Вершина Мира

Глава 1

Бывший Каракол, а ныне городок Пржевальск встретил нас неожиданной тишиной. Несколько улиц, отграниченных деревянными заборами, тянулись от речки вверх к холмам. Дома — в основном деревянные, крытые тесом, кое-где белёные глиной мазанки. В центре — каменное здание присутственных мест, рядом деревянная церковь с зеленой крышей и колокольней и татарская мечеть с минаретами. Всё это выглядело скорее, как большая слобода, чем как город.

С озера, которое виднелось в десяти километрах от города доносился крик чаек. Воздух был свежий, пропитанный запахом хвои и ледяных потоков, бегущих с гор к озеру, а от реки пахло рыбой и дымом костров, от стоящих на её берегу киргизских юрт. Снег на вершинах Тескей-Ала-Тоо даже в конце августа сиял серебром, а непосредственно над Иссык-Кулем поднимался туман, и казалось, что сам городок стоит на краю мира.

К городку мы подъехали ранним утром, так как по настоянию проводников на крайнем привале провели всего три часа, и в путь вышли сильно затемно.

— Добрались вашбродие! — Семиречинский казак и один из моих проводников по имени Павел Луцкий остановил коня и перекрестился на колокольню — Слава тебе господи!

— Спокойная была дорога, быстро дошли — Согласился казах по имени Бауржан Смогулов, разведчик из состава «Пикеров» Туркестанского пограничного отряда.

Переживали они не зря, на караванном пути между Пишпеком, который в будущем будет называться Бишкек и Пржевальском, частенько шалили разбойники, а наш отряд состоял пусть и из хорошо вооруженных, но всё же всего трех человек.

Оба моих спутника были людьми колоритными. Луцкий, высокий и сухощавый, с вечно прищуренными глазами и густыми усами, казался вылитым казачьим портретом с лубочной картинки. Его конь слушался малейшего движения руки, а сам Павел обладал тем особым чутьём степняка, что заменяло карту и компас. Он знал броды, колодцы, ночёвки и умел на глаз определить, где в степи могла притаиться засада.

Бауржан же, напротив, был невысок, коренаст, с жёсткой чёрной бородой и глазами, в которых светилась насмешка и скрытая настороженность. Он говорил негромко, но каждое его слово звучало уверенно, будто он заранее просчитал исход любого разговора.

Оба они служили мне проводниками, но каждый по-своему. Луцкий отвечал за дорогу и безопасность на пути: если впереди попадалась сомнительная тропа, он первым шёл проверять её. Бауржан же был глазами и ушами в кишлаках и аулах — он первым узнавал, где можно достать свежих лошадей, кто готов продать сыр или кумыс, а кто затаил злобу на приезжих.

Сидя на своих конях перед въездом в городок, они смотрелись как два разных мира, волей случая сведённых в один отряд: казак с Дона, заброшенный судьбой в Семиречье, и степной казах, служивший под царским штандартом. Но именно эта разношёрстность и давала мне уверенность — дорога выпала сложной, но в проводниках я не сомневался.

От Пишпека, до Пржевальска мы шли семь дней на лошадях, ведя на поводу вьючных мулов. И я был сейчас чертовски рад, что часть моего путешествия позади. Не самая простая часть, я вам скажу, хотя впереди нас ждали дороги куда как сложнее и опаснее.

В 1898 году дорога из Санкт-Петербурга до Иссык-Куля была настоящим путешествием на грани авантюры. Ещё не существовало ни Турксиба, ни других железных дорог в Семиречье. Поездка состояла из нескольких этапов, сочетавших железную дорогу, морское и конное передвижение.

Из Петербург я выехал на поезде, через Москву в Нижний Новгород, и этот отрезок пути занял всего трое суток с пересадками. Затем из Нижнего Новгорода через Самару я добрался до Оренбурга за четыре дня, а потом была долгая поездка почтовыми тройками до Каспия, и через море до Красноводска. Уже от Красноводска я снова ехал по железной дороге до Ташкента. Дорога ещё строилась, но путь до Самарканда уже существовал, однако промежуточной целью моего путешествия был Ташкент. То глотая пыль, то страдая от морской качки, изнывая от изматывающей жары, я провел в дороге три недели! Но тогда по крайней мере я ехал почти в комфортных условиях, хотя сам об этом и не подозревал, а не отбивал задницу о скрипучее седло.

В Ташкенте то мне и выделили в качестве проводников Луцкого и Смогулова, и уже до Верного (будущий Алматы) я ехал на лошадях две недели в компании казака и разведчика-казаха, присоединившись к очередному воинскому обозу.

На лошади я ехал впервые в жизни, и эта наука далась мне с большим трудом. В первые дни я едва держался в седле, хватался то за гриву лошади, то за луку седла и никак не мог найти удобное положение. Лошадь, как будто чувствуя неуверенность своего седока, всё время пыталась проявить норов, отказываясь слушать мои команды. Я проклинал всё на свете и завидовал своим напарникам, сидевшим на конях так же естественно, как в кресле у самовара. Луцкий подтрунивал надо мной без зла, но с удовольствием:

— Вашбродие, вы б хоть подушку себе подложили! А то вон как ерзаете, конь ваш скоро сам от смеха встанет, — говорил он, косо усмехаясь под густыми усами.

Бауржан не смеялся, он только хмурил брови и наставлял:

— Не дергай лошадь начальник, держи её ровно. Расслабься! Ты не на телеге сидишь. Лошадь всё чувствует. Если ты нервный — она тоже.

— Спасибо Баке, учту — Благодарно кивнул я Смогулову и косо посмотрел на казака — а ты Паша, если будешь дальше зубоскалить, без зубов останешься! Опадут как озимые, будешь потом только кашу жрать, да супчик хлебать! Взял моду над начальством смеяться! Запомни, пока я начальник, ты дурак, а не наоборот!

— Звиняйте вашбродие, не подумавши ляпнул — смутился Луцкий, впрочем, моего внушения ему хватило не на долго, Паша был человек нрава веселого и долго молча ехать не мог.

Я стискивал зубы и пытался держаться прямо, вспоминая все услышанные от казаха наставления. Со временем боль в мышцах стала привычной, кожа на внутренней стороне бёдер превратилась в сплошную мозоль, и только тогда я начал понемногу врастать в седло.

Дальше дорога пошла легче, хотя ночёвки под открытым небом и постоянные тревоги не давали расслабиться. Раз или два мы видели вдалеке огни костров — Луцкий утверждал, что то были либо бродячие киргизы, либо шайка, поджидавшая караван. Впрочем, одни от других тут иногда и не отличались вовсе, в этих степных краях, где помощи ждать неоткуда и мирные путники иногда решали обогатиться за чужой счет, если точно знали, что им за это ничего не будет. Казак каждый раз снимал винтовку с плеча и ехал впереди, на разведку, вглядываясь в темноту.

— Степь любит осторожного, — ворчал он, — а смелого, но глупого — быстро хоронит.

Бауржан в такие минуты молчал. Он тоже готовил к бою свой карабин, и внимательно слушал степь. Иногда после короткой остановки он останавливал Луцкого, и указывал другой путь, более длинный, но безопасный. И каждый раз оказывалось, что он был прав. Бауржан чувствовал себя в этой бескрайней степи как рыба в воде.

Так, медленно и упрямо, мы добрались до Верного, а от него, через Пишпек на берег таинственного Иссык-Куля. И вот теперь, сидя на усталом коне у въезда в Пржевальск, я уже не был тем наивным пассажиром почтового экипажа. Дорога научила меня многому: терпению, осторожности, умению доверять тем, кто идёт рядом. Луцкий и Бауржан стали для меня не просто проводниками, а товарищами, без которых я бы не дошёл и половины пути.

В этом городе мне предстояло задержаться на долго и сделать многое. В Прживальске сейчас в качестве гарнизона стояла восьмая рота двадцать первого Туркестанского пехотного полка, пограничная команда Отдельного корпуса пограничной стражи и сотня казаков Семиречинского казачьего войска. Пограничники и казаки были тут людьми временными, они приходили в Пржевальск только весной и уходили осенью, но туркестанская рота жила здесь постоянно, круглогодично. Начальником гарнизона временно числился подполковник Иосиф Евдокимович Чепнов, командир батальона разведки этого же, Туркестанского полка. Именно из этих подразделений мне и нужно было набрать свою команду, для экспедиции. Транспортом, снаряжением и провизией меня тоже должны были снабдить военные.

— Рад, очень рад видеть в нашем захолустье такую знаменитость как вы! — В штабе гарнизона меня приветствовал лично подполковник Чепнов. — Мы признаться очень вас ждали! Не всегда, даже в Петербурге можно попасть на ваши лекции, а тут вы сами к нам приехали! Вы всенепременно должны нам рассказать о своих путешествиях! Сегодня же у меня дома соберутся все офицеры гарнизона!

Я покосился на Луцкого и Бауржана — оба стояли позади, делая вид, что изучают картины на стене штаба, но я видел, как казак хмыкнул в усы, а казах чуть усмехнулся краешком губ. Они прекрасно знали, что мне сейчас не до лекций, я устал до чертиков, а тут, я только слез с коня, а уже меня тащат на офицерский вечер.

— Господин подполковник, — сказал я, стараясь держаться вежливо, — честь оказана великая, но путь был долгим и тяжёлым. Позвольте мне сперва обмыть пыль дороги и привести в порядок бумаги.

Чепнов только отмахнулся, как человек привычный решать за других:

— Ерунда! Бани у нас хорошие, казачьи, через час будете как новенький! А бумаги… бумага подождёт. Живой рассказ стоит дороже любого отчёта. Мой адъютант выделит вам сопровождающего, он отведет вас на квартиру и всё организует!

В его голосе чувствовалась властность, но и добродушие. Лицо сухое, усы аккуратные, глаза серые — сразу видно, старый служака, привыкший командовать ротой в поле, а не сидеть в уездной канцелярии.

— Знай, вашбродие, — вмешался Луцкий, когда мы вышли из штаба, — подполковник человек крепкий. Служил ещё в Фергане, в партизанщине. Говорят, по-молодости и в разведке сам языков брал. На спиртное шибко крепкий говорят, так что не обмишурься вашбродье, спаивать будут, как пить дать!

Бауржан тихо добавил:

— Он у киргизов уважение держит. Но характер тяжёлый. Скажет — сделай, и ты делай. Спорить — себе дороже.

Я вздохнул. Всё складывалось так, что от воли подполковника Чепнова зависело не только то, как я устроюсь в Пржевальске, но и сама возможность моей будущей экспедиции. Люди, лошади, подводы, припасы — всё это числилось за гарнизоном. Без помощи военных я бы и шагу дальше не сделал, так что выбора у меня не было, с подполковником сориться мне не с руки.

Адъютант подполковника не подвел. Выделенная мне квартира оказалась уютной и хорошо обустроенной. Располагалась она в центре Пржевальска, как раз в нескольких десятков метров от штаба. Дом принадлежал русскому купцу, организовавшему в городе свечное производство и торговавшем с местным населением всем, чем придётся. Но даже такой богатый по местным меркам человек не был избавлен от обязанности принимать на постой офицеров и солдат гарнизона, и потому, чтобы не создавать себе и своим домочадцам неудобств, пристроил к особняку небольшой флигель, что и взял на себя роль гостиницы. В соседних квартирах, которых во флигеле было всего четыре, проживал сам подполковник, командир роты и начальник штаба. Бауржана и Луцкого поселили в той части казармы гарнизона, которую занимали казаки.

Оставив мулов на попечение Бауржана и местных казаков, бросив вещи в квартире, я тут же убыл в казачью баню, где меня действительно быстро привели в чувство и надлежащий вид. Распаренный, напоенный квасом и переодетый в чистое исподнее, я даже умудрился поспать несколько часов, перед вечерним застольем.

А вечером в квартире подполковника, действительно, собрались офицеры. В комнате теснились поручики и штабс-капитаны, казаки в черкесках, пограничники с зелёными околышами. На столе дымил самовар, стояли рюмки с водкой и тарелки с закусками — больше простое, солдатское угощение, чем офицерский шик. И все, как один, ждали рассказов.

Чепнов поднял рюмку:

— Господа! Сегодня среди нас человек, имя которого известно далеко за пределами России! — и, повернувшись ко мне, добавил: — Иссидор Константинович, прошу, не тяните, расскажите нам, как оно там, за ледяным морем!

Все взгляды уставились на меня. Я понял, что избежать рассказа не удастся, и мысленно приготовился снова возвращаться в прошлые зимовки, в пургу и холод, только теперь — под взглядами людей, жаждущих услышать про иной, далекий мир.

Утром я разлепил глаза с большим трудом. Голова трещала, как будто в неё воткнули топор. Выпито на вечере было изрядно. Подполковник Чепнов и правда оказался крепок на выпивку, а я, не вняв совету Паши всё же, наверное, решил с ним посоревноваться.

— Рассольчику, вашбродье! Или может стопарик налить, для поправки здоровья? — В спальню заглянул Луцкий, держа в руке глиняный кувшин. Казак сочувственно смотрел на меня, в его взгляде не было и капли злорадства или насмешки — Наш сотник после энтих вечеров завсегда с утра здоровье поправляет, а он крепкий зараза!

— Пить… — Простонал я, в который уже раз зарекаясь про себя больше не бухать никогда в жизни.

В себя я пришел только к концу дня, и понял, что он был потерян зря. Меня никто не беспокоил, а я и не рвался начинать работу. Первые полдня я думал только о том, как выжить, а вторые полдня я попросту спал.

Часов в семь вечера я нашел в себе силы одеться и пойти на прогулку, лежать уже не хотелось, спина и бока от этого уже болеть начинали. Взяв с собой Луцкого в качестве телохранителя и Бауржана, как переводчика, я пошел смотреть город.

Жизнь в Пржевальске шла медленно. На базаре можно было встретить киргизов в белых войлочных колпаках, русских переселенцев, казаков и пару заезжих купцов из Кашгара. Торговали вяленым мясом, войлоком, кожами и яблоками, которых здесь было удивительное множество. Русская колония держалась особняком.

Мы шли по улицам и я отмечал, что городок жил будто двумя параллельными жизнями. С одной стороны — офицеры и чиновники, дома которых тянулись ближе к центру, аккуратные палисады, флигели для постояльцев, лавки русских купцов. С другой — киргизские юрты на окраинах, запах кумыса и дыма, крики детей и мычание скота.

На базаре стоял шумный гул: киргизы предлагали войлок и сыр, русские торговки продавали свечи и домашнее мыло, а татары угощали горячим чаем с лепёшками. В одном углу играли на домбре, в другом ругались двое купцов — один из Кульджи, другой из Верного, спорили о цене на арбы с сухофруктами.

— Видите, вашбродие, — сказал Луцкий, поправляя бешмет, — тут у нас перекрёсток Азии. Кто только не бывает. И китайцы, и кашгарцы, и бухарцы. Вот только все дороги сходятся в гарнизон, без него городок бы давно разнесли.

Я кивнул. Действительно, крепость гарнизона чувствовалась во всём: патрули прогуливались по улицам, казаки дежурили на выездах, а у ворот штаба стоял часовой в серой гимнастёрке. Даже дети киргизов, пробегая мимо, бросали на военных настороженные взгляды.

— Сильно ли местные к нам относятся неприязненно? — спросил я вполголоса.

Бауржан, до этого как всегда молчавший, ответил коротко:

— Кто бедный — торгует и рад. Кто богатый — завидует. А кто гордый — ждёт, когда русские ослабнут.

Его слова прозвучали просто, но в них было больше смысла, чем в любой инструкции из Петербурга.

Мы ещё немного побродили по улицам. Солнце садилось за хребет, и снег на вершинах Тескей-Ала-Тоо горел розовым пламенем. Пржевальск в этот час выглядел не захолустьем, а маленьким форпостом империи на самом краю её владений. Город был беден, но упрямо держался за жизнь, за торговлю, за свою странную смесь людей и культур.

Глава 2

Я несколько раз организовывал полярные экспедиции, но впервые на мою долю выпала организация сухопутного конно-пешего похода. А между тем, различия между ними были огромными. Начиная от способа передвижения на маршруте, и заканчивая питанием и снаряжением.

Да взять хотя бы продовольствие. В полярных районах ты не переживаешь за сохранность продуктов, они отлично хранятся при минусовой температуре, к тому же основным продуктом питания как для человека, так и для собак выступает мясо и жир. Тот же пеммикан хранится очень долго, и является незаменимым источником калорий и витаминов, конечно если правильно приготовлен. Главное — обеспечить ему сухое место хранения. Однако в условиях длительного путешествия по пересеченной горно-степной местности и при плюсовой температуре сохранить его всё же проблематично. Перемена погоды, дожди, туманы всё это приводит к тому, что пеммикан быстро покрывается плесенью и употреблять в пищу его становится невозможно. Альтернатива этому — мясные консервы, но они слишком тяжелы, для перевозки большого объема на вьючных животных. Мясной порошок вообще не пригоден для использования. Через двадцать четыре часа после вскрытия банки он уже слипается в комки, а еще через сутки начинает цвести и издавать запах. В это путешествие, по совету моих проводников мы взяли сушенное мясо, нарезанное тонкими ломтиками. Правда, оно занимало много места и это не спасало его от плесени, но все же его можно было употреблять в пищу. Перед тем как класть мясо в котел, его надо было опалить на огне; тогда плесень сгорает и мясо становится мягким и съедобным. С сухарями — тоже самое. Как объяснил мне Паша, хлебные сухари казаки брались с собой в длительные походы только в сухое время года, осенью и зимой. Летом они жадно впитывают в себя влагу из воздуха, и чем больше их прикрывать брезентами, тем скорее они портятся. Вместо сухарей мы взяли муку, её гораздо легче сохранять. Для этого следует кулек с мукой снаружи смочить. Вода, проникшая сквозь холст, смешивается с мукой и образует слои теста в палец толщиной. Таким образом получается корка, совершенно непроницаемая для сырости; вместе с тем мешок становится твердым и не рвется в дороге. И таких нюансов было величайшее множество, при чем касались они почти каждого этапа подготовки экспедиции.

Кстати о продуктах, получили мы их с гарнизонных складов и были они отменного качества. Общий запас продовольствия, которое мы брали с собой, был рассчитан на месяц пути и состоял из муки, сушенного мяса, галет, риса, масла, сухой прессованной зелени, соли, перца, горохового порошка, клюквенного экстракта, сахара и чая.

Моими помощниками в походе по распоряжению командира Туркестанского полка были назначены штабс-капитан Михаил Егоров в качестве военного топографа, и подпоручик Евгений Бочкарев, в обязанности которого входило собрать энтомологическую коллекцию, заведывание хозяйством и фуражным довольствием лошадей. Кроме того, в состав экспедиционного отряда вошли шесть туркестанских стрелков (Попов, Звонарев, Николаев, Хамзин, Игнатьев, Гнусов) и четыре семиреченских казака (Чернов, Хабаров, Аксёнов, Кожевников). Со мной и моими проводниками, наш отряд насчитывал как раз пятнадцать человек, именно на такое количество членов экспедиции у нас было разрешение от Китайских властей.

Мне предоставлено было право выбора стрелков и казаков из всех частей, расквартированных в Пржевальске, кроме саперного взвода и батареи горной артиллерии. Благодаря этому в экспедиционный отряд попали лучшие. В путешествие просилось много людей. Я записывал всех, а затем наводил справки у ротных командиров и исключал жителей городов и занимавшихся торговлей. В конце концов в отряде остались только охотники и рыболовы. При выборе обращалось внимание на то, чтобы все умели плавать и знали какое-нибудь ремесло.

Приведенных с собой мулов мы оставляли в гарнизоне, вместо них нам предстояло взять лошадей в казачьей сотне. Я, Бауржан, Луцкий и прикомандированные казаки коней уже имели, но нам нужны были кони для моих помощников и стрелков, а также двенадцать вьючных лошадей, привычных к переноске грузов.

Лошадей отбирал я лично при помощи Бауржана, так как казачий сотник не горел желанием расставаться с хорошими животными. Луцкий мне в этом деле тоже был не помощник, казак не хотел портить отношения с руководством сотни.

Мы начали обход коновязей и конюшен едва рассвело, чтобы успеть до выхода сотни на «учения», которые сотник стал проводить с завидной регулярностью, едва я заикнулся о том, что коней выберу сам. Вчера мы припозднились, и застали в стойлах только старых и больных кляч, так как остальных лошадей казаки вывели в степь и вернули на место только поздней ночью.

Бауржан шел впереди, прислушиваясь и приглядываясь. Он знал: по звуку дыхания и по походке даже в тесной конюшне можно отличить крепкого степного коня от забитой и хилой скотины.

— Вот этот, серый, видишь? — он указал на приземистого мерина. — Невысокий, зато спина крепкая, под вьюк самое то.

Я кивнул. Мне нужны были не красавцы для парада, а выносливые труженики, способные тащить по несколько десятков пудов и не падать через три перехода. Но всякий раз, как мы выбирали подходящего коня, рядом словно из-под земли возникал казак и вежливо, но твёрдо заявлял:

— Этого брать нельзя, мокрец у него!

Бауржан хмыкал, но спорить не стал, я же под настороженным взглядом казака и не смотря на его возражения просто осмотрел мерина и сделал запись в блокнот. Мы шли дальше, и снова одно и то же: приглянувшийся мне вороной жеребец вдруг оказывался «хромым», гнедая кобыла — беременной, и так далее и тому подобное.

Луцкий держался в стороне, переглядываясь с казаками и делая вид, что не слышит наших препирательств.

— Не нарывайся, Исидор Константинович. — Шепнул мне Паша, когда я оказался с ним рядом — Они и рады бы отдать тебе лошадок, но ты всё лучших ищешь. Не по-христиански это, оставь, они сами тебе коней подберут.

— Видел, я этих лошадок, что нам пихнуть хотят! Одни инвалиды да старики! — Я зло усмехнулся — В экспедиции сдохший конь равен погибшему человеку. Ты потом вьюки потащить, вместо павшей лошади⁈ Я не собираюсь довольствоваться падалью!

К полудню вокруг нас собралось уже с десяток казаков, каждый раз выдумывающих новые отговорки. Тогда я уже не выдержал:

— Слушай хорунжий, — обратился я к единственному присутствующему среди казаков офицеру, — что ж выходит, в сотне коней триста голов, а нам ни одного не дашь? Неужто все больные?

Казаки переглянулись. Их шутливые ухмылки выдавали, что дело не в «болезнях», а в нежелании отдавать крепких коней чужакам. Для них наши отряды — временные гости, а конь — богатство.

— Давай мы тебе сами здоровых подберем Исидор Константинович? — Широко улыбнулся хорунжий, лихо подкрутив ус — Видно же, что ты в конях не разбираешься, всё к квёлым подходишь. Да и степняк твой, коней только на мясо выбрать могёт, в этом он здорово сечёт должно быть. Давай мы тебе подмогнём, а?

— Квелые говоришь? Серый мерин, у которого мокрец — шерсть возле копыт сбрита ножам, а не сама по себе выпала! У вороного камень в подкове, специально вбитый, вот он и «хромает»! Гнедая кобыла беременна не больше чем ты сам хорунжий! Мне продолжать⁈ Ты чего мне тут сказки рассказываешь⁈ — Я достал из сумки бумаги с подписью командира Туркестанского полка и громко зачитал распоряжение — «На право выбора лошадей предоставляется полное содействие. Отказ или укрывательство считаются нарушением воинской дисциплины». Мне чего, рапорт на тебя написать за саботаж? Или может быть в санитарное управление телегу накатать, что вы тут весь свой парнокопытный транспорт до цугундера довели, чтобы вас сняли с должностей к чертовой матери и под трибунал отдали⁈

Гул в конюшне стих. Хорунжий покраснел, но спорить уже не решился. Пришлось вести нас дальше, к задним стойлам, где стояли настоящие рабочие — низкорослые, жилистые, с широкой грудью и крепкими ногами. Не красавцы, но как раз те, что нужны для вьюков. Лошадей в итоге я отобрал самых лучших.

Я понимал: казаки этого так не оставить, и не ошибся, вечером в мою квартиру постучались Чепнов и казачий сотник Мерзляков.

Сотник Мерзляков вошёл первым, сняв папаху и пригладив седые усы. За ним — Чепнов, с насмешливым блеском в глазах. Я пригласил их сесть, но сам остался стоять у стола, чтобы не создавать впечатления, будто мы собрались вести дружеские беседы.

— Ну что, Исидор Константинович, — начал Мерзляков тягуче, — не по-людски это выходит. Ты охфицеров моих перед казаками позоришь, бумаги размахиваешь, словно мы тут саботажники какие. Коней взял, лучших, а мне чем теперь службу тянуть?

— Службу, говоришь? — ответил я спокойно. — Служба твоя в Пржевальске, на кордоне, да в дозоре. А моя — через перевалы, болота и степь, куда твои казаки по доброй воле не сунутся. Мне люди и кони нужны живыми, а не списанными. Но и я не враг тебе, сотник. Давай договариваться по-правде. Чего ты предлагаешь?

Мерзляков кивнул, но глаза его прищурились:

— По-правде говоришь? Тогда слушай. Мне не хочется, чтобы о моей сотне пошёл слух, будто мы коней чужакам хуже навоза отдаём. Люди у меня гордые, и без уважения дело не пойдёт.

Я налил по чарке дешёвой водки, что стояла на столе, и протянул сотнику.

— Уважение я ценю. Коней твоих я не красть пришёл — я с ними к черту на кулички пойду. Так что так: тех двенадцать вьючных, что я выбрал, пусть останутся за нами, остальных сами подберите, только чтобы хороших! Вьючные седла с нагрудниками и шлеями тоже хорошие дашь. — Я вспомнил наставления Бауржана и продолжил, перечисляя по памяти — Особое внимание обрати на седельные ленчики. Дужки их чтобы высокими были, полочки правильно разогнутыми и потники из лучшего войлока — толстые и мягкие. Недоуздки крепкие выделишь, с железными кольцами, торбы и путы, ковочный инструмент и гвозди, запас подков по три пары на каждого коня и колокольчик для передовой лошади, которая на пастбище будет весь табун за собой водить. Кроме того, для каждой лошади — головные покрывала с наушниками чтобы от мошки коней укрывать. Фураж кстати не забудь. И тогда — по возвращении я распишу в рапорте, что лучшие лошади, что помогли нам пройти маршрут, были даны сотней Мерзлякова.

Чернов хитро усмехнулся и подмигнул мне, а сотник слегка подвис от моей речи, но потом решительно стукнул ладонью по столу. Он поднял чарку, выпил залпом и вздохнул:

— Вот так бы сразу, Исидор Константинович. Бумага бумагой, а слово офицерское — крепче печати. Считай, что договорились! Эх, ограбил ты меня конечно, но чего уж теперяча. Кстати, разобраться бы надо, подмоги по дружбе. Казаки говорят, что в конях ты селен, их уловки на раз вычислил, а вод Луцкий, сучий потрох утверждал, что ты в лошадях не разбираешься. Соврал мне выходит стервец?

— Я ездить на них при нем учился, до этого всё как-то на собаках доводилось, вот он и подумал, что я коня в первый раз в жизни вижу — Усмехнулся я — Но ты не забывай, что я ветеринарный доктор вообще-то. Да и твои казаки тоже хороши, собрали всё до кучи: тут тебе и сап, и мыт, лишай, мокрец, бешенство, при этом беременные все поголовно, даже кони. Жуть сплошная, остается только конюшню запереть и сжечь, чтобы эта зараза и звериная содома на волю не вырвалась. Тут и дурак бы догадался, что его за нос водят, не то что профессиональный ветеринар.

Чернов заржал, а сотник красный как рак готов был провалится сквозь землю от стыда и злости.

— Вот же уроды… — Прошипел он сквозь зубы — ну ниче, я их научу уму разуму, нагайка по заднице получат, впредь наука будет!

Мы ударили по рукам, и напряжение спало. Чепнов, который до этого не произнес и слова, одобрительно кивнул мне, пока сотник не видел и тоже взял чарку со стола. Вечер закончился за неторопливым разговором, в котором казак и начальник гарнизона пытались выведать, куда именно мы держим путь.

Казаки слово сдержали. Всё что я просил нам было выделено, и даже более того. Давешний хорунжий лично привез мне вьюки и походные ящики.

Вьюками были брезентовые мешки, а походные ящики были обиты кожей и окрашены масляной краской. Такие ящики, по словам Луцкого были чертовски удобны, их можно было крепить к упряжи, они помещались в лодках и на санях. Они будут служить нам и как сидения на привале и рабочими столами. Если не мешать имущество в ящиках и не перекладывать его с одного места на другое, то очень скоро запомнишь, где что лежит, и в случае нужды расседлаешь ту лошадь, которая несет искомый груз.

Из животных, кроме лошадей, в отряде еще были две собаки, что мы купили на местном базаре. Собак я назвал Маньяком и Молчуном, в честь моих старых псов. Они были беспородными, но довольно крупными, по складу и по окраске напоминающие волков. Новым хозяином они меня признали сразу, получив легкую трепку за не послушание и поев из моих рук. Я легко нашел с ними общий язык, сказался мой опыт обращения с ездовыми псами.

Научное снаряжение экспедиции я привез с собой из Петербурга и состояло оно из следующих инструментов: буссоли, шагомера, секундомера, двух барометров-анероидов, гипсотермометров, термометров для измерения температуры воздуха и воды, анемометра, геологического молотка, горного компаса, рулетки, фотоаппарата, тетрадей, карандашей и бумаги. Так же у нас были ящики для собирания насекомых, препарированные инструменты, пресс, бумага для сушки растении, банки с формалином и т.д.

Кроме научных инструментов, в отряде имелись и инструменты плотницкие, столярные, сапожные и обширный набор шанцевого инструмента. Еще в Петербурге я собрал набор хирургических инструментов (бритва, ножницы, пинцеты, ланцеты, иглы, шелк, иглодержатель, ушнои баллон, глазная ванночка, шприцы) и значительное количество перевязочного материала с лекарствами, так как в качестве врача в экспедиции придется выступить мне.

Все стрелки и казаки были вооружены трёхлинейными винтовками кавалерийского образца. На каждого было взято по пять сотен патронов. Кроме этого оружия, в экспедиции были две винтовки системы Винчестера, мелкашка, двуствольный дробовик, а у каждого из офицеров и у меня было ещё и по нагану, у казаков имелись штатные шашки.

Снаряжение стрелков состояло из следующих предметов: финские ножи, патронташи, носившиеся вместо поясов и небольшие кожаные сумки для разной мелочи (иголки, нитки, крючки, гвозди и т.д.). Холщовые мешки с бельем стрелки приспособили для носки на спине. Вес вьюка каждого участника экспедиции равнялся пятнадцати килограммам. Летняя одежда стрелков состояла из рубах и шаровар защитного цвета и легких фуражек. Нарукавники, стягивающие рукава около кистей рук, летом служили для защиты от комаров и мошек, а зимой для того, чтобы холодный ветер не задувал под одежду. Все участники похода были обуты в кожаные сапоги. На зиму были запасены шинели, теплые куртки, фуфайки, шаровары, шитые из верблюжьего сукна, шерстяные чулки, башлыки, рукавицы и папахи. Зимняя обувь — унты. Казаки были одеты примерно так же, только дополнительно имели бешметы и бурки.

В качестве лагерного снаряжения мы брали с собой брезентовые палатки, тенты и комарники. Вместо постели у каждого имелись тонкие войлоки, обшитые с одной стороны непромокаемым брезентом, и одеяла.

День выступления был назначен на воскресенье, и с самого утра весь гарнизон Пржевальска словно оживился. На плацу собрались офицеры, нижние чины, даже женщины и дети — провожать наш отряд. Лошади, гружённые вьюками и ящиками, нетерпеливо переступали копытами, звякали удилами и трясли торбами с овсом.

Командир гарнизона лично вышел на проводы. Он сказал короткую речь, напомнив стрелкам и казакам, что честь части теперь в их руках, а мне пожелал здоровья и благоразумия. Стрелки один за другим пожимали руки своим товарищам, остающимся в городе. В этих рукопожатиях было больше, чем простое прощание — молчаливое обещание вернуться живыми. Казаки же прощались на свой лад: перекрестились, крепко обнялись и обменялись короткими фразами, как будто уходили не на два года, а в простой патруль.

Толпа горожан двигалась следом за нами до самой городской окраины. Женщины махали платками, дети бежали сбоку, стараясь дотронуться до лошадей. Кто-то перекрестил нас на дорогу, кто-то громко выкрикнул пожелание удачи.

Я обернулся и снял фуражку, поклонившись оставшимся в гарнизоне. Потом махнул рукой — и мы двинулись дальше, в степь, туда, где нас ждали перевалы и неизведанные земли.

Солнце только поднималось над Тескейскими горами, и длинные тени наших людей и лошадей ложились на дорогу. Так начинался наш конно-пеший поход.

Глава 3

— Привал! — Выйдя на небольшую удобную полянку, через которую бежал горный ручей, я остановил караван.

Искать другое место не было смысла, солнце стремительно катилось к горизонту, день заканчивался. Такого же мнения явно придерживались и Паша с Бауржаном, так как идя в головном дозоре дальше они не поехали, а остались поджидать нас именно здесь. наши проводники всегда выбирали самое удобное место для ночёвки и я им полностью доверял.

— Разбиваем лагерь бойцы, здесь ночевать будем!

Эта поляна явно пользовалась популярностью у местного населения, путешественников и купцов, так как здесь виднелись следы костровища обложенного камнями, возле которого кто-то не поленился и расположил небольшие валуны, заменяющие путникам сидения. Мы шли караванным путем и такие места встречались нам часто.

Стрелкам и казакам второй раз повторять не пришлось, они шустро соскочили с лошадей, и каждый занялся своим делом, под руководством Бочкарева. За несколько дней пройденного пути уже каждый знал, что ему делать и чья сейчас очередь заниматься бивачьими делами: кто-то, тут же передав своих лошадей казакам отправился за хворостом, дровами и кизяком для костра; казаки и Бауржан снимали вьюки с коней, вешали торбы с овсом и спутывал им ноги; дежурный повар отправлялся по воду, а остальные занимались установкой палаток.

Вскоре поляна уже напоминала небольшой военный лагерь, четко и грамотно расположенный. Девять палаток встали в два ряда, окружив костровище, на котором бурлил котел с похлебкой. В каждой палатке располагались по два человека, и только у меня, Бочкарева и Егорова палатки были отдельными. Было сумрачно и холодно; начинал накрапывать дождь. Дым от костра не подымался кверху, а повис в воздухе неподвижными белыми полосами.

Повар помешивал похлебку, часовые мокли на посту, а остальные участники экспедиции, укрываясь от дождя уселись в палатках, и распахнув их пологи терпеливо дожидались своего ужина, пользуясь последними лучами заходящего солнца чтобы сделать неотложные дела. Кто-то чинил порванные о ветку шаровары, кто-то чистил винтовку, а кто-то, в том числе и я, делал записи в дневниках. Все разулись, спрятав сапоги от дождя под специально растянутым навесом, под которым сушились и портянки. от этого места шел непередаваемый «аромат» солдатской казармы.

Основная дорога из Пржевальска в Тибет вела вдоль реки Тюп к перевалам. Первый участок пролегал по горным дорогам Тянь-Шаня: перевалы Ак-Суу и Нарынский тракт. Далее путь выходил в район Нарына — главного рубежа, откуда шли все экспедиции к югу, в сторону высокогорных плато и Кашгарии. Когда-то, и Пржевальский ходил этим путем, и он хорошо был обозначен на имеющихся у нас картах.

Этот поход сильно отличался от ставших мне уже привычными полярных переходов. Ветер, дождь, мошка, запах конского и человеческого пота, стойкое амбре лошадиного навоза были нашими постоянными спутниками. Одежда насквозь пропиталась запахом дыма костров. На дворе стояла осень 1898 года и скоро зима должна была вступить в свои права.

График нашего движения сложился следующий. Подъём обычно ещё до рассвета — около пяти часов утра. В горах солнце встаёт позднее, но в отряде поднимались рано, чтобы уйти в путь в прохладу. Дежурный повар разводил костёр, ставил котёл с чаем и похлёбкой. Завтрак был прост: чай, галеты, каша, иногда с мясом. Пока стрелки собирали палатки, казаки и Бауржан распутывали спутанные за ночь ноги у лошадей, седлали и вьючили животных.

В среднем караван проходил двадцать пять — тридцать километров в день. Двигались цепочкой: впереди разведка из Смогулова и Луцкого, затем я и Егоров, за нами казаки, потом вьючные лошади и замыкали колонну стрелки с Бочкаревым.

Тропа вдоль реки Тюп шла среди холмов и лесистых склонов, часто переходила то на один берег, то на другой. При переправах через притоки мы раздевались до гола, перебирались вброд, а животных вели за узду. Эти переправы я вспоминал с содроганием. Горные реки были чертовски холодными.

Примерно к двенадцати часам дня делался длительный привал — около двух часов. Лошадей распрягали, давали овёс и воду, сами путешественники отдыхали в тени, кто-то правил записи, кто-то латал одежду или обувь. На костре варили похлёбку или чай. После привала караван снова отправлялся в путь и шел до вечера. Обычно двигались ещё пять-шесть часов, пока солнце не клонилось к горам.

Вдоль Тюпа встречались редкие киргизские кочевья: юрты, стада овец и яков, мы иногда покупали у местных кумыс или сушёное мясо.

К вечеру искали удобную поляну у воды: с ровным местом для палаток и пастбищем для коней. Ставили лагерь: палатки — в два ряда, костёр посередине, часовые выставлялись на холмах или у дороги. Ужинали похлёбкой, чаем, иногда тем, что купили у кочевников. После ужина шли записи в дневники и карты, обсуждались планы следующего дня. Засыпали рано — около девяти — десяти часов вечера, так как путь утомлял всех.

Сейчас мы шли относительно быстро и не имели задержек в пути, но именно там, в Кашгаре и ждало нас одно из главных препятствий на маршруте. Это был главный административный центр Восточного Туркестана. Там сидел амбань, подчинённый наместнику в Илийском крае. Именно он выдавал всем караванам пропуска и торговые сертификаты. Там же стоял и гарнизон из тысячи человек.

У нас был паспорт и охранная грамота от китайских властей выданные в Пекине, но по данным полученным из Генерального штаба, даже наличие таких документов не гарантировало нам проход. По негласному распоряжению Пекина европейцев старались задерживать и отправлять обратно по любому поводу, препятствуя им в продвижении по стране. Собирать географические и топографические данные в неспокойных землях Восточного Туркестана, входившего в империю Цин, будет непросто и опасно. Даже если нас пропустят, то дальше мы будем идти в сопровождении китайских военных отрядов, которые будут нас передавать как эстафетную палочку друг другу. А нам это надо? Нам это не надо, лишние глаза нам ни к чему, ведь моим заданием является не только исследовательская деятельность, но и разведка.

Я иду маршрутом, который должен был пройти Пржевальский, и выполняю его план. Он тоже, был не только исследователем, а в первую очередь военным разведчиком. Все его походы в Центральную Азию, финансировало военное ведомство, и ходил он туда, впрочем, как и я, по их приказу. По его возвращении из походов вояки получили исчерпывающую информацию о местном климате и географических особенностях региона — в частности, о водных и горных преградах, а также о состоянии путей сообщения. Последнее было особенно ценным — важно было понимать, подходят ли они для передвижения пеших и конных войск, для поставки необходимых армии грузов. Немаловажной была также информация о местной флоре и фауне, так как армию надо чем-то кормить.

— Исидор Константинович, — тихо подошёл ко мне Егоров, — Хотел с вами поговорить. Меня волнует, как мы будем проходить Кашгар. Там ведь каждый европеец на виду. Нам конечно идти туда ещё долго, однако надо подумать об этом уже сейчас.

— Ты мысли мои что ли читаешь Миша? — ответил я так же негромко. — Тоже об этом думаю. Варианта собственно два. Либо идем как шли, положившись на паспорт и грамоту, либо можно схитрить.

Я ненадолго замолчал, пытаясь в голове сформулировать свою мысль. Мы сидели у костра. Дым вился над нашими головами, мешался с туманом, а в свете огня лица казаков выглядели суровыми и напряжёнными. Они слушали наш разговор, не перебивая.

— План такой, — продолжил я. — В Пржевальске я взял еще и другие документы у наших пограничников. По ним мы числимся как караван купцов, идущих в Яркенд. Можно переодеться в киргизскую одежду. Бауржан будет говорить за всех на таможне. Казахский язык для китайцев привычнее.

— А если не поверят? — спросил Бочкарев.

— Тогда у нас есть второй путь: через боковые тропы Чантанга. Но это высота, холод и голод. Там из нас никто не ходил, селений там почти нет, и нужную дорогу будет найти чертовски трудно.

— Лучше с людьми договариваться, — сказал Бауржан, хитро улыбнувшись. — В Кашгаре всё решает серебро и подарки. Если амбань или его писцы получат свой «бакшиш», они станут нашими друзьями. Пройдем по паспорту, а отряд сопровождения нас потеряет, «случайно».

Я кивнул. Это был самый надёжный способ. Генеральный штаб ещё в Петербурге снабдил нас не только картами, но и слитками серебра и коробками с дорогими товарами для подарков.

— Так и сделаем, но немного всё равно схитрим. — сказал я, подводя итог. — Основной отряд пойдет по нашему паспарту, но нам придется разделиться. Казаки и Хамзин переоденутся в киргизов, у казаков морды смуглые, а Хамзин вообще татарин, так что они вполне смогут за них сойти. Бауржан будет за куца, и эта часть отряда пойдет под видом каравана в Яркент, нам нужно получить купеческий пропуск от амбана. Иметь два комплекта документов нам нужно кровь из носа. Если где-то не будут пускать нас как европейцев, будем проходить под видом купцов. Но готовьтесь: даже если пропустят основной отряд по паспорту, мы можем и не договорится, чтобы убрали сопровождение. Тогда китайские отряды будут передавать нас от поста к посту, словно почтовый пакет. А это значит, что настоящие записи и наблюдения придётся вести тайком. Днём будем вести «чистые» научные дневники, а настоящие карты и заметки — ночью, в палатках. Оба каравана пойдут друг за другом, как появится возможность, снова соединимся.

Мои люди переглянулись. Каждый понимал, что играем мы в опасную игру. Стоит одному китайскому офицеру заподозрить неладное — и нас либо отправят обратно, либо мы исчезнем где-нибудь в степи.

Я затушил окурок в камнях, оглядел отряд и добавил:

— Отдыхайте, завтра начнём репетицию. Пусть каждый знает, что говорить и как себя вести у китайских постов. Ошибки у нас быть не должно.

Очередное утро похода началось с пронизывающего холода, в пути мы были уже две недели, подойдя к перевалу. Перед нами был Ак-Суу — перевал высотой почти четыре тысячи метров. Горный воздух был чист и резок, как сталь, а над нами возвышались снежные пики Тянь-Шаня. Дорога к перевалу Ак-Суу стала куда более тяжёлой, чем на равнине: тропа то взбегала каменной лестницей вверх, то исчезала среди осыпей, где лошади скользили и цеплялись копытами за камни. Казаки и стрелки выбивались из сил, пытаясь удержать лошадей на тропе. Повсюду слышалась ругань и крики.

— Хабаров, твою дивизию! Ты чего, не видишь, что ли⁈ Осади Елку! Кожевников, взнуздывай крепче Черныша, — кричал Бочкарёв казакам, — не дай Бог, сорвётся конина вниз!

Склон был крутым, и приходилось вести лошадей в поводу. Вьюки перекатывались, верёвки натягивались до скрипа, и каждый шаг отдавался в ногах, словно подъем в бесконечную колокольню.

По мере того как мы поднимались выше, начинала меняться и природа. Сначала исчезли лиственницы, затем карликовая берёза, а вскоре и вовсе остались лишь серые скалы, кое-где припорошенные снегом. Горный ручей, сопровождавший нас снизу, превратился в тонкую струйку, а потом и вовсе исчез.

У самого гребня перевала дорогу перегораживал снежный карниз. Казаки и стрелки взялись за лопаты и кирки, прорубая узкий проход, куда можно было осторожно протащить лошадей с поклажей. Работа заняла больше часа, и всё это время ветер свистел у нас над головами, бросая в лицо снежную пыль. Опасная ситуация, снег тут появился не сам по себе, эта была лавина, и снова сойти она могла в любой момент. Пока бойцы ковырялись в снегу под руководством Бочкарева, мы с Егоровым корпели над картой, записывая пройденный маршрут. Вести записи и сьемку местности во время движения было невозможно, Егоров на коротких остановках составлял кроки, которые и служили нам подсказками при работе с картой.

— Ну вот, теперь дорога открыта, — сказал Егоров, вытирая пот и поправляя винтовку за плечами, когда снежный тоннель наконец-то был вырыт.

— Как бы нас снежком не присыпало, пока мы тут ковыряемся, — буркнул Бочкарев — Поторопиться надо, Исидор Константинович. Снег мокрый, может снова сойти.

— Погнали — Махнул я рукой, — Командуй Женя, и правда, нужно поторапливаться.

Когда мы поднялись на сам перевал, перед глазами раскинулась картина, от которой у многих перехватило дыхание. Внизу, далеко под нами, лежала широкая долина, скрытая в лёгкой дымке. На востоке виднелись новые гряды хребтов — словно неприступные стены, за которыми скрывался Нарын.

Мы остановились. Караван вытянулся цепочкой, люди переговаривались негромко, поправляли упряжь. Я достал блокнот и сделал несколько быстрых набросков и заметок: высота, направление хребтов, примерное расстояние до следующих перевалов.

— Вот и первый серьёзный рубеж, — сказал я, обращаясь к отряду. — За Ак-Суу начинается настоящий поход. Дальше будет только труднее, но теперь мы знаем, что можем пройти и это.

Казаки перекрестились, а Паша с Бауржаном переглянулись и улыбнулись: они оба бывали в Кашгаре и путь был им хорошо знаком. Именно их советами я пользовался, когда выбирал маршрут, и именно они рассказали мне о трудной дороге до первого серьёзного анклава китайских властей.

Дорога вниз оказалась не легче подъёма. С одной стороны, обрывы уходили в туманную пропасть, с другой громоздились серые скалы, осыпавшиеся под каждым шагом. Лошади скользили, и казакам приходилось держать их под уздцы, а иногда и буквально тащить за собой, выбирая более надёжные уступы.

— Тише, братцы! — окликал Луцкий казаков. — Не гони, не торопись, тут каждая тропинка с характером.

Осыпь гремела под копытами, и камни с гулом летели вниз. Несколько раз караван останавливался, чтобы перестроиться и осторожно провести вьючных коней по узкой кромке.

Ниже, где склоны становились положе, появились редкие кусты и скрюченные карагачи. Воздух потеплел, а запах сырости и травы после каменной пустыни казался почти волшебным. Люди вздохнули свободнее, лошади повеселели, зафыркали и сами рвались вперёд.

К вечеру мы достигли зелёной долины, где между холмами извивался быстрый горный поток. Подъем и спуск с перевала занял у нас полный день, почти пятнадцать часов чистого пути. Вдоль реки тянулась тропа, по которой двигались небольшие группы всадников и караванов. Это был путь к Нарыну.

Вскоре показались и первые юрты местных киргизов. Дым из шаныраков, лай собак, запах кумыса — всё это говорило, что после сурового перевала мы снова среди людей.

Двое всадников подъехали ближе, с интересом разглядывая наш отряд. Один крикнул на киргизском, Бауржан ответил ему. После короткого обмена словами я понял, что это обычные кочевники, возвращавшиеся с пастбищ. Узнав, что мы направляемся в Нарын, они махнули рукой на юг:

— Дорога хорошая, но берегитесь дождей. В низинах тропы размывает, и тогда караван может встать.

— Баке, спроси его, где можно купить одежду — напомнил я Бауржану — Нужно взять несколько комплектов, если ты не забыл.

— Тут мы ничего не купим — Смогулов покачал головой — Это бедные пастухи, чего они нам продадут? Мы же купцами будем, а не оборванцами? Нужно догнать какой ни будь торговый караван и купить у них. До Кашгара обязательно купим, не переживай начальник.

— Ну смотри, тебе виднее — Кивнул я головой, полностью доверяя проводнику.

Мы поблагодарили киргизов и продолжили путь. Впереди уже не было снежных стен и ледяного ветра, но новые испытания — грязь, разливы рек и первые признаки китайского контроля — ждали нас у самой долины Нарына.

Глава 4

На рассвете, когда первый свет только пробивался сквозь облака, мы снялись с лагеря и двинулись дальше вниз по долине. После Ак-Суу дорога будто смягчилась, но расслабляться было рано. Каждый шаг каравана отзывался усталостью — вьючные кони спотыкались, люди двигались сдержанно, ещё не отошедшие от вчерашнего изнурительного перехода.

Горная река, которая шла вдоль тропы петляла среди холмов, её шум становился всё громче. Где-то впереди, за изгибом, она набирала силу, и тропа то уходила в каменистые берега, то взбиралась на отроги, где сыпучая галька под ногами грозила унести вниз каждого неосторожного.

К полудню показались первые признаки близости китайских владений: на развилке дороги стоял деревянный шест с привязанным к нему клочком красной материи. Бауржан нахмурился и сплюнул:

— Китайцы метят дорогу. Тут их разведчиков под видом купцов много. Этими тряпками они караванные тропы помечают, броды, переправы. Русский гарнизон есть только в Нарыне, так они тут иногда даже свои мелкие заставы ставить умудряются. День два постоят, и уходят, пока солдаты не пришли. Приучают местных к своему присутствию. Раньше эти земли им принадлежали.

— Вот же падлы… — Луцкий подъехал к шесту и сорвал тряпку — Совсем оборзели!

— Не уймутся никак, — Егоров укоризненно покачал головой — По Пекинскому договору эти земли России отошли больше трех десятилетий назад, а они всё воду мутят.

С каждым часом следов активного движения по тропе становилось больше: свежие следы копыт, остатки костров, брошенные в спешке сломанные корзины. Наконец, когда солнце клонилось к закату, мы наткнулись на небольшую площадку у переправы через реку. Там стояла хлипкая деревянная будка с камышовой крышей, рядом несколько шатров и пять-шесть лошадей.

— А это кто? — сказал Егоров, поправив винтовку на плече. — Застава что ли? Хорошее место выбрали заразы, не обойти.

Из будки вышел человек в сером халате с карабином за спиной. Азиатская внешности и отсутствие уставной формы сразу сказали мне, что это точно не солдаты местного гарнизона. За ним — двое с копьями и старинными ружьями. Они жестами остановили нас. Караван замер, только лошади нервно фыркали и били копытами по камням.

Бауржан тронул повод и выехал вперёд. Он говорил громко и уверенно, на смеси уйгурского и казахского. Главарь остановивших нас бойцов слушал, щурился и кивал. Потом развернул свёрток бумаги и начал что-то показывать Смогулову, время от времени неприязненно поглядывая на нас.

— Грамоте обучен — Луцкий наклонился ко мне и тихо продолжил — Или вид делает. Если грамотный, то не простой это киргиз, зуб даю.

Я наблюдал за сценой со стороны, предоставив проводнику действовать самому. Бауржан уже несколько раз ходил тут, и действовал вполне уверенно. Внешне я был спокоен, но на самом деле в груди немного холодело от того, что ситуация была не понятна.

Минуты тянулись мучительно долго. Наконец собеседник проводника махнул рукой. Один из бойцов что-то крикнул, убрал копьё в сторону, и дорога оказалась открыта.

— Пошли начальник, — обернулся Бауржан, едва заметно улыбнувшись. — Это отряд местной самообороны. Говорят, что банда тут объявилась, грабят караваны и стойбища. Они стоят тут для охраны переправы. Их тут всего семеро кстати.

— Хе! — Луцкий зло рассмеялся, приглаживая усы — Знамо дело, банда! Вот они ента банда и есть! Стригут с мирных кочевников и мелких караванов денежку за охрану. А про тех, кого нагнуть не могут, гонцами до других своих отрядов доносят, чтобы людей побольше собрали и встретили! Взять бы, да проучить засранцев! Вашбродье, нам же нужны киргизские халаты? Сейчас мы их враз организуем!

— Нет Паша, трогать их нельзя — Бауржан тоже усмехнулся — Род у них большой, Акчубак, это потомки Чирика. У них много воинов, если этих обидеть, их бай может захотеть отомстить. В Нарынский гарнизон он разбираться не пойдет, может просто на перевал стрелков отправить. С ними сориться нельзя.

— Восток — дело тонкое Паша — Процитировал я красноармейца Сухова — Прав Бауржан, пусть живут пока, нам они не мешают.

Мы пошли дальше, оставив за спиной местных рэкетиров. Впереди ждала долина Нарына.

На следующий день путь повёл нас всё ниже, и вскоре каменные отроги остались позади. Долина развернулась шире, река Нарын уже не ревела в теснине, а текла величаво, словно зная свою силу. Воздух стал теплее, и мы даже позволили себе снять теплую одежду, которая тяготила плечи на переходах через перевалы.

Однако дорога не стала легче. Под копытами хлюпала раскисшая после дождя глина, лошади вязли, люди ругались, изредка нам и самим приходилось спрыгивать в жижу, чтобы помочь измученным животным. Иногда приходилось обходить заболоченные луга, уходя на сухие пригорки, где дул ледяной ветер. Караван растягивался, и мне приходилось останавливаться, поджидая отстающих.

Ближе к полудню показались первые зимовки киргизов. Над рекой тянулся дым из землянок и юрт, на пригорках паслись стада овец. Хозяева юрт выходили навстречу, приветствовали нас, интересовались новостями, спрашивали — куда мы идём. Слово Я заметил, что про Нарын они говорили как-то пренебрежительно, но вот «Кашгар» звучало у них с особым уважением — город оставался для них и рынком, и источником богатства, и воротами в иной мир. Здесь мы купили немного сушёного курта и кобыльего молока, оставив в обмен старую медь и несколько ножей.

На следующий день мы добрались до самого Нарына. Город встретил нас сурово: деревянная крепостица с частоколом, десяток казённых саманных строений, пара лавок и русская стража у ворот. Для русского человека здесь всё казалось до боли знакомым — русский говор, солдатские шинели, крик приказного. Но стоило отойти от крепости к базару, и обстановка менялась: в толпе мелькали киргизы, уйгуры, китайцы, даже пара бухарцев с тюками красного сукна. Базар уже закрывался, и местные торговцы грузили товар на арбы.

Мы вошли в крепость под вечер. Солнце уже садилось за хребет, и длинные тени от частокола легли на утоптанный двор. Несколько солдат в поношенных гимнастёрках сидели на бревне у казармы, лениво курили махорку. Они глянули на наш караван с любопытством, но без особого удивления — видели, значит, и не такие обозы.

У дверей штаба стоял дежурный унтер-офицер, подтянутый, с длинными усами. Он молча козырнул и проводил нас внутрь.

В помещении пахло чернилами и кизяком, которым топили железную печь. За столом, заваленным картами и бумагами, сидел человек в выцветшем мундире. Поднял глаза, и я заметил морщины у уголков век, будто от вечного прищура на солнце. Это был капитан Николай Алексеевич Обручев — начальник Нарынского военного поста и комендант крепости.

— Караван? — спросил он негромко, подслеповато прищуриваясь, голос у него был спокойный.

— Так точно, — ответил я, снимая фуражку. — С перевала Ак-Суу. Следуем в сторону Торугарта.

— Постойте, вы Волков? — Капитан встал, и обойдя стол подошёл ко мне вплотную.

— С утра вроде был им — Хмыкнул я. — Вас должны были предупредить о нас.

— Простите, не разглядел русскую форму — Смутился капитан — Зрение знаете ли в последний год подводить начало, днем вижу всё ясно, а вечером и в полутьме плывет всё перед глазами.

— Бывает — Пожал я плечами.

Капитану на вид было за сорок, и возрастные изменения органов зрения добрались и до него. Сейчас не делают операции на глаза, меняя хрусталики и удаляя катаракты, и на таких подслеповатых, но ещё крепких мужиков я насмотрелся уже вволю.

Капитан слегка кивнул и встал. Движения его были простые, без лишней резкости, но чувствовалось — человек привык к власти.

— Рад знакомству. Но я так понимаю вы у нас не задержитесь?

— Завтра в путь, — Подтвердил я его догадки — Нужно дойти до Кашгара пока перевалы проходимы. Вот пришел к вам поздороваться, и попросить совета как идти дальше.

— Понимаю…

Обручев подошёл к карте на стене, провёл пальцем по линии дороги, взглянул на меня исподлобья:

— Там дальше после Ат-Башы пусто. Арпа — мёртвая долина. Дров нет, воды мало. А китайцы нынче нервные. Сколько у вас людей и лошадей?

Я коротко ответил. Обручев помолчал, потом слегка усмехнулся:

— Не первый караван, что идёт этой тропой. Но не каждый возвращается. И наши басурмане шалят, и китайские. У меня всего триста бойцов, и как вы сами понимаете, везде мы успеть не можем. Совет мой — держитесь ближе к киргизским и уйгурским зимовкам и не спорьте с китайскими чиновниками. У них бумага дороже стали, а каждый мелкий писарь мнит себя сыном императора. Они любят, когда перед ними пресмыкаются и унижаются. Да и вообще, сами с ними не говорите. Передайте через встречных караванщиков письмо в наше консульство в Кашгаре, чтобы вас встретили. Там люди опытные, они разберутся лучше вас.

Он пригласил меня присесть. Солдат принёс чайник и пиалу. Мы сидели за грубым деревянным столом, слушали, как снаружи завывал ветер.

— Здесь, в Нарыне, — продолжал капитан, — и я имею ввиду не только город, всё решает терпение. Кто умеет договариваться и не спешить — тот живёт долго. А кто думает, что в горах можно силой всё взять… тех мы потом находим по весне и хороним. Я вас не пугаю, ни в коем случае! Просто предупреждаю Исидор Константинович — до самого Кашгара пойдут дикие места, где закона считайте и нет вовсе. А у вас небольшой отряд, хотя и военный, поэтому не рискуйте зря. С любым бандитом можно договорится полюбовно. Поверьте, им тоже не захочется терять людей, вступая с вами в схватку. Так что если нарвётесь, то только переговоры!

Я встретился с капитаном взглядом. В этих серых глазах не было ни угрозы, ни дружелюбия — только опыт человека, слишком много лет прожившего на краю империи. Мне казалось, что я своим присутствием его очень тяготил, заставляя оторваться от привычного уклада жизни. Недружелюбный взгляд был у капитана.

— Спасибо за совет, — сказал я. — Нам пригодится.

Капитан снова кивнул, и разговор был окончен.

В крепости, сославшись на неотложные дела, я задерживаться не стал, отказавшись от ужина в компании офицеров и предложенный ночлег, очень уж гнётшее впечатление крепость и её командир на меня производили. Я только пообещал Обручеву утром перед отъездом забрать почту в русское консульство в Кашгаре. Мы же остановились на постоялом дворе возле базара, где вкусно пахло лагманом, овчиной и дымом. Мои бойцы сушили обувь, лошади отдыхали, люди переговаривались о дороге. Нарын для нас — это лишь перевалочный пункт, задерживаться здесь я и не планировал. Дальше начиналась настоящая дорога — к Ат-Башы, в пустынную долину Арпа и выше, к самому Торугарту. Если верить словам Обручёва, там не будет ни зимовок, ни рынка, ни русских постов. Только ветер, камни и китайские заставы.

Вкусно поужинав, я вышел к реке, посмотреть на чёрные воды Нарына. Они бежали на запад, туда, где уже крепко сидела чужая власть. Впереди была долгая дорога через голые плоскогорья и высокие перевалы, и каждая верста могла обернуться для нас либо удачей, либо бедой. Честно говоря, неизвестность меня пугала.

Наутро мы снялись с постоялого двора, когда над крепостью только начинал рассеиваться туман. Улицы Нарына ещё спали: редкие прохожие спешили к базару, в крепости гремели вёдра у колодца, караульный сонно зевал, опершись на винтовку. Мы миновали ворота без задержки — Обручев, как и обещал, дал знак часовым, и они даже не проверяли наши бумаги, только передали запечатанный и довольно толстый конверт. Капитан нас провожать так и не вышел…

Дорога сперва шла вдоль реки, но вскоре свернула к холмам. Вьючные кони шли с неохотой: сытая свежая трава и овёс, на которые они налегли накануне вечером, обернулась тяжестью в брюхе. Люди тоже были мрачнее обычного — каждый понимал, что дни лёгкой дороги позади.

К полудню показались первые отроги хребта. Дул колючий ветер, срывая пыль и мелкие камешки. На пригорке стояла старая киргизская юрта; из-под войлока тянуло дымом. Старик-хозяин вышел, пригласил нас на чай. Бауржан переговорил с ним: впереди, сказал старик, трава хуже, а ветер сильнее, но дорога верная — к Ат-Башы. Мы оставили ему пригоршню соли и пару медных монет, и пошли дальше.

К вечеру дорога стала заметно пустыннее. Зимовки встречались всё реже, овцы и кони на пастбищах — лишь изредка. Мы остановились на ночлег у каменной россыпи, развели костёр из привезённых вьюком дров и кизяка, но тепла он давал мало. Ночь выдалась холодной, и многие не сомкнули глаз, кутаясь в шинели и бурки.

На третий день показался Ат-Башы. Аул раскинулся в долине, окружённый холмами, над которыми стелился сизый дым. На базаре шум стоял привычный: киргизы торговали скотом, бухарцы предлагали ткани, пара уйгуров толковала о чае. Здесь мы задержались до вечера — пополнили запасы муки и сушёного мяса, купили ещё пару арб с кизяком, чтобы не остаться в Арпе без топлива. С помощью Бауржана купили полный комплект одежды киргизских-кочевников на всех членов команды. Делать эти закупки в Нарыне я не стал, так как не хотел, чтобы Обручев и его офицеры знали о нашем запасном плане.

За аулом Ат-Башы казалось, что любая жизнь заканчивалась. Там начиналась пустая, продуваемая всеми ветрами долина Арпа, о которой говорил Обручев. Ни людей, ни селений, только пожухлая трава, снег и холодные звёзды над головой.

Долина Арпа встретила нас тягучей тишиной и ветром, который не смолкал ни на минуту. Широкое пространство уходило во все стороны, и казалось, что мы идём по каменной чаше. Первый день пути прошёл тяжело. Под ногами и копытами лошадей земля местами проваливалась — мы шли через скрытые под тонкой и сухой коркой болотца. Кизяк, что мы везли из Ат-Башы, уходил на топку быстрее, чем я рассчитывал, и уже вечером в лагере начали экономить каждый лепеш. Костёр едва тлел, и мы предпочли не готовить горячую еду, ограничившись чаем и сушёным мясом.

Ночью было особенно худо. Ветер завывал так, что палатки трещали и едва не срывались с креплений. Конечно, с полярными холодами и ветрами это было не сравнить, однако и теплой одежды, которую я носил в тех краях у меня с собой не было. Люди ворочались, не в силах уснуть, собаки скулили, прижимаясь к сложенным на земле вьюкам. Утром лица у всех были серые, глаза красные от недосыпа.

На второй день дорога пошла выше, и стало заметно холоднее. В середине перехода, сразу после обеденного привала мы нашли страшные следы — обглоданные диким зверьем человеческие кости у кострища. Бауржан сказал, что это дело рук кочевников-разбойников, которые промышляют на дальних пастбищах.

— На большие караваны они не сунутся, — сказал он, осматривая останки мертвеца — но одиноких путников они режут без жалости. Могут позариться даже на пожитки бедняка. Видите, они даже одежду с него сняли.

Его слова и увиденное не добавило нам бодрости. Теперь мы ехали настороженно оглядываясь по сторонам, казаки перевесили свои винтовки на грудь, чтобы всегда были готовы к бою.

К полудню мы наткнулись на стадо диких яков. Животные стояли на ветреном склоне, тяжёлые, мохнатые, и смотрели на нас равнодушно. Для местных это богатство, но добыть их без хорошего ружья и без риска почти невозможно. Егоров только присвистнул: «Вот бы парочку в обоз!», но я покачал головой — времени на охоту у нас не было.

На третий день в Арпе разразилась метель. Небо заволокло серым, ветер поднял снежную крупу, и мы едва различали друг друга в десятке шагов. Дорога превратилась в белую пустоту, и только опыт Бауржана позволил не сбиться с курса. Люди шагали молча, укутанные в шинели, снег хлестал в лицо, лошади с трудом вытягивали ноги. Зима потихоньку отвоевывала у осени эти земли.

Когда под вечер ветер немного стих, мы поставили лагерь за каменным выступом. Там было хоть немного тише. Люди ели молча, лошади дрожали под попонами, собаки лежали клубком, пар от дыхания стлался над ними белым облаком. Я смотрел на этот лагерь и думал: Арпа словно испытывает нас на прочность, а ведь впереди был перевал Торугарту, который гораздо выше и опаснее пройденного нами Ак-Суу.

Глава 5

— Хунхузы! — Меня разбудил отчаянный крик часового и грохот нестройного ружейного залпа.

Брезент палатки дернулся от попадания пули, тупой удар чуть не выбил мешок, который я использовал вместо подушки, из-под моей головы.

Действуя на автомате, еще толком не осознав, что же происходит, я отбросил в сторону одеяло, схватил револьвер, который по заведенной давно привычке лежал у изголовья, и рванулся к выходу. Полог палатки я даже не пытался развязать, а просто с силой дернул в сторону, разрывая завязки.

В лагере творился хаос. Солнце только начало появляться из-за горизонта и в долине, затянутой туманом, царил сумрак. Мрачное, сырое и холодное утро в Арпе. Где-то в той стороне, где должен был стоять часовой звучали выстрелы из винтовки, ей в ответ, в разнобой били ружья. Вдруг, прямо у меня над головой прошуршала стрела и впилась в центральную стойку навеса, под которым мы сушили обувь. Из брезентовых укрытий, кто в чем выбирались казаки и стрелки.

— К бою, занять оборону! — Послышался крик Бочкарева.

Я бросился к ближайшему ящику чтобы использовать его в качестве укрытия, но тут же в полутьме различил тени, мелькнувшие между валунами на противоположном склоне. Узкие силуэты, повязки на головах, и гортанные крики, подхваченные десятками голосов. Хунхузы шли в атаку лавой, под прикрытием тумана.

Кто-то из наших опрокинул в костровище треногу с котлом, и головни, разлетевшись по сырой траве, задымили, добавив к туману ещё и гарь с густым паром от попавшей в костер воды. В этом полумраке всё смешалось: крики, конское ржание, собачий лай. Вьючные кони рвались с привязи, путаясь в арканах. Один из них, обезумев вырвался, понёсся прямо сквозь лагерь и сбил с ног двоих стрелков.

— Круговую! Держать фланги! — теперь уже кричал Егоров, и его голос, гулкий и властный, звучал уверенно.

Первыми ответный огонь открыли казаки. В густом сумраке тускло блеснули выстрелы, и один из нападавших, взмахнув руками, кубарем покатился вниз по камням. Но другие, были уже совсем близко. Разбойники выли, как бешеные волки и размахивали саблями и ружьями.

Я упал на колено и, стараясь не целиться долго, выстрелил из револьвера в ближайшего — тот рухнул, держа обеими руками живот. Второго подстрелил почти в упор Бауржан, оказавшийся почему-то ближе всех к нападавшим.

Пули свистели над головой, несколько вонзились в землю рядом с моими ногами. И только тут я осознал, что только я один торчу посреди лагеря как три тополя на Плющихе, стоя на одном колене и стреляя из револьвера как в вестерне. Все мои бойцы уже заняли позиции укрывшись за чем придётся.

— Ложись твою мать! — Паша Луцкий возник как призрак и навалился на меня сверху, — вот же холера! Куда тебя черти несут вашбродье⁈

Через секунду мы вместе с казаком были уже возле потухшего костра, спрятавшись за валуном, который дежурный повар использовал в качестве разделочного стола.

Паша выглянул из-за камня, и я последовал его примеру. Короткий миг мне показалось, что нас сейчас сомнут, но вдруг залп стрелков, занявших оборону у подножья склона, отбросил хунхузов назад. Несколько тел остались валяться неподвижно, и вопли раненых перекрыли их боевой клич.

— Кажись отбились. — Паша начал было крестится, но остановился, не завершив ритуал — Етить колотить!

Из-за скал показались новые группы. Теперь их было куда больше — человек пятьдесят. Они обступали нас с обеих сторон, надеясь взять лагерь в клещи. Я повернул голову в право, и обмер от увиденного. Пока нас обстреливали из-за холма, возле наших вьючных лошадей без крика, шума и выстрелов уже суетились несколько низкорослых фигур.

— Не дать им взять обоз! — гаркнул я и, перескакивая через тюки и седла, помчался в сторону импровизированной коновязи.

— Куда⁈ — Возмущенный вопль Луцкого ударил в спину — Вот же малахольный!

Я и сам не заметил, как оказался возле лошадей, а на моем пути встал щуплый китаец с огромным ножом в руке. Его лезвие, поддернутое ржавчиной и с зарубками на кромке, выглядело страшно. Заорав я ткнул в его сторону револьвером и несколько раз нажал на спусковой крючок. Китаец рухнул как подкошенный, но на его мете тут же появились ещё три фигуры. Я выстрелил снова, и револьвер вхолостую щёлкнул курком.

— А-а-а! — Не останавливаясь я швырнул бесполезный револьвер в ближайшего противника, а потом всем телом врезался в эту троицу.

Бок обожгло болью, что-то теплое полилось под рубахой, но я не обратил на это никакого внимания. Адреналин бурлил в крови бурными потоками, я бил куда и чем попало, толком не разбирая кто передо мной.

— Сарынь на кичу! — Боевой клич донских казаков, подсказал мне, что рядом дерётся Луцкий. Неизвестно каким ветром занесенный в семиреченское казачье войско донец не оставил меня одного.

— Сдохни сука! — Я вцепился в горло очередного китайца и рухнул вместе с ним на грязную землю.

По мне кто-то топтался, наступая то на ноги, то на спину, а я боролся с хрипящим разбойником, пытаясь его задушить. Вдруг прямо перед моим лицом мелькнуло лезвие шашки, воткнувшись в глаз моего противника. Кровь брызнула мне в лицо, и меня вырвало прямо на умирающего.

— Всё вашбродье, всё, оставь его, подох он ужо! — Голос Луцкого привел меня в чувство.

Я попытался подняться, но ноги едва слушались. Бок пульсировал болью, в глазах темнело. Луцкий рванул меня за ворот и усадил, сам встав на одно колено.

— Сиди, не рыпайся, вашбродье — процедил он, — не хватало мне тебя тут в гроб укладывать.

В этот момент над валунами снова затрещали выстрелы. Хунхузы, заметив, что взять обоз быстро не вышло, пошли второй лавой. Теперь они стреляли реже, но двигались плотнее, передвигаясь перебежками, и укрываясь за изгибами местности.

— Держать линию! — крикнул Бочкарёв, и его команда разнеслась по лагерю.

Стрелки, уже успевшие перезарядить винтовки, встретили разбойников залпом. Несколько фигур упали, но другие, словно не замечая потерь, влетели прямо в ряды казаков и стрелков. Сталь встретилась со сталью, крики, мат — всё смешалось.

Я попытался нащупать за поясом подсумок с патронами, но никак не мог его найти, пальцы дрожали. Через пару секунд я осознал, что пояса не было, он остался в палатке. Тогда я схватил с земли китайский тесак. Лезвие было скользким от крови, и рука еле удерживала рукоять.

Из-за тюков выскочил хунхуз в кожаном нагруднике, короткий клинок в руке блеснул прямо у моего лица. Я едва успел поднять своё оружие, отражая нападение, удар получился косым, и лезвие противника с визгом соскользнуло. Луцкий, как чёрт из-под земли, прыгнул на него сбоку и сшиб в грязь.

— Гляди в оба, вашбродье! — рявкнул он, уже отворачиваясь к следующему противнику.

Я поднялся, чувствуя, как по спине катится холодный пот. В стороне слышался топот — это часть коней, сорвавшись, носились по лагерю, ломая палатки и спотыкаясь о тюки и ящики. Среди дыма и тумана мелькали лица — то свои, то чужие.

Кто-то заорал:

— На фланге прорыв! К обозу идут!

И сердце ухнуло в пятки: возле обоза были только мы с Луцким…

Всё закончилось так же внезапно, как и началось. Над лагерем пронесся протяжный свист, и нападавшие как один развернулись и бросились бежать. Прошло несколько мгновений, и противников перед нами не осталось.

Лагерь напоминал поле боя.

Казалось, всё вокруг превратилось в месиво из грязи, дыма и крови. Сбитые палатки лежали комьями мокрого брезента, перемешанного с сорванными верёвками. Тюки с провиантом были вспороты ножами и пробиты пулями, галеты и мука валялись прямо в грязи, и по ним топтались испуганные кони. Собаки, про которых мы совсем забыли в горячке боя, сорвались с привязи, носились по кругу, выли и не поддавались ни окрику, ни свисту.

Воздух был густ от порохового дыма и запаха крови. Где-то на краю лагеря стонал раненый стрелок, его пытались перевязать двое товарищей, торопливо рвавших на бинты подолы своих рубах. Недалеко от кострища неподвижно лежал часовой — тот самый, чей отчаянный крик поднял всех нас из сна. Его глаза, застекленевшие, смотрели прямо в низкое серое небо. В проклятой, безжизненной Арпе стояла вязкая, давящая тишина, нарушаемая лишь стонами раненых. Туман тянулся по долине, скрывая следы врага, и казалось, будто сами горы затаились, ожидая продолжения боя.

Я тяжело опустился на ящик, всё ещё сжимая в руке китайский тесак. Кровь с него капала на мою голую ступню, но я даже не пытался её вытереть. Бок саднил всё сильнее, рубаха промокла насквозь. Луцкий, оглядевшись, только сплюнул в сторону и сказал сипло:

— Ушли… сволочи. Но могут вернутся.

Бочкарёв подошёл, он был весь покрыт грязью и пороховой копотью. Подпоручик остановился рядом, поправил на плече ремень с чужой винтовкой и посмотрел на меня так, словно хотел убедиться, что я всё ещё жив.

— Исидор Константинович, счёт не в нашу пользу, — тихо проговорил он. — Двоих убили, пятеро ранены, Егоров тяжко. Лошадей — трое увели, двое зарезаны прямо на месте. И вьюки с припасами потрепали знатно.

Я провёл рукой по лицу, смывая с глаз кровь и грязь. Мы выстояли, но мне в это с трудом верилось. Нападавших было как бы не под сотню, а нас всего пятнадцать.

— Кто убит?

— Попов и Гнусов. — Четко доложил подпоручик — Гнусов на часах стоял, вовремя тревогу поднял, но сам почти полный залп схватил. Стрелял ещё потом, пока жив был, откуда только силы взял… Они по палаткам били в начале нападения, Попова во снеубили.

— Ясно… — проскрипел я зубами — Организуй оборону Женя, поймайте лошадей, а раненых срочно ко мне. Луцкий, помогать мне будешь.

— Так вы сами ранены, вашбродье — Паша, который за время боя несколько раз спасал мне жизнь, ткнул пальцем в мою пропитанную кровью рубаху — Ножом вас пырнули, я видел. Ещё подумал, что убили вас, а вы ничё, справно потом бились. Горазды вы кулаками и ногами махать, я после вас только подранков добивал.

— Хорош мне дифирамбы петь! — охая от боли, я задрал рубашку и осматривал свою рану — Воду на огонь, срочно! Много воды! Нужны перевязочные материалы и медицинский ящик. Поставьте навес! А у меня… глубокий порез, рана не проникающая, по касательной нож прошел. Жить буду короче. Перевяжи меня Паша чем ни будь туго, чтобы кровь остановить и займемся работой, себя я позже подлатаю. И… спасибо казак, ты мне сегодня жизнь спас!

Паша, смущённо крякнув, махнул рукой:

— Да ладно, вашбродье, не в первый раз. На войне же оно завсегда так, сегодня я вам, завтра вы мне. Сочтемся короче.

Он исчез на несколько секунд, а потом вернулся, неся в руках чью-то чистую рубаху, ловко разорвал её на полоски и принялся перетягивать мой бок. Боль была такая, что я едва не прикусил язык, но стиснул зубы, стараясь не застонать при людях.

Тем временем Бочкарёв уже отдавал распоряжения. Казаки и стрелки, наскоро перевязав друг друга, разбежались по периметру лагеря, выставляя часовых. Двое повели раненых к поваленному навесу, другие ловили обезумевших коней, ставя их обратно в привязь. По лагерю снова зазвучали команды, и этот хаос постепенно начал обретать порядок.

Я тяжело выдохнул. Бок горел, но разум становился яснее.

— Женя, — позвал я подпоручика, — разведку немедленно! Пусть пара человек проверит склоны. Хунхузы так просто не уйдут. Скорее всего, они где-то рядом, как бы снова не сунулись.

— Сделаем, командир, — отозвался Бочкарёв и махнул рукой двум казакам. Те, пригнувшись, исчезли в тумане. — Смогулова я тоже отправил поглядеть окрест и лошадей, пропавших поискать.

Паша, закончив перевязку, подтянул повязку узлом и удовлетворённо хмыкнул:

— Ну вроде всё вашбродь, потерпишь. Кровь останавливаться начала. До кишок не достал нож, значит обойдётся.

Я кивнул и, поднявшись с ящика, посмотрел на людей. Они были мрачны, но держались — каждый понимал, что сейчас от их стойкости зависит жизнь всех. Туман в долине редел, и на сером фоне рассветного неба уже явственно виднелись разбросанные тела хунхузов.

— Собрать оружие у убитых! — приказал я. — Всё, что можно — ружья, сабли, патроны. Пусть хоть их железо нам в помощь будет.

Кто-то из стрелков тихо сказал:

— Господь уберёг…

Я перекрестился и добавил:

— Это только начало, братья. Арпа нас просто так не отпустит. Держим уши востро.

Я поймал взгляд Луцкого. В его серых глазах мелькала усталость, но и злость тоже — та самая, которая даёт силы выжить.

— Ничё, вашбродь, — усмехнулся он. — Выдержали первую волну. Значит, и дальше справимся. Врасплох они тепереча нас не застанут.

Я не ответил. Только молча клялся самому себе: отныне каждую ночь и каждое утро мы будем встречать только с оружием в руках.

Раненых я прооперировал, если это можно так назвать. У одного извлёк пулю из ноги, у другого пулевое ранение в плечо оказалось сквозным, ещё двоим обработал и зашил порезы. А вот Егорову я помочь почти ничем не мог. Китайский тесак оставил глубокую зарубку на его затылке. Кость выдержала, однако штабс-капитан был без сознания, получив серьезную черепно-мозговую травму. Его нужно было срочно доставить в госпиталь, и посовещавшись с Бочкаревым я принял решение отправить его в Нарын в сопровождении двух легко раненых стрелков, как раз тех, что получили пулевые ранения. Вместе с ними я оправлю и донесение Обручеву о нападении хунхузов, наших потерях и дальнейших планах. Отряд уменьшился на пять человек, и с этим ничего нельзя было поделать. Из взятых с собой стрелков туркестанского полка, в строю оставались только Хамзин и Николаев, причем оба они тоже были ранены. Стрелкам не повязло в том, что их палатки стояли как раз на первой линии обращенной к склону, с которого на нас напали хунхузы. Среди казаков погибших и раненых не было. Лошадей тоже, стало на восемь меньше. Троих угнали разбойники, двоих убили, и три лошади вместе с ранеными уходили в Нарын.

Мы похоронили своих сразу, не дожидаясь полудня. Земля в Арпе сырая, тяжёлая; лопаты вязнут, камни под ними скрежещут. Поставили на грудах камней два креста, сделанных из разбитых ящиков. Бауржан прочитал «Фатиху», я перекрестился и вслух назвал имена — Попов, Гнусов. У каждого из живых в этот миг было одно лицо: усталое и злое.

Только после этого занялись лагерем по-настоящему. Сегодня идти дальше уже не было смысла, но нужно было приготовится к обороне. По итогам разведки проведенной казаками и Бауржаном выходило, что хунхузы ушли, но дать гарантий того, что они не вернутся никто, не мог.

Нашлась польза и от убитых разбойников. Собрали восемь ружей — у двоих фитильные древности, у прочих кремнёвки, одна берданка, видавшая виды; к ней нашлось десять патронов, смятых в тряпичном мешочке. Сабель и ножей — с полдюжины, пара щитов из лозы. Патроны к своим винтовкам я велел пересчитать дважды и разделить по людям поровну, чтобы никто не остался с пустыми сумами. Продукты, что размесили копытами, я приказал собрать, муку просеять сквозь чистую ткань. Она конечно всё равно оставалась грязной, но разбрасываться продовольствием в этих диких местах было нельзя. После полудня Бауржан ещё раз сходил на разведку и вернулся только вечером.

— Хунхузы ушли к седловине, командир, — Докладывал мне разведчик — Следы свежие, но не растянулись: кучей уходили. Не далеко станут — жадные.

— Значит, вернутся, — стоящий рядом Луцкий посерел лицом — И вернутся ночью.

— Нам всё равно не сбежать — немного подумав, сказал я — Если в пути застанут, всех перебьют, здесь будем оборону держать, а завтра двинемся в путь, если живы будем… А Обручев ведь говорил, что рисковать бандиты не будут, переговоры предложат, плату за проход, а оно вон как получилось…

Егорова уложили на плащ-палатку, под голову — седельную подушку, к затылку — мех с льдом из ручья. Дышит ровно, но пусто, как будто человек ушёл куда-то и не торопится обратно. Я посидел рядом минуту, послушал молчание. Потом взял карандаш.

Донесение Обручеву я писал коротко, без эмоций: «Нападение хунхузов на стоянке в верховьях Арпы, рассвет, туман. Враг до сотни, вооружение пёстрое. Наши потери: 2 уб., 5 ран., лошадей — минус 8. Противника отбит. Трофеи: 1 винтовка системы Бердан №2, 7 старых ружей, холодное. Раненому штабс-капитану Егорову необходима эвакуация. Прошу прислать конвой из Нарына, усиление патронами, гужевым транспортом, провизией и медикаментами. Путь продолжаем, но меняем порядок движения и стоянок». Подписался, приложил список и схему долины. Конверт опечатал сургучом.

Отправлял я Егорова с двумя легкоранеными стрелками под началом Смогулова — тот умеет идти тихо и быстро. Бауржан должен был отвести раненых подальше от хунхузов, чтобы они их не нагнали, и вернутся к нам. Дал им в достатке провизии и бинтов, поручил идти не той тропой, по которой мы сюда пришли.

— Ну всё мужики, удачи! — Напутствовал я стрелков — Приказ — добраться живыми!

Они уехали, растворившись в молоке тумана, как призраки.

Я приказал снять шкуры с двух убитых коней, мясо — в котлы. Бросать ценный ресурс было не в моих правилах, полярные походы научили меня дорожить каждой калорией. К тому же вареная конина мясо вкусное, как в горячем, так и в холодном виде, да и храниться оно долго. Палаток мы больше не ставили. Спать мы всё равно сегодня не будем.

Пока готовили ужин, я занялся своей раной окончательно. Паша развёл в котелке воду с карболкой. Иглу прокалили в пламени, нитки из хирургического набора, с катгута оставалось немного. Когда я его собирал, я не думал, что мне придется организовывать филиал военно-полевого госпиталя…

— Давай, вашбродье, залипнем дырку, — сказал Паша, и, не давая мне времени передумать, уверенно провёл первый стежок. Я молчал и считал вдохи. Наложили десять швов. Поверх — йодоформ, сухая повязка, сверху — бечёвка крест-накрест, чтобы не разошлось на ходу.

— Готово, — подытожил казак, удовлетворенно осматривая дело рук своих. — На рожон не лезть, тяжёлого не таскать.

— Слушаюсь доктор! — хмыкнул я. — Только ты про это ещё и хунхузам скажи, чтобы не беспокоили.

К сумеркам лагерь стал не узлом хаоса, а крепостью. Три «колокольчика» из жестяных кружек на растяжках, два «ёжика» из сучьев на тропке к ручью, ложные следы за лагерь — пусть ищут нас там. Я обошёл периметр. Хамзин сидел у западной бровки, лицо серое, но глаза живые. Николаев меня встретил ухмылкой:

— Живём, ваше благородие. Благодарствую что подлечили!

У костра я собрал совет, Бочкарёв и Луцкий.

— Предлагаю лагерь покинуть и устроить на ночь засаду. Сместиться на правый склон — там камни, оборону держать можно. Ночью разожжём в старом лагере ложный костёр, поставим пугала из шинелей. Основной лагерь — здесь до полуночи, затем скрытый отход в балку, если нас не атакуют, уйдем на рассвете.

— А если они вернутся раньше? — спросил Бочкарев.

— Тогда встретим конечно. Но не думаю, что они решатся раньше рассвета. Ночью нихрена не видно, а мы в обороне. Наверняка они за нами наблюдали и видели, что мы готовимся. Они то думали, что мы после их нападения тронемся в путь и тогда нас можно будет накрыть при переходе. Но раз мы остаемся…

Возражений ни у кого не было.

Но хунхузы до утра ждать не стали… Первый же час ночи принёс шорох. С востока, где ложная стоянка тлела оранжевым пятном, послышалось еле заметное «дзынь» — жестянка задела растяжку. Мы лежали тихо как мыши. Через минуту — ещё «дзынь», а затем торопливое шарканье шагов. Два тёмных силуэта скользнули к фантомному костру.

— Сейчас! — шепнул Бочкарёв.

Но я поднял ладонь. Хунхузы, насторожённо поводя головами, ткнули пиками в наши «пугала», одно повалилось, другое закачалось. Они хрипло рассмеялись и дали условный посвист. В темноте справа ответил второй — короткий, резкий. Значит, их больше, чем двое, и сидят «веером». Я подождал ещё удар сердца и только тогда шепнул:

— Давай! Паша, Чернов!

Два сухих хлопка разорвали ночь. Тени у костра рухнули. В ответ с оврага залаяли старые кремнёвки, яркими вспышками пороха выдавая своих стрелков.

— Не высовываться! — прошипел я. — Пусть сами идут.

Они и пошли — резво, как в первый раз. Но на полдороги оказались в наших «ёжиках», и их крик дал нам точную метку.

— Сейчас! — сказал я, и мы ударили залпом. Пули положили тех, кто ломился вперёд, а те, что сзади, тут же рассыпались, как горсть гороха. Ночь снова стала ночью — густой, пахнущей гарью.

Тишина вернулась так же резко, как уходила. Я прислушался.

— Отбились, — констатировал Бочкарёв через пару минут. — На этот раз быстро сообразили. Больше не сунуться.

— Они учатся, — ответил я. — И мы учимся. Утром уходим по балке.

Мы легли, не раздеваясь. Я закрыл глаза и подумал о Нарыне, о людях, что сейчас идут туда по каменным отрогам, несут с собой нашего штабс-капитана и моё письмо. И дал себе клятву: утром мы выйдем. И дойдём. Все, без потерь, хватит с этой долины нашей крови.

Глава 6

Мы уходили от разгромленного лагеря в темноте, используя в качестве естественного укрытия балку, что вела в сторону от караванной тропы. На наше счастье погода благоприятствовала бегству. Ещё с ночи в долине Арпа начал дуть ураганный ветер, а с неба большими хлопьями падал мокрый снег.

Снег лип к одежде, мешал видеть дорогу и сбивал дыхание, но именно он скрывал следы наших лошадей и делал почти невозможной погоню. Ветер выл в расщелинах так, что даже громкое ржание испуганных лошадей тонуло в завываниях стихии. В такие минуты природа становилась нашим единственным союзником.

Лошади шли тяжело, оступаясь на камнях, скрытых под рыхлым настом, всадники молчали — каждый понимал, что любой звук может привлечь внимание. За спиной, со стороны лагеря, ещё доносились редкие выстрелы и какие-то крики, но с каждой верстой они становились всё глуше. Хунхузы, похоже, атаковали склон, на котором до этого мы скрывались ночью, но потеряли нас, и сейчас пытались определить, куда же мы делись.

— Вашбродье, поднажать бы, — сказал вполголоса Луцкий, ехавший немного впереди меня. — Балка уводит нас к речке. Если переправимся до рассвета — будем в безопасности.

Я кивнул, хотя он не мог этого видеть. Ветер бил в лицо, снег колол глаза, и казалось, что вся долина превратилась в один бесконечный белый вихрь.

Мы двигались почти наугад, доверяясь больше чутью и знанию местности казака, чем собственным глазам. Иногда мимо проносились клочья тумана, в которых чудилось движение, и сердце замирало от страха, что это хунхузы. Но всякий раз это оказывалась лишь игра теней и снега.

Когда впереди забурлила вода — мутная, полная наледи, — я понял, что мы достигли реки. Теперь всё зависело от того, сможем ли мы быстро и тихо переправиться, пока буря глушит звуки и скрывает нас от глаз врага.

Мы подвели лошадей ближе к берегу и остановились. Река ревела, мутные потоки бились о ледяные глыбы, и казалось, что перейти её в такую ночь — чистое безумие. Но выбора не было: оставаться на этом берегу значило ждать, пока преследователи нагонят нас.

— Быстро, вперёд! — громко приказал я, чтобы перекричать ветер. — По одному, держите вожжи покрепче!

Первым в воду вошёл Луцкий, разматывая за собой толстую пеньковую верёвку, которую обвязал вокруг пояса. Казаки страховали его, крепко обмотав другой конец вокруг ближайшего валуна и по не многу стравливая трос по мере продвижения Паши. Через пять минут, мокрый с ног до головы казак вышел на другом берегу, проложив нам путь и протянув страховку через бурный поток. Не задерживаясь мы отправились вслед за ним, ведя в поводу вьючных лошадей. Вода захлестнула по брюхо коню, ледяные брызги летели в лицо, дыхание перехватывало от холода. Кони дрожали, но шли, вскакивая на камни и едва удерживаясь на ногах. Люди следовали друг за другом, сцепив зубы. Никто не осмеливался крикнуть, только тяжёлое дыхание и плеск воды нарушали завывания бури.

На середине реки конь Бочкарёва оступился, и его повело в сторону. Всадник закричал, но двое казаков сразу же рванулись к нему, подхватили под уздцы, и конь вырвался из омута. На миг в моих глазах мелькнул ужас — если бы не успели, его унесло бы вниз по течению.

Мы выбрались на другой берег обессиленные, промокшие до нитки. Снег и ветер тут же начали замораживать одежду, превращая её в тяжёлую ледяную броню. Но никто не жаловался. Все понимали — пока буря стоит над Арпой, мы спасены. Стоило ей стихнуть, хунхузы снова пойдут по следу.

Я оглянулся. Там, за рекой, в снежной круговерти оставался разоренный разбойниками лагерь и могилы наших погибших товарищей. Сердце сжалось от тоски и жалости — надеюсь у китайских бандитов есть хоть какие-то остатки совести и уважения к умершим, и они не тронут погребения. Я встряхнулся, нельзя падать духом, времени для воспоминаний у нас нет.

— В путь! Будем стоять, замерзнем — сказал я. — Куда дальше, Паша?

— Идём к ущелью. — Луцкий ответил сразу — Там наверняка нас искать не будут, и там можно найти укрытие. Мы то сами ладно, перетерпим, но коней надо обтереть и накрыть сухими попонами, чтобы не заболели.

Мы двинулись вдоль берега, держась друг за другом, чтобы не потеряться в снежной круговерти. Балка быстро переходила в теснину, и ветер там стихал, хотя снег валил всё так же густо. Лошади шли неохотно, усталость и холод брали своё, но люди подбадривали их тихими окриками, боясь снова поднимать голоса.

Через полчаса пути впереди показались первые каменные склоны ущелья. Снег ложился на серые глыбы неровными пластами, и в темноте они казались черными силуэтами каких-то чудовищ. Здесь, в теснине, было хоть чуть-чуть легче: ветер не так рвал одежду, и можно было отдышаться.

— Здесь можно остановиться на передышку, — сказал Луцкий, соскочив с седла и потрогав влажную шею своей лошади. — Дальше ущелье заведёт нас в дебри, там уж точно никто не сунется следом. Но сначала коней надо растереть, а то к утру и половины не останется.

Казаки молча кивнули. Работали быстро, как на учении: один стаскивал мокрую попону, другой грубо растирал шерсть пучком сухой травы, заранее заготовленной и увезённой в тюках, третий укрывал новой попоной, вместо которой мы использовали наши войлочные подстилки и одеяла. Лошади фыркали, пар валил от них густыми клубами, но понемногу в их глазах появлялся живой блеск.

Я же обошёл отряд. Усталость давила на плечи, но в людях сохранялась сосредоточенность, без паники, без ропота. Все и без меня знали: ночь решает всё. Если доживём до рассвета, не оставив следов, то у хунхузов не будет ни малейшего шанса нас настичь.

Где-то позади, сквозь шум метели, мне всё же почудился далёкий выстрел. Я остановился, прислушался — и ветер тут же смёл этот звук, будто и не было. Может, воображение, а может, они всё-таки идут по нашим следам.

— Паша, — сказал я негромко, когда мы снова забрались в седле, — нельзя задерживаться. Погоня может быть ближе, чем кажется. Веди нас глубже в ущелье. Кстати, что там дальше?

— Чёрт его знает, вашбродье — Луцкий хмуро пожал плечами — Про ущелье я знаю, но сам там не был. Местные говорят, что там дьявол живёт, никто туда не ходит по своей воле. Иногда охотники на архаров и ирбисов тут появляются, да пастухи изредка заходят, в поисках пропавшей скотины. Говорят, что через него на перевал тоже можно выйти, только без лошадей, по горным тропам. Короче, дороги я не знаю, но это всяко лучше, чем в голой степи оставаться, по крайней мере нас никто обойти не сможет.

Мы продвигались дальше вглубь ущелья, пока дорога окончательно не сузилась до узкой тропы, прижатой к склону. Каменные стены поднимались отвесно вверх, и снег, осыпаясь сверху, ложился ровным ковром на наши плечи и шапки. Ветер здесь стих почти совсем, лишь время от времени в просветах завывал особенно зло, напоминая о буре, бушующей в долине.

Вскоре Луцкий поднял руку, останавливая отряд.

— Предлагаю здесь встать вашбродье, место хорошее, дальше такого можно и не найти, — сказал он, показывая на довольно большую нишу в камнях, над которой козырьком нависали скалы. — ветра тут нет, и от снега укрытие.

— Привал! — С облегчением объявил я, идти дальше больше не было сил.

Мы с трудом затащили туда лошадей: чтобы укрыться под козырьком пришлось подняться по камням метра на два вверх. Зато ветра там не было и снег не падал на голову. Здесь пахло сыростью и старыми кострами — видно, охотники или кочевники не раз находили приют под этой естественной крышей.

Солдаты сразу занялись делом. Двое принялись разводить костер из дров и кизяка, что мы везли с собой в тюках, и вскоре в центре заиграл огонь. Другие снимали седельные одеяла и попоны, растирали лошадей, чтобы те быстрее обсохли. Люди сбрасывали с одежды ледяные наросты и протягивали ладони к пламени.

Я сел на камень у костра, слушая, как трещат дрова и как тяжело дышат лошади, наполняя этот странный грот густым паром. Впервые за последние часы мы могли позволить себе передышку.

— Вашбродье, — тихо сказал Луцкий, присаживаясь рядом, — Кумекаю я, что, если буря продержится ещё сутки, мы оторвёмся окончательно. Не сунуться они в ущелье.

— Сунутся, не сунутся… Что в их китайских головах творится одному богу известно — Буркнул я — Выставляем часовых пока, а завтра на разведку пойдёте, дальше надо будет ущелье разведать. Мало ли кто в горах бродит… Вечно мы тут не просидим, у нас топлива считай нет. Обсушиться хватит, и на завра горячую пищу приготовить, а потом замёрзнем здесь к чертям. Нам нужно выбираться к перевалу, и срочно. Сегодня объявляю дневку, а вот завтра мы должны будем отсюда уйти.

Мы были живы, оторвались от погони и нашли укрытие. Этого на этот день и ночь было достаточно. Завтра предстояло решить, куда идти дальше — искать новую дорогу в сторону перевала, искать обходные пути, чтобы уйти как можно дальше от хунхузов, или переждать в этом укрытии несколько дней (если сумеем найти топливо) и вернутся на караванную тропу.

Остаток ночи в ущелье тянулась тяжело. Сначала все оживились от тепла костра, но усталость быстро взяла своё — люди засыпали прямо сидя, облокотившись на камни или притулившись к седлам. Лишь часовые стояли неподвижно у входа в нишу, вглядываясь в снежную мглу, где время от времени казалось, что что-то движется.

Я не спал. Долго слушал, как потрескивают дрова и сопят кони, пар от их дыхания клубами висел под сводом каменного козырька. Мы все были промокшие и голодные, но, несмотря на холод, в этом укрытии чувствовалась какая-то защищённость, будто сами горы приняли нас под своё крыло.

К утру буря немного стихла. Снег всё ещё валил, но ветер уже не рвал его в лицо, а мягко укладывал на землю. В свете серого рассвета ущелье показалось ещё более мрачным и диким: тёмные скалы нависали отвесно, где-то сверху слышался крик ворона.

С первыми лучами солнца Луцкий и Хабаров ушли на разведку.

Дневка в ущелье началась с тяжёлого, вязкого утра. Люди просыпались медленно, словно выныривали из-под ледяной воды: то и дело кто-то вскакивал, хватаясь за оружие, думая, что слышит шаги, крики или выстрелы. Но то был лишь гул ветра и потрескивание костра.

Первым делом занялись одеждой. Вьючные тюки мы раскрыли — достали сухое бельё, шерстяные портянки и остатки сухой одежды. На кострах натянули верёвки, и вся ниша превратилась в подобие сушильни: по ним висели шинели, папахи, сапоги, попоны, мокрые палатки, из которых пар валил, будто дым из трубы. Запах стоял тяжёлый — мокрая шерсть, кожа, дым и конский пот. Но для нас это был запах жизни.

Лошадей снова обтерли как могли, казаки накинули на своих коней бурки, а остальных укрыли в более-менее сухие тряпки, что нашлись во вьюках. Животные стояли усталые, понурив головы, но корма хватало — накануне удалось спасти тюки с овсом, и кони с жадностью щипали зерно.

К полудню казаны закипели. Варили простую пшённую кашу на топлёном сале, заедали её галетами и редкими кусками вяленого мяса. Каша показалась царским пиром после холода и страха последних суток. Даже молчаливые казаки оживились, переговаривались, кто-то тихо бормотал молитву, благодарив за еду.

Но стоило насытиться и согреться, как разговоры сами собой вернулись к погибшим. Тот же Бочкарёв снял папаху и сказал:

— Жаль ребят… Хорошие были. Мы-то вырвались, а они там остались.

Все помолчали. Кто-то перекрестился, кто-то покачал головой. Я тоже молчал — слов не было. Только горечь и злость на бандитов, разоривших наш лагерь.

К вечеру Луцкий и Хабаров вернулись из разведки. Лицо Паши было хмурым.

— Дальше по ущелью следы видел, — сказал он, садясь у костра. — И будто бы копоть на камнях выше по ущелью. Может, охотники. А может, шайка тут зимовала.

— Вот только этого нам не хватало, — пробормотал я. — Выход то там хоть есть?

— Развилка есть, — Неопределенно ответил Паша — одна тропа дальше в горы идёт, как раз та, где следы, а вторая как будто обратно в долину поворачивает. Там кстати ущелье шире становиться. Далеко мы не ходили, боялись до темноты не успеть.

Луцкий виновата опустил уставшие глаза. Паше досталось больше всех, он толком не отдыхал и ел только в сухомятку, не говоря уже о том, что ему не довелось даже сменить одежду. Разведчик держался только на силе воли и на злости. Мы переглянулись с Бочкаревым. Ущелье давало укрытие, но оно же могло оказаться ловушкой. Теперь нужно было решить, что делать. Ждать и надеяться, что буря окончательно собьёт хунхузов со следа, а потом возвращаться, или уже этой ночью двигаться вперёд, по разведанному казаками пути, рискуя наткнуться на неизвестных.

Я поднялся и тихо сказал, обращаясь к Луцкому и Хабарову:

— Отдыхайте, братцы. Поешьте горячего, поспите. Сегодня последний спокойный день. Ночью… нет, ночью мы и себе и коням ноги переломаем, рано утром уйдём вперед по ущелью. Здесь задерживаться нельзя.

Ночь в ущелье выдалась тревожной, но на наше счастье хунхузы так и не появились. С рассветом мы собрались в путь. Лошади нехотя тронулись вперёд по узкой тропе, снег хрустел под копытами, а дыхание отряда клубилось паром. Ветер стих окончательно, лишь редкие порывы пробирались между скал. Казалось, будто сама гора прислушивается к каждому нашему шагу.

Мы двигались медленно, вытянувшись цепочкой. Луцкий шёл в головном дозоре, за ним Хабаров, потом я и остальной отряд. Ущелье то сужалось, превращаясь в каменный мешок, то расширялось до небольших прогалин, где можно было перевести дух. На камнях действительно попадались следы — старые кострища, обугленные сучья, даже кости баранов. Значит, здесь бывали охотники или пастухи. Но свежих признаков жизни не было.

К полудню дорога пошла на убыль. Тропа, всё время петлявшая вверх, вдруг стала спускаться, и вскоре мы услышали далёкий гул реки. Воздух изменился — стал влажнее, теплее. Скалы раздвинулись, и впереди забрезжил просвет. Луцкий махнул рукой:

— Выходим к долине, вашбродье! Похоже, это и есть отворот к Арпе.

Сердце сжалось: возвращаться в ту же долину, где нас застигла беда, было рискованно. Но иного пути не было — только так мы могли снова выйти на караванную тропу и продолжить путь к перевалу.

Через пару часов мы выбрались из ущелья. Перед нами лежала долина Арпа, белая и бескрайняя, заваленная снегом. Над рекой клубился пар, и в морозном воздухе висела мёртвая тишина. Ни души, ни следа, будто сама природа скрыла всё, что случилось здесь в минувшие дни.

— Кажись там тропа вашбродье, — указал Луцкий на заметный прогал в снегу. — вышли выходит, слава тебе Господи!

— Похоже на то — Я осматривал открывшуюся картину в бинокль, но ни каких следов присутствия человека не видел — Только расслабляться рано Паша, до перевала ещё далеко, топлива считай нет, и где эти блядские хунхузы, нам не известно. И кстати на перевале, по словам Обручева тоже лихие люди иногда промышляют, так что оружие держим под рукой.

— Это само собой, вашбродье — Кивнул головой Луцкий — Тепереча я с винтовкой даже по нужде ходить буду.

— Эх… не было печали — Я тяжело вздохнул, и посмотрел на казака — За Бауржана и мужиков я переживаю, вывел ли он их, как нас найдет теперь…

— Бауржан дорогу знает, до перевала нас нагонит — Отмахнулся Луцкий — Он с виду простак, а так-то ушлый. Где надо — тенью незаметно пройдет, где надо — договориться, а если коснётся, то и ножом поработать может и нахрапом проскочить. Я его давно знаю, он не пропадёт. И раненых он вывел наверняка, пока хунхузы на нас отвлекались, он тихо и ушел.

— Твои бы слова, да богу в уши — немного успокоился я и оглянулся на потрепанный караван — Ладно, потопали дальше, лишенцы. Не экспедиция, а отступление Наполеона из-под Москвы, тфу…

Глава 7

Хунхузы нас так и не догнали, впрочем, не догнал нас и Бауржан… Отряд двигался уже несколько недель, всё глубже углубляясь в горную систему Тянь-Шаня. С каждым днём долины становились уже, склоны — круче, а воздух — холоднее и суше. Быт отряда опять наладился, мы просушили вещи и палатки, починили сломанное во время боя снаряжение, а раненые уверенно шли на поправку. Мой бок тоже, хоть и медленно, но заживал.

После выхода из долины Арпа путь шёл вдоль бурного одноимённого потока. Река то разливалась по каменистому руслу, то сжималась отвесными берегами, и каравану приходилось искать обходные тропы. Местами тропа поднималась на узкие гребни, откуда открывался вид на снежные купола хребтов впереди — именно там скрывался перевал.

Чем ближе мы подходили к границе, тем ощутимее становилось, что дорога превращается из караванной в чисто горную. Крупные валуны, осыпи и снежные языки, сползающие с вершин, тормозили продвижение. Лошади тяжело дышали, пар валил из ноздрей, большую часть времени теперь приходилось идти пешком, ведя животных в поводу, приходилось делать частые привалы.

На стоянках люди разводили костры из редких карагачей, своего запаса дров и кизяка у нас уже не было. Холодные ночи с порывами ветра и снегопадом, а также отсутствие нормального топлива приучили всех спать в одежде, не снимая даже шинелей.

Накануне решающего перехода тропа поднялась на каменное плато. Сюда сходились пути из Нарына и Кашгара, и было видно, что место издавна служило перевалочным пунктом: остатки кострищ, каменные ограждения для скота, следы юрт. Отсюда уже виднелась белая седловина перевала Торугуарт.

Утром отряд двинулся вверх по серпантину. Камни под копытами скользили, ветер гнал редкие снежные заряды. Подъём занял почти весь день. Когда наконец достигли перевала, все остановились: перед ними открылся бескрайний вид в сторону Китая — туманные долины, дальние холмы и пыльные тропы, уходящие к Кашгару. Пограничный хребет встречал нас сурово — серые скалы, на которых вечно лежал снег, и холодный ветер, пробирающий до костей.

Спуск с перевала оказался не легче самого подъёма. Снег, что скапливался у седловины, ниже сменялся голыми камнями и грязными осыпями. К вечеру мы добрались до первых зелёных долин, где уже чувствовалось дыхание иного климата. Воздух стал мягче, теплее, и уставшие животные заметно оживились, почуяв траву.

Мы остановились на ночлег у маленького селения, затерявшегося в ущелье. Несколько юрт и глинобитных домов приютились у ручья, и хозяева встретили нас настороженно, но без вражды. Их чёрный чай с солью и молоком показался нам лучшим питьём на свете. Несколько мешков ячменя, купленных у старосты, пришлись очень кстати: теперь у нас был фураж для лошадей. В этом же селении удалось купить и немного дров.

Дальнейший путь шёл уже через предгорные долины. Здесь дорога становилась шире и оживлённее: мы встречали караваны, идущие в обе стороны — с шерстью, сукном, кирпичным чаем, сушёными фруктами. Торговцы, привыкшие к разным людям, не слишком задавались вопросами, кто мы и откуда, но всё же смотрели настороженно на наш вооружённый отряд.

Через несколько дней показались первые сторожевые посты. Китайские солдаты в длинных ватных халатах и шапках с кисточками лениво стояли у дороги, но задерживать нас не стали, ограничившись расспросами и показом бумажек. Я сунул им несколько медяков, и они, приняв их как должное, махнули рукой, пропуская дальше.

В долинах стало душно, ветер нёс запахи дыма, скота и пряностей. Ландшафт менялся на глазах: горные стены остались позади, а перед нами раскинулась равнина, по которой тянулись бесконечные каналы и сады. Чем ближе мы подходили к Кашгару, тем гуще становилось движение: вереницы ослов с тюками, телеги, кочевники с табунами овец.

И вот, наконец, на горизонте вынырнули стены города. Высокие, глинобитные, они поднимались над зеленью садов. Над крышами домов и башнями клубился сизый дым, и уже издали доносился звонкий гомон базара. Мы шли пыльной дорогой, и сердце сжималось — наконец-то, после недель пути, мы добрались до цели.

Помня совет Обручева, я не стал с нахрапа соваться в город, а заплатив торговцу из проходящего мимо каравана, отправил письмо в консульство России в Кошгаре, с вестью о том, что к городу приближается наша экспедиция. Не имея под рукой Бауржана, который с легкостью говорил с киргизами, уйгурами и китайцами на их языке, и не разузнав, что творится в городе, встречаться с местными чиновниками я опасался. Как с ними общаться? О чем? Что можно говорить, а чего нельзя? Как взятку предложить, в конце концов? Ничего этого я не знал, так как опыта в таких делах у меня не имелось. Куда как проще было договариваться с белыми медведями, тюленями и пингвинами… Свои полярные походы я сейчас вспоминал с тоской и ностальгией.

Ответ из консульства пришёл быстрее, чем я ожидал. Уже на следующий день к нашему лагерю подъехала скрипучая повозка, в которой сидели европеец и азиат. По военной выправке европейца и по его лицу — сразу было видно — это не торговцы, не миссионеры, а свои. Один оказался консульским чиновником, титулярный советник Руднев, второй — переводчик, киргиз по происхождению, давно служивший при консульстве.

Руднев вежливо поклонился и протянул мне руку:

— Господа, консул приказал встретить вас и сопроводить в резиденцию. Ваше письмо получено. В Кашгаре сейчас неспокойно, и лучше будет, если вы войдёте в город под покровительством консульства.

Мы переглянулись, и я сразу согласился. После долгих недель пути, после боя в горах, после тревожных ночей в долинах мысль о том, что за нашими спинами снова стоит русская власть, пусть и в лице нескольких чиновников и небольшой стражи, казалась спасительной. Я тут же приказал собирать лагерь и выдвигаться.

При везде в Кашгар стоял пост китайской стражи, но его мы прошли без проблем. Руднев и переводчик о чём-то не долго переговорили с главным, и нас пропустили в город, который тут же встретил нас шумом базара, который начинался прямо возле ворот. Мы шли через гомонящие на разных языках торговые ряды — толпы торговцев, ослы с тюками, верблюды, дети, нищие, крики продавцов воды и сладостей. Люди глазели на наш отряд, шептались, показывали пальцами. Недолго потолкавшись среди этой разношёрстной толпы, вскоре караван свернул к узким улочкам.

Русское консульство находилось в отдельном квартале, за высоким глинобитным забором. Над воротами развевался флаг с двуглавым орлом — вид этого флага вызвал у всех облегчение и какое-то странное чувство, будто мы шагнули на клочок родной земли.

Мы вошли внутрь большого двора, где нас встретили ещё несколько сотрудников. Консул, статный седовласый господин по фамилии Шахназаров, пожал руку мне и Бочкареву и пригласил в прохладную залу. Там, на широком столе, уже ждали хлеб, запеченная баранина, самовар с крепким чаем и даже бутылка водки. Солдаты и казаки расположились во дворе, получили горячую кашу и место под навесом.

— Мы рады вашему благополучному прибытии, — сказал консул, когда все расселись. — О вашем переходе уже известно в городе, и интерес к вам велик. И китайские власти нас уже расспрашивали, и англичане из индийской миссии интересовались. Сегодня следует ждать визита местных чиновников, но пока предлагаю отобедать, а потом уже обсудить все рабочие вопросы. И расслабьтесь уже господа, вы здесь, и вы под защитой России.

— Благодарю — я благодарно кивнул головой — но не такое ужи благополучное было наше путешествие. В отряде есть потери в убитых и раненых. Хунхузы, будь они прокляты… Зажали наш отряд в долине Арпа и чуть не вырезали под корень. Пришлось отбивать несколько атак, а потом спасаться бегством.

— Любопытно… — Консульские переглянулись — Хунхузы говорите? И большая у них была банда?

— Человек сто, не меньше — ответил я, и тут же пересказал всю историю с нападением на экспедицию.

— Да… не думал я, что всё зайдёт так далеко конечно — Выслушав мой рассказ, Шахназаров скрипнул зубами — Думается мне, что не спроста эти бандиты так серьёзно взялись за вас. Банда в сто человек, не потребовала выкуп, атаковала, не считаясь с потерями, преследовала хорошо вооруженный отряд, от которого уже получила по зубам, и самое главное, плохо знала местность, в которой действовала. Про это ущелье, в котором вы укрылись, даже я знаю, а разбойники, которые там промышляют и подавно должны были знать. Не находите это странным? Обычные бандиты не рискуют зря своими жизнями за призрачный барыш, который можно получить с военного отряда. Вы не торговцы, ценных товаров вы не везли, а о наличии у вас казны отряда они знать не могли.

— Вы считаете, что они ждали именно нас и действовали по чьему-то приказу? — Бочкарев сжал столовый нож так, что у него побелели костяшки пальцев.

— Все факты говорят об этом. — Кивнул головой консул — Вас решительно не хотели пускать к Кашгару. И в этой связи я предвижу большие проблемы, с получением разрешения от китайских властей на ваше дальнейшее путешествие. Даже не смотря на разрешение из Пикина.

Я напрягся, услышав слова Шахназарова. В комнате на мгновение повисла тишина, слышно было только, как капает вода в блюдце из протекающего крана самовара.

— То есть вы хотите сказать, — осторожно начал я, — что наш поход в Тибет могут сорвать здесь, в Кашгаре?

— Хотят или нет — это вопрос политический, — консул пригубил чай и медленно поставил пиалу обратно. — Теперь, после того как весть о вашем столкновении с хунхузами разошлась по городу… а она точно разошлась, можете в этом не сомневаться, я уверен, найдутся желающие выставить вас не мирными путешественниками, а военным отрядом с тайными целями.

— А разве мы не военный отряд? — с усмешкой пробурчал Бочкарев, но в его голосе чувствовалась тревога.

— Разница в том, как вы себя покажете и как о вас будут говорить, — резко ответил Шахназаров. — Здесь, господа, всё решает не сила, а бумага, печать и умение вовремя подмазать нужного чиновника. У вас научная экспедиция по документам, если вы не забыли, просто вы идете с охраной. Прошу об этом помнить!

Руднев, сидевший сбоку, добавил:

— Сегодня вечером к вам явится китайский амбань, наместник здешний. Днем они изволят спать, им видите ли жарко… Придёт с переводчиком и охраной. Он будет задавать вопросы: куда, зачем, на чьи деньги, по какому такому праву. Нужно будет отвечать осторожно.

Я слушал, и в груди неприятно холодело. Хунхузы, бои в Арпе, перевал Торугуарт — всё это были испытания силы и воли. Но здесь, за столом, в пыльном Кашгаре, начиналась совсем иная борьба — бумажная, политическая, с улыбками и поклонами, где револьвер и карабин мало что значили.

— Мы готовы, — наконец сказал я. — Но признаюсь: с дипломатией у меня опыт невелик. Тут, господин консул, без вашей помощи мы пропадём.

Шахназаров кивнул.

— Я буду рядом. Но учтите: каждая ваша фраза, каждое слово может стать оружием в чужих руках. И если вас не пустят дальше, дорога в Лхасу закроется надолго.

Вечер опустился плотной темнотой, и в саду консульства запах дыма и жареного мяса смешивался с прохладой липкого воздуха. Мы успели отдохнуть и привести себя в порядок, и теперь с нетерпением ждали визита местных чиновников. Когда под звуки шагов на гравии у ворот явилась свита, всё оживилось: стража консульства выстроилась в почётный строй, слуги поспешили поставить чашки с чаем и восточные сладости на стол, а я почувствовал, как внутри разгорелась новая тревога — теперь судьба нашего похода зависела от чужих людей.

Амбань явился не один. Его несли на широких носилках, украшенных лакированными планками и кистями; вокруг него шагали чиновники в длинных кафтанах, сшитых из тонкого сукна, и несколько тяжеловооруженных охранников с ружьями на ремнях. Лицо амбаня было гладко выбрито, глаза — узкие, пристальные; в его движениях скользила выученная чинность, и казалось, что каждое его движение взвешено заранее.

Переводчик-китаец, в строгом черно-сером халате, молча сделал поклоны и представил: «Его честь Ван Юй, амбань, наместник Кашгара». Консул встал и выразительно поклонился в ответ; амбань помедлил, окинул взглядом комнату, и его взор задержался на мне и Бочкареве.

— Говорят, вы пришли в Кашгар большим отрядом с оружием, — начал амбань спокойным, ровным голосом, — и мы, естественно, обязаны узнать, что за люди вошли в пределы нашего управления и какие у них намерения.

Переводчик переложил слова на русский, и в зале наступила тяжёлая тишина. Консул, предвидя острые углы, первым взял слово.

— Господин амбань, — сказал Шахназаров, — наши гости — русские граждане, следуют в Лхасу с научной экспедицией, имеют бумаги и разрешения из Пекина. Они прибыли уставшие, с потерями после разбойничьего нападения. Мы просим вашего понимания и содействия.

Амбань кивнул, но, когда переводчик произнёс «разбойничье нападение», в его узких глазах мелькнуло сомнение.

— Разбойники… — амбань протянул это слово, — А может это были мирные путники, с которыми у вас возник конфликт? С кем вы воевали? Зачем вам столько оружие? — вопросы звучали ровно, но каждый был капканом.

Я отвечал коротко и прямо, не желая вдаваться в лишние подробности: рассказал о хунхузы, о засаде в ущелье, о потерях. Консул подкреплял мои слова ссылками на документы, а Руднев тихо подкладывал разные детали, которые могли склонить амбаня к доверию: что я знаменитый ученный, известный на весь мир полярник и не состою в военном ведомстве, что у нас есть научные приборы, что мы действуем по разрешению китайских властей.

Амбань ловко вёл разговор, но каждый его вопрос был испытанием. Он попросил показать бумаги — мы положили перед ним разрешение из Пекина, письма п от торговых домов и мою охранную грамоту. Амбань внимательно прочитал, проверил печати, провёл пальцем по строкам, но на его лице не дрогнул и мускул.

— Все эти бумаги хороши для бюрократа в столице, — сухо произнёс он затем, — но здесь, на месте, мы смотрим не на печати, а на поступки. Как вы объясните, что все ваши люди военные, тогда как цели путешествия научные? Почему мы должны верить вам, что именно вы являетесь жертвой нападения, а не те люди, которых вы расстреляли в долине? Кто поручится, что ваши намерения мирны и не повлекут за собой беспорядков?

В его словах сквозила угроза не откровенная, а тонкая — намёк на то, что решение о пропуске может использоваться для торга.

— Нападение было на русской территории, и это проблемы наших властей. Нами точно установлено, что напали именно на отряд господина Волкова, и именно он является пострадавшим. Это официальное заявление. — Поспешил вместо меня ответить Шахназаров — Наличие столь хорошо вооруженного отряда, продиктовано беспокойством за жизнь и здоровье уважаемого ученного с мировым именем. Дать ему охрану меньше, и хуже подготовленную, это попросту проявить неуважение. И как видите, охрана ему пригодилась. Я без сомнений уверен, что на китайской территории ему ничего не угрожает, но всё же охрана нужна. Тем более, что она теперь не так велика, как раньше. Консульство же возьмёт на себя ответственность и выступит гарантом за соблюдение экспедицией законов империи. Кстати, господин Волков мечтал рассказать вам о своих странствиях, и даже приготовил для вас некоторые подарки, что оттуда привёз.

Амбань посмотрел на нас, затем на консула, и, наконец, слегка улыбнулся — не приветливо, а снисходительно. Мол понял я вас, бледнолиции, но так просто вы не отделаетесь.

— Хорошо, — произнёс он, — я принимаю ваше предложение, господина Волкова я жду завтра в резиденции. Но пока ваши люди будут расположены во дворе консульства под наблюдением моей стражи, пока я не буду твердо убежден, что вы не нарушите спокойствие на подконтрольной мне территории. И ещё — помимо Волкова и все остальные члены отряда должны явиться завтра в амбанский дом для подробного допроса и сверки данных.

В этой фразе мне слышалась и уступка, и ловушка. С одной стороны — шанс: амбань не стал закрывать дорогу немедленно. С другой — допрос простых солдат и казаков нам нахрен не нужен. Они в основном люди не образованные и прямые как лом. Хитрить и обдумывать каждое слово они не будут. А сейчас любое неосторожно сказанное слово могло обернуться большой бедой, или как минимум лишними тратами.

— Мы согласны, — ответил я, — но просим, чтобы допрос прошёл в присутствии представителей консульства. Мы открыты к проверке, но будем требовать соблюдения приличий.

Амбань кивнул в знак согласия, а потом он и его свита покинули территорию консульства. Завтра нам предстоял сложный день, и что-то мне подсказывало, что бумажный бой с китайцами может выйти тяжелее, чем схватка на клинках с хунхузами.

Глава 8

Ночь прошла тревожно. С рассветом Шахназаров собрал нас в маленькой комнате с низкими подоконниками. На стол он положил три свёртка.

— Раз, — он коснулся первого, — «подарок почтения»: тонкая бязь, хорошая игольная сталь, карманные зеркальца. Это для писарей и переводчиков.

— Два: «подарок уважения» — кусок коралла и часы-луковица, простые, но ход верный. Это — для помощника амбаня.

— Три: «подарок благосклонности» — моржовая резьба и мех песца. Это — для самого господина Ван Юя.

Он посмотрел на нас с подпоручиком пристально:

— Никакого оружия в амбанский дом. Шашки — тоже оставить. Вы, Бочкарёв, пойдёте в парадном кителе без эполет, а вы, Волков, в гражданском сюртуке. Руднев — рядом. Говорим одно и то же, коротко: «Научная экспедиция. Маршрут — Яркенд, Хотан, далее к Лхасе. Войсковых целей нет. За порядок отвечает консульство». Любой вопрос о составе отряда — вы отвечаете по бумаге, которую я вам сейчас дам. Ни шагу в сторону.

— А если начнут про хунхузов? — спросил Бочкарёв.

— Тогда вы — жертвы нападения на русской территории. Здесь — только научная экспедиция. Остальное — дело наших властей. И ещё, — Шахназаров понизил голос, — деньги. Серебро в слитках, по две «лбовые» для писарей. Без суеты. Руднев подаст знак.

Мы репетировали ответы, как школьники перед экзаменом. Нас с Бочкорёвым инструктировал Щахназаров, а солдат и казаков Руднев: «Да — нет — не помню — в бумагах всё написано». Я чувствовал себя не командиром, а студентом перед экзаменом. К обеду подъехали две крытые повозки, нанятые консульством.

Амбанский дом стоял в глубине сада, за воротами с красными подбоями. Нас встретили и велели ждать в тени тутовых деревьев, куда нам подали чай — густой, маслянистый. Пахло известкой и жареным кунжутом. В тишине слышно было, как где-то в глубине двора щёлкают счёты.

Через пятнадцать минут меня и Бочкарёва позвали в зал. Ван Юй сидел на высокой скамье, по бокам — два писаря с кистями. На низком столике лежали наши вчерашние бумаги. Амбань кивнул, и мы поклонились. Шахназаров перевёл несколько вежливых фраз. Начался «экзамен».

— Назовите состав отряда, — ровно произнёс Ван Юй.

— Поименованный список отряда мы вам предоставили, погибших и выбывших по ранению отметили, консул передал его вашим людям — ответил я.

— Количество огнестрельного оружия?

— По одной единице винтовок на человека, а также личные револьверы офицеров, и три охотничьих ружья, хранится в консульстве, — подал голос Руднев. — По требованию наместника оружие не вынесем в город.

Писарь поднял голову, ткнул кистью в нашу бумагу:

— Маршрут?

— Яркенд — Карасу — Хотан, дальше — через плато к Льхасе. Обещаем не отклоняться в сторону Янги-Хисара и набатских округов, не собирать толп, не торговать, — отчеканил я, как учили.

— Срок?

— До смены сезонов, — сказал Шахназаров. — И с обязательным возвращением через Кашгар.

Шли вопросы о подати на дороге, об обозе, о количестве вьюков. Ловушки были завуалированы под простые вопросы: «сколько мер муки», «зачем два теодолита», «кто пожертвовал средства», «почему в списке спутников значится „врач“ — значит, ждёте раненых?» Мы стойко держались, отвечая быстро и четко. Когда речь дошла до «чайных денег», Руднев кашлянул, случайно задел локтем ширму — и шуршащая кисетная бумага незаметно перебралась к краю стола писаря. Тот не моргнул, лишь поставил дополнительную отметку в правой колонке и опустил глаза.

В самый разгар прений по левую дверь вплыл худощавый европейский господин в белом кителе, с холёной бородкой. Не представился, но представлять его не требовалось: английский агент из индийской миссии — «наблюдатель». Он сделал вид, что разглядывает резные наличники, но ухо его слушало каждое слово. Амбань не гнал его, только чуть поджал губы.

— Последний вопрос, — произнёс Ван Юй. — Кто поручится, что вы не вступите в сношения с ламами без ведома властей?

— Русское консульство, — спокойно ответил Шахназаров. — А лично я ручаюсь, что господин Волков не нарушит установленных обычаев.

Мы подали «подарок благосклонности». Амбань не прикоснулся — слуга аккуратно забрал свёрток и унес куда-то в другую комнату. Пауза растянулась так, что я успел услышать, как в саду чирикает какая-то невесть откуда взявшаяся воробьиная мелочь.

— Вам будет выдан пропуск, — наконец сказал Ван Юй, — но лишь до Яркенда и Хотана. Дальше — после донесения в Урумчи и ответа из Сучжоу, будет решено, сможете ли вы идти дальше.

Слова упали, как камни. Это был не отказ — но и не допуск. На получение нового пропуска, если мы его вообще получим, уйдут дни. Возможно — недели.

— Мы примем это решение, — ровно произнёс консул. — Пока — разместим часть людей в консульстве, часть — на постоях близ базара. Оружие останется в консульстве. После закупа провианта и найма проводников путь экспедиции продолжится. Мы вас известим о дате выхода.

Амбань кивнул. Писарь махнул кистью, выводя наш «маршрутный лист». Англичанин улыбнулся уголком рта и растворился в дверях — будто и не было его.

Когда нас провели обратно в сад, я впервые за весь день выдохнул. Казаков и солдат так на беседу и не пригласили. У меня в руках уже лежал пропуск. Бумага — тонкая, как луковая шелуха, печать — красная, как кровь на снегу. Не то, что мы хотели, конечно, но по довольному лицу Шахназарова я видел, что видимо он и этого не ожидал.

Мы вышли из владений амбеня и уже садились в повозку, когда ко мне бесшумно подошёл мальчишка, сунул под рукав сложенный клочок бумаги и исчез. Я удивленно развернул её: на серой, пахнущей сажей бумаге кривыми русскими буквами было нацарапано всего две строки: «У нижних ворот. Ночью, шатёр с красной бахромой». И подпись, «Бауржан»…

Сердце ухнуло. Нашлась пропажа! Но почему он сразу в консульство не пошел, зачем эти шпионские страсти? Я убрал бумажку и встретился взглядом с Шахназаровым. Он не спрашивал — лишь едва заметно качнул головой, мол потом расскажешь.

Уже в повозке я сунул бумагу консул. Он прочитал её и удивленно поднял бровь.

— Это ваш проводник?

— Да, разведчик, выделенный мне в Верном. Мы отправили его проводить раненых, так чтобы они хунхузом не попались, потом он должен был нас догнать. Не знаю к чему эта таинственность, но видимо есть причины.

— Ясно… — консул задумался — На провокацию не похоже, слишком грубо для китайцев. Видимо надо идти. Я выделю вам провожатого, своего переводчика. Он хорошо знает город и вполне может сойти за китайца или уйгура. Возьмете с собой пару человек из охраны консульства, там как раз есть два татарина. Но и вам очевидно придётся идти инкогнито… Кстати, консульство под наблюдением стражи амбеня. Ладно, что ни будь придумаем.

Во дворе консульства казаки, ничего не зная, смеялись над кислыми лицами писарей которых видели во дворе амбаня и спорили, что едят ламы на завтрак. Бочкарёв подошёл ко мне, глянул в лицо и хмыкнул спросил:

— Я случайно подслушал ваш разговор, и судя по твоему виду, Исидор Константинович, намечается прогулка не в музей. Где и когда?

— Ночью, и я пойду без тебя Женя. Останешься за старшего, — ответил я. — Бауржан нашёлся, но почему-то он не может прийти в консульство. Зная его, думаю, что причина у него веская.

Солнце скатывалось за крыши. Бумажный бой мы с китайцами провели вничью, но сейчас меня это мало волновало. Война план покажет, как говорится. Нам ещё дойти надо, до этого Хотана. Не пустят дальше, ну и хрен с ним. Не очень-то я и рвусь в Тибет, меня это путешествие и так достало. Получу официальный отказ, и назад потопаю с чистой совестью. В конце концов я тут не по своей воле.

Кашгарская ночь встретила нас сухим холодом и густым запахом дыма — то ли от очагов чайхан, то ли от навозных лепёшек, что жгли в каждом дворе. Узкие улочки, словно прорезанные ножом в темноте, были пустынны. Лишь редкие прохожие, кутаясь в халаты и опуская глаза, проходили мимо, не задерживаясь.

Мы шли вчетвером: я, переводчик консульства и два татарина из охраны. Из русской резиденции мы выбрались через забор, пройдя через сад соседнего дома. Все мы были в киргизских халатах и в темноте вполне должны были сойти за кочевников. Русский в сюртуке здесь чужой, каким бы тёмным ни был переулок.

У нижних ворот действительно стояли шатры караванщиков, и шатёр с красной бахромой мы отыскали с трудом. Красная ткань едва угадывалась в свете кособокой лампы, подвешенной на бамбуковом шесте, да к тому же была изрядно выцветшей. Вокруг — тишина, лишь где-то в глубине квартала глухо ухал барабан ночной стражи.

Я сделал шаг вперёд, и из-за полотнища вынырнула тень. Невысокий человек, лицо обветренное, но узнал я его сразу — Бауржан. Он схватил меня за плечо и прошептал:

— Слава Аллаху, вы живы!

— Я то жив, а ты как? Как Егоров и стрелки⁈

— Я довел их до Ат-Баши, и они были живы, когда я уходил. — Улыбнулся Бауржан — Там я встретил патруль Нарынского гарнизона и передал их солдатам. А потом… там же в Ат-Баши был человек, которого патруль и сопровождал. Это русский офицер, и он знает вас. В Кашгар мы пошли уже с ним вместе. Проходите внутрь, вас ждут.

— Оставайтесь здесь, следите, чтобы лишних ушей не было — приказал я сопровождающим, и пошел вслед за проводником.

В шатре пахло кумысом и старым войлоком. На низких подушках сидел человек, которого я в полутьме сразу и не разглядел. Он встал, повернулся ко мне лицом, и его голос раздался как гром среди ясного неба.

— Ну здорова, Сидор!

Я опешил. Фомин! Передо мной стоял мой друг и коллега, с которым мы покоряли Южный полюс!

— Етить колотить! Ты тут какого хрена забыл⁈ — От удивления и неожиданности я так и замер на месте.

— Не слышу радости в голосе — Сделал вид, что обиделся Арсений — ты чё, штабс-капитан, совсем опух? А где здрасти хотя бы? Я уже не говорю о том, что ты по стойки смирно должен приветствовать старшего по званию!

— Здорова, ты не представляешь, как же я рад тебя видеть Сёма! — Я сделал шаг вперед, и мы по-дружески обнялись — Какими судьбами⁈ И чего это ты меня штабс-капитаном назвал?

— Я тоже рад тебя видеть дружище! А тут я так же, как и ты, по приказу начальства. — Арсений, как всегда с улыбкой на лице посмотрел на меня и заржал как конь — Совсем ты в своих странствиях одичал, однако. Забыл, как указ Императора о награждении участников похода на полюс звучал? «Наградить орденом святой Анны четвертой степени с присвоением следующего классного звания и чина досрочно»! Ты два года по морям и льдам шлялся, и по выслуге получил поручика, а указом Императора в штабс-капитаны получается произведен. Так глядишь и меня скоро обскачешь. Даже завидую.

— Да? — Я удивился.

После приезда в Россию я ни разу не был на своей службе, в Генштабе. Меня сразу взяли в оборот и выпихнули в азиатские степи. А оказывается, что я всё ещё служу в разведке, и даже поднимаюсь по карьерной лестнице! Про орден то я знал, мне его даже вручили, правда не Император или регент, а какой-то чинуша в канцелярии Зимнего дворца, но про звание я как-то не подумал…

— Да! — Фомин усмехнулся — Ладно, об этом потом поговорим. Тебе скоро в консульство возвращаться. Давай о делах. Чай будешь? Баке, не в службу, а в дружбу, налей!

— Давай о делах — Кивнул я головой, усаживаясь на корпешку

— Значит слушай. — Фомин сел рядом и понизил голос — Есть информация, что в Льхасу вас не пустят. Это совершенно точно. Китайские власти не хотят, чтобы русские вышли на контакт с ламой, так что в Тибет экспедиции не пройти. Дальше Бочкарёв поведёт её сам. Дойдёт до Хотана, и будет тянуть время, сидеть там до тех пор, пока ты к нему не вернёшься.

— В смысле не вернусь? — Удивился я — А куда я денусь?

— А мы с тобой пойдем под видом торгового каравана в Непал! — Фомин сумел меня удивить. — Бауржан уже получил пропуск от амбеня сегодня. Вот мы то как раз через Льхасу и пройдём! Точнее пройдём рядом.

— Чего мы там забыли? В Непале этом? — Голова у меня шла кругом.

— Ничего мы там не забыли — хмыкнул Фомин — Таким образом мы выполним задание начальства, и заодно разведаем высокогорный перевал Нату-Ла. Недалеко от него сидит уже несколько лет посланник тибетского ламы к премьер-министру Непала. Вышел он с посольством семь лет назад, но в пути его застали волнения крестьян. Пока он пережидал бунт, лама умер, а потом и власть в Непале поменялась. Теперь этот деятель со своей свитой там поселился и не знает, как вернуться. С ним мы и поговорим, раз до ламы нам не добраться. Будет у него повод показаться на глаза начальству!

— А я там зачем нужен, раз тебя отправили? — Я скептически посмотрел на Арсения — Из меня дипломат и разведчик, как из тебя балерина! Давай я лучше с Бочкарёвым?

— Зато ты хорошо говоришь на английском, и к тому же мать его, английский рыцарь! Сэр Волков! Если ты не знал, то приставку «сэр» к фамилии, получают только британские граждане, и раз она у тебя есть, то ты можешь считается английским подданным. Паспорта у тебя нет, но у тебя есть письмо с королевской печатью и твое имя включено в официальный реестр награжденных. Для Непальских чиновников этого хватит. — Фомин поднял в верх указательный палец — А у Непала, между прочим, только с Англией есть договор о сотрудничестве, и только её миссиям разрешен проход в Непал. Бир Шамшер Джанг Бахадур Рана — премьер-министр Непала придерживается политики изоляции страны. Даже торговым караванам дальше долин после перевала Нату-Ла хода нет. Наша задача, попробовать просочиться вглубь страны, и по возможности установить контакт с властями, пусть даже и не официальный. Информация о караванных дорогах, гарнизонах, ценах на фураж и настроение местных — всё это нужно штабу. Так что ты идёшь со мной, это не обсуждается. Меня и отправили вслед за тобой, только поэтому. Ты главная фигура в этой партии, а моя задача подсказывать тебе, что делать.

Фомин наклонился ближе, понизив голос:

— Твоё место в караване займет Руднев. Китайским сопровождающим экспедиции не важно, кто там идёт, главное сколько людей. Завтра вы спокойно займётесь закупкой продуктов и фуража, а ночью мы втроём выйдем к западу, к старой дороге на Яркенд. Есть там кишлак, где нас и ждет наш торговый караван. Он состоит из нанятых Бауржанов погонщиков, и затарен шафраном, шерстью и чаем. С ними мы и пойдем. До Льхасы под видом караванщиков, за татар должны сойти, а через перевал пойдем уже как идущие с караваном англичане.

Я глянул на Бауржана. Тот, как всегда, молчалив, но глаза его горели уверенной решимостью.

— В какой-то блудняк вы меня решили втравить балбесы… — пробормотал я. — А если нас поймают?

— Вышлют из страны без права возвращения, вот и всё. Ну ещё Шахназарова домой отправят, это уж как заведено. — Попытался успокоить меня Фомин — Не ссы Исидор, на полюсе было хуже! Тут по крайней мере люди, а с ними всегда можно договориться.

— На полюсе? — Я посмотрел на Фомина — На полюсе не было амбеней, хунхузов, и прочих интриг! Я проклинаю тот день, когда познакомился с тобой, морда твоя шпионская!

— Ну вот и договорились! — хохотнул Фомин, по-дружески хлопнув меня по плечу — вали в консульство, готовься. Шахназарову уже должны были доставить письмо от меня, он поможет.

Мы шли назад по ночному Кашгару, где-то выли собаки, ветер поднимал пыль с улиц, а я думал только о том, что из мирного путешественника, я внезапно превратился в шпиона. Не смотря на успокаивающие заверения Фомина, я не верил, что, если наша миссия провалится, нам позволят так просто вернутся домой. Придётся снова рисковать жизнью, и на этот раз не по своей воле.

Глава 9

Сказать, что консул был недоволен, значит ничего не сказать. Дипломат ругался отборным русским матом, да так, что любой сапожник бы позавидовал. Он потрясал скомканным письмом, полученным от Фомина перед моим лицом, держа его за самый кончик, как будто в нём ему прислали не приказ от вышестоящего начальства, а споры сибирской язвы, и он боялся от него заразиться.

— Я тут уже пять лет по крупицам выстраиваю отношение с амбенем, пытаюсь наладить связи, налаживаю консульскую службу и тут появляетесь вы! — Шахназаров обличительно ткнул в меня пальцем левой руки — Руднева у меня забираете, втравливаете меня в какие-то игры, исход которых мне совершенно понятен! Всё кончится плохо! Очень плохо! Руднева знает тут каждая собака, и китайцы не на столько тупые, как вы об них думаете Волков! Я, именно я выступил гарантом, что вы не будете нарушать законы империи, что экспедиция преследует научные цели и пройдёт строго по маршруту! Вы представляете, что будет, когда обман раскроется⁈ Моей карьере наступит конец! Наш МИД совершенно искренне извинится перед Пекином, и пообещает наказать виновного, то есть меня. И накажет! Показательно, чтобы китайцы видели и успокоились. Меня принесут в жертву, и будут правы! А это позорная отставка! И всем будет совершенно плевать, что я выполнял приказ! Свалились на мою голову как снег в мае…

— Я вообще не о чём не думаю! — Огрызнулся я — Для меня это такая же неожиданность, как и для вас! Вы думаете я горю желанием под видом погонщика верблюдов в этот блядский Непал идти⁈ Вы ошибаетесь! Не такой уж я и извращенец! Я к этой скотине, что верблюдом зовётся, даже не знаю с какого бока подойти! Да и к чёрту этих верблюдов, амбеней, Фомина, Непал и вас вместе с ними! Достали! Один орет, другой орет… между собой разберитесь! Нашли крайнего! Мне плевать и на ваши проблемы, и на проблемы Фомина, я хоть сейчас с удовольствием домой готов уйти!

Наш разговор на повышенных тонах длился почти всю ночь. И итоге, как следует потрепав друг другу нервы, мы всё же с Шахназаровым померились. Остаток ночи мы с ним бухали, жалуясь друг другу на жизнь и на начальство.

— Да и гори оно всё огнём! — пьяно изливал мне душу консул — Вернусь в своё имение, буду водку жрать, на охоту ездить, да деревенских девок валять! Ты Сидор тоже приезжай, приглашаю в гости! Непременно чтобы был! Я тебя настоящим самогоном угощу, тройной очистки! У меня Васька конюх его гонит, паршивец! И из чего не говорит, главное… Чистый как слеза самогончик, с этой китайской бурдой не сравнить! Пьешь его с огурчиками соленными, с грибочками, да под квашенную капустку, ммм… Амброзия!

— А я и забыл, когда последний раз был дома! Нету его у меня, дома этого считай. Сирота я, у дядьки с семьей ютился мальцом, как мамка померла. Они меня конечно старались не обижать, но и не сильно любили… Царства им небесного, сейчас и их не осталось. — Я пустил скупую мужскую слезу — Ни дома, ни жены, ни семьи, ни чего! Только вернусь, меня снова пинком под зад в те края, где волки срать бояться! И так из года в год!

— Тогда тем более приезжай! — Шахназаров поймал меня за рукав — С дочкой познакомлю! Хорошая она у меня, осемнадцать лет, кровь с молоком! Глядишь и сладиться у вас. У тебя деньги есть, купишь себе поместье рядом, будем соседями. Только ты её не обижай, убью!

— Хреновое вложение, в России сейчас недвижимость покупать — Покачал я головой — Нужно в брюлики и золотишко или на счёт в Швейцарском банке.

— Это ты зря! — Шахназаров поднял палец в верх — Землица то у нас хорошая, пять один родит.

— Да не в этом дело — Тяжело вздохнул я — Нас ведь с тобой если чего не пожалеют, хоть мы ничего и не делали плохого. Дворяне, в чинах, при бабках… Ладно, наливай ещё по одной, тесюшка…

— Вот это правильно зятёк! — Шахназаров не обратил внимание на мои слова, выделив для себя только последнюю фразу.

Спать мы так и не легли. Утром, похмельный, злой и не выспавшийся, я принялся собираться в путь, Шахназаров же ушел к себе, и через час появился из своих покоев совершенно трезвый, свежий и даже весёлый. Как у него это получилось, ума не приложу, аж зависть берёт. Про наш ночной разговор мы больше не вспоминали, каждый занялся своим делом. Сегодня мне предстояло расстаться со своими спутниками, с которыми мы прошли сотни километров, вместе проливали кровь и пот, и на душе у меня было погано.

С закупкой провизии для экспедиции помог Руднев. Полученный приказ заменить меня в походе он воспринял спокойно, и тут же включился в работу. Теперь он везде мелькал вместе с казаками и Бочкаревым, умело торгуясь за каждый килограмм фуража или мешок муки. Я же до наступления ночи из консульства не выходил, а как какая-то барышня крутился перед зеркалом, примеряя один принесенный наряд киргизских кочевников за другим. В итоге мой выбор остановился на потертом стеганном халате и слегка облезлом лисьем треухе, который хорошо скрывал лицо, если его надвинуть на лоб. Загорелое лицо и борода, покрашенная хной и басмой в черный цвет, завершали мой образ. Бороду эту на перевале придётся сбрить, а во время пути подкрашивать, но другого выбора у меня не было. Теперь я хоть немного походил на азиата, и этого было достаточно. В этих краях всяких народностей полно, так что я не должен был вызвать подозрений.

Весь отряд уже знал, что дальше они идут без меня. Во дворе консульства царила та особая тягостная суета, которая всегда предшествует разлуке. Люди притворялись деловыми, прятали глаза, шнуровали седельные сумы и притопывали сапогами, но в каждом движении чувствовалось: никто не хотел этого расставания.

Казаки пытались шутить, но улыбки выходили кривыми. Бочкарёв, обычно громогласный, теперь мрачно молчал, держа в руках повод своего коня и украдкой косился на меня, будто хотел сказать что-то важное, но не решался. Луцкий, был расстроен больше всех, он первый не выдержал и подошел ко мне:

— Берегите себя, вашбродье. Хороший вы человек. На рожон не лезьте. А может меня с собой всё же возьмёте?

— Не могу Паша… — Я пожал ему руку, сжал крепко, так что костяшки побелели. На мгновение в груди защемило — как будто мы стояли не во дворе консульства в Кашгаре, а на краю света и прощались навсегда — Не переживай, я справлюсь.

Ночью, когда пришло время мне уходить, меня вышли провожать все члены экспедиции. Шахназаров, переодетый в чистый сюртук, вышел из дому. Накрахмаленный воротник, гладко зачёсанные волосы — будто и не было бессонной ночи с матерщиной и самогонными откровениями. Он посмотрел на меня с тем выражением, какое бывает у дипломата: и дружеское, и холодное одновременно.

— Ну что, господа, — сказал он нарочито бодро, — кто остаётся, тот пусть слушается Руднева, а вам Волков пора. И помните: ни одна бумага не прикроет от глупости.

Я оглянулся — казаки и солдаты стояли, подняв руки в прощальном жесте. В этот миг я остро ощутил: всё, что было до сих пор — бои в долине Арпа, бумаги с печатями, крики амбаня, ссоры с консулом — осталось позади. Впереди начиналась новая глава — опасная, неясная, и, может быть, последняя. Я перелез по приставной лестнице через стену, прошел через заброшенный сад к воротам соседнего дома, которые выходили на другую улицу. Бауржан, появившийся словно из воздуха, уже держал наготове коня.

— Патрулей рядом нет, но это не на долго, нужно поторопиться — Сказал разведчик, придерживая повод, пока я взбирался в седло — Ваше имя теперь Серик Оралов, вы казах из младшего жуза, из Оренбурга, так что свободно говорите на русском. Киргизский, уйгурский и китайский не знаете. В караване из казахов только я, так что никто с вами на казахском не заговорит. В караване главный я, на людях вам придётся меня слушаться. Если захотите что-то срочное сказать или ещё что-то, вам нужно будет либо дождаться, когда мы окажемся наедине, или дайте мне знак, я найду способ отослать посторонних. Обязанности караванщика и как управляться с верблюдами я вам ночью покажу и расскажу.

— Серик… — Я тяжело вздохнул — Ладно, Серик так Серик. Командуй, начальник. Дожили, вместо того, чтобы в богатых салонах лекции красивым барышням про полюса рассказывать, я теперь верблюдам хвосты крутить буду… А кстати, у верблюдов есть хвосты?

Хвосты у верблюдов были. Вторая бессонная ночь, я и Арсений постигаем науку караванщиков. Весь лагерь спит, со своими «коллегами», которых помимо нас будет ещё трое, мы познакомимся завтра, а сейчас учёба.

Бауржан учит нас запрягать и навьючивать этих необычных животных, учит как правильно командовать, чтобы верблюд опустился на мозоли и встал. Рассказывает нам, какой вес может поднять верблюд, как он идёт в караване, каких животных нельзя ставить друг за другом, как их кормить и поить. Эта наука неожиданно оказалась очень трудной.

Весь вьюка, оказывается должен быть равен половине веса верблюда или меньше. Протяженности перехода, которую обычно проходит эта горбатая скотина, всего около тридцати километров без отдыха и без разгрузки животных в пути, и идёт он всего-то со скоростью четыре-пять километров в час. Для навьючивания или развьючивания верблюда кладут на землю. Опускаясь на землю с грузом, верблюд тяжело опирается на все свои мозоли. Поэтому при укладывании навьюченных верблюдов на каменистом и неровном месте они могут поранить запястья и грудную мозоль. На скользком месте, опускаясь и вставая с грузом, верблюд оступается и скользит, при этом возможны вывихи конечностей и разрывы связок. В зимнее время нельзя класть верблюдов прямо на снег. Следует подстилать под них камыш или сено, так как оттаивающий под тяжестью тела снег покрывает нижний край живота животного льдом. При этом верблюд может простудиться.

А ещё целая туча мелочей, которые за один раз попросту не удерживаются в голове. Каждой скотине на шею вешают колокольчик чтобы облегчить наблюдение за верблюдами при движении каравана ночью. По звуку колокольчиков опытный погонщик может заметить неправильный ход привязанного сзади верблюда, отставание утомленных животных и принять необходимые меры. При переходе по каменистому грунту на лапы верблюдов надевают специальные башмаки из сыромятной кожи. Под вьюком и в упряжи с грузом верблюд должен передвигаться только шагом. Во время остановок на привалах верблюдов следует освобождать от вьюков. Чем напряженнее и труднее работа, тем продолжительнее выдерживают верблюда без водопоя и еды. Основное правило: после работы дать верблюду три часа остыть и отдохнуть, чтобы температура тела и частота дыхания пришли в норму. Рабочих верблюдов поят не реже двух раз в сутки. Верблюд пьет воду медленно и в течении получаса выпивает три-четыре ведра воды. Торопить верблюда при водопое категорический запрещено. Короче сам чёрт ногу сломит! Я только к лошадям привык, а тут верблюды…

— Серик, почисть шерсть от песка и колючек, прежде чем надеть упряжь! Я же тебе уже показывал! Верблюдов мне хочешь покалечить, сын шакала⁈ — Бауржан почти рычит на меня

— Так темно же… — Я пытаюсь оправдаться

— Аузынды жап! (заткнись) — Шипит мне на меня караванщик — И делай что тебе сказано, собака! Надо было проверять рукой, на ощупь!

— А в ухо⁈ — Начинаю закипать и злиться я.

— Спокойно Сидор! — На моё плечо опускается рука Арсения — Вспомни, что мы сами попросили Баке учить нас в «боевых» условиях. Тут так все со своими батраками общаются, привыкай. По другому никак, только полная конспирация!

— Так а чё он лается, по чём зря⁈ — я успокоиться не могу — Я пол часа назад в первый раз до верблюда дотронулся, и должен уже всё знать⁈ Слышь, буржуй недобитый, базар фильтруй!

— За такие ошибки я не только тебя обозвать могу, мал, но и камчой ударить! — Бауржан достал из-за голенища сапога кожаную плеть. В образ он вошел быстро… — Делай всё правильно Серик, и тогда твоя спина будет цела. За работу!

— Тфу на вас! — Я отвернулся от «учителя» и сдернул с верблюда только что надетую упряжь, — Не зря вас рабочий класс и крестьяне не любят, но ничего, не долго вам ещё рябчиков жрать…

— Ты чего там бурчишь себе под нос собака⁈ Работай!

Утром мы выстроились в караван. Бауржан, чтобы не моя криворукость не бросалась в глаза, меня к верблюдам не подпустил, я был отправлен к ближайшему колодцу набрать воды. Бурдюки я набирал медленно, и почти не отрываясь смотрел, как работают профессионалы. Три караванщика, что встали с рассветом с войлочных подстилок и Арсений, работали как автоматы, вьюча верблюдов и выстраивая их в цепь. Фомин от кочевников не отставал, он с караваном уже не один день, и научиться этой работе успел. Со своими новыми коллегами я так пока и не познакомился, Бауржан с утра был злой, и не давал никому и слова сказать, сыпя ругательствами на право и на лево. А ведь с виду такой тихий был, спокойный…

Мы тронулись. Караван медленно скользил по грязной мостовой, затем выскочил на пустую улицу. Кишлак оставался позади. Простые караванщики шли пешком, рассредоточившись вдоль каравана, а Бауржан ехал на лошади, ведя в поводу коня, на котором вчера привез меня в свой лагерь. Запах свежего хлеба и жареного мяса щекотал мне ноздри, когда мы проходили мимо караван-сарая, кто-то плотно завтракал перед дорогой, нам же осталось только глотать слюни, так как у нас на завтрак были просто вчерашние лепёшки и вода. Наш хозяин экономил на всём.

Вскоре караван вышел на широкую равнину. Вдалеке виднелись очередные горы.

Моя учёба продолжалась в движении. Я наблюдал за Арсением и другими погонщиками верблюдов, мотая себе на ус полученную информацию. Бауржан не церемонился: камчой доставалось всем, и за любую провинность, но если мне и Арсению доставалось хоть и обидно, но практически совсем не больно, то других он лупил в полную силу. Ночью Арсений объяснил мне, что так они с Бауржаном решили действовать нарочно, чтобы часто менять наемных караванщиков. Никто не удивился появлению новичка в команде, ибо такое обращение выдерживали далеко не все. За то время как Бауржан и Арсений собрали караван, он уже сменил полностью два состава работников.

Шли мы почти до сумерек, сделав только две остановки в пути чтобы попить, оправиться и перекусить всё теми же сухими лепёшками и куртом. Более сытный прием пищи нам был обещан только вечером, на привале. Я уже не чествовал ног, и спины от усталости. Когда Бауржан объявил привал и приказал устраиваться на ночёвку, я простил ему почти все.

Зря я думал, что отдохну, в этот раз начальником был оказывается не я…

Я улёгся на грубой войлочной подстилке только глубокой ночью. С момента остановки каравана и до этого момента прошло несколько часов работы. Снятие вьюков с верблюдов, связывание им ног, обустройство лагеря, приготовление пищи, водопой животных, и многое другое. Работа казалась вообще никогда не кончиться. Теперь же я лежал у костра, вдыхая запах кижин и верблюжьей мочи. Катишься по наклонной Сидор, в этом нет ни каких сомнений! С вершины покорителя полюса, до бесправного погонщика верблюдов! Иду куда-то, работаю как раб, а меня ещё и матерят, и бьют, почем зря! И куда я иду спрашивается? Прямиком в могилу, куда меня ведёт Фомин! Чего бы он ни говорил, как бы меня ни успокаивал, но шпионов в любой нормальной стране сейчас вешают или стреляют! Наверняка он всё это представление с караваном устроил, чтобы я только обрадовался, когда нас в расход соберутся пустить. Типа лучше сдохнуть, чем так жить. С этими мыслями я и уснул, практически незаметно для себя.

Глава 10

Путь от Кашгара до Лхасы оказался одним из самых трудных за время моих путешествий по Азии. Мы шли через суровые горные перевалы, пустыни и высокогорные плато. Этот маршрут требовал от нас огромных физических и моральных усилий. Больше двух месяцев в пути под видом караванщика…

Сейчас я почти не напоминал европейца, мне даже больше не нужно было прилагать особых усилия к маскировке. Я вполне уверено освоил уйгурский и казахский язык, и уже мог общаться со встречными торговцами и погонщиками, которые менялись у нас в караване с завидным постоянством. Я научился управляться с вьючными животными и жить полудикой жизнью кочевника. Теперь мне казалось, что покрытые льдом полюса нашей планеты где-то далеко, и в то что я там когда-то был, мне даже уже и не верилось. Я так втянулся, что мне казалось будто я всю жизнь водил торговые караваны…

Караван уходил южнее, вдоль подножья Куньлуня, через Яркент в Хотан. Больше полутысячи километров по дикой жаре, среди пыльных бурь и песков. Редкие оазисы на нашем пути почти не давали возможности отдохнуть измученным животным и людям. Если на пути встречался колодец или даже грязная лужа, это было для нас как праздник. Мы дошли до такой степени пофигизма, что не брезговали ничем.

Я никогда не забуду, как в оазисе Куча, когда мы напились чая, первыми набрав воды из источника и начали поить верблюдов, мы нашли на дне колодца полусгнивший труп человека… То ли это была жертва несчастного случая, то ли так с ним поступили разбойники, понять было решительно не возможно. Стеганный халат, набрав воды послужил отличны грузом, который держал труп на дне, не давая ему всплыть, и потому раньше времени обнаружить его не удалось. Хотя, что бы мы сделали, если бы нашли его раньше? Другой воды тут не было. До следящего источника мы шли, неся в бурдюках эту воду. Жажда брала верх над брезгливостью, и мы её жадно пили, кипятя на кострах и старясь не думать о том, что в ней плавало.

После Хотана дорога сворачивала к горам. В Керии Бауржан продал верблюдов и лошадей, и купил яков, наняв тибетцев в качестве погонщиков и проводников. Начинались трудные перевалы высотой до пяти с половиной тысяч метров высотой. Дорога стала узкая, каменистая, с опасностью лавин и селевых потоков. Резкие перепады температур превращали наш путь в борьбу за выживание. Днем температура воздуха могла подниматься до плюс двадцати, а ночью резко падала до минус пятнадцати. Дров, и даже кизяка на этой тропе было найти невозможно. Кутаясь в ватный халат и дрожа от холода в сотрясаемом ледяным ветром дырявом шатре, я с тоской вспоминал эскимосские меха и теплые, снежные иглу, что были нашими надежными спутниками на обоих полюсах. Перевал Куньлунь унес жизни трех яков и едва не стоил жизни Арсению, у которого снова начался острый приступ горной болезни. Каравану пришлось стоять на перевале два дня, тратя драгоценный фураж и остатки топлива, пока Фомин не пришел в себя и не акклиматизировался. Нам с Бауржаном тоже было нелегко, но мы чествовали себя гораздо лучше, чем мой друг и постоянный спутник в экспедициях.

На высокогорном плато Нгари, было ничуть не лучше. Мы были уже в Западном Тибете. Здесь было мало воды, часто мели бураны, очень редко встречались кочевья тибетцев пасущих своих яков. Можно было идти два-три дня, не встретив ни одного источника. Для яков, привычных к таким условиям это не было проблемой, они вполне обходились снегом, если он был, мы же страдали от жажды, так как натопить достаточно воды на кострах не получалось, у нас попросту не было топлива. Бурдюки, набитые снегом, приходилось вьючить на яков, чтобы он растаял от тепла животных. Учитывая, что процесс этот был медленным, воды нам всё равно не хватало. Да и злоупотреблять этим способом тоже было нельзя, живые грелки могли заболеть и погибнуть, даже не смотря на привычку к холоду и неприхотливость.

— Да гребись она конём, эта ваша Льхаса! — устраиваясь в очередной раз на холодный ночлег, я срывался на Арсении — Чего мы там забыли? Мы что, с Тибетом воевать собираемся⁈

Я повышал голос на Фомина, кутаясь в халат, который держался на честном слове и паре заплат.

— Или, может, царю срочно понадобилось Шамболу найти⁈

Арсений, бледный и с распухшими губами от высоты был занят записыванием зашифрованных кроков в походный блокнот, который были замаскирован под сборник буддистских сутр.

— Ты давай не бурчи. На каждом привале это от тебя слышу. Мы люди военные, тупые и подневольные, нам высшие планы руководства не понять. Сказали идти — идем, сказали умри — умрём. Тебе и мне думать не надо, чего и зачем, этим есть кому заняться.

— А стоило бы подумать — я подбросил кусок сухого навоза яка в костёр и только собирался продолжить разговор, как заметил подходящего к костру тибетского проводника. Ему слушать русскую речь не полагалось, и я тут же затянул выученную накануне мантру — Ом муни муни маха муние соха!

Мантры и я Арсений начали учить еще по дороге к Тибету. С плато Нгари и дальше к центру Тибета всё чаще нам будут попадаться монастыри и тибетские чиновники, которые очень хреново настроены против чужестранцев, зато довольно лояльно относятся к паломникам. Так как наши с Арсением рожи не очень-то на азиатские похожи, нам будет проще выкрутится в случае чего, если мы представимся буддистами. Эта мантра, которую я пел, была направлена на очищение ума, избавление от омрачений и приближение к состоянию просветления. Тибетский проводник одобрительно кивнул, устроился у костра рядом и тоже затянул её хриплым голосом.

— Не хорошо это начальник, читать молитвы неверных — осуждающе покачал головой Бауржан, когда проводник после скудного ужина отправился проверять яков — Нельзя так. Ты же не буддист, в их бога не веришь.

— Не верю Баке — согласился я — Но я никого чтением сур и мантр не оскорбляю, я можно сказать изучаю буддизм. Это этнография. На севере я изучал верования инуитов, а в Азии — местные. Даже в христианских духовных семинариях изучают другие религии. Священнослужителям это нужно для более эффективной миссионерской и пастырской работы, чтобы знать верования и ценности людей других конфессий. Так что считай, что я просто занимаюсь исследованиями, а не молюсь.

На третий месяц пути мы впервые столкнулись с тибетскими властями.

Монастырь, стоявший на скалистом уступе над узкой долиной, мы заметили издалека: белёные стены, украшенные тёмно-красными балками, и ряды молитвенных флажков, трепещущих на ветру. Дорогу нам преградили трое всадников в длинных халатах-чубах, подпоясанных широкими ремнями. При них были старые кремнёвые ружья и кривые тибетские сабли. Старший, с косматой бородой и в жёлтой шапке, что сразу выдавала в нём чиновника из амбанской канцелярии, требовательно поднял руку.

Наши проводники тут же спешились, сложили ладони на груди и низко поклонились. Мы последовали их примеру, стараясь не выделяться. Арсений, как ни в чём не бывало, достал из вьюка книжицу сутр, раскрыл её и стал напевать молитву на скверном, но понятном тибетском. Я подхватил — благо мантру уже зубрил наизусть.

Чиновник нахмурился, разглядывая нас. Потом сказал что-то монаху, который подошёл из ворот монастыря. Тот был худ, с выбритой головой, в тёмно-бордовой рясе, и смотрел на нас с любопытством, как смотрят на редких зверей. Монах долго прислушивался к нашему чтению, а затем неожиданно улыбнулся и кивнул. Видимо, наш акцент его позабавил, но слова он признал верными.

— Откуда идёте? — спросил чиновник на ломаном уйгурском, коим он, похоже, пытался нам облегчить жизнь. Обратился он именно ко мне, напрочь проигнорировав тибетцев и казаха-разведчика.

— Из Хотана, — ответил я, внутренне холодея, похоже моя маскировка местных не обманула — в Лхасу. Мы паломники. Присоединились к торговому каравану уважаемого Бауржана, чтобы не идти одним через перевалы.

С этими словами я указал на книжицу Арсения, а затем поднял к губам чётки, что мы прикупили ещё в Кашгаре.

Чиновник долго молчал, щурясь на нас, а потом прямым текстом спросил, какие дары мы приготовили монастырю. Такого мы ожидали. Бауржан вытащил из мешка пару кусков чая-кирпича, зеркальце и полоску коралла. Увидев подарки, чиновник заметно смягчился.

— Лхаса далеко, — произнёс он. — Дорога трудна. Но монастырь примет вас на ночь.

Во дворе монастыря нас встретил запах ячьего масла и кислого молока. Монахи усадили нас у низкого очага, угостили масляным чаем и цампой. Я чувствовал, как за каждым нашим движением следят десятки глаз. Арсений, бледный и всё ещё слабый от высоты, сидел с видом усталого паломника, делая вид, что углублён в молитвы. Бауржан напротив держался настороженно — ему не нравились ни рясы, ни молитвенные барабаны, что гулко крутились в углу.

После ужина к нам подошёл старший лама, человек с проницательным взглядом и голосом, звучавшим так, словно он смеётся над каждым словом. Он задал несколько вопросов — о том, где мы родились, каким святыням поклонялись в пути. Я отвечал, что наш путь лежит через многие святые места, что мы ищем просветления. Лама долго смотрел на меня, словно пытаясь заглянуть внутрь. Но в конце лишь рассмеялся и сказал:

— Все ищут просветления. Даже те, кто идёт не туда. И запомни, лож не скрыть, если ты честный последователь учителя, то тебе ничего не грозит, но если нет… — Лама не договорил, однако я его прекрасно понял. Нам не верили, и почти открыто угрожали расправой.

Ночью я долго не спал. В темноте слышал, как монахи переговариваются о нас. Их слова я почти не понимал, но уловил несколько знакомых: «передать», «чужаки», «амбан». Это заставило меня похолодеть.

— Сидор, — шепнул Арсений, повернувшись ко мне, — завтра двинемся на рассвете. Они слишком уж внимательно к нам приглядываются.

Так и сделали: едва рассвело, мы поклонились ламам, оставили ещё пару подарков и, не задерживаясь, тронулись дальше. За спиной ещё долго звенели молитвенные колокольчики, а у меня в душе не отпускало ощущение, что монахи будут помнить нас дольше, чем нам хотелось бы.

После Нгари путь стал несколько легче, поселений и монастырей становилось на нашем маршруте всё больше и больше. Каждый день мы рисковали нарваться не на кочевников или монахов, а на чиновников амбаня, для которых любой чужеземец — шпион.

В одном из ущелий нас остановил отряд всадников — в длинных чубах, с ружьями, украшенными латунными бляшками. Их старший, невысокий, но с острым взглядом, сразу потребовал документы. Наши тибетские проводники почтительно поклонились, а я, скрывая волнение, достал свёрток: «пропуск паломника», выданный ещё в Хотане. За него нам пришлось изрядно заплатить, и вот сейчас предстояло проверить, не выбросили ли мы деньги на ветер. На пропуске было больше печатей и подписей, чем на официальном донесении в Генштаб.

Сертификат на право торговли и пропуск каравану к перевалам Непала старшего почти не заинтересовали, а вот наши с Арсением документы он не вернул. Чиновник долго вертел бумагу, разглядывал печати, потом подозрительно уставился на наши лица.

— Лхаса не любит чужаков, — сказал он. — Особенно белых.

Я склонил голову и пробормотал всё ту же мантру. Арсений добавил несколько слов о поиске просветления и о том, что мы идём поклониться Джово-Ринпоче.

Подозрение всё равно осталось. Нас отвели в сторожку при маленьком монастыре, где стены были расписаны демонами-мстителями с выпученными глазами. Там чиновники совещались, а мы сидели у стены, под надзором двоих вооружённых монахов.

Бауржан шепнул:

— Если решат, что мы шпионы, головы нам не сносить. Никто и не вспомнит, где мы пропали.

К счастью, один из монахов, старик с мутным глазом, подошёл к Арсению и заглянул в его блокнот. Тот успел заранее переписать туда мантры и несколько сутр на тибетском. Старик пробежал глазами страницы, потом одобрительно кивнул и сказал что-то чиновникам. Те зашумели, но подозрительность их явно поубавилась. В итоге и в этот раз нас отпустили.

Через несколько дней караван снова был остановлен — на этот раз на большом перекрёстке дорог, где стоял каменный сторожевой пост. Здесь уже нас ждали не деревенские начальники, а настоящие посланники из Лхасы: двое в чёрных шёлковых чубах с золотыми шапками и печатями на шнурах. Их сопровождали монахи из Гандена — с бубнами и длинными трубами, звуки которых отдавались в груди, словно гул землетрясения.

Посланники допросили нас куда суровее. Спрашивали о пути, о том, кто нас послал, что мы ищем в Лхасе. Один несколько раз повторил:

— Белые люди не могут быть паломниками. Белые люди всегда — послы или шпионы.

Арсений упорно держался роли: говорил, что он оставил службу, что ищет духовного пути, показывал свои записи. Я молчал, лишь повторял мантры и делал вид, что усталый паломник слишком поглощён молитвой. Бауржан изображал простого караванщика, которого задержки из-за двух паломников сильно раздражают.

Наконец чиновники перестали задавать вопросы. Но ясно дали понять: без взятки нас не пропустят.

— Путь открыт тому, кто чтит великий город и его богов, — с усмешкой сказал старший. — дары монастырям сделают ваш путь легче.

Пришлось открыть сундук с припасённым для таких случаев «подарком уважения»: коралл, кусок янтаря и серебряный кувшин. Чиновник долго смотрел на кувшин, вертел крышку и, наконец, кивнул.

Когда мы тронулись дальше, монахи ещё долго гудели в трубы нам вслед. Арсений, бледный и измученный, выдохнул:

— Хреново дело. Такое впечатление, что о нас уже знают все посты стражи. Обычно паломников они не трогают, чего с них взять? А мы на каждом шагу платим.

— Так может повернём нахрен? — Мне эти проверки изрядно подпортили нервы — Мы же первоначально знали, что в Льхасу не попадем, ты сам говорил, что пройдем просто мимо. Чего мы тогда лезем в эту мышеловку? Как видишь, нас выкупили на раз.

— Может и повернём — Задумчиво ответил Фомин, который и сам заметно нервничал — Не нравиться мне всё это. Подумать надо.

Когда до Лхасы оставалось меньше недели пути, нас остановил последний пост. Их шатёр стоял прямо у дороги, рядом с молитвенной стеной из каменных плит-мани. При них было несколько десятков вооружённых стражников, и, что хуже всего, двое китайцев в шёлковых халатах — явные чиновники из канцелярии амбаня.

Они долго рассматривали наши бумаги, сверяли печати, потом старший китаец резко отрезал:

— В Лхасу белым путь закрыт. Это воля амбаня. Даже если вы и паломники, вы чужеземцы. Но вы можете идти дальше — на юг. Дорога в Непал открыта, а по дороге много монастырей, где вас примут. Молится можно и в них. В Лумбини, в Непале же ваш Будда родился? Идите туда, место это более святое чем Льхаса — Китаец презрительно и надменно усмехнулся, добавив — В Непале чужаков терпят.

Я услышал это, и будто камень свалился с плеч. Мы все прекрасно понимали, что даже если бы нас пустили в Лхасу, дальше — только допросы, слежка и, возможно, арест.

Арсений, впрочем, выглядел так, словно у него забрали любимую игрушку. Он готовился именно к Лхасе — к Джокангу, к великим монастырям. Его заметки, блокнот, все эти месяцы учёбы мантр — и вот так, одним словом «закрыто».

— Мы должны были хотя бы попытаться… — прошептал он, но голос его дрожал.

Бауржан лишь плюнул под ноги:

— Живыми уйти — уже победа.

Наш караван развернули на южные тропы, что вели к перевалам в сторону Непала.

Глава 11

Из Лхасы дорога к Непалу тянулась длинной цепью перевалов и ущелий. Караваны, нагруженные шерстью, солью и благовонными травами, тянулись по узким тропам, где шаг в сторону означал гибель. Мы шли по тропам, которые контролировали монастыри и нам приходилось платить всюду — взятка или дар были обязательным пропуском.

Путь шёл через Гьянцзе, затем к перевалу Ньялам Тонг Ла — более пяти тысяч метров высотой. Здесь воздух был редок, ночами замерзали бурдюки с водой, а ветер сбивал с ног даже самых крепких яков. На вершине стояли чортены, обвязанные молитвенными флагами, и каждый караван бросал в сторону гор щепоть ячменной муки, чтобы задобрить духов.

Дальше дорога резко уходила вниз. Суровые тибетские каменные плато сменялись ущельями, где шумели быстрые реки, появлялись первые леса из рододендронов и можжевельника. Воздух становился влажнее и мягче, а на тропах встречались уже непальские носильщики — жилистые мужчины с тюрбанами, которые вели своих мулов и вьючных пони.

Пройдя границу Тибета и Непала, мы с Арсением сменили свои халаты погонщиков на европейскую одежду, сбрив надоевшие бороды. Теперь мы были просто путешественниками, идущими с караваном, и это преображение не могло нас ни радовать. Нам больше не приходилось следить за животными, заниматься обустройством лагеря, а Бауржан перестал быть номинальным лидером каравана. Дополнительно нанятые тибетские погонщики яков заняли наше место обслуживающего персонала.

Теперь мы шли не скрываясь. Да, власти Непала тоже не приветствуют в своих краях чужестранцев и так же, как и тибетцы придерживаются политики изоляции, однако не так строго. Английские миссии действуют в Непале уже несколько лет.

У моста через бурный приток реки Сун-Коси стояла сторожевая застава. Каменные ворота, украшенные выцветшими рисунками богов-защитников, и навес, под которым сидели непальские сборщики податей. Их сразу было не спутать с тибетцами: смуглые лица, яркие куртки поверх белых рубах, на головах — шапки топи. На сторожевой вышке я заметил гуркха в шерстяной шинели европейского образца с карабином «Мартин-Генри» и широкополой шляпе, сдвинутой на бок.

— Здесь нас точно остановят — Шепотом уже, наверное, в сотый раз инструктировал меня Фомин — Показываем твои бумаги о посвящении в рыцари и требуем доставить в британскую резидентуру в Катманду. На границы стражники скорее всего не смогут прочитать, что в наших бумагах написано, так что отправят дальше. Всё основные маршруты идут в Непал через Индию, и именно там стоят все самые подготовленные пограничные чиновники, эти же встречают только караваны и паломников из Тибета, европейцев они точно не ждут. Наверняка они даже не знают, как выглядит официальный пропуск. Держись уверенно, но сильно не наглей. Нам главное, чтобы нас тут не развернули, до столицы дойти и на прием в резиденцию рана попасть, а там пусть высылают!

— Да помню я! — я огрызнулся в ответ, так как очень нервничал — Пристал как банный лист к жопе!

Как и ожидалось, нас остановили. Караван тут же окружили вооруженные гуркхи, на этой заставе их было пятнадцать человек. Непальские чиновники осмотрели караван, заставили показать вьюки и бумаги. От Бауржана потребовали заплатить пошлину «за проход и за безопасность» — в серебряных рупиях или в товарах. Скрипя зубами Бауржан вынужден был отдать два вьюка чая.

Нас с Арсением отделили от каравана едва поняв, что мы европейцы. Один из чиновников, с помошью солдата гуркха говорившего немного на английском, сразу поинтересовался, откуда мы. Услышав про Хотан и Лхасу, он недоверчиво покачал головой:

— Белые редко доходят живыми. Кто вы, и по какому праву перешли границу? У вас есть официальный пропуск?

Отвечать я ничего не стал, врать я совершенно не умею. Я залез в свою походную сумку и вытащил ворох бумаг. Красивая бумажка с подписью короля Англии и печатью двора перекачивала в руки непальца.

Прав был Арсений, как выглядит официальный пропуск от британской резидентуры чиновник не знал, как не знал он и письменного английского. Повертев в руках мою грамоту о просвещении в английские рыцари, он сунул её гуркху. Пожилой солдат, который очевидно когда-то служил в британском гурхском полку, смог разобрать в тексте только моё имя, приставку «сэр» и подпись короля. Собравшись кучей, и почти не обращая на нас с Арсением внимания, пограничные чиновники и старший гуркхов о чем-то оживленно заспорили.

— Не прокатит наша липа, как пить дать не прокатит! — Я повернулся к Арсению — Смотри какие у этих гуркхов ножики большие и острые, сейчас поймут, что мы их обманули и нашинкуют в мелкий винегрет!

— Не должны… — Не уверенно ответил Фомин, напряженно всматриваясь в лица непальцев, которые решали нашу судьбу — В крайнем случае назад повернут. Непал не будет обострять отношения с европейскими странами, убивая их подданных на своих границах.

— Да? — Скептически переспросил я, украдкой глядя на Бауржана, которого с его яками и погонщиками уже отпустили.

Караван переходил мост через горную реку. Теперь разведчик-казах нам ничем помочь больше не мог. Его путь лежал в долину реки Сун-Коси, и дальше ему хода нет. Там, на огромном базаре, организованном специально для тибетских торговцев ему предстояло продать свой товар, и возвращаться в Тибет. Только непальским караванам разрешалось идти дальше в глубь страны. Бауржан обернулся, и незаметно кивнул мне головой, прощаясь. Увидимся ли мы с ним ещё когда-нибудь? Не знаю…

Наконец совещание закончилось, и к нам направился всё тот-же чиновник, в сопровождении четырёх солдат. Я внутренне напрягся, когда бойцы встали у нас с Арсением за спиной, сняв винтовки с плеч.

— Вы должны сдать все вещи! — Совсем не дружелюбно начал непалец — Оружие, любые бумаги, бинокли, приборы, провизию и походные сумки! Ни с кем кроме сопровождающих не разговаривать, не передавать, не дарить и не принимать подарки, в селения не заходить, записи и зарисовки не вести, от маршрута движения не отклоняться! Сегодня вы останетесь на заставе, а завтра под конвоем и в моем сопровождении отправитесь в Катманду! За нарушение правил — немедленное выдворение в Тибет!

— Благодарю — С трудом собравшись ответил я — С нами проблем не будет, не переживайте.

— Хорошо, — сказал чиновник и, не дожидаясь нашего согласия, махнул рукой. — Всё сдайте сейчас.

Нас обыскали как преступников. Солдаты гуркхи разложили на куске парусины наши вещи: потёртые карты, записные книжки, компас, фляги, мешочки с чаем и сыпучим рисом. Они щупали шёлковые платки, котомки, трясли кожаные кошельки, рассматривали увеличительное стекло и зажигалки — вещи, которые для нас были привычными атрибутами пути, а для них — нелепые и подозрительные предметы чужого мира. Один из молодых гуркхов, с детским восторгом крутанул в руках мой складной нож и долго разглядывал блеск лезвия. Я пытался смотреть спокойно, но пальцы дрожали.

В сторожевой хижине не было окон — только щели, через которые слышался вой реки и стук копыт. На дощатом полу расстелили простую солому, и мы улеглись рядом, завернувшись в плащи. Ночь была шумной: разговоры, пение молитв, скрип снаряжения, а вдалеке — блеяние овец. Я думал о Бауржане, о том, как он, едва распрощавшись, ушёл в свою долину с яками и товарами; о том, как легко он заплатил за проход двумя вьюками чая, и я ему завидовал почти черной завистью. От него отстали, и он сможет вернуться домой, а мы, должны были теперь идти под строгим надзором и конвоем туда, где наш обман несомненно раскроется. А вот когда он раскроется… что будет тогда не хотелось даже думать.

Перед рассветом пришёл старший офицер заставы — сухой, с морщинистым лицом. Как только он проснулся, первым делом проверил, что мы на месте. Когда я встал, и попытался выйти, чтобы оправиться, он остановил меня и строго, на ломанном английском произнёс:

— Еду вам принесут сюда! Не выходить!

— Да мне бы поссать — начал я, но сразу понял, что он меня не понимает. Пришлось объяснять жестами.

В туалет, а точнее на помост над обрывом реки, который им служил, меня отвели всё те же два молчаливых гуркха, которые сопровождали меня вчера.

Едва рассвело к заставе подъехала вереница из трёх яков, на которых солдаты погрузили наши вещи и несколько мешков, очевидно с провизией и лагерным снаряжением. Конвой состоял из шести гуркхов: трое шли во главе, трое — позади, чиновник же, имя которого мы так и не узнали, встал рядом с погонщиком, и жестом указал нам на место возле себя. Перед отъездом, нас с Арсением заставили расписаться в описи изъятых вещей, которая была составлена на урду. В папку с этой описью начальник конвоя положил и мою грамоту. Мы двинулись.

— Вот видишь, никто нас убивать не собирается — прошептал мне Арсений, когда конвой пересёк мост — Главное — не делать глупостей по дороге.

— Не разговаривать! — Непальский чиновник обернулся к Фомину, и ткнул в него пальцем — Идти молча!

От заставы на реке Сун-Коси до столицы Непала расстояние по карте, на сколько я помнил, составляло всего около ста километров по прямой, однако путь наш шёл по горным дорогам и в пути мы должны были провести около недели.

Дорога вилась по крутым склонам, над обрывами, через узкие мосты, где плетёные канаты прогибались под ногой. Иногда нам попадались торговые затоны, лавочки, где старухи продавали солёный чай и жареные ячменные лепёшки. Люди смотрели на нас испуганно и любопытно — чужаки в европейской одежде среди своих казались чудом или наваждением.

По пути нас останавливали в нескольких селениях: чиновники записывали наши имена в книги, делали описание особых примет и передавали их гонцом на следующую заставу. Ночевали мы всегда либо на заставах, либо за границами селений и вдали от стоянок торговых караванов.

Путь оказался тяжелее, чем я ожидал. Мы шли быстро, подстраивайся к шагу привыкшим к горам гуркхов. Такой темп движения был для нас не привычным, и пару дней мы с Арсением выбивались из сил, однако вскоре втянулись.

На второй день после выхода с заставы дорога пошла вверх вдоль реки. Каменные ступени, вырубленные в скале, казались бесконечными, и каждый шаг отдавался болью в коленях. Гуркхи шагали молча, будто механизмы, и я всё время ловил себя на мысли: они словно и не замечают тяжести пути. У каждой деревни мы видели ту же сцену: несколько соломенных крыш, террасные поля, дети, которые сбегали на дорогу, таращились на нас и тут же прятались за спины матерей.

На третий день мы поднялись выше, и тропа пошла по гребню, откуда открывался вид на зелёные долины, укрытые облаками. Деревни встречались чаще, и там нас уже не просто записывали в книги, но и подробно расспрашивали чиновники — откуда, куда, по какой причине. Всё это казалось мне нескончаемым допросом, лишь растянутым во времени.

На четвёртый день нас задержали на большой заставе, где во дворе стояли десятки яков и мулов. Там нас заставили ждать целых сутки, пока приходил гонец из Катманду. Вечером я впервые увидел, как гуркхи чистят свои знаменитые кукри: тяжёлые изогнутые ножи сверкали в отблесках костра, и от этого зрелища мне стало не по себе.

Пятый и шестой дни путь пошёл вниз, в долины. Здесь воздух был густой, влажный, пах землёй и прелыми листьями. Всё чаще мы встречали торговцев из Индии, и у меня было чувство, что невидимая граница уже позади: чем дальше мы шли, тем больше в лицах людей читалось недоверие и странное почтение.

И, наконец, на седьмой день — долина Катманду. Мы вышли на тропу, что вела через ряды рисовых полей, и впереди показались первые кирпичные строения — башни, крытые черепицей, и храмы с резными фронтонами. Над всем этим вился дым очагов и звуки гонгов. Конвой шёл быстро, гуркхи не позволяли нам останавливаться и осматриваться.

— Вон она, столица, — прошептал Арсений, когда между облаками мелькнула ступа с золотым шпилем. — Теперь всё зависит от того, как поведёт себя английский резидент, когда вскроется наш обман. Но всё равно, мы зашли дальше, чем кто-либо другой из наших. Это уже победа, тем более если нас вышлют, то вышлют в Индию, и мы смело сможем сказать, что прошли через весь Непал.

Я ничего не ответил. В тот миг у меня было странное чувство: будто я иду не в город, а в клетку, где решится моя судьба.

Гуркхи не спешили, но и не давали расслабиться. Мы шли по узким улицам Катманду, и город, казалось, смотрел на нас усталыми глазами: вывески лавок, подернутые пылью, лениво развевались на ветру, дети следовали за нами с криками, а женщины в сари — словно тени — выглядывали из дверей и окидывали нас взглядом, в котором смешивались недоверие и любопытство. Прохожие расступались: разве что не выражали открытого враждебного отношения, но и приветливой улыбки никто не дарил. Конвой держал строй, гуркхи шли как стена — впереди, по бокам и сзади.

Здание британской резидентуры было невелико: двухэтажный дом с верандой, увитой плющом, и аккуратным садиком, где росли несколько деревьев и кустов розы — редкие в этих краях растения. У ворот стояли двое европейцев в военной форме и гуркхский патруль из четырёх человек — очевидно, охрана резидентуры.

Нам приказали остановиться. Гуркхи построились по стойке смирно, и чиновник, который до сих пор вел нас, вышел вперед, держа в руках папку с описью изъятых вещей и моей грамотой. Английский солдат позвонил в колокольчик на двери, и через несколько секунд из двери вышел человек в штатском. Он поздоровался на непальском с чиновником, тот что-то ответил и, не мешкая, прошёл в дом, а мы — под конвоем — последовали за ним.

Веранда резидентуры пахла чаем и пряностями. Нас провели по длинному коридору, где на стенах висели картины — виды гималайских хребтов и постановочные портреты рана в парадной форме. За стеклянной дверью, украшенной латунной табличкой «British Residency», лежала небольшая гостиная с тяжёлыми креслами и столиком, на котором аккуратно стояла чайная пара и блюдце с печеньем. За столом сидел мужчина лет пятидесяти — полный, аккуратно постриженный, с тоном лица, в котором читалась и усталость, и привычка к распоряжениям. На нем был строгий фрак, но вид у него был не церемониальный, а скорее служебный — тот самый, кто и должен был решать, что делать с такими, как мы.

Он поднял голову, когда вошёл чиновник заставы, и быстро пробежался глазами по описи. Затем его взгляд остановился на моей «грамоте», аккуратно вложенной в папку. Резидент усмехнулся, жестом отпустил непальца восвояси и встал:

— Господа, — сказал он без особой любезности, но и без открытой враждебности. — Вы в британской резидентуре. Меня зовут Джордж Уоддел. Как я понял, вы перешли границу без надлежащих разрешений? Со стороны Тибета прошли, обманули пограничную стражу представив вместо пропуска грамоту на посвящение в звание рыцаря. Хитрый ход господа, но вы же не думали, что ваш обман не раскроется? А я всё голову ломал, кто из моих людей чудит. Волков… Подождите, вы тот самый Волков⁈

На лице резидента появилось удивленное выражение. Он пристально смотрел на меня, очевидно пытаясь найти сходство с портретными фотографиями, что печатались в газетах.

— Черт побери, это точно вы!

— Да, это я — Я спорить и отмазываться не стал — Тот самый Исидор Константинович Волков, полярник, а рядом со мной господин Фомин, фамилию которого вы тоже наверняка видели рядом с моей в газетах.

Глава 12

Резидент выслушал молча. Его пальцы постукивали по столу. Потом он встал, медленно подошёл к буфету и достал графин с янтарной жидкостью и три бокала.

— Я озадачен господа, — произнёс он, возвращаясь. — Два знаменитых полярных исследователя тайком пробрались в Непал из Тибета. Как вы попали в Тибет, и как вам удалось через него пройти, я сейчас даже спрашивать не буду, хотя мы к этому обязательно вернёмся. У меня вопрос один, зачем? Я должен сообщить в кабинет рана, что прибывшие европейцы не принадлежат к нашей миссии и моего разрешения на проход не получали. К сожалению, я должен испрашивать у рана разрешение на пребывание в миссии любого вновь прибывшего, даже сотрудника миссии, а вы… Мне уже несколько раз задавали неудобные вопросы, на которые я не мог ответить. У нас всего час или два, пока за нами не придут и не пригласят во дворец. Садитесь.

Нас усадили на старые кресла. Один из помощников резидента, молоденький секретарь с аккуратно побритым лицом разлил в бокалы бренди и поставил перед нами.

— Повторяю вопрос, зачем вы здесь? — Уоддел уставился на меня — Тут нет ничего интересного для вас господин Волков. Тут только горы. В эти края пытаются проникнуть представители разных держав только с одной целью, с разведкой. И я склонен думать, что вы выполняете задание русского правительства. Если это так, то вас немедленно вышлют в Индию. Впрочем, вышлют вас в любом случае, можете даже не сомневаться. Непальские власти не любят, когда суют нос в их дела, впрочем, мы тоже этого не любим. А Индия… опасная страна, я вам скажу. Не все возвращаются живыми из путешествия по ней. Вы видели слишком много лишнего господа, слишком много.

В голосе Уоддела прозвучала не прикрытая угроза.

— Послушайте, давайте поговорим, мы же цивилизованные люди… — Начал было Фомин, но я его перебил.

— Вот именно, что горы! — Я зло усмехнулся, глядя на резидента, сердце моё бешено стучало.

Нас снова угрожают убить, и похоже, что резидент совсем не шутит. За эти месяцы бесконечных странствий я столько раз мог умереть, что новая угроза смерти только разозлила меня. Мы добрались до этого гребанного Непала, дошли до своей цели, а тут какой-то лощенный тип пытается нас запугать! Да ещё и Фомин, пытается ему что-то доказать, разведчик хренов. Надо выкручиваться, брать ситуацию под контроль и срочно, пока нас не обвинили в шпионаже. Мы в глазах этого англичанина путешественники-первооткрыватели, авантюристы, готовые на всё ради славы, так пусть так и остается.

— Что господин Волков? — Уоддел перевел удивленный взгляд на меня.

— Я говорю горы! — Я встал с кресла и подошел к окну, приоткрыв шторы. За стеклом, виднелись Гималаи, скрытые густыми облаками — Джомолунгма, или по-вашему гора Эверест! Мы пришли в Непал за ней!

— Я не понимаю…

— Да что непонятного⁈ — Я вернулся к столу и залпом выпил бренди — Мы были на обоих полюсах планеты, и были там первыми, теперь у нас другая цель. Вершина нашего мира, самая высокая гора на планете! Попасть туда можно только из Тибета и Непала. Мы шли в Тибет, но в Льхасе нас не пустили, до горы с той стороны не добраться, вот мы и пришли в Непал. Мы хотим подняться на Эверест!

От моего заявления офигили все, и Уоддел, и Фомин. Они оба уставились на меня круглыми глазами, как на пришельца с другой планеты.

— Однако… — Наконец выдавил из себя резидент — Умеете вы удивлять, господин Волков. Я ждал чего угодно, любого объяснения, но не этого. Хотя… Вы же Волков, чему я удивляюсь⁈

— Вот именно! — Адреналин уже бурлил в моей крови, и меня несло в далёкие дали — Мы с Арсением были первыми на обоих полюсах планеты, и я долго думал о следующей достойной цели, и ничего более подходящего чем Эверест не нашёл. Мы и на него поднимемся первыми! И в этом вопросе, я надеюсь на ваше содействие. Нам нужно разрешение от раны на эту экспедицию. Напоминаю вам, что я посвящён королем Англии в рыцари и являюсь почётным членом Британского географического общества. Для Англии я не посторонний человек, и, если вы нам поможете, я непременно буду говорить об этом везде и всюду. А запугивать нас не надо, господин Уоддел, мы оба видели смерть десятки раз, видели, как гибнут наши товарищи, сами были на волосок от гибели, так что угрозы на нас не подействуют.

— Я вам ни в коем случае не угрожаю господа! — Примиряюще поднял руки резидент — Упаси бог! Просто предупреждаю. Если ваши намерения безобидны — мало путей сложнее и интереснее, чем тот, что вы прошли. Если они иные — мы всё равно узнаем. Но сейчас я склонен верить вам, господин Волков. Только вот…

Уоддел задумался, пригубив напиток из своего стакана. Мы с Фомином терпеливо ждали.

— Обычно мы не вмешиваемся в дела тех, кто перешёл границу тайком, — наконец сказал резидент. — Но вы… Я ничего не обещаю, но возможно я смогу замолвить за вас словечко перед раной. Только и вы, тогда должны мне помочь. Вы путешествовали через Тибет и говорите о Лхасе — это уже делает вас интересными для нашего политического ведомства. Расскажите о вашем маршруте?

— Нам нечего скрывать — Пока я думал, что ответить, в разговор поспешил вмешаться Фомин.

Я удивленно посмотрел на разведчика. Он что, и правда решил поделится добытой нами информацией с англичанами? Арсений успокаивающе махнул ладонью под столом, чтобы не увидел Уоддел, мол всё под контролем.

— Ну вот и славно господа! — резидент довольно улыбнулся — Сейчас вас отведут в комнаты, где вы сможете привести себя в порядок с дороги и накормят обедом. Скоро нам всем предстоит визит во дворец, так что надо выгладить подобающе. Если вам нужна какая-либо помощь, обращайтесь к моему секретарю. Продолжим наш разговор после приема. А сейчас извините меня, мне тоже надо подготовиться.

Уоддел ушел, а нас проводили в другую комнату, в которой уже лежали наши вещи. Наверняка англичане успели их осмотреть, пока мы разговаривали с резидентом, но мы по этому поводу не переживали, ничего подозрительного у нас с собой не было.

— Такие вопросы со мной согласовывать надо вообще-то! — Едва мы остались одни, зашипел мне на ухо Арсений — Какая гора⁈ Какой Эверест⁈ Я и на перевалах чуть не сдох, а ты предлагаешь мне на восьмитысячник ползти⁈

— Успокойся! — Не менее зло зашептал я в ответ — Ты там чего-то мямлил, а я решил проблему! Два долбогрёба решили, что им мало славы и поперлись в закрытую страну покорять самую высокую гору в мире. Дебилы, но безобидные! Учитывая, что этот резидент о нас знает, он в это легко поверил. Это лучше и безопаснее, чем твои игрища, кто кого перевербует! И не ссы. На гору нас всё равно не пустят, они тут даже англичан дальше Катманду не выпускают, а нас тем более. К тому же эта гора для них священна, чего-то типа Божественная Мать Земли, на их языке называется. Кто нам позволит по её сиське лазить? Попадем на прием к ране, как ты и хотел, и потопаем в Индию, а потом домой. Ты лучше мне скажи, зачем ты согласился рассказать о нашем походе этому дятлу⁈

— Ничего секретного, или того что они сами не знают, мы им не сможем рассказать — Отмахнулся от меня Арсений — Они давно уже занимаются разведкой в Тибете. У них там целая разведсеть действует. Пандиты. Это в основном индусы и непальцы, которые путешествуют по Великому шелковому пути под видом буддистских паломников или торговцев. Их обучают в Управлении Великой тригонометрической съемки Индии приемам тайной сьемки местности. С виду обычный паломник, а на самом деле шпион. Пройденное расстояния они измеряют шагами и регистрируют с помощью четок. В молитвенных барабанах вместо свитков с молитвами они прячут рулоны бумаги для ведения дневниковых записей и компасы, а термометры для измерения температуры кипения воды (для определения высоты) они прячут в верхней части своих посохов. Ртуть для установки искусственного горизонта при снятии показаний секстана пандиты прячут в раковинах каури, и при работе с секстаном наливают её в молитвенный шар паломника. Сами секстаны, теодолиты и другие инструменты прячут в ящиках с двойным дном. Мы парочку таких ловили в Туркестане. Да чего там говорить, я сам их приемами пользовался, когда мы по Тибету шли. Так что смело рассказывай о том, что тебя спросят, конечно кроме того, что ты в Генштабе работаешь.

— Тфу на вас! — Я отвернулся от Фомина — Одни шпионы вокруг, и все вокруг этого гребанного Тибета трутся. Медом вам там что ли намазано?

Через двадцать минут, когда мы уже умылись, побрились и переоделись в чистое, нам подали скромный обед — рис, кусочек тушёного мяса и чашка горячего чая. Когда мы закончили есть, секретарь ушёл известить об этом Уоддела. Мы остались ждать. Наше будущее теперь зависело от воли рана и от того, захочет ли нам помочь человек, у которого нет полномочий казнить, но которые позволяют ему решать судьбы людей между Индией и Тибетом.

Вскоре за нами пришли. Молодой секретарь Уоддела почтительно пригласил нас следовать за ним. Мы вышли во двор миссии, где уже ожидала процессия слуг с паланкинами. На улицах Катманду стоял привычный шум: торговцы выкрикивали цены, дети носились меж лавок, а в воздухе висел запах пряностей и дыма. Но стоило каравану англичан показаться на улице, толпа расступалась, почтительно склоняясь — не перед нами, а перед властью, которую олицетворяла миссия.

Дорога к дворцу шла через узкие улочки и широкие площади, где стояли храмы с резными крышами, их красные флаги трепетали на ветру. На высоких балконах любопытные женщины в ярких сари бросали на нас взгляды, одни с интересом, другие — с откровенным недовольством. Для непальцев мы были чужаками, а чужаков здесь не любили.

Наконец впереди показался дворец Хануман Дхока — белое здание с мощными воротами и башнями, украшенными золотом и резьбой. У ворот стояли стражи в национальной форме: белые чалмы, длинные куртки, винтовки с примкнутыми штыками. Перед ними возвышались два каменных льва, и, казалось, они глядели прямо нам в глаза.

Мы спешились. Секретарь жестом показал, что дальше идти придётся пешком. Нас провели в прохладный вестибюль, где на полу лежали толстые ковры, а со стен свисали полотнища с символами Раны. Внутри было тихо, только где-то далеко глухо били барабаны — как будто сама атмосфера внушала благоговение и страх.

В зале приёма уже собрались придворные. Они стояли по обе стороны длинного ковра, ведущего к возвышению, на котором сидел сам Рана, Бир Шамшер Джанг Бахадур. Величественный мужчина лет пятидесяти, с суровыми чертами лица и холодным взглядом. На нём был расшитый золотом мундир европейского образца, через плечо — алый шарф, а в руке — меч с изогнутым клинком. Его глаза сразу остановились на нас, и я почувствовал, как внутри всё похолодело.

Рядом с Раной сидели несколько советников в традиционных тюрбанах и двое англичан в белых мундирах. Уоддел почтительно склонился в поклоне и заговорил на непальском. Его речь тянулась долго, мы же стояли неподвижно, стараясь держать себя с достоинством.

Наконец Рана поднял руку, и в зале наступила тишина. Его голос был глубоким, гулким, словно отдавался эхом от стен. Говорил он на английском языке и довольно чисто:

— Я слышал о вас Волков. Вы покорили Северный и Южный полюс, но при этом в последней экспедиции не смогли спасти наследника и брата вашего императора. Неужели полюс стоил дороже, чем их жизни?

Вопрос прозвучал неожиданно. Я ожидал чего угодно, но не новых обвинений в свой адрес в гибели членов царской семьи.

— Идти в этот поход был их выбор, Ваше Высочество — Ответил я. Как обращается к ране нас научил секретарь Уоддела. Рана не король, а только премьер-министр, хотя вся власть в стране сосредоточена в его руках — Кто я такой, чтобы перечить их воли? Они погибли вдали от меня, помочь им я ничем не мог, хотя если бы это было в моих силах, то несомненно сделал бы это, даже если бы это стоило мне жизни. Моей вины в их гибели нет.

Рана поднял вверх подбородок. Я так и не понял, доволен он моим ответом или нет. На его лице не было никаких эмоций.

— Зачем вы сюда пришли? — наконец продолжил рана.

Все взгляды устремились на меня. Я понял, что теперь нужно до конца играть ту роль, которую сам же себе придумал: безумного первооткрывателя, охотника за вершинами.

— Мы пришли ради горы, — твёрдо произнёс я, склонив голову. — Самой высокой в мире. Мы хотим подняться на неё и прославить Непал, чья земля хранит эту вершину. Об этом восхождении, если оно пройдёт удачно, узнают во всём мире.

В зале послышался лёгкий ропот. Советники переглядывались. Англичане смотрели с интересом, но без удивления — они знали, о чём пойдёт речь.

Рана долго молчал. Потом резко ударил рукоятью меча о подлокотник трона.

— Горы — это святилища богов. А богов нельзя тревожить. Некоторые наши подданные посчитают это кощунством.

— Мы и не собираемся тревожить богов — Поспешил ответить я — Наоборот, мы поднимем на вершину дары богам. И кроме того, самим нам на эту гору не подняться, поэтому с нами, с вашего дозволения пойдут шерпы, которые не позволят нам осквернить гору неподобающими поступками. На сколько я понимаю, вы говорите именно о них. За время путешествия я изучал буддизм, и не совершу ничего кощунственного, чтобы оскорбить верования ваших подданных.

— Буддисты… — Рана слегка скривился, на сколько я знаю, сам он был последователем индуизма. Затем он внезапно посмотрел на Уоддела, и приказал — Оставьте нас, я желаю поговорить с ними наедине!

Резидент сверкнул глазами, обеспокоенно зыркнул на меня, но послушно поклонился и вышел. За ним последовали все англичане. В зале остались только непальцы, несколько охранников, сам рана и его советники. Рана, ещё недавно холодный и отстранённый, теперь разглядывал меня с прищуром, в котором читался интерес.

— Вы не англичане — Дождавшись пока дверь за резидентом закроется, рана вновь заговорил — Я знаю, что вы русские, я читал об этом в газетах. Господин Волков… Мне говорили, что вы человек русского царя. И что ваши походы не только ради гор и снегов. Уоддел уверяет меня, что вы русский шпион. Европа всегда ищет путь в Тибет и в наши земли. Англия здесь рядом. А Россия далеко. Скажите прямо: чего вы хотите?

Уоддел, вот же сука… Обещал помочь, а сам напел ране всякую хрень про нас! Я понял, что момент решающий. Надо было выбрать слова так, чтобы не попасть в ловушку. Фомин попытался было что-то сказать, но рана властным жестом остановил его, глядя прямо на меня.

— Ваше Высочество, — начал я, кивнув, — Россия уважает Непал. Мы не пришли сюда с войсками, не ищем земель, не требуем дани. Наш интерес иной. Мы хотим сотрудничать и торговать, мы ищем друзей. Нашим учёным нужны знания о Гималаях, вашим мастерам могут быть полезны наши товары и оружие. Мы можем обмениваться. Только это, ничего больше.

Рана задумчиво поглаживал рукоять меча.

— Англия всегда говорит то же. Она тоже обещает обмен, но при этом держит руки на нашем горле, грозя сжать его, если что-то ей не понравиться.

— Россия не претендует на ваше золото или земли, — я говорил медленно, подбирая каждое слово. — Мы хотим лишь быть вашими друзьями. Англичане думают о своей Индии. Мы думаем о науке, о славе, о союзах. Если вы позволите нашим учёным иногда бывать здесь, ваши люди смогут бывать в Петербурге. Мы будем говорить о Непале как о сильном и независимом государстве.

Рана поднял глаза, в которых мелькнула искра любопытства:

— Сильном? Англия считает, что мы — её ворота в Тибет. Что мы без неё не можем стоять. А вы говорите иначе.

— Потому что мы знаем, что независимость дороже золота, — ответил я. — Россия сама не раз платила за неё кровью. И в вас мы видим союзника, не слугу чужой воли.

Рана усмехнулся:

— Говорите красиво, Волков. Только Россия далеко, а Англия рядом. Мы не можем сорится с ней. Но я вас услышал.

Он сделал знак своему советнику, тот подошёл ближе.

— Я не могу дать вам свободу передвижения по нашим землям, но, я разрешу вам дойти до горы, о которой вы говорите. Может быть, если боги позволят, кто-то поднимется туда. Если это будете вы — я не стану мешать. Можете нанять столько шерпов сколько понадобиться и у вас есть год, на попытку. Вас будут сопровождать и контролировать наши люди, не разочаруйте меня.

Он резко поднялся и все присутствующие склонились в поклоне. Я смотрел в пол тронного зала, а в голове стучалась только одна мысль — моя импровизация, с покорение Эвереста неожиданно даже для меня самого сработала, и теперь мне придётся на него лезть!

Глава 13

— Спасибо господин Уоддел, ваша помощь была не оценима! — мы снова собрались в том же зале особняка английского резидента.

— Я сделал что мог, господин Волков, как и обещал. И я рад, что ваш вопрос решился положительно — С трудом подавляя кислое выражение лица, криво улыбается Уоддел — Признаться я удивлен, обычно рана не столь положительно настроен к чужестранцам. Нам приходится долго уговаривать его даже на замену сотрудников миссии. О чём вы говорили с ним наедине?

— Его Высочество расспрашивало нас о наших путешествиях, и я пытался убедить его, что восхождение на Эверест позволит Непалу прославиться на весь мир. — Я вернул кривую улыбку резиденту — Как видите, мне это удалось.

— Да, вам удалось… — Уоддел отвернулся к окну, за которым виднелись горы, он старался держаться, но было видно, что он чертовски раздражен — Хорошо, наша миссия окажет вам всё необходимое содействие в ваших начинаниях, наши сотрудники будут вас сопровождать, чтобы оказать необходимую помощь в случае надобности. До выхода к горе, вы останетесь в миссии, комнаты для вас приготовят. Как вы сами говорили раньше, вы для нас не чужой человек.

— Благодарю — Чего-то подобного я ожидал, поэтому заявление резидента не стало для меня неожиданным. — С удовольствием воспользуемся вашим гостеприимством.

— Право не стоит — Уоддел отмахнулся от моих слов рукой как от надоедливой мухи и снова повернулся к нам — А теперь господа, настала ваша очередь помочь нам, я хочу во всех подробностях услышать о вашем путешествии через Тибет!

Разговор затянулся. На допросе, а иначе это я не мог назвать эту «беседу», присутствовали по мимо Уоддела так же его секретарь, который тщательно протоколировал всё нами сказанное, и два офицера, которых до этого я видел в свите раны.

Англичан интересовало всё, от списка нашего снаряжения и каких мы животных использовали в качестве тягловой силы, до высот перевалов или наличия источников пресной воды на караванных тропах. Арсений, заявив, что он картограф, постепенно взял нить разговора в свои руки, предоставив мне только право вставлять редкие, и ничего не значащие уточняющие реплики. Фомин рассказывал всё подробно, и у не знающего человека легко могло сложиться впечатление, что скрывать ему нечего, но постепенно, по мере того как Арсений вываливал информацию, я понял, что говорит он далеко не всё.

Арсений «забыл» упомянуть в своем рассказе об укреплениях монастырей, количестве гарнизона, размещенного в них, размере «пожертвований» монастырям за проход по их территории, о наличии довольно хорошо организованной связи между пограничными постами, осведомленности чиновников и ещё целую кучу подробностей. Фомин вел рассказ как будто от имени караванщика, который прошел торговой тропой из Туркестана в Непал. Наверняка таких разведывательных караванов англичане организовывали уже ни один и ни два, судя по реакции офицеров. Они, в отличии от дипломата плохо скрывали свои эмоции, и было видно, что информация предоставленная Фоминым для них не нова.

Когда Арсений закончил свой обстоятельный рассказ, в зале повисла тишина. Лишь перо секретаря продолжало царапать бумагу, фиксируя последние слова. Уоддел откинулся в кресле, сцепив пальцы на груди.

— Хм… любопытно, — медленно произнёс он. — Значит, торговые пути по-прежнему открыты и азиатские торговцы проходят почти без проверок. Но в вашем рассказе мне не хватило… деталей.

— Я ведь не военный, сэр, — мягко улыбнулся Арсений, — моя забота — карта и дорога. Люди, с которыми я шел, интересовались другими вещами, например, ценами на соль и шерсть, а не пушками и гарнизонами.

Офицеры, сидевшие чуть поодаль, переглянулись. Один из них, широкоплечий капитан в форменном мундире, слегка фыркнул и не сдержал:

— Всё это выглядит сказкой господа, право слово.

— Возможно, капитан, — спокойно ответил я, — но мы ведь сидим перед вами, а не лежим замёрзшими на высоте пяти тысяч метров на перевале. Значит, как ни странно, наш «сказочный» путь оказался вполне реальным.

Тень улыбки скользнула по лицу Уоддела. Он, похоже, наслаждался этим обменом шпилек.

— Господа, — примирительно поднял он ладонь, — не будем забывать, что перед нами редкие свидетели того, что англичанам ещё предстоит проверить своими глазами. И потому их сведения ценны, даже если они неполны. Продолжим, покажите нам на карте ваш путь.

Фомин снова взял слово, внимательно разглядывая принесенную англичанами карту. Казалось, его взгляд цепко фиксировал каждую незнакомую нам деталь. А посмотреть на карте было на что, она помимо перевалов показывала и неизвестную нам часть Непала.

— Здесь, — он указал карандашом, — караванная тропа уходит на юг, к Ньялам Тонг Ла. Здесь есть вода, но лишь в сезон таяния снегов. А вот на этом участке… — он сделал паузу, — … лучше запасаться заранее.

Он говорил спокойно, деловито, будто, вообще не замечая скепсиса офицеров. Он водил по карте карандашом, подолгу останавливаясь на самых интересных, по его мнению, местах, подробно описывая местность и её особенности.

Наконец Уоддел подытожил:

— Благодарю вас, господа. Ваш рассказ… ценен. Возможно, он поможет в будущем избежать ненужных трудностей.

Офицеры поднялись и отдали короткий поклон, но по их взглядам я понял: мы сказали им ровно столько, сколько они уже знали, и не капли больше. Когда они вышли, резидент медленно подошёл к буфету, налил себе стакан бренди и, не оглядываясь, произнёс:

— Господин Волков, вы ведь понимаете, что гора, о которой вы заговорили перед раной, давно занимает умы не только путешественников. Эверест… — он чуть усмехнулся, — или, как его называют ваши друзья-тибетцы, Чомолунгма. Скажу прямо: ни одна европейская экспедиция пока не приблизилась не только к его вершине, но даже не была в предгорьях. Более того, на неё и тибетцы с непальцами не поднимались.

— Тем интереснее, сэр, — спокойно ответил я. — Согласитесь, что первенство в этом деле даст славу не меньшую, чем открытие нового континента.

Резидент покачал головой.

— Слава — это прекрасно. Но за ней всегда стоит вопрос: кто первый укрепит своё влияние в Гималаях? Какие цели вы ещё преследуете? Англия смотрит на эти горы не только глазами альпинистов.

— Я это понимаю, — сказал я, — но не для того я прошёл через полмира, чтобы вести споры о чьём-то влиянии. Для нас вершина — это символ. Символ того, что русские исследователи могут идти туда, куда до сих пор не ступала нога человека. Мы два раза сделали почти невозможное, и как у нас в России говорят: «бог троицу любит». Нас интересует только гора.

— Но как же вы собираетесь туда взобраться? — Уоддел пристально смотрел на меня — У вас нет ни карт, ни точных измерений склонов. Даже высота известна лишь приблизительно! Да вы и пришли сюда налегке.

— Именно потому и нужно идти. Каждый шаг туда — это не только путь к вершине, но и новая линия на карте. Кто-то же должен быть первыми, так почему бы не мы? Я знаю, что трудностей будет много, подняться на восьмитысячник — всё равно, что в космос слетать. Будет совсем не просто, более того, это сейчас почти невозможно, однако если подготовиться как следует, и не торопиться, мы сможем хотя бы попытаться. Нам нужно будет закупить часть снаряжения, часть изготовить самим, так как ничего подобного нигде не купить. Нам нужно будет найти проводников, исследовать возможные пути подъёма, провести метеонаблюдения, да много исследований провести, прежде чем мы пойдём на штурм вершины. Медлить нельзя, год — это очень мало, и нам сейчас не до политики!

— Вы говорите, как человек науки, — заметил Уоддел, внимательно глядя на меня. — Надеюсь только науки.

Резидент задумался, медленно покачивая в пальцах бокал. Потом тихо продолжил:

— Если вам действительно удастся даже приблизиться к вершине, вы измените саму историю Гималаев. Но учтите: каждая тропа к Эвересту лежит через земли, где британские интересы слишком глубоко переплетены с непальскими. Вы не сможете избежать того, что мы будем рядом.

— Так тому и быть, — ответил я, изображая из себя фанатика. — Но! Если именно мы доберемся до вершины, на ней будут первыми подняты флаги России и Непала! Думаю, британские интересы от этого не пострадают.

В зале повисла тишина. Уоддел лишь снова сделал глоток бренди, а в его глазах мелькнул огонёк — смесь раздражения и любопытства.

— Хорошо, это справедливо. А сейчас господа предлагаю закончить нашу встречу. Вам надо отдохнуть, да и я честно говоря устал, возраст знаете ли даёт о себе знать. Вас проводят в ваши комнаты, ужин подадут туда же.

Через час, сидя за маленьким столом в моей комнате и лопая вкусную яичницу с беконом и свежими тостами, мы разговаривали с Арсением.

— Ты молодец Сидор! На большее я и надеяться не мог! Ловко ты с этой горой придумал, а я ведь поначалу сильно сомневался, что ты в своём уме! — Фомин выглядел довольным — Год в Непале! Да это же просто праздник какой-то! Сходим на этот твой, как там его? Эверест? Ага, вот на него, и сразу домой. Нас на руках носить будут! Готовь дырочку под новый орден!

— Сходим на Эверест? — Я посмотрел на Арсения как на идиота — Эта гора, так, на всякий случай, выше восьми тысяч метров! А ты уже на пяти тысячах в ходячий труп превращаешься от гипоксии. Ты же сам мне говорил, что это самоубийство. Буквально сегодня, несколько часов назад! С чего твоё мнение поменялось? А ведь лезть туда нам теперь придётся, хотим мы этого, или не хотим.

— Но не обязательно подниматься на саму вершину! — Фомин прибывал в приподнятом настроении — И самое главное, как только мы решим выйти к горе, мы наконец-то сможем покинуть английскую миссию. Жить здесь как пленник под контролем англичан меня совсем не устраивает. Надо быстро подготовиться и выходить.

— Быстро? — Я усмехнулся, глядя на напарника — На гору мы пойдём не раньше мая, через несколько месяцев! Зимой там не выжить, там лютый холод, а летом муссонные ветра и сильные снегопады. И кроме того, ты хоть примерно представляешь, что нам нужно, из снаряжения? Давай я тебе сейчас по-быстрому на вскидку список накидаю, что нам понадобиться. Во-первых, одежда, она должна быть легкая, но очень теплая, и в этом случае инуитская не подойдёт. Её придётся шить прямо здесь, благо я примерно представляю, как это можно сделать. Тоже самое и спальные мешки, сшитые из шкур, не годятся. Температура на высоте часто опускается ниже минус сорока градусов, поэтому спальник и всё одежда должны быть рассчитаны на экстремальные условия, но при этом их надо в гору на своем горбу тащить и не надорваться. Обувь будет нужна, а именно альпинистские ботинки с высоким уровнем изоляции. Их тоже придётся шить на месте. Нужны будут кошки, жумары, ледорубы, система обвязки и верёвка. Полный набор альпинистского снаряжения короче! Штурмовые палатки нужны для высотных лагерей: лёгкие и компактные, с высокой устойчивостью к ветру. Мощная горелка и запас топлива, при этом про керосин можно забыть, он и в полярных условиях не очень-то подходит. И самое главное, нам нужны будут высотные маски и кислородные баллоны! Они нужны для достижения самой вершины, а их, на сколько я знаю, сейчас не делают! На такой высоте почти нет пригодного для дыхания воздуха, это зона смерти. Нормальный человек там и нескольких часов не протянет. возможно шерпы и смогут без кислорода, но не мы! Подняться без этих баллонов мы не сможем, я четко представляю себе наши возможности. Да ты и сам это знаешь, и на леднике при подъёме на Полярное плато, и на перевалах ты успел почувствовать, что такое гипоксия. Вот где нам кислородное оборудование достать⁈ И вообще, что у нас с деньгами?

— Вьюк с серебром и подарками у нас почти не тронут, деньги есть — Фомин задумался — Я тебя понял Сидор, и ты прав, нам нужно по крайней мере показать, что наши намерения серьёзные. Снаряжение и правда придётся купить. Из всего тобою перечисленного, я так понял, что главная трудность достать кислородные баллоны и маски… Слушай, а медицинские и пожарные подойдут?

— Ты про что? — Я удивился — А разве они сейчас есть?

— Есть — Кивнул головой Арсений — Дыхательный аппарат системы «Ванц» для пожарных, например. Мы закупали такие в Петербурге для испытательной лаборатории. Там сжатый до ста двадцати атмосфер воздух или кислород подается в шлем пожарного из стального баллона, носимого за спиной или за поясом. Баллона хватало на час в покое, и на двадцать минут при тяжёлых нагрузках. Тогда конструкцию признали неудачной, так как выдыхаемый воздух удалялся через закрытое холстом отверстие, что не обеспечивало герметичности шлема от дыма. Но нам же это не важно? Пожара на высоте не предвидится, а то что в маску будет попадать воздух из атмосферы, пусть и сильно разряженный, не должно нам помешать пользоваться кислородом. Это как вариант. Есть ещё и медицинские баллоны, у нас в Петербурге их тоже уже применяют для лечения болезней легких.

— Час в покое⁈ — Я не весело улыбнулся — Нам нужно будет как минимум десять часов идти вверх, а потом спускаться до той высоты, где можно хотя бы относительно нормально дышать, значить сколько баллонов придётся тащить? Десять, двадцать? Сколько же эта вся хрень весить будет, даже представить страшно.

— Ну что ты сразу паникуешь? — Покачал головой Фомин — Я на вскидку сказал, о том, что знаю. Нужно поискать варианты, должен быть выход. Есть медицинские и пожарные варианты, но, если они тяжёлые и малоэффективные нужна либо совершенно новая конструкция, либо серьёзная доработка старой. Согласен, десять баллонов за спиной — это не восхождение, а пытка.

Я нахмурился, почесал затылок.

— Хорошо, допустим. Что ты предлагаешь?

— Первое — уменьшить вес. Баллоны должны быть из тонкостенной стали. Давление — как минимум сто атмосфер, тогда при объёме пол-литра мы получаем около шестидесяти литров газа. Это пять–шесть минут дыхания при открытой подаче. Слишком мало, но если применить замкнутую схему, с поглотителем углекислоты, то при расходе всего литр кислорода в минуту можно вытянуть час работы. Значит, нужен абсорбер — патрон с известью или содой. Его-то мы и сможем изготовить прямо здесь, в Катманду.

— Ты хочешь изобрести новую систему? — Я пораженно уставился на Арсения — И откуда ты это всё знаешь⁈

— Слышал про боевые отравляющие газы? — Фомин перешёл на шёпот — Я занимался этим вопросом когда-то. Мы разные схемы защиты изучали, в том числе и пожарные дыхательные аппараты и замкнутые системы. Так что да, я в этом вопросе вполне подкован. Смотри, что мы сможем сделать. Мы берём медицинский или пожарный баллон, снабжаем его редуктором, самодельной маской и патроном с химической смесью. Получаем «замкнутый аппарат». В теории это довольно просто.

Я усмехнулся.

— На бумаге, Сеня, всё красиво. А в горах? Клапан замёрзнет, патрон намокнет — и что тогда?

— Тогда будет плохо, — согласился Фомин. — Но другого выхода нет. Если без кислорода, как ты говоришь, на восьми тысячах мы просто задохнёмся.

Он замолчал, глядя на керосиновую лампу.

— Знаешь, — сказал он наконец, — мне это начинает нравиться. Если получится, мы с тобой будем не только дало сделаем, ради которого сюда с тобой шли, но и сможем установить хорошие личные отношения с раной, да к тому же прославимся на весь мир.

Я поднял бровь.

— Тебе славы не хватает? По-моему, мы с тобой и так знамениты. А в нашем случае, не забудь, что для этого нам придётся сначала остаться в живых.

— Всё как обычно дружище! Ничего не меняется! — мы оба рассмеялись, но в глубине души я понимал: смех этот был не от веселья, а от страха перед тем, что нас ждёт.

Глава 14

Список снаряжения я составлял несколько дней. Когда-то я собирался подняться на Эверест, и даже изучал этот вопрос, но между тем как это делается в двадцать первом веке, и тем, как это будет происходить сейчас, стояло больше века и совершенно космические, по сравнению с веком девятнадцатым, технологии.

В те времена, когда я родился и вырос, подъем на эту гору превратился в туристический маршрут, пусть и очень опасный. Опытные гиды встречают туриста, снабжают его снаряжением, провожают на гору, в обустроенный базовый лагерь, где даже душ есть с горячей водой. Тебя ведут практически за ручку до вершины, по подготовленному маршруту, с страховочными системами, наведенными через трещины мостами, лестницами и указателями. Да, это я просто утрирую, сложностей там хватает, но всё же, в год на Эверест поднимаются несколько сотен не самых подготовленных альпинистов, в том числе женщины, дети, старики, и даже инвалиды. И то, люди гибнут там ежегодно.

В нашем случае снаряжение не купить в магазине, и никто нам его не выдаст перед подъёмом, значить искать и делать нам его придётся самим. Полностью загрузив Фомина поиском кислородного оборудования, все остальные вопросы я взвалил на свои плечи.

В первую очередь нужно было озаботиться одеждой и обувью. Ничего лучше и легче чем пуховик я придумать не смог. Тонкая куртка с капюшоном и полукомбинезон для начала пути, и полный комбинезон, так же с капюшоном, который можно будет одеть сверху, для последнего рывка к вершине. Слава богу, что конструкцию пуховика и чем его наполнять я более-менее знал. Спальные мешки, которые мы возьмём с собой, тоже будут пуховые. Пуховые спальники легкие и теплее, но требуют защиты от влаги, а значить внешняя ткань должна быть водонепроницаемой, я остановился на парусине с пропиткой. Заказать эти изделия у местных непальский швей по своим эскизам, я решил аж по пять штук, с большим запасом. Дополнительно мы возьмём с собой непромокаемые штормовки, состоящие из курток и брюк. Свитера, носки, шерстяное термобельё, различные перчатки и рукавицы, лыжные маски, шапки, балаклавы, шерпские пончо, завершали список одежды для покорения Эвереста.

В качестве обуви, я решил использовать самодельные горные ботинки с высоким голенищем и валенки с обрезиненной подошвой. Где-то я когда-то читал, что для восхождения на пик Коммунизма, да и на Эверест тоже, наши советские альпинисты именно их и использовали, за отсутствием альтернативы. Вложив в валенки дополнительные войлочные стельки, закрыв их бахилами и закрепив к ним кошки, я надеялся получить достаточно теплую обувь для восхождения. Кроме того, используя сменные вкладки из разного материала, валенки можно было сделать многослойными и более теплыми. Достать валенки в Непале и Тибете было не проблемой, ими пользовались и те, и другие, и стоили они сущие копейки.

Для восхождения и переноски вещей, я нарисовал эскиз рюкзака, с жесткой, но лёгкой бамбуковой рамой, с широкими лямками и застёжками на груди и на поясе. Объем рюкзака по моим расчётам должен был составлять примерно шестьдесят-семьдесят литров. Придумывать тут я ничего не стал, и взял за основу свой туристический рюкзак, которым активно пользовался в прошлой жизни. Два независимых отделения, каждое можно открыть отдельно. Регулируемые стяжки на внешней стороне рюкзака с боков позволяют укрепить коврик и палатку, а наружные крепления для ледоруба и прочих железок типа карабинов и жумаров сберегают пространство в рюкзаке. Два объемных отстегивающихся кармана на поясе и два боковых кармана. Есть возможность разместить питьевую систему, позволяющую утолять жажду на ходу. Для неё предусмотрен отдельный карман, фиксируемый так же стяжками. Верхний отсек, съёмный.

В Непале, как это не удивительно для страны, расположенной в горах, нельзя было сейчас достать ничего из альпинисткого снаряжения. Даже активно используемые альпинистами и геологами ледорубы в Катманду не продавались. С советником Уоддела и гуркскими бойцами я облазил все местные рынки и базары, так и не найдя ничего, что могло бы нам пригодится. Заказывать и ждать снаряжение из Европы или Америки было долго, заказ мог идти и полгода, и год, так что мне не оставалось ничего другого, как попытаться положиться на свои знания и попробовать изготовить всё нужное на месте, с помощью местных кузнецов.

Карабины, крючья и жумары были довольно простыми устройствами, конструкцию которых я знал хорошо, так как сам ими пользовался в своих странствиях в прошлой жизни. Ледобуры и ледорубы тоже особой сложностью в изготовлении не отличались. Нарисовав всё мне нужное на бумаге с точными размерами, я так же разместил заказ в ближайшей к английской миссии кузне. Альпинистскую систему я решил не придумывать, а использовать страховочные обвязки из верёвок, которыми сейчас активно пользовались альпинисты всего мира. Всё будет вязаться вручную, никаких фабричных лент или строп, только верёвка и умение. Как её вязать, и я и Арсений уже знали, мы их уже использовали при подъёме на полярное плато в Антарктиде, так что следующим пунктом в списке шли верёвки и страховочные системы. В двадцать первом веке это отдельная наука: динамические, статические, с разным плетением, проверенные в лабораториях и выдерживающие тонны нагрузки. В девятнадцатом же веке о таких изысках никто и не мечтал. Я вспомнил, что тогда в ходу были пеньковые канаты, грубые, тяжёлые и очень ненадёжные на морозе и в сырости. Но у нас не оставалось выбора. Мы заказали несколько бухт каната разного сечения у местных торговцев, и я распорядился покрыть его смесью из воска и смолы, чтобы снизить влагопоглощение. Весило это всё, конечно, немало, но хотя бы не сгниёт после первой бури.

Ещё одной головной болью стали палатки. Современные альпинисты пользуются сверхлёгкими конструкциями из синтетики, которые выдерживают ураганы. Нам же пришлось довольствоваться брезентом и бамбуковыми дугами. Я нарисовал эскизы шатров, напоминающих пирамидальные палатки, которые мы использовали на полюсе, только меньшего размера. Главное — чтобы купол можно было установить на любой поверхности и как следует зафиксировать к камням или льду, иначе ветер разнесёт всё к чёрту. Для высоты выше семи тысяч метров я задумал взять только самые маленькие палатки, рассчитанные на двух человек, — чем меньше парусность, тем выше шанс, что они выстоят.

Отдельный вопрос — топливо и еда. Сухой спирт, керосин и дрова были тяжёлым грузом, и тащить их на самую вершину бессмысленно. Мы рассчитывали использовать керосинки для базового лагеря и промежуточных стоянок, а выше — жечь сухой спирт в самодельных печурках из жести. Сухпай тоже пришлось составлять по памяти: максимально калорийные продукты в минимальном объёме. Пеммикан, шоколад, сгущённое молоко, сухари и чай — вот основа нашего рациона. Я прикинул, что на одного человека на последний рывок к вершине придётся около двух с половиной килограммов пищи, не больше, иначе не унесём.

Особое внимание я уделил очкам. Без них снежная слепота и ветер забивающий глаза снегом могли похоронить всю экспедицию ещё до достижения цели. В двадцать первом веке я бы просто их купил, и даже в Европе или Америке века девятнадцатого их достать не составило бы проблем, но в Непале и с этим было туго. Здесь мы пошли по пути, которым пользовались ещё первые альпинисты: деревянные или костяные очки с узкими щёлками, обтянутыми чёрной тканью, и самодельные очки консервы, плотно прилегающие к лицу.

Когда список частично был готов, я посмотрел на него и понял: наш поход будет напоминать гибрид XIX и XXI века. Современные идеи в старой оболочке. Мы попытаемся взять с собой на Эверест всё то, чего никогда не было у людей того времени. Но удастся ли нам это провернуть? На этот вопрос я пока не мог ответить, всё зависело от местных умельцев, Арсения, и от нашей удачи.

Следующим пунктом списка стала аптечка. В двадцать первом веке альпинисты берут с собой целые наборы лекарств, начиная от антибиотиков и заканчивая средствами от горной болезни. Но в нашем времени рассчитывать на это не приходилось. Тем не менее, кое-что было в распоряжении английской миссии, кое-что мы раздобыли у торговцев в Катманду. Хинин от лихорадки, морфий в ампулах, спирт, йод, бинты, хирургические иглы и нитки — вот и весь наш «современный» арсенал.

Дальше стоял вопрос связи и навигации. Конечно, о рациях или спутниках мечтать не приходилось. Обычный компас, карты и умение ориентироваться по звёздам — всё, что у нас было. Арсений и я умел читать небо, кроме того я знал кое-что из астрономии двадцать первого века, так что вдвоём мы надеялись не заблудиться. Для отметок пути я предложил брать с собой флажки и полосы ткани ярких цветов. Мы втыкали бы их в снег или привязывали к камням, чтобы обозначить обратную дорогу. Это выглядело немного наивно, но лучше, чем ничего.

Мысль о высоте и разреженном воздухе не давала покоя. Слишком хорошо я понимал, чем это грозит. Фомин ломал голову над кислородными баллонами, а я тем временем обдумывал, как облегчить дыхание хотя бы примитивными средствами. Вспомнил старую статью про гипоксические маски, где вдох шёл через длинную трубку, слегка задерживая поток воздуха. Конечно, до настоящего кислорода это не дотянет, но тренировка лёгких, возможно, даст хоть какой-то шанс. Мы пробовали связать маски из холщовых мешочков, нашитых на лицо, и длинных резиновых трубок, которые достали у местных врачей. Получалось смешно и неудобно, но в теории это могло немного «разгонять» дыхание, нужно только тренироваться. С этого дня, нацепив на лицо маски, мы с Арсением стали совершать пробежки, в условиях искусственной нехватки кислорода, тренируя легкие и сердце для условий высокогорья. На нас смотрели как на идиотов, но не вмешивались в процесс, попросив только совершать тренировки ранним утром или поздним вечером, чтобы избавиться от лишнего внимания жителей города.

Наконец, я записал в список верёвочные лестницы. На современном Эвересте через трещины перекидывают алюминиевые мостики, а в нашем случае придётся довольствоваться связкой жердей или бамбуковых шестов, скреплённых верёвкой. Арсений предлагал брать и длинные шесты для зондирования снега перед собой — чтобы проверять, не скрывает ли белое полотно под ногами глубокую расселину. Идея была здравая, я её сразу поддержал.

Когда весь перечень был свёрстан, я понял, что это не просто список снаряжения. Это был наш план выживания. Каждая вещь в нём не просто утварь или одежда, а ответ на угрозу: холод, голод, слепоту, падение, удушье. Всё, что в двадцать первом веке покупается карточкой в магазине, нам приходилось рождать заново, объясняя мастерам на пальцах, чертя на бумаге эскизы и порой даже демонстрируя на себе.

Уоддел, надо отдать ему должное, согласился помочь в изготовлении и покупки снаряжения по первой же нашей просьбе. Наше серебро он поменял на местные деньги по весу, даже не торгуясь Тот самый капитан, что участвовал в нашем «допросе» и секретарь резидента стали нашими постоянными спутниками. Они оба будут нас сопровождать и на пути к Эвересту, о чём нам категорично заявил английский дипломат. Сейчас же они работали у меня мальчиками на побегушках и гидами по Катманду. Швей для пошива одежды и снаряжения, сапожников, кузнецов и других ремесленников, у которых мы разместили заказы, нашли именно они. Оба англичанина, которым предстояло стать членами нашей экспедиции, вскоре прониклись идеей восхождения на самую большую гору в мире, и теперь участвовали во всех наших обсуждениях и совещаниях с Арсением. Капитан, которого звали Джек Норсон, даже начал тренироваться вместе с нами.

— Я так скоро сдохну! Дышать же совсем нечем! — Сдирая с посиневшего лица гипоксическую маску и ловя ртом воздух, Арсений мог с трудом говорить. Стояло раннее, морозное утро и мы в сопровождении невозмутимых гурков только что подбежали к английской миссии.

— Это здесь тебе нечем дышать, а ведь бегали мы всего тридцать минут — С трудом прохрипел я, с ненавистью смотря на нашу самодельную конструкцию — А на высоте мы будем находится в условиях нехватки кислорода двадцать четыре часа в сутки.

— Доктор, а это вообще поможет? — Норсон тоже выглядел как загнанная лошадь — По-моему это всё бессмысленное самоистязание!

— Вы капитан сразу научились хорошо стрелять и маршировать? — Я посмотрел на англичанина красными глазами — Наверняка нет. Вы долго и упорно тренировались сами, и тренировали ваших солдат. Вы наращивали мышцы и вырабатывали навыки. Тоже самое и с высокогорным альпинизмом. Все эти наши мучения должны нам помочь увеличить объем лёгких и приучить их и сердце к нехватке кислорода, что поможет нам ослабить симптомы гипоксии. Сейчас нам тяжело, но на горе будет в сто раз хуже! Вечером побежим снова!

Двое военных, один англичанин, а другой русский одновременно выругались, каждый на своем языке, но спорить никто не стал. Нам нужно было готовиться.

Мы жили в мисси на полном обеспечении уже несколько недель, за это время ни один человек от местного правителя нас не побеспокоил. За это время мастерские Катманду работали на нас без остановки. Каждую неделю мы получали новые партии снаряжения и устраивали целые «показы». Арсений с невозмутимым видом натягивал свежесшитый пуховик и прыгал, словно гимнаст, проверяя, не рвутся ли швы. Норсон тянул ремни на самодельных рюкзаках, а я внимательно изучал работу застёжек и карманов, чтобы потом, уже на склонах, не обнаружить досадных мелочей.

Первый экземпляр ледоруба, выкованный местными кузнецами по моему рисунку, мы испытали прямо во дворе миссии. Я с размаху ударил им по толстому бревну. Лезвие вошло на несколько сантиметров, но тут же появилось подозрительное дребезжание. Арсений осмотрел инструмент и скривился:

— Железо мягковато. На высоте он сломается, как сухая палка.

— Согласен, — кивнул я. — Пусть перекуют. Добавят угля, больше углерода в сталь. Нам нужны острия, как у штыков.

Сапожники тоже принесли первый вариант обрезиненных валенок и горных ботинок. Ботинки получились вполне достойными, а вот валенки выглядели чудовищно — что-то среднее между лаптем и солдатским сапогом. Но когда мы попробовали их, оказалось, что тепло они держат отлично. Лишь подошвы скользили, и Арсений едва не рухнул на простой луже, в которой мы проверяли герметичность резиновой подошвы. А ведь это всего лишь вода, что же на льду и снегу будет⁈ Пришлось заказывать отдельные накладки из шипованного железа. «Прототипы» мне понравились, но всё же были отправлены на доработку, к валенкам следовало приспособить крепления для самодельных «кошек», чтобы они держались на них как влитые, и не соскальзывали при нагрузках, ботинки же следовало утеплить, и пропитать водостойким составом.

Каждый вечер мы собирались в библиотеке миссии и обсуждали список. На столе лежали эскизы, а вокруг кипел спор.

— Нам всё равно придётся резать список, — говорил Фомин, морщась. — Слишком много веса. Баллоны с кислородом тоже будут весить не мало.

— Баллоны нужны, без них мы трупы, — отрезал я. — А вот палатки можно облегчить. Возьмём не брезент, а двойной слой тонкой парусины. Промочим жиром, пропитаем воском.

— Она же загорится от лампы, — возразил Арсений.

— Придётся рисковать — Отмахнулся я — ты лучше скажи, чего там у тебя получается с кислородом?

— Работаю — скрипнул зубами Фомин — Из Нью-Дели в Раксаул по железной дороге направили несколько медицинских баллонов с масками и два варианта пожарных дыхательных аппаратов. Всего около тридцати баллонов разного объёма и электролизная установка для получения кислорода. Уоддел помог, спасибо ему большое, установку он потом подарит Ране для его дворцовой больницы. Дорогая зараза… По моим расчётам, в Катманду они должны быть дней через десять. Патроны с известью и содой мне сделали, каркас для переноски баллонов готов. Я заказал у местных ювелиров обычные шариковые клапана для масок и сами маски их кожи на проволочном каркасе, только проверить их нет никакой возможности. Возможно можно будет использовать маски, которые придут с оборудованием, надо смотреть. Ждем.

— Хорошо — Я тяжело вздохнул, кислородные баллоны преследовали меня даже в ночных кошмарах.

Иногда наши спор доходил до крика, но всякий раз мы приходили к согласию. Внутри каждого из нас зрела странная смесь страха и азарта. С каждым решенным вопросом, мне всё больше и больше казалось, что наша затея вполне осуществима. Мы все понимали, что строим что-то невозможное — экспедицию на вершину мира, вооружённые лишь упрямством, опытом и умением приспосабливаться. Я всё чаще ловил себя на мысли, что этот список снаряжения стал чем-то большим, чем просто перечнем вещей. Это был символ: каждая строка — шаг к невозможному, каждое изделие — вызов и горам, и времени.

А впереди ждала проверка — нужно было выбраться в предгорья и испытать всё на деле. Там, где ветер свистит между ледяных гребней, а холод проникает под любые ткани. Только тогда мы узнаем, чего стоят наши пуховики, рюкзаки, маски и верёвки. И — чего стоим мы сами.

Глава 15

Кислородное оборудование пришло в Катманду, когда всё остальное снаряжение для восхождения на гору было уже почти готово. Оставались сущие мелочи, а на дворе уже заканчивался февраль, и нужно было уже думать о выходе в экспедицию. Тридцать кислородных билонов различного объёма, качества, веса и материала изготовления, были доставлены в миссию вместе с четырьмя автономными дыхательными системами и заправочной станцией.

Автономные дыхательные системы пожарных, изготовленные в виде глухих кожаных шлемов меня, не впечатлили, а вот сама кислородная станция и медицинский набор дыхательных масок, внушили мне робкую надежду, что наша авантюра всё же может получиться. Причем главной надеждой была именно станция. Она оказалась совсем другого принципа действия, чем мы заказывали, и к тому же довольно компактной. Уоддел ругался последними словами и оправдывался перед нами, за подмену, но я и Арсений были чертовски довольны. Эта станция стоила гораздо дешевле той, что хотели получить мы, зато она была гораздо лучше приспособлена для наших целей.

Станция представляла из себя два ящика из прочного дерева, окованные железом, с кожаными ручками по бокам. Размер каждого — примерно шестьдесят на шестьдесят сантиметров и общий вес комплекта был в пределах ста килограмм. На крышках — трафарет «OXYGEN» или если переводить на русский «КИСЛОРОД».

В первом ящике находился сам химический генератор, который состоял из следующих элементов: реторта из толстой стали объёмом около трёх литров, закрывающаяся фланцем на болтах; топка: небольшой переносной железный ящик с керосиновой горелкой; охлаждающая спираль из медной трубки, которую надо было погружать в ведро с водой; две промывочные колбы (толстостенное стекло в деревянных оправках), заполненные слабым раствором щёлочи для очистки газа.

Во втором ящике находились насос и арматура. Насос был ручным двухступенчатым компрессором, напоминающий усиленный велосипедный насос: первый цилиндр диаметром сорок миллиметров, второй — пятнадцать миллиметров, соединённые последовательно. К насосу шли ручки-рычаги для накачивания вдвоём. Так же в ящике находилось водяное охлаждение второго цилиндра (бак с водой и трубка вокруг), манометр с пружиной Бурдона и шкалой до ста двадцати атмосфер, переходники и клапаны из латуни.

С этим же комплектом шли и шесть стальных баллонов на три литра каждый. Вес одного баллона составлял двенадцать килограмм. Баллоны хранятся в том же ящике, обложенные паклей и войлоком.

Работала эта хрень по следующему принципу. В реторту засыпается хлорат калия с оксидом марганца. Реторта ставится в топку, начинается нагрев. Выделяющийся кислород идёт по медной трубке через охлаждающую спираль и фильтры. Чистый газ поступает в насос. Два человека качают насос, закачивая газ в баллон. На заполнение одного баллона требовалось потратить от четырёх до шести часов работы.

Предназначалась эта станция для небольших больниц и лабораторий, где много кислорода не требовалось и самое главное, станция была нихрена не безопасной! Нужно было непрерывно следить за ретортой на огне, чтобы она не взорвалась, и за утечками газа, во избежание пожара. Но! Все эти минусы легко перекрывались огромным плюсом того, что использовать её можно было и в полевых условиях, так как ящики вполне реально было тащить караваном и даже несколькими носильщиками. Она была примитивна, медлительна и опасна, но это было наше спасение.

Если установить станцию на высоте пяти-шести тысяч метров, то после небольшого обучения справиться с ней могли бы даже шерпы-носильщики. Днём они будут плавить снег для воды, ночью топить керосинку для реторты. Носильщики по очереди будут качать насос, в то время как альпинисты могут отдыхать, в ожидании заправки своих баллонов. С той же высоты шерпы понесут баллоны выше, в специальных чехлах с ремнями, освободив основную группу от дополнительной нагрузки.

Так как станция была медицинской, в комплекте так же шли три медицинские каучуковые маски. Они крепились к баллону латунным вентилем с резиновым шлангом. К маскам так же шли мешки-резервуары. По идее, под контролем врача кислород подавался небольшими порциями при удушье у больного или резкого ухудшения его состояния.

— А маски то неплохие, гораздо лучше моих! — Арсений радостно вертел в руках каучуковый намордник, внимательно разглядывая конструкцию — Если в мешок поместить патрон с известью, то и переделывать почти ничего не надо! Главное клапана проверить, чтобы работали как часы. Уж очень они тут хлипкие, могут от дыхания замёрзнуть на морозе.

— Из остального я так понял нам только баллоны пригодятся? И то, малая часть — В это же время я разглядывал разношерстный ассортимент кислородных резервуаров. — Что за хрень нам прислали⁈ И это всё рабочие варианты⁈

Чего там только не было! Баллоны и правда были как будто из какого-то фильма, снятого в стиле стимпанк. Литые, кованные, сварные, окрашенные и ржавые, миниатюрные и огромные, выполненные из стали или цветных сплавов… мои глаза перепрыгивали с одного на другой, и я тихо шалел от фантазии инженеров их изготовивших.

— Все испытаем! — Фомин тоже оглядел груду — Можно будет накачать их воздухом. Посмотрим сколько в какой влезает, и как они держат давление.

— Это же несколько суток работы! — Я пораженно уставился на Фомина — ты представь, сколько насос качать придётся⁈ Да он просто нагрузки не выдержит!

— Наш насос мы побережём — Фомин с любовью погладил промасленный цилиндр компрессора — В той кузне, что нам оборудование делало, есть паровой, для мехов, вот его-то и используем, только переходники наши будут. Не переживай Сидор, это уже мои проблемы. Я думаю, что за неделю я представлю тебе рабочий вариант высотного кислородного аппарата, моей оригинальной конструкции! У меня уже почти всё готово!

— Твоей конструкции? — я прищурился. — Опять будешь мастерить чёрт-те что из подручных деталей?

— А что остаётся? — Фомин усмехнулся. — У англичан всё рассчитано на больничные койки, у пожарных — на полчаса работы в задымлённом подвале. А нам нужно дышать там, где воздух сам по себе убивает. Значит, придётся делать новое.

Он говорил уверенно, но я видел, как в уголках глаз мелькала усталость. Эти недели в Катманду превратили Фомина в тень самого себя: ночами он корпел над чертежами и клапанами, днём бегал по кузням и мастерским, а между этим спорил с нами о каждой мелочи.

— Смотри, — продолжал он, — я возьму маску медицинскую, укреплю клапана бронзовыми пластинами, мешок-резервуар заменю на двойной: внутренний из каучука, внешний — из кожи. Вдох пойдёт через патрон с известью, выдох — тоже туда. В результате мы получим замкнутый цикл, как у настоящего дыхательного аппарата. Кислород из баллона будет подаваться маленькими дозами, только чтобы поддерживать объём. Экономия получится колоссальная.

Я, всё это время, вертевший в руках латунный вентиль, нахмурился:

— Теория красивая. Но представь, что клапан замёрзнет, или известь перестанет работать. Человек вдохнёт дважды — и всё, конец.

Фомин пожал плечами:

— Потому и будем испытывать. Я начну с себя. Если умру — значит, не вышло.

— Герой, мать твою, — буркнул я, но внутри всё сжалось. Мысли о том, что этот упрямец действительно сунет голову в кожаный шлем и начнёт дышать своей адской смесью, не давали покоя. — Может на Норсоне испытаем? Его не жалко.

— Идя хорошая, я подумаю — Усмехнулся Фомин — Ты за меня переживаешь, или за аппарат? Не бойся, Волков, всё должно, просто обязано получиться! А если не получиться, могу предложить тебе альтернативную систему жизнеобеспечения! Она даже, наверное, получше сработает, чем кислород!

— Это чего за система? — Удивился я — Мы вроде все варианты обсудили…

— На мой ранец для баллонов прикрепим три бутылки самогона! — заржал Арсений — Будешь дышать парами спирта, и я тебе гарантирую, сам не заметишь, как до вершины дойдёшь!

— Тфу на тебя, алкаш!

В это время в комнату заглянул Норсон, как будто услышал, что речь зашла про него. Лицо англичанина было красным — он только что вернулся с тренировки с гуркхами.

— Господа, — сказал он, — мне кажется, вы строите излишне мрачные планы. У вас целая гора железа, насос, маски, клапаны. Всё это похоже на какой-то чёртов локомобиль! А ведь наверху вам нужны лёгкость и надёжность, а не музей техники.

Я не выдержал и рассмеялся:

— Вот именно, капитан. У нас не экспедиция, а последняя авантюра. Всё тут будет в первый раз, и эта груда металла тоже. Если мы доберёмся до вершины с этим «локомобилем», то, уверяю вас, вся Европа и Америка будут стоять в очереди, чтобы купить себе такую же чепуху. Дыхательный аппарат конструкции Фомина! Если вернёмся живыми, то он мне потом ещё акваланг для подводного плавания сделает!

Мы с капитаном одновременно засмеялись. У меня просто было хорошее настроение, а Норсон подумал, что я шучу. Наивный, в моих словах не было и капли шутки. Фомин поднял глаза от своих чертежей.

— Посмотрим, кто будет смеяться последним. Через неделю, — он ткнул пальцем в разложенные эскизы, — у нас будет первый испытательный экземпляр.

И тут я понял: дело уже не в кислороде, не в баллонах, не в насосе. Всё это было лишь оболочкой. Фомин загорелся идеей! Арсений и правда увлёкся конструированием аппарата на столько, что это теперь для него дело чести.

Ровно через семь дней во дворе миссии было шумно и пахло сразу всем: керосином, мокрой золой из печурки, нагретой резиной. Гуркхи поставили вдоль стены три бадьи с водой — «на всякий пожарный». Кузнец из соседней мастерской, что делал для нас большинство вещей для похода, и предоставил в аренду паровой насос, приволок свой кожаный фартук и, не дожидаясь просьб, уселся наблюдать: «такое каждый день не увидишь».

Фомин разложил на столе «потроха» своего детища: кожаный наружный мешок, внутри — каучуковый резервуар, круглый патрон с известью, закреплённый медной скобой, две коробочки клапанов, крышки на винтах с войлочными прокладками, бамбуковая рамка на ремнях для баллонов. На отдельной доске — латунный «досылатель» кислорода: игольчатый кран с тонким соплом и кусочек стеклянной трубки, в которую он налил немного воды.

— Наш «расходомер», — довольно сказал Фомин. — Пузырьки идут — значит, кислород капает. Считать будем по секундам. Это временное решение, пока не нанесли маркировку на вентиль.

С утра в кузне уже нагнали один трёхлитровый баллон до семидесяти атмосфер. Свисток парового привода там ещё не утих, когда гуркхи приволокли цилиндр в наш двор на волокуше, осторожно, как бочку с порохом. Манометр Бурдона показывал дрожащую стрелку, латунь поблёскивала — всё выглядело подозрительно прилично.

— Порядок такой, — объявил я, — сначала проверка герметичности. Потом — пробный вдох на месте. Потом — ходьба по двору с различными нагрузками. Если чёртова штука не убьёт нас здесь, повезём её к ближайшей горе для новой проверки.

Мыльный раствор зашипел почти на всех штуцерах. Арсений держал лампу поближе, я смотрел, чтобы нигде не «дышало». Пузыри были, но их было мало, и это само по себе казалось чудом. Там, где газ прорывался, Арсений аккуратно подтянул места соединений гаечным ключом.

— Надеваю, — сказал Фомин, накинув на плечи рамку с баллоном и опустив на голову маску. Кожаные ремни легли на затылок, под подбородком — пряжка, щёки тут же блеснули от каучука. Он несколько раз глубоко выдохнул в открытый мешок, согревая систему, потом кивнул: — Подачу на две «пузырька» в секунду.

Я приоткрыл иглу. В стеклянной трубочке, опущенной в баночку, лениво пошли пузырьки — раз… два… три… Английский врач в это время держал на запястье Фомина свои большие пальцы и бормотал: «Пульс восемьдесят четыре… дыхание восемнадцать… цвет нормальный…»

Первые пять минут прошли тихо. Слышно было только мягкое «шш» вдоха, «фф» выдоха и редкий «пук» пузырька в стекле. Фомин поднял руку, показал большой палец.

— Как? — крикнул Норсон.

— Сухо во рту и чуть кислит — известь, — донёсся приглушённый голос. — Но дышится неожиданно легко.

На десятой минуте Фомин кивнул на мешок:

— Чуть осел — добавь пол-пузырька.

Я аккуратно повернул иглу — теперь пузырьки шли быстрее, почти три в секунду. Врач снова считал пульс.

— Девяносто и ровно. — повторил я за английским доктором, и посмотрел на Фомина — Ладно, гулять пойдём?

Мы привязали к поясу Фомина верёвку — страховка, как на леднике. Ему взвалили на плечи двадцатикилограммовый мешок с песком. Он сделал круг по двору, потом второй. На третьем круге из-под кожаной крышки клапанной коробочки пошёл едва заметный пар — температура воздуха была минусовая и ветерок подморозил латунь. Фомин остановился, поднял ладонь.

— Замерзают, — спокойно сказал он.

Я уже держал в руках заранее приготовленную валяную «шапочку» — тёплый чехол на клапанную коробку, изнутри подбитый фланелью. Натянули, закрепили ремешком. Через минуту пар исчез.

— Лучше. Идём дальше.

На пятом круге случился первый срыв. Фомин резко махнул рукой, согнулся, в маске хрипло закашлял. Мешок-резервуар был сплющен, игла — прикрыта: я по невнимательности вернул её почти в ноль, когда поправляли чехол. Арсений влепил мне взгляд «я тебя убью позже», рывком открыл подачу — пузырьки забили часто, мешок расправился.

— Живой? — спросил я.

— Живой, — прохрипел Фомин, распрямившись.

Снова пошли круги. Теперь уже уверенно. Пятнадцатая минута — пульс девяносто шесть, дыхание шестнадцать. Двадцатая — пульс девяносто восемь, губы розовые, взгляд ясный. Я сам не заметил, как перестал ждать беды на каждом шаге.

— Испытание два, — сказал я. — Ступени.

Во дворе была узкая лестница на галерею. Двадцать две ступени. Фомин поднялся дважды подряд, не сбавляя темпа. На вершине галереи постоял, помахал рукой «нормально», спустился.

— Как?

— Как будто лёгкие стали больше, — усмехнулся он. — Не легче, чем без аппарата, но ровнее. Нет той паники, когда вдох пустой.

— Теперь — выдержка по времени, — объявил я. — Сорок минут непрерывной работы в режиме три пузырька в секунду.

Мы поменяли баллон на другой, с шестьюдесятью атмосферами, чтобы исключить разницу в давлении. Время поползло. Я сидел с блокнотом, отмечая каждые пять минут: «цвет», «пульс», «мошки в глазах», «шаткость». На тридцать пятой минуте Фомин попросил воды — «сухость». Мы заранее подготовили трубочку с глотком тёплого чаю — сняли маску ровно на три вдоха, не дольше, снова закрепили. Никаких головокружений.

— Прорыва углекислого газа не чувствую, — сообщил он в сорок минут. — Если известь выработается, должно стать «тяжело-сладко» во рту и тянуще в груди. Пока чисто.

— Тогда — финал. Испытание три: нагрузка и «шторм».

Гуркхи по моему знаку подняли на галерее брезент и начали махать им, создавая порывистый поток. Внизу мы с Норсоном тянули Фомина на верёвке вперёд-назад, как на стене, — имитация рывков и срывов. В какой-то момент кожаная стяжка на мешке щёлкнула, пропуская струйку кислорода. Арсений в два движения наложил на ремень резервный «жгут», перехватил — течь пропала.

— Пятьдесят четыре минуты, — отщелкал я часы. — Снимаем.

Маска сползла, Фомин закрыл глаза, сделал несколько глубоких вдохов уже обычным воздухом, прислушался к себе.

— Голова ясная. Шум в ушах — пониже, чем обычно после бега. Руки не дрожат.

Я щёлкнул ногтем по корпусу патрона с известью — тот был тёплый, пахло щелочью. На вес — стал заметно тяжелее: сорбция шла, он накапливал в себе влажность. Клапанная коробка — сухая, чехол тёплый. Игла — ходит чётко. В стеклянной трубке — вода мутновата от микропузырьков.

— Запишем расход: три пузырька в секунду сорок минут плюс ступени… На глаз — около двенадцати — четырнадцати литров чистого кислорода ушло. Значит, трёхлитровый при семидесяти атмосферах — порядка двухсот десяти литров на старте. Делим на темп — полтора часа непрерывной «поддувки» на одного. Если экономить — больше.

— При условии, — поднял палец Арсений, — что известь не «устанет» раньше и что клапаны не прихватит.

— Клапаны — в войлок, — кивнул я, — и ещё: сделаем вторую независимую иглу с готовой установкой на «один пузырёк». Штатная — «рабочая», запасная — на шнурке, откинуть и открыть на ощупь.

— И маркировку, — добавил Норсон, уже откровенно загораясь. — На мешке — красная полоса «подача», синяя «выдох», на игле — риски: «0», «1», «2», «3». На баллоне — табличка «давление/время». Чтобы альпинист видел и не думал.

— Сделаем, — сказал Фомин и вдруг улыбнулся — Господа, эта штука работает!

Мы переглянулись. Впервые за всё время у меня внутри не шевельнулся страх, а что-то горячее и уверенное легло под рёбра. Я глянул на список в блокноте и карандашом дописал:

'Аппарат Фомина, вариант №1: годен для хода на высоте. Требует: чехлы на клапаны, дополнительные резервные ремни, запасные иглы, двойной патрон извести на комплект, маркировку для альпиниста.

— Завтра, — сказал я, — выезжаем на Шивапури. Там выше и холодней. Если пройдёт и там — двинем к ледникам.

— А я, — объявил Арсений, — заберу себе первый номер. Кому как не мне в это «дыхало» дуть первому на склоне?

— Заберёшь, — согласился я. — Но сперва каждый, каждый, отработает «слепую» сборку и снятие маски за десять секунд, смену баллонов, известкового патрона и мелкий ремонт аппарата. Ночью, в рукавицах, на ветру. Ошибки там — это не синяк, это могила.

Норсон коротко кивнул. Гуркхи, доселе молчавшие, синхронно сказали своё «чакхончо» — значит, поняли и приняли. Без них нам никуда хода нет, они наши постоянные спутники. Фомин поднял большой палец.

Вечерний Катманду уже пах дымом и пряностями. Во дворе миссии сохли на верёвке войлочные чехлы, манометр остыл, стрелка легла на ноль. Мы собрали аппарат в ящик, затянули ремни. Гора всё ещё стояла там же, выше облаков, равнодушная. Зато у нас впервые был ответ. Мы научились нести с собой кусочек воздуха. И это меняло всё!

Глава 16

Мы вышли из Катманду ранним утром пятнадцатого марта 1900 года, пока город ещё не проснулся. Наш караван состоял из двадцать трех яков, двух русских путешественников, двух англичан, отделения гуркхских солдат, двух чиновников из администрации раны и трёх десятков местных носильщиков. Каждый як был гружён поклажей весом около восьмидесяти килограмм: тюки с мукой, крупой, керосином, мешки с вяленым мясом, палатки и ящики с оборудованием. Людям оставалось нести только оружие, личные вещи и часть более ценной поклажи, которую я доверял не каждому. Носильщики, под присмотром Арсения на руках несли ящики с кислородной станцией, наши походные рюкзаки, кислородные баллоны и самые хрупкие вещи.

Накануне выхода в поход, нас снова пригласили в дворец Раны.

— Я наблюдал за вами господа и за тем, как вы готовитесь к покорению вершины — Слегка кивнув на наш глубокий поклон, Рана, который казалось был в хорошем настроении, начал свою речь — Признаться я был удивлён и обрадован, вашим серьёзным подходом. Вы загрузили чуть ли не половину лучших ремесленников Катманду своими заказами и не скупились на оплату.

— От этого снаряжение зависит вернёмся ли мы назад живыми, — Ответил я — Мы и так сильно рискуем, чтобы ещё и экономить на жизненно важных вещах. Тут мелочей нет, всё должно быть надёжным и качественным!

Говоря это, я чуть ли зубами не скрипел, наши затраты быстро вышли из всех планируемых бюджетов. Мы с Арсением снова нищие, и более того, я снова влез в долги, заняв в Уоддела денег под процент. Не так уж много конечно по сравнению с организацией похода на Южный полюс, и я вполне смогу с ним рассчитаться, добравшись до ближайшего банка, но тем не менее…

— Это так — Кивнул головой Рана — Я знаю, что вы заказали и Непальский флаг, который хотите установить на вершине. Мы ценим это. Я теперь действительно вижу, что не зря поддался минутной слабости, разрешив вам остаться и пойти на гору. Я позвал вас сюда, чтобы сказать, что в случае удачи, вы будете хорошо вознаграждены, а сейчас, в качестве подарка вам, правительство Непала оплатит носильщиков и яков для перехода к горе. С вами пойдут и мои представители, которые помогут вам решить любые вопросы в пути. Я выдам им грамоту, о том, чтобы местные адмистрации оказывали вам любую посильную помощь. Желаю вам удачи!

Короткий получился прием, но тем не менее своим не таким уж и щедрым жестом, Рана снял с нас часть забот об организации перехода. Местные жители, к которым мы обращались, чтобы нанять их в качестве проводников и носильщиков неохотно шли нам на встречу. Политика изоляции страны приносила свои плоды, и непальцы настороженно относились к чужестранцам. За такую, несанкционированную властями связь, их вполне могли наказать. Сейчас же, заручившись поддержкой премьер-министра, у нас оказались развязаны руки. Все тридцать носильщиков и погонщики с яками сами явились к дверям английской миссии на следующий же день после посещения дворца Раны.

Уоддел тоже попрощался с нами вполне по-дружески. Всё время нашего пребывания в английской резидентуре, за нами пристально наблюдали, и Уоддел в конце концов убедился, что цель у нас сугубо научная. Мы не лезли в политику и не шли на контакт с непальскими чиновниками, предпочитая действовать через англичан.

— И я вам пожелаю удачи, господин Волков! — Уоддел, впрочем, как и все работники миссии вышли нас провожать — надеюсь у вас получиться, и мы с вами ещё увидимся! Право слово, я уже успел к вам привыкнуть и могу считать вас своим другом. Возвращайтесь с победой!

— За деньги свои переживает, морда английская — Пробурчал Фомин, едва Уоддел отошел подальше — Плевать ему на нас! Друг называется, выдал кредит под десять процентов!

— Деньги свои он получит в любом случае, даже если мы погибнем — Криво усмехнулся я — Я выписал ему чек на предъявителя, так что любой банк обналичит его без проблем. А то, что дал денег под проценты… спасибо ему, что вообще дал! Достать такую сумму в Непале, мы не смогли бы ни каким другим способом. Дороговато наши разведывательные миссии обходятся, ты не находишь? И всё за мой счёт! Я конечно патриот своей страны, но всё же это немного слишком, и жизнью рискуем, и последние штаны отдаем! Оценит это Родина?

— Оценит — Хмыкнул Фомин — Орден очередной дадут точно. Да и тебе чего переживать? Ты деньги прямо из воздуха делать умеешь, всё равно в плюсе окажешься, если дело выгорит, а если нет… Тогда зачем тебе деньги?

— Орден — это хорошо, главное, чтобы не посмертно — Задумчиво ответил я — А насчёт денег ты прав, дойти бы туда и обратно живыми, и я смогу отбить всё с лихвой. Благо опыт есть. Ладно, не будем о грустном, пора топать.

Первый участок пути вел нас от Катманду до Бхактапура и дальше в Дхуликхел. Поначалу дорога была хорошая, хотя и грязная до такой степени, что все мы по колено извозились в глине. На нашем пути частенько встречались местные базары, возле которых мы не останавливались. Яки шли спокойно, но уже на спуске к Долалгхату нам пришлось снимать с них груз и переправлять через подвесные мосты по частям. В день выхода мы прошли двадцать километров, быстрее идти было нельзя: тропы и дороги были скользкие после дождя, а если какой-либо як упадет и сломает ногу — можно смело попрощаться с грузом, который он несёт.

Дальше наш путь лежал через Долаху и Чарикот. Здесь мы впервые почувствовали высоту, ночевали в холодных, сырых хатинах у местных. Люди шли тяжело, но яки держались молодцом. В день удавалось пройти по пятнадцать-восемнадцать километров, постепенно поднимаясь в предгорья.

Ламджура-Ла стал первым серьёзным испытанием. На перевале (свыше трёх с половиной тысяч метров) пришлось идти медленно: звери сбивались, хрипели. Мы ночевали прямо в рододендроновом лесу под брезентом, по очереди разводили костёр, чтобы согреть носильщиков. Потеряли день на передышку из-за плохой погоды, иначе бы часть каравана точно полегла.

Спустившись к Джунбеси, мы снова вышли к человеческому жилью. Там уже можно было достать рис и чечевицу, пополнить запас соли. После Таксинду-Ла караван вышел к Нунтхале и Кхари-Кхоле. Здесь народ жил торгом: брали плату за всё, за переход по частным мостам, по расчищенным силами местных жителей тропам, за перенос вещей, за всё! Даже идущие с нами чиновники Раны, и грозная бумага из дворца, не помогали решить вопрос. Местные жители попросту разбегались, предоставив нам право решать проблемы самим. Промучившись с очередным подвесным мостом, который нужно было держать с обоих сторон, чтобы он не раскачивался на ветру как качели, я плюнул на «помощников» и дал распоряжение оплачивать услуги «помогаек».

Сурке и Чаурикхарка встретили нас обрывами и каменными карнизами, где каждая ошибка могла стоить жизни. Яки шли вереницей, носильщики держались за хвосты зверей, чтобы не соскользнуть. На этом участке мы потеряли один бочонок с крупой — сорвался в пропасть, як устоял, но верёвка не выдержала.

Дальше дорога вошла в долину Дудх-Коси. Тут уже были настоящие мосты, почти стационарные, но всё же верёвочные, протянутые над ревущими потоками. В Пхакдинге мы впервые почувствовали дыхание высокогорья — холодно, ветер режет лицо.

Намче-Базар — настоящий перевалочный узел. Там мы остановились на два дня: один для отдыха, другой — для разведки. Яки обжирались травой, люди ели горячую похлёбку. Выше начиналась земля шерпов. Здесь нам удалось нанять только нескольких проводников, которые помогли нам провести караван через скальные полки и вывели в сторону Пангбоче.

Слухи о нашем караване и о том, что мы собираемся нанять много шерпов для похода в горы, успели нас обогнать. Идущие с нами чиновники отправили вперед гонцов, с требованием к старостам деревень выделить людей, обещая достойную оплату, и монастырь Пангбоче Гомпа встроил нас многолюдной толпой желающих заработать. Местный лама тоже выглядел приветливо. Он провел молебен за наше удачное возвращение и выдал связку шерстяных верёвочек-амулетов, и каждый человек надел её на шею. Я не спорил: пусть носят, хуже не станет.

Тут же, возле монастыря мы распрощались с носильщиками из Катманду и наняли на их место сорок шерпов, отобрав мужиков покрепче и поопытнее. С каждым я лично вёл беседу с помощью переводчика из администрации Раны, принимая решение о приеме человека в команду или безжалостно ему отказывая без объяснения причин.

После Пангбоче началось настоящее испытание. Ветер, снег, дневные переходы по восемь-десять километров. В Дингбоче я приказал устроить два дня отдыха. Часть яков оставили там на пастбище: выше они бы не дошли. Дальше мы брали только самых крепких, понизив нагрузку до пятидесяти килограммов на зверя.

Дугла, Лобуче, и, наконец, Горак-Шеп. Здесь дорога превращалась в моренную кашу: камни, лед и грязь. Яки падали, мы помогали им подниматься, иногда разгружали прямо на склоне и перетаскивали ящики руками. Шли и отдыхали через день, позволяя организму европейцев акклиматизироваться. Шерпы и гуркхи, идущие с нами, казалось не замечали высоты, а вот русские и англичане уже вовсю постигали все прелести гипотермии. И если наши тренировки в гипотермических масках с Арсением и английским капитаном давали свои плоды, то молодой секретарь Уоддела, фамилию которого я так и не узнал, и которого все называли просто Вилли, выглядел уже полной развалиной, хватая ртом воздух и задыхаясь.

На двадцать восьмой день пути мы подошли наконец к самому краю ледника Кхумбу, где я планировал поставить основной лагерь. На дворе стояла почти середина апреля, и у нас оставалось ещё около двух недель, для разведки, прокладки маршрута по ледникам и горе, а также на установку базовых лагерей. Дальше наверх шли только люди.

Мы развернули лагерь прямо на моренных холмах у кромки ледника. Место выбрал я сам, пройдя с Фоминым и старшим из шерпов вдоль гребня. Главное требование — ровные площадки для палаток, защита от ветра и близость к ручью, который образовывался из талых вод. Всё это нашлось чуть выше Горак-Шепа: каменная осыпь давала естественную стену с подветренной стороны, а из трещины вытекал тонкий поток ледяной воды.

Первым делом мы распределили работы. Шерпы и гуркхи начали выравнивать площадки, вынося крупные камни и укладывая их в невысокие подпорные стены. Носильщики натягивали брезент, ящики с грузом складывали в аккуратные ряды, самые ценные вещи прикрывали сверху парусиной и снегом. Я приказал разделить лагерь на две зоны: одна для европейцев и чиновников, другая — для шерпов и гуркхов. Не из высокомерия, а для порядка: чтобы не смешивались обязанности и не возникало лишней суматохи.

Отдельно поставили «кухонный шатёр» — большой брезент на жердях, где разожгли очаг на камнях. Дым выходил через щели, но внутри стало теплее. Там же устроили склад дров, которые ещё внизу мы закупили целыми тюками — связки сухих веток, нарубленные крестьянами в низинах. Керосиновые лампы распределили по группам, выдали каждому проводнику по кружке и миске, установили строгий порядок выдачи пайка. В условиях высоты и холода дисциплина важнее всего.

Фомин сразу взялся за кислородное хозяйство. Баллоны и сама станция заняли отдельный шатёр, где он устроил что-то вроде мастерской. Баллоны уложили в солому, чтобы металл не промерзал насквозь. Маски и дыхательные мешки хранились в ящиках, накрытых двумя слоями брезента. Я велел приставить к этому складу двоих гуркхов с винтовками: слишком ценная вещь, чтобы оставлять без присмотра.

Для яков мы расчистили площадку внизу, ближе к ручью. Там звери ночевали под открытым небом, укрытые от ветра стеной из сложенных камней. Часть пастухов осталась при них, остальным я велел помогать нам в лагере. Запасы фуража и соли рассортировали: часть оставили здесь, часть спрятали в тайниках пониже, в Дингбоче, чтобы не тянуть всё наверх.

Медицинское отделение расположили в отдельной палатке. Я сразу же настоял, чтобы все носильщики и европейские путешественники прошли осмотр: измерял пульс, слушал дыхание. Двоих шерпов, как это не удивительно, пришлось отправили вниз — слабые, могли только задерживать отряд.

Когда лагерь окончательно встал, я прошёл по всем секциям и проверил: костры горят, палатки закреплены камнями, парусина натянута туго, провиант пересчитан. Уставшие люди сидели кружками вокруг костров и жадно ели похлёбку из чечевицы и сушёного мяса. Ветер дул порывами, то стихая, то снова хлеща по морене, но у костров было тепло, и люди впервые за много дней позволили себе смеяться.

Я стоял немного в стороне, глядя на огромную белую стену, что поднималась впереди. Ледник уходил ввысь, в хаос трещин и бастионов, за которыми скрывался ледопад и сама гора. Там, наверху, был наш путь — короткий, но самый тяжёлый. Теперь у нас был дом на краю этой границы ледяного царства, опорный пункт, откуда начиналась настоящая борьба.

Потянулись день за днём, похожие один на другой.

Мы поднимались в шесть утра, ещё в темноте. Сначала разводили костры и заваривали чай — горячая жидкость в таких условиях была важнее еды. Шерпы приносили в котлах воду, гуркхи проверяли караульных. Я проходил по палаткам и поднимал своих людей, иногда за шиворот — иначе так они могли пролежать до полудня, не в силах подняться.

К восьми утра каждый получал миску рисовой каши с маслом или вяленым мясом и кружку горячего чая. Завтрак проходил молча, только слышно было, как кто-то кашлял от холода или жадно хлебал горячий чай. После завтрака лагерь делился на группы: одни занимались повседневными делами в лагере, а другим предстояла разведка.

К десяти утра мы выдвигались вверх: обычно это была небольшая группа из шерпов, меня или Фомина с капитаном. Нашей задачей было разведать трещины, проложить отметки на леднике, перенести часть груза к промежуточному складу. Остальные оставались в лагере, где занимались сортировкой провианта, накачкой баллонов кислородом, сушкой одежды и починкой снаряжения. В каждый выход мы брали один из кислородных аппаратов, чтобы привыкнуть к оборудованию и проверить их так сказать в боевых условиях.

Возвращались мы к двум-трём часам пополудни. Обед был всегда одинаковым: суп из чечевицы с пригоршней риса, иногда добавляли сушёное мясо или вяленую рыбу. После обеда часовой отдых: люди дремали в палатках, якари спали прямо возле животных, укутавшись в шкуры.

К четырём вечера я снова собирал людей. Подводили итоги разведки, уточняли маршрут на следующий день, обсуждали завтрашние задачи. Пересчитывали кислородные баллоны и провиант. Шерпы устанавливали новые «турики» — каменные метки для дороги.

В шесть вечера вся команда собиралась у костров. На ужин шла каша с топлёным маслом, иногда чай с молоком от яков. Говорили мало, больше слушали, как завывает ветер. Фомин после ужина исправлял неисправности своего оборудования и выявленные в ходе эксплуатации недостатки. В основном это были утечки и источники конденсата, который намертво замораживал подачу кислорода в маску. Арсений практически не вылезал из своей палатки, пытаясь настроить аппаратуру, чтобы она работала как швейцарские часы.

В девять вечера лагерь затихал. Ставились караулы: по одному посту гуркхов у кислородной станции и у яков. Остальные уходили спать в палатки. В темноте слышался только завывание ветра в леднике, треск морены и редкие крики животных.

Так мы жили в лагере — день за днём почти неделю. Каждый день был похож на предыдущий, но именно этот строгий ритм позволял надеяться, что у нас всё таки может всё получиться.

Глава 17

На восьмой день после прибытия к леднику Кхумбу начался первый акклиматизационный выход. До этого мы только готовились, разбивали лагерь, прокладывали тропу по леднику, ставили отметки, но теперь пришло время шагнуть в самую пасть ледяного чудовища.

План был такой: из базового лагеря, расположенного на высоте пять тысяч триста пятьдесят метров, мы должны были подняться через ледник на семьсот метров и организовать первый промежуточный лагерь, переночевать там, а затем подняться ещё на пятьсот метров, снова провести на горе ночь и вернуться в базовый лагерь. На словах выглядело это всё приятной прогулкой. Этакий разминочный выход на две ночи. После этого отдых и подготовка к восхождению. Я решил, что акклиматизация должна быть плавной, и в этом был несомненный плюс, только вот минусов тоже было достаточно, и главный из них заключался в том, что по ледопаду Кхумба нам придётся пройти несколько раз.

Ледопад Кхумбу напоминал застывшее цунами. Он двигался, пусть и медленно, постоянно менялся — некоторые трещины появлялись буквально на глазах, где-то грохотал лёд, и этот гул, передававшийся через ботинки, заставлял сердце биться чаще. За неделю, что мы с шерпами налегке проводили разведку маршрута, мы подготовили тропу до самого верха, однако неожиданные сюрпризы этот ледник мог нам подкинуть в любой момент.

В два часа ночи мы собрались под брезентовым навесом, заменявшим нам столовую. Подъём нам предстоял долгий, и времени поесть до самого вечера не будет, так что ночной перекус — это единственный прием пищи на весь день. Впрочем, и у меня, и у других альпинистов аппетита не было совершенно, я буквально заставлял себя глотать кашу. Наши шерпы тоже были не очень бодры. В этот раз почти всей группе непальских носильщиков и проводников предстояло идти с нами, и идти совсем даже не налегке. С собой мы должны были нести всё снаряжение и продовольствие для организации двух промежуточных лагерей. Вообще шерпам предстояло штурмовать ледник раза три, не меньше. Пока мы будем отдыхать после первого выхода, они должны будут продолжить поднимать груз на верх,

Ровно в три часа ночи я построил всех, кто кого брал с собой, и мы направились к леднику. Я шел первым, а за мной, в темноте, позвякивая палками о камни, двигались остальные. Шерпы двигались молча, будто не хотели тревожить спящее ледяное море перед нами. Небо было прозрачным, как стекло, и звёзды висели над вершинами, будто их прибили к небу гвоздями. Воздух звенел от холода — дыхание превращалось в белый пар, мгновенно оседавший инеем на бородах и усах. Я зябко ежился, но в более тёплую одежду не переодевался. Во-первых, на леднике нужна свобода движения, а во-вторых, я точно знал, что, когда выглянет солнце, мы ещё пожалеем, что оделись слишком тепло. За семь дней к перепадам температур на ледопаде я привык, и мне казалось, что я достаточно изучил его характер.

Вскоре мы вышли к месту, где нам пришлось надевать кошки и обвязки. К тому моменту, когда мы подошли к началу верёвок, уже почти рассвело. Я в последний раз напомнил всем, что наша жизнь в наших руках, и кто отстегнётся от верёвки, тот сам виноват. Я пристигнул карабин, зацепил за трос жумар и полез на ледник. Самая первая верёвка уходила круто вверх.

Наши самодельные жумары своими шипами вскоре приведут все пеньковые канаты, что мы используем для страховки, в негодность и их обязательно придаться менять, но я надеялся, что, хотя бы на этот подъем и спуск для акклиматизации их хватит. Потом шерпы, дополнительно к истрёпанным добавят новые, и таким образом проложенная нами тропа сохраниться.

Мы медленно продвигались вперёд и вверх, попутно наблюдая, как окрашивается в нежно-розовый цвет вершина Пумори. Мы то следовали за верёвкой, плутая в лабиринте ледовых глыб, то топали по ледяным ступеням вверх, то приспускались вниз, то перепрыгивали через небольшие трещины. Через трещины побольше мы ещё во время разведывательных выходов перекидывали лестницы — сколоченные из бамбука и железных полос, сделанных ещё в Катманду. По ним приходилось идти на четвереньках, проверяя каждый шаг и страхуя друг друга. Эти лестницы тоже долго не проживут, так как бамбуку сильно доставалось от заточенных как лезвие ножа кошек, которыми мы пользовались на леднике.

Все держались довольно хорошо, кроме молодого секретаря английского резидента. Вилли очень боялся. Поначалу паренёк храбрился, не показывал вида, но вскоре, самообладание его оставило. Истерика началась у Вилли возле первой лестницы, перекинутой через ледяную пропасть. Шаткая конструкция нависала над бездонной провалом, дна которого не было видно даже при свете солнца. Ничто не могло заставить его наступить на бамбуковые перекладины, ни уговоры, ни просьбы, ни угрозы. Вилли впал в ступор, и смотрел на нас глазами жертвы, окружённой своими убийцами.

— Уходим без него! — Через десять минут попыток сдвинуть секретаря с места, я принял суровое решение — Или догонит нас, или вернётся в лагерь. Или не вернётся, теперь он сам по себе! Терять на него время и рисковать остальными я не буду!

— Вы бросаете меня здесь⁈ — Осознав ужас происходящего, Вилли вцепился в рукав моей куртки как клещ. — Вы не можете так сделать!

— Можем, и сделаем! Или ты думал мы тебя на руках понесём, или из-за тебя повернём назад⁈ — Я приставил острый клюв альпенштока к горлу перепуганного англичанина — Если ты сейчас не уберешь свою руку, я проткну тебе горло и брошу в трещину, щенок! Был бы ты ранен или болен, то я бы потащил тебя на своем горбу пока сил бы хватило, но так как ты просто обыкновенный трус, мне тебя не жалко.

Вилли покорно отпустил меня, и безвольной куклой, заливаясь слезами осел на лёд. Я поправил сбившийся рукав, и быстро перешёл на другой край трещины по ступеням лестницы, даже не прикасаясь к страховочной верёвке. Я был зол и на себя, и на этого паренька, поэтому страх перед высотой на время отступил. Фомин и Норсон осуждающе покачали головам, наблюдая за разыгравшейся сценой.

— Может ему одного из шерпов оставить? — Тихо спросил меня Джек — Пропадёт ведь.

— Кого я ему оставлю? — так же тихо ответил я — Оставим кого-то, недосчитаемся груза, что этот шерп несёт, а нам нужно всё, каждый тюк! Если в себя не придёт и не догонит нас, то ему придётся заночевать здесь. Завтра назад пойдут двенадцать шерпов, и помогут ему спуститься. По-другому не получиться.

— Да правильно ты всё сделал Сидор! — Фомин в отличии от капитана полностью меня поддерживал — Только не надо больше геройствовать и без страховки по этим лестницам ходить! И так всё на соплях держится, а ты скачешь как козёл горный!

— Сам козёл! — Огрызнулся я — Потопали, и так времени много потеряли.

Вилли догнал нас через полчаса. С опухшим от слёз лицом и потухшими глазами, молодой англичанин почти бегом добрался до хвоста группы, и без жалоб и истерик шел замыкающим до самого завершения подъёма по ледопаду. Как он прошел по лестнице, как в одиночку поднимался по ледяной стене, что была сразу за трещиной, он нам так никогда и не рассказал, только с этого дня парень попросту перестал улыбаться. Ледник навсегда поменял его характер.

Идти в большой группе оказалось куда медленнее, чем я рассчитывал. В разведочных выходах, даже не имея страховки и прокладывая путь мы двигались гораздо быстрее, а сейчас ползли словно сонные мухи. Кто-то затупит с верёвкой, кто-то карабин перестегнуть быстро не может, кто-то где-то застрянет. К тому же сейчас мы все были груженные, каждый нёс на себе поклажу килограмм под тридцать весом, и это тоже сильно замедляло скорость нашего передвижения. Шерпы, впервые пользовались альпинистским снаряжением, и, хотя они адаптировались и привыкали быстро, но и им, всю жизнь прожившим в горах, требовалось время чтобы привыкнуть к этим новшествам. На те же жумары и карабины, они смотрели как папуасы на автомат Калашникова.

Было холодно, солнце всё никак не доходило до того места, где шел наш караван. Я начинал замерзать, уже жалея, что довольно легко оделся. Однако продлилось это не долго. Вскоре солнце дошло и до нас, и буквально через полчаса-час началось пекло. Ходить в солнечный день по ледникам — это как на сковородке жариться.

Через какое-то время мы начали раздеваться. Куртки и пончо шерпов перекочевали на рюкзаки, мы остались только в свитерах, а некоторые из шерпов вообще, шли по пояс голыми. И всё равно — было жарко. Мы обтирали перегретые лица снегом, закидывали его себе за шиворот, ложились на лёд, но помогало это не на долго. Солнце сверкало, и только тёмные очки европейских альпинистов, и щелевые инуитские накладки на глаза, которые мы выдали шерпам, спасали нас от его безжалостных лучей.

— Как в Альпах! — Когда мы остановились в очередной раз отдохнуть, выдал Норсон — Красивее ледника я не видел!

— Да — Согласился я, оглядываясь по сторонам — Льда я в своей жизни видел много, но этот ледопад прекрасен!

Я не кривил душой, я действительно так думал. Нас окружали невероятные голубые льдины, разбросанные в самом хаотичном порядке, уходящие куда-то в центр земли ледяные трещины. Всё сверкали и переливалось, как будто мы находились в сказочной пещере набитой драгоценными камнями.

Но красота красотой, а идти надо. То, очень редко, по почти ровным поверхностям с плавным набором высоты, то, что чаще, по крутым ледяным стенкам наверх, и что самое обидное — вниз. Эти хождения туда-сюда ужасно выматывали.

Иногда путь пересекали трещины, через которые надо было перешагнуть. Иногда такие, через которые перешагнуть никак не получалось, через них тоже были проложены лестницы.

Вскоре мне уже казалось, что этот ледник никогда не закончиться. Казалось, что высота набирается как-то особенно мучительно медленно. Постепенно жара спала и снова стало прохладно. Мы снова оделись, а потом и опять начали мёрзнуть. Солнце, ещё недавно пытавшееся нас испепелить, уходило за горизонт.

Но вот позади остались последние трещины, последнее нагромождение льда, и мы выбрались в какое-то более-менее ровное пространство, однако несмотря на это, идти до места, на котором мы планировали разбить наш лагерь, было ещё довольно далеко. Медленно мы ползли вперед, пока не увидели оставленную в предыдущих выходах метку.

Для того, чтобы дойти до нового лагеря, нам понадобилось четырнадцать часов.

Мы все как один буквально рухнули на площадку, где ещё пару дней назад на разведке вбили два железных колышка и навалили турик с полоской парусины. Высота по барометру — около шести с небольшим тысяч метров.

Я сразу раздал команды — без лишних слов, голос уже охрип:

— Готовим две площадки — под палатки, и под кухню.

Шерпы работали как часовой механизм: резали льдорубами полки, натягивали брезент, трамбоваил снег. Наши железяки — кованые колышки и самодельные ледовые крючья — входили в лед с визгом, но держали. Палатки закрепили в восемь точек, оттяжки пустили через ледовые «кошки», вбитые горизонтально, — так меньше вырывает. Этот лагерь и палатки останется тут навсегда, пока его не снесёт ветром или не погребет под собой снег. Спускать вниз мы ничего не будем. Он должен послужить нам и при новом акклиматизационном подъёме, и при штурме вершины, и при спуске вниз.

Кухня была поставлена в первую очередь. Ну как кухня? Это громко сказано: брезент на двух палках и верёвочных растяжках. Поставили две примуса, третью керосинку Фомин утащил к кислородным баллонам и оборудованию, для которого была установлена отдельная палатка. Нам нужно было хотя бы вскипятить чай, чтобы согреться.

Чай, правда, сварился нескоро: вода кипела вялыми пузырями, словно ей тоже не хватало кислорода. Каждая кружка — маленькая победа над горой. Пахло керосином, мокрой овчиной и человечьей усталостью.

Вилли сел, уронив плечи, и молча смотрел в пустоту. Норсон сунул ему кружку:

— Пей. Ты молодец, здесь не стыдно бояться. Боятся все, даже наш железный Волков. Здесь просто нужно делать всё несмотря на страх.

Вилли молча кивнул, руки его дрожали, но он пил.

Я обошёл всех: у кого губы синие, у кого ногти побелели, у кого голова «стянута обручем». Если честно, то Вилли я бы сразу спустил вниз, но по плану — ночёвка здесь. Лёгкая горная болезнь терпима. Для англичанина Фомин приготовил на всякий случай «пробный» баллон с кислородом.

К девяти вечера мы притихли. Пульс у всех — как барабан в строю. Сон пришёл рваный: лежишь, проваливаешься в темноте, хватаешь воздух, и кажется, что вокруг горла затянут обруч. Из европейцев почти никто не спал толком, кто-то стонал, кто-то метался во сне. Ночь прошла мучительно.

Утро выдалось холодным и мрачным. Нам предстоял новый рывок к вершине, ещё на пятьсот метров. Выше идём «облегчёнными», и не в полном составе, но всё равно каждый несет на своем горбу дофига и больше груза — верёвки, железо, бамбуковые шесты для лестниц, штормовые палатки для второго лагеря. Дальше путь не разведан и готовой тропы нет, мы будем прокладывать её по новой, а значить лёгкой прогулки не ожидается. Двенадцать шерпов и Вилли идут назад, а остальные — вверх. Уходящим тоже придётся не легко. Завтра они снова должны будут подняться назад, с новой партией груза.

С трудом запихиваю в себя скудную пайку, состоявшую из риса с мясом и чая. Аппетита нет, еда в горло не лезет. Прощаемся с уходящими, оставляем палатки, часть топлива, два ящика с едой, четыре баллона кислорода, остальное несём дальше.

Картина перед нами открылась величественная. Вчера, когда мы шли в сумерках, нам не было дела ни до чего, а сегодня все задрав головы вверх смотрели на гору. Отсюда, из первого штурмового лагеря впервые открылись взору невидимые из базового лагеря грозные и величественные очертания Эвереста.

Из лагеря путь вверх начинался почти сразу с крутой стенки льда, уходящей под острым углом к небу. С утра стояла тишина — лишь потрескивание льда и глухие удары кошек о поверхность. Воздух был резкий, колкий, будто им можно было резать кожу.

Мы вышли в пять утра. Я шёл первым, за мной — Фомин, двое шерпов и капитан Норсон. Остальные двигались уже по проложенной нами тропе, пользуясь страховкой. Только мы впятером сейчас шли почти налегке, шерпы же сгибались под тяжестью груза.

Первый участок — крутая ступень, примерно в тридцать метров высотой. Лёд был серый, плотный, с прожилками замёрзшего снега. Мы двигались в обвязке, вбивая крючья и крепя к ним верёвки. За стеной начиналась серия ледовых мостов — тонкие перемычки, подтаявшие снизу, по которым приходилось идти на четвереньках, держа равновесие руками. Внизу темнела синяя бездна трещин.

Через час путь вывел нас в хаос ледовых башен — место, которое мы между собой назвали «лабиринтом». Здесь приходилось двигаться зигзагами, перелезая с одной глыбы на другую, используя верёвки и ледовые якоря. Небольшие «мостики» мы укрепляли длинными шестами. Иногда приходилось пробивать новые ступени. Мы с Фоминым и Норсом работали по очереди, один рубит, двое страхуют снизу. Лёд летел мелкой крошкой, оседая на усах инеем. Через час тяжёлой работы мы прошли всего двести метров по высоте.

Солнце поднялось, и ледник засверкал. Воздух стал сухим, глаза резало от бликов. Мы сделали короткий привал на площадке, укрытой от ветра, пили горячий чай из термоса. Температура поднялась выше нуля, и ледяные стены начали поскрипывать, оседать — гора просыпалась.

Отсюда оставалось ещё около трёхсот метров до площадки, где мы собирались поставить второй лагерь. Этот участок оказался самым опасным: длинный траверс под наклонённым сераком. Любой обвал — и нас смело бы в ледяную пропасть.

На узкой ледовой полке, защищённой естественной стеной, я наконец подал команду остановиться. Высота — около шестисот пятидесяти метров над первым лагерем, общая отметка — примерно шесть тысяч восемьсот. Здесь почти не было ветра, только редкий воздух давил на грудь.

Шерпы сразу начали вырубать площадки под палатки, мы ставили крючья и растяжки. К вечеру лагерь два стоял: четыре палатки, укреплённые снежными стенками, флаговый шест с полоской ткани, ящики с газолином и керосином, и два баллона с кислорода.

Ледопад Кхумбу, лежал теперь далеко внизу, словно живое море, замершее в движении. С высоты он казался обманчиво безвредным. Ночь опять пришла мучительно. Палатка дрожала на ветру, примус выл. Вдали, над Пумори, вспыхивали молнии — сухая гроза на высоте. Спали так же, как и вчера — обрывками. Но к утру я увидел главное: что акклиматизация идёт успешно. Да, ломит виски, гудит грудь, но всё терпимо, ни у кого не проявились острые приступы горной болезни.

На рассвете мы пошли вниз.

Спуск всегда коварней подъёма: ноги были ватные, внимание расползалось. Солнце быстро размягчило перемычки, и там, где вчера мы шагали без опаски, теперь всё «играло». Лестницы шатались под кошками. И тем не менее к вечеру мы ввалились в базовый лагерь — обледенелые, грязные и счастливо голодные.

— Два дня отдыха, и идём ставить третий лагерь, на семь тысяч сто метров. — Уже немного отдохнув, мы собрались за ужином, и я делился с командой дальнейшими планами. — Ставим, спускаемся снова, отдыхаем. Через три четыре дня, если погода позволит, идем с ночёвками к восьми тысячам и ставим штурмовой лагерь. Смотрим по состоянию и опять же погоду, если всё будет нормально, пойдём на штурм! Наши шерпы, пока мы будем отдыхать, будут носить в высотные лагеря всё необходимое для организации дальнейшего восхождения.

— Почему нельзя пойти на штурм сразу? — Норкс как будто забыл, что он приставлен к нам в качестве шпиона, сейчас он с азартом в глазах смотрел на меня как на всезнающего миссию. — Мы же чествуем себя хорошо, и погода нормальная!

— Потому мы и чувствам себя нормально Джек, что делаем всё правильно! — Я не стал напоминать капитану о его статусе, помощник из него вышел отличный — акклиматизация должна быть постепенной, иначе нам никакой кислород не поможет. В штурмовом лагере, на восьми тысячах нам придётся провести как минимум одну ночь. Мы её не переживём, если резко пойдём вверх без подготовки.

— Всё понятно доктор, я этого просто не знал — мои слова Норсон воспринял как истину в последней инстанции. Ни каких сомнений или возражений — Вам виднее, вы тут главный.

— Вот именно! — Я хмыкнул, оглядывая первопокорителей Эвереста — Я главный, и если я увижу, что кому-то из вас не позволяет здоровье идти дальше, я разверну вас без всякой жалости! Жизнь важнее, чем Эверест!

Ветер дёрнул полог палатки, как будто подтверждая мои слова. Я усмехнулся: гора, похоже, со мной согласна! И мне кажется, что она не возражает, чтобы я был у неё первым!

Глава 18

Мы начали подготовку к новому акклиматизационному выходу через три дня отдыха в базовом лагере. За это время шерпы успели закрепить новые верёвочные линии, укрепить лестницы и поднять часть грузов до второго лагеря. К утру четвёртого дня погода установилась ясная — небо чистое, ветер стих, только на вершинах клубились тонкие перистые облака. Это было хорошим знаком: значит, гроза не грозит ближайшие сутки.

В этот раз выход планировался в два этапа: из базового лагеря — до лагеря два с ночёвкой в нём, а затем подъем до высоты семь тысяч сто метров, установка и ночёвка в лагере три. Главная цель — не просто добраться до высоты, а переночевать на ней, чтобы организм привык к редкому воздуху.

Выход назначили на три часа ночи. Луна подсвечивала ледопад Кхумбу, как будто сама гора открывала нам путь. По знакомым меткам, отмеченным красными лентами и бамбуковыми шестами, мы продвигались уверенно. Снег за ночь подмерз, и кошки цеплялись надёжно.

На ледопаде уже были натянуты стационарные верёвки, в некоторых местах даже дублированные, и движение шло быстрее, чем в первый выход. Шерпы несли лёгкие грузы — в основном топливо, баллоны с кислородом, еду, запасные крючья, лебобуры, якоря и карабины. Каждый шаг был отработан: пристегнись, перейди, отстегнись — ритм, в котором исчезают мысли и остаётся только дыхание.

Через шесть часов, ближе к девяти утра, мы в рекордные сроки добрались до площадки первого лагеря. Палатки стояли на прежнем месте, немного припорошенные снегом. Несколько шерпов остались там, им сегодня предстояла ещё одна ходка с грузом в базовый лагерь, к тому же они должны были проверить крепления палаток и подготавливать площадку к складированию припасов.

После короткого отдыха и чая мы двинулись выше. Этот участок был самым опасным — трещины, ледовые стены, крутые переходы. Солнце быстро поднималось, и ледник оживал — потрескивал, шевелился, где-то глухо гремело, будто внизу переворачивались каменные глыбы.

Подъём шёл по уже проложенному маршруту. Верёвки местами заменили новыми, старые участки укрепили дополнительными кольями. Двигались медленно, почти ползком, но ритмично.

Ночевали в лагере два. Вечером температура резко упала до минус двадцати по Цельсию, ветер усилился. Голову ломило у всех, у Фомина слегка шла кровь из носа — впрочем, это была его обычная реакция на сухой воздух. Мы выпили чай, перекусили без аппетита и легли — спать почти никто не смог.

На рассвете ветер стих. Это был знак — хороший день для выхода наверх. Груз разделили: на каждого по пятнадцать-двадцать килограмм: кислородные баллоны, часть еды, верёвки, шесты для лестниц, палатки. Двое шерпов шли впереди с ледорубами, я в этот раз двигался третьим, проверяя крепления страховочных верёвок и вырубленные в тропе ступени.

Первые сто метров — крутая стена, где без жумара было не обойтись. С помощью собранной на месте лестницы, двух ледорубов и кошек закрепленных на ногах, молодой шерпа по имени Анг Гонбу уверенно поднялся по обледенелому склону, врубаясь в лёд острым железом. Этот шерпа и на ледопаде Кхумбу всегда поднимался первым на отвесные стены, совершенно не боялся высоты, и кажется абсолютно не страдал из-за разряженного воздуха высокогорья. К его поясу был прикреплена тонкая пеньковая веревка, с помощью которой он поднял наверх трос потолще, который он надежно закрепил за ближайший выступ скалы. Поднявшись по очереди, с использованием жумаров и ножной петли, мы продолжили путь.

Потом был пологий участок, уходящий под траверс под сероками. Местами приходилось пробивать ступени прямо во льду, местами — ползти на коленях. Каждый шаг давался ценой одышки и кругов перед глазами. Воздух был не просто разрежён — он словно выскальзывал из лёгких, не успевая насытить кровь. Мой голос, когда я пытался говорить, звучал чужим, глухим. Впрочем, мы не тратили силы на разговоры, дышать, идти вверх и работать и так было чертовски трудно.

Через три часа мы вышли на узкий гребень — место, где ветер сдувал снег в облачные вихри. Отсюда уже виднелась цель — площадка для третьего лагеря, защищённая ледовой стенкой.

До высоты семь тысяч сто метров мы добрались ещё через час, выжитые как лимон и хватающие ртом разряженный воздух будто выброшенные на берег рыбы.

Работа началась сразу, без передышки: шерпы вырубали и ровняли площадки, мы закрепляли палатки. Лёд был твёрдый, пришлось повозиться и использовать железные колья, а ледобуры. Палатки поставили друг за другом, закрыв их невысокой снежной стенкой. В обоих палатках были установлены высотные примусы, работающие на газолине.

Пока Фомин, непрестанно кашляя проверял кислородные баллоны и аппаратуру, я занимался верёвками — метки и флажки нужно было проложить до края террасы, чтобы при спуске в тумане не сбиться.

К вечеру лагерь напоминал укреплённый остров среди белой пустоты. Мы сварили суп из концентратов, выпили по кружке горячего чая и сидели молча, глядя на вершину — до неё казалась теперь рукой подать.

Ночь прошла в полудрёме. Каждый вздох давался усилием, в ушах звенело, как под водой. За палатками ветер выл, но лагерь стоял прочно. Воздух был сухим, лампа коптила, и даже дыхание оставляло вкус железа на губах.

Я сидел, прислонившись к своему рюкзаку на спальном мешке, и записывал в путевой журнал короткие строки — пальцы едва слушались, ворочая карандашом;

«Высота 7100 метров. Давление 358 мм. Воздух сильно разряжен, у всех членов команды присутствуют признаки горной болезни. Фомин — головные боли, кровь из носа, сухой кашель. Норсон и Волков — головные боли, сухой кашель, легкая тошнота. Кожные покровы бледные, губы синюшные у всех. Сон урывками. Шерпы чувствуют себя довольно хорошо, хотя тоже жалуются на головные боли, хорошо спят. Всё идёт по плану.»

Фомин, проснувшись, шевельнулся и спросил глухо:

— Всё пишешь?

— Да. Пытаюсь мысли в кучу собрать, сознание слегка затуманенное. — глухо прошептал я — А ты хорошо держишься Сеня, учитывая, что тебя «горняшка» всегда накрывала первым. Я помню как ты при подъёме на Полярное плато чуть не сдох, а сейчас как огурец, зеленый правда и весь в пупырышках. Идут на пользу тренировки и акклиматизация.

— Привыкаем — через силу усмехнулся Арсений синими губами — И к этой высоте привыкнем.

— К этой не привыкнем — Отрицательно покачал я головой — Полная акклиматизация на таких высотах невозможна, и длительное пребывание приводит к прогрессированию симптомов горной болезни, истощению организма и, в конечном итоге, к смерти. Но тут еще хотя бы можно какое-то время обходится без кислорода, а вот на восьми тысячах и выше… Там «зона смерти». Для выживания в этих условиях человеку необходимо постоянное использование кислородных аппаратов. Если твоя аппаратура не сработает как надо, когда мы пойдём на штурм, то нам крышка.

— Вот завтра и проверим. — Арсений усмехнулся и натянул капюшон на глаза, не смотря на работающую горелку он зябко ежился от холода.

За тонкой стенкой палатки стоял тот самый холод, которого нельзя описать словами. Да, он был не такой лютый, как на Южном полюсе, но был один важный нюанс, которые делал его почти не переносимым. Чертова гипоксия, что в совокупности с низким атмосферным давлением и сухим воздухом превращала лёгкий морозец в минус двадцать, почти в адскую стужу. Ощущалась эта температура на все минус шестьдесят, как по мне, если не больше. Мороз не кусал кожу — он прожигал, как напалм. Пуховики в принципе справлялись со своей задачей: и куртки, и комбинезоны, и спальные мешки, набитые утиным пухом, почти не намокали, и были лёгкими и тёплыми, но сейчас мне хотелось ощутить на своих плечах тяжесть эскимосской парки, вместо легкой куртки, набитой «птичьим мехом».

Когда над восточным гребнем заполыхала тонкая полоса света, палатка вспыхнула изнутри, словно подожжённая. Ветер стих. В этот миг я понял, что ночь закончилась, а я так и не сомкнул глаз.

Утро в лагере три началось с тишины. Ветра не было совершенно. Ни ветра, ни снега, ни облаков. Только хрустящий воздух, холодный и плотный, как стекло. Я точно знал — это окно погоды, редкий дар. Сколько я ни читал статей про Эверест, сколько ни смотрел фильмов, везде и всюду говорили, что такая погода на этой горе — как выигрыш в лотерею. И именно это заставило меня поменять планы. Такой шанс упускать было нельзя. Нет, я не собирался идти на штурм вершины, но на разведку штурмового маршрута выйти сам бог велел!

Фомин первым выбрался наружу. Его усы покрылись инеем, глаза щурились от резкого света.

— Сеня, глянь-ка, чего там приборы показываю? — Попросил я Фомина, задумчиво оглядывая гору — Мне кажется, что надо бы нам немного подняться ещё, разведать маршрут.

— Давление чуть выше чем вчера, — сказал Арсений, глядя на барометр, — повезло. Можно попробовать, хотя я чувствую себя как будто мне на грудь слон сел. Хреново, если честно.

— И обратно успеем до темноты? — спросил Норсон, натужно кашляя.

— Если не засидимся наверху. — На автомате ответил я, и обернулся к напарникам — Пойдут не все. Я, Анг, и кто-то из вас, смотрите сами по состоянию. Лучше бы ты конечно пошёл Сеня, потому что я собираюсь проверить аппаратуру! В лагере остаются два шерпа, на всякий случай, остальные собираются, и двигают вниз, нас не ждут.

Ровно в восемь мы вышли. Втроем. Фомин нашел в себе силы подняться и пойти на разведку. Мои слова о том, что я буду использовать баллоны, ему как будто сил придали.

Шли налегке: по одной связке верёвки, несколько карабинов, ледобуры, шесть ледорубов, один кислородный аппарат. Норсон остался в лагере вместе с шерпами: у него началось кровотечение из носа, и я не хотел рисковать.

Первый участок — длинный, пологий, с плотным настом. Потом — резкий взлёт, почти стенка. На солнце лёд блестел, будто залитый маслом, и кошки скользили. Анг рубил ступени, мы с Фоминым страховали.

Воздух был редок. Мы шли медленно, по пять-десять шагов и остановка. Дышать приходилось глубоко, через рот, но казалось, что кислород не доходит до лёгких.

Через два часа мы остановились на узком уступе.

Я вынул из-за спины барометр: 7360 метров.

На этой высоте уже чувствовалось, что мы перешли невидимую грань. Голова пульсировала, пальцы немели даже под перчатками. Фомин предложил включить кислород — хотя бы на двадцать минут, проверить, как работает система.

Он закрепил шланг к баллону, повернул вентиль. Сухой шипящий звук показался громче ветра.

— Пробуй, — сказал он.

Я вдохнул. Воздух был прохладный, почти без запаха, но он меня буквально оживил. Сразу отпустило тяжесть в груди, исчез звон в ушах.

— Работает, — кивнул я. — Отлично. Пусть поочерёдно пробуют все.

Через десять минут мы шли дальше, уже не на издыхании, а с уверенностью. Перед нами поднимался длинный гребень, уходящий под саму вершину Южной седловины. Мы не собирались лезть туда сегодня — только осмотреть путь, проложить первые отметки и закрепить верёвки для штурмового подъёма.

Солнце уже стояло высоко, и лёд начал «петь»: трещал под ногами, мелкие кристаллы падали вниз как песок. Снег тут был рыхлым и ненадёжным. Мы протянули первую верёвку вдоль узкого кулуара, обозначили места для будущих станций — где можно будет закрепить палатки четвёртого лагеря.

Эта площадка — узкая, метра три на пять, на склоне, где можно вкопать лишь половину палатки. Но другого места не было. Мы решили: сюда вернёмся для штурма.

Фомин чертил в блокноте схему, я делал пометки в журнале:

«Высота 7420 метров. Гребень устойчив. Лёд плотный, местами с настающей коркой. Подъём возможен при лёгкой нагрузке. Баллоны работают. Самочувствие удовлетворительное, у Фомина головная боль, у шерпа усталость умеренная. Видимость отличная. Вершина видна.»

Мы простояли там около часа. Потом я приказал спускаться:

— Всё. Хватит. Мы знаем, куда идти. Следующий раз поднимемся сюда со снаряжением, и штурмовыми палатками. Пора спускаться.

На обратном пути ветер усилился, но не перешёл в бурю. Солнце ослепляло, отражаясь от стенок льда. Двигались медленно, стараясь не оступиться на размягчённых участках.

К четырём дня мы добрались до лагеря три. Шерпы встретили нас с чаем. Мы сидели у входа в палатку, пили чай и молча смотрели вниз — там, внизу, в серо-голубой дымке, угадывался базовый лагерь. Я открыл блокнот и добавил последнюю строчку за день:

«Путь к вершине найден»

Отдохнув пол часа, мы начали спуск. До темноты мы успели спуститься до второго лагеря, где остановились на ночь. И в эту ночь, я впервые спал на горе почти как убитый.

Утро после спуска до второго лагеря было тихим и ясным. Погода нас радовала, что при подъёме, что сейчас. У всех было приподнятое настроение, казалось, что до подъёма на вершину остался последний рывок, всего ничего. Если погода опять не подведёт, у нас будет шанс. Я смотрел на улыбающегося Фомина и шерпов, а в груди у меня поселилась тревога. Такая погода на Эвересте сродни чуду, и не факт, что, когда мы пойдём на штурм, она будет нам благоприятствовать снова.

Ветер стих, над ледником клубился тонкий туман, а склоны Пумори и Лхоцзе отражали розовое солнце, словно горы и сами радовались нашему возвращению. Мы сидели возле палаток второго лагеря, молча пили горячий чай с жирным сухим молоком, и впервые за последние дни чувствовали, как в тело медленно возвращается сила.

Шерпы, казалось, тоже ожили — кто-то смеялся, кто-то напевал себе под нос непальскую песенку. Один из них, седой мужик лет сорока по имени Лакпа, достал из-за пазухи засохший кусочек ячьего сыра и с улыбкой протянул его Фомину — как знак уважения. Арсений отломил кусочек и кивнул в ответ. Этот жест — обычный, человеческий — показывал, что шерпы приняли нас за равных себе, таких же людей гор.

Второй акклиматизационный выход окончен, и выполнен идеально. Три дня, три ночёвки на высоте, разведка маршрута до штормового лагеря — этого хватит, чтобы организм привык, чтобы горло, лёгкие и голова приняли новую реальность. Теперь оставалось самое трудное — дождаться шанса, когда можно будет идти наверх для решительного штурма.

Спуск от лагеря два до базового занял почти целый день. Снег за эти дни подтаял, и кое-где трещины разошлись сильнее, чем прежде. Приходилось идти осторожно, снова и снова проверяя старые лестницы, переставляя костыли, ледобуры, натягивая новые участки верёвок.

К вечеру, когда солнце уже касалось пика Нупцзе, мы вышли на ровную площадку перед ледопадом. Внизу, в синеве сумерек, виднелись купола наших палаток — базовый лагерь. Шерпы, заметив нас, закричали и забили в пустые канистры, будто встречали героев.

Когда мы дошли, Фомин устало опустился на ящик с провиантом и усмехнулся:

— Ну что, Сидор, теперь можно и помирать спокойно — свою семёрку мы взяли.

— Рано помирать, — ответил я. — Нам ещё до восьми тысяч девятьсот метров доползти надо. И вернуться оттуда…

Следующие трое суток мы отдыхали. Каждый занимался своими делами: Фомин возился с кислородными системами, заправлял баллоны, проверял соединения и очищал клапаны; Норсон составлял донесения в резидентуру, чтобы передать их в Катманду; я составлял график штурмового выхода, и, наверное, в тысячный раз просчитывал все возможные варианты.

Мы решили: через четыре дня — выход к лагерю три, затем установка четвёртого штурмового лагеря на высоте около семь тысяч восемьсот метров. После короткого отдыха — штурм вершины. Всё зависело от погоды.

Я понимал: окно может закрыться в любой момент. Облака уже собирались над гребнем Эвереста — пока лёгкие, но настораживающие. Вечерами ветер свистел между камнями и шевелил флаги над базой.

Глава 19

Как я и предполагал, хорошая погода закончилась так же внезапно, как и началась. Стрелка барометра медленно, но уверенно ползла вниз, а на базовый лагерь и ледопад Кхумбу посыпались большие хлопья мокрого снега. Пока сильного ветра не было, зато значительно упала видимость, и белая пелена закрыла от нас выход к горе. Окно погоды закрылось перед самым штурмом.

— Что делать будем? — Вечером, перед запланированным выходом я собрал в своей палатке Фомина и обоих англичан чтобы посоветоваться. — Погода портиться.

— Может наладиться ещё? — Арсений зажал в обоих руках барометр, как будто теплом своих ладоней мог согреть прибор и заставить стрелку подняться вверх — Тут я смотрю всё непредсказуемо, сегодня снег и ветер, а завтра может и солнце выглянуть.

— А может и хуже стать — Не весело усмехнулся я — По такой погоде мы наверняка сможем до третьего лагеря подняться, а дальше, если на высоте шторм, нам придётся сидеть в палатках и ждать. Сколько ждать — неизвестно. А ты сам знаешь Сёма, что на такой высоте мы долго не высидим. Будем слабеть, потеряем силы, и даже если появится окно, наша физическая форма будет как у трёх летних пацанов. А ведь по нашему первоначальному плану придётся ещё ставить четвёртый, штурмовой лагерь, и как минимум ночь в нём провести, на высоте почти восемь тысяч метров. Там мы не поспать нормально ни сможем, ни поесть, и толком отдохнуть там не получится. Разве что согреться. Эта палатка там будет стоять только как укрытие от непогоды.

— Давайте здесь подождем — Предложил Норсон — распогодиться, и пойдём на штурм.

— С каждым днём мы теряем время — Вздохнув начал объяснять я — сезон муссонов начинается, в конце мая на горе будут постоянные шторма и снегопады, ждать — это большой риск.

— Вы же видели уже вершину, — неожиданно к разговору подключился Вилли — Можно сказать, что вы там были. Никто и никогда так высоко на Эверест не поднимался. Зачем испытывать судьбу снова?

— Мы не дошли до вершины почти тысячу метров — Я повернулся к секретарю резидента — А значит нас там не было!

— И что ты предлагаешь? — наш бесполезный спор прервал Фомин.

— Варианта собственно три, и поэтому я вас тут собрал — Начал я и постучал пальцами по столу, — раз уж мы решили рассуждать холодно, распишем подробно, как можно штурмовать в плохую погоду и какие у каждого варианта конкретные риски и тактические приёмы. Кстати их можно комбинировать.

Я достал свои записи, над которыми сидел несколько дней, буквально выдавливая из памяти всё то, что я знал про Эверест.

— Вариант первый — отмена штурма. — Я обвёл всех взглядом — Плюсы: сохраняем силы и людей; снижаем риск потерь от шторма; остаётся шанс пробовать позже, в осеннем сезоне. Однако возможно другого шанса у нас и не будет. Ждать ещё несколько месяцев, это значить тратить деньги и испытывать терпение непальских властей. Можем потерять шерпов, яков, да всё что угодно может случиться. Но если всё же решимся, то просто так тоже уходить нельзя. Нужно будет законсервировать лагеря, попытаться сохранить всё то, что мы уже подняли на гору, ещё раз разметить тропу. Нужно будет оставаться здесь, я имею ввиду предгорья, а не возвращаться в Катманду. Летом подняться мы не сможем, но нужно будет поддерживать акклиматизацию лёгкими выходами, чтобы сохранить форму.

— Хреновый вариант — Выдал Фомин — Мне он не нравиться.

— Мне тоже — Честно признался я — Но я не закончил. Второй вариант — идти вопреки погоде, штурм «в лоб». Очень рискованный вариант, я вам скажу. И тем не менее у него тоже есть свои плюсы и минусы. Плюсы: шанс застать краткое окно и попытаться прорваться сразу. Это собственно всё, теперь только минусы. Крайне высокие шансы на катастрофу — уставшие люди, ухудшение видимости, лавины, срыв с гребня, неспособность поставить штурмовой лагерь и закрепиться на высоте. Почти «путь в один конец». Если всё же решимся, то только с жесткими правилами на подъёме. Время отказа — пятнадцать часов ноль ноль минут! Без обсуждений! Не дошли даже десяти метров до вершины за этот время — идём вниз; при ухудшении видимости меньше десяти метров или ветре свыше сорока метров в секунду — аварийный спуск. Минимальный вес рюкзаков: только кислород, минимум еды, ледорубы и всё! Строгое использование кислорода: постоянная подача на всем подъёме выше восьми тысяч метров; экономия — только при острейшей необходимости. Как видите, почти не возможный вариант.

— Значит всё зря? — Норсон сидел насупившись, как будто у него отобрали любимую игрушку

— Нет, я предлагаю гибридный вариант — Я разложил на столе ещё один план подъёма, который закончил буквально только что — Подняться во второй лагерь и ждать там. Штурм налегке, как только погода хоть немного улучшиться. Мы минимизируем пребывание в «зоне смерти», остаёмся более мобильно готовыми к короткому окну, шерпы же пойдут по возможности вперед и поставят предварительные депо, закрепляют страховочные верёвки. Шерпы выносят до места расположения четвёртого лагеря штурмовые палатки, запасные баллоны и утеплённые мешки, и уходят. В третий лагерь поднимается скелетная команда — не более двух человек, которые поддерживают сигнализацию и связь с лагерем номер два, дают отчёты о погоде. Это можно организовать с помощью сигнальных ракет, ну или спустятся они, как только заметят улучшение. Эти команды придаться менять каждые два дня, долго никто там не протянет. Дальше. Штурм налегке: как только видимость и ветер хотя бы чуть улучшаются — выход из лагеря два ранним утром с минимальным грузом; маршрут по предварительно закреплённым верёвкам; с высоты семь тысяч метров лёгкий кислородный режим (плавная циркуляция), на восьми тысячах — постоянная подача кислорода, при этом нужно будет иметь «запас на снижение» минимум пятьдесят процентов от расхода на подъём. Те же жесткие правила на подъёме, что и при штурме «в лоб»! Ни каких компромиссов — если кто-либо из альпинистов, включая шерпов, ощущает ухудшение состояния здоровья, — разворот; если расход кислорода превышает расчёт на двадцать процентов — разворот; если один член команды демонстрирует неврологические признаки (потеря координации, спутанность сознания) — немедленный спуск. Ставим эвакуационные маркеры чтобы при спуске или ухудшении видимости не сбиться с пути: сигнальные ракеты в третьем лагере, визуальные маркеры в снегу, запасные ленточки и указатели на ветру — всё для того, чтобы можно было найти путь вниз.

— Жестко, но если по-другому никак, то мы согласны! — перебил меня Фомин

— Я не закончил! — Я прожег Арсения взглядом, под которым бравый разведчик аж поёжился. Я был предельно серьезен и шутить не собирался — Есть и специфика подъёма на гору, в такую хреновую погоду. Запомните, в ветер и плохую видимость нельзя «бежать» — это приводит к потере сил и ошибкам. Пять-десять шагов — остановка, восстановить дыхание. При невозможности спуститься — рыть траншею в снегу, прятать палатки в снежный налёт, укреплять всем чем возможно, чтобы укрытие не снесло ветром. В таких убежищах можно снизить расход кислорода и выжить сутки-двое — но это уже рулетка. Рацион кислорода: экономить нельзя при сильной гипоксии. Резерв на спуск обязателен. Питание и тепло: в бурю — жидкая и калорийная пища маленькими порциями; не жалеть топлива на плавку снега — даже маленькая миска горячей воды меняет состояние. Нужно будет проверять конечности каждые тридцать минут, менять влажные перчатки, греть пальцы под одеждой. Если вдруг на подъёме срублюсь я, то тот лидер, кто меня заменит, должен запомнить главное — подавать спокойный, короткий и чёткий набор команд; нельзя давать надежд «ещё чуть-чуть» если объективные параметры против! Правила едины для всех, ни каких исключений! Усекли⁈

— Ты как будто всю жизнь альпинизмом занимался — Фомин восхищённо покачал головой, пристально меня разглядывая — Всегда поражался этому в тебе командир. На полюсах ты действовал уверенно, как будто был там уже ни раз, на этой горе тоже самое. Такого, что ты нам рассказал, наверняка ведь никто ещё не делал. Акклиматизации эти, гипоксии, кислород, влияние высоты, погода на горе…

— Нужно замечать детали и любые мелочи Сёма, а не красотами гор любоваться. Мы поднимались на разные перевалы и склоны Эвереста достаточно раз, чтобы сделать выводы! — огрызнулся я — А ещё я врач, и про организм человека и его возможности знаю побольше тебя!

— Вы несомненно рождены для этой работы, господин Волков, у вас талант — Норсон тоже не применил вставить свои «пять копеек» — Я слышал про ваши открытия, читал про вас в газетах, но никогда мне и в голову не приходило, как же трудно быть первым! Я восхищён!

— Тфу на вас! А ты чё, малой, в любви мне признаваться не будешь? — Я перевёл взгляд на Вилли, который смотрел на меня как на икону — Учти, я не из этих! И вообще, хватит мне дифирамбы петь, готовимся к выходу во второй лагерь, каждый пусть снова, а потом и ещё десять раз проверит всё, за что он отвечает. Если что-то будет не так, спрошу, как с полноценных!

Подготовка к выходу напоминала сборы перед боем. Каждый знал, что на кону не просто вершина, а сама жизнь. Шерпы, узнав о наших планах молчали, лишь редкое слово на непальском прорывалось сквозь завывание ветра. Идея им не нравилась, но они не возражали, они, в отличии от нас получали деньги за свой риск. Снег хлестал по брезенту палаток, а в свете лампы казалось, будто на нас падают тысячи белых пепельных искр.

Фомин сидел, нахмурившись, и вырезал из куска ткани очередной, я уже не помню какой по счету импровизированный чехол для кислородного редуктора — чтобы не обмерзал. Норсон, склонившись над ящиками, сортировал карабины и проверял метки на верёвках. Вилли пытался что-то записывать в блокнот, но от холода у него дрожала рука, и он махнул рукой:

— Да пропади оно всё пропадом… Лучше я пойду и помогу шерпам.

— Правильная мысль, — буркнул я, не поднимая головы. — Писать будем потом, если будет кому.

Я вышел наружу. Снег уже шёл стеной. Сквозь туман едва угадывались тёмные силуэты гор. Воздух был густой, как парное молоко, и пах металлом — всегда так бывает перед затяжным штормом. Где-то вдалеке грохотнуло, будто рухнул пласт льда.

Я обошёл лагерь, проверил натяжение верёвок на палатках, вкопал дополнительные колышки и вернулся внутрь, покрытый снегом с ног до головы.

— Всё держится, — сказал я. — Если не будет лавины, выстоит.

Фомин поднял голову:

— Думаешь, завтра выйдем?

— Завтра посмотрим, — ответил я. — Может, и выйдем, но только до второго лагеря. Если там прояснится — значит, гора нас пускает. Если нет — придётся играть по её правилам.

— А если не прояснится вовсе?

Я усмехнулся, не отрывая взгляда от карты:

— Тогда вернёмся вниз. Живыми. А гора подождёт. Она стояла до нас и переживёт всех, кто на неё лезет.

Фомин кивнул и затушил лампу. В палатке сразу стало темно и тихо, слышно было только, как ветер свистит между камнями. Где-то рядом шерпы пели — глухо, тягуче, будто убаюкивая саму бурю.

Ночь выдалась беспокойной. Ветер то утихал, то снова налетал с яростью. Палатку трясло так, что мы вжимались в стены, держась за стойки. Я слышал, как Арсений во сне тихо стонал — его мучили кошмары. У меня тоже звенело в ушах, во рту пересохло, а сердце било так, будто пыталось вырваться наружу.

На рассвете я вылез наружу. Гора спряталась — вся, до последнего метра. Белая мгла висела над ледопадом, солнце лишь изредка пробивалось тусклым пятном, но ветер стих. Это могло быть началом перемен — или затишьем перед ударом.

Я стоял, глядя в пустоту, и думал: идти или ждать? Каждая минута — минус сила, минус кислород, минус шанс. Но кто знает, может, именно в эту минуту вершина впервые за много дней открылась нам навстречу?

Я обернулся к палатке.

— Подъём! — крикнул я. — Проверяем снаряжение! Через час выходим к ледопаду. До второго лагеря дойдём — там решим, чего дальше.

И, будто в ответ, гора глухо загудела где-то в глубине — словно предупреждала: идите, но помните, кто здесь хозяин.

Мы двинулись в серую вату тумана, тихо, без лишних слов. Ледопад Кхумбу гудел как живой. Верёвочные перила обледенели, иногда приходилось сбивать лёд ударом плоской стороны ледоруба, чтобы зацепить карабин, металл примерзал к перчаткам. Карабины звенели, как ложки в солдатской столовой. Шерпы шли первыми, угрюмо, деловито. Анг Гонбу дважды останавливался, прислушивался — и мы стояли, как вкопанные, пока где-то выше не скатится шуршащая снежная мелочь по ледовой стенке. Тогда он кивал и шёл дальше.

К полудню белая пелена стала гуще, снег пошёл мягкими хлопьями, как манка. Видимости — на длину палки. На одном из мостов связанном из двух лестниц Норсон ступил слишком смело, и я успел только рявкнуть:

— Тише ты! Не на параде!

Лестница глухо бухнула, ушла на полпальца и тут же встала. Норсон на секунду застыл с широко распахнутыми глазами, судорожно держась за страховочный трос, потом выдохнул, глупо улыбнулся:

— Прошу прощения, сэр.

— Это для своего Уоддела оставь, — буркнул я — А для меня лучшим извинением будет, если ты мозги включишь! Ладно бы ты свалился, так лестницу чуть не скинул, ирод!

Ледник мы на удивление преодолели без проблем, даже в условиях плохой видимости. Лагерь один прошли, не задерживаясь: палатки припорошило, но всё держалось. На насте, перед крутым участком, сделали короткий привал. Я проверил у Арсения нос, его больное место — кровь не шла, глаза ясные. На всякий случай дал ему сделать три глотка горячего сладкого чая из термоса. Мы передохнули и двинулись дальше. Потом начался ад: на открытом участке ветер валил с ног, сбивал дыхание: ступени, перила, короткие переходы. «Десять вдохов — десять шагов», — я повторял про себя, как считалку, и вдруг заметил, что улавливаю ритм, будто снова иду сквозь бурю по торосам к северному полюсу. Организм, как старая собака, вспомнил команду.

К сумеркам ввалились во второй лагерь, как в окоп: быстро, чётко, молча. Шерпы первым делом принялись разгребать снег, заваливший палатки и проверять растяжки. Вилли, который в этот раз дошел сюда с нами, был отряжен в наряд по кухне, разжигать примусы и топить снег. Сейчас секретарь Уоддела сам на себя был не похож. Держался отлично, лицо решительное, в глазах не видно страха. Я проверил флажки — все на месте. Ветер был неровный, порывистый, но не злобный, зато снег лип к одежде будто намагниченный. Из-под Нупцзе доносился глухой рокот — где-то там ломало карниз. Мы с Фоминым заняли «метеостанцию»: барометр — на ящик, свеча рядом, карандаш в рукавице. Стрелка застывала на нижней границе приличий и, казалось, думала, не двинуться ли ещё вниз.

— До завтра доживём — будет понятно, — сказал я. — Ночь сидим все тут, утром отправим вперед две группы шерпов, в третий лагерь и на разведку четвёртого.

— Я пойду в четвёртый, — сразу сказал Анг Гонбу. — И Лакпа.

Я взглянул на его руки — сухие, крепкие. У этих двоих было то редкое спокойствие, которое горы уважают.

— Хорошо. Пойдёте вдвоём на разведку, — кивнул я. — Если дойдёте до площадки под четвёртый, кинете там палатку и один баллон. Маркируете тропу. Дальше — назад без геройств.

Вечером мы сидели в палатке над миской горячего супа, сваренного из концентрата. Вилли, закончив с готовкой, снова взялся за записи — чернил нет, карандаш скользит по влажной бумаге.

— Ты чего там всё строчишь? — Заинтересовался я — Для дневниковых записей долго. Книгу что ли?

— Да, — Вилли смутился — Пытаюсь написать. Описываю наш подъём во время бурана. Если мы вернёмся, это будет глава, которую мне не дадут напечатать. Скажут: невозможно.

— Тогда напишешь так, как будто это сон, — хмыкнул Фомин. — Сны редакторы любят.

— Сны любят те, кто спит, — буркнул я, потянулся к карте. — А мы пока бодрствуем. Книга — это конечно хорошо, Вилли, и ты её конечно напечатаешь, только не забывай про контракт. Твоя очередь наступит через год, после выхода моей. Но потом я её обязательно прочитаю, обещаю! Даже интересно, у кого лучше получиться!

Ночь была вязкая, как канифоль. Ветер к трём часам поджал хвост и стих. Снежная крупа барабанила по полотну мягко, убаюкивающе. Я вылез на минуту — проверить натяжение. Небо… не было неба. Была белая стена, в которой изредка проступало тусклое, как старое серебро, пятно луны. И вдруг на западной кромке — тончайшая, едва заметная трещинка. Не просвет — намёк на него. Я постоял, посчитал до ста и вернулся в палатку.

— Есть шанс, — сказал я, укладываясь. — Не окно, так щёлочка.

На рассвете мы подняли Анг Гонбу с Лакпой и двух шерпов, которым предстояло дойти до третьего лагеря и дежурить там две ночи. Ангу и Лакпою мы дали по лёгкой сумке: одна штурмовая палатка, набор анкеров, верёвка, один баллон, ленты, две ракеты. Поели, опять без аппетита — сладкий чай, горсть сушёного мяса. Перед тем как отдать шерпам баллон, я надел маску, дунул — регулятор шипнул ровно. Фомин проверил манометр, хмыкнул удовлетворённо.

— Маркируете каждые сто шагов, — повторил я. — Возвращаетесь сразу после полудня — даже если не дойдёте до самой площадки. Шторм накроет — роете нору, пережидаете тридцать минут, если не отпустит — назад. Никакого геройства!

Анг улыбнулся глазами:

— Никакого, босс.

Они ушли в молоко, растворились бесшумно, как тени. Мы остались — я, Фомин, Норсон, Вилли и трое шерпов. Ждать. Ждать — самое тяжёлое на любой высоте. Ждать и готовиться: мы смазали резьбы, разложили карабины по карманам, проверили запасные перчатки. Норсон прислушивался к воздуху, как охотничья собака. Фомин кашлял реже — то ли высота привыкла к нему, то ли он к ней.

К десяти часам над гребнем, где надо было ставить четвёртый лагерь, случилось странное: облачная кромка там вспучилась, как тесто над чугунком, потом осела — и вдруг оторвалась тонкая полоска неба, светло-синяя, будто выцветшая лента. Мы одновременно подняли головы.

— Смотрите, — сказал Вилли, шепотом, затаив дыханием.

Я проверил барометр. Стрелка поднялась вверх на полделения. Это немного, но это уже что-то!

Оба шерпа отправленные на разведку вернулись около трёх часов дня. Уставшие, белые от инея, довольные. Анг положил на ящик ободранный карандаш и кусок бумаги — схему.

— Дошли, — сказал он. — Площадка узкая, три на пять метров. Лёд крепкий. Палатку поставили и вкопали, анкеры держат. Один баллон там. Маркеры — через сто шагов. Ветер наверху гуляет, но бьёт порывами.

— Молодцы, — сказал я. — Сейчас кушать и спать два часа. Вечером — совет. Примем решение.

Они ели и клевали носом — устали они просто адски. Мы с Фоминым сидели над картой и молчали. У каждого в голове — свои цифры, свои черти. Арсений переживает за оборудование, оставленное наверху, я вообще никак не могу собрать вихрь мыслей в кучу. Лёгкое улучшение погоды, это что? Признак нового окна, или просто гора с нами играет, заманчивая жертву наверх? Норсон смотрел на меня, как на рубильник: дерни, и свет зажжётся, не дерни — будет тьма.

В пять часов вечера мы снова собрались в палатке.

— Слушайте внимательно. Барометр подрос, ветер сдвинулся на запад, облака держатся, но дают «дырки». Четвёртый лагерь стоит, тропа размечена. Решение такое: штурм налегке — завтра. Выход — в полночь. Состав — я, Фомин, Анг. Резерв — Лакпа и Норсон ждут в лагере три, готовые встретить нас и страховать спуск, ну или заменить нас, если кому-то станет плохо. Вилли остаётся здесь, в лагере два.

— Принято, — коротко сказал Фомин. — Время и точки возврата?

— Без изменений: пятнадцать ноль ноль. Не на вершине — разворот. Ни на какие «ещё десять шагов» не покупаюсь. Резерв кислорода — пятьдесят процентов. Любые неврологические симптомы — сразу вниз. По погоде — видимость меньше десяти метров или ветер больше сорока — спуск без героизма. Маркеры будут вам маяками.

— А если окно сомкнётся? — спросил Вилли.

— Тогда уходим в четвёртый лагерь, греем воду, считаем до тысячи и снова смотрим на небо, — сказал я. — Но на завтра у нас больше шансов, чем было за всю неделю. Гора дала знак — наша очередь ответить.

Я поднялся и вышел. Посмотрел на вершину. Над гребнем снова заблестела выцветшая лента неба и тут же затянулась, словно кто-то натянул штору. Я стоял, слушал хруст снега под обувью и думал, как просто было бы сейчас сказать: «Нет, не идём». Просто — и неправильно.

Остаток вечера мы провели, как положено перед штурмом: раскладывали вещи по карманам так, чтобы вслепую достать нужное; делили карабины на «быстрые» и «надёжные»; поручили Лакпе и Вилли разбудить нас, строго в отведенное время. Анг молча точил кромки кошек короткими чёткими движениями, как брадобрей нож. Норсон ходил по лагерю и повторял наш план, будто молитву: «полночь… маркеры… пятнадцать ноль ноль… вниз…»

Когда стемнело, ветер снова попытался нас убедить, что мы с ума сошли. Подул неровно, швырнул пригоршню колючего снега в тент и убежал в сторону седловины. Мы легли, зная, что спать не будем. Я всё-таки задремал — на десять минут, не больше. И во сне увидел вершину — как её видят редко: не злую, не холодную, а просто высокую. Я будто летал над ней, как птица. Надеюсь этот сон не намёк, что моя душа скоро улетит в небеса?

Когда Вилли тронул меня за плечо, я тут же открыл глаза. Волна адреналина накатила на меня, отгоняя усталость и сон. Я сел, натянул куртку, встал. В палатке мы двигались тихо и быстро, как люди, делающие то, для чего родились.

— Пора, — сказал я.

Фомин кивнул. Анг улыбнулся.

Снаружи ночная гора молчала, ветра не было. Мы пристегнули карабины к первой верёвке и шагнули в темноту, туда, где заканчивается воздух.

Глава 20

Мы шли молча, освещая путь единственным фонарем — крошечная газолиновая лампа в жестяном корпусе давала узкий, дрожащий конус света. Снег под ногами хрустел, воздух был неподвижен. Каждый вдох вызывал боль, как удар ножа в грудь. Кислород мы пока не подключали, берегли.

Первая часть подъёма шла по склону, где ветер выгрызал ледяные карнизы и обнажал старые трещины. Не останавливаясь, мы минули третий лагерь, из которого нам приветливо помахали руками ночевавшие там шерпы. Норсон и Лакпа, идущие позади, отстали в темноте, остановившись у отведенной им точки. Я знал, капитан хотел бы пойти на вершину с нами, но как дисциплинированный военный он выполнил приказ, оставшись в третьем лагере страховать штурмовую группу. Возможно у него ещё будет шанс, если не повезёт нам…

Мы шли осторожно, проверяя каждый шаг. На высоте семи с половиной тысяч метров дыхание уже напоминало работу кузнечного меха: вдох — хрип, выдох — свист, и снова вдох. Каждые десять шагов мы останавливались, не глядя друг на друга, просто стояли, слушали гул крови в висках.

— Подключаем аппараты — Наконец не выдержал я — Идём в режиме экономии. Следите за расходом кислорода!

— Я пока не буду включать — Отозвался Анг — Я могу ещё потерпеть босс, побережем мой баллон.

— Смотри по самочувствию, — Не стал спорить я, прилаживая ледяную маску к лицу.

Я сейчас завидовал шерпу черной завистью. Казалось, он дышит нормально, тогда как у меня уже плыли черные круги перед глазами из-за нарастающих симптомов гипоксии. Анг нес на себе аппарат с двумя баллонами кислорода, рюкзак с припасами и третий, запасной баллон, при этом будто не чувствовал тяжести груза, которая с каждым метром высоты давила на плечи всё сильнее и сильнее. Закрепив маски, мы продолжили путь.

Анг шёл первым — лёгкий, как тень, он будто чувствовал склон под ногами. Фомин шёл за ним, сгибаясь под тяжестью рюкзака, но упорно, без слов. Я замыкал цепь, следя за верёвкой, за дыханием обоих, за тем, чтобы страховочная линия не провисала и не натягивалась слишком резко.

На отметке примерно восемь тысяч сто метров, возле одинокой парусиновой палатки, которую вчера установили шерпы, нас настиг рассвет. Сначала — просто сероватое свечение на востоке, потом розовые полосы на облаках, и вдруг — солнце, ледяное, ослепительное, словно его выжгли в небе паяльником. Гора впервые за несколько дней показала вершину. Она была близко — и бесконечно далеко. Казалось, протяни руку — и дотронешься, но между нами лежала целая вечность. Мои ноги уже отказывались идти вперед, а палатка, в которой нет ветра, установлен газолиновый обогреватель и есть запасной баллон с кислородом, буквально манила, предлагая сделать небольшой привал и отдохнуть. Только я знал, что поддаваться этому соблазну нельзя. Если остановиться — потеряешь время, а вместе с ним и свой единственный шанс. Да и отдохнуть не получится, на такой высоте сидеть на месте, это понапрасну тратить последние силы, которые есть ещё в организме. «Зона смерти» не зря так называется, здесь невозможно почти ничего: жить, спать, есть — люди тут временные и незваные гости, которым тут не рады.

— Ещё немного, — выдохнул Фомин. — И всё.

Я посмотрел на него — глаза красные, губы потрескались, но в зрачках — живое пламя.

— Не всё, — прохрипел я. — Всё будет, когда спустимся. Отключаем начатый баллон и оставляем здесь. На обратном пути заберём. Каждому проверить новый баллон, включаем кислород на постоянную подачу. Анг, тебя тоже касается! Следите за показанием манометров!

На восьми тысячах двухстах метров ветер налетел внезапно, как удар. Воздух зазвенел, снег зашелестел, как шёлк. Мы прижались к склону. Анг махнул рукой, показывая вперёд: дальше был узкий гребень, справа пропасть, слева — лёд, срывающийся в облака. Идти без страховки по такому месту во время ветра было смертельно опасно.

Мы сместились ближе, пережидая порыв, проверили карабины. Кислород в баллонах шипел чуть громче — мороз сжал редукторы. Каждое движение требовало воли: пальцы плохо слушались, мысли текли вязко.

Почти десять минут мы пролежали в снегу, пока ветер немного не утих. Десять минут драгоценного времени и кислорода! Если такие остановки будут ещё, нам не дойти!

Фомин шёл всё медленнее. Его дыхание становилось рваным, неровным — будто каждый вдох требовал усилия, сравнимого с подъёмом на перевал. Я заметил, что он часто трогает шланг, ведущий от редуктора к маске.

— Всё в порядке? — крикнул я сквозь ветер, но ответ был неразборчив.

Я подошёл ближе. Из-под резинового шланга вырывался иней — тонкая струйка белого пара.

— Чёрт, редуктор обмерзает! — Фомин сорвал маску, глотнул воздух и сразу согнулся, хватаясь за грудь. Лицо посерело.

Я сорвал варежку, попробовал повернуть вентиль — бесполезно, металл задубел. Кислород не шёл.

— Анг! — закричал я, перекрывая вой ветра. — У него отказал редуктор!

Шерпа обернулся мгновенно. Одного взгляда хватило — он всё понял. Молча снял с себя запасной баллон, но я остановил:

— Нет! Этот нужен наверх. Уведи его вниз. В лагере разберёшься с редуктором. Если не оживишь — спуск до третьего, понял? Спаси его, я тебя очень прошу!

Анг кивнул, подхватил Фомина под локоть. Тот пытался возразить:

— Нет, я дойду… ещё немного…

— Кончай геройствовать! — рявкнул я. — Приказ! Назад!

Он хотел что-то сказать, но не смог — губы посинели, глаза затуманились. Анг отстегнул карабин от общей верёвки, перевёл дыхание и коротко кивнул мне. Я снял запасной баллон с его аппарата, и шерп закрепил его у меня на спине вместо оставленного в четвёртом лагере. Там, куда они спустятся есть полный баллон и два использованных наполовину, им должно хватить, а мне запас кислорода, как бы это глупо не звучало, нужен как воздух.

В следующую секунду они уже начали спуск — медленно, шаг за шагом, исчезая в белёсой мгле, где ветер рвал снег, как бумагу. Шерп поддерживал Фомина под руку.

Я остался один. Ветер усиливался, резал лицо иглами льда. Барометр, прикреплённый к лямке рюкзака, дрожал стрелкой — давление падало. Гора передумала пускать нас на верх.

Над головой быстро бежали облака, и солнце исчезло, словно кто-то погасил лампу. Мир снова стал серым, плоским. Кромка гребня — узкая, как лезвие ножа, — уходила вверх. Я проверил манометр — половина запаса кислорода. Хватит на три часа, не больше. Этого может хватить… если не будет шторма.

Я подумал о Фомине — жив ли он там, ниже? Но останавливаться нельзя. Назад — значит всё зря, значит потерять всё, на что было потрачено столько сил и нервов. Вперёд — значит, может быть, войти в историю… или раствориться в этой белой бездне навсегда.

Я затянул ремни, проверил карабин, включил кислород на полную подачу и пошёл дальше — туда, где ветер свистел, как сабля, а снег уже шёл горизонтально. Каждые десять шагов я повторял про себя, как заклинание:

«Ещё немного. Только немного. Ещё вдох. Ещё шаг»

Ветер усиливался. Мир вокруг превращался в сплошной поток снега и света. Но я шёл. Забыв про всё, что я сам же говорил своим друзьям и команде. Я должен дойти!

Шаг за шагом гребень сужался, и каждый шаг становился всё более безумной ставкой. Ветер не просто дул — он рвал снег с поверхности, рвался по гребню так, будто хотел снять с него всё живое. Я шёл, вбивал анкера, цеплял к ним страховку и двигался дальше, я думал только о том, как правильно поставить кошку, куда вонзить ледоруб, какой ноге доверить следующий шаг.

В какой-то момент под правой ногой хрустнуло — не лед, а что-то тонкое и ненадёжное. Я почувствовал, как снежная корка соскользнула, и нога провалилась чуть ниже, в холодную пустоту, которая сразу попыталась меня втянуть. Казалось, время растянулось: секунды превратились в толстые капли, которые тянутся долго и медленно. Я успел связать в голове картинку: правая нога вхолостую, левая ступня стоит на краю — и дальше ничто.

Крик не вышел — он застрял у меня в горле липким удушьем, от которого я чуть не выплюнул свои легкие. Инстинкт сработал мгновенно: резко дернул за ледоруб, который был в левой руке, и, не думая, кинул правую руку к тросу. Карабин, который висел у пояса, дернулся, верёвка натянулась — и остановила меня. Я повис.

Падение остановилось, но не закончилось — я висел на верёвке, кислородная маска и лицо забиты снегом, правое бедро ушиблено, левое колено болело, сердце бешено колотилось, а свет в глазах плясал и норовил потухнуть навсегда. Рука скользнула по льду, ледоруб вырвался из перчатки и полетел вниз, через секунду повиснув на петле, прикрепленной к запястью. Я схватился второй рукой за верёвку, которая теперь была единственным мостом между мной и смертью.

Каждый вдох был как пытка. Я попытался привести дыхание в ровный ритм, но лёгкие не слушались; сознание начало меня подводить — обрывки голосов из далёкой жизни, запах табака, лицо мамы… Это были галлюцинации, признак гипоксии — сладкие и смертельно опасные, потому что обещали отдых.

Манометр на маске мигнул — стрелка упала. Редуктор работал, но давал не тот ровный поток, который требовался; мороз облила редуктор инеем, и под нагрузкой несовершенная система дала сбой. Я понял, что, если сейчас не смогу стабильно подключиться — попросту умру. Замерзшие руки едва держали страховочный трос, пальцы почти не слушались. Я выкрутил голову, и увидел, как под поверхностью снега, в трещине шевелится белое чудовище, разевая свою пасть и облизываясь. Очередная галлюцинация, только в этот раз до чёртиков страшная! Я почувствовал, как холод стягивает кожу, как пальцы немеют.

В голове была одна мысль: не сдаваться. Я собрал оставшиеся силы, облокотился на ледоруб, вонзил его рёбра в плотный лёд, с силой, пинком воткнул кошку правой ноги в склон и, рывком, подтянул корпус на гребень.

Вкус крови в горле, в глазах — белёсая муть. Рука судорожно схватила ледоруб, губы посинели. Я слышал, как где-то далеко, как в другом мире, глухо шуршит снег, и — вдруг — крик: не мой. Сердце подпрыгнуло. Я повернул голову — в долине света брезжило что-то похожее на фигурку. Где-то там, далеко внизу или вверху (в этот момент я уже не разбирал направления), кто-то отзывался.

Я вспомнил правило, которое сам же диктовал днём: «Если кто-то демонстрирует неврологические признаки — разворот». Но сейчас было не время читать свод правил — нужно было действовать. Я повозился в снегу, устроил себе тыльную опору и огляделся: верёвка не порвалась, оставшийся анкер держался, но положение моё было не устойчивым, если я сейчас займусь редуктором и баллоном, я точно сорвусь снова, а значит надо закрепиться, несмотря на глюки, что меня посещают. Это всё нереально вокруг! Я зарычал, снял непослушной рукой с пояса очередной анкер и вонзил его в лёд.

Как будто через вату я услышал голос. Не Фомина, не Анга. Тот голос был внутри: голос самого себя, сухой, ровный, тот, от которого зависит всё. Он приказал: забей костыль, закрепи карабин на двойной петле, привяжись к дополнительному анкеру, прочисти редуктор от инея, включи запасную подачу. Я медленно двигался, будто через густое тесто: пальцы плохо слушались, но всё же слушались. Я снял перчатку — и она прилипла к коже, как к стеклу. Рука покалывала; мороз уже взялся за кончики пальцев.

Запасная подача заработала — хрип, короткий вдох, и вдруг мир стал чуть ярче. Я выдохнул, слёзы смешались со снегом на щеках. На меня накатила злость от своего бессилия. Я чуть на ровном месте не сдох, а сейчас сижу и реву, как маленькая девочка, жалея себя несчастного! Собрав последние куски достоинства и воли, я встал и перешел по остатку гребня — медленно, тщательно, ставя каждые шаги так, будто от этого зависела не только моя жизнь, а баланс всей этой гребанной горы.

Когда я достиг площадки перед вершиной, ноги мои дрожали, едва выдерживая вес тела. Сердце било так быстро, что казалось, выскочит наружу. Я поймал себя на мысли: «Если сейчас я остановлюсь — всё кончится здесь. Но если я пойду — возможно, я дойду и упаду на обратном пути». И всё же — что есть жизнь в человеке, если не стремление довести начатое до конца?

Я поднялся ещё на несколько метров и вдруг понял, что больше не вижу ничего, что было бы выше меня. Под моими ногами раскинулись Гималайские горы и их пики. Я поднялся на Эверест!

На вершине я не прыгал и не кричал. Просто стоял и дышал — коротко, экономно, как вор, пробравшийся в чужой дом. Руки дрожали не от восторга, а от холода и истощения. Ветер срывал с гребня ледяную пыль, шуршал в по капюшону пухового комбинезона, и всё равно было слышно, как истерично стучит сердце.

Я вытащил из нагрудного кармана маленький полотняный флажок — три полосы, сшитые наспех в Катманду, с пришитым к раю уголком непальского красного. Я разгрёб наст рукой и положил ткань на вершину, вбив по краям четыре анкера, а затем снова засыпал снегом. Возможно так этот знак моего триумфа сможет протянуть на вершине до прихода следующих людей, по крайней мере я на это надеюсь. Рядом закопал в снег гильзу от сигнальной ракеты, запечатанную воском. В ней была записка, написанная по-русски и по-английски: «Мы были здесь. Волков и Фомин!». Эту гильзу я подготовил заранее, и пусть Арсений не дошел, но он достоин того, чтобы его имя осалюсь на Вершине Мира. Место гильзы в кармане занял камешек — чёрный, гладкий — доказательство самому себе, что я сделал почти невозможное.

Манометр показал опасные цифры: запас падал быстрее, чем хотелось. Я огляделся — не ради созерцания, а, чтобы запомнить линию спуска: где кряж темнее, где ветер «приглаживает» карниз, где сходятся маркеры. Видимость схлопнулась на глазах: солнечное окно исчезло. С запада шёл вал облаков — быстрый, лохматый, хищный. Всё ясно: ещё пять минут — и меня здесь уже не должно быть.

Я включил в голове «режим машины». Руки — проверка пряжек. Ноги — шаг, перенос, шаг. Маска — два коротких вдоха, один длинный выдох. Ни одного лишнего движения.

Первый обрыв гребня прошёл почти на автопилоте, но дальше гору будто перекосило: порыв так шарахнул по спине, что меня присадило, и я животом лёг на снег. Сквозь вой ветра услышал собственный рык — звериный, чтобы не дать себе опять впасть в отчаяние. Я дождался, когда порыв пройдёт, и пополз на кошках, удерживая центр тяжести над рёбрами льда. Лицо обожгло морозом, а в правой руке начали болеть обмороженные пальцы, чёрт бы их побрал. Остановился на пол-минуты: согнул-разогнул кисти, сунул пальцы под подмышки — и дальше.

На узкой полке меня чуть не сдуло вместе с настилом: карниз «дышал», как парус. Я воткнул два анкера в старый лёд, связал их «усами», перестегнул карабин и лишь после этого рискнул перейти на следующую ступень. В этот момент я впервые за день позволил себе мысль: «Ещё жив». И сразу же — как отщёлкнутый предохранитель — «Не расслабляйся!».

Где-то ниже сверкнула неприметная искорка — ракетница! Красная точка растворилась в молоке и снова вспыхнула. Наши. Значит, Анг с Фоминым добрались до третьего лагеря и ждут. Эта мысль согрела лучше спирта. Я ответил зелёной — коротко, экономно — и продолжил спуск.

Чем ниже, тем злее становились ветер и снег — колючая крупа забивала щели маски, скрипела на зубах. Несколько раз приходилось сидеть на коленях, вдавленным в склон, и согнувшись в три погибели, пока порывы ветра не проходили. Я читал маркеры почти вслепую, перчаткой ощупывая вбитые в наст ленты: одна, другая, третья… На четвёртой ленте — знакомая парусиновая палатка, наполовину занесённая. Я нырнул внутрь — на три минуты. Ножом срезал с редуктора ледяную корку, сменил баллон — и снова наружу.

К третьему лагерю я пришёл комком льда. Анг и остальные шерпы встретил меня молча, просто подхватили под руки, и почти занесли в палатку. Я заметил взгляд Норсона, когда меня проносили мимо. На лице сурового капитана застыло выражение огромного облегчения. Под ногами капитана сверкали стрелянные сигнальные гильзы от ракетницы. Много гильз!

В палатке лежал Фомин, закутанный, серый, но в глазах — злость и жизнь.

— Жив? — прохрипел он.

— Не знаю, — попытался я усмехнуться. — Если всё это не бред из-за горняшки, то жив.

— Ты сделал это⁈ — Фомин и заглянувший в палатку Норсон нетерпеливо уставились на меня.

— Да, чёрт возьми, сделал! — Я с трудом рассмеялся — Я был на вершине! Флаг и записка закопаны там в снегу, если кто-то сомневается, то пусть поднимется сам и проверит!

— Мы все видели твою ракету — Покачал головой Норкс — Ты стрелял с вершины, так что никто не сомневается, мы просто хотели услышать это от тебя. Поздравляю!

Меня напоили горячим чаем, попутно расспрашивая о восхождении и готовясь к спуску. Ветер — по звуку растёт. Значит, никакой задержки: через десять минут — вниз.

Проверили друг друга: пальцы, носы, уши — всё на месте, но изрядно подморожено, будем надеяться, что отрезать ничего не придаться. Остатки кислорода отдали Фомину, он едва держался на ногах. Анг короткими, точными движениями перетянул стропы на моём рюкзаке, провёл ладонью по моим кошкам — проверил застёжки и заклёпки, удовлетворенно кивнул головой, мол всё нормально, и мы снова вышли в ревущий белый кошмар. Гора, приняв нас наверху, теперь пыталась отыграться на спуске.

Глава 21

Шторм встретил нас так, будто гора решила взять реванш. Ветер выл, как зверь, срывая палатки за нашими спинами, и швырял нас в снег. Мы шли вниз цепочкой — я впереди, за мной Фомин, потом Анг, Норсон и остальные шерпы. Видимость — не больше пяти шагов. Снег летел горизонтально, обжигая лицо ледяными иглами. Лампы давно погасли — свет все равно не пробивал эту белую стену.

Каждый шаг был как бой. Ледоруб — вбить, ногу — поставить, тело — перенести. Верёвка между нами натягивалась и снова провисала. Я слышал, как где-то позади кто-то срывается — короткий крик, треск, и снова тишина, только вой ветра. Сердце обрывается — потом голос Анга, глухой, уставший, но дарящий надежду:

— Всё в порядке! Идём!

Мы шли вслепую, ориентируясь на старые флажки, которые снег уже почти похоронил. Иногда я находил их руками, когда пальцы натыкались на обледеневшую ленту. Иногда — по памяти: на этом участке тропа делает изгиб, там — ледяной гребень, чуть правее — трещина. Но сейчас всё было не так. Всё исчезло под новой бурей.

Через час спуска ветер ударил, с другой стороны. Гребень, по которому мы шли, начал осыпаться — целые куски настов летели вниз, в туман. На этом участке нужно было спускаться вниз, и мы расцепили страховку, и поэтому чтобы удержаться на месте, мы с Фоминым бросились на снег, вцепившись ледорубами в лёд и камень. Один из шерпов не успел — его силуэт мелькнул на краю и исчез в молоке. Ни крика, ни звука. Только ветер, и обрыв, глотнувший человека, как горсть снега. Я замер, глядя вслед погибшему шерпу. Погибшему, это без сомнений, даже если он и пережил падение, помочь мы ему ничем не сможем. Я не помнил его имени, но он был частью моей команды, и у меня кольнуло от тоски сердце. Первая потеря, и тогда, когда мы уже на финишной прямой, совсем не далеко от спасения!

— Идём! — крикнул я, перекрывая шторм. — Быстрее вниз!

Мы начали спускаться на верёвках, используя старые анкеры, которые ставили ещё на подъёме. Некоторые пришлось заново забивать — старые вырывало порывами ветра. Металл был такой холодный, что даже через рукавицы кожа к нему липла.

Фомин держался молодцом, хотя я видел — его глаза стекленеют, движения становятся вялыми.

— Арсений, держи дыхание ровно! Не думай о руках, не думай о ногах, просто иди! — кричал я, но он уже не слышал. Всё внимание — на спуск, на шаг.

У подножия гребня мы остановились — дальше идти было невозможно. Поток ветра выдул снежный мост через трещину. Пришлось искать обход. Я отправил Анга и одного шерпа влево — они ползли по склону, цепляясь кошками за лёд, пока мы страховали их. Минут через двадцать они нашли место, где можно было перебросить верёвку. Мы шли по ней, по одному. Под ногами будто хрустел воздух — так тонко натянулась ледяная корка.

Когда трещина осталась позади, я понял, что пальцы рук больше не чувствую. Ладони — словно деревянные, лицо жгло, губы лопнули. Дыхание стало тяжёлым, грудь сжимала стальная лента.

— Ещё немного! Лагерь близко! — кричал Анг.

Он теперь шёл первым, нес посох с прикреплённой тряпкой, как знамя — единственный наш ориентир во тьме. Когда наконец из-под снега показалась вершина палатки второго лагеря, никто не проявил ни каких эмоций — сил радоваться у нас уже не осталось.

Я вглядывался в снежную пелену, там едва угадывались под слоем снега очертания палаток. Вторая площадка! Мы почти дошли.

Но радость длилась секунды. Сквозь вой ветра донёсся низкий, глухой гул — сначала будто из недр горы, потом всё громче и ближе. Земля под ногами дрогнула. Воздух стал густым, как вода.

— Лавина! — закричал кто-то, но крик утонул в реве.

Мы увидели, как из-за гребня, метрах в ста выше лагеря, сорвалась белая волна — сначала узкая, потом растущая, как взбесившееся море. В секунды она захлестнула склон.

Палатки взлетели в воздух, как тряпичные игрушки. Снежный поток ударил с силой пушечного залпа, сметая всё на своём пути.

— Назад! Ложись! — крикнул я, вжимаясь в снег.

Мир исчез. Только рёв, холод, и ощущение, будто кто-то придавил грудь всей массой горы. Снег бил по спине, по голове, рвал одежду. Казалось, всё кончено. Потом — тишина. Долгая, вязкая.

Я вынырнул из снежной каши, задыхаясь, выдирая себя наружу. Вокруг — ничего. Где был лагерь, теперь лежала гладкая белая плита. Ни палаток, ни людей. Только обломок мачты, торчащий под углом.

— Вилли! — заорал я, не узнавая собственного голоса. — Вилли! Анг!

Ответа не было. Лишь ветер стонал над горой. Фомин, окровавленный, подполз ко мне, выплевывая розовый снег изо рта:

— Там всё смело… я видел… — он не договорил.

Впереди снег вспух горбом, а потом из-под него показалась голова Анга. Шерп выбирался из снега тяжело, как медведь из берлоги после долгой спячки. С виду шерп никак не пострадал, только его налитые кровью глаза блестели безумным блеском. Я обернулся назад и не увидел больше никого. На склоне мы остались втроем. Позади нас, там, где шли оставшиеся шерпы и капитан Норсон, из снега торчала только страховочная верёвка.

Не говоря друг другу и слова, мы втроём — я, Фомин и Анг — начали рыть снег руками, ледорубами, всем, что было. Снег спрессовался, как камень. Каждый сантиметр давался с боем.

Через минуту откопали Норкса, капитан был жив и даже в сознании, только его правая рука висела безжизненно, явно сломанная. От шока Норсон не чувствовал боли, он судорожно хватал воздух перекошенными, синими губами. Оставив капитана приходить в себя, и ориентируясь по страховке, мы тут же приступили к дальнейшим раскопкам.

Все шерпы нашей группы выжили, только последний, замыкающий был без сознания, пролежав под снегом дольше всех. В себя я его привел совсем не медицинскими методами. Нашатыря или чего-то подобного у меня под рукой не было, и я хлестко надавал ему пощёчин, ладонью в заледенелой перчатке. Заметив признаки возвращающегося сознания, я развернулся и на предельной скорости бросился к тому месту, где недавно стоял наш лагерь.

Почти час мы рыли снег, не обращая внимание на творящуюся вокруг снежную вакханалию. Используя обломки шеста от флага как лавинный щуп, и ориентируясь по памяти, мы пытались откапать погребенных под лавиной товарищей. Под снегом находили обрывки палаток, кухонные ящики, одеяла. Время тянулось бесконечно. Через двадцать минут спасательных работ послышался крик Анга:

— Здесь что-то есть!

Мы бросились к нему. Из-под снега показался мешок — под ним человек. Шерпа Тензин. Он дышал! Слабое, едва ощутимое движение груди. Мы откопали его полностью, растёрли, влили глоток спирта из фляги. Он открыл глаза и прошептал:

— Свет… потом… темнота… и вдруг гора упала…

Больше он ничего не сказал. Мы уложили его в уцелевшую часть палатки, включили кислород. Но через час он умер — тихо, будто заснул.

Вилли мы наш минут через сорок. Он лежал лицом вниз, глаза открыты, но пустые. Рядом — два шерпа, сросшиеся в ледяном объятии. Их завалило мгновенно — они даже не успели вытащить головы из палатки.

Мы стояли над ними молча. Слёзы замерзали, не успев скатиться. Анг, не говоря ни слова, сложил ладони и прошептал молитву. Ветер подхватил её, унёс вниз, туда, где острыми ледяными клыками оскалился ледопад. И будто услышав его молитвы, порывы ветра вдруг стали слабее, снег, ещё минуту назад летящий горизонтально, и зло жалящий лицо, вдруг повалил с неба медленными, густыми хлопьями.

Когда ветер стих, вокруг лагеря стояла жуткая, звенящая тишина. Ни одного движения. Вторая площадка была уничтожена полностью. Из стоящих там палаток уцелела половина одной.

Мы остались на голом льду, среди обломков. Ни еды, ни топлива, ни укрытия от непогоды.

— Надо уходить, — сказал я хрипло. — Здесь нам оставаться нельзя. Переждем ночь и сразу вниз!

— Нельзя бросать тела, — возразил Фомин.

— Мы не бросаем, — я кивнул. — Мы вернёмся. Если сами выживем. Передохнём немного, и уходим!

Мы отошли подальше от останков второго лагеря и лежащих там трупов и соорудили импровизированное укрытие из обломков ящиков и полога порванной палатки. Завалили его снегом, сделали маленькое отверстие для выхода дыма и попытались зажечь газолиновую лампу, которую использовали для освещения — но фитиль не горел. Тогда Анг не говоря и слова ушел к месту где мы положили своих погибших товарищей, и вернулся назад со срезанной с тела Вилли курткой. Он разорвал её на лоскуты и поджог, и мы разогрели немного снега, чтобы получить воду.

Ночь прошла в полудрёме. Холод был такой, что наша промокшая от растаявшего снега и пота одежда звенела, как железо. Мы сидели, прижимаясь плечами, и слушали, как трещит склон — гора двигалась, дышала, словно предупреждала: ещё не всё.

Под утро я выбрался наружу. Снег осел, и впервые за долгое время над нами показались звёзды — холодные, равнодушные.

Я посмотрел туда, где был лагерь, где лежали Вилли и погибшие шерпы. Вчера гора забрала свои первые жизни, почувствовала человеческую кровь и, как настоящий людоед, она на этом не остановиться. Ещё сотни альпинистов погибнут на её склонах, пытаясь подняться на вершину, или спуститься с неё. Со временем, её склоны превратятся в кладбище и будут усеяны телами несчастных, которым не повезло. Их даже невозможно будет оттуда убрать, никто не будет рисковать живыми, чтобы спасти мертвеца. Некоторые из трупов даже станут ориентирами на пути к заветной цели. Но не наши товарищи!

— Простите, ребята, — сказал я тихо. — Мы сделаем всё, чтобы вы не пропали зря.

Когда солнце поднялось, мы начали спуск. Тяжело, медленно, через разбитые лавиной участки. Первые сотни метров вниз дались тяжело. Склон после лавины представлял собой сплошное месиво из перемолотого снега, льда и обломков оборудования. Тропа, по которой мы поднимались всего несколько дней назад, исчезла полностью. Казалось, гора стерла память о нас, как следы на снегу.

Мы шли медленно, осторожно проверяя каждый шаг. Капитана Норкса пришлось обвязать верёвками и вести между двух шерпов, как ребёнка. Его правая рука была плотно зафиксирована шинами из обломков флага и ремней, но каждая кочка, каждый рывок верёвки отзывались на его лице судорогой боли. Он не жаловался — только время от времени тихо стонал и сжимал зубы, чтобы никто не услышал.

Фомин шёл рядом, подстраховывая, проверяя карабины. Сам он выглядел плохо — лицо осунулось, губы растрескались, глаза воспалены от ветра, но упорно продолжал идти. Я шёл впереди, пробивая путь ледорубом, проверяя наст и отыскивая старые отметки. От былых перил и лестниц мало что осталось: верёвки порваны, опоры обледенели, а лестницы сдвинуло и перекосило лавиной.

Перед ледопадом нас ждала первая серьёзная преграда. Огромные глыбы льда, что ещё вчера стояли неподвижно, теперь легли хаотично, перегородив дорогу. Некоторые трещины ушли в пустоту, и из них доносился гул воды. Под нами жила гора — дышала и скрипела.

— Придётся прокладывать новый ход, — сказал я, втыкая ледоруб в кромку. — По старым мостам нельзя, всё нестабильно.

— Мы не успеем до темноты, — ответил Фомин.

— Значит, не будет темноты. Будет работа, пока не спустимся, — сказал я.

Мы начали по сантиметру прокладывать путь. Анг шёл первым — лёгкий, как тень. Он забивал ледобуры, проверял прочность ступеней. Я следовал за ним, крепил перила. За мной шёл Фомин, потом Норкс, которого двое шерпов спускали на верёвке, буквально сантиметр за сантиметром. Иногда капитана трясло от боли, но он всё равно пытался идти сам, отказываясь от помощи.

— Капитан, не геройствуйте, — сказал я, придерживая его. — Сейчас от вашей храбрости никому легче не станет.

— Если я упаду, не тормозите, идите без меня — хрипло ответил он. — Одним трупом на горе будет больше, и всего-то. Вы сами едва идёте, если погибните из-за меня, никому лучше не будет.

— Молчите, сэр, — сказал Анг. — На этой горе такие слова зовут смерть.

К полудню небо начало проясняться. Сквозь туман пробилось солнце, и ледопад блеснул, как хрустальный лабиринт. Это облегчило путь, но одновременно сделало его опаснее: под лучами верхний наст подтаивал, и трещины начинали «дышать». Один раз под Фоминым ушла ледяная кромка — он успел повиснуть на верёвке, но ногу сильно ударило. Ещё немного — и его пришлось бы нести, как Норкса.

Самым страшным был участок, где старый снежный мост над трещиной провалился. Мы соорудили переправу из двух лестниц, найденных среди обломков. Я первым переполз по ней, ощущая, как каждая перекладина жалобно поскрипывает. Снизу тянуло ледяным дыханием бездны. Потом переправляли капитана — его пришлось буквально спустить, подвесив на верёвках, как груз. Один из шерпов соскользнул, но Анг успел схватить его за страховку. Верёвка натянулась так, что обожгла ладонь, но выдержала.

Когда мы добрались до нижней террасы ледопада, солнце уже клонилось к закату. Ветер стих, и стало слышно, как где-то внизу шумит река Кхумбу. До базового лагеря оставалось всего ничего — полтора часа пути. Но эти полтора часа были хуже всех предыдущих: мы шли по раскисшему снегу, вязли по колено, срывались, падали. Капитана тащили вдвоём, сменяя друг друга.

И вдруг — огонь. Сначала точка, потом вспышка, потом ещё одна. Ракета! С базового лагеря нас заметили. Издалека донёсся раскат ружейного выстрела — условный сигнал, подаваемый каждые пять минут. Мы ответили ракетой из последнего патрона.

Последние метры шли почти ползком. У ног уже был знакомый тёмный камень морены, и я впервые за много дней ощутил запах земли — не снега, не льда, а настоящей земли.

Нас встретили несколько человек из нижней группы: два гуркха, чиновник Раны и носильщики. Они подбежали, подхватили Норкса, помогли Фомину. Когда я спустился последним, кто-то сунул мне в руки кружку с горячим чаем. Я не чувствовал вкуса — просто стоял и смотрел вверх, где в облаках терялась вершина.

Там, наверху, осталась почти половина нашей команды.

Гора приняла их, а нас отпустила — не из жалости, а просто потому, что насытилась.

— Всё, — сказал я тихо. — Спуск окончен.

В себя мы приходили два дня, отлёживаясь в палатках и леча обморожения, ушибы и ссадины. Радости от покорения Эвереста не было, в лагере царила траурная атмосфера, гибель товарищей омрачила победу над горой. Я чувствовал себя погано, как в физическом, так и в моральном плане. Стоила эта гора стольких жизней? Нет, не стоила. Вилли был молод и полон сил, он даже не успел жениться и оставить потомство, у шерпов тоже остались семьи, и теперь о них некому позаботиться. Мы конечно заплатили им за риск, но ведь деньги скоро кончаться, и тогда их дети возможно будут голодать, если не поможет община. Сейчас нет страховок и выплат от государства в Непале, большинство из них потеряли не только кормильца, мужа, сына или брата, они потеряли надежду на будущее. А гора… а что гора? Она как стояла, так и будет стоять веками, и от того, что на её вершине кто-то был, никому не холодно и не жарко.

На третий день погода дала короткое «стеклянное» окно — холод до звона и сухой, колкий воздух. Этого хватило, чтобы выполнить обещанное. Мы собрали группу для выноса тел и Анг повёл её наверх. Я тоже шёл с группой, хотя ещё и не восстановился после спуска. Я попросту не мог остаться в стороне. Шли молча; след лавины подмерз и превратился в стеклянную плиту. Было страшно и жутко возвращаться туда, где мы едва не погибли.

На месте второго лагеря всё было так же, как и в день нашего ухода. Выглаженная снежная плита, на которой остались следы наших раскопок и ряд из тел, накрытых обрывком палатки.

Тела заворачивали в парусину и стягивали ремнями. На каждого — по отдельной верёвке; под головами — мешки с обрывками разбитого снаряжения, чтобы не било о ступени. Там же, у разрушенного лагеря, Анг провёл короткую пуджу: горсточка риса на ледяной плите, масло из крохотной лампады на фитиле из шерстяной нитки, ленточка-лунгта на древке ледоруба. Мы сняли рукавицы и стояли с непокрытыми головами, пока ветер не сорвал слова молитвы вниз, к ледопаду.

Спуск с телами через ледопад стал отдельной эпопеей. Там, где мы легко проходили налегке, приходилось заново оборудовать крепления и мосты для переноса нашего скорбного груза. На самых сложных уступах делали «сани»: подвешивали носилки на двух параллельных верёвках и, перестёгиваясь, спускали по ступеням сантиметр за сантиметром. Дважды верёвку прихватывало в замёрзшие борозды — спасали оттяжки и запасной ход, натянутый «вверх ногами» к старому буру.

К вечеру мы добрались до базового. Гуркхи поднялись навстречу и взяли носилки на плечи. Вышедший нас встречать Фомин перекрестился, шерпы читали молитвы. На краю лагеря мы разметили место временного погребения: на морене, у каменной гряды, где ветер меньше добирается. Для шерпов сложили чортен-курган из серых камней, вставили в трещины по лунгте, и Анг начертал на ровной плитке чётким, твёрдым почерком их имена и деревни. Для Вилли — из древка и железного полоза сделали крест; у подножия — жестянка с запиской: имя, дата, обстоятельства. Это было временно, но верно: в Катманду его заберут в миссионерское кладбище — так решили единогласно, и чиновник Раны, что стоял в стороне с опечатанным мешком для документов, кивнул: позволение будет.

На четвертый день мы закрыли экспедицию. Закрыть — значит разобрать свой след так, будто тебя здесь не было. Сняли флажки, уцелевшие перила свернули в бухты и закопали у каменной гряды под ровной пирамидкой камней — как метку тем, кто придёт «после». Керосин выработали дочиста: обеззаразили им сточные ямы. Составили опись: что возвращаем, что бросаем, что отдаём селениям внизу.

Перед уходом я сел за ящик, заменявший мне стол и исписал десяток листов: письмо Уодделу, письмо Ране, прошение о компенсации семьям погибших носильщиков, краткая записка для «Таймс» — без бравады и подробностей, только факты: четверо шерпов и один европейский альпинист погибли при разрушении лагеря лавиной, вершина достигнута одним членом партии, Волковым, работы прекращены по погодным причинам. Чиновник Раны перечитал всё написанное, опечатал конверты своей печатью и отправил гонца в Катманду, который должен был опередить наш караван на несколько дней. По своей собственной инициативе, прощаясь с шерпами я передал через них небольшую сумму денег каждой из семей погибших проводников, дополнительно через Анга передал им так же часть экспедиционного имущества — тёплые вещи, соль, чай, остатки муки. Я знал, что завтра он уйдёт в деревни и довезёт всё, как обещал.

Закончив со всеми делами, мы тронулись в путь. Норсона уложили в паланкин из бамбуковых жердей и плотной ткани, его несли четверо носильщиков. Наш караван состоял из пятнадцати носильщиков, восьми яков, гуркхов с винтовками, чиновника Раны, Фомина — необычно молчаливого, и меня — с сумкой в которой лежали бумаги и маленьким чёрным камешком в кармане.

Уход из базового был похож на похороны. Мы прощались с погибшими друзьями и их убийцей — горой. Я обвёл взглядом то место, где три недели билась и жила моя маленькая команда, прошёл взглядом — и оставил на камне монету. Пустяковая примета, но горы любят маленькие дары.

Дорога вниз как будто вела нас в другую реальность. Запах можжевельника, появившегося вдоль тропы опьянял, копыта яков больше не вязли в снегу и не цокали по камням, а поднимали пыль чистой земли. На первой же ночёвке у чортена к нам вышел старик-лама; он усадил нас у очага, пробормотал над нами свои слова и провёл ладонью над повязкой Норсона — капитан впервые уснул без стонов. Мы шли обратно, и жизнь потихоньку возрождалась вокруг нас. С каждым днём природа менялась, преображаясь и расцветая.

Когда мы сошли к широкой тропе к Катманду, нас встретил гонец миссии с бумагами: разрешение на вынос тела европейца и сопроводительное письмо Раны к комендантам у переправ. Погибшим шерпам была определена иная участь: их курганы останутся на морене — так захотели старейшины.

Катманду встретил нас шумом и запахами: пряности, уголь, горячее масло, дым из печей. В воротах миссии нас остановил привратник — потом узнал и открыл. Норсона сразу увели к врачу. Я сдал бумаги Уодделу, и он долго молчал, перекладывая их на столе.

— Вы вернулись — сказал он наконец. — Это главное.

— Мы вернулись не все, — ответил я, и ком застрял у меня в горле.

— И вы… были там? — он поднял глаза.

Я положил на стол чёрный гладкий камешек. Он посмотрел, кивнул, вернул.

— Об этом напишут, не сомневайтесь — сказал он сухо. — Ваша статья ушла с моей почтой в Индию, в ближайшем же городе о вашей экспедиции телеграфируют в Англию. А сейчас отдыхайте, рана может нас вызвать в любой момент, вам надо быть в форме.

Не через день, не через неделю Рана нас так и не вызвал, он был занят более важным делом, производил объезд гарнизонов, а нам велели ждать. Спустя два дня после нашего прихода в миссию доставили тело Вилли и в тот же день его похоронили на небольшом христианском кладбище. На скромном кресте было вырезано его имя, даты жизни, и надпись: «Погиб во время первой экспедиции на Эверест при сходе лавины». А я каждый день сидел у окна и тупо смотрел на горы, в который уже раз обещая самому себе, что больше не буду рисковать и идти туда, где смерь поджидает на каждом шагу, туда, где не ступала нога человека.

Эпилог

Первого марта 1901 года я снова стоял в зале Русского географического общества и принимал поздравления. Стоял при параде, в орденах и медалях, которых значительно прибавилось на моей груди. Некоторые награды уникальные, например, покрытый брильянтами орден «Звезда Непала», есть только у меня и у Майкла… Тфу! Он в единственном экземпляре, и изготовлен по распоряжению Раны, для награждения покорителя Эвереста! Я вообще теперь единственный из европейцев, который имеет пожизненное право неограниченное время находится в этой закрытой стране. Как никак личный друг Раны! Он вообще, промурыжив нас в английской миссии так долго только потому, что хотел подготовить торжественный прием, в том числе изготовить награды. Хороший он мужик, правда, когда зубами к стенке спит…

Весть о том, что Волков снова учудил и нашел-таки место, которое можно сравнить с покорение полюсов, мигом облетело весь мир. Подняться на самую высокую гору мира, оказалось очень престижно, а учитывая мои прошлые заслуги, я теперь почти легенда. Даже сора с царской семьёй, не помешала мне собрать на свою головы кучу лавровых венков, в том числе и в России. Никто не мог себе позволить обидеть или обделить «трижды героя». Скрепя зубами от злости и вымученно улыбаясь, регент при новом императоре повесил мне на шею очередную золотую побрякушку, и даже руку пожал, лицемерная козлина.

Я теперь снова богат. За время нахождения в английской миссии в Непале, а потом во время путешествия по Индии и плавания вокруг Азии в Европу я написал две книги: одну о покорении Эвереста, которую назвал «Вершина Мира», а вторую как пособие для альпинистов, собравшихся забираться на горы высотой семь тысяч метров и более, с названием «Советы Волкова». Эксклюзивные права на публикацию обоих произведений выкупило тоже самое издательство, что печатало мои книги о путешествии на Южный полюс. Куча интервью и лекций по пути в Петербург тоже ощутимо пополнили мой кошелёк.

Арсений кстати тоже в накладе не остался. Горные дыхательные аппараты он запатентовал, и тоже написал книгу о своём изобретении. Его буквально завалили заявками с больших и малых производств, предлагая купить патент на выпуск «Аппарата Фомина». Посовестившись со мной, Арсений не стал выёживаться и надувать от важности щеки, а впарил не эксклюзивные права на своё изобретение кому только можно, даже совладельцем небольшой фабрики по производству кислородных баллонов стал, когда ему вместо денег предложили долю в прибыли и часть акций. А как по-другому? Рано или поздно его патент обойдут, и на этом наживётся кто-то другой. Зато теперь мой друг официально буржуй, эксплуатирующий рабочий класс!

Зал был переполнен. Публика, учёные, офицеры, дамы в платьях последних мод — весь Петербург, казалось, собрался, чтобы увидеть «русского, покорившего небо». На стенах — карты, старинные барометры, рельефные модели гор и ледников, в центре — огромный глобус, на котором теперь красовались маленькие флажки у полюсов и у подножия Гималаев. Везде, где я побывал.

Когда председатель Географического общества, граф Толстой, закончил чтение длинного отчёта о моих заслугах, публика поднялась. Аплодисменты гремели так, что даже старинные люстры под потолком дрожали. Мне вручили уже вторую Большую золотую медаль имени Пржевальского — высшую награду Общества. На медали была выбита надпись:

«Исследователю мировых пределов, И. К. Волкову. За подвиги на полюсах и вершинах Земли.»

Когда я выходил вперёд, то заметил Фомина. Он стоял у дальней колонны, в новом мундире, чуть похудевший, но всё такой же насмешливый. Подмигнул мне — и, кажется, даже первым зааплодировал. А рядом — знакомые лица: Скворцов, Паншин, Галицкий, несколько академиков, и даже парочка тех самых чиновников, которые когда-то клялись, что моя идея — безумие. Теперь они улыбались, словно старые друзья.

— Господин Волков, — произнёс председатель, когда шум в зале немного стих, — Русское Географическое Общество выражает вам признательность за вклад в славу и науку нашего Отечества. Вы расширили границы известного мира.

Зал снова взорвался аплодисментами. Я кивнул, и, как всегда, не придумав ничего умнее, сказал просто:

— Благодарю вас, господа. Но если позволите, эту награду я делю с теми, кто стоял со мной рядом на склонах Эвереста. С живыми и… с теми, кто остался там, под снегом. Без них я бы не поднялся ни на вершину, ни, пожалуй, даже из постели после первого шторма.

Кто-то в зале перекрестился. Толстой тяжело вздохнул и пожал мне руку.

После церемонии был приём. Шампанское лилось рекой, говорили тосты, вспоминали прежние экспедиции. Молодые офицеры просили автографы, студенты — советы, дамы — рассказы о Гималаях. Один из молодых картографов робко подошёл и сказал:

— Господин Волков, я читаю «Вершину Мира» уже третий раз. Это… как будто сам стоишь рядом, на ветру.

Я улыбнулся. Значит, не зря писал.

Позже, когда гости стали расходиться, Фомин подошёл ближе, хлопнул меня по плечу и сказал:

— Ну что, Иссидор Константинович, как ты? Или академиком тебя теперь называть? Всё же не каждому вручают звание Почетного Академика Императорской Академии наук.

— Иди в пень, Сеня — Поморщился я. Мне накидали разных почётных званий столько, что я даже сам все не помню.

— Ха! — Арсений рассмеялся — я рад, что ты не меняешься Сидор. Кстати, что дальше? Марс?

— А хоть бы и Марс, — ответил я, смеясь. — Только сначала баня, покой и тишина.

— А потом снова в дорогу, — добавил он, усмехнувшись. — Ты без этого не можешь.

Я вздохнул. Может, он и прав.

Ночь я провёл в своём кабинете в новой квартире на Васильевском острове, среди карт, приборов и книг. За окном тихо падал снег. Петербург спал, а я глядел на старый глобус, где карандашом были отмечены все маршруты моих странствий. Линии переплетались, как нити судьбы. На юге — Антарктида, на севере — Гренландия и Арктика, а между ними, гордо, как венец, — Эверест.

Я провёл пальцем по этой линии и тихо сказал вслух:

— Ну что ж, старая планета… Может, ты и не безгранична, но для меня пока достаточно.

Наступал век самых ожесточенных войн этого мира, революций и перемен. Где в нём моё место, я пока не знал, но то, что мне не удастся отсидеться в стороне, почивая на лаврах, я знал точно.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Вершина Мира

Content

Вершина Мира

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Эпилог

Nota bene