Георгий Метельский

72-15 ЗАДЕРЖИВАЕТСЯ

Рассказ

Ничто не предвещало, что этот день не будет похож на другие. Как обычно, Тимофей Иванович Кистенев, поднеся ко рту блестящую чашечку микрофона, повторял ровным, сиплым голосом: «Береза на приеме, слушаю вас, семьдесят два — пятнадцать». Как обычно, 72–15 запросил условия посадки, и Тимофей Иванович, скося глаза в сторону ровного поля, — не забрела ли туда чья-нибудь шальная корова — сообщил, какой ветер и какие облака и что посадку он разрешает.

Как всегда вот в такие же летние, с устоявшейся жарою дни, он вышел на дощатое, уже нагретое крылечко и, прищурив вылинявшие острые глаза, посмотрел в ту сторону, откуда вот уже несколько лет подряд прилетал в эту пору небольшой грузопассажирский самолет.

Аэропорт был маленький, тихий и как бы заброшенный. На поле росли высокие, некошеные травы. Пригретые солнцем, они душно и пряно пахли. Вдали, на три стороны от поля, виднелась темная, неровная каемка лесов, четвертая же сторона оставалась открытой, и там, километрах в пяти от аэропорта, лежал тоже тихий и тоже маленький деревянный городок Вязовск.

Раз в сутки оттуда приезжали на автобусе-попрыгунчике немногочисленные пассажиры, большей частью командированные в областной центр. Они усаживались на длинную скамейку возле одноквартирного стандартного домика, громко именуемого аэровокзалом, и продолжали начатые в автобусе житейские разговоры, пока помощник Тимофея Ивановича радист Саша не выходил на крылечко и не объявлял торжественно и значительно:

— Товарищи, самолет на подходе, можно приготовиться!

Саша был юн и фигурой напоминал статую физкультурника в городском парке. Он любил хвастаться перед девчонками своей работой и рассказывать о происшествиях, которые случались или могли случиться в их захолустном аэропорту.

Тимофей Иванович, напротив, больше думал о том, как бы, упаси бог, не приключилось чего в его дежурство. Был он уже в летах, высок ростом и своей тощей, сутулой фигурой не походил ни на одну статую в городском парке.

В маленьком Вязовске почти все жители знали друг друга. Тимофей Иванович окинул беглым взглядом вышедших из автобуса пассажиров: кивнул шоферу Вите, поздоровался с франтоватым, пахнущим парикмахерским одеколоном бухгалтером Петром Петровичем, без особого удовольствия пожал снисходительно протянутую руку заведующего горкомхозом Кулябко, облаченного в парусиновый полувоенный китель, остальным ответил на приветствия, вяло приложив бугристые пальцы к козырьку форменной фуражки.

Дребезжа разболтанными от старости частями, подъехала райкомовская «Волга», развернулась и умчалась, оставив инструктора Рязанова, круглолицего, совсем еще молодого человека в прохладной парусине, старавшегося держаться в соответствии с занимаемой должностью — спокойно и веско.

В обычный день Тимофей Иванович не отказал бы себе в удовольствии поговорить с прибывшими о том, о сем, а заодно и выспросить незаметно, что это за незнакомый мужчина в синей шляпе, так увлекшийся книжкой, что продолжал читать ее на ходу. Но, как уже говорилось, это утро не было похоже на другие: резко и требовательно зазвонил телефон, раздался громкий голос Саши: «Вас, Тимофей Иванович!», и Кистенев заторопился в радиорубку, недоумевая, кому понадобился он в шесть часов утра.

Наверное, звонили издалека, слышно было плохо, и Тимофей Иванович все время переспрашивал, надрывал голос до хрипа, а некоторые слова повторял по буквам.

— Ну, что там, товарищ Кистенев? — начальственным тоном спросил инструктор райкома.

Тимофей Иванович вяло махнул рукой.

— Да из Залесской больницы, больную везут. Просят задержать самолет.

— Задержать самолет? — Реденькие, белесые брови заведующего горкомхозом Кулябко поползли кверху. — Ишь, куда хватили!

— Ого, сорок километров, да по такой дороге! — На оплывшем лице бухгалтера появилось деловое выражение. Он энергично вытащил из карманчика часы и, мельком взглянув на время, с хрустом захлопнул крышку. — Часик езды, если не все два!

— Гм, да… — неопределенно хмыкнул инструктор райкома. Он торопился на совещание, которое начиналось сегодня в девять.

Человек в шляпе ничего не сказал, а лишь обернулся к Тимофею Ивановичу и закрыл книжку. Промолчал и четвертый пассажир, приехавший автобусом, — нездешняя студентка, проходившая практику на Вязовском овощесушильном комбинате. Она лишь насторожилась, тряхнула подстриженными густыми волосами и в упор посмотрела на Сашу: с ним она несколько раз встречалась в парке на танцевальной площадке, но так и не познакомилась.

— Сейчас свяжусь с начальником отряда, как он распорядится, — нехотя объявил Тимофей Иванович.

В городе он слыл человеком мелочным и точным.

— А помнишь, — бухгалтер, казалось бы без причины, расхохотался, — помнишь, Тимофей Иванович, как ты первого с самолетом обставил… Запамятовал, когда это было точно — в мае или июне?

Тимофей Иванович, хотя и гордился втайне этим происшествием, однако рассказывать про него во всеуслышание не любил — надоело — и поэтому обронил сухо:

— Что было, Петр Петрович, то быльем поросло.

А было так. Когда однажды позвонили из райкома, что первый секретарь задержится минут на десять, Тимофей Иванович ответил, что семеро одного не ждут, и отправил самолет точно по расписанию. Секретарь приехал как и обещал, сгоряча хотел было накричать на дотошного начальника аэропорта, но вместо этого расхохотался и махнул рукой: «Правильно, Тимофей Иванович! Нашего брата к порядку только так и приучишь!» И, пожав руку почувствовавшему себя героем Кистеневу, уехал не солоно хлебавши.

Этот случай, широко известный в городе, позволял предположить, что и на сей раз самолет отправится минута в минуту.

— А может, того… — бухгалтер с хитрецой подмигнул Тимофею Ивановичу. Он вообще не мог долго находиться в бездействии и все время суетился, двигал руками, носом-пуговкой и пухлыми, как у девочки, губами. — Может, того, не стоит тревожить начальство?

— Плохо понял тебя, Петр Петрович. — Кистенев исподлобья посмотрел на гладко выбритый, слоеный подбородок бухгалтера.

— Ну, будто и не было этого звоночка из больницы… Видишь ли, срочное задание… Отчет! — Он звонко хлопнул розовой ладошкой по портфелю.

— Что, у нас санитарной авиации в области нету, чтобы рейс задерживать! — поддакнул басом заведующий горкомхозом. — Безобразие какое-то… Лететь надо, и все!

— Вот, вот, — закивал головой бухгалтер. — Именно!

— Как это лететь?! — петушиным от напряжения голосом крикнул Саша. — Человеческая жизнь в опасности! А вы лететь!

— Расписание на транспорте, товарищ Печкин, есть закон, и нам с тобой поручено его соблюдать, — сухо оборвал Сашу Тимофей Иванович.

— Простите, — неожиданно вмешался в заговор человек в шляпе. — Не могу я узнать, кто и чем болен?

— Девчонка, одиннадцать лет. Говорят, осложнение какое-то после… по-лио-миелита. — Тимофей Иванович по складам выговорил трудное слово.

Человек в шляпе побледнел и стал неловко, глядя куда-то поверх людей, засовывать книгу в портфель. Портфель был почти пустой, но книга туда не лезла.

— Самолет будет задержан?

— Эго как начальство распорядится, — казенным голосом ответил Тимофей Иванович, и человек так и не понял, хочет Кистенев задержать самолет или нет.

Тимофей Иванович не хотел. Он торопился домой, сегодня вечером должны были прийти гости и он мечтал их угостить свежей рыбой, а для этого надо было ехать автобусом километров пятнадцать, потом топать пешком к лесному озеру, брать у обходчика тяжелый челнок и, отталкиваясь шестом от илистого дна, передвигаться с места на место — авось, где клюнет… Автобус уходил в семь тридцать, и если самолет задержится…

— Простите, вы не сможете меня соединить с больницей, откуда вам звонили?

Тимофей Иванович искоса посмотрел на человека в шляпе.

— А вы, собственно, кто такой будете, товарищ хороший?

Человек в шляпе колебался не больше секунды.

— Доктор…

— Гм… Вот как… Ну, что ж, попробую.

Тимофей Иванович терпеливо и долго крутил ручку допотопного, похожего на ящик для писем телефона, сосредоточенно дул в микрофон, повторяя через равные промежутки времени «аллё! аллё!», пока наконец не раздался в ответ далекий, едва различимый голос.

— Действуйте, ежели что получится. Больница на проводе, — сказал Тимофей Иванович.

Доктор взял трубку, теплую от руки начальника аэропорта, и тоже начал кричать густым тенором, переспрашивая и требуя уточнений.

— Почему вы не вызвали самолет вчера?! — строго спросил доктор. Теперь он был без шляпы, и солнце освещало его седую, густую шевелюру, крупный нос и длинные, напряженные пальцы, охватившие с силой деревянную ручку трубки.

— Там у нас молодой врач. Только прошлой осенью на работу направили, — сказал инструктор райкома, словно оправдываясь.

Доктор чуть кивнул ему массивной головой, не прерывая разговора с больницей.

— Самолет необходимо задержать, — объявил он, подняв на Тимофея Ивановича серые, слегка навыкате глаза.

Тон, которым это было сказано, начальственный и не допускающий возражений, задел Тимофея Ивановича («Вот еще нашелся командир!»), и он решил поставить этого командира на место, но, встретившись с встревоженными и умными глазами доктора, остыл и лишь проворчал недовольно:

— Вот соединюсь с начальником отряда…

— Мне нужно поговорить с сопровождающим врачом. Где находится больная? — Доктор уже не просил, а распоряжался.

Тимофей Иванович досадливо пожал плечами.

— Это мы сейчас. — Саша обрадовался, что может тоже помочь доктору. — Мигом. — И он начал крутить ручку телефона.

— Машка! Чего это ты так долго не отвечаешь? Здравствуй! Послушай, Машка. К нам из Залесского везут больную. Девчонку! Знаешь, она умереть может. Тут у нас доктор, (он прикрыл рот рукой) да не Дмитрий Андреевич, а другой, наверное, приезжий. Ему надо поговорить с тем врачом, что везет больную… Не врач, а сестра?.. Откуда ты знаешь? Кажется, сестра с ней едет, — зажав ладонью микрофон, сообщил Саша. — В общем так узнай, где сейчас карета скорой помощи, скажи, чтоб сестру к телефону позвали. И вообще следи за линией — экстренный случай, серьезно!

Рация в авиапорту стояла маломощная, и с областным центром приходилось разговаривать только морзянкой. Тимофей Иванович дробно и быстро стучал ключом, потом прислушивался к писку, принимая на слух и тут же в уме складывая в слова тире и точки.

— С начальником отряда, — шепнул Саша.

Через раскрытую дверь он видел всех пассажиров: встревоженную девушку-студентку, молодого инструктора райкома, сосредоточенно рассматривавшего остроносые туфли, надетые ради поездки; будто отсутствующего доктора с запрокинутой головой и закрытыми глазами. Рядом переминался с ноги на ногу бухгалтер, и его рука мерно колыхалась в такт доносившейся из репродуктора песенке. Заведующий горкомхозом Кулябко, напротив, стоял неподвижно и мрачно, глубоко заложив руки в карманы кителя.

— Самолет приказано задержать! — официальным голосом объявил Тимофей Иванович.

— Квод эрат демонстрандум, — облегченно улыбнулся доктор.

— Безобразие! Не могут прислать санитарную авиацию! — повысил голос заведующий горкомхозом. На фоне летного поля отчетливо выделялась его сухощавая фигура с маленькой головой, увенчанной черной кепкой с пуговкой.

— Значит, не могут, ежели не высылают. — Тимофей Иванович не привык обсуждать распоряжения начальства.

— И все-таки, Тимофей Иванович, странно как-то получается, — возбужденно сказал бухгалтер, источая одеколонный запах. — Попробуй задержи из-за одного человека поезд — ничего не выйдет. Голову даю на отсечение! А самолетик — пожалуйста! — И Петр Петрович стремительно развел в стороны короткие, толстые ручки.

— Именно, — согласился Кулябко, не меняя позы.

— А если что случится?! — впервые заговорила девушка-студентка. — Самолет отправится в срок, а тут беда!.. Да как бы мы тогда друг на друга смотрели? Как спать могли б? — Глаза ее расширились и были, как два черных камешка, вынутых из воды.

— Ладно, не кипятись, — ворчливо сказал Тимофей Иванович, — задержится самолет… Иль не слышала?

…72–15 прибыл вовремя. Второй пилот распахнул дверцу и бросил на траву коричневый бумажный мешок с почтой. Кто спокойно, кто чуть пошатываясь, сошли пассажиры, кивнули знакомым и дружно ринулись к автобусу. Был воскресный день, и все спешили по домам.

— Ну, что, загораем? — лениво спросил первый пилот, еще в воздухе предупрежденный о задержке.

Он вышел в расстегнутой голубой рубахе, без фуражки и кителя, который по-домашнему висел на спинке кресла.

— Маленько придется, — согласился Тимофей Иванович. — Ко мне пойдешь?

— Благодарствую. Я лучше подышу.

Он лег в тени самолета в траву, лицом к небу.

— Гроза будет, — сказал Тимофей Иванович.

— Предупреждение передавали? — не поворачивая головы, спросил пилот.

— А на что мне оно, предупреждение? Старые кости ломит, прогноз лучше любой метеостанции.

— И то верно.

Тимофей Иванович сдал второму пилоту почту и вернулся к своему стандартному домику, выкрашенному в веселый голубой цвет; начальник аэропорта весной сам малярничал тут вместе с Сашей.

— А местов хватит? — заведующий горкомхозом наконец вынул руки из карманов, чтобы достать папиросу. — А то получится, что ее посадят, а кого-то попросят вежливо… Так у нас тоже бывает.

— Они Раздольное проехали! — выкрикнул Саша. — Скоро в Стрелке будут!

Он вообще в это утро не находил себе места от возбуждения: висел на телефоне, единым махом брал четыре ступеньки крыльца и так же лихо спрыгивал с него, чтобы подбежать к сидевшим на скамейке пассажирам. Тимофей Иванович не одобрял такого поведения своего помощника, иногда даже покрикивал на него, и тогда Саша напускал на себя важность, поправлял сбитую набок фуражку и застегивал на верхнюю пуговицу китель. Но проходила минута-другая, и фуражка снова сползала, а пальцы сами собой оттягивали душный воротничок.

— Сколько километров до Стрелки? — спросил доктор.

— Отсюда — тридцать шесть, — ответил инструктор райкома. — Колхоз имени Кирова. Самый дальний угол в районе.

— Тридцать шесть, — машинально повторил доктор.

Он знал, что значит тридцать шесть километров для девочки, задыхающейся от удушья, от того, что отказали мускулы, сжимающие и поднимающие грудную клетку. Не дальше как сегодня ранним утром ему пришлось проехать половину этого расстояния из деревни Ключи, где он гостил неделю у фронтового друга. Кабина колхозного грузовика, куда его посадили, громыхала и прыгала в засохших глубоких колеях, доктор держался руками за сиденье и тоже подпрыгивал и стукался головой о крышу кабины. Двадцать километров от Ключей до Вязовска машина тащилась почти час, и доктор подумал, что если и там, где сейчас везут девочку, дороги не лучше, помощь может и не понадобиться вовсе.

Скоро должна была позвонить сестра. Он напряженно ждал этого разговора, мысленно намечая неотложные меры, которые следует принять… «Может быть, связаться с областной больницей… Впрочем, не стоит, там и так, наверное, знают… Лучше разыскать в Вязовске специалиста эпидемиолога и посоветоваться… Что еще? Узнать, есть ли цититон… И торопить, торопить шофера, пилота, чтобы выиграть минуты и скорее поместить девочку в сверкающую никелем камеру для искусственного дыхания… Тогда, возможно, удастся спасти. А пока?..»

Звонок больно ударил ему в уши, и он нетерпеливо выхватил протянутую Сашей трубку.

— Сестра? Здравствуйте… Как состояние больной? Пульс? Дыхание?.. Понятно. Что делать? («Боже мой, что я могу посоветовать этой женщине?») Прежде всего не впадать в панику! Примените искусственное дыхание. Плохо помогает? («Тогда оно тоже не помогло!») Дышите ей в рот. Вы поняли меня? Наполняйте ее легкие воздухом. Да, станет легче… Цититон у вас есть? Ничего, постараемся достать здесь… Все. До свидания, торопитесь, сестрица…

Он представил себе лицо сестры, почему-то круглое, с широкими испуганными глазами, как она сейчас бежит в своем белом халате от сельсовета к кремовой, запыленной машине, где лежит задыхающаяся девочка одиннадцати лет. «Как ее зовут? Может быть, тоже Катя?..»

Глядя куда-то перед собой, доктор несколько раз пытался повесить трубку, но она все время скользила мимо блестящего рычажка.

— Она поправится, доктор, а? — заглядывая ему в глаза, спросила студентка.

— Не знаю… Срочно нужно лекарство. Две ампулы цититона.

Саша без слов принялся крутить трубку.

В любой другой день телефон в аэропорту почти бездействовал, разве кто спросит, сколько стоит билет, да Анна Петровна, жена начальника, поинтересуется, скоро ли вернется домой ее Тимоша.

— Машка? Аптеку срочно! Занято? А ты поторопи! Экстренный случай!.. Говорите, доктор.

Доктор спросил, есть ли цититон, две ампулы цититона, потом нетерпеливо, дергая себя за мочку уха, объяснял, зачем и кому они нужны.

— Какая еще виза?! — Глаза доктора зло округлились. — Заведующего райздравом? И еще круглая печать на рецепте! А продолговатая вас не устроит?! Вы понимаете, что речь идет о жизни человека? — Доктор обернулся ко всем. — Ей нужна печать и подпись заведующего райздравотделом. Она действует по инструкции, а инструкция предусматривает круглую печать. И чтоб с государственным гербом Союза ССР.

— Ай-я-яй, какая волокита! — сочувственно закачал головой бухгалтер.

— Вот и правильно, что не отпускают без рецепта, — сказал Кулябко, не поворачивая головы.

— А ну-ка, разрешите? — инструктор райкома взял у доктора трубку. — Рязанов говорит. Попрошу срочно выдать лекарство. Да. Без рецепта! — Он повысил голос. — Да, под мою личную ответственность. — Инструктор с силой повесил трубку. — Можно ехать за лекарством, доктор.

— Точнее — идти. — Доктор невесело посмотрел на пустой большак, по которому за все это время не проехала ни одна машина. — Час бодрого хода в один конец. В городе можно достать машину.

— Тимофей Иванович, а Тимофей Иванович! — Саша кивнул в сторону сарайчика, откуда доносилось постукивание движка. — Может, разрешите?

Начальник строго посмотрел на него. — Не твое дело. Сам знаю. — Он откашлялся. — У нас тут имеется мотоцикл, из области прислали как транспортное средство, это чтоб мы на работу, значит, ездили…

— Так пускай Саша сгоняет! — оживился инструктор райкома.

Тимофей Иванович замялся. — Не с руки ему.

— Как это не с руки?

— Да очень просто. Не может. Не выучился пока на шофера.

Саша зарделся от обиды.

— Так, Тимофей Иванович, вы ж сами не даете учиться! Один раз попробовал, а вы сразу: «Загонишь!», «Поломаешь!», «Кто отвечать будет?», «Казенное имущество!» — Саша беззлобно передразнивал своего начальника. — А где я возьму мотоцикл, чтоб научиться? У Пашки Зверева? Так он скорей удавится, чем даст!

— Точно! — весело рассмеялся инструктор райкома, но, вспомнив о своем служебном положении, согнал с лица улыбку. — А это вы зря, товарищ Кистенев! Мотоцикл вам выделен для пользования, а не для того, чтобы стоять в сарае.

Тимофей Иванович обиделся. — Я ж даю! Пожалуйста, можете ехать! — Наступило молчание. — Ну, кто поедет?

Студентка слушала этот разговор, и ее глаза, похожие на черные камешки, вынутые из воды, поочередно и как бы просяще останавливались на каждом. Неужели никто не согласится? Но все молчали. Тогда она вздохнула и махнула рукой:

— Я поеду!

— А права имеешь? — Тимофей Иванович строго посмотрел на нее. — Ну, ладно, можешь не показывать.

Слабая улыбка пробежала по лицу доктора. — Значит, две ампулы цититона. Я запишу. — Он вырвал из блокнота листок бумаги.

— Ты про вещи не беспокойся, все будет цело, — сказал Саша.

— А я и не беспокоюсь.

Он побежал в сарай, чтобы выкатить мотоцикл, за ним заторопился жаждущий действия бухгалтер: сделал вид, что помогает, дотронулся рукой до заднего щитка, но запачкал пальцы и с деловым видом отошел в сторону.

— Тебя Раей зовут? — спросил Саша. Сейчас он жалел, что ни разу не подошел к ней на танцах.

— Раей.

На ее удивление мотор сразу завелся, затарахтел, и она, вздохнув, храбро взгромоздилась на неудобное сиденье.

— Осторожно, не попорти машину! — крикнул вдогонку Тимофей Иванович. Прикрыв ладонью глаза, он смотрел, как, виляя по большаку, удалялась маленькая фигурка Раи.

— Гляжу, все при деле, одни мы загораем, — добродушно усмехнулся первый пилот, подходя к крылечку. — Я, конечно, извиняюсь, — он смущенно кашлянул в кулак, — может, и неудобно говорить при докторе, как бы не подумал, что к нему уважения нету, только я скажу, что в наших краях никто лучше Северьяна Нилыча ребят не лечит.

— Что верно, то верно, — согласился Тимофей Иванович.

— Кто это? — оживился доктор.

— Коротков фамилия, может, слышали?

— Нет, не слышал.

— Он в Междуречье живет, — сказал доктору инструктор райкома.

— Сестренку мою Таньку вылечил, — блеснул зубами Саша. — Наши отказались от нее, а он вылечил. На самолете привозили.

— Отсюда аккурат десять минут лету, — пробасил пилот, хотя все, кроме, может быть, доктора, хорошо знали, сколько лету от Вязовска до Междуречья.

— Это ты оставь! — погрозил пилоту глазами Тимофей Иванович.

— Да я так, — протянул пилот, — между прочим…

— То-то ж! — Тимофей Иванович задумался. Рядом о чем-то говорили, спорили, а он морщил лоб и теребил пальцами костлявый подбородок.

— Опасно, как бы на рыбалку не вышел, — сказал он сам себе.

— Телефон однако рядом, — тоже будто для одного себя заметил пилот.

— Да ну вас, — обозлился Тимофей Иванович. — В воскресенье его все равно дома не застанешь…

— У врачей не бывает воскресений, — рассеянно сказал доктор.

— Как это не бывает? — бухгалтер оживился. — Вот у нас врач Дмитрий Андреевич, хирург, между прочим, так он, чуть воскресенье или праздничек какой, обязательно на охоту ездит. У него «Москвич», последний выпуск. В позапрошлом году купил. В апреле или в мае? Точно не помнишь, Тимофей Иванович?

Доктор, очевидно, был прав: несмотря на воскресенье, телефонистка нашла Северьяна Нилыча в больнице.

— Северьян Нилыч? Здравствуйте. Из Вязовского райкома партии Рязанов беспокоит. С просьбой к вам. Через полчаса в аэропорт… — да нет, в наш, вязовский… доставят больную девочку… осложнение после полиомиелита. Тут у нас доктор… Очень просит проконсультировать, хотя бы заочно. Что?.. Хотите лично посмотреть больную? Да, но…

Пилот поднял кверху две свои пятерни с растопыренными веером пальцами: десять минут лету.

— Простите, Северьян Нилыч. — Инструктор перешел на шепот. — Хочет сам посмотреть больную. Что будем делать?

Пилот и начальник порта переглянулись.

— Ну, — торопил инструктор.

— Эх, ладно. — Тимофей Иванович с отчаянием махнул рукой. — Семь бед — один ответ…

Рязанов кивнул. — Ясно!.. Нет, это я не вам… В общем так, Северьян Нилыч: если вы согласны, минут через десяток самолет будет в Междуречье. Что? Выезжаете в аэропорт? Огромное вам спасибо.

— Порядок! — Пилот, улыбаясь, вытянулся перед Тимофеем Ивановичем. — Разрешите выполнять?

— Ну вот, теперь и вовсе не улетишь! — взвизгнул заведующий горкомхозом. — Я буду жаловаться! У меня срочное поручение председателя райисполкома…

Рязанов рассмеялся. — Наверное, записка. Иван Петрович своей дочке просил передать. Угадал?

— А что? — сник заведующий горкомхозом.

Потянулись минуты.

Для каждого они бежали по-разному: медленнее всего для Кулябко («Безобразие! Послали самолет, еще застрянет в Междуречье!») и быстрее всего для доктора («Вот уже полтора часа прошло, а карета скорой помощи все еще где-то трясется на ухабах!»).

Тимофей Иванович не ощущал движения времени вовсе, слишком много неожиданностей обрушилось на его голову.

«Девчонка запропастилась, — ворчал он про себя. — Вот угробит мотоцикл, а что с нее возьмешь? Путного багажа и то нету!». Вздыхая, он бросал взгляд на поношенный фибровый чемодан, перетянутый матерчатыми ремнями.

Дорога в город по-прежнему была пуста. Тимофей Иванович скользил глазами по глинистой рыжей насыпи, по редким соснам вдоль нее, чуть задерживался на мостике через речку и останавливался на зеленой пене садов, на единственной на весь город заводской трубе сушильного комбината, где проходила практику Рая, и обезглавленных древних церквах, венчавших Вязовск.

Он любил, отправив самолет рано утром, вот так молча смотреть на свой городок, где родился, вырос сам и вырастил детей, смотреть и вспоминать жизнь и уже по-стариковски задумываться — хорошо она прошла или не очень. Но сейчас было не до этого, и он заторопился в свою каморку «слушать воздух».

— Понял вас отлично, семьдесят два — пятнадцать, — через минуту говорил Тимофей Иванович с некоторой тревогой в голосе. — Посадку разрешаю… Ну и влетит же нам с тобой, Никита, по первое число!

Пилот рассмеялся. — За доброе дело-то?

— А ты полагаешь, за доброе не влетает? Еще как!

Тимофей Иванович подумал, что все в это утро пошло кувырком, начиная с планов на рыбалку. Как бы осматривая себя со стороны, он представил свое сегодняшнее поведение и удивился, настолько необычным оно ему показалось. Пожалуй, неожиданно для самого себя, он не распространялся о важности расписания, а наоборот, собственной персоной намекнул начальнику отряда, что самолет можно б и задержать. С этого началось. Потом зачем-то звонил в Залесье для незнакомого (откуда он взялся?) доктора… Дал казенный мотоцикл тоже незнакомой девчонке (чего доброго, еще перекувырнется где-нибудь по дороге!) и наконец, в полное нарушение всех правил, своею властью послал пилота в Междуречье.

Тимофей Иванович покачал головой, удивляясь всему этому, потом снова машинально посмотрел в окошко на дорогу и увидел студентку. Она ехала на казенном мотоцикле, и за ней тянулся длинный шлейф багровой пыли.

— Райка едет! — В двери показалась и тотчас исчезла возбужденная физиономия Саши. — Зря волновались!

— Попробуй не волнуйся тут с вами, — проворчал Тимофей Иванович и вышел на крылечко.

— Заглох по дороге, катила с километр, едва завела, — единым духом выпалила Рая. Она бережно вынула из-за пазухи завернутое в вату лекарство. — Вот, доктор.

— Спасибо. Я забыл вам дать деньги.

Рая замахала руками.

— Что вы! Я на практике по пятьдесят рублей в месяц зарабатывала.

— И все же…

— Нет, нет, не надо, а то я обижусь, честное слово!

Доктор улыбнулся. — Ну, раз так…

— Я на этой штуке второй раз в жизни ездила! — объявила Рая, сияя от радости. — Здорово как!

Тимофей Иванович покачал головой. — То-то я гляжу — нетвердо держится в седле ездок…

— Вы не бойтесь, машина в порядке.

— Да я не об этом, — усмехнулся начальник.

— О чем же? — Рая с лукавинкой посмотрела на него.

— Ну, мало ли о чем, может быть, о твоей молодой жизни.

— Вот как!? — Она вдруг спохватилась. — Братцы, а где же самолет?

— Еще за одним доктором полетел, — с охотой поддержал разговор Саша. — Ты насовсем уезжаешь?

— Угу, а что?

— Жалко, что мы с тобой раньше не познакомились.

— А я виновата?

— Может, еще на практику приедешь?

— Не знаю. Разве на преддипломную.

— Ты попросись в Вязовск. Мировой город!

Рая усмехнулась. — Тоже мне мировой! Пылища.

— А яблоки?!

— Я целый чемодан домой везу.

Саша на минуту исчез и вернулся с двумя огромными яблоками.

— Возьми! Золоторелка. Моя бабка говорила, каждое фунт весит!

— Ну вот еще выдумал…

— Ты попробуй, вкусные!

72-15 катился по земле, а второй пилот уже распахнул дверцу, и в ней показался аккуратный, толстенький человек с чемоданчиком, одетый с подчеркнутой тщательностью. Осторожно сойдя на землю, он вежливо снял шляпу, обнажив загорелую, лысую голову с полукружием серебряных волос на затылке.

— Здравствуйте, товарищи!.. Больной еще нету?

— Из города, Северьян Нилыч, выехали, минут через десять будут, — сказал инструктор райкома, протягивая руку.

— Вот он, врач, — первый пилот показал взглядом на доктора.

Северьян Нилыч еще раз снял шляпу.

— Коротков. Рад с вами познакомиться, коллега.

— Лаврентьев.

Северьян Нилыч наморщил лоб. — Мне знакома ваша фамилия и даже ваше лицо. Мы где-нибудь встречались?

— Кажется, нет, — смущенно улыбнулся доктор. — Можно вас на минутку?..

Они прошли в сторону, и никто не слышал, о чем они разговаривали. Лишь изредка доносились обрывки фраз: «Ах вот как!», «Извините, бога ради!», «Правильно!», «Одобряю», «На вашем месте я поступил бы точно так же». Потом они подошли ко всем, Северьян Нилыч почтительно держал доктора под руку.

Машину скорой помощи услышали раньше, чем увидели. Должно быть, дорогу переходило стадо, а может быть, девочке было совсем плохо и шофер включил сирену, чтобы заранее известить врача.

— Наконец-то, — облегченно вздохнул доктор.

Минуло более двух часов с тех пор, как автобус-попрыгунчик привез пассажиров. Первое напряжение давно спало, и все как бы привыкли к обстановке, вначале казавшейся необычной, запутанной, к тому, что опаздывают, что рушатся планы на день, постепенно все стали участниками события, которое, позвони из больницы на полчаса позднее, могло бы пройти стороной, не задев никого из них.

Северьян Нилыч жестом показал шоферу, чтобы тот ехал прямо на летное поле, к самолету. Привычным движением шофер открыл заднюю дверцу машины и вместе с сестрой вынес носилки. На них лежала девочка.

— Ах ты бедняга, — только и сказал Тимофей Иванович.

Северьян Нилыч взял ее безжизненную и худенькую руку чуть выше запястья и вынул золотые толстые часы с монограммой. Остальные стояли молча и смотрели на девочку. Доктор ничего не делал и тоже смотрел на худенькое веснушчатое личико с заостренными чертами, на посиневшие губы, судорожно хватавшие воздух.

— Мы достали цититон, — сказал он тихо.

Северьян Нилыч покачал головой. — Сейчас лекарства бессильны. («Неужели все было зря — звонки, хлопоты молодого человека из райкома, поездка на мотоцикле?») Я взял походный респиратор, только что из Москвы получили.

Доктор закрыл глаза. «Если бы тогда существовал этот прибор, помещающийся в чемоданчике! Все было бы по-другому…»

— Профессор, а она заразная? — брезгливо поморщился заведующий горкомхозом.

Северьян Нилыч не ответил.

— Помогите внести. — Он распоряжался, как в больнице.

Бухгалтер, покачиваясь на коротких ножках, стремительно бросился к носилкам, но, спохватившись, что может заразиться, отскочил в сторону.

— Осторожно, товарищи… Выше… Вот так… Опустим здесь, — командовал Северьян Нилыч.

Кулябко вошел в самолет последним. Все с той же брезгливой миной он огляделся и, заметив единственное свободное место у изголовья девочки, тяжело опустился на неудобное металлическое сиденье.

— Простите, здесь занято, — сказал Северьян Нилыч.

— А я что говорил! — почти торжествующе крикнул заведующий горкомхозом.

— Вы летите? — Первый пилот посмотрел на Северьяна Нилыча.

— Конечно. — Он хлопотал возле девочки, подключая респиратор. — Сестра, прошу вас…

Пилот почесал пятерней свои густые седеющие волосы. — У меня перегруз получается, один человек… Кому-то надо сойти.

Несколько мгновений все сидели молча, потупясь. Потом поднялся доктор.

— Я никуда не тороплюсь. — Он снял с полки портфель с блестящими застежками.

— Искренне сожалею, мне так хотелось поговорить с вами, — отозвался Северьян Нилыч, не отрываясь от дела.

— Надеюсь, мы еще встретимся, Северьян Нилыч… Будьте здоровы, товарищи… — Доктор задержал взгляд на девочке.

— Ты мне напиши на аэропорт, слышишь? — Саша просунул голову в самолет.

— Хорошо, напишу. — Рая тихонько махнула ему рукой.

Второй пилот захлопнул дверцу, первый запустил мотор и с ходу, не выруливая, стал набирать скорость. От ветра, поднятого винтом, трава меняла цвет, казалась пепельно-серой и ложилась на землю.

Тимофей Иванович, Саша, доктор смотрели, как 72–15 оторвался от поля и лег на курс, как постепенно теряли четкость очертания самолета, пока он не превратился в точку и не растаял в тревожном, затянутом облаками небе.

— Конечно, дело ваше, — сказал Тимофей Иванович хмуро, — только мы могли врача отправить, а кого-нибудь другого задержать. К примеру, Кулябко, что в кепке… Тут наша власть.

— Я не врач, Тимофей Иванович…

— Не врач? — в его голосе послышалось искреннее удивление. — Вы ж сами сказали, что доктор.

— Я и есть доктор, доктор биологических наук. — Он помолчал. — Если б вы все не подумали, что я врач…

— Ловко! — На Сашино круглое лицо легла восторженная, удалая улыбка.

— Когда я услышал, что у девочки полиомиелит…

Тимофей Иванович медленно и непонимающе взглянул на него.

— Четыре года назад от этой болезни у меня умерла дочка. Ее звали Катя… — Доктор помолчал. — Теперь против полиомиелита есть средства. Походные дыхательные аппараты… Вакцина… Я был в числе тех людей, которые налаживали ее производство… А тогда… — Доктор тяжело вздохнул.

Вздохнул и Тимофей Иванович. — Да, дела… Простите, не знаю, как величать вас.

— Алексей Кириллович.

— Вы как, Алексей Кириллович, пешим строем горазды?

— Когда-то в пехоте служил, — улыбнулся доктор.

— Тогда пошагали. Тут километра два до перекрестка, а там рейсовый автобус захватим, из Турово должен идти… Ну, как там? — Тимофей Иванович крикнул Саше. — Закончил связь?

— Закончил, Тимофей Иванович. Пожелал счастливого пути.

Начальник аэропорта посмотрел на небо:

— До грозы, думаю, должны успеть.

КОРДОН ЧИСТЫЕ ДУБРАВЫ

Повесть

1

Можно было подумать, что пассажирский поезд остановился на разъезде специально из-за меня: больше не сошел ни один человек. Паровоз хрипло прогудел, вызвав в ответ глухое, далекое эхо, тяжело задышал и двинулся дальше в зеленую мглу леса. А я, расспросив дорогу у дежурного, вскинул на плечи рюкзак и не спеша пошел к кордону Чистые Дубравы.

Идти по жаре пришлось километров пятнадцать, но я с детства привык к трудным походам, и дальняя дорога меня не смущала.

В это лето стояла страшная сушь, солнце жгло весь июнь, зачахли поля, и даже в колеях лесной дороги, пересеченной корявыми корнями, лежала серая пыль. Деревья томились от зноя, и сухой, горячий воздух, не бесцветный, как обычно, а чуть голубоватый, похожий на дым, висел между стволами. Лес молчал, даже птицы приумолкли, ожидая, пока спадет жара.

Долгий летний день был уже на исходе, когда я, судя по приметам, добрался до цели. Впереди открылась тесная, охваченная дубняком поляна с хутором посередине — рубленой избой, маленькой клетью поодаль, сараем и колодцем с длинным журавлем.

Закатное рдяное солнце освещало странную фигуру в черном платье, с седыми растрепанными волосами. На самом гребне крыши стояла старуха и изо всех сил, истово махала белым полотенцем. До меня донесся глухой голос:

— Дождичка!.. Дождичка!.. Дождичка!..

Признаюсь, мне стало не по себе. Я даже остановился в нерешительности и, кто знает, может быть, повернул бы обратно, если б не залился лаем пес и из дома не вышел, прихрамывая, тучный, пожилой лесник в форменной, наброшенной на плечи тужурке.

— Наверное, товарищ Васильев? — спросил он, протягивая волосатую руку.

— Да, Васильев… А вы Парамон Петрович?

Он кивнул, и густые с проседью волосы его тоже кивнули, но как-то самостоятельно, с запозданием, будто отдельно от головы.

— Дождичка!.. Дождичка!.. Дождичка!.. — снова донеслось сверху.

Лесник виновато улыбнулся. — Вы не слухайте, пускай себе кричит. Она у нас убогая… тронутая, — пояснил он. — С войны такая.

Сказать по правде, перспектива жить в одном доме с сумасшедшей старухой меня не очень радовала. В конце концов я мог бы устроиться в каком-нибудь другом месте, в соседнем селе, а то и вовсе не напрашиваться в эту командировку, а спокойно сидеть в городе, как это делали другие.

Лесник, видимо, понял мои колебания.

— Да вы не бойтесь. Она смирная и мешать не будет… Несчастный человек, и все… Привыкнете помалу.

— Зачем она взобралась туда?

— Поверье такое есть — как углядишь тучу, махай ручником с крыши, зови ее, значит. Вот туча и придет…

Я посмотрел на небо. Оно было чистым и бездонным. Лишь единственное розовое, легкое облачко неподвижно стояло над нами. Наверно, старуха приняла его за дождевую тучу.

— Пилиповна, злазь, что ли… Надоело… — лениво сказал лесник.

Старуха тотчас послушно умолкла, повесила на костлявое плечо полотенце и спокойно, как лунатик, не держась ни за что, сошла сначала по доске с набитыми поперек планками, а потом по прочной дубовой лестнице. Спустившись на землю, она направилась в сарай, так и не обратив на меня ни малейшего внимания, будто не было меня рядом с лесником, и не лаял, исходя слюной от ярости, косматый цепной пес.

— Однако надо вас познакомить с собакой, — сказал лесник, — а то совсем плохое мнение будете иметь.

Он отвязал пса, взял его за ошейник и, подведя ко мне, ткнул рычащей мордой в мои колени.

— Свой, Бушуй, понимаешь, свой! — несколько раз повторил лесник. — Теперь можете свободно идти, в жисть не тронет, — сказал он мне и для вящей убедительности отпустил собаку.

И верно, шерсть, только что стоявшая на ней дыбом, опала, глаза посветлели, и даже хвост, верный флюгер собачьего настроения, приветливо задвигался взад и вперед.

«Ну и дом», — подумал я и нерешительно последовал за хозяином.

В горнице, разделенной ситцевым пологом на две части, стоял сложный дух сухих кореньев, трав и плодов. Сначала он мне показался удивительно приятным, но уже через несколько минут я почувствовал легкое головокружение, будто от угара. Лесник, не говоря ни слова, распахнул створки окна. Можно было подумать, что он читал мои мысли.

Я огляделся. Комната была чисто прибрана, некрашеный пол выскоблен ножом добела, стол накрыт льняной свежей скатертью, деревянная кровать застлана цветным рядном. Справа, над батарейным радиоприемником, висел написанный маслом портрет молодой, некрасивой девушки с острыми, неправильными чертами лица и выпирающими из-под платья ключицами.

— Сын баловался, — как бы нехотя произнес лесник, хотя я ровным счетом ничего не спросил у него о портрете.

— Ваш сын художник?

— Нет, бригадиром в Брянском депо работает. Неподалеку тут.

«Тут. Тут. Тут.», — неожиданно донеслось из-под занавешенной марлей загнетки.

— Шпак, скворец по-вашему, — пояснил.

Потом из-под загнетки послышалось нечто, похожее на стрекотание швейной машины, потом еще что-то. Признаться, раньше я не замечал таких способностей за скворцами, и поведение птицы показалось мне несколько странным.

— Ишь, старается, — улыбнулся лесник прислушиваясь. — А ну ка, Козырь, ходи сюда — позвал он.

Скворец не заставил себя долго просить. Он спрыгнул на пол и бочком подскочил к блюдцу, из которого жадно лакала молоко большая рыжая кошка. Кошка выглядела свирепо, и по всем правилам ей полагалось немедленно схватить скворца. Но в этом доме животные жили, очевидно, по каким-то другим законам, ибо кошка не проявила никаких агрессивных намерений и даже чуть-чуть отодвинулась, чтобы дать место птице.

Лесник тем временем накрывал на стол. Не вставая, на ощупь он достал из шкафчика начатую поллитровку и, несмотря на мои протесты, впрочем, довольно слабые, налил две стопки.

— Вы где располагаете жить — тут или же в клети? — спросил он, опорожнив чарку и вкусно крякнув.

— Как вам сказать… А где бабка спит?

Лесник усмехнулся. — Все-таки боитесь?.. В доме спит, только на другой половине, за сенцами.

— Тогда лучше в клети, — смалодушничал я.

— И то правда, спокойнее будет, — согласился хозяин и зачем-то взглянул на портрет, висевший над приемником.

Клеть была маленькая, квадратная, с маленьким, тоже квадратным оконцем. По полу кто-то разбросал аир, который лесник называл явором. Явор пахнул терпко и горьковато, но к этому запаху я привык с детства, и он меня не тревожил.

Лесник принес одеяло, помог установить раскладушку и, пожелав доброй ночи, оставил меня наедине с мыслями о доме, в который я попал. Впрочем, размышлять долго не пришлось. Молодость и усталость взяли свое, и я заснул под звуки не то настоящей, не то приснившейся странной песни без слов.

2

Утром меня разбудило ударившее в глаза солнце и тот же самый мотив, который я слышал засыпая. Я посмотрел в оконце. Было, очевидно, очень рано. Блестела на траве роса, предвещая еще один знойный, ясный день. Горланил и громко хлопал крыльями рыжий петух, от избытка чувств взобравшийся на прясло. Рядом сидел и чистил отливающие металлической чернью перья знакомый шпак Козырь. Может быть, это он пел песню?

Сомнения разрешились, когда я увидел, как из близкого леса выбежала худенькая, неуклюжая девушка, босая, в трусах и майке, с полотенцем в руках. Я сразу же узнал ее. Она показалась мне еще менее привлекательной, чем на портрете: широкий рот, неправильный нос, рыжие волосы, веснушки, несмотря на то, что весна давно прошла, те же выпирающие ключицы, и только, может быть, глаза, неожиданно большие и темные, да низкий, необычного тембра голос скрашивали безрадостное впечатление. Я подумал, что жить ей, наверное, очень трудно.

Некрасивая девушка юркнула в дом и буквально через минуту вышла оттуда в сарафане, босоножках, косынке, с деревянным ящичком, на ремешке перекинутом через плечо. Когда, напевая все тот же незнакомый мотив, она скрылась за деревьями, я не испытал ни сожаления, ни любопытства. «Значит, она тоже здесь живет», — подумал я и почему-то вспомнил невеселый взгляд лесника, брошенный на портрет, написанный маслом.

Дом просыпался. Через двор к сараю засеменила старуха в том же черном платье, с подойником в руке. Позевывая, вышел на крыльцо лесник. Я тоже решил выйти: снял с пробоя крючок и распахнул дверь клети.

— Чего встали так рано? — приветствовал меня лесник.

— Разве ж это рано? Последним поднялся.

— Значит, и Вивею нашу уже видали?

— Это вы про рыжую девушку?

— Да.

— Кто она, если не секрет?

— Зачем секрет? — в голосе лесника прозвучали досадливые нотки. — Студентка, в лесном институте занимается. У нас на кордоне практику проходит.

— Странное имя — Вивея. Некрасивое…

— Какой вид, такое и имя, — рассмеялся лесник.

Завтракали мы вдвоем. Иногда мимо раскрытой двери бесшумно проплывала черная тень старухи, но лесник не обращал на нее внимания: очевидно, он не хотел меня тревожить.

— Значитца, вы партизанами нашими интересуетесь? — спросил он.

— Да, Парамон Петрович, интересуюсь.

И я рассказал, что приехал в их район в командировку от областного краеведческого музея. Фонды его недавно пополнились любительской фотографией. Человек, который ее принес, рассказал, что на снимке изображены партизаны, что действовали они исключительно дерзко и погибли в здешних местах возле разъезда Ключи. Мне предстояло по возможности восстановить их имена, а главное — собрать новые сведения о партизанском движении в лесном краю.

По дороге я заехал в районный центр и побывал у секретаря райкома. Он и посоветовал мне начать поиски с кордона Чистые Дубравы. «Там вы найдете и партизанские землянки, и могилы, и живых свидетелей», — сказал секретарь. Не теряя времени, он позвонил в лесничество и попросил предупредить на кордоне о моем приезде.

— Понятно, — протянул лесник, выслушав мой рассказ. — А карточка, часом, не при вас?

Я открыл бумажник и протянул старую, плохо сохранившуюся фотографию трех молодых бородатых людей с трофейными автоматами. Лесник несколько минут вглядывался в лица.

— Не помню таких, — сказал он. — Однако вы не печальтесь. Народу тут кругом богато, дарма что лес. Не про этих, так про других партизан вам порассказывают. Да и старуха, если к ней подход найдете, тож навспоминать могла б…

— Старуха? — переспросил я.

— А вы что думаете! Она сама партизанила. И сынок у нее партизанил, да немцы замучили. С той поры и тронулась.

— Вот оно что!

Старуха ходила по двору, костлявая, с согнутой в дугу спиною, длинными руками и неестественно поднятой седой головой. Сейчас, когда она не выкрикивала свое «Дождичка!», ее можно было принять за человека нормального, но очень усталого от чрезмерной работы или горя. Меня она по-прежнему не замечала. Я наблюдал, как она подоила корову, как молча выгнала ее длинной хворостиной в лес, как, также молча, вернулась и начала полоть сухие гряды узловатыми быстрыми пальцами. Очевидно, все хозяйство в доме держалось на ней.

Раза два мы почти столкнулись, но взгляд ее водянистых, бесцветных глаз не остановился на мне, а безучастно скользнул мимо.

Часов около семи послышались женские голоса, шум, смех, между деревьями мелькнули цветастые платья, и на поляне появилась ватага девок — лесникова бригада. Парамон Петрович поспешно натянул тужурку и, молодцевато прихрамывая, вышел навстречу своему «бабьему войску».

— Сегодня на питомник, на питомник, поливать надо, — объявил он, поглядывая на небо. — Все, окромя Маньки и Полины — они по уходу пойдут, — на пятьдесят седьмой.

Девки затараторили.

— Опять поливать!

— Руки все поотрывали, воду таскаючи!

— Ванюшка снова, небось, загулял!

— Да тише вы, окаянные, — с напускной строгостью прикрикнул лесник. — Чего еще не поделили?

— Все поделили, Петрович, — заговорила та, которую лесник назвал Манькой. — И грабли поделили, и цапки поделили, и ведра поделили, только вот женихов не поделили. — И тут же, без малейшей паузы, как бы продолжая начатую фразу: — А это кто, новый начальник на кордон приехал?

Речь явно шла обо мне.

— С нами дубочки поливать! — послышалось откуда-то сзади.

— Грибки собирать, коли вырастут! — раздался еще один голос.

— Там речка есть, купаться будем! — прыснула со смеха третья.

— Цыц, сороки! — уже в сердцах сказал лесник. — Вишь, чужого человека аж в краску вогнали.

Я действительно чувствовал себя довольно глупо под перекрестным огнем приглашений и быстрыми, бросаемыми исподтишка взглядами здоровых, смешливых молодиц.

— Вот и приду дубочки поливать! — выкрикнул я. — Только не сегодня, а завтра…

— Завтраками по утрам кормят! — дурашливо сказала Манька, сверкнув глазами.

И тут посыпалось, как горох, снова:

— Завтра — вор авоська, обманет, в лес уйдет!

— Сядни не сробишь, завтреем не возьмешь!

По-прежнему галдя и поминутно оглядываясь, «бабье войско» наконец двинулось, предводительствуемое лесником. Оно уже скрывалось из виду, когда до меня донеслись слова частушки. Ее пела, кажется, Манька звонким, неестественно громким голосом, таким высоким, что казалось, будто это и не голос вовсе, а струна, которая вот-вот порвется.

С милым я дубки садила,

Выросли зеленые.

А в колхозе «Наша сила»

Говорят — гулена я.

Я дубочки поливала,

Поднялись дубоченьки…

Ну и пусть себе болтают,

Хоть с утра до ноченьки.

Я проводил песню с предвкушением чего-то хорошего и радостного впереди. Сумасшедшая старуха, говорящий скворец, собака, понимающая человеческую речь, некрасивая девчонка с чудным именем Вивея — все отодвинулось на задний план, и остались лишь затихающий голос розовощекой, крепкой Маньки, жгучее солнце и старый дубовый лес, окружавший со всех сторон поляну.

3

В лесу парило, как в оранжерее, и, несмотря на середину июля, пахло сухим листом. Листья облетали. Кое-где в кроне берез проглядывали первые желтые пятна — печальные приметы зноя и бездождья. Но все-таки здесь не обжигал лицо сухой, горячий ветер; в чащу не проникали лучи палящего солнца, и под опущенными ветвями старых, замшелых елей стоял сырой полумрак.

Я шел без дороги с единственной целью разыскать партизанскую стоянку, о которой мне за завтраком говорил лесник.

Более шестнадцати лет минуло с тех пор, как в этих местах окончилась война, а ее следы еще не стерлись. Простреленная немецкая каска лежала на дне воронки от снаряда, поросшей по краям земляникой; крохотные, зеленоватые ягодки засохли, так и не покраснев. Ржавчина еще не съела обрывков колючей проволоки, кусков металла.

Немало побродив, я наткнулся наконец на большие, неглубокие ямы, похожие на заброшенные землянки. Наверное, это и был последний лагерь партизан. Я обошел осыпавшиеся, розовые от цветущего иван-чая окопы, зарисовал план стоянки и сделал несколько снимков.

За лагерем открылась небольшая поляна с могильным холмиком посередине. Возле не было ни дощатого обелиска, ни креста, ни даже изгороди из березовых жердочек, и я бы, наверное, прошел мимо, если бы не бросился мне в глаза яркий, пышный кустик гвоздик. Рядом с чахлыми, угнетенными жарой колокольчиками да пожухлой иван-да-марьей гвоздики выглядели такими свежими, налитыми соком, что я невольно обратил на них внимание. «Может быть, их поливал кто-нибудь?» — подумалось мне. Но вокруг не было ни речки, ни колодца, ни даже темного родничка!

Возвращаясь домой, я набрел в молодом березняке еще на четыре могилки, и снова на каждой из них пестрели цветы. На сей раз это были необычайно крупные дикие маки и ромашки. И опять меня озадачила та неуемная сила, с которой они поднимались из земли, словно не было вокруг ни сохнущих трав, ни желтеющих раньше срока берез.

На кордоне я застал одну старуху. Она что-то помешивала длинной палкой в большом глиняном горшке, под которым тлели угли потухающего костра. Заметив меня издали, она поспешно схватила свое варево и унесла в дом, оглядываясь на меня со страхом и неприязнью. И мне снова сделалось не по себе, как и вчера, когда я впервые услышал ее истошные возгласы.

— Что это бабка на костре варила? — полюбопытствовал я у лесника, когда тот вернулся с работы.

— А шут ее знает, лекарство какое-то, что ли… Таится она в этом деле, а я и не настаиваю… Может, Вивея в курсе.

Вивея пришла поздно. Как и утром, послышалась странная, ни на что не похожая мелодия. Завизжал и отрывисто, нутряным голосом залаял пес Бушуй, от восторга колотя хвостом собственную будку. Вивея потрепала его по загривку, бросила мне отрывистое «Здравствуйте» — первое слово, которое я от нее услышал, — и скрылась в сенях. От нее пахнуло дымом и грибами.

Ужинала она вместе с нами в горнице. Филипповна принесла чугунок отварной картошки, посыпанной остро пахнущей, незнакомой мне зеленью, и, не проронив ни слова, ушла на свою половину. Вивея проводила ее долгим грустным взглядом.

Я расспрашивал лесника о партизанах, о лагере и могилах, встреченных в лесу. Вивея не принимала участия в разговоре. Она сосредоточенно ела картошку и читала, скосив глаза на лежащий рядом с тарелкой учебник.

До этого я видел ее только издали, мельком, но сейчас смог рассмотреть вблизи и не спеша. Удивительно, как порой невнимательна и неблагодарна бывает к людям природа. Вивея была положительно дурна, и именно эта бросающаяся в глаза некрасивость заставляла меня то и дело взглядывать на нее. Нет, вы только подумайте: меня неудержимо тянуло на нее смотреть!

Больше всего я боялся, что эта некрасивая девушка сможет расценить мои непроизвольные взгляды, как некий намек на нежные чувства. Но, к счастью, ничего похожего не случилось, и она осталась в конце ужина такой же равнодушной ко мне, как и в начале.

Так началась моя жизнь на кордоне Чистые Дубравы.

Первое время я занимался лишь тем, что бродил по лесу и наносил на план все места, связанные с деятельностью партизан. Лес был огромный, пустынный, и в нем мне ни разу не удалось встретить даже шумное «бабье войско». Не появлялось оно и на кордоне: наряд лесник дал сразу на неделю — спасать молодые саженцы в питомнике.

Лишь однажды, поздно утром, явилась Манька пожаловаться на водовоза Ванюшку, который, по ее словам, вчера хотел ее притопить в речке. Лесник посмотрел на Маньку, потом на меня и прогнал ее на работу, да еще и накричал, что запишет прогул. Жаловаться на водовоза было, по его мнению, явно не к спеху.

Манька пожала крутыми плечами, стянула рывком хвостики белого платка у подбородка и, будто случайно заметив меня, спросила равнодушно:

— Что ж помогать не приходите?.. А еще обещали!

— Некогда было, Маня, некогда… Делом, видишь ли, занялся, — попробовал я оправдаться.

— А я дерево знаю, где партизаны документы хранили, в дупле. Показать могу.

Я обрадовался.

— Только не сегодня, а завтра, — съязвила Манька и, резко повернувшись, направилась в лес.

Скоро до нас донеслись слова частушки. Наверное, Манька знала их великое множество.

Говорят, я недотрога

И останусь девкою.

Пареньков в колхозе много,

А влюбиться не в кого.

Ты не плачь, не горюй,

Мария Егоровна, —

Нету дома жениха,

Иди искать на сторону.

— Ишь, разошлась, — добродушно промолвил лесник. — Она у нас в бригаде самая влюбчивая… Мария Егоровна.

Постепенно круг моих знакомых расширялся. Лесник свел меня с объездчиком Иваном Харитоновичем, которого по здешнему обычаю все звали только по отчеству, — крупным бородатым мужиком, лет за шестьдесят. Говорил он густым, с хрипотцой басом, а слова выговаривал медленно, словно катал их во рту, примеряя, какое лучше подойдет.

В годы войны Харитонович партизанил в этом самом лесу и знал немало интересного. Прищурив правый глаз, словно беря цель на мушку, он тоже рассматривал привезенную мной фотографию и тоже ничего определенного сказать не мог.

— Отошли-ка ты, Иванович, эту карточку в районную газету «Лесные зори», нехай ее для всех пропечатают, — посоветовал Харитонович.

Я так и сделал. Почтальонша Зина, приезжавшая к нам на велосипеде, отвезла мое письмо на почту.

Субботним вечером Харитонович привел на кордон румяного, веселого деда с редкими, пушистыми волосами вокруг круглой лысины. Дед протянул сухонькую руку и объявил, что в восемнадцатом году служил у самого Николая Щорса.

— Степанович вам много рассказать может, — заметил объездчик, — у него в хате в войну партизанская явка была. До самого освобождения.

Лесник собрал на стол немудреную закуску и все так же на ощупь достал из шкафчика уже знакомую мне бутылку, на этот раз полную до горлышка.

— Разговоры разговорами, а промочить горло не помешает. Правильно я говорю, гости?

— Это можно, — охотно поддакнул дедок.

— Пилиповна! — позвал лесник и, когда старуха легкими шажками вошла в горницу, подал ей стопку. — Пригубь, что ли, за наше здоровье.

Старуха не возражала. Она молча отвесила поклон, приняла из рук лесника стопку и стоя опрокинула ее содержимое в рот.

— Зачем вы это делаете, Парамон Петрович? Вы же знаете, что ей нельзя! — раздался укоризненный голос. За столом было шумно, и я не услышал, как вошла Вивея.

Старуха виновато подняла на нее водянистые глаза и заторопилась из горницы.

— Подумаешь, нашлась хозяйка в доме, — с неприязнью сказал лесник.

Вивея сбросила с плеча деревянный ящичек, с которым каждый раз отправлялась в лес, и ушла за полог, в свой угол.

Отужинав, дедок стал еще более румяным и разговорчивым. Чувствовалось, что ему не раз приходилось выступать на собраниях и делиться своими воспоминаниями то о гражданской, то о Великой Отечественной войне. Но я слушал его в первый раз и старался не проронить ни слова.

— Пиши, пиши, — снисходительно разрешил дедок. — Потом, может, статейку в газете пропечатаешь. Только гляди, чтоб про меня все в точности было, как есть.

Степанович рассказывал долго, я записывал и не услышал, как в горницу вошла старуха. Когда я заметил ее, она уже сидела возле двери в углу. Вид у нее был отсутствующий, морщинистое, маленькое лицо не выражало никакой мысли. Я сразу же забыл о ней.

— Попросите, пускай Степанович про Печеники вспомнит, — тихо сказал мне объездчик.

— Про Печеники вспоминать тяжко, — ответил дедок, и голос его стал глуше.

Но все же он рассказал о трагедии этой маленькой деревушки, затерянной в брянских лесах. Многие ушли из нее в партизаны, и немцы, в отместку, сожгли всю деревушку вместе с оставшимися жителями, не пощадив никого. И когда обмякший, ссутулившийся дедок начал срывающимся фальцетом вспоминать, как задыхались в дыму обгорающие люди, раздался тихий вскрик: это упала навзничь и начала биться в припадке Филипповна.

Вивея бросилась к ней.

Старуха была страшна. И без того безумное лицо ее перекосилось, глаза закатились под лоб, и сухая, седая голова со стуком билась о дощатый пол.

— Да помогите же кто-нибудь! — крикнула Вивея.

Преодолевая отвращение и страх, я подошел к старухе и взял в руки ее несчастную, дергающуюся голову.

— Может быть, водой лицо побрызгать?

— Кажется, нельзя…

Так мы сидели на полу, поддерживая старуху и не зная, что делать, пока припадок не прошел сам собой. Филипповна очнулась, удивленно повела стеклянными глазами и, заметив, что я все еще держу ее голову, отпрянула и попыталась встать. Кое-как мы отвели ее в другую половину дома, большую комнату с жарко натопленной русской печью.

Я с трудом находил место, куда можно поставить ногу — весь пол был загроможден сухими и подсыхающими семенами — крылатками клена, белым пухом тополей, желудями, желтыми сережками берез, липовым цветом и множеством других растений, которые я не разглядел в полумраке. Стены тоже были заняты висевшими на гвоздях пучками ягод и трав.

— Идите, я теперь сама, — сказала мне Вивея.

Она вернулась в горницу через полчаса. Гости уже ушли, лесник сидел, понуря голову, и его лохматые, густые волосы нависли над лбом, как меховая шапка.

— Я ж говорила, Парамон Петрович, что ей нельзя пить, — тихо промолвила Вивея.

— Ты думаешь, это от вина? — невольно спросил лесник. — Не от вина, это — от горя… — Он посмотрел на меня. — У нее сына немцы тоже спалили. Услышала про Печеники, вот и вспомнила свое…

4

Утром, впервые за все дни, я разговорился с Вивеей.

Конечно, Вивея не стала за это время красивее, но я просто перестал обращать на это внимание, наверное, привык. Обычно она вставала раньше меня и бежала к озеру купаться. Я просыпался от ее песни, от визгливого восторга Бушуя, кукареканья рыжего петуха и очередной выходки шпака Козыря.

Сегодня же я встал раньше Вивеи. Она вышла из дома в своей обычной «форме» — трусах и майке, но, заметив меня, застеснялась и, нырнув снова в дверь, возвратилась в светлом платье. Платье ей как будто шло, по крайней мере не так выделялись рыжие волосы и мелкие кругляшки веснушек.

— Купаться идете? — спросил я, чтобы что-нибудь спросить.

— Угу, — кивнула Вивея.

— Можно мне с вами? — Я сам не знаю, как и зачем вырвались у меня эти слова.

Она удивленно улыбнулась:

— Пожалуйста…

— Совсем забыл спросить, как старуха?

— Филипповна?.. Уже в лес ушла.

— Вот как… Я места не знаю, где тут купаться…

Мы вошли в лес, звонкий от бестолкового щебета птиц. Казалось, будто они торопились все рассказать друг другу, пока не наступила дневная жара.

— А зачем это она какое-то варево в горшке кипятит? Петрович мне говорил, будто вы знаете?

Вивея ничего не ответила, и я не понял, известно ей что-нибудь или нет. Впрочем, меня это не так уж интересовало.

Возвратившись на кордон после купания, Вивея, торопясь, схватила свой деревянный ящичек непонятного мне назначения и убежала в лес. Она никогда не завтракала с нами, а брала продукты и варила их в лесу, на своей опытной делянке.

Лесник видел, как мы вместе пришли с озера. Обождав, пока Вивея скрылась за деревьями, он весело подмигнул мне:

— Приворожила? А?

Я искренне рассмеялся:

— Да что вы, Парамон Петрович! Место, где купаться, попросил показать. Вот и все.

— А девка она неплохая, дарма, что некрасивая. Вот институт закончит через год, могут лесничихой поставить… Больше тысячи один оклад…

— Почет к тому же… — несколько иронически добавил я.

— А что ж, и почет, коли хотите. А что касаемо женской красоты, так она, скажу вам, вполне от мужского взгляда зависит. Есть, к примеру, писаные красавицы, а смотреть на них — зря время тратить. Одна декорация. А встречаются и некрасивые, ан посмотришь — глаз не отведешь. Да у некрасивых и преданности женской куда больше…

Я с удивлением слушал лесника, недоумевая, зачем он вдруг стал так усердно нахваливать свою постоялицу.

— Да на что она мне сдалась, ваша Вивея! — не выдержал я.

— «Ваша»! — передразнил лесник. Он вздохнул и сразу потерял интерес к разговору. — Да я просто так… Девку хотел пристроить. Все-таки жалко человека…

Мне показалось, что он чего-то не договаривает.

Назавтра я снова отправился купаться. Вивея убежала раньше, и я застал ее на старом месте. Озеро поросло по берегам густым осинником, и вода в нем была черная от перегнивших листьев и торфа.

Вивея подождала, пока я побарахтался у берега, и на кордон мы опять возвращались вдвоем. По дороге она неожиданно вернулась ко вчерашнему разговору.

— Вы у меня спрашивали, что Филипповна варит? Не знаю, что варит. А вот про настой на цветах и травах кое-что могу рассказать, если хотите. Знаменитые у нее получаются настои, прямо сказочный эликсир жизни.

Я недоверчиво улыбнулся.

— Напрасно смеетесь… Вы знаете, кем был сын Филипповны?

— Партизаном.

— Нет, по мирной профессии?

— Понятия не имею.

Вивея недоверчиво посмотрела на меня.

— Разве вам Петрович ничего не говорил?.. Лесоводом он был, вроде меня, только очень способным, талантливым. Павел Федорович Дятлов его звали. Еще когда был студентом, он начал поиски веществ, которые теперь известны под названием стимуляторов роста. Война его застала на практике в этом лесу, он тут кандидатскую диссертацию готовил… Институт эвакуировали, а Павел Федорович остался по заданию, партизанил, но своей научной работы не прекращал… И, мне кажется, многое успел сделать.

— А причем здесь Филипповна?

— Я так сумбурно рассказываю… — смутилась Вивея. — Понимаете, свои опыты Павел Федорович ставил здесь, в лесу, и Филипповна ему помогала. Она лесником работала в соседнем районе. И в войну с ним была… Когда сын погиб, она забрала, спрятала все его записи, расчеты…

Вивея смолкла.

— И что же? — спросил я заинтересовавшись.

— И вот теперь не отдает их, не говорит ничего… А сама что-то делает тайком, вот и вы заметили, какое-то варево варит…

— Так, может быть, все это результат… как бы тут поделикатнее выразиться… — Я показал на голову.

— Нет… Про варево, повторяю, мне ничего не известно. А вот настойки ее по-настоящему чудодейственные. Если такой настойкой поливать, например, цветы, они в полтора, в два раза быстрее растут, становятся крупней, ярче, не боятся засухи.

— Позвольте, позвольте, — перебил я. — В лесу мне встретилось несколько партизанских могилок, а на них…

— Значит, вы заметили?

— Да. Ее работа?

Вивея кивнула.

— Вот так Филипповна! — поразился я. — И что это за настойка, из чего?

— В том-то и дело, что не знаю. Она все держит в секрете. От людей таится. По ночам режет какие-то коренья, травы, трет их на терке. У нее подпол в комнате есть, так там… Вы думаете, чего она вчера ни свет ни заря побежала в лес? Поливать свои цветы, кустики, деревца.

— Зачем ей все это? — удивился я.

Вивея вздохнула.

— А вот зачем. Думается ей, что сын ее Павлуша живой, что он рано или поздно вернется. Вот она и записи его хранит, и опыты вроде продолжает. Одно у нее в жизни осталось — эта несбыточная надежда.

— Вы пробовали разузнать секрет этого средства?

— Пробовала. Молчит. Сожмет губы крепко-крепко, посинеют даже, и молчит… Страшно мне тогда с ней.

5

С этой поры меня не на шутку стала интересовать тайна чудодейственного эликсира. Я по-прежнему обследовал места партизанских боев, побывал в ближнем колхозе «Наша сила» и записал несколько интересных воспоминаний. Мне удалось раздобыть там трофейный кортик, принадлежавший командиру отряда Ратнику, листовки и даже простенький гектограф, на котором они печатались.

И все же старухин эликсир не выходил у меня из головы. Собственно, он тоже, так сказать, укладывался в план моей командировки. Как было бы интересно — и не только для музея! — восстановить мужественный образ Павла Федоровича Дятлова — партизана-ученого, патриота, отдавшего жизнь за родину и сделавшего крупное открытие не в тиши кабинета, не в лаборатории, а в партизанском отряде, под пулями врага!

Чтобы узнать об этом что-нибудь новое, мне волей-неволей приходилось обращаться к Вивее.

— Я тоже заложила опыт со стимуляторами роста, — сказала она доверительно. — Только пока дело у меня идет не то чтобы плохо, а скорее медленно.

Я не понял.

— Ждать приходится долго, пока получишь полную картину.

— Вот оно что! И сколько же ждать? — поинтересовался я.

— Лет… восемьдесят… — Вивея улыбнулась. — Такая наша профессия. Люди, которые садят лес, работают не для себя, а для детей, для внуков… Лес растет медленно.

Я почему-то подумал, что у Вивеи никогда не будет ни детей, ни внуков, и мне стало жалко ее. Для кого она работает, старается?

— А побыстрее, чтобы самой увидеть, никак нельзя?

— Пока не получается… Правда, ученые ищут способы ускорить развитие растений…

Она оживилась, и я с удивлением заметил, что лицо ее стало как-то мягче и привлекательнее.

— Вы знаете, что значит в масштабе всей страны ускорить рост леса, хотя бы на один процент? — Вивея с комичной назидательностью подняла кверху палец. — Это дополнительно восемь миллионов кубометров спелой древесины в год! Но есть растения — табак, конопля, кукуруза, которые под влиянием стимуляторов ускоряют рост не на один процент, а в два-три раза! Представляете, чего можно достичь, если добиться таких же темпов, скажем, у дуба или сосны? Это ж будет целая революция в народном хозяйстве! — Она потупила глаза. — Вот я тоже пробую кое-что делать, правда, совсем мало… Но так мне думается: один сделает мало, другой мало — а ведь таких, как я, тысячи по стране — вот и наберется в итоге…

— Чем же вы занимаетесь, Вивея?

— Опытами… Собираю материалы для дипломной работы. А тема такая: «Влияние стимуляторов роста и микроэлементов на жизнедеятельность древесных пород». — Она улыбнулась. — Понятно что-нибудь? А если попросту сказать, так есть у меня в лесу участок. Три года тому посадила я на нем дубки, клены, сосны, в общем разные породы, и начала их обрабатывать стимуляторами, радиоактивными элементами — поливаю, подкармливаю, опрыскиваю. А потом анализы делаю, замеряю рост… Да вам, наверное, скучно? — спохватилась Вивея.

— Что вы! — ответил я искренне. — Я и ваши опыты с удовольствием бы посмотрел… Хоть сейчас!

— В самом деле? — Мне показалось, что в ее взгляде мелькнула благодарность. — Правда, я туда не собираюсь идти сегодня, хотела поискать посадочный материал, но если вам хочется, пойдемте, покажу свою делянку.

Она поспешно побежала в комнату и вернулась в другом, нарядном платье, с деревянным ящиком через плечо. «Боже мой! Неужели она переодевалась ради меня?» — невольно пронеслось в голове, и я подумал, что, кажется, допустил глупость своим неумеренным интересом к ее работе. Но отступать было поздно, тем более, что посмотреть делянку мне действительно хотелось.

— Давайте возьмем с собой Бушуя! — предложила она весело.

Я не возражал. По крайней мере с нами будет кто-то третий.

Вивея спустила с цепи визжащего от восторга пса.

— На делянку пойдем, на делянку… — промолвила она, обняв Бушуя, и тот, чуть повертевшись для приличия у наших ног, помчался в лес.

Лесник уже ушел на работу. Старуха тоже исчезла по своим таинственным делам. Вивея задвинула железный засов на двери в знак того, что дома никого нет, и мы отправились.

— Идти придется далековато, — сказала Вивея. — Да еще по такой духоте… Не устанете?

— Ничего, я привык.

Меня уже начинали раздражать ее заботы.

Солнце поднялось высоко и жгло, унося в бездонное небо последние капли росы. Огород лесника, трава на поляне, даже лес — все изнывало от жажды. Но Вивея, казалось, не замечала жары. Она рассказывала о своих опытах, и вскоре я поймал себя на том, что с удовольствием слушаю не только то, о чем она говорила, но и сам ее голос, спокойный, чистый и низкий.

Дорогой я узнал много нового, о чем раньше не имел ни малейшего понятия. О гиббереллине — удивительном препарате, ускоряющем рост и плодоношение многих растений. Об ионитах — недавно открытых веществах, способных удерживать удобрения даже в сыпучем песке. О радиоактивных препаратах, применение которых помогает управлять развитием растений.

Вивея говорила интересно и очень понятно, и мне подумалось, что лучше всего ей подошла бы, пожалуй, профессия не лесовода, а учительницы. Я даже представил себе светлый класс, маленьких школьников и некрасивую Вивею, мерно расхаживающую между партами и с умилением глядящую на чужих детей.

Время за разговором шло незаметно. Иногда из чащи стремглав вылетал Бушуй с болтающимся розовым языком. Пес проявлял завидную активность — забегал далеко вперед, а затем возвращался к нам, чтобы, заливаясь лаем, рассказать о только что увиденных и вынюханных лесных новостях. Но сейчас он почему-то взял резко вправо.

— На питомник убежал, тут совсем рядышком, — сказала Вивея. — Может быть, хотите посмотреть? Тут новые лесные культуры выращивают.

Мне сразу вспомнилось веселое и шумное «бабье войско» лесника, бойкая смазливая Манька, любопытные взгляды девок… Ведь я так и не собрался не то что помочь, даже посмотреть, как они «поливают дубки».

— Что ж, давайте на минутку заглянем, — согласился я.

Мы свернули вслед за Бушуем и вскоре услышали женские голоса, смех и, как водится, частушку. Я узнал Манькин голос.

Нету яблоньки пониже,

Негде яблочка сорвать.

Нету милого поближе,

Некого поцеловать.

— А, гости пришли! Присаживайтесь, гости, скоро кондёр поспеет!

Над костром висел закопченный котел и пахло чем-то вкусным.

— Да на что им кондёр? Может, люди пособить пришли.

— Долгонько ж собирались помогать-то!

— Помогать — не девок любить: тут работать надо! — съязвила Манька, упершись руками в бока.

Надо прямо сказать, в этот момент Манька была вызывающе красива. Заревой румянец пылал на крепких щеках. Щедрым лесным здоровьем дышала вся ее фигура, и мне невольно захотелось остаться здесь, с Манькой и «бабьим войском». Тем более, что девки снова возобновили свои язвительные остроты на счет моего обещания помочь им поливать питомник.

— Может быть, не пойдем дальше? — обратился я к Вивее. — Понимаете, я давно обещал девчатам, да вот никак не собрался…

— Обещания надо выполнять, — строго сказала Вивея.

— Вы меня не так поняли… Давайте вместе останемся.

Сказать по совести, в душе я не очень хотел, чтобы она согласилась, и, возможно, Вивея почувствовала это.

— Нет, нет, мне надо идти… Вы оставайтесь, а я пойду. — Она говорила убежденно и ровно.

Я смутился.

— Как-то неудобно получается, право…

— Неудобно на гвоздях сидеть! — вставила Манька, по-прежнему глядя в сторону.

Девки прыснули со смеху, но Вивея и не улыбнулась.

— Ничего неудобного нет. Даже лучше, если я одна схожу на делянку.

После этого я решил, что сделал все, что мог, и теперь считал себя свободным и правым.

— Что ж, как хотите.

— Вот и хорошо, — ответила Вивея. — До свидания, девочки!..

Мне показалось, что уголки ее глаз чуть-чуть дрогнули, но я приписал это едкому дыму, поднимавшемуся от костра.

Вивея ушла, и я сразу же забыл о ней: в кругу смешливых, здоровых девок было легко и весело.

Меня угостили пахучим картофельным супом, который затолкли старым салом и щедро посыпали укропом. Потом был чай. Я его пил из Манькиной, великодушно пожертвованной кружки.

Огороженный длинными жердями питомник лежал чуть в стороне. На грядках ровными рядами поднимались маленькие, трогательные в своей беспомощности деревца — сосенки, елочки, кедры, белые акации, а больше всего дубки, едва вылупившиеся из земли. Рядом росли мачтовые сосны, прямые, похожие на поставленные друг на друга телеграфные столбы, заканчивающиеся где-то в небе зеленой метелкой. Контраст между крохотными саженцами и старыми великанами невольно бросался в глаза, и мне почему-то вспомнилось, что говорила Вивея о лесоводах.

— Сколько лет этой сосне? — спросил я у Маньки.

— Лет полтораста, наверно, — равнодушно ответила она. — А зачем тебе?

— Да просто так…

Если бы здесь была Вивея, можно было бы начать разговор о высоком назначении человека, о будущем. Но с Манькой это мне казалось неуместным, едва ли ее волновали такие мысли.

После перерыва начали поливать дубки. То ли я старался быть возле Маньки, то ли Манька предпочитала быть возле меня, но только так получалось, что мы все время оказывались рядом. Речка, откуда брали воду, текла неподалеку, и ведра передавали друг другу по цепочке. Я каждый раз нарочно касался Манькиных пальцев, но когда почему-либо забывал это сделать, Манькины пальцы все равно касались моей руки.

Перед концом смены появился лесник. Заметив нас в паре, он понимающе усмехнулся.

— Значит, помогаем? — спросил он у меня заговорщицким тоном. — Что ж, дело стоющее!.. Только вот беда — не знаю, кому выработку вашу записать: на вас или, может, на кого другого?

С непривычки работа меня утомила, Манька же чувствовала себя как ни в чем не бывало и, когда лесник объявил: «Шабаш, сороки!», предложила провести меня к старому дубу, в дупле которого партизаны хранили документы.

Я не возражал. «Сороки», тараторя и отпуская прозрачные намеки, ушли в одну сторону, лесник, похрамывая, в другую, мы с Манькой — в третью. Я взял ее под руку, но она легонько отстранилась.

— Охота тебе ходить с этой… — Манька двумя пальцами, словно крючками, смешно растопырила свой рот до ушей.

— А что, запретишь? — улыбнулся я.

Не знаю почему, но мне стало обидно за Вивею. Разве она в конце концов виновата, что природа обошла ее красотой? Ведь никто же не станет обвинять, скажем, Филипповну в том, что горе лишило ее разума, или ставить в личную заслугу Маньке, что у нее правильные черты лица.

— Хочешь со мной гулять, тогда ее брось! — категорично потребовала Манька. — Вот так.

— А кто тебе сказал, что я с ней гуляю?

— Сама видела!

Я попытался объяснить, куда и зачем шел с Вивеей, но Манька слушала рассеянно и недоверчиво.

— Так тебя, значит, «опыты» ее интересуют?

— Конечно… Меня и партизанский дуб интересует.

Манька хихикнула.

— Никакого дуба я и знать не знаю!

— То есть как это не знаешь? — удивился я.

— Да так, — не знаю, и все…

— А зачем же ты мне голову морочила?

— Дурак! — отрезала Манька. — Тебе, значит, дуб нужен?

— Конечно!

— Ну и иди тогда к этому дубу!

Напрасно я уговаривал ее, что сейчас меня не интересует этот чертов дуб, даже попытался обнять ее за плечи, но Манька привычным рывком сбросила мою руку.

— Можешь топать к своей зазнобе!..

На кордон я явился угрюмый и злой. Бушуй уже сидел на цепи, но Вивеи не было. Отказавшись от ужина, я сразу же забрался в клеть и, повалившись на раскладушку, начал бессмысленно смотреть в коричневатый деревянный потолок. Несколько раз я ловил себя на том, что прислушиваюсь — не раздастся ли знакомая песня без слов. Но было тихо. Только шпак Козырь, выйдя погулять, прострекотал, напоминая стук швейной машинки.

Стемнело. Я снова зашел в дом и осведомился, не вернулась ли Вивея. Лесник угрюмо ответил, что иногда она ночует в лесу, наверное, и сегодня там осталась.

— С Манькой не получилось, что ли? — Он недоумевающе посмотрел на меня.

— Далась мне ваша Манька! — буркнул я в сердцах.

— Ничего не понимаю, — развел руками лесник.

6

Вивеи я не видел. Она или не приходила на кордон вовсе, или же возвращалась слишком поздно, ночью, и уходила слишком рано, почти на рассвете. Мне казалось, что она избегает меня, а всего вернее, обидевшись, просто не желает замечать.

Я сознавал себя виноватым, и это мне не давало покоя. Я не раз пытался думать о чем-то другом, но мысли упрямо возвращались к странному, некрасивому существу с большими глазами.

В конце концов я почувствовал, что мне просто необходимо ее повидать и хотя бы извиниться. Я дождался, когда лесник ушел на работу, а Филипповна исчезла неизвестно куда, и отвязал собаку.

— На делянку, Бушуй, на делянку! — крикнул я, подражая Вивее.

Пес, кажется, меня понял. По крайней мере он радостно завилял хвостом и бросился в лес, соблюдая верное направление.

Я не знал, где находится опытный участок Вивеи, но рассчитывал, что понимающий человеческую речь Бушуй доведет меня до цели. Так и получилось. Частенько мне приходилось бежать за собакой или резкими окриками отзывать ее назад — когда я начинал отставать и терять дорогу. Мы благополучно миновали питомник — мне даже показалось, что я слышал, как, надрываясь, на самых высоких нотах пела частушки Манька — и вскорости я увидел живописную, полянку, со всех сторон окруженную старыми соснами, палатку, ряды деревьев-подростков и возле них Вивею.

— Вивея, простите, — начал я без лишних слов, — я поступил очень нехорошо… там, в питомнике.

— Что вы… Я привыкла… — сказала она тихо.

«Черт возьми! Она привыкла, — подумал я, все более злясь на себя. — Она привыкла к неблагодарности, к пренебрежению, которое проявляют по отношению к ней другие. И это лишь потому, что девчонка некрасива!»

— Все дни я ловил вас, чтобы сказать это… Но вы словно избегаете меня.

— Просто у меня очень много работы.

— Сердитесь на меня?

— За что? — Она так искренне посмотрела мне в глаза, что у меня немного отлегло от сердца.

— Вы правду говорите или так, чтобы меня утешить?

— Я никогда не говорю неправды.

— Извините…

Я отвлек Вивею от дела. Она держала раскрытым свой знаменитый ящичек и щипцами, похожими на те, которыми колют орехи, выжимала сок из какого-то листа. Сок светлыми каплями стекал в крохотное углубление в фарфоровой пластинке. Углублений было несколько, и от этого пластинка напоминала пчелиные соты.

Я невольно залюбовался, как четко и быстро делала Вивея свое дело. Она чем-то разбавила этот сок, что-то еще капала пипеткой в чашечку, потом в другую, в третью, в четвертую. Сок на глазах приобретал все более яркую окраску.

— В этом ящичке полевая лаборатория Магницкого, — пояснила Вивея, заметив, что я внимательно наблюдаю за ней. — Сейчас я определяю, как питается растение: какая пища поступает деревцу в избытке, а чего не хватает.

Объясняя, она снова увлеклась, и снова я увидел, что лицо ее преобразилось. Особенно выразительными сделались глаза — большие, умные, с темными пятнышками зрачков.

— Посмотрите на эти дубки, — она подвела меня к зеленому островку, едва достигавшему мне до плеча. — Им четыре года. Теперь взгляните сюда! — она показала на соседнюю грядку. — Они ровесники, а замечаете разницу в росте?

Дубки стояли высокой стеной, вперемежку с кленами, как бы укутанные ими со всех сторон. Я подошел к дубкам и смог достать вершины, только вытянув руку.

— Это сделал гиббереллин — помните, я говорила вам об этом стимуляторе, — и разные добавки с микроэлементами — борная кислота, медный купорос, отходы от производства марганца.

Молодые деревца располагались куртинами. Наверное, их можно было садить скучными, ровными рядами, но Вивея предпочла круги, овалы, квадраты, как в старинных ландшафтных парках.

— Хотите, я вам расскажу о микроэлементах? — спросила Вивея. — Это очень, очень интересно!

Нет, я положительно не встречал другого человека, который бы говорил о довольно трудных вещах с таким воодушевлением. Я подумал, что если бы не эти дубы, акации, клены, березы, сосны, она бы сама зачахла, склонилась бы под ветром, пригнулась к земле. Что, как не это, раздувает в ней огонек?

— Как здорово у вас получается! — сказал я искренне.

Вивея задумчиво покачала головой.

— Хвастаться пока нечем… Правда, они пошли в рост, намного обогнали контрольные образцы. Но видите, какие эти выскочки худые, тонкие. У них все подчинено одному — росту. А надо, чтобы дуб был ветвистый, кряжистый, здоровый, чтобы, когда дерево станет взрослым, ствол и вдвоем не обхватить… Вот тогда дуб имеет хозяйственную ценность… Да и смотреть на него приятней, слушать шум листвы…

Она помолчала.

— Лучше я вам покажу другой опыт… Идемте!

Не ожидая меня, она быстро зашагала к небольшой речушке, почти ручейку, блестевшему узкой полоской между красными стволами сосен. Там, на другом берегу, я увидел дубраву. Деревья-красавцы, широко раскинув шатры крон, стояли свободно и величаво. Их суковатые ветви были раскинуты в стороны, словно мускулистые руки. Спокойствием и силой веяло от этих дубов.

— Этот опыт в сорок первом году заложил Павел Федорович Дятлов, — тихо сказала Вивея. — Деревьям по два десятка лет, но они выглядят чуть не вдвое старше.

Больше она ничего не сказала, но я знал, что ее мысли сейчас были с тем новым таинственным веществом, «эликсиром жизни», который, по всей вероятности, придумал погибший сын Филипповны.

В эту ночь раньше всех угомонился скворец, он влетел в дверь и спрятался под загнетку. Потом закрыла окно старуха. Около двенадцати погасил лампу лесник. Кордон затих, уснул.

А мне не спалось. Говорят в народе, что не спится людям в короткие рябиновые ночи, когда начинают зреть ягоды на рябине, и тогда, в те ночи, безмолвные молнии ходят по небу и стоит непонятная строгая тревога вокруг.

Ночь и вправду выдалась неспокойная, — с отблесками далеких зарниц, которые, вспыхнув, гасили некрупные летние звезды, выхватывая из темноты черный, вырезной силуэт леса и лесникову избу с глядевшим на меня маленьким окошком Филипповны. Я лежал на своей скрипучей раскладушке и думал о Вивее, о том, что она сегодня опять не пришла, должно быть, снова заночевала в своей палатке.

Стояла душная, застывшая тишина, и я слышал, как долго билась о стекло ночная бабочка и вздыхал вдалеке коростель, потом он замолк и послышался легкий скрип двери. Наверное, Филипповна направлялась в лес поливать цветы на могилках. Я посмотрел в окно. Из сеней осторожно, будто крадучись, вышла старуха, держа в руках тяжелую сулею. Возле будки заворочался Бушуй, но, узнав своих, лениво махнул хвостом и улегся снова. Филипповна оглянулась по сторонам и решительно пошла прямиком в лес.

И вдруг, я не знаю, что мне пришло в голову, — я решил немедленно выведать у старухи ее тайну. Желание это возникло внезапно, и, повинуясь мгновению, я вскочил с постели и схватил стоявший на столе пузырек. В ту минуту мне было все ясно. Я пробираюсь на старухину половину и спускаюсь в подпол.

Там наверняка будет и «варево» и настойка, хотя бы остатки. Я даже не возьму всего, чтобы не расстраивать Филипповну, а только отолью немного и отдам Вивее… Нет, лучше я ей не скажу ничего, а сразу же поеду в областной центр. В химической лаборатории мне сделают анализ, узнают состав «эликсира». Тогда я вернусь на кордон и, торжествуя, вручу Вивее подробный рецепт. Я даже представил себе, как искренне изумится и обрадуется она, как потемнеют ее большие глаза…

Едва дождавшись, когда Филипповна скрылась из виду, я быстро вышел из клети. В сенях было совсем темно, но я ощупью натрогал клямку двери и переступил порог старухиной комнаты, заполненной семенами и травами. Здесь тоже было темно, и мне пришлось чиркнуть спичкой, чтобы осветить место, где находится вход в подпол.

И в это мгновение я услышал дикий, безумный крик, донесшийся с того конца леса, куда скрылась старуха. Слабый огонек спички выдал меня. Через окно я увидел Филипповну. Она бежала к дому из последних сил, растрепанная, страшная в своей исступленной решимости, держа перед собой заскорузлыми руками сулею, как держат матери грудных детей.

— Аа-а-аа-а… — неслось над кордоном. Казалось, это было одно, затянувшееся до бесконечности хриплое дыхание. После истошного крика «Дождичка! Дождичка!», которым она встретила меня в день приезда, я впервые слышал ее голос… Какое счастье, что Вивея не ночевала дома!

Я не помню, как выскочил во двор и, не чувствуя под собой ног, бросился прочь от старухи, цепенея от страха и стыда. Должно быть, часа два я бесцельно бродил по опушке леса, но все было тихо: старуха успокоилась, лесник не проснулся, и я тайком, словно вор, вернулся в клеть.

Заснуть мне так и не удалось. На рассвете, как обычно, закукарекал, взлетев на прясло, петух. Через распахнутое окно вылетел шпак Козырь и присоединился к петуху, чтобы почистить перья. Затем показалась Филипповна.

Я решился — была не была! — и с независимым видом, позевывая, вышел из клети. Старуха просеменила мимо с подойником и полотенцем, так и не взглянув в мою сторону, словно все, что произошло прошлой ночью, было плохим и страшным сном.

7

Среди дня, как обычно, на кордоне появилась почтальонша Зина. С видом заправского наездника она спрыгнула с велосипеда и вынула из черной сумки лесниковы газеты.

— Сегодня вашу заметку пропустили и карточку. Ясная карточка получилась, — объявила она скороговоркой.

Я развернул районные «Лесные зори» и увидел на последней полосе большую, на три колонки, фотографию, которую отослал в редакцию. Снимок там отретушировали, и лица партизан смотрелись отчетливо. Сверху выделялся броско набранный крупным шрифтом заголовок: «Кто они, эти герои?», а под снимком была напечатана моя заметка. В ней я добросовестно пересказал все, что услышал от человека, принесшего фотокарточку в музей.

Лесник имел обыкновение, придя с работы, пофыркать всласть, умываясь возле колодца, а потом развернуть свежие газеты. Так было и сейчас. Он долго смотрел на фотографию, затем, бесшумно шевеля губами, читал и перечитывал мою заметку.

— Нет, не он, — пробормотал лесник. — Хотя и похож…

— Не понимаю вас…

— Сходство, говорю, имеет со старухиным сыном. — Он ткнул в фотографию толстым пальцем. — Вот этот, что посередке.

— С Павлом Федоровичем? — Мое сердце забилось сильнее.

— Вот именно. Только, говорю, не он тут пропечатан. Не так погиб ее Павлушка, да и сходство неточное.

— Может быть, показать Филипповне? — осторожно спросил я.

Лесник задумчиво запустил пятерню в свои лохматые волосы.

— Беды б не случилось… Ждет ведь она сына-то. Надеется, живой.

— Я знаю.

— Повременим маленько… Адрес ваш в статейке прописан, думаю, заявятся на кордон люди, скажут, что к чему.

Вечером я едва дождался Вивеи. Вообще за последнее время я стал замечать за собой странную особенность: как только приближался вечер, я начинал ждать ее прихода. Мне не хватало Вивеи. Я отчетливо ощущал, что скучаю, когда ее нет на кордоне. Это было неожиданное, раздражавшее меня чувство. Мне казалось, что я совершаю какую-то глупость, ошибку, неверный шаг в жизни. Впрочем, это неприятное ощущение исчезало, как только я улавливал в вечерней тишине знакомую мелодию без слов.

В тот день Вивея пришла поздно, и я сразу же сообщил ей о подозрении лесника.

— Я никогда не видала фотографии Павла Федоровича, — сказала она таким тоном, будто была в этом виновата.

— А как быть со старухой?

— Зачем ее тревожить?.. Газет она все равно не читает… Так и обойдется.

Но так не обошлось.

На другой день почтальонша Зина привезла два письма. Житель дальней деревни Чубковичи А. С. Бушма писал, что хорошо знал Виктора Кистерского (на фото слева), учителя начальной школы. Приехал он к ним перед войной из другой области, а когда немцы заняли деревню, пробрался в лес к партизанам. С тех пор его не видели.

Второе письмо написали колхозники из «Светлого пути». Они называли имена всех троих: Иван Шелест, Сергей Олейников и Виктор Кистерский. Несколько месяцев авторы письма, ныне трактористы, и эти трое сражались вместе в партизанском отряде «За Родину», но потом военная судьба разметала их в разные стороны.

То, что фамилия Кистерского совпала в обоих письмах, придавало сообщению колхозников особую достоверность.

В тот же вечер на кордоне появился словоохотливый дедок Степанович, а за ним объездчик. Они принесли по газете, и дедок, подобно леснику, долго вертел фотографию, прежде чем сказать окончательное слово.

— И ён и не ён, — пожал худыми плечами Степанович.

— Ён, ён, — передразнил лесник. — Как же ён, когда Павлушку убили у Чертова берега, а в газетке значится — на разъезде Ключи.

— И то правильно… — почесал лысину дедок.

Лесника поддержал Харитонович.

— С лица и взаправду похожий. Однако Павел Федорович были высокий мужчина, богатырь. Так я говорю? А этот, середний, разве богатырь?

— Почем знаешь, может, тут три богатыря, как на открытке? — не сдавался дедок.

Харитонович посмотрел на него снисходительно. — Ты не перебивай, дальше слухай… Длина-то автоматов, что через груди висят, — он показал на снимок, — известная? Известная! Вот и смеряй, какой вышины выходит человек. Среднего роста выходит, вроде тебя, Степанович. А Павел Федорович вышей тебя на голову были. Так я говорю?

Довод Харитоновича показался настолько убедительным, что споры прекратились.

— Добро, что Пилиповну дарма не потревожили, — сказал лесник.

И вот тогда на кордоне появилась незнакомая бабка в черном платке, по-монашески закрывавшем лоб. Она шла легкими шажками, шибко, будто по очень важному делу, опираясь на длинную, как посох, гладкую палку. Маленькое, сморщенное лицо с бескровными, сомкнутыми губами, безбровые, остро глядевшие глазки я рассмотрел позднее. Тогда же, издали, заметил лишь энергичную, суетливую фигуру, направившуюся прямиком к работавшей на огороде Филипповне.

— Чего это Параскеву черт принес? — не очень почтительно спросил у самого себя лесник.

Он вышел на крыльцо и, прищурясь от солнца, стал наблюдать за гостьей. Некоторое время лесник стоял молча, но затем мы услышали его громкий, срывающийся на крик голос:

— Чего тебе треба, старая карга, чего надо?! Кто тебя дергал за твой долгий, дурной язык?!

Мы все выскочили во двор и увидели, как, не разбирая дороги, прямо по грядам, переваливаясь с боку на бок, бежал лесник. Догадаться, в чем дело, было нетрудно: Филипповна обеими руками держала знакомый номер «Лесных зорь». Сначала она стояла неподвижно, словно окаменев, потом со страшным криком упала на землю.

— Сыночек!.. Кровинка моя родная! — заголосила Филипповна. — Нехай бы я лежала мертвой в могилке, нехай меня б живую в землю заховали, а ты б на солнце глядел своими очами…

— Пилиповна!.. Пилиповна!.. — тормошил ее лесник. — Чего ты эту дуру слухаешь! Не твой совсем Павлушка на карточке пропечатан. Чуешь, не твой Павлушка, чужой там… Чуешь?

Но старуха ничего не слышала. Худые, согнутые годами плечи ее вздрагивали, несоленые, как вода, слезы текли по морщинам… Какое ж горе перенесла эта несчастная женщина, если сейчас, долгие годы спустя, она переживала его с такой же остротой, как будто оно обрушилось на нее вчера или сегодня!

Мы все стояли возле, не зная, чем помочь, что сделать, и я не заметил, как подбежала запыхавшаяся Вивея.

— Что здесь случилось, Парамон Петрович, что случилось?

Я молча показал на газету, которую Филипповна все еще не выпускала из рук.

— Кто же это сделал? — невольно вырвалось у Вивеи. Она наклонилась над старухой и начала молча гладить ее седую голову.

Бабка Параскева стояла в сторонке, плотно сжав губы и сощепив пальцы на палке. Ее желтое, высохшее лицо выражало живейший интерес к происходящему.

— И уродятся ж такие Параскевы-пятницы. — Лесник посмотрел на нее с нескрываемой злобой. — Чуть где горе — там и Параскева, негодница божья! Где помер кто — тут как тут! Не корми, не пои, только дай первой про твое горе тебе ж сказать. И разносит, и разносит беду, как ветер пыль! На наш кордон аж за семнадцать верст приперлась, небось, пятки, сучья дочь, посбивала, только б поглядеть, як матка по сыну убиваться будет!

— Неласково гостей, Парамон Петрович, встречаешь. Гляди, как бы бог не наказал, — притворно вздохнула бабка и, подняв глаза к небу, мелко, наспех перекрестилась.

— А ну-ка брысь с моего кордона! — рассвирепел лесник. — Чтоб через минуту ноги твоей тут не было!

— Что ж, и уйду, — с деланным смирением промолвила бабка. — Мне все одно в «Новую силу» надобно. У Николаевича в городе девка под машину попала… На базаре сама слыхала… Пойду, объявлю родителю.

И она ушла, так и не взглянув больше на вздрагивавшую от рыданий Филипповну, ушла мелкой суетливой походкой занятого человека, высоко взмахивая палкой и ставя ее прямо перед собой.

Все так же голося и вспоминая сына, Филипповна вдруг поднялась с земли и, шатаясь, заковыляла к дому. Мы молча последовали за ней, боясь, как бы она с горя не сотворила над собой какой беды. Старуха раньше никого не пускала в свою половину, но теперь оставила дверь открытой, словно приглашая зайти, и я в третий раз переступил порог душной, заваленной растениями комнаты.

Большой черный сундук, в котором на деревне, обычно хранят приданое, стоял в дальнем углу. Филипповна отперла замок, подняла тяжелую крышку и достала со дна пачку перевязанных бечевкой тетрадей и книг. Руки у нее дрожали.

— Бери! — обратилась она к Вивее. — Теперича все твое. Ничегошеньки теперича не надо. Нема моего сыночка на свете белом, кровинки моей родной…

Привычным движением она открыла створки подпола и, нагнувшись, достала знакомую сулею, а за ней и оброненную мной бутылочку с притертой пробкой.

— И ты наливай зелья, сколько тебе треба. — Филипповна смотрела на меня. — На что мне теперича от добрых людей ховаться!..

Вивея взглянула на меня с укором, и краска стыда залила мое лицо.

— Нехай люди глядят, что мой сыночек сделал. «Все, мама, для людей стараюсь, для твоих внуков и правнуков…» Не дождалась внучонка я, не дождалась…

Филипповна внезапно смолкла, и лицо ее, до этого непривычно осмысленное и лишь тронутое страданием, снова начало принимать обычное тупое выражение, глаза стекленели, взгляд гас, становился безразличным и отсутствующим.

— Пинус сильвестрис… Пинус стробус… Пинус гамата… — забормотала старуха. Это бессмысленное бормотание латинских названий было страшно, я почувствовал, как холодок забрался мне под рубашку, и жгучая ненависть к тем, кто породил это незаживающее горе на нашей земле, больно и зло полоснула по сердцу.

— Филипповна, успокойтесь! Филипповна, не надо! — крикнул я, не в силах сдержаться.

Старуха осталась безучастной и, казалось, не замечала окружающего.

— Бегония рекс, бегония эксимия, бегония акутифолия, бегония нитида, — продолжала она, не повышая голоса, и эти непонятные мне слова звучали, как заклинания.

— Не могу слухать, — первым признался дедок. — Головой об землю биться хочется…

Мы вышли, вернее, выбежали, оставив Филипповну на попечение Вивеи.

— Да, богато горемык после войны по нашему лесу бродит, — задумчиво произнес Харитонович.

— Богато, — согласился лесник. — Бо-га-то!

Дедок ничего не сказал и лишь тяжело вздохнул.

Где-то вдалеке, за лесом, громыхнуло и смолкло.

— Неужто гроза? — осторожно, еще не веря, спросил лесник.

В ответ донесся новый глухой раскат, будто проехала телега по булыжной мостовой, а затем нехотя свернула с дороги.

В воздухе стало необычно тихо, природа прислушивалась к тому, что происходило в небе. А там уже наползала, надвигалась мощной, сизой глыбой грозовая мгла. Впереди плыли разведчики — отороченные золотистыми шнурками облака, за ними всем фронтом наступали тучи.

— Дождичка!.. Дождичка!.. Дождичка!.. — раздалось в напряженной тишине.

На гребне крыши стояла Филипповна и исступленно махала полотенцем. Занятые грозою, мы не заметили, как старуха взобралась наверх.

— Пускай себе кричит, — устало промолвил лесник. — Может, полегчает трошки…

— Дождалась-таки Филипповна дождичка, — улыбнулся Харитонович.

Дождь шел до утра, не переставая. Гости остались ночевать на кордоне. Лесник постелил им на полу, и они сразу же уснули. А мне не спалось. Из оконца клети я видел, как, привернув фитиль лампы, склонилась над столом Вивея: она разбирала полученные от старухи тетради Павла Федоровича.

Утром Вивея объявила, что срочно уезжает на несколько дней в институт. В тетрадях оказалось так много важного и интересного, что она не вправе держать их у себя, а должна немедленно передать на кафедру профессору Дроздову.

Вивея выглядела усталой, но глаза ее сияли.

— Я узнала, чем Филипповна поливает цветы на могилках, — сказала она радостно. — Настойкой других цветов. Цветы помогают цветам. Это гениально!.. Вы примечали, может быть: если ландыш поставить в один стакан с розой, ландыши скоро завянут, словно чувствуют неприязнь к розе. А розы и пионы, напротив, любят быть вместе и тогда дольше остаются свежими. В народе это давно известно… Но Павел Федорович пошел дальше: из случайного явления вывел закономерность. После многих опытов он составил таблицы цветов-друзей и цветов-врагов. Видите? — Она раскрыла тетрадь в картонном переплете. — Гортензия и петуния любят бегонию… («Бегония рекс», «Бегония эскима»… — пронеслось вчерашнее в моей голове.) Гвоздика тяготеет к каннам… (Я вспомнил первую, встреченную мною партизанскую могилку с ярким кустиком полевых гвоздик.) И так далее, и так далее. Филипповна знала это от сына. Она и готовила настойки — какая для какого цветка нужна, крошила в воду листья, лепестки, корни, а потом поливала.

— Это настолько интересно и необычно, что я должен записать для музея. — Я вынул из кармана блокнот, с которым никогда не расставался.

— Но это не все, далеко не все! — продолжала Вивея, довольная моим вниманием. — Вот глава рукописи, по-моему, наиболее важная. — Она перевернула несколько страниц. — «Инъекция соков» — то есть прививка соков одного дерева другому. Я не успела как следует разобраться, но мне кажется, именно тут скрыто практическое решение проблемы управления ростом.

Вивея щедро выкладывала все, что успела узнать за ночь из стопки тетрадей. Она цитировала мысли о возобновлении лесов, читала отрывки из дневника Дятлова-партизана — мужественные, зовущие к добру строки.

— А вот и карточка Павла Федоровича.

Молодой человек задумчиво рассматривал дубовую ветку, которую держал в руке. Губы его были сжаты, лоб напряжен, раздумье, мысль светились в глазах, устремленных на ветку.

— Однако сходство действительно есть! — воскликнул я, вспомнив напечатанную в газете фотографию.

Вивея кивнула.

— Какое хорошее, доброе лицо, не правда ли?

— Очень… Надо обязательно сделать для музея большой портрет… Поручить художнику…

— Я попрошу, — она замялась, — …одного знакомого, и он нарисует.

— Вот спасибо! Большой, написанный маслом портрет партизана, сделавшего крупное открытие в биологии… Это будет здорово, а?

Я представил место в музее, где выгоднее всего повесить портрет. Рядом в рамках разместятся таблицы цветов-друзей и цветов-врагов… Нет, лучше использовать гербарий. В витрине — документы: страницы рукописей, дневники… Фотография посаженной Дятловым дубравы…

— Вы поможете мне оформить стенд?

— С удовольствием, — радостно улыбнулась Вивея.

Ее лицо стало почти красивым. Никогда до этого я не встречал лица, которое бы так преображала счастливая, именно счастливая, улыбка.

Не зная сам, зачем я это делаю, я тихонько дотронулся до ее руки.

Во второй половине дня Вивея собрала маленький чемоданчик, спрятала туда полученные от Филипповны тетради и ушла на разъезд к поезду.

8

Чем ближе я узнавал Вивею, тем больше привязывался к ней и жалел ее. У нее действительно был очень добрый, отзывчивый характер. И то, что она была некрасива, не ожесточило ее, не сделало замкнутой, скрытной, а скорее наоборот — раскрыло, распахнуло ее душу. Должно быть, она понимала, что ей нечего надеяться на взаимную любовь, и это как бы исключало из ее характера самомнение, жеманство и кокетство.

Я вычитал в какой-то книжке, что жалость к девушке подобна тихой, платонической любви к ней. Нечто похожее я испытывал в эти дни. Я не ходил, а слонялся по лесу, рассеянно разглядывал яркие цветы, посаженные Филипповной на партизанских могилах, а воротись на кордон, ложился на траву и бесцельно смотрел в небо на проплывающие облака.

Собственно, мне уже можно было уезжать домой. Я давно выполнил свое командировочное задание, блокноты распухли от записей, а маленькая клеть, где я спал, превратилась в некое подобие музея — столько там набралось холодного и горячего оружия, листовок, документов.

Наверное, мой расстроенный вид красноречиво говорил о душевном состоянии, ибо лесник иногда поглядывал на меня с насмешливой ухмылкой.

В воскресенье Зина привезла ему письмо от сына. Парамон Петрович повертел в руках конверт и скрылся в комнате.

Вечером лесник напился. Я впервые видел его в таком состоянии. Он вышел на крыльцо нетвердой походкой, пошатываясь, и, заметив меня, объявил:

— Ко мне скоро… сын в гости приезжает…

Я ничего не ответил, мне было ни до лесника, ни до его сына.

— Ты чего не отвечаешь, когда с тобой старшие разговаривают? — спросил он с пьяной требовательностью в голосе.

Я продолжал лежать на теплой земле и смотреть в небо. Мне не хотелось разговаривать с пьяным.

— А-а, догадываюсь, — понимающе протянул лесник и для убедительности ткнул в мою сторону указательным пальцем. — Тебя заело.

Я поднялся, чтобы уйти в клеть от его вопросов.

— Погоди! — крикнул лесник. — Разговор есть. Сурьезный. — Он хихикнул. — Я думал, у нас на кордоне одна Манька влюбчивая, а выходит, и ты туда же…

— Ну знаете ли… — возмутился я.

— Знаю! — Он наотмашь резанул рукой воздух. — Все знаю. За-е-ло… И что в этой Вивее такого имеется? — продолжал он, недоумевая и обращаясь уже не ко мне, а к собственной персоне. — Что имеется?.. Не пойму, порази меня гром на этом месте, не пойму.

Он высоко поднял плечи и застыл в этой смешной позе.

Я не выдержал и рассмеялся. «Уж не сам ли он, чего доброго, влюбился в Вивею?»

— Что смеешься? — рассердился лесник. — Тут плакать хочется, а не смеяться! — Некоторое время он что-то медленно соображал в уме. — Ну и как, может, она все-таки тебя того? Ну, любит, что ли?.. Ну скажи, что любит, а? Что тебе стоит сказать? — добивался лесник.

Меня взяла злость.

— Чего вы ко мне пристали, Парамон Петрович?! И вообще, знаете что? Давайте лучше оставим этот разговор.

— Дело ваше… — Лесник начал трезветь. — Я пособить хотел. А ежели, так сказать, дело на мази было б, то и свадьбу справить. Я б посаженым отцом был. Все честь по чести… Ох, и пир бы закатил, — мечтательно протянул он, — на свой кошт, ей-ей.

— С какой же это стати на свой кошт? — без интереса спросил я.

— А так, из особого к вам рас-по-ло-же-ния, — растягивая слова, ухмыльнулся лесник. — Однако все это, как я погляжу, ерунда. — Он вздохнул и опустил голову на грудь.

Несколько минут мы молчали, слушая, как кудахчет по-куриному скворец.

— Скоро ко мне сын приедет, — снова объявил лесник, поднимая на меня мутные глаза. — Карточку его не бачили, какой он у меня?

— Нет, не видел, — ответил я равнодушно.

Хромая сильнее обычного, он пошел в дом и принес толстый альбом.

— Вот это я, еще холостой, не женатый, — начал пояснять лесник. — А это на действительной, в артиллерии довелось служить… Старшина батареи… Жонка покойная… Сынок Коля, старший… На войне его убили, в самом Берлине… Эх, какой сын был, какой сын! — Совершенно отрезвев, он медленно переворачивал тяжелые листы, называя имена, должности, степень родства. — А тут опять же я, в партизанах, когда в ноге осколок застрял.

Лежу, вроде отдыхаю… Вот дочка Анюта с внучонком… Тоже нема их, в Германию как угнали, так и не воротились… Да что вспоминать! Было семейство — нема семейства… Нема. Один остался, как сосна в чистом поле…

— А сын, Парамон Петрович? Этот, живой?

Лесник встрепенулся.

— Что ж это я раззюзюкался и выпил вроде трошки, а раззюзюкался!.. Имеется сын, имеется! — Он открыл последнюю страницу альбома. — Вот он, мой неслух, полюбуйтесь!

Я увидел молодого красивого парня, с густыми отцовскими волосами, зачесанными назад, улыбающегося и чем-то похожего на Есенина в юности. На форменной тужурке выделялись два значка — комсомольский и еще какой-то, кажется, отличного паровозника.

— Кирюшка! — сказал лесник умиляясь. — В натуре он красивше, чем тут. И жонку себе под пару мог бы выбрать, красивую, чтоб яблочко к яблочку… А выбрал черт знает что. — Он досадливо махнул рукой. — Отца не слухает, своим неразумным умом живет. В мать-упрямицу пошел, не иначе. Лицом в меня, а норовом в нее… А так хороший. И деньгу каждый месяц присылает, и одежку. Ходите сюда! — Он проковылял к гардеробу и с гордостью распахнул дверки. — Однех костюмов сколько покупил… Вроде и на что они мне в лесу? А все ж приятно, потому забота…

— На ком же ваш неслух женится? — заинтересовался я.

Лесник усмехнулся.

— Неужто не догадываетесь?

— Нет, не догадываюсь.

Он посмотрел на меня, словно только что встретил впервые. — Да на Вивейке ж!

— На Вивее?! — Я хотел еще что-то сказать, но у меня не хватило дыхания.

— Вот то-то и оно, — горестно покачал головой лесник.

Судя по его виду, он нисколечко, ни на малую долю не принимал в расчет возможные мои чувства к Вивее, о которых с такой ехидцей рассуждал спьяна четверть часа назад. Наверно, в его сознании не укладывалась сама мысль, что Вивею может кто-либо полюбить всерьез.

— Ну, я понимаю, погулять там, побаловаться… А то ж жениться… Насовсем!.. — продолжал делиться своим горем лесник. — Все у них уже договорено. Вот, почитайте.

Он достал из кармана смятое письмо.

— И так верю, — с трудом улыбнулся я. Мне совсем не хотелось читать об этом.

Нет, как ни говорите, а новость была совершенно неожиданной. Я готов был представить Вивею в должности директора лесхоза, депутата областного Совета, профессора, кого угодно, но только не в положении невесты. Противоречивые, сумбурные мысли забродили в моей голове. Я уверял себя, что не имел и не имею никаких, ровным счетом никаких намерений в отношении Вивеи, и в то же время испытывал такое чувство, будто меня незаслуженно обидели или наказали.

Я не знаю, что меня побуждало продолжать неприятный разговор: то ли желание утешить лесника, то ли защитить Вивею от его незаслуженных нападок.

— Вы же сами говорили, что и характер у нее хороший, и преданности женской много, — сказал я, вспоминая, как он пытался «пристроить девку».

— Говорил и теперь скажу. Не на характер жалуюсь, на вывеску! — горько признался он.

— Эх вы, Парамон Петрович, — вздохнул я. — Да разве в вывеске дело! И вывеска, если разобраться, тоже неплоха. Непривычная, правда, с первого взгляда, словно особыми красками да еще по-новому написанная. А всмотришься — и нравится!..

Лесник с горя махнул рукой.

— Тебе хорошо говорить… Не ты, а Кирюшка женится, сын! Вот в чем загвоздка.

Он еще долго жаловался на свою недолю, но я не слушал его. «Какой непроходимый дурак, — рассуждал я сам с собой, — выдумал, будто красивое женское лицо — это прямой нос, аккуратный, маленький ротик, правильный овал, строгая пропорция между всеми чертами… Боже мой, какая чепуха! Самые неожиданные, самые непривычные сочетания этих черт могут быть прекрасны, если они освещены изнутри мыслью, душевной теплотой и благородством…»

После всего, что случилось, мне не хотелось больше встречаться с Вивеей. Самое простое было собрать вещи и уехать, пока она не вернулась из города.

Лесник попытался задержать меня еще на несколько дней, чтобы познакомить с сыном, но я, сославшись на дела, отказался.

— Что ж, дело хозяйское, — обиделся лесник.

Все же он помог мне сколотить из досок ящик для собранных экспонатов и пообещал при первом же случае отправить его багажом.

В день отъезда я взял у лесника велосипед и съездил в «Новую силу» попрощаться со Степановичем и другими людьми, с которыми успел познакомиться. Дедок расчувствовался и достал из сундука завернутую в холстинку фотографию.

— Это тебе, — сказал дедок.

Я взглянул на снимок и ахнул.

Похожий на дедка юноша с лентой патронов через плечо стоял рядом с подтянутым человеком в кожаной тужурке. Снизу была надпись: «Красноармейцу 1-го Украинского повстанческого полка И. С. Хроменку от Щорса. Упеча. 29 сентября 1918 года».

— Не хотел было давать, — сказал дедок. — Только гляжу — человек ты добрый, возьми, в музее выставишь. Нехай все узнают, с кем Степанович знался!

…На кордоне я неожиданно застал Маньку.

— Меня Петрович за рулеткой прислал, — объявила она как ни в чем не бывало.

После размолвки в лесу я ни разу ее не видел.

— Вынести тебе рулетку? — спросил я.

Манька пожала плечами:

— Как хочешь…

Она оперлась грудью о лопату и стала безразлично смотреть в пространство.

— Ты что, сегодня уезжаешь? — спросила она.

— Уезжаю.

Манька вздохнула.

— Совсем?

— Совсем.

— Я проститься с тобой пришла.

— Вон оно что. А рулетка?

— На кой она мне черт! — дернула плечами Манька. — Говорю, проститься пришла.

— Ну что ж, тогда прощай…

— Только и всего-то? — спросила она жалобным голосом.

Мне стало жалко ее. Вот она, красивая лицом, молодая, здоровая, а гляди — ходит одна, без пары… в бригаде кругом девки, в колхозе, небось, тоже парней не густо. А кругом лес, от села до села километров двадцать. Где, когда встретишь тут свою судьбу?..

— Желаю тебе найти хорошего жениха, — сказал я, пожимая ей руку. Рука была сильная, маленькая и доверчивая.

Манька грустно усмехнулась.

— Найдешь тут с вами…

Она ушла не оглядываясь. Я ждал, что, скрывшись за деревьями, она запоет частушку, но было тихо.

С лесником я троекратно расцеловался на прощание. За полтора с лишним месяца, проведенные на кордоне, я здорово привык к чему, привык к косматому Бушую и забавному шпаку Козырю, даже к несчастной старухе, потерявшей от горя разум.

— Прощайте, Филипповна, — сказал я. — Уезжаю от вас…

Но старуха не слышала и не видела меня. Она безучастно пронесла мимо дымящийся чугун картошки, направляясь в сарай к визжащим от нетерпения поросятам. У нее были свои дела, свои заботы.

Я вскинул на плечи рюкзак и зашагал по дороге к разъезду.

ЗАКОН ОМА

Повесть

1

Неприятный разговор затянулся. Примостясь на краю стула, Степановна теребила кончики платка так, что из глаженых, свежих стали они жеваными и потеряли белизну, слушала то председателя, то парторга, а то и обоих вместе, однако не соглашалась с ними и стояла на своем.

— Ты померкуй, мы тебя не неволим, не торопим… — уговаривал председатель.

— Да нет уж, Анатолий Иванович, чего тянуть? Отрезать — так разом… На коноплю пойду, как надысь сказала.

— Время еще терпит. Как говорится, дай бог за три месяца с монтажом управиться…

— Володька за два управится, он шустрый.

— Все одно время немалое — два месяца… Подумай, пораскинь головой, она тебе не для одних кос дадена.

Женщина норовисто дернула плечом:

— Да что тут думать! Сказала — не останусь на ферме. — Она взглянула на председателя упрямыми, темными глазами.

Председатель вздохнул. — Ну что ж, Степановна, твое дело, коли так. Тебе забота, тебе и работа.

— Все, Анатолий Иванович?

— Все… Иди…

Председатель махнул рукой и невесело переглянулся с Федором Агеевичем Клищенкой. Клищенко сидел на диване согнувшись, худой, с большими руками, и жадно, до надсадного кашля, курил одну цигарку за другой.

— Одно слово — баба, — беззлобно сказал председатель. — Хоть и знатная, а баба.

— Нескладно получается у нас с тобой, — выдавил сквозь кашель Клищенко. — Человека хорошего теряем.

— В райкоме, как пить дать, не похвалят.

— Чего уж… — согласился парторг, — только не в этом главное.

. — Ас другой стороны, что делать? В ножки ей бухнуться? Мол, так и так, Агафья Степановна, не откажите. — Председатель снова махнул рукой, на сей раз уже с досадой. — Одно слово — баба.

А «баба» тем часом медленно шла сырой огородной тропкой. Конопля уже показалась из земли, уже запахла, и Степановна думала, в какое бы звено ей проситься и как тошно ей будет первое время, пока отвыкнет от своего, старого, и кто б мог положить, что эти чертовы доилки обернутся против нее… Она вспомнила, как еще три года назад явился в коровник Анатолий Иванович в своем всегдашнем кителе и, подмигнув, обрадовал, что скоро обзаведутся «елочкой». «Пора нашим девушкам отдых дать, а то руки грубеют. А кто с грубыми руками замуж возьмет?!»

Степановна машинально посмотрела на свои руки, ничем не примечательные, загорелые, с мозолями на больших пальцах, и вздохнула; последний год руки стали ныть по ночам, как у старой. Платок у нее сбился на затылок, и она, не развязывая узла, поправила его — натянула на темные волосы, уложенные тяжелой косой. Ни у кого в их селе не было таких волос и такой косы, и, наверное, это дало председателю повод сделать ей замечание насчет головы.

Была Степановна красива лицом, моложава, все еще тонка в талии, да и ростом невелика, так что если не знать, что у нее дочка Наташа в девятом классе, можно было б свободно принять за молодицу.

— Что не весела, Степановна? — услышала она с дороги ласковый хрипловатый голос.

— Да так, Павлович, к дождю, наверно, — неохотно отшутилась она.

— А може, весну почуяла? Весна, она завсегда в человеке кровь гоняет!

Степановна опять вздохнула: скоро шесть годов, как ушел от нее мужик, завербовался на север, уехал и бросил. Имелись у Степановны ухажеры — то вдовцы, уже в летах, вроде этого усатого каменщика, что сейчас перешутился с ней, а то и молодые парни, шалые от ее темных бровей, от стати, от походки, от неприступности, от долгого тоскующего взгляда. Она его не бросала мужчинам, как другие женщины, будто что-то ненужное, а вынимала бережно откуда-то из глубины, дарила — пользуйтесь, мол, мне не жалко.

Так и жила, блюдя замужнюю честь, вроде Игнат и не оставил ее, а вроде бы уехал по делу, хоть и надолго, однако ж не насовсем.

Уже давно в селе величали ее уважительно, по отчеству — Степановна, и только близкие подруги да родной дед Панкрат называли по-старому — Глаша, а то и вовсе Глашка, как в раннем детстве.

Портрет ее красовался в городе на районной доске почета. Был даже небесного цвета плакат «Опыт доярки колхоза „Ленинский призыв“ Агафьи Степановны Сахновой» о том, «как она надоила за год по 4 237 килограммов молока».

Скоро ее коров будет доить не она, а этот — забулдыга, весельчак Володька, проводивший электричество в новом доме председателя. (Все сделал по чести, как в городе, с тонким шнуром, не то, что у нее в хате — провода висят по стенам, как канаты.) И еще будет доить коров смешливая Катька Шелест, та, что в прошлом году окончила десять классов. Они знают закон Ома и поэтому быстро научатся надевать на коровьи сиськи какие-то стаканы. А она, Глаша, этого не сумеет, потому что не знает закона Ома, не знает электротехники и вообще ничего не знает. Кроме замужества, ей в жизни не повезло еще и в другом — не удалось доучиться: пришли немцы и закрыли школу. Так и застряла Глаша на пяти классах, на задачах по арифметике, на тычинках и пестиках и на правиле, когда после шипящих надо писать мягкий знак.

О законе Ома ей только что говорил председатель, когда втолковывал, почему придется поставить мастерами механической дойки (слова-то какие!) именно Володьку Пестуна и Катьку, а остальных четырнадцать доярок, что без нужного образования, направить скотниками или же в полеводство.

Степановну Анатолий Иванович тоже прочил в скотники, все-таки останется на ферме, при коровах, так сказать, в родной обстановке.

— Как на это предложение смотришь? — Он нацелил на нее свои большие, сторожкие уши.

Как она смотрит?.. Глаша зажмурилась и увидела себя со стороны, представила, как не она, а кто-то другой, да что другой! Володька Пестун, хвастун и бабник, доит ее коров, ее Белянку, Звездочку, Белое пятно, которых она выходила, вырастила, отдала кусок своей жизни, как он грызет семечки и лениво сплевывает шелуху под ноги, — представила все это на минуту и ахнула, крикнула в душе от резанувшей боли. Да неужто ж тут техника, а не сердце главное! Ну, умеет копаться в машинах Володька, ничего не скажешь супротив, наверно, любую починит, но разве сможет он так, как она, Глашка Сахнова, подойти к животному, сказать ласковое слово, почесать между рогами, разве сдернет он со стола скатерть и помчится сломя голову в ночь, услышав горячий стук в окошко: «Твоя Ржанка телится!» Да что говорить. «Нет, уж лучше на коноплю пойду», — угрюмо вымолвила тогда Глаша.

В ответ председатель стал вроде бы оправдываться:

— Мы, конечно, понимаем, Степановна, что тебе нелегко будет расстаться со своими рекордистками, как-никак без малого два десятилетия в доярках ходишь, мозоли на пальцах набила, однако ж новая техника образования требует, а где оно у тебя? Один опыт… Экзамен к тому ж держать надобно.

— Может, на курсы Агафью Степановну пошлем, — сказал сквозь кашель парторг Клищенко. — Есть такие в области.

Но Глаша горько усмехнулась — где уж ей учить закон Ома, опять садиться за парту через двадцать с лишком лет!..

Думая об этом, перебирая в памяти подробности разговора, Степановна дошла до своей избы, смотревшей двумя небольшими окнами на улицу, в засаженный кустами сирени палисадник. Не глядя, медленно нажала рукой клямку и так же медленно прошла по гулкой доске, проложенной до крыльца с весенней грязи.

Обычно Степановна пробегала по этой доске, проносилась мимо окошка, — всегда ей было некогда, недосужно — а сегодня прошла лениво, как чужая, и дед Панкрат, не привыкший к такому шагу своей внучки, поднял на нее подслеповатые, удивленные глаза:

— Чи не занедужила ты, Глаша?

— Да не… — Степановна устало села на лавку. — Умаялась я, деду.

— Ну, отдыхни, отдыхни маленько, — разрешил дед Панкрат. — Не все скотине, хоть что и домине.

В избе пахло лыком. Дед удобно расположился возле печи и плел на колодке лапти.

Никто в селе с самой войны не ходил в лаптях, кроме деда Панкрата, и никто уже не умел выделывать эту обувку, крайне нужную для драматических кружков, ставящих пьесы о дореволюционной деревне.

Несмотря на свои восемьдесят два года, он не любил сидеть без дела: всегда что-либо мастерил — бондарил, вил веревки, а в свободное время, напялив на нос очки, читал вслух «Комсомольскую правду», которую выписывала Наташка. Это давало ему возможность быть в курсе всех политических событий, творившихся в мире.

— Ну, як там у вас? Новости есть?

Этот вопрос, касающийся фермы, дед Панкрат задавал всегда, даже поздним вечером, когда в исподнем семенил босыми ногами по холодному полу, чтобы открыть Глаше двери.

— Да ничого такого… Наташка не приходила? — Меньше всего Степановне хотелось сейчас говорить о новостях.

— Не было. Должно, к Шурке заскочила.

Сегодня у Степановны был выходной, вместо нее работала подменщица — молодая бойкая Любка, неопытная, с хлопцами в голове, и Степановна, не выдержав, забежала утром на ферму поглядеть, что и как, но по привычке застряла, задержалась. Будь все по-старому, она б опять воротилась туда «выбивать дурь из Любкиной головы». Но теперь в этом не было смыслу: когда пустят машину, Любку все равно не оставят на ферме.

Степановна посмотрела вокруг, на разбросанные возле печи лыки и увидела, что пол не свеж, вспомнила, что не скребла его неделю, что надо постираться да и вообще пора начинать большую приборку к Маю. На Наташку мало надёжи, у нее скоро контрольные по трем предметам.

По привычке она подошла к этажерке, где лежали учебники (каждый раз поутру она складывала их в аккуратную стопку, а дочка, проснувшись, разбрасывала и так оставляла в разбросе), но не стала наводить порядок, а отыскала физику и принялась листать книжку — не попадется ли часом на глаза закон Ома. Закон Ома она не встретила, зато напала на интересный рассказик про какие-то полушария, как из них выкачали воздух, а потом впрягли в каждое по несколько коней, и эти кони, что было сил, тянули полушария в разные стороны, но так и не смогли расцепить.

На свое удивление Степановна почти все поняла в этом рассказике и стала читать дальше, но дальше пошли немецкие буквы, плюсы да минусы, показавшиеся ей темным лесом, а потом снова попалось что-то обыкновенное, простое, чего и не понять было нельзя.

Увлекшись необычным делом, Степановна не услышала, как звякнула клямка и по доске дробно простучали туфельки.

— Вот и я! — объявила Наташка, с размаху бросая на лавку портфелик. — Есть хочу — просто ужас!.. Вы обедали? — Она вдруг заметила в руках матери физику. — Ты что это, учиться вздумала на старости лет?

Как все подростки, она считала мать старухой.

Степановна почему-то смутилась и начала складывать книги по размеру.

— Да что ты, Наташа, просто так я, поглядела ненароком.

— А у нас завтра контролка по физике будет. Боюсь, просто ужас! — Принюхиваясь, она повела остреньким, в отца, носом в сторону печки. — Поесть-то скоро дадите?

— На стол пособила б собрать, — пробурчал дед.

Кряхтя, он встал со скамейки и начал трясущимися руками доставать тарелки с полки, пока Наташка умывалась в сенцах. Делала она это шумно, набирала из рукомойника полные пригоршни воды, швыряла ее в лицо, а потом заглядывала в зеркало и строила смешные рожицы. После такой процедуры на полу вокруг всегда было набрызгано, налито, но это нисколько не смущало Наташку.

Она отличалась удивительной способностью вносить со своим появлением беспорядок — брошенной на кровать школьной формой, туфлями, оставленными в горнице на самом ходу, ломтем недоеденного хлеба на подоконнике.

Прибирать за собой Наташка не считала нужным. Лишь в редкие минуты, когда, по выражению деда Панкрата, на нее «находил стих», она вдруг затевала уборку, но делала ее не размеренно и споро, как мать, а с какой-то одержимостью: шумела, вихрем носилась по горнице, хватала ухватом из печи тяжелый чугун с варом, двигала пузатый комод и скоблила пол, издавая ножом такой противный, отчаянный визг, что дед Панкрат затыкал глуховатые уши, а то выходил во двор и садился на завалинку — отдохнуть от скрипа.

Бревенчатые стены в горнице были увешаны семейными фотографиями и плакатами разных времен — то майскими, то октябрьскими, то не имеющими отношения к датам, вроде «Дадим больше молока стране» или «Жить и работать по-коммунистически». Наташка смахивала пыль с этих плакатов, а потом снимала фотографии своих деда и бабки, родителей матери, и протирала стекла намоченной в скипидаре тряпкой. Деда и бабки Наташка никогда не видела, деда убили немцы в войну под Брянском, а бабку — тут, в их селе Березовке.

Степановна не говорила об этом. Только раз, в метель, когда остался у них ночевать заезжий корреспондент, записывавший про ее, Глашину, жизнь, вспомнила она глухим, непохожим на свой голосом, как немцы выстроили всех мужиков и баб в один ряд, и как сказали, что расстреляют каждого пятого, и как пятой оказалась ее мать, и как она, Глашка, грохнулась на землю и забилась в припадке, и как очнулась на руках у деда, когда уже не было в живых ни матери, ни других двенадцати человек. Вот с той поры и трясутся у деда Панкрата руки, а у Степановны сохранился шрамик на затылке: пощупай — обязательно отыщешь.

…За обедом Степановна молчала, все не знала, что ей делать — то ли утаить свою беду, то ли открыться, но решила, что расспросы еще больше разбередят рану.

2

Вечером Степановне не спалось. Она лежала на полуторной — покупали к свадьбе — кровати, ворочалась и все думала про свою недолю. С печи доносилось мерное пыхтение: состарившись, дед во сне выпускал ртом воздух. Наташки не было, побежала в клуб на танцы, и Степановне никто не мешал думать.

Пожалуй, никогда, с той поры, как прислал последнее роковое письмо Игнат, не чувствовала она себя такой обиженной судьбою. Был бы он в дому, посоветовал, отрубил бы свое веское слово… А сейчас с кем поделишься, кому отнесешь свои заботы? Деду? Ну, посочувствует, конечно, на то и родной дед, покивает кудлатой головой, поохает. А дальше что? Наташка, должно, и вовсе пропустит мимо ушей, ей-то все едино, где будет работать мать…

Может, сходить туда, к школе?.. Степановна закрыла глаза и увидела себя еще незамужней, девятнадцатилетней. Июльский зной палил землю, осыпались хлеба, и все вышли косить, даже школьники, даже учителя. И был среди этих учителей… Глаша замотала головой, чтобы прогнать с глаз это далекое видение, и начала с ожесточением перебирать в памяти своих подруг — кому б поплакаться, — но ни на ком не остановилась в выборе. Чего доброго, еще станут жалеть, мол, зря старалась Глашка, в передовиках столько годов ходила, а пришла пора — не посчитались, задвинули куда не надо…

«Там такого не скажут». Степановна опять поймала себя на прежней вздорной мысли, опять попыталась отогнать ее, вытеснить другими. Подумала съездить в город, пожаловаться (секретарь райкома всегда усаживал ее в президиуме рядом с собой), но тут же решила: не к чему. На что, собственно, будет она жаловаться? На председателя? Так нежто он против правил действует? На себя, что не доучилась? Что не знает какого-то закона Ома, без которого нельзя доить коров машинами?

В том месте, куда она хотела и не хотела пойти, можно было спросить и про этот злосчастный закон и про многое другое, что тревожило ее душу… Сейчас эта мысль уже не показалась Степановне такой зазорной, как вначале: то ли привыкла она к ней, то ли в самом существе этой мысли не было ничего худого, неладного. Тогда она встала, торопясь, натянула платье, накинула на плечи шаль — подарок на прошлогоднем празднике животноводов — и, таясь, как бы не разбудить деда, вышла на улицу.

Вечер выдался прохладный. Небо на закате еще горело последними, тусклыми красками, а в зените уже мерцали неяркие звезды. Где-то на другом конце села девки, надрывая голоса, пели частушки, горланил репродуктор возле правления, его никогда не выключали, и он исправно действовал с шести утра и до часу ночи.

Степановна посмотрела по сторонам и быстро зашагала к ферме (ежели кто встретится, не подумает ничего плохого), но, выйдя за околицу, резко свернула с привычной дороги на лесополосу, что вела к школе. Школу в Березовке построили недавно большую, на два этажа. Степановна прошла мимо пустого и темного этой порой здания, пересекла молодой школьный сад и увидела стандартный домик на одну квартиру, где жил директор.

Тут шаг ее сделался тише, походка нерешительнее… «Может, воротиться, пока не поздно?» — подумала Степановна, однако не воротилась, а поднялась на крыльцо и сразу же — была не была! — забарабанила в дверь, часто и гулко.

В ответ послышались спокойные шаги, дверь распахнулась, и на пороге показался мужчина. Он прищурил близорукие, под спокойными бровями глаза и ахнул, удивленный:

— Глаша, ты? Вот уж не ожидал…

— А я взяла, да и явилася. — Голос и весь вид Степановны был подчеркнуто небрежный, равнодушный, но открывший дверь мужчина не заметил этого.

— Вот и отлично… Ты проходи, пожалуйста.

— Пройду. За тем и прийшла, чтоб пройтить.

Он хотел взять ее за руку, чтобы ввести в дом, но Степановна сама заторопилась с крыльца: еще кто ненароком заметит ее тут, пересудов не оберешься.

— Твоей-то нема?

— Нету… Лечится все… Она ж ведь больная, ты знаешь.

— Знаю… — Степановна не удержалась, чтоб не съязвить голосом.

— Вот странно… Столько лет звал тебя, не дозвался. А вдруг сама пришла. Это как подарок.

— Дело есть, Вася, того и прийшла. Не было б дела, дома б гуляла.

Он попытался улыбнуться. — Спасибо и на этом.

Степановна оглядела комнату, куда он ее ввел, обставленную по-городскому, с письменным столом, самодельной книжной полкой от пола и до потолка, кушеткой и картиной в рамке, и тут же подметила, что хозяйской руки в доме нету, что прибирает здесь или сам хозяин, или на крайний случай школьная сторожиха бабка Степанида — абы как. На столе рядом с книгами стояли стакан с недопитым чаем и цветастый китайский термос — целую полку заставили этими термосами в сельпо, только их никто не брал, кому они нужны в деревне…

— Чаю хочешь?

— Не… Молока напилась… Да и не за тым прийшла.

…Глаша и Васька Смолянинов, последыш хромого конюха из «Ленинского призыва», пять лет проучились в одном классе. Жили они рядом, хата к хате, и вместе бегали в школу на другой конец села, километра за три. Бывало, стукнет Васька в окошко, а Глаша уже ждет этого стука, схватит книжки, вступит в теплые, с шестка, валенки, повяжет теплый платок, и за дверь. А кругом все белым-бело от снега, от инея, повисшего на садах…

Разлучила их война. Глаша осталась в Березовке, а конюх с Васькой и со всем остальным семейством погнал колхозный скот на восток. Там они и застряли. Отец Васьки прижился в степи под Чкаловым, а Васька вернулся в родное село, только не сразу, как прогнали немца, а через несколько лет, и уже не Васькой, а Василием Дмитричем, учителем физики.

Вот когда он и влюбился в Глашу. Было ей в ту пору девятнадцать; как и многие после войны, она боялась засидеться в девках, томилась и обрадовалась, когда узнала, что приехал Вася. Была Глаша тогда с длинной косой, чернобровая, стреляла глазами-звездами и уже входила в славу. Василий Дмитрич вырезал из районной газеты ее фотографии и заметки, рассказывающие о Глашиных успехах. Он готов был примириться и с ее пятью классами, и с ее говором, от которого успел порядком отвыкнуть, и даже с ее строптивым характером. Глаша из озорства насмешничала, вертела им, как хотела, однако принимала неуклюжие Васины ухаживания, топталась с ним на танцах в нетопленом, тесном клубе и слушала, как он читал ей на ухо стихи про любовь.

А потом откуда-то принесло в Березовку шофера Игната, в солдатской гимнастерке, с медалями, бойкого на язык и на руки, и все пошло прахом.

Василий Дмитриевич женился поздно, все ждал чего-то, взял тоже приезжую, учительницу Соню, Софью Ивановну, которая, в первый же год разрешившись сыном, бросила работу и начала прибаливать, таскать Кольку к матери в Лиски. Большую часть года Василий Дмитрич жил один, соломенным вдовцом, питался в школьном буфете, скучал, но не хохлился и жалел только об одном, что нет рядом Кольки.

Колькина кроватка, прибранная давно, наверное, еще в день отъезда, стояла в соседней комнате. Степановна заметила эту кроватку и подумала, что Ваське, должно, тоже живется не сладко, и что ей это как раз на руку: человек всегда лучше понимает человека, ежели у обоих худо на душе.

— Ты знаешь, чего я к тебе прийшла? — спросила в упор Глаша.

— Откуда же мне знать, Глашенька?

— Растолкуй ты мне, пожалуйста, про закон Ома.

Василий Дмитрич сперва опешил, уж слишком неожиданно прозвучала эта просьба в устах Глаши, но сдержал улыбку и стал объяснять. Так он обычно рассказывал детям на уроке, сравнивая электрический ток с людской толпой, протискивающейся через двери клуба. Степановна слушала внимательно, не перебивая и не переспрашивая, смотрела в сторону, и Василий Дмитрич не мог догадаться, глядя на нее, поняла она что-либо или нет.

Потом лицо ее посветлело.

— Так это ж вроде как в жизни, — обрадовалась Степановна. — Чем крепчей человек, чем старания у него побольше, тем скорей он всякую нечисть со своей дороги сметет… Так вот он какой, закон Ома!..

— Ишь ты, как повернула! — удивился Василий Дмитрич. — А зачем тебе закон Ома, ежели не тайна?

Глаша вздохнула.

— С работы меня снимают, Вася, вот в чем суть.

— Тебя? Да не может быть!.. И причем тут закон Ома?

— Не учила я его, Вася… А Иванович говорит, что без этого доить электричеством не допустят.

— Вот оно что! — Василий Дмитрич улыбнулся одними глазами.

— На коноплю думаю пойтитъ.

— Ну, знаешь ли, это не годится. Столько лет отдать животноводству, и вдруг на коноплю!

— Экзамен, говорил, еще будет. Для мастеров дойки.

— Конечно, как же без экзамена?

— То-то и оно.

Василий Дмитрич задумался, несколько раз прошелся по комнате взад и вперед, потом опять остановился перед Глашей.

— Ты поняла, что я объяснял тебе про закон Ома? Только по-честному.

— Тю, чего тут не понять! — Глаша повела плечами.

Василий Дмитрич обрадовался. — Ну, хочешь, я тебе и о другом порасскажу. По программе. В общем позанимаюсь с тобой.

Глаша помолчала. — Думаешь, одолею?

— Конечно… Ты ж в школе, кажется, на одни пятерки училась.

— Э… Когда это было!

— Да, давненько, — согласился Василий Дмитрич. — Однако учиться никогда не поздно…

— Чула об том, — хмыкнула Глаша. — От деда Панкрата.

— Программу надо достать.

— Это ты достань, я не буду.

— Почему ж не будешь?

— Стыдно мне. Я и учиться начну так, втихомолку, чтоб никто не знал.

— Тайком? — Василий Дмитрич поднял брови. — Не понимаю, зачем тебе это?

— Недогадливый ты все-таки, Вася, — искренне вздохнула Степановна. — Каким ты был, таким остался… А ежели провалюсь, не осилю экзамена, что тогда? Сквозь землю лететь?.. И тебе со мной на людях показываться не треба. Меньше языки чесать будут.

— Не боюсь я этих языков…

— Зато я боюсь, понятно?

— Хорошо! — Он легко согласился. — Будь по-твоему… За программой в город придется съездить.

— Прогуляйся, — Степановна поднялась. — Запозднилась я тут с разговорами. Наташка, должно, после танцев ужо вернулась, хватилась матки.

— Ну, а матка с хлопцами гуляет… Так?

Василий Дмитрич добродушно рассмеялся, хотел задержать ее руку в своей, но Глаша тихонько высвободилась и быстро, не глядя на него, шагнула с крылечка в темноту ночи.

— Завтра прибегу… — донесся ее голос.

— Буду ждать. Прибегай!

Василий Дмитрич долго стоял на крыльце, смотрел ей вслед и вспоминал, как много лет назад вот так же назначала она ему встречи, как он ждал, мучился подозрениями, если она опаздывала, и как сразу же прощал ей все, едва она появлялась.

3

Оборудование для механической дойки привезли под вечер. Получать его ездил на станцию сам председатель. Степановна видела, как уже у фермы он распахнул дверцу кабины, спрыгнул на ходу и, оглядываясь, побежал впереди машины, показывая шоферу, куда рулить, где и каким бортом становиться.

— Поаккуратней, поаккуратней! Пять с липшим тысяч новыми деньгами стоит! — повторял Анатолий Иванович довольным голосом.

Доярки уже ждали стадо, но, завидев машины, высыпали из красного уголка навстречу.

— Здорово, невесты! — крикнул председатель. — Добро, что все в сборе. Сгружать поможете.

— Еще пальцы вашими ящиками поотбиваешь! — отозвался кто-то.

— Тут аккурат все ваши ящики, ваше имущество, — отразил наступление председатель.

— Катькино тут имущество, а не наше. Нам от этого имущества одни болячки.

— Ну, ну, орлицы! — Голос Анатолия Ивановича стал строже. — Шутки шути, а людей не мути. Пошутили и годя! Работать надо!

Степановна стояла в стороне и молча, с неприязнью смотрела на белые, обвязанные проволокой ящики с надписями «Не кантовать», «Верх» и высокой рюмкой, нарисованной на одном из них. «Володьке как раз впору», — ухмыльнулась Глаша.

Володька Пестун, как всегда, был под хмельком. Он тоже ездил на станцию и сейчас помогал спускать грузы наземь по бревенчатому настилу: крутился возле доярок, покрикивал на них и дурашливо бросался в самую гущу, вызывая отчаянный визг и хохот. Он попробовал было навалиться на Глашу, но, получив по рукам, сразу отстал и начал приставать к другим, выбирая девок покрасивей и помоложе.

Степановна вместе со всеми тянула за веревки, на которых спускали ящики, стараясь угадать, в каком из них мотор, в каком вакуум-насос, а в каком стаканы и шланги.

Уже неделю ходила она по вечерам к Василию Дмитричу, говорила деду Панкрату, будто у нее дела на ферме, а сама сворачивала к школе, оглядывалась и торопливо барабанила в дверь.

— Знова я к тебе явилась… И скоро ты меня прогонишь, Вася?

Василий Дмитрич улыбался, брал ее тихо за руку и пропускал впереди себя, словно невесту.

Дома к ее отлучкам привыкли издавна и не удивлялись, удивлялся как раз завфермами, толстый и добродушный Кузьма Иванович, чего это Степановна стала торопиться домой, а потом решил, ничего особого тут нету: что за интерес ей теперь дневать и ночевать в коровнике, когда все равно ее профессии скоро крышка.

Она сказала деду Панкрату, что, наверное, уйдет с фермы, но неопределенно, будто еще не все решено, и дед, поохав, утешил внучку, что с ее характером она и на конопле нахватает разных дипломов и почетных грамот. Он сызмала привык к тому, что в крестьянстве нет плохих или хороших работ, все одинаково почетны и все надо уметь делать.

До этого Глаша не отличалась особым пристрастием к книгам, разве полистает какую, что принесет Наташка из библиотеки. Теперь же приходилось не только листать страницы, но и сидеть над ними, пытаясь одолеть непонятное.

— Про коноплю читаю, деду, — сообщала Глаша, чтобы отвести вопросы.

— Ну, ну, читай, набирайся уму-разуму…

И от Наташки-дочки тоже таилась Степановна, чуть услышит, как простучали ее каблучки по доске, испугается, торопливо спрячет учебник и примется за другое.

Делала она это безотчетно, повинуясь чувству самозащиты, не хотелось ей выносить на улицу свое заветное, трезвонить раньше срока. «Не получится у меня с занятиями — что ж, брошу, — думала Степановна, — и никто, кроме Васи, ничего не узнает, и никто не скажет, что осрамилась на весь район Глашка Сахнова. Пойду на коноплю, и делу конец».

Накануне Василий Дмитрич рассказывал ей про электрическое сопротивление, а на дом задал повторить главку из учебника да еще решить задачку. Задачку Глаша решила рано утром, когда все спали, а главку из учебника читала позднее, стоя возле печки; таскала ухватом тяжелый чугун с картошкой для поросенка, обкладывала жаром горшки с борщом да кашей, а между делом заглядывала в раскрытый учебник, что лежал рядом на табуретке.

За этим ее и застала Наташка.

Увлекшись, Степановна не услышала, как звякнула калитка и в дом вбежала дочка.

— На минутку… Переменка у нас… А где дед?.. Есть хочу — просто ужас!

Она с ходу бросилась к этажерке и начала разбрасывать книги, разыскивая нужную.

— Мам, не видела, где моя физика? Прямо не знаю, что такое, каждый раз пропадает.

— А ты погляди лучшей. На табуретке что лежит? — Степановна сделала вид, что выговаривает рассеянной дочке.

— На табуретке?.. Как она сюда попала?.. Ой, опоздаю!

Наташка схватила учебник, отрезала краюху хлеба, запихнула в рот добрый кус и умчалась.

Вечером, подходя к школе, Степановна вспомнила об этом и улыбнулась сама себе.

— Чуть не попалась я нонче, Вася, — добродушно призналась она Василию Дмитричу.

— Что же случилось, Глаша, рассказывай.

Василий Дмитрич всегда был с ней ровен, спокоен, может быть, за это и променяла она его на порывистого, не терявшегося Игната, но теперь эта черта характера Василия Дмитрича нравилась ей, пожалуй, больше всего. Ей нравилось, как спокойно, даже с легкой грустью, брал он ее за руку и вел к письменному столу, где уже стояли принесенные из физического кабинета разные приборы, как, улыбаясь, оглядывал ее всю, стараясь узнать, какое у нее настроение, а потом одобрял то безмолвным взглядом, то словом, нравилось, как терпеливо, по нескольку раз повторял одно и то же, пока не расправлялись на Глашином лбу морщинки и не светлели глаза.

— Так что же случилось, Глаша?

— Наташка сегодня чуть не застукала меня.

И она рассказала, как все произошло и какую она проявила находчивость, свалив вину с больной головы на здоровую.

— Ловкая ты у меня, — похвалил Василий Дмитрич шутливо.

— Не у тебя покамест, — поправила Глаша.

Василий Дмитрич вздохнул:

— Да, ты права… Конечно, не у меня.

Он все еще любил ее спокойной, задумчивой любовью, той любовью, которая если и не доставляет огромных радостей, услады, то и не приносит сильных огорчений, а тем более беды. Все это уже было позади — и потрясения и горе, все прошумело наподобие вешней воды, и осталась теперь только неясная грусть, нежность, тихая любовь — притаились где-то в закутках большого Васиного сердца.

Он встал, прошелся взад и вперед по комнате, заложив руки за спину, как делал это ежедневно в классе, посмотрел внимательно на Глашу и улыбнулся.

— Дети, на чем мы вчера с вами остановились?

…Так и катилось время — с апреля в май, с мая — в жаркое, душное лето.

4

Пять лет назад Наташка еще не была такой гуленой, ветреницей, а все больше домовничала, сидела у деда на печи, а вечерами долго смотрела в темное окошко — не покажется ли мать. Так она и засыпала на лавке, закутавшись в старый вязаный платок.

В конце концов Наташке наскучило все вечера проводить в ожидании, и она стала бегать к соседям, подружилась с непоседой Нюркой и, как говорил дед Панкрат, отбилась от дому. В шестом классе начались секреты, записки таинственного происхождения, в седьмом — какой-то свой выдуманный язык — слов двадцать, с помощью которого она умудрялась объясняться с Нюркой, в восьмом — танцы под радиолу, а по торжественным дням — и под гармонь в сельском доме культуры.

Сегодня тоже намечались танцы. Наташка распахнула дверцу шкафа, поискать, нет ли там свежей кофточки, перевернула все вверх дном, но не нашла и стала докучать деду, не знает ли он, где ее кофточка. Дед оставил свои лапти и тоже начал без толку ходить по хате, искать Наташкину пропажу, а потом вспомнил, что Глаша на той неделе стирала белье, но не успела погладить.

— Как мне, так никогда ничего, — буркнула Наташка.

Она разложила на столе ветхое одеяльце, включила утюг, а потом на минутку — пока нагреется — забежала по соседству к Нюрке. Об утюге Наташка вспомнила, наверное, через полчаса, крикнула: «Ой, Нюрка, утюг!..» — и сорвалась с места.

Утюг, «или что там такое», конечно, перегорел, Наташка со злости свистнула, швырнула одеяльце деду на печку, а сама помчалась к Володьке Пестуну: к нему все бегали, ежели что требовалось по электрической части.

Пестун в таких случаях всегда важничал, он любил, чтобы его хорошенько попросили, походили вокруг да около, а он тем временем грыз бы семечки и спрашивал с нагловатой наивностью:

— А что я буду с этого иметь?

— Как что? Спасибо будешь иметь. — Наташка сделала вид, что не поняла вопроса.

— Спасибом пьян не будешь, — расхохотался Володька.

— Водки у нас все равно нету.

— Мать найдет… Скажи, чтоб двести грамм приготовила. Заскочу вечером.

Воротясь, Наташка застала мать дома.

— Утюг пережгла, — с ходу объявила Наташка. — Бегала к Пестуну, а он куражится. Говорит, чтоб ты ему двести грамм поставила.

— А мы, может, и без Пестуна обойдемся, дочка, — неожиданно сказала Степановна.

Наташка удивленно заморгала глазами. Никогда до этого она не видела, чтобы мать бралась за такую работу, даже пробки исправить — и то кланялась соседу. И вдруг сама.

— Принеси-ка инструмент.

В кладовой вот уже шесть лет стоял ящик с инструментом Игната — всякими там плоскогубцами, рашпилями, зубилами. Ни разу с тех пор, как он уехал, не пользовалась Степановна ничем из этого ящика, однако держала инструмент в порядке, в исправности, перетирала время от времени, чтоб не поржавел — все берегла для мужа. И вот теперь нарушила порядок.

Она взяла у Наташки ящик, вынула оттуда самую маленькую отвертку, гаечный ключ и принялась за дело: развинчивала и складывала перед собой на столе разные части, дивясь, какие они есть и тому, что каждая в отдельности представляет собой мертвый кусок металла, а собранные вместе они вдруг оживают и становятся вещью, которой можно гладить белье.

Губы у Степановны были крепко сжаты, глаза смотрели с напряжением, а отвертка никак не слушалась ее бугристых, ноющих по ночам пальцев. «Так и есть… разломилась. Аккурат, как показывал вчерась Вася». Это она нашла место, где перегорела спираль. «Теперича надо сточать концы, как тогда, в школе». И она все это сделала, сточала, попросила у Наташки из старых фантиков «золотую» бумажку, чтоб обернуть стык («Так Вася делал»), обжала плоскогубцами и, напрягая память, что к чему, уложила части на место. «Кажись, все…»

— Ну-ка воткни!

Она припала ухом к холодной, гладкой поверхности утюга и вдруг услышала, как что-то внутри зашелестело, зашипело, будто заворочалось живое…

— Греет! — Степановна подняла на дочку расширенные от удивления глаза. — Взаправду греет!

— Да ты ж настоящий монтер! Вот не знала… — Наташка с размаху бросилась на шею матери.

— Годя тебе… — смутилась отвыкшая от нежностей Глаша. Она нетерпеливо поднялась. — Ежели Пестун явится, скажешь, что без него справились.

— А ты куда?

— На ферму… Куда ж еще?

Сначала она шла своей ровной, плавной походкой, с трудом сдерживая шаг, потом махнула на все рукой и заторопилась, почти побежала напрямик через огороды, запыхавшись, взлетела на крыльцо и забарабанила в дверь. Больше всего она боялась в эту минуту, что Василия Дмитрича почему-либо не окажется на месте («Что я, привязала его к себе на веревочке?»), но он был дома и выбежал на нетерпеливый стук.

— Да что с тобой, Глаша?

Несколько мгновений Степановна стояла молча, только тяжело дышала и смотрела непонятно в Васины испуганные глаза.

— Я, Вася, утюг только что справила… Сама!

Он чуть было не крикнул, облегчая грудь вздохом: «Только и всего?», но вовремя опомнился, обрадовался за нее и протянул ей руки.

— Вот видишь! Я ж говорил…

Впервые за эти дни Глаша не оттолкнула Василия Дмитрича словами, а взялась за его руки и послушно, все еще под впечатлением подвига, который только что совершила, пошла за ним в комнату и села рядом.

— С полчаса ковырялась, пока справила…

— Я б корову, наверное, и за полдня не подоил!

Глаша счастливо рассмеялась.

— За полдня! Вот умора… Да что там делать полдня?

— Всегда так, если умеешь — все просто.

— И то правда.

— По этому поводу и по рюмке не грех, а? — неожиданно предложил Василий Дмитрич.

— Ишь ты!.. Ну ладно. — В знак согласия Глаша тряхнула тяжелыми косами. — Давай кутнем на радостях…

— Вот и хорошо.

Василий Дмитрич засуетился, пошел на кухню за посудой, но не нашел ничего чистого и принялся мыть.

— Ты уж погоди, я сама.

Она взяла у него тарелки и ловко, швыряя их из лохани на стол и со стола на полотенце, перемыла все, что накопилось за неделю.

— Распустил ты свою бабку Степаниду, — строго сказала Глаша. — Грязь развела.

— Это я грязь развожу. Все некогда. Сессия скоро.

— Какая там сессия?

— Экзамены в общем. В институте.

— Ты разве все еще учишься?

Он кивнул. — В заочном. Хочу еще географический закончить.

— А тут я еще навязалась на твою голову.

— Зачем так говоришь? Ты ж знаешь, что я всегда тебе ряд.

Глаша зарумянилась. — Вот уж сказал…

Она схватила веник и начала решительно подметать, наводить порядок. Василий Дмитрич неуклюже топтался возле нее, пытаясь чем-нибудь помочь, но только мешал, сталкивался с ней в дверях и извинялся, вызывая этим у Глаши счастливый, сдержанный смех.

— У меня тут немного. — Он вынул из буфета начатую бутылку водки. — Может, ты вина хочешь?

— Тю, кто его пьет?

— Тогда водки. Сказать по правде, я не очень балуюсь.

— Вижу. Початая поллитровка стоит… Мой бы не оставил.

— Кто это? — сразу не сообразил Василий Дмитрич.

— Да Игнат…

— Ах, вот оно что… Все еще помнишь о нем?

Глаша поджала упрямые губы. — Помню!

— Ждешь?

— Жду!.. А тебе-то что? — Она помолчала. — Ну, наливай, что ли, пока не передумала.

Василий Дмитрич налил поровну две одинаковые стопки, сначала Глаше, потом себе.

— За твои успехи, Глаша! Чтоб все было хорошо!

— И за твои, чтоб все хорошо было!

— За наши, значит… — Он радостно рассмеялся. — Ну, поехали!

Василий Дмитрич привык пить одним глотком, а в стопке было три, он с трудом проглотил водку и начал жадно жевать сало. Глаша же выпила не торопясь, маленькими ровными глоточками, не поморщилась, а лишь зарумянилась, как недавно, когда Василий Дмитрич сказал, что всегда ей рад.

— А ты все холостякуешь, Вася?

Он невесело усмехнулся. — Как видишь… Два мы с тобой бобыля… А могли б…

— Что было, то быльем поросло, — прервала его Глаша. — Налей лучше, чего тянешь!

— Да, конечно. — Он взялся за бутылку. — Жаль, мы с тобой на «ты», а то б на брудершафт выпили.

— Что это… как ты сказал?

— Брудершафт. Это когда руки переплетут (он показал как), выпьют, а на закуску поцелуются. После этого уже на «ты» переходят.

Глаша тихонько рассмеялась.

— А ну-ка, давай сподобимся.

Она плеснула в рюмки на донышки, приблизила к Василию Дмитриевичу свое горячее лицо, обожгла дыханием и, не выпив, все еще держа стопку, притянула к себе другой рукой Васину голову.

…Домой Глаша вернулась ночью. Шла она медленно, не таясь, думая о своей горькой бабьей доле, о том, как трудно жить, когда нету рядом мужика.

Дверь, как всегда, была заперта. (Сколько раз твердила она деду: «Не запирай ты, сделай милость, нечего у нас красть, да и злодиев куда меньше стало», — но он все равно запирал.) Она тихонько поцарапала пальцами о стекло и услышала, как спрыгнул с печи дед, как зацепил ногой за стул (должно быть, Наташка опять одежду на дороге бросила) и звякнул задвижкой.

— Письмо тебе… От твоего… — сказал дед.

— От какого моего? — не поняла Глаша.

— Да от Игната ж.

Степановна схватилась за костлявую дедову руку, остановилась и почувствовала, как бешено заколотилось ее сердце.

— Да где ж оно письмо, деду?

— На подушке… Наташка и читать не захотела, — шепнул дед.

(Ах эта Наташка, злопамятная она все-таки.)

Степановна не стала зажигать в горнице свет, пошла в сени, закрыла за собой дверь и только тогда разорвала конверт.

Письмо было коротенькое и какое-то чужое. В первых строках Игнат сообщал, что здоров, что живет он одиноко («Одиноко!»— захлебнулась от радости Глаша), спрашивал про Наташку-дочку, как она там растет, а под конец ругался на свою злую судьбу, которая забросила его в далекие северные места… Подпись была такая: «Твой муж Игнат».

— Ах, Игнат, Игнат… — прошептала Глаша. — И чего тебе не доставало дома, какое добро от добра пошел искать…

Про возвращение в письме не было ни слова, но Степановне почему-то показалось, что он скоро вернется, зачем бы иначе вспомнил о ней, назвался мужем? Вот и адреска своего не объявил. И это тоже Степановна сочла хорошим предзнаменованием: высчитал, наверно, что не успеет Глаша отписать до его отъезда, оттого и не сообщил.

Она долго стояла в сенях, подпирая стенку плечом, и все думала, все радовалась втихомолку — авось, скоро кончится ее одинокая вдовья доля.

5

Жизнь в селе, даже таком большом, как Березовка, имеет ту особенность, что скрыть что-либо от людей, сохранить в тайне — дело невероятно трудное, если не безнадежное. Чьи-то щупающие, завидущие глаза уже проследили, куда ходит по вечерам Глаша. Чьи-то длинные уши уже подслушали, как перебросилась она особыми словами с Василием Дмитричем, когда тот привел учеников смотреть, как строится новый доильный зал. Чьи-то вытянутые в трубу губы уже добавили всякую всячину от себя и понесли слушок от бабы к бабе.

— А еще недотрогу из себя строила, честь будто блюла. Тьфу, прости господи!

Кое-кто не осуждал Степановну, даже оправдывал ее:

— Шесть годов поспи без мужика, еще не так заблудишься.

Кто-то злорадствовал:

— Разговелась наша-то Глашка. Не выдержала поста…

Возможно, вся эта история прошла бы незамеченной — мало ли что случается на селе, — если б сама Степановна прошлой зимой не осрамила на весь район дочку Покладчихи Ксюшу. Охоча была Ксюша до чужих мужиков, то одного подцепит на крючок, то другого. Степановне б прикрыть глаза, помолчать — не ей поперек дороги стала Ксюша, — а она возьми да и выступи на колхозном собрании, а выступление ее возьми да и напечатай районная газета.

Глаша вообще любила при всяком удобном случае высказать вслух свое твердое мнение о таких людях. Говорила в ней ее обиженная женская гордость, то самое чувство, которое заставляло постоянно напоминать, что Игнат не бросил ее, а уехал, попал на «специальную» работу, откуда не так легко выбраться. Никто в эту сказку не верил, мужики откровенно посмеивались над Степановной, а бабы, видавшие жизнь, напротив, тихо гордились ею, мол, глядите, какая строгая женщина Глаша Сахнова.

И вдруг этот грязный слушок.

Как это чаще всего бывает, последней обо всем узнала сама Степановна. Она вышла из дому в рассветный час и вдруг заметила на воротах написанное чем-то белым, крупными печатными буквами: «Глашка (дальше стояло отвратительное, бранное слово) + Вася = любовь». Степановна ахнула, покраснела и бросилась стирать надпись. Она терла рукавом шершавые доски ожесточенно, со злым остервенением и страхом, как бы кто-нибудь не застал ее за этим занятием. И, конечно, она не успела, конечно, по улице уже шла, виляя задом, жирная Покладчиха с пустыми ведрами, конечно, та ехидно заулыбалась, захихикала издали, еще не разбирая, но догадываясь, какого смысла слова с такой яростью стирала Глаша.

— Над чем спозаранку заботишься, Агафья Степановна? — тоненьким голосом проворковала Покладчиха. — Аль ворота запачкал кто?

Надпись никак не стиралась, ее сделали какой-то въедливой краской, с расчетом, чтоб подольше продержалась на виду. Глаша не ответила, она все еще терла, закрывая руками позорные слова, но, наверное, Покладчиха еще раньше прочитала их, потому что снова закудахтала, забулькала, будто помои лила из горлышка:

— Кто ж это Вася будут, Агафья Степановна, чи не заведующий часом?

Степановна рывком обернулась к обидчице:

— А тебе что? Твое какое дело?! Иди, проходи своей дорогой, пока не попало!

— Да что ты, голубушка, господь с тобою… — Покладчиха быстро отступила пятясь, и вдруг большое и бесцветное ее лицо затряслось в безудержном смехе.

— Срамота-то какая, господи, — прошептала Глаша.

Она вспомнила, что уже несколько дней замечала на себе странные взгляды своих подружек по ферме, сдержанные смешки, видела, как старая Петровна тихонько дергала за платье Катьку Шелест, когда та хотела что-то спросить ее, Глашу, видела, но не придавала этому никакого значения, и только сейчас, сию минуту, с ужасом поняла, что они все знают, даже то, чего не знает она, что только она слепая, глупая, а они все зрячие и разумные.

Хорошо хоть дед Панкрат с Наташкой спали, когда она закрывала своим телом надпись, хотя разве теперь утаишь что-нибудь — разнесется по всему селу, как сухие листья в ветреную погоду…

Может, и до города дойдет, там тоже есть кому язык почесать: Степановна никому не давала спуску, а коли надо было, говорила правду не за спиной, а в глаза. Взбежит по ступенькам на сцену, станет на место — только голова видна из-за трибуны — и без бумажек, без всяких там согласований с начальством, начнет рубить с плеча, аж щепки летят: то корма в районе неправильно распределяют, то новый коровник строят не так быстро, как следует, то забывают о дополнительной оплате… И никого не найдется, чтоб возразить, отвести слово, потому что знали — во всем чиста Степановна: и в работе, и в общественных делах, и в быту.

А теперь что? Теперь как?

Она не пошла сразу на ферму, а бросилась, словно в омут, в коноплю, уже поднявшуюся в ее, Глашин, рост. Конопляный терпкий запах ударил ей в лицо и опьянил, подобно глотку спиртного, так что задурманилась голова. Тогда она выбралась из конопли на луг, тоже пахучий, медовый, и пошла через травы вброд, сама не зная куда, и шла так долго, пока не глянула на часы (тоже награда за работу) и не увидела, что опоздала.

На ферме уже кончали доить. Заведующий Кузьма Иванович сначала ждал ее, а потом послал за подменной Любкой, и та, заспанная после вчерашней гулянки, только что явилась и, сладко позевывая, шла с подойником к тому месту, где стояли Степановнины коровы.

— А ну-ка дай! — Глаша на ходу выхватила у нее ведро.

— Ты что, не с той ноги встала? А может, и совсем не ложилась? — спросила вдогонку Любка. Она окончательно проснулась, и на ее круглом, смазливом лице появилось выражение беззлобного любопытства.

На свое счастье, Глаша ничего не слышала, она мчалась в раздаточную за халатом и столкнулась с заведующим фермами.

— Спознилась я, Иванович, — торопливо бросила Глаша.

— Бачу, что спознилась, Степановна. Первый раз за столько годов бачу… Может, захворалось? Аль лишнего погуляла по молодости?

— Какие там гули! — отмахнулась Глаша и вдруг вспыхнула: не с подковыркой ли спросил про гулянку Кузьма Иванович?

В коровнике привычно пахло парным, теплым молоком, коровьим потом, навозом, с разных сторон доносились глухие, шелестящие звуки молочных струек, бьющих в ведра, в белые шапки пены, тихие вздохи коров и похрустывание травы.

Степановна подбежала к мычавшей от нетерпения Звездочке, своей любимице, подбросила ей охапку травы, коснулась рукой междурожья, так, как умела касаться только она, Глаша — властно и ласково, — уселась на скамеечку и начала доить, как доила изо дня в день вот уже семнадцать лет подряд.

Работа не мешала горьким Глашиным думам, тяжелому предчувствию — что-то будет? Как вести себя теперь? Первой кинуться в драку или сделать вид, что ничего не произошло? Больше всего ей не хотелось, чтобы кто-нибудь заметил ее тревогу, подумал, будто она придает хоть какое-либо значение сплетне, глупым слухам.

Другие доярки уже освободились и собрались в сливном помещении поболтать о том, о сем, а Глаша все бегала с полным подойником к весам, смотрела, как учетчица Нина писала ей килограммы, и возвращалась опять к коровам, пока не выдоила последнюю, десятую.

— Не добрала сегодня до потолка, Агафья Степановна, — сказал завфермами, заглядывая через плечо учетчицы.

— Спешила она, Иванович. Глянь, как раскраснелась, — вступилась за Глашу старая Петровна.

— Районный рекорд скоростной дойки ставила, — прыснула Катька Шелест.

— Соревноваться с тобой будет: ты с аппаратом, она руками, — подлила масла в огонь Любка.

Чуть насупясь, исподлобья, следила Глаша за каждым, кто встревал в разговор, рывком поворачивала голову — не брякнет ли кто ненужное, обидное слово. Никогда Степановна не смотрела так на своих подруг, всегда открыто, весело, не то, что сейчас.

— Язык у нашей Глаши отнялся вроде, — не унималась Катька.

— Да погоди, перепелица! — Петровна уставилась на Глашу добрыми глазами. — Что-то ты и верно на себя не похожа. И взор темный какой-то…

— Да не темный он, Петровна! — Степановна вдруг распрямилась и тряхнула головой. — Чего ему темному быть, когда я вчерась письмо от своего Игната получила.

— Да ну! — дружно ахнули подруги. — Покажь!

— Дома оставила.

— А не врешь?

— Вот еще, — Глаша по привычке дернула плечом. — Думаю, приедет скоро…

— Счастье-то тебе привалило какое, — заулыбалась Петровна.

— Так бы сразу и сказала. — Кузьма Иванович провел ребром ладони по усам, как бы прихорашиваясь или же предвкушая праздничное угощение, которое предстоит по такому знаменательному случаю. — А я-то думаю, что с Агафьей Степановной?.. Коли вернется, может, и совсем работу оставишь?

— Видно будет, — ответила Глаша с единственным намерением — поднять цену Игнатову письму.

Вскорости ферма опустела. Стадо погнали на выгон, доярки разбежались по домам, а Глаша задержалась, пошла в моечную мыть бидоны. Одну стену в моечной разломали — сюда пристраивали доильный зал, — и Глаша, занимаясь своим делом, могла каждый день незаметно наблюдать, как монтируют аппараты.

— А, Глашка пришла, привет! — крикнул Володька Пестун пьяным голосом. Он сидел верхом на лестнице и свинчивал трубы.

— Мое почтение, Степановна! — сладенько пропел усатый каменщик Иван Павлович. — Со вчерашнего дня не видел тебя, соскучился. Как здоровийце драгоценное?

— Твоими молитвами, — передразнила его тем же тоном Глаша.

— Спалось-то как, Степановна? Сны какие хорошие видела?

— Какие не видела — все мои, Павлович.

— Ей сны теперь смотреть некогда, — ухмыльнулся на верхотуре Володька и расхохотался.

Вроде бы и ничего плохого не сказал Пестун, однако Степановна уловила в его нагловатом взгляде, в оттенке голоса что-то обидное для себя и насторожилась, напряглась, словно взвели курок у ружья — чуть дотронься, и оно выстрелит.

Давно косил Пестун на нее свое бесстыжее око — то столкнется с ней в проходе, будто больше разминуться негде, то шлепнет по мягкому месту, то отпустит срамную шутку. Глаша отругивалась, отбивалась, однако терпела: Василий Дмитрич наказал, чтоб она обязательно вникала во все, расспрашивала у Пестуна, что к чему, потом куда легче будет управляться с новым хозяйством.

Сегодня Пестун был сильно на взводе и во все горло пел похабные частушки. Закончив куплет, он оборачивался к Степановне и подмигивал ей с пьяной откровенностью.

— Замолчи, — сказала Глаша строго.

— Подумаешь! Чего это мне молчать?

— Слухать противно.

— А ты не слухай. — Он стал спускаться с лестницы, но не рассчитал и чуть было не свалился.

— Где это ты так спозаранку? — усмехнулась Глаша.

— А тебе что? — заинтересовался Пестун.

— Пьяных не люблю, вот что.

— Подумаешь! Пьяный мужчина интересней трезвого.

Он посмотрел на Глашу скоромными глазами, повременил и, приняв решение, пошел в ее сторону. Шел он не по дорожке в обход, а прямиком, через груду кирпича и досок.

— Не подходи ко мне, слышишь! — Глаша отставила в сторону бидон и вытерла о халат руки.

— А вот захочу и подойду. Подумаешь!

— Да хватит шутковать, Семенович, — попробовал урезонить Володьку усатый плотник.

— Молчи! Сам знаю, что делаю. — Распаляясь все больше, Пестун наступал на Глашу, наклоня голову, как бугай.

— Не подходи, говорю, плохо будет!

Степановна стояла неподвижно, прищурясь, смотрела на Володьку и, когда он приблизился, дохнул на нее винным перегаром, размахнулась и отпустила звонкую пощечину. Пестун опешил. На красном от напряжения его лице пять Глашиных пальцев проступили еще более красными пятнами.

— Ах так, значит, в таком разрезе! — Он сразу протрезвел. — Как учителю, так можно, а мне нельзя!

Что случилось дальше, Глаша помнила уже плохо. Как бы во сне слышала она тревожные голоса Павловича, заведующего фермами, еще кого-то, истошный, противный крик Володьки, когда она, не помня себя от гнева, в слепой ярости, била его сапогами, топтала, пока он, закрыв руками лицо, не вскочил с пола и не побежал.

6

Остаться без внимания такое небывалое происшествие, конечно, не могло. Осложнялось оно двумя обстоятельствами: тем, что произошло на рабочем месте и в рабочее время, а также тем, что баба побила мужика.

Пестун после этого притворялся больным, сидел со стыда дома, пил, грозился свести Степановну со света, а когда пришел к нему председатель, заявил категорически, что пока Глаша Сахнова не попросит у него прощения, монтировать установку он не станет.

Степановна же ответила Анатолию Ивановичу, что никакой вины за собой не чувствует, виноват крутом Пестун, хоть каменщика Павловича, хоть кого хочешь спроси об этом, все подтвердят, а потому не только просить прощения, но и разговаривать с таким нахальником, как Пестун, она не намерена.

Анатолий Иванович раскипятился, накричал в сердцах, что Степановна так нарочно поступает, чтобы сорвать монтаж доильной установки. Услышав такое, Глаша чуть не заплакала от незаслуженной обиды и ответила, что даже стыдно так говорить коммунисту, будто Анатолий Иванович знает ее, Глашу, первый год. Председатель сразу отошел, забил отбой и признался, что погорячился в споре, однако на прощание высказался в том духе, что не знает, кто там виноват — она или Володька Пестун, но видит воочию, что от такой междоусобицы страдает дело.

Еще не остыв, он пошел с фермы прямо в правление, бросил в кабинете портфель и заторопился в маленькую каморку с надписью на дверях «Секретарь колхозной парторганизации».

— Неладно получается, Федор Агеевич, — сказал председатель усаживаясь. — Еще до района дойдет.

Парторг поднял голову. — Ты о чем?

— Да об Сахновой Глаше. Не нравится мне все это.

— Сказать откровенно, мне тоже не нравится…

— Вот, вот.

— …Не нравится, что людей хороших не бережем.

Председатель вскинул на Клищенку маленькие, острые глаза.

— Ты это о ком, Федор Агеевич?

— Да о той самой Сахновой Глаше. — Парторг закашлялся, поспешно, просыпая махорку, скрутил папиросу и затянулся. — Не по-партийному наступаем с ней.

— Как это не по-партийному, что-то я в голову не возьму?

— Да очень просто. Слухам разным дорогу даем. Не пресекаем в корне.

— Ты имеешь в виду?.. — председатель повертел перед лицом растопыренными пальцами.

Клищенко кивнул головой. — Именно.

— Ну, тут, знаешь, сам черт ногу сломит, — поморщился Анатолий Иванович. — Личные отношения — дело темное, туманное.

— Ты знаешь, почему драка началась?

— Слыхал немного.

— Пестун оскорбил Степановну, высказал грязные предположения…

— А может, и не без оснований. Что тогда, Федор Агеевич? — председатель усмехнулся.

— Все равно оскорблять человека, да еще такого, как Степановна, никто и никому права не давал.

— Не слишком ли мы со Степановной носимся, Федор Агеевич? Как бы не зазналась?

— А мне кажется, Анатолий Иванович, не слишком ли мы с Пестуном носимся? Незаменимый специалист… Мастер на все руки!.. И прощаем ему поэтому пьянство, — Клищенко начал загибать пальцы на руке, — нечистоплотность в быту, нарушения колхозной дисциплины… Вот и теперь, не вышел на работу Пестун, а ему хоть бы что, как с гуся вода. Больше того, сам председатель идет к прогульщику домой уговаривать, мол, так и так, окажите услугу, дорогой Владимир… как его там по батюшке, выйдите на работу, а то на вас весь мир держится…

— Ну, тут уж ты хватил, Федор Агеевич! — председатель обиженно развел руками. — Другим порядком с Пестуном речь шла.

— Вот видишь, — улыбнулся Клищенко, — а мне люди передавали в таких словах… Слухи, они, понимаешь ли, тварь ползучая, дай им волю — из родного отца телеграфный столб сделают.

— Ишь ты, как закрутил, — хмыкнул Анатолий Иванович. — Однако слухи слухами, а с монтажом что-то предпринимать надобно: или договариваться с Пестуном, хочешь ты этого или не хочешь, — председатель выделил голосом последние слова, — или искать другого механика… А где искать?

Оба замолчали. Анатолий Иванович расстегивал, а потом снова застегивал верхнюю пуговицу на кителе, Клищенко же чертил на бумаге многоугольники, пристраивал один к другому, пока не исчеркал всю страницу.

— Придется, наверное, мне молодость вспомнить, — сказал он.

Председатель нацелил на собеседника сторожкое ухо.

— Я, видишь ли, механиком на оборонном заводе в войну работал.

— Не знал, не знал. Что ж ты скрываешь таланты?

— Сложные турбины собирали… Неужто с доильной установкой не справлюсь? Как думаешь, Анатолий Иванович?

Председатель повеселел.

— Что за вопрос, ежели с фронтовой закалкой!.. Только давай, Федор Агеевич, того… — он поднял руку ладошкой, — подождем малость, может, остепенится Володька… Потому, ежели не одумается, надо ж выводы делать, так?

— Конечно.

— То-то и оно. А как ни говори, жалко. Специалиста потеряем. И в моторах разбирается, и электропроводку по всем техническим правилам устроить может…

Федор Агеевич Клищенко секретарствовал в «Ленинском призыве» без малого четыре года. До этого он много лет работал в районном центре мастером на пенькозаводе. Там он и схватил хронический катар легких, а с ним и кашель, который не давал покоя ни днем ни ночью.

Когда в райкоме партии назвали его кандидатуру в числе других, рекомендуемых для работы в селе, Клищенко не отбояривался, как некоторые, и не бил себя в грудь, заявляя, что не может отличить корову от репы, а легко согласился, выбрал подшефный пенькозаводу, а потому знакомый «Ленинский призыв» и, не долго думая, перевез туда всю семью.

Семейство у него было большое — жена, теща, семеро детей, племянница-сирота, взятая на воспитание, не считая других родственников, которые часто навещали хлебосольного хозяина. Гостили главным образом воронежцы, родичи жены, приезжали в маленький городок в отпуск, а с той поры, как перебрались Клищенки в село, стали к тому же присылать ребят на все лето. Федор Агеевич встречал гостей в городе на вокзале, надсадно кашлял, махал обеими руками в знак приветствия и того, что из-за кашля не может выговорить ни слова, а накашлявшись вдоволь, улыбался, вытирал выступившие слезы, хватал детей крепкими руками и сажал в кузов колхозного грузовика.

Дом его, построенный на две половины, был всегда полон своего и чужого народа, дверь в этом доме все время хлопала — то носились взад и вперед дети, то шли погостевать знакомые. Очень быстро Федор Агеевич перезнакомился и передружился со многими своими односельчанами, сам навещал их при случае, а те тоже не оставались в долгу.

Вчера вечером заходил к парторгу каменщик Иван Павлович, «чтобы внести ясность» и рассказать «как случилось дело». Сегодня утром Федору Агеевичу снова напомнили о Степановне, но уже совсем по-иному: подбросили в кабинет анонимное заявление, в котором требовали срочно поставить на партбюро вопрос о «бытовом разложении доярки Сахновой Г. С.».

Клищенко и раньше слышал, что Степановна зачастила к учителю физики Василию Дмитричу, но значения этому не придавал. Что тут плохого, а тем более особенного, ну, посидели, поговорили о том, о сем два хороших человека. Но когда в разговорах стали подчеркивать, что Степановна — брошенная мужем, а у Василия Дмитрича жена в длительном отъезде, Клищенко насторожился, потому что угадал в этом рождение сплетни.

Потом произошел этот неприятный случай с Пестуном, и вот сегодня на столе у парторга появилось оставленное кем-то заявление против Степановны. Клищенко ничего не сказал об этом Анатолию Ивановичу, а решил сначала разобраться сам, что к чему, и первым делом поговорить с Глашей. Он запер бумаги в сейф и, тихонько покашливая, пошел в сторону Глашиной избы: по его расчетам, Степановна сейчас как раз должна быть дома.

Стертая надпись на воротах выделялась белым пятном, Федор Агеевич заметил его, но размышлять над тем, что оно означает, не стал, а легонько стукнул в дверь и, не дожидаясь ответа, вошел в сени.

— Живой кто есть? — громко спросил Клищенко.

Живым оказался дед Панкрат.

— А, Агеевич!.. Проходь, гостем будешь, — обрадовался дед. Он отложил в сторону недовитую веревку и первым протянул парторгу руку.

— Я, Панкрат Романович, к внучке твоей, — сказал Клищенко.

— В дому, в дому Глаша. На огороде копается… Тебе позвать?

— Не беспокойся, я сам.

Он вышел во двор, но Степановна еще раньше заметила его и уже торопилась стежкой навстречу.

— Что ж в дому не подождали, Федор Агеевич? Заходьте, — сказала Глаша. — Руки-то у меня грязные, гряды полола.

— Земля не грязь, Агафья Степановна… Здравствуй. — Он пожал ей руку. — Может, мы в садочке посидим, а? Погода уж больно хороша, под крышу и забираться не охота.

— Как вам сподручней…

Они пошли в садик по ту сторону избы и сели на скамейку.

— Выговаривать, небось, будете? — Глаша невесело усмехнулась и посмотрела Клищенке в глаза.

— Разве вину за собой чувствуешь? — Клищенко встретился со Степановной взглядом.

— Со стороны, Федор Агеевич, человека всегда видать ясней, согрешил он или нет.

— Это смотря по тому, какими глазами на человека глядеть: добрыми или же злыми, завистливыми аль доверчивыми, умными или пустыми.

— А вы какими на меня нонче глядите?

— Карими, — рассмеялся Клищенко. — Однако не будем сейчас о глазах распространяться, не за тем пришел.

— Догадываюсь, что не за тем.

Степановна вздохнула. На душе у нее было тоскливо, как бывает в ожидании чего-то, хоть и неизвестного, но заведомо плохого.

— С чего бы тут начать? — вслух подумал Клищенко.

— Вы, Федор Агеевич, не подбирайте мягких слов, я баба крепкая, выдюжу.

Клищенко смерил ее добродушным, оценивающим взглядом.

— И то верно.

Говорили они не скоро. Сначала скамеечка была в тени, потом на нее упало солнце, потом солнце переместилось еще левее, и тень соседней яблони снова легла на скамейку. Клищенко свертывал цигарки, дымил, кашлял, иногда вставлял слово-другое, а всего больше слушал.

— Теперь вы знаете, Федор Агеевич, чего я бегаю к Васе, чем там занимаюсь. Никому не признавалась, от деда, от дочки хоронилась, а вам взяла да и рассказала.

Клищенко покачал головой.

— Ах ты, Глаша, Глаша, хороший ты человек. Только одного я в толк не возьму, зачем тебе надо было этот маскарад устраивать, в жмурки играть?

— Вот и Вася так само. — Степановна подхватилась со скамейки. — Да соромно мне было, понимаете! Дочка в десятый класс переходит, а я за пятый учу. Закон Ома… Думала, не одолею…

— А как же дед твой Панкрат в сорок годов грамоте учился?

Глаша махнула рукой. — Так то ж дед! И когда это было? При царе Горохе…

— Что ж… — Федор Агеевич сделал заговорщицкие глаза. — Взвалю на плечи еще одну тайну. А насчет анонимки, не беспокойся. Разберемся.

— Спасибо вам, Федор Агеевич.

Глаша разрумянилась, повеселела, будто гору стряхнула с плеч.

— И зачем мне, Агеевич, отбивать Васю, когда ко мне мой Игнат скоро явится. Письмецо получила.

Она достала из-за пазухи уже порядком помятый конверт и протянула Клищенке:

— Почитайте, ежели интерес имеете.

— Ну, раз доверяешь… — улыбнулся Федор Агеевич.

Он пробежал глазами письмо, повертел в руках конверт и задумчиво вернул его Глаше.

— Отыскался, значит, след… Это хорошо.

— Уж так хорошо, что лучше и некуда, — сияя улыбкой, сказала Степановна. — Может, закусите, обед готов. А то разговорами сыт не будешь.

— Благодарствую, Степановна. Дома семейство ждет, одиннадцать — одного. Без меня, знаешь ли, за стол не садятся. — Он улыбнулся, представив свою проголодавшуюся ораву. — Панкрату Романовичу кланяйся, скажи, чтоб заходил.

— Скажу, Агеевич.

Она вышла за калитку проводить Клищенку, стояла, смотрела вслед и слушала, как удалялся по улице кашель.

7

Игнат приехал в Березовку на рассвете.

Случается же такое! Мечтая все последние дни, Глаша именно так представляла себе его приезд. Игнат соскочил с попутного грузовика, наспех пожал руку шоферу и, вскинув на плечо самодельный, из мешка, тощий рюкзак, пошел прямиком к Глашиной хате. Ноги Игнат ставил твердо, уверенно, смотрел дерзко, будто и не пропадал на стороне шесть долгих лет, а лишь отлучился на недельку другую и вот теперь воротился.

То ли крепко верила в приезд мужа Глаша, то ли по какой случайности, только в то утро стояла она у окошка и глядела на дорогу. Еще пылил вдалеке грузовик, еще только начал притормаживать, а Глашино сердце уже почуяло, забилось, точно синица в руке птицелова.

Первое мгновение она стояла неподвижно, смотрела во все глаза, как шел к хате Игнат, и лишь когда брякнула клямка, опомнилась и, как была в одной рубахе, так и бросилась за дверь навстречу.

Игнат вздрогнул, но не замедлил шага.

— Ну, принимай мужа! — с наигрышем крикнул он, оглядывая Степановну.

Глаша не заметила ни нарочитой грубости, с которой было это сказано, ни настороженных глаз, смотревших на нее с опаской. Она слышала только его голос, видела только его лицо, упрямое и дерзкое, его крепкую, складную фигуру, его руки, которые он раскрыл, чтобы подхватить ее, обомлевшую и обессилившую от счастья. Все простила она Игнату в эту минуту — его измену, свой позор, одиночество, только за одно то, что он вернулся.

Дед Панкрат встретил заблудшего родича без особой радости, в ответ на приветствие протянул торчком руку, но быстро отнял ее, будто ожегся.

— Где ж гулял стольки годов? — не скрывая неприязни, спросил он Игната.

— По разным местам судьба бросала, Панкрат Романович, — миролюбиво ответил Игнат.

— Так, видать, бросало, что и паморки отшибло, забыл, где жонка с дочкой находятся.

— Да что уж старое поминать, деду, — укоризненно сказала Степановна, по-прежнему сияя от радости. — Сходил бы лучше к Ивановне, нехай Дуньку на ферму пошлет сказать, что запозднюсь я нонче.

— Ладно, — проворчал дед Панкрат, — сбегаю. — Кряхтя, он слез с печи и прошаркал ногами к двери. — А вы тут потише, Наташку разбудите.

— Что ж это я, совсем захмелел от встречи с законной супругой, — рассмеялся коротеньким смешком Игнат. — Дочка-то где?

— Спит, должно… — Глаша заулыбалась и глянула на ситцевый полог, за которым стояла Наташкина кровать. — В десятый перейшла…

— Ух ты, в десятый! — Он чуть отодвинул занавеску и вдруг встретился взглядом с дочкой. Но в тот же миг Наташка закрыла глаза и отвернулась.

Игнат нахмурился.

— Что ж это такое? Отца родного признавать не хочет! — Он со злостью сгреб в горсть полог так, что затрещала материя. — А ну-ка, вставай!

Глаша испугалась.

— Не надо так, Гнату… Ты по-хорошему с ней… Дочка ж это твоя, Наташа…

— Знаю, как зовут, не забыл. — Он неохотно отпустил полог и усмехнулся. — Ишь, вырастила волчонка!

…Наташка не могла простить отцу, что он их бросил. Игнат никогда не баловал ее, не дарил даже скупой отцовской лаской. Бывало, вернется из поездки, войдет, на минуту наполнит избу запахом мороза и бензина, повесит на гвоздь кожушок, умоется и плюхнется на лавку. «Ну, жонка, чем сегодня кормить мужа будешь?»

А на дочку и не посмотрит! Будто нет ее в доме, будто и не заглядывает она ему робко в глаза — не привез ли чего из города, хоть леденца, хоть переводных картинок… Все недосуг было отцу, все не до нее. Так и росла.

Когда отец оставил семью, Наташке не исполнилось и десяти. Первое время все в доме ждали его, мол, вот-вот вернется, но шли дни, недели, а отец не объявлялся. Наташке все это было интересно, она очень жалела мать, да и деда Панкрата, который, хотя и не плакал, как Глаша, однако ходил мрачный и ворчал, что нечего по такому убиваться. А мать все равно убивалась, но только дома, при своих, а на людях делала вид, будто ничего не случилось, даже песни пела высоким, шальным голосом.

За шесть лет Наташка отвыкла от отца, забыла, что есть такой на свете. Сейчас он стоял рядом, чужой, незваный, с дикими, недобрыми глазами, и вместо того чтобы просить у матери прощения, вел себя в доме как хозяин.

— Проснись, Наташенька!.. — подошла к дочери Глаша. — Знаешь, кто к нам приехал? Папка твой родный приехал. Чуешь? Проснись, доченька.

— Да не спит она, — хмыкнул Игнат, — притворяется.

Наташка молча натянула платье и вышла из-за полога.

— Здравствуйте. — Она так и не подняла глаз на отца.

— Ну, подойди ж, поцелуй папку, — увещевала ее мать. Но Наташка не сдвинулась с места.

— Нечего мне с ним целоваться…

— Вот оно как! — угрюмо усмехнулся Игнат. — Что ж, насильно мил не будешь.

— Да не бери ты ее во внимание, глупую. Молода еще… Обвыкнет, — уговаривала Степановна мужа.

…Днем, прослышав про событие, в избу стали собираться старые дружки Игната, соседи, а то и просто прохожие, привлеченные веселым гулом, доносившимся из окон. Не каждый день возвращаются в родной дом пропадавшие шесть лет мужья, и не каждый день приваливает такое счастье женам.

Гости шумно здоровались, поглядывали на Игната, потом на Глашу и, заметив, что она не находит себе места от радости, поздравляли с благополучным возвращением. «Будто знов свадьбу справляю», — ликовала в душе Степановна.

Явилась и Покладчиха.

— С благополучным приездом, Игнатий Григорьевич! — сладеньким голоском пропела соседка, и лицо ее, напоминавшее Глаше коровье вымя, расплылось в елейной улыбке. — Как нашли супругу законную?

Глаша рванулась, чтобы выставить обидчицу за дверь, но вовремя спохватилась, одумалась и лишь затаила дыхание, что же будет дальше. Она так и не расслышала в шуме ответа, да и самому Игнату уже было не до Покладчихи: на столе высилась четверть с первачком-самогонкой, и дружки, подняв граненые стаканы, нетерпеливо протягивали их к хозяину.

Игнат хмелел медленно, тяжело. Внешне он почти не менялся, так же владел речью, движениями, только затянулся мутью взор да непокорная жилка вдруг начала дергаться под правым глазом.

«Не было такого раньше», — вздохнула Глаша. Стакан водки, который она осушила за мужа, не успокоил, а лишь растревожил ее. Степановна не сводила глаз с Игната, непривычно стриженного (она вспомнила, как нравилось ей поправлять, убирать со лба мягкий Игнатов чуб), прислушивалась с опаской к разговорам, не сболтнет ли кто лишнего про Васю.

Одни гости прощались, уходили, им на смену вваливались другие, и Игнат снова наливал, а Глаша бежала то к печи жарить яичницу, то к знакомым — не позычат ли они еще бутылку.

Лишь к ночи опустела хата. Дольше всех засиделась Покладчиха, будто приросла жирным задом к стулу. Пила она вместе со всеми, но больше для вида, пригубивала только, а сама поводила острыми, заплывшими глазками, стараясь уловить, о чем идет разговор за столом. Наконец поднялась и она.

— Вы уж к нам, Игнатий Григорьевич, запросто, по-соседски.

Рядом убирала со стола Степановна, но Покладчиха, словно нарочно, приглашала одного Игната.

— Приду, приду… Как там девка твоя?.. Звать-то позабыл за делами…

— Ксенией.

— Вот-вот, — Игнат будто без причины расхохотался. — Хорошая твоя Ксюшка была, рахманая.

— Такой и осталася, — похвалилась Покладчиха.

— Не ходи туда, — зашептала Глаша, едва вышла за порог соседка. — Плохая она баба, завистливая…

— А мне что, я не к ней, до Ксюшки пойду, — с пьяной откровенностью сболтнул Игнат.

— Да что ты мелешь-то! — с испугом сказала Глаша.

— Ну, ну, уж и пошутковать нельзя, — расхохотался Игнат и привлек к груди Глашу. — Спать давай, завтра приберешь. — Он начал раздеваться.

— Наташки все нету.

— Не иголка, небось, найдется.

— У Нюрки она. Передавала, на ночь останется, — свесил голову с печи дед Панкрат.

— Ты еще не храпишь, бессонная твоя душа? — удивился Игнат. — Лапотник ты, дед, вот кто!

— А ты бабник, — парировал дед Панкрат.

Игнат залился довольным смехом. — Пошел бы погулял. Погода хорошая… А то путаешься тут под ногами.

— Не успел заявиться, уже гонишь старого. — Дед Панкрат не на шутку обиделся и начал дрожащими руками надевать лапти. — И пойду! И покину. Найдутся добрые люди, чтоб старому приют оказать.

— Никто тебя не гонит, деду, — заволновалась Степановна. — Спи.

— Молчи, Глашка! Что ты теперича в дому значишь? Мешок ты теперича: что положит твой Игнат, то и несешь.

Он наконец кое-как обвязал веревками онучи и, шморгая носом, пошел к двери.

— Да куда ж ты, деду? — крикнула ему вдогонку Глаша. — Неладно получилось, однако…

— Явится, — зевнул Игнат. — В инвалидный приют его отправить надо.

— Как это — в инвалидный приют? Не пойму я что-то тебя, — спросила Глаша.

— Да есть такие. На всем готовом престарелых держат. Одежду дают, харч казенный. Сам видел.

— И мы деда Панкрата туда?

— А что? На кой шут он нам нужен? Морока одна со старым…

— Да живой ведь человек, свой, родный. — Глаша подняла на мужа испуганные глаза. — В войну меня малую выходил, от немца, от голодухи спасал…

— Знаю, чув байку, — перебил Игнат раздражаясь. — Еще про шрам на башке расскажи!.. И хату продадим. Хата у тебя добрая, по новым деньгам, пожалуй, косую дадут, а то и поболе.

Глаша уже ничего не понимала. С укором смотрела она в мутные глаза Игната, на его дергающуюся жилку, на вздувшиеся бугры под загорелой кожей.

— Зачем же хату продавать, Игнат?

— А затем, неразумная твоя голова, что подадимся мы с этой Березовки. — Лицо его вдруг оживилось. — Эх, и имеются ж на свете лакомые места! Лафа! Лето все двенадцать месяцев. Мандарины. Базар — закачаешься!.. Или ж напротив, зима, мороз полсотни градусов… Зато двойной оклад… северные… надбавки! Ты и не вкалываешь, а тебе рябчики сами на сберкнижку идут… Поняла?

— А разве ж тебе тут работы нема? — жалобным голосом спросила Глаша. — Только объявись, Анатолий Иванович враз определит.

— Много тут у вас заробишь! — Игнат состроил презрительную мину. — Крохи!

— Откуль ты знаешь! У нас сёлета одной пшеницы по два кило на трудодень выдадут. Да еще…

— Будя! — Игнат стукнул кулаком по подушке. — Что я с твоей пшеницей на базар двину? Мне твердая ставка надобна. Чтоб в рублях и копейках!

Он все еще продолжал говорить, мечтать о легкой жизни, но Глаша уже не слушала его. Ощущение праздника, владевшее ею весь этот день, с того самого мига, когда она встретила Игната, сменилось испугом, ужасом, что все, что есть у нее прочного, хорошего, может сейчас разрушиться, разлететься на куски, и уже никогда больше не увидит она ни своей избы, ни деда Панкрата, ни Березовки.

— А как же я, Игнат, со мной что будет?

— Что ты все о себе думаешь! О муже думай! Чтоб ему лафа привалила. Тогда и тебе за его спиной тепло будет.

Глаша помолчала.

— Значит, все кинуть? Так, Игнат? Колхоз кинуть, ферму… А я на этой ферме семнадцать годов без перерыва проробила…

— Что ж, тебе, выходит, коровы дороже мужа? — Игнат скривил рот в усмешке. — Так я понимаю?

— Да не про коров, про работу кажу, как ты в голову этого взять не можешь! Про дело. Пока тебя не было в дому, все у меня на этом деле клином сошлось.

— Ну, ладно, помолчи трохи. Раскудахталась, как курица с яйцом.

В эту ночь Глаша так и не уснула. Игнат уже давно храпел, сбрасывал от духоты одеяло, обнажая синего орла на груди, а Глаша все думала, как сложится теперь ее жизнь.

Ох и изменился ж Игнат, пока был в бегах! Ласки, и те другими стали… А где пропадал? Куда носило его? Спросить бы по-хорошему, да боязно. Злой стал… Да и зачем? И так на душе не сладко…

В пять часов она осторожно сняла с себя мужнину руку и поднялась. Дед Панкрат так и не вернулся, оскорбился, наверно, зашел к соседям, а может, и к Агеевичу, приглашал ведь… Там уж отведет душу, все про Игната выложит…

Стараясь не разбудить мужа, она натянула платье и на цыпочках пошла к двери.

— Подъем! — вдруг гаркнул Игнат и расхохотался. — Вот так вставать надо, по команде!

Он был весел, смотрел открыто, и Степановна тоже заулыбалась. Может быть, все вчерашнее ей приснилось, может, все это — про хату, про отъезд — Игнат сболтнул просто так, спьяна?

Он, и верно, ничем не напомнил о ночном разговоре. Глаша полила ему умыться, хотела сготовить завтрак, но Игнат затребовал одного рассола и долго пил его из литровой кружки, постреливая глазами на жену.

Глаше стало весело.

— На ферму бегу, как бы не спозниться…

— Ну, ну, беги, — покровительственно разрешил Игнат, — вкалывай! А я в город поеду. Дело есть.

Он полюбовался собой в зеркале, поправил кепку и расстегнул ворот рубахи.

— Как, ничего у тебя муж?

— Да уж красив, ладен, что и говорить, — улыбнулась Глаша.

— То-то ж!

Игнат больно шлепнул жену пониже спины и, насвистывая, направился к выходу.

— Когда воротишься, Игнату?

— Как управлюсь… Говорю, дела есть… А ты жди. Каждую минуту муж законный явиться может. Учти!

8

К вечеру Игнат не вернулся. Глаша беспокоилась, будто ненароком спрашивала у подружек на ферме, не попадался ли он им на глаза, но подружки только хихикали, мол, не успел на часок отлучиться мужик, а баба уже заохала, заревновала.

Дед Панкрат вообще сморозил чепуху, сказал, что снова бросил ее Игнат, погнался за юбкой или за длинным рублем… А Наташка даже обрадовалась, что нет отца. Прибежала к матери на ферму и начала ласкаться; давненько не примечала за ней такого Глаша.

— Ты с папкой поприветней будь, Наташенька, не чужой он тебе человек, отец…

— Вот еще! — совсем как мать, дернула плечом Наташка. — Что это за отец, который по шесть лет дома не бывает!

— А все ж таки пришел, пристал к берегу, — улыбнулась Глаша.

К девяти часам ей следовало быть у Васи. Урока она, конечно, не выучила («До уроков ли тут!»), вчера опять же прогуляла, а сегодня и вовсе не знала, что делать. Упаси бог, приметит Игнат, беды не оберешься.

Все-таки она рискнула и, спровадив с фермы Наташку, побежала к школе.

— На минутку я к тебе, Вася. — Степановна даже не поздоровалась. — Небось, чув, что у меня в дому?

На лице Василия Дмитрича появилась слабая улыбка.

— Как же, как же… Слухом земля полнится, не то, что Березовка… Поздравляю тебя, Глаша.

Степановна насупилась.

— Рано поздравлять еще…

— Вот как? — Василий Дмитрич удивленно посмотрел ей в лицо. — Что-нибудь случилось? Неприятность?.. Садись, рассказывай.

— Неколи рассаживаться, Вася.

Стоя напротив Василия Дмитрича, она впопыхах, наспех рассказала о том, что произошло вчера вечером.

— Муторно у меня тут, Вася. — Глаша прижала руку к груди. — И как быть — ума не приложу.

Василий Дмитрич помолчал.

— Плохой я в личных делах советчик, Глаша. Особенно, если речь идет о тебе. Только мне так кажется: бросать любимую работу никак нельзя! Уедешь — совесть тебя замучит, вот помяни мое слово.

Глаша вздохнула.

— И я ж так… А с другого боку посмотришь, может, и в той стороне, куда подадимся, тож стоящее дело найдется… Как ты, Вася?

— Возможно… даже наверняка. — Василий Дмитрич задумался. — Но если рассуждать по-твоему, то и мне можно спокойно бросить школу и уехать, ну, скажем, в Закавказье. Там и мандарины растут, да и работа, конечно, найдется… И Федору Агеевичу было б неплохо сменить климат. И наши школьные выпускники тоже не прочь бы разлететься по всей стране. — Василий Дмитрич посмотрел Степановне в глаза. — А как же тогда здесь, в Березовке, Глаша? Что станет с нашим селом, с колхозом, если все вот так снимутся с места, сбегут попросту?.. Я понимаю, если б ехала ты на целину, на большую стройку… А то куда? За «рябчиками»!

— Значит, думаешь, не поддаваться? — Степановна подняла на него усталые глаза.

— Конечно, Глаша! — Василий Дмитрич оживился. — Стой на своем! Ты же крепкая, умная… Попробуй переубедить Игната…

— Его переубедишь… — горько усмехнулась Глаша.

— Ты да не сможешь! — уже почти весело бросил Василий Дмитрич.

— Не тот стал Игнат, Вася…

— Занятий ни в коем случае не оставляй. Экзамен надо сдать на отлично…

— Не до экзаменов теперь! — Степановна безнадежно махнула рукой. — Я и забежала к тебе сказать, что, наверно, не приду больше. Что б не ждал… Может, сама как-нибудь перебьюсь.

Василий Дмитрич помрачнел.

— Поступай, Глаша, как считаешь нужным. Но… Такая хорошая мечта у тебя была, и вдруг все одним ударом… Жалко, очень жалко.

— Ты меня не жалей, — усмехнулась Степановна. — Не люблю, когда меня мужики жалеют.

Возвращалась она почти бегом, не разбирая дороги, лишь бы скорей попасть домой. Вдруг воротился Игнат да спросит, где пропадала до такой поры? Что ответишь?.. Потом пришли в голову другие трудные думы. Прав Вася, зачем ехать? Куда? И деда в приют подкинуть… Кошка уйдет из дома, и то жалко, а тут не кошка — дед!

За этими мыслями Глаша не заметила, как выросла на ее пути Покладчиха.

— Здравствуй, Агафья Степановна, — прогнусавила она, растягивая слова. — А я гляжу с бугра — из учительской кватеры выходишь, ну и подождала, чтоб иттить вместе.

Глаша почувствовала, как от страха и ненависти у нее захолонуло сердце.

— А ну брысь с дороги, сыщица проклятая! — крикнула она в голос. — Да я тебя за такое!..

Покладчиха испуганно шарахнулась в сторону.

— Что ты, милая, разве ж я непотребное тебе что сказала? Посоветовать хотела, как от муженька твой же грех сокрыть. Пособить хотела.

— Помолчи! — крикнула Глаша. — Не нуждаюсь я в твоей подмоге. У самой голова на плечах есть.

Не оборачиваясь, она побежала дальше, подгоняемая гнусавым бормотанием Покладчихи. Будь что будет, только бы скорей домой, к Наташке, к деду…

Игната дома не было.

Не появился он и на второй день, и на третий. В другое время Глаша бы волновалась, не находила себе места, а теперь вроде бы и радовалась этой передышке: боялась грозы.

Она даже раз-другой заглянула в учебник, — привыкла все-таки! — а днем не выдержала и подошла к монтажникам.

Доильная установка уже поднялась во весь рост, расползлась по стойлам прямыми косами молокопроводов. «И все это оставить, кинуть», — опять с горечью подумала Степановна.

А тут еще подлил масла в огонь Клищенко:

— «Крестник» твой, Пестун, совсем сбежал… «Лечиться» в город поехал. — Он перешел на шепот. — Теперь, хочешь не хочешь, на тебя одна надёжа.

— Надёжа ненадежная, — вздохнула Глаша, но Клищенко сделал вид, что не заметил этого.

— Мужик-то как, небось, отдыхает с дороги?

— Куда там, — протянула Степановна. — По делам в город поехал. Сказал, на несколько дней… Это, чтоб я не тревожилась…

— Понятно…

— Поговорили б с ним, Федор Агеевич.

— Непременно, Степановна. С новым человеком всегда интересно поговорить.

Зажав в тиски деталь, Клищенко плавными взмахами касался ее напильником, чуть поддавался корпусом вперед, когда вперед шла рука, и так же легко отступал обратно.

— Давно не слесарил, — сказал Федор Агеевич. — Увижу Пестуна, обязательно поблагодарю.

…Панкрат тую ночь, часом, не у вас ночевал? — спросила Степановна.

— У нас… А что?

— Наболтал, небось, всякой всячины…

Клищенко добродушно усмехнулся.

— С каких это пор Панкрат Романович у тебя болтуном стал?

Глаша так и не поняла, жаловался парторгу дед на Игната или же воздержался по своей стариковской гордости.

9

Она была на ферме, когда туда прибежала соседская девочка Дуня лет десяти. Дуню всегда посылал дед Панкрат, если случалось что-либо очень спешное.

— Никак за мной, — растревожилась в предчувствии Степановна.

Так и оказалось.

— Тетя Глаша, — залепетала девочка запыхавшись. — Дедушка велели вам быстро домой идти… Дядя Игнат стекла в хате побили… Дуже злой приехали. И Покладчиха там, и Пестун.

Степановна побледнела.

— Я отлучусь, Федор Агеевич, — сказала она тихо.

— Ну, ну, иди. — Клищенко посмотрел на нее. — Может, вместе?

— Не надо, Агеевич… Одна справлюсь…

— Ну, ну.

Кашляя сильнее обычного, парторг стал торопливо складывать инструменты.

Глаша сперва шла, потом не выдержала и побежала. Побежала и Дуня. Она на несколько шагов обогнала ее и так все время держалась впереди, то и дело жалостливо и с интересом оглядываясь и улыбаясь Глаше ободряющей, слабой улыбкой.

Еще издали Степановна увидела возле своей избы, на другой стороне улицы, небольшую толпу зевак, с интересом глазевших на выбитые окна. Оттуда доносился плач Наташки, визгливый фальцет деда и заглушающий все это наглый голос Игната.

— Да я тебя, лапотника, за такое…

Глаша перешла с бега на быстрый шаг — пусть никто не думает, что она испугалась, — поправила растрепавшиеся волосы и, не глядя на зевак, рванула на себя калитку.

— А ну ударь! — Степановна увидела, как дед Панкрат бочком подскочил к Игнату и дернул рукой ворот своей рубахи.

Игнат зашелся пьяным, противным смехом.

— Да я на тебя только плюну, так ты сразу у бога на том свете очутишься. От плевка. Понял, лапотник? — Он сгреб в кулак дедову рубаху.

— Не смей деда бить! — крикнула с ходу Глаша.

Игнат недоуменно остановился, отвел от Панкрата тусклые глаза и увидел жену.

— А, явилась… законная.

Он сразу потерял всякий интерес к деду, оттолкнул его плечом и угрожающе двинулся к Глаше.

— Где по ночам шляешься, сука?! К учителю спать ходишь? — Игнат замысловато выругался и наотмашь ударил Глашу.

— Делай раз! — одобрительно рявкнул Пестун.

Глаша не вскрикнула, не заплакала, только пошатнулась и закрыла от стыда лицо ладонями.

— Не тронь мою мамку! Слышишь? — чужим голосом крикнула Наташка, но отец не удостоил ее и взглядом.

Искаженное брезгливой гримасой красивое лицо Игната стало безобразным. На минуту он смолк, и в наступившей напряженной тишине было слышно лишь его тяжелое дыхание да чавканье Пестуна, наклонившего над столом отяжелевшую голову.

— Люди! — крикнула Наташка, бросаясь к окну. — Лю-ди!..

— Есть люди! — донеслось со двора.

— Покорись, Наташенька, покорись… — закатила на лоб маленькие глазки Покладчиха. — Не бьет папка мамку — учит…

— Именно! Учу! — подхватил понравившееся слово Игнат.

Он замахнулся опять, но в этот момент раздался громкий оклик Клищенки:

— Стой! Стрелять буду!

Игнат, вздрогнув, быстро опустил руку.

— Привычка — великое дело, — усмехнулся парторг. — Условный рефлекс… Так, Заруба?

Увидев перед собой безоружного, болезненного на вид человека, Игнат рассвирепел.

— Это что еще за тварь дохлая?! — Он исподлобья, по-бычьи посмотрел на парторга. — Тож ухажор?

Глаша медленно отняла от лица руки.

— А твое какое дело? — Тяжело дыша, она сделала шаг навстречу мужу, и тот неожиданно отступил, попятился. — Я у тебя спрашивала, где ты пропадал шесть годов, с кем крутил?

— Мужнин грех за порогом остается, а жена все домой несет, — покачала головой Покладчиха, но Глаша не услышала ее.

— Без слова приняла… Живи, работай…

— Вот и плохо, Агафья Степановна, что без слова, — перебил Клищенко. — Хотя, видать, и простила ты мужу, а спросить все ж следовало: «…Где был, чем занимался это время…»

— Ишь, советчик нашелся… Да ты кто такой есть, интересуюсь? — перешел в наступление Игнат.

— Парторг это, Клищенко, — угодливо шепнула Покладчиха.

— Федор Агеевич, — добавил Пестун, с пьяным интересом рассматривая парторга.

— А-а. Так сказать, партейное руководство, — насмешливо протянул Игнат. — Наставник! Народная совесть!.. Ну, ну, наставляй, вправляй мозги! — распаляясь больше и больше, он теперь обрушивал всю злобу на Клищенку. — Допрашивай! Имя! Отчество! Фамилие! Год рождения! Откуда заявился!

— Положим, откуда вы заявились, известно, — перебил Игната Клищенко.

— На арапа, парторг, берешь! Не выйдет!

— Письмо в партбюро пришло из Минусинского района… Может, слышали такой? — Федор Агеевич в упор посмотрел на Игната.

Игнат грохнул кулаком по столу.

— И тут нашли, сволочи!.. Ну и что? — Он выкрикивал, срывая голос. — Ну и получил четыре года! Ну и отсидел! Ну и выпустили досрочно! Так что ж мне, опосля дальнейшей жизни не будет?!

— Как раз о вашей дальнейшей жизни идет речь в письме… Начальник тюрьмы…

— Знаю… Гадина продажная!

— …начальник тюрьмы просит помочь вам трудоустроиться. Наладить разрушенную семейную жизнь… Правда, в письме вашей женой названа другая женщина — Галина Петровна Северцева.

Игнат смолчал.

Пока шла эта словесная перепалка, Глаша, как приговоренная, смотрела в землю. Все прислушивалась, все ждала она, что вот перебьет Игнат парторга, вот крикнет во весь свой зычный голос: «Брехня!», «Ни одного слова правды в этом письме нема!» Но Игнат лишь копил злость и не делал никакой попытки оправдаться.

— Так как же так, Игнат? — подняла на него глаза Глаша. Все было в ее взгляде — страх, испуг, боль, затаенная надежда. — Как же так, Игнат?

— А вот так! Как слышишь! — скривил рот Игнат. — Наверно, в письмеце и про это отписано.

— Нет, про это не отписано. Даже не сказано, где вы обзавелись второй семьей.

— И на том спасибочки… — Игнат, ломаясь, расшаркался перед парторгом.

— Напрасно кривляетесь, Заруба. Письмо как раз теплое, проникнутое заботой о человеке…

— Да на черта мне эта ваша слюнтявая забота! — Игнат зло сплюнул. — Мне рублики надобны, да чтоб побольше… Пониме? — Для убедительности он потер пальцем о пальцы.

— Вот и устраивайтесь. Работа найдется.

Игнат деланно расхохотался. — В личные шоферы к партейному вождю? На «Волгу»?

— Нет, Заруба, на самосвал. И возить не парторга, а доски, — Клищенко выделил это слово, — кирпич, зерно, картошку, навоз…

— Буде! — прервал его Игнат. — Поговорили трошки и хватит. Нечего мне тут шарики вкручивать!.. Я, может, отдыхнуть желаю. С законной женой с глазу на глаз потолковать. — Он многозначительно подбросил собственный кулак, словно гирю.

— А вот это и не позволим! — повысил голос Клищенко.

— Глашка меня ударила, теперь муж ее бить будет… Порядок! — с удовлетворением сказал Пестун. — И я буду… — Он попытался встать, но не сумел и снова плюхнулся на скамейку.

— Жену не бить и милу не быть, — с кроткой улыбкой вздохнула Покладчиха.

Клищенко возмутился:

— Помолчали б лучше!

— Постой, Агеевич. — Глаша не заметила, как назвала парторга на «ты». — Дай мне слово держать… Никакая я тебе, Игнат, не жена больше. Перед всем народом кажу — не жена. — Глаша с трудом выговаривала эти трудные, мучительные слова. — Нехай уходит, видеть его не хочу. Человека ждала, мужа, батьку для Наташки… А кто явился? Зверь! Не надо мне зверя в дому… Уходи!

— Ясно! — Игнат нервно провел рукой по подбородку. — Гонишь, значит? От родной дочки отрываешь?

— Да не хочу я с арестантом. — Наташка вцепилась в руку матери. — Будем без него жить, как жили!

— Ясно! — повторил Игнат, от злости не находя других слов.

— А все учитель — греховодник, — притворно вздохнула Покладчиха. — Да сама Агафья Степановна, сказать по правде, тоже не без вины. — Она повернулась к парторгу. — Вот я женщина беспартийная, верующая, а все-таки правду тебе хочу в глаза сказать. Неладно получается, Федор Агеевич! Заявленийце у тебя лежит про Глашку. Разобрать давно пора. А ты под сукно прячешь, покрываешь распутницу… Прости ей, господи, прегрешения вольные и невольные…

— А это, между прочим, не ваше дело, — сухо ответил Клищенко.

— Как же это так — не наше? — Вымеобразная физиономия Покладчихи выразила крайнее удивление. — Не к лицу это тебе, не к лицу…

— Нельзя так про парторга. Парторг — личность не-по-гре-шимая! — с издевкой сказал Игнат. Он снял с гвоздя свой рюкзачок, который так и не развязывал ни разу после приезда.

Покладчиха заволновалась.

— Куда ж пойдете, Игнатий Григорьевич?

— Найду, где приколоться. Места хватит.

— Истинно так. А то и к нам милости просим. И шкварка и чарка для хорошего человека найдется. И перина пуховая…

Игнат задержался у порога и метнул на Степановну злой, тяжелый взгляд.

— С тобой, Глашка, мы еще сустренимся!

— Не боюсь я тебя теперича, Игнат. — Голос Глаши звучал спокойно, почти равнодушно. — Вот и на столечко не боюсь. Был во мне страх, да перегорел в пепел.

Игнат вышел. За ним тяжело, как перегруженная баржа, поплыла Покладчиха.

— Эй, вы! Дружка забыли! — крикнул вдогонку Клищенко, но ни Игнат, ни Покладчиха даже не обернулись.

Парторг взял Пестуна за шиворот и, толкая перед собой, вывел на улицу.

«Прощай, любимый город, уходим завтра в море…» — еле ворочая языком, запел Володька.

— Ну, вот и проводили гостей, — сказал Клищенко возвратившись.

— Проводили… — невесело согласилась Степановна.

— Я так рада, так рада… — Наташка прошлась фокстротным шагом по усеянному осколками полу.

— Ты, часом, не знаешь, Агеевич, за что он сидел?

— Знаю, Глаша… Насмерть сшиб старика машиной и не остановился. Вез ворованные доски.

— Страсти-то какие! — охнул дед Панкрат.

— Да, наломал дров, — протянул Клищенко. — Насчет стекла я записку дам. Пусть Наташа к Петру Ивановичу на склад сходит. А пока хоть ставни на ночь закрой. Мало чего этому дураку придет в пьяную голову!

…Три дня Игнат жил у Покладчихи, пьянствовал, вечерами ходил с дружками по селу, горланил песни, но в драку не лез, не зарывался и ни к кому не приставал.

А на четвертую ночь в двери к Глаше неистово забарабанила школьная сторожиха бабка Степанида.

— Встань, Глаша! Чуешь, встань!.. Василия Дмитриевича нашего ножом в спину…

Степановна обомлела, зажала рукой рот, чтобы не закричать в голос. Одеревеневшие руки никак не попадали в рукава.

— Ты куда? — спросонок, в пустой след спросил дед Панкрат. — Чи не Красавка телится?

Рассвет уже обозначился на чистом небе белесой, длинной полосой, и на фоне этого меняющего цвет и ширящегося пятна четко выделялись гребни еще охваченных темнотой крыш. Быстро светало. Солнцу не было никакого дела до того, что, может быть, убили учителя физики Василия Дмитрича, что бежит онемевшая от горя Глаша… Оно вставало, выползало из-за горизонта, подсвечивая своим огненным, расплавленным краем верхушки верб и телевизионные антенны, примостившиеся на высоченных, тонких шестах. Когда Глаша подбежала к школе, свет из обращенных к востоку окон резко ударил ей в глаза.

Возле знакомого домика стояла карета скорой помощи. Не густо толпился народ, прохаживался милиционер, а на крылечке, особняком, заглядывали в пустоту коридора Анатолий Иванович и Клищенко.

Завидев бегущую Степановну, люди переглянулись, зашептались между собой и дали ей дорогу, расступились.

— Нельзя туда, Глаша… — остановил ее Федор Агеевич.

— Живой? — Степановна выдохнула это слово и зашаталась.

— Без памяти, — шепотом ответил Клищенко. — Игната не видела?

Глаша не сразу поняла, что у нее спрашивают.

— Чего? Не… не бачила…

— Не найдут нигде.

— Думаете, он? — Глаша болезненно поморщилась.

— Точных улик пока нету. Однако сама знаешь…

— Вот тут, на крыльце его, Василия Дмитрича, — сказал председатель. — Ох, и беда ж! Следствие, само собой, начнется, вызовы в район, в прокуратуру… Хлопот не оберешься.

— Да разве в этом дело, Анатолий Иванович! — с укором сказал парторг.

— Да это я так, к слову…

— Из-за меня, непутевой, все это…

— Тише… Несут, кажется.

Высокий больничный доктор в коротеньком, не по росту, халате и шапочке распахнул дверь дома, чтобы пропустить санитара и сестру. Глаша зажмурилась, потом раскрыла глаза и подалась всем телом вперед. Вася лежал на носилках, без кровинки в лице, неподвижный, с заострившимися чертами.

— Ну как, Петр Андреевич? — Клищенко зашагал рядом с доктором.

Доктор молчал.

— Плохо, значит?

— Очень большая потеря крови, — уклончиво ответил доктор. — Будем бороться…

Василий Дмитрич умер в сельской больнице на следующий день утром.

Перед смертью он очнулся и увидел в тумане склонившегося над ним врача, Глашу («Кажется, она плачет? Зачем?») и незнакомого молодого человека в очках.

— Разрешите? — обратился к доктору незнакомый человек.

Петр Андреевич молча кивнул головой.

Человек в очках наклонился к уху Василия Дмитрича.

— Один вопрос. — Его голос в наполненной тишиной палате прозвучал, как выстрел. — Кто вас ударил ножом?

Василий Дмитрич скорее почувствовал, чем увидел, как вздрогнула, ссутулилась Глаша.

— Я… не узнал… этого… человека… — чуть слышно ответил Василий Дмитрич.

10

Минул месяц. Все эти тридцать дней жизнь в «Ленинском призыве» текла своим чередом, будто и не лежал на сельском кладбище под березкой учитель физики, добрый человек Василий Дмитрич, будто усатый каменщик Павлович не выбил на надгробной плите две даты: 1926–1963.

Теперь, когда на Степановну обрушилось сразу столько бед, ее уже не осуждали, не судили, — ее жалели. Жалость была всеобщей и всепрощающей. Раньше из-за своего строптивого характера Глаша, наверное, обозлилась бы на тех, что ее жалел, теперь же она их просто не замечала. Люди приходили к ней домой, начинали тараторить, молоть всякую чепуху, пытаясь развеселить хозяйку. Другие, напротив, сидели молча, вздыхали и охали. Глаша оставалась равнодушной.

Пришла как-то и Покладчиха, напуганная тем, что именно из ее хаты сбежал, как в воду канул, Игнат.

— Ты уж прости меня, грешницу, Агафья Степановна… Бес попутал.

— Да что мне прощать тебя, глупую.

Степановна не предложила гостье ни пройти, ни сесть, так и стояла та в дверях, смиренно опустив глаза долу.

— Истину глаголешь, Агафья Степановна — совсем дурная я… Дочка Ксения науськивала. Заявления на тебя писать заставляла.

…Эти заявления лежали у парторга в сейфе. Возможно, Клищенко еще бы долго не вспоминал о них, если бы сегодня утром не позвонили из райкома.

— Послушайте, Федор Агеевич! — услышал Клищенко голос первого секретаря. — Что у вас там с дояркой Сахновой? Давно лежат у меня две кляузы на нее. «Морально-бытовое разложение» и так далее. До сих пор я знал Сахнову, как отличную работницу, коммунистку, и вот на тебе! Разберитесь, пожалуйста.

И секретарь положил трубку.

Федор Агеевич достал из несгораемого шкафа два тетрадочных листа, закурил и пошел к председателю.

— Вот полюбуйся. Давно хотел показать, да запамятовал.

— Ну, ну… — Анатолий Иванович вынул из футляра очки. Читал он медленно, вдумываясь в каждое слово.

— Что ж ты меня раньше не ознакомил, Федор Агеевич? — В голосе председателя слышалась явная досада.

— Говорю, забыл.

— Как это забыл? Ведь тут, — Анатолий Иванович похлопал по написанному кончиками пальцев, — черным по белому — «копия райкому партии». А ты забыл… Что делать будем?

— Не догадываешься? — Клищенко зажег спичку и поднес ее к бумажке.

— Ты с ума сошел! — испугался председатель. — Ведь документ! Бумага!

— Того и палю, что бумага. Ежели б железо, под паровой молот пришлось бы подкладывать. А так одна спичка — и нет кляузы. Зола!

— Думаешь, сплетня?

Клищенко не ответил. Он случайно посмотрел в окошко и увидел Глашу.

— Легка на помин… Куда это она?

— Кто? — Председатель тоже взглянул в окно. — А… Степановна… Ко мне. Вызывал на одиннадцать. — Анатолий Иванович скосил глаза на стенные часы. — Без трех минут. Точная женщина!.. — Он обернулся к парторгу. — Хочу еще разок насчет фермы Сахнову проагитировать. Заместо Володьки. А то ведь беда получается, провал!.. Который раз, Агеевич, твержу тебе «Провал!», а ты хоть бы что… Может, без экзамена ее, как передовую доярку района, допустят? Попрактикуется в «Волне революции», и все… Не обязательно ей этот закон Ома знать… Как думаешь?

Клищенко спрятал улыбку. У него вообще была способность улыбаться как бы про себя, незаметно. Услышав Глашины шаги, он поднялся и раскрыл дверь.

— Заходи, Агафья Степановна… Как раз о тебе говорили.

— Плохое ли? Хорошее? — Глаша поздоровалась.

— Ну кто же про такую точную женщину плохое скажет, Агафья Степановна? — с шутливым укором спросил Клищенко.

Глаша помрачнела.

— Вы, Федор Агеевич, лучше меня знаете, кто скажет.

— А-а, анонимки вспомнила!.. Жаль, чуток раньше не пришла… Сжег я их, Глаша. Видишь, пепел еще дышит.

— Покладчиха писала… Вчерась ко мне приходила. Лизалась… Казала — бес попутал, вот и набрехала.

Анатолий Иванович оживился.

— Чтоб она, ежели в райкоме спросят, не отказалась. — Он перевел взгляд с парторга на Глашу. — Выходит, Степановна, теперь можно документально подтвердить — напраслину возвели на тебя тогда! Правильно?

— Ах, Анатолий Иванович, Анатолий Иванович… — покачала головой Глаша. — И как вам не совестно…

— Ну, ну… Не обижайся… Можешь не отвечать.

— Нет, уж дозвольте ответить! — Она уставилась глазами на пепел и, пока говорила, смотрела только туда. — Ничего, Анатолий Иванович, у нас с Васей не было. Ни на столечко! — Глаша подняла кверху мизинец. — Учиться я к нему бегала, на мастера механической дойки. Физику он мне втолковывал, этот самый закон Ома, что вы надысь поминали. По программе проходили, честь по чести. Опыты делали… Вот Агеевич не дадут сбрехать…

Председатель слушал Степановну, и подвижное, в веснушках его лицо трижды меняло свое выражение. Сначала оно было скучающим, как в тех случаях, когда Анатолий Иванович намеревался выговаривать кому-либо. Потом скука уступила место удивлению, даже некоторой растерянности, растерянность — откровенному и искреннему интересу.

— Ну и удивила Сахнова! Вот не ожидал! Вот молодчина! — От души радуясь, он то и дело переводил взгляд с Клищенки на Глашу и с Глаши на Клищенку. — Так ты, Степановна, выходит, сможешь и экзамен сдать? Так я тебя понял?

Глаша засмущалась.

— Не ведаю, Анатолий Иванович, что и ответить… Попробую…

Когда Клищенко вместе с Глашей уходили из кабинета, председатель потешно погрозил ему кулаком.

— С тобой, Агеевич, у нас еще особый разговор будет!

Через две недели Глаша сдала экзамен на мастера механической дойки.

В тот вечер, стараясь не попадаться никому на глаза, она долго ходила одна по зарослям пряно пахнущей, душной конопли, а потом как-то безотчетно, не думая, куда идет, пришла на кладбище. У Васиной могилы виднелась чья-то фигура. В первый момент Степановна хотела поворотить назад, но присмотрелась и узнала Клищенку.

— Это ты, Агеевич…

Она положила на зеленый холмик несколько полевых колокольчиков.

— Эх, Вася, Вася… — вздохнула Глаша. — Спасибо тебе…

Клищенко тихонько дотронулся до ее руки.

— Соромно признаться, Агеевич… Вот стою я тут, у могилки, а мне и горько и радостно разом. Горько, что нема рядом Васи, а радостно, что экзамен сдала, что перед Игнатом на колени не упала…

— Из города звонили: поймали Игната… В Воркуте, — не глядя на Степановну, сказал Клищенко.

Глаша долго молчала, будто не слышала ничего.

— Судить у нас будут? — спросила она глухо.

— Наверное.

— А коли?

— Точно не знаю… Как следствие.

— Наташку надобно кудысь на тое время отправить.

— В Воронеж можно. Там у меня сродственники… Да ты знаешь их…

Домой они возвращались молча. Был субботний день, и из клуба на все село, на весь необъятный простор гремела радиола.

— На танцы б сходила, — неожиданно посоветовал Клищенко.

— Придумаешь же, Агеевич! До танцев мне как раз!

Клищенко повременил, потом сказал задумчиво:

— Жизнь, Степановна, тем и велика, что не дает долго хозяйничать в человеке горю.

ОДИН ШАГ

Повесть

1

Наполненный грохотом, самолет летел от полярного круга куда-то на север. Места назначения я не запомнил по двум причинам: мне о нем никто не докладывал и, кроме того, оно не имело названия на географической карте.

Битых четыре часа я видел под собой только ржавую воду и болото, болото и воду. Самолет болтало, я травил в бумажный кулек и, наверное, вид у меня был такой зеленый, что второй пилот вышел из кабины и хлопнул меня по плечу рукой в кожаной перчатке: «Выше нос, парень!» Потом я лег на спину в узком проходе между ящиками и тюками, и мне стало немного лучше: наученный опытом, я начал смотреть в одну точку и закрыл глаза. Тут я потерял счет времени и пришел в себя от веселого окрика второго пилота:

— Прилетели, парень… Лагерь!

— Лагерь? — Мне почему-то сделалось плохо от этого слова.

— Ну да, лагерь. Экспедиция двадцать восемь. Или ты забыл, куда летишь?

Я облегченно и глупо рассмеялся.

— От этой чертовой качки можно забыть, как тебя зовут, не то что адрес квартиры.

Пилот тоже рассмеялся:

— С непривычки бывает, парень…

Самолет стукнулся поплавками об озеро и, шипя, как кошка на собаку, заскользил по воде. Тогда я поднялся, влил в себя последний глоток водки и, пошатываясь, вышел в тишину.

Затем я таскал тюки и ящики. До берега оставалось шагов пятьдесят, и я шлепал по мелководью, согнувшись под тяжестью груза, весом напоминающего железо. Груз шатал меня то вправо, то влево, и я неуклюже балансировал, чтобы не свалиться в воду.

Вместе со мной носили поклажу какие-то люди, очевидно, те, с которыми мне придется работать, все в ватниках и высоких резиновых сапогах. Я пересчитал их, как пересчитывают конвоиры заключенных, получилось четверо: три мужика и одна девчонка в штанах и с косичками из-под меховой шапки. Девчонка тоже балансировала. Однажды я даже поддержал ее, когда она поскользнулась с ящиком на спине, а я топал навстречу порожняком. Кажется, она мне что-то сказала, должно быть, поблагодарила за мою вежливость, но в этот момент мне было не до разговоров и не до бабы.

Когда с берега перетащили в самолет все барахло, ко мне подошел сутулый человек в очках — здешние называли его между собой шефом — и, как говорится в книжках, окинул меня внимательным взглядом. От этого взгляда мне очень захотелось съежиться, но я пересилил себя и, распрямив плечи, вызывающе посмотрел ему в очки.

— Здравствуйте… С приездом, — сказал он, твердо выговаривая букву «р».

Я неторопливо вытащил из кармана замусоленную бумажку и протянул ее шефу, но он, почти не глядя, возвратил ее обратно. Я думаю, что с таким же успехом я мог дать ему рецепт на пирамидон. Между прочим, меня это устраивало. Справка была выдана некоему Борису Шевелеву, тысяча девятьсот тридцать третьего года рождения, с привитой оспой и не страдающему болезнями, опасными для окружающих… Да, да. Меня зовут Борька. И это хорошо, что меня зовут именно так, а не иначе: мне не придется глупо молчать в ответ, соображая, кого кличут этим годуновским именем…

— Сердце? — отрывисто спросил шеф.

Я ответил: «В порядке» и соврал, потому что оно у меня надорвано от собачьей жизни и с пороком, неопровержимо установленным кардиограммой еще там, и мне будет трудно ходить по кочкам и дышать воздухом, из которого гниющие растения украли часть кислорода, отпущенного на земле человеку.

— Возраст?

Я прибавил себе два года, сказал вместо двадцати восьми круглую цифру тридцать.

— Он старик! — усмехнулся крупный, мрачный парень в ушанке, обращаясь к Гале. Когда мы носили ящики, он все время терся возле нее.

На меня Галя не произвела ни малейшего впечатления, ровным счетом никакого, хотя я два года подряд почти не видел женщин. Я равнодушно смотрел на ее болтающиеся сзади легкомысленные косички, на узкие глаза и матовую кожу щек с ямочками посередине.

— Что умеете делать? — продолжал допытываться шеф.

— В молодости был слесарем. — Я ответил первое, что пришло в голову.

— Отлично.

Мне надоел этот допрос, и я стал мысленно чертыхаться.

— А если бы мне было не тридцать, а вдвое больше, и если бы сердце требовало ремонта, и если б, черт побери, я ничего не умел делать, кроме как сидеть на шее у ответственного папы? Что тогда?

Шеф снисходительно улыбнулся:

— Я бы вам посоветовал тогда воротиться этим же самолетом. Через… — он посмотрел на часы, — через двадцать пять минут… Но вместо вас полетит Галя, и вы в какой-то мере замените ее в отряде.

— Я не полечу, — сказала Галя равнодушно. Она восседала на собранном рюкзаке, как царица Екатерина Вторая, и медленно грызла семечки, которыми ее угостил пилот.

— Как «не полечу»? — Шеф сделал круглые глаза, и его очки зашевелились. — Я раньше срока вызвал самолет…

— Я поправилась, Петр Петрович. Бывает же такое, человек возьмет и поправится. — Галя обескураживающе улыбнулась.

— Сумасбродная девчонка.

— Она в него влюбилась с первого взгляда, — угрюмо бросил парень в ушанке.

— Не говорите глупостей, Роман, — поморщился шеф. Он обернулся к Гале. — Хорошо, можете оставаться. Но имейте в виду, что второй раз я для вас самолет вызывать не буду.

Я отметил про себя, что было бы совсем не плохо, если б шеф вообще отказался от авиации, а заодно и от радио… Между палатками была натянута антенна, и на ней сушились чьи-то синие трусы.

— Вам придется, — продолжал шеф нудно, — …простите, как вас зовут?

— Борис… Борис Шевелев. — Я смешно шепелявил, потому что мне недавно выбили передний зуб в верхней челюсти, и я еще не привык к дыре.

— Вам придется, Борис, исполнять обязанности подсобного рабочего. — Шеф объявил это с таким видом, будто назначил меня лордом-хранителем печати. — Вы будете таскать в маршрутах снаряжение и геологические образцы, заготовлять топливо для костра и помогать на кухне.

Меня это возмутило, собственно, не это, а на кой черт он только что допытывался о моей профессии, если здесь нет другой работы, как быть слугой. Мне вообще часто попадает вожжа под хвост, и если б не эта вожжа, я, наверное, никогда не побывал бы на шестьдесят восьмом градусе северной широты.

— Между прочим, меня интересует, зачем в таком случае вам понадобились сведения о моей специальности? — Я вызывающе глянул в очки шефа.

Шеф пожал плечами:

— Ваша воля не согласиться. Самолет пока здесь.

Дурак все-таки этот шеф, хоть и образованный. Разве я, высунув язык, бежал к самолету только для того, чтобы в тот же день вернуться в исходную точку? Как бы не так!

— Я согласен… Петр Петрович.

— Очень хорошо… Тогда наломайте, пожалуйста, топлива на костер. Делается это следующим примитивным способом.

Шеф, не поворачивая головы, нащупал рукой деревцо карликовой березки и без видимого труда вырвал ее вместе с розовым корнем.

— Здесь нет другого топлива.

Я сразу же принялся за дело и ломал до тех пор, пока пожилой, бородатый дядька, четвертый из их компании, не буркнул, что при таком усердии я быстро изведу все карликовые леса в тундре. От всевозможных переживаний и усталости у меня болели руки, потому что, если признаться по совести, березка крепко цеплялась за свое место под незаходящим солнцем. А собственно, кому охота в расцвете лет класть голову на плаху? Может быть, этому бородатому дядьке? Или мне? Черта с два!

Потом я пытался разжечь костер. Парень в ушанке нахально хохотал (наверное, он все еще злился за девчонку), глядя, как у меня гасли спичка за спичкой, а затем гасло пламя — ветер подхватывал его и швырял в тундру, и шипящая ветка падала в мокрый, ядовито зеленый мох.

— Ни черта ты не умеешь, однако, — сказал парень, насладившись моей беспомощностью.

Я хотел было его стукнуть по бесстыжей роже, но вовремя сдержался: самолет еще не улетел, и меня могли отправить на Большую землю, если б я его ударил.

— Меня зовут Роман, — сообщил парень в ушанке, как будто меня очень интересовало его имя. Когда-то я знал одного Романа, и мы его звали Ромом, иногда Гавайским, когда хотели чем-нибудь досадить парню. Я решил, что этого Романа тоже стоит прозвать Ромом, хотя он мне ровным счетом ничего не сделал.

Ром выкопал маленькую ямку, загородил ее от ветра собственной телогрейкой, наломал коротенькие палочки, с огрызок карандаша длиной, и поднес к ним спичку. Огонь весело побежал, а Ром все клал и клал на него другие веточки, подлиннее.

— Вот так разжигают костер в ветер, — сказал он с обидным превосходством в голосе.

— Ничего, во второй раз у Бориса получится лучше, — ответил за меня шеф.

Мне обязательно надо научиться разжигать костер на ветру в мокрой тундре и ровно дышать, не задыхаясь от того, что переломил о колено тщедушный стволик березки, и еще очень многому надо научиться, если я хочу добиться цели, ради которой очутился в этом месте.

Наконец самолет затарахтел, повернулся задом и помчался по воде, как овчарка за беглецом. Он и выл, как овчарка, опустив хвост и подняв кверху морду.

— Отойди, окатит! — крикнула Галя и, беспричинно смеясь (интересно, что будет смешного, если я вымокну!), схватила меня за руку и оттащила в безопасное место.

Она была вообще какая-то психованная, эта Галка: лезла ко мне со своими заботами и задавала глупые вопросы — не устал ли я и как мне здесь понравилось? Может быть, этим она хотела досадить Роману в ушанке? Меня подмывало крикнуть парню, что он дурак, если ревнует меня к девчонке, но вместо этого я упрямо молчал и вызывающе поглядывал на Романа.

— Ну-с, милостивые государи, — дядька с бородой смачно потер руки, как в пьесах из интеллигентной жизни, — что мы будем варить на ужин?

— Кандидат наук Филипп Сергеевич, главный геолог экспедиции, — шепнула Галя, показывая на бородатого. — Сила.

— Очень хочется пить, — сказал в пространство шеф, рассматривая отпечатанную на синьке карту.

Я понял намек и взял черный, закопченный чайник, литров на пять.

— Пойдем, я покажу, где берут воду, — сказала Галка.

— Ее берут в озере, — заявил Ром, не отрывая от земли мутного взгляда.

— Надо знать, в каком именно месте, — уточнила Галка.

— В любом, — сказал Ром.

— Нет, не в любом. Я знаю место, где она вкуснее.

Напевая, Галка побежала к берегу, а я поплелся за ней, как паж при дворе короля Людовика Четырнадцатого.

— Они хорошие, — сказала Галка.

— Может быть, — равнодушно ответил я.

Вместе с Галкой я зашел в озеро подальше от берега и набрал воды.

— Заварка и продукты у нас хранятся в погребке. Давай покажу.

Через час все ели сладковатую лапшу и тянули из эмалированных кружек кирпичный чай цвета неразбавленного дегтя.

Я не заметил, как бородач вынул из кармана губную гармошку и, усевшись на опрокинутое ведро, заиграл какую-то незнакомую песенку. Ветер и комары подпевали ему. И был багровый закат, и солнце было цвета начищенной пуговицы. А бородатый Филипп Сергеевич сидел на опрокинутом ведре и, закрыв глаза, играл на губной гармошке. Если к нему присмотреться, был он совсем не стар, это старила его волосяная лопата, которая подметала где-то в районе ключиц, когда он вертел головой, отмахиваясь от гнуса.

— Завтра утром отправимся в очередной маршрут, — объявил мне шеф. — Вы умеете ходить по тундре?

Я ответил, что ноги у меня пока в норме, но шеф сказал, что ноги тут ни при чем, а важно сердце, поэтому он и спрашивал у меня про сердце, а не про ноги. Я опять соврал, что мотор в порядке, а шеф сказал, что все равно мне придется немного попотеть, пока я не акклиматизируюсь и не привыкну.

Потом все четверо спорили на своем геологическом языке, но я ничего толком не понял, разве только, что они ищут нефть, но об этом я слышал еще от второго пилота в воздухе. Вообще мне здорово повезло, что в справке, которую я давал шефу, не было написано, что я какой-либо там техник-геолог или, скажем, коллектор, а всего лишь разнорабочий, который имеет полное право ничего не уметь делать.

После разных событий, навалившихся на меня за последние дни, дьявольски хотелось спать. Я уже основательно клевал носом, а они все говорили о песках и глинах с мудреными названиями, пока шеф не сообразил, что отбой был давным-давно и пора залазить на нары.

— Интересно, товарищи, как мы разместимся, — сказал он соображая. — Я совсем упустил из виду, что нас теперь пятеро.

Палаток было две, и обе совсем маленькие, к тому же в одной стояла рация, потому что туда вел провод от антенны.

— Вам придется кого-то из нас взять к себе, — сказал шеф Галке.

— Я могу взять Бориса, — ответила Галка, глядя в упор на Рома.

— Этого еще не хватало! — закипел Ром, и его лицо покрылось пятнами. — Битый месяц мы теснились втроем…

— Тогда разыграем. По-морскому, — сказала Галка. — Ты умеешь по-морскому? — Это она спросила у меня.

Я кивнул.

— Тогда начали… Счет с меня… Три!

Пятеро человек рывком подняли руки. Я показал три пальца, Галка — два, Ром и шеф выбросили по пятерне, бородатый Филипп Сергеевич поднял обе руки с растопыренными веером пальцами. Правого мизинца у него не было, но он крикнул задиристым тенором:

— Мизинец считать!

— Двадцать пять, — сказал Ром мрачно. Он уже сообразил, на кого упадет последняя цифра.

Она упала на меня, и это мне совсем не понравилось, потому что я приехал сюда не для того, чтобы волочиться за девчонками, а тем более отбивать их у мрачных типов. Но результат морского розыгрыша не обжалуют, как и приговор верховного суда, а только подают просьбу о помиловании. Ром не подал такой просьбы и лишь метнул в меня косой взгляд.

2

Ночь прошла спокойно. Я плюхнулся, не раздеваясь, на спальный мешок и сразу же заснул, как убитый, даже не успев передушить под пологом всех комаров. Кажется, мне снилось что-то хорошее, вроде раннего детства, когда еще не было войны и у меня, как и у всех порядочных детей, имелись отец и мать. Потом их не стало. Отец ушел в ополчение и не вернулся, а мама прятала у нас в доме партизан, и ее расстреляли фрицы. Слава богу, что мне больше ничего не снилось, потому что потом в моей жизни началась такая кутерьма, что даже во сне о ней вспоминать не хотелось.

Утром меня разбудил зычный голос шефа:

— Подъем!

Я вскочил, как ошпаренный, и, верно, это получилось смешно, потому что Галка рассмеялась, глядя, какой у меня идиотский вид. Она уже встала, приподняла простыню, которой отделяла свою жилплощадь от моей, и нудно кричала в микрофон: «Один, два, три, четыре. Как меня слышите? Перехожу на прием». К счастью, ничего не было слышно, но я опять подумал, что рация мне совсем ни к чему и было бы куда спокойнее, ежели б, например, перегорели лампы.

— Проснулся? — спросила Галка, как будто это и так не было ясно.

— Нет, сплю и вижу сны.

— Интересно, какие? — Она кокетливо улыбнулась.

— Будто меня опять привели в колонию малолетних преступников. Ясно?

Галка обиделась и сказала, что я уже вырос из детского возраста и мне надо думать о колонии другого типа, а я ей ответил, что это ее не касается, и вылез из палатки. Вылезать надо было быстро, чтобы не напустить комаров, которые черным облаком висели в воздухе.

У меня хватало мозгов сообразить, что в моем положении следует подниматься раньше всех, и я сказал шефу, что больше просыпать не буду, жаль только, что у меня какая-то скотина украла в городе часы и мне будет трудно с непривычки угадывать время по незаходящему солнцу.

Я быстро наломал березки, сбегал с чайником на озеро и сам разжег костер, хотя сегодня каждый дурак смог бы разжечь, такая стояла тишина вокруг.

— Надеюсь, что сейчас мы полакомимся пшенной кашей, — сказал Филипп Сергеевич, высовывая из палатки свою бороду.

Все, кроме меня, рассмеялись, я же улыбнулся из вежливости и только позже узнал от Галки, что до этого они весь месяц подряд ели одну пшенную кашу и она им, понятно, осточертела.

Бородач помог мне сварить гречневую кашу, и ее без конца нахваливали, хотя и ели с комарами, пикировавшими в миски.

За завтраком Ром подозрительно косился на меня и бросал ядовитые замечания в мой адрес, но так как я ни в чем не чувствовал за собой вины, то вообще не отвечал на его выпады.

— Перестань хамить, — сказала Галка. — Этим ты оскорбляешь меня, а не Бориса.

Ром вскочил с ящика и, кривляясь, приложив руку к сердцу, еще попытался шаркнуть ножкой, как в фильмах из красивой жизни, однако никакого шарканья не получилось, ибо под ногами был не паркет, а болото. Все рассмеялись, и я в том числе, а Ром рассердился, швырнул на землю пустую миску и пошел прочь. Я думаю, что он все-таки сильно переживал и злился на меня из-за девчонки.

— Интересно, кто будет мыть за тобой посуду? — вежливо спросила Галка.

— Со вчерашнего дня у нас есть рабочий, — вызывающе крикнул Ром.

Тогда вспылил шеф и начал вдогонку втолковывать Рому, что так поступают только пижоны и миску каждый должен мыть за собой сам, и вообще, если я рабочий, то это совсем не значит, что я лакей и должен услуживать каждому.

Но я все равно перемыл всю посуду, потому что мне совсем не хотелось, чтобы из-за какой-то грязной миски меня прогнали из отряда и отправили на Большую землю.

— Значит, так, Борис. В свой первый маршрут вы отправляетесь с Филиппом Сергеевичем. Старайтесь не отставать и, главное, не уходите никуда один. Тундра не любит одиночек, она жестоко мстит им. — Шеф предостерегающе поднял руку.

…Никогда я не встречал ничего грустнее тундры. До этого я видел ее несколько дней назад, и то в щель неплотно прикрытых дверей теплушки — мокрое болото с аккуратными кочками и приникшими к земле кустиками, розовыми от ягод. Теперь я мял все это собственными ногами. Я вытаскивал ногу из торфяного месива, которое упорно не прилипало к резиновым сапогам, к их черному, сияющему глянцу, непривычно расходуя силы, поднимал ее высоко и погружал в такую же густую, хлюпающую гущу, пока нога не упиралась в холодную и скользкую твердь.

Сначала мы шли рядом с бородачом, но скоро я отстал. Бородач оглядывался и, убедившись, что я еще топаю, продолжал свой путь дальше. Высокий рюкзак за спиной мешал видеть меня, и ему приходилось поворачиваться всем корпусом, показывая загорелое, бородатое лицо, темные очки и белое лебединое перо, кокетливо засунутое за ленту шляпы.

Время от времени он останавливался, терпеливо поджидая меня, и брал в руки компас, перекинутый через шею, как медальон.

Меня совершенно не интересовало, куда мы направляемся, а интересовало только одно — сколько километров нам придется прошагать по этой зеленой пустыне, которая чем дальше, тем сильнее вызывала во мне тупую злость. Через час я уже черной ненавистью ненавидел полярную березку, хватавшую за ноги похожими на щупальцы ветками, пахнущий клопами багульник, залитые водой низины, густой воздух, насыщенный запахом гниения, и дурацкое раскаленное солнце, способное жечь даже на шестьдесят восьмом градусе северной широты.

Больше всего не понравилась тундра моему сердцу. Даже на слух, как бы со стороны, я слышал, как оно глухо и неровно билось под стеганой телогрейкой, то замирая в нелепом и страшном ожидании чего-то, то начиная суматошно колотиться, властно и безрассудно требуя немедленной передышки.

Наконец бородач скомандовал:

— Перекур!

Я сбросил с плеч осточертевший рюкзак и плюхнулся на первую попавшуюся кочку.

— К тундре, милостивый государь, надо привыкнуть, — сказал бородач. — Это трудно, но можно.

— Ничего, — ответил я с напускной бодростью. — Не к такому привыкали.

Бородач достал из висевшей через плечо полевой сумки карту, развернул, поднес к близоруким глазам и ткнул в какую-то точку перламутровым прокуренным ногтем:

— Мы находимся тут, у отметки десять и две десятых.

Он, не торопясь, скрутил из мохнатого самосада цигарку, затянувшись, уселся на соседнюю кочку и стал смотреть на высокий бугор, маячивший на горизонте. В мареве знойного дня бугор дрожал и его очертания менялись.

— Хорошо! — сказал бородач, выпуская в небо кольца дыма.

— А что хорошего? — спросил я, ожесточась против этого «хорошо». — Что вообще хорошего в жизни?

— Ну, милостивый государь, это вы уж в философию ударились. Ни к чему… Жизнь прекрасна. Запомните это.

По дороге нам попалась заброшенная могила. Сказать по правде, никакой могилы не было, был сколоченный из досок, полусгнивший ящик с костями, а над ним на длинной, тонкой палке висел колокольчик. Бородач дотронулся до палки, и колокольчик зазвенел грустно и звонко. Рядом валялись оленьи черепа с кудрявыми рогами, лежал приплюснутый, позеленевший медный котел, истлевшие шкуры, нож с костяной ручкой. Я хотел было взять нож, но бородач сказал, что так в тундре не поступают. Я промолчал, но про себя решил, что довольно глупо бросать добро и при удобном случае надо будет прикарманить находку.

— Вот вам единственное напоминание о человеке, которое мы встретили за день, — сказал он с грустной усмешкой. — Тундра пока очень пустынна, милостивый государь. Подчеркиваю — пока…

Перед тем, как двинуться дальше, Филипп Сергеевич снял шляпу, но сразу же надел, потому что на его лысину набросились комары.

Солнце уже висело над горизонтом, когда мы наконец дошли до цели — того самого бугра, который так долго маячил перед глазами. Собственно, дошел только бородач, я — доплелся. Бородач разжег костер и приготовил ужин, а я все сидел с раскрытым от изнеможения ртом и выплевывал комаров, залетавших в глотку.

— К тундре, милостивый государь, надо привыкнуть, — повторил свою присказку бородач. — Давайте питаться…

Мы сидели на вершине крутого, с круглым озерцом в середине, холма, похожего на цветную, картинку из учебника географии. Озерцо блестело внизу, в глубине, и напоминало кратер потухшего вулкана. Берега его поросли высокими стеблями иван-чая и пушицей, растрепавшей на ветру свои белые косынки.

Бородач с видимым удовольствием уплетал кашу и поглядывал то на меня, то на открывавшуюся сверху картину. Свежо и пряно пахла тундра, с далеким горизонтом и влажной, душной тишиной вокруг.

— Вам интересно, Борис, какая мечта привела геологов в сии благословенные места? — неожиданно спросил Филипп Сергеевич.

Меня это совсем не интересовало, но я промолчал, и бородач принял молчание за согласие выслушать все, что он скажет.

— Каждый человек должен обязательно поставить перед собой большую цель в жизни. Иначе не стоит жить.

Он, на мой взгляд, вообще был не от мира сего. И шляпа с лебединым пером, и борода, и губная гармошка, и это старомодное «милостивый государь», и вот теперь обязательная цель в жизни, без которой не стоит жить. Чудак, разве можно так надолго загадывать вперед, когда совсем не знаешь, что тебя ждет завтра!

— Не знаю, как вам, а мне хочется дождаться того дня, когда здесь построют город. Настоящие, а не карликовые березы на улицах… Сады в теплицах. Крытые тротуары. Электрические фонари будут гасить в часы полярных сияний. Это чтобы лучше наблюдать за небом… Вы видели когда-нибудь сполохи?

Я никогда не думал, что взрослый человек может нести такую красивую околесицу. И все же я немного завидывал бородачу. Он совершенно отчетливо представлял свой несуществующий город, освещенный то полуночным солнцем, то северным сиянием, нефтяные вышки и, может быть, свою квартиру в этом городе, со всеми удобствами, на четвертом этаже, с лифтом.

А что видел перед собой я? Кусок земли, огороженный колючей проволокой. Даже звезды я мысленно соединял линиями, и получалась решетка, которую не распилить никакой ножовкой…

А бородач все говорил и говорил:

— Я глубоко уверен, что на планете нет квадратного метра поверхности, под которым бы не лежали богатства. Некоторые из них находятся у всех на виду — нагнись и бери, другие на недосягаемой пока глубине, где-нибудь в мантии земли, третьи — вполне доступны для использования, но полезность и ценность их пока не известны людям. Так было, например, с марганцевыми залежами в Горной Шории. Десятки лет геологи топтали их ногами, не подозревая даже, что это и есть богатейшая руда…

Наконец он понял, что я просто валюсь от усталости, и спохватился.

— Кажется, я вас усыпил своей болтовней… Простите, бога ради. Устраивайтесь на ночь, потому что завтра опять трудный день. А я немного поработаю с вашего разрешения.

— Ну что ж, поработайте, — великодушно согласился я и забрался в спальный мешок.

Напевая, бородач пошел к обрывистому, размытому ручьями склону холма. Песок сыпался из-под его ног и, шурша, мягко шлепался в воду. Филипп Сергеевич срезал лопаткой тонкие ломти земли, выковыривал камешки и, завернув в бумагу, прятал образцы в мешок. Мешок все тяжелел, а я, засыпая, думал с раздражением, что все это мне придется завтра тащить на собственном горбу.

Что делал бородач потом, я уже не помню, кажется, как всегда перед сном, играл на губной гармошке…

3

День в лагере начинался всегда одинаково. Выбирался из палатки шеф и шел за бугорок прогуляться. Воротясь, он кричал зычным голосом: «Подъем!» — и начинал делать зарядку. У шефа уже наметилось брюшко, и он пытался согнать жир физкультурой.

При команде «Подъем!» Галка лениво шевелилась и говорила мне сонно и расслабленно всегда одно и то же: «Доброе утро». Я же вскакивал и бежал к погребку для продуктов — обыкновенной ямке в земле, где хранились масло и консервы. Ямка закрывалась от солнца фанеркой и пластом дерна сверху.

Сложившись вдвое, из палатки вылезал бородатый Филипп Сергеевич. Он распрямлялся, щурился от солнца, вынимал из футляра очки, подносил их к глазам, дышал на стекла, долго протирал носовым платком, наконец надевал их и с удовольствием оглядывал тундру.

— Хорошо!

Последним вставал Ром. Сначала из палатки показывалась его жилистая рука, черная до запястья и бумажно белая дальше к плечу. Рука на ощупь хватала висевшие на растяжке портянки, потом сапоги и исчезала. Через минуту появлялся сам Ром, коренастый, нестриженый и, как всегда, мрачный.

Колдуя над костром, я слышал, как начинала свой рабочий день Галка. Именно в это время всегда раздавался ее непохожий на обычный голос, какой-то металлический и скрипучий: «Раз, два, три, четыре, пять. Как меня слышите? Прием». Это она кричала в микрофон Регинке, городской радистке с ихней базы. Сначала Галка передавала распоряжения шефа, выслушивала ответы на вопросы, заданные вчера, а после начиналась самая обыкновенная женская трепотня. Например, про то, как ведет себя в соседнем отряде какая-то Таня Спиридонова или сколько бутылок шампанского заказал на свои именины Петя Быков из буровой партии.

Эти радиоразговоры меня всегда приводили в плохое настроение, и я облегченно радовался, когда Галка наконец прощалась со своей подружкой.

После нескольких «ходячих» дней шеф устраивал нечто вроде выходного. Собравшись в палатке, все спорили о каких-то поднятиях и структурах, а я брал у бородача ружье и шел на ту сторону озера, к песчаной отмели, разрисованной трехпалыми отпечатками утиных лап.

Мне нравилось бродить одному, особенно на закате. Воздух был бледно освещен румяным ночным солнцем и прозрачен, и в этой прозрачности тоже все казалось румяным и свежим — листики полярной березки, величиной с копейку, ломкий, седой ягель и неправдоподобно зеленый, пропитанный водой мох.

Я мог, когда вздумается, сесть на кочку и отдыхать, сколько мне заблагорассудится. Мог, лениво прицелясь, сбить доверчивую утку и, шлепая сапожищами по озеру, достать ее и положить в ягдташ. Мог и не стрелять, а присесть на корточки и губами собирать с кустика крупную княженику. Потом от меня весь вечер пахло, будто я надушился духами или помылся земляничным мылом. Наевшись, я рвал ягоды для Галки. Галка радостно улыбалась и спрашивала, почему я ношу княженику ей, а не шефу.

Мог я наконец, раскрыв тетрадку, перечитывать свои глупые дневники, блатные песни и выписанные из разных книжек умные мысли умных людей.

Например:

«Нет большей беды для человека, чем страх».

«Трус умирает при каждой опасности, грозящей ему, храброго же только раз настигает смерть».

«Может всегда взять верх лишь тот, у кого нет никакого другого выбора, как победа или смерть».

«Правда часто служит лестницей ко лжи. Стоит только достичь известной высоты, и правда забыта».

Я очень дорожил своей тетрадкой и раз чуть было не разругался из-за нее с Галкой. Было это вечером, я сидел недалеко от лагеря, писал всякий вздор про свое теперешнее житье и не заметил, как она появилась.

— Ты что делаешь? — спросила Галка.

— Решаю задачки по тригонометрии. Синус квадрат альфа плюс косинус квадрат альфа равно единице.

— Нет, в самом деле?

Она подошла совсем близко, и я захлопнул тетрадь. Очень мне надо, чтобы подглядывали ко мне в щелку! Но от Галки было не так легко отделаться. Она начала крутиться около меня, намереваясь вырвать тетрадку, а я не давал, и все-таки Галка умудрилась ее выхватить.

Я обозлился:

— Отдай сейчас же, слышишь?!

Галка не повела и бровью, а раскрыла тетрадь и стала читать, что там написано.

И не забыл я голоса

Хорошего, глубокого,

Твои густые волосы

И всю тебя далекую.

Во мне все закипело.

— Отдай, а то ударю! — крикнул я.

Галка рассмеялась:

— Вот и ударь!

И мне порою грезится,

Что завтра, без сомнения,

С тобою должен встретиться

Хоть на одно мгновение.

— Перестань! — Я накалялся все больше и чувствовал, что теряю над собой власть, так разозлила меня эта глупая девчонка. — Ей-богу, ударю!

— И посмей!

— И ударю!

— И посмей!

Я ее ударил по руке, конечно, не со всей силы, а слегка, лишь бы вызволить тетрадку.

Тетрадка упала на землю, а у Галки стало чужое, каменное лицо и задрожали веки, когда она молча повернулась и пошла к палатке.

Я почувствовал себя грязной скотиной, настолько мне было противно то, что я сделал. Но тут я опять завелся. Если б она знала, что в этой тетрадке вся моя жизнь, и вся моя любовь, и все, что осталось у меня святого. И если б знала она еще, сколько мне стоило сохранить эту тетрадку и как я берег, чтобы не измять мамину фотографию, а теперь карточка, конечно, измята и нельзя снова сделать ее гладкой.

Я ушел в тундру и ходил там часа три, пока не замолкли в лагере голоса. Мне было стыдно забираться в палатку, и я попытался осторожно вытащить свой спальный мешок, но, оказывается, Галка не спала. Она сказала из-за своего полога, чтобы я не дурил, потому что меня съедят комары.

— Ты можешь меня простить? — спросил я. Галка молчала.

— Ты не знаешь, что в этой тетрадке?..

Галка молчала.

— Если б знала, ты б поняла, что я не мог поступить иначе.

— Не мешай спать. Ложись…

Я лег и через простыню почувствовал, как дышит Галка.

— Отодвинься, пожалуйста, немного к стенке, — сказала она.

— Лучше я вообще уйду, если так.

— Тогда не отодвигайся. В конце концов я могу потерпеть.

— Кстати, ты тоже можешь отодвинуться.

— Мне некуда.

— А зачем ты меня звала в палатку?

— Я же объяснила. Чтобы тебя не съели комары.

— Позвала б Рома.

— Что за глупое сокращение ты придумал Роману?

— Ром? Ничего особенного. Ты пила когда-нибудь ямайский ром?

— Нет, только румынский.

— Румынский — дрянь. Ямайский — вот это напиток!

— Ты пил?

Кажется, она меня простила, если стала сама задавать вопросы!

— Нет, я и румынского не пил. Только сучок.

— Странный ты человек, Борис.

— Я не странный. Я просто ужасный негодяй, Галка. Я подлец и мошенник, чтоб не сказать больше.

— Очень может быть, — сонно пробормотала Галка.

Мне показалось, что она заснула, но прошло несколько минут, и Галка спросила:

— Ты что, в заочном занимаешься?

— Вот еще! Меня из девятого класса выгнали. За тригонометрию.

— А в каком ты городе учился?

Я невесело усмехнулся:

— Что это, допрос?

— Не хочешь, не отвечай.

— Ну, в Погаре… Есть такой.

— Не слышала.

— Маленький. Даже не город, а так, недоразумение.

— После школы ты работать пошел?

— Ну, пошел, — ответил я неохотно. Тут начиналась та часть моей биографии, о которой мне совсем не хотелось распространяться. — А в общем, знаешь что, давай спать.

— Давай, — согласилась Галка. — Скажи, пожалуйста, а где ты работал?

Я рассердился:

— Где, где? У тебя на бороде! Чего ты пристала в самом деле?.. Спать надо.

— Ты не сердись… Это я так спрашивала. Люблю расспрашивать. Подумать только, так много людей живет на свете и ни одна жизнь, ни одна судьба не похожи друг на друга.

Чего это она разговорилась, ночь действует, что ли? А может, влюбилась в меня, чего доброго? Вот будет история!

4

Весь день пронзительно и резко кричали птицы, что-то тревожило их, может быть, близкая смена погоды. Шеф говорил вчера, что погода нас невероятно балует, и за свои девятнадцать сезонов, проведенных в тундре, он первый раз видит такое сухое и стойкое лето. Бородач дополнил, что он двадцать шесть лет ходит в этих местах и тоже не помнит такой жары.

В этот вечер Галка заговорилась по радио. Уже была готова пшенная размазня и дегтярного цвета кирпичный чай, а она все еще о чем-то трепалась с Регинкой. Собственно, говорила больше Регина, а Галка ахала и айкала.

— Галя! Комары слопают всю вашу кашу, — крикнул шеф.

— Иду, Петр Петрович, — ответила Галка и продолжала ахать.

— И выпьют ваш чай, — добавил через несколько минут бородач, дочиста выскребая миску.

— Иду, Филипп Сергеевич, — тем же тоном крикнула Галка.

— С тех пор, как у нас появился Борис, она вообще сделалась какая-то ненормальная, — сказал Ром.

— Не говори гадостей, Роман. — Галка уже бежала к костру. — Приятного аппетита, товарищи!

— Спасибо… Конечно, выясняли, как прошли именины у Пети Быкова, — добродушно улыбнулся бородач. — Самая актуальная тема радиосеансов в тундре.

— Ага, — ответила Галка. — Какая каша вкусная!

— Вы заметили, товарищи, — шеф усмехнулся, — непринужденная болтовня по радио стала неотъемлемой частью походного быта геологов. В общем это хорошо. Не чувствуешь себя оторванным от людей, от жизни. — Шеф перешел на серьезный тон. — Что нового на базе?

— Ничего нового, Петр Петрович… Погода в Салехарде испортилась. Дождь и туман.

— Что еще?

— Больше ничего интересного, Петр Петрович.

— Ну и отлично… А теперь задание на завтра. — Шеф расстелил на коленях карту. — Значит, так. Двумя обхватывающими маршрутами мы выходим на берег безымянного ручья, вот в этом месте. Оттуда…

…Я не очень верю в приметы и предчувствия, но весь вечер у меня почему-то было очень противно на душе. Началось это после того, как поохала по радио Галка.

Я ломал ветки на костер, когда она подошла ко мне.

— Давай помогу.

— Не надо, я сам… Послушай, Галя, что там случилось в городе?

Она пожала плечами:

— Ничего особенного.

— Зачем ты меня обманываешь?

. — Ах да, — она сделала вид, будто только что вспомнила. — Тип какой-то сбежал из заключения. Борис Свиридов. Весь город ищет.

— Меня тоже зовут Борис. — Я рассмеялся как можно естественнее.

— Любопытное совпадение.

— Что он сделал?

— Я же сказала — бежал из заключения.

— Больше ничего?

— Да еще сбросил с поезда человека…

Я усмехнулся. — Странно, почему ты это не сказала при всех?

— Ты смешной. Разве такие вещи можно передавать по радио? Мне Регинка по секрету выболтала.

— Вот оно что…

— Тридцать пятого года рождения, — продолжала Галка. — Сколько ж это ему лет? Двадцать восемь.

— Мне тридцать.

— Черноволосый…

— Я тоже черноволосый…

— Может быть, это ты? — громко рассмеялась Галка.

— Чепуху ты мелешь! — Я попытался расхохотаться еще громче, но у меня это получилось плохо.

— Конечно, чепуху.

— Что она еще говорила?

Мне показалось, что Галка посмотрела на меня слишком внимательно.

— Она еще говорила, что у того типа три стальных зуба.

— Тогда это определенно обо мне! — Я широко оскалился. — Где ты тут видишь сталь?

— У тебя просто не хватает одного зуба, — сказала Галка. — Где ты его потерял?

— В кулачной драке. Я дрался за женщину. Это была благородная драка.

— Ты вообще благородный.

— В самом деле? Вот не ожидал! — Меня опять потянуло на смех, но я сдержался, чтобы не показать, как мне смешно от собственного благородства. — Ты мне нравишься, Галя. Еще несколько дней, и я влюблюсь в тебя, как Ром… Прости, Роман. Тебе, кажется, не нравится, что я его так называю.

— Роман хороший парень, он не бьет женщин.

— Да, конечно… — Я вложил в эти слова всю желчь, на которую был способен. — Он святой. Он умеет разводить костер. Он никому не сделал ничего плохого, не украл и не убил… Только я не люблю святых!

— Ты чем-то сегодня раздражен, Боря.

— Это от комаров… Скажи, а ты меня могла бы когда-нибудь полюбить? Вот такого раздражительного, не умеющего разжигать костер, вредного и очень не святого?

Галка молчала.

— Ладно. Это я пошутил. Скажи мне, пожалуйста, Галя, ты не знаешь, какая плотность населения в нашей тундре?

— Точно не помню. Кажется, две сотых человека на квадратный километр.

— Это выходит — один человек на пятьдесят квадратных километров. Правильно я подсчитал?

— Вроде…

— Вот это вакуум! — радостно воскликнул я. — Почище, чем в ускорителях элементарных частиц.

— А что тебе? — удивилась Галка.

— Ничего… На пятьдесят квадратных километров один человек. Это здорово!

5

— У меня что-то болит нога, — объявил я утром Галке. — Правая нога в коленке.

— Сильно?

— Сильно. Наверное, ревматизм.

— Как же ты пойдешь в маршрут с больной ногой? — забеспокоилась Галка.

— Как-нибудь.

— Ну, знаешь ли, как-нибудь — это не годится.

— Может быть, расхожусь. Так бывает, сначала болит, потом походишь — и ничего.

— А если не перестанет, что тогда? Ляжешь под кочку?

Я не ответил.

— Ребята! — Я заметил, что когда Галка сообщала что-либо важное, она всех называла ребятами. — У Бориса болит нога.

— Ах, какое событие! — издевательским тоном отозвался из палатки Ром.

— Я серьезно, — обиделась Галка.

— Не слушайте ее, — сказал я. — Ничего страшного. Поболит и перестанет. У меня это случается.

Я нарочно проковылял к кострищу и стал греметь посудой.

Филипп Сергеевич высунул из палатки бородатую голову.

— Ушибли?

— Нет, ревматизм.

— В такие годы? Странно…

— А вы бы пережили с мое, тогда б удивлялись!

Это было, конечно, глупо с моей стороны, но меня задел тон, каким бородач сказал «Странно».

— Я, милостивый государь, тоже кое-что пережил, — беззлобно ответил Филипп Сергеевич.

Я вспомнил про его изуродованную руку, но решил, что с изуродованной душой жить все-таки куда тяжелее.

— А что, если он просто притворяется? — высказал предположение Ром. Он уже встал и лениво потягивался возле палатки.

Но тут ввязался шеф:

— Как вы смеете так говорить, Роман? Кто вам дал право не верить человеку?.. В наказание вы будете сегодня готовить завтрак. Живо!

Шеф уже прокричал свой «Подъем!» и теперь сгонял жирок.

— Я полагаю, что вам лучше всего остаться, — сказал он мне, пытаясь достать до земли руками. — Наведете порядок в лагере и вообще отдохнете.

Перед уходом в маршрут он вынес из палатки небольшой флакончик, граммов на сто, не больше.

— Здесь спирт, — сказал шеф. — Спиритус вини ректификата, как говорят врачи. Самое хорошее лекарство.

— Совершенно верно, — ответил я, щелкая себя пальцем по горлу.

— Вы меня неправильно поняли, Борис. Спиртом надо растирать ногу. Больше у нас спирта нету, это последний.

— Он его все равно употребит внутрь, — рассмеялся Ром.

— Не говорите чепухи, Роман. Борис собранный и дисциплинированный человек.

Я немного покраснел от похвалы, но шеф не заметил этого и на прощание еще раз прочитал наставление:

— Если мы почему-либо задержимся, встречайте самолет. Погрузите образцы. Отдайте пилотам корреспонденцию. Примите продукты. Вот, пожалуй, и все. В общем не расхварывайтесь и ведите себя молодцом.

— Поправляйся, Борис, — сказала Галка.

— Будьте здоровы в прямом смысле этого слова, — Филипп Сергеевич галантно приподнял шляпу с лебединым пером.

Даже Ром, и тот кивнул мне головой. Он был в хорошем настроении, потому что шел в маршрут вместе с Галкой.

Я немного поморщился, чтобы все видели, как у меня болит нога, и, прихрамывая, попытался немного проводить бородача и шефа, но шеф прикрикнул, чтобы я немедленно забирался в палатку и растирал ногу спиртом.

— Если мне полегчает, я набью уток, — крикнул я им вдогонку.

— Лучше не надо. — Шеф обернул ко мне свое бронзовое, внимательное лицо. — Впрочем, если боль в колене пройдет, а ствол вашего ружья станет притягивать уток…

— Понятно, Петр Петрович, — сказал я весело.

— Не думаю, чтобы кто-либо отказался от жаркого, если оно будет, — уже издалека поддержал меня Филипп Сергеевич.

Я смотрел, пока все четверо спустились в лощину, потом поднялись на гребень. Отсюда Галка с Ромом пошли вдоль речки, а шеф и бородач прямо. С гребня Галка обернулась и, заметив меня, махнула рукой. Все-таки она хорошая девка, а я последний подонок, если смог ее ударить.

Для верности я подождал еще с полчаса, — вдруг кто-нибудь вернется? — но никто не вернулся, и я быстро принялся за дело. Прежде всего я хлебнул глоток спирта и включил рацию. Как только накалились лампы, вынул крайнюю слева, сильно труханул ее о ладонь и поставил на место. Лампа уже не горела.

— Порядок, — сказал я вслух и полез в ящик, где лежала такая же запасная, последняя, и положил ее в карман.

Потом я взял порожний рюкзак и стал собираться. Отлил во флакон диметила из большой бутылки. Достал несколько коробок спичек. Из погребка принес две банки сгущенки, но подумал и пошел еще за одной. Осталось пять банок, но я решил, что им через два дня подбросят продукты самолетом, а мне ждать подмоги неоткуда.

Пока я нагибался, снимая дерн с ямы, острые концы цоколя лампы больно впились в живот. Я хотел было кокнуть лампу обо что-либо твердое, но осколки рядом со складиком меня не устраивали, и я зашвырнул ее в заросли тальника.

Затем сунул в рюкзак котелок и ложку, отсыпал крупы, кускового сахару, отложил из мешка сухарей. Больше всего, однако, я рассчитывал на подножный корм, а потому забрал у шефа две коробки патронов по двадцать пять штук, а еще два загнал в стволы.

— И все-таки ты поступаешь подло, как последняя скотина, — сказал я сам себе.

— А как прикажете поступить в моем положении? — ответил я, пожимая плечами. — Что прикажете делать, если кругом, куда ни плюнь, одна пустая тундра, ноль целых и две сотых человека на один квадратный километр?

— Но ведь эти люди отнеслись к тебе по-человечески, они не спросили даже, кто ты есть на самом деле. Они беспокоились о твоем здоровье и поинтересовались, как твое сердце.

— Про сердце, положим, шеф спросил для того, чтобы узнать, смогу ли я таскать его каменные рюкзаки…

— Но сегодня, когда ты сказал, что у тебя болит нога, они ведь поверили тебе и оставили тебя в лагере, чтобы ты отлежался и поправился. А что делаешь ты? Чем платишь за добро?

— Спасаю свою драгоценную шкуру, не больше и не меньше. И вообще давайте прекратим этот идиотский разговор, Борис Шевелев.

— Шевелев?.. Что от него осталось под колесами угольного состава? Грязь. Лужа… Но разве он достоин лучшего?

— Интересно, где тебя положат, если ты пропадешь в тундре?

— Дурак! Тебя вообще не будут хоронить. Тебя просто не найдут и навсегда вычеркнут из списков. Только и всего…

— Но если ты знаешь, что пропадешь, зачем уходишь? Куда?

— Ну вот, ты опять начал задавать глупые вопросы, вместо того чтобы заниматься делом…

Я торопливо затянулся цигаркой, закашлялся, и это вернуло меня на землю.

Я рассчитывал в первый день сделать километров двадцать, двадцать пять, не меньше, и столько же во второй, и столько же в третий, чтобы, когда геологи поднимут тревогу, меня уже нельзя было догнать пешим строем. Двадцать, двадцать пять в сутки! Я даже поморщился, как если бы у меня действительно болела нога, такими мучительными и долгими показались мне эти километры. Но у меня не было другого выхода, и я двинулся в путь, оставив на подушке у шефа записку: «Ушел на охоту с ночевкой. Еды взял на два дня. Борис». Это для того, чтобы они меня начали искать на день позднее.

Я уже добрался до гребня, откуда мне махала Галка, когда вспомнил, что в суматохе забыл приготовить топливо, и хотя возвращаться всегда считалось плохой приметой, все-таки вернулся и наломал полярной березки костров на пять, если не на шесть. Пускай не думают, что я законченный мерзавец.

6

Я был очень благодарен бородачу за то, что он научил меня пользоваться компасом и картой. Компас мне выдал шеф, а карты, хотя на них и стоял штамп «Секретно», лежали у него под подушкой. Я взял нужные мне планшеты, километров на полтораста к северо-востоку от нашей стоянки. Шеф говорил, что возле озера Ямбу-то пастухи в эту пору гонят оленьи стада на север. Можно пристать к какому-нибудь чуму и кочевать вместе с ним до Карского моря. У пастухов наверняка нет ни рации, ни самолетов, и я смогу переждать у них до зимы, а там… Впрочем, я не бородач и лучше не загадывать так далеко.

День опять выдался жаркий и душный, как в роскошном городе Сухуми, где я побывал однажды, правда, не по своей воле. Солнце палило с безоблачного неба, а я все шел и шел, подгоняемый страхом и надеждой.

Оно уже коснулось краешком горизонта и начало подниматься снова, когда я решил сделать привал на ночь. Сонно кричали и хлопали по воде крыльями утки. Кругом было пустынно и дико. Ни дымка от костра, ни человеческого голоса, ни выстрела охотника — ничего не было в мире, — только сонный крик птиц и ветер, шелестящий прошлогодней седой пушицей.

И как раз в это время путь мне преградила наполненная водой длинная трещина, метра два шириной. Рядом не было Галки, и я послал трещину по соответствующему адресу, но от этого она не стала ни уже, ни короче. Мы и раньше встречали такие трещины в тундре, будто после землетрясения, и бородач называл их «чудом природы», и говорил, что они бывают опасные и глубокие.

Я решил обойти ее, свернул к западу и шел со своим тяжеленным рюкзаком и спальным мешком, притороченным сверху, добрый час, а «чудо природы» все не кончалось и уводило меня в сторону от цели. Тогда я решил, что есть смысл перекинуть рюкзак на тот берег, а самому пойти налегке: должен же когда-либо кончиться этот проклятый ров.

Я был достаточно осторожен, чтобы прорепетировать сначала, хватит ли у меня силенок выполнить намеченный план. Силенок вроде хватило: рюкзак пролетел шага три и шлепнулся в мягкую подушку мхов. Это меня успокоило, и, собрав все силы, я швырнул его через трещину. И вот тут произошло черт знает что. Наверное, я стоял слишком близко к краю, земля подо мной поползла, осела, у меня, как говорится, пропал замах, и рюкзак, не долетев до противоположного берега, гулко упал в воду.

Другой на моем месте сразу бы бросился за ним, а я одеревенело стоял и смотрел, как медленно опускалось на дно все мое богатство, пока не начали выскакивать пузыри, — это из рюкзака выходил воздух.

Как ни странно, я совсем не умею нырять. Я умею плавать, умею тонуть, но не умею нырять. Вы понимаете это? И все-таки я нырнул в эту щель с отвесными, рыхлыми берегами. Я попробовал опуститься как можно глубже, но ледяная вода выталкивала меня вверх, наподобие пробки, и я задохнулся, прежде чем достиг дна и нащупал свою пропажу.

Потом я никак не мог выбраться из трещины: берега осыпались, отваливались большими глыбами, едва я хватался за них руками, и я уже думал, что пришла пора сводить счеты с моей неудавшейся двадцативосьмилетней жизнью. И все же я в конце концов выкарабкался, а потом никак не мог отдышаться, и сердце у меня стучало, словно у птенца, которого человек зажал в грязную лапищу.

Мне, конечно, надо было побегать, чтобы согреться, но вместо этого я плюхнулся на мокрый ягель и лежал в теплой воде, пока не угомонилось сердце. Тогда я оделся и стал думать, чем помочь беде.

Самое длинное, что у меня было, это ружье. Я вынул из ствола два последних патрона и попробовал нащупать рюкзак, но ружье не доставало до дна, и я решил больше не испытывать судьбу. В конце концов у меня остался спальный мешок, спички, коробка Галкиных конфет и несколько сухарей, завалявшихся в кармане. И еще бутылочка с диметилом, без которого я наверняка пропал бы ни за копейку.

Тут меня взяла страшная злость на себя, и, может быть, именно с этой злости я с небольшого разбега перемахнул через трещину и, не оглядываясь, пошел дальше.

И вот тогда я почувствовал страшную ломоту в груди, нет, не ломоту, а острую боль, от которой хотелось выть на луну и на незаходящее солнце. Оно еще грело, даже пекло, но зубы мои выстукивали барабанную дробь, а сердце захлебывалось, и я понял, что меня забрало под первый номер. Ноги с каждым шагом тяжелели, как бы облипали все новыми и новыми комьями грязи, а в глазах мутилось. Я увидел впереди высокую, кудрявую березу, вроде той, что росла у нас во дворе в детстве, бросился к ней, но береза вдруг съежилась, закачалась и превратилась в то, чем была на самом деле — в уродливое карликовое существо с узловатыми ветвями, скрюченными, как пальцы ревматика.

«Этого еще не хватало», — подумал я пугаясь. Я не знал, что в тундре тоже бывают миражи, как в пустыне Сахаре, и что даже опытные путешественники иногда принимали камень за скалу, а куропатку за белого медведя.

Возможно, я еще бы немного прошел в тот день, если бы не сердце. Оно совсем разбушевалось в клетке за ребрами и стало так барахлить, что я осторожно и медленно лег на землю.

Испорченный мотор в двадцать восемь лет… Ну и что? Зато у тебя отличные легкие. Это тоже чего-нибудь да стоит! И вообще лучше думать о том, что у тебя здорово. В самом деле, у меня крепкие руки, и ногой я могу так ударить в живот, что человек полетит с тормозной площадки под колеса. У меня чудесная глотка, прямо медная труба, а не глотка, и я мог бы кричать так громко, что в этой проклятой первобытной тишине было бы слышно за сто верст, если не дальше.

Но я молчал. Я не хотел разжимать зубы, иначе они снова начали бы выбивать чечетку.

Несколько раз я впадал в забытье, и тундра качалась перед моими глазами, и меняла цвет, и солнце то скатывалось с черного неба, то возвращалось на него с громким барабанным боем.

— Вот ты и дошел до оленьих троп, Борис, как тебя там, Шевелев, — сказал я сам себе, когда на небо возвратилось солнце.

— Положим, еще не все потеряно, — ответил я опять же молча. — Еще можно дойти до озера Ямбу-то, и можно встретить чум, и можно добраться с ним до берега Карского моря…

— Черта с два ты доберешься до берега Карского моря, если не заведется мотор…

— А почему бы ему не завестись, например, завтра? И вообще почему это ты скис при первой же неудаче? Или тебе никогда не приходилось попадать в трудный переплет? Помнишь, в сорок восьмом… Ты тогда сдуру бежал из детского дома, связавшись с шайкой грабителей. Тебя поймали на мокром деле, хотя ты только стоял на стреме и свистнул, заметив опасность. Помнишь, было следствие, был суд и главного заводилу пустили в расход, а тебя… Тебя простили, да-да, тебя простили, поверив твоим слезам и твоим словам. Было такое, Борис?

— Ну, было… Но тогда тебе стукнуло всего тринадцать. Чертова дюжина. Ты бегал в седьмой класс и читал «Графа Монте Кристо», сочинение Александра Дюма-отца. А в тринадцать лет, как известно, даже преступников отправляют не в тюрьму, а в колонию. А между ними, сам знаешь, большая разница, черт побери!

— Сейчас тебе двадцать восемь, Борис, и любая статья уголовного кодекса применима к тебе, если ты ее заслужил.

— Заслужил — это не то слово, совсем не то слово. Ты же разбираешься в словесных тонкостях и даже пишешь стихи.

— Ну и пишу! Ну и что!

Я вызывающе посмотрел на небо, с которого скатывалось очередное солнце, хотел вспомнить подходящие моменту строчки, но погрузился во мрак, в небытие.

Так прошел еще день, а может быть, и больше. Я съел несколько Галкиных конфет с ромом и запил их ржавой водой из лужи, причем мне для этого совсем не пришлось вставать, только откинуть руку и зачерпнуть пригоршню… Какая-то серая пичуга рассматривала меня с высоты болотной кочки, когда я лежал тихо, и улетала, едва я шевелился. Я старался лежать тихо даже не потому, что тогда меньше болело сердце. Мне надо было видеть какое-нибудь живое существо, хотя бы серую пичугу неизвестного наименования. У нее был выпуклый, зеленоватый глазик, и она наклоняла голову, когда на меня смотрела.

Я лежал в непросыхаемом, липком поту и время от времени клал на сердце руку и чувствовал, как неравномерно и глухо оно стучало. Сейчас мне было все равно, что со мной случится — найдут меня или не найдут, отправят на Большую землю или не отправят, убьют или оставят в живых…

У меня было слишком много свободного времени, чтобы всерьез поразмыслить над своей судьбой, но мысли почему-то лезли в голову самые пустяковые, не заслуживающие внимания, например, о вейнике, который рос рядом. От малого ветерка он тихо шуршал, будто слышался шум моря или шелест нивы где-то невероятно далеко отсюда, возле Погара, напоминая дни детства, такие же далекие, как и те места. Шум почему-то успокаивал, становилось капельку легче, и я забывался в тяжелом, мутном сне.

…Очнулся я оттого, что на меня кто-то пристально глядел. Я приоткрыл один глаз и увидел, что на корточках сидит Роман с бледным, испуганным лицом и смотрит на меня, как на покойника.

— Это ты, Ром? — Я попробовал приподняться, но не смог и снова упал на спину.

— Ты лежи, лежи, я сейчас… Кофе тебе сварю. Ты хочешь кофе?

Я не отвечал, а Ром все говорил и говорил, как они прочитали мою записку и как ждали меня, а я не шел, как они перепугались и потом все пошли на поиски. Разговаривая, он действительно сварил кофе (значит, прилетал самолет, потому что в лагере не было кофе, только молочная сгущенка) и начал мне вливать его в рот столовой ложкой.

— Обожди, я лучше сам.

Руки у меня дрожали, но я взял горячую, тяжелую кружку и пил маленькими глотками, пока не показалось дно.

Рома словно подменили, так он крутился около меня и совал таблетки биомицина, будто они могли вылечить сердце.

— Видик у тебя действительно того, — Ром покачал головой. — Идти ты можешь?

— Не знаю.

Держась за его руку, я кое-как поднялся, но боль с такой силой ударила меня по сердцу, что я упал.

— Ладно, обождем, — сказал Ром, чтобы меня успокоить. — Нам не к спеху.

— Это не так скоро, как тебе кажется.

— Все равно. — Он вдруг обозлился. — Не бросать же тебя в тундре!

— В конце концов это твое дело. Я не могу тебя заставить сидеть рядом. Неизвестно, сколько дней я проваляюсь.

— Ты псих все-таки, хоть и больной, — сказал Ром миролюбиво. Он помолчал. — А ну-ка, приподнимись… Вот так… Возьми меня за шею… Когда я учился в техникуме, мы по воскресеньям ходили разгружать пароходы в порт. Я очень ловко таскал мешки с сахаром.

— Я не мешок с сахаром, Ром.

— Ты мешок с горьким перцем. Это хуже.

Он все же попытался представить, что я мешок.

— Прорепетируем, — сказал Ром бодро.

Я повис у него на спине, и он ступил, сначала тяжело — я подумал, что мы вот-вот упадем, — но он сделал еще шаг, уже чуть легче, потом еще…

— Вот так и потопаем, — сказал Ром, опуская меня на землю.

— А барахло?

— Оставим пока. Тут неподалеку есть речка. Песок. Сухо. И можно лежать, сколько влезет. Километра три отсюда.

Он опять взвалил меня на спину, и мы пошли.

— Наверное, я потому такой тяжелый, что распух, — я попытался сострить.

— Дурень, от этого у тебя не прибавилось весу, — не понял Ром. — Просто мне непривычно таскать на горбу людей, только мешки.

— Ты привык носить на руках женщин. Например, Галку.

Ром смолчал и только стал дышать немного чаще.

— Ты хочешь, чтобы я тебя свалил в болото? — поинтересовался он наконец.

— Положим, этого ты не сделаешь… Из страха, что я сдохну и тебе припаяют дело.

Я понимал, что говорю гадость, но подлость лезла у меня изо всех щелей, и я ничего не мог с этим поделать.

— Скотина, — сказал Ром грустно. Он опять замолчал и опять не выдержал. — Если ты читал Джека Лондона, то знаешь, как поступают с подобными типами севернее семидесятой параллели. Их пристреливают из кольта.

— Ты можешь поступить так же.

— Нет, ты определенно хам, Борис. Кроме того, у меня нет кольта.

— От хама слышу… В моих жилах течет голубая дворянская кровь. Имей это в виду.

— Голубая? — Ром громко расхохотался. — Не смеши, а то я упаду.

И снова перед нами появилась трещина, вроде той, где лежал на дне Галкин рюкзак, только гораздо уже. Я почувствовал, как напряглись мускулы Рома. Он крякнул, тяжело оттолкнулся ногой, на какую-то долю секунды вознесся над землей, над черным провалом трещины, перемахнул ее, но вдруг грузно, как мешок с сахаром, упал на землю. Что-то сухо, нехорошо хрустнуло, послышался короткий, резкий вскрик Рома, и я, разжав одеревенелые руки, сполз с его обмякшей спины.

— Кажется, я сломал ногу, — сказал Ром тихо.

Я не очень хорошо представляю, как мы провели эти несколько дней без еды и помощи, пока нас не подобрал седой ненец, ехавший по своим делам на оленях. Сначала затявкала собака, голос ее то пропадал, то доносился явственнее, потом зашевелились кустики ивы, и оттуда показалась острая морда лайки.

Здесь снова в моей памяти наступил провал, помню лишь проливной дождь, узкоглазое, озабоченное лицо старика, оленьи рога, слышу запах малицы, пронзительный крик Рома, когда его укладывали на узкую нарту, жгучую боль. Кажется, я просил старика не трогать меня, но он не соглашался, качал головой в капюшоне, отороченном мехом, и говорил ласковую чепуху на чужом, непонятном языке.

Потом мимо пролетала тундра, качались кочки, олени распарывали рогами тучи на небе, и в образовавшуюся дырку заглядывало солнце.

Когда все это кончилось, я вдруг услышал голоса Галки, шефа, бородача… И все сразу пропало, земля перевернулась вверх ногами, и я очнулся в Галкиной палатке, рядом с Ромом.

7

Да, хорошенькую кашу заварил я с этой рацией!..

У Рома почернела нога и температура поднялась до сорока и девяти десятых.

— Открытый перелом. Вы понимаете, что это значит? — спросил шеф шепотом.

Шеф и остальные шушукались между собой, что его немедленно надо отправить в больницу, а самолет прилетит только через неделю. Если б действовала рация, можно было б вызвать сразу, хоть сейчас.

Про меня они тоже говорили, правда, меньше, чем про Рома. Наверное, потому, что я лежал спокойно и стонал лишь тогда, когда все уходили, или ночью, а Ром не мог терпеть и иногда кричал криком, а по временам бредил и нес всякую околесицу.

— Борис, вы спите? — спросил шеф, заглядывая в палатку.

Я ничего не ответил, мне не хотелось разговаривать, к тому же я боялся, как бы не началась болтовня о пропавших патронах и продуктах, которые я взял в дорогу. Но все молчали, будто никто не догадывался о том, что я сделал. Может быть, они решили взять меня измором? Чтоб я признался, все рассказал сам? Черта с два! Дождетесь… Я тоже умею держать язык за зубами, милостивые государи.

— Спит, — сказал шеф про меня.

— Я полагаю, что налицо типичный инфаркт, — сказал бородач. — Утверждать не берусь, но полагаю.

— Абсолютный покой, глюкоза и так далее.

— Глюкоза тут, кажется, ни при чем, Петр Петрович. Нужна камфара.

— Очень может быть, Филипп Сергеевич. Но у нас нет ни камфары, ни глюкозы.

— Тогда хотя бы покой. Один шаг, и я не дам затяжки за его жизнь.

— Да, слишком много удовольствий для одной недели, — сказал невесело шеф.

Они опять говорили про самолет, и Галка предложила сходить к буровикам, до них километров восемьдесят с гаком, четыре дня пути.

— Там есть рация, — сказала Галка. — И мы выгадываем три дня.

— Три дня в таком положении это много, — согласился шеф. — Но я не могу вас отпустить одну.

— Я не маленькая, Петр Петрович.

— Знаю. И все-таки пойду я, а не вы. Мы бы пошли с Филиппом Сергеевичем, но он нужен здесь. Мало ли что может случиться.

Наверное, шеф думал, что кто-либо из нас умрет.

Дальше я не слышал, что они говорили, голоса шефа и бородача удалились, а Галка осталась. Она тяжело и шумно вздыхала как-то по-женски и шморгала носом.

— Галя, — позвал я.

Она испугалась. — Ты не спал?

— Спал… Мне надо тебе сказать что-то.

— Я сейчас, Боря.

Она залезла в палатку и села между мной и Ромом. Ром тяжело и часто дышал.

— Вот какая беда, Борис. — Она виновато улыбнулась.

— Кажется, мне лучше, Галя, — соврал я, чтоб ее утешить.

Она улыбнулась немного веселее.

— Ты правду говоришь?

— Скажи мне, Галя, этого типа не поймали? Помнишь, ты мне рассказывала…

— Не знаю… Рация испортилась. Мы вернулись, а она не говорит.

— Лампы, должно, перегорели.

— Да, шесть пэ три эс. Самая дефицитная.

Ром застонал, но Галка положила ему на лоб руку, и он успокоился.

— Беда с ним…

— Я думал, со мной…

— Ты лежишь тихо.

— Мне легче, чем ему.

Я почувствовал, что если не скажу того, что решил, сейчас, сию минуту, то не скажу вовсе: будет поздно.

— Когда я уезжал из города, я слышал о том, который бежал. Между прочим, он стукнул своего напарника правильно… Я, конечно, не знаю… Мне рассказывали…

— Что же тебе рассказывали, Боря? — Галка посмотрела мне в глаза, и я выдержал ее взгляд, потому что говорил правду.

— Этот напарник надругался над девочкой, а потом задушил ее. За это его казнили. Тот человек казнил. Сам… — Я облизнул сухие губы. — Это не очень трудно, если видишь мертвую девочку с набитым землей ртом…

— Перестань… Тебе нельзя волноваться.

— Теперь мне все можно… Он пхнул его ногой в живот, как последнюю гадину, и эта последняя гадина еще успела ухватиться за поручень и висела так, ругаясь и крича о помощи. Но тот, который бежал…

— Не надо больше, Боря…

— Хорошо, не буду… Тот, который бежал с ним из заключения, ударил его еще раз, и пальцы разжались. И он упал под колеса поезда. Вот и все, Галя. Ты меня слышала?

8

Шеф ушел поздно вечером, ночью не так мучают комары и не так печет солнце.

Весь этот день я следил за солнцем. Через брезент палатки виднелся как бы его отпечаток — иссеченное в клеточку, размытое по краям пятно. Из большого и золотистого днем, оно к вечеру изменило размеры и цвет, стало крупным и малиновым.

В моем положении мне, пожалуй, надо было бы подумать о прожитой жизни, о том, что я не сделал ничего путного за свои двадцать восемь лет, но вместо этого в голову лезло солнце, какое и когда оно бывает в разные времена суток и при разной погоде. Сейчас мне представилось, как на грани вечера и утра оно словно катится по самому краю тундры, не опуская нижний край за горизонт и не приподнимая его над ним. Так продолжается несколько минут, до того неуловимого мгновения, когда плавно, без всякого усилия его огромный, красный диск оторвется от земли и начнет в бесконечный раз повторять свой путь по небу…

Ночью Ром очнулся.

Я ему сказал, что шеф пошел к буровикам, чтобы вызвать самолет.

— Дьявол… с самолетом, — сказал Ром через силу. — Если прилетит, отправят в больницу и отрежут… А что делать без ноги геологу?.. Лучше так…

— Подумаешь, нога! — Я даже усмехнулся, пускай он считает, что нога действительно сущий пустяк. — Вот если голову отрежут, тогда верно делать нечего. А без ноги можно жить и жить.

— Это… так… кажется…

Потом Ром снова забредил, начал бормотать всякую чепуху про свою ногу, вроде того, что если б перелом был ниже колена, он бы согласился, а так не согласен. Я повернулся и положил ладонь на его лоб, но Ром смахнул мою руку своей и начал ругаться и выгонять из палаты хирурга. Глаза у него были бессмысленно вытаращены, но он не откликался, когда я его звал, а потом затих и только скрипел зубами, и стонал коротко и глухо.

Я видел такое раньше и знал, как это называется, и знал, чем кончится это, если сразу не отрежут ногу. Но здесь никто не мог заняться таким делом, а до самолета, даже если шеф успеет в срок дойти до буровиков, останется еще четыре дня.

Если б в таком положении был один Ром, я бы, пожалуй, признался Галке, что зашвырнул лампу в кусты, придумал бы какую-либо сказку, зачем и как это сделал. Все-таки Роман попал в переплет из-за меня, и я должен чем-то отблагодарить его, хотя бы ценой собственного унижения. Но, кроме Рома, я тоже лежал в полузабытьи и тоже бредил по ночам, и Галка могла подумать, что я просто спасаю собственную шкуру, а такое не укладывалось в мой моральный кодекс: я не мог допустить, чтобы настоящие люди подумали обо мне так плохо.

А раз так…

— Не делай глупостей, Борис, — перебил я сам себя молча. — Тебе нельзя шевелиться, если ты хочешь жить.

— А на какой дьявол тебе такая жизнь? — ответил я сам себе тоже молча. — Может быть, как раз все к лучшему, может быть, останутся хотя бы четыре души, которые не скажут, что ты сволочь и негодяй.

— Нет, останутся не четыре, а три. Ром умрет, и останется всего трое — Галка, шеф и чудак Филипп Сергеевич с бородой лопатой.

— Ты это всерьез думаешь, что Ром умрет, если не будет завтра самолета?

— Что думать! Я знаю… Я знаю, как это называется и что ждет Рома…

— Значит, надо ползти…

— Не делай глупостей, Борис! Последний раз говорю — не делай глупостей!

— Отстань, дурак!

— От дурака слышу!

Я вытолкнул себя из палатки ногами вперед, потом перевернулся на живот и медленно пополз в сторону погребка. Вода сразу же пропитала одежду, и по ней, как по промокашке, что-то острое и холодное растеклось по телу.

Несколько месяцев назад, когда мы готовились бежать, Ванька Дылда научил меня двигаться по-пластунски, и я с благодарностью вспомнил его теперь, когда выбирал проходы между кочками, казавшимися горами, если на них смотреть с уровня земли.

Сердце мое ревело, как мотор трехтонки, буксующей на подъеме в весеннюю распутицу. Через каждые десять подтягиваний я давал ему передышку и неподвижно лежал несколько минут, глотая ртом тяжелый, душный воздух, как глотают воду.

Мне нужно было во что бы то ни стало доползти до тальниковых зарослей, и не только доползти, но и найти лампу шесть пэ три эс и не только найти лампу, но и вернуться в палатку, и положить лампу в ящик, и сказать Галке, чтобы она еще раз посмотрела, на месте ли лампа, потому что, если я не смогу сказать ей этого, тогда грош цена всем моим мукам и моей смерти, если она за ними последует.

Иногда я приподнимался на локтях, чтобы определить, правильно ли я ползу, но боль снова пригибала меня к земле, переворачивала и корчила, пока я, приладившись, не находил такое положение, когда она становилась тупее, и тогда я снова выпрямлялся и полз.

Отдыхая, я старался как можно точнее припомнить, куда полетела лампа. Я до мелочей представил себе то проклятое утро, как я взял из погребка сгущенку, и как напоролся животом на острый цоколь, и как, разозлившись, бросил, не целясь, эту шесть пэ три эс в заросли тальника… Я отчетливо увидел несложную траекторию ее полета, чуть правее того места, где я тогда стоял. Ну да, впереди торчала засохшая, трухлявая лиственница, такая дряхлая, что ее нельзя было употребить даже на палку для палатки. Я твердо вспомнил, что не попал в нее, потому что не было слышно никакого стука и никакого звона, кроме мягкого шлепка стекла о мох.

Значит, надо добраться до лиственницы.

Гулкий, глухой звон стоял у меня в ушах — от болезни и от комаров, сквозным, темным пятном маячивших перед глазами, и этот звон напоминал колокольчик, что висел на той забытой ненецкой могиле. Иногда он затихал, и я слышал, как совсем рядом, почти над ухом, кричали лебеди на озере, звонко и властно, да хрипло гоготали просыпающиеся гуси.

Под этот звон и голоса птиц я дополз до зарослей карликовой ивы и начал цепляться пальцами за хилые деревца — так было легче передвигаться.

Мои глаза уже не видели, не хотели видеть ничего, кроме стеклянного пузырька, именуемого радиолампой шесть пэ три эс, и эта лампа чудилась мне в капле росы, блеснувшей на заостренном листике ивы, в лужице черной воды, в пере, оброненном лебедем с неба.

Лампа лежала там, где я думал — у согнутого ствола трухлявой лиственницы. Луч низкого солнца отразился от блестящей стеклянной поверхности и ударил мне в лицо. Теперь я не мог больше отвести от нее глаз, даже когда отдыхал, когда клал отяжелевшую голову на землю. Три шага отделяли меня от цели. Я прополз их почти без отдыха, схватил лампу и, задыхаясь от волнения, зажал ее в руке…

Теперь оставалось сделать последнее — вернуться.

— Но стоит ли? — вяло спросил я сам себя.

Мне стали вдруг невмоготу эти ползки, эта страшная боль и липкий ужас, обволакивавший сознание. В конце концов какая разница, что подумает Галка: лампа была у меня в кулаке, ее найдут и вставят в пустое гнездо рации.

Я собрал последние силы, поднялся в рост, сделал шаг вперед и упал лицом вниз, уже не чувствуя ни боли, ни угрызений совести, ни страха…

ТРИ НИКОЛАЯ И ВАНЬКА

Повесть

1

Когда судьба снова занесла меня к геологам, Ваньке уже было три месяца. Он бестолково бегал между палатками, закрутив спиралью хвост и повизгивая от обиды: в суете на него никто не обращал внимания.

Еще в воздухе я увидел группу людей около маленького озера среди ржавой тундры, походный лагерь, трактор, буровую вышку и крохотный белый комочек, мотавшийся взад и вперед, наподобие футбольного мяча на поле: отскакивал от одного человека и бросался к другому. Комочек был Ванькой, беспородным псом, которого еще в июне Николай Григорьевич спас от печальной участи быть утопленным в Обской губе.

В ту пору буровой отряд стоял в крохотном поселке на берегу губы. Мы жили в старой рубленой избе, в которой, несмотря на июнь, день и ночь топилась огромная плита. Весь месяц не переставая дул с Полярного Урала холодный ветер, и ребята, переставлявшие гусеницы на самоходном буровом станке, часто бегали в избу греть посиневшие руки.

У хозяина избы, безбородого и тощего Потапа — сторожа на рыбозаводе, к тому времени ощенилась сука Зорька. Всю зиму Потап ездил на ней в магазин за водкой или нарубить тальник: запрягал в маленькие, почти игрушечные санки и с гиканьем вскакивал на них на ходу.

Теперь Зорька лежала в холодных сенях. Обычно это была мирная, добродушная собака, но, ставши матерью, она нервничала и зло рычала на проходящих.

Потап беззлобно пхнул ее в живот и, прищурив и без того узкие глаза, стал с интересом рассматривать потомство. Носком обутой в кисы ноги он отковыривал от суки одного за другим слепых щенков, брал их за шкирки, рассматривал и тут же выносил приговор — кого оставить у себя, кого продать, а кого бросить в реку, благо она разлилась и не надо идти далеко к проруби, откуда зимой брали на питье воду.

— Однако собачку утопить нужно, — сказал Потап, поднося к слезящимся глазам беспомощного белого щенка с черными пятнышками на ушах и хвосте. — Совсем плохой собачка. Выжить сам не сумеет. Все равно помрет.

— А ты откуда знаешь, что помрет? — заинтересовался Николай Григорьевич Боровиков, буровой мастер отряда. Он поднял на Потапа большую, заросшую седыми волосами голову и уставился любопытными глазами.

— Потап много лет живет, он все знает, — с достоинством ответил Потап, имевший привычку говорить о себе в третьем лице. — Потопить собачку надо.

Не откладывая дела в долгий ящик, он уже собрался засунуть щенка в мешок, когда Николай Григорьевич остановил его.

— Зачем топить, лучше нам отдай. Пригодится в отряде.

Узкие глазки Потапа загорелись хитрым огоньком. Он отбросил капюшон малицы и почесал пятерней давно не стриженный затылок.

— Если тебе нужна собачка, зачем тогда даром отдавать. Продавать буду. — Он весело рассмеялся, показывая тронутые желтизной зубы.

— Вот тебе и на! — удивился мастер. — То утопить хочешь, то деньги просишь.

— Зачем деньги, — хитро подмигнул Потап, — давай пол-литра спирту, денег не надо будет.

Спирт в поселке за зиму весь выпили, а весенних товаров еще не завозили, но в продовольственном запасе, который брали с собой в тундру буровики, хранилось несколько бутылок с огненной жидкостью. Их берегли на какой-то крайний случай — если кто заболеет или простынет, выкупавшись при переправе в ледяной воде.

— Ну как, ребята, берем пса? — обратился Николай Григорьевич к товарищам по отряду.

— А на кой бес он нам сдался? — позевывая, лениво сказал Николай Николаевич, помощник мастера с писательской фамилией Лесков. Когда он зевал, большой кадык его вяло шевелился под выдубленной пергаментной кожей. — Еще спирт тратить, лучше самим выпить. — Не поворачивая головы, он скосил глаз в сторону беспомощного щенка и тонко со свистом сплюнул.

— Так… Один, значит, против… А ты что скажешь, Саня?

— С собакой чесать по тундре весельше. Честно, — неожиданно ответил Саня, сквернослов и забулдыга.

Это был веселый, тощий, всегда небритый мужчина, лет за сорок, с маленькой головой, венчавшей нескладную сутулую фигуру.

— Конечно, веселей с собакой, — поддержала Саню радистка Валя, единственная в экспедиции женщина, которая не могла скрыть свой возраст: год ее рождения был предательски вытатуирован на запястье правой руки.

— Тут, мил человек, обмерковать надо, что к чему, — веско протянул еще один Николай, по отчеству Иванович.

Так как в отряде сошлись три человека с одним и тем же именем, то их для сокращения звали иногда по номерам, как царей: Николая Григорьевича — Николаем Первым, Николая Николаевича — Вторым и Николая Ивановича — Третьим. Николай Третий был мужчина уже в возрасте, расчетливый, степенный, с короткими рыжеватыми усами, росту невысокого и плотный в теле. В буровом отряде он, как и Саня, числился рабочим.

— А твое мнение? — Николай Григорьевич обратился к трактористу Иреку, острому на словцо татарину.

Ирек любил поговорить, поддеть кого-либо, но сейчас только блеснул смородинными быстрыми глазами и согласно кивнул в ответ. Он брился перед осколком зеркальца и надувал впалые иссиня-черные щеки.

— Ну ладно, — сказал Боровиков, подумав. — Всегда брали с собой животное, возьмем и сейчас.

По праву старшего, возглавлявшего этот маленький коллектив, он принял решение: вскрыл ящик, в котором лежали самые ценные продукты, и достал бутылку спирта.

Так в буровом отряде номер два, обслуживавшем поисковую партию геологов, появился щенок, которому дали человечье имя Ванька.

Как жил Ванька последние три месяца я не знал, потому что через несколько дней после его покупки уехал к рыбакам на Ямал, оттуда к оленеводам, гнавшим стада на север, потом к зимовщикам на берегу Карского моря. У меня была одна цель — смотреть, слушать, запоминать, чтобы потом, вернувшись домой, написать обо всем виденном.

О Ваньке, сказать по совести, я забыл в суматохе кочевой жизни. Но когда, подлетая к лагерю, увидел бестолково снующего между палатками белого пса, то сразу же вспомнил поселок на берегу Обской губы, странный торг с Потапом и немощного, обреченного щенка, чья жизнь была куплена за бутылку спирта.

Ванька бросился нам навстречу первым. Как всякий артельный пес, он без подозрения относился к чужим людям и думал, что все одинаково хороши и добры к собакам.

— Значит, опять к нам, — добродушно сказал Николай Григорьевич, проводив самолет. И тут же не выдержал, чтобы не похвастать — А Ванька-то вырос, видели?

Ванька вертелся под ногами. Множество мошек, толкавшихся в воздухе, лезли ему в глаза, но пес не терял оптимизма. Он дурашливо хватал заготовленные на топливо гнилушки лиственницы и разбрасывал их во все стороны, победоносно посматривая на нас и не обращая никакого внимания на крики поварихи — ненки тети Кати.

— Ванька дрова колет, — пояснил мастер, не сводя довольного взгляда с собаки.

— Ай да Иван, вот дает! — обрадовался Саня. Он вышел из палатки и, вытянув из грязной клетчатой рубахи длинную шею, с восхищением уставился на Ваньку выпученными глазами.

За Саней, услышав восторженные восклицания, показался усатый Николай Иванович. Виновато улыбаясь, как бы стыдясь, что занимается такими пустяками, он тоже стал наблюдать, как Ванька, пытаясь захватить поленце, во всю ширь раскрывал челюсти, показывая розовую пасть и черные губы.

Ванька был, пожалуй, единственной утехой буровиков, единственным развлечением, которое они себе позволяли. Четыреста километров отделяли их от ближайшего жилья, и эти четыреста километров были безлюдной тундрой, покрытой бесконечными кочками, ползучими рощицами карликовой березки и мелкими безрадостными озерами.

Чувствуя на себе общее внимание, Ванька попробовал съесть горькую веточку полярной ивы и комок ягеля, похожий на застывшую мыльную пену, а потом тер морду о воглую землю. Наконец все это ему надоело, он ткнулся носом в руку Николая Григорьевича и без всякого понукания протянул лапу.

Это вызвало бурю восторга.

— Ишь, шельма, сахару просит! — закричал на всю тундру Саня.

— Сахару и так мало, нечего сахар разбазаривать, — по привычке буркнула из-за костра повариха тетя Катя. Было у нее смуглое, немолодое, все в подушечках лицо, приплюснутый маленький нос и узкие глаза, будто она когда-то в детстве прищурилась однажды, да так и осталась прищуренной на всю жизнь.

— Ты, Катя, не серчай. От обеда остался.

Боровиков извлек из глубины кармана обсыпанный табачными крошками кусочек рафинада, и Ванька, взвизгнув от предвкушаемого удовольствия, встал на задние лапы.

— Глянь-ка, Николай Второй, служит Ванька! Ну и акробат! — захлебываясь от восторга, крикнул Саня.

Помощник мастера не пошевелился. Он сидел на берегу озера и смотрел вдаль.

Еще раньше, в поселке, я заметил, что на Лескова иногда нападала хандра, тогда он вскидывал на плечо двустволку и уходил в тундру или же садился поодаль от товарищей и невесело смотрел в одну точку. Так и сейчас.

— Что, скучаете, Николай Николаевич?

Лесков неохотно отвел от озера водянистые с прищуром глаза.

— Да вот на гагар смотрю… Вольные птицы…

— «А гагары тоже стонут, — им, гагарам, недоступно наслажденье битвой жизни», — продекламировал услышавший наш разговор Ирек, но Лесков пропустил его слова мимо ушей.

— Вольные птицы, — повторил он.

Николай Николаевич тоже был в летах, но, как говорят, сохранился. Чувствовалось в его лице что-то хищное, птичье — прямой с горбинкой нос, выступающий подбородок, узкие губы и вьющийся чуб того неопределенного цвета, в котором долго незаметна седина. То ли по привычке, то ли потому, что на базаре в городе можно было по дешевке купить поношенное военное обмундирование, он носил офицерскую гимнастерку, галифе, а поверх казенный овчинный полушубок и кубанку, которую надевал набекрень.

— Николай Николаевич, кушать иди! — крикнула повариха.

Лесков неохотно поднялся с ящика, словно его отвлекли от важного дела. Он равнодушно прошел мимо резвящегося Ваньки и его восторженных почитателей, так и не удостоив вниманием ни людей, ни собаку.

За едой вспомнили, как несколько дней назад «запороли» скважину, а потом долго и трудно вытаскивали из земли трубы.

— Вот какая петрушка получилась, елки-палки, — сказал по этому поводу Саня.

— И чего долбим, и куды каждый раз в преисподнюю лезем? — как-то удивительно вздохнул Николай Иванович.

— А тебе чего беспокоиться! — ухмыльнулся Лесков. — Гроши дают, вот и долби. Твое дело маленькое. — Это была единственная фраза, которую он сказал за обедом.

— Как это не беспокоиться? Всякая работа, мил человек, беспокойство любит, — возразил Николай Иванович.

Он приехал в тундру впервые, прослышал от вербовщика про хорошие, прямо-таки даровые заработки, соблазнился посулами, северными, бесплатной дорогой в оба конца, сложил сундучок и подался. На деле заработки оказались не такими уж легкими и не такими большими, однако ж подходящими, не сравнить с теми, что получал он в колхозе на трудодни, и Николай Иванович не роптал и от работы не увиливал. Чувствовал он себя в тундре коротким гостем, мыслями был в своем брянском полесье, по ночам ворочался, думал, как там его старуха справляется и с колхозным и со своим хозяйством, прикидывал, сколько заработал, сколько истратил и сколько привезет в дом, где давно пора сменить нижние венцы.

— Спать к нам с Лесковым пойдете, — сказал вечером мастер.

В палатке стоял устойчивый запах дубленых полушубков, багульника и папиросного дыма, висевшего голубым туманом. Дымил главным образом Боровиков, а Николай Николаевич докуривал: говорил мастеру «дай сорок», вставлял окурок в мундштук из оленьего рога и медленно, глубоко затягивался. С полчаса мы разговаривали о том, о сем. Уставясь взглядом в потолок, Лесков рассказывал разные истории об охранниках и лагерях. Очевидно, он был хорошо знаком и с теми и с другими, но я так и не понял, по какую сторону колючей проволоки находился в свое время рассказчик.

2

Отряд мастера Боровикова двигался по тем местам, где в прошлом году побывала поисковая партия геологов. Через каждые пять километров отряд разбивал новый лагерь, чтобы пробурить скважину. Гул тракторного мотора казался неправдоподобно громким и неестественным среди тишины, которая нас окружала.

Мне неловко было жить в отряде, ничего не делая и не помогая: не хотелось объедать этих людей, пользоваться бесплатно куском брезентовой палатки, трехразовым питанием и лаской безродного пса Ваньки. В первое же утро я попытался пособить Николаю Григорьевичу отвинтить какую-то заржавелую гайку на трубе, но сразу же сбил палец, так что пришлось идти в палатку к Вале, где хранилась аптечка. После этого мастер деликатно высказался в том смысле, что мне лучше всего заниматься тем делом, ради которого я приехал. С той поры мое участие в бурении скважин свелось к тому, что я помогал на кухне тете Кате или садился в сторонке и смотрел, как кто работает.

Николай Григорьевич работал легко, весело. Ему уже, наверное, перевалило за шестьдесят, но он, словно играючи, поднимал по четыре пудовых трака — звеньев гусеницы, вздувая бугры мускулов под рукавами рваной тельняшки. Мастер не выходил из себя, когда дело не клеилось, а выжидательно смотрел на товарищей, не подскажет ли кто из них что-либо дельное. Никогда не впадал он в уныние и никогда не давал пинка Ваньке, когда тот в самый неподходящий момент хватал его за резиновый сапог или бросался лизаться.

Саня вел себя на работе экспансивно, словно ему некуда было девать силы. Он беспрерывно что-то говорил, кричал, жестикулировал, махал длинными руками, пялил выпуклые голубые глаза и беззлобно, совершенно не замечая этого, виртуозно ругался. Ванька своими выходками приводил его в буйный восторг, и он, не отвлекаясь, впрочем, от работы, комментировал любой поступок собаки. Обычно эти комментарии сводились к единственной, высшей, с точки зрения Сани, похвале, повторяемой раз за разом:

— Вот дает! Вот смола липучая! — После чего следовало еще несколько энергичных выражений.

В отличие от Сани Николай Иванович ругался только по какому-то важному поводу, и отнюдь не по привычке, а по необходимости, так, что, слушая его, начинало казаться, что не ругнуться в этом случае было просто невозможно. Работал он терпеливо, расчетливо, не отлынивая, но и не переутомляясь. Ваньку он любил втайне, однако не хотел, чтобы это бросалось в глаза, и поэтому время от времени покрикивал на собаку нарочито строгим голосом.

Ирек был самым юным в бригаде. Он окончил десятилетку, потом курсы трактористов, делал дело горячо, с выдумкой. Иногда, не в меру увлекшись, он допускал оплошность, и тогда лицо Лескова белело, белели плотно сжатые и без того бесцветные губы, и он поднимал на провинившегося тракториста тяжелые, острые глаза.

— Портач! Забыл, что одной бригадой робим! Ты запорол — всем переделывать, все в накладе!

Ирек горячился, кричал, что из своего заработка покроет Лескову его убыток, но Николай Николаевич вдруг успокаивался и уже с вялой, снисходительной усмешкой цедил сквозь зубы:

— Ну и народ теперь пошел. Без ответственности… Вот раньше народ был — цвет! По десять тысяч в месяц загоняли…

Ванька любил Ирека за то, что среди всех знакомых пса не было человека, который бы дурачился с ним так беззаветно. Он не знал середины и делал все от щедрого собачьего сердца. Неуемными приставаниями он мог любого вывести из равновесия, за что ему и попадало порой, но обиды не помнил и через минуту-другую снова лез со своими шалостями.

К Николаю Николаевичу он если и приставал, то не нарочно, а скорее по ошибке, так сказать, с разгону: начнет всех без разбору хватать за ноги и, если подвернется сапог Лескова, укусит и его.

Николай Николаевич трудился ровно, с холодком, как-то бесстрастно. Дело он знал твердо, часто заканчивал свою работу раньше всех, но никому не помогал, а молча уходил на берег озера, садился и смотрел на гагар. От других людей в отряде он отличался еще и тем, что вовсе не жаловал Ваньку вниманием. Единственное, что позволял себе Николай Второй, это схватить пса за морду и сжать обе челюсти в кулаке, чтоб Ванька не мог и пискнуть. Пес отчаянно упирался всеми четырьмя лапами, извивался, мычал, а Лесков глядел вполглаза на собаку, будто и не замечал ее.

— За что мучаешь, никак тварь божия? — укоризненно говорил Николай Иванович.

— Ничего, злей будет, — без улыбки отвечал Николай Второй и, лишь притомившись, отпускал собаку.

Валя рассказывала, что еще в первый месяц их жизни в тундре, Лесков проделал над псом злую шутку: намазал ему нос средством против комаров. Ванька взвыл и начал облизывать нос, после чего взвыл еще сильнее, потому что теперь уже горел не только нос, но и язык. С тех пор при виде бутылочки с этим зельем он всякий раз стремительно отскакивал в сторону и оттуда, с безопасной позиции, наблюдал, как люди мазали жгучей жидкостью лицо и руки.

Со мной Ванька подружился после того как я угостил его кусочком сахара. Он любил гулять, и в этом наши интересы полностью совпадали. Мне не требовалось подробно объяснять ему, что пора отправляться в путь. Стоило отойти от лагеря, как Ванька, задрав хвост и подбрасывая задние лапы, мчался вдогонку. Он легко обгонял меня и возвращался, а когда я останавливался, чтобы записать что-либо в блокнот, хватал меня за сапоги и настойчиво предлагал двигаться дальше.

Сегодня мы тоже гуляли. Стоял конец августа, и тундра уже умирала. Больше, чем весной, походила она сейчас на цветник — это краснели, желтели, окрашивались в лиловый, в почти черный цвет ее травы и кустарнички. Каждая кочка была сплошь усеяна сизой голубикой, будто ее кто-то набрал целую корзинку, да споткнулся и рассыпал. Еще недавно зеленые, листочки полярной березы теперь напоминали то розовые огоньки, то тусклые мазки охры, то жалобные тона лимона.

Несколько раз Ванька навострял уши, это доносился звук короткого выстрела, без эха, а за озером на горизонте кучно взлетали утки.

— Лесков об ужине заботится, — сказал я Ваньке и не ошибся.

В нашей палатке деловито шипел примус, а из кастрюли валил аппетитный пар. Николай Николаевич сидел на раскладушке и смотрел, как белая струйка с силой вырывалась из-под крышки.

— Вас с удачной охотой, — сказал я, входя в палатку.

Лесков слабо улыбнулся:

— Целиться еще не разучился.

— Николай Николаевич, ужинать с нами будешь или на подножном корму? — послышался голос Боровикова.

— Утка однако вкусней каши…

— Ну вот и тащи утку, съедим вместе с кашей.

Лесков сделал вид, что не расслышал.

— Ваньке-то хоть косточки оставь, сам не слопай, — не унимался мастер.

— Как бы не так, — проворчала тетя Катя, — обгложет ровно стеклышко…

3

Валя переговаривалась с соседними отрядами и с базой в городе два раза в день — до завтрака и после ужина. Я зашел к ней утром, чтобы узнать, что нового в мире. Валя лихо крутила ручку настройки, и в палатку врывались обрывки звуков, которыми жил эфир.

Наконец они смолкли, Валя настроилась на свою волну, на которую в это условное время настраивались все другие отряды экспедиции номер пять, разбросанные по Тазовской тундре.

— Единица, двойка, тройка, четверка, пятерка, — деревянным голосом повторяла Валя. — Вызываю Два Романа Дмитрий. Я Два Романа Знак Иван Краткий. Как меня слышите? Как меня слышите? Прием.

В ответ доносился треск разрядов, шум, шорох, сквозь который с трудом можно было различить чей-то далекий и слабый голос.

— Слышу вас на два балла. Слышу вас на два балла.

Это откликался Два Романа Дмитрий.

Во всех отрядах радистками работали такие же девчонки, с которыми Валя дружила, но по радио они почему-то переговаривались только на вы. В этом вежливом тоне, без конца теряя друг друга и повторяя по нескольку раз одно и то же, они наконец обменялись новостями, из которых самой интересной для нас была та, что завтра к нам приезжает отряд геофизиков.

— Порядок, — сказал Николай Григорьевич, — постреляем маленько, да и дальше пойдем, ближе к дому.

Постреляем — относилось не к нам, а к геофизикам. Они взрывали заряды и по тому, что показывали слушавшие землю приборы, узнавали, какие примерно породы лежат в глубине.

В тихую погоду в тундре слышно очень далеко. Отчетливо доносятся голоса с того берега озера — почти за километр. Слышен плеск воды, когда умывается, отойдя подальше, Валя, слышно приглушенное покрякивание далеких гусей, писк запоздалого комара. Комары уже отмучили людей и оленей и остались только «на развод», как говорит Николай Григорьевич. Утихомирились и мошки. Лишь в хорошую погоду, когда пригреет солнце, они вылетают откуда-то и, словно блохи, прыгают по гулкому брезенту плаща.

Первым услышал гул тракторов Ванька: завизжал и начал носиться, как угорелый. Он привык по этому гулу узнавать Ирека, который иногда отправлялся на тракторе за глиной. Сейчас Ирек был дома, но Ванька все равно волновался.

Геофизики приехали на двух неуклюжих железных волокушках, напоминавших плоскодонные баржи. Они медленно и натужно двигались по болоту.

— Приветствуем товарищей геофизиков! — крикнул мастер.

— Приветствуем товарищей буровиков! — донеслось в ответ.

Трактора еще не остановились, а с барж уже соскакивали веселые парни с лохматыми первобытными бородами.

— А Ванька-то возмужал, — весело заметил начальник отряда Сергей Сергеевич и протянул псу ириску.

В отличие от остальных геофизиков начальник брился. Было в нем все округло, словно налито: молодое лицо, румяные щеки, женские покатые плечи.

Одну из волокуш, на которой только что мирно ехали люди, поставили чуть поодаль, в ней лежало несколько тонн взрывчатки. Выгрузили кухню, баки с горючим, пузатые рюкзаки, палатки, ящики с продуктами и похожие на огромные сардельки, свернутые спальные мешки. Геофизики жили с комфортом, у них были на кухне баллоны с газом и даже раскладные алюминиевые столы и стулья.

— Ишь, приспособились! — с беззлобной завистью сказал Саня.

— А ты думал, как мы? — мрачно откликнулся Николай Второй. — Мы, брат, на бугая робим.

Под бугаем подразумевались геофизики. Вместо того чтобы самим бурить скважины, они пользовались нашими, за что, по мнению Лескова, должны были платить буровикам, но не платили.

— У начальства там всякое творческое сотрудничество, а рабочий в накладе, — жаловался помощник мастера.

— Это точно, — поддакнул Саня. — Хотя, по-моему, пускай пользуются, нам все одно бурить, елки-палки.

Рано утром, еще до завтрака, я по обыкновению пошел в березовую рощу, доходившую мне до колен. Была там у меня любимая сухая кочка, где так хорошо было посидеть, подумать. Впереди, как мелкое блюдце, блестело крохотное озерце, наполненное черной водой.

С приездом геофизиков тундра словно ожила. Неподалеку от меня, сгибаясь под тяжестью ящика с толом, прошагал по топкому болоту парень. Кудлатая борода и узкие клинообразные бачки делали его похожим на злодея из оперетки. Ванька, легко заводивший себе новых друзей, сопровождал его до озера и обратно, но на третьем рейсе исчез. Наверное, ему надоело проваливаться по брюхо в болото. Вместо Ваньки с парнем теперь шел Лесков и тоже нес на спине тяжелый ящик с толом.

Мне показалось это странным, обычно Николай Николаевич делал не больше того, что полагалось по договору.

Дотащившись до берега, где уже лежали первые ящики, они сбросили груз и сели перекурить. И снова удивил меня Лесков, он не стрельнул, как всегда, папиросу, а протянул парню свою.

— Спасибо… Мундштучок у вас интересный, — сказал бородач.

— Из оленьего рога… Вот если б мамонтовый клык найти! Говорят, в тундре еще кое-где имеется. Тебе не попадался?

— Нет, не встречал.

— Попадется, возьми… Богатство!.. Послушай, Мишка, — продолжал Николай Второй, помолчав, — будь другом, дай ты мне шашку тола. Рыбкой, видишь ли, хочу поживиться.

— Рыбу глушить запрещено, — назидательно сказал Миша.

Лесков рассмеялся. — Это в тундре-то?! Да тут до инспектора рыбнадзора, знаешь, сколько верст надо топать? Четыреста, а то и все полтыщи. А ты — запрещено!

— Да и начальник не разрешает тол давать. Он у нас к этому делу строгий.

— А что твой начальник, узнает, что ли? Все одно ящик в воду сейчас спихнешь… Да я и не даром прошу. Ты мне шашку, я тебе мундштук. Ну как, кидаемся?

Наверно, Мишке очень хотелось вернуться домой с мундштуком из оленьего рога.

— Ну, ладно, давайте быстрей… — Послышалея треск, это вскрывали ножом крышку ящика. — Спрячьте…

— Будь спокоен. Ученый.

После этого Николай Николаевич сразу же ушел, а Мишка принялся сносить взрывчатку в озеро.

— Помочь? — Я вышел из своего укрытия. Парень подозрительно посмотрел на меня. — Да нет, спасибо…

По болоту уже стелились одетые в голубую рубашку провода с бесчисленными отводами, уходившими в землю. Миша привязал бечевкой к последнему ящику патрон-детонатор, проверил, будто поиграл вожжами, идущий к взрывной машинке шнур, и через минуту все это тоже скрылось под водой.

Неподалеку, у засохшей лиственницы, откуда предполагалось взорвать озеро, нас поджидал Сергей Сергеевич.

— Порядок? — спросил он.

Миша кивнул головой и стал располагаться. Рядом лежало его нехитрое имущество — катушка с тонким проводом, коричневый ящик походного телефона и взрывная машинка, напоминающая небольшой бидон из-под керосина.

— Мы с вами давайте-ка отойдем от греха, — сказал Сергей Сергеевич.

Ему неудобно было отсылать меня одного, и мы побрели вдвоем, проваливаясь по колено в болотную жижу.

Я услышал, как по-комариному запищал телефон, это с сейсмической станции вызывали Мишу, чтобы справиться, все ли у него готово. Станция располагалась в километре от нас — обыкновенная палатка, заставленная аккумуляторными батареями и приборами, записывающими колебания земли при взрыве.

— Сейчас подадут со станции команду: «Ток!», — рассказывал Сергей Сергеевич, — и Мишка крутанет машинку. Давайте… — Он вдруг остановился на полуслове и, резко обернувшись к взрывнику, крикнул:

— Сто-о-ой! От-ста-вить!

Миша привстал с ящика.

— Что случилось, Сергей Сергеич?

— Посмотри! Да не туда… Куда глядишь?! Вон, возле тех двух пеньков, направо.

Рядом с озером, вот-вот готовым взлететь в воздух, мирно спал Ванька. Я поднес к глазам бинокль. Ванька лежал на сухом месте, свернувшись калачиком. В воздухе толклись мошки, и он прикрыл нос хвостом с черной заплаткой.

— Ванька! Ванька! — громко позвал Сергей Сергеевич.

Пес лениво поднял голову, сладко зевнул, из вежливости помахал хвостом, но с места не сдвинулся.

Нам пришлось снова пройти до озерца и тащить на руках Ваньку, чтобы тот, чего доброго, не убежал обратно. Ванька чувствовал себя превосходно и все время пытался лизнуть меня в лицо.

— А теперь можно и шандарахнуть, — сказал Сергей Сергеич и махнул Мише рукой.

Послышался глухой, будто где-то за горами, взрыв, и в небо взметнулся черный столб воды, комья земли, льда, травы, веток. Через несколько секунд все это с шипением и свистом начало плюхаться в болото. Порыв ветра донес до нас капли воды, мельчайшие брызги ее насытили воздух, и в нем вспыхнула радуга.

На том месте, где только что поблескивало ржавой водой озеро, виднелась глубокая яма с небольшой лужицей на дне. Рядом валялись размокшие, слезящиеся лепешки глины, куски чистейшего льда, вырванные с корнем деревца. Обожженная трава толстым кольцом окружала впадину, куда со всех сторон снова стекали ручейки. От кочки, где лежал Ванька, не осталось и следа, ее засыпало землей.

— Неразумное ты существо, Ванька, — сказал Сергей Сергеич, — столько месяцев на свете живешь, с геофизиками дружишь, а не знаешь, что с толом шутки плохи — шандарахнет, и все!

В лагерь мы возвращались предводительствуемые собакой. Ванька бодро трусил между кочками, иногда взбирался на них и оттуда поглядывал, на много ли отстали люди.

— Получай, мастер, своего барбоса, — сказал Сергей Сергеич, разыскавши Боровикова. — Да скажи спасибо, что живым доставили!

— Зачем пугаете Николая Первого… Нехорошо, — рассмеялся сидевший рядом Лесков. — Видите, аж с лица белый стал, вроде мела.

— Да ну тебя, — досадливо махнул рукой Николай Григорьевич. — Что случилось?

— А то, что пускаете Ваньку куда попало. Улегся в десяти шагах от заряда и спит.

Боровиков взял собаку на руки и прижался небритой щекой к ее морде.

— Сколько раз тебе говорил, Ванька, не отходи от своих… не гуляй, где попало… сиди дома… — Каждую фразу Боровиков подкреплял ласковым шлепком, от которого Ванька довольно жмурился.

— Ай да Иван, его чуть не тряхнули, а он себе и не чешется! — крикнул, понявший наконец в чем дело, Саня.

— Зачем ему чесаться? У него блох нету, все вычесала, — удивилась тетя Катя, слабо понимавшая тонкости русского языка.

Валя сбегала в палатку и принесла Ваньке сахару. — Ну что б мы без тебя делали! Как бы мы жили без такого замечательного барбоса! — трепала она Ваньку по загривку.

Николай Николаевич расхохотался.

— Без собаки, по-твоему, мы б ни одной скважины не пробурили, экспедиция б развалилась! — Он молча, не скрывая насмешки, наблюдал, как все наперебой ласкали Ваньку, и не выдержал. — Вот смотрю я на вас и думаю — дети, малые дети, да и только. И те посурьезней бывают… — Лесков пожал плечами: — И чего вы с этой псиной панькаетесь? Не пойму! Вот ей-богу, не пойму.

— Да ты не божись, мы тебе и так поверим, — снисходительно сказал Ирек.

— Чего, чего? — Николай Николаевич удивленно поморгал глазами.

— Поверим, говорю, что ты не понимаешь…

— Ишь, остряк, — обиделся Лесков.

Потом геофизики выплеснули наружу еще одно озеро, а за ним взорвали и нашу скважину. Непрочная земля тундры заколебалась под ногами, что-то засвистело, зарокотало, и в небо поднялся высокий черный фонтан.

На следующий день они погрузились на свои волокуши и уехали. Нам тоже пора было двигаться на другую, последнюю в этом сезоне стоянку.

4

Ванька сидел на руках у Николая Григорьевича, закутанный в полушубок от злого ветра, и с любопытством поглядывал вокруг. Он любил ездить, но по молодости еще не умел вскакивать на борт нашей сухопутной баржи, а бежал рядом и лаял до тех пор, пока кто-либо не хватал его за шиворот и не втаскивал наверх.

Наезжая на кочки, тяжело груженная волокуша глубоко и медленно дышала, как живая, скрипела и охала, и все бесчисленные ящики и тюки в ней лениво перемещались, как незакрепленные грузы в пароходном трюме. Позади оставались лоснящиеся желтые слои глины, от трения они нагревались до такой степени, что парили, как самовар.

Николай Николаевич лежал на тюках, развалясь, лицом кверху, и с отсутствующим видом глядел на облака. Он о чем-то думал, потому что не замечал ни красот осенней природы, ни вынужденных остановок, когда гусеницы вертелись на одном месте, выворачивая все новые и новые пласты грязи, и трактор, клонясь набок, все более погружался в это тесто, пока не останавливался, ожидая помощи. Мы выскакивали, чтобы отцепить стальной трос, а Лесков все так же лежал, курил и смотрел в небо на быстрые осенние облака.

…Круглое, унылое, окруженное кустиками тальника озеро лежало среди бесконечной кочковатой равнины. Оно казалось еще безжизненнее и глуше, чем то, с которого мы уехали. Почему-то думалось, что никогда до нас не было здесь ни одного человека, что мы первые ступили на этот зыбкий, вздрагивающий под ногами берег и выпили ледяной безвкусной воды.

Между высокими, поросшими богульником и брусникой кочками торчали полусгнившие серые пни — все, что осталось от лиственниц, сбитых зимними ветрами. Пни напоминали ненецких божков-седаев, иногда встречавшихся в тундре на могилах или жертвенных местах.

— Еще на пять километров меньше до дома осталось, — бодро заявил Николай Григорьевич, когда мы расположились лагерем.

И снова все началось по порядку: монтировали походную буровую вышку, подгоняли трубы, искали и носили в рюкзаках глину для промывочного раствора.

Вечерами, как обычно, единственным развлечением был Ванька.

— Глянь-ка, Иван опять спектакль показывает! — восторженно кричал Саня, и это означало, что Ванька придумал что-то смешное.

Чаще всего это был знакомый в деталях, но все равно забавный номер с пустой консервной банкой из-под сгущенного молока.

Ванька очень любил сладкое и пытался вылизать остатки. Сначала — и это повторялось каждый раз — он полагал, что все крайне просто, и, обхватив банку обеими лапами, засовывал внутрь свой черный нос. Нос, однако, не лез, так как банка была открыта лишь наполовину, и Ваньке никак не удавалось поместить там обе челюсти — влезала только одна. Это начинало раздражать Ваньку. Сначала он тихо и жалобно ворчал, потом разозлившись, переходил на грозный рык, отскакивал задом от лакомой жестянки и мгновенно возвращался к ней снова.

Особенно шумное веселье вызывало положение, когда Ванька, кое-как засунув в банку обе челюсти, начинал быстро кружиться.

— Глянь! Язык-то он, шельма, высунуть не может! — кричал Саня.

Он в изнеможении бросался на землю и хохотал до тех пор, пока, сжалившись над Ванькой, не отнимал у него банку и не выскребал оттуда для пса сладкие остатки. Все это проделывалось каждый раз, когда тетя Катя выкладывала в чай сгущенное молоко, и каждый раз это доставляло нам немало веселых минут.

Оставался серьезным только Николай Николаевич. Пока мы забавлялись с Ванькой, он сидел на берегу, перечитывал газету месячной давности или смотрел вдаль на вольных птиц. Иногда он пел песню, всегда одну и ту же, пел тихо, как-то страдальчески, весь уходя в грустный смысл слов.

Не песня, а жалобный, крик

Порой из груди вырывался.

Прощай навсегда, материк!

Ревел пароход, надрывался.

Над морем спускался туман,

Ревела стихия морская.

Лежал впереди Магадан,

Столица Колымского края.

Как-то раз я подошел к нему и, раскрыв тетрадь, стал записывать.

— Ты что делаешь? — вдруг накинулся на меня Лесков. — Эту песню кровью сердца надо писать, а ты чернилами, самопиской!

Я отошел, а Лесков сразу же забыл обо мне, и снова зазвучала над тундрой грустная мелодия.

Лишь один раз за все время нашего знакомства Ванька рассмешил Николая Николаевича. Случилось это в середине сентября, когда, проснувшись, мы увидели, что тундра побелела, а у берегов озера заблестел первый ледок.

Ванька никогда в жизни не видел ни льда, ни снега и сразу же заинтересовался, что это такое. Снег показался ему неприятным, и он, фыркнув и помотав головой, возвратился в палатку. Потом высветило солнце и снег растаял, но лед у берега еще держался. Ванька спустился к озеру и начал царапать когтями странную скользкую корку. В конце концов он пробил тонкий ледок и поранил лапу.

В тот вечер игру с собакой начал Ирек. Он впихнул Ваньку в мешок и бросил на брезент, разостланный у палатки. Мешок смешно перекатывался и визжал. Его намеренно завязали кое-как, и Ванька, приобретя за лето солидный опыт, довольно быстро освободился из плена. Отряхнувшись, он немедленно бросился на разлегшихся туг же людей и начал деликатно кусать кого попало и хватать за волосы.

Обычно Ванька получал в награду кусочек сахара, но теперь мы сами сидели на диете — допивали последние банки сгущенного молока — и сладкое заменил сухарь, намазанный остатками говяжей тушонки.

Ванька не обиделся, когда усатый Николай Иванович, смущаясь, что поступает, как мальчишка, показал кусочек мела, и пес, приняв его за сахар, добросовестно служил и прыгал на задних лапах, как кошка.

— Ну и акробат! Ну и дает! — выкрикнул Саня, в экстазе хлопая себя по худым ляжкам.

Затем Ванька выдал свой коронный номер, с которым не могло сравниться ни «служение» на задних лапах, ни заготовка дров, ни возня с полуоткрытой консервной банкой. Он уселся на брезент, как садятся все собаки на свете, а затем приподнялся на передних лапах и, не меняя позы, как бы выжимая свое висящее тело, сделал несколько мелких шажков. После этого Саня долго стонал и катался по земле.

И вот тогда из палатки вышел Николай Николаевич и объявил, что все мы, оказывается, не умеем веселиться. Он достал из кармана горсть сахару и, бросив кусок Ваньке, спустился к озеру. Ванька не очень благоволил к Лескову, но приятная перспектива полакомиться сделала свое дело, и пес, не задумываясь, прыгнул вслед за ним в резиновую, напоминавшую калошу, лодку, всегда болтавшуюся у берега. Николай Николаевич налег на весла, и легкое суденышко быстро поплыло по мелкой волне.

Чуть растерянно, но с интересом мы следили за лодкой, за тем, как Николай Николаевич извлек из-под полы полушубка гнилушку, как, не торопясь, привязал к ней грудку рафинада и, дав Ваньке понюхать, бросил в воду.

И только теперь стало понятно, чем решил нас развеселить Лесков. Глупый пес немедленно прыгнул за борт. Ледяная вода обожгла его, и он, взвыв, поплыл назад, но Лесков налег на весла. Пес лихорадочно работал лапами, визжал, пытаясь догнать лодку. Но стоило ему ткнуться в нее носом, как помощник мастера рывком отплывал дальше.

— Ванька, сюда! — крикнул Боровиков.

— К берегу плыви, Иван, — надрывался Саня. — К берегу, дурень!

И тогда мы услышали, как на всю тундру, раскатисто, безудержно расхохотался Николай Николаевич.

— Ах ты выдроглаз, ах ты бирюк густобровый, — только сказал Николай Иванович. Он удивленно, непонимающе смотрел на Лескова: как такое могло прийти в голову!

Выбежала из палатки тетя Катя и тоже стала манить Ваньку, загребая руками воздух. Мы не успели опомниться, как Ирек остался в одних трусах и, сломав ногами молодой ледок, поплыл к Ваньке. Заметив человека в воде, Лесков вдруг резко оборвал смех и повернул к берегу. За ним приплыли Ирек и Ванька. Пес исступленно отряхивался, зевал, дрожал всем телом и жалобно выл от холода и испуга.

— Быстро одевайся… Спирту глотнешь, осталась самая малость, — сказал мастер.

— Ничего со мной не станет, — Ирек схватил одежду и помчался в палатку.

— Не смешно вовсе, — Николай Григорьевич со злостью поглядел на Лескова.

— Не смешно, говоришь?! — Николай Николаевич вдруг сделался серьезным, и если бы я сам только что не видел его извивающимся от смеха, не поверил бы, что так резко и внезапно может изменяться человеческое лицо. — Не смешно?! А мне смешно! — Он перешел на крик. — Мне смеяться хочется, поняли!

— Ай-ай, какой нехороший человек, — укоризненно развела руками тетя Катя. — Однако лечить Ваньку надо.

Она долго ходила по тундре, собирая какие-то травки и корешки, сварила их на костре в закрытой кастрюльке и, несмотря на решительный протест пса, влила немного варева ему в глотку.

Я не знаю, то ли помогло зелье, то ли сам молодой организм справился с простудой, только наутро, отогревшись в одном спальном мешке с Иреком, Ванька как ни в чем не бывало носился по лагерю. Он быстро забыл о происшествии. Мы тоже ни разу не вспомнили о нем, но перед глазами еще долго стояла барахтавшаяся в воде собака и нажимающий на весла дико хохочущий Лесков.

5

Я проснулся от того, что хлопал, как вытряхиваемая простыня, незастегнутый входной полог палатки. По небу мчались серые тучи, их обгоняли черные размытые по краям облака. Подхлестываемые ветром волны бились о рыхлый берег, куски земли с шумом падали в воду.

С криком «О, жалкий жребий мой!» пробежал к озеру Ирек, без рубашки, с полотенцем через плечо. Впереди него, закрутив бубликом хвост, мчался Ванька. Он не умывался, но все же входил в мелкую воду, а потом поочередно поднимал и отряхивал все четыре лапы. Напевая песенку, с независимым видом прошла Валя.

— Смотри, руки выше локтя не мой, детей совсем мало будет, — бросила ей вдогонку тетя Катя. Ей не хотелось, чтобы Валя осталась бездетной.

За ней, не торопясь, проследовал Николай Иванович.

— Спали-почивали, весело ль вставали? — послышалась его утренняя присказка.

С раскладушки я не мог видеть его, но представил, как он зачерпнул ковшиком из озера воду, умылся и выплеснул остаток обратно в озеро, чтобы не пропадало зря добро.

С размаху, не раздумывая, сел на койке Николай Григорьевич. Лесков поднялся тихо, аккуратно заправил постель и, скрутив папиросу, закашлялся едким дымом.

День начался.

— Что сегодня варить будем? — крикнула в пространство тетя Катя.

— Котлеты, что ли, сделай, — лениво отозвался Николай Григорьевич.

— Мясорубка, однако, испортилась. Рубить ножом долго.

— Тогда не надо, — согласился мастер.

Острота с котлетами повторялась раза три в неделю и к ней привыкли, но все же слушали с удовольствием, хотя уже и не смеялись. Соль заключалась в том, что свежего мяса бригада не ела месяца два, а мясорубка отродясь не числилась в кухонном инвентаре поварихи.

На завтрак, на обед и на ужин мы ели теперь овсяную кашу и пили чай, слегка забеленный сгущенкой. Николай Иванович, поднося первую ложку ко рту, приговаривал всегда одно и то же, как молитву: «Мать наша, овсяная каша: ни перцу чета, не порвет живота». Ваньке каша явно пришлась не по вкусу. Он подголадывал и приступал к еде последним, когда убеждался, что все встали из-за стола и надеяться больше не на что.

Вечером мы с Николаем Ивановичем ходили по грибы. Первый утренник погубил их, они уже не росли, но еще стояли, возвышаясь над березками, чуть сморщенные и все же съедобные, особенно если принять во внимание, что у нас ничего не осталось, кроме геркулеса. Грибы попадались двух сортов: черные — абабки и красные — подосиновики с тяжелыми мясистыми шляпками. Николай Иванович удивлялся, как это они вырастают «выше дерев».

— Не страна, а черт те что, — беззлобно ворчал он. — Хотя жить и тут можно. Всюду, мил человек, можно жить, скажу я тебе. Только приспособиться надобно.

Он бросал по сторонам быстрые взгляды и, завидя гриб, ускорял шаг — как бы я не перехватил добычу — приседал на корточки и аккуратно срезал ножом шляпку.

— Оно, ежели с корнем сорвать, расти на той год не будет, — объяснил Николай Иванович, — потому — повреждение грибницы.

— А вы и на тот год собираетесь в тундру?

— Не я, мил человек, так другой кто приедет. Думать надо, — строго сказал Николай Иванович.

Тундра пахла прелью. Начали облетать березки и с каждым утренником, с каждым туманом по ночам, оголялись все больше. Разноцветные листочки бесшумно падали на мокрую землю и устилали ее словно кружочками конфетти.

Николай Иванович не мог молчать подолгу и, пока не примечал гриба, делился своими мыслями. Больше всего ему нравилось вспоминать родные края.

— У нас так все честь по чести. У нас, мил человек, такое дело: много комаров, — готовь коробов, это по ягоду, значит, иди; много мошек — готовь лукошек: по грибы собирайся. А тут черт те что. И грибы и ягоды все об одну пору. Чистая чехарда.

Мы ходили до тех пор, пока не начинал опускаться туман, поглощая остатки света, непроницаемый и белесый.

— Вот, мил человек, назавтра и грибной кашкой побалуемся. Все не овес.

Питались мы из одного котла, и Николай Григорьевич, помнивший еще терминологию первых лет советской власти, называл это колпитом. Колпит обходился по рублю в сутки на брата, но Лесков платил только полтинник, потому что завтракал и ужинал отдельно. У него была собственная двустволка отличного боя, и в нашей палатке довольно часто гудел собственный Николая Николаевича примус, и пахло тушеной уткой.

Николай Григорьевич тоже почти каждый вечер ходил с ружьем в тундру. Но то ли ему просто не везло, то ли он был плохим охотником, только почти всегда он возвращался с пустым ягдташем и без нескольких патронов, которые, как и продукты, подходили к концу.

— Катя! — еще издалека кричал Боровиков. — Суп с утками завтра сваришь, сегодня не надо.

— Зачем зря болтаешь… Нос все равно не чешется, — отвечала тетя Катя.

По ненецкой примете, у кого чешется нос, тот скоро будет есть мясо или рыбу.

Лишь один раз на моей памяти Николай Григорьевич вернулся с охоты не пустой. Правда, в ягдташе лежала единственная утка, но вид у Боровикова был такой, будто он действительно император всея Руси Николай Первый. Утку зажарили. Разделили всем поровну, и каждому досталось по маленькому кусочку. Николай Григорьевич предложил долю и Лескову, но тот отказался.

— Дело хозяйское, — не обиделся мастер.

Чем глубже надвигалась осень, тем меньше оставалось в тундре пернатых. Раньше на отлогом песчаном берегу маленькой речки виднелись трехпалые следы птичьих лап, слышался в тишине шелест крыльев. Сейчас не было ни шелеста, ни следов. Осенний отлет заканчивался, и в тундре остались лишь случайно отбившиеся от стай птицы. Даже Лесков стал возвращаться с охоты хмурый, и в нашей палатке все реже пахло жареной уткой.

Иногда он брал с собой памятную шашку тола и свернутый жгутом кусок бикфордова шнура.

Я ждал, что он принесет сырка или муксуна, или, на худой конец, щуку. Но проходили дни, а в рационе Николая Николаевича рыба не появлялась.

В день, о котором пойдет речь, бригада отдыхала, и Лесков, вскинув за плечо двустволку, пошел с утра далеко, по руслу речки. Ближе, по его словам, Боровиков распугал последнюю птицу. Возвратился поммастера поздно вечером, когда мы, забравшись от холода в кухонную палатку, ели все ту же осточертевшую геркулесовую кашу.

— Как делишки, Николай Николаевич? — добродушно осведомился Боровиков.

— Дела, как сажа бела, — ответил помощник мастера.

— Тогда с нами ужинать. Катя сегодня кашу из конской крупы сварила. Для разнообразия.

Но Лесков по обыкновению отказался, разжег примус и начал готовить чай. Он заваривал его раз в неделю: высыпал всю пачку в пол-литровую консервную банку, заливал крутым кипятком, потом процеживал и пил без сахара маленькими глотками. Остальные шесть дней в дело шел уже использованный чай, он снова заваривался, сцеживался и с каждым разом становился все безвкуснее и реже. На седьмой день Николай Николаевич доставал из чемодана новую пачку.

Под утро нас разбудила шумная возня в палатке: злое урчанье Ваньки и яростный голос Лескова:

— Отдай, сволочь, а то убью! Отдай!

Нутро нашего жилья осветилось бледным светом нарождающегося утра — открылся полог. Голоса стали тише, удалились и теперь доносились то с одной стороны, то с другой.

— Что там случилось? — спросонья не разобрав, в чем дело, пробормотал Николай Григорьевич и, наспех накинув на плечи полушубок, вышел из палатки.

И тотчас я услышал его веселый, раскатистый смех. Потом во всю мочь захохотал Саня.

— Ой, уморил, стервец, ой, уморил!

Я представил себе, как он хватается сейчас длинными руками за живот и, хохоча, показывает бледные цинготные десны.

Я не выдержал искушения и тоже вылез из спального мешка.

Вокруг волокуши с завидным проворством бегал Ванька с общипанной уткой в зубах, а за ним вдогонку носился рассвирепевший Николай Николаевич, в нижнем белье, сапогах и шапке-кубанке. Он был настолько поглощен погоней, что не заметил, как опустели палатки и число зрителей достигло максимального в наших условиях количества.

— Я тебе, сволочь, покажу, как уток красть! — кричал Лесков.

Его душила черная злость, он задыхался, тогда как Ванька не показывал и признаков утомления. Когда ему удавалось отбежать на безопасное расстояние, он останавливался и успевал отхватить от злополучной утки добрый кус.

— Скачет баба передом, а дело идет своим чередом, — съязвил Николай Иванович, скрывая в усах улыбку.

— Давай, давай, Иван, чего теряться! — подзуживал Саня. Согнувшись и упершись ладонями в колени, он вертел длинной шеей, боясь пропустить хотя бы одно движение собаки.

Кто знает, чем бы окончился этот поединок, если бы Николай Григорьевич не поймал Ваньку и не взял его на руки. Утка упала наземь, а пес, облизываясь, пытался вырваться, чтобы закончить завтрак.

Тяжело дыша, Лесков подошел и тупо уставился на собаку:

— Все равно убью!..

— Ну, положим, не убьете, руки коротки! — не скрывая насмешки, процедил Ирек, почему-то переходя на вы.

— Это я-то, собачку? — нагло осклабился Николай Николаевич.

— Вы-то, а то кто же!

— Я-то?

— Вы-то!

Легким движением руки Лесков надвинул на лоб кубанку.

— Да будет вам из-за паршивого изглодыша спор подымать, — примирительно сказал Николай Иванович.

— Правильно! Поругались и довольно, — подхватил Боровиков. — А Николаю Николаевичу так скажу: как только добудем птицу, сразу ж и отдадим.

— От вас дождешься, — скривился Лесков, внезапно успокаиваясь. — Охотнички…

Облизывая сухие губы и подергивая щекою, он быстро пошел в палатку, так и не взглянув на валявшуюся на земле утку.

Николай Григорьевич отозвал в сторону Игоря.

— Ты за Ванькой, между прочим, присматривай. Как бы и в самом деле не того… — И он кивнул в сторону Лескова.

6

Послышался глухой гул, и в пасмурном небе появилась точка. Точка летела прямо на нас, быстро увеличивалась в размерах и вскоре превратилась в самолет, который, не разворачиваясь, спланировал на озеро.

Пилот, наверное, очень спешил, потому что даже не подрулил к берегу, а вышел на крыло и крикнул:

— Забирайте продукты, быстро!

Николай Григорьевич, торопясь, подплыл на резиновой лодке и принял ящик.

— И вот еще, по спецзаказу. — Пилот протянул бутылку спирта.

Спирт заказал Николай Николаевич.

У этого человека была редкая способность быстро приходить в обычное, ровное состояние будто ничего не случилось. После истории с уткой он ни разу не вспомнил о своей угрозе расправиться с Ванькой и даже подкармливал не помнящего зла пса расколотыми пополам кусочками сахара.

По случаю получения продуктов тетя Катя состряпала царский ужин.

— Николай Николаевич, к нам закусить! — как обычно, позвал Боровиков.

— Закусить — это можно… — неожиданно согласился Лесков и нетвердым шагом вошел в палатку.

Он отбросил ногой сидевшего на дороге Ваньку и грузно, всей тяжестью, плюхнулся на табуретку. В палатке отчетливо запахло винным перегаром.

— Чем вас тут самоедка кормит? — поинтересовался Лесков и небрежно ткнул вилкой в кружочки колбасы на тарелке. — Му-рра… — констатировал он и обвел всех мутным взглядом. — Эрзац кругом… Колбаса — эр-зац… Масло — эр-зац… Хлеб, думаете, ржаной? Двадцать процентов кукурузы и пятнадцать процентов овса… Хотя вы овес любите…

— Хлеб, действительно, того… черствый, а колбаса как раз вкусная, — не согласился Ирек.

— Тебе все вкусное… Ты — татарчонок. Ты конину жрать можешь, а я не могу… Хотя тоже кушал. — Он задумался. — Измельчал народ, измельчал… На севере, правда, еще остался кое-где, бродят еще. Вот это люди! Не то, что вы…

С непостоянством пьяного человека он быстро забывал, о чем начинал говорить, и, не закончив, перескакивал на другое.

— Вот ты… — Он уставился на меня ничего не выражающими водянистыми глазами. — Вот ты, говорю, все пишешь что-то втихомолку, как человек в футляре. А зачем пишешь — неизвестно… Скажи, почему так получается? Вот мой батька семьдесят пять целковых зарабатывал, а за четвертную корову можно было купить. Ко-ро-ву! — Лесков поднял кверху палец. — А мне на корову надо целый год работать…

— Корова-то у тебя, выходит, золотая! — усмехнулся Николай Григорьевич.

— Што, што? — не понял Лесков.

— Золотая, говорю, коровка получается. Двадцать четыре тысячи по твоим расчетам стоит. На старые деньги.

— Ишь ты, грамотей, — Николай Николаевич прищурил один глаз и посмотрел на мастера. — Ты б лучше пол для палаток с начальства стребовал, а то живем, как последние скоты.

— Каждый живет как может, ты — как скот, мы — как люди, — усмехнулся Ирек.

Лесков медленно повернул к нему голову:

— Шо, шо? — Пьяный он соображал довольно туго.

— Послушай, Николай Николаевич, отчего это ты такой злой на мир? — спросил Боровиков.

— А чего доброго в твоем мире, а?

— В моем много доброго, это в твоем мало.

Лесков нехорошо усмехнулся.

— Много! Ожидай!.. Разве есть на свете справедливость! — крикнул он вдруг и распахнул рывком полушубок. — Вот в двадцать девятом явился к нам на хутор такой обормот, у нас лета два работал, ни кола ни двора за душой, грош в кармане — вошь на аркане, — раскулачивать, значит. Экс-про-при-ировать экс-про-приаторов! — Лесков сделал паузу, ожидая, какое это произведет впечатление. — А у нас все своими руками нажито… Вот этими! — Он поднял кверху руки, как проповедник. Руки были жилистые, потные и чуть-чуть дрожали. — Я за берданку и в него — бах, бах… Наповал. А сам на коня да в степь, да в степь…

Он замолк, тяжело дыша, словно не тридцать лет назад, а только что удирал, скакал верхом без памяти по степи.

— Теперь понятно… — не скрывая неприязни, сказал Ирек.

— Чего тебе понятно? — опять прищурился Николай Николаевич.

— Не чего, а что… Понятно, почему ты такой злой на мир. — Ирек встал из-за стола. — Пошли, Ванька!

— Я твоего Ваньку убью, как куропатку. Чик! — Лесков сделал вид, будто целится в собаку. — Сказал убью, значит, убью.

— А зачем ее убивать, тварь божию? Небось, тоже жить хочет, — сказал Николай Иванович. Он распарился от сытного ужина и четырех кружек чаю и был настроен добродушно.

Лесков вскочил с табуретки.

— А мой батька, думаешь, не хотел жить? И брат старшой Степан тоже не хотел? А вот не дали!..

— Ладно, Николай Николаевич, биографию свою в другом месте будешь рассказывать. Иди-ка спать, — сказал мастер.

— А может быть, я еще не на-ве-се-лил-ся? — с пьяным кокетством заявил Лесков.

— Ну, веселись, веселись, если тебе весело. Только чтоб завтра на работе был, как часы.

Вместе с нами Лесков забрался в палатку, но спать не стал, немного покопался в своих вещах и вышел, пошатываясь. И сразу же послышалась его всегдашняя песня. Пел он с надрывом, с пьяной слезой, как цыгане в плохом кинофильме.

Будь проклята ты, Колыма,

Что названа дивной планетой,

Сойдешь поневоле с ума.

Отсюда возврата уж нету.

Я знаю, меня ты не ждешь

И писем моих не читаешь.

Встречать ты меня не придешь,

О смерти моей не узнаешь…

— Развеселился… весельчак-щекотунчик, — усмехнулся Боровиков, прислушиваясь.

Мы уже поговорили вдосталь и начали засыпать, когда снаружи послышался осторожный шепот Ирека:

— Николай Григорьевич, а Николай Григорьевич, вы спите?

— Нет, а что?

— Ванька у вас?

— Нету… Он же с тобой пошел.

— А Николай Второй?

— Смотался куда-то. Недавно песни пел.

— Не могу нигде Ваньку найти.

— Да ну, поищи лучше… Может, к Вале забрался?

— Спрашивал, говорит, нету.

Мы наскоро оделись и вышли в ночь. Над тундрой висела бледная, размытая с одного боку луна. Ее слабое отражение дрожало в черной воде озера, но на него поминутно накатывались быстрые облака, и оно гасло. По-разбойничьи посвистывал ветер. У берега монотонно плескалась мелкая холодная волна.

— Ванька! Ванька! Ванька! — сначала тихо, потом все громче поманил Николай Григорьевич.

Никто не откликнулся, только в Валиной палатке зажегся свет. Намокший брезент был прозрачным, и палатка напоминала большой тусклый фонарь.

— Еще этого пьяного нет на месте! Николай Николаевич! — Приставив ко рту сложенные рупором руки, позвал мастер.

В ответ лишь слабо вскрикнул лебедь, заночевавший в зарослях тальника.

Вышел Саня в неизменной засаленной телогрейке и кепке с пуговкой. Вытянув, словно гусь, голову, он стал вглядываться в темноту.

— Вот теперь и маракуй, что к чему! — выразил он свое отношение к происходящему.

— Ни-ко-лай Ни-ко-ла-евич!

— Ванька! Ванька! Ванька!

— Лес-ко-ов! Где-е ты?

Не знаю, почему, но мной овладело чувство тревоги, сначала неясное, потом все более отчетливое. Может быть, в этом была виновата ночь, свист ветра в кустах, сознание, что кругом, на сотни верст, лежит глухая, чавкающая под ногами тундра… — И тут я вспомнил: тол!

Еще никому не говоря ни слова, я вернулся в палатку и наощупь проверил висевший над койкой Николая Николаевича мешок с боеприпасами: ни жестянки, где хранилась шашка тола, ни бикфордова шнура там не было. Сразу вспомнились геофизики, случайно услышанный разговор Лескова и Миши… слова Сергея Сергеича: «С толом, брат, шутки плохи — шандарахнет, и все!»

Волнуясь все больше, я выбежал из палатки.

— Николай Григорьевич! Жестянки с толом на месте нету!

И вдруг мы услышали резкий, как бы вырвавшийся на секунду, но сразу же смолкший, крик. Именно так кричал Ванька, когда ему удавалось на миг освободить свои челюсти от цепкой руки Лескова. Луна зашла за тучу, в темноте отчетливо вспыхнул голубоватый огонек зажигалки и вслед за ним маленький фейерверк желтых искр.

— Бикфордов шнур!.. — ахнул мастер. — Вот гадина!

Отчаянный визг собаки и пьяный, блаженный, захлебывающийся от восторга голос Лескова слились в одно.

— Я ж говорил, что убью Ваньку, как куропатку!

Он, наверное, привязал собаку, потому что огонек ошалело метался туда-сюда на одном месте.

Мы все бросились к нему одновременно, даже тетя Катя, даже Николай Иванович, неуклюже переваливаясь с боку на бок. Вперед вырвался Ирек, но Николай Григорьевич крикнул резко:

— Стой! Да стой же, говорят тебе!

Мы нерешительно замедлили шаг, а Боровиков побежал дальше. Сквозь шум ветра было слышно, как с трудом, тяжело вытаскивал он сапоги из размокшего от дождей болота.

«Успеет или не успеет?» Никто не знал, какой длины был привязан к заряду бикфордов шнур. Я мысленно начал счет секундам. Одна, две, три, четыре, пять… Уже сгорело пять сантиметров шнура, по сантиметру в секунду. Семь… Десять… Пятнадцать… Кажется, что в куске было сантиметров тридцать, не больше.

— Куда прешься, черт! Подорваться хочешь? — крикнул из темноты Лесков.

На фоне черных, сливающихся с небом кочек виднелся только огонек и бегущий ему навстречу расплывчатый силуэт человека. Двадцать четыре… Двадцать пять… Двадцать шесть… «Только тридцать сантиметров», — снова ударила в голову мысль, но в этот миг брызжущий искрами огонек резко взмыл кверху и, описав дугу, упал в темноту.

Вскоре мы стояли возле Николая Григорьевича и невредимого Ваньки. Пес все еще жалобно визжал, бока его раздувались.

— Испугался, Иван… Испугался, хороший барбос, — жалобным голосом утешала собаку Валя.

— В самый раз… подоспел, — выдохнул Николай Григорьевич.

— Риск, однако, мил человек, большой был, — не то одобрительно, не то осуждающе заметил Николай Иванович.

— А ну-ка, Иван, покажи, какой тебе подарок навесили!

Боровиков поднял Ваньку и отвязал у него из-под брюха похожую на толстую свечу шашку тола.

— Чесануло б, — будь здоров! — с соответствующим прибавлением высказался Саня.

— Ай-ай, какой нехороший человек Николай Николаевич! — покачала головой тетя Катя.

— Где ж Лесков? — спохватился мастер.

— Тут, тут Лесков… А что надо?

Тяжело ступая, Николай Второй шел в нашу сторону, но шагах в десяти остановился. Валя принесла из палатки «летучую мышь», и бледный свет фонаря упал на его наглое, без кровинки лицо с подергивающейся щекой.

— Подойди ближе, Николай Николаевич, разговор есть, — с трудом сдерживаясь, промолвил мастер.

— Ты не стесняйся, шуруй в круг! — предложил Саня не предвещавшим ничего хорошего фальцетом.

— Боится, однако… герой! — с издевкой бросил Ирек.

Лесков рванулся.

— Кто, я боюсь? Может, тебя, щенка, боюсь?

Его рука, дрожа, потянулась к голенищу.

— Спокойно, спокойно, Николай Николаевич… — Боровиков быстро вышел вперед, заслоняя Ирека. — Мы поговорить с тобой хотим, а ты сразу за игрушку… Нехорошо.

— Пусти с дороги! — прохрипел Лесков, угрожающе поднимая руку. — Пусти!

Кто знает, чем бы все это окончилось, если б с диким криком: «Ах ты, сука продажная!» не бросился на Лескова Саня. Он схватил его за руку, рванул на себя, и нож, блеснув в свете фонаря, шлепнулся на землю.

— Ты думаешь, один в лагерях приемам учился? — От напряжения Саня задыхался и хватал ртом воздух. — Тут поученей тебя в этом деле есть. Понял?

Николай Николаевич не ответил. Он стоял, сипло дыша, без шапки, взлохмаченный, со стиснутыми бескровными губами.

Я смотрел на этого человека и старался объяснить его поведение. Что ему надо было, чего он хотел? Признаюсь, я не мог понять сначала, что побудило его выбрать именно этот способ отделаться от собаки. Ведь при желании он мог задушить ее, утопить в озере или пристрелить на охоте, да еще сказать, что это вышло совершенно случайно и во всем виноват сам Ванька.

И вдруг меня осенило. Не Ваньке, а этим людям мстил Лесков, мстил за добрые чувства к безродной собаке, которые делали благороднее пучеглазого, вечно сквернословящего Саню, щедрее расчетливого Николая Ивановича и ласковее безулыбчивую повариху тетю Катю. Ему во что бы то ни стало хотелось поиздеваться над ними, посмотреть, как в минуту опасности они разбегутся, рассыплются в стороны, словно горох по тарелке. Всем своим существом он мечтал унизить их, чтобы потом объявить во всеуслышание, нет, даже молча, — насмешливым, снисходительным видом показать, что все они ничуть не лучше его, что все, как и он, дрянь, зола, не стоящая внимания…

— Что ж, сейчас будем разговаривать или утром? — спросил Николай Григорьевич.

Лесков молчал, словно речь шла о ком-то другом.

— Да чего там тянуть до завтра, — кипятился Ирек.

— А ты что скажешь, Николай Иванович?

Мне вспомнились первые дни нашего знакомства, старый безбородый Потап, поселок на берегу губы… Точно так же Николай Григорьевич спрашивал у всех, покупать или не покупать Ваньку.

— Добро, будем решать сейчас.

— Самосуд думаете устроить? — почти не раскрывая рта, словно чревовещатель, спросил Лесков, и его худое, заросшее щетиной лицо застыло в презрительной улыбке.

— Ну, зачем же самосуд? — с деланным равнодушием возразил мастер. — Разговор. Мужской.

— Просто приятное собеседование, — вежливо добавил Ирек.

— А может, я не пожелаю с таким падлом разговаривать?

— Ничего, пожелаешь. — Боровиков сжал кулаки. — А за падло еще ответишь!

— Ну как ты не пожелаешь, Николай Николаевич? — будто искренне удивляясь, спросил Ирек. — Посмотри-ка вокруг… Ну подними свои бесстыжие глаза. Не стесняйся…

Лесков оглянулся. Он исподлобья посмотрел на улыбающегося одними губами Ирека, на стоящего рядом Боровикова, на Валю, потом повернулся всем корпусом и увидел осуждающее лицо тети Кати, увидел меня, усатого Николая Ивановича, все еще не отдышавшегося Саню. Хмель постепенно сходил с него, и в глазах, до этого смотревших мутно и тупо, появился осмысленный и наглый блеск.

— Ладно, валяйте свой разговор. Только скорей. Спать охота. — Лесков неестественно и громко зевнул.

— Ничего, потерпишь… В столовку пойдем, что ли? — спросил Николай Григорьевич.

Делая вид, что ничего особенного не происходит, Лесков лениво, вразвалочку, зашагал к кухонной палатке, но вдруг обернулся и крикнул на истерически-высокой ноте;

— А ежели не пойду, что тогда?!

— Не дури, не дури, Николай Николаевич. — Мастер даже не повысил голоса. — Топай!

И Лесков пошел. В палатке он хотел усесться на свое обычное место с краю, но не успел, остановил Боровиков.

— Ты уж не обессудь, постоять придется. Такой порядок.

— Как на суде, — скривил губы Лесков, однако не сел, а лишь облокотился о стол худыми черными руками.

— Хотя бы и так… Ну, товарищи, что будем делать с Лесковым? — Николай Григорьевич помолчал. — Могу решить собственной властью, но не хочу. Лучше посоветоваться.

— А что ты можешь? Подумаешь, начальник нашелся! — Лесков презрительно пожал плечами.

— Кое-что могу, Николай Николаевич. Отстранить от работы. В Салехард отправить…

— Правильно! Выгнать его из отряда, и баста! — хлопнул кулаком по столу Ирек.

— Законно! — выкрикнул Саня. — Чтоб воздух не портил…

— А что я сделал? Что сделал? — взорвался Лесков. — От паршивой собаки хотел отделаться… Так что, за это — судить? С должности увольнять?!

— Не в собаке, Николай Николаевич, дело. В душу ты нам наплевал, вот что, — медленно и тихо сказал мастер. — И растер сапогом… Вот гляжу я на тебя и диву даюсь. Взрослый человек, вроде б на нашей советской земле вырос, на советских хлебах.

— Да что ты мне свои «советы» в нос тычешь! — перебил Лесков. — Что мне она дала, эта советская власть? — Он вытянул голову вперед, как индюк. — Кукиш, и тот без масла! Масло за границу, а доярке шиш под спидницу. Под немцем и то вольготней жилось… Коня, коровенку дали…

— Под немцем тебе добро жилося?! — Обычно добродушные, с хитринкой в зрачках глаза Николая Ивановича округлились и стали злыми. — А мне немцы не корову, а во что дали. Гляди, Николай Николаевич! — Трясущимися руками он стащил с себя полушубок и, заголив рубаху, повернулся к Лескову. Несколько багровых глубоких рубцов крест-накрест пересекали спину. — Калеными прутами стегали. Из печки! Бачишь, Николай Николаевич?

— Ну, бачу… А дальше что? — нагло уставился в него Лесков.

— И паскуда ж ты, мил человек, — покачал головой Николай Иванович. — За твои слова, знаешь, что тебе б надобно?.. — Он поднял на Лескова глаза и долго рассматривал его как бы со стороны.

— Ну, что? Что надо? Интересуюсь, — не выдержал Николай Николаевич.

— Разложить тебя надобно на этой скамейке да выхвостить по заднице.

— Это как выхвостить, не пойму что-то? — заинтересовалась тетя Катя.

— Ну, высечь, выпороть, — пояснил Николай Григорьевич.

— Вот это да! — схватился за бока Саня. — Вот это надумал, елки-палки!

— А ведь и верно, идея! — Ирек посмотрел на мастера, и в его черносмородинных глазах забегали веселые чертики. — Женщины выйдут…

— Чего им выходить, пущай смотрют! — выдавил сквозь смех Саня.

— Значит, ты за. А Валя что скажет?

Валя покраснела и наклонила голову.

— Ясно…

— Ты еще Ваньку, Николай Григорьевич, Ваньку спроси. — Саня не находил места от распиравшего его восторга. — Что Иван скажет!

Услышав свое имя, пес тихо и жалобно заскулил во сне.

— Слышь, Иван тож голосует! — выпалил Саня.

— А что ненцы бы сделали, Катя? — спросил Николай Григорьевич.

— У нас плохих людей не жалеют…

— Понятно, Катя… Да, сходи-ка пока приготовь продукты для Николая Николаевича.

Боровиков задумался, потом круто махнул рукой. Как и тогда, при покупке Ваньки, он, по праву старшего, принял решение.

— Что ж, Николай Николаевич… Раз народ просит, надо уважить… Снимай штаны!

Лесков глупо и деланно расхохотался.

— Серьезно говорю, снимай штаны, Николай Николаевич. Пороть будем… Еще скажи спасибо, что времена к лучшему изменились. Случись такое году в тридцать седьмом, да и позднее несколько, быть бы тебе врагом народа, как пить дать. А так жить будешь. Но выпороть придется… Тебе ж на пользу, может, поумнеешь. — Николай Григорьевич расстегнул ватник и снял широкий армейский ремень.

Только сейчас Лесков понял, что с ним не шутят, что все происходит не в дурном сне, а наяву.

— Да вы что, ребята, спятили, что ли? — Он попытался заискивающе улыбнуться, но улыбки не получилось.

— Сымай штаны, сука продажная! — во весь голос гаркнул Саня. — А то сами сымем!

— Валя, выйди, — сказал мастер.

Через несколько минут экзекуция окончилась, и Николай Николаевич, красный, с потным лицом и вылезшими на лоб глазами, жалкий в своей бессильной злобе и унижении, натянул штаны.

— А за это вы ответите, ох и ответите, — дрожащим фальцетом повторял Лесков.

— Да будет тебе, не стращай, — вяло отмахнулся от него Боровиков. — А теперь уходи. Возьми продукты, брезент, что на волокуше, и катись. Чтоб духу твоего в лагере не было! Живи один… Самолет будет — улетишь. Все. Иди.

— Сейчас? — угрюмо спросил Лесков. Голос у него был глухой и сиплый.

— Сейчас.

— Зыку чтось у поммастера не стало… Охрип с перепугу, — будто сочувствуя, сказал Николай Иванович.

— Заткни зевало! — огрызнулся Лесков.

Он, пожалуй, был рад, что уходит от людей, от позора. Полушубок никак не надевался в рукава, Николай Николаевич выругался и накинул его на плечи. В палатке наспех запихал в рюкзак продукты, положенные Катей на раскладушку, вытащил чемодан, скатал спальный мешок.

— Примус не забудь, а то на чем утки жарить будешь, — крикнул вдогонку Ирек.

Мы смотрели Лескову вслед. День уже занимался, и на востоке обозначилась длинная, цвета брусники полоса. Лесков шел прямо на нее.

— Подале чтось двигает. От стыда должно… — подумал вслух Николай Иванович.

— Еще спикирует… — неуверенно сказал Саня.

Боровиков покачал головой.

— Ну, куда он убежит от людей, куда спрячется! Не выдюжить тут одному, хочешь не хочешь, а надо идти к людям.

— И то верно, — согласился Николай Иванович.

…Взобравшись на небольшую гривку, Лесков повернулся лицом к лагерю и молча погрозил кулаком.

Ночь прошла тревожно. Я несколько раз просыпался и слышал, как ворочался на своей раскладушке мастер.

Было уже светло. На разные голоса выл и свистел ветер, стараясь сорвать с места палатку и бросить ее в тундру. Все дрожало — надутые щеки утеплителя, ящик из-под взрывчатки, заменявший нам стол, «летучая мышь» на нем. Кто-то из нас плохо застегнул полог, и он звонко стрелял, мотаясь туда и обратно. Когда он открывался, я видел багровый, приплюснутый круг солнца за дымчатой тучей и дрожащую, малинового цвета дорожку через все озеро. Дорожка очень быстро померкла, и по брезенту палатки ударил порывистый дождь-косохлест.

Николай Григорьевич сидел на постели, поставив босые, неестественно белые ноги на голенища сапог.

— Погодка, как по заказу. — Он пятерней нехотя почесал взлохмаченную шевелюру.

На кухне уже гремела посудой тетя Катя, слышалась ее непонятная монотонная песня: «а-а-а… на-на-на… а-а-а…»

— Кать, а Кать, — позвал Боровиков. — Как там Николай Второй, не видишь?

— Почему не вижу? Палатку поставил… Выходил раз. Опять зашел.

— Костер не разводил?

— А на что ему костер. У него примус.

— Керосин будет экономить.

Я вышел из палатки. Вода в озере бурлила. Волны догоняли одна другую, шурша ударялись о мягкий торфяной берег, и все это сливалось с шумом ветра в общий грозный и однообразный гул.

— Зима скоро ляжет, — сказала тетя Катя. — Видишь, лиственница поседела.

На единственной лиственнице, которая росла вблизи лагеря, за эту ночь заметно прибавилось белых иголок, поседели и листочки березки, и все это торопливо и как-то сразу.

Над пологой гривкой, сбоку от озера, виднелась маленькая палатка, нечто вроде сделанного наспех шатра, обращенного к нам входом.

Николай Григорьевич усмехнулся:

— А особнячок-то того дождем покрыт, ветром огорожен.

— Помокнет сволочь! — обрадованно крикнул Саня.

— Ты в его сторону не смотри, не показывай виду.

Прибежала Валя.

— На три дня вперед дождь обещают. Температура три — семь градусов тепла. Ветер северо-восточный, порывистый.

— Ничего себе прогнозик, — зябко потер руки Ирек.

— Проберет Николая Второго по самые пятки. Законно.

— А что ему, лежи в палатке да чешись, — сказала тетя Катя. — Работать не надо.

— Без работы кони дохнут, — усмехнулся Николай Иванович. — Правда, Катерина?

— Это от работы, — рассмеялась повариха. — Путаешь ты что-то.

— Да хватит вам о Лескове, нашли о чем разговаривать, — сказал мастер. — Потопали на буровую.

Первый день Николай Николаевич вел себя с вызывающим безразличием. Он, конечно, знал, что за ним наблюдают, а поэтому в нашу сторону не смотрел, ходил вразвалочку, лениво, будто ему очень хорошо одному, и даже пел. Песня была чуть слышна, все та (же невеселая песня уголовников.

Я знаю тот Ванинский порт

И дым пароходов угрюмый.

Как шли мы по трапу на борт,

В холодные мрачные трюмы.

— Веселится Николай Второй, елки-палки! — сказал Саня.

Николай Иванович глянул в сторону шатра:

— От безделья и пес на ветер взлаивает. Так-то, мил человек.

На следующее утро палатка исчезла. Наверное, у Лескова был расчет, что мастер забеспокоится, как-никак на его ответственности все люди в бригаде. Николай Григорьевич действительно разволновался малость, оглядел горизонт, понюхал воздух — не тянет ли откуда дымом костра.

— Еще попрется куда сдуру… Я, пожалуй, схожу посмотрю…

Пошел он с ружьем, будто охотиться, но не выстрелил ни разу и, воротясь, объявил с удовлетворением:

— Тут стервец, за гривкой прячется. В ложку… Стоит, руки в карманы, и в нашу сторону смотрит. Скучный.

Так минуло четыре дня. Все это время небо туманилось серыми обложными тучами и шел мокрый, противный дождь, который сибиряки называют бусом.

— Настойчивая погодка, — говорил Николай Иванович, глядя на небо.

Дождь пробивал до костей, и буровики, намаявшись у вышки, забирались в палатку и грелись чаем. Разговор нет-нет да и возвращался к Лескову.

— Слышь-ка, Николай Второй и на охоту перестал ходить, без уток обходится, — с соответствующими добавлениями сказал Саня.

— Должно патроны, мил человек, жалеет.

Ирек рассмеялся.

— Себя он, Николай Иванович, жалеет. Он отойдет от озера, а вдруг самолет. Что тогда? Второго ждать?

В назначенный день самолет не прилетел. Валя принесла новый прогноз, и опять синоптики предсказывали дожди и туманы.

Николай Николаевич не выдержал и перенес свой шатер на старое место, поближе к озеру.

За неотложными делами мы постепенно начали забывать о Лескове, было не до него: надвигалась зима, а предстояло еще закончить скважину, снять оборудование и переставить на тракторах гусеницы с обычных на более широкие — без этого по размокшей тундре не вернуться на базу, в маленький поселок на берегу Обской губы.

Но Лесков все же напомнил о себе. Случилось это, кажется, в седьмую или восьмую ночь. Ночь выдалась холодная. Легкий, сизый туман висел над озером, и через просветы в тучах то выглядывала, то пряталась луна. Ветер стих, и снова стало слышно далеко.

Помню, что я проснулся от ощущения, будто кто-то возится у полога палатки.

— Это ты, Ванька? — спросил я спросонья.

Послышалось сиплое человеческое дыхание, тяжелые осторожные шаги, чавканье болота, когда из него вытаскивают ноги. Я лежал, широко раскрыв глаза, не зная, что делать, будить Николая Григорьевича или нет.

Шаги торопливо удалялись. Я приподнял полог палатки и увидел Лескова. Он быстро шел в сторону своего жилья, ссутулившись и вобрав голову в плечи.

Что привело его в лагерь тайком, ночью — страх одиночества? Желание напакостить, отомстить?

Как это часто бывает в тундре, самолет прилетел неожиданно. У нас еще моросил дождь, а в Салехарде, наверное, развиднелось, и пилот получил «добро».

— Эй! — во весь голос крикнул Саня. — Глядите! Да не на небо, елки-палки, на Николая Второго!

Лесков выскочил из своего особняка и, задрав голову, стал смотреть в ту сторону, откуда доносился едва слышный покуда гул. На фоне мутного, холодного неба четко вырисовывалась его растерянная фигура в расхристанном кожухе и напяленной наспех кубанке.

Наверно, все свои пожитки он складывал каждое утро: скатывал и увязывал спальный мешок, выливал из примуса керосин в канистру, заворачивал в тряпку и совал в рюкзак вместе с котелком, чайником и миской. А потом тупо ждал много часов, не рискуя поставить на огонь обед, пока солнце не поворачивало на вечер и не становилось ясно, что самолет не прилетит и сегодня. И так каждое утро, одиннадцать дней подряд.

Очевидно, и нынче у него тоже все было подготовлено загодя, быть может, с серого рассвета, потому что, едва нырнув в палатку, он сразу же вылез оттуда с вещами.

Сначала он шел, правда, торопясь, но все же шел, соблюдал фасон, тяжело и неровно, с гороподобным рюкзаком и чемоданом, потом не выдержал и, размахивая свободной рукой, ошалело, неуклюже побежал к озеру, куда уже, свистя выпущенными тормозными щитками, быстро опускался самолет.

ПОВЕСТЬ О ЗАБЫТОМ МУЗЫКАНТЕ

Триптих

Сердце, открытое людям

Однажды летом, когда я закончил восьмой класс школы, мы с мамой первый раз поехали в Ленинград. Впервые после нашего деревянного одноэтажного городка я попал в огромный каменный лабиринт с каналами, дугами мостов, памятниками и дворцами. У нас было мало денег и поэтому очень немного времени, и мы, чтобы успеть все посмотреть, с утра и до вечера, до белых, прозрачных ночей, ходили по музеям, соборам, садам и паркам.

Так мы попали в строгое здание архитектора Росси, в бесконечные залы, населенные картинами великих русских мастеров. Ошалелые и усталые от впечатлений, мы добрались наконец до репинского зала — до грандиозного «Государственного совета», «Бурлаков на Волге» и «Запорожцев», которые, хохоча, писали ответ турецкому султану.

«Запорожцы» занимали целую стену. Когда мы стояли перед этой картиной, мама сказала шепотом:

— Видишь, справа. Казак в барашковой шапке и красном жупане. Репин рисовал его с Александра Ивановича Рубца. А могила Рубца — напротив нашего дома в ограде Вознесенской церкви.

Помню, меня поразило тогда, что на такой знаменитой картине (в ту пору я увлекался собиранием открыток и немного понимал, что к чему) нарисован человек, которого знали в нашей семье и который жил в маленьком, мало кому известном городке, лежавшем на окраине Брянских лесов, воспетых писателем Загоскиным.

Воротясь из Ленинграда домой, в Стародуб, я пошел на цвинтарь, — так в наших краях называют место между церковью и оградой. Там, под старыми кленами, высился черный мраморный памятник, могильный холмик, а на нем плита с надписью: «Профессор Петербургской консерватории Александр Иванович Рубец. 1837–1913».

Я тут же подсчитал, что маминому знакомому было семьдесят шесть лет, когда он умер. Это мне показалось слишком долгим. В то время мне шел шестнадцатый год, и я считал, что жизнь уже в основном прожита.

Я немного постоял над могилой Запорожца. Был разгар лета. На цвинтаре пахло мятой. Неторопливо и гулко били колокола с высокой островерхой звонницы.

Дома, среди старых комплектов «Нивы» и сборников «Знание», я нашел небольшую книжицу в переплете цвета тусклой синьки. Она называлась «Предания, легенды и сказания стародубской седой старины». Ее написал Рубец по воспоминаниям старенькой няни Варвары. Как и у Пушкина, у него была своя Арина Радионовна, которой он обязан трогательной и вечной любовью к народным сказам и народным песням.

Сейчас, вспоминая об этих далеких днях, я не могу отделаться от чувства обиды и досады на самого себя за то, что упустил время и ничего не расспросил тогда о Рубце. В те годы в нашем городе еще жило немало людей, хорошо помнивших этого человека с густыми запорожскими усами. Помнивших, как он ездил в пролетке по пыльным улицам с одноглазым слугой Трофимом, и досужие остряки шутили, что у лошади было два глаза, у слуги — один, у Рубца — вроде бы и ни одного: последние восемнадцать лет жизни Александр Иванович ничего не видел.

Только сейчас я узнал, что в нашей школе имени Калинина долго лежали сваленные в кучу ноты и книги Рубца, среди которых были и его собственные сочинения — прелюдии, увертюры на украинские темы, романсы и великое множество учебников. По ним в течение полувека преподавали нотную грамоту во всех музыкальных заведениях России. Не знал я и того, что многие песни, которые в годы моей юности пели по вечерам стародубские парни и девки, были записаны Рубцом в наших селах, а после, трансформировавшись в его поэтическом сознании, снова вернулись в народ, чтоб никогда больше не быть забытыми и не исчезнуть бесследно.

Понадобилось несколько лет поисков, чтобы собрать малую толику сведений, хотя бы немного расширяющих строчки скупых словарных справок о Рубце: композитор, хоровой дирижер, педагог, музыкальный деятель, певец и как бы обобщающее все это — великодушный труженик.

Итак, что же мне удалось узнать об Александре Ивановиче Рубце?

Это был человек, который всю жизнь делал добро другим и умел искренне радоваться чужому счастью, а эта черта характера не такая уж распространенная среди людей.

Отец его был важным военным чиновником и простым человеком и в ту пору занимал пост начальника военного поселения в Чугуеве. Мать, Анна Петровна, до замужества носила фамилию Немирович-Данченко. Это тот самый род, из которого впоследствии вышел великий режиссер и реформатор русского театра.

Чугуев в те годы напоминал скучную казарму, был распланирован «под Петербург», в шахматном порядке, и славился богомазами, сапожниками и кузнецами. Здесь же, в Чугуеве, в семье билетного солдата военного поселения в 1844 году родился Илья Ефимович Репин.

Большой дом полковника Рубца стоял на обсаженном вербами старом шляху, по которому, скрипя, двигались чумацкие обозы с солью и таранью, мчались почтовые тройки и маршировали солдаты на Крымскую кампанию 1853–1856 годов. По этому же шляху неторопливо брели слепцы с поводырями, гремели веригами юродивые и блаженные, а веселые сказочники искали пристанища на каком-либо гостеприимном дворе.

Таким двором был двор полковника Рубца, населенный многочисленной дворней — сорок человек, — выписанной из Стародубского уезда. Дворня работала, поддерживала порядок на усадьбе и доглядывала за восьмью господскими детьми, из которых будущий музыкант был пятым.

Не было того дня, чтобы в доме не становились на постой незнакомые люди. Маленький Рубец охотно убегал в застольную, где босоногие странники в рубищах рассказывали об Иерусалиме, Соловках или Валааме, сказочники сочиняли истории, одну страшнее другой, а слепые кобзари перебирали струны худыми руками.

«Из детства я любил простой народ, — признавался Рубец в своих автобиографических заметках, — любил слушать всевозможные поверья, остроумные шутки и веселый хохот в девичьих, суеверные рассказы о ведьмах и привидениях и наслаждаться пением песен то протяжных и грустных, то веселых и шуточных».

Медь военных оркестров, торжественные молебны в полку, «думы», услышанные от мудрых лирников, пение дворовых девок в саду, песни няни Варвары над кроватью, когда он несколько месяцев болел ногами, да так, что доктора боялись за его жизнь, — все это действовало ошеломляюще и падало на благодарную почву в душе маленького непоседы.

Потом отец выписал из Вены экспансивного Франца Черни, который начал учить Рубца музыке. Этот молодой чех был в таком восторге от своего ученика, что тот, нарушив традицию дворянских семей, поступил не в кадетский корпус, а в петербургскую консерваторию, как только она открылась в 1862 году.

Около двухсот счастливцев собрались в зале, чтобы послушать вступительную речь директора консерватории Антона Рубинштейна. Рядом с Рубцом сидел принятый сразу на второй курс старший столоначальник департамента министерства юстиции Петр Ильич Чайковский.

Они подружились, были на «ты», играли в одном ученическом оркестре — Чайковский на флейте, а Рубец на барабане, а потом, уже после окончания консерватории, бурно, до хрипоты спорили о музыке. Споры не приносили особой пользы, потому что и тот и другой одинаково понимали высокое назначение искусства и расходились лишь в частностях.

Никаких свидетельств современников об их дружбе не сохранилось. Но есть в Клину, в мемориальном доме-музее Чайковского одна маленькая писулька, которая, по-моему, очень ярко и справедливо говорит об отношениях между Рубцом и Чайковским. Вот она.

«Сердечный, добрый Петр Ильич! В этом году малороссы хотят чествовать Тараса Шевченко… Я прошу тебя написать фантазию на малороссийские темы для оркестра. Чем премного и обяжешь нас, хохлов.

Целую в твои коралловые уста, всегда искренне уважающий и любящий тебя А. Рубец.

18 октября 1893 года».

На эту записку Чайковский не успел ответить, — она была отправлена за семь дней до трагической смерти Петра Ильича.

Рубец подарил Чайковскому несколько музыкальных тем для его фортепьянных сочинений и опер, точно так же, как, не задумываясь, отдал Римскому-Корсакову и Мусоргскому немало из тех песен, которые с великим трудом собирал по всей России. Дуэт из первого действия «Сорочинской ярмарки» написан Мусоргским на мотив украинской народной песни, найденной Рубцом в Черниговской губернии. Хор парубков «Святая неделя — зеленые святки» из оперы Римского-Корсакова «Ночь перед Рождеством» композитор взял из знаменитого сборника Рубца «216 народных украинских напевов».

Он был неудержимо щедр и не жалел ни своих сил, ни своей славы, ни своих денег. На его деньги выучились и стали знаменитыми певцами и музыкантами десятки людей, которых он находил в глухой провинции. Он им писал рекомендательные письма, покупал билет на поезд, совал в руку конверт с деньгами и отправлял в консерваторию.

Рубец работал всю жизнь, упорно и каждодневно, как ломовая лошадь. Он тянул несколько повозок сразу: в консерватории, где провел в общей сложности тридцать три года, в разных институтах, бесплатной музыкальной школе и хоровых классах. Хоровые классы он организовал сам для детей петербургской бедноты. В год там полагалось платить по три рубля, но у многих не было и этого, и Рубец вносил плату из собственного кармана.

Кроме того, он выступал с концертами, одно время пел в Итальянской опере, дирижировал хором, устраивал вечера в пользу голодающих крестьян и вел дневник. Дневник был начат осенью 1862 г. и окончен весной 1895-го. Он исписывал одну за другой толстые общие тетради в клеенчатых переплетах. Почерк у него был округлый и разборчивый.

Тетрадей в конце концов скопилось сорок три, и все эти сорок три он отдал Стасову в Публичную библиотеку на хранение. Вскоре они пропали.

Почему и как это произошло, выяснить не удалось до сих пор, хотя утрата записок Рубца явилась большой потерей для нашей историко-музыкальной литературы. Возможность сказать это столь категорично представилась после того, как первая из тетрадей, случайно сохранившаяся в копии, была все же опубликована в 1912 году в газете «Новое время». Ее напечатал бесталанный композитор и желчный музыкальный критик М. М. Иванов, но за то, что он сделал это для Рубца, ему можно простить многое. Без него мы наверно не узнали бы о том огромном литературном наследстве, которое оставил Рубец.

Я внимательно перечитал его статьи в газете и гораздо полнее, чем раньше, представил себе могучую фигуру Антона Рубинштейна, увидел молодого Чайковского, узнал много нового о Балакиреве, Серове, Бородине, Лядове, Лароше, о музыкальных светилах того времени и первых шагах Петербургской консерватории.

К слову, многими забытыми ныне именами из мира песни, скрипки и фортепьяно пестрит и «Биографический лексикон», составленный Рубцом и отпечатанный в Лейпциге в 1879 году, а потом дважды переиздававшийся в России. Это был едва ли не первый русский музыкальный словарь. На ста страницах Рубец дал краткие сведения о 223 отечественных музыкальных деятелях. Критики укоряли автора за то, что он привлек в книгу «лиц, которые едва ли имеют право быть помещенными в таком лексиконе». Может быть, они были и правы. Но если вы попробуете сейчас, восемьдесят пять лет спустя, разыскать что-либо, скажем, о Пасхалове, Ахтель или Эверарди, то вам придется заглянуть не в Большую советскую энциклопедию и не в словарь Римана, а в «Лексикон» Рубца. Кроме звезд первой величины, есть еще и падающие звезды. Прочертив свою полосу на небе, они никогда больше не появляются на небосводе.

Но вернемся к воспоминаниям Рубца.

Не поленившись, я подсчитал, сколько места заняли его подвальные статьи на огромных полотнищах «Нового времени». Получилось примерно четыре авторских листа. Значит, сорок три тетради — это 170 листов, четыре толстенных книги. Сколько было бы совершенно новых, интереснейших данных о музыкальной жизни России 1860–1890 годов, новых открытий, новых мыслей о музыке и воспитании музыкантов!

Мне совершенно непонятна та инертность, которую проявляют наши музыковеды и историки, чей прямой долг найти наконец записки Рубца. Как ни велико книжное море Публичной библиотеки, даже в нем трудно навсегда затеряться объемистому тюку тетрадей «в аршин высотою».

В первой тетради Рубец писал о том, как он ездил на Кубань за песнями запорожских казаков, переселенных туда «царицей Катькой». Песни он собирал всю жизнь. Когда их скопилось у него около семи тысяч, он записал в дневнике: «Мы, русские, сделали… очень мало для музыкальной этнографии. Хотя у нас существуют великолепные сборники… но они все составляют, быть может, только тысячную долю того, что еще не записано».

Семи тысяч подслушанных у народа песен ему было слишком мало!

Он гордился не своим знатным происхождением, не древним родом, предки которого уходили к современникам Ивана Грозного, а своей близостью к тем простым людям из народа, у которых он нашел песни — житейские, бурлацкие, чумацкие, веснянки, колядовые, щедровальные, русалочьи и другие, для которых еще не было придумано название.

За песнями он ездил в Полтаву, Конотоп, Нежин, Прилуки, на Кубань, в Новозыбков и в древний город Новгород-Северск, откуда ушел в поход на половцев князь Игорь. Чаще всего, однако, он уезжал в Стародуб, который горячо любил и считал своей родиной. Здесь, после смерти отца, жила мать Рубца и другая родня, а старший брат Ипполит Иванович занимал должность мирового посредника. Говорят, он был справедливым и добрым человеком.

Каникулы в консерватории начинались в мае и заканчивались в сентябре. Рубец брал в полицейском участке свидетельство на проезд и отправлялся в далекий путь на четыре свободных месяца.

Он еще запасался бумагой от императорского Русского музыкального общества, неким подобием теперешней командировки, только без оплаты суточных и проездных. В бумаге говорилось о том, что «господа начальствующие лица благоволят оказывать старшему преподавателю (потом писали — профессору) А. И. Рубцу свое содействие в успешном окончании возложенного на него поручения (сборе украинских и русских народных песен), а равно и чинить ему свободный пропуск».

Можно представить в воображении, как он ехал с этой «охранной грамотой» сначала поездом, потом на перекладных, как останавливался в каком-либо маленьком захолустном городке с дурно пахнувшими номерами, а утром шел представляться городскому голове и предъявлял ему свою бумагу с хрупкой сургучной печатью.

А затем отправлялся на шумный базар, чтобы послушать, как поют слепцы, аккомпанируя себе на кобзе, про дела отцов, про славную Запорожскую сечь или про турок, которые посмели потребовать от вольных казаков покорности и принятия их поганой веры.

Рубец тихонько подсаживался к кобзарю и вынимал нотную тетрадь.

В Стародубском уезде не осталось, наверно, такого села, в котором бы он не записывал песни. Он гулял для этого на деревенских свадьбах, крестинах, заручинах, праздновал дожинки и плел венки из васильков в веселый день под Ивана Купала.

В 1895 году Рубец ослеп.

С 21 марта по 1 апреля он находился на излечении в Михайловской клинической больнице баронета Виллие по поводу катаракты. Операцию на левом глазу ему сделал тридцатишестилетний профессор Военно-медицинской академии Л. Г. Беллярминов, впоследствии глава школы русских окулистов. Операция прошла успешно. Рубец выписался из клиники и воротился домой на Слоновую улицу, 15/19.

Недавно я разыскал этот дом. Он сохранился, даже нумерация его осталась прежней: 19 по Суворовскому проспекту и 15 по Седьмой Советской. Несколько минут я простоял на шумном перекрестке, разглядывая четырехэтажное, типично петербургское здание строгих форм, с небольшими балконами, выходящими на обе улицы.

Я не знал, где, на каком этаже находилась квартира номер один, в которой жил Рубец. Из этой квартиры он последний раз ушел зрячим и вернулся в нее слепым.

28 апреля, в пятницу, в девять часов утра в консерватории начинались экзамены по теории музыки и сольфеджио, которые вел Рубец. Он поехал туда, нарушив строгий приказ профессора Беллярминова сидеть дома, самовольно снял с глаз повязку, сел на извозчика и помчался в консерваторию. Там его ждали ученики.

Они встретили его улыбками и дружным приветствием. Ученики любили своего старого профессора, «седого наставника», и не боялись его, несмотря на увековеченные Репиным огромные сивые усы и грозно оттопыренные брови. Они знали, что из-под этих суровых бровей на них смотрели очень добрые и внимательные глаза.

На экзамене Рубец много пел, и вдруг снова почувствовал резкую, невыносимую боль в глазах. Домой его привезли почти без памяти. Следующие полтора месяца он провел, сидя в кресле: все это время из-за страшных страданий он не мог лечь в постель, и врачи потеряли всякую надежду на то, чтобы сохранить ему хотя бы остаток зрения.

Лечащий врач Рубца В. Шендриковский писал в те дни директору консерватории:

«Во время Вашего посещения Александра Ивановича я не смог в присутствии больного изложить Вам состояние его здоровья так, как оно есть на самом деле… Сильно опасаемся за его жизнь. Энергия его падает с каждым днем все более и более, и ему остается в утешение только то, что вся отданная им жизнь для других, быть может, послужит примером для новых подобных деятелей на общественном и преподавательском поприще. Sic transit gloria mundi»[1].

Ослепнув, Рубец вышел в отставку и уехал из Петербурга.

Перед его отъездом в консерватории устроили проводы — музыкальное утро, на котором присутствовали профессора, ученики и корреспонденты газет. Зачитывались приветствия и адреса, актеры столичной оперы исполняли романсы Рубца.

В Стародубе, куда он переселился, было в то время двадцать две церкви. Их старинные главы и купола возвышались над бесконечными яблоневыми садами. Тихие немощеные улицы каждую весну зарастали травой, на которой босоногие мальчишки и девчонки играли в лапту или в бабки.

Для этих босоногих мальчишек и девчонок Рубец открыл в городе бесплатную детскую музыкальную школу и бесплатную школу рисования. Он содержал на свой счет еще и курсы кройки и шитья для сельских учителей, набрал и обучил хор из шестидесяти человек и симфонический оркестр, который с успехом выступал с концертами из произведений русских композиторов и самого Александра Ивановича. Хор и оркестр чаще всего выступали в ротонде; ее тоже на свои средства построил Рубец.

Лишних денег у него не было, и он тратил на благотворительные цели почти всю пенсию, с большим трудом «исходатайствованную от щедрот монарших» — шестьсот рублей в год.

Если Рубец мог сделать добро людям, он его делал.

Все это я узнал в самые последние годы, когда занялся трудными поисками материалов об Александре Ивановиче Рубце. После долгой разлуки со Стародубом я снова приехал в родной город. Он мне показался незнакомым. Разрушенный и сожженный войной, он отстраивался как-то по-иному. Я видел новые здания, новые деревья шумели надо мной молодыми кронами, пока я шел от вокзала к нашему деревянному, чудом уцелевшему дому. Не стало и привычной глазу древней Вознесенской церкви, в ограде которой лежал Рубец.

Я попробовал отыскать то место, где он был похоронен, крест, чугунную плиту с надписью, но тщетно. Маленький холмик не уберегли, он исчез, как постепенно исчезает и сама память об этом большом человеке и гражданине.

Мне это показалось настолько обидным, настолько противоречащим нашим традициям бережного отношения к прогрессивным деятелям прошлого, что я, отбросив дела, приведшие меня в родной город, принялся разыскивать документы о Рубце. Нет, я занимался не только этим. Четыре последние года я, как и раньше, писал рассказы и статьи, ездил по стране, но думы мои неизменно обращались к забытому имени моего земляка. Я выкраивал время, чтобы рыться в архивах и библиотеках, разыскивать последних стариков, еще помнящих Рубца, и заносить в тетрадь те крохи сведений о нем, которые еще не успело уничтожить время.

Сведений и документов с каждым годом становится все меньше. От пожаров, войн, а всего более от людской небрежности и равнодушия пропадают многие книги, записи, вещи, так или иначе связанные с Рубцом.

Все четыре года я жил этим человеком и чем больше я узнавал о нем, чем глубже поднимал пласты его долгой, нелегкой, отданной народу жизни, тем яснее понимал, насколько незаслуженно предано забвению его имя.

Трудно найти другого музыканта, кому бы так не повезло после смерти.

Из семи тысяч песен — украинских, русских и белорусских, — найденных и гармонизованных Рубцом, опубликовано всего двести шестнадцать. Остальные пропали, как и сорок две общих тетради дневников.

Им написано несколько крупных симфонических произведений, в свое время исполнявшихся при большом стечении публики («Г-н Рубец — личность в Петербурге очень популярная», — писал Г. Ларош), но ни одно из них не опубликовано, а партитуры исчезли бесследно.

Куда-то девались и многие его романсы, о которых критика отзывалась как о «достойных внимания ценителей искусства», а те, что сохранились, ни разу не исполнялись после его кончины.

Даже фотографий его почти не осталось. Один снимок хранится в Ленинградской консерватории, второй есть у бывшего ученика Рубца, Андрея Осиповича Хомутова, много рассказавшего мне о своем учителе. Третий мне удалось разыскать в селе Понуровка у девяностолетней Александры Михайловны Тросницкой, хорошо знававшей Рубца.

Село это когда-то принадлежало гетману Мазепе, а потом М. П. Миклашевскому, храброму воину, сражавшемуся под знаменами Суворова. В роду Миклашевских было два декабриста — муж дочери Бригтен и сын Александр Михайлович, принимавший участие в восстании Черниговского полка. Недавно скончался внук декабриста, профессор Харьковской консерватории Осип Михайлович Миклашевский. Детство его прошло в Понуровке, куда наведывался Рубец, чтобы послушать игру маленького Оси.

Небольшой автобус повез меня из Стародуба в Понуровку.

Я не знал, где живет бывшая учительница Тросницкая. Было очень рано, и я бродил возле заросшего камышом озера, пока не наткнулся на усатого крепкого старика, удившего рыбу. Мы разговорились, и старик назвался племянником Тросницкой. Тут же выяснилось, что он знал моего отца и прочую родню, а посему, воспылав ко мне доверием и нежностью, смотал удочки, и мы бодро зашагали на другой конец озера.

Александра Михайловна уже бодрствовала. По стариковской привычке она встала часа в четыре и теперь хлопотала по хозяйству, проворно шаркая ногами в стоптанных матерчатых туфлях. Она принесла из другой комнаты старую фотографию, и я увидел на ней знакомую фигуру Запорожца. Рубец стоял возле юной Тросницкой, игравшей на гуслях.

Потом мы пошли на другую, нежилую, половину дома, и там среди старой мебели, растрепанных книг и прочего ненужного имущества я увидел рассохшиеся гусли из карельской березы. Александра Михайловна осторожно дотронулась до струн, и они тихо и печально зазвенели. На этих гуслях много лет назад Рубец исполнял свои песни.

Говорят, что Тросницкой он посвятил несколько стихотворений, на слова которых сам писал музыку. Одно из них мне продиктовал Хомутов:

У моря сижу на утесе крутом,

мечтами и думами полный.

Лишь ветер да тучи, да чайки кругом,

кочуют и пенятся волны.

Знавал и друзей я, и ласковых дев,

их ныне припомнить хочу я…

Куда вы сокрылись? Лишь ветер да рев,

да пенятся волны, кочуя.

Слово «рёв» здесь надо произносить по-старинному — «рев», как пел в былые годы Рубец.

В Стародубе я зашел в дом Рубца. Нет, никто из жильцов не помнит и не слышал даже, что здесь когда-то проживал старый петербургский профессор, что, быть может, здесь останавливался великий Репин, дважды наведывавшийся к своему Запорожцу. Дом недавно перегородили на квартиры-клетушки. Отовсюду доносились житейские разговоры, крики детей, шум примусов. И ничего, ровным счетом ничего не напоминало о прежнем хозяине.

Он не мог жить без песни. Она сопровождала его от первого и до последнего вздоха, 29 апреля 1913 года.

Была ночь. В саду заливались соловьи. Цвела сирень, и ее влажные от росы ветви пахли пряно и душно. У постели умирающего молча стояли его ученики. Родных не было, к той поре они все умерли. В минуту просветления он попросил, чтобы ему спели. Ученики спели его любимую песню на слова великого Кобзаря: «Думы мои, думы мои, тяжко мени з вамы». Музыку к ней написал Рубец.

Он скончался под утро, а через день почти все газеты откликнулись на это грустное событие маленькими дежурными статьями. Все они назывались одинаково: «А. И. Рубец», и возле каждой стоял небольшой черный крестик. Один некролог заканчивался словами: «Мир его праху. Он был очень добрый человек».

Я вспомнил об этом, когда поздно вечером, в день приезда в родной город, ходил по тихим стародубским улицам, пропахшим маттиолой и душистым табачком. В яблоневые сады падали бесшумные звезды, на поросшем ряской озере Бабинец квакали чистейшими голосами лягушки, а с бульвара, посаженного Рубцом, тихо и щемяще доносились песни.

Они звучали как в годы моей юности и как в то время, когда здесь, под сенью этих лип и кленов, ходил старый слепой музыкант. Он был удивительно похож на Запорожца из славной украинской вольницы. У него были седые, обвислые усы, взлохмаченные брови, коренастая фигура, и он мог хохотать так же заразительно, как тот казак, которого нарисовал Репин на своей знаменитой картине.

Мне захотелось, мне до боли захотелось воскресить хотя бы несколько страничек далекого прошлого, чтобы отдать дань уважения этому доброму человеку, несправедливо забытому моему земляку.

И я взялся за перо…

Портрет запорожца

1

— Послушай, человек хороший, не знаешь ли часом, где здесь дом господина Рубца?

— Чего ж тут не знать? — с легким удивлением в голосе ответил легонький, словно ветром подбитый старичок, обликом похожий на прислужника у захудалого помещика. — Дом Ляксандры Ивановича всякий в Стародубе показать способен. — Он с охотой повернулся в ту сторону, куда следовало ехать. — Езжайте перва-наперво прямиком, поколе церква не покажется, Пречистой богородицы, от ней налево свернуть прикажите, к собору, значить, а оттудова опять же правой руки держаться следует, до сенного базара… место заметное, все кругом сеном присыпано… А от базара…

— Погоди, погоди… — Сидевший в пролетке мужчина нетерпеливо забарабанил пальцами по колену. — А может, ты, любезный, в ту самую сторону держишь путь, тогда садись, покажешь!

— Это можно, — согласился старичок. — Почему не удружить хорошему человеку.

Он осторожно ступил на заляпанную грязью подножку и аккуратно опустился рядом с потеснившимся седоком.

Седок, очевидно, ехал издалека. На нем было изрядно запыленное пальто с пелериной и такая же запыленная, щегольская, с высокой тульей, шляпа, из-под которой выбивались легкие пушистые волосы. Несмотря на усталость, он ни секунды не сидел спокойно, а все время глядел по сторонам, живо поворачивая голову то вправо, то влево.

Город, в который только что въехала пролетка, встретил путешественника маленькими деревянными домиками под тесовыми замшелыми крышами, жердяными пряслами и непролазной весенней грязью. На низкой, широкой гребле между двумя озерами усталые лошади с трудом вытаскивали ноги, колеса погружались в густое месиво почти до ступиц, и вознице пришлось немало поработать кнутом, пока лошади вывезли экипаж на сухое место.

— Ну и грязища ж у вас, — добродушно сказал седок.

— По весне хватает, — согласился провожатый.

За греблей начиналась широкая Черниговская улица. Дома тут были побогаче, с большими окнами, узорчатыми наличниками и парадными дверьми под железными козырьками. Дома уже не жались друг к другу, а стояли просторно, и за ними тихо плескались отцветающие сады, отделенные от улицы добротными заборами из вершковых досок, зажатых толстенными дубовыми шулами.

Миновали просторную площадь с двумя рядами неуклюжих каменных лавок и древними красивыми церквами, спустились под гору и наконец остановились возле длинного деревянного дома со множеством окон, смотревших на две улицы.

— Вот здеся, значить, Ляксандра Иванович и помещаются, — объявил старичок, ссаживаясь с пролетки.

— Об этом, пожалуй, догадаться не в труд, — весело ответил седок прислушиваясь. Из открытых окон доносились звуки рояля и зычный бас певца, исполнявшего арию Сусанина. — Голос-то, голос каков! — На подвижном лице приезжего изобразился полный и неподдельный восторг.

— Кажись, Петька-печник старается, — предположил старичок.

— Ай да Петька, ай да молодец!

Возница снял с пролетки пузатый кожаный чемодан и измазанный красками ящик из тех, которым пользуются живописцы, и остановился в нерешительности, не зная, что дальше делать с вещами.

— Занеси во двор, — попросил приезжий. — Да только тихо, чтоб не помешать певцу… А сам езжай с богом… Я погожу.

— Да и мне, добрый человек, пора восвояси, — сказал старичок.

— Конечно, конечно… — Приезжий порылся в кармане, отыскивая рублевую монету. — Вот за услугу… Не откажи принять…

Он прошел на большой, поросший травой двор, тихонько расположился на скамейке под кустом пахучей сирени и, дождавшись, когда смолк последний звук рояля, шумно захлопал в ладони.

— Брависсимо! Брависсимо!

В окне показалась кряжистая фигура хозяина дома, лохматая голова и загорелое докрасна лицо с длинными усами запорожца.

— Батюшки светы! — Хозяин всплеснул руками. — Кого я вижу! Илья Ефимович! Вот удружил… Вот обрадовал…

Через минуту они уже обнимались и, войдя в раж, хлопали друг друга по плечам: гость изо всех, впрочем, небольших сил, хозяин — осторожно, как бы не пересолить и не сделать гостю больно.

— Это, брат, Репин, знаменитый на всю Россию художник. — Рубец представил гостя стоявшему в стороне молодому певцу.

Илья Ефимович поморщился.

— Не люблю громких фраз, Александр Иванович!.. А с юношей с превеликим удовольствием познакомлюсь… Здравствуй, казак! — Он протянул руку. — Репин.

— Левачек Петро, — пробасил «казак».

— Ну и голосище ж у тебя, Петро, как у протодиакона.

— Бог не обидел… — согласился Рубец. — Роль Сусанина с ним разучиваем… Задумал я, Илья Ефимович, нашими малыми силами «Жизнь за царя» на местной сцене поставить.

— Вот как? Похвально! — живо отозвался Репин. — Только почему ж «малыми силами»? — Он посмотрел на Петра. — С таким басом хоть в Петербург на сцену иди!

— А я, сказать по правде, и собираюсь его в Петербургскую консерваторию устроить… По осени поедем, так, Петро?

— Это, как вы решите, Александр Иванович. Я-то с полным удовольствием.

— Простите, я помешал вашим занятиям… — Репин спохватился, и смущенная улыбка осветила его виноватое лицо. — Вы продолжайте, будто меня и не существует.

— Как можно! Такие гости нас жалуют не столь часто, — воскликнул Рубец.

— Нет, нет, обязательно продолжайте. Я послушаю.

— Ну что ж… Ежели такая твоя воля… Мы недолго. А ну-ка повтори, — сказал он Петру.

Большая комната сразу стала как бы теснее. Захотелось на простор, куда-нибудь на Волгу, под высокое небо. Казалось, только там и можно почувствовать всю силу этого голоса.

— Как хорош!.. — пробормотал Репин. — Орфей!

Несколько минут он пристально всматривался в лицо певца, а затем машинально, не совладев с собою, потянулся за листом бумаги. Почти не отрывая карандаша, он сразу же схватил самое главное — простодушие и радость человека, впервые прикоснувшегося к большому искусству.

Рубец искоса поглядывал на гостя, понимающе перемигивался с «Орфеем» и почти без передышки начинал новый аккомпанемент: «Пускай рисует».

— Однако я вас совсем замучил, — спохватился Репин, устало опускаясь на стул. — Простите великодушно.

— Судя по твоему виду, замучился ты сам, — рассмеялся Рубец. — А ну-ка показывай, что получилось!.. О, живо, очень живо схвачен. Великолепно, Репин!.. Смотри, Петро, каков ты есть на самом деле. Вся душа твоя тут обнажена.

Через раскрытые окна донесся первый удар колокола.

— К вечерне звонят, — мечтательно промолвил Репин. — Грешен, люблю колокольный звон… Он напоминает детство, Чугуев. Помнишь, Александр Иванович?

Рубец оживился.

— Еще бы!.. Впрочем, церквами-то наш заштатный город не зело богат.

— Четыре со звоном… Я их расписывал в свое время. Здесь, конечно, поболе.

— Двадцать две! И какая старина! Какая история! Какая архитектура!

Все трое вышли в сад, чтобы лучше слышать перезвон колоколов.

Земля была устлана облетевшими лепестками яблоневого цвета. Деревья еще сквозили, и едва пробившиеся листочки были трогательны в своей младенческой беспомощности. Сильно и пряно пахла сирень.

Репин прислушался — Вечерний звон, вечерний звон…

— Да, звонят… — Рубец узнавал колокола «по голосу». — Слышишь бас — фа диез верхней октавы — это на Спасо-Преображенской. С тысяча шестьсот девяносто восьмого года стоит храм… А вот вступает, чуть повыше тоном — старый собор, полковой, Стародубского полка… История, Илья Ефимович, история в каждом камне… А этот, слышишь, веселый, заливистый — предтеченский бьет. Церквушка — залюбуешься! Редкое украинское барокко. На стене герб Ивана Скоропадского, гетмана Малороссии…

— Гляжу я, ты немало влюблен в Стародуб.

— Что делать? Вторая родина. Тут и предки жили, даже в городской топографии отражено: часть города Рубцовкой до сей поры зовется… Да ты ведь проезжал через нее — самая окраина, до гребли.

Репин улыбнулся, вспомнив, с каким трудом кони тащили там пролетку.

— Ну и грязища же в том месте!

— Да разве ж это грязь? — Рубец весело развел руками, и глаза его из-под огромных насупленных бровей засветились лукавством. — Вот лет сто назад, когда чумацкие обозы с солью шли, тогда, верно, грязь была. Двух попов обозники приглашали. Один просительный молебен служил, чтобы не застряли на плотине, другой, ежели переезд благополучно совершался, благодарственный, на той, понятно, стороне. А случалось и так: молебны петы, а пользы нету. Застревали посередине намертво, пока не просохнет.

Репин любил забавные истории и не мог удержаться от смеха, глядя на веселого, кряжистого, давно начавшего полнеть Рубца. Он ему живо напомнил прошлый год, имение Мамонтова в Абрамцеве… Рубец тогда читал озорное письмо запорожцев турецкому султану. Дам попросили выйти, и мужчины смогли всласть насладиться смелым казацким юмором. Репин смеялся едва ли не больше всех и тут же карандашом набросал уморительную сценку — хохочущих до упада запорожцев, которые сочиняют ответ султану.

С той поры он начал думать о новой картине. Он писал «Царевну Софью», портреты Стасова, Куинджи, отца, но думы его неизменно уносились в шумный и веселый мир запорожской вольницы. Совсем по-иному, чем раньше, он смотрел на кривые казацкие сабли, на пики, папахи, свитки, жупаны, иными глазами всматривался в лица знакомых и незнакомых людей, как бы меряя их единственной меркой — подходят они или не подходят к его замыслу.

Несколько этюдов уже хранились в заветном альбоме. Одного казака удалось зарисовать совсем недавно, в Чугуеве, откуда он возвращался сейчас в Москву… И вот Рубец. Он посмотрел на него как бы впервой. Боже мой! Да ведь это же готовый казак для его картины! Тот, кто будет хохотать до коликов в животе, упершись могучими руками в бока, разинув до отказа огромный рот.

— Погоди, погоди… — Репин уже не слушал, что говорил Александр Иванович, он был всецело поглощен идеей. — А ну-ка, стань вот так… Запрокинь голову… Живот вперед… И смейся, смейся же, черт возьми!

Рубец послушно проделал то, что велел Репин.

— А ведь неплохо, а?.. Прости, что значит неплохо? — Илья Ефимович по привычке думал вслух. — Чудесно! Превосходно! Настоящий Тарас Бульба! — Восторженные восклицания сыпались одно за другим. — Теперь-то я знаю, зачем приехал в этот Стародуб!

— Александр Иванович! Я, пожалуй, пойду, — послышался шепот Петра. Все это время он стоял в сторонке, боясь неуместным словом помешать беседе.

— Иди, иди, любезный… — рассеянно пробормотал Репин.

Казалось, он начисто забыл, что еще полчаса назад находился во власти этого простоватого круглолицего парня в голубой сатиновой рубахе. Сейчас Репина интересовал только Рубец, будущий запорожец его картины. Скорее, скорее за работу!

Быстрым легким шагом он пошел во двор, где все еще лежали вещи, и вернулся со складным мольбертом, холстом и палитрой, висевшей на ремне перед грудью. Движения его были энергичны, походка тороплива, речь отрывиста… Он остановился и внимательнейшим прищуренным глазом окинул массивную фигуру Рубца… Наклонил голову вправо, влево, отчего разлетелись его легкие каштановые волосы… Отошел на шаг в сторону, как бы прицеливаясь, выбирая ту единственную точку, откуда лучше всего будет смотреться модель.

— Отлично, Александр Иванович, великолепно…

Ему уже все нравилось в Рубце — мажорный вид, нависшие наподобие панцирей брови, грубо вылепленный нос, посадка массивной головы, длиннющие, опущенные книзу усы, которые он только что в шутку назвал трехэтажными.

Сгорая от нетерпения поскорее приняться за краски — разве может с такой фигурой справиться карандаш?! — он торопливо, но точно нанес углем контур будущего портрета («Наконец-то!») и облегченно вздохнул, взяв большую, на длинной ручке кисть.

— Ну-с, Александр Иванович, что новенького в Петербурге?

Теперь, когда точка была удачно выбрана, натура установлена, а кисти отзывались на легчайшее движение его руки, он мог начать спокойную, неторопливую беседу. Она не мешала Репину. Скорее наоборот: умело направляя разговор по нужному руслу, он вызывал у собеседника именно то выражение лица, которое ему было необходимо.

— Так что же нового, Александр Иванович? Ты ведь, наверное, недавно из Петербурга?

— Неделя минула, не более… А из новостей? — Рубец задумался. — О чем же вспомнить?.. Ах да, осветили электричеством площадь перед Александринским театром. По системе Яблочкова.

— Слава богу… И то после Парижа.

— Да, не больно балуют таланты на Руси… Что ж еще?

Репин работал сосредоточенно и быстро. Пристально всматривался в Рубца, потом переводил взгляд на палитру, смешивал краски и, прицелившись, клал мазок. Мазок был смелый и точный, и с каждым новым движением кисти холодный холст все более оживал.

— Ты знаешь, Александр Иванович, что я намедни вычитал в одном журнале? — Тонкие губы Репина расплылись в лукавой усмешке. — В Америке начала выходить новая газетка под названием «Носовой платок». Печатается, видишь ли, на полотне и соответствующего формата. Так что прочитал и употребляй по другому назначению!

Рубец расхохотался.

— Ну и отчудили янки, вот ловкачи!

Он вообще любил и умел смеяться. Смех доставлял ему неуемную радость, и она переливалась через край, забирая, захлестывая не только лицо, но и шею, багровевшую от натуги, и лоб, куда к залысинам ползли кривые, лукавые морщинки, даже руки, которые то призывно поднимались выше головы, то иронически упирались в бока, как бы помогая смеху.

Пользуясь мгновением, Репин торопливо лепил выражение хохочущего лица. Кисти слушались его необыкновенно и делали все, что он хотел. Уже обвисли вздрагивающие от смеха сивые усы, уже откинулась в изнеможении голова, заплыли прищуренные глаза — еще одно усилие, и в них запляшут лукавые чертики хохота…

Это были именно те мимолетные, ускользающие секунды, когда от художника требовалась полная отдача сил… Пожалуй, из всего процесса творчества он любил их, как никакие другие. Забыт весь мир, забыто, подернулось туманом окружающее, и весь смысл, весь интерес жизни сосредоточен только на том, чтобы передать красками трепет, теплоту человеческого тела.

…Вечером ужинали при свете лампы за массивным дубовым столом, покрытым цветной скатертью. Одноглазый слуга Прохор принес самовар, и хозяин, хлебосольно улыбаясь, угощал гостей «чем бог послал».

Гостей было двое — Репин и молоденькая, лет девятнадцати, барышня, будущая Антонида в «Жизни за царя». Она пришла под вечер, вся какая-то светлая, радостная и очень эффектная в широкополой шляпе с белыми страусовыми перьями, в белых, почти до локтей перчатках и скромном, миртового цвета платье, отороченном широкой вышитой каймой.

— А я вас сразу узнала… по портрету в «Ниве», — сказала она Репину, и ее круглые с ямочками щеки зарделись радостным румянцем.

Илья Ефимович церемонно приложил руку к сердцу.

— Анна Михайловна учительствует в селе, — сказал Рубец, с нежностью глядя на гостью, — и очень помогает мне собирать песни. Сборник малороссийских мелодий, который я тебе подарил, почти полностью записан в нашем краю… И конечно с помощью нашей очаровательной Аннушки.

— Совершенно верно! О-ча-ро-вательной! — живо откликнулся Репин, застывая в молчаливом, изящном поклоне.

Анна Михайловна мило сконфузилась, покраснела и опустила глаза. Репин залюбовался ею.

— Какая жалость, что сегодня уже поздно, — сказал он. — Но завтра! Завтра я обязательно напишу с вас портрет… Вы разрешите?

— Завтра ты поедешь с нами в село на свадьбу, — возразил Рубец.

— На свадьбу? Это любопытно! — радостно воскликнул Репин. Он очень быстро загорался любым интересным делом. — Конечно, поеду!.. Но портрет с Аннушки… Вы не обижайтесь, Анна Михайловна, что я вас так называю?.. Я все равно напишу!

Весь вечер говорили об искусстве, о музыке. Илья Ефимович расспрашивал о младшем брате — Васе, жившем в Петербурге. Вася недавно окончил консерваторию, где Рубец читал теорию музыки и сольфеджио.

— Я горячо люблю музыку, — мечтательно произнес Репин. — Если мне подолгу не приходится ее слушать, я тоскую. Под музыку и пишется легче. Когда мы жили вместе с Васей в Петербурге, он мне часто играл «Лунную сонату» Бетховена. Играл много раз подряд. А я писал. Эта вещь трогала меня до слез!

Поглощенный воспоминаниями, Репин не заметил, как Александр Иванович встал из-за стола. Раздались звуки бетховенской сонаты. Рубец играл сильной, уверенной рукой, очень свободно, как бы в раздумье.

— Спасибо… — пробормотал растроганный Репин. Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. В стакане остывал недопитый чай. — …А теперь я хочу послушать что-нибудь твое.

— После Бетховена?! — Дремучие брови Рубца удивленно поползли кверху.

— Да, после Бетховена!.. Музыка столь бесконечно разнообразна, что в ней уживаются в добром соседстве соната и романс, симфония и мало российская песня… Прошу тебя!

— Пожалуйста, Александр Иванович. — Аннушка подняла на Рубца голубые глаза.

— Ну что ж, коли на то ваша воля… — Рубец свесил в поклоне лохматую голову. — Я сыграю свою последнюю увертюру на украинские темы.

Привычным жестом он отбросил назад полы пиджака, сел за рояль, и в ту же минуту знакомые с детства мелодии наполнили старый дом и, выплеснувшись через открытые окна, полетели над темным садом.

Это снова вернуло Репина к запорожцам, к вольным чубатым казакам, к задуманной картине, и он решил, что ему здорово повезло с Рубцом. «Какой тип! И ничего лишнего. Какая мажорность в облике, в осанке, полной достоинства!» И казалось странным, что этот «запорожец», которого он мысленно уже перенес в семнадцатый век, не рубит шашкой турок или ляхов, даже не пишет озорное письмо султану, а мирно сидит за роялем, привезенным откуда-то из Германии, и играет грустные мелодии, навеянные песнями его соплеменников.

— А ведь это недурно, Александр Иванович, — от души похвалил Репин.

— В самом деле? — обрадовался Рубец.

— Мне искренне нравится.

— И мне, — согласно кивнула головой Анна Михайловна.

— Тогда, друзья, я вам сыграю вот эту, веселую… Помните, Аннушка, где мы ее записывали?

Он лихо ударил по клавишам и запел сильным тенором:

Посияла руту-мяту над водою,

Та выросла рута-мята з лободою.

Аннушка сразу же заулыбалась и подхватила, с удивительной легкостью беря высокие ноты:

Та выросла рута-мята з лободою.

А кто ж мою руту-мяту тай прополе?

Репин не знал слов, но не удержался и начал вторить:

Отозвався старый дид з бородою:

Та я ж твою руту-мяту тай прополю!

— Ой цур тоби, старый диду з бородою,

Нехай моя рута-мята з лободою.

И получилось так ладно, так хорошо, и такие все собрались голосистые, что захотелось петь еще и еще.

— С твоим голосом, Александр Иванович, я бы пел на сцене, — сказал Репин. — А ты за теорию взялся. Как же так?

Могучие усы Рубца не смогли скрыть задорной улыбки. — Аннушка, отвернитесь! — И он выразительно похлопал себя по животу. — Тут, знаешь ли, забавная история… Я ведь первый год в консерватории занимался у Пиччиоли по классу пения. А потом вызывает меня Антон Григорьевич Рубинштейн и этак деликатно, с подходцем, начинает вести разговор о моей внешности. А надобно признаться, что и смолоду я, мягко говоря, особой худобой не отличался. «Видите ли, господин Рубец, ваша фигура, как бы тут выразиться, не совсем сценична… Вот если бы вы, господин Рубец, пели Рауля в „Гугенотах“, вы смогли бы в четвертом действии благополучно выскочить из окна?»— «Никак невозможно, Антон Григорьевич, — отвечаю, — потому что по своей комплекции застряну в окошке». Вижу, Рубинштейн смеется, а за ним и я. Тогда он этак мягко, просительно: «Ваши задачи по классу гармонизации, господин Рубец, настолько хороши, что я бы советовал вам перейти специально на теорию»… Вот так я и не стал певцом, — рассмеялся Александр Иванович.

— Однако голос у тебя от этого не пропал. А посему…

И они пропели еще «Эй ухнем!» на сочиненный Александром Ивановичем мотив, потом из его сборника печальную «Ой у поли могила з витром говорила», затем задорную «Коли любишь, люби дуже» и наконец «Ой не пугай, пугаченьку».

— Позволь, позволь, — сказал Репин, едва закончили эту песню, — мне довелось это слышать в Петербурге в «Кузнеце Вакуле».

— У тебя прекрасная память! — весело сказал Рубец. — Да, эту песню я отдал Чайковскому. Она ему понравилась, и я подарил… Вообще я не жалею своих находок. Ты их встретишь у Римского-Корсакова в «Майской ночи», у Мусоргского…

— Ты добрый, Рубец.

Александр Иванович задумался.

— Я понимаю, что в руках Чайковского или Мусоргского, или Римского они, возможно, станут шедеврами. А у меня?.. — Он грустно улыбнулся. — Я рудознатец, Репин. Ищу, копаюсь в народной памяти, собираю по крупице, как золото, все то, что предано забвению.

— А разве этого мало! — горячо сказал Репин. — Разве это не оценят потомки! Ведь ты своими поисками прекрасного, народными чудесными песнями, которые, возможно, погибли бы, если бы не ты, ведь ты всем этим открываешь богатейший материал для будущей русской музыки, для будущих опер, симфоний, сонат!

— Да, возможно, — рассеянно ответил Рубец. — Но довольно об этом…

— И вообще, господа, уже очень поздно, — Анна Михайловна взглянула на стоявшие в углу часы. — Боже мой! Скоро полночь! Мне будет страшно идти домой.

— С двумя такими казаками? — вежливо осведомился Репин.

Они вышли на тихую, пустынную улицу. На соседнем постоялом дворе за длинным столом под яблоней сидели странники и слушали рассказ огромного старика в черной иноческой одежде и маленькой монашеской скуфье на голове, опоясанного тяжелыми веригами.

Пахло весной — молодой зеленью, влажной, набирающей силы землей, тополями. Где-то лениво залаяла собака и смолкла. Небо было низкое, звездное, и в темноте ночи черными вырезными силуэтами выделялись купы деревьев, крыши домов, шпили и купола церквей.

Колокольные часы на соборной звоннице гулко пробили двенадцать.

2

Утро выдалось удивительно тихое и ясное. Затрубил пастушеский рожок, созывая коров. Через заборы перекликались петухи. Зазвонили колокола к ранней обедне.

Репин отказался спать в комнате и, по привычке к свежему воздуху, провел ночь на сеновале. Проснулся он рано, чуть позднее солнца, и Рубец, поднявшийся около семи, нашел его в саду — щеголевато одетым, свежим и в шляпе, с которой он не расставался даже в жару, боясь простудить голову.

Снова пили чай с только что принесенными одноглазым Прохором теплыми сайками, печеными на соломе. Чай был вкусный, с молоком, и Репин, не страдавший отсутствием аппетита, нахваливал и чай, и сайки, и холодное топленое молоко с коричневыми пенками.

— Извини за монашеское угощение, — сказал Рубец, — но, как видишь, живу по-холостяцки… Матушка по обыкновению в деревне, брат в Чернигове, по делам службы, а я один в доме… Вот разве еще Прохор…

— Чего изволите, Ляксандра Иванович? — отозвался из прихожей Прохор. Был он не только одноглаз, но и тугоух, однако в семье Рубцов его любили за преданность и добрый нрав.

— Ничего, ничего, Прохор, я позову, когда понадобишься.

В разгар чая принесли свежую газету.

— Поглядим, что творится в мире. — Александр Иванович развернул полотнище «Нового времени». — «Война британцев с зулусами»…«Возвышение гербового сбора»… «Чума на Волге»… А это что? — Лицо его вдруг помрачнело. Он резко придвинул газету к близоруким глазам и замолчал, пробегая заметку.

— Что там? — заинтересовался Репин.

— «Покушавшийся на государя императора Соловьев Александр Константинович, тридцати трех лет, повешен в Петербурге двадцать пятого мая сего года»…

— Все-таки повесили, — глухо отозвался Репин. — В шестьдесят шестом году я видел на Смоленском поле, как вешали Каракозова. Тоже за покушение на государя императора… Толпа… Колесница с приговоренным… Я до сих пор помню его огромные глаза, казавшиеся уже по ту сторону жизни, плотно сжатые губы человека, до конца претерпевшего свою участь.

— Да… В тяжкие времена мы живем, Илья Ефимович, в тяжкие!

Настроение было испорчено. Чай допивали молча, думая о трудных днях и трудных судьбах людей, осмелившихся поднять руку на самодержца. Не радовало ни просвечивающее сквозь листву солнце, ни свежие сайки, ни ласточки, лепившие под крышей гнезда.

Аннушка вошла в комнату шумно и внезапно, как порыв весеннего ветра, распахивающий окна настежь.

— С добрым, с очень добрым утром! — промолвила она радостно. — Вы готовы, господа?

— Мы ждали только вас, — ответил Рубец, слабо улыбаясь. Ему всегда хотелось улыбнуться, когда он видел Аннушку.

— Тогда поехали, поехали, поехали!.. — пропела она. Ее никто не поддержал. — Вы, кажется, невеселы?

Репин и Рубец незаметно переглянулись.

— Что вы, Анна Михайловна! Это вам показалось. — Голос Репина звучал нарочито бодро. — Просто мы с Александром Ивановичем только что философствовали — рассуждали о жизни, о том, как ее прожить с наибольшей пользой.

— И что же решили?

— Решили, что впереди непочатый край дел: учить детей, собирать забытые песни, писать картины… Кстати, портрет с вас я обязательно напишу.

— И подарите мне?

Репин хитровато улыбнулся: — Нет, Александру Ивановичу. Он ему нужнее.

— Нам очень весело, Аннушка! — без улыбки сказал Рубец. — Смотрите, как молодо все вокруг. Новая поросль. Одни ветви отмирают, другие нарождаются, а дерево живет, растет, плодоносит.

Под окном зазвенел колокольчик.

— Лошади поданы, Ляксандра Иванович, — доложил Прохор.

Сухопарый Репин и массивный Рубец с трудом уместились на одном сиденье. Аннушка устроилась на скамеечке напротив и раскрыла пестрый зонтик — от солнца.

— Трогай с богом! — сказал Александр Иванович кучеру.

Лошаденка бежала бодрой рысцой, подбрасывая задними ногами комья земли. Несколько кварталов ехали улицей, знакомой Репину со вчерашнего дня, потом свернули на незнакомую, и он снова жадным взглядом всматривался в проплывающие мимо дома, сады, церкви…

— Ты рассказывай, рассказывай, где что! — тормошил он Рубца.

— Прости, я задумался… — Угнетенное состояние все еще не покидало его. — Да и о чем рассказывать? Увы, время и неразумные люди уничтожили многое из того, что некогда составляло красу и гордость Стародуба… Кстати, на этом месте, где мы сейчас едем, не так давно стоял громадный многовековый дуб. Под его сенью свободно размещались подвод пятнадцать. Покойная нянюшка моя Варвара, великая мастерица по части сказок, говаривала, что от этого дерева и пошло название города — Старый дуб. Так вот этот самый дуб чем-то не понравился городничему, и тот велел срубить его. Годов сорок тому, говорят, это было.

Они долго ехали длинной Красной улицей, названной так за потоки крови, лившиеся по ней в дни битв с насильниками, нападавшими на русскую землю. Потом, уже за городской чертой, миновали курганы, где, по преданию, лежат кости шведов, подходивших к Стародубу в Северную войну.

— Да, старины у вас тут, древности… — с некоторой завистью протянул Репин.

— А я старины не люблю, — простодушно призналась Аннушка. — Это нехорошо, господа, правда?

— Как вам сказать, — деликатно ответил Репин. — Многие люди живут только настоящим, сегодняшним днем, прожил сутки — и слава богу. А мне кажется, что человек не может жить, не думая о будущем и не помня прошлого. Прошлое, Анна Михайловна, это наши отцы и деды, наша история. Меня — каюсь, грешен! — Репин приложил руку к сердцу, — меня порой сильнейше манит кульминация давно ушедших событий. Вот Софья-царевна, или Запорожская Сечь…

— И все же ты, Илья Ефимович, певец сегодняшней России, — сказал Рубец. — Разве твои «Бурлаки» прошлое?.. Ох, долгонько ждать еще, пока они канут в лету!

— Да, ты, пожалуй, прав, — невесело ответил Репин. — Долгонько…

— Или «Проводы новобранца», или «Возвращение с войны», или «В волостном правлении». Ведь это теперешнее наше бытие, наша обыкновеннейшая российская жизнь.

— И все равно я люблю ее и такую, — трудную, небогатую, порой мучительную, порой радостную до слез, до кружения головы…

— «Эти бедные селенья, эта скудная природа. Край родной долготерпенья, край ты русского народа», — продекламировал Рубец.

— Да… И вот ту деревеньку вдали с ее почерневшими избами, крытыми соломой… покосившийся крест у криницы, повязанный вышитым рушником… и эти зеленя. — В нем снова заговорил художник. — Как все это прекрасно группируется, какая картинность во всем этом!

…Село, куда они въехали, встретило их шумным свадебным шествием. Более десятка подвод, украшенных зелеными березовыми ветками, двигалось по направлению к церкви. На повозках, крича во весь голос песню, сидели молодые, их родственники и бесчисленные гости: простоволосые разряженные девки, кто в венках из одуванчиков — попков по-здешнему, кто с пестрыми лентами в волосах; бабы в цветных платках, повязанных наподобие чалмы; парни тоже в обновах, рубахах навыпуск и, несмотря на жаркий день, в белых домотканых чекменях, в новых лапотках, а некоторые — знай наших! — в яловых сапогах бутылками.

Повстречавшись с извозчичьей пролеткой, свадебный поезд остановился. С передней подводы спрыгнула невеста и трижды в пояс поклонилась Рубцу.

— Прошу милостью на веселле!

Затем поклонилась Репину и повторила то же приглашение, потом Аннушке, наконец кучеру: по старому обычаю, все, кого молодые встречали в этот день, приглашались на свадьбу.

— Спасибо, невеста, за внимание, за ласку, — ответил Рубец, приподнимаясь с сиденья и тоже кланяясь.

Его здесь знали. Знали и в других селах странного барина средних лет, потомственного дворянина, профессора консерватории, про которого завистники в Петербурге говорили, будто он вхож в царский дом, и при этом многозначительно поднимали палец кверху.

Барин был действительно странный, не похожий на настоящего барина; он не то растерял, не то раздарил остатки нажитого предками добра и остался при крохотном именьице в Чубковичах под Стародубом, где доживала свой век старая мать, окруженная остатками дворни, привезенной сюда из Чугуева.

Каждый год, как только заканчивались занятия в консерватории, он приезжал в Стародуб и жил здесь все лето. Он любил это время, когда удавалось наконец сбросить надоевший за зиму вицмундир, надеть партикулярное платье и не думать, что тебя в любую минуту может потребовать сумасбродный великий князь, возомнивший себя знатоком музыки и покровителем искусства.

Все столичные условности оставались в Петербурге, а здесь можно было запросто отправиться на ранний базар, присесть на корточки рядом со слепыми нищими-бандуристами, слушать их жалостливые песни и привычной рукой быстро заполнять страницы нотной тетради. Можно было поехать в какую-либо деревушку на крестины к знакомому крестьянину, или на заручины, или в ночное, или на первую весеннюю гулянку, где голосистые парни и девки пели языческие весняные песни.

А можно было и вот так, как сейчас, попасть на свадьбу.

Извозчичья пролетка пристроилась к свадебному поезду, который снова медленно двинулся к церкви. Радостно, весело зазвонили в колокола.

— Жаль, мы опоздали, — сказал Рубец. — Перед тем, как отправиться к венцу, «продавали невесту» — древнейший обычай, сохранившийся, пожалуй, только в этих местах. «Продается», собственно, не сама невеста, а ее коса, и то символически — за пятак или гривенник… Но песни, какие песни, Илья Ефимович, поются при этом!

И он тихонько напел своим приятным тенором, придерживаясь здешнего говора и интонаций:

Ни брат касу трепля,

Ни брат расплятая,

Чужа — чужаница,

Красная дзявица

По волосу разбирая,

По слезце роняя…

— Какой странный язык! — удивился Репин. — Я все время прислушиваюсь к местному говору и с трудом понимаю…

— Да, чудовищная смесь белорусского наречия с языком российским, отчасти украинским, даже польским и литовским… Ведь тут находился перекресток военных дорог.

Веселый поезд останавливался еще не раз — бойкие дружки жениха просили у родителей невесты «подорожную» — чарку водки. И каждый встречный тоже просил «подорожную» и, повеселев, пристраивался к толпе, идущей к церкви.

Репин с интересом слушал незнакомые обрядовые песни, от которых веяло чем-то древним, когда люди верили в веселого бога Лада, в огонь и нагих русалок, живущих на деревьях. Он доставал альбом и тут же с сожалением клал его обратно: пролетку сильно бросало на рытвинах и ухабах.

Рубцу было легче, и в тетради то и дело появлялись каракули нотных знаков.

— Итак, старая мелодия останется жить… Это очень хорошо, это отлично! — искренне радовался Репин. — А слова?.. Неужели ты не успеваешь их записывать! Анна Михайловна, да помогайте же, бога ради!

После венца, выйдя из церкви, все запели новую песню о ветре, что сломил вершинку березы. И как береза теперь будет жить без этой вершинки, так и мать молодой будет теперь жить без красной сыроежечки-дочки, без ее русых кос, без ее девичьей красы.

— Сколько поэзии, господа, сколько настоящего чувства! — не уставал восхищаться Репин. — Ах, если бы я родился композитором!

Все на свадьбе было, как заведено исстари. Особой песней встречали молодых на пороге, потом запели новую, когда мать поднесла дочке вышитый рушник, и опять сменился напев, когда за стол садились молодожены.

Тем часом хата быстро наполнялась зваными и незваными гостями. Они стояли в сенях, сидели на полатях, свешивали любопытные головы с печи. Те, что не протиснулись в дом, довольствовались местом под окнами. Всем хотелось посмотреть на свадьбу.

В хате стало тесно и душно.

— Может быть, надоело? Уедем? — спросил Рубец, но Репин протестующе замахал руками:

— Что ты! Это так интересно! Не правда ли, Анна Михайловна?

Городских гостей посадили на почетные места, и тотчас же рядом появился дружка жениха, весельчак и балагур, с полной чаркой на деревянной, прикрытой холстиной тарелочке.

— Не побрезгуйте, дорогие гости!

И пошло, и пошло веселье. Глаза Репина разгорелись. Наконец-то он смог раскрыть свой альбом. Сколько типов! Сколько колоритнейших фигур, характеров! И эти наряды мужиков и баб, совсем не похожие на Чугуевские! А это лицо у одной из невестиных подружек, строгое, смелое, удлиненное, словно из легенды…

— А ну-ка, погляди на меня, красавица!

Красавица повела головой, блеснула темными глазами, а Репин, ловя мгновение, уже черкал карандашом по маленькому листу, с удивительной быстротой и точностью обрисовывая ее черты и повторяя свое любимое «Крещендо! Крещендо!»

Затем он рисовал захмелевшего хитроватого мужичишку («авось, пригодится для „Запорожцев“»), затем бабу в синем саяне — платье — и красном фартуке, затем смиренного деда с реденькой бородкой.

— Гляди-ка, глянь — дед Хведор! — раздавались за спиной Репина удивленные восклицания критиков. — И рожа его, и вочи — все в точности!

Подвыпившие гости разгуливались все больше. Во дворе уже откалывали коленца. Откуда-то появились старенькие гусли, и их сразу же поднесли Рубцу:

— Уважьте молодых, Ляксандра Иванович, сыграйте на музыке!

Рубец оживился. Последнее время его интересовали темпераментные народные танцы — казачки, — он собирал их, записывал, мечтая издать отдельным сборником в Петербурге у Юргенсона.

— Казачок! — крикнул Рубец и рванул струны. — А ну-ка, хлопцы, девки, покажите, как у нас пляшут!

И вот уже вышла в круг самая бедовая, тряхнула головой, повела глазами и пошла, пошла пританцовывать, притопывать каблучком. А руки, руки, так и заходили: то упрутся в крутые бока, то раскинутся в стороны, будто крылья у орлицы, то сойдутся в задорном хлопке, то озорно поманят приглянувшегося парня, мол, чего стоишь, иди, обними меня при всех, сейчас никто не осудит, сейчас можно…

Танцевали долго, до изнеможения. Пара сменяла пару.

— Ай да други, ай да молодцы! — восхищался Репин.

— Мабуть, и вы с нами, пан хороший? — осмелев, крикнул кто-то.

Репин тряхнул кудрями.

— А ну-ка, Рубец, сыграй гопака!.. Аннушка, пошли!

Аннушку будто обдало жаром: зарделась, вспорхнула, как бабочка, поплыла. За ней сорвался с места Репин. Подскочил к Аннушке правым боком, левым, проскакал в присядке, выпрямился, щелкнул каблуками, не спуская с Аннушки глаз, прошел мелкой дробью через всю хату, так что зрители расступились перед ним, как волны перед пловцом.

Под вечер наконец все утихомирились, многие разошлись по домам, а те, кто остались, чинно уселись за стол.

— Молодую будут одаривать, — шепнула Репину Аннушка.

Репин заволновался.

— Не беспокойтесь, Александр Иванович позаботился.

— А я, выходит, прошляпил! Вот телятина!

Веселый, охрипший дружка поднялся из-за стола:

— Есть тут Домна Посудичева, хрестная мати?

— Есть! — назвалась одна из женщин.

— Чим вы нашего молодого князя и молодую княгиню одаруете? Чи волом, чи конем, чи битым червонцем?

— Тялушкой-беляночкой, другого годка одарую княгиню с князем.

— Приймаем подарунок с поклоном. — Дружка поклонился. — Иван Мяло, хрестный батька, ёсть тут в хате?

Дарили кто что мог. Близкие родственники поросеночка-одногодку, овечку, курочку, девки-подружки — холстину на рубаху, рушники вышиваные, а один хлопец-балагур крикнул на всю хату: «А я дарую молодого князя да молодую княгиню тем конем, что не догонишь всем селом!» — И выпустил из рукава воробья.

…В город возвращались поздно. Закрытый зонтик Анны Михайловны лежал у ног. Изрядно подвыпивший извозчик порывался петь песни, но Рубец осаживал его, боясь, что тот, увлекшись пением, опрокинет коляску в грязь.

Все были под впечатлением свадьбы.

— Ах, песни! Ах, мелодии! — восторженно восклицал Репин.

— Песен у нас, брат ты мой, хоть лопатой греби, — ответил довольный Рубец. — Нигде в другом месте России не встречал я такого богатства и многообразия жанров. Это какой-то неисчерпаемый кладезь народных творений. Поезжай в другое село и ты встретишь там уже другие песни, другие обряды.

— Я б на твоем месте, Александр Иванович, все эти обряды — да в тетрадку, и не только слова и мелодии, а, так сказать, всю череду, от начала до конца… А то, чует мое сердце, минут годы, и перестанут люди чтить то, что чтят сегодня. Получится, как с тем дубом, про который ты мне говорил — раз, и срубили. И невдомек, что не дерево уничтожили — память народную.

— Да, ты, конечно, прав. Я, пожалуй, займусь… если Аннушка мне поможет.

— Хорошо, Александр Иванович.

— Ведь как трудно дается здесь кусок хлеба, сколько тут слез льется! А чуть отпустило, полегчало, и начались песни. Поют, собственно, бабы, у них вся правда в песнях. Останется сама во дворе — «усе песни пере спявае». Одна за другой они ей в голову лезут. И придет ей тогда на ум вся ее горькая жисточка да бездолье, а она поет да плачет, поет да плачет… до охоты наплачется.

…В конце концов пьяный извозчик все-таки вывалил их в канаву. Благо, все успели соскочить, и дело кончилось тем, что пришлось долго чистить платье. Оттого, что все обошлось благополучно, маленькое происшествие даже развеселило их.

Извозчик отпряг коня и попытался поднять фаэтон. Фаэтон был самодельный, тяжелый, и возница никак не мог справиться с ним. Сначала пришел на помощь Репин, потом не выдержала Анна Михайловна. Чуть приподняв юбки одной рукой, она другой дотронулась до экипажа, полагая, что произойдет чудо. Но чуда не произошло. Фаэтон прочно лежал на боку. Александр Иванович смотрел на них с веселой ухмылкой.

— А ну-ка, казаки и казачки, отойдите! — гаркнул Рубец.

И, твердо упершись в землю ногами, он навалился на фаэтон плечом. Увязшая в грязи повозка заскрипела и медленно встала на колеса.

— Вот это да! — восхищенно протянул Репин. — Ты, я вижу, силен не только в музыке и песнях!

— Это у меня по наследству, — улыбнулся довольный Рубец. — Покойный батюшка мой, Иван Филиппович, не из последних силачей считался. Запряженный четверкой фаэтон не давал коням сдвинуть с места. А кони в полку Чугуевском, знаешь, какие были! Твой отец, кстати, поставлял…

— Тогда конечно, отменные кони были!

— Вот именно!.. — Он вдруг, казалось бы, без причины рассмеялся.

— Ты о чем это? — спросил Репин.

— Вспомнил один курьез, что с батюшкой в Чугуеве же случился на царском смотру.

— Ну, ну, поделись…

— Пожелал, видишь ли, император Николай Павлович после молебствия на поле проехать. Вместе с графом Орловым. Ну-с, садятся они в отцовский экипаж, а там, как на грех, фордек поднят. Попробовал его Орлов опустить — не получается. Заело! А держал этот фордек железный крюк, этак в палец толщиной. Тогда царь, тоже силач немалый, взял тот крюк и с натугой, правда, но согнул его. В это время подошел отец. «Извини, полковник Рубец, что я сделал тебе такой изъян», — сказал царь. А отец ему: «Ничего, ваше величество, я сейчас поправлю». И этак изящно, двумя пальцами отогнул крюк на место.

— Забавно! — рассмеялся Репин. — А ты бы так смог?

Рубец шумно вздохнул.

— Не осилю, пожалуй. Народ нынче пошел не тот, что прежде. Вот про моего предка, князя Рубца-Мосальского, сказочка есть, будто он десятипудовой булавой татар лупил. При Грозном… А я, — Александр Иванович усмехнулся с лукавинкой, — а я и с половинной, пожалуй, не справлюсь.

Репин с уважением посмотрел на Рубца. Как все слабые здоровьем люди, он любил людей здоровых и сильных.

…Кучер, остро переживавший свою вину, без конца просил у «господ хороших» прощения и лихо стегал конягу кнутом.

Сначала завезли Аннушку.

— Спасибо за великолепное удовольствие, которое я получил в вашей компании! — рассыпался в любезностях Репин. Он помог Аннушке сойти с фаэтона и до калитки торжественно нес ее невесомый зонтик. — А портрет с вас я все равно напишу. Завтра… Ты не возражаешь, Александр Иванович, чтобы наша очаровательная спутница почтила нас своим присутствием? Чудесно! Я жду вас, Анна Михайловна, в любое время.

…Несмотря на воскресный день, город лег спать рано. На базарной площади тускло горели несколько керосиновых фонарей. Ставни в домах были наглухо закрыты, калитки и двери заперты, собаки спущены. Народу на улицах почти не встречалось, только где-то поодаль прошла шумная компания, горланившая под гармошку песню.

Рубец нахмурился.

— Петро там… Подгуляет и на улицу к дружкам… Сколько раз говорил этому шелопаю — не пей! Пропьешь голос, другого на базаре не купишь!

— И часто это с ним?

Рубец кивнул головой. — А что ему делать, где отвести душу? — Он словно оправдывал Левачека. — Скучно живут здесь, Илья Ефимович. Пойти некуда. Ни театра, ни труппы, ни библиотеки. Из увеселительных заведений один дворянский клуб… карты, попойки… А думающему человеку что делать?

— Но ведь ты же находишь работу?

— У меня, Илья Ефимович, цель имеется. А многие тут живут без нее, — прошел день, и слава богу! Поесть бы послаще, поспать бы подольше… Без Петербурга жить не могу, однако и в этом городке тоже кусок моего сердца. И хочется мне, Илья Ефимович, чтобы и тут был театрик, пусть маленький, но свой, своя труппа. Вот бесплатную музыкальную школу мечтаю по примеру Петербурга открыть. Ведь таланты есть! Голоса! Ты сам слышал. И этот Петро, и Аннушка. А на свадьбе? Но все это пропадает, чахнет, как трава без дождя. И никому, ровным счетом никому нет до этого дела. Обидно.

— Где же выход?

— Не знаю… Иной раз задумаешься, и такая сумятица в голову полезет, самому страшно станет.

— «Покушавшийся на государя императора Соловьев Александр Константинович, тридцати трех лет, повешен в Петербурге», — казалось бы, без причины повторил Репин газетные строки. — Наша российская действительность, Александр Иванович, слишком возмутительна, чтобы со спокойной совестью взирать на нее равнодушно. Надо что-то делать.

— Но что? — почти в отчаянии спросил Рубец.

Колокольные часы на соборной церкви пробили полночь, потом час, два… А Рубец и Репин все сидели на крылечке, выходящем в сад, и разговаривали, и думали, что же делать дальше, где же выход…

Потерянные тетради

Село, куда меня назначили учителем, оказалось большим, широким и зеленым. Оно лежало на старом шляху, что вел из древнего русского городка в соседний, еще более древний, расположенный уже на Украине. Дорога рассекала село надвое, и па ней, когда я приехал, пыля, шли колхозные грузовики с зеленым, пахучим сеном.

Из маленького, продутого встречным ветром автобуса вышло несколько смешливых девчонок в белоснежных платочках. Девчонки возвращались из областного города с совещания передовиков и всю дорогу вспоминали, как их фотографировали для газеты. Выскочив из автобуса, они разбежались по домам, а я остался один в незнакомом, только что начавшем просыпаться, селе.

Был ранний час, играл на длинной берестяной трубе пастушок, мычали коровы, грохотал вдалеке трактор, и над лугом, над озером, заросшим камышом, висел сизый, легкий туман.

В кармане у меня лежала записка и адрес старой учительницы-пенсионерки, где мне советовали снять комнату. Собственно, адреса не было, был план на четвертушке бумаги: озеро, гребля, старинная бездействующая церковь и огромный сад с флигелем, оставшимся от помещичьей усадьбы.

По дороге, обсаженной могучими липами, я добрался до ветхого, широкого крыльца с тонкими деревянными колоннами и, несмотря на ранний час, увидел в дверях маленькую, сухонькую женщину в капоте, с редкими зеленоватыми волосами, собранными на затылке в жиденький пучок. Лицо ее походило на печеное яблоко, которое только что вынули из печки: кожица уже сморщилась, а румянец на бочках еще не успел потускнеть.

— Здравствуйте, — сказал я нерешительно. — Мне нужна Анна Михайловна Троицкая.

— Ась? — ответила старушка и приложила к розовому уху сложенную ковшиком ладонь.

Я повторил.

— Тогда здравствуйте, — сказала старушка, улыбаясь и показывая единственный на весь рот, длинный зуб. — Я Анна Михайловна и есть.

Получив мою записку, она надела очки, державшиеся не на дужках, а на веревочке, и углубилась в чтение.

— Мы с Петенькой в одной школе двадцать два годка проработали. Такой интересный мужчина, — сообщила она доверительно.

Я вспомнил давшего мне записку Петеньку, лысого человека, лет за шестьдесят, и улыбнулся.

Пятясь к двери и приглашая меня следовать за собой, Анна Михайловна прошла в прохладную горницу, куда через щели в ставнях врывались тонкие лучики солнца.

— Так вы, значит, к нам в школу, — сказала Анна Михайловна. — Это хорошо. А сколько вам лет? — неожиданно поинтересовалась она.

— Двадцать три.

— Ась, — с тем же жестом переспросила старушка. — Двадцать три, это хорошо. А я-то, голубок, в семнадцать начала. Совсем дитенок была. Ученики слушаться не хотели… А вы женаты?

Я ответил, что нет, не женат, и Анна Михайловна, переспросив, неопределенно покачала своей маленькой головой.

— А я, голубок, в восемнадцать лет замуж выскочила.

Так мы разговаривали — я, неуклюже переминаясь с ноги на ногу, а Анна Михайловна, все время суетясь, находясь в движении. Она то подходила к буфету и переставляла чашки с одного места на другое, то к этажерке, где выравнивала корешки книг, то к подоконнику, чтобы поправить горшки с цветами. Цветы были немудреные — герань с резко пахнущими листьями, чайная роза и туя, которую в здешних местах звали елочкой.

Все так же без умолку рассказывая, она проводила меня в комнату, где мне предстояло жить. Комната, очевидно, пустовала, и на всем, что в ней было, лежала едва уловимая печать ненужности. Ненужной казалась старинная софа, на которую никто, должно быть, не садился, громоздкий шкаф с заржавелым замком и неудобные стулья с высокими резными спинками.

— Павлуша вернется с озера, вам тут и приберет… Павлуша — это правнучка моя, — пояснила Анна Михайловна и, заметив мое недоумение, добавила: — Павла ее звать.

Мягкими, короткими шажками она ушла куда-то в глубину полутемного дома, оставив меня одного. Я огляделся. На стене, куда падал луч солнца, висел написанный маслом портрет сурового старика с пышными седыми усами запорожца, густыми белыми бровями и потушенным взглядом. Глаз не было видно, их закрывали полуопущенные веки, напомнившие мне слепцов на базаре, и я подумал, что нарисованный художником человек, наверное, тоже был незрячим.

Мои размышления нарушила появившаяся в комнате девушка лет восемнадцати, стройная, босая, с наспех заплетенной косой, с которой на белый некрашеный пол стекали капли воды.

— Так это вы к нам приехали? — спросила она, с любопытством оглядывая меня бойкими, веселыми глазами.

Я заметил, что нос у нее был задорно приподнят кверху, а брови круто выгнуты, и это придавало ей лукавый и озорной вид.

— А вы, наверное, и есть Павлуша? — ответил я вопросом на вопрос.

— Ась? — девушка сделала уже знакомый мне жест — приложила к уху сложенную ковшиком ладонь и рассмеялась. — Это меня бабуся так зовет… Да вы садитесь, небось, устали с дороги. Сейчас чай будем пить.

За самоваром мы сидели вчетвером: Анна Михайловна, я, Павла и ее дед, сын Анны Михайловны, лысый, вышедший на пенсию бухгалтер, по имени Ксенофонт Петрович. Он пришел точно к чаю, поставил в сарай удочки, отдал кошке несколько пескарей и, расчесав усы роговой гребенкой, пророкотал басом:

— А у нас, оказывается, гость! Это отлично.

Узнав, что я назначен в село учителем химии, он не преминул сообщить, что школа у них новая, большая («Может, видели на бугре»), а вот квартир для педагогов нету: районо строит дом, да никак не кончит.

— Техник она у нас, строитель, — добродушно усмехнувшись, сказал Ксенофонт Петрович и выразительно взглянул на внучку. — Вот и строит, не бей лежачего…

— Да я ж первый месяц работаю! — воскликнула Павла. — А к сентябрю все равно сдадим!

До сентября еще оставалось больше двух месяцев, и это время мне предстояло провести в тихом флигеле. Впрочем, я об этом не жалел. После трудных государственных экзаменов мне хотелось отдохнуть где-нибудь в тиши, почитать, побродить по лесам, а в этом отношении село, куда я приехал, не оставляло желать ничего лучшего.

В тот же день я представился директору школы, посмотрел классы и химическую лабораторию, где мне предстояло проводить уроки, и, напутствуемый добрыми пожеланиями, возвратился в свои пенаты.

И снова, как и утром, мне бросился в глаза портрет старика с пышными усами запорожца. В доме висели еще картины, несколько копий, а может быть, и оригиналов незнакомых мне мастеров, но странное дело, взгляд невольно останавливался именно на этом старике с потупленными глазами. Я не выдержал и спросил о нем Павлу.

— Это друг моей бабуси, — сказала она. — Когда бабуся была еще совсем молоденькая, он в нее влюбился до крайности и романсы ей сочинял.

— Он был композитором, что ли?

— Ага… Рубец Александр Иванович, разве не слышали?

Рубец… Где-то в глубине памяти у меня сохранилось это имя. Дело в том, что родом я был из этих мест, и в детстве в нашей семье вспоминали иногда о слепом музыканте, который учил пению в хоре мою бабушку. Говорили, будто музыкант ослеп в Париже. После операции не выдержал режима, раньше срока снял повязку с глаз, чтобы пойти в концерт знаменитой певицы, и ослеп. С той поры, он окончательно поселился в нашем городишке и содержал там на свои средства музыкальную школу.

— Про него в энциклопедиях даже написано, — сообщила Павла, — и в старой брокгаузовской и в Большой советской.

Это уже становилось интересным.

В тот же вечер, за самоваром, я попросил Анну Михайловну рассказать что-либо о Рубце. Солнце садилось за селом в дубовые леса, и розовый отблеск заката спокойно лежал на выцветших обоях и белых с золотыми ободками чашках, которые вынимались лишь в торжественных случаях.

— Правда, голубок, чистая правда, — сказала Анна Михайловна, просияв. — Ухаживал за мною и романсы жестокие сочинял. — Она за улыбалась, и ее сморщенное лицо стало еще морщинистее и меньше. — Только о ту пору меня уже сосватали и ухаживания его я принять не могла.

— А когда это было, Анна Михайловна?

— Когда, голубочек? Дай бог память… — Она задумалась. — Да почитай годков семьдесят пять тому, коли не больше… — Окна в сад были распахнуты настежь, и красные граммофончики мальв настороженно заглядывали в комнату, словно их тоже интересовала судьба слепого композитора. — Ты не думай, что я тогда такая, как сейчас, была. — Она поднялась и маленькими шажками поплыла в свою комнату. — Вот какая я была о ту пору.

Анна Михайловна положила на стол наклеенную на паспарту фотографию, исполненную в тоне сепии. На меня смотрели незнакомые люди — женщины в пышных платьях с тюрнюрами и шлейфами и усатые мужчины в котелках, небрежно державшие в руках стеки. Я напряженно искал на карточке Анну Михайловну, но семьдесят с лишним лет сделали свое недоброе дело. Наконец какое-то, едва уловимое, сходство подсказало мне, что юное существо в белом платьице, почтительно стоящее с краю, и есть Анна Михайловна.

— Вы? — я дотронулся до карточки.

— Я, голубок, я… Аннушкой меня тогда все звали… А вот и Сашенька, не узнаете?

Рубец, молодой, еще зрячий, с черными пышными усами, стоял возле Анны Михайловны тоже чуть поодаль от нарядной компании, — семьи местного помещика Клашевского. Помещик был богат, ему принадлежал дворец, построенный по плану знаменитого Гваренги, огромный сад, дубовые леса вокруг и этот флигель, где мы пили чай. Дворец крестьяне спалили в семнадцатом году, а во флигельке поселилась учительница Троицкая, много лет учившая детей Клашевского.

Рубец тоже занимался с помещичьими детьми. Был в ту пору он уже известен, имел связи в Петербурге, и Клашевские присылали за ним карету с фамильными вензелями на боках.

На зиму он уезжал в Петербург, в консерваторию, и оттуда слал Анне Михайловне надушенные письма и те самые «жестокие» романсы, о которых она говорила. В углу, на первой странице нот, стояло посвящение: «Аннушке».

— А где же эти романсы, Анна Михайловна? — спросил я с интересом.

Старушка сокрушенно покачала головой.

— И романсы были, и увертюры, и сонаты… все, голубок, было, да сплыло. Сама не знаю, куда девались. Хранила их, хранила, а как замуж выскочила, от мужа прятала. Вот и сгинули.

— Сгинули, сгинули, — передразнил Ксенофонт Петрофич, поднимаясь из-за стола и начиная мерять комнату твердыми, крупными шагами. — Куда они пропасть могли из дома?

— И то, Ксенюшка, верно, — согласилась старушка. — Куда им пропасть из дома? А вот Сашенькин «Сборник народных песен», в Петербурге печатанный, тот взаправду сгинул. Товарищ из областного музея приезжал недавно, взял и не вернул. Левашов его фамилия, может, встретите, обязательно передайте, пускай вернет.

Павла при этих словах начала весело улыбаться.

— Тридцать лет назад это «недавно» было, — сказала она мне шепотом.

Признаться, меня очень заинтересовали потерянные ноты. Анна Михайловна сказала, что не слышала, чтобы Рубец издавал их, скорее всего, они так и остались в рукописях, да еще и в единственных экземплярах: Александр Иванович не имел привычки переписывать свои вещи, напишет с ходу, почти без помарок, да и отошлет «даме сердца», как говорила о себе Анна Михайловна.

— А сочинял он, голубок, таким манером: сначала ходит по комнате взад и вперед, руки за спину заложит, долго ходит, что-то напевает про себя, потом сядет за рояль и сыграет.

Рояль, на котором играл Рубец, достался Анне Михайловне от Клашевских. Он стоял у нее в столовой, такой же старомодный, как и все вещи в этом доме — коричневого цвета, с узким, заостренным телом и прямыми, неперекрещивающимися струнами.

Рояль стоял в столовой, и Павла вечерами садилась за него и играла «Подмосковные вечера», или «Величавую Ангару», или «Рушничок» из кинофильма «Годы молодые». Я подумал поначалу, что, кроме модных песенок, она ничего больше играть не умеет, но однажды, вернувшись домой из лесу, вдруг услышал «Лунную сонату» Бетховена. Играла Павла. Обычно она скорее баловалась, чем играла — вертелась на круглой тумбе, или неожиданно заканчивала песенку звонкой трелью собственного сочинения, или изо всех сил нажимала на педаль, так что даже Анна Михайловна, не отличавшаяся острым слухом, затыкала уши ватой. Но «Лунную сонату» Павла играла без обычных фокусов, задумчиво и серьезно.

А назавтра она вытащила откуда-то потрепанные ноты без конца и стала играть одну за другой раздольные русские песни. В них почудилось мне что-то знакомое с детства, будто где-то слышал я эти напевы, да потом забыл в сутолоке жизни.

— Народные песни в обработке Рубца, — оборотясь ко мне, сказала Павла, не прекращая игры. — Говорят, только в нашем краю их пели люди, больше нигде.

Так вот, оказывается, откуда сохранились в моей памяти эти мотивы!

И я с еще большим интересом стал думать о слепом композиторе. Неужели все то, что он присылал Анне Михайловне, исчезло бесследно и уже никто и никогда не услышит ни «жестоких» романсов, ни сонат, посвященных сельской учительнице Аннушке. А быть может, именно там, в потерянных нотных тетрадях, и содержится то главное, основное, что сделал Рубец за свою жизнь.

И я решил приняться за поиски.

Первым делом я написал в Ленинград, в консерваторию, где Рубец состоял профессором по классу теории музыки, не знают ли там о судьбе его пропавших романсов и сонат. А сам, заручившись согласием хозяйки флигеля, стал перебирать старые вещи и бумаги.

Работа оказалась не из легких. Пожалуй, никогда в жизни я не встречал дома, в котором бы хранилось столько никому не нужных вещей. Были тут позеленевшие старинные подсвечники, обломанные оленьи рога, выщербленные чашки, оставшиеся от сервизов, зазубренные и ржавые кортики, порванные седла, стремена, дверца кареты с вензелями и великое множество других диковин, значительно более пригодных для музея, чем для обычной жилой квартиры. Все это мне пришлось вытащить на свет божий, пересмотреть и снова положить на место, пока я раскапывал недра старого флигеля.

В углу тесной кладовой под грудой старья я наткнулся на сундук с книгами. Не без труда я поднял тяжелую крышку, и на меня дохнуло спертым запахом сырости и старой бумаги. Книги лежали без всякого порядка, навалом, — рядом с томом Вольтера на французском языке я увидел «Житие святой великомученицы Варвары» и учебник грамматики Смотрицкого, изданный в Вильне в 1618 году.

Не раз я подходил к Анне Михайловне с одним и тем же вопросом, не помнит ли она, куда положила ноты? Но старушка лишь виновато смотрела на меня, растерянно моргала круглыми глазами и разводила короткими, ручками.

И все начиналось сначала — кладовая, старый чулан, пыль.

Я уж было совсем отчаялся в поисках, когда пришел ответ из Ленинградской консерватории. Не без волнения я разорвал конверт и впился глазами в напечатанные на машинке строки. В письме говорилось, что незаслуженно забытое среди широкой публики имя Александра Ивановича Рубца хорошо известно профессионалам. «Он был другом Чайковского, — читал я, — Римского-Корсакова, Рубинштейна, ценивших его талант и неутомимую энергию, которую проявлял ваш земляк, собирая народные песни».

Для меня это явилось открытием.

— Нет, вы только послушайте, что здесь написано! — крикнул я Павле, все более воодушевляясь. — Оказывается, ария Вакулы из «Черевичек» подсказана Чайковскому Рубцом!

— Что вы говорите! — обрадовалась Павла.

— Да, да… Чайковский использовал для нее народную песню, записанную Александром Ивановичем в наших краях. Слушайте дальше… Из того самого потрепанного сборника, который сейчас лежит на вашем рояле, — я победоносно взглянул в сторону столовой, — «черпали богатейший материал для своих творений Римский-Корсаков и Мусоргский». Вам это известно?

— Нет.

— Мне тоже… А это? В сезон 1867–1868 годов в Петербурге, вместе с произведениями других композиторов, исполнялись увертюры Рубца и оркестром дирижировал Балакирев.

— Вот это да!

— И еще не все!.. Он собирал не только песни, но и легенды, сказки, предания, он опубликовал описание народных игр и обрядов, бытовавших в нашем краю…

И только в самом конце письма я прочел ответ на мой вопрос. В консерватории бережно хранится музыкальное наследство Александра Ивановича Рубца, но, к великому сожалению, работ, о которых я спрашивал, в архиве не обнаружено.

— Не обнаружено! — во весь голос крикнул я. — Павла, вы понимаете, — тетрадей, которые мы с вами ищем, у них нет!

Что ж, теперь я могу признаться: не сожаление, не печаль, а буйная, какая-то эгоистическая радость охватила меня. Если нот, о которых говорила Анна Михайловна, нет даже в консерватории, значит, тем почетнее, тем необходимее найти их здесь. И это предстоит сделать нам — мне и Павле!

Павла без труда разгадала мое состояние.

— Очень хорошо! Если надо — перероем все еще раз. Будем искать.

— До победы!.. Тем более, что, — я снова заглянул в письмо, — «потерянные произведения Рубца, возможно, представляют большой интерес не только для специалистов, но и для всех любителей музыки».

С той поры Павла только и говорила, что о бабусиных реликвиях. О том, что мы ищем ноты Рубца, теперь знали не только на строительстве дома для учителей, но и во всем селе. Время от времени в наш флигель заявлялся то председатель сельсовета, то тракторист, то просто какой-либо древний колхозник и клал на стол выцветшие, пожелтевшие, без названия нотные листы. «Вот принес на всякий случай, поглядите…» Павла смотрела, иногда садилась за рояль, и на проверку ноты оказывались или самоучителем игры на балалайке, или знакомой революционной песней, или арией Каварадосси из оперы «Тоска».

Гости виновато улыбались, чаевничали, кричали на ухо Анне Михайловне последние колхозные новости и, извинившись за беспокойство, уходили. А мы с Павлой снова принимались за поиски.

Павла мне помогала по вечерам. Вбежав в дом после работы, она первым делом разыскивала меня и задавала один и тот же вопрос: «Ну как?» В ее устах он имел единственное значение — нашел ли я ноты, или нет. Вместе со мной она ворошила хранившуюся в флигеле рухлядь, храбро передвигала тяжелые ящики и перебирала пыльные книги в окованном железом сундуке. Тетрадей с нотами не было.

Изрядно притомившись за день, мы шли на вечерней зорьке купаться. Дорога вела через совхозный сад, окружавший флигель. Сад был наполнен запахами лета, — клубники, черносмородинного листа и отцветающих лип. К этому добавлялся горьковатый запах явора, которым поросло по краям озеро, в эту вечернюю пору блестевшее на солнце, как золотой слиток.

Павла первой бросалась в теплую, как парное молоко, воду.

— А все-таки мы их найдем, правда!? — кричала она мне с середины озера.

Ноты Рубца я нашел совершенно неожиданно. Они лежали за верхней луткой двери моей комнаты, куда я входил десятки раз на день. Должно быть, оттого, что Павла имела обыкновение хлопать дверьми, сверток с нотами чуть подался вперед. Я его заметил утром, когда отправлявшийся на рыбалку Ксенофонт Петрович раскрыл ставни.

Скорее для очистки совести, чем в надежде на успех, я подставил стул и, запустив руку в щель между досками, вытащил перевязанную тесемкой пачку. Самый вид ее — слой пыли, разводы от сырости на бумаге, изъеденные временем края — заставил сильнее и чаще забиться мое сердце. Непослушными пальцами я долго развязывал тесемку. Наконец мне это удалось сделать, и я развернул полуистлевшую от времени газету, на которой, однако, можно было разобрать название «Новое время».

Под газетой — или это мне только показалось — виднелась разлинованная от руки страница, исписанная нотными знаками, и три слова в правом углу: «Моей доброй Аннушке». Сомнений не было. Передо мной лежали ноты Рубца, спрятанные Анной Михайловной более семидесяти лет назад.

— Павла! — крикнул я на весь дом. — Кажется, я их нашел!

Через минуту мы склонились над драгоценной находкой. Осторожно, опасаясь, что от прикосновения бумага вдруг рассыплется в прах, Павла попробовала перевернуть страницу.

— Так они ж слиплись! — почему-то шепотом сказала она.

Только сейчас я заметил, что время и сырость прочно приклеили листы друг к другу. Это было ужасно: умирая от жажды, быть рядом с водой и не выпить ни одного глотка!

— Их надо подержать над паром, — все так же шепотом сказала Павла.

Мы побежали на кухню, где уже кипел самовар.

Листы раскрывались медленно, как створки тяжелых чугунных ворот.

Вернувшийся с рыбалки дед застал нас за тем же занятием. Он бросил вертевшемуся под ногами коту пескарей и пробасил:

— Все-таки обнаружили! Я ж говорил, что они никуда пропасть не могли.

Анна Михайловна встретила находку тихой слезой, скатившейся по морщинистому маленькому лицу.

— Тут и письма Сашенькины, и стихи, — сказала она умиротворенно.

Но самое интересное произошло через минутку. Анна Михайловна нахмурилась, что-то соображая, потом хлопнула себя рукой по голове и торжествующе посмотрела на меня:

— Я, знаешь ли, припомнила, куда их положила: в твоей комнате над дверью, за лутку. Правда?

Целую неделю мы препарировали слипшиеся ноты. Труднее всего оказалось разъединить листы, склеенные попарно. Тогда мы придумали приставлять их к маленькому окошку в чулане и разглядывать на свет. Хотя и с трудом, теперь удавалось разобрать значки на внутренних склеенных страницах. Павла переписывала их на чистый лист.

В папке я обнаружил несколько конвертов с надписью: «ЕВБ г-же А. М. Троицкой» и лист бумаги со следами, похожими на стихотворные строчки. ЕВБ означало — ее высокоблагородию, что же касается строчек на листе, то они настолько выцвели, что прочитать их не представлялось возможным. Тогда я смочил лист молоком и подержал его над электрической плиткой. Буквы проступили, словно из небытия, и я смог разобрать, что там было написано.

Покрыла землю темнота,

Легла на дом, на ветви сада.

Приди ко мне, моя мечта,

Моя любовь, моя отрада.

Приди, кого люблю, приди,

По ком слепой тоской тоскую.

Слезами падают дожди

На землю, от дождей косую.

И душно мне, и тяжко мне.

Глаза мне застит вихрь горячий.

И полночь в черной вышине

Бушует над землей незрячей.

Недалеко и до беды!..

Но глянь, безумец безутешный: —

Ее глаза, как две звезды,

Все ж светят в темноте кромешной.

И снова все, как встарь. И вновь

Я вижу дом и ветви сада,

Мою мечту, мою любовь,

Мою бесценную отраду.

«Темнота», «Слепая тоска», «Над землей незрячей», «Полночь»… Мне показалось, что эти слова неспроста попали в стихотворение, присланное Анне Михайловне. Чем пристальнее вчитывался я в него, тем более убеждался, что в стихах передавалось ощущение человека, потерявшего зрение. Догадка подтверждалась стоящей внизу датой — 1895. Это был год, когда Рубец ослеп.

Наконец — это случилось в субботний вечер, когда Павла еще не пришла с работы — я расшифровал последнюю страницу неизвестных рукописей Рубца. Передо мной лежали двадцать восемь покоробленных, грязных листов, испещренных нотными знаками. Они были написаны четко, твердой рукой и кое-где зачеркнуты крест-накрест жирными, решительными линиями. Мне показалось, что так мог писать только сильный, волевой человек, которого обуревали большие мысли и высокие чувства.

Я пригладил листы горячим утюгом, сложил их в папку и стал ждать Павлу. Несколько раз раньше я просил ее сыграть хотя бы что-нибудь из того, что нам удалось разобрать, но она лишь отмахивалась. Только после я узнал, что Павла тайком от меня бегала в колхозный клуб и там репетировала. Ей не хотелось, чтобы впечатление от новых вещей Рубца испортила неуверенная игра.

Наступил час, когда Павла села за рояль.

— Я готова, — ни к кому не обращаясь, сказала она, и мне показалось, что голос ее немного дрожал.

Она коснулась пальцами клавишей, и в комнате сразу стало тесно от напевных и гулких звуков. Павла играла романс, должно быть, один из тех «жестоких» романсов, о которых говорила Анна Михайловна.

Я взглянул на старушку. Она сидела в плетеном кресле, маленькая, притихшая, приставив к уху сложенную ковшиком ладонь. Какие картины прошлого вставали сейчас перед ее глазами? Что вспоминалось ей в эту минуту? Большой бело-голубой зал с колоннами в дворце Клашевских, где выступал Рубец, или крестьянская изба, куда он зашел, чтобы записать новую песню, или росный луг, по которому они вдвоем бежали к речке… Кто знает?

— Правда, хорошо, а? — неожиданно обернулась ко мне Павла и от радости сделала несколько стремительных оборотов на вращающемся табурете.

Потом она сыграла тот единственный романс, к которому были приложены слова. Да, музыка оказалась именно такой, какой я ее себе представлял. Еще днем, переписывая слова, я мысленно назвал романс «Моя отрада». Мне казалось, что именно в этой отраде, в двух ярких звездах заключен смысл вещи, в том, что эти звезды светят, несмотря ни на что.

Ни сонат, ни увертюр, о которых говорила Анна Михайловна, не оказалось. Или она напутала от старости, а может, ноты и вовсе погибли в огне революции или Отечественной войны, когда старушка прятала самое дорогое от немцев, куда-то закапывала, заносила и забывала.

Но и то, что я услышал, было великолепно. Романсы, — их Павла сыграла семь, — трогали и волновали. По глубине чувства, по какой-то особой душевности и ясности мысли мне хотелось сравнить их с глинковским «Я помню чудное мгновение» или «Средь шумного бала» Чайковского. Мне кажется, что эта оценка не была преувеличена, вызвана пристрастным отношением к Рубцу, во втором открытии которого в какой-то мере я был повинен. Нет, эти чувства породила сама музыка, удивительно прозрачная и чистая, как росный, омытый грозой сад, что шептался сейчас за окнами старенького флигеля.

Павла закончила игру и вдруг порывисто бросилась к Анне Михайловне, обняла и поцеловала ее.

— Если б не ты, ничего бы этого у нас не было, — сказала она.

— Ась? — по обыкновению переспросила Анна Михайловна, но потом поняла и протестующе замахала руками.

— Вот уж, вот уж…

— Однако чай пить пора, — трезво сообщил Ксенофонт Петрович и отправился на кухню ставить самовар.

Мы заговорщицки переглянулись с Павлой и вышли в сад.

В саду пахло яблоками — целая гора их лежала возле покрытого соломой шалаша. Рядом потрескивал костер, и на фоне огня виднелась казавшаяся багровой фигура старого колхозного сторожа.

— Ты что играла сейчас, дочка? — спросил он у Павлы.

— Романсы… Песни такие… Александр Иванович Рубец их сочинил.

— Може те самые, что шукали? — осведомился сторож.

— Те самые, Пахомович. Нашли мы их.

— Ну и слава богу, что найшли, — заключил дед.

Мы взяли по теплому яблоку, пахнущему медом, и пошли дальше в темноту ночи. Луна только всходила. Она поднималась из-за леса, огромная, круглая, словно отлитая из меди. Вдали виднелся темный силуэт церковки и почти готового дома для учителей, куда мне совсем не хотелось переселяться.

Примечания

1

Так проходит земная слава (лат.).

Content

Георгий Метельский

72-15 ЗАДЕРЖИВАЕТСЯ

КОРДОН ЧИСТЫЕ ДУБРАВЫ

1

2

3

4

5

6

7

8

ЗАКОН ОМА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

ОДИН ШАГ

1

2

3

4

5

6

7

8

ТРИ НИКОЛАЯ И ВАНЬКА

1

2

3

4

5

6

ПОВЕСТЬ О ЗАБЫТОМ МУЗЫКАНТЕ

Сердце, открытое людям

Портрет запорожца

Потерянные тетради

Примечания