откуда знать! — хлопнул он себя по ляжке. — Знал бы я, что за Тарановским ты стоишь, ей-богу, без раздумий бы влез! Да как же узнать-то было? Слыхал только — столичный фрукт, поляк какой-то. А что это ты, Серж… э-э-э… Владислав Антонович, я и в уме не держал!

Смотрел я на его раскрасневшееся, полное искреннего азарта лицо и понимал — кажется, я нашел то, чего мне так не хватало. Союзника.

— Слушай, а что тебе, Никифор Семеныч, в золоте? — спросил я. — Ты же чайный торговец, по типу Верещагиной?

— Был король, да весь вышел, — вздохнул он тяжело. — По той же самой причине, что и Аглая Степановна полезла в это дело. Чай-то теперь пароходами возят, из самого Лондона. А то и напрямую из Кантона да Бомбея. Через Кронштадт, через Одессу… Наша кяхтинская торговля, почитай, вдвое упала: обороты не те, цены смешные. Конец нашему делу приходит. Вот и ищу, куда капиталы пристроить, пока не поздно.

Он помолчал, допивая настойку.

— Я ведь приценивался к вашим акциям. Даже хотел было на триста тысяч взять. Приготовил уже, в банке отложил. Да как представил, что придется с Михал Александрычем за одним столом сидеть, а он еще и управителем там главным хочет заделаться… так и плюнул. Под него ложиться — себя не уважать. Так те триста тысяч у меня и лежат без дела.

Он сказал это с такой горечью, что я решил сыграть в открытую.

— А если бы так вышло, Никифор Семеныч, что Сибиряков не стал бы главным? Если бы был шанс его прокатить на собрании? Ты бы за меня свой голос отдал?

Лопатин на мгновение замер.

— За тебя? — он уставился на меня. — Да я бы не то что голос — я бы еще пол-Иркутска купцов подговорил против него идти! Лишь бы насолить этому медведю! Только ведь пустое это… — он махнул рукой. — Против его капиталов не попрешь. У него одного — миллион. У Верещагиной — два. У них большинство. Да и прихлебателей у него в Иркутске, уж поверь, немало: все мелкие сошки за него будут. В большой он тут силе.

— Тогда у меня есть одна идея, — таинственно произнес я.

И рассказал ему свой план.

………

— Ух, заковыристо придумал! Ух, заковыристо! — получасом спустя произнес пораженный Лопатин, изумленно крутя головой. — А не обманешь меня, как в Монголии?

— Где же я тебя обманул? — удивился я, с трудом припоминая наши китайские перипетии.

— Ну как же, за пятую часть стоимости мне тогда деньги обменял!

— Ты бы знал, как я тогда с ними намаялся, с бумажками этими! Все на свете проклял!

— Ну ладно, признайся: надул меня тогда, а?

— Тьфу ты! Не хочешь дела со мной делать, так и скажи!

— Да вот ты обидчивый! Хорошо, была не была: с тобой до конца пойду!

— Делать что надо, запомнил?

— А то как же!

— Ну все. Где, говоришь, завтра собрание?

— В собственном доме Сибирякова, у реки. Любого спроси — покажут!

— Значит, до завтра!

Мы расстались на крыльце ресторана почти друзьями. Лопатин, заинтригованный и полный азарта, обещал немедленно отправляться к знакомым купцам-акционерам, чтобы «пощупать настроения» и сагитировать их на мою сторону. А я, глядя ему вслед, понимал, что сегодняшняя ночь будет очень короткой. У меня было много дел в нотариальной палате, в банке и, возможно, даже в суде. Собрание было назначено на завтра, и к нему нужно было подготовиться.

Очень хорошо подготовиться.

На следующий день, ровно в полдень, мы с Лопатиным подъехали к дому Сибиряковых. Это был не просто дом, а настоящий дворец, прозванный в народе «Белым домом» — трехэтажное каменное здание, выкрашенное в светло-желтый цвет, с белоснежными колоннами, лепниной и треугольным фронтоном. Оно стояло в самом центре Иркутска, на берегу Ангары, и своим столичным, имперским величием подавляло всю окружающую деревянную застройку.

— Энтот дом, говорят, Сибиряковым сам Кваренги строил. Тот самый, что царские дворцы создавал! — с суеверным уважением прошептал Лопатин, пока мы поднимались по широкой парадной лестнице.

Общее собрание акционеров проходило в главном, бальном зале. Интерьеры поражали роскошью: паркетные полы, натертые до зеркального блеска, лепные, расписанные золотом потолки, хрустальные люстры размером с тележное колесо. У стен уже собирались акционеры. Это были те самые мелкие дольщики, которым Изя весной распродавал по тройной цене 10 000 акций, оставшиеся после распределения основных пакетов. Я видел здесь и солидных, бородатых купцов в добротных суконных сюртуках, и мелких чиновников, и отставных военных. Все почтительно кланялись хозяину, Михаилу Александровичу Сибирякову, который стоял в центре зала, всем своим видом показывая, кто здесь главный.

Мое появление произвело эффект разорвавшейся бомбы. Разговоры стихли. Десятки глаз с любопытством и неприязнью уставились на меня — наглого столичного выскочку с польской фамилией. Сибиряков, увидев меня, нахмурился, но тут же натянул на лицо маску радушного хозяина.

— А, господин Тарановский! Почтили, так сказать, присутствием! — пророкотал он. — А мы уж думали, вы дорогу из своих амурских дебрей не найдете!

Не став вступать в пререкания — все равно все решится на голосовании — я отвернулся и заметил, как в залу вошел Сергей Рекунов, представитель Верещагиной. Заметив меня, он сковано поклонился, а затем тут же отошел к Сибирякову. Вскоре между ними разгорелся жаркий спор. Говорили они вполголоса, но все же я расслышал обрывок фразы Рекунова: «…но Аглая Степановна велела мне голосовать только по этому пункту!».

Ага, значит, союз их не так уж и прочен. Это было интересно…

Наконец, все были в сборе. Секретарь прозвонил в колокольчик, и собрание началось. Председателем, разумеется, выбрали самого Сибирякова. После скучных формальностей он, как главный инициатор, вышел на середину зала.

— Господа акционеры! — начал он, и в его могучем голосе вдруг театрально зазвучали слезливые нотки. — С тяжелым сердцем я вынужден был созвать вас сегодня!

Он сделал паузу, обводя зал скорбным взглядом.

— Все вы, господа, вложили в наше «Сибирское Золото» не только деньги, но и надежду! Надежду на то, что мы, сибиряки, сможем поднять дело невиданного размаха, освоить дикий Ленский край и приумножить богатство нашего Отечества! И я, — он ударил себя кулаком в грудь, — я, как верный сын Сибири, не жалея ни сил, ни здоровья, ни собственных капиталов, взял на себя этот тяжкий крест!

Он снова замолчал, давая словам проникнуть в сердца слушателей. По залу прошел одобрительный гул.

— На свои, кровные, — продолжал он, и голос его задрожал, — я снарядил экспедицию в эти дикие, богом забытые места! Мои люди, рискуя жизнью, месяцами пробирались через непроходимую тайгу, тонули в болотах, отбивались от дикого зверя! Десятки тысяч рублей были потрачены! Десятки! И все это — ради нашего общего блага! Ради нашего с вами будущего богатства!

Он вытер рукавом несуществующую слезу. Спектакль был разыгран блестяще.

— И что же в это время делал наш уважаемый генеральный управитель? — Сибиряков резко развернулся и ткнул в мою сторону пальцем. Я молча выдержал его взгляд. — Тот, кому мы, по его красивым столичным бумагам, доверили руководство⁈ Где он был, когда мои люди гибли от скобута и мороза⁈

Толпа зашумела, поворачивая головы в мою сторону.

— А я вам скажу, где! — гремел Сибиряков, входя в раж. — Он прохлаждался на теплом Амуре! Он пропадал в Маньчжурии! Пока здесь, в Сибири, вершилось настоящее, большое дело, он занимался всем, чем угодно, но не делами Общества! Я слал ему письма! Я молил о помощи, о совете, об указаниях! И что в ответ⁈ Ничего! Гробовое молчание!

Он снова картинно развел руками, изображая крайнюю степень обиды и недоумения.

— И вот теперь, — он понизил голос до трагического шепота, — когда все трудности позади, когда, благодаря моим усилиям, найдена богатейшая жила, сулящая нам многомиллионные барыши, этот господин является сюда! Является, чтобы собирать плоды с древа, которое он не сажал! Чтобы командовать и распоряжаться нашим с вами достоянием!

Он выпрямился, и его голос снова зазвенел металлом.

— Посему, господа акционеры, я и ставлю вопрос ребром! Можем ли мы и дальше доверять судьбу нашего дела человеку, который презрел свои прямые обязанности⁈ Я предлагаю избрать на его место человека дела, сибиряка, которому судьба нашего Общества…

Раздались жидкие, но одобрительные аплодисменты его сторонников. Наступал решающий момент: голосование.

Когда аплодисменты стихли, Сибиряков с самодовольной улыбкой занял свое место. Слово взял его стряпчий — юркий, похожий на хорька человек в очках, с цепким, неприятным взглядом. Он зачитал формальности и перешел к процедуре голосования.

— Первым, согласно реестру, голосует генеральный управитель, господин Тарановский, — монотонно проговорил он. — Количество принадлежащих ему акций…

— Я протестую! — раздался громкий голос Сибирякова. — Акции господина Тарановского не оплачены! Он не внес в уставной капитал ни копейки! А согласно закону, — он с победоносным видом посмотрел на стряпчего, — акционер, не оплативший свои паи, права голоса не имеет!

Стряпчий согласно кивнул.

— Совершенно верно, Михаил Александрович. Таким образом, голос господина Тарановского не учитывается.

По залу прошел торжествующий шепоток сторонников Сибирякова. Это был их первый, главный удар. Они собирались лишить меня права голоса, а затем спокойно растерзать. Я смотрел на их самодовольные лица и ждал, пока шум утихнет.

— Господин стряпчий, — сказал я спокойно, поднимаясь со своего места, — вы, кажется, невнимательно читали Устав нашего Общества. Тот самый, который, между прочим, составлял я.

Он удивленно посмотрел на меня из-под очков.

— Будьте любезны, — продолжал я все тем же ровным, презрительным тоном, — соблаговолите открыть Учредительный договор на третьей странице и зачитайте вслух пункт седьмой. «О вознаграждении учредителя».

Стряпчий, что-то бормоча, зашуршал бумагами. На его лбу выступила испарина. Он нашел нужный пункт, пробежал его глазами, и лицо его вытянулось.

— Читайте! — приказал я. — Вслух, чтобы все господа акционеры слышали.

— «В качестве вознаграждения… — начал он запинаясь, — … за предоставленные сведения о местонахождении богатейших золотоносных россыпей на реках Витим и Бодайбо, а также за труды по учреждению Общества и получение Высочайшего соизволения, учредителю Общества, господину Тарановскому, выделяется из уставного капитала пакет в двадцать тысяч акций…»

— Дальше! — потребовал я.

— «…означенный пакет акций, — голос его упал до шепота, — считается полностью оплаченным… с момента основания компании…»

— Спасибо, — я оборвал его. — Думаю, теперь всем все ясно. Мои сведения, господа, оценены учредителями в два миллиона рублей. Именно эти сведения и есть мой вклад в капитал. Так что мои акции, в отличие от многих здесь присутствующих, не просто оплачены, а оплачены с лихвой. Напомню, устав компании одобрен высочайшим соизволением. Или кто-то недоволен решением Государя Императора? Или кто-то желает оспорить, что золото на Бодайбо есть?

Я обвел зал тяжелым взглядом. Сибиряков сидел багровый, глядя в стол. Он, в своем стремлении захватить власть, совершенно забыл об этом пункте. Теперь эта юридическая «мина», заложенная мной и Изей еще в самом начале, сработала самым драматическим образом.

— Итак, господин стряпчий, — заключил я. — Двадцать тысяч акций, два миллиона рублей. Голосую против смещения генерального управителя. Запишите в протокол.

Сибиряков, побагровевший от злости, вскочил.

— Два миллиона! Всего два! А у нас с Аглаей Степановной — три! Большинство за нами! — проревел он, обращаясь к залу. — Ставлю на голосование!

Стряпчий, оправившись от унижения, уже был готов начать процедуру. Но я снова поднял руку.

— Не торопитесь, господин стряпчий. Я еще не закончил.

Все взгляды снова обратились ко мне.

— Помимо учредительского пакета, — сказал я медленно, наслаждаясь каждым словом, — вчера, ввиду сложившихся чрезвычайных обстоятельств, я счел своим долгом укрепить свои позиции в Обществе. И выкупил еще один пакет акций. Семь тысяч штук.

В зале повисла гробовая тишина. Я видел, как лицо Сибирякова из багрового стало пепельно-серым.

— Откуда⁈ — выкрикнул он. — Какие еще акции⁈ Это мошенничество!

— Никакого мошенничества, Михаил Александрович, — я с холодной усмешкой посмотрел на него. — Это тот самый пакет, который мы зарезервировали для московского купца Кокорева. Но, поскольку до Кокорева теперь далеко, я счел за благо выкупить часть его доли самостоятельно. Для блага Общества, разумеется.

Ия я небрежно бросил на стол перед стряпчим квитанцию из Иркутской конторы Государственного банка о внесении на счет Общества семисот тысяч рублей — разумеется, тех самых, что я выручил за амурское золото и с такими приключениями вез в Иркутск. Стряпчий взял бумагу дрожащими руками, бегло осмотрел и развел руками: подделать такой документ, да еще и в столь краткий срок, было невозможно.

— Итого, господин секретарь, — подвел я итог, — к моим двум миллионам прошу прибавить еще семьсот тысяч.

Но это был еще не конец. В этот самый момент со своего места медленно поднялся Никифор Семенович Лопатин. Все с удивлением посмотрели на него. Он был известен как чаеторговец, акционер нескольких пароходств, но о его участии в «Сибирском Золоте» никто не слышал.

— Господин председатель, — солидно прокашлявшись, обратился он к Сибирякову. — Позвольте и мне слово молвить. Я человек в вашем Обществе новый, давеча лишь намедни вступил. Но тоже имею кой-какой интерес.

Он неторопливо подошел к столу секретаря и положил рядом с моей квитанцией свои бумаги.

— Вот-с. Имею честь владеть тремя тысячами акций вашего уважаемого Общества. На триста тысяч рублей. — Он сделал паузу и добавил с лукавой улыбкой: — Также из пакета господина Кокорева. Только вчера приобрел у господина Тарановского. Все честь по чести, оплачено сполна. Вот и квитанция имеется.

На Сибирякова было жалко смотреть: он вцепился в подлокотники кресла, а челюсти его сжались до скрипа. Его блицкриг провалился, сценарий собрания рушился на глазах. Вместо растерянного мальчика для битья перед ним стоял противник, за одну ночь переигравший его по всем статьям. Но он был опытным бойцом, которого так просто не сломать. Быстро придя в себя, он самоуверенно улыбнулся:

— Это ничего не меняет, господин Тарановский! — заявил он громко, поднимаясь, чтобы все его слышали. — Три миллиона на вашей стороне. Три миллиона — на нашей. Равенство! А это значит, — он обвел зал торжествующим взглядом, — что решающий голос будет за кем? За нашими уважаемыми земляками-иркутянами! За теми, кто вложил в это дело свои кровные тысячи! Что скажете, господа? Кому вы больше верите — сибиряку, который здесь родился и вырос, или заезжему столичному комбинатору?

По залу прошел одобрительный гул. Он был прав. Мелкие акционеры, которых он успел «обработать», скорее всего, проголосуют за него. Он уже готовился поставить вопрос на голосование, предвкушая победу.

— Господин секретарь, приступайте! — приказал он стряпчему.

Стряпчий прокашлялся и объявил:

— Голосует господин Рекунов от имени акционера Верещагиной Аглаи Степановны. Двадцать тысяч акций, два миллиона рублей.

— Против господина Тарановского! — четко, по-военному, произнес Рекунов.

— Голосует господин Сибиряков Михаил Александрович. Десять тысяч акций, один миллион рублей.

— Против! — проревел Сибиряков.

— Голосуют…

— Я протестую!

Мой голос, холодный и ровный, разрезал торжествующую атмосферу, как нож вспарывает брюхо кеты. Все головы, как по команде, повернулись ко мне.

В зале наступила звенящая тишина.

Глава 20

В зале повисла тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая лишь возмущенным сопением Сибирякова. Мой протест, брошенный в самый неподходящий для него момент, смешал все карты.

— На каком основании вы протестуете⁈ — наконец проревел он, приходя в себя. — Закон на моей стороне! Мои акции оплачены сполна!

— В этом-то я и сомневаюсь, Михаил Александрович, — ответил я спокойно, делая шаг вперед. Я обратился не к нему, а к бледному, как полотно, стряпчему. — Господин секретарь, у вас должны быть все копии договоров, заключенных Обществом. Будьте любезны, найдите мой личный договор с господином Сибиряковым о продаже ему пакета акций на один миллион рублей.

Стряпчий, дрожащими руками, зарылся в кипе бумаг. Сибиряков смотрел на меня с недоумением, пытаясь понять, какую игру я затеял. Наконец, нужный документ был найден.

— Прекрасно, — кивнул я. — А теперь, будьте добры, зачитайте вслух пункт третий. Тот, что о цене.

— «Цена за одну акцию номиналом в одну тысячу рублей… — начал стряпчий, запинаясь, — … устанавливается в размере… двух тысяч рублей…»

— То есть вдвое дороже номинала, — громко, чтобы слышали все в зале, подытожил я. — Как вы понимаете, господа, — я обвел взглядом ошеломленных акционеров, — цена для разных покупателей может быть разной. Те, кто стоял у истоков, рисковал вместе с нами, получали акции по номиналу. А те, кто, подобно господину Сибирякову, сначала пытался разрушить наше дело, а затем решил вскочить в уходящий поезд, когда запахло миллионной прибылью, — платят за входной билет. И платят дорого. Впрочем, для вас, господа, это не внове: ведь мелкие акционеры платили по тройной цене. Не так ли?

Легкий шепот пробежал по залу: конечно же, всеприсутствующие прекрасно знали, что после того как сведения о золотоносных месторождениях Витима перестали быть тайной, цена акций взлетела до небес, и сейчас на вторично рынке их продают по цене в 5 раз выше номинала.

Я снова повернулся к стряпчему, который смотрел на меня уже с откровенным ужасом.

— Итак, господин секретарь. Мы имеем договор, по которому господин Сибиряков обязался уплатить за свой пакет в десять тысяч акций два миллиона рублей. По моим сведениям, на счет Общества от него поступил лишь один миллион. Верно?

— В-верно, — пролепетал тот.

— Прекрасно. Таким образом, внесенный им миллион покрывает покупку лишь половины его пакета. То есть пяти тысяч акций на сумму пятьсот тысяч рублей по номиналу. Вторая же половина акций остается неоплаченной. И, согласно уставу и закону Империи, права голоса не дает.

Эффект от моих слов был подобен взрыву. Сибиряков вскочил, опрокинув кресло.

— Это грабеж! Мошенничество! Я буду жаловаться генерал-губернатору! В Сенат! — ревел он, брызгая слюной.

— Успокойтесь, Михаил Александрович. Все строго по договору, который вы сами и подписали, — я с холодной усмешкой смотрел на его побагровевшее от ярости лицо. — Ах, да. Совсем забыл: поскольку вторые пятьсот тысяч от вас так и не поступили, я, как продавец, вчера воспользовался своим правом расторгнуть сделку в этой ее части. И обратился в суд! Вот, соблаговолите ознакомиться.

И я небрежно бросил на стол еще одну бумагу — копию иска о расторжении договора продажи акций с Сибиряковым.

В зале начался настоящий хаос. Стряпчий, понимая, что ситуация окончательно вышла из-под контроля, что-то залепетал и, стукнув молоточком, объявил длительный перерыв «для юридических консультаций».

Пока нотариусы и юристы, обложившись бумагами, пытались распутать этот узел, в зале началась другая, не менее важная битва. Никифор Лопатин, сияя от восторга, тут же ринулся в гущу мелких акционеров.

— Видали, мужики⁈ — гремел его бас. — Как наш Тарановский этого медведя на рога поднял! Вот это хватка! Вот это голова!

Он ходил от одной купеческой группы к другой, хлопал их по плечам, убеждал, агитировал, обещал золотые горы. Я видел, как под его напором меняются лица, как в глазах появляется азарт и уважение. А дельный человек этот Лопатин!

Перерыв тянулся почти час. Наконец, в зал вернулся бледный, как смерть, стряпчий в сопровождении нотариусов. Он прокашлялся и, не глядя в сторону Сибирякова, дрожащим голосом объявил: протест господина Тарановского признан законным. Акции господина Сибирякова, подлежащие голосованию, составляют пакет в пять тысяч штук.

Сибиряков сидел, вцепившись в подлокотники кресла, его лицо было каменно-неподвижным. Когда пришла его очередь голосовать, он лишь глухо выдавил: «Против». Казалось, партия была сделана. Но я знал, что это не так. Решающим был голос «болота» — мелких акционеров. Если все они дружно поддержат Сибирякова, он еще может победить. И перед тем, как они начали голосовать, я снова взял слово.

Выйдя на середину зала, я выразительно огляделся по сторонам. Шум голосов смолк. В мою сторону прозвучало немало обвинений — пришло время на них ответить.

— Господа! — начал я, и мой голос, спокойный и твердый, заставил всех окончательно замолчать. — Вы только что слышали обвинения господина Сибирякова в том, что я, якобы, бросил дела Общества на произвол судьбы. Это — наглая ложь.

Я сделал паузу, обводя зал тяжелым взглядом.

— Да, меня не было в Иркутске. Я был там, где куется наше будущее богатство. Я застолбил за нами участки, которые принесут нам миллионы. Я привез на эти земли геологов, которые уже сейчас составляют детальную карту наших сокровищ. Я улаживал вопрос с августейшими особами. Мною заказано оборудование! А что касается текущей деятельности, — я повернулся к Сибирякову, — снабжения, провианта, организации работ… то именно для этого вы, Михаил Александрович, и были привлечены в качестве исполнительного директора! Это была ваша прямая задача! И эти ваши крокодиловы слезы по поводу трудностей — это лишь попытка свалить на меня собственную нераспорядителность и некомпетентность!

По залу прошел гул, кто-то крикнул: «Верно!».

— Год назад, — я повысил голос, — Его Императорское Высочество Великий князь Константин Николаевич облек меня высочайшим доверием. Он сделал это не потому, что ему приглянулась моя физиогномия. Он сделал это во имя великой цели — создания в Сибири мощнейшей, современнейшей компании, которая будет добывать золото не дедовским кайлом, а силой машин, пара, взрывчатки и разума!

Шагнув к столу, я бросил на него толстую папку с бумагами.

— Пока господин Сибиряков жаловался на трудности, я действовал! Вот, господа, смотрите! Договор с Путиловским заводом на постройку паровых насосов для гидродобычи, которые будут смывать целые горы! Вот контракт с заводом Берда на паровую драгу — плавучую фабрику, которая будет черпать золото прямо со дна рек! А это, — я поднял еще одну пачку бумаг, — договоры с господином Нобелем на поставку динамита и с господином Лесснером — на постройку амальгамационных машин!

Я говорил с жаром, с увлечением, видя, как меняются лица купцов. Скепсис и недоверие сменялись изумлением, а затем — деловым азартом. Перед ними вставали картины будущего, — не только невероятных, почти фантастических прибылей, но и полного преобразования край — вот что сулили эти непонятные, но такие манящие слова.

— И все это золото, — я подошел к самому финалу, — нужно нам не для того, чтобы тупо набивать сундуки! Все вы знаете, какой удар по нашей кяхтинской торговле нанесли англичане со своими пароходами. Наша Сибирь может умереть! Но если мы, на наше сибирское золото, построим железную дорогу через всю страну, к океану, — мы победим! Грузы пойдут быстрее, чем морем! Это — новое золотое дно, куда более глубокое, чем все прииски на Бодайбо! Железная дорога в Китай — представите себе такое! Новый Шелковый путь, что уничтожит торговую монополию англичан на Востоке!

Я замолчал, переводя дух. Речь, отчасти бывшая чистой демагогией, произвела эффект. В зале стоял гул. Купцы, еще недавно видевшие во мне лишь наглого выскочку, теперь смотрели на меня как на пророка, открывшего им путь в землю обетованную. Теперь можно было начинать голосование.

Началось голосование. Напряжение в зале достигло предела. Стряпчий, бледный и потный, вызывал акционеров одного за другим. Голосовали открыто, поднятием руки, и я видел, как мои противники, Сибиряков и Рекунов, напряженно следят за каждым голосом, пытаясь подсчитать расклад сил.

Вернулись к голосованию. Сначала все шло предсказуемо — первыми голосовали мелкие иркутские купчишки, лично обязанные Сибирякову. Они, не колеблясь, поднимали руки против меня. Но затем наступил черед тех, кого успел «обработать» Лопатин. Его союзники, такие же крепкие, бородатые купцы, уверенно голосовали за сохранение моего поста. Силы были примерно равны.

Решающим, как я и ожидал, оказался голос «болота» — десятков мелких акционеров, чиновников, отставных военных, вложивших в наше дело свои скромные сбережения. Именно на них была рассчитана моя пламенная речь. И она сработала. Я видел их колеблющиеся, сомневающиеся лица, видел, как они перешептываются, как один, самый смелый, поднимает руку «за», и за ним, как по команде, тянутся другие. Они голосовали не за меня. Они голосовали за паровые драги, за динамит, за сказочные барыши, которые я им нарисовал.

Когда последний голос был отдан, в зале наступила звенящая тишина. Стряпчий, дрожащими руками, долго пересчитывал голоса, шурша бумагами, что-то бормоча себе под нос. Наконец, он поднял голову.

— По итогам голосования… — начал он, и его голос сорвался. Он прокашлялся и объявил уже громче: — С перевесом в шестьдесят пять тысяч рублей… пост генерального управителя сохраняется за господином Тарановским!

Зал взорвался гулом. Я победил. И пусть многие акционеры колебались, а победа висела на волоске, — но это была Победа.

Сибиряков, услышав результат, побагровел так, что, казалось, его сейчас ударит апоплексический удар. Он молча, не прощаясь, с силой оттолкнув преградившего ему дорогу купца, прошел к лестнице и скрылся в своих покоях на втором этаже.

А вот Рекунов не ушел. Он продолжал стоять в углу, прямой и невозмутимый. Когда я встретился с ним взглядом, он, к моему удивлению, едва заметно кивнул мне. В его глазах стояла задумчивая тень уважения. Он, как человек военный, по достоинству оценил мой маневр.

Но на этом все было не кончено. Едва стих шум, как меня тут же обступила толпа победивших акционеров. Их глаза горели азартом и любопытством.

— Господин Тарановский, а что это за машина такая… гидродобыча?

— А динамит? Это правда, что им можно горы взрывать?

— Просветите, амальгамация… это не вредно ли для здоровья?

И вновь я оказался в центре внимания. Показав Рекунову знаком, что я хотел бы с ним переговорить, я обратил свое внимание на акционеров. В сложившихся обстоятельствах игнорировать их было нельзя: ведь мое положение все еще было шатко. Пришлось, отставив в сторону радость победы, на ходу читать импровизированную лекцию по основам горного дела XXI века. И, глядя на их горящие, алчные лица, я понимал, что эта победа — лишь начало. Начало долгого пути, где мне придется не только воевать, но и учить, строить и вести за собой этих людей, разбуженных мной от вековой сибирской спячки.

Когда восторженная толпа акционеров наконец схлынула, и я смог выбраться на морозный воздух, на крыльце «Белого дома» меня уже ждал Рекунов. Он стоял, прямой и невозмутимый, как гранитный столб, и молча смотрел на заснеженную Ангару.

— Поздравляю с победой, Владислав Антонович, — сказал он, когда я подошел. В его голосе не было ни теплоты, ни враждебности.

— Победа — это когда враг разбит окончательно, а до этого еще далеко, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Я, Сергей Митрофанович, собственно, вот о чем хочу вас просить: будьте так добры, передайте Аглае Степановне одну вещь. Попытка захвата компании, учрежденной с Высочайшего соизволения, — это не просто коммерческий спор. В Петербурге это могут очень легко расценить как подрыв государственных интересов. Ей стоит со мной встретиться. Как можно скорее. Иначе, как генеральный управитель, я буду обязан доложить о произошедшем… куда следует. И последствия для нее могут быть самыми печальными. Вплоть до каторги.

На его лице не дрогнул ни один мускул, но я видел, как в глубине глаз мелькнула тень.

— Это все? — резко спросил он.

— Пока все. О прочем я буду говорить с Аглаей Степановной!

Он молча кивнул и, резко повернувшись, зашагал прочь, растворяясь в толпе.

— Ну и фрукт ты, Тарановский! — раздался за спиной восхищенный бас Лопатина, который вышел следом за мной. — Просто черт, а не человек! Так их всех умыть! Это же обмыть надо… Поехали к французу!

Но мне было не до веселья.

— Ты чего приуныл-то? Победили ведь! — удивился Лопахин, дружески хлопая меня по плечу.

— Победили, — согласился я. — А дальше что? Сибирякова теперь надо гнать из правления в шею, это ясно. Но кого ставить вместо него? Мне нужен человек, который будет на приисках за хозяйством смотреть. Надежный, толковый, честный. И чтобы в машинах толк знал, а не только в барышах.

Лопатин хитро прищурился.

— А что, если я тебе такого человека найду? У меня в пароходстве на Лене инженер один служит, Степан Басаргин. Молодой, да ранний. Из самого Петербургского горного института. У него руки по локоть в масле, а в голове — все шестеренки на месте. Готов хоть сейчас на край света ехать, лишь бы с настоящими машинами возиться. А снабжение, — он хлопнул себя по груди, — снабжение я могу и на себя взять. Мои пароходы по Лене ходят, дело знакомое.

— Ну, тогда — уговорил, черт языкастый. Пошли к французу!

В тот же вечер, в той же шумной ресторации, Лопатин познакомил меня с Басаргиным. Это был худощавый молодой человек в потертом студенческом сюртуке, с тонкими, нервными пальцами, настолько испачканными в машинном масле, что он, видно, не мог их отмыть. Он говорил мало, стеснялся своей неловкости, но когда я начал рассказывать ему о паровых насосах Путилова, о драге Берда и амальгамационных машинах Лесснера, его глаза за толстыми стеклами очков буквально загорелись. Он перебивал меня, задавал точные, профессиональные вопросы, на ходу набрасывая на салфетке эскизы и схемы. Я понял, что нашел своего человека. Настоящего технаря, одержимого своим делом, для которого жужжание шестеренок было слаще любой музыки.

Коротко переговорив, мы очень скоро сошлись во мнении, что в условиях Витима оптимальным способом добычи была бы паровая драга.

— … а драга, Степан Иванович, должна быть разборной, — говорил я ему, увлеченный не меньше его. — Чтобы ее можно было секциями доставить по мелководью, а собрать уже на месте.

Басаргин оторвался от салфетки, на которой уже набрасывал теоретический чертеж.

— Понтонная основа? — быстро спросил он. — А привод черпаковой цепи? Паровой? Какой мощности машину закладывать? И как решать проблему с устойчивостью при выемке грунта? Центр тяжести будет постоянно смещаться!

Его вопросы били не в бровь, а в глаз. Мысленно я улыбнулся: похоже, Басаргин уже сейчас, в этой прокуренной ресторации, мысленно собирал эту машину у себя в голове.

— Устойчивость решим балластными цистернами, — ответил я, входя в раж. — А что до мощности… Представьте себе, Степан Иванович. Нам нужно черпать со дна реки тонны песка и гравия. Круглосуточно. Нам нужна машина, способная заменить тысячу китайцев с лопатами.

— Боже мой… — выдохнул он. — Тысячу… Это же не просто машина, это плавучий завод! Я читал о подобных в американских журналах, про калифорнийскую лихорадку. Но чтобы у нас… в Сибири…

— Именно у нас, — я наклонился к нему через стол. — Мне нужен не просто инженер, который будет следить за тачками и лопатами. Мне нужен человек, который построит на Бодайбо самый современный, самый мощный дражный флот в мире. Который не побоится невиданных доселе масштабов. Вы — тот человек?

Не ответив, он бережно взял мою салфетку с эскизами, словно это была не заляпанная соусом тряпка, а правительственный указ, сложил ее и спрятал во внутренний карман своего сюртука.

— Когда выезжать, Владислав Антонович? — спросил он тихо, и по его тону я понял, что он уже мысленно пакует вещи.

— Как только Никифор Семеныч соберет обоз!

— За этим дело не станет. Пару дней — и все готово! — пообещал Лопатин. — А ты сам что ли тоже поедешь?

— Да. Видишь ли, Никифор Семеныч, — пояснил я, — история с акциями Сибирякова мутная.

— А то я не вижу! — хмыкнул тот. — Жулик он первостатейный.

— Дело не в том, что жулик. А в том, откуда у него так быстро нашелся лишний миллион. Свои капиталы он в обороте держит, в товаре, в пароходах. Чтобы выдернуть такую сумму, ему пришлось бы пол-Иркутска на уши поставить. А все прошло тихо…

Лопатин задумался, поглаживая бороду.

— Ты на что клонишь? — спросил он наконец.

— Я думаю, — сказал я медленно, — что он заплатил за свои акции не своими деньгами. А нашими. Вернее, нашими будущими. Я почти уверен, что во время своей «разведочной» экспедиции на Бодайбо он не только нашел богатую жилу, но и успел изрядно ее пощипать. Втихую. И именно этим, утаенным, краденым золотом он и расплатился!

Лопатин присвистнул.

— Вот это поворот… А доказать сможешь?

— Вот за этим я туда и еду, — ответил я. — Мне нужно провести на его «разведочных» участках ревизию. Найти скрытые шурфы, опросить людей, поднять бухгалтерские книги его артели. Устроить настоящее следствие. Если я докажу, что он вор, — ему не просто придется вернуть деньги. Ему светит каторга.

— Дело тонкое, — покачал головой купец. — Опасно. Он же там теперь хозяин, управляющий. Все его люди. Сожрут тебя и не подавятся.

— Поэтому я и еду сам, — сказал я. — Неофициально. Как представитель главного акционера с проверкой.

Лопатин загорелся. Идея уличить своего старого врага в воровстве пришлась ему по душе.

— Хорошо, — сказал он, ударив кулаком по столу. — Помогу, чем смогу. Люди нужны, чтобы допросить по-тихому, с пристрастием? Найду. У меня тут есть на примете пара бывших приставов, уволенных за излишнее рвение. Собаки цепные, любого развяжут. Обоз в дорогу снарядить? Сделаю в лучшем виде! Через неделю будешь готов к отъезду.

Я пожал его протянутую руку. Новый, опасный этап моей сибирской одиссеи только что начался. Путь на Амур снова откладывался. Теперь все мои мысли были там, на севере, в диком, заснеженном краю, который звался Бодайбо.

Глава 21

Глава 21

Победа на собрании оставила после себя странное послевкусие. С одной стороны — полный триумф: я отстоял свое место, поставил наглеца Сибирякова на место и заручился поддержкой акционеров. С другой — понятно было, что это лишь первый раунд. Война только начинается, из залов для собраний перемещаясь в судейские кабинеты и на глухие таежные тропы.

Нужно было действовать, и действовать быстро. Первым делом я подписал приказ о снятии Сибирякова с поста исполнительного директора. Вместо этого было учреждено 2 должности — управляющий по снабжению — им стал Лопатин — и технический управляющий — эту должность получил Басаргин. Первые несколько дней в Иркутске прошли в бешеной суете: вместе с Лопатиным мы мотались по городу, закладывая фундамент нашего будущего предприятия. Никифор Семенович, войдя в азарт, развил кипучую деятельность. Он нашел нам обоз для экспедиции на Бодайбо — два десятка крепких саней-розвальней с опытными возчиками. Он же привел ко мне двоих людей, которые должны были стать моими «глазами и ушами» в предстоящем расследовании.

Первый, Иванишин Петр Семенович, оказался немногословным, суровым господином с вислыми усами и тяжелым, бычьим взглядом бывшего городового. Он не задавал лишних вопросов, а лишь слушал, кивая, и по тому, как он держал руки — большие, тяжелые, — было видно, что он привык сначала действовать, а потом говорить. Второй, Никифоров Аполлодор Аркадьевич, был его полной противоположностью: седовласый, юркий старичок-балагур с хитрыми, вечно смеющимися глазками, бывший судейский крючкотвор, знавший все лазейки в законе и все тропки в человеческих душах. Идеальная пара: бульдог и лис.

Пока Лопатин закупал припасы, я решил заняться еще одним важным делом. Нашему Обществу нужна была контора. Постоянный штаб, символ нашего присутствия и власти в столице Восточной Сибири. Лопатин предложил несколько вариантов. Первый — старый деревянный дом на окраине — я отверг сразу. Второй, большой купеческий особняк в центре, показался мне слишком дорогим и кричащим, да и цена в сорок тысяч рублей показалась мне чрезмерной.

В итоге, по наводке все того же Лопатина, я остановил свой выбор на небольшом, но крепком каменном особнячке на берегу Ангары. Два этажа, толстые стены, сухие подвалы для кассы и архива — именно то, что нужно. Чтобы избежать лишних толков и будущих обвинений в растрате, я купил его на «свои», личные деньги, благо после сдачи золота и перепродажи акций их у меня было более чем достаточно. Удар по рукам, и у «Сибирского Золота» появился свой дом.

Далее нужно было провести ревизию финансовых средство. Я сидел в своем гостиничном номере, перебирая в голове цифры, и от их масштаба слегка кружилась голова. Арифметика выходила занятная. Уставной капитал Общества составлял семь миллионов, разделенных на семьдесят тысяч акций. Из них:

Два миллиона принадлежали Верещагиной, которая хоть и голосовала против меня, но деньги свои внесла исправно.

Один миллион был от Сибирякова. Заплатить за акции он должен был два миллиона, но внес только один. Поэтому 500 тыс. из них считались принадлежащими Обществу, а еще 500 тыс. — опять же моими собственными.

Еще один миллион внесли в Общество мы на пару с Лопатиным: он в преддверии собрания акционеров купил акций на 300 тысяч и я — на 700 тысяч. Миллион рублей серебром, соответственно, оказался на счете Общества.

И еще два миллиона принадлежали мне. В свое время я приказал Изе распродать последние 10 000 акций мелким акционерам по тройной цене. То есть в кассу Общества от них поступил один миллион, а еще два миллиона чистой прибыли легли в мой карман, спокойно дожидаясь меня на текущем счете Общества в Государственном банке.

Итого, на текущем счету Общества «Сибирское Золото» в Государственном банке сейчас должно было лежать три с половиной миллиона рублей Общества, и еще 2 с половиной — моих. Солидная сумма для начала. Да и не для начала — тоже!

В целом же мой личный баланс приближался к 3 миллионам. Кроме средств, лежащих на счетах Общества, но принадлежащих мне лично, у меня на руках оставалось примерно 230 тысяч денег, вырученных с продажи амурского золота. Кроме того, где-то в Петербурге наверняка уже накапало роялти от нашей динамитной сделки с Нобелем. Все это были мои деньги, которыми я мог распоряжаться как угодно, не отчитываясь ни перед каким собранием. Именно на них я купил особняк под контору, именно из этих средств я собирался финансировать закупку оружия и другие, особо деликатные операции. Я стал не просто управляющим. Я стал главным и самым богатым акционером своего же Общества, обладая не только контрольным пакетом, но и гигантским личным фондом для ведения войны. И Сибиряков, который думал, что борется с непонятным проходимцем, еще не догадывался, что на самом деле объявил войну магнату, равному с ним, а то и превосходящему его капиталами.

Вечером того же дня, когда я уже собирался отдохнуть, половой в гостинице доложил, что меня спрашивают американские господа. Не составляло труда догадаться, что это мои давнишние амурские знакомые, приехавшие-таки в Иркутск. Я спустился вниз. Кеннан, Баркли и их переводчик Кошкин сидели в холле, ожидая меня.

Я спустился вниз, в холл гостиницы. Американцы ждали меня. Кеннан, Баркли и их молодой спутник Мейнард сидели за столиком, а рядом, как всегда, находился переводчик Кошкин.

— Господа, прошу прощения за задержку, — сказал я, подходя к ним. — Был занят… делами акционерного общества.

Они с пониманием кивнули. Слухи о грандиозной битве за «Сибирское Золото» в «Белом доме» уже, без сомнения, гуляли по всему Иркутску.

— Господин Тарановский, — начал Кеннан через Кошкина, — мы недолго пробудем в Иркутске. Наша деятельность одобрена генерал-губернатором Корсаковым, и теперь нам предстоит долгий путь до Аяна — размечать трассу будущего телеграфа. Но перед отъездом полковник Баркли хотел бы вернуться к вашему… деликатному предложению!

Я посмотрел на полковника. Тот сидел, положив свою больную ногу на стул, и в его глазах был все тот же спокойный, дружелюбный интерес.

— Мы обсудили вашу просьбу, — продолжал Кеннан. — Компания «Вестерн Юнион», как я уже говорил, не торгует оружием. Но… полковник Баркли имеет старые связи в армии и среди промышленников. И он готов оказать вам частную услугу.

Я кивнул, показывая, что понимаю всю щекотливость момента.

— Пятьсот карабинов Спенсера и сто тысяч патронов к ним, — сказал я прямо. — Легенда — геологическое оборудование для ваших изыскательских партий в Маньчжурии. Доставка в порт Циндао. Дальше я заберу сам. Какова цена?

Полковник назвал сумму: двадцать одна тысяча долларов золотом, или около тридцати тысяч рублей серебром. Цена была изрядной, но вполне справедливой для такого товара и таких рисков.

— Я согласен, — сказал я без торга.

Но тут же возникла проблема. Как передать такую огромную сумму наличными в Америку? Ни у кого из местных банкиров не было налаженных каналов для таких трансокеанских операций. До СВИФТ еще далеко…

— Все проще, мистер Тарановский, — усмехнулся Кеннан, выслушав мои опасения. — Мы — телеграфная компания. Мы умеем передавать не только слова, но и деньги!

Схема оказалась до гениальности простой. Прямо сейчас, из иркутской телеграфной конторы, полковник Баркли отправит шифрованную депешу в головной офис «Вестерн Юнион» в Сан-Франциско. Там его доверенное лицо получит приказ и начнет действовать. А я, в свою очередь, здесь, в Иркутске, выпишу переводной вексель на означенную сумму на имя компании «Вестерн Юнион» в одном из местных солидных банкирских домов. Американцы смогут получить по нему деньги здесь, в рублях, на свои текущие расходы по экспедиции. Чистая, почти легальная сделка.

— Отлично, — согласился я. — Я выпишу вексель на банкирский дом купцов Басниных. Их векселя имеют хождение даже в Петербурге!

— И последнее, — сказал я, когда мы уже прощались. — Полковник, если эта партия придет вовремя и товар будет качественным, — готовьте следующую. Тысяча стволов. И соответствующее количество патронов.

В глазах Баркли мелькнуло уважение. Он видел теперь во мне не просто случайного покупателя, а крупного, серьезного клиента.

— Будет сделано, мистер Тарановский, — ответил он через Кошкина. — Можете на меня положиться.

Мы ударили по рукам. Огромная, сложнейшая операция, которая должна была сделать мою маньчжурскую армию непобедимой, была запущена простой телеграммой из заснеженного Иркутска.

Наконец, все дела в Иркутске были улажены. Сделка с американцами заключена, контора куплена, обоз снаряжен. Установился санный путь. И вот в один из морозных ноябрьских дней, когда над Ангарой стоял густой пар, а свежевыпавший пушистый снег скрипел под полозьями, наш караван тронулся в путь.

Впереди ехал я, вместе с Лопатиным и нашими «сыщиками», Иванишиным и Никифоровым, в легких крытых санях-кошевах, запряженной тройками крепких лошадей. За нами тянулся обоз — два десятка груженых доверху саней-розвальней, которые везли припасы, инструмент и полсотни нанятых Лопатиным рабочих для приисков. Молодой инженер Басаргин ехал на одной из передних подвод. Его раскрасневшееся от мороза лицо выражало мальчишеский восторг — он наконец-то ехал к настоящему делу, к своим приискам и машинам. Между санями сновала моя охрана из казаков.

Первый этап пути, до селения Качуг на верхней Лене, был самым легким. Мы шли по Якутскому почтовому тракту — широкой, уезженной дороге с почтовыми станциями, где можно было менять лошадей и обогреться. Но в Качуге цивилизация кончилась. Дальше на север, вдоль великой сибирской реки, уходила лишь едва заметная санная тропа.

Лена еще не встала. По ее темной, свинцовой воде шла шуга — ледяная, хрустящая каша, которая делала невозможным любое судоходство. Я смотрел на эту мрачную, враждебную стихию и думал о том, как же Сибиряков умудрялся снабжать свои артели.

— Обозами возит, как же еще, — пояснил мне Басаргин, к которому я обратился с этим вопросом. Мы ехали рядом, и молодой инженер, оказавшись в своей стихии, преобразился, из застенчивого юноши превратившись в уверенного специалиста. — От Качуга до самого Витима, почитай, полторы тысячи верст. И все — на лошадях. Зимой, по санному пути. Золотой выходит хлебушек, Владислав Антонович. Золотой.

— А по Ангаре разве пароходы не ходят? — спросил я. — Она ведь куда полноводнее Лены в верхнем течении! Довезли бы груз до Усть-Уды, оттуда телегами — до Жигарево, а там по Лене до самого Бодайбо…

— Пороги, — коротко ответил он. — Падун, Пьяный… десятки их. Пройти их пароход, конечно, может — по крайней мере, в большую воду — но вот обратно уже не вернется. Так что покамест у нас пароходы только по Байкалу и ходят. Потому этот путь вдоль Лены — единственная дорога в эти края. Трудная, длинная, но единственная!

Я слушал его, смотрел на эту огромную реку, на тысячи верст бездорожья, а в голове уже сама собой рождалась новая, дерзкая идея. Местные жители привыкли полагаться на водный транспорт и сани, но плохо представляют возможности железных дорог. А ведь это — оптимальный, всесезонный способ передвижения! Тот, кто сможет укротить это пространство, станет настоящим хозяином этого края.

— А что, если… — сказал я задумчиво, обращаясь к Лопатину, который дремал, укутавшись в тулуп. — Что, если построить дорогу?

— Какую еще дорогу? — не понял он.

— Железную. От Иркутска до Качуга. Или, по иному — от Усть-Уды дальше, до Жигалово, где Лена уже совсем полноводная. Короткую ветку — верст триста-четыреста. Чтобы грузы можно было везти не на лошадях, а на паровозе.

Лопатин, до этого сонный и апатичный, вдруг сел прямо. Сон с него как рукой сняло. Он уставился на меня, и его глаза, обычно хитрые и насмешливые, округлились от изумления. Он, купец, чья жизнь зависела от транспорта, от скорости доставки и стоимости фрахта, в один миг осознал весь масштаб моего замысла.

— Господи… — выдохнул он. — Железная дорога… до Лены… Да ты… ты понимаешь, что это значит⁈

— Понимаю, — усмехнулся я.

— Да вся торговля с Якутском, со всей Леной, будет наша! — он аж закричал басом, вскочив на ноги и едва не вывалившись из саней. — Весь север! Золото, пушнина, рыба — все пойдет по этой дороге! Это же… это же не просто золотое дно! Это лучше чем Бодайбо! Это Эльдорадо, чтоб меня черти взяли!

Он смотрел на меня с суеверным ужасом и восторгом, как на пророка или безумца. А я смотрел на замерзающую сибирскую реку и видел перед собой лязгающие по рельсам колеса паровозов, дым из труб и бесконечные составы, везущие на север людей и машины, а на юг — золото и иные товары. Это была не мечта. Это был план.

Дальнейший путь по Ленскому тракту превратился в бесконечную, монотонную борьбу со стихией. Начались метели. Белая, колючая мгла застилала мир, и мы часами двигались почти вслепую, рискуя сбиться с пути и замерзнуть в бескрайней тайге. По ночам выли волки, их голодные стаи кружили вокруг наших стоянок, и казакам приходилось жечь костры и стрелять в воздух, чтобы отогнать серых хищников.

Обоз двигался мучительно медленно. Тяжелые, груженые сани то и дело увязали в сугробах, лошади выбивались из сил. На одном из привалов, поняв, что так мы доберемся до Бодайбо только к весне, я принял решение ускориться.

— Лопатин, — сказал я купцу. — Ты остаешься за старшего. Веди обоз потихоньку, не торопясь. А я с десятком казаков и господами «следователями» поеду вперед, налегке. На перекладных. Мне нужно быть там как можно скорее.

Дальнейшая наш путь превратилась в череду коротких, лихорадочных перегонов от одной захудалой почтовой станции до другой. Мы меняли лошадей, глотали обжигающий чай и снова неслись вперед, в снежную круговерть.

Наконец, на исходе второй недели пути, мы добрались. Бодайбинские прииски встретили нас дымом из сотен труб, лаем собак и скрипом воротов. Это был настоящий муравейник, раскинувшийся в широкой, заснеженной долине. Десятки артелей, сотни людей, привлеченных слухами о фарте, копошились в мерзлой земле. Кто-то работал на нашем, застолбленном участке, но были и те кто пытался искать что-то самостоятельно в стороне.

Первым делом я разыскал свою разведочную партию, — ту самую, что вез из Петербурга. Они разбили лагерь чуть в стороне от общей суеты. Руководил ими бывший преподаватель Горной академии Василий Константинович Лемешев, что погнался в свое время за золотым рублем и поехал с нами в Сибирь.

— С прибытием, Владислав Антонович! — встретил он меня с нескрываемой радостью. — А мы уж думали, вы про нас и позабыли!

— Забудешь про вас! — ухмыльнулся я. — Неужели все подземные богатства медведям оставить? Ну, давайте, хвалитесь — что удалось отыскать?

В его избе, заваленной картами и образцами породы, Василий Константинович выложил мне результаты их работы.

— Золото здесь есть, — он ткнул в карту костлявым пальцем. — И его много. Очень много. Вся долина — это, по сути, одна гигантская золотоносная россыпь. Но самое богатое место… вот оно.

Он указал на один из участков.

— Мы провели там шурфование, — продолжал профессор. — И результаты превзошли все ожидания. Пласт богатейший. Песок такой, что его хоть сейчас в казну сдавай. Господин Сибиряков приезжал, велел сразу работы тут начинать. И, судя по всему, уже самые сливки снял!

— Сколько, по-вашему, он мог успеть намыть за лето? — спросил я.

Василий Константинович пожал плечами.

— Трудно сказать точно. Артель свою привез — она у него большая, человек сто. Работали споро. Думаю, пудов пятьдесят, а то и шестьдесят, взяли без особого труда.

Цифра почти в точности совпала с той, что была в моих расчетах. Картина прояснялась.

— И это еще не все, — добавил Лемешев. — Его рабочие, пока начальства не было, мыли и для себя, втихую. Мои люди с ними говорили. Говорят, почти у каждого свой «кулёк» припрятан. Если их всех опросить…

На это я лишь мрачно кивнул. Теперь я знал, что делать. Нужно было лишь заставить их развязать языки.

На следующее утро я начал действовать. Вызывать к себе всю артель Сибирякова и устраивать допрос было глупо и опасно. Они бы тут же сговорились, замкнулись и слова бы из них никто не вытянул. Страх перед местью бывшего хозяина был сильнее любой правды. Нужен был другой подход.

Его предложил старик Никифоров. Бывший судейский, он знал толк в человеческих душах и умел находить ключик к любому замку.

— Пряником их надо, Владислав Антонович, пряником, а не кнутом, — хитро прищурился он, выслушав мой план. — Ты им… объяви награду! Якобы «за усердие». Они сами все и расскажут!

Мы так и сделали. Я приказал собрать всех рабочих сибиряковской артели. Они вышли, хмурые, настороженные, ожидая чего угодно — расчета, выселения, а то и драки. Я вышел к ним вместе с Никифоровым и двумя казаками, которые для острастки несли тяжелый, окованный железом сундук с нашей казной.

— Мужики! — начал я громко, чтобы слышали все. — Слыхал я, вы тут летом не зря время теряли. Работали на совесть, жилу богатую нашли. Так вот, по справедливости, за такую удачу премия вам всем полагается!

По толпе прошел удивленный шепот.

— Посему, — продолжал я, — я объявляю: за каждый золотник золота, что был намыт на этом участке с самого начала работ, лично от себя выдаю премию! Полтину серебром за золотник!

Они молчали, не веря своим ушам. Полтина за золотник — это, вообще-то, бешеные деньги.

— Но как же мы считать будем? — раздался недоверчивый голос из толпы.

— А вот для этого мне и нужны ваши показания, — тут же подхватил Никифоров, выходя вперед. — Будем опрашивать каждого. По совести. Сколько намыл, сколько начальству сдал. Врать нет смысла. А чтобы счет был точным, особенно надеемся мы на мастеров-вашгердеров. У них-то, людей ученых, всяк золотник в книжечке записан, для памяти. Им и премия особая будет! А еще — всем по пол-штофа водки!

Этот ход оказался удачным: ведь я обещал не наказать за утайку, а наградить за правду. И, главное, я противопоставил простых рабочих их мастерам, у которых был точный учет.

Началось следствие. Мы вызывали рабочих по одному в контору, и они, подстегиваемые жадностью и понимая, что правду все равно узнают от других, начали говорить. Водка и обещание награды вскоре развязали языки, да так что мои «следователи» — Иванишин и Никифоров — только и успевали очинять перья, записывая из показания. Особенно ценными, как и ожидалось оказались сведения мастеров-вашгердеров — тех, кто отвечал за работу промывочных машин. После долгих уговоров и обещания полной безопасности, они принесли свои заветные, засаленные записные книжки.

Вечером, когда мы с Никифоровым свели все цифры, картина стала ясна. Черным по белому, в показаниях десятков людей, сходившихся до последнего золотника, было записано: за лето артель Сибирякова добыла пятьдесят три пуда золота.

Я посмотрел на итоговую цифру, затем — на официальную ведомость, которую Сибиряков подал в Правление, отчитываясь за расходы на экспедицию. В ней значилось лишь восемь пудов, якобы намытых в ходе «разведки».

Остальные сорок пять пудов — почти семьсот килограммов чистого золота — он просто украл. У Общества. У меня. И все доказательства были у меня в руках. Теперь оставалось только предъявить их вору.

Глава 22

Глава 22

Пока мои «следователи» с вкрадчивой жестокостью рыли землю, допрашивая людей Сибирякова, я ждал. Три дня. Три бесконечных, тягучих дня я сидел маясь от скуки в промерзшей избе, которую наспех очистили для меня. Я не выходил, чтобы не спугнуть людей раньше времени. Слушал их короткие, полные недомолвок доклады и часами смотрел на карту приисков, где каждый участок, отмеченный крестом, был не просто отметкой, а шрамом, свидетельством воровства моего «компаньона». Злость, горячая и бесполезная, давно прошла, сменившись холодным, расчетливым азартом охотника, загоняющего зверя.

Наконец, на четвертый день, дозорный доложил: с юга идет большой обоз. Лопатин и Басаргин прибыли.

Пришло время действовать.

Я приказал собрать всех рабочих на главном плацу. Они вышли из бараков — сотни угрюмых, заросших бородами мужиков в рваных тулупах, — и сбились в молчаливую, враждебную толпу, от которой пахло потом, немытым телом и застарелым отчаянием. Люди Сибирякова. Его охрана, верные десятники с наглыми, бычьими затылками, сбились в отдельную группу у конторы, поигрывая рукоятями ножей и бросая на меня вызывающие взгляды.

Я вышел на крыльцо. Рядом со мной — мои казаки, расставившие винтовки так, чтобы вся площадь была под прицелом, Никифор Лопатин, красный и возбужденный, как на ярмарке, и молодой инженер Басаргин, бледный и сосредоточенный.

— Мужики! — мой голос прорезал напряженную тишину. — Кто не был на прошлой сходке, сообщаю: я — Тарановский. Генеральный управитель общества «Сибирское Золото». Настоящий хозяин общества и этих земель.

Толпа недовольно загудела, как растревоженный улей.

— Да, я слышал что у вас тут голодно. Приехал вот разбираться. И разобрался. И теперь я вам скажу, почему вы голодаете! — я повысил голос, перекрывая их ропот. — Потому что господин Сибиряков, которого вы считали хозяином, — вор! Он обкрадывал не только меня. Он обкрадывал вас! С каждого пуда муки, который отправлялся на этот прииск, несколько фунтов осело в его карманах! Каждая копейка, сэкономленная на ваших рваных тулупах, пошла на оплату его дел в Иркутске!

Я сделал паузу, давая словам дойти до них.

— С этого дня власть здесь меняется. За воровство и самоуправство господин Сибиряков смещен со всех должностей. Управлять приисками отныне будут эти люди. — Я указал на своих спутников. — Никифор Семенович Лопатин — он будет отвечать за снабжение. Уж поверьте, с ним вы забудете, что такое пустые щи. А это — Степан Иванович Басаргин. Главный инженер. Он привезет сюда такие машины, что вы рты откроете.

Затем я повернулся к охране Сибирякова.

— А вы, — сказал я холодно, — уволены. Сдавайте оружие и убирайтесь. На ваше место заступают люди господина Лопатина.

Не все были довольны. Я видел, как сверкнули злые глаза у десятников, как напряглись их плечи. Но против десятка моих казаков, державших ружья наизготовку, они не пошли. Переворот прошел почти бескровно.

Но это был только первый акт. Пока я говорил, люди Лопатина действовали. Они оцепили бараки и начали обыск. Через полчаса, когда толпа все еще гудела, переваривая новости, перед конторой выросла гора улик: мешочки с утаенным золотым песком, спрятанные под нарами, за печками, закопанные в земляном полу.

Рабочие замерли. В их глазах появился ужас. За утайку золота полагалась каторга.

— Я знаю, что почти каждый из вас воровал, — сказал я тихо, но так, чтобы слышали все. — Воровал, потому что вам не платили. Потому что вы были голодны.

Люди понурили головы.

— Вас всех можно брать и отправлять на каторгу. Но я не буду давать этому делу ход. Но взамен каждый из вас даст правдивые показания против Сибирякова. И еще одно. — Я обвел взглядом гору золота. — Все это считается вашим вознаграждением. Тем самым, что вам задолжали. Разделите поровну. И больше так не делайте. Кого замечу — отправлю на Кару. Будете там точно также как и здесь, копать золото, но не за жалование, а за пайку!

Следующие несколько дней прииск гудел, как растревоженный улей. Мои «следователи» не спали сутками. Они не только опросили каждого рабочего, но и провели полную ревизию. Подняли все бумаги, пересчитали каждый гвоздь. Чтобы придать делу официальный ход, я отправил гонца в село Витимское, к становому приставу, с просьбой прислать урядника для составления протокола.

Вечерами я сидел с Басаргиным над картами.

— Нам нужно больше ртути, Владислав Антонович, — говорил он, и его глаза за толстыми стеклами очков горели азартом. — Больше «миасских чаш» для амальгамации. И динамит! Я читал о нем в Ведомостях! С ним мы сможем вскрывать скальную породу! Но главная моя надежда — паровые драги. Только очень уж они велики… Как их доставить сюда?

— Я подумаю, как доставить сюда эти махины, Степан Иванович, — обещал я. — Это нелегко, но возможно.

Наконец, следствие было закончено. Все бумаги — протоколы допросов, ревизионные акты, заверенные подписью и печатью казачьего урядника — были собраны в толстую папку. Оставив Басаргина наводить новый порядок, я забрал добытое за время ревизии золото — восемь пудов, — своих «следователей» и выехал обратно в Иркутск. Теперь у меня на руках были не просто подозрения. У меня был приговор для Сибирякова.

Обратный путь из Бодайбо был не гонкой, а тяжелым, изнурительным путем. Дорог здесь не было — лишь направления. Почтового тракта не существовало в природе. Наш маленький обоз — несколько розвальней с запасом фуража и провианта — медленно, как черепаха по ледяной корке, полз через заснеженную, безмолвную тайгу.

Дни сливались в один нескончаемый скрип полозьев и пар, валивший из ноздрей уставших лошадей. Ночевали либо под открытым, усыпанным ледяными звездами небом, у жадного, рычащего костра, либо в редких, разбросанных на десятки верст друг от друга зимовьях — крошечных, вросших в землю избушках, пропитанных запахом старого дыма, прелой хвои и одиночества.

Со мной ехали мои «следователи» и трое самых смелых рабочих — ключевые свидетели, которых я, по сути, вырвал из лап Сибирякова. Они жались друг к другу, кутаясь в тулупы, и в их глазах я видел смесь страха и отчаянной надежды. Я вывез их, пообещав защиту, и теперь их жизни, так же как и моя, висели на волоске.

В один из вечеров, когда мы сидели в тесноте охотничьей заимки, и огонь в чугунной печурке отбрасывал пляшущие тени на бревенчатые стены, я разложил на столе бумаги — протоколы, показания, ревизионные акты.

— С этим, Никифор Семеныч, — сказал я Лопатину, — мы его не просто сместим. Мы его зароем. Это каторга.

Лопатин, прихлебывая горячий чай из жестяной кружки, лишь тяжело вздохнул.

— Не торопись радоваться, Владислав Антонович, — пробасил он. — Бумаги — дело хорошее. А в Сибири бумага — что снег. Сегодня есть, а завтра растаял, и следа не осталось.

— Что ты хочешь сказать? — нахмурился я. — У нас показания, заверенные урядником. Прямые улики в воровстве!

— А я тебе скажу, что у Сибирякова в Иркутске, — Лопатин загнул один толстый палец, — треть чиновников в долгу, как в шелку. Другая треть, — он загнул второй палец, — ждет, кому бы подороже продаться. А третья, — он усмехнулся, — это он сам и есть. Сибиряков — это не просто купец. И ты собрался его судить в его же берлоге.

Он отхлебнул еще чая, помолчал.

— Думаешь, он сидеть будет и ждать, пока ты его за жабры возьмешь? Да он этих твоих свидетелей, — он кивнул на сбившихся в кучу рабочих, — или купит с потрохами, или в Ангаре утопит, и концов не найдешь. И даже твой иск по акциям… Он занесет судье столько, что тот признает твой договор простой бумажкой, а тебя — мошенником.

Кровь отхлынула от моего лица. Я был так уверен в своей правоте, в силе закона, который я так тщательно изучал. Но Лопатин говорил о другом законе. О законе тайги, который я, казалось, уже начал понимать.

— Что предложишь? — глухо спросил я, устраивать стрельбу не хотелось, это и по мне может ударить.

— Идти выше, — просто ответил купец. — К самому главному медведю. К генерал-губернатору Корсакову. Только он может такого, как Сибиряков, приструнить. Если захочет. А чтобы захотел, ему надо не просто бумаги показать. Ему надо доказать, что ты — сила поважнее Сибирякова будешь. Что с тобой выгоднее дружить, чем ссориться.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Поэтому, Владислав Антонович, медлить нам нельзя ни дня. Как только доберемся до Иркутска — надо действовать. Быстро и решительно. Иначе этот медведь проснется. И тогда он сожрет и нас, и все твои бумаги.

На это я лишь оскалился. Много кто пытался меня сожрать, да… Господину Сибирякову придется занять очередь!

Мы въехали в Иркутск, когда зима уже взяла город в мертвую хватку. Стоял мороз не менее 40 градусов, снег под полозьями розвальней даже не скрипел, а как будто звенел. После дикого, чистого безмолвия тайги, столица Восточной Сибири оглушила. Скрип сотен полозьев, крики извозчиков, густой, жирный дым из бесчисленных печных труб, который смешивался с морозным паром и висел над улицами серой, удушливой пеленой. Здесь кипела своя, не менее жестокая, чем в тайге, жизнь.

Сняв комнаты в трактире и отдохнув, с утра я направился в контору Лопатина. Время было дороже денег. Никифор Семеныч был уже там, и встретил меня с тревогой и ворохом бумаг.

— Плохи дела, Владислав Антонович, — начал он без предисловий, наливая мне обжигающего чая. — Медведь наш проснулся. И ревет на весь Иркутск.

— Что такое? — спросил я.

— А то, — Лопатин с силой бросил на стол толстую папку. — Встречный иск подал. Пока ты по тайге рыскал, он тут бумаги марал.

Я открыл папку. Витиеватый почерк стряпчего, гербовые печати… и цифра. Цифра, от которой у меня на мгновение потемнело в глазах. Шестьсот тысяч рублей.

— Он заявляет, что все это время снабжал прииски из своего кармана, — глухо пояснил Лопатин. — Требует зачесть эти расходы… в качестве оплаты за его неоплаченный пакет акций. И еще с нас взыскать разницу.

Я откинулся на спинку стула. Картина прояснилась с ослепительной, циничной ясностью. Гениально. Просто и гениально. Он не просто защищался. Он нападал. Он пытался не просто сохранить свою долю, но и вернуть контроль, представив себя главным благодетелем, а меня — наглым самозванцем, явившимся на все готовое.

— Шестьсот тысяч… — пробормотал я. — Да за такие деньги можно было каждого рабочего в Бодайбо год шампанским поить и икрой кормить. Он что, их там в собольи шубы одевал?

— Вот и я о том же, — кивнул Лопатин. — Но бумаги у него в порядке. Счета, накладные… все честь по чести. Комар носа не подточит.

— Значит, подточим, — я стукнул кулаком по столу. — Значит, найдем того комара.

Я подозвал одного из моих «следователей», Иванишина, который ждал в приемной.

— Ты и Никифор Семеныч, — начал я, и мой голос звенел от холодной ярости. — С этого часа занимаетесь только одним. Мне нужны имена. Всех, у кого Сибиряков закупал провизию и фураж. Всех до единого.

— Так они ж его люди, Владислав Антонович, — усомнился Лопатин. — Правды не скажут.

— А мы не будем спрашивать. Мы будем покупать. — Я посмотрел им в глаза. — Найдете подставного купчишку, дадите ему денег. Пусть идет к этим поставщикам и закупает у них тот же товар. Крупную партию. Муку, овес, мясо… все, что есть в накладных Сибирякова. Мне нужны реальные цены. И реальные бумаги.

Услышав мой план, Иванишин хищно усмехнулся. Такую работу он знал.

— А я, — я взял чистый лист бумаги и грифель, — займусь простой арифметикой.

Я заперся в кабинете. У меня были все данные с Бодайбо: точное число рабочих, нормы довольствия, цены на перевозку от Лены до приисков, которые я знал до копейки. Цифры ложились на бумагу, складывались в таблицы. Пайка на человека в день, фураж на лошадь, стоимость доставки пуда груза… Это был мой мир. Мир XXI века, где логистика и расчеты решали все.

Через два часа, сравнив свои выкладки с той чудовищной цифрой в иске Сибирякова, я рассмеялся. Он завысил расходы не на десять, не на двадцать процентов. Он завысил их минимум втрое.

Нда…. Похоже, этот тип действует с поистине сибирским размахом! Это была не просто попытка обмануть суд. Это откровенная, наглая, уверенная в своей безнаказанности пощечина. И я собирался вернуть ее. С процентами.

На следующий день Никифор вывел меня на нужных людей. В прокуренном, пахнущем дорогими сигарами и взятками заднем кабинете одного из лучших трактиров меня ждали два господина с холеными, сытыми лицами и бегающими глазками. Судейские.

Разговор был коротким и циничным. Они готовы были «вникнуть в суть дела» и даже найти в бумагах Сибирякова «некоторые несоответствия». Но для этого им нужна была опора.

— Нужна бумага, Владислав Антонович, — вещал один из них, деликатно помешивая ложечкой чай. — Солидная бумага. Подробный контррасчет на его требование, да такой, чтобы комар носа не подточил. И подписанный весомым лицом. Профессором каким-нибудь, математиком… Чтобы мы могли, понимаете ли, сослаться на мнение эксперта.

Я понял. Им нужно было прикрытие для их продажного решения. — Где мне найти такого эксперта в Иркутске?

— Есть тут один… — задумчиво протянул Лопатин, когда мы вышли на мороз. — Чудак, гений. Загоскин. Из бывших, политический. За вольнодумство сослан, да так и прижился. Математик от Бога, говорят, состоит при генерал-губернаторе советником по разным мудреным делам. У него кабинет в самом губернаторском дворце.

Идеально. Гений с обидой на систему — лучший союзник, какого только можно пожелать.

На следующее утро, одевшись с иголочки, я уже собирался ехать во дворец на встречу с этим Загоскиным. Мои казаки ждали у подъезда гостиницы, переминаясь с ноги на ногу и выпуская в морозный воздух клубы пара. Я вышел на крыльцо, вдыхая колючий, чистый воздух… и замер.

Из морозной мглы, словно призрак, отделилась знакомая фигура. Прямой, невозмутимый, как гранитный столб. Рекунов.

Он подошел и коротко, по-военному, кивнул. Его лицо было как всегда непроницаемо.

— Владислав Антонович.

Я молчал, ожидая.

— Аглая Степановна здесь, в Иркутске, — сказал он ровно. — Она желает вас видеть.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Хозяин Амура

Content

Хозяин Амура

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Nota bene