Патриот. Смута

Глава 1

— Деда, как настоящая!

Игорек, правнучек мой, размахивал шашкой. Деревянной, конечно, маленькой. Не доверю я ему еще ту, что реликвией семейной на стене в доме висит. Ею еще мой отец немцев рубил и его отец тоже германцев, только в первую мировую. А эту я сам с любовью резал. Сидел, строгал, морил, красил, всю душу вложил. Знал, что приедет подрастающее поколение, подарок готовил, чтобы традиция передавалась и сохранялась.

Вышла и правда хорошая игрушка.

Точь-в-точь как та, что мне в его возрасте отец подарил. В носу чуть засвербело, накатили воспоминания. Когда тебе к восьми десяткам, оно бывает. Идешь, смотришь вроде на обычные вещи, а вокруг… Вся жизнь перед глазами проходит — та самая, которой ты свидетелем был.

Этот дом, что сейчас развалюхой стал, в свои годы был главным красавцем нашей улицы. Его друг мой строил, товарищ из детства, только помер, девяностые не пережил. А вон там, в те же лихие годы, коттедж построили на пустыре. Сейчас уже, в сравнении с новомодными хоромами, обычный такой домик, крупный только. Постарел, зарос слегка диким виноградом, и люди остепенились, проще стали. А в то время владельца соседи прозвали «бугром».

Мы шли медленно вниз по улице к реке. Родители Игорька давно уже там, с самого утра. Ну и нам пора догонять. Сумка с водой, бутербродами, полотенцами, пледом давила на плечо. Летнее солнце пригревало лысину.

Жарко будет. Хорошо, самое время для купания. Потом к обеду домой, окрошку есть. На квасе белом, да с огурчиками свойскими, сметанкой нашей местной. Яйца, колбаска, лучок, как положено. Аж слюнки потекли. Ну и картошечку горячую отварю, крупную на части порезанную к столу. Молодая только пошла, маслицем ее чуть полить, укропчиком приправить и будет пир горой.

По жаре — самая та еда. А потом мороженое. Это вам, конечно, не пломбир за двадцать копеек, который отец покупал раз в месяц с получки, но тоже хорошо.

Правнук прыгал вокруг, кружился, шумел.

— Кия, на тебе, на… Всех порублю! На… Гад. Получай!

Славный воин растет.

— Деда, а разве машины летают?

Он остановился, замер, уставился куда-то мне за спину. И тут я услышал дикий звук клаксона, грохот, шипение шин по асфальту.

Не думая, схватил пацана в охапку и дернул с дороги. Мимо пронеслась, долбя басами, тачка. Из слов я разобрал только «шмаль, бухай и бабья бл…ь». М-да, колоритно. В машине несколько человек. Не подростки и не мужики, что-то непонятное, промежуточное.

— Мозгов нет, чужие не вставишь. — Выругался я. Уставился на правнука, не испугался ли, все ли нормально.

— Деда, ты герой!

Мальчишка смотрел на меня глазами круглыми от счастья. Это приятно. Безмерно. Когда самый родной и любимый человек, младший в роду, видит в тебе пример для подражания. Этот взгляд стоит очень и очень многого.

Я улыбнулся в ответ, ничего не проговорил, только кивнул.

Мы двинулись дальше. Правнук шел рядом, смотрел по сторонам, не прыгал и не кричал. Ситуация с машиной его явно испугала, но говорить и жаловаться он не стал. Спустились по улице мимо домов и садов к пляжу. Раньше свободный вход был, а сейчас территория огороженная. С одной стороны, скажешь плохо, а с иной — порядок. Проходная, там знакомый мой сидит, хороший мужик. Махнул ему, идя ко входу.

И тут…

Знакомые басы, смех, шум-гам справа на парковке. И вновь что-то там про «бабья бл…ь».

Из пролетевшей мимо нас совсем недавно тачки выгружались те самые парни, трое.

— Еб…й рот! Поцарапал крыло! Сраные горки, бл…ь!

— Чо за место ты выбрал, Стасян? Х…ня какая-то! Драйва нет! Телок нет! Пи…ц.

Машина умудрилась на повороте въехать в пластиковый контейнер с мусором, опрокинуть его. Пакеты разлетелись по дороге. Содержимое вывалилось, но парни даже не думали поправлять положение, втроем орали друг на друга, матерились почем свет стоит.

Еще один — водитель, пошел договариваться, чтобы машину загнать на территорию пляжа. Так-то можно, но вот этим бы я хрена лысого чего разрешил. Вообще, метлой поганой погнал бы. Злость начала закипать внутри, но я сделал глубокий вдох.

Я взял руку внука, и мы двинулись к выгружающимся.

Ощущения от компании тут же дополнилось нецензурной бранью из открытой машины. Музыка продолжала орать что-то невнятное, в котором мои старческие уши разбирали только «Х…й, пи…а, вот и вся еб…я».

Поморщился. Отступающая злость накатила вновь.

— Сука, е…я. Перекрашивать опять.

— Если на пляж с тачкой не пустят, я тебе е…о раскрою, Стасик.

— Да заткнись, урод. Сам бы место выбирал.

Я решил нарушить их матерную дискуссию.

— Убери! — сказал я громко и четко. Рука показала на раскиданный мусор и перевернутый контейнер.

— Чего? — Короткостриженый уставился на меня. — А дед, иди дальше давай, мелочи нет.

Его руки привычным движением смяли баклажку и пульнули ее в кусты. Холодная злость начала сменяться настоящей яростью. Это уже залет! Мало того что вы мусорку снесли, орете как твари, так еще внаглую хамите.

— Чо зыришь, дед. Иди давай, солнце в твоем возрасте вредно.

С этими словами он заржал, достал очередную баклажку, крутанул, та зашипела, пенный напиток полился наружу.

Я чувствовал, что внуку, стоящему рядом, страшно. Рука его крепко сдавливала мою, сам прижимался ближе. Он верил мне, знал, что не подведу, защищу.

Трое у машины и еще один где-то сзади. Но я таких уродов в свое время легко раскидывал, а эти еще и пьяные. Серьезно с ними никогда и никто не говорил. Значит, мне учить уму-разуму.

— Подними, я сказал. Это наша земля! Здесь себя так не ведут.

— Чего? Ты меня учить будешь?

Второй парень, стоявший рядом, попытался остановить буяна, положил ему руку на плечо, но тот скинул, выпалил.

— На х… иди, Стасик. Слышь, дед-пердед, учить меня не надо. Я сам ученый. Вали отсюда, пока ноги целы. А то я за себя не отвечаю.

Третий в это время отвлекся от разгрузки, занял место у открытой двери. Я был уверен, что там под сиденьем у них есть что-то тяжелое. Бита, может, монтировка. Откуда вы такие взялись? Из какой трущобы вылезли? Девяностые закончились давно, но, видимо, не везде и не для всех.

Сейчас начнется потеха.

— Игорюша, отойди. — проговорил я спокойно. — И сабельку я у тебя позаимствую, потом новую сделаю.

Правнук кивнул. Перечить не думал, лицо его стало серьёзном. Глаза смотрели, и все понимали. Дедушка дает важный приказ, его надо выполнить, и все будет хорошо.

— Ну что, поговорим по-мужски?

— Ты, дед, совсем страх потерял.

Короткостриженый, покачиваясь, сделал шаг вперед, потом второй.

Пока он медленно шел, в душе моей закипала злость. Ах ты падаль пьяная. Ты же предков своих позоришь, землю свою, кровь свою. Что вы за люди.

Он ударил первым, тяжело, неуклюже.

Я сместился с линии, саданул сабелькой в лоб. Так, больше с назидательной целью. Получилось быстро, ладно, но мышцы ответили болью. Суставы заныли. Непросто будет. Но таким козлам я не проиграю и не отступлю. Хрена.

Парень схватился за лоб.

— Аааа…

Даже крови не было. Шишка появится приличная и все, а ты уже орешь.

— Молись, дед!

Из-за машины выбежал тот, что до этого тянул биту. Размахивал ею, подступал. Третий, вроде Стасик, растерялся. Он оказался то ли самым адекватным, то ли трусоватым. Когда твоих товарищей бьет какой-то мужик, даже если они не правы… Вполне мог полезть в драку.

Я встал в стойку. Была бы сабля настоящая… Хотя, рубить и резать их я бы не стал. Поучить нужно. Синяков да ссадин набить, чтобы знали, как хамить.

На пляже тем временем началась кутерьма. Правнук постарался, молодец. Помощь позвал. Шум и гам за спиной воодушевил. Но отвлекаться на это нельзя.

Вооруженный подбежал, ударил. Бита пролетела мимо. Бил парень хорошо, уверенно, но не понимал, с кем связался.

Мой хук левой влетел отморозку в ухо. Когда он согнулся, я сабелькой приложился по хребту. После чего тот рухнул на колени, заныл, бита вылетела. А мое оружие не подвело, не треснуло — хорошая работа, с любовью сделал.

Кулак болел. Спина ныла. Сердце долбило как бешеное. В голове мутилось. Старость не радость.

— Я это, я ничего. — Третий струсил, руки поднял, начал отступать в кусты. За своих в драку не полез.

Далеко, одним рывком не доберусь. Оставлять его в тылу тоже дело хреновое, но сейчас где-то за моей спиной еще один. Водила. Он трезвый, по крайней мере, должен быть таким. Хотя, после тех выкрутасов, что он делал на дороге, я не удивлюсь, если тоже пригубил пенного по такой жаре.

Не ошибся, он подкрадывался сзади, улыбался. Гадливо так, подло. В руках я увидел стеклянную бутылку. Ах ты ж тварь, хотел меня со спины садануть. Парень махнул, я с трудом ушел от удара. Сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Тяжело. Видел я, как из-за ворот выбегает мне на выручку пара крепких мужиков. Армяне, они тут кафе держат, шашлык наивкуснейший. Знаком с ними, хорошие люди. Вроде бы с юга, но родные, наши, улыбчивые, приветливые. За ними еще трое парней, отдыхающие в плавках. Лица собранные, злые. Увидели, что творится, ускорились.

— Держись, отец! — закричал один из них.

Из КПП вылез охранник. В руках палка.

Бутылка пролетела мимо меня. Увернулся, ушел с трудом. Сабелькой отмахнулся, но тоже мимо. Отморозок натиска не сбавлял. Махнул еще раз, хотел разбить и розочку сделать. Пырнуть меня. Это же уже не просто драка, сущая поножовщина. За такое надолго присесть можно. Откуда вы такие дикие взялись?

— Осторожно!

Раздались хлопки. Знакомые мне выстрелы.

Охренеть! Это еще что?

Плечо обожгло. Больно чертовски. Меня крутануло, левая рука отказала, повисла плетью. Травмат! Тот трусливый выхватил, начал палить. Да его же здесь сейчас охрана положит. Только вот он до этого полпляжа пострелять может. Синяки ладно, а если в голову, а по детям?

Ах ты тварь! В груди закипал волной праведный гнев.

Я понимал, что сбоку вот-вот получу бутылкой, но медлить нельзя. Размахнулся, метнул деревянную саблю. Вложил всю силу и умение. Отвлекся. Удара от водителя я не увидел, увернуться уже не мог. Голова шла кругом, руки и ноги медлили, запаздывали.

Прилетело. Прямо в голову бутылкой, по затылку. Звон. По макушке что-то потекло.

Последнее, что я помнил — удар деревянной саблей промеж глаз стрелку. Попал, тот начал заваливаться. Картинка поплыла, я падал, отключался. До ушей долетел крик моего правнука.

— Деда!!!

Стук сердца — раз, два, три… Тишина… Как-то долго, черт! Долго. Где еще удар? Его не было.

Лишь звон колоколов. Или это в ушах у меня звенело?

Колокол продолжал гудеть.

Отдавал ударами по ушам, отзывался в голове.

Лицо болело. Зубы вроде целы, но саднят ужасно. Челюсть справа горит. Во рту привкус крови, соленый, неприятный. Что за… Ерунда⁈ Мне же по голове дали, прямо сверху, бутылкой. А здесь челюсть? И рука, левая — в нее прилетела резиновая пуля. Болеть должно адски, а тут… Как-то слегка и больше спина, а не плечо.

Но — жив!

Уже хорошо. Не подвело стариковское тело, выдержало. Еще поживу, воздух буду коптить, да подрастающее поколение учить.

Вокруг слышались крики.

— А ну назад. Назад, ироды! Хозяин! Вставайте!

— Пшел прочь, смердяка убогий. Холоп!

— Сами идите, откуда пришли!

Что происходит? Неужто драка не закончилась? Тот с травматом, вроде, осел, может, отпугнул идущих на помощь с пляжа? Черт. Башка болит, как будто мне в зубы дали кулаком. А вот шишки на затылке я не чувствовал и это удивляло.

От зуботычины не помирают. Надо вставать.

Но…

Почему вокруг холодно, промозгло? Стояло же жаркое утро. Меня что, знобит? А еще, почему я одет во что-то плотное? Похоже на шинель. Откуда, черт? Чувствую пояс, пряжка давит на живот. На ногах — сапоги.

Я открыл глаза.

Надо мной неказистый деревянный потолок. Высоко, метра четыре. Бревна. Выцветшие, старые, кривые, не струганные. Потрескались. Лежат редко. Из-под них торчит солома, сухая трава, камыш. Запах сырого чуть прелого сена бьет в нос, сладковатый, неприятный. Слева от меня стог сена. Справа балка, прокинутая между опорами. За ней грязь и дождь. Улица. Хотя нет — просто открытое пространство и деревья. Лес!

Меня оттащили и накрыли чем-то? Погода так быстро сменилась и почему я в сапогах?

Кто орет? Если времени прошло много, отморозков должны были разогнать. Или повязать.

— Боярчик твой того, издох.

— Кидай палку свою и вали отсюда.

— Васька, давай ты его! Раз на раз.

— Негоже мне казаку убогого холопа бить.

— Хозяин! Хозяин…

В голосах я слышал насмешку, а в последнем — накатывающую истерику.

Прямо предо мной в метре застыл какой-то паренек. Он кричал и не пускал троих ко мне. Не тех пьяных дураков, нет.

Не пойму ничего. Ерунда полная. Черт! Да они опасны!

Разбой настоящий. Я же их вроде почти всех укатал. Да и мужики подоспели на подмогу.

А эти еще хлеще, чем та компания. У одного нож, у левого сабля! Самая настоящая. Откуда? Центрального плохо вижу. Вроде бы без оружия. Все одеты в какое-то карнавальное тряпье. Реконструкторы, что ли? Напились и буянят? Решили помочь своим сотоварищам. На двух машинах приехали. Обычные и ряженные. Странно. Не видел я вторых.

Игорь, вопросы потом. Не вмешаюсь, быть беде.

Парня порешат, и за меня примутся.

— Назад, ироды! Хозяин! Люди добрые! На помощь! — кричал не подпускающий к себе отморозков.

— Васька, давай уже разделай этого холопа. — Смешок слышался в голосе того, кто держал саблю.

Мои руки-ноги целы. Болит только челюсть. Пора действовать. Главное, чтобы старый организм не подвел.

Я резко вскочил, оказался рядом с левым — самым опасным. Тот уставился на меня, как на восставший труп.

— Живой! — Опешил, начал отшатываться.

Что-то мешало мне двигаться. Пояс тянул к земле. Как-то непривычно. Одежда тормозит. Но кости не ноют и мышцы работают как раньше, в молодости. Почти.

Все потом.

Мужик не ожидал, что я буду так быстр. Начал переступать ногами, отходить, разворачиваться в неказистую боевую стойку, замахиваться оружием. Но… я был шустрее и ощутимо опытнее.

Сабля — это тебе не игрушка. «Брось ножичек, сделаешь дырочку, не залатаешь».

Удар пришелся ему в кисть. Хороший, ловкий, хлесткий. Оружие вылетело.

— Брось, а то уронишь. — злобно выпалил я.

Дальше последовал знатный апперкот, от которого противник не защитился. Как тюфяк полетел в кучу сена. Признаков агрессии больше не подавал. А я развернулся, встретился взглядом со вторым. Лицо его исказилось гримасой злости. Рука потянулась к топору, что висел в петле за поясом.

У меня доли секунды, чтобы успеть его уложить и взяться за третьего.

Глава 2

Тот, что с ножом, стоящий от меня дальше всех, понял — легко не будет. Злобно оскалился. Готовился напасть, но нас разделяло метра три и паренек с палкой в руке. Он не атаковал, смотрел на них, косился на меня, вставшего сбоку. Помощи от него я не ожидал, не похож на опытного бойца. Но отвлечь врага на какие-то секунды — уже хорошо.

А эти двое, злые.

Ближайший мешкал, топор его застрял в петле, не шел.

— Падаль! — Выкрикнул он яростно.

Я воспользовался заминкой, подступил. Противник попытался ударить меня кулаком. Вторая рука все еще тянула оружие, держа его за обух. Настрой был серьезным, убить, не иначе. Но действия совершались медленно, вяло, неуклюже.

Что вы за балованы? Но, какие серьезные! Резать и рубить готовы. Посреди поселка.

Атака бандита не удалась. Я схватил выброшенную в ударе руку. Крутанул. Шагнул вперед.

— Ааа!

— Бэ. Болевой. — Процедил сквозь зубы.

Крик боли, хруст. Сустав сломан.

В нос ударил отвратительный, кислый запах не мытого неделями тела, чеснока, гнилых зубов. Шапка орущего полетела с головы на пол, открывая сальные, не чесанные, полные колтунов волосы. Вояка весь скрючился в неестественной позе и выл от боли.

Что за налет ряженых бомжей?

Я толкнул его на третьего, уже готового напасть на меня с ножом. Двое столкнулись, попытались удержаться на ногах. Стали падать. Упирались друг за друга, хватались, надеялись сохранить равновесие.

— Свали! — Проорал тот, что был вооружен. — Порешу!

Ему почти получилось отпихнуть товарища. Устоять. Но я оказался рядом. Зашел слева. Там, где ему было очень сложно попасть по мне своим оружием.

Ударил под колено. Окончательно вывел из шаткого равновесия.

Как итог — оба рухнули.

Пара быстрых шагов. Ногой я откинул нож. Надавил на пальцы, с силой. Подошва отозвалась непривычно. Тонкая, слишком мягкая. Но я переступил на пятку, а там оказался каблук. Послышался хруст. Переборщил. Плевать!

Для надежности пнул раз, другой. Потом еще саданул тому, что валялся со сломанной рукой и причитал. Вот и все. Инцидент исчерпан.

— Полиция. Звони давай. — Проговорил я, поднимая глаза на четвертого, того, что оборонялся и до сих пор стоял вооруженный длинной палкой. — Чего застыл? Звони. И этих, и тех пускай вяжут. Охреневшие они в край.

Дело сделано, можно отдышаться. Хотя странно. Одышки-то особой и не появилось, в мои почти восемь десятков…

Что мы имеем? Где машина и те уроды?

Здесь трое явно пытались ограбить этого несчастного или даже убить. Или… Меня? И, что за черт? Где я? Это непривычная мне улица в поселке, где я отключился, не медицинская палата. Хотя судя по костюмам — на дурдом смахивает. Не пляж, куда меня могли оттащить.

Я начал осматриваться и душу стало переполнять все большее удивление.

За навесом шел моросящий дождь, кругом грязь. На другой стороне дороги или улицы черт разберет, несколько чахлых домиков. Слева, метрах в ста видна… Церковь? Деревянная, сложенная недавно, маленькая, с невысокой часовней. Этажа два, может, два с половиной, не больше. Рядом еще несколько строений и пристроек.

Не понимаю. Рука инстинктивно коснулась макушки там, куда, как я помнил, прилетела стеклянная бутылка. Но, раны не было, даже шишки не было. А еще он прилично так зарос. Последние лет десять — шевелюра моя была ощутимо скуднее.

Вновь ударил колокол.

— Хозяин. — Парень стоял и смотрел на меня совершенно ошалело. На нем кафтан, шерстяная шапка, сапоги. На поясе сумка. В руках все еще дрын. До оглобли не дотягивает, так — дубина, неказистый посох.

Тоже реконструктор?

— Ты кто такой? Что тут творится? — Спросил я, прикидывая, что угрозы пока нет и можно заняться расспросами.

— Эко вас, хозяин, приложило… — Парень хлопнул глазами. — Но как вы их. Ух, ух…

Точно — приложили, щека тому свидетель, зубы саднили. К вечеру пройдет. Ерунда.

— В полицию звони, дурачина. Какой я тебе, хозяин.

Ждать действий от этого испуганного парня себе дороже. Я потянулся к карману. Там должен быть… Черт.

Рука наткнулась на эфес. Сабля! Чего? Откуда?

И тут я начал понимать. На мне тоже надет кафтан, толстый, суконный, как пальто. Ткань хорошая, дорогая и отделан мехом. Богато. Только вот грязен — что есть, то есть. Под ним чувствовалась нательная рубаха. На ногах — штаны широкие, шаровары вроде бы, сапоги высокие. Перепоясан я и снаряжен. Сабля, кинжал, сумка.

Шутка, что ли, какая-то.

Я погладил деревянную рукоять сабли, провел рукой по развитому перекрестью, хорошо прикрывающему в бою кисть. Схватил, будто вытащить хочу. Вдохнул, ощущая накатившее чувство уверенности и спокойствия. Оружие всегда на меня так действовало. Чуть вынул добрую сталь из ножен, провел пальцем. Ковка, шлифовка, маслом покрыта слегка — качество хорошее, но на новодел не похоже. Полировано слабо. Лезвие не острое, без зазубрин. Ну-ка… Потянул еще. Где-то от середины заточка улучшалась, становилась все острее и острее. Доставать до конца смысла не было и так все было ясно.

Это не муляж, это взаправду. Сабля — оружие. Ловким движением я отправил клинок обратно в ножны. Хмыкнул.

Вновь ударил колокол.

Около церкви собирались люди. По нашу душу, больше незачем.

— Вяжи их. — Я строго выдал приказ. — Ремни снимай, ножи, топоры в сторону. Все железо найди и забери. Сапоги проверь, а лучше сними и вытряхни все. Руки за спину и вяжи.

Голос звучит непривычно, хотя похож. Старческая хрипота куда-то делась.

Уф. Так. Выдохнули. Отбился, сейчас во всем разберусь. И не в таких делах бывал. По порядку. Что за маскарад? Что за место?

Я сделал пару шагов. Отступил от места драки. Встряхнулся. Ощупал себя. Тут же последовала новая порция непонятного, вызвавшая удивление. Это же не я. Тело не мое. Ему явно не к восьмидесяти, а… Лет двадцать, может, даже меньше. Заросший, небритый с длинной щетиной, худой, высокий парень. Достаточно крепко сложен, но мышц точно не хватает. Похоже на то, что в отрочестве тренировался, а потом человек забросил физические нагрузки.

Это какой-то новый я?

Ладно, понял, принял — взял на вооружение.

Что еще. Руки… Мозолей нет, к работе не приучен. Зеркало бы. Найдется оно у местных? Хотя судя по домам, вряд ли. Бедновата округа.

Так. Что еще? Какая информация есть?

Этого парня, что отчаянно зовет меня хозяином — надо расспросить. Это раз. Он, видимо, мой слуга. Трех отморозков допросить. Это два. Народ успокоить, это три. Только придется начинать с конца, судя по всему. Толпа понемногу двинулась в мою сторону от церкви.

Язык понимаю, говорят на русском, уже хорошо.

Есть ли здесь у них местный, эээ… Шериф? Кто знает. Но вроде бы люди как-то достаточно кучно сгрудились, идут не спеша. Сто метров, может, чуть больше. Сейчас вопросы задавать начнут и что? Я этих дураков не убил. Кровь не пролил. Они сами напали.

Правда на моей стороне. А сила она, как известно — в правде.

— Хозяин. — Донеслось сзади. — Вы как?

Хотелось сказать, что в норме, но голова пошла кругом. Всплывали какие-то неведомые и не видимые мной ранее образы. Память парня, которым я стал, ее остатки. Это хорошо, может смогу понять хоть что-то из происходящего. Освоиться.

Но потом. Сейчас проблемы решать надо.

Переварить поток всей идущей информации в один миг было невозможно. Основное, что я понял: зовут меня Игорь, теска значит, Данилов. Я молодой боярин, сын боярский, и везу некие письма из Москвы в Воронеж и на Дон к казакам. Со мной слуга, тот парень, что вяжет нерадивых разбойников — Ванька Коршун. И здесь, где именно — память отказывалась подсказывать, мы должны встретить подьячего Разрядного приказа и передать ему одну из бумаг.

Так.

Уже кое-что. Работаем.

— Ванька. Как там эти… Казачки? — Я более-менее пришел в себя. — Ты смотри не убей их. Расспросить надо будет.

— Не извольте беспокоиться, хозяин, все живы, охальники. Свяжу так, что не утекут. — Парень уже успел их разоружить, скинуть сапоги. Одного скрутил. Занимался вторым.

Быстро работает, молодец.

— Напомни, как это богом забытое место называется?

— Это вы, хозяин, верно подметили. — Проговорил, не оборачиваясь и не отрываясь от работы Иван. — Зовется-то оно совсем уж страшно. Чертовицкое. Недоброе название, ох недоброе, чуял…

Я не слушал его дальнейших причитаний. Смотрел по сторонам. Это же мое село, что близ Воронежа! Здесь и детство прожил, и старость встретить решил. Осел, домик купил. И…

Стоп, может, ошибся. Мало ли таких названий по стране нашей.

— А до Воронежа нам еще, сколько?

— До городу то, хозяин? Здесь заночевать хотели. Письмо передать. А завтра должны были туда прибыть. Коли все хорошо случится.

Сомнений нет, с местом определились. Но время точно не мое. Далёкое прошлое, но какое. Судя по одежде и наличию сабли — это эпоха что-то от Ивана Грозного и до Петра первого. С учетом того, что Воронеж построили в конце шестнадцатого века, уже после смерти сурового государя, то рамки ограничены примерно веком. Жестокие сто лет почти постоянных войн.

Занесло.

— Ванька, письма где?

— Знамо, где, хозяин. На лошадях, в сумах.

— А лошади? — Что-то я их не приметил, когда изучал обстановку вокруг.

— Так, вон, хозяин, отошли поодаль. — Парень, завершив связывание второго, распрямился, уставился на меня. — Хозяин, с вами все хорошо? Этот гад вам врезал сильно, так.

Он с негодованием пнул того, кто продолжал стонать, держась за сломанную руку.

— Голова кругом идет. Тут помню, тут не помню. — Губы расплылись в улыбке. На память пришла крылатая фраза из советского кино. — Но, терпимо. Как дело было, говори.

— Мы, получается… — Ванька продолжил работу с разбойниками. Поднял за грудки последнего, которого я вырубил апперкотом. Повалил на землю ничком. — В поселок этот въезжать стали, а тута эти трое. Вы думали, встречают, а они грабить нас удумали. Ну и вы…

Он замолчал, глаза опустил, слова искал верные.

— Что я?

В голове зрело понимание, что боярин, тело которого теперь принадлежит мне, был слабым в плане характера. Струсил, скорее всего. По роже получил и помирать собрался.

— Вы с ними поговорить хотели, урезонить, миром обойтись.

— Не вышло. — Я дотронулся до скулы.

И не такие удары я пропускал в своей жизни. Вставал и бил в ответ так, чтобы противник второго уже не мог нанести. Через многое прошел, пока на покой не ушел по возрасту. А на старости лет без командировок опасных жить стал, семьей занимался — внуками и правнуком.

Ванька продолжал говорить, связывая третьего.

— Несмотря на ваше словесное мастерство, хозяин, настроены они были решительно. Напали… — Я продолжал слушать. Было понятно, что слуга подбирает слова, чтобы ситуация звучала не так ужасно, как оказалась на самом деле. Да что я за рохля был? Оружие же есть. От троих не отбился? К людям, к церкви не прорвался? Чудно.

— Вы саблю вынуть не успели, хозяин. — Выдал Иван как-то сбивчиво. — Ну и один охальник вас по лицу ударил. Сильно. Вы отшатнулись, отступились, оступились и пали. А я их палкой вот, к вам не пущал.

— Упал, значит.

Внутри разгоралась злость и негодование.

— Ну а потом вскочили вы и как…

Он разогнулся, уставился на меня. Во взгляде я чувствовал нарастающее недоумение. Не ждал от своего господина таких свершений. Не ожидал и, чем дальше, тем больше удивлялся. А еще поглядывал в сторону приближающихся людей — недоверчиво и с напряжением.

— Ясно.

Я тоже глянул туда. Народ прошел больше половины пути к нам. Метров тридцать-сорок, совсем рядом. Удары колокола прекратились. Раз драка завершена, звонарь решил лишний раз не стараться и не собирать еще какой-то народ.

— Хорошо лошади не разбежались. Ты тут, я сейчас.

— Да, хозяин.

Выбрался под дождь. Моросило слабо, вроде бы стихия унималась.

Кони наши стояли чуть поодаль, метрах в пятнадцати. Спрятались под прикрытие деревьев, чтобы не мокнуть под потоками льющейся с небес воды. Сразу я их не приметил, отвлекся на храм, который меня до глубины души удивил.

Чавк, чвак.

Земля эта еще не знала асфальта и даже щебенки. Деревянные мостовые — это только в крупных городах, а здесь — в грязи бы не утонуть.

Лошадей было три. Мой скакун — черный, достаточно крепкий и добрый, даже для конной сшибки подойдет. У слуги и вьючная похуже, но тоже вполне ничего. Отец меня еще в детстве учил в лошадях разбираться. Он в этом мастак был, не просто так у Доватора служил. Забылось с тех пор многое, но база осталась. Помнил кое-что.

Я погладил коня по крупу, тот фыркнул, стряхнул воду. В нос ударил травяной, с примесью мускуса и навоза, немного землистый запах.

— Хороший, хороший. — Проговорил я спокойно, по-доброму.

Так. Письма.

Ну и где вас искать?

Внутренний голос подсказал — в небольшой седельной сумке, что накрыта дополнительно провощенной кожей, защищающей от дождя. Открыл, увидел два крупных пакета и один, завернутый свиток. Нужен был по ощущениям последний. Я достал его, запрятал под кафтан на груди и двинулся обратно.

Толпа уже почти подступила к навесу, где произошла наша драка с казаками. Преимущественно крестьяне, бедные, ободранные, напряженные. В руках оглобли, сохи и прочий снаряд, который можно пустить в дело в случае опасности. Несколько человек было одето лучше, богаче. Примерно, как те разбойники, что на меня напали. Только вооружены качественнее, у каждого сабля в ножнах на боку. У половины воинов — луки и колчаны стрел.

Я отметил, что до моего кафтана и шапки им было далеко. Даже Ванькина одежда была немного лучше.

Хм, прошлый владелец тела не понимал, что значит маскировка. Не думал сливаться с другими людьми и не выделятся из массы. Для того, кто везет важные письма опрометчивое поведение. Надо исправить.

Дождь стихал. Небо было обложное, низкое, серое, но лить перестало. Лишь ветер сносил капли с деревьев.

Толпа остановилась подле навеса.

Из пришедших людей вперед седлал шаг высокий, худой, даже изможденный, пожалуй, мужчина. На нем был серый кафтан, перепоясанный кожаным поясом, на котором висела сабля с простой, деревянной рукоятью. Шапка с потертым, поеденным молью мехом. Примечательно было то, что все пуговицы, кроме одной, самой верхней, были деревянными, а та красовалась серебряным отблеском.

Я, возвращаясь от лошадей, остановился в пяти шагах от него. Положил руку на эфес, расправил плечи.

— Вы всех гостей так встречаете здесь? В своем Чертовицком?

Он слегка опешил. Я видел, что не ожидал подобного поведения и этих слов от меня.

— Ты кто таков будешь, мил человек. — Проговорил он медленно, выдержав паузу. — И почто гремел, почто казачков побил?

Гремел? Я стрелял? Или слуга мой?

Разберемся.

Толпа за спиной выступившего вперед служилого человека загудела. Еще четверо похожих по одежде и вооруженных длинно клинковым оружием мужчин вышли чуть вперед, заняли место за спиной говорящего от лица поселения. Глаза злые, лица суровые, бородатые, руки на рукоятках сабель, готовы чуть что драться. Выглядели они опытнее тех, кого я уложил под навесом.

Пятеро, да плюс толпа, это не то, с чем бы хотелось схлестнуться. Надо договариваться.

— Я, Игорь Васильевич Данилов. — Смотрел на них, не отводя взгляда, ждал недоброго, был готов действовать, но говорил спокойно. — Приехал я по делу к подьячему Разрядного приказа, местному. Казачки живы. Так, помял их немного. Сами виноваты. Пугнуть меня решили, пошутить, в татей поиграть, видимо. Или шапка им моя понравилась, тут уж не знаю.

Говорил серьезно, без улыбки на лице. Стратегия в том, чтобы не обвинять напрямую известных здесь людей. Мало ли кто они такие, может родня того, кто передо мной сейчас. Сейчас спокойно с толпой все порешаем, а насчет казаков с главным, уже после обсудим, как так вышло со мной и почему.

— К подьячему? Так это я. Яков Ключев. — Тот, кто стоял первым оказался нужным мне человеком. — Что за дело ко мне у тебя?

Отлично, не ждать в такой напряженной ситуации нужного человека. Разберемся здесь и сейчас.

— Яков, не знаю, как по отцу тебя. Письмо я тебе привез из Москвы.

— Из Москвы? — Подьячий проговорил это медленно. Рука легла на эфес сабли. Добавил тяжело. — Значит, из Москвы ты к нам.

Мужики сзади напряглись еще сильнее. Вот-вот сабли потянут наружу. А толпа загудела, словно недовольный рой пчел. Я увидел, что стоявшие сбоку начали понемногу меня обходить. Лица не добрые, напряженные.

Глава 3

М-да, попал. Не в чести здесь у них столица.

Неужели, Смута? Вот это занесло, так занесло. В это время, считай, каждый сам за себя мог воевать.

— Я, человек посыльный. — Окинул их взглядом. — Раз письмо везу, должен передать. Служба такая.

Сделал вид, что не обращаю внимание на угрозу, достал свиток. Показал. Добавил.

— Вот бумага. Вы, люди добрые, если пускать к себе не хотите, право ваше, развернусь и уеду. Закон ваш чту. Но вручить должен.

Толпа стала перешептываться. Интересно, сколько из них тут читать умеют? Подьячий, уверен, обученный. А вот остальные? Для них грамота — нечто большее, чем для нашего времени письма.

— Эко. — Усмехнулся худощавый дворянин, говорящий от лица толпы. — На ночь глядя так и умчишь? Боярин.

— Я в чужой монастырь со своим уставом не лезу. Надо, в лесу переночую.

Народ зашептался еще сильнее. Те крестьяне, что обходили меня сбоку, остановились, стали переглядываться. Даже как-то расслабились, опустили оружие.

— Пока не гоним, раз с миром пришел. Давай письмо, раз привез.

Идти к толпе опасно. Здесь у меня есть пространство для маневра, а подойду, вмиг окружат. Не, так дело не пойдет. Умнее надо.

— За гостеприимство спасибо. А с письмом погоди, подьячий. Сыро. — Я бросил короткий взгляд на небо. — Дождь капает, бумагу повредить может. Я за сохранность головой отвечаю, сам понимаешь. Лучше под навес зайдем. Там и передам, в сухости. — Постарался добродушно улыбнуться, не отводя взгляда от толпы. Убрал руку от эфеса, который поглаживал, добавил. — К тому же у казачков спросить стоит вначале, чего они так меня невзлюбили. Я посыльный, а не бандит какой-то.

Мужчина буравил меня взглядом. Я понимал, что он размышляет, как поступить, и мне это все больше не нравилось. Ситуация неприятная, влез в нее не я, а прошлый хозяин тела, но рулить-то мне.

Выходило по всему, что гость в моем лице — нежданный и нежеланный.

В этот момент из стоящих за спиной подьячего людей выдвинулся еще один боец. Запыхавшийся, видимо, догонял и присоединился к толпе в последний момент. Уставился на меня.

— Эти люди у меня жили… Хлеб со мной делили… А ты их побил, московит. Негоже!

Ага, вот и проявил себя еще один мой недоброжелатель. Более крепкий, приземистый, широкий в плечах.

Толпа вновь заворчала, но как-то уже спокойнее.

— С кем жили они, мне неведомо было. Но когда все ценное отдать требуют, да саблей угрожают, я в зубы бью. — Улыбнулся я злобно. С такими только так говорить следовало. — По-другому не приучен.

— Ах ты…

Горячая голова. Что, в драку полезешь. Раз на раз я тебя в бараний рог скручу. Давай.

— Погоди, Федор. Тут дело неясно. — Яков положил руку на плечо покрасневшему от злости. — Мы же не разбойники, мы люди служилые. Зайдем, чего мокнуть-то. Поговорим. Решим. Человек же пред нами стоит, по пути все молвит. Не бежит, не кричит, саблю не выхватывает, не угрожает. Охолонись. Нас вон сколько, а он один, стоит перед нами. Что мы, лиходеи какие, а?

Это была победа. Напряжение ситуации спадало. Да, еще не все понятно, далеко не все, но, по крайней мере, меня здесь и сейчас не окружат и не попытаются забить палками. От толпы отбиться — дело непростое. Кровь лить не хочется.

Тем временем Яков повернулся к мужикам, простым работягам и громко проговорил.

— Холопе, крестьяне, люди добрые, расходитесь! Угрозы нет. Спасибо, что явились всем миром. Дело мы дальше сами решим! Ну а кто при сабле, собратья, дворяне, прошу остаться.

Народ заворчал, затоптался.

Слуга мой смотрел на все это от стога сена, куда и уложил трех связанных казаков. Лицо его выражало невероятное удивление. Взгляд, напуганный и растерянный, перебегал с меня на толпу и обратно. Уверен, он ошалело думал, как будет меня выручать. Но, так сложилось, что я сам себя выручил, да и его в придачу. Прошлый хозяин так делать не умел. Ни говорить, не убеждать, ни сражаться.

Ничего, парень, теперь все по-иному будет.

Вооруженные мужчины, которых помимо Якова и Федора было пятеро, переглянулись и остались. Толпа стала расходиться по делам. Мужики бубнили себе что-то под нос. На меня было брошено несколько заинтересованных, опасливых и негодующих взглядов.

Спустя пару мгновений все оставшиеся зашли под навес, где я и протянул письмо подьячему. Но тот пока его не взял, показал рукой, что мол — потом.

— Скажи, Федор. — Проговорил Яков, буравя своего земляка взглядом. — Жильцы твои, недели две же тут обретаются, так?

— Ну, так. — Насупился ответчик.

Подьячий смотрел на снятые с разбойников сапоги, валяющуюся рядом с ними саблю, топор и несколько ножей, поглаживал подбородок. Сами казаки приходили в себя, сидели насупленно, молчали.

Понятно, к чему идет, но интересно, как вывернет.

— Ты сказал, что рыбу ловят, промысел у них, так?

Мне с трудом удалось сдержать смешок. Рыба… Саблей много ее не наловишь.

— Ну, так. — Выдал Федор. Он тоже начинал понимать, хотя туго.

— А как так получается, что эти трое с оружием после полудня, ближе к вечеру у края поселка оказались? Где удила их, где сети? Саблей да топором не наловишь много. — Яков покачал головой. — Чудно. Как ждали кого. Виданное дело в дождь тут сидеть. Когда у реки шалашик себе соорудили и у тебя часто сиживали и ночевали. В дождь поклевка-то хорошая, сам знаешь, а они тут да с оружием.

Он вновь почесал бороду, перевел взгляд со снаряжения казацкого на своего товарища, проговорил.

— На посыльного, да на дороге, да в такую погоду случайно налетели? Рыба-то, она вон там, в реке. — Он махнул рукой в сторону церкви. За ней, внизу под склоном несла свои воды к Дону река Воронеж. Потом добавил. — А тут рыбы-то нет, Федор.

— Казаки, люди вольные. — Процедил коренастый дворянин, стиснув зубы.

Ситуация не простая, но подьячий, мужик толковый, почувствовал, что здесь дело нечисто, начал вопросы задавать. Это хорошо, сейчас все и разберем.

— Казаки, я мыслю, разбой учинить решили, Яков Семенович. — В разговор вмешался еще один служилый человек. Среднего роста, неприметный такой, среднего телосложения и среднего же возраста. — Это по моей части. Ты не кипятись, Федор, не кипятись. Я вижу, что эти трое решили разуть, раздеть нашего гостя, а он им отпор дал. А может быть…

О, знакомый типаж. Даже в это время и в этом месте такие люди встречаются. Этакий особист, которого не видно, но он следит за тобой.

— Да вы что, крамолу во мне искать удумали⁈ — Выкрикнул поселивший к себе казаков-разбойников служилый человек. Лицо его перекосило от злости, рука сжала рукоять сабли. Клинок на четверть показался на свет. — Видано ли это? Григорий, я такого не потерплю!

Мужик то ли хитрый и игрок хороший, то ли, наоборот, простой и горячий донельзя.

— Не кипятись, саблю спрячь. Мы же разбираемся. Думается мне, они письмо хотели умыкнуть. — Названный Григорием продолжил говорить вполне спокойно, не обращая на агрессию. — Раз гость из самой Москвы его вез, значит важное оно. Нынче-то с письмами опасно ездить. Особенно с важными. Верно я говорю?

— Верно, Григорий, не знаю, как тебя по отцу. — Нужно было вмешиваться в разговор. — Письма я везу не только вашему подьячему. Важные они.

Остальные служилые люди закивали. Григорий повернулся ко мне, уставился пробирающим до глубины души холодным взглядом голубых глаз. Сущий особист, никак иначе, первое мнение неошибочное.

— Ты, мил человек, поведай нам людям простым, откуда, куда, зачем? А потом мы казачков-то поспрашиваем.

Секретов держать смысла не было. Правда и открытость в моем случае, лучший аргумент при работе с этими гражданами.

— Я и холоп мой, Ванька, ехали из Москвы. — Медленно, пытаясь выдернуть информацию из памяти тела. — Письма у нас. К вашему подьячему. Имени и фамилии я не знал до встречи. Еще на Дон к атаману казацкому и в Воронеж к воеводе. Опять же имен и фамилий нет.

— От кого?

В голове всплыли писари какие-то. Лица бородатые, усталые, столы, шкафы, заваленные бумагами.

— Посольский приказ. От кого, не знаю, дело не мое. Дали задачу доставить, я везу по назначению. С воеводой в Воронеже, думаю, несложно будет, а вот с атаманом… — Я сделал паузу. — Не просто.

Григорий погладил подбородок. Борода у него была совсем редкая, неказистая такая, немного козлиная на вид. Молчал.

— Получается, что казачки, что две недели у нас тут под боком рыбу ловили, да на баб наших поглядывали, решили тебя встретить сегодня. Именно сегодня. Чудно. — Хмыкнул Яков, вступая в разговор. — Как прознали?

Вот ты тоже спросил.

— Этого не знаю. Ждали они меня. Слазь с коня, говорят. Решил, опасно у вас тут, может, татары лютуют или разбой какой. Охрана они. Думал, к подьячему отведут. — Я добро улыбнулся, показывая, что никому зла не желал. Оно, мол, как-то так само случилось. — Хитростью взяли.

Окажись я в этом теле чуть раньше, казачков бы по кускам собирать пришлось бы. Может так-то и лучше как-то вышло. Они живы, расспросить можно. А так — конем потоптал бы, саблей посек. Трое против конного — мелочь. А нас двое.

И здесь меня осенило. Они знали, что прошлый я — полный идиот… Черт, да это подстава чистой воды.

— Брешет он, други, брешет, собака! — Один из разбойников подал голос, пока я размышлял. Тот самый, который хотел меня ножом резать. — Он нас, боярчик этот, кнутом бить пытался. Охальниками назвал, поносил, на чем свет стоит.

Служилые люди начали переглядываться. Слово незнакомого московита против троих известных им казаков.

— Насмехался. Москаль, одно слово. Веры ему нет никакой. Не верьте ему, други! — К первому присоединился второй, со сломанной рукой. Выкрикивал с болезненной гримасой на лице. — Побил нас. Вы бы не подоспели, заколол бы, как свиней.

Третий, что только в себя пришел, закивал.

— Стоять! — Поднял я голос. — Первое! Еще раз кто собакой, или как еще меня недобро назовет, нос сломаю. В лучшем случае. И буду в своем праве.

Взгляд мой буравил казаков, и те мигом притихли. Было желание подойти и дать леща, но я сдержался. Все же они пленники. Местные служилые люди должны их судьбу решать. К тому же на лицах дворян я увидел одобрение своим словам. Не понравилось им, что кто-то на боярина орет как на холопа провинившегося.

— Второе. — Я продолжил медленно. — Раз говорите против меня. Давайте подробнее, как же это я вас поносил? В какой руке кнут держал? На кого замахнулся, может ударил кого? Может следы побоев есть? Ну!

Не на того напали, казачки. Я в свое время много народу разного допрашивал, расспрашивал. Когда по аулам в Афганистане работаешь, понять пытаешься, кто враг, кто друг, у кого оружие под полом, у кого дурь всякая, а кому помочь надо от имени Советского Союза — не такому научишься. Там целая школа, где ошибка не только твоя жизнь, но еще и десятков, а может, и сотен людей.

— Чего замолкли! А! — Подтолкнул я их, чтобы времени соображать и выдумывать не было. — Говорите!

— Так это… Богохульно поносил. — Забубнил тот, у кого была рука сломана. Мне все больше становилось ясно, что он у них главный. — Словами черными. Самыми грязными…

Хорошо, что ему досталось от меня больше всего. Думать тяжелее, и авторитет его просел.

— А хлыст⁈ — Рявкнул я.

— Хлыст. Так это… Дождь же…

— Нет у нас хлыста! — Закричал Ванька. — Хозяин! Нету! Отродясь не было. Вы коней не погоняли никогда, не били.

Смышленый он у меня парень. Молодец. Я что-то такого и ожидал. Не верилось мне, что прошлый трусоватый я решился на троих казаков первым полезть. Ждали они его — тюфяка и рохлю, а дождались меня на свою голову. Расхлебывают то, что сами заварили.

При этих мыслях я криво улыбнулся, и разбойникам сие очень не понравилась.

— Так, он грозился только! — Заорал казак со сломанной рукой.

Почуял, падаль, что сморозил не то. Сам себя во лжи обличил. Поздно оправдываться.

— Молчать. Все уже сказал. Брешешь всем нам.

— Григорий Неуступыч, я их ту вчерась тоже видал. — Проворчал один из молчавших до этого служилых людей. — И дня три назад, было.

Что же ты раньше молчал-то, а? Пока сами не раскрылись за московита вставать не хотел?

А он тем временем продолжал.

— Спросил их. Говорили, девка красивая тут ходит. Крестьянская дочка, валежник собирает и возвращается к вечеру. Ждут, свататься хотят. Люди не жаловались, я как-то и не мыслил ничего дурного то. Сидят и сидят.

Хорошо то, что теперь правда на моей стороне. Разобрались, дальше пойдем. К письмам.

— Так. — Яков повернулся к Федору. — Видимо, мужики эти битые, все же, что-то недоброе затевали. Ты их откуда знаешь?

— Ах ты ж, сыть волчья, Васька смердяка! — Заорал Федор, саблю из ножен выхватил. — Ты же меня что, перед своими сотоварищами подставить решил.

Все же горячий он, а не хитрый. Доверился казакам, а они его кинули.

Другие служилые люди напряглись, оружия не достали. Знали, чего от товарища ждать.

— Охолонись, Федор. — Яков смотрел на пышущего злостью земляка. Потом перевел взгляд на меня. — Московит, горячий он у нас. Не бери в голову.

— Федор. — Это был уже Григорий. — Получше казаков допросим. Судом решим. Сабельку опусти. Не надо здесь.

— Перед вами, собратья, стыдно. А эти…

Со словами этими он злобно смотрел на казака, того, что постанывал, держась за сломанную руку. Тряхнул головой, сплюнул, лицо кривая гримаса перекосила.

Мне все понемногу становилось понятно. Ситуация обыденная.

— Ты, Федор не кипятись. Саблю спрячь. — Продолжил Григорий. — Пойдем в храм все, там и поговорим уже. Более предметно. Там и письмо глянем. Сухо там. И спокойно. В церкви-то за оружие хвататься никто не будет. Давайте други, пособите этих казачков туда доставить. Московит, тебя тоже приглашаем. Не откажи. Будь гостем.

— Хорошо.

Ситуация вроде бы разрешилась.

Федор саблю опустил, в ножны загнал резко, злобно. Крутанулся на месте и под вновь начавший накрапывать дождь вышел из-под навеса. Отошел, застыл в ожидании.

Недовольные разбойники ругались, когда их поднимали. Вроде бы главный стонал, увещевал, что ранен и руки не чувствует, и что за увечья московский боярин, то есть я, должен денег ему. На лечение и как виру. Остальные двое тихо бранились себе под нос, косо поглядывали друг на друга. Дворяне не слушали, толкали вперед.

— Давай, пошел.

Компания у казаков смотрелась сплоченной, но… Таких расколоть несложно. Перекрёстный допрос. Каждого вызвать, надавить, сразу все выболтают.

— Ванька, коней давай забирай и веди к церкви. — Приказал я.

— Хорошо, хозяин. — Парень пошлепал по грязной дороге к стоящим все там же под кронами деревьев лошадям.

Я было хотел двигаться следом за остальными служилыми людьми, как меня остановил Яков. Мы остались с ним вдвоем под навесом и чуть задержались.

— Хотел чего, подьячий?

Он смотрел на меня холодным немигающим взглядом человека, бывавшего в передрягах.

— Лихой ты парень, раз троим рожи начистил. — Проговорил он. — Вижу, в деле бывал. Да про то, что из Москвы так открыто всем сказал. Не забоялся. Не стал душой кривить. Но, как бы лихость твоя дуростью не обернулась.

Все же гостей из столицы здесь не жалуют. Перво-наперво надо понять, год какой. От этого плясать будет проще. Пока что информации очень мало.

— Двум смертям не бывать, а одной не миновать. — Ответил я, выдержав короткую паузу и улыбнувшись. — Мне скрывать нечего, я человек честный. Тебе, Яков, спасибо, что рассудил все по делу.

Какая будет реакция на такие слова? Не просто же так он оставил меня здесь. Хотел что-то сказать, узнать, поговорить. Я-то ничего путного в ответ выдать не могу. Сам не понимаю, что вокруг творится и как я здесь очутился, кем послан и зачем.

Кроме мысли, что везу письма, зацепиться мне было не за что. И какие-то еще обрывочные воспоминания. Вот и все, что есть. Опыт прошлого меня здесь пришить можно, но сложно.

— Молодой. — Вздохнул, сплюнул, лицо скривил, словно сливу неспелую съел. — Жалко мне вас, молодых. Когда мрете по глупости. По своей, по чужой. Да и вообще, жить то дальше кому?

Ох, мужик. Знал бы ты, что мне лет не так уж мало. Выходит, побольше чем тебе. И опыта, думаю, больше. Только вот ты тут все понимаешь, знаешь, по крайней мере, на месте за ситуацию, а я пока что в этом плох.

Первым делом, решить надо эту нависшую задачу.

— Не жалуете вы тут гостей московских, верно? — Задал я прямой вопрос. Давай, скажи отчего. Назови причину и мне будет проще понять, что здесь вокруг творится. Какая политическая ситуация сейчас.

— И да, и нет. — Покачал он головой. — Время такое, сложное, смутное. В Москве царь один, а вокруг еще. Цари другие. Кто себя теперь только царями не именует. И каждый служить требует. Себе. А других воевать. Присягу дать. Конно, людно и оружно выступить в составе войска. Против таких же, как мы, людей русских, православных. А на земле кому оставаться? Вот и беда.

Яков вздохнул, тяжело.

Понимаю тебя всем сердцем, гражданская война — страшная штука. Раз царей много, то самый апогей смуты. Шуйский, скорее всего, на троне. Если так — ох, сейчас завертится…

Мы не спеша двинулись вслед бредущей по грязи к церкви процессии.

Пока шли, я вспоминал. Так-то немного интересовался историческим вопросом, читал литературу некоторую и более или менее понимал, что к чему и почему.

Выходило так:

Юг страны поддерживал, преимущественно Лжедмитриев. Вначале первого, потом второго. Только для местных, они, выходит, царь Дмитрий Иванович. Вполне законный претендент на трон. Затем Юг, когда с самозванцами было покончено, на сторону ополчений встал, опять же и первого — неудачного, и второго — которое ляхов из кремля московского выдворило.

А кто сейчас в Москве правит? Неясно. От года, а может, даже и от месяца зависит.

С последним было чуть проще — хотя, судя по погоде, тоже определить сложно. Не снег не зима. Листья зеленые, не очень густые — на осень не тянет. Дождь, сыро и промозгло. С учетом тогдашнего климата и заморозков в начале семнадцатого века это может быть и лето, но, скорее всего, конец весны.

Мы брели, чавкая по грязи, и Яков произнес.

— Вам там в Москве, может, и видней, что да как. Вы там подле царя сидите. А нам тут, на земле… — Он вздохнул. — Нам здесь от года к году все тошнее становится. То ляхами пугают, то татары ходят, то свои. — Подьячий остановился, посмотрел пристально. — Истосковалась земля по твердой руке. По царю такому, что всю эту смуту…

Он сжал кулак, потряс.

— Яков, понимаю тебя. Но и ты, и я, люди служилые. Служба у нас такая. Что в Москве, что здесь под Воронежем. — Проговорил я, не отводя взгляда. В душе моей зрело полное понимание этого человека. — Мы же здесь все, люди русские. За землю свою держимся и кровь проливаем.

Он хмыкнул в ответ.

— Против кого? Это при Иване Васильевиче, отец сказывал, все ясно было. А сейчас? Дмитрий, сын его, выходит, покорности и службы с нас требует. А как верить, если его уже раз убивали? В Москве при свидетелях. Выжил? Всяко бывает, но веры-то мало. Шуйский. — При упоминании этой фамилии мужика аж перекосило слегка. — Тоже требует верности. Тоже царь. И он сейчас в Москве, и ты от него. Вот люди и смотрят косо. Тут еще штук пять царьков обретается. Кто жив, кто мертв. А кому из них, до нас дело есть? До наших бед? Дед мой под Казань ходил в железе. С людьми, не один. Отец, как ушел десять лет назад, так и все. Брат погиб, пять лет как. Сам после ран вернулся домой, с год. Надолго ли? Уверен, нет. И только беднеем мы, нищаем.

Изможденный дворянин сокрушенно покачал головой. Голос его стал злым, шел от самой души, пронзительно, негодующе. Говорил этот человек о наболевшем.

— А что я, господи боже? Я сам то, в кафтане воевать только могу теперь. — Глаза его полные ярости смотрели на меня. — Сабля и лук. Конь еще. Один, понимаешь, московит. Один! Все! Крымчаки на север двинут, чем их встречать? Животом своим? Удом? — Отвернулся, сплюнул. — Ты прости меня, боярин, за слова такие. Наболело. Но кто с нами против них встанет, а?

— Я встану. — Как-то само вырвалось.

Сомнений не было, встану вместе с этим человеком против внешней угрозы. Недолго думая. Приложу весь свой боевой опыт ради Родины, терзаемой гражданской войной. Понимал я его, сочувствовал и знал, каково это, когда видишь, что Родина твоя разваливается на глазах. У меня девяностые за плечами были. Я делал что мог. А здесь нужно сделать больше. Но и опыта у меня больше и знаний. Справлюсь!

Яков уставился на меня.

— Ты? Один в поле не воин, а путник.

Глава 4

Так-то оно так, не воин, но путник — мудрость народная.

Но, из истории я знал, что только личный пример, персональная сила духа, проявление характера поднимали за собой людей. Впереди всегда был тот, кто вел. А массы окружали его. Не просто русское войско разбило врага при Рымнике. Во главе его был — Суворов. Не сами по себе русские рати дали бой на Куликовом поле. Дмитрий Донской их вел. Река Нева, Чудское озеро, кто? Александр Невский. Полтава — сам царь Петр первый! И сколько таких? Сотни? Тысячи?

Личным примером, талантом, стремлением люди вели за собой других. И достигали побед.

И здесь, надо, значит — смогу.

— Может, и один. — Я улыбнулся, задумчиво. — Только с малого все начинается. С одного желудя лес вырастает. Ты не смотри, Яков, что молодой я. Не думай, если из столицы, то уважения к земле нет. Я делом докажу верность не царям, а ей родной. Земля она всего важнее. Хрена лысого, татары ее топтать будут.

В глазах подьячего я видел удивление, непонимание, сменяемое уважением. Не думал он услышать от молодого парнишки такое после своей тирады. Не ждал, что парень скажет, что готов жизнь положить и людей вокруг себя сплотить ради важной цели.

— Раз ты за царей сказал. — Решил я закинуть ему удочку в раздумья. — Я тебе свою мысль открою. Думаю, я, Яков, что собор Земский царя выбрать должен. Всем миром, кого решим сажать, тот и царь. А пока, чтобы собрать его — от врагов землю очистить надо. Вот так.

Такое должно расположить к себе. Раз этот, уважаемый здесь человек, Шуйского в грош не ставит, а в Дмитрии сомневается. Такое решение, ему приятно будет. Да и я считаю — только так действовать и надо. Разогнать всю эту сволоту, интервентов, грабителей, лжецов и бояр — предателей. Тогда и будет мир. И потом выбрать человека достойного.

— Московит, твои слова бы, да людям в головы.

Ответ меня убедил. Дальше молча мы дошли до церкви. На встречу к нам из пристройки выбрался одетый в черную рясу паренек. Я сразу обратил внимание, что руки его в мозолях. Звонарь?

— Отец Матфей всех разместил, ждут только вас. Казачки в клети посажены.

Пока дворянин говорил со служкой церковным, я огляделся.

Церковь Михаила Архангела — я знал это, потому что в мое время примерно на том же месте стояла белокаменный храм. Только вот возвели его уже после Петра Первого, прилично так после. Выходит, где-то спустя сто пятьдесят с лишним лет от текущего момента.

Храм возвышался на деревенской площади. Если это пространство, конечно, так можно было назвать. Грязища, сырость, лужи, каша под ногами. Вокруг неказистые, небольшие домишки, стоящие поодаль друг от друга. Огороды с какими-то насаждениями, плетни и заборы из уложенных тонких, длинных жердей.

Напротив, через площадь к небу вздымался дуб. Высокий, кряжистый, раскидистый. Древний, видно сразу. Ветви крепкие, листва только-только пробивается. Значит, угадал — конец апреля, начало мая.

За церковью открывался невероятной красоты вид. Склон к реке, поросший лесом, вначале пологий, а дальше все более и более обрывистый. Сейчас здесь возвышались деревья, спасающий достаточно отвесный склон от селей и разрушений. А в мое время на нем уже жили люди. Как же непривычно был осмотреть на знакомые вроде бы места по-новому.

Сердце аж защемило.

— Ну что, московит, идем. — Проговорил Яков

Он стоял у двери в церковную пристройку. Церковник куда-то делся. Я кивнул подьячему, стащил шапку, перекрестился. Это встретило одобрение на лице служилого человека.

Так, сперва нужно сделать еще кое-что.

— Сейчас, Яков.

Лошади мои и слуга дожидались меня недалеко от входа в трапезную.

Я подошел, бегло осмотрел имущество. Надо провести полную инвентаризацию того, что у меня есть, но не сейчас. Снял сумку с оставшимися письмами, распорядился:

— Ванька, со звонарем поговори, коней в порядок приведи, накорми, напои пока что. На ночь под крышу их, а лучше под замок, если тут такое есть. Размещайся сам и мне ночлег найди. — Подождал, добавил — И баню.

Смотрел на меня он, то ли как на черта, то ли как на ангела. Сам не определился, и я пока не понял. В глазах круглых, было столько удивления, что ни в сказке сказать, ни пером описать. С этим надо будет что-то сделать, но после.

— Хозяин, вы… — Протянул он.

— За меня не бойся, люди в храме Божьем мне ничего не сделают плохого. — Улыбнулся я.

Он хлюпнул носом.

— Хозяин, вас как подменили. К лучшему это, ой к лучшему. Но вдруг бес в вас вселился, а? — Он резко поклонился и чуть в ноги не бухнулся.

Пришлось хватать, ставить на ноги. Этого мне не нужно. Слушаться и дела делать — это важно.

— Ванька, за одного битого, двух не битых дают. — Я улыбнулся. — А насчет чертей, я же подле церкви стою, в здание сейчас пойду. Пар из ушей моих не валит же. Так что, не пори ерунды.

Слуга кивнул, ошалело.

Хороший малый. Хотя какой он малый? Иван, вероятно, даже старше меня, теперешнего. Не сильно — на год или два. Надо будет после улаживания всех этих дел получше его обо всем расспросить. Дел и планов — громадье.

Ладно, пора, Яков заждался.

Наконец-то завершив поручения, я подошел к нему, и мы вошли внутрь трапезной.

Ощущалось, что используется помещение для сходов всего местного народонаселения, решения каких-то коллективных дел и советов. Сбор крестьянской общины, вероятно, здесь и проходил. Дела мирские решались. А где еще-то? Клубов да домов культуры пока еще не изобрели. Шесть длинных, простых, дощатых столов и лавки вдоль них стояли тесно. Потолок давил, окошки были маленькими, давали минимум света. Но, текст разобрать можно.

К тому же там, где собрались служилые люди, горела пара лучин.

В помещении, помимо уже старых знакомых дворян, я увидел одетого в рясу батюшку. Средних лет, сухенький такой, прямой. Он стоял у входа, встречал нас. Приветствовал, благословлял, крестом осенял.

Казаков, побитых мной, не было. Вспомнились слова звонаря про клети. Видимо, это были какие-то подвальные помещения. Вряд ли здесь была предусмотрена специальная тюрьма или хоть что-то для временного заключения людей под стражу. Использовалось что угодно, откуда сложно было бы выбраться.

Под засов посадили в подвал и вся недолга.

— Ну что, собратья. — Проговорил Яков, окидывая взором собравшихся. — Прошу всех за стол. Решать будем.

Звучало это немного странно, поскольку ждали только нас. Люди уже заняли лавки. Сам подьячий проследовал и сел во главе. Там, где тлели лучины, дающие немного дополнительного света.

Рядом с Яковом, с одной стороны, от него сидел Федор, тот, у кого казачки жили последние две недели. С другой — Григорий, неприметный и такой «средний» человек. Остальные распределились примерно поровну. Мне выделилось место либо слева, либо справа в самом конце стола.

Хм. Виделось в этом некое испытание.

В ту пору в ходу было местничество, пронизывающее все общество сословное насквозь. Место за столом, в церкви и много, где еще — распределялось на официальных мероприятиях в соответствии со статусом. По идее, если следовать традиции, я должен был сидеть выше их. Я боярин, место мое выше, они же простые дворяне, хоть и все мы люди служилые.

Но, в конфликт вступать я не торопился. На место мне было плевать. Силен не тот, кто всем ее показывает, а тот, кто на деле показать может и применить.

— Господа, местнических традиций ваших не знаю. Сяду где мне удобно. Без споров.

Говорил, пока шел к столу, ждал реакции.

— Садись куда пожелаешь, московит. — Проворчал Федор. — Мы тут люди простые. Обидеть не хотели.

Я сел на край стола, ближе к выходу, чтобы хорошо их видеть, а в особенности самого Федора. Не верилось мне, что решат они меня сейчас убить или скрутить. Но как известно, лучше всегда иметь запасной план на случай конфликта.

Отсюда отступать к двери будет проще.

— Собратья. — Начал Яков. Он поднялся, окинул всех своим взором. — Мы здесь собрались, ради двух дел. Первое, человек московский нам… Мне письмо привез. Прочту его вам не скрывая, поскольку, мыслю. Касается оно нас всех. А второе дело, нападение…

Федор кашлянул, заворчал что-то под нос, но наткнулся на острый взгляд подьячего и притих.

— Нападение трех казаков, жильцов Федора Шрамова на московского посланника. Вопросы есть?

Стояла тишина.

— Предъяви письмо, посыльный.

Я поднялся, подошел, пробираясь между близко поставленных лавок так, чтобы не задеть собравшихся. Теперь если отступать, то только с боем, прорываться.

Яков принял свиток. Взглянул на печать, кашлянул, поднял на меня взгляд.

Не мной оно писано, подьячий. Что дали, то привез. Содержания не знаю, даже кем составлено, не известно мне. Во взгляде читалось удивление и непонимание. Чего тебе печать не понравилась?

— На печать гляньте. — Показал Яков ее соседу справа, потом слева. — Чтобы вопросов не было.

— Ух… — Федор поднял на меня удивленный взгляд.

— Ломай, не томи. — Это был Григорий.

— Света побольше дайте. — Попросил Яков.

Зажгли еще одну лучину. Подьячий хрустнул сургучом, вскрыл, развернул, быстро пробежал глазами письмо сам. Я, пока все это происходило, вернулся к тому месту, которое занял изначально. К концу стола. Замер там, пристально следя за происходящим.

Яков поднял глаза на меня, вновь опустил к письму.

— Читаю, собратья. — Он кашлянул, набрал в легкие побольше воздуха — Мы, наияснейший и непобедимый Монарх Дмитрий Иванович… — Повисла гробовая тишина. Глаза всех служилых людей буравили меня.

Даже кто сидел боком — развернулись.

Дмитрий? В Москве? Получается, Шуйский еще не на троне? Как же его подьячий царем называл тогда. Хм… Тогда какой же сейчас год, если я такие письма везу? Или я что-то не понимаю? Нет. Здесь дело нечисто. Реакция служилых людей тому доказательство.

Подметные письма, поддельные. Злость накатила на меня, рука сама легла на эфес. Дело нечистое. Опять разгребать за своим прошлым «я».

Яков откашлялся и продолжил, многозначительно.

— Божиею милостию, Цесарь и Великий Князь всея России, и всех Татарских царств и иных многих Московской монархии покорённых областей Государь и Царь повелеваю… = Пауза была короткой, но многозначительной. Даже огоньки от лучин затрепетали в ожидании. — Собрать всех служилых людей и вместе с подателем сего письма ехать в Воронеж и на Дон. Везде речь вести о том, чтобы войско татарское во главе с калгой Джанибек Гереем и мурзами его Арсланом Сулешевым и Кантемиром встречать и пропустить. Никакого вреда крымским гостям не чинить, припасами снабдить и челом бить, помогать во всем. Таково мое царское слово. А если кто ослушается, то в немилость попадет великую…

Вновь повисла тишина. Яков аккуратно свернул письмо. Отложил его чуть в сторону, смотрел через стол. Ситуация медленно накалялась. В полумраке я видел, как желваки играют на щеках этих людей. В глазах появилась невероятная злость, непонимание. Руки потянулись к саблям.

— Татар пустить! — Выпалил первым Федор Шрамов. — Челом им бить! Припасами снабдить! Что⁈

Эти люди изначально были не в восторге от того, при каких обстоятельствах мы встретились и кем я оказался. Московский посланец не желанный гость. А здесь еще и тот, кто передает письмо о помощи татарам, хотя… Стоп!

— Письмо же от царя Дмитрия, так? — Проговорил я, смотря на них, поднимаясь.

— Так. — Яков все уже понял.

— Царя Дмитрия в Москве нет. Сколько уже нет?

— Четыре года скоро будет, как Шуйский там. — Яков сузил глаза. — Царь Дмитрий из-под Москвы ушел. Войска в Калуге собирает с зимы.

Вот и вскрылась наконец-то дата. Помнил я, что разгром Тушинского лагеря — это конец шестьсот девятого года. Значит сейчас поздняя весна десятого. Впереди самые страшные и кровавые события. Апогей смуты.

Эти люди должны понимать, что письма подметные.

— Господа, я еду к вам не четыре года. — Губы скривились в злой ухмылке. — Путь держу из Москвы, как сразу и сказал. Не из Тушино, и тем более не из Калуги. Мне письма в Посольском приказе выдали. Не царем они писаны. Не Дмитрием Ивановичем. Врать мне, господа, как вы понимаете, смысла нет. Я знаю, что здесь московитов не очень-то жалуют. Но я представился тем, кто я есть. Я был с вами откровенен и честен.

Они смотрели на меня зло.

Но, видно было, в их головах этих людей, как и у меня, что-то не складывалось.

— Господа, скажу, что думаю. — Продолжил я медленно. — Мне доверили письма. Я их вез вашему подьячему, дальше в Воронеж и на Дон. Меня здесь встретили казаки и… — Короткая пауза. — Предположим, убили бы. Настроены они были вполне в этом духе. Что тогда?

— Московит, это дело еще не решённое. — Федор поднялся. Смотрел на меня зло, рука на эфесе. Вот-вот в драку кинется.

— Согласен, не решенное. Давай иначе. Мне какой резон вам московитом называться, а?

Все они молчали.

— Верно, никакого. Предположим. — Надо описать ситуацию абстрактно, без упоминания казаков-разбойников — Некто везет письма, его убивают. Бумаги попадают в руки к неким людям, уважаемым, и они видят в них то, что Царь Дмитрий призывает сделать то, что разорит землю Русскую. Татарам ворота Воронежа открыть, на север их пустить. Что тогда?

Служилые люди переглядывались, думали, соображали.

— А еще, предположим. Если письма такие попадают в руки тому, кто, возможно их ждет, крамолу готовит, людей подговаривает. А потом на круге казачьем покажет, заранее поддержкой заручившись. И слова правильные скажет. Очернит атамана и воеводу, а бумаги доказательством пойдут. Что тогда?

— Сядь, Федор. — Это был Яков. — Сядь. Парень дело говорит. Оно как-то так все сходится, что не сходится. Сам подумай, зачем московиту нам говорить, что он московит? Здесь? В наших землях сейчас для тех, кто за Шуского стоит, небезопасно.

— Я за Шуйского не стою, господа. Мне письма дали, я службу исполнить взялся. — Отрезал я. — Мне за отчизну обидно. Кровью она истекает вся. Скоро до края дойдет, до самого. Пока мы тут то татар, то шведов, то поляков водить будем через нее к столице.

— Так это ты письма же привез! Ты крымчаков пустить нас просишь. — Федор не унимался.

Горячий, но недалекий ты, мужик.

— Нет. Не я. Я с вами сам встану, степняков чтобы бить и вглубь земли не пустить. Это мое слово.

— Ишь какой. Встанет он. Нужный больно.

— У меня еще письма. — Продолжил я. — Я вам говорил о них. В Москве данные. Уверен, в них то же самое.

— Казаки за такое на круге порвать могут. — Покачал головой доселе молчавший Григорий, поднялся. — Думаю я, что дело нечистое. Письма подметные тебе боярин дали. Дозволь, скажу, Яков, что мыслю.

— Говори.

— Мыслю, послали этого боярина с бумагами, чтобы не доехал он. Чтобы казачки отловили, порешили и письма забрали. Спрос с них какой? Побили, пограбили и были таковы. Да кого? Московита. Лес большой, мы бы их даже искать бы не пошли ради такого дела. Верно, собратья?

Люди кивали, этот человек говорил толково. Занял мою позицию.

— Так вот. Казакам добро и кони, что цены немалой. А письма передали кому-то с кем договорено, и он их показал и в Воронеже, и на Дон бы отвез.

— Спасибо тебе. — Я кивнул говорившему. — Думаю, допросить казаков надо. Все станет понятно.

— Иш, допросить. — Федор продолжал ворчать.

Мне это начинало надоедать. Если есть ко мне какая-то конкретная претензия, желание обвинить меня во лжи… Как раньше это делалось? Этого горячего мужика я укатаю без проблем. До первой крови можно и подраться.

Понимание традиций у меня еще пока не сформировалось окончательно, но нужно поставить вопрос ребром.

— Не знаю, как у вас тут заведено, на юге, господа. — Проговорил я спокойно, смотрел на боевитого и рвущегося драться вояку. — Но если есть сомнения в моих словах, в моей честности к вам, моем деле, то можем дело судом божьим решить.

Федор потянул саблю из ножен, проговорил тихо и зло.

— Да я тебе…

— Тихо! — Гаркнул Яков. — Остынь парень, и ты Федор! Сколько мы еще крови нашей лить будем? А? Игорь, гость наш, посыльный, боярин. Он дело говорит. Подставили его. Он к нам со всем уважением, слова бранного не сказал, на краю стола сел, чтобы уважить. Говорит по делу все. А мы что? Уймитесь. Решать словами будем, что дальше, не саблями. Сталь на татар поберегите!

Федор выдохнул, отпустил саблю, толкнул ее сильно, вогнал в ножны. Сел, голову руками прикрыл.

— Ладно, собратья мои. Смиряюсь я. Казачков-то я пустил, в том моя вина. Пеплом голову посыпаю перед вами. Прощения прошу.

— Не торопись. Любого обмануть-то можно. Дьявол промеж нас ходит и искушает каждого. Поглядим, поговорим с казачками этими. — Выдал Григорий. — Давайте их сюда.

— Господа. — Я вновь поднялся. — Мысль у меня есть.

Как пояснить этим людям, что всех их вместе допрашивать нельзя. По одному надо. Они и без того на меня недобро смотрят.

— Что за мысль, говори.

— По одному допросим. Чтобы не сговорились.

— Дело.

Привели первого и здесь началось…

Ближайший час местные дворяне с моей помощью проводили допрос.

Вышли этакие оперативно-следственные мероприятия. Люди начала семнадцатого века были не ограничены рамками привычного мне закона и, пожалуй, более жестоки. Жизнь к такому располагала, закаляла, требовала суровых мер. Действовали дворяне на свой страх и риск без оглядки на последствия со стороны властных органов.

Почему? Да потому что они сами были здесь себе власть. А иные органы управления находились очень и очень далеко. К тому же в текущей ситуации смутного времени до каких-то местных разборок дела никому не было вообще. Только земляки, соседи могли решить здесь и сейчас, что и как делать — кого судить, кого миловать.

Как итог.

Допрос показал, что трое казаков действительно были наняты, чтобы меня убить и забрать письма. Все имущество мое обещалось им, а оно было не малое. Только письма нужно было передать нанимателю.

Кто это был? Здесь все оказалось непросто. Эти три мужика водили дружбу с некоей ведьмой — Маришкой, живущей в лесу на левом берегу реки Воронеж. Колдуновское болото, по-простому если — Колдуновка. Так называлось это место. По их словам, женщина вела весьма мутные дела с казаками, лихими людьми всех мастей, откровенными разбойниками, головорезами и, вроде даже с татарами.

Мне, после вскрывшихся фактов сразу пришла в голову, что казаков бы там, на Колдуновке, порешили бы. Свидетели точно никому не нужны.

Боялись пленники ворожею сильно. Крестились и молились за души свои. Говорили, что если не привезут бумаг, то черти за ними придут. Мной этот весь мистицизм воспринимался с толикой иронии, но дворяне, участвующие в допросе, отнеслись серьезно.

Именно ей — Маришке, письма и нужно было доставить.

Пока шли допросы, трое служилых людей спустились к реке, осмотрели казацкий шалашик. Там нашлись удилища и пара кадок с вяленой рыбой, да лодка. Интересного — примерно ноль.

Что еще удалось выяснить?

Казаки засиделись здесь. Уже думали уходить, потому что никак молодой московит не приехал. Думали, помер по пути и хотели плыть, говорить с Маришкой. Но решили ждать еще три дня. Как раз сегодня утром и решили о таком.

А тут как раз и… Свалился боярин как снег на голову. Думали, обманули, а по факту — огребли по полной от меня.

Я расспросил каждого из них про эту бандитскую «малину», кабак, трактир.

Слушая рассказы пленников, тут же вспомнился мультик, про трех казаков и нечисть. Где в старой водяной мельнице всякая бесовская братия лютовала. По рассказам люди воспринимали чертовщину как бытность. Говорили, что сам Сатана к Маришке в гости ходит, что лешие на пути к хутору ее — шалят, заводят в болото.

Понятно, что суеверия — это все. Умела девка, по описанию была она довольно молодой, произвести на людей верующих нужный эффект. Если отбросить всякие поверья, то выходило — обычные лихие люди, разбойники, татары, шваль всех мастей собирается у какой-то атаманши, привечающей их брагой да водкой.

И вся эта кодла лютовала по окрестностям.

Будь в Воронеже и округе крепкая власть — дворяне бы разогнали все это лихое пристанище, но в текущей ситуации… Решили за лучшее сидеть в городе, при своих женах и детях. Не высовываться и не наводить порядок, рискуя жизнями.

Плохо.

Расплодилась от этого нечисть всякая. Вполне людская, без какого-то налета мистики. Слушал я, и злость накатывала. Приходило понимание что надо весь этот рассадник накрыть и стереть с лица земли.

Как? Это подумать нужно. План построить.

Но оставлять дело без внимания никак нельзя.

Больше всех, допрашивая казаков, хмурился Федор. Он пустил их на порог своего дома. Доверился им. Одному он, когда тот не ответил на прямой вопрос, выдал такую зуботычину, что казака аж водой поливать пришлось. Другом надавал затрещин. На Якова он смотрел исподлобья, на меня со злостью. Но чувствовалось в нем желание искупить. Не виновен он был в их делах. Пустил по старому знакомству людей, а они отплатили злом за добро.

Яков вел себя, как первый среди равных. Он здесь был за главного и это все признавали. Григорий, как и положено особисту, действовал хитро. Улыбался, располагал к себе, задавал глупые вопросы. Я наблюдал, иногда вмешивался, когда понимал, что без моего навыка ну никак тут.

Вечерело, с допросом мы окончили. Вновь сели за стол.

— Что решать будем, собратья? — Подьячий выглядел усталым. — А то ночь заходит.

— Думаю, этих в петлю, лиходеев. — Скрипнул зубами Федор.

— Дело верное. Ты, московит, чего скажешь, они на тебя напали.

Вешать людей мне еще не доводилось. Убивать в бою, да. Но, эпоха такая, время тяжелое. Раз надо разбойников покарать, значит надо. Однако я переключился на другой момент.

— Думаю, бандитское их это логово огню предать нужно. Колдунью схватить и допросить.

— Эко ты… — Яков уставился на меня. — Какой простой и лихой. Это же ведьма. А с ней их там может полсотни, татей. Ты туда так придешь, боярин? Тебя и разденут, и разуют и кишки выпустят.

Злость охватила мою душу. Да вы-то, мужики? Вас здесь грабят и бьют, а вы сидите? А если она, как казаки говорят, с татарами сговорилась? Так, может, щупальца химеры уже и в городе? Корчевать надо гадость — огнем и мечом, без всякой жалости!

— То есть, господа, под носом у вас бандиты лютуют, людей режут, а вы что? Ничего? Вы же люди служилые.

Глава 5

Повисла тишина, усталые люди смотрели на меня с неприязнью. Это чувство вроде бы ушло с их лиц за несколько часов совместных допросов, но вновь вернулось. Читалось в них, хотя и не высказывалось вслух:

— Ты что московит, думаешь умнее нас всех? — Это был Григорий. Говорил спокойно, размеренно. — Стыдить нас не надо.

Смысла стыдить никакого. Факты за себя сами говорят.

— Господа, закон есть закон. Царь там, не царь — дело десятое. У вас под боком люди, сущие упыри по описанию, мирное население режут и насилуют. Да, времена смутные, но если не дать бандитам отпор, что тогда? Они должны знать, что не они здесь полноправные хозяева жизни. Бандиты боятся нас, а не наоборот. — Я поднялся, уперся руками в стол, продолжил. — Не пугнем, так и будут людей убивать, землю грабить. Чего доброго, еще и татарам город помогут открыть, хитростью, обманом, подкупом. Или вообще, ночной резней стражи. Если сил своих мало, надо подумать, где подмогу взять.

Ну что, подействуют на вас словам мои, или еще думать будем? Ждать, пока враг на самую голову залезет. Сядет, ноги свесит?

Служилые люди ворчали. Негромко, видимо, понимали, что есть правда в моих словах и им самим ситуация не нравилась, но обстоятельства были выше них, чем и прикрывались.

Один Яков смотрел на меня с удивлением. В нем зрело какое-то воодушевление и все больше растущее уважение. Искра. Да, сейчас, я уверен, он думал о своей жизни. О родных и близких, о крестьянах и холопах, о товарищах. О малой Родине.

Но то, что здесь было высказано вслух, заложило в его сердце и душе крупицу надежды.

А судя по тому, что говорил он, когда мы только шли к церкви, вера в светлое будущее в нем уже давно угасла.

— Если решим разбойников бить, я пойду. — Федор встал, посмотрел на меня. — Не ради тебя, московит, не думай. Ты мне не друг и не собрат. Грех на мне перед всеми здесь собравшимися. Смыть его надо делом.

Внезапно. Мужик оказался не только горячим, но и толковым. Был в нем зачаток порядка, а раз так, получится с ним общий язык найти несмотря на неудачное начало.

— Так, никто никуда не идет. Ночь на дворе. — Выдал Яков, тоже поднимаясь. — Есть следующее предложение. Мы тут хоть и подьячие Поместного и Разрядного приказу и людей собрать можем… Но, сила эта невелика будет. Сколько здесь нас? Ну пара десятков еще придет. И это все. Прямо все, кто поднимется. Железа нет, пороха мало, люди обнищали. Навоевались мы за это время смутное. Скольких потеряли за последние годы? А?

Он обвел всех взглядом. Мужики закивали поддерживая.

Я уже собирался вмешаться, бить его карту, увещевать, но он продолжил.

— Но! — Глаза его смотрели на меня. — Боярин говорит дело. В Воронеж надо идти. Завтра. Малыми силами. По проселкам или по воде. С воеводой и атаманом местными говорить. А потом и на Дон можно к Чершенскому отправиться. Он там сейчас самый уважаемый из атаманов. Сидит, силы собирает.

Это было уже что-то.

— Спасибо, Яков. — Я кивнул ему. — Пойду до Воронежа, там силу соберу. Разбойников покарать надо. Нельзя иначе.

Идея мне нравилась. В городе помощь просить — дело верное. И накрыть этот их бандитский притон, и разузнать, кто же письма мои там ждал. Кому они предназначались и кто потом бы на служилых людей, руководство обороны города наводил бы наветы.

— Игорь Васильевич, ты тут при церкви размещайся. — Яков махнул рукой. — Отец Матфей, уважь гостя.

Поп кивнул. Пока мы здесь работали, допрашивали, говорили, он то заходил, то выходил по своим делам. Службу вечернюю уже провел и вернулся.

— Просьба есть у меня.

Вроде бы разговоры окончены, надо бы ко сну готовиться. А значит, в порядок себя как-то привести с дороги.

— Чего желаешь, боярин. — Улыбнулся подьячий.

— Баньку бы. И поесть чего. — В животе давно не было ни соринки, ни былинки, урчал он знатно. А организм молодой, растущий.

— Это можно. Все, собратья, на сегодня все.

— Яков Семенович, а с татями то что? — Спросил святой отец.

— Сидят пускай. Причасти их, утром всем миром осудим. Петля их ждет.

Жестоко, но раз человека убить хотели, подрядились для этого — значит ответить должны. Непривычно, но понятно.

— Миколка! — Батюшка позвал звонаря.

Тот примчался мигом.

— Баньку истопить и гостя накормить.

— Ага. Уже все готовлю. Ждал, когда завершат, значит.

Служилые люди расходились, поглядывали на меня косо.

Наконец-то один. Можно спокойной сесть, поесть, подумать. Устал прилично, но план лучше с вечера сложить.

Утром едем в Воронеж — это хорошо. Там с людьми надо говорить и собирать их против бандитского притона. Как? Есть мыслишка.

Что еще по «малине»? Разбойники живут вблизи города, через реку, рукой подать, что это значит, Игорь? Все просто. Свои люди у них в Воронеже. Не один, не два, целая бандитская партия, иначе никак. Если бы с письмами история удалась, то бунт легко могли поднять именно они.

Что дальше по геополитике?

Кому выгодно, чтобы Воронеж вспыхнул? А за ним и весь Дон? Думай Игорь.

Первое — татары. Вполне рабочая схема. Чтобы проще пройти на север и грабить земли беззащитные. Но сами они действовать напрямую не могут.

Второе. Шуйский и его властный круг, бояре, что у трона сидят? Самый подходящий кандидат на сговор с татарами. Юг не за них стоит. Но, единая ли у бояр партия? Уроки истории говорили, что у Кремля всегда несколько башен и борьба за власть около трона идет подковерная. Василий, хоть и аватар боярской «партии», не факт, что единственный. Могут быть еще интересные персонажи. Информации больше надо. Ощутимо больше. Кто в эти игры играет мне пока не ясно.

Третьи по счету — поляки. Тут сложно. Сам король Сигизмунд? Зачем ему это? Магнаты какие-то? Еще сложнее чем с нашими московскими боярами.

Ладно. Идем дальше.

Четвертый. Сам Царевич Дмитрий, чьим именем у меня письма писаны. Сомнительно, очень и очень. Ведь именно южные земли и казаки стоят за ним. Разброд на пользу не пойдет. Скорее цель — подставить его, как автора неугодных населению решений.

Происки это боярские, а выгодоприобретатель основной — татары.

Злость стала накатывать от таких мыслей. Какая-то сволочь людей русских и землю нашу под нож пустить решила. В такое то время, когда сплотиться надо всем миром. Иноверцев выдворить. Царя избрать всем миром.

Татары! Важный момент, важнейший. Вымысел ли то, что придут они под город или, правда? Если письма поддельные, то… Может оказаться в них и все обманом, а может часть правдой. Для пущей достоверности.

Если так, то передовые отряды крымчаков уже где-то поблизости.

Сложная ситуация складывается. Опасная.

Меня отвлек вернувшийся звонарь. Принес хлеба ломоть, квашеной капусты, миску, еще каши, в еле теплой плошке. Поклонился.

— На здоровье вам, боярин. Я баньку топить, скоро за вами приду.

Он ушел, оставил одного в задумчивости.

Четверть краюхи была ржаной — слегка кислой, с немного чувствующейся остринкой на языке. Капуста хрустела и отдавала терпкостью. Были в нее добавлены какие-то травки, немного, для аромата, а еще морковь и ягоды. Просолка была сильной, еще бы — с осени стояла в кадушке, напиталась, размягчилась. До нового урожая-то еще далеко. Каша оказалась томленой, мягкой, рассыпчатой, имела легкий ореховый привкус. Была чуть сдобрена маслом, самую, самую малость, без прочих признаков жира и какого-либо мяса…

— Черт, тут же все постятся. — Вырвалось.

Надо это учитывать. Православное, глубоко верующее население не то что из моего времени. Пост соблюдали и в церковь ходили почти все. В этом всем, в религиозной части, я не силен.

Придется больше слушать и делать, как все. Кстати, а крестятся тут как? Реформы то еще не было. Значит двумя перстами, вроде, не тремя. Внимательно надо глянуть, в таких мелочах не ошибиться.

Я, насыщаясь и ощущая с голодухи всю палитру вкусов на языке.

Думал, вспоминал, что про время это знал. Весна на дворе. Летом Василия Шуйского скинут, возьмут в плен. Этому будет предшествовать страшный разгром и гибель удалого полководца Скопина-Шуйского. Точнее, наоборот — предательская смерть от яда и последующее поражение.

Случилось ли это уже? Непонятно, точных дат не помню.

Что потом?

Поход поляков на Москву. Вход в нее. Бояре страну отдадут, продадут — здесь кому какое слово больше нравится. Семибоярщина — без центральной власти в те годы, это смерть государства. Пример дальнейшего во времени разрушения Речи Посполитой — красочный и наглядный. Власть сейма довела до Руины.

Так, к нашим баранам, то есть боярам, что дальше?

Осенью или зимой, не помню уже — Лжедмитрия второго убьют. Потом два ополчения, но до этого еще времени много. Может и не так все повернуться. А что у нас, локально?

Выходит, крымчаки пойдут на север.

Я вздохнул.

Татар пускать нельзя. Это самое важное дело. Дать бой им надо или обхитрить. Развернуть вспять. Как? Время подумать и придумать есть.

Что-то еще узнаю, пока Колдуновку огнем и мечом воевать будем. Это тоже дело важное.

За этими мыслями я съел все, что было принесено звонарем. Думал попросить еще, но решил, что перед баней, да перед сном наедаться не стоит.

Опять вернулся церковный служка, притащил какой-то теплый напиток. Травяной, вкусный. В нос ударил знакомый запах чабреца и ромашки. Но дополнялся он еще чем-то. На языке я ощутил сладкий привкус солодки.

Благодать.

Умели же раньше на Руси делать и без чая заморского как-то обходились.

— Боярин, готова баня. — Проговорил звонарь, собирая посуду. — Слуга ваш, Иван, комнату уже подготовил. Я к нему заходил. После баньки сразу спать.

— Хорошо.

День выдался не простым, но водные процедуры должны стать отличным его завершением.

Мы двинулись в обход трапезной, вышли на площадку за церковью. Справа пара построек — сеновал и конюшня. Слева — деревья, небольшой сад, за ним улица стоящих редко маленьких домиков с огородами.

Солнце почти зашло, было сыро. Людей никого. Либо спят, либо ко сну готовятся.

А перед нами за несколькими деревьями, чуть поодаль от церкви, вблизи склона — небольшое строение, из-под крыши которого идет дымок.

Подошли.

Баня маленькая, недавно рубленная.

Предназначалась она исключительно для пользования церковными служащими и приезжими в храм. Не верилось мне, что пригодна она для большего. Уж очень мала. Вокруг стен имелась завалинка, чтобы зимой тепло быстро не уходило. На ней из напиленных бревен для топки организована поленница — и утепление дополнительное и сушка дров.

У входа, на улице, прямо под небольшим навесом стояла пузатая и высокая кадушка с дождевой водой. Собирала ее, чтобы не таскать лишний раз. В ней и снег можно было потопить, занеся внутрь. В теории.

Внутри — предбанник метр на два считай — чисто вещи положить на лавку. Они здесь, кстати, были. Нижние штаны и рубаха — серые такие, небеленые. Далее сама комнатка банная. Три на три где-то, с лавками и печкой. Простой совсем, которая топилась по-черному. Наверху небольшие вытяжные окошки.

Е-мое… Не тот уровень комфорта, который я ждал. Но, мне приходилось в прошлой жизни мыться и не в таких условиях. Пойдет.

Веник был дубовый. Сухой, крепко стянутый нитью, пах отлично. Пропариться он еще не успел, времени слишком мало прошло. Кадка с теплой водой, в которой и лежал. Горшок на печке, в нем тоже вода, греется. Еще ухват.

Звонарь остался снаружи, я расположился здесь, уставился в огонь, что горел в печи. В нос ударил запах дубовых листьев, дерева и дыма, щекочущий.

Чихнул. Раз, потом еще.

Хорошо. Накатило ощущение спокойствия и безмятежности.

Тепло, приятно, тело ноет, томится. Ссадины и синяки саднят, но боль уходит, заменяется чувством благодати, неги.

Я посидел минут пять, может, семь. Позволил себе погреться, немного попариться до первого пота. Вдыхать тепло, заполнять им свои легкие, наслаждаться. Жара в такой бане особо не было. Ждать дольше надо, а мне уже хотелось помыться и отправиться спать.

Пора.

Водные процедуры провел быстро. Обтерся, пару раз плеснул ковшом, вытерся — используя пару длинных тряпиц. Одна благоразумно была оставлена как полотенце.

Осмотрел себя, оставшись нагишом. В целом, к прошлому ощущению не добавилось ничего нового. Молодой организм. Лет восемнадцать — двадцать. С хорошими задатками, но несколько запущенный. Мышцы подкачать надо, но на первое время — пойдет.

Завершил осмотр. Вышел в предбанник.

Переоделся и выбрался наружу.

Спускалась ночь. С небольшого банного крылечка открывался отличный вид на реку над верхушками деревьев. Красота. Страна наша так красива, что мы зажрались. Все о заграницах думаем. А у самих, за двадцать километров от городской черты отведешь, такие места, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Вот и здесь. Склон, идущий к реке, поросший деревьями. Слева овражек, промоина. За ним лес. На той стороне Воронежа, в сгущающихся сумерках — бескрайний простор зелени.

Хорошо! Я вздохнул, хотелось выругаться, но сдержался.

Обулся в сапоги, спустился на землю.

Двинулся к церковной пристройке. Рядом с трапезной виднелась еще одна дверь в помещение. Там мне и моему слуге было выделено место. Ванька, интересно, там уже? Ждет? Спит? Кони где? Рядом с храмом располагалось несколько хозяйственных построек.

Хотелось верить, что слуга организовал для лошадей добрый постой и с ними все будет поутру — хорошо. Не чесанные, нечищеные кони могут создать проблем в пути. Но раз досюда мы добрались от столицы, слуга как-то справлялся.

У двери меня поджидал поп.

— На заутреню приходи завтра. И на исповедь, с причастием святым. В пути ты давно. От дома родного далеко. Дело нужное. Помолюсь я за тебя. Но, чтобы дела светлые делать с чистою душою, сын мой, храм посещать надо.

— Хорошо отец. Спасибо.

Вдумчиво надо действовать. Годы моей юности пришлись на советское время. Там с верой все иначе было. И у меня, человека светского, не воцерковленного никогда истовой веры в бога не было. Понятно, что каждый воин верит во что-то. В удачу, судьбу, Бога, Дьявола… У каждого свой путь в этом. Когда рука об руку со смертью ходишь, и она на тебя из-за любого куста и кочки смотрит — Поверишь! Но, в плане религиозных действий, познаний мало.

Пока я думал, святой отец окинул меня взглядом. Вздохнул, осенил крестным знамением, кивнул и удалился.

А я вошел внутрь выделенного помещения. Комнатушка оказалась небольшой. Печка в дальнем углу — слева. В правом — лампадка да образок какой-то совсем простой на полочке и пустота. От печки и красного угла к двери по стенам стояли широкие лавки.

М-да, кроватей в деревнях тогда особо-то и не знали.

Пахло слегка ладаном, сильно дымом, а еще мокрой, седельной кожей, мускусом и потным телом моего слуги. Я проморгался, чтобы лучше видеть в полумраке. Седельные сумки покоились на одной из лавок. Иван сидел у печи, в которой потрескивал огонь, клевал носом.

Завидев меня, он с приличным опозданием неловко вскочил.

— Хозяин, все готово. — Предательский зевок показал его несобранность — Воооот, место вам выбрал. Лавка не скрипучая, пошире.

Он мял руками шапку, нервничал. По лицу было видно, что спать ему хотелось сильно. И что говорит он сейчас со мной на автомате.

— Давай, ложись, спи. Я тебя потолкаю потом, покараулишь. Ближе к утру.

— Караулить? — Он еле ворочающимся языком добавил. — Хозяин.

— Да, Ванька, караулить. В полглаза спать.

— Так вы раньше…

— То раньше было. Дело-то опасное.

Он уставился на меня с недоверием.

— Вас, хозяин, как подменили.

— Пословица такая умная есть. Говорил уже, не помнишь, что ли. — Я ему улыбнулся, совершенно по-доброму, без давления какого-то. — За одного битого, двух небитых дают. Так вот, я по зубам получил, сразу уму-разуму набрался. Дальше все по-другому будет. Привыкай.

— Хорошо это, хозяин. Ох, как хорошо. А то порой так страшно было, аж жуть.

Дальше, Ванька, еще страшнее будет. Дорога наша только начинается здесь.

— Спи.

Он тут же сел на лавку, устроился поудобнее, насколько это было возможно и засопел.

У меня же были грандиозные мысли осмотреть свое снаряжение. Но, поняв, что в помещении источники света — это печка и ровно одна лучина, я решил отложить дело до утра. Однако письма не давали мне покоя. Я их не отдал дворянам. Только показал.

Сейчас очень хотелось взглянуть самому. Из-за чего весь сыр-бор.

В полумраке я извлек их.

Сургучная печать с оттиском массивного символа. Ставился он крупным перстнем с двуглавым орлом и надписью «Многих господарств…» дальше буквы плыли и были плохо читаемы.

На одном указано, что передать нужно воеводе Воронежскому, на втором, идентичном, что для атамана Донского. Странно. Почему нет имен и фамилий? Хотя… В Москве не знали, кто сейчас здесь главенствует над служилыми людьми. Раз край поддерживал Царевича Дмитрия войсками или же фуражом и просто нежеланием присягать столице. Люди могли смениться. Чины же оставались прежними.

Атамана войска Донского. Он же не один, не весь дон, не единый это чин. Среди донцов несколько атаманов было во времена смуты. Точно помню. Скорее всего, по территориальному признаку. Близ Воронежа одному человеку люди верны, ниже по течению — другой у них за главного.

Все логично.

Я вернулся к печатям. Были они идентичны и, отложив воронежское письмо, взялся за донское.

Хм… Такую снять и обратно поставить — можно.

Если так прикинуть, срезать получится, прогрев тонкий нож. Клинок найдется в имуществе. Но… зуб поставлю, будет написано примерно то же, что и в письме к местному подьячему Якову.

Почему бумаги отличаются внешне? Все просто — местный представитель Разрядного приказа, человек небольшой. А воевода и атаман, птицы иного полета. К ним серьезнее надо писать, увесистее.

Еще немного подумав, я убрал письма в сумку. Негоже тайну переписки нарушать. Не стоит оно того. Мне уважение людей завоевать надо. Показать им, что я посыльный. И что я, человек достойный. Не на их стороне, не на стороне Шуйского или Дмитрия. На стороне земли русской. Ей хорошо, то и мне ладно.

Тут до ушей моих донеслось приглушенное чавканье. Кто-то шел через двор, скрывался, таился, но именно это меня и насторожило. Будь это звонарь, возвращающийся из бани — он бы действовал громко. А здесь шаги по грязи слышны, но еле-еле. Если бы не отвлекся от писем, мог бы и не услышать.

Рука нащупала нож. Я аккуратно подошел к двери.

Ночь на дворе, если кто-то лазает — значит, дело недоброе затеял. Надо глянуть.

Глава 6

Щели между дверными досками были хорошо законопачены. Черт. Постарались строители — молодцы, только мне от этого слышное огорчение. Я подошел к Ивану, сел, положил ему руку на рот, второй тряхнул.

Он открыл глаза и попытался закричать. Ожидаемая реакция.

— Тихо, дурень, это я. — Выдал одними губами.

Его страх чувствовался. Глаза широкие, словно блюдца. Спросонья слуга не понимал ничего, совсем осоловел, как пьяный. Сколько он дрых? Меньше часа прошло, чего же его так разморило.

— На улице кто-то есть. Я проверю, ты здесь жди. Уйду, засов тихо… Тихо, понял, прикрой. Стук — раз, раз-раз. — Я легонько, в произнесенный шепотом такт, толкнул его кулаком в живот. — Сейчас руку уберу, ты молчи.

Он продолжал смотреть на меня и сопеть глубоко и быстро. Сердце его билось как сумасшедшее, вот-вот выпрыгнет. Придется еще конкретизировать, чтобы не сотворил всякой дичи.

— За мной ни ногой. Почуешь запах гари, ори что есть мочи — пожар и не выходи, пока совсем дыма много не станет. Услышишь звуки драки, ори — татары и тоже не выходи. Все понял?

Он кивнул.

Черт, зуб ставлю — уверился Ванька, что бес в хозяина вселился. По глазам вижу, что выйду и начнет креститься. Ладно, это мы утром решим, пока что надо соглядатая поймать. Я накинул кафтан, перепоясался. В рубахе было, конечно, сподручнее, но она слишком светлая. Ночью заметно.

Проверил, как сабля и кинжал из ножен выходит. Нормально можно работать. Тяжелые только я к более легкому оружию привык. Хотя было дело и топоры метать учился. Интересно было.

Прыгнул слегка — не звенит ничего. Отлично, пора на вылазку.

Аккуратно открыл засов. За спиной напряженно сопел Ванька. Я толкнул дверь, медленно, неспешно. Высунулся, прислушался.

Тихая ночь, где-то ухает филин. Далеко. Чавканья слышно не было. Но, человек мог спокойно завернуть за трапезную, уйти в посадки или еще как-то уйти с открытого пространства.

На полусогнутых ногах выбрался, осмотрелся, кивнул Ваньке — жди, мол.

Тот прикрыл дверь, также аккуратно, стараясь не шуметь. Вышло неплохо.

Глаза мои привыкли к темноте быстро. Движений не видно. Но, мне не показалось. Куда же ты делся? Идти к бане, смотреть, что там со звонарем? Очень далеко и по открытому пространству. Дым из окошек все еще идет. Не сильно так, поменьше, чем когда я мылся. Как-то долго церковный служка водные процедуры принимает.

Закралась мысль, что убили парнишку, но проверять некогда. Толку от этого никакого.

Потом.

Вжался в стену, двинулся обходить трапезную медленно, еле-еле. Думал.

Смысла идти к обрыву нет. Там конюшня и еще пара строений — перекрывают полный обзор. Местность между ними открытая. Перебежать от стены к стене, если кто-то наблюдает, даже в темноте, незаметно непросто.

Кто же это мог быть, какие варианты?

Первое. У казаков был связной — рабочая схема, но мы их хорошо допрашивали. Не скрыли бы такое. Второе. Федор отличный актер, на их стороне. Полез освобождать или убивать. Сомнительно, слишком он горячий мужик. Такие люди, обычно, в сложные планы не умеют. Третье. Полез порешить их из-за того, что они его подставили. Вот это в его стиле, но зачем, если их утром собираются вешать? Вряд ли они что-то утаили.

Наоборот, если бы могли кого-то сдать и вину свалить, на все сто десять процентов сделали бы это сразу. Чувствующие расправу над собой всегда ищут крайних и виноватых, сваливают с себя ответственность.

В голове родилась шальная мысль, что все происходящее — не имеет отношения к ситуации с казаками. Может, любовные приключения святого отца или звонаря? Девка к ним пробирается?

Нет, не то. Опыт и чутье подсказывали мне, что опасность нависла над Чертовицком.

Я добрался до угла трапезной.

Здесь кто-то совсем недавно топтался. Следы под ногами были свежие — сапоги, размер большой, мужской, широкий. Да и женщины не ходят в такой обуви. Враг! Не будет же свой вжиматься в стену, озираться, красться, на месте замирать.

Чужак.

Черт, как и я сам сейчас.

Прислушался, чавканье за углом слышно, но далеко. Выглянул аккуратно. Силуэт двигался у другого угла строения. Вот-вот завернет к входу. На площадь выберется. Крупный человек, в шкурах, шапка какая-то странная на голове. Торчит из нее что-то, разобрать сложно. И запах… Неприятный.

Месяц выбрался из-за туч, и я увидел его лучше. Повезло.

Это был точно человек, одетый… Как черт! На голове шапка с рогами. Ее то не получалось распознать, не понимал в темноте — что это. Весь одет в лохматое, словно барашек. Крадется медленно, но уверенно. В правой руке зажат нож, поблескивает.

Миг. Он высунулся и почти сразу исчез, юркнул туда.

Я, насколько мог быстро, чтобы не создавать шума, двинулся следом за ним. Секунд пять, и застыл там, где он стоял. Запах зверя остался, неприятный, злой такой. Мускусом воняло и кровью. Даже тухлятиной слегка отдавало. Шкуру чем-то обмазал для пущей жути. Местные такого увидят, почуют и точно в беса уверуют. Решает, что по их душу сам дьявол приходил. Маришки стиль, так-то. Казаки говорил, к ней такие забредают.

Но меня таким не проведешь.

Прислушался — тихий шёпот, слов не разобрать. Аккуратно высунулся, снизу, близко к земле.

У двери в трапезную замерли в тенях двое. Один — тот самый черт и второй в широком кафтане и валяной шапке с луком наготове в руках. Присоединившийся, как я решил, обходил церковь с другой стороны. Вдвоем они ее взяли в кольцо и встретились здесь.

Стояли, вжавшись в стену, что-то тихо обсуждали.

Метнуть кинжал в лучника и с саблей броситься на рогатого? Похоже на план, но есть нюанс. А что, если где-то в кустах, на той стороне площади перед церковью засел еще кто-то? Может их здесь целый отряд, а это разведчики.

Жду момента.

Почему тогда еще не жгут?

Пока думал — глаза мои изучали окрестности. Движения не наблюдал, но несколько стрелков могли легко затаиться в кустах, за деревьями и не двигаться. Что через площадь неплохая позиция для наблюдения и с другой стороны церкви тоже. Ближе к спуску. Я сидел бы или там, или там.

Ночью, даже мой опытный взгляд был не всесилен. Устроили засаду и ждут?

Тем временем месяц зашел за тучи. Сгустился мрак, и двое решили действовать. Черт неспешно начал открывать дверь, протиснулся в нее. Лучник двинулся следом.

Ждать. Раз. Два. Три.

Дверь захлопнулась за спинами вошедших, и я метнулся к ней. Ставка была на быстроту. По бегущей цели в ночи попасть — дело не простое. Но, стрел не полетело, никто не закричал. Не поднял тревогу. Выходит — они пришли вдвоем, либо еще кто-то ждет их у спуска. Готовился прикрывать отступление.

Я замер у входа, прислушался, готовый ворваться и напасть со спины. И тут из трапезной услышал злобный рык Федора.

— Вы кто такие? Черти! Чур меня!

Далее следовало протяжное «треньк» спускаемый тетивы, крик боли.

— Ааа, собака!

Толкнул сколоченные доски, влетел внутрь и сразу же наткнулся на спину лучника. Тот тащил новую стрелу из колчана, меня совсем не ждал. Уверен, они и служилого человека не рассчитывали тут увидеть. Чего искали? Точно казаков.

Обухом ножа по затылку я вырубил лучника. Он даже не понял, откуда появилась угроза.

Черт, пробравшийся дальше напарника, резко остановился. Замер посреди комнаты, начал озираться. Что, запаниковал, мохнатый? Святой водой тебя обольем и Отче наш прочтем.

Дворянин с шелестом вытащил саблю из ножен, начал обходить стол, из-за которого поднялся.

— Живьем возьмем. — Проговорил я спокойно.

— Ага. — Его голос был злым и полным боли. Стрела все же попала в цель, только вот я не видел куда.

Двигался он обычно, насколько это можно было удить в почти кромешной темноте.

— Алга! — Заорал черт, развернулся и кинулся на меня. — Алга! Алга!

В руках нож, но здесь чертовски темно, чтобы хорошо видеть удары.

Лавка на его пути отлетела в сторону. А я приготовился, становясь в стойку, саблю так и не вынул. Убивать этого человека нельзя, нужно допросить. Секунда и враг добрался до меня. В нос ударил уже знакомый отвратительный запах — тухлятина, мускус, кровь с примесью человеческого пота и страха.

А ты боишься, тать!

Он полоснул ножом, выбрасывая руку вперед. Резанул, скоро, неловко, наотмашь — больше пугая, чем, желая попасть. Следом попытался прорваться к двери сбоку, оттолкнуть. Я ушел. Дал ложную возможность, пропуская мимо.

— Уйдет!

Хрена, никуда не денется. Я сработал, все отлично рассчитав. Ловко подсек ногу, направил следующий удар врага туда, куда мне было нужно. Толкнул — и черт полетел головой вперед. Саданулся о дверь, через которую хотел улизнуть, застонал. Сильный пинок довершил дело, выбил воздух из его легких. Я ударил еще раз, потом еще. В темноте было не видно, выронил ли он нож, а быть порезанным меня вообще не радовало.

После очередного пинка раздался кашель, за которым последовал злобный несвязный вопль и наконец-то звон выпавшего из рук железа.

Нож инстинктивно откинул, действуя на слух.

— Вяжи их. — Я толкнул дверь, но сам наружу не выбежал.

В дерево тут же влетела стрела. Били со стороны угла церкви. Того, что ближе всего к спуску. С воды пришли, значит. Как я и думал. Только вот… Лучнику на своих, выходит, плевать? Они же могли сейчас выбегать и словили стрелу от своего. Струсил что ли?

Учту.

Высунулся, рассчитывая резко вернуться, но силуэт того, что стрелял, двигался по открытой местности в сторону реки. Удирал быстро. Миг — и он исчез. Точно испугался, побежал к лодке.

— К воде уходит. — Прошипел Федор, добравшись до меня. — Зараза, руку проткнуло.

— Вяжи этих и буди людей, я за ним.

Рванулся вперед, ожидая услышать ворчание, но его не последовало.

— Ладно. — Прозвучало кратко.

Шлеп, шлеп, несся по грязи, торопился, насколько это можно. Скрываться смысла не было. Добрался до угла церкви, откуда стреляли. Высунулся. Огляделся, ища врага или то, как он отступал. Спуск, тропу, ступеньки. Ночью бежать вниз по сырой траве было плохой идеей. Беглец тоже должен понимать риск.

Так и вышло.

Глаза, привыкшие к темноте, уловили движение, и я помчался следом.

У врага лук, у меня — сабля и кинжал. Плохое соотношение сил. Поймет, что догоняю, пустит в меня стрелу. На открытой местности подстрелить не так уж и сложно. Я замедлился, припал к земле, начал двигаться более скрытно. Прикрывался кустами на петляющей вниз дорожке. Перебегал.

Удирающий не терялся из виду. Силуэт то появлялся, то исчезал, но общее направление мне было понятно. Тропа петляла вниз, а там у берега его ждала лодка или плот. Иначе никак. Не пойдет же он вплавь да в одежде, да с луком и прочим оружием на другой берег. Воронеж — река не узкая в этом месте, течение по центру сильное. Брода здесь нет.

К тому же они втроем прибыли сюда. Есть у них какое-то плавательное средство.

Я спускался осторожно. Торопился, насколько позволяла скрытность. Прислушивался.

Ночь была тихой. Наверху, где осталась церковь, усиливался шум. Колокол не звонил, но голоса я улавливал.

Наконец-то, спустя где-то минуту с начала спуска, добрался до прибрежных деревьев. Здесь тропа заканчивалась, превращаясь во вполне благоустроенное место для стирки белья, набора воды, купания. Люди здесь ходили часто, кусты были порублены, не мешали обзору. Нижние ветви деревьев опилены. Организованы крючки для вешанья и крепления веревок. Несколько из них были натянуты.

Пахнуло сыростью, болотом, гнилым камышом.

В реку от берега уходило несколько мостков — крепких, устойчивых. Близ одного из них, самого правого, вдали, в темноте я заметил движение. Враг там, больше некому.

Я вжался в массивный ствол. Перевел дух, всмотрелся.

Из-за туч вновь вышел месяц. Отлично — подступы к воде в темноте, под кронами деревьев видно гораздо хуже. Гладь, отсвечивая, помогала мне лучше разобрать происходящее.

Беглец отвязал лодку и толкал ее от берега, упираясь шестом в дно. Пока что за пределы мостка не выплыл. Но счет шел на секунды. Еще чуть-чуть и уйдет. Нельзя! С середины реки, где течение, его никак не достать.

Я метнулся к нему. Расстояние приличное, нужно преодолеть его быстро. Не до скрытности. Он, занятый отчаливанием, заметил движение в последний момент. Уронил шест, тот с хлюпаньем упал в воду.

Схватился за лук. Натянул тетиву.

Нас разделяло каких-то десять метров. Лодка отходила от берега. Еще немного, буквально метр и не достать.

Три моих шага, миг. Резко отшатнулся, рухнул ничком. Тренькнула тетива. Стрела просвистела надо мной. Он выхватывал следующую. Нет, хрена лысого! Я привстал и метнул кинжал. Мгновение — и удар.

Рывок!

План был выбить его из равновесия. Такой тяжеленной штукой, чтобы хорошо попасть — это наловчиться надо. Навык-то у меня есть, но слишком тяжелое оружие. Непривычное.

Беглец тем временем выронил лук, схватился за грудь. Неужели попал?

Шаг, еще шаг. Под ногами первые бревна мостка. Ушей моих достиг хрип. Враг заваливался со стоном, кренился. Упал с громким — «бах». Ударился головой о дощатый настил. Следом соскользнул, провалился в воду — «хлюп».

Труп. Если после попадания кинжалом можно еще сомневаться, но от такого падения… Нет. Невозможно притвориться. Все мозги всмятку.

Лодка по инерции продолжала свое движение от берега, качалась на волнах. У края мостков плавал в луже разливающейся темной жидкости труп беглеца. Лунный свет не красил алым, давая лишь оттенки серого и черный.

Прыгать в воду не хотелось, я осмотрелся.

Рядом нашлась длинная жердь, изогнутая на конце. О, крюк, получается. Пойдет! Схватил, развернул, закинул на лодку. Зацепился за что-то с первого раза. Подтянул.

Прыгнул внутрь. Здесь же нашлась веревка, и я быстро закинул ее за один из опорных столбов мостков. Разбираться с имуществом было некогда.

Пришел черед мертвеца.

Тот плавал, покачиваясь на небольших волнах. Ничком. Подвоха нет — мертв. Ловко орудуя крюком, я подтащил его к берегу. Схватился за мокрую одежду. Потянул бездвижное тело. Вынул, перевернул, взглянул. Вода вперемежку с кровью полилась потоками с берега в реку.

Кинжал вошел ему в грудь.

Вытащил, взвесил в руке. Убойность огромная, а вот точность… Тут и везение, и мой боевой опыт, и навык метания, и божественное проявление сыграли роль. Все вместе.

Кто же передо мной?

Человек одет в широкий кафтан — запашной халат. Цвет ночью не разобрать, но что-то темное. На голове вяленная, массивная шапка, как у лучника, что остался в трапезной, очень похожая. Перепоясан кушаком, поверх которого широкий, толстый кожаный ремень. На нем сумка, нож, кинжал и к нему же крепится колчан. Стрел в нем мало. Частично они разлетелись по лодке, частично в воде или оказались сломаны при падении.

Карманы?

В то время их еще и не придумали. За пазухой — тоже ничего. В правом сапоге — небольшой ножик. Оружие последнего шанса.

Так, надо бы тебя тащить наверх. Но кровь хлещет. И мокрый ты, до ужаса. Это я так весь измажусь. Раз труп, к тому же какой-то налётчик — уважительной транспортировки ты не заслуживаешь.

Веревка. Ту, что была в лодке, я использовал.

Начал осматриваться. Сверху у церкви горело зарево. Поднимался шум. Федор молодец поднял людей. В тот же миг пара человек с факелами появилось на склоне у начала тропы, по которой я спускался.

— Московит… — Ветер сносил слова.

М-да, со скрытностью у них здесь так себе. Хотя… От кого скрываться? Еще какой-то отряд разбойников, если только подтянется.

— Тут я! Догнал!

Свет факелов начал спускаться. Хорошо, подожду, чего тащить-то самому, если люди помогут.

Пока они шли, я пристально вгляделся в труп. Обыскал я его ранее, но на внешность как-то внимания не обратил. По одежде узнавать, кто передо мной — еще не научился. А вот лицо… Помяло его знатно, упал, стесал ухо, щеку, голова в крови, череп точно треснул. Но понять можно, глаза раскосые и общий вид… Татарин.

Казаки, за ними татары, еще и один, чертом обернулся. Или все же сборная солянка и там наверху мы двух русских схватили? Надо допросить. Узнать, кто такие и какого… Ну да, какого хрена они здесь делали.

Пара минут и двое служилых людей были тут как тут. Заспанный, усталый, еще больше изможденный, чем вечером, Яков в нижних, светлых штанах и рубахе с саблей наголо. Второй служилый человек, имени которого я не знал, в кафтане на голое тело — с луком и колчаном.

— Поймал?

— Да.

— Татарин?

— Да.

— Наверху тоже, двое. Крымчаки. Григорий допрашивает.

Они подошли, глянули на меня, на лодку, на труп.

— Этот готовый. Как это ты его, ловко. Осмотрел?

— Нет у него ничего, особо.

— Ясно. — Яков повернулся к напарнику. — Останься, сними все ценное, лодку проверь, а его вон… — рука указала на воду. — Пущай сомов кормит басурманин.

Жестко. Нравы этих людей были мне еще не до конца понятны.

— Скажешь, хоронить, московит? — Уставился на меня дворянин, чувствуя удивление.

— Нет. Ваша земля, ваше право. — Я не спорил, смысла не было. Нужно привыкать к таким делам. Самому действовать также, сурово. Здесь законы иные, непривычные, как в моем времени.

Он ничего не ответил, и мы вдвоем стали подниматься.

— Думаю, за казаками они пришли. От той самой Маришки. — Проговорил Я.

Подьячий шел тяжело, сопел. Слышалось, что начинает сбиваться с дыхания. Не здоров он был.

— Согласен. Также мыслю. Уф… Казаки про них не ведали. Уф… Выходит так.

Мы прошли еще немного, и на середине пути пришлось остановиться. Яков тяжело вздохнул, закашлялся.

— От хвори не оправился… Уф… до конца еще… Пол зимы пролежал. Раны, потом она… Зараза.

Сверху слышались голоса.

— Увидели они, что к шалашу казаки не пришли. Потом твои люди его осмотрели. Ходили же. С другого берега это отследить можно. Дождались ночи и полезли. — Версия складывалась рабочая. — Но почему в храм?

— А куда?

Действительно, а куда им еще лезть-то?

— Логично.

Церковь, это место, где люди собираются, путники останавливаются за неимением иных возможностей. Если кого под засов посадить надо, на время — тоже при храме в какой-то подвал. МВД и тюрем еще нет. Поэтому и решили татары с трапезной начать.

— А откуда там Федор взялся?

Яков вздохнул, дыхание более или менее к нему вернулось.

— Идем. — Махнул рукой. — Да он вечером молвил, что глаз не сомкнет. Будет за казачками следить. Вдруг удумают как-то выбраться. Не зря.

— Как мы с ним разминулись то?

— Пока ты там трапезничал… Федор молиться ходил… Я с ним был. С отцом Матфеем… Уф… Поговорили еще. — Яков начал отставать, пришлось замедлится. — А ты сам? Как там?

— Не спалось. Возню услышал. Думал, по мою душу опять кто пришел. Пошел посмотреть, осторожно. А они у двери переговариваются, вдвоем. Подождал, пока войдут. Подоспел.

— Это хорошо. Ладно, все вышло.

Дальше шли молча.

Выбрались. Служилые люди, разбуженные Федором и святым отцом Матфеем, собрались у церкви. Стояли, ждали указаний, не суетились. Простой люд был не нужен, все и без их помощи и знания решилось. Нечего население среди ночи пугать.

Дворяне пришли, в чем спали. Смотрели по сторонам зло, с напряжением. Давили зевки.

Федор сидел на завалинке. Один из товарищей бинтовал ему руку. Рядом к стене было привалено два скрученных тела. Лучник и черт без маски и шапки — обычный человек, черноволосый, злой. Григорий, тихо расспрашивал их о чем-то.

Мы подошли.

— Спасибо тебе, Московит. — Раненый дворянин смотрел на меня. — Отплачу.

— Пожалуйста. Служба. — Улыбнулся я в ответ.

К нам подбежал поп, взъерошенный и помятый. Рясу одеть не успел, был в подряснике, но крест на груди имелся — крупный, деревянный.

— Миколку они… Ироды. — Он шмыгнул носом. — Молодой был, совсем.

Приступ ярости вспыхнул в душе. Кулаки сжались. Все же в бане или на выходе из нее убили паренька. Жаль его, смышленым показался на первый взгляд. Черти!

— Говорят что-то? — Я навис над Григорием.

— Сложно. Они русский знают плохо, считай никак. А я их речь, примерно так же. У нас тут все такие. С крымчаками особо говорить не привыкли.

Я поделился мыслью.

— Думаю, если так, то новые люди они здесь. Из Крыма. Либо, врут.

— И то верно. — Григорий почесал бороду. — Те татары, что в Поле постоянно близ наших границ обретаются, с русской речью знакомы хорошо. Обычно так. Они, бывает, с казаками торг ведут. А эти совсем дикие. Наглые.

В татарском я был вообще не силен. Английский, немецкий, французский, даже китайский, малость — это да, еще афганский немного, но только разговорный. Не думал, в той жизни, что когда-то познания тюркских наречий понадобятся.

Ладно, попробуем по-простому:

— Э, сын шайтана. — Я ткнул лучника кулаком в грудь. — Маришку знаешь? Ей служишь?

— А, у-рус. Сам слуга. Сам собака.

Я ударил резко. Не сильно, без замаха. Больше, чтобы дать понять — не стоит со мной так. А еще, чтобы знал, ответ не засчитан. Татарин закашлялся.

Левой рукой взял его за подбородок, уставился в глаза.

— Еще раз про собаку, что скажешь на человека русского, я тебе язык вырежу. Понял.

Он явно понял. Здесь перевод был не нужен. Интонация оказалась важнее содержания.

— Еще раз спрашиваю. Маришка. Знаешь ее? Шайтан баба.

Глава 7

Черт, что за тарабарщина. Я половину не понял.

— Говорит, что батыр их, богатырь получается, главный вроде как, побьет нас всех тут. — Вздохнул Григорий.

К нам подошел Яков.

— Ну что?

— Да… Сложно. Уверен, Маришка их послала, следить. А может и казаков порешить. Добро мое у них забрать. Но служат они батыру какому-то Каналы, Калачи. — Выдал я складывающуюся в голове версию.

— Имя странное. Прозвище скорее. — Задумчиво проговорил Григорий. — Они же Гереи все. Ханы, которые. А тут… Кровь, оружие, не пойму я точно.

Хотел спросить у Якова про письмо, с собой ли. Но… Он же примчался, в чем спал.

— Текс помнишь? Там же были имена.

— Точно.

— Калга… Сейчас… Дженибек, Арсалан, Кантемир.

— Э, сын шайтана. Женебек, Арсалан, Кантемир. Они войско ведут?

— У…рус. Буюклерге баш эгмек. Батыры.

— Склониться в поклоне требует. Это слово я знаю.

Требование прошло мимо моих ушей. Ясно, значит, в письмах про крымчаков — все правда. Идут они к нам и раз передовые отряды уже здесь, скоро будут всей ордой своей.

— Много вас?

— Тьма у-рус. Сайысыз. Коктеки йылдызлар киби.

— Про звезды что-то говорит. — Григорий вновь вздохнул.

Вроде бы спрашивать больше нечего. Ситуация вокруг Воронежа становилась по-настоящему напряженной. Если вечером я думал, как ликвидировать один бандитский притон, и соображал, как противостоять потенциальной угрозе татар, то новая информация говорила — Игорь, времени в обрез.

Хм…

Помнится мне, не сожгли в 1610 татары Воронеж. Мимо прошли? Или иной дорогой? Так-то Родина моя, столичный край Черноземья, от основных путей крымчаков на север несколько в стороне была. Главный шлях, дорога — западнее пролегала. Объединяла она все пути с юга через степь в районе Оскола, в мое время — Старого Оскола. А дальше вела на север, к Москве. Еще один шлях пролегал восточнее. Если память не изменяет — не крымчаки, а ногайцы по нему хаживали. И с ними отношения лучше были, торговали больше.

— Через Воронеж же дороги крупной нет, верно?

— Так-то оно так. — Григорий продолжал бороду свою козлиную поглаживать. — Но, татары, когда на север идут, вокруг разъезды рассылают. Отряды. А потом в единый кулак собираются. Это раз.

— Ну и, если им кто обещал стены Воронежа открыть, чего бы не свернуть, и не пограбить. — Это говорил Яков тихо, чтобы слышали только мы. — Это два.

Я уставился на него, а он лишь кивнул, показывая — что такой вариант вполне возможен и он о нем тоже думает. Громко произнес.

— Ладно, поговорили. Кончай их и спать.

Вот так легко и просто. Они враги— звонаря убили, нашего парнишку. Одного из служилых людей ранили. Могли и церковь подпалить. Красного петуха по поселку пустить. В свое время за такое, если война вокруг, я бы их тоже к стенке поставил.

— Слово последнее есть? — Яков спокойно обратился к пленнику.

— У-рус. — Оскалился тот, что был чертом одет, задергался. — Мен сени къаргъайым.

— Ругается.

Григорий, говоря вполне спокойно, с очередным вздохом выхватил нож. Быстро полоснул татарина по горлу. Затем ловко ткнул второго в шею. Отер клинок о плечо убитого. Я наблюдал. Жестко, ох и суровые же они люди — дворяне начала семнадцатого века.

— Ну что, собратья. До утра. Предлагаю всем тут ночевать остаток ночи. — Проговорил Яков.

Двое дворян подошли, подняли первого крымчака, понесли от церкви подальше. К дубу, что черной массой возвышался на другой стороне площади.

— Я к слуге пойду. Он там сидит, караулит.

— Утром на службе увидимся, московит. — Изможденный подьячий хлопнул меня по плечу. — Спасибо тебе.

Я кивнул в ответ, распрощался и двинулся обходить трапезную. Ночка выдалась нелегкая… Казаки вечером, татары в темноте. Что утро мне покажет? Выспаться надо хорошенько.

Тук… Тут-тук, постучал я.

— Ванька, открывай, я это.

Засов громыхнул.

— Что там, хозяин, я тут сижу, сижу… — Начал он бубнить. Выглядел помятым и испуганным.

Хотелось сказать «татары», но решил не пугать парня. Ему от этого знания никакого толку, сплошные нервы. Утром, все утром.

— Да так, кутерьма. До утра давай. Спать ложись, а я покараулю.

— Спасибо, хозяин. А то я уже и так, с трудом. Со страху.

Он отстранился от двери, вернул нож, которым вооружился, в наши вещи и завалился спать. Почти сразу захрапел. Чудно. Испуганный, а вырубился мгновенно. Усталость взяла верх.

Я подкинул в печку пару дровишек. Поворошил аккуратно палкой, сбил покрасневший на ней уголек. Дымило сильно. Топилась избушка по черному. Печей белокаменных здесь не было. Да, изобрели их уже, да применяли. Но далеко не все. В селах к этому более или менее везде, только к эпохе Петра придут. А пока — вот так.

Тянуло хорошо, оконца были высоко, под самым потолком. Дым туда уходил.

Я привалился к стене, расслабился. Прислушался к телу своему. Спина слегка саднила, щека гудела. Удар казацкого кулака уже и забылся, но все же последствия оставил — прпришелся хорошо, но молодость все покроет. Через три дня забуду уже. Ноги побаливали, в бедрах. Не привык паренек, тело которого я занял к долгим верховым путешествиям, а еще на пользу не пошла беготня вниз к реке и обратно в гору.

Впереди половина ночи. Ванька спит, сопит без задних ног. Похрапывает. А я, человек привычный, в полудреме посидеть. На улице было тихо. Где-то в углу стрекотал сверчок.

Время шло. Мысли текли медленно. О старом доме. О старой — прошлой жизни. Как там правнук мой, тезка, Игорюшка? Как внуки? Друзья ушли раньше меня, кроме родни никого же там и не осталось. Держался за жизнь, за них, помогал чем мог. Учил, воспитывал. Благо — за плечами опыт приличный.

Наконец, выработанный годами инстинкт подсказал мне, что половина ночи позади. Пора караул сменять.

Потолкал слугу, он проснулся, потянулся, сел, а я завалился на лавку и уснул.

Отрубился, казалось, но нет.

Мое новое тело решило делиться эмоциями и памятью. Не моими, не старыми и привычными, новыми и по ним я все больше понимал, что парень был слабым, трусливым и прожигающим жизнь зазря.

Ничего, теперь я здесь хозяйничаю и все, что умел сам и что знало это тело и во что могло вырасти пойдет на лад. На пользу служения отечеству.

Сквозь сон являлись тягучие образы.

Вначале появилось лицо сурового, крепкого, седовласого мужчины, одетого в кольчужный доспех с пластинами поверх плотного кафтана. Бахтерец — всплыло в голове название защитного снаряжения. Сидел этот воин верхом на гнедом могучем скакуне, руководил отрядом, смотрел, как… Кхм. Сложные у сына и отца были взаимоотношения. Чувствовал я во взгляде презрение, разочарование, боль. Видимо, заслужил.

Василий Данилов погиб. Я понял это по обрывкам памяти, и весть эта кардинально изменила жизнь молодого человека, тело которого теперь мое. Рассыпался беззаботный и бестолковый мир иллюзий и фантазий. Пузырь лопнул, и в него вошла вполне реальная жизнь с ее перипетиями и ужасами смуты — гражданской войны всех против всех. Чудно, что даже в такие времена рождались и жили такие наивные и не приспособленные ни к чему люди.

Следом всплыло родовое имя — Мстиславские. Ооо…

За именем шла целая буря эмоций. Тот, чье место я занял в этом теле, боялся их до дрожи в коленях, до спазмов в животе, до трясучки в руках, до жути. Тьфу, мерзость какая, словно в чан с помоями влез.

Копаясь в мареве воспоминаний, найти причины, порождающие этот страх, мне не нашлось. Представителем рода и самым пугающим человеком был крупный кряжистый боярин с массивной окладистой бородой. Сидел он, развалившись в кресле. Дорогие одежды, высокая меховая шапка, суровый взгляд, от которого нигде не укрыться. Смотрел надменно, но говорил спокойно. Задачу выдавал, пояснял. Письма! Важные бумаги.

Ага, вот оно. Этот господин послал меня сюда с письмами. Знал ли он, что они поддельные? Уверен, что да. Хотел ли он моей смерти? Думаю, ему было плевать. Одной пешкой меньше, одной больше — если выполнит свою задачу, хорошо.

Надо запомнить его. Должок верну, напомню о себе. Узнает этот боярин, что пешка порой в ферзя превращается.

Декорации сменились. Далее было еще интереснее.

Трактир в Москве — это я знал точно. Злачное заведение, что пахнет брагой, потными телами, нечистотами, и отсутствием хоть каких-то перспектив у местных выпивох. Грязный стол в углу заведения. Там, где потемнее, подальше от глаз и ушей. Напротив, в полумраке сидел чубастый казак, лицо рябое, тело сухое, пропитое, болезненное. Сам тощий, изможденный, поиздержавшийся до крайности. Глаза пустые, пьяные, но взгляд у него — это взор настоящего убийцы, опасного воина, прошедшего через все и разочаровавшегося в жизни. Всплывает имя, скорее кличка — Корела. Он говорил что-то про Дон, описывал людей, рассказывал, как и куда лучше добраться.

Черт. Вспоминай! Это же самое важное! Покажи мне.

Беда в том, что тот прошлый я до ужаса боялся этого человека. Слушал абы как, потому что ему отвратительно было находиться рядом, вообще присутствовать в таком месте. Столь полезное воспоминание, но обрывочное, неполное.

Появилось еще одно лицо. Кто это — неясно. Не было ни имени, ни рода. Только яркий образ. Прошлый я столкнулся с ним, выходя из трактира для пропойц. Он не был похож на местных, тоже шел к казаку. А на улице его ждали несколько вооруженных человек.

Интересно. Меня такого не одного отправили? На контрасте с теми обрывками воспоминаний его лицо запомнилось мне отлично. Увижу, узнаю.

Дальше сон формировал видения, проносящиеся, словно в калейдоскопе — поля, луга, пашни, лес да болота. Поселки и городки, которые почему-то обходили окрест. Дорога долгая, мучительная, изнуряющая. Мы с Иваном, ехали, тряслись в седлах, торопились как могли. Но, тот, прошлый я непривычен к долгим переходам. Они изнуряли его. А жизнь вне города стала настоящим адом. Ночевки на сеновалах, в каких-то придорожных, доходных домах, при монастырях и церквях, а порой у обедневших дворян или даже крестьян. Все это угнетало невероятно. Ночи в поле, под открытым небом, вселяли сущий ужас.

Я ощущал безмерное уныние, грусть и печаль того, кому раньше принадлежало это тело. Он уже не верил, что что-то может измениться. Вначале молился, затем проклинал всех и вся. Потом нахлынула апатия, почти смертельная.

И вот, через марево этой бесконечной дороги приходит последний образ.

Известный уже поселок, Чертовицкое, въезд в него. Как раз там, под навесом, что стоит немного на отшибе и в котором хранят сено. Именно под ним я пришел в себя в этом новом теле.

Во сне вижу, как дорогу нам преграждают три мужика — знакомых мне казака. Тот прежний я с радостью решает, что именно они ждут письма, им можно их отдать и свалить с себя бремя этого ужаса. Но это не так. Мы пытаемся говорить, но они, ухмыляясь, берутся за оружие. Смеются, потешаются.

Я, тот другой, плачу, прошу не трогать меня. Прошу забрать проклятые письма и отпустить меня на все четыре стороны. Только живым. Черт, как противно на это смотреть. Потом следует удар.

Звонко ударил колокол. Мгновенно вырвал меня из дремы.

Понятно, вот оно что. Вот оно значит как. Зубы скрипнули, злость накатила.

Получается, отец погиб, а меня Мстиславский с письмами отправил на Дон. Какой-то вояка, донской казак, рассказывал, что да как. Проводил ликбез, если по-советски. Только вот прошлый я был полным рохлей, трусом, несмышленым раздолбаем.

Это мы поправим.

Кстати! Я слышал посапывание слуги. Непорядок. Я полночи бегал за татарами, отсидел свою смену, а ты. Собака такая!

— Ванька, что же это ты удумал! — Поднялся и сильно тряхнул его.

Было желание влепить зуботычину. Уснуть на посту — последнее дело. Да, он человек не военный, но ситуация не простая. И приказ был.

Сдержался с трудом, пожалел молодого. Пока.

— А, что, беда? — Он не понимал, что творится, выходил из сна, смотрел на меня.

— Беда, сукин ты сын! Ты в дозоре спишь! — Злобно проговорил я. Тряхнул его еще раз.

— Хозяин, я это, только-только… глаза прикрыл. Самую малость.

Я дал ему легкую затрещину. Болезненно, но без членовредительства.

— Ты башкой думай. Уснул, а нас зарезали бы, двоих. Подожгли. А? Я понятно излагаю?

— Да кому резать-то, хо…

Я смотрел на него, не мигая, держал за ворот.

— Хозяин, этого больше не повторится. — Просипел он.

Другой разговор.

— Еще раз такое учудишь… — А чем я ему мог пригрозить? Идея появилась сама собой. — Другого слугу найду. Боярину служить каждый холоп захочет. А тебя здесь оставлю, в селе.

Я улыбнулся, отпустил его.

— Хозяин, да вы что, я за вас. Лучше секите меня, боем бейте, только не здесь, не в деревню. Я же с детства с самого с вами. — Он рухнул на колени, начал ноги обнимать. — Бейте, ругайте, но не бросайте.

Работает. Знает он, что со мной ему и еда лучше будет и возможности какие-то, перспективы. А в селе холоп — человек последний.

— Встань. Того Игоря больше нет. По роже получил, поумнел. — Я поднял его за шкирку. Поставил. — Кланяться мне и в ножки падать, не нужно. Бросай это, не люблю. Слушаться, что говорю, этого требую. Если не будет, и ты, и я погибнем. Понял?

Парень смотрел на меня непонимающе. Глаза как блюдца. Трясется весь.

— На заутреннюю службу идем. Одевайся.

Он икнул, начал возиться, как-то пытаться привести себя в порядок.

Я сам накинул кафтан, перепоясался. Саблю брать не стал.

Так, вопрос, а как же нам вещи-то наши здесь оставить, незапертыми? Не упрут ли? Судя по тому, как я одет, по лошадям и по моему имуществу — продав все это, можно было худо бедно снарядить небольшой отряд бездоспешных казаков. Даже утянув что-то мелкое, неприметное местный крестьянин или холоп мог обеспечить себе сытый стол на некоторое время.

Непорядок.

— Так, Иван. Отбой. Я в церковь, ты коней готовь, и имущество все разложи. Приду, гляну, что везем. А то с самой Москвы не смотрел, не перебирал и позабыл уже. Надо знать, что в дороге пригодится. Понял⁈

— Будет сделано, хозяин. — Ванька кивнул, икнул и принялся суетливо выполнять приказ.

Я вышел.

Поток свежего, холодного воздуха ударил в лицо. Утро было ранним. Только-только рассвело. Сырость поднималась от земли, стоял легкий туман, который шел от реки. Там, внизу, водная гладь была полностью покрыта маревом.

Спал я мало, но чувствовал себя отдохнувшим.

Осмотрелся окрест. Потянулся. Хорошо, как же красива страна наша. Сколько в ней мест таких заповедных.

Колокол звонил, и я двинулся в церковь, обходя трапезную. Люди, простые крестьяне, одетые невероятно бедно, в подранных, штопаных полушубках, жилетках, накидках и сильно потертых кафтанах сходились к храму. Женщины в платках, глаза в пол. Тоже одеты бедно, платья длинные, поверх накидки, чтобы не озябнуть. Детишек вели, много.

Церковь собирала всех людей. Объединяла, вселяла веру в завтрашний день.

Также я приметил двух служилых людей. Один у дуба застыл с саблей на поясе и в кафтане. Второй на углу церкви расположился с луком. Наблюдал за спуском. Хорошо, постовую службу организовали. Надежнее будет и спокойнее.

Местные, смотря на вооруженных дворян перешептывались, волноваться начали. На меня косились. Да что там, откровенно пялились, особенно дети и девки, и я понимал почему. Выглядел я, примерно как дорогущий Мерседес, а то и Феррари, в потоке машин отечественного автопрома, побитых жизнью. М-да, маскировка опять — незачет. Еще со вчерашнего дня про это думал, но дел навалилось.

Вернусь, поручу Ваньке одежду себе попроще добыть.

У входа меня поджидали все те же знакомые. Яков с синяками под глазами от недосыпа, выглядел еще больше исхудавшим, осунувшимся. И…

— С утром, московит. — Ощерился Федор. Левая рука его была перевязана и покоилась на подвесе.

Подьячий зыркнул на него, но я лишь улыбнулся в ответ.

— И вам доброго утра, люди служилые. Ночка недобрая выдалась, может утро, чем порадует.

— И то верно.

— Как рука?

— Пойдет. И не в таких переделках бывал. Сдюжу.

— На службе отец про татар скажет, а после нее миром решать будем, что с казачками делать. Ну а потом, сборы и в Воронеж отправим.

Все было ясно. Отвечать что-то смысла не было.

Мы все развернулись к храму, перекрестились, зашли вслед за крестьянами.

В ноздри ударил приятный запах дерева, перемешанный с ладаном. Аромат пробуждал в душе позитивные эмоции, настраивали на возвышенные мысли о вечном. Людей набилось много, все стояли, ждали, перешептывались. Чувствовалась нервозность.

Звонарь мертв, интересно, кто бьет в колокол? Сам отец Матфей, кому же еще.

Не стал я лезть куда-то далеко, занял место вблизи от двери. Дворяне же протиснулись к алтарю, встали самыми первыми. Местничество, чтобы его. Главное, чтобы мое поведение не сочли за неуважение. Расчет на то, что раз я здесь человек пришлый, требовать к себе какого-то особого подхода и показывать этим людям, что я выше их по роду — плохой план.

Осмотрелся. Люди меня сторонились, образовали некоторое свободное пространство подле. Нескольких дворян не было, как и Григория — служба.

Шло время. Народ начал ворчать громче. Люди вертелись, осматривались. Все больше взглядов падало на меня.

Наконец-то святой отец вышел из-за алтаря. Народ заволновался пуще прежнего. То, что он был один, вызвало удивление.

— Братья и сестры! Православные христиане! Прежде чем начнем мы службу, подьячий приказа Разрядного Яков скажет слово свое мирское.

Он отступил в сторону, уступая место представителю светской власти. Тот вышел вперед, встал перед людьми. Дышал тяжело, но распрямился, выпятил грудь, как мог.

— Народ честной! — Голос его был звонок, отдавался легким эхом. — Люди служилые, крестьяне вольные, черносошные, да холопы! Православные!

Галдящий народ притих.

— После службы татей судить будем. Это раз. — Он окинул всех взглядом. — Ночью татары…

Дальше его слышно не было, народ зашумел. В выкриках звучал страх. Паника не началась, топа, но всем собравшимся вмиг стало не по себе, они повторяли…

— Татары! Татары! Татары! — Стены церкви усиливали звуки.

Кто-то из детей заревел навзрыд. Пожилая женщина заголосила что-то бессвязное. «На кого же ты нас» — или похожее в этом духе. Пала на колени.

— Тихо! — Кричал Яков. — Тихо!

Но его не слушали, сил у подьячего было мало. Еще немного и начнется сущая вакханалия. Чего поп молчит-то? Федор куда смотрит!

Глава 8

Я быстро двинулся вперед. Люди расступались. Уверенно поднялся к подьячему, положил руку на плечо. Тот зыркнул недовольно, закашлялся, пришлось смириться и не перечить.

— Тишина!!! — Заорал я так, что стены, казалось, дрогнули.

Люди уставились на меня. Подействовало. Шум начал стихать, но остановить его совсем было невозможно. Детский плач, причитания, бубнение продолжалось. Но говорить уже можно.

— Продолжай Яков. — Я чуть отступил в сторону.

— Ночью татары! Миколку звонаря убили! — Проговорил Подьячий.

Мужики, что стояли первыми, слыша речь, опускали глаза к полу.

— Татей этих мы изловили, суду скорому предали. За усопшего помолимся! — Яков кивнул святому отцу, тот ответил ему тем же. — Так вот! Теперь все мы, ваша заступа, глаз окрест не спустим. Пришла беда…

Он вдохнул побольше воздуха в грудь, закашлялся. Начал захлебываться. Пришлось вновь заменить.

— В Воронеж я еду, там силу против татар собирать буду! А вы, люди, смотрите здесь в оба. Я все сказал.

Яков продолжал кашлять, пришлось придерживать его. Мы уступили место святому отцу, отступили, встали рядом с Федором. Тот смотрел недовольно, но во взгляде я видел растущее уважение.

— Зараза чертова. — Просипел Яков, приходя в себя.

Стоял он на ногах более или менее крепко. Моя помощь не требовалась, и я, кивнув ему, протолкался к выходу.

Люди ворчали, переговаривались, расступались.

Отец Матфей, невзирая ни на что, начал службу. Все постепенно отвлеклись от мыслей тревожных, молились, вторили ему, проговаривали слова себе под нос. Я речей не знал, в целом службы посещал раза три в жизни. Эта была четвертой. Но, некое представление все же имелось, как у человека русских традиций.

Служба, по моим ощущениям длилась где-то около часа, может, чуть больше. Люди крестились, кланялись. Приходилось повторять. Это было несложно, потому что действовали все немного вразнобой. Не как болванчики. Вполне в обычной житейской манере.

Под конец батюшка начал говорить, что благословляет людей служилых на путь дальний, на защиту земли. Он отошел от алтаря. В руках чаша и кропило. Макнул, махнул на застывших в поклоне дворян.

— Сын божий, Игорь, подойди. — Он обратился ко мне. — Ты отважно сражался, тебя благословлю.

Люди, стоящие и так поодаль от меня, вновь расступились, пропустили. Я неспешным шагом подошел, поклонился так же, как это сделали местные служилые люди. Отец Матфей окропил меня водой. Непривычно, но перед боем я видел такое. В мое время, в молодости иными словами и мыслями побуждали на битву. Во имя великого дела мировой революции, идей Маркса, Энегльса, Ленина. Когда же пришла старость, вернули в обиход церковные чины в вооруженных силах Российской Федерации. Но я этого уже не застал. На пенсии был.

Служба завершилась, народ стал выходить, но останавливался перед церковью, на площадке. Поднимался шум.

Пойду смотреть на суд всем миром.

Дворяне были спокойны и двинулись к выходу, замыкая процессию. Народ расходился в две стороны от дверей, становился полукольцом. Мы вышли и моему взгляду предстали три вчерашних казака. Руки связаны за спиной, на шеях петли. Веревки закинуты на сучья разлапистого дуба, росшего напротив выхода из храма. Под ногами лежат чурбачки.

Трое служилых людей, которых не былона службе, во главе с Григорием деловито готовили казнь.

Ладно, поглядим. Мне сейчас любая информация полезна, чтобы лучше понимать, как и на что реагировать. Впитать их местные нравы, привыкнуть. Мне же здесь жить. С татарами воевать и русское государство налаживать.

— Народ честной! — Григорий вышел вперед, говорил громко и решительно. Повторял тоже, что в церкви его товарищ. — Люди служилые, крестьяне вольные, черносошные, да холопы! И вы, люди церковные! Всех услышать слово законное, призываю.

Чувствовалась назревающая туча негодования, злости. В головах у простого люда складывались вместе слова «татары» и «разбойники». К гадалке не ходи. То, что в церкви сказали, испугало людей и этот страх они готовы сейчас выплеснуть на казаков.

Также я понял по поведению толпы, что говорящего уважали. Недаром он был подьячим Поместного приказа. Суд над разбойниками был здесь в его юрисдикции. Насколько я помнил, в это время за бандитами следил Разбойный приказ, но в провинции приходилось совмещать. Вот и наложились обязательства.

— Эти трое признаны виновными в лиходействе. На посланца царского, к нам вчера явившегося, напали. Действовали не только ради наживы, но и по найму. Подбили их на это тати с татарами связанные, лиходеи и душегубы.

Григорий остановился, ждал криков толпы, но их не последовало. Лица мужиков только больше посуровели. Тогда он продолжил.

— Также люди эти во лжи обвиняются. Нашего товарища, человека служилого, обманули, Федора Шрамова, всем нам известного. Воина отважного, кровь за нас всех проливавшего в походах и здесь на земле. Словами елейными, уговорили к себе на постой взять. Старой памятью прикрывались. А сами за его спиной дело лихое затеяли. Это все. Что же вы скажете, люди собравшийся?

Тишина, повисшая на секунду, нарушилась.

— Татары… Татары… Татары… — Перешептывался народ, и задние ряды, вблизи с которыми я стоял, расступились, смотрели то на меня, то на готовящуюся виселицу. Выходило как-то так, что толпа разделилась на две части. Прямую линию через площадь можно было провести от меня, замершего у входа в храм до Дуба, где шло судилище.

Вздернут казаков.

Чего я здесь не видел? Мне собираться дольше, чем местным дворянам. Все имущество перетряхнуть надо.

Не спеша развернулся и двинулся в обход трапезной. Сзади раздавались голоса. Из толпы вперед выходили люди, говорили что-то про судимых людей, обвиняли их. Женщины голосили все сильнее. Поднимался шум и гвалт.

Но меня ждала иная работа.

Слуга на заднем дворе храма седлал коней. Они выглядели почищенными и приведенными в готовность к переходу.

— Ванька, давай за едой. Попить чего-нибудь теплого добудь. — Отдал приказ я. Тот навострился выполнять, но я его остановил. — Скажи, а есть у меня какая-то менее выделяющаяся одежда?

— Так это… Второй кафтан вы три дня назад порвать изволили. В кустах запутались.

— И где он?

— Вон там в сумах, поверх юшмана я его запихал.

Юшмана? У меня еще и стальная защита есть. Живем! Только надев его, я буду как красное знамя не снегу. Видный издали, приметный, очень богатый человек. Одно слово — боярин из Москвы. Здесь я брони ни на ком не видел, и самый уважаемый человек Яков вечером жаловался мне, что изнищали они, доспехов нет.

Дела.

— Задача тебе, добыть мне серый, можно чуть рваный кафтан. Только чтобы не смердел. И блох, и вшей не было. Без живности. Ясно?

— Да, хозяин. Что еще изволите?

— Иди пока, я вещи все посмотрю и решу.

Слуга удалился быстрым шагом. Расторопный он был. Немного распустившийся, но это не страшно. Я ко всем этим взаимоотношениям, барин — слуга, непривычный. А вот приказы отдавать, как в армии, это мое. Несколько иной подход, но суть единая.

Вещей было прилично. Начал неторопливый осмотр.

Примерно за полчаса, пока Ванька добывал мне новую одежду и еду — я провел полную инвентаризацию сумок и испытал кое-какой инвентарь.

Самое интересное и ценное — кольчато-пластинчатый доспех. Перехлестывающийся и застегивающийся ремнями, на груди. Юшман, как Ванька его и назвал. Сидит ладно, поверх кафтана, чинка не требуется. По весу килограмм десять, может, чуть больше. Ходить удобно, по фигуре фиксируется. Поясом перетягивается. В масле, не ржавый. Доставал его прошлый я примерно… Ни разу. Кольца клепанные и сеченые, вперемешку, сидят плотно — одно к одному. Годная штука.

Там же, на вьючной лошади, нашелся кольчатый капюшон с пластиной на макушку, со вшитой внутрь, стеганной шапкой. Мисюрка выходит. Не ерехонка, конечно, но уже кое-что. Всяко лучше, чем в шапке одной в бой идти.

На моей лошади в седельных сумках слева и справа в свободном доступе обнаружились два увесистых пистолета. Хотя я бы их назвал обрезами. Это что-то промежуточное между карабином и пистолем. В голове всплыло название — рейтпистоли. Хранились они в кожаных чехлах спереди седла. Выхватывать удобно и применять на скаку сподручно. Там же к чехлам крепились подсумки с мешочками. В них отсыпанный порох и пули. Все это накрывалось вощеной кожей от дождя. Средство ускоренной перезарядки — ясно, понятно.

Сзади к седлу крепилась сумка с карабином.

Довершала мое воинское вооружение сабля, но с ней я уже был знаком. Хотя и поверхностно. За вчера так ни разу ее и не достал из ножен до конца. В дело не пустил.

Солидное вооружение. Денег не малых стоит.

Карабин я достал, взглянул, приложил к щеке, прицелился. В целом, плюс-минус, автомат Калашникова в снаряженном варианте — по весу. Только вот беда. Из калаша я могу поливать очередями и перезаряжать рожок за рожком, если они под рукой. А тут… Бах и долгие секунды идут на снаряжение к новому выстрелу. Точность в несколько раз хуже, попасть бы в корпус, в силуэт.

А еще процесс прицеливания и стрельбы усложняется тем, что при воспламенении затравочного пороха в сторону бьет прилично так пламенем. Брови сжечь — запросто. Еще и глаза можно повредить.

Что до пистолетов — с перезарядкой примерно то же самое. Весом полегче, но до наших ПМ и всяких прочих, более любимых в современной армии, как до Китайской пасхи. Пуля калибра больше сантиметра. Такая если попадет, то свалит наповал. Вырвет такой кусок мяса, что зашить уже не получится. Убойность компенсирует точность.

Ударный механизм не фитильный, что радует. Более продвинутый, дорогой — колесцовый.

Нашелся запас пороха, пуль, просто слиток свинца и инструменты для отливки разного диаметра. Хм… Вроде бы карабин и мои пистолеты имели примерно одинаковый калибр. Зачем оно мне такое?

Надо копаться дальше.

Дальше все было менее интересно. Обычный походный скарб. Шерстяные коврики, чтобы спать под открытым небом. Пропитанный чем-то, тяжелый, отрез ткани с растяжками — небольшой тент, укрывающий от дождя. Запасы еды — сухари, вяленое мясо, сушеная рыба, крупа в мешочке. Бурдюки с водой, котелок металлический.

Я покрутил его в руках. Не предел мечтаний. Но, судя по тому, как здесь жили люди, штука очень ценная. Далеко не у каждого имеющегося. Это не современная армия, где у любого бойца свой удобный походный котелок индивидуального пользования. Да еще и, как вариант, титановый.

В годы, куда я попал, все металлическое дорого и ценно.

Что еще? Запасной, рваный кафтан, по качеству и богатству примерно такой же, как тот, что на мне. Два запасных комплекта нательного белья — рубаха и штаны. Льняные, плотные, вполне хорошие и даже чистые.

Был набор еще всякой-разной походной мелочи. И деньги.

Я высыпал на ладонь из мешочка, запрятанного в самый низ сумки пару десятков монет. Золото и серебро. Интересно, а оно… Что я за это могу купить? Местный курс валют, так сказать, я не знал.

— Как будут нужны, спрошу Ваньку. — С этими словами сложил обратно и спрятал.

Большинство всего имущества тащила вьючная лошадь. Оружие и индивидуальные вещи размещалось на моей.

Дошел черед до снаряжения слуги.

У него тоже имелся пистолет, легкий, малокалиберный. Вот и стало понятно почему в инструментах для литья пуль несколько приборов.

Вспомнилось еще, что говорили служилые люди при первой встрече. Палил. Значит, не прошлый я, а он?

Еще из оружия у него имелся средних размеров нож и короткий не то тесак, не то палаш. Что-то среднее, подходящее и для рубки тонких стволов деревьев, и для боя. Также в сумках лежали его личные вещи. В них я копаться не стал.

Слуга оказался снаряжен вполне достойно. Мог дать отпор. Чего только не попал он в казаков? Осечка? Странно. Или…

Этот пистолет у меня раньше весел, а теперь к нему перекочевал? Так-то я не против, но узнать надо.

Под конец я оставил изучение сабли. Основного оружия, поскольку на него я возлагал надежды в отличие от огнестрела. Лук — не мое. Да, в детстве все мы себе их делали, представляли эдакими Робин Гудами, пускали стрелы. У кого-то даже с оперением получалось что-то. И я был в этом деле неплох, но до хорошего лучника, далеко. Очень.

Мушкеты потому и вытеснили лук, что учиться стрелять из него, целая наука. Годами ее надо осваивать.

С сечей иной момент.

Еще отец учил меня шашкой махать, недаром он у Доватора служил. Немцев бил в войну и, по его рассказам, инструктором числился. Передал мне традицию, тянущуюся, по его словам из глубин веков. Вроде бы как родичи наши, предки наши — французов гоняли во времена Наполеона. И под Полтавой Петру служили. А раньше? Легенды, конечно, были, только очень сомнительные. Отец и про Куликово поле что-то говорил, но я всерьез не воспринимал.

На старости лет, после того как на пенсию вышел, увлекся я фехтованием. Коллекция небольшая была — скьявона черногорская, сабля кирасирская — русская, польская карабела и венец всего — шашка от отца, доставшаяся по наследству.

Всем этим я хорошо умел пользоваться. Хотя хорошо, не совсем верное слово. Отлично умел. И в теории, и в практике разбирался.

Пришло время сабли. Взялся за рукоятку, вздохнул, наконец-то вытащил клинок из ножен на свет божий. Вышел хорошо, легко. Взвесил в руке. Тяжела зараза!

Красивая, польская «баторовка» из необычных версий с развитой гардой. Сделана хорошо, качественно. Заточка последней трети двусторонняя, выведенная, считай, в бритву идет по основной кромке на спад к рукояти. Перекрестье — пара вензелей, для пущей защиты кисти. Изгиб приемлем. Баланс прилично смещен от эфеса вверх — не нравится, лезвие имеет утолщение и расширение, елмань — это тоже непривычно. Таким оружием стальной доспех прорубать можно, а для боя с бездоспешными — маневра мало.

Я крутанул в руке, провернул в локте, махнул два хлестких удара кистью.

Тяжело. Работать можно, к тому же рука этого тела худо-бедно умела пользоваться оружием. Но, лучше бы добыть что-то полегче. Точно!

Из-за угла вывернул Ванька. Он нес мне еду, а на плече его висел серый потертый кафтан. Вспомнил. Такой был вчера на одном из казаков. Трофей, как никак. Главное, чтобы от прошлого хозяина мне никаких зверей не перешло.

— Хозяин, все нашел. Одежда над дымом висела ночь, если там кто еще был, весь издох. — Улыбнулся он. — Я почистил, потряс, святой водой окропил.

Чего? Водой святой, это ты переборщил, конечно. Хотя казаков-то повесили, может, так и лучше.

— Молодец Ванька. — Я принял все, сел на завалинку. — Вопрос у меня к тебе первый.

— Да, хозяин, чего изволите?

— Казаков повесили?

— Да, хозяин, болтаются тати. — Он улыбнулся. — Так, им и надо, иродам.

— Ты чужой смерти не радуйся. — Пришлось его одернуть. — Друзья, враги, смеяться над убитыми дело последнее.

Он икнул, кивнул. Сделал серьезное выражение лица.

— Дворяне собираются в дорогу?

— Вроде да. Они там что-то решали, потом разошлись, хозяин. Двое у храма остались. Сторожат.

— Ясно, теперь важный вопрос. Ты вчера стрелял или я?

— Так я это… — Он замялся. — Вы же спешились, к ним пошли, ну а я…

Так, парень, я бывший, совсем глупый был. Совсем дурной, но ты-то?

— Я в воздух пальнул, потом…

— В воздух?

Ох Ванька, Ванька…

— Так это, приказа-то не было, хозяин. Я как-то подумал, разбегутся они. Утекут.

— Следующий раз, если такая ситуация будет, стреляй в цель. — Я посмотрел ему в глаза. — Понял?

— Угу. Хозяин, я раньше спрашивал, вы говорили, что негоже слуге с оружием. Что на крайний момент. Порох и пули — денег стоят. Что сломаю.

Какой идиот… Мне все меньше верилось, что такой человек, как прошлый я, мог вообще как-то дожить до такого возраста в такое время. Это же надо…

— Так, Ваня, запоминай. — Говорить пришлось медленно, с толком с расстановкой. — Если видишь, что дело плохо, что мне опасность угрожает или тебе или тем, кого мы считаем своими. Друзьями, товарищами, соратниками. Если оружие под рукой, то бери что нужно. Это раз.

Он кивнул.

— А теперь два. Я после того, как по голове получил, умный стал. Откровение мне было. Как ангел снизошел.

Как еще человеку смутного времени объяснить, что знал ты одного, а теперь он совсем иной? Только через религиозную идею, иначе никак. Вот я и пробовал внушить этому парню, что все со мной хорошо.

Ванька аж затрясся весь, глаза опять как блюдца, так и вывалятся они у него, если все время пялиться будет.

— Так вот. Я теперь умнее стал. Мы с тобой дело важное делаем. Государственной важности. Ты меня во всем слушай, со мной не пропадешь. — Я улыбнулся ему, хлопнул по плечу. — В пол кланяться переставай, в ноги бросаться тоже. Приказы исполняй, это требую. Беспрекословно. А в остальном видишь, чего, примечаешь, слышишь, думаешь. Говори по делу.

Парень закивал. На лице его формировалась задумчивая гримаса.

— Понял. Это хорошо. Еще одно поручение будет. Саблю мне того казака раздобудь. Поешь сам. Потом местных людей служилых дождемся и в путь.

— В Воронеж?

— Да, туда. И там, ухо востро. Здесь нас, людей московских, не жалуют, заговор там может быть. Едем неприметно. Не болтай, слушай больше. Чуть что недоброе заметишь, говори мне.

— Все понял, Хозяин.

— Дуй за саблей.

Ванька опять умчался, а я накинулся на еду. Каша пшенная имела нейтральный вкус с приятным масляным послевкусием на языке. Чувствовалось в ней сладость и небольшая кислинка — яблок добавили. Хлеб был все тот же, что и вчера — ржаной. А еще молоко. Ох, братцы, это нечто. Коровье, чуть сладкое, достаточно жирное. Душа моя пошла в пляс от такого завтрака.

Поел, привел себя в порядок. Вернулся Ванька, весь какой-то напряженный. Но саблю притащил.

— Чего стряслось?

— Да, подьячий Яков вопросов много задавал. Зачем сабля вам, хозяин, да отчего. Ворчал, давать не хотел. Еле убедил его.

— Понятно. — Сабля денег стоит, конечно, ее отдавать служилый человек желания не имел никакого. Ей же вооружить человека можно. А это уже плюс к защите поселка.

Оружие перекочевало в мои руки. Вынул из ножен, простых, дешевых, потертых. Глянул на ковку, ну… Здесь все хуже, сильно хуже. Заточка не до бритвы на кончике, сама в деле бывала, зазубрины присутствуют. Пользовались не бережно и не очень умело.

Моя стоит как десяток таких, если… не сотня.

Но, чисто по тактико-техническим характеристикам — вес, баланс, как в руке сидит, эта мне привычнее.

— А деньги у нас есть, Ванька? Якову за нее заплатить бы, чтобы обиды не было у доброго человека.

Я крутанул оружием, сделал пару финтов. Выдал легкую версию фланкировки. Нормально, годно. Этой работать приятнее. Слуга только рот открыл, ничего не сказал.

— Ты лучше нам покажи, рубку московскую. — Я услышал слова Федора. Развернулся.

Три моих знакомых дворянина стояли у угла трапезной, смотрели на меня.

— Не откажи, боярин. — Ухмыльнулся Григорий. — Раз на раз, без крови.

Отчего же мне отказывать хорошему человеку, предлагающему тренировочный бой. Я встал в позицию.

— Готов.

Глава 9

Судя по лицам, ничего плохого эти люди не задумали. Троица уважаемых в селе людей пришла посмотреть на мои сборы, поговорить, а, увидев, что я здесь с саблей упражняюсь — показать удаль свою.

Правда, похвастаться мог только Григорий. Яков выглядел слишком изможденным, болезненным, а Федор держал левую руку на перевязи. Невелика беда, но от фехтования и рана разойтись может, и реакция нарушена.

Не до тренировок.

— Подходи. — Сказал я спокойно.

Лошади были чуть сзади, метров семь. Ванька, севший на завалинку, уставился на меня.

— Хитро. — Проворчал Григорий, вытащил свою саблю.

У него было что-то наподобие казацкой — тоже легкая, быстрая, чуть длиннее моей, а значит, достать меня проще, но и баланс чуть к лезвию. Для рубки с коня так-то лучше, а для пешего боя — быстрее устанешь.

Он двинулся на меня, даже не думая о каких-то позициях. Что за ерунда? Мы фехтовать собирается или что.

Когда между нами осталось каких-то пара метров, он резко рванул вперед и ударил сверху, целя в левую щеку. Орудовал не кистью, а локтем и плечом. Неуклюже, медленно. Это ты меня так щадишь? Специально темп выбрал такой для тренировки.

Я спокойно отразил атаку квартой, встретил у перекрестья, спустил по лезвию. Корпусом чуть сместился вправо, пропуская противника вперед. Кисть провернулась, и моя сабля понеслась на противника, целясь в атакующую руку.

Миг и с трудом остановил лезвие у его предплечья. Еще немного и посек.

Что за ерунда?

Он смотрел на меня с удивлением. Отступил. Сабля впереди, сам стоит как-то не так. Напряженно. Вроде в стойке, но вес распределен плохо, ноги не смогут же действовать в такт.

Обманка?

Моя рука вернулась в исходную позицию. Ноги сделали резкий подшаг — одна за другой, быстро, плавно. И я, занося руку для удара сверху в левое плечо, крутанул финт. Провернул кистью рукоять и клинок полетел снизу в левое бедро Григория.

Его рука метнулась навстречу моему ложному выпаду. Ушла сильно выше, чем нужно для защиты. Не успела вниз, не могла успеть. Она даже от основного удара не факт, что смогла бы защитить, приходилось бы корпусом работать.

Да, это не базовый прием, но вполне простой. Как ты его не распознал?

Вновь мне стоило усилий затормозить клинок у его ноги. Шлепнуть по бедру плашмя, опуская сталь.

Шаг назад, снова в позиции.

— Ты как это делаешь? — В глазах Григория я видел непонимание.

Он был спокоен, холоден, но выглядел удивленным и запутавшимся.

— Так, все просто же. Базовые защиты, атаки, работа кистью.

И тут до меня начало доходить…

Он вновь попытался атаковать. Замахнулся саблей, что есть сил, целился сверху. Это уже не походило на тренировку. Пробить защиту силой — весьма глупо. Меня таким не возьмешь в бою один на один. Корпус резко ушел влево, а рука выставила клинок в верхнюю октаву.

Сильный, топорный удар был компенсирован, сталь скрежетнула о сталь. Мой противник продвинулся вперед, чуть не упал и на бесконечно длинные пару секунд остался вообще беззащитным.

Будь это настоящий бой, я бы ему и голову срубить успел, и по заду плашмя надавать. А если добавить еще мои познания в рукопашном бое, он бы уже валялся в грязи, получив подножку, а следом мой сапог ломал ему нос.

Но, мы же тренируемся, и я просто отступил, вновь становясь в стойку.

— Какой дурак послал против тебя троих казаков. — Григорий опустил саблю. — Как ты это делаешь?

Их здесь не учили искусству фехтования. Оно до России не дошло и еще долго, очень долго не будет доходить в каком-то познавательном массовом моменте. Испания, Италия, Франция. Даже в Польше письменные учебники фехтования появятся очень и очень нескоро.

У нас с этим, как я сейчас понимал, все было чисто по наитию.

В бою, когда можно и нужно использовать местность, бить в спины отвлекшихся врагов, рубиться на скаку в седле или орудовать в строю — таких навыков достаточно. Очень часто решает случай. Опытный саблист может распластаться, поскользнувшись на мокрой траве, или получить стрелу в глаз. Быть заколотым копьем без возможности маневра в рукопашной свалке.

От этого мастерство фехтования не спасает, но в дуэли…

Оказалось, я, имея отличные познания в сабельном фехтовании, здесь дрался на уровне мастера. Отлично, приму к сведению.

— Ну что? — Яков улыбался. — Говорил тебе, что он хорош.

— У вас в Москве все такие? — Григорий опустил клинок, покачал головой. — Я даже не понял, как и что ты делаешь. Уже раза три помер бы.

То, что каждая моя атака привела бы к его смерти, он был прав.

— Учили меня. — Ответил кратко. — Не думал, что настолько хорошо. Видимо, с лучшими бился.

— Не каждый московит так может! — Рассмеялся мой бывший противник. — Други. Он один такой.

Федор стоял, смотрел на меня. Я видел, что злится. Не нравился я ему. Он здесь был на хорошем счету, отважный воин, лихой, опытный, а здесь приехал — какой-то «городской» и лучше во всем. Знакомо.

— Ладно, подурачились, хватит. — Яков вмиг стал серьезен. — Говорить будем.

Я вогнал саблю в ножны, и мы с Григорием подошли. Встали вчетвером у трапезной. Людей вокруг не было. Все по своим делам после службы и казни разошлись. В огородах начиналась возня. У всех были какие-то свои дела. Слышалось похрюкивание свиней, кудахтанье кур.

Мальчишки поодаль палками дрались. Следили за нами и решили повторить?

— Когда едем? — Задал вопрос сразу в лоб

— Сейчас собираемся и в путь. Здесь дело иное, раз ты московит и про татар знаешь и дрался с ними, на четверых решать будем. Промеж нас, получается.

Выходит, вы меня уже себе равным считаете. В свой круг впускаете. Доверие я заслужил — отлично.

— Я мыслю так. — Яков кашлянул, прочистил горло. — Татары скоро сюда пожалуют. Письма твои, дело одно, но ночная эта вылазка да истории про колдовской этот, Маришки хутор или корчму… Все к одному.

— Думаю да. Что сделать можно, что сам думаешь?

— Так я о том. Нас здесь трое, да еще семь человек менее опытных…

М-да, видел я ваш опыт. Воевать вы, конечно, сможете. Но не то чтобы на хорошо и отлично. Да и снаряжение у вас, сам же говорил — сабли и луки. Доспехов нет.

Подьячий продолжил после паузы.

— Итак, десять нас. Еще человек десять мужиков, крестьян показачить можем, вооружить. Дело только это непростое, сев же. Дожди зарядили, а надо уже. Земля томится. Скоро сроки все выйдут. — Он вздохнул, а я внимательно слушал.

— Не томи Яков, давай по существу. О чем мы говорили-то, поведай московиту. — Не выдержал Федор.

— В общем так. С тобой я могу отправить двоих. Григорий — Названный кивнул, показывая, что это он. — И Пантелей.

Этого я не знал, ну да ничего — познакомимся.

— Понял. Ну, двое, хорошо, мне бы и одного проводника хватило бы. Дорогу показать, да с проходом в город помочь. Вы все же здесь люди местные, вас знают.

Понимаю тебя, подьячий. Вот прямо вообще понимаю. Землю тебе свою защитить надо, а не в Воронеж ехать и мои дела решать. Помогаешь и на том спасибо.

— Двух пошлю. Дело какое. Раз татары… Я мыслю так. Федор, он под началом Ляпуновых воевал. Дело было. Так, я его думаю на север слать. Вначале в Елец. Там с Воеводой говорить, потом дальше, может, в саму Рязань. С письмами. На поклон.

Идея звать на помощь иные русские силы и города мне нравилась. Без этого можем не устоять. Пока не ясно, сколько сил тут, сколько поднять можем в ружье… Или, здесь по-иному говорят — на коня посадить?

— Поедет не один, еще кого с ним пошлю. Это решим. — Продолжал Яков. — Остается нас шестеро. Еще двоих пошлю по слободам. Чертовицкий стан поднимем. А из поселков гонцов в иные станы направят по просьбе моей. Там люди тоже смышленые. Как про Татар услышат, вмиг суетится начнут.

Ситуация мне нравилась все больше. Подьячий решил собирать людей, готовиться, что-то делать. Это всяко лучше бездействия.

— Ну а что от меня требуется? Яков, я же и так думал воронежских людей поднимать на Колдуновку.

— От тебя, московит, требуется все это в Воронеж передать и там людей поднять. Все так. Григорий поможет. У него какой-никакой авторитет подьячего Поместного приказа имеется. Два голоса больше одного, знамо дело.

— Как думаешь, сколько соберешь? — Вопрос ставил в лоб.

Яков почесал затылок. Вздохнул.

— Сложно, московит. Тут же дело какое. Многие местные где-то уже воюют, это раз. Второе. Кто остался — может, как я, хворый. — Кашель пробил его. — Кха… Это два. Третье, кони. Без коня, что сабля есть, что ее нет. Только в посошную рать, землю копать. Или в стрельцы и за стены. Но, кто же тебе аркебузу-то даст?

Я слушал, не перебивал. Он вздохнул, почесал затылок. Задумался.

— Мыслю так, человек двадцать конно с каждого стана должно собраться. Может, сотню всего наберем, если бог даст.

Сотня! Это же капля в море. Понимаю, почему ты хочешь Федора на север посылать. Ох как понимаю. Ваш мобилизационный потенциал просто утонет, когда сюда тысячи крымчаков придут. Что с сотней делать? Была бы она хотя бы доспешная, тренированная, слаженная. Можно думать. А сто дворян, пускай даже как самый их лихой Федор — это, очень мало.

— Сотня, это все? — Злость закипала в душе. Нужен какой-то план. Что-то, что поможет взять верх не числом, а каким-то невероятным умением.

— Это, если придут. Конно и оружно. Доспехов у нас здесь уже нет ни у кого. Может, еще пешком кто явится. Так то, посошной рати мы набрать можем через недели две, три, раз в семь больше. Толку только от них, против татар. — Яков хмыкнул. — В поле выставлять, чтобы далеко не ходили. Этих в полон возьмут и обратно в Крым.

Он злобно сплюнул.

Да, дела, сотней с крымчаками не навоюешь. Их то, как тот татарин говорил — тьма. Тысяча и не одна. Сотней мы только один притон этот Маришкин разобьем. А дальше что?

Думай, голова она на то и есть.

— В Воронеже сколько людей?

— Служилых? Ну… — Яков задумался. — Пол тысячи будет. Многие вернулись, но, из них, если бог даст, только половина куда пойдет и то… Это при невероятном везении. Коней мало.

— Триста…

М-да, дела. Мобильного отряда собирается три сотни против как минимум нескольких тысяч. Причем татары — всадники опытные. Лошади у них, скорее всего, лучше русских. Да и заводные должны быть. Они могут и без обозов идти. Все свое на себе тащить — быстро, удобно, надежно. Ограбил и с обозами уже ушел в Поле.

Думай, Игорь!

— Тогда выход один. Здесь укрепляемся, а Елец, Рязань и казаков с Дона, зовем помогать.

— С Доном может не выйти. — Яков покачал головой. — Донцы люди лихие, ненадежные. Так-то да, вроде свои, но… Столько их по земле мотается, уже и неясно, сколько там на Дону сидит.

— Ты говорил атаман у них там, ммм…

— Иван Чершенский, да, силы собирает. Пробовать-то можно.

— Надо.

— Ладно, московит, мы друг друга поняли. — Яков протянул руку. — Я людей соберу, сколько смогу приведу.

Я ответил на рукопожатие, спросил.

— Времени сколько тебе нужно?

— День, два мои люди по деревням поедут. День, два от них в другие станы. Пока туда, пока сюда. Дней пять, может семь чтобы часть собрать, полсотни. Больше, дней десять. Здесь собирать будем, место хорошее и дней через семь-десять либо здесь, либо в Воронеже жди нас.

— А что Рязань?

Я продолжал думать, считать, прикидывать. Пока получалось, что весь ужас ситуации с татарами ложится на наши плечи.

— Это дело небыстрое. До Ельца, считай, сотня верст. Если коней гнать… Где их только взять-то, коней этих?

Так. Своего скакуна я вам, конечно, не отдам. Но вьючную лошадь, вполне. Часть имущества разделим, часть оставлю здесь. Лишнего мне не надо. Один переход до города дополнительную нагрузку мой конь выдержать должен.

— Свою отдам, вьючную. Для дела.

Федор уставился на меня, с некоторым удивлением и уважением.

— Щедр ты, боярин.

— И кафтан свой один, отдам. Мне два без надобности, только это, порвал я его, не обессудь. Продашь, если надо будет.

— Да ты нас балуешь, боярин.

— Это для дела. Сейчас еще гляну, чего ненужного есть. Оставлю здесь при храме. Будет возможность и нужда, заберу. А не будет, здесь сгодится.

— Спасибо, Игорь Васильевич. От души.

— Получается, если с заводной лошадью. — Яков начал прикидывать по новый. — Три дня. Может, даже два. Это прямо быстро. Там день, может, два, если к воеводе сразу не удастся пробиться. Мало ли что там. Тут каждый день новая беда.

— Если там не удастся силы собрать, то до Рязани?

— До нее, если память не изменяет, верст триста с гаком. Это дней десять от Ельца. Если кони выдержат. Можно пробовать быстрее, но пасть могут.

Две недели, в лучшем случае. Вот тебе и прелести современной для меня связи. По телефону набрал, сообщил, приказ отдал. Люди действуют. А здесь, чтобы сообщить о беде нависшей над страной, нужно две недели в пути провести. И это еще не до Москвы. А только до Рязани.

— А иначе никак?

— А как? — В голосе Якова я услышал удивление.

— Слышал я про голубей.

— Это что-то чудное, новое. — Хмыкнул подьячий. — Кто птицу слушать будет? Чего она, куда донесет.

Я пожал плечами.

— Можно по воде, но времени столько же уйдет.

— Беда.

— Одна надежда на Елец.

— Ладно, работаем как есть. — Я был полон решимости. — Федор в Елец, оттуда помощь просить будет. Я в Воронеж. Сотни три соберем, там видно будет. Надо будет, на Дон пойду.

— Может татары малыми отрядами к нам придут. — В словах Якова энтузиазма я не слышал, но надежда была. — Они обычно по шляхам, мимо нас ходят.

— Может, но от этого не легче. Они же грабить будут все и всех. В полон брать. Остановить их нужно здесь. Как? Придумаем.

Мы распрощались не надолго.

Я развернулся, подошел к Ваньке, который грелся на солнышке. День сегодня был хороший, распогодилось, туч нет. Подсохнет, грязь сойдет и завтра, если такая же погода будет, уверен, всем селом пойдут люди на сев.

— Ванька. Лошадь вьючную освободить надо.

— Да вы что, хозяин, как же так-то.

— Для дела надо. Кафтан мой, рваный, Федору отдай и лошадь тоже.

— Не пойму я ничего. — Парень чуть не плакал. — То вы как лютый зверь воюете, казаков бьете, ночью лазите. И на саблях, эко вы этого служилого дворянина. Раз, раз, я же смотрел…

— Не бубни, лошадь, освобождай.

Я понял, что заболтать меня слуга решил, чушью какой-то своей, вывалить информацию. Решил, что это поможет отговорить меня от серьезных действий.

— Вещи грузи так, чтобы пистолеты твой и мои, видны не были, прикрой их чем-то. Сумками иными. Ненужное все, что нам в походе не пригодится, в храм. И, как сказал, кафтан рваный и лошадь, Федору. Приказ такой. Ясно.

— Да как же.

— Вот так. Татары идут. Людей предупредить надо!

— Татары…

Глаза парня округлились, и тут я понял, что он же в церкви не был, про все, там сказанное не в курсе. Видел, что трех казаков казнили и все. Они на нас вчера напали, зато и богу душу отдали. А куда я ночью бегал, что делал, я же ему тоже не сказал. Вот и накрыло парня страхом. С опозданием.

— Татары… — повторил он с ужасом.

— Да уймись ты. Войско соберем, бой им дадим. — Попытался его подбодрить — Лошадь нужна. Подмогу звать из Ельца. Слышишь меня?

— Да. Хозяин, я сейчас, все мигом сделаю.

Парень на удивление шустро начал копаться в своих вещах, откладывая что-то ненужное, потом добрался до моих. Как итог, пока Григорий и Пантелей собирались, мы вдвоем с Ванькой разгрузили вьючную лошадь, часть имущества, отложив для храма, а часть распределили на две наши, оставшиеся.

Вернулся Федор. Вел своего скакуна, с ним был еще один конный служилый человек.

— А как вы вдвоем, на трех?

— Один решил ехать, раз ты, боярин, мне коня своего доверяешь. — Лицо его было серьезным. — Одному быстрее. Через Карачунский монастырь пойду. Как раз там станичникам письмо от Якова отдам. А это, он чуть со мной, а потом я на север, а он на закат в Ямное село. А потом к Борщовскому стану.

Я протянул ему руку. Этот человек все больше мне нравился. Простой мужик, на которых земля русская держится.

Он ответил крепким рукопожатием.

— С раной-то сладишь?

— Да, и не в таких делах бывал. Стрела, это ерунда. — Он помедлил, потом добавил. — Знаешь, не думал я, московит, что должен такому, как ты буду. За помощь против татей, за коня, за кафтан с барского плеча.

— Служба. — Проговорил я. — Федор, ты только дело свое исполни. Важное оно. Жизненно важное для нас.

— Земля-то наша. Умру, но сделаю. — Он наконец-то улыбнулся. — Боярин.

Иного я от такого, как он не ждал.

Федор забрал коня, кафтан мой припрятал и был таков.

По моим подсчетам где-то через час явились Григорий и Пантелей. Мужик был заросший, крепкий, одет в простенький грязно-зеленого цвета кафтан. Сабля, лук-саадак, все как у всех. Я тоже облачился попроще. Ценное оружие постарался максимально спрятать. Шапку дорогую тоже решил снять.

Конь только меня выдавал, но с ним я расставаться не решился. Эта животина стоит столько, что я, пожалуй, дом смогу себе купить неплохой. Может, не в Москве, но здесь уж точно.

Так, вчетвером, конно мы выдвинулись по тропе на юг, к Воронежу. Шли споро, коней погоняли не сильно, но двигались быстрее пешехода. Поначалу между распаханными участками изредка встречались куски леса. Это земля была возделываемая крестьянами, жившими в Чертовицком. Но потом, как обрубило. Луга и все больше и гуще — лес. Дороги, как таковой не было. Тропами мы двигались, держась пока русла реки. По холмистой, прибрежной местности двигались. Местами путь вообще исчезал из виду, приходилось пробираться по высокой траве.

Солнце всходило все выше, припекало сильнее, день обещал быть знойным, по-настоящему летним.

— Первый день такой, жаркий. Удача будет. — Григорий улыбнулся, побуждая коня двигаться чуть в горку.

Чем дальше мы шли на юг, тем более лесистой становилась местность.

Коней мы не торопили. По словам Якова, проводившего нас из Чертовицка до околицы, до Воронежа двадцать верст, по прямой. Как мы идем, несколько больше. Значит, к вечеру мы должны добраться туда без каких-то проблем и перенапряжения лошадей.

Места я узнавал. По косвенным признакам и изгибам реки Воронеж. В душе рождались теплые эмоции от понимания того, что еду я по земле, на которой прожил десятки лет. Да, в ином времени, но все же. Наблюдать за тем, что и как здесь существует сейчас в начале семнадцатого века невероятно интересно.

В районе полудня тропа, по которой мы шли, практически исчезла. Путь вел нас на подъем. Лес становился гуще, и мы стали забирать вправо, уходя о треки. Ее и так за деревьями было уже почти не разобрать. а так мы уходили от нее дальше и дальше.

Людей на ней, за полдня мы заметили всего один раз. Маленькая рыбацкая лодка покачивалась в камышах на другой стороне. Да и то, не приметили бы, если бы не шли в тот момент по краю луга.

Ни души.

И тут я смотря по сторонам, остановился.

Ветки сломаны, прилично так, как будто прошел не один зверь, а несколько. И следы копыт. Стадо лосей? Сомнительно.

— Господа. — Проговорил я, указывая на находку.

Спешился, подошел, присел. Следы не просто копыт, а подкованных лошадей. Здесь были люди. Шли откуда-то с запада на восток к реке Воронеж. Лошади ступали тяжело, нагружены были прилично или под седоками.

Глава 10

Григорий слез с лошади, подошел. Пантелей осматривался по сторонам. Лица у обоих враз стали напряженными. Ванька тоже перестал ухмыляться. Насупился, озирался.

— Откуда тут людям взяться?

Ясно — дело темное. Опять разбойники? А может разведывательный отряд татар уже на этой стороне реки Воронеж, конный.

Подьячий Поместного приказа сел рядом со мной на корточки. Ткнул пальцем в след. повозил. Поднялся, перешел к другому. Их здесь было много. Шли кучно, не скрывались.

— Чего молчишь?

Он поднял на меня взгляд.

— От дороги они идут. Тут она есть, плохонькая совсем. Если на запад, двинуть, дорога. От нас до нее неблизко. Проще напрямки к Воронежу, чем круг закладывать. — Проговорил встревоженный Григорий. — А у Ямного она забирает от Дона вглубь. Тоже далеко, но ближе.

— И чего? Кто это может быть? Какие мысли?

У меня в голове уже сложилось два плюс два, но хотелось услышать мнение местного человека с опытом.

— Груженые, значит с добром. Конные, значит… Либо татары, либо казаки, либо люди служилые. Им тут делать, особо нечего. Вот совсем. Поселков вблизи нет. На охоту поехать. Мог, конечно, кто, но торопились они. А звериных следов нет. Зверя не гнали. На татарские подковы, не особо похоже. — Служилый человек поднялся, погладил свою небольшую, козлиную бороду, подытожил. — Получается так.

Недоговариваешь. Четко и конкретно не говоришь, только размышления.

— Здесь же недалеко, близь реки родников много, так.

— Ну, так.

— А еще обзор на реку хороший и руины здесь и дальше. Ближе к Воронежу — Казарское поле. А тут, в дубраве, курганов много.

— Откуда знаешь? — В голосе Григория слышалось удивление. — Ты же не местный, московит.

— Меня в Москве казак учил, рассказывал.

— Вот оно как. Хорошо он места знал. Местный, что ли?

— Не знаю, говорил с ним несколько раз.

Спишем мои познания географии близ Воронежа на обучение того самого Корелы.

— Ладно. Надо ехать. — Григорий направился к лошади.

— За ними?

Подьячий остановился, повернулся.

— Куда? В чащу. Лошади ноги переломают. Опасно. Да и кого мы там ловить будем?

— Разбойников. Ты же сам к этому подвел. Они это. Награбленное везли. А раз торопились, думаю, ночью лодки там к берегу подойдут.

— Думаешь, к Маришке пойдут? — Дворянин погладил свою тонкую козлиную бородку.

— Уверен. А что до коней, так мы по чужим следам пойдем. Не спеша, с толком, с расстановкой.

Нежелание местных служилых людей гонять всякую сомнительную сволоту и наводить порядок меня поражало. У вас здесь под боком кто только не лазит, чего только не творит, а вы дальше своей околицы нос не суете.

Злость стала накатывать. Сердце забилось быстрее.

— У нас дело важное. — Служилый человек не унимался. Не хотелось ему на рожон лезть, и я это понимал. Но не принимал! Нас четверо, а тут…

— Сколько их?

— Думаю, прошло пятеро, и еще две вьючные лошади. Но если они идут к реке, то у них там логово оборудовано. Может быть, и десяток и два, а нас…

— Нас рать. — Криво усмехнулся я.

Вот ты и выложил то, что мне нужно. Сколько их могло быть, сколько везли.

Григорий уставился на меня с неудовольствием. В глазах его я видел борьбу. Страх сражался с чувством долга. Защита людей, живущих на земле — самое важное дело. Без них — смерть.

— Разбойники там, товарищ мой. Еще одно воровское логово. А раз груженые шли, добра набрали. Надо свернуть, глянуть и побить их всех. Чтобы не повадно было. Мы кто?

— Мало нас, боярин.

— Едем.

Лица моих спутников не выражали энтузиазма, но все же наш небольшой отряд свернул с намеченного в Воронеж пути и пустился по следам, уходящим в более густой лес. Я вспоминал, как лазил в свое время по Нагорной дубраве. Место заросшее, осмотр там плохой, притаиться легко, буераков масса.

Отличное место для засад.

Сейчас, правда, весна. Подлесок еще не весь листвой покрылся, негустой. Да и травы еще не много. Это и плюс, и минус.

Без знания дороги заплутать можно.

Но, раз они на лошадях прошли, значит — и нам можно. Разбойники вряд ли далеко от лагеря будут сторожевой пост делать. Но точно будут. Если они, конечно, не полные идиоты. А на дурость людей надеяться — план очень плохой.

Следы петляли. Те, кто промчался перед нами, точно знали, куда и как пробираться.

— Григорий. До реки далеко?

— Верста, около того. Мы же забрали к закату. Не хотел я по берегу идти. Там, где песок, кони вязнут, а где луг, вообще неясно, куда ногу ставить. Думал все эти буераки стороной объехать.

— А до родника ближайшего?

— Эка ты. Настолько хорошо местность не знаю. Родников много. До руин старых, под которыми один из ключей бьет, версты две где-то. Думаю так. Бывал я там. Страшное место. Курганы вокруг в лесу. Смертью пахнет.

— Кого же хоронили там?

Скифов, как говорила нам официальная история. Вся северная часть Воронежа — их захоронения, а в Нагорной Дубраве, по реке Воронеж старые города стояли. В мое время от них не осталось ничего. Сейчас в начале семнадцатого века, может быть, еще что-то было. Руины какие-то могли сохраниться. О них и говорил служилый человек.

— Знамо, кого. Тут же с юга испокон веку из Поля разный народ идет, ну а мы их бьем. Отцы, деды, прадеды. Вот и… Курганы. А раньше, как говорят, город был, Вантитом звали. Казарские люди и русские люди в нем жили и торг вели.

— Вот оно как.

Я улыбнулся. Легенды про Вантит дошли и до моего времени. И вроде бы как раз в этой местности он и располагался по версиям ученых.

Дворянин тем временем продолжал.

— Сказки это все. Татары, ногаи, казары, все, кто из степи идут. Они редко торгуют, больше жгут и грабят. В полон берут и к туркам угоняют. Русский город, в это могу поверить. Ну и разграбили его, когда Бату орду свою повел на нас. Так сожгли, что все быльем поросло и лесом. На севере есть легенда про ушедший под воду город. А у нас тут и без легенды… Место, где лесом руины поросли.

Григорий оказался неплохо подкован в истории государства русского.

Внезапно он поднял руку, остановил.

— Здесь они спешились.

Дальше было видно, чуть путь наш лежит по склону оврага к ручью, а потом вверх.

— Идем тихо, тихо. — Приказал я.

Так, мы продвинулись еще метров на тридцать. Остановились. Я прислушался. Где-то вдали, на грани слуха, казалось, мне, слышится смех и крики.

— Какой план? — Пробурчал Пантелей.

Перед нами овраг, на другой его стороне, сильно забирая вправо — их логово.

Можно было бы здесь лихо влететь в их стан, так и сделал бы. На скаку в броне на себя бы отвлек, а товарищи бы подоспели. Разбойники такой наглости не ждут, даже если сторожей выставили, не успеют среагировать.

Но, беда! Здесь не получится так. Конь ноги сломает, подъем не вытянет, а на взгорке точно засада сидит. Это зуб даю. Надо разведать.

— Я сейчас.

Быстро юркнул в заросли, пробрался аккуратно еще метров тридцать по бровке. Ага. Вон они сидят. Место хорошее выбрали, но тропу видно и они прямо на ней. В лоб не взять, подъем крутой, тревогу поднимут.

Надо обойти.

Вернулся.

— Так. Дозор я увидел. Есть мысль. — Я посмотрел на служилых людей и своего слугу. — Я сейчас их обойду. Один там или двое. Место хорошее есть. Просто так отсюда не пройдем, увидят. Охрану сниму. Сигнал подам, вон оттуда. — Указал рукой на массивный дуб, нависающий над оврагом. — Дерево разлапистое, ориентир.

Он как раз прикрывал нашу текущую позицию от подъема. Пройдем его, нас заметят.

— А потом что?

— Потом вы вдвоем идете мне на помощь, тихо, без коней. Обходим их лагерь и нападаем. Ванька, ты здесь остаешься, сторожишь. Ясно.

— Хозяин, так я это…

Ему было страшно, но иного варианта я не видел. Смысла тащить неопытного паренька в бой нет никакого.

— Если вдруг чего, ты с лошадьми поезжай в Воронеж, письмо передавай воеводе и расскажи все.

— Нет, нет, как же вы, хозяин. Я без вас…

— Отставить нытье. — Шикнул на него.

Постоял, подумал, не стоит ли накинуть броню. Прикинул, что глупая затея — скует действия, не сильно, но ощутимо, еще и на солнце может отблеск дать. Да и звенит. Не привык пока я к ней. Будет время, потренируюсь. А здесь, сейчас, аккуратность нужна.

— Оружие мое проверить, зарядить. Как сигнал от дуба подам, мои рейтпистоли берите и мушкет. Мне отдадите там, наверху. Пулевые сумки и прочее для заряда смысла тащить нет, выстрел у меня будет ровно один с каждого ствола. Ясно.

— Ясно. — Григорию сама идея явно не нравилась, но перечить он не стал.

Пантелей только кивнул.

На том и порешили. Вооружившись саблей, кинжалом и ножом, я аккуратно, забирая налево, подальше от проторенного пути, которым разбойниками провели лошадей, двинулся в обход. Отошел прилично, метров на сто, начал спускаться.

Овраг, который нам предстояло преодолеть, был дном неширокого ручья. Со стен, из земли то здесь, то там капала, струилась вода. Холодно, промозгло. Здесь, прикрытый ветвями деревьев, в самой низине кое-где еще лежал мокрый, грязный снег.

Спустился, прикрываясь разлапистыми ветвями дубов. Выбрал место такое, где с занятой врагом дозорной позиции заметить меня было просто невозможно. Далеко, чуть под углом, да еще и под прикрытием ветвей.

Журчание воды успокаивало. Звенел ручей радостно, нес свои чистые воды дальше к реке Воронеж.

Перебрался по бревнышку. Ноги не замочил.

Начал взбираться. Трава скользила под ногами. Сапоги непривычные. Это тебе не современные берцы. Подошва — гладкая кожа, каблук только выручал, хорошо продавливал землю. Руками помогал себе, хватался за ветви, подтягивался. Действовал медленно, тихо, аккуратно.

Налетела мошка. Злая, голодная, мелкая. Разбудил я ее, что ли, чего лютая такая.

Дул, сбивая на подлете, не давал усесться на лицо.

Наконец-то взобрался, осмотрелся. Овраг дальше к стоянке бандитов немного петлял, но направление мне было ясно. Вокруг нехоженые заросли, дубы, густой подлесок. Зараза. Непросто, ой непросто добраться скрытно. Летом здесь вообще непролазная чаща, сейчас еще шансы есть.

Начал красться в сторону того места, где предполагал найти сторожевой пост. Чуть отступил, в чащу. Метров пять, потом еще столько же. Обходил, чтобы выйти из-за спин, двигался медленно. Выверял каждый шаг, чтобы не покачнулось дерево, птица не взлетела, и ветка не хрустнула.

Опыт имелся, но каждый раз — это было непросто.

Отсюда шум лагеря доносился сильнее. Смех сменился злыми окриками, руганью. Что-то там происходит и нам это на руку. Но отвлекаться нельзя. Сейчас самое важное, убрать охрану.

Десяток шагов, присел, осмотрелся. Еще десяток.

Наконец-то! Вон они.

Развалились вдвоем безмятежно. Один ко мне спиной, второй вообще на пузе, подстелив одежду. Болтают. Вначале услышал их, потом увидел. Говорили негромко, но в зарослях такое приметить несложно. Лес он тишину любит, а болтунов к себе забирает. Навечно.

Позиция у них была хуже, чем думал. Я бы организовал воронье гнездо, чтобы нависало над подъёмом. Прикрылся бы стволами деревьев. Да, с привычным мне оружием, лучше вживаться в землю, но здесь стрелой через такой густой подлесок издали не попасть. Пулей — так вообще, только ворон пугать.

Сверху — обзор лучше, возможностей для боя больше. И тебя еще — пойди достань. Минус — отступать плохо. Но у тебя за спиной твоя банда.

Эти мужики решили не заморачиваться, просто засели на склоне. Не скрывались особенно. Уверен, подойди мы ближе понизу, увидели друг друга в одно время.

— Без нас все поделют.

— Енто да. Урвут лучшее.

— Семка, хитрых какой. Нас в сторожу отправил. И мы тут.

— Даже браги не дал, ууу.

Один из мужиков хрюкнул, кашлянул.

— А мы их, как, лихо.

— И этот, главный их орет, люди добрые…

— А мы то, недобрые. — Он вновь заворчал как боров. — Мы тати и есть. Раз одного по макушке саблей…

— Ага, второго дубиной промеж глаз.

Дозорные переговаривались, посмеивались, ворчали. Не нравилось им, что прошедший отряд — банда, частью которой они были, лишила их возможности участвовать в дележе добычи. Опасались, не достанется им положенного.

Хвастались друг перед другом, как грабили и убивали

Болтовня вас и погубит. Никому, ничего не достанется. Кривая улыбка появилась у меня на лице. Вот вы родные, до вас метра три. Из-за ствола прыгну и все, приплыли.

Шаг, еще один.

В руке все тот же массивный кинжал. Для таких дел — штука отменная. Не только колоть, но и рубануть можно. Рука ловко сжимала его, уже привыкла.

Рывок. Удар сзади в горло. Хрип.

— Э… — Второй, что валялся ничком, начал поворачиваться, но я был быстрее. Полоснул его по шее.

Сел сверху, уколол для надежности еще раз.

Трава вокруг окрасилась алым. Два тела лежало бездыханными. Мужики, средних лет в стеганных, грязных, кафтанах, явно снятых с кого-то, потому что им они были не по размеру. У одного рядом копье. Схватиться за него он так и не успел. Кривое, самодельное из дубовой жерди и лезвия ножа. А еще топор. Второй, который как сидел, так и замер у ствола, вооружен был лучше — саблей и луком. Совсем простым, не клееным. Подходящая палка и нить — тетива. Стрелы под стать, заточенные деревяшки, обожженные в костре. Таким особо не навоюешь, но за неимением лучшего, могло сгодиться на что-то.

М-да, вот это вы вояки.

Прислушался. До разбойничьего лагеря, судя по шуму метров пятьдесят, может, чуть больше. Тропа ведет в обход, мимо зарослей. На ней видны следы лошадей. Свежие, грязные.

Прикрыл глаза обоим убитым. Осмотрелся, увидел то дерево, о котором говорил товарищам. Добрался до него уже не так сильно маскируясь. Высунулся, помахал. Начал ждать.

Снизу донеслось тихо ворчание. Звук супящейся земли, шаги. Прошло минуты две, пока служилые люди поднялись.

— Эка ты их. — Григорий проговорил одними губами. Глянул на трупы, потом на меня. В глазах я видел уважение. Справился с задачей я хорошо.

Принял у них свои рейтпистоли, перекинул через плечо кобуры с ними. Взял аркебузу. Черт, весит это все не так уж мало. Хорошо доспехи не надел.

Пора излагать план, тихо, еле слышно.

— Значит так. Слышите вопли?

Шум беснующегося лагеря, делящего добычу, доносился досюда ощутимо лучше. Звуки точно нарастали.

— Вы заходите справа, я слева. Ждете, пока я стрелять начну. Они запаникуют, неразбериха пойдет. Тогда вы бейте. Точности в моих пистолетах немного, вряд ли кого свалю. Если только позицию очень хорошую не выберу. Так что вся надежда на вас.

Они закивали.

— Как отстреляюсь, вперед двинусь с саблей.

— Может, лук возьмешь. — Григорий указал на трофейное оружие.

— Этим только детей пугать. — Скривился я.

— И то верно.

Мы разошлись.

Главное, чтобы эти двое не натворили шума.

Вновь я крался через заросли, огибал деревья, перелазал через упавшие стволы. Справа нарастал шум. Лагерь был близко. Я высматривал место для хорошей огневой позиции. И тут впереди увидел наваленные камни. Просвет в деревьях говорил, что скоро уже спуск, обрыв к реке. Тоже поросший молодыми дубками и подлеском, но мне туда не надо. Позицию искать здесь.

Каменный кусок руин выглядел хорошо. Добрался до него. Метра три высотой, покосившаяся стена, угол какого-то ушедшего в прошлое строения. Слева — битый белый песчаник, вперемежку с почти рассыпавшимся в крошку глиняным кирпичом. Впереди подлесок, но его мало, за ним люди. Идти дальше — могут заметить. Слева дубок. За ним место вполне годное.

Что там творится?

Шум стоял знатный.

Люди ругались, делили добычу. Всмотрелся сквозь заросли — вроде семеро. С моей позиции не было видно всю поляну, что доставляло проблем. Но, работаем с чем есть. Вооружены и снаряжены примерно, как те, что остались лежать у оврага. Плохонькие копья, дубины, луки, рваные, просаленные, потертые кафтаны. Выделялось двое, с саблями и в добротных шапках. У одного за поясом, поверх кушака я даже увидел рукоять небольшого пистолета.

Именно они спорили и ругались. Ожесточенно размахивали руками.

За спиной у каждого заняли позицию по двое. Седьмой — не решившийся встать на чью-то сторону, вооруженный топором и просто длинной палкой, стоял чуть поодаль, на входе в поляну. Наблюдал за происходящим внимательно, ждал момента встать на чью-то сторону.

У его ног я увидел скрученного, хорошо связанного и избитого мужика.

Пленника вязали со знанием дела, в одних портках оставили, даже сапоги сняли. Руки и ноги обмотаны плотно, смотаны друг с другом, на шею накинута петля. Особо не повозишься. Лежал он и не подавал признаков жизни. А тот, что над ним, замер, стерег.

Кони?

Они же их провели. Где они?

Прислушался, подождал, осмотрелся еще раз. Так, вот там дальше за полянкой есть протоптанное место. Могли туда увести, привязать. Убраться здесь особо некуда. С одной стороны — обрыв к реке, с другой — овраг. Кругом лес.

Здесь они где-то.

Есть ли с ними еще люди? Черт. Уравнение не сходится, данных мало.

Ругань нарастала. Один орал что-то про атамана и деньги, второй про ведьму и чертей. Знакомые словечки всплыли.

Так, никто не будет в здравом уме лишать себя возможности дележа добычи. Без приказа, жизненно важного. Охрана, это да. Кони — их можно оставить на время. Значит, это все. Семеро.

Мне в голову пришла опасная, но интересная задумка. Получше перекинув через плечо подвес кобур, я аккуратно вдоль каменного крошева, где подлеска было меньше всего начал подходить к ним. Чуть ближе к откосу, обходя вокруг.

Глава 11

Отличная позиция. Крепкий, кряжистый дуб пророс прямо через пол разрушенного давным-давно здания, от которого остался только поросший мхом угол и каменное крошево, сдерживающее активный рост подлеска.

В мое время здесь уже ничего не будет. Все порастет травой, обвалятся последние камни, дожди источат, тающие снега вымоют к реке, земля прикроет.

Время не щадит никого и ничего.

Рейтпистолеты с кобурами я положил к корням так, чтобы выхватить было легко. Поднял карабин к груди.

Так. Действуем зло и агрессивно, в случае сопротивления не щадим никого. Допросим пленного. Давай, Игорь!

Резким движением высунулся из-за дерева, вскинул длинноствольное оружие, целясь примерно в силуэт одного из главных спорщиков. Того, что спиной стоял. Нажал на колесцовый курок. Были бы фитильные, так хорошо не получилось бы, а здесь — самые продвинутые технологии того времени у меня на вооружении.

Бабах! Отдача сильно ударила в плечо. Орудие — зверь!

Мужика швырнуло вперед прямо на второго спорщика. Фонтан крови и внутренностей вырвался у него из груди, обдав окружающих. Больше всего досталось тому, что был напротив. Он в панике отшатнулся.

— Ааа! — поднялся крик. Они опешили, и у меня была секунда.

Я услышал конское ржание. Выстрел и запах жженого пороха напугал лошадей. Где они, с моей позиции видно было очень плохо, боковым зрением. И то лишь потому, что один встал на дыбы. Рванулся, но привязан был хорошо.

Это добавило шума и суеты.

Аркебузу отбросил, не думая о сохранности, убрался за дерево, присел, выхватил рейтпистоли и рванулся вперед. Этим людям должно быть, страшно! Безумно страшно! Они решили, что им можно все. Нет!

— Всем лежать! Мордой в пол! — Фраза из любимого фильма как-то сама подвернулась на язык.

Они не подчинились, но пока и не сопротивлялись. Паника полностью захлестнула этих людей, и они не понимали, что вообще происходит.

Быстро вскинул рейтпистоль и шмальнул в мужика, который, охранял пленного. Расстояние не большое, стрелял навскидку. Пуля попала в грудь и того отбросило назад, в кусы. Он проломил ветви, влетел в густой подлесок, рухнул. Задергались ноги.

Отбросил первый, потянулся правой рукой за саблей.

Второй, с левой нацелил на ближайшего. Он поворачивался ко мне, тянул из-за кушака топор. Рожа перекошенная, всего трясет. Особо не целился, важно было попасть в силуэт.

Бабах!

Человеку разворотило плечо так, что рука повисла на жалком клочке плоти. Развернуло волчком. Весь сустав просто внесло. Кровь, кости, мясо клоками.

Он упал на колени, схватившись целой рукой за продырявленное место. Заорал как сумасшедший.

— А-а-а-а!

Отдача оказалась невероятно дикая.

Если правая моя рука вполне нормально отреагировала на выстрел, то левая… Ее прилично отсушило. Но это было неважно, стрелять повторно я не планировал и не мог. Заряжать эти пистолеты неимоверно долго по современным стандартам. Это даже не как в тире — разломил, запихнул пулю, закрыл. Это десяток операций, занимающий очень важные секунды.

Бросив огнестрельное оружие, я выхватил легкую саблю. Пошла потеха. Я воплощал в жизнь свою мысль.

— Говорят, что у меня! Есть…

Наконец-то оставшиеся пришли в себя. Первый ломанулся на меня. Руки сжимают древко. Попытался уколоть копьем в живот.

— Огромная семья!

Я ушел от удара, пропустил его мимо. Пахнуло кислятиной, тело проносилось мимо, не понимая, куда делся враг. Вот он я, сбоку. Полоснул хлестко по спине. Махнул, крутанул кистью, рассек кафтан. Брызнула кровь. Грязная ткань развалилась вместе с кожей и мясом. Одежда покрывалась алым.

— И травинка, и лесок!

Стрела угодила в бок второго, который подкрадывался сбоку. С топором и кинжалом. Он застонал, выронил тесак, схватился за древко. Рука пыталась сломать торчащее инородное тело. Ноги подкосились.

Я в два шага оказался рядом, рубанул по голове, раскроил череп. Даже смотреть не стал на то, что будет дальше. После таких ударов выжить невозможно.

Пошел дальше, смотря на оставшихся. Один сейчас убежит, второй — оставшийся спорщик застыл посреди поляны весь грязный. До сих пор не пришел в себя.

— В поле каждый колосок!

Еще одна стрела воткнулась в грудь пытавшемуся удрать. Он начал падать, схватившись за нее, и я, сократив дистанцию, рубанул в шею. Не отрубил, голова накренилась, повисла. Алая жидкость ударила фонтаном.

— Сдаюсь! Милости! — Тот самый, довольно хорошо одетый и снаряженный вояка, которого обдало остатками грудной клетки после первого выстрела, вскинул руки.

Рухнул на колени. И ему было по-настоящему страшно.

— Это Родина моя. Всех люблю на свете я. — Закончил я тихо, остановившись над ним.

Упер острие сабли ему в шею. Посмотрел в глаза. Безумие накатывало на этого человека. Казалось, он видит перед собой не меня, а что-то такое… Беса?

— Выходите, товарищи. Кончено все.

Лошади продолжали храпеть, волноваться. Запах жженого пороха и крови пугал их. Ничего, они к этому привычные, разбойничьи скакуны. Успокоятся сейчас, кто-то из дворян ими займется, ускорит процесс.

На поляну выбрался Григорий.

— Пантелей за твоим Иваном пошел. Скоро будут.

Он глядел на меня с удивлением. Быстро отвел взгляд, начал осматривать трупы.

— Хорошо, знаешь кого из них? — Я буравил взглядом испачканного кровью мужика, стоящего на коленях.

— Хм…

Дворянин подошел к моему пленнику. Откинул брошенное на землю оружие. Вытащил из-за пазухи пистолет.

— Ладная вещь. — Взвесил в руке.

Следом похлопал разбойника по бокам. Из-под кушака извлек спрятанный нож. Добрался до сапог.

— Да что… — Начал что-то говорить сдавшийся в плен.

— Тихо. — Я скребанул его по голу саблей, порезал слегка. — Тихо.

В голенищах обнаружилось два небольших ножичка. Совсем маленькие, очень удобные, чтобы горло со спины перерезать или метнуть в кого. От пут освободится.

Такого нам точно не надо.

— Нет. Этих не видел, а вон тот, что связанный… — Григорий распрямился, уставился на захваченного разбойниками человека. Тот понемногу дергался. Живой. — Знакомым кажется.

Он перехватил пистолет за ствол и с силой врезал пленному в район шеи. Тот пал, как мешок с картошкой, слова вымолвить не успел.

— Верно. — Похвалил коротко, по делу.

— Мы тут шуму подняли. За три версты слыхать. Если к ним кто шел, то…

— Чего уж. — Ответил я.

Сделал пару шагов, оторвал от кафтана одного из убитых кусок полы, начал протирать саблю. Убирать следы крови с клинка. Металл заботы требует, тогда и служит хорошо. Кузнеца бы в Воронеже еще найти, чтобы сколы убрать.

Может быть, у этих лиходеев сабелька лучше найдется?

— С кого начнем?

Григорий признал меня главным. Хорошо.

— Этот в отключке, давай-ка я его свяжу, а ты тому кляп вынь. Посмотри его лучше, может, узнаешь. А потом расспросим, чего скажет.

Я приметил у одного из разбойников веревку, обмотанную вокруг живота. Интересный способ ношения, на вроде кушака. Смотал, начал вязать.

Мой напарник подошел к пытающемуся освободиться пленнику. Посмотрел на него.

— Ты по путю говори и жить будешь. — С этими словами он развязал путы, удерживающие кляп. — Мы люди служилые, не тати какие-то.

Человек кашлянул, выплюнул тряпку изо рта.

— Храни вас бог. Воды бы испить, люди добрые. — Голос веселый, довольный, жизнерадостный. Необычно слышать такие интонации от человека в подобной ситуации.

Григорий осмотрелся, нашел флягу, принес, наклонил, чтобы ко рту поднести.

— Может, развяжешь меня, а, мил человек?

— Пей.

Тот начал глотать. Сопел, переводил дух, снова пил.

— Вот спасибо.

Он, полулежа на спине, уставился на нас. К тому моменту я закончил связывать оглушенного разбойника. Скрутил так, что не развяжется сам. Подошел.

Лошадки бандитов перестали шуметь. По тропе, уходящей от поляны к оврагу, приближались Иван, Пантелей и наши кони.

— Ванька, пистолеты поднять, в порядок привести. Аркебузу тоже. Она там, в кустах, за деревом. Потом Пантелею помоги имущество этих бандюков в кучу собрать. И скакунов их гляньте. И барахло.

— Будет сделано, хозяин.

Подойдя к месту боя, он икнул. Увидел тот разгром, который мы учинили, как-то бочком стал обходить окровавленную поляну. Шесть мертвых тел, а еще двое там, на подъеме. Столько трупов ему за раз видеть не приходилось. Это было видно по глазам, считывалось по поведению.

Задача выдана, теперь допрос.

— Кто ты? — Я подошел, замер рядом с Григорием, уставился на отвоеванного у разбойников пленника.

— Я-то… О… Человек вольный, казак донской. Тати эти меня в полон взяли. — Он хлюпнул носом. — Отпустите меня, люди добрые.

Это ты хорошо выдумал. Мы тебя отбили у бандитов, которым ты зачем-то живым понадобился. А ты нас отпустить тебя просишь, просто так. Здесь что-то важное кроется. Поговорим и решим.

Присмотрелся к нему. Побили прилично, но не критично, ран тяжелых нет. Синяки, ссадины, шишка на голове и волосы чуть в крови. Крупный кровоподтек под глазом, сломанный нос, разбитая губа. Зубы целы, руки ноги тоже.

Я коснулся его макушки.

— С-с-с… — Просипел он. Сморщился.

Бинтовать не надо, ссадина обычная. Да, неприятная, но его точно хотели оставить живым. Он не случайный пленник. Количество повреждений говорило, что он отбивался и, скорее всего, пытался бежать. После чего его скрутили максимально плотно.

Опасный и нужный, захваченный не случайно человек.

— Вспомнил. — Внезапно хлопнул себя по лбу Григорий. — На Чершеньского похож, на атамана, только моложе. Я его года два как видел.

— Зараза. — Проворчал пленник. Улыбка улетучилась с его лица. — Брат я его. Родненький. Васька.

— А чего молчал?

— Так, эти тати из-за этого меня и били, и сюда тащили. Чего-то им от нашего атамана надо. Я-то с дружками, в Ямное ходил. Свадьба там была. Гуляли. — Он пошевелил плечами. Веселость возвращалась вновь. — Ну и…

— И?

— Ну как бывает, то. На свадьбе девки, я к ним. И пошла потеха. Утром просыпаюсь в стоге сена. Ее нет, а трое мужичков поджидают. В рожу дали. Я то думал из-за нее. Ан не. Приложили по голове и на коня. Пока везли, упал пару раз, зашибся.

— А дружки твои что?

— А я знаю? Может, побили их, а может, за мной идут. А может…

— Может?

— Я человек вольный, куда хочу, туда иду. Дружки про это знают.

Не клеится что-то. Ерунду какую-то порол этот мил человек. Какие девки, какие дружки, какая свадьба? Он сильно бит, перегаром от него не пахнет. Брат атамана казацкого, чего он здесь забыл? И с конями что-то не сходится. Вьючных два было. Бандиты их с собой водят, что ли, для добычи? Сомнительно.

Мутное дело.

— Ты не дури. Ты дело говори.

— Тат я и говорю. Добрый человек. — Он уставился на меня, глаза такие глупые, глупые.

Ох и актер. Меня не проведешь.

— Мы сейчас того, второго разбудим и у него спросим. Чего они тебя везли. Чего делили они тут все, чего орали. — Я добродушно улыбнулся. — Мы же люди добрые, сам так говоришь, чего бы нам все не рассказать. По делу, по существу. Мы же тебя отпустить хотим, помочь.

Василий насупился, вздохнул. Григорий уставился на меня. Не понимал он, что здесь происходит, или сомневался и ждал моих действий.

— Да темнит он, чувствую. — Пояснил ему. — Свадьба, друзья, все дела. Не вяжется это все воедино.

— Ты меня во лжи-то не вини, добрый человек. Не вини.

— А ты говори как есть. Мы, люди служилые. Мы закон чтим. Тебя бандиты схватили, везут куда-то. Просто так не убили, значит, важная ты птица. Еще и брат атамана казацкого.

Он вздохнул.

— А черт, ладно. Страшный ты больно, добрый человек. Я тебя как увидел, с пистолетами, как-то засомневался, много ли добра в тебе. Еще и заклинания читал.

— Заклинания? — Дворянин уставился на него, потом перевел взгляд на меня.

— Это от зла оберег. Ведающий я. Знающий. — Злобная ухмылка появилась на моем лице. План начинал работать. — Узнал, что у вас здесь завелась одна ведьма. В колдуновке поселилась. Вот и пришел по ее душу. Слышал, может?

Григорий рядом напрягся. Прямо сильно, это чувствовалось. А Василий глядел на меня, думал, а потом выдал такое…

— Был у нас на Дону. Корелой звали. Ты не его ученик часом? А?

Вот это ты мужик, попал, куда даже целиться не думал. Как повернулось-то неожиданно.

— Знавал я его. — Холодно ответил я. — Он мне про эти места рассказал.

Григорий аж икнул от удивления.

— Славный казак был. Хотя по лицу и не скажешь. Добрый человек.

— Добрый, наверное. Мы отвлеклись от главного. Рассказывай.

— Ладно, вижу вы люди серьезные. И дело доброе затеяли. — Лицо связанного опять сменилось. Стало серьезным. — Я брат атамана, да. Так и есть. Ездил в Елец с воями, казаками. О делах говорили. Что да как. Что в Москве, что в Рязани, что на земле всей русской.

— И?

— На обратном пути вон перехватили нас поутру у Ямного. Ждали. Спутников двоих побили, а меня через седло, как бабу и сюда.

— И?

— Так все.

— Тебе рот-то заткнули, а уши есть. Куда дальше хотели?

— Точно ведающий. — Он хохотнул. — Дальше, не поверишь, к твоей Маришке, план был. Но один из этих, к Жуку решил вести. Вот и спорили. А еще им добро людей моих понравилось. Делить хотели, да не смогли. Не договорились. А тут ты. Славно их, злобно.

— От темы не уходи, Василий. Про Маришку что знаешь?

— Ведьма, сука, тварь. В болоте живет, на левом берегу реки. Людей на нее работает, много. Собирает под крыло всякую падаль. Ее окрест боятся. Вся вот эта шваль, это ее люди. — Он состроил кривое лицо.

— А Жук?

— Да так, мужик один.

Я с трудом подавил желание дать ему затрещину. С одной стороны, нравился она мне, хитрый гад, интересный, забавный. Но с другой — начинал изрядно злить, юлил невозможно. Мы же вроде решили, что мы добрые. Ты тоже добрый. Так чего же? Говори как есть. Нам информация нужна позарез!

— Жук, мыслю. — Включился в разговор доселе молчавший и поглядывающий на меня Григорий. — Родственник атамана казацкого. В Воронеже казачьим головой такой был. Как раз Жук. Года два назад. Тот, что был, то ли умер, то ли убили его. Два брата вроде имел, ну и, может, еще кого из родни.

— Так и что Жук? — Я тряхнул пленника.

— Ну так, твой человек уже сказал все. Родственник старого атамана. Ему меня везти хотели, чтобы сговорчивее брат стал мой.

Мы с Григорием переглянулись. Всплывали новые картины творящегося вокруг Воронежа действа. К бандитской «малине» добавился еще некий Жук, тоже фигура в игре.

— И куда?

— Так известно куда. К Устью Воронежа. У него там своя малая вольница. Хутор. Стан.

— Хорошо. Предположим, сейчас отпустим мы тебя и куда ты? — Задал я вопрос в лоб.

— Я-то? К брату на Дон. Ему все рассказать надо.

— Это мы можем устроить. Только вот что. — Я начал его распутывать. — Ты давай слушай и думай. Запоминай и брату передавай. А потом еще про Елец нам расскажи. И без глупостей.

— Говорю же, добрые люди вы. А я молился. Матери Божьей и Христу самому, богу нашему, об избавлении от плена. — Он спокойно ждал, пока путы падут. — Явили силы божьи мне вас.

— Скажи мне, Вася, а как ты к Татарам относишься?

— А как надо то? Я, как скажут, так и отношусь. — Вновь эта глупая ухмылка, взгляд невинных глаз и прищур деревенского дурня.

Актер! Ну мастер.

— Представь, что от этого ответа жизнь твоя зависит. — Я посмотрел на него серьезно.

— Крымчак он в трех случаях хорош. — Голос в раз стал таким же, как мой. Перемены быстрые, что следить сложно. — Когда дома у себя сидит, когда коня мне по сходной цене уступает и когда мертвым на земле лежит.

— Верный ответ.

— А то. На Дону их племя не любят. Столько крови попили нам. Мы-то… — Он начал говорить тихо, заговорщически. — Мы-то, мил человек, хотели, когда царь Димитрий Иванович на трон взошел на них идти. Прямо ждали, собирались. В первых рядах бы встали с иконою и в пояс поклонились государю за такое дело. От Москвы помощи ждали. Она во Ельце-то и собиралась. Оттуда сношения с елецкими есть кое-какое у меня.

— Не вышло с походом. — Я закончил с его путами. — Ты только руками не маши, не беги. Мы тебе и одежду вернем, и коня, и все имущество друзей твоих, если нужно оно тебе в пути.

Григорий посмотрел на меня недовольно, но ничего не сказал.

— Ох, какие же добрые люди вы, я за вас молиться буду.

Он начал разминать руки, крутить, вертеть, тереть ноги.

— Мы с тобой до Воронежа дойдем, Василий. Чтобы надежнее было. Там и разойдемся. Дальше сам. Но просьба есть, раз мы тебя спасли.

— О, казак это дело помнит. Казак за жизнь жизнью платит. Здесь все по-честному.

— Брату своему передай, что Крымчаки идут. Много. Скоро у Воронежа будут.

Лицо его вновь стало совершенно серьезным, злым, резким.

— Посмеялись, добрые люди. Хватит. Откуда весь у вас?

— Мы из Чертовицкого. Там вчера ночью троих басурман схватили. Допросили.

— Так это они соврать могли. Запугать вас решили. Им, то веры нет никакой. — Он опять стал все тем же жизнерадостным, дурным казачком.

— Нет, Василий. — Я смотрел ему в глаза. Положил руку на плечо. Тряхнул. — Нет. Все не так просто. Хотят нас всех под сабли крымчаков загнать, арканами изловить, да в рабство всех.

Лицо казака опять посерьезнело.

— Сходится. То-то я думаю, чего я этой Маришке понадобился. Вон оно как. — Вновь настроение его сменилось, и он выпалил. — Царя-то ты видел, боярин, какого из всех, из них? А?

— Василий, не дури, ты запоминай, что говорю.

— Все сделаю. — Лицо его стало серьезным. — Ты не смотри, что я дурак. Я человек добрый и слово если даю, то тверже камня оно.

На том и порешили. Казак этот мне не нравился, но… Другого человека, чтобы здесь и сейчас на Дон шел, под рукой не было. Использую то, что есть. А там, будет возможность, еще кого пошлю.

— Приводи себя в порядок, казак. Бери имущества этих бандитов, что нужно тебе в пути, собирайся.

— Добро. — Василий поднялся, поклонился. — Я вниз к роднику. В воде святой умоюсь, кровушку смою и к вам.

Он неспешно дошел до обрыва. Скрючился, застонал от боли, потянулся, начал спускаться. Шлепнулся набок, чуть скатился, выругался как-то неясно. Встал на ноги, продолжил путь.

— Что за странный малый? Как его брат на серьезное дело-то послал? — Я поднял бровь, глянул на Григория.

— Ты не смотри, что дурачиться он. Такой вот, уродился. Боец хороший, слышал я про него. И человек, надежный. Правая рука он для Ивана Чершенского. Провидение прямо, что встретили его. — Служилый человек буравил меня взглядом.

— Вижу, что спросить хочешь меня, товарищ. — Я смотрел ему прямо в глаза. Ждал. — Так давай, не держи.

Глава 12

Григорий молчал, поглаживал бороду.

— Давай, не томи. — Повторил я, смотря глаза в глаза. Тихо добавил. — Вижу, вопросы есть. Без имен только.

— Боярин. — Он отвел взгляд, уставился не на меня, а в землю. — Ведовство, колдовство, это все дело нечистое. И об учителе твоем…

— Так, стоп. Отойдем, чтобы ушей лишних не было.

Я потянул служилого человека за собой, и мы продвинулись по тропе от разбойничьей поляны метров на десять.

— Григорий, нас мало. Яков сказал, сотню соберет. Да в Воронеже две сотни. А татар сколько?

— Это здесь… — Начал было, он.

— Григорий. Я в церкви службу стоял. Я человек православный, вот тебе крест. — Рука махнула привычный мне знак.

— Зачем тогда?

— Хитрость. Мало нас. Врагов много. Нужно так сделать, чтобы они нас боялись. До дрожи в коленях, до ужаса неописуемого. Чтобы не мы эту Маришку, а она нас страшилась, как огня. Чтобы страх ей покоя не давал. Когда враг боится, он глупости делает. Понимаешь?

План у меня есть. Тебе часть его рассказываю. Больше знать не надо тебе, человек служилый. То, что знает больше одного, то знает даже свинья.

— По тонкому льду ходишь. Люди могут не понять. — Покачал головой Григорий. — Я-то ладно. Доверился тебе, в деле видал. Да и читать умею, грамоту знаю. Но народ простой, крестьяне, холопы. Они же темные.

Все я понимаю, Гриша. Все. Но надо так. Как иначе-то?

— Мне надо, чтобы каждый бандит не мог спать крепко. А как этого добиться, дело десятое. Я языки другие знаю, латынь, например, английский, французский. Буду говорить фразы обычные. На наречии иноземном. Красивые. — Я улыбнулся. — Этим бандитов пугать. Ты подыгрывай. Ты латынь знаешь?

— Знаю, что есть язык такой. Латиняне на нем писание святое читают.

Я грозно уставился на него и с чувством и интонацией прочел.

— Aut vincere, aut mori.

Он поднял бровь. Кашлянул.

— Значит, это, или победить, или умереть. Старая мудрость.

— Ладно, звучит.

— Как думаешь, сколько местных язык этот знает?

Дворянин погладил свою козлиную бороду. Вздохнул, покачал головой.

— Я-то понял. Вижу. План у тебя есть. На тебя полагаюсь. — Он поднял глаза, глянул на меня с любопытством. — Скажи, а Корела, взаправду, учитель твой?

— Не совсем. Он мне про места эти рассказывал. Про колдовство рядом даже ничего не говорил.

— Лютый мужик был, этот Корела. Но дело знал. Славный атаман, хоть и ватага его небольшая была. Жив ли?

— Жив. Он в Москве сейчас. Был, когда я оттуда выходил. Пьет, гуляет. — Я хмыкнул.

— Ладно, московит, поговорил. Пойдем, допросим того, второго.

Кивнул ему в ответ.

Мы, вновь действуя вдвоем, подошли к плененному уже нами разбойнику. Как в классических детективах — хороший и плохой, получается. Только кто из нас какой?

Григорий отвесил разбойнику знатную пощечину, тот качнулся, открыл глаза, уставился на нас.

— А… Вы… — Слюна текла изо рта.

— Ты откуда такой взялся, а? — Я подсел к нему. Уставился в глаза. Взял за подбородок. Повернул чуть влево, чуть вправо. Изучал.

— А, я…

Григорий слегка пнул его сбоку. Не выходит у нас дуэта. Мы оба злые.

— Маришку знаешь?

— Да. — Наконец-то его взгляд сфокусировался. — Она вас всех к бесам отправит. Сила у нее. Черная. Сам видел. Ей перечить, нельзя. Вы все уже в геене горите, только не зрите сего.

Дела. Этот, как и казаки те, трое, верит в невероятные возможности держательницы воровского притона. Мне это нравилось все меньше. Народ темный, обмануть их просто. Вот и сводит с ума их какая-то баба. А может… Она лишь обличие всего этого ужаса, а за ней стоит какой-то очень хитрый, умный человек? Прикрывается персоной ведьмы, а сам действует из тени?

Может Жук?

Копать надо.

— А Жука, знаешь?

— Жук тварь, ему веры нет. Молокосос, москаль, сволочь. Прожил там всю жизнь, собака, нас учить приехал. — Разбойник цыкнул зубом. Закашлялся.

М-да, знакомая тема, я то, если так подумать, такой же. В глазах всех этих людей, человек из столицы. Только меня мои отправители подставили и насмерть кинули, то его, судя по всему — нет. С конкретной целью послали.

Поговорить бы с ним по душам. Выбить, кто за ним стоит.

— Отец его, говорят… Уважаемый был мужик, а он… Так, тьфу. — Пленник сплюнул кровавый комок. — Воды дайте, все равно порешите же меня. Как синью заколете. Хоть испить напоследок. Без жажды подыхать. А? Я то, что, я по-другому не могу. Жизнь моя, лихая.

На жалость начинал давить. Э не, с нами так не пройдет.

— Ага. Вали все на жизнь. Украл, выпил, в… — Я решил заменить слово из знаменитой фразы. — Поле.

— О, хитро ты сказал. Так и есть. — Он даже хохотнул, закашлялся.

Клинья подбивает, подлизывается. Живым хочет остаться. Это понятно.

— Кто у вас в Воронеж связной?

— Мне почем знать. Я человек простой. Молвили, делаю. А так, боярин. Половина голытьбы наша. — Он оскалился щербатой своей рожей. — А остальные, как шумнем, так все встанут.

Ага, уже боярином кличет.

— Ради чего? Татары же вас не пощадят.

— Татары. — Он засмеялся. Хрипло. — Мы в лесах все давно. А ты подумай, кто нас щадит? Я холоп бывший, беглый из-под Смоленску. Меня и паны секли и свои секли. А тут мне воля.

Я посмотрел на Григория, тот застыл рядом, спокойный, наблюдал за допросом. Любое упоминание чертовщины пугало этого человека, а допрос вообще никак не отдавался эмоциями на лице.

— Чего вы тут ждали? Когда лодки будут.

— Лодки… — Он уставился на меня. — Умный ты. В ночь придут. Подождите, сами увидите.

Идея не плохая. Еще одну банду вашу здесь накрыть. Только вот время, чертово время. Мало его у нас. Надо по вам в самое сердце бить, а не по одному ловить.

— Мыслишка у меня есть одна, товарищ мой. — Я уставился на служилого человека.

Тот глянул на меня, хмыкнул.

— Бей, боярин. — Казак понял, что затеваем мы что-то нехорошее. Пытать его будем, закричал. — Бей не жалей! Смерть принять хочу! Струсил я! Сдался! Грешен! Бей! Бей гад!

— Повесить бы его. Татю такая смерть положена. — Совершенно спокойно произнес Григорий.

Надо что-то решать с ним. Время идет.

— Казак я! С саблей в руках помру!

— Не ори. — Я не сильно пробил ему кулаком в грудь, отрезвляя, успокаивая. — Ты в плен сдался. Оружие сложил.

Тот закашлялся. Слезы на глазах выступили.

— Мысль у меня есть. — Повторил я. — Ты же людей Василия побил, так? Пускай он и решает. Колоть тебя, как свинью, вешать, или что другое. Похуже. Только вначале.

Я улыбнулся, уставился на него зло и выдал фразу. Медленно, грозно, с пафосом, словно заклинание читал.

— Electa una via, non datur recursus ad alteram. — Добавил помедлив. — И бог не спасет тебя.

Значило это в переводе с латыни: «Избравшему один путь не разрешается пойти по-другому». Вполне соответствующе ситуации.

Достал кинжал и слегка надрезал пленному руку. Самую малость, чтобы кровь выступила. Встал. Мужика аж затрясло. Он уставился на меня широко раскрытыми глазами. Перевел глаза на служилого человека, опять на меня.

— Кто ты? Кто вы такие? Что сказали? — Язык его ворочался с трудом. Трясло его сильно.

Григорий, стоящий сбоку, дернулся, перекрестился. Отошел от меня в сторону. Понял на этот раз, что я запугиваю казака или взаправду испугался?

— На том свете с Маришкой ты встретишься, а не я. По ее душу я пришел. — Проговорил я медленно, с расстановкой.

— Ты, ты… — Сипел он, начинал захлебываться от накативших чувств.

— Тихо сиди. Судьбу твою, пленник твой решит. — Я наклонился к нему и тихо, зло прошептал. — Но душа твоя, пеклу уже обещана. За грехи твои.

Мысль, только что озвученная мне понравилась.

Хорошие взаимоотношения с Доном ох как сейчас нужны. Без них — шансов отбиться мало. Пока Федор до Ельца доберется. Поддержат они нас, нет — неизвестно. Сколько их. Успеют или нет. Кто же знает. Рязань — с ней еще сложнее.

А донцы-молодцы, здесь недалеко. Да и обида у них есть на Маришку, на татар.

— Ох, я решу… — Раздалось сзади.

Освобожденный нами казак вернулся. Выглядел он лучше, веселее и довольней. Но все равно, побитый, помятый.

— Теперь это твой человек. — Я махнул рукой. — Делай, что считаешь нужным.

Можно было, конечно, оставить пленника жить. Чтобы он рассказал пришедшим ночью о том, что здесь случилось. Это добавило бы им страха. Но, я поставил на весы взаимоотношения с донскими казаками и некую услугу их человеку против шанса передать этой ведьме послание через пленника. Перевешивало первое. А там может он его и отпустит.

Мы отошли. Предоставили Василию возможность разбираться самому.

Других дел много.

Нужно проверить лошадей. Теперь у нас их стало ощутимо больше. Две или три я пообещал отдать казаку. Но всего у нас их добавилось шесть, а значит, половина или даже больше в плюс. Дело отличное. Прирастает воинское снаряжение, а с ним и возможности.

Кони были не то чтобы отличные. Посредственные. Тяжелых всадников ни одна из них не вынесет. Только легкую конницу, но даже так, это и деньги и посыльные. Информация и ее пересылка, самое важное.

— По имуществу, полезное что есть? — Обратился к Василию. Тот сидел рядом с моим конем, жевал сухарь.

Мне тоже захотелось. Завтрак был давно, время обеда прошло, а до ужина, на который была надежда уже в городе — далеко. Подошел, достал из седельной сумки пару кусков сушеного хлеба. Хрустнул зубами. Крошки приятно царапнули язык. Сладковатый вкус хлеба появился во рту.

Хорошо.

— Давай Ванька, что там.

— Так это, хозяин… Лошади. Имущество у них, поганое. Так-то продать можно, конечно. Оно-то все продать можно, только это…

— Железо мы это, забрали все. Железо оно ценное. А тряпки, ну какие чистые, пойдут. — Прогудел Пантелей. — Но в основном рванье все, побитое, поеденное.

— Во, Пантелей дело говорит. Хозяин. Ножи, наконечники копий, тоже ножи, считай. Забрали. Походный всякий припас. Из интересного, пистоль. Не такой, как ваши, конечно. Но, неплохой. Ладный. Ну и сабли — три штуки. Как вы себе забрали. Примерно. Лук тоже, один есть. Стоящий. Остальные — мусор.

— Григорий, Пантелей, вам надо чего?

Я с этими словами достал первую сабельку из ножен. Ванька не соврал — отличий от моей текущей почти никаких. Взмахнул, покрутил. Смысла менять шило на мыло никакого. Посмотрел две другие — то же самое.

Глаза Пантелея, после недолгих раздумий, загорелись.

— Пистоль — это же целое состояние, боярин.

— Отставить! — Громко сказал я. — Ты не о деньгах, ты о деле думай. Стрелять умеешь или тебе лук надежнее.

— Я-то… — Заросший служилый человек начал неспешно почесывать затылок.

Да, не скор он был в плане принятия решений.

— Пистолет, это всегда хорошо. — Выдал Григорий. — Если тебе не нужно, позволишь, себе заберу.

Позволения спрашиваешь. Окончательно признал мое главенство в отряде. Отлично. Меньше вопросов и споров будет.

— Добро. Бери, товарищ.

На сборы у нас ушло примерно полчаса.

Василий почти все это время говорил о чем-то с пленным разбойником. Счеты сводил. По носу его щелкал, по ушам. Затрещины легкие раздавал. Будто играл. Тот огрызался в ответ тихой руганью. Вначале пытался громко, но сразу получал новый несильный, но неприятный удар. Смирился, отбиваться перестал. Терпел. Подергивался.

Интересная манера общения у человека. Да и вообще, этот брат одного из донских атаманов — личность неординарная до мозга костей.

Завершилось все тем, что Василий привязал пленника к дубу. Зашел за спину, перебил ему пальцы на руках. Тот кричал от боли, но сделать ничего не мог. Ругался, проклинал казака. А тот только посмеивался. Следом без каких-то сожалений Василий отрезал пленнику уши, сломал нос. Быстро воткнул кляп в рот и подошел к нам. Улыбнулся невинной улыбкой, сказал.

— Я его попросил тут повисеть, друзей подождать. Он им от нас весточку передаст. Вы же не против, люди добрые?

Я кивнул в ответ.

Складывалось все хорошо. Удалось совместить и услугу брату атамана, и жизнь пленника. То, что сотворил с ним Василий… Добавит острых ощущений и впечатлений у тех, кто придет сюда ночью.

Тем временем казак произнес.

— Люди добрые, а что я взять могу, чтобы не оскорбить вас.

— А что тут твое, то и бери. — Был мой ответ.

— Проверяете меня, как дьявол Христа. Во первый раз. — Он картинно поклонился. — Заберу только свое и собратьев своих. Это моя лошадь и вот эту возьму. Третья наша пала, посекли ее, а я любил ее, Рыбехой звал.

Он собрался на удивление шустро. Накинул один из кафтанов, что выглядел более или менее целым, натянул сапоги. Подпоясался кушаком, потом перевязью с саблей. Влетел в седло, лихо, умело.

Мы, наконец-то двинулись в обратный путь, спускаясь вниз в овраг и поднимаясь из него.

Шли след в след, как сюда, так выбирались обратно.

За собой оставили привязанного к дереву еле живого бандита. Он стонал, мотал головой. Плакал. Еще восемь трупов, кинутых вместе в небольшую яму — выворот упавшего массивного дуба. Сверху Иван и Пантелей выбросили ненужный нам трофей, присыпали листвой. Зарывать ни желания, ни времени не было. Ночью их найдет другой отряд разбойников.

А не найдет, так звери доберутся. Что останется, быльем порастет, травой да кореньями.

Такова жизнь.

Где-то через час мы выбрались на то место, где свернули с выбранного Григорием пути в Воронеж. На этот поворот ушло у нас примерно часа три. День перевалил за полдень довольно давно. Солнце все еще продолжало светить, но облаков прибавилось, и на юге чернели тучи.

— К ночи бы успеть. — Проговорил ведущий нас дворянин.

— Успеем. — Весело проговорил Василий. — Хотите спою? Чтобы ехалось лучше.

— То-то тебя, люди лихие схватили. — Ответил Григорий.

— Так-то нас трое было, а теперь пятеро. И такие вы люди добрые, что не могу, как спеть хочу. Мочи нет. Хоть один стих.

Мы все молчали. Казак решил, что это знак согласия. Заголосил.

— Как из нижняго из конца! Как из маленькего из дворца!

— Тихо едем. Дальше будем. — Выдал я, и Василий меня сразу послушал. Удивительно это было.

— Как скажешь, человек добрый, для тебя, что прикажешь, то сделаю.

— Ты мне скажи, где в Воронеже всякая сволочь, что тебя схватила, собирается.

Раз уж мы заговорили, давай делись информацией. Зайду прямо, чтобы ты не юлил.

— О, сволочи-то в Воронеже много. На кого смотришь порой, вроде стрелец, а… Собакой от него несет. Псиной прямо мерзкой. Да и казак какой, вроде казак, а вроде словно нет.

— К делу давай. — Прибаутки Василия мне порядком надоели.

— К делу. Смотри, боярин. — Он заговорил совершенно серьезно, тихо, так чтобы другие не слышали. — Мыслю так. Небось, ты с Москвы с самой. От Царя едешь. Говоришь, что знающий. Да еще и Корелу знавал. Это дело серьезное. Скажу тебе, как на духу, а ты думай.

Он покосился на моих спутников, чуть отставших, продолжил также тихо.

— Раз. Из Ельца в Воронеж припаса свезли, видимо-невидимо. Почти все, что там было теперь тут. — Он начал разгибать пальцы из кулака. — Два. Воеводы там, уже штуки две сменились, за неполный год. Сидят, усидеть пытается, да не могут. Мрут. Промеж казаков, стрельцов и иных людей ладу нет. Веры нет. Мысли нет. Три. Голытьбы в городе, по типу той, которую ты побил, меня освободил, собралось много. Захребетники у каждого второго живут и бобыли. Это не донские казаки, над ними атаманов нет. Четыре. Кто правит ими? Сам думай. Раз Маришка у города сидит. Думаешь просто так? Нет. Что вздумает, то творит, а воевода что? А ничего. И пять… — Он, наконец, показал мне ладонь открытую, резко в кулак сжал. — Ты сам мне про татар сказал, это не я придумал. Смекаешь?

Я… Смекал.

Ситуация аховая, мне не нравилась совершенно. А он тем временем продолжал.

— У ворот, что на север смотрят, где дорога донская в город упирается, место имеется. Двор кабацкий. Такое всегда людей лихих, типа меня собирает. А еще слобода ямская, там бедность в край людей замучила. Так и думай, добрый человек, что тебе с этим всем делать.

Он пришпорил коня и пошел чуть быстрее вперед. От нас не сильно отдаляясь, но и вроде бы двигаясь отдельно.

Задумался я. На душе как-то нелегко стало. Надежда была, что воевода сидит в Воронеже крепко. Но по словам этого человека, шаткое его положение. Да и что за человек он — неясно.

Выходит, сейчас расклад такой.

Есть люди, по типу Якова, готовые служить Родине, своей земле, и против татар выступить. Это раз.

Второе. Есть воевода, которого скинуть хотят. Те письма, которые я везу, они для этого и есть. Это два. На него опереться не получится, он сам шатко сидит. Но убедить помогать мне — надо. Раз качается он, то сам опору держать будет. Вместе встав, справимся.

Дальше — третье. Фактор важный. Проверить надо его. Если Василий не соврал — в Воронеже снаряжение военное для похода на Азов хранится. Что-то такое я припоминал из истории. Елец и Воронеж должны были стать базами двух Лжедмитриев. Первый хотел на юг идти. Второй, засесть здесь крепко, силы собрать.

Тушинский вор еще жив. Его часть земли Русской Царем считает. В Воронеже его поддерживают. Шуйский тут не в почете, как и люди его. Воевода, точно им ставленый человек. Но, это не так уж важно. Жить захочет, делать будет то, что нужно. Без оглядки на верховную власть. Здесь и сейчас себя спасать.

Сходится все воедино — Жук, Маришка готовят недоброе. Вместе они или нет — выясню. Татары идут, подожгут весь уезд, дальше на север двинут. Противостоять им здесь особо некому.

Значит, мне разгребать все эти дела. Кому еще-то?

Солнце начало катиться за горизонт. Наступал вечер. Я подкрепился еще сухарями, закинул кусок вяленого мяса, запил ключевой водой из бурдюка. Еда походная, насытится ей нельзя, но и с голодухи помереть не даст, пока не кончится. Мне не привыкать, а вот телу молодому лучше бы есть побольше, и тренироваться подольше. Чтобы мышцами обрасти.

Только время где взять?

Мы обошли по дуге заваленную буреломом и заросшую густым подлеском Нагорную дубраву, полную курганов. Стали спускаться к Казарской поляне.

Здесь холмы были пониже, отходили чуть вдаль от реки, открывался луг. На нем виднелись очередные руины, совсем старые. Когда-то давно здесь тоже стояло поселение, но не пережило оно эпоху Ига.

На другой стороне реки как раз открывался вид на заболоченный, поросший лесом район — Колдуновку. Лодок на воде, вблизи не было.

Вдали на юге виднелись, поднимающиеся к небу дымы города. Там, где человек живет — без огня никак. А огонь без дыма не бывает. На воде присутствовали черные точки. Суденышки. Жизнь кипела. Рыбаки, видимо, трудились. Да и какая-то переправа же должна быть. Паром?

На той же стороне, левой, есть слобода Придача, о которой я помнил из своего времени. А еще Масловская слобода. Но вот про нее… Могла она появиться все же позднее. Ближе к эпохе царя Петра Первого.

Солнце совсем уже клонилось к закату. Осталось нам где-то с час светлого времени. Дальше сумерки и ночь. Лошадей погнали быстрее. Надежда успеть дотемна все же появилась.

Прямо на нашем пути, чуть правее, вверх тоже поднималось несколько дымков. Чуть дальше от реки. На одном из холмов. Вокруг города жизни было ощутимо больше, это чувствовалось. Тропы стали более протоптанными. То здесь, то там встречалось присутствие человека. Рубленые пни, вычищенный от хвороста подлесок, распаханные поля.

— Ну что, казак Василий. Ты с нами в Воронеж или? — Я не стал завершать фразу, пусть сам он ее за меня выскажет.

— Я в слободке близкой на постой остановлюсь. Словом добрым расплачусь. — Улыбнулся он.

Повернулся ко всей нашей изрядно утомленной в дороге процессией. Конь его затоптался, зароптал, но казак не обращал на это внимания. Привстал на стременах, прокричал.

— Люди добрые, спасибо вам. — Поклонился, как мог из седла. — Бог даст, свидимся. Боярину должен я, должок верну.

Сказав это, он взял второго, заводного коня, помчался рысью вперед, уходя от реки вправо.

— Ух и странный казачок. — Покачал головой Григорий. — Брат его путный, а этот какой-то шальной.

— Поторопимся. До ночи добраться надо. — Подогнал их я.

— Тут лучше ближе к берегу идти.

Мы спустились и по лугу, по уже достаточно хорошо хоженой тропе погнали лошадей быстрее. Они тоже устали, но дело того стоило. Ехать в темноте совершенно не хотелось. К тому же был шанс, что в город затемно нас не пустят.

Двигались вперед вдоль берега.

Наконец-то, спустя чуть меньше часа пути, впереди все отчетливее виднелась церковь, расположенная у берега реки. Над ней нависали башни Воронежа.

Добрались!

Но удастся ли внутрь попасть или до завтра дожидаться где-то здесь, за стенами?

Глава 13

Впереди перед нами начинался поселок, за которым виднелись какие-то крупные строения, а за ним — церковь. Справа на холме, подсвеченные лучами закатывающегося за них солнца, к небу вздымались массивные деревянные башни и стены города.

Воронеж!

Григорий снял шапку, перекрестился.

— К монастырю подъезжаем. Церковь Успение Пресвятой Богородицы и Приснодевы Марии там, а это земли ее церковные. Не дойдя, направо, через посад к кремлю пойдем.

Действительно, на горе виделся подъем, ведущий к крупной башне с воротами.

Я повторил религиозный жест.

В мое время примерно на месте возвышающегося деревянного храма стоял каменный, недавно прошедший реконструкцию. Где-то вот здесь царь Петр, спустя сто лет от времени, в которое я попал, начнет строить могучий русский флот. Даже будут, по слухам, у государя мысли — перенести столицу сюда из Москвы. Но выберет он все же северные земли и отстроит с нуля Санкт-Петербург, как окно в Европу.

До этого далеко. Впереди еще по-настоящему много тяжелых, кровавых лет.

Воронеж окружали стены. Несколько массивных башен возвышалось на холмах. Обзор с них открывался отличный. В этом месте левобережье — пологая степь с заливными лугами. Врага увидеть издали несложно.

Мы проехали монастырскую слободку.

Люди уже вернулись с вечерней службы, смотрели на нас, крестились. Видеть вооруженных здесь не впервой. Бо́льшая часть взрослого мужского населения города — служилые люди. Но то, что мы шли с большим количеством заводных коней, говорило о нас, как о гонцах издали. А это, зачастую, к беде.

В Смутное время добрых вестей никто не ждал.

Между слободкой и монастырем я увидел комплекс крупных сооружений. Бани. Вот это да, дела. Интересно, монастырь к ним имеет какое-то отношение? Скорее всего, это его имущество и за пользование водными процедурами горожане платят именно в казну храма.

Чудно.

Мы свернули направо, повели коней в гору. Почти сразу пришлось спешиться. Вести животных под уздцы. Мой скакун может, и смог бы меня вытянуть, но он тоже устал. Нужен был отдых и людям, и животным.

До высоких стен в землю, в склон было врыто множество надолбов. Кое-где имелся частокол. Лезть мимо проторенного пути — риск ноги переломать. Подступ к стенам с какими-то стенобитными оружиями, организованно строем, с лестницами выглядел для меня как очень плохой план.

Крепость по меркам того времени, конечно, не идеальная, да и не каменная. Но то, как она стоит, говорило, что с этой стороны, с реки Воронеж взять ее очень и очень непросто. С иной, западной части, должно быть проще. Там нет естественного обрыва.

Мы добрались до обвода стен, двинулись под ними налево.

Наверху засуетились. Колокол не звенел, но к башне, куда мы направлялись, поторопилось несколько человек. Ворота оказались уже заперты, людей окрест, кроме видимых внизу в поселке, нет.

Спускались сумерки. Вот-вот и ночь войдет в свои права.

Мы остановились у въезда. Лошади гарцевали и ржали.

— Вы кто такие? Что за люди? Чьих будете? — С надвратной башни высунулся бородатый мужик, одетый в зеленый, вполне добротного вида кафтан.

Сущий стрелец из фильмов про эпоху Ивана Грозного.

Следом за ним показалось еще две головы в шапках. Хорошо стража работает. Это плюс.

— Подьячий Поместного приказа из Чертовицка с собратьями. — Григорий, выкрикнул, высоко задрав голову. — К воеводе мы! С делом!

Стрелец пристально осмотрел нас. Рядом с ним люди внутри что-то говорили, слов слышно не было.

— Ночь на дворе, так-то. — Выдал стрелец. — Закрыт город.

— Так, мы как раз ночевать! Дело у нас к воеводе!

Он исчез, быстро появился вновь, выдал:

— Ждите!

Лошади продолжали нервничать. Устали, как и мы сами. Хотелось есть.

Пока ждали, решил осмотреться. С холма открывался отличный вид.

В мое время здесь был самый центр города. Воронежский Государственный Университет, чуть выше. Прямо где-то вот здесь, на территории крепости. В округе на спусках — частный сектор, самая старая часть города с интересными постройками. Несколько церквей. А у воды — водохранилища, красивая благоустроенная набережная, место для концертов и прогулок влюбленных парочек.

Сейчас — все выглядело совсем иначе. Дух захватывало от различий.

Вдали за рекой, Левый берег — степь и лесистые участки слева и справа. Уже на нашей стороне, чуть дальше, по течению реки к небу поднимался дым. Там размещалась еще одна слободка. Район Чижовки уже сейчас существовал, жил своей жизнью.

Весь Воронеж начала семнадцатого века умещался на небольшом пятачке. Это в мое время это мегаполис с миллионным населением. А здесь, за стенами и вокруг них, тысяч пять, может, сем где-то живет.

Крепость — центр города имела несколько башен. Я видел две слева, выступающие по естественному изгибу рельефа и одну — двойную справа. На углу, мимо которой мы прошли.

Время шло.

— Чего так долго? — Промедление начинало злить. У нас дело, а здесь какие-то проволочки.

— Ночь скоро. Времена неспокойные.

— Могут не пустить?

— Это вряд ли.

Прошло еще минут пять.

— О, Григорий Неуступыч, ты, что ли? — Из башни высунулся другой стрелец. Постарше и с длинными усищами. — Други. Помню его, подьячий, добрый человек, важный. Из Чертовицкого стана. А кто с тобой?

— Мои люди! Дело у нас к воеводе! Пускайте!

Ворота со скрипом начали открываться.

Вот и славно.

Мы двинулись через башню. Вверху — слева, справа и на потолке видны небольшие отверстия. Бойницы. Если враг пробьет первые ворота, то упрется во вторые. А со всех сторон в него можно будет палить из мушкетов, бить из луков. А может и лить масло или кипяток.

Через ворота, кажущиеся самым простым вариантом штурма, я бы не полез. Проще проломить стену выстрелами орудий. Если, конечно, эти орудия у тебя есть.

Насколько я помнил, пушки того времени были очень, даже нет ОЧЕНЬ! дорогим инструментом войны. Русское царство отличалось качественным подходом к артиллерийскому парку. Бояре его не имели, в отличие от польских магнатов. Зато царь сформировал вначале пушкарскую избу, из которой впоследствии вырос Пушкарский приказ.

Вся сила концентрировалась в одних руках и при необходимости везлась под стены крепости, где творила свою грозную работу. Важной проблемой было еще то, что доставить тяжелые орудия дело не легкое. Тракторов-то, привычных мне, нет. Тягловая сила — кони. Их тоже мало. И дороги, которые у нас на Руси испокон веку были объектом пословиц и поговорок.

Нужно очень много людей, чтобы обслуживать доставку артиллерии к месту назначения. Зато… получается, что если куда войско со всем этим Приказом идет, то и дорогу перед собой делает.

Иначе никак.

Помимо полевой, в крепостях, конечно, стояла своя артиллерия. К ней приписывались служилые люди — пушкари и затинщики.

Тем временем наш отряд попал в самую центральную часть города. Торговая площадь, больше похожая на относительно широкую улицу, уходила прямо, чуть влево от нас. Здесь стояли — стена к стене, домики — лавки. Слева за высокой, такой же, как и крепостная, стеной размещался крупный комплекс зданий. Прямо и чуть правее из-за прижимающихся друг к другу домов виднелось две церковные башни. Если совсем направо, вдоль стены располагались жилые дома.

Улочки, кроме торговой, узкие. В моем понимании по ним могла проехать одна легковая машина, для местных телега, в одну сторону. И то, не везде и с трудом. Строения стояли тесно. Стена к стене. Людей почти нет. Несколько удивленных, одетых в кафтаны и вооруженных мужиков уставились на нас, но почти сразу интерес потеряли. Раз проехали в город, значит, так надо.

Земля под ногами изрыта, грязи прилично. Пешком идти — сапоги из этого месива тащить. В нос сразу пахнуло навозом и дымом. Но, если задуматься, не так уж и сильно, как я ожидал. Люди, живущие плотно друг с другом, умели соблюдать чистоту и порядок в той мере, в которой считали должным.

Григорий направил коня налево, вдоль стены к очередным воротам. На этот раз в окруженный комплекс зданий.

Здесь уже не было башни. Проезд был просто проделан в стене. Прикрыт двустворчатыми, тяжелыми воротами.

— Мы к воеводе!

Здесь нас никто повторно о делах не спрашивал. Пустили, но так, чтобы можно было только одному пешему пройти, проведя за собой коня.

Наконец-то двор воеводы.

Четырехугольное пространство в форме трапеции. Достаточно свободное в отличие от плотной застройки самого города. Въезд через основание. Налево вдоль внутренней стены — крупное здание, с маленькими окошками наверху. Труб на крыше нет, дым не идет. Явно склад, возможно, арсенал. Справа от нас — два более длинных, стоящих одно за другим, высоких, одноэтажных. С широкими заездами. Что бы это могло быть? Одно из самых ценных на случай осады — запасы провианта? Житницы. По центру церковь. Деревянная. Самое крупное здание в комплексе. Прямо за ним, ближе к внешней стене — терем. Точно канцелярия воеводы и его жилой дом. Там нас поджидало несколько человек. Слева от него — прикопанный погреб. Не иначе как пороховой склад. Справа — сновал и конюшня.

Мы двинулись в объезд храма.

Навстречу от терема вышло встречать наш отряд двое одетых в хорошие кафтаны и вооруженные саблями. Еще двое стояли у входа.

— С каким делом? Кто такие? — Один замер, бросил на нас пренебрежительный взгляд. Лицо напряженное, если не сказать злое.

Что-то они здесь такие угрюмые все, недоверчивые, вопросов много задают. Положено так или ждут чего-то нехорошего? Маришкины люди уже и здесь чего сотворить успели? Может это и хорошо, убедить сотрудничать в общих целях будет проще.

— К воеводе мы. С делом. — Я выступил вперед.

Григорий помог в город пройти, спасибо ему, теперь мой черед разговаривать.

— Кто таков будешь?

— Игорь Васильевич Данилов с письмом важным и вестями.

Две пары глаз буравили меня. Руки людей легли на сабли, сдавили рукояти. Вот-вот в драку кинуться. Чего вы все такие нервные то?

— Не знаю такого. Не ждет вас воевода.

— Письмо у меня, Царем Дмитрием писанное.

Они переглянулись. Лица слегка смягчились.

— С воеводой говорить буду. Ему передать велено.

— Отдавай и поезжай.

— Ты воевода воронежский? Что-то непохож. — Я злобно усмехнулся.

Нечего какой-то распоясавшейся охране вручать важные бумаги, еще чего! Самим Царем писанные, хоть и ложным. Это я знаю, что они не от него. И Григорий знает. Но вы то, чего удумали?

— Чего? — Моя фраза встречающих не порадовала. Один из них опять схватился за саблю. Вот-вот в драку кинется.

— Ты погоди, погоди, мил человек. — Вперед выступил Григорий. — Подьячий я из Чертовцкого. Дело у нас, важное. С воеводой говорить надо.

— Тебя помню, поэтому еще не вяжем вас. А так гостям мы не рады. У нас тут своих бед хватает.

Говоривший сплюнул под ноги.

— Не рады, уеду. Только с воеводой поговорю и письма передам. — Я смотрел на него спокойно, говорил четко. — Дело важное.

— Кто там пожаловал?

На крыльце высокого терема появился пожилой мужчина в дорогом кафтане. До моего, что в сумках лежал он не дотягивал, но контрастно выделялся на фоне всех видимых мной ранее людей. За ярким, парчовым кушаком торчал красивый пернач. Шапка с пером набок сдвинута.

— Фрол Семенович, гости нежданные.

— Откуда?

Не ожидая, пока эти двое что-то скажут, я выступил вперед.

— С письмом. И с вестями важными. В бумагах все указано.

Воевода уставился на меня. Лица видна не было, расстояние большое, да и темно уже. Но чувствовалось, думает.

— Дело у нас, воевода. — Поддержал меня Григорий. — Из Чертовицкого мы.

— Пустить в терем. Поговорим.

Он развернулся, вошел сам.

Двое преграждавших нам путь дворян переглянулись, но перечить не стали. Расступились.

Я извлек из седельной сумки письмо.

— Ванька. Конюшня, сеновал справа. — Махнул ему рукой, показывая направление. — Жди здесь. Коней пока в порядок приведи, вычеши. Не рады нам здесь, так, может, случиться, что ночевать будем за стенами.

С этими словами я посмотрел на двоих служилых людей, стоящих подле нас. Продолжил раздавать указания.

— Пантелей, останься с ним. — Я подошел, хлопнул его по плечу, проговорил шепотом. — Если что, хватай пистоль, пали, поднимай тревогу.

Он кивнул, напрягся и стал озираться по сторонам.

— Виду только не подавай. Но если что, сразу действуй.

— Будет сделано, боярин. — Громко ответил он.

— Григорий, со мной.

Мы двинулись к терему вдвоем.

Внезапно я понял, что откуда-то из подвала терема раздаются звуки тихой, протяжной песни. На французском!

"Le bon vin nous a rendu gais, chantons

oublions nos peines, chantons!

En mangeant d’un gras jambon à ce flacon faisons la guerre!"

Это еще что? Но спрашивать пока, не тот случай, потом у людей узнаю. А пока запомню это чудо.

Поднялись по ступеням. Еще двое местных дворян кинуло на нас неприятные взгляды. У двери нас встретила девушка. Красивая, усталая только. Глаза крупные, голубые, грустные, губы яркие. Однотонное платье, поверх которого был надет расшитый сарафан. Преобладали белый, черный и красные цвета.

Не говоря ничего, повела через коридор к двери напротив.

Было темно.

Убранство выглядело простым. Терялось во мраке. Деревянные стены, лестница наверх и вниз, двери прямо и налево. У стен — пара сундуков и пара лавок. Кадушка большая за ступенями.

Угол между дверьми был каменным, белым, и от него шло тепло. Стена печки. В этом здании по черному не топили. Присутствовала русская, слегка видоизмененная и увеличенная печь, обогревающая сразу несколько помещений.

Мы прошли дальше. Оказались в достаточно крупной комнате с тремя окнами, прикрытыми сейчас ставнями. Часть ее занимала печь, та самая, похожая на русскую часть — стол и лавки вокруг. У стен полки, на них много бумаг и рядом небольшая, совсем узкая дверь.

Во главе восседал тот самый пожилой мужчина — воевода.

По правую руку сидел хорошо одетый, высокий парень. Слева за кафедрой, вооружившись пером, замер сухонький мужчина в простеньких, серых, неприметных одеждах.

Все трое смотрели на нас. Писарь как-то неуверенно, со страхом, опаской, непониманием. Молодой с интересом. А воевода… Он всем своим видом показывал, что устал нести это тяжелое бремя управления людьми.

Разобрать эмоции присутствующих было тяжело. Свет давало всего несколько лучин на столе и еще несколько на кафедре. Комната погрязла в сумерках. Длинные тени подергивались, танцевали, клубились в углах.

— Что за дело у вас ко мне?

— Я Игорь Васильевич Данилов, воевода. — Вновь пришлось представляться. — Выслушай от начала и до конца. Письмо у меня к тебе. Писаное, якобы, Царем Дмитрием. Но, подметное. — Проговорил я, улыбнулся добродушно и простецки.

Писарь икнул, глаза вылупил. Даже в полумраке это было видно.

— Чего? — Это уже был сам глава города.

Таких слов он явно не ожидал услышать. Я тем временем показал запечатанный сургучом массивный пакет.

— Вот письмо, Фрол Семенович. Тот, кто писал его, подставить хотел тебя. Меня в Чертовицком казаки убить должны были. Бумагу забрать и здесь, в Воронеже, людям всем предъявить.

Пожилой мужчина буравил меня взглядом. Молчал. Уже хорошо, что не перебивает. Я, посматривая на них всех троих, продолжил.

— В письме этом, думаю, требование, татар в город пустить. Понимаешь, воевода, чтобы люди за такое сделать могли?

— Откуда знаешь. — Он проговорил сипло, страх ощущался в голове. Нарастающая паника, бессилие.

— Григорию Неуступычу, подьячему Поместного приказа, я такое же передал.

При этих словах мой спутник кивнул, в знак согласия.

— Так. — Зло, надрывно проговорил пожилой мужчина.

— Казачки, что убить меня хотели, на Маришку работали. Местную ведьму. Допросили мы их.

Кулак Фрола Семеновича грохнул по столу. Одна лучина погасла. Тени дернулись, заплясали.

Глава Воронежа несколько истерично, надрывно выдал следующую фразу:

— Опять эта ведьма! Сколько еще я ее имя слышать буду!

А чего ты на меня-то кричишь, дурья башка? У тебя эта тварь появилась, ты ее терпишь. Не делаешь ничего, сидишь здесь. Это у тебя спросить, старого хмыря, надо. По какому такому праву бандиты расхаживают как у себя дома.

Злость стала накатывать на меня, но пока надо было держаться.

Пауза затянулась. Я ответил, смотря воеводе в глаза:

— Пока не выжжем ее с земли твоей, воевода.

— Письмо передай, почитаем.

Он кивнул парню, тот поднялся, двинулся к нам. Смотрел пристально, оценивал. Не Жук ли это? Тоже молодой. Вдруг он? но Григорий стоит спокойно, он бы предупредил. И… почему, черт возьми, мы представились, а они нет?

Я вручил парню письмо. Когда он был близко, присмотрелся получше. Запомнил лицо и походку.

Вместе с Григорием, пока помощник воеводы, или кто это был, нес ему конверт, мы подошли к столу. Сели слева и справа. Мой товарищ был напряжен. Ситуация ему не нравилась, то как нас тут встретили, говорило о страхе, поселившемся в душах людей. Если даже главный человек в городе, так напуган, что тогда говорить о других?

В глазах главы города я увидел неодобрение.

Плевать.

Если этот человек сейчас не послушает меня, ему конец. Силы, что собираются против него вокруг — Маришка, Жук, татары, свалят его и не пожалеют. Убьют всех. Он должен это понять и действовать так нужно мне.

Работать вместе, для него — жизнь. Не работать — смерть или, в лучшем случае, бегство из города. Раз его подставить хотели, то переметнуться на сторону разбойничьей партии вряд ли удастся.

Фрол Семенович посмотрел на печать, покачал головой, сломал воск.

— Подойди, Савелий.

Читать сам не умеет? Или зрение? В темноте не видит.

Писарь подчинился, семенящей походкой преодолел разделяющие полтора метра. Принял послание в руки. На нас старался не смотреть. Что-то здесь дело нечистое. Все они какие-то испуганные, забитые, загнанные. Сдались, что ли, уже?

Савелий вернулся с бумагой за кафедру, пробежал глазами, икнул. Лицо его изменилось, стало напряженным, испуганным.

— Царь Дмитрий требуют татар в город пустить, Фрол Семенович. Снабдить, кормить, челом им бить.

Глава города изменился в лице. Уставился на меня.

— Ты откуда это привез?

— Фрол Семенович, говорю же, письмо подметное. Я из Москвы сам. Письмо мне дали в посольском приказе. Не одно, а три. Тебе, атаману на Дон и подьячему Разрядного приказа в Чертовицкое, Якову. Там на меня казаки напали. Отбился. Письмо вскрыли с товарищами. — Я перевел взгляд на Григория. — Подумали, порешали. Думаю так. Землю воронежскую кто-то в столице хочет под татарскую саблю кинуть. Крымчаков обманом в город пустить. Л… — Чуть не сорвалось у меня, вовремя сдержался. — Царя Дмитрия опорочить такими приказами желают. Понимаешь, воевода?

— Так. — Он провел рукой по лицу, погладил бороду. — Так.

— Еще раз повторяю, Фрол Семенович. — Я криво улыбнулся. — Войска татарские скоро туту будут.

— Что ты такое говоришь. Татары. Откуда? Они здесь через Поле не ходят.

Голос его был трясущимся. Человеку было невероятно страшно. Что за правитель такой? Кто тебя сюда посадил-то?

— Тот, кто за Маришкой стоит, хочет вас всех огню и мечу татарскому предать. Мы пленных допросили. Тебя, воевода, подставить хотели и из города гнать. А потом город крымчакам сдать.

— Да кто ты такой, что ты такое говоришь. — Голос его сбился, рука вновь шарахнула об стол.

— Я, тот, кого, как и тебя, эти люди убить хотели. У нас с тобой, Фрол Семенович, одна цель. Либо ты мне помогаешь решить эту беду. Либо татары никого не пощадят. А может, еще раньше их, разбойники бунт поднимут. Крымчаков ждать не будут.

Голос мой был полон решительности, я буравил воеводу взглядом. Помолчал, смотря, как воеводу трясет, добавил резко, зло.

— Ну!

Глава 14

Воевода, на которого я смотрел, сморщился. Казалось, он пытается скрыться в тенях, спрятаться, исчезнуть. Постарел разом где-то лет на пять, ссутулился.

Из уст его раздался тяжелый вздох, больше напоминающий стон.

Он повернулся к сухонькому писарю, упершемуся в кафедру, проговорил дрожащим голосом.

— Что скажешь, Савелий. Что делать?

— А что, ваша милость. Если подумать. Московит толково все говорит. Раз он из Москвы, а письмо писано Димитрием царем, не сходится же оно одно с другим. — Голос его мне не нравился, дребезжал. Человек тоже боялся, волновался, но говорил вроде бы дельные вещи. — Мыслю я. Если письмо такое людям, которые против тебя, ваша милость, сговариваются, попало бы… Беда. Они бы его на свет вынесли. И, нелегко бы было. Ох, нелегко.

— Савелий. А что делать то, Савелий.

Я что-то не понял, воевода, а кто тут у вас главный то? Ты, человек служилый, саблей опоясанный или вот он, слуга его и писарь? Как так вышло, что такого нерешительного человека наверх вынесло?

Руки мои сжались в кулаки. Что тут творится то?

— Мыслю я, ваша милость, выслушать этих людей надо. До конца. Что предлагают, что хотят, что думают. А утром, решить. Утро, оно, вечера мудренее.

Я приметил, что молодой парень смотрит на меня с интересом. Кто он? Родич какой-то воеводы? Или может подьячий?

— Говорите. — Проговорил Фрол Семенович.

— Значит дело было так.

Следующие минут пятнадцать я, с помощью Григория, описал все то, что произошло с нами в Чертовицком. Про казаков, про татар, про то, что решили с Яковом людей собирать. Историю с разбойниками, Жуком и братом атамана Чершеньского умолчал. Этого воеводе знать не надо. Это наш козырь.

— Татары. — Воевода упер голову в руки, смотрел в стол. Его трясло. — Татары. Как же мы устоим то? А? Войска из Москвы придут? А? Или из Рязани? Мы-то тут как? Царь Дмитрий знать должен.

Он поднял глаза, пустые, стеклянные. Уставился на меня.

— Воевода. Письма писать надо соседям. Гонцов слать, людей собирать. Мало нас, татар много. А пока все это дело не быстрое завертится, порядок навести. Выжечь Маришку и ее банду с лица земли. Тут в городе всех ее людей поймать, допросить и повесить.

— Эко ты быстрый, московит. Письма писать, ведьму убить. Ты знаешь, что у нас тут, как у нас все?

— И как?

Этот нерешительный, испуганный человек начинал меня злить. Из-за таких вот людей на местах и в наше время и здесь не делается ничего. Разбой множится, бесчинства творятся. Попустительство сплошное. Сидит, дрожит, хотя должен закон здесь олицетворять.

— У нас тут ситуация. Московит. — Продолжал воевода. — У нас здесь все не так, как у вас там. Люди не поддержат. Петуха красного пустят нам. Нельзя так, с бухты барахты. Не получится, не осилим.

— Ты Фрол Семенович, головой своей подумай. — Я буравил его злым взглядом. — Мы если не решим тут все. Тебя же первого на воротах повесят. Эти. Кого ты тут каленым железом выжечь не хочешь.

— Тихо! — Голос его осип, сорвался. — Тихо я сказал.

Я скрипнул зубами. Как же можно то сквозь пальцы в такой ситуации смотреть. Трусливая ты рожа. Даже угроза жизни тебя раскачаться не заставляет. С ума ты что ли сошел, или как?

— Дядь Фрол Семенович. Дело он говорит. — Вмешался в разговор молодой парень.

О, хоть у кого-то тут кишка не тонка.

Однако я заметил, что при словах этих писарь дернулся. Тени качнулись.

— Молчи, молчи. Ты не знаешь ничего. — Воевода вскочил, затряс кулаком. — Вы, что удумали. На меня тут людей навести, оговорить.

— Да ты что, воевода! — Я тоже поднялся. — Ты пойми. Если не сделать ничего, тебя же они и порешат первым. И так, запустил здесь все. Развалил. Сам сидишь, боишься всего и вся. Каждого чиха боишься.

Он пал на свое место, уставился на меня.

— А как не боятся, московит? Третий я за год воевода. Двух со свету сгноили. У стрельцов разброд полный. Казаки, так вообще, сами атамана своего выбрали, сами сговорились, службу положенную не несут. Своими только, самыми близкими мне людьми обхожусь. — Он тяжело задышал, скривился, как будто пробила его какая-то колика. продолжил надрывно. — Запасы зерна сторожим и клети. Как не боятся мне? Коли народ весь против меня поднимется, что делать то?

— А чего ему подняться то. Если ты дело делать будешь? А?

— Так за это и поднимется. Одного схватим, десять поднимется. Одиннадцатый нож в спину воткнет. Ворота выбьют и все, конец нам всем.

Мда, ситуация тут конечно.

— Фрол Семенович, если ничего не сделать. То, что ты говоришь, случится тогда, когда татары под стены подойдут. Убьют вас всех. Бездействием своим, дней десять выиграешь, может двадцать, а потом, что? Все, смерть!

Этот пожилой человек смотрел на меня глазами, совершенно лишенными мыслей. Мои слова шли мимо его ушей. Действовать он не хотел и не мог. Страх лишил его решительности. Придется брать ответственность в свои руки. Собирать людей в обход. Опереться на других людей. Кто-то же здесь руководит городом, контролирует ситуацию. Стрельцы в башнях сидят, сторожат. Значит — город еще не потерян, не сдался, не развалилось здесь какое-то управление. Сам говорит, у казаков атаман есть, у стрельцов, сотник. Вот с ними и надо говорить.

— Устал я, Савелий. — Голос воеводы был тихим, плачущим. — Почевать пойду. Настеньку ко мне пришли, скажи, чтобы вина теплого несла.

Не смотря на нас, он поднялся. Вышел из-за стола. Как будто и не было в этой комнате никого более его и Савелия, побрел к двери. Писарь последовал за господином, тихо семеня.

Пройдя несколько шагов, воевода скривился, взялся за живот.

— Болен я. — Пустыми глазами уставился на нас. — Болен.

С этими словами он прошел мимо, положил руки на печку, вздохнул. Тяжело, надрывно. Лет в десять казалась разница между человеком, встретившим нас на ступенях терема и этим, уходящим спать. Осунулось лицо, сгорбилась спина. Все, что было в нем мужественного, исчезло. Растворилось в миг.

Мы с Григорием недоуменно переглянулись. Нам-то делать что. Утром то понятно, людей собирать. А сейчас, ночью? Если главный уходит, то кто с нами говорить будет, куда нам на постой становиться. Я повернулся к старику, поднялся.

— Пусть идет, московит. — Проговорил тихо его оставшийся в комнате родственник. — Поговорим.

Воевода вышел, писарь за ним по пятам.

— Дядька мой совсем плох. — Парень вздохнул, провел рукой по шевелюре. — Я Ефим, сын брата воеводы. Тоже Войский. Отец пол года как пал, вот я и под руку к Фролу Семеновичу перешел. Он за это время сдал сильно.

Я смотрел на юного служилого человека, изучал. Вроде толковый, но власть в его руках какая? Да никакая. Кто он для местных людей? Просто какой-то родич воеводы. Человек без чина и звания. Но, каждый толковый боец на счету. На вес золота сейчас.

Этот сгодится.

— Мы здесь на ночь останемся. — Я констатировал факт. — Утром тогда решать будем, что да как.

— И то верно, утро вечера мудренее. — Он невесело улыбнулся. — Ситуация у нас тут, плохая…

Следующие минут пятнадцать-двадцать Ефим посвящал нас в особенности местной воронежской политики. Выходило все действительно плохо. Как и говорил воевода, у стрельцов он особым почетом не пользовался. Сотники стрелецкий и затинный дело свое военное знали, но с воеводой советоваться и тем более слушать его перестали. Атаманы казацких сотен тоже дела свои делали, не считаясь с другими. Люди были недовольны властью, а она в лице Фрола Семеновича боялось сделать какие-то конкретные шаги. Затворился воевода в тереме, и ограничивался охраной складских построек.

В них хранился хлеб, военный инвентарь, пороховой припас, свинец. А еще кони были, хоть и не много. Ключи от всех построек были у воеводы. Что там под замком, парень не знал. Было ли что-то или уже растащить все успели — неясно.

Помимо полного разброда сотников в городе зрело недовольство иного рода.

Люди иногда пропадали. Приходили вести о разбойниках. Недели две как стали уже открыто говорить о то, что ведьма Маришка отряды собирает и на дорогах ее власти больше, чем у людей служилых. Те, кто приходил к воеводе с требованием конкретных, суровых мер, гибли. Исчезали. Недавно в канаве у трактира местного, что у северных ворот, для пришлых больше служащего нашли атамана беломестных казаков, упившегося вусмерть. А мужик толковый был. Еще трех стрельцов за последние десять дней, самых деятельных убили тати. В черте города еще кто-то пропал.

Творилось недоброе.

— Ясно. — Подытожил я рассказ парня и добавил. — Скажи мне, Ефим, а кто у вас на дворе песни на иноземном поет?

— А, так это лях. Один. У нас же, как было. Указ пришел от Царя Дмитрия еще прошлому воеводе. В конце зимы. Что всех ляхов хватать и в поруб сажать. А имущество в Калугу слать. Ну и схватили. Этого и еще трех.

— Так он не лях же?

— Да кто их немцев разберет. — Проворчал парень. — Сажали то не мы. До нас еще. Тот что поет, говорят, пьяный был, на ногах еле стоял. И даже в таком состоянии побил двух стрельцов, что по его душу пришли. На силу впятером его скрутили. Привели и кинули.

— Ты говорил еще трое ляхов, они где?

— Один, купчишка какой-то, помер. Месяца два как… — Мда, нравы у вас тут, в тюрьме люди богу душу отдают. — Еще двоих выкупили. А за этого выкуп никто давать не хочет. Да и не поймем мы кому писать то. В Калугу писали, оттуда ответа нет. Не нужен он никому, так мыслю. Он на своем немецком, несет что-то. Русского почти не знает. Писарю нашему в лицо плюнул. Освободить требовал. Говорил, что не лях. Ну, вот и сидит. Его вешать хотели, но воевода прошлый помер. Дядька мой встал и как-то так вышло, что…

Парень пожал плечами.

— Понятно.

Ситуация выглядела странной. Надо бы с этим человечком поговорить. Наемник какой-то, может, полезным оказаться. Могли на Русь опытные люди приходить в составе иностранных наемных рот. Толковые люди всегда нужны. Чего он просто так сидит, хлеб есть?

Но это уже утром.

— Вы располагайтесь, сам провожу.

— Нам бы еще двоих разместить. На улице они дожидаются.

— Это можно, это сейчас.

Мы втроем двинулись к выходу из комнаты. Скрипнула дверь, вошла все та же молчаливая девушка. Смотрит в пол, говорит тихо:

— Фрол Семенович господина просил у нас разместить. Я место приготовила. У нас же пара комнат свободные стоят. Как раз на такой случай, для гостей высоких. Прибрала, постелила.

Она поклонилась.

Не нравилось мне это. Одного меня положить здесь хотят. Их троих где-то там, отдельно. Да и девка эта вошла как-то быстро. Уверен, стояла у двери и слушала наш разговор. Лицо простое-простое, улыбка глупая. Но за таким часто может хитрость крыться.

Ухо востро держать надо. Но, испытать надо.

— Хорошо, красавица. — Я добродушно улыбнулся. — Сейчас людей своих размещу и вернусь. Покажешь где мне ночь коротать.

— Да, ваша милость, ждать буду.

Она опять поклонилась.

Мы двинулись через коридор, вышли во двор. Пантелей и Ванька сидели слева у сеновала, клевали носами. Лошади были пристроены, накормлены, напоены. Уже отдыхали. В конюшнях места было много.

Нам не стали чинить каких-то особых препятствий. Охрана двора смирилась с тем, что раз воевода к себе пригласил, значит, люди мы здесь желанные.

Во дворе помимо нас у ворот стоял один охранник. Еще двое разместились у терема. Оттуда открывался хороший осмотр. Было видно почти все, кроме житниц. Еще стены. Сколько то людей там. И в башнях еще. Внешний обвод точно охранялся. Но кем? Верными воеводе людьми или городскими стрельцами? Вопрос открытый и неясный.

Я осмотрел двор еще раз. Глянул на стены. Больше никого видно не было. Ночь на дворе, все, кто не на посту — отдыхают, спят.

— На сеновале тут размещайтесь. Тепло уже, не задубеете. — Выдал Ефим.

Распрощался с нами и ушел в терем.

— Ну что, все ли хорошо? — Сказал я довольно громко.

— Да, Хозяин. Даже поесть дали. Каши, хоть и пустой, но лучше чем ничего. — Устало и заспано улыбнулся Иван.

Пантелей только кивнул.

— Дело не чистое, товарищи. — Проговорил я тихо, заводя их всех на сеновал. — Мне в тереме комнату дали. Чувствую, специально делят нас.

— Мыслишь, крамола какая?

— Да, думаю, ночью по наши души придет кто-то. Сторожите неприметно.

Ванька при этих словах изменился в лице.

— Сделаем. — Проговорил Григорий.

— Хорошо сработаем если, то есть шанс накрыть основных заговорщиков. Перехитрить. И тут же ночью всех пленить.

Служилые люди закивали. Понимали, что опасно, но принимали риск

— Григорий, пистолет же один у тебя?

— Да.

— Вы тут с ним по очереди. Чуть, что, стреляйте, чтобы шум был. И из моих рейтпестолей, и карабина. Пуль не жалейте.

— Угу.

— Ванька, мне свой пистольет дай.

— Да хозяин.

Парня немного трясло, но он быстро нашел и проятнул мне оружие. Я разместил за пазухой, подмышкой. Чуть ослабил ремень и кушак, чтобы одежда выглядела более мешковато. Да, такую бандуру может быть заметно, но темно. Пойду чуть горбясь. Хитрость должна удастся.

— Удачи.

Мы распрощались, и я вернулся в терем.

Служанка встретила, поклонилась молча, повела меня наверх, по лестнице. Я пропускал ее все время вперед, улыбался, старался делать все, чтобы она не смогла осмотреть меня пристально.

Пока поднимался, покачивался на ступенях, давил сильнее, слушал считал. Третья скрипела еле-еле. Давить надо прямо весом большим. Седьмая просто при наступании издавала звук. Хорошо. Это хорошо!

Поднялись.

Здесь было несколько дверей. Жилые комнаты располагались так, чтобы от печи, что на первом этаже в них зимой шло тепло. Служанка, а кто это еще мог быть, я пока не очень понимал ее статуса, приоткрыла дверь, указала рукой. Опять поклонилась, пропуская.

В комнатке горела лучина. Света было мало, но мне он был особо не нужен. Раздется и спать лечь. Сундук для вещей, лавка к нему приставленная, а поверх какой-то топчан. Окошко совсем маленькое. На самом верху, под крышей.

— Ваша милость чего-то желает?

— Нет, до утра. Сплю я как убитый. — Улыбнулся ей. — Будите громче.

Быстро зашел, дверь прикрыл.

Засова нет никакого. Ясно, понятно. Заходи, кто хочешь, режь гостя дорогого, коли. Ночка будет не простой.

Загремел портупеей для вида, стащил сапоги, шлепнул ими. Посопел, покряхтел, улегся. Прислушался.

Через несколько минут услышал, как девушка от двери отходит. Вот тварь, слушала. Да она тут за всеми все слышит. За всеми наблюдает. Следит. Глаза и уши, которые есть у стен. Хотя… А может быть все не так просто?

Что она сделать моет? Девка.

Думай Игорь. Думай.

Кто у нас есть? Кто здесь дела делать может темные, прямо в тереме? И что вокруг имеется, откуда враг может подоспеть, явится.

Номер раз. Девка — глаза и уши. Но, может ли она на улицу ходить, как связь будет держать с внешим миром? Через прислугу другую, дворовую. А есть ли она? может все эта Настька и делает? И готовит и стирает. Отчего нет? Может такое быть. Какие мотивы? Подкупили, личная ненависть, запугали. Почему тогда служить продолжает? А кто ее, красивую такую — спрашивать будет? Время такое, шансов не служить нет. Если ты мужик — можешь еще в казаки податься, при должном везении выйдет. А женщина? Сиди терпи.

М…

Схема рабочая — затаившая злобу женщина сливает информацию и подставляет господина. И господина до него. Воевод несколько уже померло. Вряд ли своей смертью.

Кто еще?

Писарь. Выглядит обычным мужиком. Слишком каким-то обычным, тихим, мелким. Если подумать, воевода вроде как читать сам не умеет или со зрением беда. Вся переписка, выходит, через этого Савелия идет. А значит — он и глаза и уши и мозг у него есть. И вязи по городу, в отличии от девчонки будут. Шансов на это в разы больше. Ввиду того, какой Фрол Семенович человек, этот писарь может вертеть им, как хочет. Да и прошлыми тоже, почему нет. Интересно А он с теперешним воеводой на место сел или же до него тут был? От этого много зависит. Кто за сохранность имущества отвечает? Проводилась ли инвентаризация? Как давно? Вопросов много. Но видно то, что человек этот тут знает ощутимо больше, чем сам глава города.

Цель? Деньги. Он же, судя по всему, никто. Даже не дворянин. Насколько я понял из общения. Служит тут просто. А вокруг такие дела делаются. Вот и решил воевод со свету свести, в момент перехода власти с разбойничками все поделить. Или чуть раньше куда-то удрать. Если за него люди купленные стоят, может, думает, что не убьют они его.

Так же его могли запугать, вполне могли.

Кто еще? Молодой?

А что он? Вроде дельный парень, но… может показушное это все. Специально разыграл заинтересованность? Да нет. Я его слушал, видел. Поймал бы на неточностях.

Или угроза не в них, а снаружи. Помимо этих трех в тереме и во дворе еще люди есть. Точно есть священник. Церковь же стоит. Охрана. Воевода говорит, люди они верные. Но это только его слова. Еще прислуга. Жены, дети всех этих охранников. Ночь же была, когда пришли, не видели никого, считай.

Мало, очень мало информации.

Ладно, жду. Чутье подсказывает, что по нашу душу придет кто-то.

Я привалился спиной к стене, сделал вид что сплю. Даже посапывал и похрапывал изредка. Ждал, отдыхал. Выучка такая, что умел я спать в пол уха.

Сабля под рукой, кинжал на поясе, а в руке пистолет. Взвести и выстрелить — мгновенье.

Шаги не заставили себя долго ждать. Девушка, точно она. Я напрягся, готовый ко всему но…

Она остановилась у двери. Тихо села. Я слышал ее дыхание. Что происходит? Сторожит? Меня? Кстати, а где комната воеводы? Он наверх уходил, ее же звал.

Дальше время тянулось медленно, невероятно долго. Перевалило за полночь. На улице было тихо. Каких-то звуков кроме посапывания сидевшей за моей дверью девки я не слышал. Внутрь она не лезла, себя раскрывать я тоже не намеревался.

И вот, дождался.

Наконец-то на лестнице раздался скрип. Громкий — седьмая ступенька. А потом сразу еще один. Кто-то тяжелый. Вдвоем идут.

Глава 15

Тихо поднялся. Саблей в таком пространстве работать неудобно. Замаха мало, если только колоть. Но, в темноте подпускать к себе врага, тоже плохой план. Что здесь, что в коридоре тьма кромешная. Работать придется на инстинктах, по звукам.

— Не пущу! — за дверью раздался женский крик.

Тенькнула арбалетная тетива. Удар, характерный при попадании в тело, не в дерево. Послышался стон.

Пинком открыл дверь. Она распахнулась, частично перекрывая подъем. Если еще полетят стрелы, хоть какая-то защита.

Их не последовало.

Секундная ушла на то, чтобы понять, что творится.

Девушка справа. Ее силуэт более или менее виден из-за преобладающего белого цвета в одежде. Замерла, вжалась в дверь, торцевую в коридоре. Метра два от меня, даже меньше. Дыхание тяжелое. Ей больно. Стон сорвался с губ.

Звон. Нож выпал.

Поняла, что я действую, закричала паническим голосом.

— Помоги! — Обмана не слышалось. Истерику подделать достаточно сложно.

Слева за створкой лестница. Там двое, это понятно по звукам. Один пыхтит как паровоз, громко, надрывисто — скорее массивный, крепкий, опасный. Второй напуган, дыхание сбито.

Еще?

Тишина. Внизу может кто-то быть. Их неслышно. Но могут прятаться, выжидать.

— Как… — Тихо сквозь зубы, зло. Знакомый голос. Писарь!

Собака!

Стоящие на ступеньках явно не ожидали увидеть здесь меня. Шаг в коридор. Два еле заметных силуэта. Поменьше впереди — тот самый Савелий. За его спиной — тот крупный. Скрип натягиваемой тетивы, пыхтение.

Тень дернулась.

Писарь рванулся вперед. Глупо. Я вжался в стену, толкнув дверь. Пропускал его мимо. Удар тесака, зажатого в руках, неуклюж. Целил туда, где меня уже нет.

Этого живьем брать надо.

Ударил по ногам. Почти сразу саданул куда-то сверху, рукоятью сабли по заваливающемуся на пол человеку. Попал. Вроде спина или шея.

Раздался хрип, звук вылетающего из легких воздуха.

Противник пал.

Я добавил ему с ноги. Наступил, вминая в пол. Шагнул к лестнице.

Там все еще слышалось пыхтение. Щелчок. Тетива встала на взвод. Быстрее! Два шага. Молниеносный укол куда-то вниз с лестницы, в клубящуюся темноту, что там сопела. Глубокий выпад, сильный. Действовал еще и ногами и корпусом. Попал. Клинок ощутил сопротивление. Этого щадить не нужно. Писаря достаточно.

Резкий подшаг. клинок продолжал входить в плоть.

Хрип усилился.

Еще движение вперед. Уже по ступеням, прижимаясь к стене. Отвратный запах немытого тела, чеснока, крови и конского навоза ударил в ноздри. Рука провернула саблю, тело начало оседать. Арбалет выпал из рук и громко стукнул на ступени. Следом послышался звук осевшего тела.

Резанул еще раз, еще уколол. Добил наверняка. Замер.

Прислушался.

Никого. Их было двое? Зато за спиной возня и звук босых ног, шлепающих по дереву.

— Что там? — Глухой голос воеводы из-за двери.

Трусливая ты скотина. Тебя девка защищать пришла, а ты…

Я быстро спустился. Держал перед собой саблю. Если кто кинется из темноты, вмиг рубану или заколю. Нужно проверить и знать точно — двое ли их или есть еще кто-то.

Тишина. Никто не пришел сюда. Никаких движений, звуков внутри терема.

Интересно, где спит Ефим. Наверху было еще несколько дверей, может, там. Тогда его и пушкой не разбудишь. Что за беспечность. Или есть еще один вход. Другая часть здания.

— Ваша милость. — Раздался тихий, полный боли голос девушки. — Ваша милость. Я…

— Что там, Настенька? Что случилось?

Я поднялся на второй этаж мимо валяющегося массивного тела. Склонился над писарем. Стащил с него кушак, завернул руки за спину, связал. Не очень хорошо, но в темноте уж как есть. Похлопал по бокам, залез в сапоги. Ничего. У него с собой был только один тесак. Не военный это был человек.

На опытного убийцу непохож.

Дверь наконец-то открылась.

— Что здесь?

— Убить тебя хотели, воевода. — Сказал я, распрямляясь. — Свет нужен. Настасья ранена.

— Что? — В голосе воеводы раздавались нотки животного страха. — Ты откуда?

Я стал понимать. Молодец Настенка. Воевода меня сюда не приглашал. Она все организовала сама. Была уверена, что нападут ночью, сама пришла сторожить. И мне место выделила рядом. Видимо, заступиться было больше некому. Некому довериться.

Чего только не сказала мне? Могла ли доверять? Нет, конечно. Может, решила, что я сам Фрола Семеновича ночью резать решу. Ну и встала у дверей и от меня защищать, и от кого другого.

Странный план, но кто этих баб поймет. Да и чего она за этого деда так бьется. Отец он ей, что ли? Не похоже. С чего такая преданность?

Ладно. Разберемся.

— Так что здесь? — Воевода стоял у двери. В его комнате было слегка светло. Я ощутил тепло, видимо, какая-то небольшая печь, жаровня или что-то навроде камина? В текущие годы сложно представить, как в тереме было оборудовано отопление.

Ах ты дед… Злость меня окончательно накрыла.

— Да приди ты в себя, старик! — Я не выдержал. — У тебя под носом заговор зреет, бандиты лютуют. Настя твоя и то храбрее, чем ты сам оказалась. Пришла защищать, у двери сидела. Меня здесь спать уложила, в комнате.

— Ваша милость, все для вас. — Девушка говорила со стоном в голосе. — Все, я же говорила, что все ради вас сделаю.

Я слышал, что она двигается к нему, хватает за руку, целует. Ей больно, она плачет, но счастлива, что спасла этого человека.

Ох уж это женское сердце. Потемки.

— Ранена она, старик, перевязать надо. Свет нужен.

— Свет.

Казалось, воевода начал в себя приходить.

— Ничего, я потерплю, хозяин. Это ничего. — Начала говорить девушка, валяясь в его ногах. — Голова только кружится.

Я подошел к проему. Воевода тем временем отошел от двери к столу, что был слева. Взял там что-то, двинулся быстро через комнату. Покои его были небольшими, но по меркам того времени можно было назвать богатыми. Кровать! Да, настоящая, к которой я привык в своем времени, а здесь видел в первый раз, стояла у стены напротив входа. Пара резных стульев. Выложенный камнем кусок стены, часть печи? Там, в глубине, тлели, давая минимум света. Именно от них Фрол Семенович зажег лучину и стал поджигать свечи.

— Сейчас я сейчас, боярин. — Голос его трясся. — Свет сейчас будет.

Ждать было некогда. Я наклонился к Насте. Та потупила глаза, сжалась.

Рана в руку. Стрела пробила предплечье, разорвала мышцу, ударила в кость. Раздробила или нет, сложно сказать. Вышла наружу. Наконечник небольшой. Крови немного, значит, артерия не повреждена. Жить будет. Нужно вынуть, перевязать. В темноте сделать это не так уж и просто. Можно навредить еще сильнее.

— Лекарь у тебя есть?

— Так это, Савелий за него, завсегда был.

Приплыли. Писарь вон без сознания валяется. Главный заговорщик.

Воевода запалил три свечи в массивном металлическом подсвечнике. Поднес.

— Да я и сам…

— Где Ефим, где люди твои? Только давай без шума и гама.

— Так это…

Он стоял, уставившись за мою спину.

— Что…

— Пригрел ты змею на груди, воевода. Писарь твой кончить тебя решил. Вон, гляди. Вдвоем они в ночи крались, к твоей двери. Убили бы тебя. На меня свалили, и дело с концом. Нового воеводу бы выбирали. А пока выборы, тарам город и сдали.

— Что делать-то? Московит.

Голос его дрожал.

— Жить хочешь, меня во всем слушай. Завтра скажешь, что я от Царя Дмитрия прибыл, город к обороне от крымчаков готовить и сволочь всякую бандитскую извести. Ясно?

Воевода кивнул, непонимающе спросил.

— А кому скажу-то? Как людей собрать?

— Это самое простое. Утром с первыми петухами толпа к тебе придет.

Он икнул.

— Толпа…

— А ты думаешь, что все просто так тут? Тебя зарезать должны были. На рассвете людей собрать. Под стены острога привести всех недовольных. А их, как ты говорил, немало. И потребовать выдать убийц воеводы. Тебя то есть.

Я буравил его взглядом. Он молчал. Раз вопросов нет, то продолжу уму-разуму тебя учить, старый ты дуралей.

— Как думаешь, кто бы разбираться стал? Голос бы взял писарь твой. Кто здесь все и затеял. Меня и людей моих бы обвинили. Мы бы отбивались, во время, кхм… Задержания подозреваемых, нас бы и порешили. И нового воеводу выбирать стали. Ясно?

— Нет.

Тугой ты. Ох…

— Слушай меня во всем, дольше проживешь. И Настенька твоя тоже.

Воевода кивнул. Наконец-то мы нашли с ним общий язык. Пришил к согласию.

Действуем тихо и аккуратно.

— Сам ее перевязать сможешь?

— Да.

Пока он оказывал первую помощь девушке, я расспросил его, где находятся самые верные ему люди. Кто из них точно не подведет, как их звать, где караулят. Где спят те, кто не в дозоре сегодня. Узнал попутно, где Ефим.

К терему было пристроено еще одно здание, стоявшее между ним и крепостной стеной. В нем жила часть гарнизона кремля, часть размещалась в башнях.

Еще уточнил, каким образом организована охрана всего, что есть на территории, а также города и острога.

В промежутке, слушая рассказ, пришлось отлучиться к приходящему в себя писарю. Он начал стонать, подавать признаки жизни. Связал его получше, воткнул кляп в рот, чтобы не кричал. Потом затащил в покои воеводские, к стене привалил.

Отсюда никуда не денется.

— Ясно. — Выдал я, когда наконец-то дослушал Фрола Семеновича. — Жди здесь, скоро буду.

Информация была очень полезной. В голове у меня уже созрел план завтрашних действий. только к ним нужно подготовиться.

Полчаса, может, чуть больше, ушло у меня на то, чтобы воплотить первую часть идеи в дело.

Первым делом я разбудил Ефима, пояснил ему все, выдал четкие указания. Сказать, что он обалдел — ничего не сказать. Но, парень оказался смышленый, почесал голову, вздохнул, согласился действовать. Люди воеводы в лицо его знали. В этом и был основной смысл. Делегировать ему общение с ними всеми посреди ночи.

Он кивнул и начал действовать.

Тем временем я пошел к своим людям.

Дежурил Пантелей. Не спал. Все у них было тихо, спокойно. Заговорщики рассудили логично. Зачем убивать приезжих, если поутру их толпа разорвет? Лишние вопросы, лишний риск, лишние действия.

Пришлось разбудить Григория, изложить ему план действий.

Спросонья он вначале не очень понял. Затем глаза его полезли на лоб. Закивал.

— А еще просьба у меня к тебе будет.

— Еще? Ты и так нас здесь в такое втравил.

— Так не я. — Легкая усмешка исказила лицо. — Враги действовать начали, а я противодействую. Иначе никак. Убьют.

— Ладно, чего еще от меня нужно.

— Слово умное такое есть. Инвентаризация. Знаешь, что это?

Григорий смотрел на меня, не очень понимая, о чем речь. Видимо, в обиход не вошло еще.

— Ты читать писать умеешь. Завтра, как время будет, после всех утренних наших действий, приступай. На тебе проверка всех их здесь письменных дел. Савелий при тебе будет. В кандалах. Показывать, рассказывать. А ты следи, смотри, спрашивай. Понять хочу, что у нас здесь в Воронеже есть и что эта тварь успела отсюда вывести, продать, заложить, пообещать.

— Опись и учет. Понятно. — Служилый человек кивнул.

Я пожелал ему доброго сна. Встретил недовольное выражение лица, улыбнулся в ответ. Ушел.

Встретил Ефима. Вместе мы обошли тех, кого сам он еще не успел. Всех предупредили, идеи в головы вложили, разъяснили, что творится и почему мы действуем именно так, а не иначе. Рассказали, как действовать надо, что делать.

Итого. Человек двадцать пять верных людей у нас было готово утром противостоять проникнувшему в Воронеж заговору. Все должно получиться. Отдельное место выделялось местному батюшке.

Пришлось его разбудить, отчего он оказался не очень доволен. Но, услышав нас, креститься начал, кивать понимающе. А как завершили мы ему пояснения, благословение свое дал на дело важное.

Слова — тати и басурманы подействовали на служителя церкви отлично. Нелюбовь к иноверцам сыграла свою роль. Встал он всей душой на нашу сторону. Дело важное.

Через час где-то, распрощавшись с Ефимом, который отправился досыпать, я вернулся в терем к Воеводе. Тело на лестнице оказалось убрано. Кровь притерли. Уверен, утром лестницу придется убирать еще, ночью все же не видно ничего. Чистоты особо не наведешь.

Хотелось спать, но было еще одно дело, очень важное.

Я вошел к Фролу Семеновичу. Здесь все несколько поменялось. На кровати спала, прикрытая шкурами девушка. Сам старик сидел на стуле подле писаря, привалившегося к стене, расспрашивал его. Подходя, я услышал.

— Упырь ты, Савелий, ох упырь. Кровопийца, тать…

Ответить тот не мог, кляп все еще был у него во рту. Но воеводу устраивал такой расклад. Говорить с человеком, обвинять, сетовать. Не ждать ответа.

— Как Настя?

Глава города поднял на меня полуслепые, усталые глаза. Вздохнул, перекрестился.

— С божией помощью жива. Твоими стараниями, московит. И я ими жив. — Вновь вздохнул, уставился в пол. — Как же я так. Как же не увидел ничего. Болезнь все, всю душу вынула.

Я положил ему руку на плечо. Сдавил.

— Бывает, Фрол Семенович. Болезнь она никого не щадит.

Он сокрушенно покачал головой.

— Поговорить с ним хочу. — Продолжил я. — А ты поспи, старик, поспи. Завтра день не простой будет. Утро уже скоро.

Он поднялся — осунувшийся, еще больше постаревший. Прошел к кровати, посмотрел на девушку. Сорвал со стены шкуру. Кинул недалеко от печи, устроился там.

— Посплю я, московит. Устал.

— Хорошего сна.

Так, дед, ты главное до утра не помри. Ты мне завтра утром живой для плана нужен, говорящий, здоровый. А сейчас опять… Допросы.

— Ну что, Савелий, поговорим. — Я злобно посмотрел на писаря.

В подсвечнике осталась только одна свеча, ее мне было достаточно. Нужно смотреть на его мимику. Отслеживать, чтобы понимать, врет или нет.

— Правила такие. Говорим тихо, нечего ночью орать. Это раз. Два. Соврешь, будет больно. Три. По пути все скажешь, получишь шанс жить дальше. Четыре. Я спрашиваю, ты отвечаешь. Понял?

Писарь кивнул. Я аккуратно вытащил кляп.

— Я это, я… — Начал он, было, тараторить.

— Вопроса не было. — Пришлось отвесить ему слабенькую оплеуху. На что бы мозги выбить, а для профилактики.

Савелий все понял, замолчал. Смотрел в пол.

— Кто приказ дал?

— Так это, мы это…

— Ты по-русски говори, а не вот это все.

— Сами мы.

Вроде правду говорит. Этот хмырь у них здесь главный заговорщик? Не похоже, быть не может.

— Ты что ли главный тут, тать.

— Нет, нет. Просто…

— А как тогда?

— Ну, так ваша милость приехали. Про татар говорить начали, про Маришку. Воду мутить. Ну и я решился, что надо, что пора.

— Убить, а меня подставить?

Писарь молчал.

— Говори, так?

— Так. — Он сжался, ждал удара.

Его не последовало. Смысла нет. Нужно дальше расспрашивать, а не избивать. И так все ясно. Свое он уже давно получил. Там в коридоре.

— Второй кто?

— Конюх, верный мне человек. Глупый, но преданный. Что с ним?

Еще одна оплеуха. Уже посильнее. Условия нашего общения нарушил, получай.

— Вопросы задаю здесь я. Ты отвечаешь. Друг твой, мертв. И ты помрешь, если захочу.

Писарь шмыгнул носом.

— Ты его не жалей. Ты сотни людей, тысячи под сабли татарские и арканы пустить собирался.

— Нет, не так все.

— А как? Давай-ка, кратко свою версию.

Писарь молчал, сопел.

— Слушай, резать тебя и жечь я не хочу. Но если надо, сделаю. Поверь мне. Давай по существу, ты говоришь, что да как, а я думаю, что с тобой делать. Монастырь может или смерть быстрая. Помимо виселицы же есть еще что пострашнее. Понимаешь?

— Понимаю. — Процедил он сквозь зубы. — Петька у них мой.

— Какой Петька?

— Сын. Жену убили. Один он у меня остался. Если не сделаю, что должно, порешат его. — Савелий уставился на меня.

Так, похищение людей, разбой, грабеж, угрозы, шантаж. Эти Маришкины люди ничем не гнушаются. Брат казацкого атамана не был исключением.

Неприятно, но жалеть этого человека я не видел никакого смысла. Да, у всех нас есть слабые места. Есть на что надавить. Но, ты же выбираешь между смертями сотен, тысяч человек и жизнью одного родственника, которого может, уже и нет. Скорее всего, мертв он давно.

Служить таким людям, как Маришка в надежде, что они выполнят свои обещания. Вернут тебе то, что взяли, когда ты исполнишь свою часть сделки — глупо. Не бывает так.

— Сын, значит. — Проговорил я после паузы. — Горе у тебя. А ты подумай, сколько таких как Петр твой судьбу его разделят. Если все по-разбойничьи будет, сколько погибнут, а?

— Нет, нет.

— Да. Рассказывай. А я, может быть, горю твоему помогу. Маришку мы изведем, это тебе мое слово. Если жив Петр, еще будет, отпустим его. Вернем сюда. Ну а если мертв. — Я сделал паузу. — Сам похороню, лично, как положено.

Писарь уставился на меня. Слезы потекли из глаз.

— Откуда ты взялся такой? А?

Знал бы ты, мужик, откуда я пришел. Креститься бы начал. Но в ответ на его вопрос я только улыбнулся.

— Говори.

Савелий сломался. Поведал мне все, что знал. Покаялся.

Глава 16

Писарь рассказывал быстро. Говорил по делу, делал акценты на важных моментах.

С его слов ситуация выглядела простой и понятной. Мои знания истории, в общих чертах, подтверждали сказанное. Нюансы же раскрывали происходящее более ярко.

Юг России поддерживал Лжедмитриев. Часть воинских городских корпораций воевала на стороне самозванца. Казаки тоже были, преимущественно с ним. Да, после разгрома Тушинского лагеря зимой многие откололись и вернулись по домам. Но! Самое важное — припасы и крепкий тыл для отступившего в Калугу Царя Дмитрия они продолжали обеспечивать.

Естественно, про это знали в столице. А еще знали засевшие там бояре, что в Ельце и Воронеже склады битком забиты оружием и прочим воинским снаряжением. Местные это отдавать Дмитрию желанием не горели, но в случае начала новых активных действий… В общем — наличие таких складов на мятежном юге в Москве расценивалось, как кость в горле. Армию послать — сложно. Да и не добавит это уважения Василию Шуйскому. Земли русские к присяге огнем и мечом приводить? А дальше что? Ты на юг, а за тобой земля горит.

Решили действовать хитро.

Искали подходящих людей. Насаждали смуту. Спонсировали всяких татей, лиходеев и прочих упырей всех мастей.

Рассказывающего все это писаря завербовали примерно год назад. Поначалу пообещали денег, поручали мелкие дела. Раскрытие всяких тайн, подделка документов, двойной учет.

Затем, уже зимой, давление усилилось.

Маришка появилась тоже прошлой весной. Но тогда еще действовали разбойники аккуратно. Больше словами, подкупом и делами. Узнавали, расспрашивали, нарабатывали, если, по-моему, по-современному — связи. А с зимы, как Царя Дмитрия из Тушинского лагеря выбили, начали действовать активнее. Создать в тылу у войск самозванца напряженную ситуацию и перебои с поставками. Обозы грабить, людей от службы отвлекать. Естественно, это у нас здесь под Воронежем Маришка была. Дальше на север, под Елец и на запад в Оскол и еще дальше — свои такие банды были.

Как они действовали, кто ими заправлял — Савелий не знал. Ему своих бед хватало. Он в них погряз с головой. И на это тоже стали давить. Сына захватили тати. Компромата против него самого набралось очень много. Влез писарь по уши. Помог прошлого воеводу свалить, потому что тот вопросы задавать начал. Подозревать.

Назначили этого. Сам Царь Дмитрий отправил доверенного человека. Но оказался этот человек очень выгоден Савелию. Читать умел, но в бумаги не лез. Зрение плохое было. Старый, пугливый. Да еще баба эта, Настенька.

Писарь решил раз седина в бороду, бес в ребро. Не мешать любовным делам, своими заниматься. Думать, как Петрушку спасти.

Ничего лучшего, как служить дальше лиходеям — в голову не пришло.

По словам Савелия, выходило, что Воронеж — особый случай и внимание со стороны боярства московского к нему особое. Шуйский там во главе или кто еще он не ведал. Но, кое-что понял. Разузнал, два плюс два сложил и выложил сейчас как на духу.

Помимо банд появился в Москве план позвать на русские земли татар. Грабить и воевать с войсками Лжедмитрия. Здесь, именно под Воронежем ждали все эти разбойнички скорого появления крымчаков. Восточное крыло татарских отрядов идущих на север. Тысячи три, может, четыре.

Это из переписки, которую контролировал Савелий выходило.

Что дальше?

Если бы Воронеж ворота открыл, то сожгли бы его. Уперлись бы люди местные. Воевать крымчаков надумали, и не вышло бы ничего у Маришки, то отступились бы. Другой дорогой пошли. Искали татары простого прохода на север, поэтому силы свои распыляли, но связь друг с другом держали. А люди Шуйского здесь на местах путь этот им пытались организовать.

А что интересно?

Савелий считал, что снаряжение все, которое в городе есть, а также золото, станет платой за наём татар.

— Золото? — Это было интересно. Нужны были подробности.

Сказанное этим человеком оказалось полезным и проливало свет на творившееся здесь. Мои личные догадки подтвердились словами Савелия и обросли большими подробностями.

Выходило, что Царь Шуйский за всем творившимся здесь стоит. А может не только он, но еще и бояре какие-то с ним. Мстиславские? Они же меня снаряжали, посылали.

— Чего молчишь? Что за золото? — Повторил я вопрос.

— Да. — Савелий замялся. — Я когда с Жуком говорил, он об этом обмолвился. Московит его привезти должен. Я поначалу решил, это ты и есть.

Он вздохнул и выдал.

— А вон оно как вышло.

Московит! Мне тут же вспомнились воспоминания прошлого меня. Когда он-я выходил из того злачного заведения в столице, навстречу шел еще один человек. Так.

Все заворачивалось все плотнее и плотнее.

Понять, как связаны Шуйские и Мстиславские я пока никак не мог. Информации крайне мало. Одно ясно — татарам отворот поворот давать надо. И не просто здесь эти три тысячи положить, а все войско в Поле вернуть. Домой пускай идут. Нечего им здесь делать.

Как? Сложный вопрос.

— Московит? — После короткой паузы спросил я у Савелия. — Тоже молодой?

— Да, его Жук ждет.

— А золота много?

— Почем мне знать. Но мыслю, татары за мало бы не пошли.

Я почесал макушку.

Телеги или по воде? Желтый металл — штука тяжелая. В карманах и на лошадях много не увезешь. Здесь край опасный, московитов не любят. Вопросы к большому каравану будут, это точно. Как-то они это же должны провести все.

— Жук, выходит, ждет и татар, и золото, так?

— Думаю да. Я же здесь, а он там. Мне что скажет, то делаю.

— Там, это где. Был там?

— Доводилось раз. Два года назад, когда отец Жука помер. Ниже по теченью. Уже на Дону, после устья. У них поместье. Вот сын его и занял. Червленый Яр.

Знакомое название.

= Говорят. — продолжал Савелий. — Там сам Мамай, когда шел на Москву, войсками стоял. Дон переходил.

Вспомнил я это место. Действительно, чуть ниже устья реки Воронеж. На Левом берегу Дона холмистая местность. Глиняные выступы бурые. Красиво. Жук, значит, там обосновался.

— Значит так. Завтра с моим человеком все имущество переписывать начнете. Он все твои бумаги глянет, проверит, слово свое мне скажет. А пока спи.

— Так утром вас это…

— Утром нас убивать придут? За воеводу?

Он смотрел на меня. В глазах было удивление, непонимание.

— Так, воевода жив. — Я усмехнулся. — Придут, поглядим. Пошли.

Я поднял его, оттащил, держа за шкирку, в одну из комнат. Посмотрел, что внутри. Было пусто, совершенно. Втолкнул. Уложил на пол.

— Спи. Как понадобишься, придут за тобой.

Дверь закрыл, припер лавкой, добытой в комнате воеводы. Еще надумает шуметь, вдруг сбежит. Хотя в путах — сомнительно. Выбраться, это еще уметь надо. А он, как мне сразу и показалось — не воин и не убийца.

Да… До чего человека довести можно шантажом и запугиваниями.

Надо поспать. Завтра будет нелегкое утро. С первыми петухами вставать и дела делать.

Вернулся в комнату, разуваться не стал, завалился спать. Опять под рукой пистолет и сабля, на поясе нож. По-другому никак, опасно без оружия.

Когда же я высплюсь? Вторую ночь непонятно что творится.

* * *

Вставать пришлось с первыми лучами солнца. Разрабатывая план, я прикинул, что на сбор толпы у моих противников уйдет какое-то время. Прямо с утра поднять сотни людей и вывести их под ворота кремля — задача не простая. Ночью действовать они не смогут, спят все.

Значит, ждать гостей через час после рассвета.

Мне эта фора пригодится.

Первым делом заглянул к воеводе. Он тоже проснулся. В комнате возилась пожилая женщина, прибиралась молча. Добавилась пара мисок с водой и куски ткани — бинты.

— Храни вас господь. — Проговорила Настасья.

Она сидела на кровати, а Фрол Семенович делал перевязку. Стрелы не было. Вчера я не обратил внимания на то, как он ее извлекал. Иных дел много навалилось. Получалось, старик действительно что-то соображал в медицине. Лицо девушки было бледным, но вроде бы ночные приключения обошлись для нее малой кровью. Не будь меня рядом, не приди я на помощь, Савелий со своим подручным убили бы ее и главу города.

Выдали бы все за очередное нападение неведомых людей или свалили на кого-то неугодного.

— Доброго утра. Скоро начнется, воевода. Готовься.

Тот вздохнул, кивнул в ответ, проговорил.

— Надеюсь на тебя, Игорь Васильевич. Жизнь в руки твои вкладываю.

Дальше завертелось. Четверть часа ушло на то. Чтобы обойти стены, переговорить с людьми, все проверить. Еще раз коротко пояснить их задачи. Затем зашел в храм, перекрестился, поклонился батюшке. Здесь тоже все было готово.

После отправился к своим людям на сеновал.

Они проснулись, приводили себя в порядок.

— Ну что, товарищи. Рассчитываю на вас.

— Да, Хозяин, все сделаем. Смотреть будем в оба глаза.

— Давай, помоги облачиться.

Ванька поначалу не понял, но спустя секунду смекнул о чем я. Достал из сумок мой юшман. Я надел красивый кафтан, тот, в котором меня встретили казачки. Подпоясался ярким кушаком. Следом на плечи при помощи слуги накинул броню. Можно было влезть в нее самостоятельно, но если есть тот, кто готов тебе помочь, чего не воспользоваться.

Облачился, затянул все ремни. Перепоясался перевязью с саблей и кинжалом. Пистолет вернул Ваньке. Мне он сейчас вряд ли нужен будет.

Покрутился в доспехе, наклонился, попрыгал. Годно. Работать можно. От пули не защитит, но от сеченого удара сабли, вполне. Да и от стрелы тоже может.

Подумал, стоит ли для солидности мисюрку надевать. Прикинул, что нет. Не в бой иду. Доспеха достаточно. Здесь внимательность нужна, расторопность и сметливость. А также умение говорить. Защита головы может даже помешать.

Когда уже был полностью готов, окликнул товарища

— Григорий, на пару слов.

Подьячий подошел.

— Чего хотел, боярин?

— Только между нами. Никому. — Я понизил голос. — Как думаешь, сколько стоит нанять десять тысяч воинов? Золотом если?

— Эко, ты спросил. — Подьячий аж закашлялся от удивления.

— Если подумать.

— Слышал я, что родич Василия Шуйского, Скопин-Шуйский такую силу у Шведов нанял. — Служилый человек погладил свою редкую бороду. — Вроде как сто тысяч ефимков обещали иноземцам.

— Много.

— Не то слово. Сумма бессчетная.

— А по весу, это сколько? Телега, две?

Я был не силен в переводе старорусских мер в привычные мне. Да и что за монета такая — ефимка, не очень понимал. Вроде бы были — деньга, копейка, полушка и алтын. А здесь еще какая-то всплыла.

Что за зверь такой?

— О… — Григорий начал считать. — Ефимка это два с половиной или три лота. Выходит так. Если на сто тысяч помножить… Это две с половиной сотни тысяч лотов. Это значит где-то чуть меньше восьми тысяч фунтов. Двести пудов где-то. Серебра.

Ага, это выходит, шведам обещали заплатить чуть больше трех тонн серебра. Признаться, от суммы я тоже обалдел. Много. Невероятно много. Богата страна моя родная. Ох богата. Только платим почему-то не своим людям, а иноземцам каким-то.

Так, если учесть, что конь может вести килограмм восемьдесят — сто. То для транспортировки такого веса в серебре требовалось, если вьючно, то больше тридцати лошадей. Хм… А если в повозках — пять, шесть, семь. В зависимости от качества дорог. Ввиду того что на юге России они больше похожи на направления… Я бы ставил на семь-восемь.

Либо на лодках. Здесь непонятно. Еще сложнее в подсчетах. Водоизмещение понятно, но судна-то бывают разные.

— А тебе зачем? — Григорий видел, что я размышляю.

— Думаю, не мог ли кто-то в Москве татар купить. Нанять, как наемников немецких.

— Хм… Татары к нам и так ходят. Им людей в полон брать, грабить и обратно в Поле. Зачем их нанимать?

— Может, цель есть. Например, не просто набегом пройти, а до Калуги дойти или еще куда. — Я уставился на дворянина, добавил. — Понимаешь?

— Понимаю. — Он погладил свою козлиную бородку. — Понимаю, боярин, но…

— А если золотом, каменьями?

— Золотом, это раз в десять меньше. Можно и на двух конях. Но где же столько его набрать-то?

— Этого я не знаю.

— Игорь, сто тысяч ефимок, это невероятные деньги. И армия, что на них нанята, невероятная. Это не просто сотни немецкие. Это целое войско со своим воеводой, как его там…

— Делагарди, Якоб Понтуссон. — Сказал я. Имя известного полководца помнил.

По моим прикидкам он сейчас где-то в районе Москвы.

— Наверное. Тебе лучше знать. Он вроде в Москве сейчас.

— Вроде да.

Диспозиция историческая следующая.

Скопин-Шуйский мертв. Отравлен или нет, историки моего времени точно не знают, но предположения имеются. Для меня факт отравления пока не важен, но возможно, в будущем, копаться в этом придется. Сейчас важно то, что Россия лишилась талантливого полководца. Шуйский с родней и поддерживающими его боярами собирает войска, чтобы вместе с Делагарди разбить поляков и деблокировать Смоленск. Выльется этот поход все в катастрофу. Триумф Речи Посполитой и полнейший разгром русской рати в битве при Клушине.

Но, сейчас не о том.

Сколько могли заплатить Татарам за действия, направленные против того же Лжедмитрия в Калуге? Против его сил? Вряд ли столько же, сколько обещали шведскому корпусу. Но. Здесь же есть еще один важный фактор. Шведам обещали территориальные уступки.

Крымчакам такого точно не дадут.

Выходит, что небольшой, хорошо вооруженный и двигающийся скрытно отряд может пройти до Воронежа и дальше незамеченным. Может везти оплату в золоте, камнях и украшениях для переговоров со степняками.

Ему нужно только до Жука добраться. А дальше уже здесь все налажено.

Дошел ли он уже или еще нет? Неясно. Упирается все в несколько дней. При большом нашем везении, может быть — пару недель. Их передовые отряды уже здесь, а значит…

Черт, без татарского пленного, желательно знатного, мурзы какого или богтура, ничего не ясно.

Я встряхнулся. Сейчас нужно решить проблему попытки мятежа. Быстро, решительно и жестко.

Распрощался с Григорием, оставив его думать о колоссальных финансовых суммах. Дорого богато облаченный двинулся к терему. За воротами уже собирались люди, слышались крики, шум гам.

— Сколько⁈ — Выкрикнул я

— Полсотни пока. — Донесся ответ с надвратной части стены.

— Ждем! Три сотни будет, тогда можно.

Слышалось недоброе, нарастающее ворчание за стенами. Люди требовали показать воеводу, явить господина. Дать ответ о делах творящихся. Кричали — «доколе»!

Гул нарастал.

Я занял позицию на ступенях терема. Прошло минут пятнадцать по моим прикидкам и, наконец-то, ворота открылись. Полностью, нараспашку.

Люди не ожидали такого, думали, что ломать придется, штурмом брать. Все толпой ломанулись внутрь. Во дворе никого не было. Всех верных воеводе воинов я расставил по углам так, чтобы вначале вошедших было хорошо видно. Мы не противодействуем, не льем кровь, пока смотрим.

План работал.

Внутрь кремля вошло как раз сотни три человек. Мужики, злые, встревоженные, почти все вооруженные. У кого сабля, у кого аркебуза, у кого копье или даже бердыш. Идут озираются, к драке готовые. Среди них выделялись стрельцы, которые шли небольшими группами, человека по три-четыре. Видно, что объединяются по знакомству. Стоял бы во главе этой манифестации их сотник — они бы всей толпой пришли первыми, строем и серьезно.

Значит, стрелецкий командир пока что вне подозрений. С казацкими атаманами сложнее. Их в толпе выделить не так-то просто.

Пока что мои соображения все больше подтверждались. Руководство служилых людей само было не в восторге от творящегося. Им не нравилось бездействие воеводы. А тот, да и, судя по всему, его предшественник что-то твердой рукой делать опасался.

Почему? А вдруг народ не поймет.

Помимо мужиков бунтовать пришли и женщины. Даже детей-подростков видно было. Немного, человек десять. Может, думали, удастся что-то стащить, пограбить. Не сегодня.

Присутствовали среди толпы и какие-то грязнящие, совсем обнищавшие люди и достаточно неплохо одетые. Хотя ощутимо меньше. Я выделил троих прямо вполне презентабельных. Сотники? Атаманы казаков?

Толпа орала, требовала чего-то неясного.

— Воеводу хотим!

— Доколе!

— Сколько терпеть-то, жизни нет никакой!

— Убийцы! — Опа-на. А откуда ты, мил человек, знаешь это? Это звоночек.

Но народ, оказавшись внутри кремля, пущенный сюда без применения силы и встреченный каким-то одетым в железо воином, чувствовал себя не так уверено. Люди не успели разгорячиться. Провокаторы еще не запустили свои речи, которые, как это бывает, поддерживаются массами.

Ворота за пришедшими закрылись. Задние ряды от этого напряглись достаточно сильно, стали озираться по сторонам. Те, кто был впереди, этого не видели и еще не понимали. Я заметил на колокольне человека, он ждал моего сигнала. Хорошо, свято отец справился с задачей, не подвел.

Все готово.

Вперед из толпы вышел одетый в серый кафтан, достаточно потертого вида мужик. Лет сорок на вид, окладистая, лохматая борода.

— Кто таков будешь? Где воевода, мы все к нему!

Наши взгляды встретились, и он как-то сразу смешался, чуть отступил.

— Я, Игорь Васильевич Данилов! Письма привез воеводе вашему! Писанные Царем Дмитрием!

Народ тут же зашептался, зароптал. Из толпы раздались крики.

— Убийца! воевода где⁈

Первый есть.

— Воеводу покажи. Тать!

Второй попался.

Сейчас верные Фролу Семеновичу люди по моему указанию подмечали тех, кто кричит больше всего и к действиям призывает. Заговорщиков. Их, по моим прикидкам, должно быть здесь человек десять, может пятнадцать. Самых активных, пожалуй, двое — трое. Остальные — сочувствующие или купленные за краюху хлеба. Времена тяжелые, за ужин бедняки могли начать орать и выкрикивать что угодно. Глядишь, дойдет до грабежа и удастся что-то себе урвать.

Но, опыт работы с массами имеется, сейчас подстрекателей выделим, потом с ними поговорим. Кто с Маришкой связан, на виселицу, остальных на исправительные работы. Все как положено. Никакого кровопролития.

— Воеводу убил, гад!

— Где милость наша Фрол Семенович?

— Убирайся вон! Не хотим тебя. Воеводу хотим.

Ударил колокол. Раз, громко, протяжно.

— Я пришел в Воронеж, всякую падаль разбойничью карать! — Выкрикнул я.

Еще удар.

— Все, кто с Маришкой повязаны, в петлях болтаться будут!

Еще удар.

— Воевода ваш, жив, здоров! Народ честной! Тати убить его хотели, меня подставить! Не вышло!

Глава 17

Ну что, не ожидали! Разбойнички.

Толпа начала переглядываться, перешептываться. Единого порыва к действию я в них уже не видел. Распалить массы и создать из них ударный кулак праведного гнева не удалось. Идея поднять народный мятеж, русский бунт — бессмысленный и беспощадный у бандитов провалилась. Сейчас они начнут переходить к опасным, экстренным мерам. Запаникуют и будут работать уже не по плану, а куда кривая вывезет.

Тут-то мы их и возьмем. Всех до одного.

Я смотрел во все глаза, ждал как кто-то из вторых рядов вскинет пистолет. С такого расстояния попасть из огнестрела того времени, да в толпе — не просто. Но попытаться могли. Притащить сюда более массивный арбалет — выглядело сомнительным планом. Вскидывать лук и стрелять, тоже.

От пули доспех меня мог не спасти. Если только вскользь пройдет. Это все же не лату крылатых гусар.

Наблюдал. Готовился уклоняться.

Но жертвовать собой из бандитов никто не собирался. Понятно, что толпа в текущей ситуации вполне могла разорвать стрелка. Нападение на людей еще не ясно как обернулось бы.

Раздались громкие крики. Людей я примечал.

— Выйти, воевода! Скажи слово свое!

— Так, где воевода-то?

— Тать, убил его!

Значит, нападут позднее или, уже не охладили свой пыл. Передумали?

Работаем дальше

В этот момент, как мы и договаривались, на крыльце, в кольчуге и при сабле появился Фрол Семенович. Подошел ко мне, встал рядом. Держался он неплохо. Спину распрямил, подбоченился. Шапка с пером, красивая. И не скажешь, что трусливый дед рядом. Так с виду — боевой, опытный мужик.

— Тихо! — Выкрикнул он. Поднял руку в успокаивающем жесте.

Толпа продолжала гудеть.

— Тихо! Воевода слово говорить будет! — Заорал я.

Моего голоса хватило, чтобы люди притихли.

— Давай, как договаривались. — Проговорил я тихо, так чтобы слышал только стоящий рядом глава города.

Он взял слово.

— Люди добрые! Воронежцы! — Голос его был не так громок, как мне хотелось бы.

Но, работаем с чем есть. Не помер за ночь — уже победа.

— Чего, чего он говорит-то? — Раскатилось по задним рядам. — Что воевода молвит?

— В помощь мне послан человек! — Продолжал Фрол Семенович откашлявшись. Говорил, что было силы в его голосе. — Игорь Васильевич Данилов! Лиходеев всех изловить! Власть порядка и закона на земле утвердить!

Толпа начала гудеть, люди переглядывались. Фразы про закон и порядок, по моим наблюдениям вызвали общее позитивное настроение. Устал люд от творящегося беззаконья.

Воевода вдохнул и выдал на пределе своей громкости самое важное:

— Слушаться его во всем и не перечить! То мое слово!

— Кем послан-то⁈ — Раздалось из толпы.

Но, в этот момент от церкви зазвучал еще громкий голос.

— Братья и сестры! Православные христиане! — Святой отец отлично сыграл свою роль. Очень вовремя вступил в игру. Молодец.

Колокол ударил звонко, протяжно, и батюшка громко продолжил:

— Господи! Будь милостив! К нам грешным! Господи! очисти грехи наши! И помилуй нас…

Мой расчет оказался верен, православное население восприняло появление попа как снимающий напряжение фактор. Вся постановка сработала отлично. Все ее части и ее моменты складывались. Дальше будет веселее. Удрать бандиты не смогут, ворота закрыты. Кругом люди, верные воеводе, а значит, и мне и делу происходящему. Масса народа будет следовать туда, куда их направят, а они, если попытаются что-то сделать, выдадут себя.

Уже и так человек десять я приметил. После службы их всех схватят и тогда… Поговорим.

Кто-то в толпе пытался противодействовать происходящему. Но основная масса людей потянулась в церковь. Я переглянулся с воеводой, добро улыбнулся. Положил ему руку на плечо.

— Помни, еще не все кончено. Службу отстоять надо. Потом, как выйдем, быстро все закончится.

Он вздохнул, кивнул, и вместе мы двинулись вслед за стекающимися в храм людьми. Перекрестились.

— Послал мне господь тебя. — Проговорил он, смотря в землю.

Поднялись по ступеням паперти. Фрол Семенович вошел, комкая шапку в руках. Я чуть задержался, осмотрел двор. Верные люди стояли там, где необходимо. Все по плану. Отлично, работаем.

Махнул рукой, вошел.

Храм был больше чем в Чертовицком. Запах ладана и восковых свечей ударил в ноздри. Заглушил ароматы людских тел. Пряный, смолистый, с незначительными древесными нотками он вселял в душу чувство умиротворения и спокойствия.

Здесь горели свечи. Немного, но по моим прикидкам это знак состоятельности и зажиточности прихода. Еще бы, все же он размещался в кремле, в самом центре города. С улицы люди сюда ходили редко. У каждого городского конца, у каждой слободы был свой приход. Этот служил для религиозных нужд верхушки Воронежа. Поэтому, готовя план, я рассудил, что приглашение на службу станет для толпы неким маркером избранности. Их пустили туда. Куда раньше мало кто из них мог попасть.

Такой подход всегда хорошо работал.

Было достаточно света, идущего сверху. Не улица, конечно, но вполне все видно.

Я прошел вслед за воеводой через крыльцо. Народ, преимущественно, толпился в притворе. Те, кто чувствовал в себе значимость — стрельцы, казаки и прочий люд служилый выдвинулись вперед в среднюю часть храма. Многие смотрели по сторонам с любопытством. Здесь они были в первый раз, все новое было интересно.

Священник занял место у алтаря.

Так, Игорь. По сторонам, контроль, полный контроль. Соберись и наблюдай.

Мне не верилось, что кто-то нападет на меня здесь. Скорее, это должно произойти при выходе. Но и сейчас расслабляться нельзя. Бандиты они на то и бандиты, что им может быть не писан ни человеческий, ни божий закон. Могут и в церкви напасть, кровь пролить. А если среди них басурманин какой? Ему может вообще плевать на то, где он и что здесь происходит.

Но, нет. Никто не падает под ноги, не отвлекает. Все спокойно.

Жду вас, голубчики, на выходе.

Мы с воеводой выбрались вперед, почти к самому алтарю. Первый человек в городе. По местническому статусу положено ему находится в первых рядах. Я остался подле него. Нужно подчеркнуть свой статус. То, что я равен с ним. И меня во всем, как и его, слушаться необходимо.

Встали, замерли.

Поп начал службу. Я особо не вслушивался в его речь, пытался больше прислушиваться не говорят ли что-то за спиной. Не подкрадывается ли к нам с воеводой кто-то. Но, сзади молились самые первые воины города. Атаманы, сотники.

Так прошло чуть больше получаса. Служба подходила к своему завершению, священник решил ее не затягивать. Под конец благословил людей ратных на защиту земли. Последнюю молитву прочитал, призвал всех пришедших молиться, чтобы Господь бог услышал нас и ниспослал нам свое прощение за грехи наши.

Люди, пришедшие где-то час назад, бунтовать, уже и позабыли о том. Шептались. Выходили, говорили тихо о чем-то своем, мирском.

Я кивнул воеводе. Он двинулся к алтарю, заговорил о чем-то с батюшкой. Сам обернулся, осмотрелся быстро. Вместе с уважаемыми людьми города, стоящими во время службы позади меня, двинулся к выходу. Глазами нашел Григория, дал знак, что пора действовать.

Он кивнул, двинулся к выходу.

Я мешкал, шел медленнее, так, чтобы за спиной никого не оказалось.

Так, мы готовы. Не люблю я быть живцом, но куда деваться. Сколько же их будет, один? Два? Три? Готовься, Игорь. Максимальное внимание. Двигался, виду не подавал, но следил по сторонам.

Прошел сквозь двери, выбрался на паперть. Так… Людей много. Еще не разошлись. Вон один, второй, третий — наши и Григорий. Стоят, вроде бы болтают. Ждут меня и того, что будет. Напряжены, вот-вот в драку кинуться. Готовы людей расталкивать.

Начал спускаться.

— Игорь! — голос незнакомый.

Началось!

— Дай дядь полушку. — Тощий мальчишка кинулся под ноги. — Не откажи сиротинушке.

Я остановился резко, дернулся назад.

Сбоку ощутил движение. Трое. Один отвлекает, второй, что со спины — сейчас нож вонзит, а мальчишка страхует. Хорошо сработано. Вы прямо молодцы. Может, еще четвертый, где есть, выжидает.

Мальчонку я пнул на подлете, легонько. На большее времени не было. Потом им займусь.

Резко крутанулся. Лицо нападавшего со спины с тесаком исказила гримаса удивления. Какой-то грязный, помятый, нищий. В лохмотьях. Пахнет от него болью, смертью и злобой. Душегуб отборный.

Корпусом ушел в сторону, перехватил руку, вывернул.

— Ааа, собака!

Такого стерпеть я никак не мог. Злость мигом вспыхнула в груди.

Подножка. В этот момент нож из вывихнутой руки падает на ступени. Втыкается в дерево. Увесистая штука. Черт. Пыряла у вас здесь, мое почтение. Это не финка, это настоящий бебут. Били бы наверняка, кольчуга не спасла бы.

Нападающий полетел с лестницы со сломанной рукой. Его уже принимали подскочившие сквозь толпу служилые люди. Но в этот момент паренек, пришедший в себя после пинка, вскочил на ноги. Рванулся, попытался уколоть меня в живот, снизу вверх. Здесь уже инструмент был поменьше. Этот, может быть, выдержала бы броня.

Но зачем рисковать.

— На!

Руку я отвел в сторону хлестким ударом левой. А его нос встретился с моим коленом.

— Ууу… — Он завалился набок, схватился за лицо. Хлынула кровь.

Краем глаза понял — это еще не все. Угадал, был еще и четвертый. Тот самый, что выступал вперед, громко говорил, бородатый, крепкий, одетый хорошо. Он начал выхватывать из-за пазухи пистолет. Медленно, очень медленно.

Я уже шел к нему, готовый ударом кулака свалить на землю.

Не успел. Григорий саданул его обухом своего пистолета по голове. Улыбнулся мне.

— Ты даешь, боярин.

Люди, ошеломленные происходящим, заволновались. Драка наша заняла каких-то секунд пять плюс-минус. Толпа сразу среагировать не успела, а сейчас начинала понимать, что случилось. В глазах страх, паника, непонимание. Но эти чувства резко стали сменяться на праведный гнев. Еще бы — у стен церкви какие-то тати посмели напасть на служилого человека. Того, кто подле воеводы стоял.

Еще немного и тот самый бунт, который мне удалось предотвратить, вся та злость, вся ненависть выплеснутся на этих четырех. Разорвут их в клочья. Да, кстати, а что там с последним? Который кричал, отвлекал.

Быстрый взгляд. Два человека крутили его, он упирался. Но силы были не равны. Уложили на землю.

— Назад! — Заорал я. — Судить будем! По закону!

— Да от них житья нет! — Заорал один из стрельцов. — Вот они все, где у нас, боярин!

В глазах его была злость. Рука показывала на горло.

— Убить татей!

— Разорву!

Стрельцу быстро начали вторить стоящие рядом люди.

— По закону! Всех отловим! Повесим, если виновны!

— Они мужа моего!

— Сколько же!

— Тихо!

Ко мне пробивалось несколько вооруженных человек, начали теснить толпу. Та поначалу пыталась как-то сопротивляться, но настойчивость бойцов и мой голос сыграли важную роль. Все поняли, что нападавшие схвачены, угроза миновала, а молодой боярин — то есть я, все по закону сделает.

Я выпрямился на паперти, встал повыше, на ступенях. Заговорил громко:

— Люди добрые! Всех разбойников схватим! Всех осудим! Никто за просто так в петле не окажется! Закон! Только по закону! Это мое слово!

Шум успокоился, народ унялся, чувствовал, что власть в городе теперь переходит в крепкие руки. А во время смуты и всяких разбродов и шатаний оно всегда ясно: если крепкая рука есть, то будет лучше.

— Порядок будем наводить! Я строг, но справедлив! Все по закону!

Люди кивали. В глазах их появлялась надежда. Устали местные от творившегося беспредела. Главное, не перегнуть. А то десятки, если не сотни сейчас потянуться со своими малыми просьбами. Кого рассудить, как жить дальше, кому помочь и так далее. Все как обычно. Какой-то Васька межу на вершок сместил, какой-то Петька в лавке на унцию обвесил. А Евдокия, в край распоясалась, влепила мужу давеча скалкой.

Это все сейчас начнет валиться как ком на голову.

Но, такое дело не мое. Этим пусть воевода занимается. Но, к гадалке не ходи, жалобы пойдут сразу. Народ у нас такой, любит он это дело. А как только власть крепкая становится, порядок наводить начинает, то за счет нее некоторые отдельные элементы начинают желать порядок этот в свою сторону перетянуть.

Без этого не обойдемся. Но на это иные люди есть.

Я набрал в грудь побольше воздуха:

— Господа сотники и атаманы! Прочие важные люди служилые! К обеду жду всех! В тереме у воеводы! Говорить будем! Кого нет, тому передайте! Всех жду!

Операция завершалась успешно.

Ворота кремля открылись, людей стали выпускать. Я выдохнул.

— Ну что, Григорий, скольких задержали?

Подьячий стоял рядом, смотрел на меня с чувством глубокого уважения.

— Боярин, ты не только с саблей, ты еще и на кулаках. — Он покачал головой. — Я-то думал, ты броню специально надел, чтобы не порезали тебя. И с ног сбить в ней же сложнее. Уже готов был караул кричать, когда понял, что их подле тебя аж четверо. Пацана этого, вообще не уловил. Татя хитрого. А ты…

— Умею. — Улыбнулся я. — Так сколько?

— Четверо здесь. Еще двое особо шумных и ретивых. И семеро, которые просто шумели больно. Толпу заводили.

— Ясно, допросить бы их. Думаю, последние ни в чем не виноваты. Монетой им заплатили или едой.

Служилый человек кивнул, соглашаясь, добавил.

— Но плетей выдать надо бы. По закону.

— Если по закону, то выдадим. — Я хлопнул его по плечу.

— Как дальше действуем, боярин. — Подбежал разгоряченный, возбужденный Ефим.

— Человек шесть, ты и я едем в кабак, что у дороги донской. Там еще шуму наведем.

— Понял.

— А ты, Григорий начинай с самых смирных допросы. Убийц мне оставь. Сам поговорю. Пока всех связать и сторожить.

— Исполним, боярин.

В кремле все завертелось.

А через минут пять, по моим подсчетам времени, мы выдвинулись малым отрядом на север. В броне был только я. Ефим красовался на лошади в толстом просоленном тегиляе с высоким воротом и плотной шапке. У него была аркебуза, чуть попроще моей, с фитильным замком. Чего он ее взял, неясно. Разжечь и подготовить такое к стрельбе, дело не быстрое. А у нас оперативный рейд. Быстро и по делу.

Остальные были налегке. Вооружены короткими копьями, саблями и луками.

Пронеслись по улице. Вроде бы маленький городок, а храмов… Справа два и вдали у самих крепостных стен еще один и слева церковь. Людей вокруг прилично. Все возвращались с утренней службы, смотрели на нас с опаской. Вооруженный отряд торопится куда-то, конный — видоно ли.

Да и слухи уже по городу шли. Это было видно. Люди собирались кучками, обсуждали новости. На меня в железе смотрели с удивлением, опаской, а порой уважением.

Троица совсем бедно одетых мужиков, встреченных на дороге, даже шапки сняли и кланялись в землю.

Чудно у них здесь. То обвинить хотят и порвать, а то челом бьют. Молва людская она такая. Но ее заслужить надо.

Ворота были открыты. Люди проходили внутрь и наружу. Какой-то бедно одетый мужичек с пареньком только-только ввезли внутрь телегу. Лошадь выглядела совсем скверно, с трудом волочила ноги. Мужик понукал ее, просил, делал все возможное, чтобы она двигалась дальше.

Стрельцы на башне, завидев нас, высунулись.

— Кто такие и куда?

Вопрос был больше для порядка. Остановить нас они могли бы, если только выстрелом из пушки. Но смысла в этом никакого не было. Мы же из города, а не в него. Да и видно, что местные. Здесь населения не так много, чтобы не запомнить всех хотя бы примерно.

— Игорь Васильевич Данилов! Разбойников бить!

В ответ ничего не последовало. Лица тех, кто входил в город через ворота вытянулись.

Мы вышли в предместья. За воротами раскинулся посад, за которым вдаль уходили холмы, поля, луга. За ними, уже на горизонте к небу поднимался лес.

Здесь, под стенами, дома стояли не так плотно, как внутри. Крепостная стена отделялась еще и рвом, а также врытыми надолбами. Естественные овраги были расширены и использовались как часть укреплений для пущей неприступности. По правую руку, чуть вдали виднелась еще одна церковь. Простенькая, уже больше похожая на ту, что я видел в Чертовицком.

Слободка там какая-то значит. Крупная. Не хутор.

Кабак стоял недалеко от стен, на перекрестье двух дорог. Донская в Москву, на север выглядела чуть получше, пошире. И еще одна, совсем уже напоминающая направление — на запад. На Оскол.

Питейное и постоялое заведение не было просто домом. Целый комплекс, обнесенный с правой стороны плетнем. Слева, за конюшнями ограждений не было. Вся та часть двора упиралась в естественный овраг.

Внутри размещался крупный терем с пристройками. Там же стояло несколько распряженных телег, у откоса стояли и бродили стреноженные кони. Двое мальчишек приглядывали за ними. Справа вздымалось крупное строение — сеновал. Еще была видна несколько подземных сооружений, служащих для хранения пищи погребов.

Ворот не было. Проездом служило пространство, разделяющее край оврага и начало плетня. Туда-то мы и въехали. Шли конно, прямо к главному зданию.

С сеновала на нас выбежали смотреть люди. Одетые бедно, если не сказать нище. Какие-то кожушки, жилетки, накидки. Это были те, кто не мог заплатить за нормальный постой внутри терема. Слуги, возницы и прочий подобный люд.

— Ефим со мной. Ты и ты, расспросить вот тех. — Я махнул рукой на толпящийся народ. — Кто с севера. Важно узнать, видели ли они боярина, молодого, хорошо одетого. Ну, типа меня, но другого. Ясно.

Бойцы закивали.

Мы спешились и быстрой походкой двинулись вперед. Я выпятил грудь колесом, положил руку на эфес сабли. Племянник воеводы с трудом поспевал следом.

Сейчас мы здесь шороха наведем!

Глава 18

На крыльцо терема выбежал невысокий, но крепкий мужичок. Рубаха, порты, сапоги. Сверху жилетка овчинная мехом наружу. На голове какая-то бесформенная шерстяная шапка. Спустился быстро по ступеням к нам.

— Чего изволите, господари? Откуда будите, гости дорогие? — Тараторил он свои вопросы. По лицу видно было, что боится.

— По твою душу мы. — Зыркнул я на него злобно.

Он опешил, икнул, отступил под моим напором на два шага. Вжался всем телом в опорную конструкцию навеса над крыльцом.

— Меня-то. Да за шо?

— Говорят, людей добрых спаиваешь. Бандитов на порог пускаешь. Сговорился с писарем, что воеводе служит, Савелием. В казну отчисления не платишь. А еще. — Я сделал паузу, буравил его взглядом, стоя в метре. — Письма в Москву пишешь.

— Против уклада атаману казацкому вина хлебного налил! — Добавил Ефим, застывший рядом. — Закон же есть, поить тебе можно только приезжих, посадских и крестьян.

Интересная у них здесь практика. Не всем наливать оказывается можно. Учту на будущее.

— Я-то… я… — Кабатчик занервничал.

— Что я? Поил? — Поддержал я Ефима.

— Так он это… Как не поить-то, коли требуют.

Кабацкая душонка. Знаю, такой как ты, в таком месте как уж вертится. Все знает, все сплетни собирает, уши греет и желает всем угодить. Красного петуха биться до ужаса и расправы людской. Но в то же время уважаем, поскольку не уважь владельца, так он тебе и не нальет.

Питейными заведениями владели люди хитрые, прозорливые и имеющие соответствующий склад характера. Ресторанный бизнес того времени был очень и очень опасен и своеобразен. Но доходен, очень. И отчет финансовый за него велся перед государем.

Вспомнилась мне одна статейка, давно читал.

Тем временем на крыльце появились двое здоровенных амбалов. Морды круглые, откормленные такие, подкаченные парни. В рубахах без верхней одежды. В руках у каждого по увесистой дубине.

— Отче?

В их глазах стоял немой вопрос. Бить или не бить?

— Не, не, сынки. Люди добрые вопросы просто задают, поговорить пришли. Хорошо все сынки. Идите по своим делам. Гостей развлекайте.

Понятно. Их двое да еще сам глава заведения, а нас-то несколько больше. Да еще при саблях, да в доспехах. Вышедшие парни легко могли справиться с каким-то местным буяном, выпивохой. Охолодить пыл задире. Прогнать нежеланного гостя со двора. Но против боярина с отрядом им не выстоять. Как ни старайтесь — силы не равны. Будь это какие-то неместные налетчики, звали бы подмогу с городских стен. Стрельцы бы на помощь пришли.

Вспомнилась история про того, запертого в подвале терема воеводы француза. Видимо, этим двоим он навешал, а вот против отряда, подоспевшего из города, уже не устоял. Как итог — отправили его под замок.

Парни хорошие, крепкие. Кулаки бы я с ними размял. Только вот лечить их потом придется. А оно мне не нужно. Такой славы недоброй — не надобно.

— Ну что, добрый человек, по-хорошему поговорим. — Я сменил злобную гримасу на вполне приветливую улыбку.

— А как иначе то, как иначе. Боярин. Конечно же.

О, распознал во мне, получается, человека уважаемого. Понятно, глаз наметанный.

— Как звать-то тебя?

— Несмеян я, Васильев.

— Ну что, где говорить будем?

— А так. Идемте, идемте.

Он повел нас внутрь. Парни, замершие на крыльце, смотрели на нас с опаской. Было видно, если надо, и в такую драку полезут. За отца они горой. Сходство у них, всех троих, имелось. Только батька усох с годами, от дел нервных и ведения хозяйства не простого, а они как раз только крепли.

Мы вошли внутрь заведения.

В нос ударил кислый запах браги, пота, кваса, перегара. К нему примешивались прочие весьма неприятные ароматы злачного места. Местный контингент занимал несколько столов. Люди гудели, каждая компания о своем говорила. Было тепло, но больше не от очага, который еле тлел, а от плотной посадки.

В полумраке лиц особо не видно. Дым стоит под высоким потолком, щекочет горло. На столах коптилось по несколько лучин. Основной источник света небольшие оконца под потолком — больше вытяжка. Топили здесь тоже — по черному.

Двое знакомых уже мне здоровых детин заняли место в углу, у внутренней двери. Никакой барной стойки и в помине не было. Ее изобретут лет через… Двести с лишним, если верно помню.

Гости ели и, преимущественно, пили. Хлебное вино, оно же — самогон, квас, мед, пиво, брага. Если заканчивалось, то требовали принести еще, тогда кто-то из парней уходил на кухню и тащил то, что просили. Второй же пристально следил за порядком.

Столы были дубовые, крепко и просто сделанные, струганные, ровные. Лавки тоже незамысловатые. Все заведение не претендовало на какой-то высокий уровень комфорта. Зашел, выпил, поболтал с такими же, как ты людьми.

Возможно, получил по роже кулаком от засидевшихся выпивох, не понявших твой юмор. Или, если совсем не повезло, то словил нож вбок… Судя по тому, что я слышал от Савелия и воеводы, такое здесь тоже случалось. А еще говорят, до смерти здесь опаивали.

— За мной гости дорогие. За мной.

Кабатчик повел нас к двери на кухню, но тут за спиной я услышал звонкий, молодой голос.

— Несмеян, что за гости у тебя? А? Что не здороваются с честной компанией? Кто такие?

Кулаки мои сразу зачесались. Кто это там такой дерзкий? Кому рожу начистить. Я с утра одному нос сломал, второму руку. Кто-то еще напрашивается?

— Так это, из городу люди. Поговорить приехали. — Кабатчик сжался, повернулся, поклонился.- Не извольте беспокоиться.

— А чего у них самих языков нет, а?

— У нас-то языки есть, только не так они длинны, как у тебя. — Я посмотрел на задиру недобро.

Парень молодой, одетый хорошо, в кафтан поверх еще какой-то одежды, а не просто рубахи. Шапка набекрень, дорогая, мехом отделанная, с брошью массивной. Глаза, слегка осоловевшие от выпитого. На поясе сабля. Куда уж без нее. Вокруг него люди более пожилые, солидные, бородатые, в мехах.

Мальчишка вскочил, но ноги слегка подвели его, закачался. Рука его потянулась к сабле, лицо перекосилось.

Так, надо как-то привыкнуть, что мне самому на вид-то еще двадцати нет. Вот и всякая подобная мелюзга пытается доказать, что лучше. Не знает, что опыта у меня за плечами на пятерых их хватит. Потому что жизнь моя в моем времени считалась, как день за два, а то и за три.

— Охолонись. — Один из крепких мужчин схватил его за плечо. — Не доводи до беды. Не надо. Мы же по делу тут.

— А ну. — Молодой не слышал, пытался вырваться, толкался.

Однако прочие окружающие его люди загудели, призывали к порядку.

— Ефим, один момент. — Я подошел к столу, откуда меня задирали, минуя пару других.

Народ как-то сразу немного расползся, пропускал меня, переставал говорить. Во все глаза смотрели люди, с интересом на то, что дальше будет.

Молокосос смотрел на меня злыми, пьяными глазами. Мужики покрепче не давали ему выбраться и вступить со мной в драку. Тащили вниз, просили, чтобы сел.

— Прощения просим, боярин. — Поднялся один из окружения заносчивого парня. Крепкий, с окладистой бородищей, заросший и в кафтане, отороченном мехом. Шапка меховая, богатая. — Видим, дело у вас к Несмеяну. Не смеем отвлекать. Его милость выпили и шуметь изволят.

— Не с Москвы ли? — Я посмотрел на него серьезно, изучающе.

Этот человек мне нравился, чувствовалась в нем какая-то деловая жилка. Торговец, промышленник. Но и воин, это точно, по глазам видно. За себя постоять умеет. В деле бывал.

При упоминании столицы народ вокруг, и без того смотрящий во все глаза на происходящее, напрягся еще больше. Зашептались, завозились. Я затылком чувствовал, пялятся на меня и на этих людей, ждут.

Будет ли драка.

Если так, то ставки будут делать.

— Нет, что ты, боярин. Мы из Новгорода, из Нижнего, что на Волге стоит. С делами здесь.

— Ясно. — Я пристально взглянул на мужиков. Суровые ребята. Чего они здесь делают?

Но, дел у меня других и так много. С этими разбираться… и тут в голову пришел забавный вопрос.

— Прощения просим за молодого. — Говоривший склонил голову.

Парня, который меня провоцировал, пытались усадить.

— Бывает. Я человек отходчивый, но тут у нас народ лихой. Могут и иначе поступить. Доброго дня вам.

Я начал отступать, развернулся. Казалось мне, ситуация исчерпана. Драться с пьяным дураком не хотелось совершенно. Пускай его учат товарищи старшие. Извинения получены, можно…

— Ах ты, собака трусливая.

О, парень, вот это ты зря. Вот такого спускать уже нельзя.

Резко повернулся. Глянул зло.

Мужики, что сидели рядом с заносчивым парнем, судя по лицам, сейчас были в очень тяжелом положении. Им нужно было как-то заступиться за этого идиота. Видели они, что против них одетый в доспехи человек. Понимали, что раз к кабатчику приехал, да еще и не один, а со вторым доспешным, то серьезно все. А их младший нарвался на неприятности. И по существу — не прав-то он. Встать за него, шанс есть — дело свое, с каким они здесь, погубить.

— Пошли. — Я хлопнул по сабле рукой. — Давай, давай.

— Пустите. — Заголосил парень, продираясь через своих спутников.

— Боярин… — Бродатый встал. Лица на нем не было. — Ты это… Он…

Я холодно кивнул. Убивать пьяного дурака я не хотел. Уму-разуму поучить. Это да.

Вышел, спустился по ступеням. Следом выбрался этот буян, стоял на ногах неважно. Хмель прилично дал ему в голову. Но тот храбрился и двигался быстро.

— Сейчас тебя бить буду. — Он выхватил саблю.

Ладная, не чета моей текущей — легкой. Сразу я подметил это, и появилась у меня в голове отличная мысль. Вынул трофейную, крутанул, разминая кисть. Встал спокойно в позицию. На удивление парень тоже замер достаточно хорошо. Его покачивало, но я видел, что ноги стоят как надо, а руки далеко от тела не выходят.

Неужели фехтовальщик?

— Давай, пробуй. — Усмехнулся я, смотря ему в лицо.

Напал он резко, умело, из позиции в правый бок целил. Но, как только удар обозначать начал, руку выкрутил и резко начал поднимать. Клинок полетел мне в пах. Пришлось сбивать удар примой и атаковать в ногу, доводя оружие рукой.

Он отбиться не успевал, отшатнулся, отпрыгнул. Оскалился.

Что, думал меня одним ударом взять. Первым. Да куда — промеж ног. Дурачок малолетний. Не на того ты напал. Но ты неплох, если бы не пьянство, пришлось бы повозиться чуть больше.

Я атаковал, жестко, быстро. Целил в голову, корпус, бока. Вращал кистью, переходя из одной позиции в другую. Пресекал жалкие попытки контратаковать, сбивал клинок. Атаковал вновь. Не колол, таких ударов он мог и не отбить. А у меня не было желания его убивать.

Поучить, проучить, в грязь кинуть, может по холеной роже дать.

Парень сражался поначалу умело. Но быстро сбился с ритма и стал размахивать саблей как цепом. Алкоголь давал о себе знать. Скорость упала, реакция ослабла, координация подводила. Поразить его я мог уже раз пять, но продолжал атаковать, останавливаясь в последний момент. Не нанося завершающего, тяжелого удара.

Рассек ему раза три одежду. Слегка порезал. Улыбался.

В начале поединка в его глазах стояла надменность. Потом ее заменила собранность, непонимание. А спустя минуту нашего танца все, что осталось, это нарастающий ужас. Парень изрядно протрезвел и начал понимать, что связался не с тем.

Он попытался перейти в очередную контратаку.

Это был единственный шанс сделать хоть что-то под градом моих ударов. Ответить чем-то. Но шансов на успех было ровно ноль. Рука его устала, дыхание сбилось. Мой организм тоже действовал с напряжением, но я тратил в разы меньше сил, делая меньше движений. Они были выверены, отточены и даже при примерно равной нашей с ним физической форме уставал гораздо медленнее.

Яростная паническая атака провалилась. Я ушел влево, пропустил его вперед. Сделал подсечку, шлепнул по заду плашмя саблей. Пнул.

Мальчишка совершенно потерял равновесие. Оружие вылетело из его рук. Сам он полетел ничком в грязь.

Начал подниматься, но я уже был рядом. Застыл над ним. Приставил клинок к горлу.

— Слова выбирай. — Я чуть порезал ему кожу на щеке. — А это, я заберу.

С этими словами сделал пару шагов и поднял его клинок.

Осмотрелся.

Отряд бородатых мужиков смотрел на меня с любопытством. Интересно, а чего они ждали? Что их сосунок покажет здесь местным, какой он красавчик. Просил не убивать его только один. Остальные думали, что даже пьяный — он справится? Люди, что приехали со мной, смотрели во все глаза. Да что там — все посетители таверны вывалили наружу, окрестные жители замерли наблюдая. Даже с башни, что стояла достаточно близко — смотрели на наш поединок.

Еще плюс в карму и в славу мою.

— Прощения просим. — Вперед вновь выступил тот самый крупный, бородатый мужик. — Благодарствую, за то, что отрока нашего не покалечили.

Остальные бородачи заволновались.

— А ну, тихо. — Он одернул их и опять повернулся ко мне. — Поговорить прошу, как дела свои закончите, боярин.

— Хорошо.

— На саблю не претендуем, ваша по праву. — Он неглубоко поклонился, добавил. — Славный трофей, боярин.

Я взмахнул новым оружием. Опробовал.

О. Это то, что мне нужно. По качеству очень похожа на мою баторовку, близка к ней. Отличная ковка, ладная сталь, зазубрин после боя почти не осталось. В отличие от моей, взятой трофеем у казака. Видно сразу, что делалась на заказ и денег стоит не малых. Никаких каменьев, инкрустаций и прочего драгоценного пафоса в ней не имелось. Отлично сделанный, рабочий инструмент. Легкая турецкая сабля с четырехконечной звездой — перекрестьем. Цепь от выступающего вперед луча, завершающегося крупной бусиной к головке. Красивый, красный темляк, продетый через отверстие. Хорошо сидит в руке. Баланс такой, как мне надо. Фехтовать удобно и комфортно, руку не вытягивает вперед.

Оружие, созданное для поединков.

Прошел мимо компании бородачей, они мне слегка поклонились. С уважением и признанием мастерства. Главный им что-то до этого тихо пояснил. Потом они стали спускаться, чтобы поднять своего молодого товарища.

Нажил ли врага или, может быть, образумил человека? Получил этих мужиков и Нижнего Новгорода в знакомцы или даже союзники? Время покажет.

— Эка ты его. Я такого в жизни не видел. — Ефим был удивлен, смотрел на меня с невероятным восторгом. — Он когда первый раз напал, рукой вывернул, думал все, конец тебе, боярин.

— Идем с кабатчиком говорить, Ефим. — Хлопнул его по плечу. Уставился на застывшего на ступенях Несмеяна Васильева. Добавил. — Время, время.

— Да, боярин, жду. — Он смотрел на меня, как на восьмое чудо света. Икнул аж. Заторопился внутрь. — Идем, идем.

Мы двинулись следом. Наконец-то кабатчик провел нас в кабинет. Хотя…

Это привычка из моего времени обозвала так его покои. Располагались они за кухней, вверх по узкой, кривой лестнице на второй этаж, пристроенный как-то странно и неказисто. Комнатка оказалась небольшой, заваленной до ужаса. Тут он и спал и дела вел. Кровати, в отличие от покоев воеводы не было. Не хоромы, не терем. Каморка. Два сундука, лавка, три стеллажа — шкафа просто и надежно сделанных. В них бумаги, документы, переписка. Все подшито. Еще был стол с подсвечником, у небольшого окошка. Вместо стекла натянуты… Я опознал в этом материале — бычий пузырь. Не очень-то прозрачный, но дающий хоть сколько-то света. Запас лучин и несколько свечей.

Мужчина работал здесь, вел бухгалтерию.

Мы сели и… Несмеян выложил все, как на духу. Каялся, божился, крестился, иногда падал на колени, пытался целовать руки. Просил защиты, помощи, прощения. Приходилось возвращать его в адекватное положение, задавать вопросы, выводить на диалог по делу, максимально без эмоций.

По его словам выходило, что собирались тут тати и обсуждали нехорошее. Он несколько раз жаловался об этом городским стрельцам, поскольку сам он и сыновья совладать с такой угрозой не мог. Служилые люди отмалчивались, говорили — не лютуют, не режут тебя, и чего мы-то сделаем. По словам кабатчика, слушал он этих лиходеев, когда они думали, что никто и не слушает их. Обсуждали недоброе. Опознать их он мог, но за жизнь и за имущество очень опасался. Словесный портрет совпадал с теми персонажами, которые на меня у стен церкви в кремле напасть решили. Как раз четверо.

Про Маришку не знал ничего для меня нового. Крест на душу клал, говорил, что дел с ней никаких не имеет. Боялся. Слышал, что ведьма она. Что лиходеи ей служат. Но это, считай, весь город и так знает. Слышал, что с татарами она спуталась, и черти ей служат. Брагу она гонит и в городе ее продают из-под полы, через людей воровских. Он-то, человек честный, он по закону все делает.

Здесь у меня сразу возник вопрос про налоговые отчисления.

И… Несмеян расплакался. Царь в Москве и Царь в Тушино, да еще семь всяких царьков, по всей России матушке. Кому платить-то? У него все подотчетно, все подконтрольно. За прошлый год он с воеводой сговорился и ему выплатил все до полушки. Бумаги есть, свидетели есть. А в этом году — уже два главы города сменилось. Осень скоро, новый год, платить надо, а кому — неясно. Деньги у него отложены, припрятаны. Все под расчет.

Я заверил кабатчика, что с воеводой этот вопрос как-то удастся вновь решить и проволочек не будет. Мои полномочия иного характера.

Про Савелия и его деятельность он не знал ничего. Говорил, что писарем при всех воеводах был. В кабак не ходил, не положено же. Слухи разные, но ими, как известно земля полнится.

О казаке и прочих людях, что пропадали и помирали. Так спаивали их здесь эти четверо лиходеев. Приходили они говорили. Ругались, мирились и за мир по чарочке пили. А потом, так выходило, что еще и еще. Уходили. Кто-то до дома доходил, кто-то нет. Ну, как атаман тот, так ушел, что нашли его утром в овраге замерзшим. Следов насилья нет. Вином хлебным несет. Упился и помер. А с учетом, что атаману не положено в такое место вообще хаживать, как-то дело-то и замяли.

Про Жука мы еще поговорили с кабатчиком. Знал он о нем мало. Из интересного. Людей тот по зиме искал, нанимал на работы. Говорил, что в поместье надо стены поправить, а тоо сели, ров подрыть. Человек тридцать набрал. Несмеян ему в этом помогал. Отчего в добром деле-то не помочь. Люди с Жуком пришедшие были суровые, грозные, опытные. Дворяне какие-то или казаки. Не местные, но русские. Но, это же нормально, живет человек на отшибе, оно и раньше опасно было. А сейчас так вообще, Смута.

И тут всплыл еще один интересный момент. Был с Жуком француз. Тот самый. Действительно, побивший знатно, но без членовредительства, сыновей кабатчика. Когда Жук сотоварищи здесь были, заезжали зимой еще — что-то не поделили с этим иноземцем. Что — Несмеян не понимал. Языка он этого гундосого не разбирал. Повздорили знатно. Жук в поместье уехал, а этот остался. Прожил неделю, пил люто. А тут письмо пришло, всех ляхов — в кандалы. Ну и его взяли. Жук платить выкуп отказался, сказал, что знать этого человека не хочет.

Разговор шел к концу. Надвигался обед, а на это время у меня была назначена встреча с сотниками и атаманами воронежскими. Пора выдвигаться обратно.

— Несмеян, ты же понимаешь, что о нашем разговоре никто знать не должен. — Я смотрел на него серьезно.

— Конечно, боярин, конечно.

Веры в сказанное им у меня не было, совершенно. Поднялись. Распрощались. Хозяин начал провожать нас, но в главном помещении мы наткнулись на компанию тех самых бородатых мужиков, от которых отделился массивный их предводитель.

— Боярин, прошу на разговор. Времени не отниму много.

Глава 19

Я оценивающе взглянул на вставшего крепкого бородатого мужчину. Больше торговец, чем воин, но в деле бывал. К тому же одежда и снаряжение говорили, что такие союзники мне сейчас ох как нужны.

— Выйдем тогда, чтобы без лишних ушей. — Он указал на дверь.

— Ефим, собирай людей, расспроси, что узнали.

Племянник воеводы кивнул и торопливым шагом направился к поджидающему нас на дворе отряду. Мы же остались на крыльце.

— Во-первых словах, прощения просить хочу, боярин. — Проговорил басовито собеседник.

— Принимаю. Парень ваш горячий, за языком не следит. Поучить его бы. Но, вроде бы, ситуация разрешена?

Послышался вздох.

— Разрешена. Заносчивый он, и боец отменный, вот и… — Он глянул мне в глаза. — За вас мы опасались.

Мне с трудом удалось сдержать смех. Так вот, оно что. Думали, этот мальчишка меня уделает. Так-то, на вид я тоже такой же паренек, только на деле… Все иначе.

— Коса на камень нашла?

— Учителя у тебя отличные были, боярин. Я смотрел, признаюсь, не поверил. — Он огладил бороду. — По глазам понял, что ты человек серьезный, хоть и тоже молод. Кто ты, скажи?

Начались вот эти заходы. Поговорить вроде о деле хотели или расспросить? Сейчас что-то просить будет, договариваться. Видно, что люди эти здесь не просто так. Приехали дела обустраивать. Какие? И, что самое важное, мне с этого польза какая в данный момент.

— Игорь Васильевич Данилов. А ты кто, добрый человек?

— Не хотел обидеть, прощения прошу, что не представился. Путята я, Бобров. — Он кашлянул, подбоченился. — Здесь по делу торговому. Давно еще прознали, что в земле Воронежской бобра бьют. А мы, у себя там, на Волге дело с этим тоже имеем. Вот и здесь хотим.

Понятно. Вот чего вы такие красивые и в мехах все. Не ошибся я — промысловые люди. Приехали смотреть, узнавать, думать. Но, что-то вы непохожи сами на тех, кто зверя бьет — на трапперов и охотников. Больше на иных, кто мануфактуры организует, людей нанимает и дело строит.

Только мне это пока к чему? Мне здесь от татар город защитить надо, людей служилых в кулак собрать. А вот дальше — связь отличная такая, пригодится.

И тут у меня всплыла в голове прошедшая как-то мимо мысль. Минин! Кузьма. Он же из Нижнего Новгорода и ополчение второе, оттуда. До него еще года два, но человек-то известный. А за кого они сейчас? Все эти люди, что потом начнут войска вокруг себя собирать?

Вспомнить бы.

Вроде бы с первым ополчением у них поначалу все нехорошо было, а в первом были преимущественно люди, Лжедмитрия второго поддерживающие.

За Москву ты, мил человек? За Василия? Или сам по себе? Сила третья, себе выгоду ищущая, как и многие в это непростое время. Если так, то нам, может, с тобой и по пути. Ни Шуйский, ни самозванец, окруженный литовскими и польскими людьми, у меня симпатий не вызывали. Так далеко я пока не думал, стратегию глубоко не строил. Здесь на месте разобраться пока нужно.

Но. Раз случай подвернулся, надо использовать на полную.

— Боярин, мы здесь подумали. — Путята вывел меня из задумчивости. — Как и говорил, на сабельку претензий не имеем. Трофей твой по праву. Молодому своему новую найдем. Но. Хотим еще в знак уважения шапку бобровую подарить тебе. Не откажи. Прими.

Протянул меховой сверток, я принял. Глянул. Головной убор был на мой вкус неказистый, тяжелый, жаркий. Фасон мне непривычный, как и многое здесь. Принять нужно.

К тому же. В деньгах и местной экономике я не силен. Но, все, что сделано из меха, стоит денег не малых. Дорогой подарок. Расположить к себе хотят, может, решили, что я местный воевода.

— Путята, дар приму, спасибо тебе за него. Благодарю. Ценный подарок. Только ты пойми. Я не воевода местный. В делах твоих помочь не смогу. У меня здесь свои. — Я понизил голос. — Татары под город идут, остановить их надо.

Лицо Боброва посерьезнело.

— Татары. — Он вздохнул. — Это плохо. Думали мы, что поход опасный будет у нас. Но чтобы степняки весной полезли. Давно они не хаживали. Ох, давно. Скоро ли ждать?

— Кто же их знает, может неделя, может, две.

Он погладил бороду, задумался.

— Путята, скажи, а Кузьма, Минин или Минич знаком тебе? — Пока тот размышлял, я задал интересовавший меня вопрос. — Он же вроде человек у вас известный. В Нижнем Новгороде.

Глаза дельца расширились. Он занервничал, прежде чем ответить, промедлил, слова подбирал.

— Его весь Нижний Новгород знает. Мясник он, лавка у него.

Что-то ты не договариваешь. Или так выходит, что не хочешь в политику вмешиваться. Себя с человеком, в нее лезущим с головой в один ряд ставить не хочешь. Интересно.

— Слышал я про него. Толковый, по слухам, человек. С низов самых поднялся.

— Это да, это верно. — Собеседник выглядел напряженным, перевел разговор в нужное ему русло. — Ты, боярин, шапку прими, и слово перед воеводой замолви. Мысль у нас есть. Тут в Воронеже дело открыть. По местам поездим, посмотрим, поглядим, поговорим. Будем бобра тут бить и выделывать. — Он помялся, добавил. — Ну и с татарами то, помочь попробуем чем сможем. Если дело у нас тут будет, то всеми против них и встанем.

Слово хорошее, но не уйдешь ли ты завтра на рассвете, когда мальчишка ваш в себя придет? Поглядим. Так-то, мне сейчас любая помощь нужна. Но вас от силы человек семь. Да, парень у вас отважный, дикий и смелый. Толку только. Мы же не вдвоем с ним на татар воевать пойдем. Их то сотни.

— Ладно, Путята, слово замолвлю. — Хлопнул его по плечу, улыбнулся. — Если все, то поеду. Служба.

— Бог в помощь.

— И тебе, и вам всем, и делу вашему. За шапку спасибо. Благодарю.

Развернулся, спустился с лестницы. Ощущал, что в спину смотрит и нижегородский деловой человек. А помимо него еще несколько холопов во все глаза пялятся с сеновала. Привлек внимание поединком. Ничего, пускай знают, что подле воеводы такой человек стоит. Сабельник отважный. Из таких моментов слава и складывается.

— В кремль к воеводе. — Взлетел в седло. С каждым разом удавалось все это лучше и лучше. Вспоминались детские навыки. Как отец меня учил к коню подходить, как садится, переводить в рысь. В галоп по полюшку русскому гнать.

Двинулись неспешно. Задавали темп мы с Ефимом.

— Что узнали?

— Третьего дня видели похожих людей близ Ельца на переправах. Вроде они там лодки искали, купить хотели.

— Насколько верить можно? — Понятно, что только я мог этого человека в лицо узнать.

Если лодки он берут, то по Дону пойдут. Как их там ловить. Да и не могу я сразу быть и у Маришки и здесь. Приоритеты расставлять надо.

Ефим покачал головой. Пожал плечами.

— Холопы молвили, человека описали, вроде похож. Вроде с отрядом. Мало ли таких? Тот, с которым ты схлестнулся, так-то похож. Я вообще вначале решил, что он.

— Нет. Того я в лицо сразу узнаю. — Надо было до кремля уточнить у этого человека еще кое-что важное. — Скажи, а есть от воеводы ход подземный к воде, к Воронежу?

Ефим уставился на меня. Мы как раз проехали сквозь ворота в город. Стрельцы сверху вопросов не задавали. Народу на улицах прибавилось. Все куда-то спешили по делам городским. Жизнь кипела. Но основная масса встреченных людей были женщины и дети. Воронежцы — мужчины в массе своей, люди служилые. Дело свое ратное делали, службу несли. Кто на стенах, кто после ночи караула отсыпался.

— Есть или нет?

Мыслишка у меня одна родилась. И из нее уже план строился.

— Есть. Примерно к монастырю выйти можно. Чуть правее, на склон.

— А через Воронеж как переправиться можно?

— Паром есть, Никита Иванов его держит. Еще лодки есть. А тебе зачем, боярин?

— Нам же на Маришку идти. Вот и думаю, как отряд переправлять. — Улыбка появилась на моем лице. — Ефим, скольких людей можно взять, чтобы защите кремля не пострадала. Чтобы дозоры не снимать?

— Человек десять, может, двенадцать, можно.

— Как думаешь, а из иных концов города, из храмов ходы подземные есть? Выбраться тайно можно к реке?

Парень помялся, почесал затылок.

— Думаю, да.

— Славно. Задача тебе. — Мы ехали через город, впереди уже виднелись ворота в резиденцию воеводы. — Первое. Отобрать этих двенадцать человек, дать им выспаться, сил набраться, отдохнуть. Неприметно. Второе. Три лодки нам найти, к вечеру. Вечером дальше скажу, что и как.

— Будет сделано, а вы что?

— Обед. Сотники и атаманы придут.

Мы въехали в кремль. Руководство воронежских служилых людей еще не собралось. Есть хотелось ужасно, но я решил совместить прием пищи и общение с ними. Дал соответствующие распоряжения, а сам двинулся к арсеналу. На выходе сидел Пантелей, угрюмо смотрел по сторонам.

— Чего ты тут?

— Григорий Неуступыч с лиходейским этим писарем работают. — Он погладил бороду, посмотрел на солнышко. — А я здесь не пускаю никого. Велено так.

— Дела. — Прошел мимо него, заглянул в дверь.

Первая комната была забита полностью. Проход узкий остался, даже разойтись двоим — сложно будет. Копья разных типов. Справа — древко чуть выше роста человека и с локоть наконечник треугольной формы. Слева — более длинные, метра под четыре, если от пятки до самого кончика острия, то метра четыре будет. Много и тех и других по сотне точно или даже больше. Считать сложно, в глубине неясно сколько их.

Навалены на специальные уступы штук по восемь-десять на полку. А стеллаж этакий хитрый шел от пола до потолка.

— Григорий!

Впереди в следующей комнате слышались голоса.

— А, боярин, вернулся. Рад видеть. — В проеме появилось довольное лицо подьячего. Кафтан его и шапка выглядели запыленными. Но вид счастливый, словно клад нашел.

— Как тут? — Спросил я, не зная даже с чего начать.

— Сверяем. Хищения пока выявлены незначительные. — Улыбнулся он. — А так лучше сам глянь. Копья, это только начало. Подойди, посмотри красоту.

Он махнул рукой и исчез в проеме. Я последовал за ним.

Во второй комнате меня встретил Савелий. Грустный, угнетенный, осунувшийся писарь вздохнул, уставился в пол. На руках и ногах кандалы, стоит с бумагами, читает. Но, окружение было гораздо более интересно, чем этот разбойничек поневоле.

Здесь хранился огнестрел. Много.

Я видел десятки мушкетов — тяжелых ружей крупного калибра. Глянул на ствол одного, так там сантиметра два, а то и больше диаметр. Латную конницу валить? Бездоспешных из такого насквозь прошивать будет, а то и по два человека за раз, если плотным строем стоять будут. Страшная штука. Попасть только надо.

К ним комплектом шли подпорки — сошки. Еще бы стрелять с такой штуки, это столкнутся с сильной отдачей. В руках можно не удержать. А без умения плечо выбить. Все пары выглядели одинаково. Чувствовалось, что заказали их у одного мастера, одной артели.

Рядом с этими стройными штуками был более разношерстный строй аркебуз — стрелкового оружия калибром меньше. Примерно, как мой, притороченный к седлу карабин. Только здесь почти все были фитильными, не колесцовыми. Более простыми, дешевыми, но внушавшими не меньшее уважение.

Мое оружие — это индивидуальный заказ для человека богатого, могущего заплатить. А здесь стандартный солдатский набор. Но их количество впечатляло.

Эти штуки можно было использовать и с лошади, хотя не так удобно, как мой, и в пешем бою. Причем именно ими отлично бить из засад. Легкие, таскать удобнее, подбираться к врагу проще, отступать сподручней. Вышел на позицию, дал залп, выхватил пистолеты, дал еще залп. Если подавил противника, дело можно довершать саблями. Если нет — отступаем в лес, попробуй нас там найди потом. Либо обозы бросать и вдогонку идти. Либо раненными заниматься и добро сторожить.

Глаза разбегались. Радость переполняла грудь. Столько добра…

Помимо длинноствольного оружия имелись еще и пистолеты. Я насчитал штук пятьдесят совершенно разных образцов. От тяжелых рейтпистолей, таких, как я возил в седельных сумках до небольших образцов, удобных в ношении на поясе, за кушаком.

Помимо оружия, дальше по проходу виднелись кожаные ремни, портупеи, перевязи, берендейки, пулевые и пороховые сумки, рожки. Весь воинский элемент снаряжения для огневого боя.

Я посмотрел на Григория.

— Да, боярин. — Лицо его светилось радостью. — Там дальше еще сабли, еще аркебузы, полсотни бердышей. Самое ценное, это кольчуги и мисюрки. По записям полсотни. По ним же даже ерехонки числятся, но пока не видел, не дошли еще. — Он усмехнулся, глянул недобро на писаря. — А еще, этот… Говорит, что в башнях, в подвалах и на первых этажах еще много всего сложено. Учетные книги на это отдельные и там больше внавалку. Всего разного много. Пристроить негде было, когда свозили. И оружие, и доспехи, и кафтаны стрелецкие вроде. Говорит сотни полторы.

— А порох и пули есть?

— Есть. И пушки есть, легкие, помимо тех, что на стенах уже стоят. Вроде бы шесть. Пока не видел своими глазами. По бумагам.

— Да куда оно денется-то… — Начал было Савелий.

— Ты мне оговори еще, тать. — Одернул его тут же Григорий.

И верно. Преступнику слово не давали. Молчать должен и не лезть, когда люди служилые говорят. Я злобно зыркнул на писаря. Тот и без того понурый, совсем сжался.

Выходит, мы всем этим арсеналом снарядить сможем несколько сотен человек. Если прямо хорошо снаряжать. А если не усердствовать и сформировать копейные сотни отдельно, стрелковые отдельно, пистолеты выдать всадникам, сделав из них некое подобие рейтар… То и полтысячи вооружим, доброй рати.

Я вздохнул. Снаряжение — это еще не все. Нужно уметь его использовать. Опыт, дисциплина, слаженность действий. За неделю-две из холопов да крестьян солдат не сделаешь. Дворян лучше укомплектовать, это да. Тех, кто с воинскими навыками знаком — как-то можно обучить, хотя бы немного. Но, пока негусто.

Ладно. Оружие есть, людей найти осталось.

— А кони? — Задал я еще один тревожащий меня вопрос.

— А вот с конями беда, боярин. — Григорий покачал головой. — Личный скакун воеводы, заводной или вьючный. Ефима Конь… Ну ты их видел всех, вы же отрядом ходили куда-то. Помимо этого, еще четыре. Это если наших не считать.

— Мда…

Придется воевать пехотой.

И как одолеть медленными пешими, да еще и не опытными, необученными людьми быструю конную рать? Еще же надо учесть, что татары, это те, кто в седле родился и с луком на ты. Противостоять им в открытом бою — шансов мало. Только хитростью.

Но, где наша не пропадала. Мысли у меня были на сей счет.

— Как съездил, боярин? — Григорию было интересны итоги.

— Хорошо. Узнал кое-что. Кстати, как француз?

— Какой — Подьячий не понял моего вопроса.

— В подвале, в тереме сидит, песни поет.

— Ааа, лях. — Хмыкнул Григорий. — Да, а что? Сидит.

— Пойду, гляну. А ты здесь давай, дальше. Чтобы списки были, а то я как с атаманами воронежскими поговорю, зайду с просьбой.

— Хорошо, боярин, жду.

Мы распрощались. Вышел, двинулся к терему. На двор в этот момент въехало двое. Я их видел на службе, что утром по моей просьбе здесь организована была. Первые гости, сотники. Хорошо.

Я вида не подал, пускай воевода встречает, размещает. Сам чуть позднее буду.

Они на меня глядели недобро. Ну как смотрят на того, кто со своим уставом в чужой монастырь пришел, как-то так. Двинулись к терему, к парадному входу, где Фрол Семенович встречать вышел.

А мне в подвалы надо. В темницу, если это, конечно, она.

Подошел. Там, чтобы наблюдать за пороховым складом и входом в погреб, стоял на посту один из служилых людей, верных воеводе.

— Ключ у тебя?

— Бог с тобой, боярин, какой ключ. Под засовами он.

Пожал плечами, подошел. Поднял деревяшку, сунулся внутрь, вниз. Повеяло холодом, спустился по ступенькам. Было темно, маленькие окошки у самого потолка освещали пространство довольно плохо. Слева и справа стояли какие-то кадки, бочонки, пахло кислятиной, но достаточно приятно. Капуста, что ли, или может квас?

Напротив входа дальше вглубь виднелась пара дверей. Одна частично открыта, и там тоже хранился какой-то съестной припас. Запах привычного погреба. Овощи, лежащие здесь давно, с осени слегка начали подгнивать, преть, прорастать. Что давало те самые ароматы.

А вот от другой двери, закрытой на засов так, что еще и петля его держала, не подденешь изнутри никак, не откроешь — слышалось человеческое дыхание. Пахло неприятно — грязным, давно, очень давно не мытым телом, мочой и дерьмом. Как часто у заключенного выносят срамное ведро? Судя по тому, что ведет он себя плохо, буянит, а также по запаху — раз в неделю, в лучшем случае.

Мда, условия содержания лютые.

Ну ничего, поговорим. Военные специалисты мне нужны до зарезу. А этот француз мог быть как раз таким.

— Рано идти, рус. Ждат смерт?

Этот голос принадлежал усталому, истощенному человеку, но чувствовались в нем некие нотки непокорности. Акцент тоже говорил сам за себя, гнусавый французский слог.

— Пришел поговорить с тобой, пленник. — Я перешел на знакомый мне французский.

За дверью замолчали. Не ждал пленник гостей, что обратятся к нему на родном.

Глава 20

Ну что, француз, поговорим.

Владел я их языком не в совершенстве, да и изменился он за четыреста лет прилично. Но все лучше, чем слушать обрывки поломанных фраз на русском и догадываться о том, что имеет в виду. Плюс эффект единения с человеком. Вряд ли он здесь часто встречал тех, кто знал его говор.

За дверью послышалась возня.

— Кто ты? — Донеслось спустя несколько секунд. — Ты дьявол? Пришел искушать меня. Или эта страна свела наконец-то меня с ума? А может, я мертв, и ты ангел господень? Пришел забрать меня отсюда.

— Я, русский. Я знаю твою речь. — Давать ему надежд я не планировал. — Как твое имя, пленник.

— Франсуа. Франсуа де Рекмонт. Святая дева, я схожу с ума. — Голос его стал звучать более надрывно. — Как, здесь, в этих бескрайних, безлюдных лесах? В этой северной стране? Как?

— Франсуа, мое имя Игорь Данилов, и я могу освободить тебя.

— Что есть свобода, если я не волен распорядиться ей. В этой земле все немы. Я сам здесь нем. Даже господь отвернулся от меня. Здесь он говорит на их наречье — языке холода и страданий. Дева Мария, помилуй меня.

Он произнес какой-то речитатив на латыни. Я не настолько хорошо знал этот язык, но фраза, уверен, имела религиозный характер.

— Франсуа, ты же наемник? Мне нужны люди. Оттого, что ты сейчас скажешь, будет зависеть твоя жизнь и судьба. Ты же хочешь жить, хочешь выйти на свободу?

— Любая тварь хочет жить. Не исключение. Слушаю тебя, друг. Что я должен сделать?

— Что ты умеешь?

— Я неплохо владею мечом. Бог свидетель, я умею убивать людей и учить одних убивать других. Но, мой друг, есть одна загвоздка. — Мне показалось, что я расслышал смешок. — Ты верно подметил, я наемник. Я работаю за деньги. Только так.

То есть ты не считаешь оплатой — твое освобождение? Хорошо, деньги вроде какие-то у меня были. Надо понять, что он хочет, на сколько полезен, и что стоит. Заплатить одному опытному человеку, это мне по силам, полагаю. Оплачивать наемную армию… Конечно же, нет. Пока нет!

— Это хороший, все мы работаем ради чего-то. Мне нравится твой честный ответ, Франсуа. Скажи, почему Жук оставил тебя здесь?

— Проклятая навозная тварь. — В голосе француза я слушал злость. — У него нет чести. Он дал мне слово и не выполнил его. Он обманул меня. Он высмеял меня.

— Конкретнее, Франсуа. Мне нужны детали.

Деньги, игры, лож. Он должен мне. Мы договаривались, но он не заплатил в срок. Мы часто играли, и его долг рос. Он кормил меня завтраками, я верил. Но, я не работаю бесплатно. Это мой обед, мой зарок. Я поклялся Святой деве в этом. Я терпел, верил ему, ждал. Но… — Француз сделал паузу. — В один из коротких холодных дней мы остановились здесь, в корчме. Мы выпили, чтобы согреть наши промерзшие кости. Мы сыграли в очередной раз, и он проиграл. Опять. Я потребовал платы, тогда он высмеял меня. Сказал, не заплатит, и что я не выберусь отсюда живым. Никогда. Что мой дом далеко, а здесь на краю света, я либо буду работать на него, либо умру.

Знал бы ты, что это далеко не край света, француз. Сейчас русские люди идут все дальше на восток. И вот там… Там ты бы по-настоящему понял, что такое фронтир и конец цивилизации. Холод, промерзшие кости и бескрайние, безлюдные пространства дикой первозданной природы. Здесь — все на должном уровне.

Я усмехнулся, продолжил с вопросами.

— И что ты сделал, Франсуа?

— Я выбрал смерть. Я не работаю бесплатно.

Чудной человек. Хотя в его словах была логика. Наниматель обманул его, отказался платить, зачем работать на такого. Наемники готовы выполнять работу за деньги. Воевать, убивать, грабить. Но иных стимулов выполнять свои обязанности у них нет. Они не служилые люди. Это не их земля, не их страна. Они не строят здесь будущее для людей, которые придут после. Не думают об этом.

Они выживают, зарабатывают деньги для себя. Вполне честный эгоизм.

— Азартные игры и вино до добра не доводят, солдат. — Проговорил я.

— Еще женщины. Они тоже. Из-за одной такой я здесь. — Мне показалось, что за дверью человек посмеивается. — Но, я поклялся святой деве Марии, что не буду работать без оплаты. Никогда. Ты сможешь мне заплатить, Игорь? Тридцать рублей в месяц, если я только учу, и пятьдесят, если еще и бьюсь сам за тебя.

Черт знает, насколько это ощутимая цифра. В кошельке денег у меня было, помнится, не так уж много. Но, под боком арсенал и трусоватый воевода. Выбить у него денег на наем специалиста, уверен, получится. А если нет, я точно знаю, кто мне сможет в этом помочь — кабатчик. Он же должен налог государству. Вот пускай и оплачивает.

— Да. — Подумав, ответил я и произнес. — Уважаю твой выбор, за деньги так за деньги. Хочешь расквитаться?

— С Жуком? У тебя с ним счеты. Если наймешь, заплатишь, помогу.

— У него твои деньги. Я предлагаю тебе помочь забрать их.

Он помолчал, потом произнес.

— Но тогда я сделаю для тебя работу бесплатно. И нарушу обет. Так не пойдет.

Хитрый или безумный человек.

— То есть ты готов сгнить здесь, если я не предложу тебе денег за работу. Франсуа, ты очень интересный солдат. Я предлагаю тебе свободу, ты помогаешь мне разобраться с тем, кто обманул тебя. Твоя выгода двойная. Свобода и месть, солдат.

— Потом ты можешь посадить меня обратно под замок.

— Я дам слово, что не сделаю этого.

— Твой голос говорит, что ты человек чести. Но, все мы смертны.

— Деньги у тебя также могут отобрать. — Усмехнулся я. Логика этого человека находилась где-то в иной плоскости, чем моя.

— Да. Но я же получу их, как оплату. А дальше, уже мне решать. Смогу ли я противостоять силам судьбы и рока.

— Ладно. Я уже сказал, что заплачу тебе. Найму.

— Русский, у меня возникла мысль. Мы можем заключить пари.

— Пари?

— Да. Думаю, моя жизнь чего-то стоит. Не так много, конечно. Но если я выйду отсюда, то ты как бы дашь мне авансом мою же жизнь. За это я готов послужить тебе… — Он замолчал. — Дней семь.

Я рассмеялся. От души. Этот человек был забавен до крайности.

— Неделю буду учить твоих людей убивать других. Но, сам я не пролью чужой крови за тебя. Нет. Только учить.

— А что потом?

— Потом мы сразимся. Это и будет пари.

— Зачем мне это? — Предложение мне нравилось, но глупо рисковать жизнью ради непонятно чего.

— Пари. Просто пари. Тебе нужен учитель твоих людей. Я же живу ради денег, женщин и страстей.

Настоящий дьявол, хотя и говорит о боге. Ох уже эти иностранцы. Никогда их не понимал.

— До первой крови?

— Конечно. Мне не нужна твоя жизнь. Ты же мой наниматель. Если я выигрываю, то ты платишь мне вдвойне и авансом. Если проигрываю, то работаю на тебя год за еду и место для сна.

— Неплохо. Тебе недели хватит, чтобы вернуться в норму? Француз.

— Ты раскусил меня, русский. — Из-за двери раздался смешок. — Ну что, пари? Поклянись девой Марией.

— Пари. — Я усмехнулся. — Клянусь, Франсуа.

— И я клянусь, Игорь.

— Тебя выпустят, отмоют, отчистят, дадут одежду и еду. Говорю на твоем здесь только я один. Не перечь другим и слушай людей, к тебе посланных. Надеюсь, ты не создашь проблем.

— Мне честь дороже жизни, Игорь.

Странные у тебя понятия о чести. Сидеть под замком и гадить под себя, не желать работать за деньги, заключать сомнительные пари с неизвестным человеком. Молиться деве Марии и постоянно говорить о ней, но превозносить выше всего страсти — игру, деньги и женщин. Чужая душа потемки. Но, мне действительно нужен человек, который сможет учить других современному для них, для этой эпохи бою. Меня на всех не хватит. Да и дел других, вагон и маленькая тележка.

На том и порешили.

— Скоро за тобой придут. Сегодня день не в счет. Семь дней начнется завтра.

— Хорошо.

Я выбрался наружу. Двинулся к терему.

Там меня уже заждались сотники и атаманы. Все — местная властная элита. Лучшие люди, Воронежа. Как это… Бомонд. От этого слова, всплывшего в мыслях, на лице, заиграла довольная улыбка.

План, как вести с ними разговор у меня сложился еще вечером. Осталось реализовать.

А что до француза, проходя по двору, я дал указание одному из служилых людей. Потребовал освободить, помыть, одеть и привести в норму. Боец не обрадовался такому, но перечить не стал. Раз приказал человек, ставший вторым лицом после воеводы, а то и первым, выполнить необходимо.

Сегодня Франсуа приведут в норму. Ну а завтра поглядим — что он может и за семь дней преподаст. Понятно, что он несколько месяцев провел в заключение и его состояние от этого ухудшилось. Он истощен.

Терем встретил меня разговорами.

Уже в коридоре слышалось, что в зале, где меня вчера принимали, собрались люди. Снизу из подвала быстро поднялась служанка. Остановилась, глаза в пол, руки сжимают поднос с хлебом, солью и парой мисок капусты квашеной.

Прошел мимо нее, вошел.

Глава города сидел во главе стола. По бокам на лавках сидело шесть человек. Достаточно разные как по достатку, видимому в одежде, так и по возрасту. Была разложена еда — горшки с кашей, хлеб, сало. Пахло вкусно, сладко. Есть хотелось ужасно.

Как только я вошел, все уставились на меня. Часть смотрела с неким пренебрежением, а часть уважительно. Во всех собравшихся чувствовался интерес.

— Приветствую всех, господа, воронежские сотники и атаманы. — Я прошел, занял место подле воеводы. — Успели уже дела общие обсудить, Фрол Семенович?

— Успели, Игорь Васильевич, успели. Твоими усилиями. — Глава города был напряжен. Дела рабочие тяготили его. Это было видно.

Я сел, придвинул к себе плошку, навалил туда каши из горшка, что стоял по центру. Рассыпчатая гречка, приправленная маслом и даже заправленная то ли мясом, то ли салом. Дух стоял невероятный. Вкус отменный, пряный, отдает легкой горечью. Слюнки потекли, в животе заурчало.

Служанка, которую я обогнал, внесла свой поднос, быстро расставила все на столе и семенящим шагом удалилась. На нее никто внимание не обращал, все собравшиеся буравили меня взглядом.

Надо будет, спросят. А пока поесть что-нибудь успею.

— Знать хотя люди, что делать будем, боярин. — Подал голос воевода. — Что за решения, за тобой. К чему готовиться.

Я поднял взгляд, осмотрел их всех пристально. Старался вглядеться не только во внешность, но и в душу саму заглянуть. Кто из вас, господа, власть закона предал? Кто с бандитами дело имеет?

Так, с наскоку не разберешь. Но ничего, есть у меня отличный, хоть и опасный план.

Продолжал оценивать. Тот, что сидел дальше всех, по левую руку от воеводы не выглядел человеком военным. Да, саблей перепоясан был, но не чувствовалось какой-то суровости в нем. Да и сидел он нервно. Не в своей тарелке как будто очутился.

— Господа. Завтра проведем смотр. — Выдал я, смотря на них всех. — Проеду по всем слободам. Гляну, кто как снаряжен, кто как службу несет, сколько коней, людей. Сколько доспешных среди вас.

Гости начали переглядываться.

— То, что случилось сегодня у церкви, недопустимо. Разбойники совершенно распоясались. До чего мы дошли! В самом центре города произошло нападение. С этим нужно что-то делать. Какие мысли?

Поглядим, что вы скажете. Я-то для себя все уже решил еще ночью. Мне нужна ваша реакция, ваши слова и дела. Кто-то из вас может быть заинтересован в происходящем, стоять за всем этим.

— Так это, ну, дозоры надо бы. — Начал говорить один. — Усилить.

— Мы-то стены сторожим. Мы то, как? — Это был явно руководитель пушкарей и прочего обслуживающего артиллерию люда. — Нам все имущество в порядке держать. Оно и в порядке есть.

— Так мы это. По станам надо людей собрать. Сами то мы что, у нас же служба.

Господа не хотели что-то делать. Не проявляли инициативы. Я их в чем-то понимал. У каждого свои дела. Своя зона ответственности. Еще и семьи — дети, жёны. А здесь какой-то иногородний начинает пытаться вмешаться в привычный ход вещей.

Только такими темпами мы дела не поделаем.

А мне в край надо, чтобы сделано было. Чтобы собираться по капле начал русский юг. Ну ничего, хитрость военная имеется. Действую по плану:

— Мыслю я. — Проговорил сурово. — Первое, в Елец нужно письмо писать, помощи против татар просить. Это раз. Придут они, скоро.

Люди притихли, переглядывались.

— Проверить всех, кто у вас на службе состоит, смотр устроить. Это два. Третье, дело верное, собрать с округи всех, кого можно. Чтобы люди служилые единым кулаком здесь сидели в городе. В готовности все были. Как татарин подойдет, тогда бой дадим. Стены-то они не возьмут.

— А если, кто… — Начал один, но замолчал.

Было ясно, к чему он клонит. Провокация ли или действительно опасается за открытие ворот?

— Мы татей всех поймали. Сейчас добросим и оставшихся изловим. Город от этих упырей очистим. — Я посмотрел на них грозно, задал вопрос, специально именно с сомнением. — Что думаете, завтра готовы будете к смотру?

Сейчас важно не приказать. Помягче себя повести, запутать. А завтра уже…

Начались неуверенные возражения. Посыпались оправдания тем, что люди отъехали, со слобод собирать надо. Это гонцов слать. Коней немного. Пока туда, пока сюда. День надо, а то два. К завтра не поспеем, лучше через день.

Все ясно, дело с вами темное. Как обычно, каждый хочет в лучшем виде себя показать, для этого время затянуть. Такими темпами мы здесь до китайской пасхи сосредотачиваться будем. Но, я вас услышал, настроения понял. Для меня именно это сейчас важно. А завтра вы сами волчком виться начнете.

Стараясь быть безэмоциональным, я обвел и всех тяжелым взглядом. Вздохнул, сделал вид, что понимаю их беды и принимаю их. Выдал:

— Тогда, господа, через два дня смотр. Собрать всех, кого можно. Сам проеду по улицам, по концам, по слободкам, что близ Воронежа. Всех посмотрю.

Собравшиеся закивали, положительно загудели. Такой расклад им нравился. Думали они сейчас, примерно следующее. Боярин, приехавший и резко взявшийся за дело — панику навел, покричал громко и сдал назад. Будет-то по-нашему. Как было, так и будет, ничего не изменится. Людей неспешно соберём, дела поделаем, покажем ему, что коней мало, оружием бедны, доспехов нет. И изрядно додельный мальчишка пошумит и успокоится. Лютовать не станет.

Сколько раз я такое видел. Люди не меняются.

Как обычно, хотят меня в болото свое затянуть. Плавали, знаем и как бороться с таким тоже.

— Кто у вас за стены и пушки отвечает?

— Я. — Кашлянул сидевший справа за столом.

— Обойти, посмотреть, все проверить и отчет завтра о прорехах и недочетах.

— Так, мы это, мы завсегда делаем.

— Завтра и поговорим.

Нужно дать понять этим людям, что именно на завтра у меня уже есть планы, показать им их. Пускай еще больше расслабятся. Вновь осмотрел их. Вроде бы служилые люди, есть ли среди них предатель. Пока не раскрылся он. Но за пару дней все станет понятно. Скорее всего — утром завтра. Как я начну делать то, чего они все не ждут. Ладно, поговорили, посмотрели, пора дела делать полезные, а не лясы точить.

— Не смею никого задерживать. — Я улыбнулся и начал с усердием наворачивать обед.

Люди вставали, кланялись, выходили. Говорили друг с другом тихо. Обсуждали, я это знал точно. Предполагал их дальнейшие действия, обдумывал кто из них, кто в этой хитрой игре.

Прошла пара минут, и мы остались с воеводой наедине.

— Как ты их, лихо всех. — Проговорил он, вздохнул.

Я с утром сдержал смех. Действительно, это ты, старик, называешь лихо? Как же ты воеводой стал в своих преклонных летах. Откуда тебя такого вытащили?

— Ты не понял, Фрол Семенович. Это точно начало. Через два дня эти люди у меня бегать будут, как муравьишки.

— Как так, не понимаю.

— Вот так. Воевода. Увидишь.

Я доел, поднялся. Кивнул, вышел. Осталось мне до начала реализации плана переговорить с пленными, допросить их.

Держали их в подвале с другой стороны терема. Плотно посадили, скрутили, не давали даже двинуться и говорить по моему указанию.

Выводили по одному, и я допрашивал.

На это ушло часа два, может, чуть больше. Как я и думал большая часть схваченных была просто наняты и действовали втемную. Чтобы понять этого, хватало двух минут. Человек терялся, путался в показаниях. Ему было страшно, и не понимал он, чем прогневал воеводу и меня. Вреда от них почти никакого, как и толку.

Пришлось по закону назначить им плетей, которые на дворе сразу же и выдали. Непривычно, но порядок того требовал.

А вот четверых, что на меня напасть решили, я оставил на потом. Этих плотно обработал со знанием дела. Рассказали они мне много интересного. Сваливали друг на друга. Но, это в порядке вещей. Свою жизнь каждый спасти хотел.

Самый болтливым оказался пацан, которому я нос коленкой разбил. Сдал сразу всех остальных, плакал, утверждал, что насильно заставили его. Сирота он, жизни не видел, а здесь подвернулось. Еда хорошая, спать тепло и сухо. Кормят, поят, а самом он человек добрый и богобоязненный. И ножом меня он тыкать не собирался вовсе. Как узрел меня, так сразу же и в верности клясться захотел, и в ножки падать.

Действовал так, чтобы другие его не убили потом, делал то, что велено.

Мерзкий тип. Сума переметная. Этот и мать родную продаст, и Родину, и кого угодно. Все, чтобы выжить и выгоду себе получить. А потом скажет, а что — это не я, это обстоятельства такие.

В прошлой жизни доводилось встречать таких. Прикрываются юностью, хотя ответственность за содеянное понимают. Выпусти, отпусти, помилуй и через пару лет суровый рецидивист вылупится из такого. Опытный, умеющий на душах людских играть.

Остальные трое были вполне обычными бандитами с суровым прошлым. Криминальным, если переводить на более привычные мне термины.

Судить их я не собирался. Законов местных не знал в должной степени. Дело не мое, да и время тратить— некогда. Донесу до Ефима то, в чем повинны. По закону рассудят. Скорее всего — смерть их всех ждет. Повесят или, как вариант четвертуют.

Главное — информация.

Предводитель их молчаливый оказался в противовес парнишке. Тот, что достаточно богато одетый, пистолет на паперти выхватывающий. В несознанку пошел, говорить отказался вначале. Но его то я напоследок оставил и уже такой пакет историй про них знал, что припер к стене и расколол.

В глазах его виделся мне страх. Нарастающий ужас. Не думал этот разбойничек, что можно так с людьми говорить, что они хочешь не хочешь — а расскажут все. А я умел. Опыт имел приличный. Хотя и выглядел слишком молодо.

Выбил из банды все.

Самое важное, что мне от них нужно — так это построение системы охраны Маришкиной «малины». Как у них там все обустроено, какие явки, пароли. Кто за главного. Где пройти можно, где посты стоят. На втором месте были связи в городе. По ним нужно отработать, но уже не мне и не сегодня, а завтра. По тем, кто не разбежится — пройдемся, задержим, допросим, но уже без меня. Работа не сложная.

У меня других дел хватает.

Закончив с четырьмя бандитами, я выбрался во двор. Постоял, подышал воздухом, подумал. План строился, клеился. Все сходилось. Отлично.

Спустя минут пять нашел Ефима.

— Ну что, готово двенадцать человек?

— Да, боярин. А что делать будем?

— Вечером, как темнеть начнет, всех собирай. Инструктаж проведу и на дело пойдем.

Лицо его посуровело, он кивнул.

Следом я зашел в арсенал, поговорил с Григорием, выдал ему указания. Проверка складов на сегодня была окончена. До вечера — отбой.

Мы отправились отдыхать. Ночью нас ждала серьезная, опасная работа. Пора выжигать дотла разбойничий хутор!

Глава 21

Как стемнело, я начал воплощать в действие свой план по ликвидации бандитской «малины» в Колдуновке.

Собрал людей в храме. Именно здесь был потайной ход из города.

Ефим, Григорий, Пантелей и еще двенадцать человек стояли, переглядывались. Все снарядились по максимуму. У каждого аркебуза в руках, пистолет на поясе, сабля на перевязи. Всем выданы из арсенала кольчуги и мисюрки под отчет.

Сам облачился в юшман, на голове — плотная стеганая шапка. Таскать несколько лишних килограммов железа не нравилось, неудобно. Поэтому от шлема отказался. Взял карабин, легкий пистолет. В сидоре, что тащил за спиной три заготовленных подарочка. Это, конечно, не привычные мне гранаты и дымовые шашки, но сойдет. Есть чем удивить врага.

Сегодня ночью маскировка и незаметность — мой удел.

Осмотрел собравшихся, построил. Обошел, посмотрел, проверил, чтобы железо звенело минимально. Совсем избавиться от этого звука в реалиях начала семнадцатого века не выходило. Кольчатые доспехи, это не привычные бронежилеты. Ремни, пряжки, обвесы не делались под разведчиков. Функционал и назначение другое. Но, как смог подтянул ремни, поправил кушаки, компенсировал ими болтающиеся места. Показал людям, что нужно делать, как снизить уровень шума при ходьбе.

Бойцы слушали, внимали. Наука для них была интересная, но учились быстро, с пониманием дела.

Ефим железо не взял, отказался. Сказал, что в своем тегеляе ему привычнее, да и надежен он вполне. Делался на заказ, по его фигуре. Уверен он в нем. От длинноствольного стрелкового тоже отказался. Сказал, что из лука хорошо бьет, а один лучник в отряде точно нужен. Точность выше. Если что-то поджечь, стрелы специальные имеются.

Но пистоль на пояс подвесил.

Бандальеры-берендейки все взяли, заполнили содержимое. Стрелять придется не один раз из каждого ствола. Дело могло быть долгим и не легким. Нужно готовиться к худшему.

Посмотрел я еще раз на свою малую рать. Встал перед ними.

— Господа! Бойцы! Товарищи! Сегодня мы искореним разбойников. Ударим им в самое сердце. Выкорчуем эту гадину с нашей воронежской, родной земли.

Воины переглядывались, кивали. В их глазах я видел готовность, собранность, но и некоторые опасения. Так и чувствовалось стоящее в воздухе — «ведьма», «нечистый», «дьявол». Опасались люди того времени столкновений со всем этим. В бога веровали, надеялись на его защиту. Но всякое мистическое старались обходить стороной.

Пришлось провести разъяснительную работу.

— Знаю, что эти лихие люди запугали всю округу. Ходят слухи, будто атаманша у них, колдунья. — Я посмотрел на них всех. — Товарищи мои, все это сказки и попытки остановить нас и наше правосудие. Я сам видел переодетых в чертей татар. Маска, мех и рога нашитые. Это обычные люди, которые хотят нас всех запугать.

Григорий закивал в знак понимания. Он же тоже все это видел, а я продолжил:

— Ночью все кажется нам не тем, что есть на самом деле! Если там, в болоте любой из вас увидит что-то… Помните! Это лишь обман зрения! Это тени и уловки врагов. Происки тех, кто хочет вас запугать. Не убирайте руки с оружия. Не отступайте и не бойтесь! Сталь, огонь, порох и собрат, стоящий рядом, защитит. Мы вырежем и выжжем эту язву. А на рассвете увидим! Все, что там было — просто люди и их ужасные дела.

На лицах бойцов наконец-то появилось воодушевление и боевой задор.

— Ура, товарищи! — Я чуть помедлил и добавил. — С богом! Он с нами, он за нашими плечами, он направит наши длани, чтобы сломить этот порочный вертеп.

Святой отец, который присутствовал в зале, но доселе не вмешивался, начал читать молитву. Двинулся от алтаря к нам, перекрестил, благословил каждого. Окропил святой водой.

— Пора! — Громко произнес я.

Тайный проход, ведущий из храма наружу, располагался как раз за алтарем.

Когда мы проходили мимо — батюшка продолжал говорить слова молитвы и напутствия. Призывал бога, всех святых, ангелов и архангелов стать за спинами нашими и направить силы наши против врагов.

Спустились.

Ход вначале вел в погреб. Оттуда в неприметном закутке, сокрытый за ящиками и кадушками, начинался спуск вниз. Веяло холодом, сыростью, землей, долгими катакомбами.

Пошли. С потолка кое-где капала вода. Своды были земляные, но во многих местах оказались укреплены деревом. Подпорки держали грунт. Узкое пространство давило.

Впереди шел Ефим. Факел, что он тащил в руках, чадил и дым от горящего масла бил в ноздри. Неприятный, химический, резкий. Шли след в след, согнувшись, пригибаясь к земле. Кое-где приходилось вообще проползать на карачках, вжимать голову в плечи. Продвигаться боком.

Пока лез, вспомнились старые истории из прошлой жизни о Воронеже.

Знакомый один рассказал, что ходов подземных у нас на Родине — видимо-невидимо. Я ему верил. В центральной части само собой напрашивалось подобное. Город строился как крепость. И Лжедмитрий, и Петр Великий спустя сто лет хотели переносить сюда столицу. Расположение на холмах говорило, что иметь тайный выход к реке на случай какой беды — дело годное.

Случись что, нырнул в лаз. Десять минут и уже близ берега. В лодку и был таков. В условиях существующей татарской угрозы — еще лучше и нужен. Военные вылазки делать во время осады. Отправлять гонцов неприметными.

Но когда слышал я, что в новых районах есть тоже какие-то подземные ходы — удивлялся. Сказка какая-то, вымысел. Люди, видя малое, зачастую придумываю много.

Вряд ли до моих дней сохранилось больше пары незасыпанных ходов. Да и те, скорее всего, были ходами между соседскими домами и почти полностью обрушились.

Дышать становилось тяжело. Мы были глубоко под землей. Но здесь спереди повеяло ветерком. По ногам, холодом.

Наша процессия остановилась.

— Добрались. — Передали тихо по цепочке.

— Идем.

Факел потушили. Вышли в ложбинку под прикрытие кустарника и кривых деревьев. Луна скрылась за облаками — хорошо.

Высунулся, осмотрелся.

Город, что нависал над нами, покрыт темнотой. Только на башнях горят факела. Дозор несется. Мало ли кто ночью через стену надумает лезть.

Тихо, безлюдно, спокойно.

— Пошли. — Дал приказ.

Под прикрытием ночи отряд пересек открытое пространство. Шли быстро, ничем не отсучивая и стараясь не издавать звуков. Не привлекать внимание городского караула. Да, расстояние далекое, но лишний шум может повлечь ненужный нам интерес. Тревогу поднять могут.

Вошли в прибрежную рощу. Удалось пройти совсем незамеченными или нет — узнаем утром. Слухи о том, что кто-то под стенами ночью бродит поползут. Ну и пусть.

Слева в тусклом звездном свете виделись возвышающиеся строения монастыря. Я махнул рукой, повел людей за собой. Мы добрались до построек. Обогнули храм, подошли к нему со стороны реки.

— Ефим. — Тихо произнес я.

Парень кивнул, юркнул вперед, в кусты. Через минуту вернулся.

Следом за ним из темноты вышел батюшка. Посмотрел на нас, собравшихся и ждавших. Перекрестил. Слова не сказал, повернулся и повел за собой.

Молодец племенник воеводы, договорился, все четко сделал. Людей нашел, на кого положиться можно и подготовил.

Шли неспешно. Я держал попа в переделе видимости. Безлунной ночью дистанция оказалась совсем небольшой. Поэтому двигались мы вблизи. Отряд следовал попятам. Я вслушивался в их движения — вроде бы даже неплохо. Не отлично, не хорошо. Но с тем снаряжением, которое есть и без месяцев тренировок, эти люди работали в плане скрытности на пределе возможного.

Впереди раздался плеск. Волны били о берег, лодки постукивали бортами. Тихо.

Нас ждало три легких суденышка. Мы распределились примерно поровну. Погрузились. Толкнулись. Отплыли, стараясь не шуметь.

Святой отец перекрестил нас и исчез в темноте.

Прошли вдоль камышей, немного, метров пятьдесят. Я приказал поворачивать, двигаться через реку. Луны нет, нужно пользоваться, пройти в темноте. Как можно быстрее перебраться. Весла аккуратно шлепали по водной глади, двигали суденышки вперед к Левому берегу. Течение сносило нас дальше от Колдуновки.

План был такой: когда почти пересечем реку, близ берега свернем налево. Двинемся против течения вдоль равнинного берега. Там оно и слабее, и ориентироваться проще. Легче будет посчитать расстояние и понять — где мы.

План того, где и как нам надо выбираться у меня был. Пленные бандиты рассказали. Пытались говорить разное, юлить, уклоняться, врать. Но я в процессе допроса факты сопоставлял, задавал наводящие вопросы, ловил во лжи.

Как итог — вывел на чистую воду. Потом накидал на земле план, запечатлел в голове. Так проще было.

Пересекли реку быстро. В полной темноте и почти не издавая звуков. Отнесло нас по моим прикидкам не так уж далеко. Первая лодка почти что уперлась в камыши. За ними раскинулись заливные луга.

— Поворачиваем против течения. — Скомандовал я тихо. — Идем вблизи зарослей.

Бойцы навалились на весла. Работали хорошо, старались не шуметь насколько это возможно. Повисли томительные минуты ожидания.

Наконец-то впереди показались первые деревья. Уже какой-то ориентир.

— К берегу. — Отдал приказ, и мы пристали.

Выгрузились, лодки замаскировали.

— К деревьям. Я иду последним. Ждать там.

Люди растворились в темноте.

Следы выгрузки я постарался прикрыть, насколько это было возможно, не тратя много времени. Да, утром патрулю, если такой будет здесь проезжать, сразу станет понятно — из реки вышел какой-то отряд. Но до этого мы должны все уже сделать. А ночью главное — чтобы именно в темноте наше присутствие не раскрыли.

Сомнительно, что разбойники здесь рассылают разъезд. Но — лучше подстраховаться.

Сделав дело, осмотрелся. Двинулся к деревьям вслед за отрядом. Пересек небольшую тропу. Остановился на ее другой стороне. Всмотрелся. Мои перешли хорошо, следов не оставили. А вот по ней двигались часто. Даже следы коней видны были. Подкованные.

Все же патруль здесь есть. Или бандитские отряды рыщут по округе.

Учту.

Двинулся дальше, почти сразу оказался на опушке, вошли в бор. Смолистый приятный запах ударил по ноздрям. Строевые сосны вздымались к небу. Здесь лес не был сырым, пах хвоей. Пролетела сова, ухнула, ушла куда-то вглубь. Деревья в темноте выглядели неведомыми исполинами. Казалось, тянули к нам ветви.

Люди расселись у стволов, ждали меня, немного нервничали.

— Так, бойцы. — Я тихо начал инструктаж. Нужно повторить сказанное. — Ведьма эта, никакая не ведьма. Вселила в души людей испуг. Напоминаю, господа. Если видите в лесу что-то странное. Не кричите. Ночью оно все испугать может. Ночью привидится то, что днем понятно.

— Мало нас. — Проговорил один из бойцов. В голосе звучала неуверенность.

— За нее же черти стоят. Лешие нас заведут.

— Отставить, господа. Никто никого никуда не заведёт. Дорогу знаю. Выспросил всю у тех разбойничков. Вытянул у каждого по одному. Вместе сложил. Обмануть не смогли. — Я усмехнулся. — Понимаю, где посты стоят… Пройдем. Главное без страха и тихо.

Люди в темноте переглядывались. Приказ для них значил многое, но на душе, это было видно, кошки скребли.

— Я вас до хутора доведу. Пока вы со мной, ничего не бойтесь. Выйдем на позицию. Из засады всех их мигом положим. Да, нас мало. Но нас не ждут, это раз. — Выдержал паузу. — Мы, здесь закон. Это два. И три. Эти люди силами темными прикрываются, хоть и никакие не колдуны. Значит, бог на нашей стороне. Сила она, в правде. А правда, за нами.

Легко сказать, да сложно сделать так, чтобы суеверные бойцы перестали думать, что лешие их заведут куда-то вглубь. Надеюсь, моя негромкая тирада возымела эффект. Хуже паникующего бойца ничего нет.

Четко все надо делать, и все получится.

— Идем. След в след, за мной. Если руку поднял, останавливаемся. Садимся. Каждый последний видит спину того, кто перед ним. Если слышите, что кто-то отстает, касаетесь спины идущего впереди. Предупреждаете тихо. Останавливаемся. Всех ждем. Подтягиваемся. — Я махнул рукой и двинулся вперед. — А сейчас не болтаем. Идем, слушаем.

Шли цепочкой.

За мной следовал Григорий, за ним все двенадцать наших бойцов. Замыкали Ефим и Пантелей. Сосны взметались ввысь, подлесок вокруг был негустой. Участки бурелома я выделял и заранее обходил. Ночью ноги ломать, блуждая по бревнам — плохая затея.

Приходилось то и дело сверяться с направлением по звездам.

Из-за облаков выглянул месяц, идти стало проще.

Шли долго. Продвигались по краю сосняка. Холмистая местность завершалась. Путь теперь вел вниз. Пахнуло сыростью.

Внезапно впереди послышались голоса.

Я показал рукой. Остановился. Весь отряд присел. Чувствовалась нарастающая в людях перед боестолкновением нервозность.

По прикидкам до одной из троп, указанных разбойниками, чуть дальше. Однако, с учетом того, что идти прямо никак не получалось, вполне может быть — это она. Ночью без компаса достигнуть подобной точности — уже успех.

— Ждем. Передавай по цепочке. Тихо.

Выждали.

Небольшой отряд прошел мимо. Где-то пятьдесят метров впереди. Двигался он к воде. Человек восемь, может быть десять, если по звукам. Шли, не таились, болтали, шутили. Здесь они считали себя хозяевами. Это их воровская земля.

Хрена! Еще чего! Такое поведение только добавило крупицу в общую чашу моей злости и ненависти к разбойникам. Зажрались, страх потеряли. Это хорошо, но какие наглецы!

— Так, вы тут. — Распорядился. Сидите тихо. Рассейтесь чуть и затаитесь. Григорий, ты за главного. Ефим на подхвате.

Оставил им свой сидорок с подарками для Маришки. Сам двинулся вперед налегке.

Не прошел и двадцати метров, как ощутил первый признак того, что мы на верном пути. Вначале почуял, потом понял, вот оно. Решил подойти ближе, глянуть.

Разбухший человеческий труп был распят, растянут на веревках между двумя соснами. Из него торчали несколько стрел. Одежда — простое нательное белье выцвело, сам он был обклеван птицами. Смердел отвратно. Кто неготовый и со слабыми нервами такое увидит…

В чертовщину сразу уверует и удерет. А еще и шум поднимет с перепугу.

На то и хитрый расчет.

Я двинулся дальше, пригибаясь к земле, вслушиваясь. Свернул направо. По левую руку оставалась тропа. Прошел еще метров сто, хорошо понимая, куда мне двигаться и как. Наткнулся на еще один труп.

На этот раз висельник.

Нагой, бледный при свете луны, подгнивший, объеденный, смердящий. Руки за спиной связаны. Веревка слегка поскрипывала, тело покачивалось. На груди красовалась доска с надписью.

«Царь».

А на облезшем черепе покоилась корона, сплетенная из деревяшек, шишек и сухой травы. Эдакий мертвый, пугающий венок.

Затейливо у них здесь. Даже писать кто-то умеет. Не просто так все происходит. Ох, непросто. Есть у этих разбойничков черные кардиналы. Сидят они где-то в столице и организовывают. Руководят всем этим безобразием на местах.

Где-то тут, чуть дальше слева и впереди должен быть поворот к хутору и пост. Судя по рассказам, стоят там больше для вида. Маришка требует, вот и стоят. Бандиты давно растеряли бдительность, решили, что они здесь власть.

Недолго вам осталось. Я сжал кулаки!

Пробрался через заросли. Аккуратно, не оставляя следов, перешел тропу. Прислушался. Пост действительно был, но слышно его… Кто же так в карауле стоит? Эти олухи пели. Даже нет. Не пели, орали, горланили во всю глотку. Вот это нагло, вот это я понимаю. Неужели не думают, что их здесь накрыть могут?

А может, хитрость это, засада. Ждут нас?

Надо аккуратно пощупать, посмотреть. На рожон не лезть. Уж больно привлекательно смотрится такой пост. Налетел, порезал всех тихо. Дальше пошел.

Подобрался ближе. Двигался тихо. Прислушался.

Небольшой дымный костерок, распугивающий весенний гнус, отбрасывал длинные тени. Три человека сидело на бревнах вокруг, радовалось жизни, делало вид, что караулит. Я бы за такое прибил бы. Это же нарушение всех возможных идей постовой службы.

Но…

Дело нечисто. Не давало мне покоя такая явная глупость. Я задумался, осмотрелся.

Складывалось впечатление, что этих троих идиотов прямо выставили напоказ. Настоящий пост на другой стороне, в темноте. Скорее всего — воронье гнездо.

Если кому нападать, неопытный решит, что удача — налетит, этих идиотов порежет, а настоящие сторожа шум поднимут и гам.

Интересно.

Такой подход к делу говорил, что у Маришки есть смышленые и верные люди. Это не просто разбойники, а опытные бойцы, понимающие кое-что в ведении партизанских действий. Дополнительный плюс в идею того, что за всем эти разбойничьим людом стоит кто-то опытный. Какой-то человек военный. А ведьма — это хитрая выдумка и ширма. Яркая, броская, пугающая — марионетка.

Но — лишь обложка.

Я посидел еще немного в темноте, наблюдая за костром. Посмотрел, подумал, прикинул, где должен сидеть настоящий сторожевой пост.

Внезапно до ушей моих донеслось конское ржание. Стук копыт!

Здесь где-то рядом есть болото и гать через него. Там дальше вглубь. И оттуда двигались какие-то гости.

Затаился, смотрел во все глаза. Свет месяца был на моей стороне. Да и костер помогал.

Пьянчуги всполошились, испуганно переглядывались друг с другом.

— Стой, кто идет! — Выкрикнул один из них, поднимаясь и смотря в темноту.

Из леса показалось несколько всадников.

Татары!

Глава 22

Крымчаки! Это не хорошо.

Всмотрелся. Отряд не походил на какой-то дозор или рядовой разъезд. Боевой, сплоченный коллектив, бывший в деле и с него сейчас возвращающийся. Суровые, хорошо снаряженные, опытные. Один из них ранен, голова перевязана. Еще у одного правая рука покоилась на подвесе. Но трое выглядели опасными противниками.

Еще несколько человек в лагере Маришки, к тому же такие –плохо. Лишние бойцы — дополнительные выстрелы и больше риск, что кто-то сбежит или нападет из темноты. Весь этот хутор колдовской надо накрыть одним ударом.

— У-рус! — Окликнул первый всадник выбежавшего навстречу дозорного. Замахнулся на него плетью.

Тот отскочил, но за оружие хвататься не знал. Поклонился низко в пояс. Этих людей здесь знали и уважали. Боялись. Еще двое охранников-певунов подскочили с мест как ужаленные. Стали поклоны бить покачиваясь.

Какие-то важные персоны на хутор заезжают. Пойманные и допрошенные мной бандиты говорили про степняков. Но вскользь. Все четверо утверждали, что да — татары у Маришки есть. Заезжают, говорят с ней самой, с ее людьми, с атаманами. Но кто это такие, что делают, кому подчиняется и почему — не знали. Или очень хорошо скрывали такое.

Я стиснул зубы. Хреново, но отступать нельзя. Сегодня или никогда.

Конный отряд прошел мимо сторожей. Трое уселись обратно к костру. Повисла тишина.

Продолжал сидеть, наблюдал из кустов. Потратил еще немного времени. Ничего не изменилось. Охрана сидит, переговариваться начала. Скоро вновь запоют, веселые, безбашенные люди. Новых гостей не наблюдается.

Понял, принял. Сейчас моя задача разведать, а не вырезать охрану. План в другом.

Отступил, продолжил исследования территории.

Спустя где-то полчаса, может, чуть больше, блуждания по сырому лесу, близ болот я вернулся к отряду. Люди сидели тихо, вертели головами, вслушивались в лес вокруг. Когда я стал подходить напряглись, подумали, что это враг. Но быстро разобрались.

— Господа.

Подозвал всех, чтобы ввести в курс дела. Сгрудились вокруг меня, внимательно слушали.

— Пост на месте. Обойдем его через болото. Выйдем сразу к хутору. Налетим, откуда не ждут. С болота. Мокроступы готовьте, как тропу пересечем, чуть отойдем. Так сразу.

Бойцы кивали с пониманием.

— И еще. Пришел отряд татар. Пять человек, двое ранены, несильно. На лошадях с заводными. Выглядят, как отъявленные головорезы. Валите их не думая. Если получится, попробую сам одного в плен взять. Сами не рискуйте.

Эта новость моих подчиненных не обрадовала, как и меня.

— Идем. — Закинул вещмешок на спину. — Тихо, осторожно, слушаем не болтаем.

Отряд вновь двинулся в путь. Первого подвешенного трупака я решил за лучшее обойти. Повел чуть левее. Люди запах чувствовали, но тело не видели. Оглядывались по сторонам. Я это понимал по начавшей замедляться походке тех, кто брел сзади.

— Не отстаем. — Повернулся. Прошипел зло. — Ловушки там. Мертвечиной от них несет.

Наконец-то мы аккуратно пересекли тропу. Я пропустил всех вперед, посмотрел на то, что люди оставили после себя. Прибрал пару сломанных ветвей, валяющихся слишком явно. Откинул подальше. Днем следы заметили бы, если патруль глазастый прошел. Ночью, точно нет. Это надо следопытом мастерским быть, чтобы такое подмечать. И целенаправленно искать вдоль всей дороги места ее пересечения.

Повел людей дальше.

Сырость и холод, идущий от воды, пробирались под одежду. Становилось зябко и совершенно неуютно. Под ногами все сильнее чавкал мох. Вода проступала, начала подниматься до щиколоток, скрывать ступни. Морозила.

— Одеваем. — Приказал я. — И вперед.

Пять минут обувания лыковых приспособлений для хождения по болоту. И мы вновь готовы. Служилые люди стоят, переглядываются.

— Веревкой свяжите друг друга так, чтобы, если кто вязнуть начнет, двое идущих рядом вытянуть могли. Не кричим. Друг друга вытянем. Без шума, от этого жизни наши зависят, товарищи.

Повозились еще немного.

— Идем.

По моим ощущениям было близко к полуночи. Лучше нападать чуть позднее — в мертвый час. Тогда людей спит больше, и охрана может носом клевать. Чем ближе к четырем, тем сильнее усталость накатывает.

Но, ждать здесь, на холоде близ воды, в болоте — поморозить весь свой отряд. Как выйдем на рубеж, сразу будем действовать быстро. По готовности.

Двигались гуськом за мной. Старались след в след. Получалось хорошо никто не сбился, не провалился, не начал тонуть. Я торил дорогу, аккуратно работая подвернувшейся под руки жердью.

Ноги уходили в жижу все сильнее.

Спустя минут пять шли где-то по колено. Еще через две-три пришлось по пояс. Медленно, очень аккуратно, стараясь не провалиться в пучину, преодолели глубокое место. Оружие поднимали над головами. Морщились, тряслись от холода. Все же не лето, не жара. Хоть и конец весны, но ночью было холодно. Очень промозгло. Болотная вода забирала все тепло. Прикосновения ее морозили. Одежда набухала влагой, тянула вниз. Прилипала к телу.

Мерзко. Но мы шли несмотря ни на что.

Справа, достаточно далеко, виднелись отсветы костра. Подходим или еще одна обманка? Вспомнились слова еще первых казаков-разбойников из Чертовицкого, что на болоте лешие живут и заводят людей.

Ложный лагерь. Вокруг него сплошная топь.

По моим прикидкам слишком уж хороший ориентир близко от тропы. Его жгут, чтобы заманить нежеланных гостей. Как и с охраной подсадной. Пробирается сюда какой-то местный, опытный человек, знающий тропку. Зажигает на ночь.

Все творящее здесь говорило, что помимо голытьбы у Маришки в подчинении есть опытные, смышленые люди. В подчинении ли? Это все больший вопрос.

Обойти надо.

Повел людей дальше, забирая чуть левее. Здесь оказалось суше. Шли по середину голени в воде. Старались не шуметь, не хлюпать. Спустя метров сто я осмотрелся, прислушался. Пора. Начал наконец-то забирать направо.

Ориентироваться было сложно, но опыт помогал. Я сверялся со звездами с месяцем. Эх, был бы компас, все стало сильно проще.

Все отчетливее стала доноситься песня, шум, гам, крики. Гул гуляющего и развеселого бандитского лагеря. Стало проще, понятнее куда продвигаться.

Добрались!

Впереди горело огромное кострище, тени от него танцевали вокруг.

Не спеша развернул людей из цепочки, следующей за мной в линию. Каждого поставил в удобное место. Указал ориентир, куда двигаться. К какому дереву, и где скрыться до времени атаки.

Вернулся в центр.

Махнул рукой.

Мы начали заходить на болотный хутор полукольцом. Медленно, стараясь не шуметь, не булькать, не чавкать. Моя болотная рать, осторожно передвигая ноги, наконец-то, выбралась на позиции. Нас и место пиршества разделяло где-то метров пятьдесят. Здесь уже виделся край хутора. Справа каки-то шалаши, стоящие в темноте. Слева строение, напоминающее большую кухню и навес перед ней. Столы пустовали.

Масса народ толпилась дальше в центре у костра.

Поселок был организован на крупном взгорке, большой кочке посреди болота. Вокруг него оказалась собрана гать, расширяющая пространство примерно вдвое.

Впереди бесновались, пели, плясали люди.

Уверен, браги там лилось видимо-невидимо. Маришка сегодня что-то праздновала. Либо… Готовила людей к опасным действиям. Вначале напоить, воодушевить через самое примитивное, потом на убой пустить. Почему бы и нет. Тоже имеет место такой план действий.

Только вот куда должно двинуться все это разношерстное воинство?

— Ефим, Григорий — Я повернулся к своим людям. — Я обойду хутор с другой стороны. Вы здесь. В деревья вжимайтесь, с местностью сливайтесь. Цели выбирайте. Ждите сигнала. Ясно.

— Да, боярин. — Проговорил Ефим.

Его немного трясло. Промерз парень до костей. Ничего, еще немного и здесь будет по-настоящему жарко. Это я вам гарантирую. Зажжем всю эту опухоль на теле человечества! Спалим дотла!

Подьячий ничего не сказал, только в глаза посмотрел. Ему вся эта ситуация, все приключения не нравились. Но, видел я во взгляде понимание того, что нужно все это сделать. Жизненно важно для края и города, для всех людей, здесь живущих. И он делал скрепя сердце. Это в душе моей пробуждало уважение к человеку.

— Сигналом будет грохот или выстрел. Как пойдет. После вы выдвигаетесь ближе, ищите цели и бьете залпом. Дальше по ситуации, собратья.

Они вдвоем кивнули.

— Желаю вам выжить. Всем.

— И тебе, Игорь. Выжить.

Я поудобнее перехватил сидор, полез по болоту обходить хутор кругом. За спиной бойцы заняли позицию. Готовились идти вперед, стрелять. Тихо, аккуратно притаились, высматривали цели. Да, мало нас, а врагов много. Но внезапность — это сила.

Двигался, не торопясь, сливаясь с местностью. Высматривал дозоры. Несколько человек у окраины хутора мелькало. Но насколько они наблюдают за округой, мне было неясно. Больше походило, что они отошли от костра и творившейся там вакханалии по нужде.

Пока лез сквозь болото, изучал и прикидывал население всего этого бандитского притона. Сколько их?

Слышались женские крики, смех, грубые мужские голоса. По моим прикидкам и размеру пространства придаваться разгулу здесь могло порядка двухсот человек, если прямо плотно. Однако сейчас, была у меня такая уверенность, пило и гуляло на островке человек тридцать, может, сорок. Из которых приличная часть — какие-то распутные девки. Скорее всего, еще человек десять сторожат… Или пытаются делать вид, что в дозоре. Еще какое-то количество отдыхает, спит.

Еще татары. Не давали они мне покоя. Не нравились.

Итого — больше полусотни. Может человек семьдесят или даже восемьдесят. Но боевых, если половина от этого числа будет — то максимум. Женщины и пьяные в стельку мужики — такие себе вояки. Мордой в землю, скрутить, связать и дело с концом.

Выходило соотношение один к двум не в нашу пользу. Но у нас первый удар. Четырнадцать аркебуз залпом с одной стороны и еще одна моя. Дальше в ход пойдут пистолеты, это еще пятнадцать выстрелов. А еще мои славные подарочки, которые и паники наведут и проредят поголовье тех, кто сидит у основного костра.

Я рассчитывал на них.

Лез через болото, слушал и продвигался все дальше. Еще немного и зайду, по моим прикидкам, примерно сбоку позиций, которые занял мой отряд. Они с запада, я с севера.

Пойдет потеха.

Наконец-то начал заходить к хутору. Позиция мне нужна была хорошая. Надо бы на крышу взобраться, чтобы сверху на все это взглянуть. Гранату швырнуть в костер.

Прямо идеально.

Как раз передо мной высилось крупное здание. Неказистое, построенное наспех. Высокие пролеты, крыша покрыта абы как сеном. Стены из бревен, торчащих из-под намазанной поверх глины. Строили явно впопыхах, без особого старания. Либо уже обветшало и разваливаться начало. Непонятно в темноте.

Оно отделяло меня от центральной части хутора. От того места, где шла гульба. Судя по отсветам и шуму — вокруг одного костра. Большого лесного, горящего ярко и сильно. Хохот разносился звучный. Люди кричали на разные лады — кто голосисто, кто хрипло.

Завизжала какая-то девка. Раскаты хохота заглушили ее.

Черт-те что там творится. Но мне на руку. Не услышат, как подбираюсь.

Я выбрался на гать. Наконец-то ноги ощутили плотную поверхность. Отлично. Осмотрелся. Слева неказистое, приземистое, длинное здание. Из двух труб, разнесенных от центра примерно на равное расстояние, клубится дымок. Жилое выходит, топится. Люди спят. Справа — тоже кривое и косое строение, больше напоминающее избушку на курьих ножках.

Зуб даю на отсечение, это Маришкина хата. У ее стен было свалено несколько массивных переплетенных друг с другом пней. Трупы птиц были воткнуты в сучья, торчащие из плохо отесанных стен и крыши. Несколько черепов валялось рядом. Какие-то были прикреплены к стенам. Коровьи, конские, овечьи, козьи и даже несколько людских. Также там, под столбами, что держали жилище, красовалась приличных размеров гора костей. Горели факела, образуя тропу от крыльца к центру поляны.

Я подавил желание пробраться туда, тихо оглушить ведьму и утащить ее с собой в болото. План интересный, но рисковый. Да и без нее — все эти отморозки не разбегутся. Может, передерутся, но точно выберут нового вожака.

Идея интересная, последствия опасные.

Собрался, двинулся вперед. Рывком преодолел расстояние от края болота до строения с мазанными глиной стенами. Прислушался к своим ощущениям. Конюшня и сеновал. Пахло прелым сеном, конским дерьмом и самими животными, сильно. Доносилось их фырчанье.

Залезть на крышу не проблема. Есть ли внутри люди? Неясно. Услышать могут, что ползу. Кони вряд ли начнут волноваться. А если и будут — не так сильно. Вряд ли пьяная толпа приметит что-то неладное.

Внезапно я услышал, как с угла кто-то идет.

Черт.

Замер, вжался в стену. Секунда, другая. В руке кинжал, аккуратно и тихо извлечённый из ножен. Аркебузу отставил в сторону. Нужен простор действий, а она сейчас — помеха.

Шаги рядом. Появился запах — немытое кислое, потное, отдающее луком тело. С примесью рвоты, перегара, спирта и болезненной гнили.

— Кха… Ха…

Кто-то сплюнул, смачно высморкался, захрипел. Миг. Покачивающейся походкой мужик вышел из-за угла здания. На меня ему было плевать. Даже не заметил. Брел к поднимающемуся на краю болота дереву. Чуть свернул, покачнулся.

И здесь у меня созрела корректива в изначальный план. Небольшая.

Вмиг я оказался за его спиной. Кольнул под лопатку. Рукой прикрыл рот. Разбойник умер быстрее, чем понял это. Оттащил его, привалил к стене. Вроде бы спит, в стельку пьяный. Начал снимать штаны. Дело было непростым. Воняло невероятно. Но сделать нужно. Длинный кусок ткани послужит как праща. Костер далеко, и неказистый, увесистый горшок докинуть до него будет нелегко. А это — страховка.

Достал один из сосудов. Завернул в полученные только что грязные тряпки. Затянул, орудуя ножом так, чтобы было удобно ухватится, раскрутить и метнуть всю конструкцию.

Одна есть.

Еще две.

Поджигать конюшню мне не хотелось. Животные невиновны в том, что служат отморозкам и убийцам. К тому же — они нужны в городе. Лучше трофеями взять, живыми.

Осмотрелся по сторонам. Никого. Прихватил слегка опустевший сидор и перебежал к жилому зданию. Поставил один горшок с одной стороны. Другой у второго угла. Со стороны болота. Увидел какого-то пьяного, покачивающегося мужика, выбравшегося из одного шалаша. Вжался в землю

Броском подобраться и убить — далеко. Подождал, пока он убрался куда-то в темноту. Высек одну искру, запалил. Перебрался, поджог второй сосуд.

Эти горшочки не были такими уж опасными. Их задача, послужить отвлечением внимания.

Пока они понемногу разгорались вернулся за сеновал. Подхватил аркебузу, перекинул ремень через плечо. Накинул сидор с грязными штанами и оставшейся бомбой внутри. Подпрыгнул, схватился за балку, подтянулся. Начал взбираться по крыше. Торопился, но действовал аккуратно, стараясь не шуметь. Прелое сено лежало неравномерно на деревянном основании, проминалось, скользило. Что-то летело вниз.

Строение было неказистым и построенным явно не для того, чтобы кто-то на него взбирался. Крыша поскрипывала. Каждое движение повышало риск свалиться, проломить поддерживающие кровлю доски.

Руки скользили, хвататься приходилось за какую-то гниль. Подтягиваться.

Не без труда мне удалось взобраться по скату на гребень. Наконец-то.

Аккуратно высунулся и вгляделся в творящееся внизу.

А происходил там настоящий бедлам. На площадке, окруженной строениями, в самом центре хутора предавалось возлияниям человек тридцать. Часть из них валялась, ползала, поэтому точное количество определить было сложно. Я торопился.

Примерно треть, покачиваясь, пыталась танцевать. Какой-то дикий танец вокруг костра. Прыгала, бесновалась, кто-то выдавал гопака, падал. Над ним смеялись. Но через пламя прыгать никто не рисковал.

Еще треть, сидя у костра, тискала девок. Те особо не сопротивлялись, взвизгивали, кричали. Отворачивались больше для вида, а не из-за желания. Этих было, пожалуй, больше всего. Именно среди них больше всего было валяющихся и вусмерть пьяных.

Последние, самые малочисленные, семеро — восседали за столом, смотрели на все это и что-то обсуждали. Выглядели они достаточно трезвыми в сравнении с остальными. Не потеряли ясность мысли и были неплохо вооружены и одеты. Отличались от остальной голытьбы.

За костром, ближе к тропе, ведущей через болото, виднелось еще несколько строений. Шалаши, навесы. Их я уже видел с иной позиции. Отсюда в свете костра они выглядели совсем шаткими и неприглядными. Там тоже кто-то возился. Но света было слишком мало, чтобы понять. Кто и насколько они в разуме.

Там же было еще одно строение, побольше иных. Имеющее крупный навес, под ним тоже были столы, но сейчас они пустовали. Примерно за ним вглубь болота метров на тридцать сейчас скрывались мои люди.

Где же Маришка?

Ждать было нельзя, подожжённые мной крынки наконец-то полыхнули. Здание занялось быстро, по углам. Повеяло дымом.

Я готовил не взрыв пакеты, а стремился к тому, чтобы получилось что-то по типу пиропатрона. До современного мощного потока пламени было далеко. Но поджечь влажное дерево — эта штука все же смогла. Языки пламени распространялись, поднимались. Полыхнуло сильно.

Понеслось! Люди, несмотря на пьяный угар заволновались.

Я крутанул за штаны, швырнул точно в костер и…

Глава 23

Хорошо раскрученная ткань взметнулась ввысь. Летела по параболе, переворачивалась и шлепнулась прямо в центр бушующего пламени. Подняла сноп искр.

Попал! Сейчас пойдет потеха.

Спрятался за коньком крыши, подготовил карабин.

Народ внизу встрепенулся, орал что-то бессвязное, не понимал, что происходит.

— Сова! Сова Упала!

— Черти!

БАБАХ!

Рвануло знатно. Раскатилось эхом по всему болоту.

Железные шипы и мелкие ржавые обломки металла, которыми я обложил, обклеил, обвязал аккуратно горшочек, разлетелись в разные стороны. Посекли стоящий вблизи. Взрыв вдобавок раскидал само кострище. Угли, зола и даже бревна разлетелись в разные стороны, что добавило поражающего эффекта. Столб дыма и пепла поднялся к небу грибком.

Всего один миг и пьяное удивление от происходящего сменилось воплями боли и отчаяния.

— Глаз, мой глаз! — Человек схватился за лицо. Упал на колени.

— Рука! — В плече образовалась приличная дыра, пробитая вошедшим туда куском железа.

— Горю, братцы, а… Ааа!!! — Запрыгал и закричал бородатый мужик. В него влетели угли, и одежда вмиг полыхнула. Пламя перекинулось на волосы, лица и макушки.

— Сука! Брюхо. Ааа… — Один зажал живот руками. Туда угодило несколько шипов, рассекло. Хлынула кровь.

Помимо криков звуковая палитра сопровождалась еще и стонами, хрипами, плачем. Девки заголосили протяжно, надрывно. Им досталось меньше, но платья кого-то из них вспыхнули. Силуэты метнулись в темноту в надежде добежать до воды. К первым присоединялись еще и еще.

Все это создавало дополнительную панику. И это было отлично.

Я вскинулся над ребром между скатами, поднял мушкет. Выцелил одного из тех, кто пытался подняться близ стола. Там хаоса было меньше всего. Надо добавить. Пальнул. Попал или нет — даже не смотрел.

Начал действовать. Перемахнул на другую сторону крыши. Мгновение вглядывался в творящееся внизу. Прикидывал, куда лучше спуститься и как атаковать. Достаточно ли паники для лобовой атаки.

Миг.

От болота справа раздался стройный залп. Мой отряд подошел к краю воровского хутора и жахнул первый раз. Люди, те, кто успел подняться, падали под пулями. Бросались врассыпную. Кто-то истошно закричал. Одна из девок, последняя, пожалуй, оставшаяся, отпрянула к костру. Платье на ней тут же вспыхнуло.

— А… Ааа!

Она сорвалась с места и понеслась куда-то во тьму, вопя от ужаса.

Я отбросил мушкет, выхватил саблю и громко выкрикнул:

— Igni et ferro!

Что значило: «огнем и железом».

Хаоса достаточно. Можно действовать в лоб — добивать раненых, разгонять испуганных и валить рожей в пол сдающихся в плен. Чем больше возьмем живыми, тем лучше.

Быстро скатился, раскидывая сено и тормозя ногами. Спрыгнул на землю. Присел. Огляделся быстрым движением. Никто из врагов еще окончательно не оклемался. Считаные секунды у меня есть.

Поднялся в полный рост. Шагнул к развороченному костру, чтобы вся округа видела меня. Крутанул саблей, быстро, хлестко. Рассек воздух так, чтобы он аж засвистел.

— Я кара небесная! Безбожники!

Два шага вперед. Рубанул наотмашь какого-то вскочившего, пытающегося удрать мужика. Брызнула кровь. Человек с криком упал на колени. Еще шаг. Схватил его за волосы. Врезал рукоятью сабли в лицо. Кости треснули.

Отпустил, человек упал без чувств.

— Врата ада ждут вас! Ублюдки!

Развернулся и быстрым шагом двинулся к столу. Люди за ним выглядели наиболее опасными из всех. С ними надо кончать в первую очередь. Пока шел размашистой походкой, продолжал громко, звучно говорить, чтобы слышали все.

— Горите, твари! Горите!

Мой расчет строился на том, что произошедшее будет воспринято не просто как нападение. Оно должно выглядеть как кара небесная, послужить еще и актом устрашения. Если кто убежит и выживет, то должен рассказать всем, что за Маришкой пришли и покарали ее.

Пришли за ней из самой бездны и забрали ее туда за деяния. Чтобы неповадно было другим. Нужно было лишить людей соблазна повторять подобное.

— Вперед! Воинство мое!

Остатки тех, кто танцевал, и сидевших с девками перестали быть хоть сколько-то опасными. Добрая половина их валялось бездыханными, хваталась за раны, пыталась убраться как можно дальше. Уползали, прижимались к земле, возились словно ужи. Стремились от огня и от меня в темноту, в ночь, в болото.

Те же, к кому шел я, поднимались. Тащили клинки из ножен.

Из семи их осталось трое. Одного я свалил выстрелом. Он был еще жив, но прострелянная грудная клетка и льющаяся горлом кровь говорили — недолго ему осталось. Стоял на коленях, тряся, пытался подняться, но не мог.

Двое просто валялись, может оглушенные или мертвые. Не двигались. В момент взрыва они были близко с костром. Пока тратить время на них нет смысла. Последний завалился на столешницу. Ему рассекло голову. Мозги вытекали вместе с кровью.

Точно не жилец.

— Ура! — Раздалось стройное из болота. От края хутора.

Мой отряд торопился вперед, мне на помощь. Занять центральную часть поселка и начать отсюда уже бить всех остальных.

Боевой задор играл в крови. Злость к бандитам переполняла душу. Но, действовать надо холодно и расчетливо. Сейчас здесь прольется много крови. Бахтерец прикроет от легких секущих порезов и выпущенных неумело стрел. Главное, чтобы в меня вплотную из огнестрела не бахнули. Тогда будет плохо.

Рука получше перехватила рукоять сабли.

Я выбрал первую цель.

Крепкий мужик с саблей смотрел на меня, тряс головой. Признаки легкой контузии налицо. Левой рукой тянул из-за пояса дагу. Но, как-то неуверенно, рассеяно. Слишком медленно.

Два шага, удар. Противник попытался отбить его, парировать. Сталь ударилась о сталь, скрежетнула, высекла искры. Клинок, доставшийся мне трофеем от заносчивого нижегородца, отлично показал себя. Легкий, удобный. Провернул его, ударил в руку противнику.

— А… — Застонал тот, но оружие не выпусти.

Отлично. То, что нужно. Да, против доспешных бойцов с такой саблей могут возникнуть проблемы, но здесь большинство — голь перекатная. Железа в таких объемах у них попросту нет. Дойдет дело до сечи с крылатой гусарией, перейду на баторовку. А сейчас…

Я атаковал. Крутанул кисть в последний момент, выполнил финт. Сделал подшаг. Острие вошло в тело, не встретив сопротивления. Толкнул человека, оказавшись рядом. Вырвал оружие из колотой раны резко вверх, рассек при этом грудь.

Он упал. Захрипел.

Но я уже рванулся вперед к столу. Там двое готовились меня встречать во всеоружии. Пока выжившие хоть немного шокированы происходящим дело надо завершать. Чем быстрее, тем проще. Каждый миг — это возможность выйти из состояния шока.

За моей спиной раздались крики, кто-то выбегал из подожженного дома. Черт, быстро они снарядились. Орали что-то бессвязное. Я уловил татарские, неведомые слова. Вот они где. Зараза. Спереди двое бойцов, позади отряд крымчаков — опытных головорезов.

Не думал, что окажусь в кольце врагов так быстро.

А у степняков еще и луки.

Слева в здании, с крыши которого я спрыгнул, ржали лошади. Взрыв и звуки боя, а также пожар пугали их. Пламя разгоралось. Дыма становилось больше, и животные паниковали все сильнее.

Рывком обогнул стол.

Мимо просвистела стрела. Черт! совсем нехорошо.

На меня почти сразу кинулся вооруженный прямым простым палашом и тесаком мужик. Достаточно хорошо одетый для местной братии. Помимо рубахи и портов на нем был потертый кафтан, добрая шапка с меховой опушкой и жилет, служащий и для некоей защиты и как душегрейка.

Он атаковал бесхитростно. Стиль напомнил мне манеру боя Григория. Рубанул, целясь сверху мне в правую щеку. Неумело, но быстро, наотмашь, вкладывая в хлесткий удар все. Польская выучка. Литвин? Или просто воевал с ними где-то на западе, поднаторел. Перенял привычку так биться.

Я отпрянул, пропустил клинок мимо. Подловил его руку и резанул снизу вверх. Начал уходить влево, пока он по инерции продвигался мимо меня справа. Точь-в-точь как у церкви с Григорием. Только там я остановился. А сейчас… Нет.

Разбойник вложил слишком много сил в удар, сбился, не успел выровняться. Повредив ему руку, мне удалось протянуть клинком через грудь. Затем молниеносно вышел сбоку, резко развернул направление движения сабли, ударил по спине.

Клинок рассек одежду. Кожаная на меху жилетка не спасла. Сталь погрузилась в плоть. Бандит рухнул, застонал, скорчился от боли.

Передо мной оказался еще один. Он торопился на помощь товарищу, но не успел. Слишком быстро я разделался с ним. Пара мгновений и мы встали друг против друга один на один.

Рожа перекошена страхом, в глазах паника. Но драться готов.

За его спиной ко мне сторону стремились служилые люди. Ефим вел шестерых с аркебузами наперевес. Вряд ли они успели их перезарядить, хотя какое-то время у них все же было. Но оружие достаточно увесисто. Можно прикладом нормально работать.

А чтобы оглушать, выводить из строя запаниковавших, валяющихся, удирающих — это даже лучше, чем сабля. Больше пленных, меньше крови и трупов.

— Vivere militare est!

Что значит «Жить — значит бороться» — выкрикнул я и добавил громкое:

— Бу!

Мужик замешкался, дернулся, не понимая, что происходит. Я сделал отвлекающий финт, размахивая перед ним саблей. Один из подоспевших бойцов понял все верно и уверенно приложил его прикладом по голове со спины.

Тот как стоял, так рухнул, выронив оружие и закатив глаза.

Вновь свистнула стрела. Пролетела мимо меня, и пришедший на помощь боец замер, схватился за лицо. Древко торчало из глазницы.

Черт! Татары оказались отличными стрелками. Попасть в такой суете в голову, это надо постараться. Или повезло? Я дернулся, уходя в сторону. Что-то ударило слева в плечо, скользнуло по кольцам кольчуги.

Развернулся. Пятеро татар стояли у горящего дома. На головах меховые шапки. Кожаные, толстые, хорошо простеганные тегиляи накинуты на голое тело, перепоясаны. Все в нижних штанах и без сапог. Да, они отдыхали, но все вышли сражаться. Даже раненные не решились отступать и бежать через болото.

Эти точно слаженный отряд. Опасные парни.

За их спинами из второй двери горящего дома выбралось еще четверо вооруженных кто саблями, кто копьями мужиков. Эти смотрелись проще. Не так опасно. От шалашей, что теперь были от меня по правую руку, в тенях тоже двигались люди. Кто-то убегал, но человек восемь, может десть, были готовы сражаться. Крались, пригибаясь к земле, прятались во тьме. То были неопытные воины, скорее только-только сбежавшие с земли крестьяне. В руках короткие копья или что-то такое, похожее на них, древковое. Ночью и суматохе не разобрать.

— У-рус! — Крупный татарин показал на меня саблей. — Я вырвать твое черное сердце и съесть его.

Он засмеялся.

Отлично. Понятно теперь, кто у них главный. Этого надо брать живым, но по-русски умеет говорить. Толмачом будет. Не захочет волей, есть методы, как можно заставить кого угодно делать то, что нужно. А переводчик с татарского на мой родной ох как пригодится.

— Иди сюда, сын шакала. — Усмехнулся я. — Вот он я.

За моей спиной собрались служилые люди. Ефим и еще пятеро. Я не смотрел на них, но чувствовал, что подмога здесь и сейчас дело повернется в нашу пользу. Второй отряд во главе с Григориев оказался правее.

И тут слева началось движение. У того здания, что больше напоминало избушку Бабы Яги, распахнулась дверь. Наружу на ступени вырвалась женщина.

Маришка! Это было понятно сразу.

Все застыли, воззрились на нее. Казалось, битва, на миг приостановившаяся вот-вот разгорится вновь, но явление новой силы сыграло свою роль. Время замерло на несколько мгновений.

Ведьма выглядела устрашающе и дико.

Всклокоченные, перепутанные волосы — один большой сплошной колтун. В него вплетены косточки, палочки и даже шишки. Платье яркое, собранное из десятков кусков иных, сшитых друг с другом тряпок. В свете занимающихся вокруг пожаров я видел на ней белый, красный, черный цвета, перемежающиеся с серым и зеленым. Ноги босые, торчат по колено. По меркам этого времени — бесстыдно. Руки дергаются как-то неестественно, ломаются. Сама тоже словно танцует.

— У! — Выгнулась она всем телом и завыла волком.

Истошно начала хрюкать, переходя на протяжный крик:

— К черту! К черту! Прокляну! Кто пришел с огнем, того в пекло утяну!

Не очень складно у тебя выходит. Но да, признаю, за атмосферный выход — зачет. Только вот не чувствую я чертей, не ощущаю, что гореть начинаю в геенне огненной. Выдумки это все, театр сплошной. Постановка и подстава. Никакая ты не колдунья, а сбрендившая несчастная девка, которую используют в своих целях.

— Маришка! — Заголосила воодушевленная разбойничья рать. — Атаманша с нами!

Следом за сумасшедшей бабой вылетело из избы два одетых в меха чуда-юда. Знакомые мне парни — ряженые черти. Одного такого — татарина, я уже бивал в Чертовицком. Эти, правда, выглядели более атмосферными. Способствовало окружение — пожар вокруг, крики, стоны умирающих. Самое место для нечистой силы.

Лохматые костюмы, маски, рога на башке, торчащие из шерстяных шапок. Кровавые потеки на шкурах. Копыта, свиные пятачки, уши — болтаются на веревке, перекинутой через шею. В руках длинные, устрашающие тесаки. Два брата — черта.

Неужели они спят так, или одеться так шустро успели?

— Маришка!

В этот момент два татарина вновь вскинули луки. Засвистели стрелы. Враг воспользовался мгновением заминки. Атаковал.

— Вперед! — Заорал я. — Бей! Не ведьма она никакая. Братцы!

— Буду кругом танцевать! Пламя ярко разжигать! — Пританцовывая, Маришка спрыгнула с крыльца. Припала к земле, как дикий зверь. Опять завыла.

За моей спиной люди отпрянули. Присутствие самой ведьмы внушало им страх. Одно дело сражаться с врагами из плоти и крови. Иное — противостоять колдунье, за плечами которой сам дьявол обитает.

Черт, как же мне их разуверить! Она же сущий скоморох. Больная на голову баба.

— В пекло тебя провожу! И сердечко надкушу! — Она выдала хрюкающую трель, завизжала. Громко, протяжно, добавила. — Разорву и съем! Сожру!

Засмеялась истошно.

— Вперед! — Выкрикнул я. — Пистолеты готовь, сабли вон!

Сама дурная баба меня не пугала. Два черта, что танцевали подле нее, были опаснее. Это не сумасшедшие люди, а натренированные бойцы.

Мой отряд скрепя сердце двинулся за мной. Люди отбрасывали мушкеты, выхватывали пистолеты и сабли. Началась беспорядочная пальба. Каждый, доставая оружие, выбирал себе цель, стрелял.

На нашей стороне оказалось преимущество в огневой мощи. Да, били мы не залпом. Но дистанция маленькая. С такой в силуэт попасть даже из столь примитивного оружия — несложно.

Я тоже выхватил пистолет. Вскинул. Прицелился.

Ввиду религиозного страха в ведьму и чертей мои люди не стреляли. Но меня такое не могло остановить. Бабах — и один из рогатых отлетел назад. Плюхнулся, перестал двигаться. Пуля попала ему в грудь. Вряд ли встанет после этого.

Второй ринулся на меня. В руках два длинных кинжала.

Пистолет полетел ему в голову. Но тот увернулся. Ловкий, зараза.

— Пожру тебя! — Заорал черт, рывками приближался ко мне.

— Vade retro, Satana — Выпалил я, что значило «Иди прочь, сатана».

Встал в боевую стойку.

Ярость вскипала в моей душе. Сердце разгоняло кровь, в нее поступал адреналин. Приходило ощущение легкости и желания побеждать.

— Братья, бей их! Бог хранит нас от скверны!

Мы сцепились с чертом. Он оказался ловок и проворен. Атаковал быстро, решительно, пытался пробить мою защиту. Я отмахивался саблей, искал брешь в его обороне. Укол не достиг цели, он вновь отскочил. Проворный гад. Тренированный. Как только видит в этом всем костюме и двигается так хорошо?

Неудобно же.

Я крутанул саблей, нанес несколько ударов с разных сторон. Он почти не парировал, уклонялся, уходил. Смеялся в лицо. Дурачился. Но чувствовалось, что с каждым моим ударом ему становится все страшнее.

Маришка как безумная пронеслась мимо нас на площадку с развороченным костром. Встала между двух отрядов, запрокинула голову кверху, завыла, засмеялась безумным голосом.

Черт. Не успеваю я скрутить эту дурную бабу. Ряженный насел, тянет время, отнимает мгновения.

Игорь, ускорься! Стремительно атаковал, сделал обманный финт. Наконец-то.

Чертяка купился, двинулся не туда, а я провернул рукоять в кисти и вместо верха атаковал сбоку. Рассек ему торс. Клинок прошел через шкуру. Брызнула кровь. Куда я попал — сказать сложно. Слишком много на нем было одежды, слишком плотная она была. Но миг растерянности и болевого шока сыграл мне на руку. Я сократил дистанцию и кольнул в грудь. Следом рубанул.

За спиной творилось что-то непостижимое. Сумасшедшая баба буянила и кричала. Читала какой-то речитатив. Надо вмешаться.

Черт пал замертво, я мгновенно развернулся и увидел Григория, вскидывающего пистолет. Люди мои, которых разили стрелы, топтались на месте. Кто-то отступал, кто-то, обходя кострище, сторонясь беснующейся ведьма. Продвигался вперед с опаской, терял время.

БАБАХ!

Миг — и тело безумной женщины рухнуло наземь! Молодец подьячий!

— Вперед! Ура! — Заорал я.

Двое татар, прикрываемые стрелками, подобрались к конюшне, скинули засов, но внутрь войти не успели.

Я в несколько прыжков оказался рядом. Одного пырнул с наскока. Тот был уже ранен. Действовал одной рукой и не успел отреагировать. Схватился за бок, осел со злобной фразой, которую я не разобрал.

Что-то несвязное на крымском.

Второй, тот самый, что хотел вырвать мое сердце, развернулся. Оскал злой, лицо пересечено шрамом. Опытный вояка.

Вокруг шел бой. Мои люди теснили врагов. Смерть Маришки возымела положительный эффект на моральный дух. Григорий молодец, сориентировался, не сдрейфил. Завалил ряженую ведьму.

Но, мы еще не победили.

— Я тебя живым возьму. — Проговорил холодно, смотря врагу прямо в глаза.

— Твои кишки конь топтать будет.

И мы сошлись один на один.

Глава 24

Вокруг шел отчаянный бой.

Мои люди одерживали верх. Враг отбивался. Многие были убиты, многие бежали. Разгорался пожар. Если у кострища разлетевшиеся от взрыва поленья постепенно угасали, то здание за спиной отряда татар, наоборот, разгоралось.

Тени сновали между строениями. Слышались крики боли, панические вопли и ржание испуганных, беснующихся лошадей в закрытой конюшне.

В нос бил запах жженого пороха и дыма. Он затмил собой сырой дух болота. Расползался дымкой над разбойничьим хутором.

Мы выжигали эту заразу огнем и железом!

Ведь это — наша земля!

Татарин стоял портив меня у дверей конюшни. Засов рухнул на влажную землю. Но удрать ему я не дам. Хрена! Раз сказал, что ему нужно мое сердце, так иди сюда, забирай. Попробуй.

— Сын шайтана. — Зло прошипел он.

В глазах злость, ненависть, ярость. Дернулся, резко атаковал. Сабля у него была легкая, быстрая, хорошо сделанная, да и владел он ей хорошо. Это стало понятно сразу. Кто же ты, сын степей? Точно не рядовой воин.

Я парировал удар. Ничего, сейчас оценишь мой боевой стиль. Вряд ли ты такой видел. Хоть раз в жизни. Тебе не понравится.

Он атаковал вновь, ловко, быстро. Целился вбок, крутанул кистью, перенаправил секущий удар вверх, рассчитывая рубануть меня под руку, в живот, грудь. Хорошо, но недостаточно. Мой клинок встретил его атаку, высек искры. Повел сильно вверх и в сторону.

Улыбнулся, увидев в его взгляде непонимание.

Что, съел. Гнев, копившийся перед битвой, выплеснулся наружу. Холодный, дающий силы действовать.

Атаковал. Резко, неожиданно, не доведя защиту до конца. Полоснул его по руке, задел, рассек толстый стеганый халат — считай тегиляй. Сразу же рубану еще раз, целясь слева в его правый бок. Он отпрянул. Клинком прикрыться успел в последний момент. Сабли вновь высекли искры. Разлетелись, но на довороте мне вновь удалось повредить ему доспех. Защита страдала.

Но, надо признать, кровь я ему пока не пустил. Плотно набитый халат держал легкие удары к телу. Рвался сам, но защищал хозяина. Здесь нужна более глубокая атака, более сильная, четкая. Но, этого хмыря надо брать живым. Живым! И только так.

Он сделал выпад, я отразил, откинул его клинок. Удары начали сыпаться то слева, то справа. Быстрые, ловкие, верткие. Но моя защита отбивала их. Опыт и верно поставленные движения давали о себе знать.

Техника татарина была хороша. Минус — привычка побеждать быстро. Не встречал он еще опытных фехтовальщиков. А здесь крепкий орешек в моем лице. Такой не расколоть, зубы обломаются. Но, если подумать, крымчак уступал даже Нижегородцу. В поединке парень, которого я одолел, даже будучи навеселе, сразил бы степняка.

Я рубанул из защитной стойки, целился в правую руку. Вновь рассек ткань. Лицо врага исказилось. Что, достал и до тела?

— Шайтан!

Татарин взбесился, кинулся вперед.

— Алга!

Не получается победить? Злишься? Это хорошо. Ошибок больше совершишь.

Я ушел вбок. Но он тоже повернулся, продолжил свой быстрый и ловкий натиск. Тут я его и подловил. Встретил клинок на клинок, свел и резанул по запястью. Брызнула кровь. Рука перестала слушаться своего хозяина.

— Собака!

А за это по зубам получишь…

Он отскочил, перехватил саблю левой. На лице его я видел бешенство. В глазах безмерную, лишенную всякой человечности злость. Но за ней все отчетливее прослеживался страх. Идущий из глубин души ужас следующий по пятам за пониманием того, что победить не удастся. Что вот она — смерть. Или позор плена.

Пока мы фехтовали бой вокруг завершался.

Мои люди победили. Добивали тяжело раненых, оглушали, сопротивляющихся, начинали стаскивать сюда к кострищу. Я понимал, что все они смотрят на то, как я бьюсь с предводителем татар. Они ждут от меня победы. Хотят видеть, как русский человек одолевает в этом поединке. Сотни лет их предки терпели набеги степняков. В крови уже сложилось нечто вечное. Некое стремление доказать себе, что и на вас, татар, есть управа. И даже этот мелкий бой становился для тех, кто его видел символом победы русского оружия, русского воина над тем ужасом, что приходит из Поля.

Я действовал на автомате. Исход боя и так уже ясен. Осталось до конца измотать противника, обезоружить, оглушить, скрутить.

— Все назад! — Закричал я. — Это мой бой. Один на один!

Пара человек и Ефим, стоявшие ближе всех и жаждущие влезть помочь вмиг отбросили эту идею. В голосе моем слышался резкий, недвусмысленный приказ. Говорил зло, холодно.

— Дело чести. — Холодно и тихо произнес я, смотря в глаза степняка.

— Шайтан! — Заорал татарин и кинулся на мою саблю, раскинув руки.

Сдаваться не хотел, решил погибнуть.

Правая его истекала кровью. Левая почти не слушалась, саблю держал с трудом. Он устал. Я измотал его поединком. Не только физически, но и эмоционально. С каждым новым ударом он понимал вот она — смерть перед ним. Сама старуха с косой стоит за спиной этого молодого русского боярина — меня. Манит пальцем. Показывает на острую косу. Ухмыляется.

Его рывок мне был на руку.

Резко вскинул саблю, отбросил его клинок. Крутанул так, что рука, сжимающая оружие, взметнулась вверх. Левая моя перехватила ее. А правая, коротким ударом эфесом сабли врезалась в его лицо.

— А…

Он выронил оружие. Руки инстинктивно дернулись. Нос точно сломан, возможно, повреждена скула и выбито несколько зубов. Провел подсечку. Татарин рухнул на спину, неловко распластавшись. Я пнул его, ударил раз, другой. Он откатился, перевернулся на живот. И я сел сверху.

— Ы…Ы…

Он пытался сопротивляться, поднимался. Но пара тычков окровавленной рожей в холодную землю возымели эффект. Выкрики превратились в бессвязные стоны. Затем в мольбу о пощаде.

Я привычными движениями заламывал руки ему за спину, скручивал. Пара мгновений и готово. Упакован и готов к допросу.

Встал, осмотрелся.

Мои люди стаскивали пленных к кострищу. Туда уже было отправлено несколько крупных бревен, чтобы добавить света. То, что горело и дымилось вокруг пытались прибрать. Не дать огню разгореться сильнее и распространиться на постройки.

Трое служилых людей орудовали у горящего дома. Скидывали снопы с крыши. Растаскивали то, что уже занялось. Спасти строение уже не удастся, нужно не дать перекинуться пламени на конюшню. Хотя здесь все достаточно сыро и влажно. Вряд ли разгорится сильнее, особенно если люди будут мешать.

— Ура, товарищи! — Я вскинул саблю в победном жесте. — Ура!

Победа наполняла душу радостью, счастьем. Да, маленькая — всего лишь разбойников разбили. Но, победа!

Люди смотрели на меня. Их лица, усталые, напряженные, собранные менялись. Появлялось в них что-то возвышенное, одухотворенное.

— Победа за нами!

Опустил клинок, осмотрелся. Работы еще много. Очень много, а людей мало. Ефима не вижу и Григория. Надо их найти, поручить важные дела. Сам хочу пройтись по округе, все осмотреть. Где-то же должны быть схроны. Припрятанное воровское барахло.

— Всех пленных сюда, поближе! Этого… — Я указал на схваченного мной татарина. — Сторожить особо.

Схватили мы многих. Десятка три побитых, пораненных, испуганных до крайности людей. Примерно треть из них — женщины. Они в отличие от мужиков не сопротивлялись. Большинство из них не пыталось бежать. По крайней мере далеко, через болото. Приняли свою злосчастную долю, смирились. Или надеялось на то, что смогут прикрыться статусом пленниц и рабынь.

Поглядим, что выйдет.

Широким шагом я пересек центральное пространство, где царил полный разгром. Двинулся к шалашам в темноту.

— Григорий! — Позвал громко.

— Здесь я. — Донеслось из темноты. Через мгновение добавилось. — Пшел, смерд. Давай.

Затем последовала ругань, звук смачной затрещины, вновь ругань. Подьячий появился, ведя двоих ошалевших и жмущихся друг к другу мужиков. Полуголых, заспанных, пьяных.

— Вот, собираем всех. — Он хмыкнул. Пнул одного из идущих. — Живее, собака.

Хорошо сработано. Как я пояснял на первом инструктаже, так и вышло.

— Спасибо тебе, товарищ. — Я протянул ему руку. — Молодец, ведьму убил.

Руку он пожал, но в глазах служилого человека промелькнул страх.

— Ох, боярин. — Он тяжело вдохнул. — Натерпелись мы. Каюсь, струхнул. Она как выпрыгнула. Я прямо всю ее силу бесовскую ощутил. Как зыркнула на меня. Язык показала. Длиннющий, не бывает такой у человека. Сердце сразу в пятки. Потом, как завоет…

Я смотрел на него. Как вот сказать взрослому человеку, что это просто безумная баба. Никаким колдовством здесь и не пахнет. Свели с ума, заставили плясать под свою дудку. Вот и весь ответ.

— Гляжу, ты с чертом бьешься. — продолжал Григорий. — Вижу, обман это. Черт такой же, как и у нас в поселке. Ряженый. А тут она, как кинется мимо, как чары творить начнет. Ух, чертова баба. Думал все, конец нам. Ну и… Вскинул пистоль и бах.

— Да, попал хорошо. Свалил ее. — Добавил чуть с опозданием. — Бог помог.

Выстрел действительно был хорошим. А если учесть, что испытывал подьячий в этот момент — отличным.

— Рот ее поганый заткнул и перекрестился сразу. Надеюсь, издохла, не оживет. Сжечь бы. Или на части порубить, в болоте утопить. — Григорий судорожно дотронулся до своей бороды, погладил, перекрестился. Добавил волнительно — Что думаешь? Может, колом осиновым? А?

М-да, темные вы. Раз такими вещами испугать даже тебя, человека читать умеющего, можно. Какие чары, подьячий? О чем ты? Просто девка дурная, где-то найденная, обученная. Слушались ее и боялись. А верховодил здесь кто-то другой. Думаю, кто-то из тех, кто за столом сидел. Но, все они мертвы. Спросить некого.

— Не верю я в колдовство, Григорий. Я же тебе там еще, когда мы атамана освободили от разбойников, сказал. Не верю.

— Дело твое, боярин. Но я бы ее сжег.

— Э нет. — Я хлопнул его по плечу. — Мы ее в город повезем.

— Что, зачем? — В глазах его я видел непонимание и даже некие признаки ужаса.

— Все видеть должны, что Маришка мертва. Кончилось ее время. Наше настало.

— Так ведь… — Он продолжал сомневаться.

— Ты не опасайся. Поговорим с попами. В Воронеже же церквей много. Они люди сведущие, что с ведьмой делать надо. Чего скажут, то и сделаем. Но вначале — показать надо всем. Скажут сжечь — сделаем прилюдно. Утопить, порубить, хорошо, но тоже прилюдно.

— Зачем? — продолжал упорствовать Григорий.

— Чтобы не пошли слухи, будто выжила она. Чудом спаслась. Колдовством прикрылась. И чертей покажем, и ведьму. Всему народу честному. Знать люд должен, что убили ее. — Я криво усмехнулся. Ситуация с этой бабой напоминала мне творящееся во всем царстве с правителями земли русской. — Так что повезем.

— Тебе решать. — Григорий махнул рукой. — А вы чего встали, уши греете?

Он выместил злость на двух пленниках, стоящих подле и слушающих наш разговор. Одному отвесил знатную оплеуху. Звонкий такой лещ вышел. Второго пнул.

— Ща посеку, тати. А ну!

— А Ефим где?

— Ранен. — Григорий скривился. — Железо не взял, понадеялся на тегиляй свой.

Новость была плохой. Парня жалко, отважный боец, не то, что его престарелый родич. Толковый, смышленый. Как на север пойдем к Москве — я бы его здесь за главного оставил бы. Да и подьячего тоже.

— Тяжело? — Спросил с неприятным осадком на душе.

— Стрела в руку и ухо ему отрубили. Ничего, молодой выкарабкается. — Хмыкнул невесело. — Шрамы, они украшают, суровости придают.

— Сколько еще наших?

— Трое мертвы. Еще трое ранены, но на ногах. Остальные терпимо. Шишки, ссадины не в счет.

Итого девять человек плюс нас трое. Ефима я в расчет уже не брал. Ему отдых нужен.

Неплохо вышло. До утра здесь побудем. Все осмотрим, отдохнем и с рассветом к городу двинем. К парому. Лодки потом забрать придется отдельно.

Мы вернулись к костру. Вокруг собрали всех пленных. Татарина только посадили отдельно. К столбу привязали, чтобы не удрал. Это верно, молодцы. Опасный он. Удумает еще чего, когда отвлекутся, и сбежит. А он мне живой позарез нужен.

Тут за столом я увидел племянника воеводы. Ему товарищ перематывал голову. Взгляд раненного был слегка затуманен.

— Ты как? — Подошел, спросил.

— А, Игорь Васильевич. Нормально. Я, нормально. — Слабая улыбка исказила лицо. — Как вы их. Раз, раз. Научите, а!

— Как выздоровеешь, обучу. — Я улыбнулся.

Из руки парня торчала стрела. Рукав еще не срезали, не сняли одежду. Кровавое пятно расползлось по стеганному доспеху. Видимо, стреляные раны здесь считались менее важными, раз товарищ занялся ухом.

— Эх. Не сберег тебя твой тегеляй. — Сказал я. — Следующий раз, железо бери. Не выдумывай.

— Не горюй, боярин. Заживет. Дядька, лекарь хороший. Позаботится.

— Крепись.

Отошел к костру, огляделся.

— Григорий. — Я вновь приметил подьячего. — Расставь посты, осмотри ребят. Успеешь, с пленными поговори. А мы пока легонько посмотрим, что тут в домах.

— По шалашам смысла ходить не вижу, боярин. — Он хмыкнул.

Кивнул в ответ. Приметил второго бойца из Чертовицкого

— О, Пантелей. Давай жги факел, смотреть пойдем. Что у них тут.

— Боярин. — Бородатый массивный воин подошел. — Будет сделано.

Пара минут, и мы вдвоем двинулись в обход. Оружие наготове. Мало ли кто из-под пола выпрыгнет. Пантелей в левой руке держал факел.

Мы обошли поле битвы. Наши люди собирали разбойничье барахло, стаскивали его в одно место. Осмотрели весь бандитский лагерь, пройдя по краю гати. В паре мест было видно, что люди здесь ломились прямо в болото. Какая судьба их ждала, какая участь? Кто знает.

Прошли между шалашей. Тихо, безлюдно, никого. Все либо разбежались, либо погибли, либо сидели пленными. Никто здесь не прятался и не скрывался боле.

Настало время крупных построек.

Самое интересное нашлось в строении, что имело большой длинный навес. Туда мы сунулись первыми, поскольку назначение здания я не понимал.

Подошли, огляделись.

— Что думаешь, Пантелей?

— На винокурню похоже, боярин.

Точно. А ведь прав этот крупный мужик. Должна была она здесь стоять. Маришка же по словам допрошенных мной людей помимо того, что ведьма — так еще и зеленое вино гнала. Самогон по нашему, современному.

Прошли через навес. Слева и справа стояли столы и лавки. Здесь люди пили, когда погода стояла менее благоприятная.

Еще до входа ощущался запах кислой браги. Он ударил в ноздри, вызывая легкое отвращение. Я кончиком сабли аккуратно толкнул дверь. Мало ли что там. Прятаться может кто-то.

Тишина.

Хотя постойте как… Храпит кто-то, посапывает. Чудеса.

Внутри, как я вошел, сразу увидел огромное количество склянок, банок, бутылок. На полу, на стенах. Стекло в это время стоило вроде бы достаточно дорого, а здесь — его очень много. Помимо стеклянной тары имелась и глиняная и деревянная. В достатке. Заставлено ей было все. Часть, что можно глянуть на просвет перед факелом, заполнена мутной жижей. А часть пустая.

Сколько же здесь этого пойла?

Я всмотрелся. Звук храпа тянулся откуда-то из глубины. Несколько кадушек по углам источали бражный аромат. За ними кто-то дрых. Или делал вид?

Пара шагов, клинок впереди, чтобы, если что нас с врагом разделяла добрая сталь.

— А ну! Вставай!

Спящий, что привалился к стене за бочками даже не шелохнулся. Не двинулся.

— Вставай, а то убью и дело с концом.

Тишина, прерываемая почавкиванием губ.

Крепкого телосложения высокий, совершенно лысый мужчина перевернулся с боку на бок, покрепче обнял мешок, рядом с которым спал и использовал как заменитель подушки.

Пантелей подошел, посветил лучше.

— Э… Ты… Э…

Заворчал спросонья человек.

— Вставай.

Я упер острие клинка ему в плечо. Надавил.

— Да вы что! Больно. — Заныл детина.

Ох ты каков хитрец. Не так уж от тебя брагой и пахнет. Облился ты ей, а не вусмерть пьяный. Схоронился здесь, думал не найдут. А еще прикидываешься в напившимся. Кто же ты такой, мил человек? Такой хитрый, что решил нас здесь всех вокруг пальца обставить.

— Без глупостей. Встал. Руки за спину.

Он заворочался, начал подниматься.

И тут в его руке блеснул нож. Ага, вон оно что. Прикидывающиеся спящим резко ушел влево, чтобы я не пронзил его сидящим. Дернулся вперед, желая вонзить нож снизу в пах. Но я был готов. Сабля, рубанула по руке.

— Ааа…

Нож вылетел, зазвенел где-то в углу. Удар коленом довершил дело. Хрустнул нос

— М… М… — Разбойник инстинктивно схватился за лицо. Залил его кровью из глубокой раны.

И тут в ухо ему прилетело кулаком, сжимающим рукоять сабли.

— А, что… — Пантелей даже не понял, что произошло. Был бы он тут один, уже кишки по полу собирал. А тать этот либо удрал бы, либо спокойно прятался.

Интересно, а почему не ушел? Чего ждал? Думал обойдется, осматривать не будем, не сожжем? Или хотел здесь затаиться, посмотреть, что делать будем? Настолько самоуверенный человек?

— Посвети-ка получше, Пантелей.

— Да, боярин. — Прогудел он.

Я сел на оглушенного, заломил руки. Кровищи много. Черт. Вначале перетянул рану, затем связал. Обыскал, похлопал рубаху, проверил сапоги. Прикинул, стащил их вообще. Всего у этого лысого нашлось еще два ножа. В каждом из голенищ.

— Тащи его к остальным и возвращайся, а я пока тут.

— Будет сделано, барин.

Пантелей передал мне факел, поднял мужика, взвалил на спину. С трудом протиснулся вместе с ношей через неширокую дверь. Ушел.

Осмотрев помещение лучше, я понял, что в углу его стоит не просто печь. Это достаточно примитивный для меня, перегонный куб. Самогонный аппарат. Простой, неказистый. Но, для того времени, в котором я оказался — штука дорогая. Целая находка. Понятно чего Маришка и ее костяк банды всех держали в узде. Только они умели гнать это пойло.

Пригодится. Поговорю с воронежским кабатчиком. Он все это добро приберет. Полагаю, ему оно будет весьма полезно. Отправлю его сюда со служилыми людьми.

Вернулся мой напарник по осмотру. А я смотрел на комнату от двери и что-то все не давало мне покоя. Почему этот мужик, явно опытный разбойник, головорез, душегуб не удрал? Сторожил что-то, охранял до последнего? То, что не мог забрать? Перегонный куб? Звучит как-то глупо. Может что-то более ценное, но не менее массивное. Или чуть менее. Все же аппарат занимал добрую четверть комнаты. Одному никак не унести.

— Давай прямо за мной, Пантелей. И свети хорошо.

— Сделаю. Боярин.

Я начал простукивать стены, пол. Минут пятнадцать прошло и ничего. Зараза. Да как так то. Ладно. Оставалось еще подвигать бочки, посмотреть под ними. Начал смещать, присел. Тук… Гулко. Это не земля. Здесь что-то есть.

Схрон!

Глава 25

Простукивая пол, я понял, именно здесь есть присыпанная землей дверца. Спуск в погребок или люк. Достал нож, ткнул. Примерно с палец толщиной земля, дальше клинок упирается в дерево. Начал копать, скрести. Вскоре очистил деревянную крышку размером чуть больше, чем полметра на полметра. Подцепил клинком, аккуратно приподнял. Гранат с чекой в это время не было. Но вдруг там пакость какая-то придуманная. Самострел в рожу выстрелит и привет.

Прощупал края. Смотреть при свете факела было очень неудобно и не эффективно.

Ловушки не было. Видимо, не думали местные, что кто-то полезет сюда. А для случайных глаз спрятали хорошо. Даже я со своим опытом нашел с трудом.

Лестницы не было. Углубление примерно на метр, обложено деревом и шкурами, чтобы влага не попадала. Эдакий колодец. А там кое-что интересное.

Мешочки. Я вытащил один, взвесил. Прилично так, где-то грамм двести, плюс-минус. Открыл — монеты, серебро.

Пантелей за спиной аж хрюкнул. Я пристально посмотрел на него.

— Никому.

— Да, боярин, могила я.

— На дело пойдут.

Я извлек все. По весу — килограмма три, расфасованных по пятнадцати мешочкам примерно одинаково. Прилично так. В ценах, валюте и курсе я пока не разобрался, некогда было. Но три килограмма драгоценного металла, это много. Даже по меркам моего времени — деньги не малые. Жаль не золото, но дареному коню… Как известно.

Помимо монет присутствовало еще два ларца. Один, красиво отделанный каменьями, стоял на втором. Откуда он здесь у такой голытьбы? Кого они ограбили? Под ним — простой и весьма увесистый сундучок, больше похожий на ящик с приделанной наспех на петлях крышкой.

Вынул оба. Замков нет и там, и там.

Ну что, начнем с того что не привлекает глаз. Открыл, глянул.

Перстни, пуговицы, камушки россыпью, мелкие. Какие-то несложные украшения, перья, брошки, заколки. Все это представляло некоторую ценность, но не выглядело дорогим. Больше медь, немного серебра. Золота не было вовсе.

Видимо, все это было отобрано и снято у жертв разбоя. Хозяевам вернуть будет проблематично. Многие из них, если не все — кормят червей. Не просто же так они расстались со своим имуществом. Искать наследников — затея глупая.

Значит, пойдет в казну. Там оно мне ой как пригодится для дальнейших действий.

Я захлопнул сундучок, поставил его на землю.

— Давай, Пантелей, свети получше. — Улыбнулся я.

Он смотрел на ларец с нарастающим интересом.

Аккуратно открыл. Как и думал — переписка. В темноте читать неудобно. Но, я решил глянуть хотя бы парочку.

Верхнее, заляпанное запекшейся кровью, имело печать, больше похожую на какой-то ку-эр код. Что за ерунда? Не вскрыто, повреждений сургуча нет. Повертел в руках, подумал. Ломать печать смысла нет. Испорчу только. Пойму-ли что? Не факт. Лучше утром глянуть или у знающих людей поспрашивать.

Татарская может писанина?

Догадка мне понравилась. Именно это письмо я сунул за пазуху. Один степняк у нас здесь в плену сидит. Его и спросим.

Что там еще?

Письма. Много. Штук тридцать, может, даже сорок. Разные по размеру и формату. Бумага тоже отличается. Некоторые, что снизу — слегка сырые. Часть с печатями, часть без. Где-то сургуч сломан. Но увидеть оттиск почти на всех можно. Различные гербы, в которых я мало чего понимал.

Откуда у ведьмы столько писем? Даже нет, у винокура в подполе. Чудно. Кому они принадлежат и кому направлены? Это все требует четкого и долгого анализа. Сейчас заниматься бессмысленно, потрачу время и глаза сломаю. Лучше отложить до утра. А еще лучше до самого Воронежа. Там найти писаря, Савелий подойдет, и ему выдать все это добро. Пускай переводит, расшифровывает, а потом доложит.

— Письмо какое-то. — Проворчал Пантелей.

М-да, да ты прямо капитан очевидность. Я усмехнулся вполне добродушно.

— Так, товарищ. — Про деньги никому не слово. — Всем жалование выдам, как вернемся. Все посчитаем, учтем, никого не обижу.

— Ясно, боярин.

Хорошо, что с ним ходить стал. Пошел бы с кем иным, вопросов могло появиться много. Ладно, все это в свой вещевой мешок сложу. Он же опустел. Три подарочка я из него извлек и, так сказать, вручил.

Шкатулка с письмами туда тоже влезет. А вот большой сундучок уже нет.

Коней у нас теперь много, погрузим. Как-то приторочим. Жаль телеги нет, на ней бы мы точно увезли прямо совсем все ценное.

— Хватай и пошли.

Пантелей неуклюже перехватил факел, взял сундучок с награбленным. Мы вышли, осмотрелись и торопливым шагом двинулись к костру.

Там нас встречал Григорий. Он уставился на своего земляка и его ношу. Левая бровь поползла кверху.

— Это что?

— Награбленное. Все опишем и в казну. — Проговорил я спокойно. — Всем участникам рейда жалование. И, думаю, премиальные.

Он кивнул в ответ, заговорил. Начал отчитываться о проделанной работе.

— Коней я в конюшне посчитал. Худо бедно успокоил. Их там десять, татарских. Хорошие, прямо добрые скакуны. Предлагаю завтра на них обратно всем и возвращаться. Еще десяток поплоше. Типа наших. — Он вздохнул, покачал головой. — Дожили, кони у служилых людей, как у лиходеев последних.

— Ничего, Григорий, заживем скоро. — Улыбнулся я. — Что еще?

Он не разделял моего оптимизма. Смотрел устало и как-то холодно. Продолжил:

— Еще нашли сундуки с добром. Там порох, пули, свинец, несколько тегиляев, пара шуб, кафтанов семь, хороших ну и так…

Он замялся, поморщился.

— В общем, небольшой арсенал имеется, и награбленного барахла прилично было в сене припрятано.

— Отлично. Пантелей, за сохранность добытого добра отвечаешь головой. Все по описи привезем в город. Там за службу выдам всем положенное. Никого не обижу. Но до этого. Никакого дележа. Ясно!

— Ясно, боярин.

Деньги могут изменить людей. Даже самых честных и порядочных они порой портят. Когда ты их не видишь годами, думаешь, как концы с концами свети, а здесь такой соблазн. Награбленное поделить между собой. Честно отвоеванное, трофейное.

Казалось бы. Но нет, дележа никакого не будет. Мы не разбойники, не тати какие-то. Сработали хорошо, все имущество заберем. Каждому по делам его выдам по возвращении.

— Отойдем на пару слов. — Я кивнул Григорию.

Мы сделали десятка два шагов, встали недалеко от первых шалашей.

— Чего хотел, боярин? — Проговорил подьячий негромко.

Я достал письмо, показал.

— Что думаешь?

— Татарское. — Он усмехнулся. — Везет тебе с письмами. Постоянно они при тебе какие-то.

— Что есть, то есть. — Я улыбнулся в ответ. — Как думаешь, кто прочесть может?

— Татарин пленный. Только вряд ли будет. Даже если пытать. — Подьячий скривил лицо. — Сморозить чушь какую-то. Веры ему нет.

— А еще кто?

— Хорошо мы Савелия не казнили, хотя… — Григорий сплюнул. — Человек он дерьмовый.

— Точно, Савелий. — Я вспомнил про его сына. Его же разбойники похитили. — Мальца его тут не было же?

— Мертв он давно. — Подьячий был серьезен. Не верил в спасение.

— Проверим. Ладно, иных вариантов, кто письмо татарское знает, у тебя нет?

— Нет, может в городе кто есть. В Воронеже. Вернемся, разузнаем, но я о таких не ведаю.

— Ладно. Как дела обстоят?

— Дозоры поставил. Часть людей отдыхает. Скоро сменятся. Постоят и двинем. Устали все. Но надо утра дождаться.

— Надо.

Я хлопнул его по плечу.

Вернулся к костру.

— Э, голытьба! Савелий, писарь из Воронежа кому знаком.

Все зашептались, завозились. Глаза в землю, говорить никто не хотел. Внезапно в тишине раздался тонкий, подростковый голосок.

— Батька он мой.

Паренек был тощим, даже изможденным. Некое сходство с писарем у него имелось, если так приглядеться. Одет в какие-то лохмотья. Рубаха рваная, штаны шитые-перешитые. С виду лет четырнадцать, но из-за худобы мог быть и старше.

— Ага.

Я подошел, поднял его, ухватив под руку. Уставился, но тот глаза отвел, смотрел в землю. Пахло от него стразом, грязью, немытым телом. Но, не алкоголем, что немного удивляло. Почти все пленники источали этот неприятный аромат, он словно пропитал их.

— Чем тут занимался? — Задал вопрос.

— Так это, прислуживал, господин.

На его руках и ногах виднелись следы старых ран от кандалов и веревок.

— Повернись.

Он, сгорбленный и трясущийся от страха, неловко послушался. Я задрал рубаху. На спине имелись шрамы. Пороли его пару раз. Так, не сильно, не чтобы забить, больше в назидание — по одной две плети. Последний раз — недавно. А первые шрамы уже успели зажить.

— Давно здесь?

— С осени, господин.

Я вспомнил его имя.

— Зовут как?

— Петр я, господин.

Ответ верный. Значит, точно он. Либо, другой пленник, выдающий себя за сына Савелия, что в целом роли сейчас не играет. Даже если настоящий Петька убит этими бандитами, самозванец будет именно сейчас нам полезен. А как с отцом встретится, так тут и все ясно станет.

— Пошли.

— Я нет, я ничего, не надо, пожалуйста. — Он захныкал, начал неловко вырываться, упал на колени.

— Ты что, дурак?

— Вы же меня на смерть. — Он смотрел со страхом в глазах. — Нас так в болото водили. Раз — и нет человека.

Мне откровенно стало жалко парня. Запугали его до ужаса. Эти разбойнички, сущие упыри. В болоте пленников топили, измывались. М-да… Злость начала подкатывать из глубины души. Еще с юности, когда слово такое в советский обиход еще не вошло, я усвоил один закон. С террористами никаких переговоров вести нельзя. А эти люди Маришки — сущие упыри.

Хорошо, что выжег заразу. Корень еще поискать, Жука потрясти. Глядишь и вздохнет земля воронежская без этих людишек.

— Дурак. Ты же раб их был. — Освободить тебя хочу. — Людей убивал?

— Нет. Как можно.

— Врет он все! Это я невиновный! Я здесь год уже, тоже поротый. — Заголосил какой-то мужик, что сидел слева.

Хватило одного взгляда, чтобы он заткнулся, ссутулился и отвернулся.

— Идем. — Я поднял парня с колен, вывел его из толпы сидящих пленных, добавил. — Батька твой за тебя переживал сильно. Так, что Родину предал.

Парень вновь пал на колени. Начал молиться, креститься и сапог мой обнимать.

— Ты это брось! — Я вновь его поднял. Встряхнул. — Если нам поможешь, то и отец жить будет. Понял.

— Понял, боярин, понял. — Он закивал, хлюпал носом, вытирал сопли.

— Сейчас Григория позову. Подьячий он. — Начал я тихо, чтобы остальные пленники не слышали. — Ты ему расскажешь все, с толком, с расстановкой. Кто из этих вот людей преступник.

Так. Знает ли он значение этого слова? после короткой паузы я продолжил наставление.

— Скажешь ему, кто воровал, кто убивал, кто спаивал до смерти и до безумия. Кто приказы отдавал. Кто с Маришкой часто говорил. А кто такой же, как ты.

Он кивал, глаза его расширились.

— Но, мы потом их всех тоже допросим, и если не сойдется что… — Я глянул на него серьезно. Тряхнул. — Не сносить тебе головы. Ясно?

— Ясно, боярин, ясно.

Махнул рукой, подозвал служилого человека. Тот выглядел усталым. Но, что поделаешь, служба такая.

— Григорий, поговори с парнем. Это сын Савелия, Петром кличут. Видишь, выжил. — Я улыбнулся. — Прислуживал здесь. Говорит, не по своей воле.

— Хорошо. — На лице подьячего я видел пренебрежение и желание отдохнуть.

Знаю, товарищ мой, все понимаю. Но надо. Сам я со всем разобраться не могу. Делегировать приходится.

— Долго не возись, в общих чертах. И отдыхать.

Подьячий вздохнул, кивнул.

— Ну давай, Петруха, по существу.

Сам я вернулся ко всем сидящим пленным, окинул взглядом.

Вид разный, но в основном угнетенный, испуганный и забитый. Сущих отморозков среди них не так уж много. Выглядит добрая половина, как недавно бежавшие с земли крестьяне, решившие, что пить и гулять — лучше, чем пахать. Так, то оно так, только вот связались вы с кончеными тварями. Их мы, упырей этих, по большей части всех положили. А дальше — разберемся, кто есть кто.

— Ну что, разбойнички! — Говорил громко. — Ведьме служили! Чертям поклонялись! Служилых людей убивали! Кровь русскую проливали! А? Что молчите, гады.

На лицах их я видел животный страх. Помирать не хотелось никому. Хотелось жить дальше хоть как-то. Неважно как, главное — чтобы жить.

Угнетенные, слабые, сбившиеся с пути люди. Многие, да почти все здесь такие.

— Я строг, но справедлив! Всех допросим, случай разберем! Каждому будет дан шанс искупить. Но! — Я замолчал, вновь посмотрел на них. — Если удумаете чего нехорошего, смерть покажется вам подарком. Ясно!

Большинство закивало, задергалось. Остальные сидели тихо.

Ладно, общую суть я до них довел, осталось последнее. Татарин. Поговорить, потом немного отдохнуть.

Подошел к нему, привязанному к столбу, присел рядом на подвернувшееся бревно.

— Кто ты?

— А, сын шайтана, пришел. — Пустые глаза уставились на меня. — Резать я будешь, огонь я жечь. Реж, жги, молчать буду.

Акцент все же у него имелся, но понимать суть не так уж и сложно.

— Зачем. Поговорить хочу. Умный ты. Говоришь на нашему, читаешь, наверное, раз письма привез.

Попал в точку. Письмо его было. Это по глазам сразу видно стало.

— А. Шайтан. — Скрипнули зубы крымчака. — Нашел, пес.

— Что же вы все с собаками-то меня сравниваете. — Выдохнул я устало. — Если на то пошло, я медведь русский, а не шавка какая-то.

Врезал ему хлесткую оплеуху.

— Еще раз че-то такое брякнешь, вот тогда я тебя резать буду. А пока поговорить хочу.

— У-рус. — Он злобно посмотрел на меня. Затем усмехнулся. — Ты наша речь не говорить, бумаги не читать. Пытай меня. Молчать буду.

— Ошибаешься. У нас в городе есть человек. Так что, тайны никакой не будет.

— Брешешь, сын шайтана.

— Зачем. Сейчас или в полдень. Не так важно. Все пойму.

— Реж меня. Слова не говорить.

— Жить не хочешь?

Он закрыл глаза, начал что-то бормотать на своем. Молитвы какие-то.

М-да, не зашел у нас с ним диалог. Ну, да и ладно. Доставим в Воронеж и его и письма, там все и решим.

Что у нас дальше?

Надо глянуть дом ведьмы. К нему никто из наших даже подойти не решился.

Осмотр избушки Маришки ни к чему путному не привел. Провонявшая тухлятиной и мертвечиной каморка. Как эта сумасшедшая баба еще кони не двинула от житья в такой ужасной антисанитарии. Здесь висели за хвосты и гнили мыши, крысы. Дохлые птицы валялись сверху на полках. Все это источало невероятно отвратительный аромат. Его дополняли запахи сушеных и преющих трав, а также пропитавшихся потом шкур, на которых спали претворяющиеся бесами люди. По углам были развешаны какие-то тряпки, побрякушки.

Выглядело это все… Отвратительно ярко и ужасающе мерзко.

Избушку надо спалить. Помимо деморализующего фактора это же настоящий рассадник заразы.

Завершил осмотр, проверил посты, приказал людям отдыхать. Григорий сделал все по уму, отлично. Можно ему будет полностью доверить такое дело в следующий раз, не подведет.

Основные наши силы обосновались у конюшни. Соорудили бивак. Пленных согнали в одно место, связали друг с другом, чтобы не разбегались. Допросы отложили на потом. Сейчас лучше восстановить силы.

Да, может быть сейчас, более шокированные и напуганные, они будут словоохотливее, но… День был тяжелым. Да, мы отдыхали специально перед выходом на это непростое дело. Но все же. Время было далеко за полночь. Скоро рассвет. Два часа передышки и с первыми лучами солнца двинемся в путь.

Я нашел лавку, поставил ее у стены здания, привалился и задремал.

Время прошло незаметно. Вырубился, очнулся. Отдохнул плохо. Ничего, днем посплю, как вернусь.

Встал, встряхнулся.

Утро выдалось росистым. Сырым. Мошка с первыми лучами солнца взлетела и начала докучать так, что мочи нет. Отойти от дымящегося костра было просто невозможно. Ждать нельзя. Такими темпами всех наших пленных, связанных разбойников пожрут. Высосут досуха.

А они живые нужны. Кого показательно казнить, кого допросить, кого на работы загнать.

Погрузили большинство ценного скарба на добытых коней, посадили наших раненных. Сами в седла взлетели. Выдвинулись. Телег не нашлось, и это было плохо. Придется возвращаться еще раз. Посылать отряд. Забрать оставшееся орудие. Мы не смогли взять все. А нужно было вывести железо подчистую. Пригодится. Также не удалось забрать посуду из винокурни и сам перегонный куб.

Ничего, из города, как вернусь, отправлю сюда экспедицию.

Ехали по тропам, настороженно смотрели по сторонам. Путь наш шел к парому. Лодки, как и было изначально задумано, мы вернем монастырь потом. Вначале нужно переправить всех этих людей, коней, скарб, труп ведьмы и чертей к Воронежу.

Много, очень много всего.

Прошли самое опасное заболоченное место. Из Колдуновки выбрались в лес, через который мы вчера двигались в темноте. Преодолели его. Где-то здесь, в камышах наш отряд выбрался и двинулся на дело.

Но мы шли дальше.

Начался заливной луг, по которому к тому месту, где была пристань парома, тянулась достаточно широкая протоптанная тропа.

Вся наша процессия стремилась туда. Пленных подгоняли, понукали, торопили.

Город был все ближе и ближе. Нависал над рекой с той стороны. Выглядел он отсюда, как одинокий клык, взметнувшийся ввысь на холмах. Лучи восходящего солнца освещали его стены и башни. Это внушало радость. Укрепления, за которыми можно отдохнуть, прийти в себя. Баньку принять. А то ночью по болотам лазить — такое себе приключение.

По дороге не встретили никого.

До нужного места нам оставалось где-то с полкилометра по моим прикидкам. Через реку в нашу сторону двигался паром. Я всмотрелся. На нем был отряд, вооруженный, хорошо снаряженный. Конные, с заводными, да еще и при вьючных — если сопоставить количество человек и скакунов.

На торговцев похожи, но вроде не те, что нижегородцы. Другие какие-то.

— Готовность, товарищи. — Скомандовал я. — Мало ли кто эти люди.

Вперед выехали все готовые к бою.

Легко раненные и Ефим остались в арьергарде, смотреть, чтобы наши пленные не разбежались. А то они все чаще смотрели по сторонам. Да, связаны были хорошо, и бежать тут особо было некуда. Но все понимали, в городе их ждал суд и, скорее всего, петля. Удрать хоть как-то, значит — спасти жизнь.

— Пантелей, остаешься с раненными. Остальные вперед. — Холодно проговорил. — Глянем, что за люди, да паромщика поймаем. Чтобы нас всех перевозил обратно.

Я и еще семеро двинулись вперед, погоняя лошадей.

— Что-то тебе везде враги мерещатся, боярин. — Хмыкнул Григорий, ехавший рядом.

— А кто в степь торговать едет?

— Может, казаки или, наоборот, к казакам.

— Предчувствие у меня недоброе, Григорий. К бою готовимся, товарищи, но вида не подаем. Как про погоду заговорю, палим сразу. Небо красивое, например, так и атакуем.

Служилые люди переглянулись. Они выглядели устало, ночь была тяжелой. Схлестнуться с еще одним отрядом им совершенно не хотелось. Но, если понадобиться, если на нас нападут, будут сражаться.

Мы вырвались вперед, оставляя за спинами медленно бредущую пленную бандитскую рать. Подъехали к пристани. Паром причаливал. Отряд состоял из десяти хорошо снаряженных, достаточно богато одетых мужчин. Я всмотрелся. Чем больше изучал, тем больше казалось мне, что они как-то специально пытаются выглядеть не так боевито, как на самом деле. Да и снаряжение их как-то уж слишком среднее.

И тут человек, говоривший с паромщиком, повернулся ко мне лицом. Предчувствие не подвело! Именно его я видел в той злополучной корчме, в Москве, где учил меня старый казак и лихой атаман Корела.

Я узнал его, а он узнал меня. Глаза его вспыхнули удивлением, рука метнулась к сабле. Но я был быстрее

— Бей! — Был четкий приказ!

* * *

Уважаемые читатели, спасибо! Жду во втором томе — https://author.today/reader/471114/4400378

Пожалуйста не забывайте ставить лайк.

И конечно — добавляйте книгу в библиотеку.

Впереди — много интересного.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Патриот. Смута

Content

Патриот. Смута

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Nota bene