Патриот. Смута. Том 2

Глава 1

— Бей! — Заорал я, что есть мочи.

И время, казалось, замерло.

Стояло позднее утро весеннего дня. Ветер дул не сильно и туман, поднявшийся с реки Воронеж, до конца еще не рассеялся. Солнышко припекало. Заливной луг зеленел, уходил на юг за горизонт эдаким травяным морем. На север и на юг оно, слегка колышущееся на ветру, упиралось в лесные массивы, а с запада подпиралось гладью широкой реки.

Воронеж. Город вздымался за водной гладью. Крепостью возвышался на правом берегу, нависал над округой. Всматривался в степь, как богатырь из глубокой древности, вставший на пути степных орд.

Он смотрел сейчас на нас. На то, как два отряда вооруженных людей встретились, столкнулись на левобережье. Одни переправлялись на пароме. Хорошо снаряженные, опытные бойцы, полные сил с большим количеством лошадей. Второй шел вдоль воды, оторвался от крупной группы бредущих пешком, плененных людей.

Это мои утомленные служилые люди! Бойцы, вымотанные после ночного рейда, но готовые вступить в бой, если потребуется.

В какой-то миг, несколько секунд назад, все встало на круги своя.

Случилось это, когда я увидел лицо, знакомое еще из прошлой жизни моего реципиента. В голове резко всплыли воспоминания. Так, что она закружилась. Словно удар грома, резкая боль. Поморщился, тряхнул, понял, что он тянется к рукояти сабли. Вот-вот отдаст приказ. В глазах непонимание, удивление, нарастающий страх.

Не ждал он меня здесь, не думал увидеть живым.

Этот человек входил в ту же корчму в Москве, что и я. Он говорил с тем же атаманом Корелой. Я уверен, что он, именно он везет нечто важное Жуку. Грамоты. Серебро. Ту самую оплату крымчакам за то, чтобы они не просто грабили и убивали русских людей. Жгли все на своем пути. Это плата за верность и помощь в решении важных дипломатических проблем.

Этот человек — тот самый связной, которого я ищу!

Еще миг! И события понеслись вскачь!

— Бей! — Повторил приказ, направляя коня вперед.

Мои люди уже выхватывали аркебузы.

В кровь поступил адреналин, ярость захлестнула с головой. Боевой задор дал сил вновь броситься в драку. Я резким движением достал притороченный к седлу карабин. Вскинул.

Люди на пристающем к берегу пароме тоже начали действовать. В седельных сумках у них хранилось оружие. Но у нас преимущество во времени. Внезапный удар. Секунды решают все.

Кто-то из них поспешным движением спрятался за круп коня, прикрылся от грохочущих выстрелов. Кто-то тащил сабли и палаши, готовясь к рукопашной. Кто-то все же рискнул и тянулся за огнестрелом или луком.

Но, мы были быстрее и готовы к бою. Ждали нападения с самого раннего утра, пока шли из Колдуновки. Так вышло, что нападать пришлось нам самим.

Щелчок, поворот колесцового механизма. Бабах! Оглох. В нос ударил кислый запах жженого дымного пороха. Плечо садануло отдачей. Ближайший ко мне боец не успел уйти с линии огня. Пуля угодила ему в бок.

— Ааа. — Застонал он и начал заваливаться в воду.

Жаль рейтпистолей со мной нет. Дал бы сейчас еще два выстрела, а потом с саблей и пистолем рванулся вперед. Но на нет и суда нет!

Ногами управляя конем, выхватил клинок. Карабин полетел в сумку, перезаряжать слишком долго. Лошадь гарцевала. Добрый конь, ладный, трофейный.

Мои люди палили прицельно. Расстояние было не большим, неточное оружие на таком выдавало хороший результат. Отстрелявшись тоже хватались за сабли. Кольчуги давали нам преимущество в рукопашной и этим нужно пользоваться

На пароме началась неразбериха.

Стоящий у весла паромщик, недолго думая, прыгнул в воду. Нырнул, спрятался за бревенчатым настилом парома. Верное решение. Ему зла я не желал, но шальная пуля или удар сабли в дыму и суете мог наделать дел.

Грохот и запах дыма привел не успевших выгрузиться скакунов в панику. Они добавили хаоса, вставали на дыбы, рвались. Одного не удержали, и он прыгнул в воду, взметнул фонтан брызг. Остальные стремились последовать за ним. Тащили за собой людей. Те кричали, останавливали их.

Пули ранили двух коней. Первый рухнул, как подкошенный. Оказалась пробита голова. Второй взбрыкнул, неистово заржал, скинул пытающегося ухватить его за узду человека в воду. Начал танцевать на пароме, бить передними копытами.

Запах крови добавил зверям страха. Паника только усиливалась.

По нам умудрились открыть огонь.

Враги оказались людьми опытными, умелыми. Несмотря на творящееся безумие, смогли чем-то ответить. Две аркебузы громыхнули, подняв облако дыма. Свистнуло пара стрел. Один из наших слетел на землю. Второго от выстрела спасла броня. Выругался громко, но усидел.

Я вжался в круп. Чиркнуло по плечу. Кольчуга сдержала удар. Еще бы чуть ниже и руке несдобровать.

— Вперед! Сабли вон!

В пороховом дыму и еще не успевшем окончательно рассеяться негустом тумане началась отчаянная схватка.

Пятками толкнул скакуна, повел его вперед. Прыжок.

Мой конь влетел на паром. Копыта гулко ударили по бревенчатой основе. Он гарцевал между беснующимися животными и отбивающимися от нападения людьми. Дополнял творившийся хаос.

Мастером рубки в седле я не был. Увидел человека рядом, сбил, направив скакуна на него. Развернул, рубанул наотмашь справа по еще одному противнику. Начал понимать, почему Григорий бился именно так. На лошади особо фехтовать невозможно. Тренировка нужна иного рода. Тут все решал один или, максимум, два хороших удара. Подлетел, рубанул, понесся дальше.

Прикинув, что сам лишаю себя преимущества в фехтовани, и выступаю отличной целью, спрыгнул. Отпустил.

Тут же на меня налетел один из противников. Выскочил откуда-то слева из дымки. Лицо перекошено от злости, яростное. Рыжие борода и усы, шрам через щеку и нос. Бывалый мужик, пожилой, опытный. Доспехов на нем не было. Только плотный кафтан. Не ждали они, что здесь наткнуться на врага.

Атаковал он хорошо, техника имелась. Не просто палашом махал. Я встал в позицию, времени возиться с ним нет. Нужно брать своего знакомца тепленьким. Живым и невредимым, по возможности.

Он атаковал резко, дерзко целясь в центр, в живот. Я отвел клинок вниз, выводя саблю из кварты в секунду. Чуть ушел в выпад. Рассчитывал повредить правую руку или дотянуться до его брюха. Если повезет. Противник отступил, увел клинок. Атаковал меня вновь. На этот раз рубящий, пошел мне с выворотом в плечо, голову, шею. Рука изогнулась, сейчас будет финт. Что-то он затевал.

Хорошо, красиво, но ожидаемо. Меня не проведешь. Я чуть присел в коленях, парировал примой, стал уходить корпусом. Он действительно крутанул кистью, заводя свой клинок за мой. Медленно. Не успеешь ты.

Отшаг. Сталь пролетела мимо, его бок стал открыт на доли секунды. Мне хватит.

Резкий, хлесткий удар — брызнула кровь. Он закричал от боли. Выронил оружие. Подшаг, подсечка. Давай, лети в воду, плавай, кормя кишками рыб.

— Беги! Артемий!

Слева на меня вылетела взбесившаяся лошадь. Из дыма. Еле успел увернуться, пропустил мимо себя. Она прыгнула в воду, вспенила ее копытами. Тому, кого я только что туда отправил — точно конец. Животное свалилось прямо на него.

— Алга!

Ого, с ними еще и татарин есть. Может не один! Этого тоже надо живым брать.

Сквозь поднявшийся дым и неразбериху я прорывался вперед. Паром был небольшой, но видимость оказалась слишком плохая, чтобы полностью понимать происходящее. Шаг, увернулся от копыт беснующегося коня. Второй, просвистела мимо стрела. Наконец-то осмотрелся.

— Алга!

Прямо передо мной орущий человек успокаивал скакуна. Спина его оказалась открыта. Не долго думая я врезал ему пяткой сабли чуть ниже затылка. Как стоял, так рухнул, словно мешок с картошкой.

И тут мимо проскочил всадник. Умудрился все же вскочить в седло, решил удрать.

Зараза, уходит! Хрена! Злость заставила стиснуть зубы.

— Живым брать!

Я схватил под уздцы того скакуна, которого миг назад пытался оседлать татарин. Животное храпело, не слушалось, брыкалось. Ему было страшно. Порох, кровь, выстрелы, смерти — все творящееся вокруг заставляло непросто нервничать, а бесноваться. Зверю хотелось убраться отсюда поскорее.

— Хороший, хороший. — Проговорил я спокойно. Погладил морду левой рукой. — Пойдем отсюда. На волю, пойдем.

Он немного успокоился и я тут же взлетел в седло. Толкнул каблуками.

Здесь, оказавшись чуть повыше, видно стало несколько лучше. Мои люди взяли верх. Не смотря на усталость и численный перевес противника. Все же внезапность, первый удар и наличие доспехов сыграли свою роль.

Никто уже не сопротивлялся, лишь один всадник прорвался мимо, вспенив прибрежную воду. Устремился направо, на юг. Уходит гад!

— Имущество собрать! Сумки не трогать! Живых связать! Григорий, за главного! — Начал распоряжаться я, пока конь подо мной гарцевал и пытался проявить свой норовистый характер.

— Ты со мной! — Указал на оставшегося верхом служилого человека. — За ним!

Толкнул скакуна. Махнул рукой выбранному в напарники. Мы понеслись за удирающим всадником.

Кони слетели с парома.

Я пустил своего в галоп. Служилый человек пока не отставал, но лошадь его не выглядела крепкой. Беглец уходил, у него была небольшая фора. Тут все могло решить качество наших скакунов и опытность наездников.

Злость переполняла меня. Этого черта надо брать живым. Он точно знает много. Очень много. Расскажет мне, как так вышло, что меня решили послать на убой. Выдаст, кто за всем этим стоит. Кто решил пустить татар на нашу землю, да еще и заплатить им… Судя по всему.

Не Жук же все это придумал. Бояре. Те. что в Москве сидят, уж точно. Вся эта хитрая кодла обосновавшаяся там и жирующая. Думающая только о своих интересах. А о стране? О земле? О людях простых, на ней живущих? Плевать выходит.

А мне вот — нет. Не плевать. И за такие дела я готов карать. За собой людей повести и, если надо, искоренить всю эту хитрую сволочь под корень. Мало вас Грозный карал за измену. Ох мало.

Покрепче перехватив рукоять сабли, я поторопил своего скакуна. Давай быстрей, родной. Надо перехватить этого человека. Не должен он уйти.

Мы неслись по зеленому лугу. Удалялись от места боя. Я чуть впереди, все больше и больше вырываясь. Боец корпуса на два сзади. Отставал.

— Может сбить? — Закричал он из-за спины. — В коня из пистоля!

— Живой нужен! — Проорал я.

Идея хорошая, но скакуна жалко. Да и при падении на такой скорости был риск в плен беглеца не взять. Этот хрен с бугра, московский боярчик мне нужен умеющим говорить. Ох он мне расскажет все. Многое из разряда — откуда, куда, зачем и кто за ним стоит.

Копыта коней вырывали клочья травы и влажной земли. Стучали, несли вперед. Впереди виднелись деревья, но до леса еще далеко. Туда его пускать никак нельзя.

Расстояние сокращалось медленно. Впереди, пригнувшись к гриве, мчался Артемий. Это точно был он. Его помятый и посеченный саблей кафтан развевался на ветру.

— Уйдет! — Мой напарник отставал. Уже корпуса на четыре.

Хрена! Толкал, понукал лошадь идти быстрее.

Удирающий обернулся, окинул нас взглядом. Зараза! Потянулся к седельной сумке. Там пистолет. Черт. Придется рисковать. Лучше уж я, чем в меня.

Выхватил свой пистоль, прицелился, как мог на скаку. Тряска была ужасная, но в какой-то миг, поймав момент, пальнул. Бабах! Конь подо мной дернулся, я вжался в него, чтобы не слететь. Запах пороха ударил в ноздри.

Скакун идущего впереди сбился с галопа, резко захромал. Затормозил. Всадник всплеснул руками. Оружие, которое хотел выхватить, полетело в траву. Упало, затерялось.

Животное разворачивало, заносило боком. Правая задняя нога подгибалась, не справлялась с темпом. Он попытался подняться на дыбы, не смог. Дернулся и быстро завалился, рухнул. Назад и на правый бок.

Боярин попытался спрыгнуть, не успел. Его придавило тушей. конь бился, пытался встать, елозил по земле.

— Ааа! — Я услышал панический крик, переходящий ввой. — Ааа…

Всадника придавило и сейчас весом лошади вминало в грунт.

— Уф. боярин. — Напарник останавливался рядом.

Мы разъехались и стали двигаться к беглецу с двух сторон. Почти сразу я спешился. Как-то привычнее мне на своих двоих.

— Идем аккуратно. У него может быть еще пистоль или аркебуза под рукой. — проговорил и медленно повел коня вперед. — Давай с двух сторон. И сам в седле сиди, мало ли.

Раненный скакун продолжал сучить передними ногами. Подняться он уже не мог. Лужа крови растекалась в районе крупа и бедра. Он надрывно ржал, храпел.

— Твари! Суки! Всех убью! — Орал придавленный умирающим животным беглец.

Ему было больно, очень больно. Это чувствовалось по интонации. Нога сломана, скорее всего. А может быть и позвоночник. Но жив, а это хорошо.

Я подошел к голове животного. Приложил саблю и резко вонзил. Мучения завершились. Последние судороги и предсмертная агония остановилась. Наконец-то.

— Вы знаете, кто я? От кого послан! Да вас всех! Одним мановением. Одним! Слышите! Собаки! Псы!

Ну вот опять. Что же у них тут так любят зверинец этот. в который раз меня зовут псом? Ладно из уст татар такое слышать и всякой бандитской нечисти. Здесь же, благородный господи. Боярин и снова-здорово. Собака!

Придется и этого учить уму разуму.

Мой напарник подъехал со стороны конских ног. Навис над пытающимся выбраться. Осмотрелся по сторонам. Уперся взглядом, задумчиво. Я подходил с головы.

Артемий глянул на него, затем приподнялся на локте, повернулся, уставился на меня.

— Что, московит, узнал меня? — Голос мой звучал холодно.

— Ах ты шваль подзаборная. Мразь никчемная! — Он плюнул, пытаясь испачкать одежду.

Я переглянулся со служилым человеком. Лицо того усталое не выражало никаких эмоций.

В два шага подошел к орущему так, чтобы он не могу пырнуть меня ножом. Огнестрельного оружия в его руках и подле него не имелось. Встал над головой и без сильного замаха врезал ногой прямо в лицо. Как опытный футболист дает легкий пас в командной игре. Так, чтобы шею не сломать, не убить, но проучить.

— Ааа…

Кровь, сопли, слюни полились на траву. Хорошо. Даже зубы ему не выбил.

Следующий удар был направлен в район спины, потом в живот. Он продолжал орать. Я присел над ним. Понял, что напасть он уже не может, не в силах. Да и доброй стали рядом не видно.

— Ты ошибся, московит. — Говорил холодно, уверенно. — Я Игорь Васильевич Данилов. Так меня зовут. Боярин я.

— У… Ууу…

— Товарищ, давай как, вытащим этого беглеца из-под лошади.

Служилый человек спешился. Подошел, приподнял навалившуюся на ногу нашего пленника тушу. Было тяжело, он пыхтел, но старался, что есть сил. Я потянул беглеца за плечи. Тот был в сознании, но видимо мои удары совершенно выбели его из колеи. Не привык он испытывать боль. Не того полета птицей был. Не сопротивлялся и не помогал.

Вытащил, перевалил на живот. Ткнул для остраски мордой в землю и неспешно начал вязать руки. Еще один ценный пленник в нашу честную компанию. Это же всех их допрашивать. Времени то сколько уйдет.

— Снимай все с лошади. Пригодится. — Подумал мгновение, добавил. — На мою грузи, а мы пешком пройдемся.

— Да, боярин.

Я решил изучить, что у нового пленника с ногой. Присел, дотронулся, начал прощупывать. Тот дергался, стонал. Бедренная кость повреждена. Вроде бы без смещения. В остальном ссадины и шишки. Не так страшно. Может даже перелома нет — трещина или очень сильный ушиб.

Не помрет, это точно, а говорить очно сможет.

Обыскал его, похлопал, влез в сапоги. Странно ножей потайных у него не нашлось. Никакого оружия за красивым, отделанным серебряной нитью кушаком. В сапогах тоже было пусто.

— Пошли, Артемка.

— Какой я тебе… — Начал он шепелявить разбитым ртом. Сплюнул кровь. — Я Артемий Шеншин. Посол самого Шуйского, а ты, ты…

Шуйский значит. Василий четвертый. Царь. Он тебя, выходит, послал. Денег дал, чтобы татар привести? Со шведами не вышло. Родственник оказался в разы талантливее и тебя и всех твоих прихлебателей. Пришлось убрать героя? Отравить родную кровь. Зубы сами собой скрипнули, а кулаки сжались. Шуйский, гад.

Ладно. Разберемся со всем этим. Сейчас что-то нужно делать с тобой, Артемка.

Я сел над ним, посмотрел в глаза, холодно так, злобно.

— Кто ты? — Он удивился. — Ты не Игорь, нет.

— Думаешь? — Я буравил его взглядом.

Он молчал, смотрел на меня и страх постепенно заполнял его глаза. Гримаса ужаса появилась ни лаце.

— Того Игоря больше нет. Убили его, как и должно было быть. — Говорил тихо, холодно, не отрывая взгляд. — Теперь я за него. И новый Игорь тебе Артемка, ох как не понравиться. И тебе и татарам твоим и Жуку и даже Шуйскому.

Я криво улыбнулся, повторил.

— Даже Шуйскому твоему, я не по душе буду. Тут дела поделаю и до него доберусь. Плевать, царь он там, не царь. Раз на землю татар пустить решил, ответ держать будет.

— Нет. — Пленник затряс головой. — Нет, ты, ты.

— Пошли.

Я поднял его. Он вроде встал, сделал хромающий шаг, сбился.

— Что, ноги не держат? Земля русская тебя носить отказывается. — Усмехнулся я. — Иди.

Мне пришлось возвращаться пешком. Напарник мой снимал все, что было можно с убитой лошади, возился там, а мы с Артемием добрались к месту боя. К парому.

Туда уже стеклись все наши пленные. Народу было много, дым рассеялся, тумана стало совсем мало, почти что сошел он.

На месте переправы верховодил Григорий. Рядом с ним суетился мокрый с ног до головы мужичок, трясущийся от холода и, явно боящийся нас всех. Неказистый, бедно одетый, кланяющийся любом служилому человеку.

Завидев меня, подьячий махнул рукой, сказал паромщику.

— Никита, давай тут сам, мне с боярином надо.

— Не извольте беспокоиться, господин. — Тот кланялся ему в пояс.

Подьячий подошел. Посмотрел на моего пленного, плюхнувшегося в траву. Нос сломан, хлюпает, сопли подбирает, губы разбиты, кафтан в крови — так себе видок был у Артемия. Спросил.

— Враг твой?

— Да не, так, знакомый.

Григорий рассмеялся зычно, громко. Не ожидал я от него такого. Посмеялся, уставился на меня серьезно.

— Если ты так со знакомыми, боюсь спросить, как с врагами. — Улыбка исказила его лицо.

— Вот так, товарищ мой. Вот так. — Я хлопнул его по плечу.

— Я что хотел сказать. — Он опустил голос, заговорил шепотом. — Там в сумках…

— Ну? — Нарушил я паузу, хотя уже понимал, что там увидел подьячий.

Глава 2

Григорий смотрел на меня внимательно, взгляд серьезный, холодный. Вся веселость прошла. Я ответил тем же. Ясно было, что там он нашел. Как и подозревал, этот боярин со своими людьми вез серебро в степь. С кем-то там он должен был встретиться. Не верилось, что таким малым отрядом хотел он пересечь все Поле до Крыма.

Был ли Жук его связным, агентом или они ставленники разных кремлевских башен — это предстояло выяснить. Допросить боярина со всем пристрастием.

Злость брала за то, что вот так просто русский человек вез деньги тем, кто готов был жечь и убивать. Нанимать иноземцев, чтобы они разоряли русские земли. Что это, если не предательство? Да, может быть для людей семнадцатого века нанять армию, чтобы убивать своих же по крови — это норма. Все же национальные государства только-только зарождаются. Мышление иное — феодальное. Но для меня… Для человека из двадцать первого века, сражавшегося за свою страну весь конец двадцатого — однозначно нет. Это предательство земли, людей на ней живущих, чего-то глубокого и сокровенного.

— Давай Григорий, не томи. — Я вышел из раздумий. Хотел услышать слова товарища, получить подтверждение догадкам.

— Игорь. — Начал он неспешно. — Сотоварищ… — Первый раз назвал меня так. — Боярин.

Он вздохнул, слова подбирал, тяжело ему давалась эта речь.

— Денег там, боярин, серебро… Армию купить можно. Помнишь, толковали мы про этого… — Он погладил свою редкую бороденку. — Про Делагарди. И про сто тысяч ефимков ему обещанных.

— Помню. Недавно же было. — Хотя, если так подумать из-за плотности событий, может и давно уже. Столько всего произошло за эти дни.

— Тут, может, и не сто тысяч, не считал. Но много, очень много.

— Угадал я, сотоварищ. — Я смотрел ему прямо в глаза. — Рад, что назвал ты меня так, за своего наконец-то признал. Это хорошо. Я же тебе тогда сказал, что татар нанять хотят.

— Сказал.

— Теперь не наймут.

— Мало нас. — Покачал головой подьячий. — Мало.

— По крупице сила собирается. Теперь попроще будет.

— До серебра этого людей охочих будет… — Он покачал головой. — Много. Очень много.

— Знаю, Григорий. Знаю. Только это теперь, казна наша.

— Казна? — Он удивился.

— Оружие у нас есть, теперь и казна есть. С татарами разберемся и…

— К царевичу Дмитрию податься хочешь, московит? — Взгляд его был серьезен. — Отомстить за предательство. Кто там тебя к нам с подметными письмами послал?

Кто послал, понять сложно. Мстиславский, которого мой реципиент боялся до дрожи в коленях. С ним поговорить надо. По сей строгости. Не смотреть на то, что князь. Как с равным. А лучше, с позиции силы.

Но в словах подьячего был еще иной смысл. Разобравшись здесь, нужно выбрать сторону, царя на престол сажать. Которого?

К авантюристу и лжецу — вору тушинскому я не пойду. Если первый еще хоть что-то толковое из себя представлял, да и то спорно. Второй — марионетка. Человек бесталанный, вынесенный наверх жадными до власти силами.

Подумать надо. Ой, как подумать о том, что дальше делать.

Рожи эти… что Лжедмитрий, что Шуйский, что бояре за спиной его воду мутящие — все одно. Грязь и змей клубок. Как-то иначе надо. Кого-то с сильной рукой да всем миром на трон сажать.

Кого?

Жив ли еще Скопин? Если память не изменяет — уже нет. Уже отравлен.

— Григорий, подумать надо. Устали мы сейчас. Да и с татарами еще дел много.

— Это верно. — Он погладил бороду. — Давай к делам теперешним от грядущих. Грузиться надо бы.

— Все не влезем.

— Да. Разделиться придется. На два, а то и три хода парома.

— Мыслю так. Тебя тут за главного оставляю. Забираю раненных, самых ценных пленных, троих наших бойцов и Пантелея. Он товарищ надежный, сторожить их будет, как зеницу ока. Лошадей с ценным имуществом. Ну и всех, кто влезет на паром следом. — Я почесал затылок. — А ты с остальными вторым заходом. Не сбегут же.

— Да куда они денутся. — Он вновь уставился на меня. — А с Маришкой чего решил?

— В монастырь напомни, как там отца святого зовут?

— Так, он нам лодки-то и свои давал. Отец при Церкви Успения Пресвятой Богородицы и Приснодевы Марии. Зовут Серафимом. Ммм… — Он погладил бороденку. — Серафим Филипьев. Думаю, ждет он нас, за лодки спросит.

— Спасибо. Работаем.

Я поднял Артемия за шиворот, потащил к парому. Подьячий начал раздавать приказы.

— Идем. — Толкнул я пленника.

Боярин стиснул зубы, нога его сильно беспокоила, но кое-как перемещался. Лицо злое, негодующее. Не привык, чтобы так с его персоной обращались.

— Пантелей! — Громко выдал я.

Здоровяк был тут как тут.

— Чего, боярин.

— Задача тебе, важнейшая. Вот этот хмырь. — Я указал на Артемия. — Потом татарин, которого мы в лесу на хуторе схватили и еще один, здесь в плен его взяли. Тоже степняк какой-то. А еще лысый такой, с хутора, рука раненная. Которого мы с тобой в винокурне нашли. Их в первую очередь погрузить. Стеречь. Головой отвечаешь.

— Понял, боярин. Только это. — Он чуть смешался. — Лысый плох совсем. Еле ковылял. Рана кровит.

М-да, медицина же здесь не к черту. А я ему вчера прилично так руку рассек. Перевязать-то перевязали, но гемостатиков же нет. Шить — это лекарь нужен, а его среди наших не было. До кремля воронежского дойдем, там что-то можно думать. А крови потерял он действительно много. Еще и заражение могло начаться. Помрет. Нужен ли он мне? Допросить стоит. Но если не довезем, да и черти с ним. Невелика персона.

— Понял. — Я после коротких раздумий, кивнул Пантелею. — С лысым тогда, ну как выйдет. Но остальных трех, чтобы… Как самого себя.

— Сделаю, боярин.

Я обошел всех, раздал указания. Начали грузиться. Сам завел лошадь с трупами Маришки и чертей. Следом большинство вьючных животных, на которых было добро с Колдуновки. Взял охрану, лошадей вновь обретенных. Плотно мы встали. Паром прилично осел в воде.

Вроде все готово.

— Тебя как звать-то. — Я подошел к уже слегка подсохшему паромщику.

Он занял место у руля и смотрел с ужасом на происходящее. Больше всего его беспокоил вид Маришки. Тело перекинутое через седло, внушало настоящий ужас.

— Я-то, это… — Он затрясся еще сильнее. — Боярин, я-то, это…

— Ты не бойся, паромщик. — Подмигнул ему. — Издохла ведьма. Везем в храм, чтобы там сказали, как тварь эту хоронить верно, чтобы людей больше не пугала и не мучила.

— От те крест, боярин. От те крест. Спасибо. — Паромщик отбил челом, низко поклонился. — Никита Иванов, я.

— Давай, Никита, трогай. И скажи, что за переправу мы тебе должны? — Я пристально смотрел на него.

— Так это. — Он замялся. — Тут лошадь пулей убили. Прямо в морду ейную попали.

— И? — Я поначалу не очень понимал, к чему он клонит.

Но здесь до меня стало доходить.

— Если ее заберу, то хватит этого.

М-да, люди смутного времени питались плохо. Свежий труп лошади, считай туша. Это и сытный обед, и прилично денег, которые можно выручить за шкуру и мясо. Вряд ли даже имея большую семью, этот человек умудрится съесть и обработать все мясо. Даже завялить на будущее. Но продать в городе, точно получится.

— Договорились, Никита. Давай, правь свою машину на другой берег.

Пришлось подтолкнуть, слишком уж низко села деревянная конструкция. Цепляла дно у берега. Еще пара минут и, наконец-то…

Мы двигались через реку.

Здесь она была достаточно широкой, но до привычного мне, километрового в ширину водохранилища далеко. Паром шел медленно, Никитка держал руль. Двигалась вся конструкция, используя течение реки. Самоходом. Изобретение гениальное, ни весел, ни двигателя парового. Тянуть ничего не нужно. Только канаты и руль. Медленно, но усилий почти никаких.

Я стоял, смотрел на холмы, на город и думал. О грядущем.

Усталость брала свое, последние дни спал урывками, хотя перед ночным рейдом отдохнул сам и приказал людям поспать. Но все же мысли шли неспешно.

С Маришкой покончено. Это второй шаг на пути к очищению округи от бандитов. Первый был там, в кремле, в самом Воронеже. Но Маришка — удар в самое сердце разбойничьей гидры. Побили многих, пленных взяли. Те, кто разбежался, да и хрен с ними. Вряд ли смогут собраться и сплотиться.

И самое важное — страх, что ведьма верховодит налетами пресечен.

Дальше? Раз посыльного из Москвы с деньгами для татар я перехватил — надо его допросить. Надо всех этих четырех расспросить. Разных, но интересных по-своему. В первую очередь того лысого, а то не ровен час — отдаст богу душу. Или… Дьяволу? Все же он с чертями якшался, хоть и переодетыми.

Следом Артемия — он самый интересный. Татарин говорить не будет, он уже это обозначил. Пытать его? Сам не хочу, поручить кому-то из людей воеводы — можно. Почему нет. Еще один степняк, что с отрядом послов шел — персона интересная. Может таковой оказаться.

Поговорить обязательно надо.

А еще поспать хотелось бы. Поспать пару часиков.

Ничего, Игорь — на пенсии спал, теперь отрабатывать пора. Улыбка от воспоминаний прошлой жизни появилась на лице.

Ладно, что дальше, что еще?

Жук! День или два. Подготовимся и накроем его логово. Если не сбежит. Стоит ли торопиться? Он татар ждет, силу чувствует. Вряд ли отступать будет, даже если узнает, что Маришке конец. Но вот если поймет, что серебра не будет, что тогда? Вопрос открытый.

Что его с татарами связывает, как он с ними взаимодействует — пока не ясно. Письма из Колдуновки могут прояснить ситуацию.

Француз — здесь все просто. Деньги заплатить ему теперь есть. Будет учить. Основной вопрос — кого? Воронежский гарнизон. И что мне с того? Из него только малую долю людей взять удастся. Для дальнейших действий. Если совсем хорошо все сложиться — треть. А это, ну человек двести. Больше не смогу. Город без защиты оставлять нельзя.

Наш уговор. Пари, как сказал этот иностранец. Через семь дней поединок. Покажу этому европейцу, что на Руси есть хорошие фехтовальщики. Погляжу, что он стоит.

Сотники, атаманы и прочий местный бомонд. К завтрашнему дню они людей обещали собрать. Можно сегодня шороху навести. Можно, все же, на уступки пойти и дождаться. Никаких перебежчиков поутру мы не встретили. Мог ли ночью кто-то из сбежавших с Колдуновки пересечь реку, войти в город и предупредить нужных людей. В теории да. На практике — сомнительно. Как-то уж слишком быстро и четко для разбойников. Это у него лодка должна быть припрятана — раз. Знать должен, как в город войти ночью — два. Либо с самого утра туда зайти, человека связного найти. А я их всех в застенок посадил.

Но с этими шестерыми ухо надо держать востро. Как явлю городу Маришку, здесь вот все и завертится. Смотреть надо будет. Кто как себя поведет.

А дальше?

Татар остановить. Как? Допросы покажут. Мысли есть, конечно, но скорректировать план точно придется. Нужно знать, когда и какими силами они сюда придут. И что делать будут, если поймут, что Маришкины люди город им не отроют. А может быть, и Жук к этому времени сбежит или мы его схватим.

Потом на север.

Вздох как-то сам вырвался из груди.

Отечество мое в огне. Если верно помню историю, и временные ее рамки текущих событий, то скоро войска Шуйского пойдут на деблокирования Смоленска. Позорно проиграют битву при Клушине. Это раз. Лжедмитрий будет воевать с войсками поляков. Это два. Татары ударят ему в тыл, но толкового ничего у них не выйдет. Как обычно, все закончится грабежом юга России и уходом степняков к себе на полуостров.

То самое Клушино — разгром, тысячи смертей. Если собрать людей, и идти туда. Что дальше? Варианта два. Одолеем мы там ляхов, и Шуйский царем останется. Хреновая ситуация. Этот хитрый черт с трона сам не слезет. Сковырнуть его, это не Маришкиных разбойников побить. Иная сложность задачи.

А если не идти, ждать. Значит — допустить гибель тысяч русских людей. И так плохо и эдак не очень.

Камень преткновения.

Фактор татар мы ликвидируем. Без этого на север у меня пути нет. Получается, Лжедмитрий станет более сильной фигурой. Хорошо ли это? Да как-то нет. Хреново. Ударить по нему вместо татар и разбить? Можно.

Людей только где взять в массе? Два десятка верных, это одно. Две тысячи — иное. Нужен аватар, знамя, идея.

Я потер переносицу. Думай, Игорь.

Разбить крымчаков и направить сплоченные силы на север — отличный план. Только пока что это не войско, а именно отряд. Сто Яков обещал, в лучшем случае. Из них половина двинется и то хорошо. Из Воронежа возьмем две сотни. Четверть тысячи выходит. Для малой операции — силы хорошие. Для войны — капля в море.

Казаки и брат атамана, мной спасенный. Чудной мужик, темная лошадка. Но уже сила.

На Федора есть расчет. На связь его с Ельцом и Рязанцами. С ними говорить надо. Ляпуновы там. Собраться всем югом от Дона до Рязани и решить. Это уже сила, уже кое-что. Сплотимся, пройдем боевое слаживание.

Самое время письма писать. Гонцов слать.

Сложно. Я покачал головой, усталость давила, хотелось спать, паром покачивался на волнах, баюкал. Встряхнулся. Да, Игорь, а когда просто было? Подумать надо. Времени несколько дней есть, пока с Жуком и татарами разбираться будем. А потом уже решение нужно четкое. План надо строить сейчас. Думать, вспоминать по ходу.

Я потер переносицу. Отвлекся от раздумий.

Мы уже прошли середину реки, стремились к правому берегу.

На нем собирался народ, нас поджидали. Звуки пальбы всполошили людей. Хотя не видел я, чтобы от города, от его стен к воде спустился хоть какой-то вооруженный отряд. Может, собираются только или… Всем плевать на то, что происходит? Ждут, если какая-то драка на берегу будет, нападение на монастырских людей, тогда вмешаются.

Мало нас, угроза незначительная, поэтому и не выходят.

Может и так.

Я всмотрелся во встречающих. Людей было не так уж много. Но среди них четко виднелись несколько святых отцов.

Вперед вышел тот самый человек, который вел мой отряд среди ночи к лодкам. В темноте он выглядел просто силуэтом. Шел достаточно неприметно, просто путь показывал. А сейчас я видел высокого, сухощавого мужчину средних лет. Достаточно крепко сложенного, по походке и взгляду, скорее всего, бывавшего в переделках в молодости, но потом остепенившегося и принявшего постриг. Или как это у них здесь сейчас называется до никонианской реформы.

Последние несколько метров пришлось помогать паромщику шестами. Тянуть канаты. Наконец-то паром толкнулся в берег.

— С миром ли вы, люди… — Он увидел меня, лицо смягчилось — Боярин, ты ли это?

— Я, отец Серафим.

То, что назвал его по имени было воспринято хорошо.

— Скажи, что за шум, что за пальба на том берегу была. Люди добрые на пароме ушли. Что стало с ними?

— Недобрые. Поверь слову моему, отец.

Он замолчал, смотрел, изучал. Мы начали выгружаться, я отвлекся от дискуссии и стал раздавать приказы. Люди, собравшиеся у берега, смотрела на нас во все глаза. Пошли шепотки. Все громче слышалось.

— Смотри, смотри. Это же…

— Да, она самая, точно…

— Не может быть…

— Да точно…

— А как она же это…

Люди крестились, ворчали.

— Отец! — громко произнес.

Взял под уздцы коня с трупами Маришки и чертей, двинулся к святому отцу.

— Да сын мой. — Он уставился на груз с удивлением и растущим отвращением.

— Ведьма из Колдуновки и два ее слуги пали от наших рук. — Я следил за его реакцией. — Думаю, раз обвиняют ее в колдовстве, нужно узнать у человека сведущего, у тебя, как с телом быть.

Он, было, начал отвечать, но я перебил, продолжил.

— Это раз. Но, нужно, чтобы люди уверовали в смерть этой твари. Чтобы не появилось подражательниц и тех, кто называет себя ее именем. Дня три повисеть бы ей где-то. Или на коле покрасоваться. Как у вас тут заведено? И как возможно?

Словами своими я делал комплемент попу. Можно было поступить так, как нужно мне. Но опора на церковь даст дополнительного уважения, дополнительных возможностей в будущем. Нужно работать так, чтобы получить больше.

— Сын мой. Сжечь ее прилюдно и дело с концом.

— Дело хорошее. Все ли соберутся, все ли уверуют в смерть этой твари?

В целом идея хорошая. Ярко, хоть и быстро. Но увидят это многие. А то не придет, тому расскажут.

— Да сын мой. Полагаю, да. А эти двое, что такое?

— Два татарина в шкуры бесов ряженые. — Я сплюнул. — Пакость мерзкая.

Перекрестился.

Святой отец ответил мне тоже крестным знамением.

— Благослови господь тебя и людей твоих, боярин. Оружие ваше и силы ваши славное дело сотворили. Не только татей и людей лихих посекли, но и богоотступницу, колдунью. Спасибо тебе, боярин. Помолюсь за тебя, Игорь Васильевич.

Хм, а откуда ты имя мое знаешь? Ефим сказал, если так — память у тебя хорошая.

В целом я был удовлетворен. Раз прилюдное сожжение здесь практиковалось, отчего бы и не поступить так. Пол города соберется посмотреть на то, что происходит. Главное, чтобы народ никаких знамений не узрел. Молнии бить начнут, птица пролетит.

Суеверные.

Спустя пару мгновений, потраченных на размышления, я продолжен.

— Тебе оставляю ее и этих двух, отец. Меня мирские дела ждут. — Кивнул ему в знак уважения. — Но, прошу, чтобы слухи не пошли, сделайте все возможное, чтобы больше людей знало, что тварь эта издохла.

— Сделаем, сын мой. Сделаем. Благослови тебя господь.

— Когда?

— На закате, сын мой. В колокола ударим, созовем всех.

Я кивнул, передал ему лошадь, собрался уходить.

— А лодки что, сын мой?

О, за службу спасибо, отдельно ходит от товарно-денежных отношений. Я улыбнулся. Все как везде. Повернулся, ответил.

— Сейчас все мы переправимся и пошлем кого-то за ними. Утром видели их, спрятаны надежно, никто не покусится. Устали мы, мочи нет, но имущество монастырское вернем.

— Храни тебя господь, боярин. Храни, господь.

Еще минут пять пришлось потратить на разгрузку, раздачу приказов, выдачу указаний. Но наконец-то все было готово и, взбираясь в седло, скомандовал.

— Идем в город! В кремль!

Даже отсюда я видел, что со стен за нами наблюдают люди. То, что они не вышли встречать нас после стычки на том берегу — к добру ли это или нет. Ворота были открыты и это радовало. Но за стенами можно ждать чего угодно.

— Едем!

Глава 3

Мой небольшой отряд с табуном нагруженных скарбом лошадей и самыми важными пленными поднимался к крепостным стенам. Там виднелось приличное количество снующих людей. На нас посматривали в бойницы. Но вроде бы дымки не поднимались, а значит — оружия к бою не готовили.

Значит, переворота в мое отсутствие не случилось. Власть не поменялось. Отлично. Все идет по плану. Никакая сволочь в него не вмешалась.

Добрались до стены, повернули к надвратной башне. Ворота открыты, но людей, толпящихся у входа, нет. Скорее всего, основным заездом в город был тот, что располагался на севере. Там и кабак имелся, и Донская дорога — какая-никакая транспортная артерия. А эти больше для людей монастырских, что у реки жили и прочих, кому по берегу реки проще до города добираться из своих слободок.

В банные дни здесь случалось столпотворение ну и вечером, после тяжелого дня народ городской купаться ходил. А до обеда пустовало место.

Когда подъезжали к башне, оттуда высунулся стрелец.

— Боярин! Отец небесный, а мы уж здесь поутру думали, как явился внезапно, так и пропал.

Интересно, кто слухи такие распускать стал? Откуда рядовые бойцы знают есть человек на месте или нет? Или город маленький все про всех узнают очень быстро? Разберемся.

Я махнул ему рукой в знак понимания и приветствия.

— Гулял с сотоварищами! — Крикнул, задрав голову. — Вечером на потеху к монастырю всех зову.

— А что за потеха, боярин? — Тон был веселый, радушный.

— Маришку жечь будут! И чертей ее!

Что не ждал?

Лицо стрельца вмиг изменилось с игриво-самодовольного на собранное и настороженное, даже удивленное. За спиной его началась возня. Там были еще люди, и они все слышали. Начали обсуждать.

— Кого?

— Маришку! Ведьму из Колдуновки! Вы здесь пока за стенами сидите, я к ней в гости сходил! Поговорил по-свойски! Вот привез!

— Не уж-то. — За спиной стрельца все шумнее шло обсуждение.

— Не веришь, у отца Серафима спроси. — Я направил коня вперед. — А мне болтать недосуг. Но вечером, на представление зову.

Мы въехали через башню в город. Никто нам не препятствовал. Народ на площади и в торговых рядах смотрел на нас чуть ли не разинув рты. Целый табун снаряженных, оседланных лошадей вели мы с собой. Многие либо под всадником, либо нагружены имуществом разным. Добра-то мы много в Колдуновке взяли. Все это сейчас и оказалось выставленным на обозрение горожан.

Хотел я показать, что боярин вернулся не просто так, а с добычей. А раз так, то побывал где-то. А где? Место-то одно. Разбойников побить и скарб отобрать. Еще один удар по возможности вернуть образ колдуньи, стать ее подражателем. Была «малина» и нет ее. Приезжий боярин с людьми воеводы разорил, добро забрал. А это значит — жизнь-то налаживается. Если бандитам по рогам дали, всем людям простым в радость это.

Я осмотрел людей, палящихся на нас, неспешно направил скакуна дальше. В кремль свернули медленно. Прошли вдоль стены.

— Боярин! Игорь Васильевич! Дорогой! — Над воротами в городскую цитадель нас встречал сам воевода. Стоял, смотрел с немалым удивлением.

Какая честь. Старик выбрался наконец-то из своего терема и бродит по стенам. Это прогресс. Может еще немного и сам работать начнет. А не из-под моего давления, разговоров и требований.

— Доброго дня тебе, Фрол Семенович. Принимай людей и добро. Нет больше Маришки! И людей ее нет. Кончилось их время! — я специально выкрикнул это громко, чтобы люди рядом слышали.

Ворота отворились. Мы въехали во двор кремля. Площадь пустовала, только на крыльце арсенала сидел худощавый человек. Грелся на солнышке, развалившись достаточно удобно на брошенном под спину плаще. Француз, больше некому. Я сразу понял, что это он.

Худой до ужаса, осунувшийся, утомленный, высокий, даже долговязый. Кожа белая, загара давно не знающая. Одет в наряд не по размеру, сидящий плохо. Видимо, что было пристойного у воеводы в закромах, то и выдали ему.

Помимо него несколько служилых людей несли караул. Больше никого. Все было вполне обыденно.

Спешился, хотел идти к воеводе на стену, но тот сам уже спускался во двор. Шел на меня с распростертыми руками. Обнять хотел. Чудно.

— Игорь Васильевич, я уж боялся. Покинул ты нас. А ты…

Да, ты воевода, даже не смотришь на то, что добрая половина верных тебе людей пошла вместе со мной. Тебя они особо не спрашивали, Ефим с ними поговорил, потом я задачу поставил, и они согласились.

— Я, с Маришкой ночью разобрался. — Улыбнулся, посмотрел на него.

Воевода как шел, так замер. Руки, поднятые, чтобы меня обнять, неловко опустил. На лице его я увидел страх.

— Как?

— Да вот так, Фрол Семенович. Быстро, решительно, без жалости. Вечером жечь ее будут при монастыре. Людей туда созовут, чтобы все видели — издохла тварь. Не будет больше людей честных губить. И люди ее не будут беззаконья здесь творить.

— Боярин. — В его глазах я видел неверие, невероятное удивление. — Игорь, это невероятно.

— Управились мы за половину ночи. — Усмехнулся я. — Не ждали нас там.

Он смотрел на меня как-то по-глупому. Не знал, что сказать.

— Савелий, писарь что крамолу творил где?

— А, так это. В клетях сидит. Вы же своего подьячего забрали, вот…

Ого, ты воевода уже ко мне на вы. Забавно, как все быстро меняется.

— Сына его мы нашли. Хоть отец предатель, ребенка спасли. Все же сын за отца не в ответе. Скоро увидим воссоединение семейства. Думаю, каяться Савелий будет во грехах. И мне благодарности челом бить.

— А Ефим что? — Наконец-то воевода стал задавать вразумительные вопросы. Шок от непонимания ситуации прошел.

— Ранен, но цел. — Я отвлекся, отдал приказ. — Пантелей! Товарищи мои! Пленных в терем, лысого перевязать, чтобы не помер. Артемия на допрос. Лично буду проводить, чуть позже. Коней в конюшни, имущество разгрузить. И все в терем. Учет вести будем, потом либо в арсенал, либо там и оставим. По ящикам и сумам не лазить. Узнаю, головы сниму!

Я посмотрел на людей, они были готовы работать, слушаться беспрекословно. То, что благодаря моему плану мы смогли разнести в пух и прах Маришкино логово вселило в них веру в свои силы. А это всегда очень многого стоит.

— Бойцы. Про награды я помню, никого не обижу. Всем воздам по заслугам. Чуть позже, как разберемся с имуществом.

Люди закивали, начали действовать. Воевода кинулся помогать, подозвал еще нескольких бойцов, раздал указания слугам.

Я тем временем двинулся к французу.

— Ну что, Франсуа. Как воля? — Перешел на его родной.

— Это не воля, это иная форма заточения. — Он был рад меня видеть, а, пожалуй, больше слышать привычную речь. — Я же здесь нем. И люди немы со мной.

— Может, пора начать учить русский, Франсуа? — Я улыбнулся. Подошел, встал у порожков.

Он приподнялся.

— Где люди, Игорь? Кого учить? — француз со скучающим видом осмотрел меня, скривил лицо, добавил. — Знал я, что земля ваша ужасна, но чтобы такое из благородного воина сделать. Боярин, ты грязен как черт.

— Ты не поверишь, я ночью убил колдунью и двух чертей, так что…

Фразу я не закончил, поймал удивленный его взгляд, продолжил:

— Ты что, француз, грязи боишься? — Усмехнулся. — И, на землю русскую не наговаривай.

Он покачал головой, секунду подумал, ответил.

— Твое слово, закон. Но этот день я зачту в те семь, о которых мы говорили.

— Уговор есть уговор. Завтра утром люди будут. Пока отдыхай. Вижу, тебе досталось прилично.

Он кивнул в знак уважения, вновь развалился на солнышке. После долгого сидения в подвале выглядел он не так уж и плохо. Водные процедуры, бритье и облачение в чистую одежду всегда идут на пользу. А теперь — солнечные ванные после нескольких месяцев застенок.

Подбежал Пантелей.

— Лысый этот совсем плох. Ноги не волочет, я его еле дотащил.

— К нему доктора, а я с Артемием поговорю пока.

Пантелей стоял, мялся.

— Чего? Говори.

— Татары… Приметил я, когда сторожил. Эти двое друг на друга волками смотрят. Знают друг друга. Враги они, это точно.

О, а ты, оказывается, смышленый мужик, товарищ мой. Увидел, разобрал, доложил, молодец. Этим я воспользуюсь, может, перекрестный допрос проведем.

— Пока ждем Григория и остальных, Артемия в обедню. Говорить будем.

Я сам широким шагом пересек двор, зашел в дом. Проследовал в зал приемов.

Посмотрел на место, где сидел воевода.

Фрола Семеновича здесь нет. Придет ли? Да, плевать! Этот старик всем видом мне показывает, что теперь я здесь «вождь», а не он. Надо брать власть в свои руки окончательно. Проследовал через комнату, сел во главе. Воевода слишком труслив, чтобы что-то мне сказать по этому поводу, даже если явится. Если так задуматься, я для него и для города сделал за пару дней больше, чем он со своими предшественниками за год.

Сидел, ждал, начинало хотеться есть. Мы что-то утром перекусили. Сухари, вяленое мясо, попили горячего отвара. Но время уже было к обеду.

Вошла служанка, ойкнула, поклонилась, замерла. Это была не Настасья, какая-то другая девка. Вроде та, что я вчера видел, когда с атаманами и сотниками говорил.

— Господин вкушать изволит?

— Через… — Осекся.

У них же здесь с учетом времени все не очень хорошо. Может, в Москве про часы уже знали. Куранты вроде как в Смутное время уже существовали и работали, но здесь… В Воронеже. Очень вряд ли что фраза — «через час» или «через полчаса» что-то бы значила для этой девушки. Ввела бы ее только в ступор.

— Да, но чуть позднее. — Ответил я после короткой паузы. — Сейчас с одним человеком поговорю, и после этого сразу можно.

— Сделаю, господин. — Она вновь поклонилась, юркнула в коридор.

Тутже в комнату вошел Пантелей. Притащил за шкирку с трудом перебирающего ноги Артемия. Усадил на лавку недалеко от меня. Встал за спиной пленного, ждал указаний.

— Спасибо, товарищ. Свободен, за дверью подожди.

Служилый человек кивнул, вышел. Дверь закрыл. Повисла тишина, разрываемая тяжелым сопением пленника. Я смотрел на него, изучал. Лицо, искаженное гримасой боли, усталость, бледность. Сидит сгорблено, хочет занять более удобную позу, но не получается. Боль настигает все время при каждом движении. Надо тебя все же лекарю отдать, чтобы шину наложил. Самому смотреть, что с твоей ногой — времени нет.

— Ну что, Артемий, поговорим?

Он злобно зыркнул на меня.

— Вопрос первый. Мстиславский тебя послал?

Пленник продолжал молчать.

— Послушай, боярчик. — Я усмехнулся, достал из ножен бебут, покрутил в руке, показал ему. — Я могу сделать тебе очень и очень больно. Так больно, что твоя нога покажется легкой царапиной. Но мы можем поговорить как два служилых человека. Равных…

— Какой ты мне равный, выскочка. Я самого царя человек, а ты? Ты с… — Он запнулся, хлюпнул носом.

А все же действует наука. Не сказал ничего грубого, псом и собакой не обозвал. Второй раз ломать нос не придется. Отлично. В таком деле же главное — не причинить допрашиваемому боль, а сделать так, чтобы он все рассказал. Обычно хватает психологического давления. Действуешь с позиции силы, показываешь, что можешь сделать больно. И это страшно, очень страшно.

— Царя, значит. — Протянул фразу, распробовал слово. — Царя. Интересно какого? Их нынче много. Чуть ли не каждый второй говорит, что царь. Я вон давеча в лесу видел распятого одного. Тоже надпись на теле имелась… Царь.

Помолчал, буравил его взглядом, примечал изменения настроения. Продолжил:

— Ладно, Артемий, верю. Ты посланник царя. А я? Меня же Мстиславский, князь послал. Тоже по повелению царскому.

— Да ты… — Он прошипел злобно. — Сдохнуть должен был, чтобы грамоты данные тебе по рукам пошли. Как, как ты… Ты же.

Ярость, злость, непонимание бушевали в нем. Он знал меня прежнего. Вряд ли хорошо. Но имел представление о том кто я такой, кем был, что из себя представляю. Вряд ли мы были плотно знакомы, но некое представление он имел точно. и не ожидал от меня таких действий и такого обращения.

— Что я?

Он сопел, злобно, надрывно, но молчал.

— Говори. Что я? Обещаю, за это не сломаю тебе ничего, не ударю, не порежу. Кто же я такой, по твоему мнению? А?

Он вскинул взгляд, посмотрел исподлобья. Выдал пренебрежительно.

— Сынок нерадивый, сиволап, пьянь, грузня, белебеня! Еще?

Часть слов я не понял. Это какие-то старинные ругательства. Смотрел на него, улыбался, ждал еще, а он продолжал распаляться.

— Как ты, размазня этакая, выжил? Как!

Я смотрел пристально, холодно, наблюдал, подмечал.

— Есть такая поговорка. — Артемка. — За одного битого, двух небитых дают. Знаешь?

— Нет, не может быть. Ты не Игорь. Кто ты?

Я рассмеялся. Этот диалог меня забавлял, но время дорого. Лучше потратить его на еду и отдых, чем на пустую болтовню. Проговорил холодно:

— Ладно, полюбезничали и хватит. Значит, от Шуйского, царя Василия четвертого вез ты в Поле серебро. Зачем?

— Приказ у меня.

Я жахнул кулаком по столу.

— А ну, падла такая, говори!

Он уставился на меня, в глазах был страх. Чем больше я изучал его, тем больше думал, что пугает Артемия больше не ситуация в которой он оказался. Страшит и постепенно сводит с ума факт, что столкнулся он с другим Игорем. Странно, в памяти моего реципиента не было иных сведений о встречах с этим человеком кроме одной. Буквально секундного пересечения на пороге кабака в Москве. Если и виделись мы еще, то случайно и мимолетом. Однако он точно понимал, что за человек был прежний Игорь и видеть перед собой меня…

Мышление человека начала семнадцатого века, достаточно богобоязненное, искало мистический подтекст в происходящем. А раз так, то можно подыграть.

— Вы Маришку создали и других, типа нее. Многих. Сколько всего чернокнижного сотворили? — Проговорил тихо, злобно скалясь. — Я, это кара. Lex talionis.

Что с латинского значило — «закон возмездия».

Артемий дернулся. В глазах его испуг все отчетливее заменился паникой.

— Ты, ты…

— Говори мне все как есть, и душа твоя будет чиста.

На его глазах выступили слезы. Интересно. Он сейчас видит во мне беса, искушающего его, самого дьявола или ангела возмездия, который пришел спросить у него за грехи, коих, судя по всему, немало?

— Ты вез серебро, чтобы нанять татар воевать за Шуйского, так?

— Да. — С трудом выдавил пленник.

— Вез Жуку, он посредник?

— Да и нет, он… Он… Мы звенья одной цепи.

— Мстиславский, в чем его роль? Ну!

И тут Артемку понесло.

— Деньги эти обещаны Селямету первому Герайю.

— Хан крымский?

— Да.

— И что взамен?

— Пройти своим войском по южной Руси. Северские земли и Дон предать огню и мечу. Царька, вора на кол посадить. Вместе со всеми его лжебоярами, лжеатаманами и прочей падалью.

— Падалью, значит. — Я усмехнулся. — А вы чем лучше? Людей русских под нож татарский.

Злость просыпалась внутри.

— Что люди. Бабы еще нарожают! — Заорал он. — Трон, власть, вот что важно. У кого она, тот все может.

Я поднялся, подошел, смотрел на него сверху вниз. За такие слова очень хотелось выбить ему зубы. Вот так просто, возьмут… Нарожают! Да ты сам — тварь, хуже беса, раз так считаешь. Считаешь людей расходным материалом. С жизнями их не считаешься.

Да, война — дело тяжелое. Жертвовать приходится. Порой тысячами, но ради чего? Чтобы миллионы спасти. Цель — это самое важное, когда о жизнях и потерях речь идет. А ты иное во главу угла ставишь. Плевать тебе на людей. Сволочь ты последняя, боярчик. Да и судя по тому, что вы все тут творите, вся ваша боярская кодла — такие же. Только о своем думаете. Не об общем — стране, земле, Родине.

— Власть тебе мозг сожрала. — Говорил холодно, цедил сквозь зубы. — Прогнил ты, боярчик. Для вас убить, как плюнуть. Себя-то слышишь, тварь? Нарожают! Ты сам много родил? А?

Он уставился на меня.

— А если царек этот к Москве придет, что тогда? Сядет, нас всех погонит. Все дела наши. Все нажитое! А если литвины и поляки придут? Шведы?

Злость бурлила во мне. Давящее чувство ненависти и желания сломать этому человеку что-то. Причинить нестерпимую боль. Эта тварь решила, что он сам важнее других. Его жалование, деньги, семья стоят выше, чем тысячи иных человеческих жизней. Не думал он о стране, не думал о земле. О своей выгоде только думал. Страшило его лишь то, что всего сам лишиться может. Как и многих других, подобных ему, бояр. А то, что ради достижения своих целей он невинных сотнями губит, тысячами — плевать. Не ради страны, не ради потомков, а ради себя и личных корыстных интересов.

Упыри сущие! Твари!

Зубы мои скрипнули. Я выдавил холодно.

— Вы уже шведам земель наших отдали. Скоты. Скопина отравили…

— Откуда… — Он захлебнулся фразой, уставился на меня, в глазах встала паника.

Вот оно! Вот! Героя страны заморили своими подковерными играми. Ядом накормили того, кто их же спас. Кто мог стать сильным, достойным лидером! Мрази!

— Знаю? Оттуда. — Я показал пальцем наверх. — Оттуда, Артемка.

Он икнул, перекрестился, смотрел на меня, как на икону слезливыми глазами. Страх переполнял, давил.

— Мало вам все. Упыри чертовы. Мрази ненасытные. Все не нажретесь никак, бояре. Вы же землю русскую позорите, род свой. Предков. Всех!

Он молчал. Не знал, что ответить.

— Так, теперь по существу. — Я взял его за горло, смотрел глаза в глаза. — Жук тебя ждет?

— Да.

— Когда?

— На днях поджидает. К середине мая я у него быть должен, и татары должны. Крайний срок.

Так, я до сих пор не узнал, какой сейчас день. Сколько у меня в запасе еще есть.

— Ладно, с деньгами ясно. Что Мстиславский? Решил Шуйского обойти?

— Не знаю. — Заныл он. — Задушишь.

Без сожалений, что есть то есть. Продолжал говорить, смотрел на реакцию, горло не отпускал.

— Скопина отравил, Василия подставил. Теперь именем царским татары идут. И что? Кого на трон-то этот упырь метит.

— Как, как ты…

— Говори, кого метит? Себя? Опять собор или что? Ты же не только под Шуйским ходишь. Вижу, от двух мамок сосешь, как телок умный.

— У Жука все. — Выдохнул Артемий, застонал. — У него. Я не знаю. Я только деньги вез. Только их. Знаю, что план есть. Войско к Смоленску пойдет, ляхов бить, Москва без прикрытия будет…

Какие-то хитрые планы. Ладно, разберемся.

— Давай, Артемка, говори, что знаешь, зачтется тебе там. — Я вновь показал наверх. — А не скажешь, жарится на сковороде тебе в царстве пекельном. Я-то уж точно словечко замолвлю, чтобы так было.

— Ты, ты…

— Говори, тварь! — Отпустил, отошел, сел во главе стола. — Говори.

И он начал через слезы покаяния вещать…

Глава 4

Пленник сквозь хлюпанье носом, слезы и трясучку вещал. Каялся.

Складывалось все достаточно гладко.

Допрашиваемый — Артемий Шеншин был марионеткой в игре «кремлевских башен». Пытался лавировать между крупными игроками, получая преференции из разных источников. Последние годы служил в посольском приказе, а также выполнял всяческие поручения средней важности. И здесь ему выпала удача выделиться. Сыграть по-крупному и принять участие в большом, важном деле.

Успех — это взлет.

Провал — не просто падение. Смерть. И его, и семьи.

Суть в следующем. Шуйский вел уже несколько лет переговоры с татарами. Идея разорить южные земли из раза в раз встававшие за воровского царика Дмитрия зрела давно. Но в Крыму тоже все складывалось неспокойно. Череда сменяющихся чуть ли не каждый год ханов не говорила о сильной руке и едином управлении. При Федоре Ивановиче, почти двадцать лет назад, на Русь пошло полтораста тысяч! степняков, которые были биты. Сейчас же ханы хоть и пытались выглядеть грозными и опасными, но вряд ли могли выставить больше пятидесяти тысяч. Да и то… Эти цифры считались в Москве очень преувеличенными. Скорее по-настоящему боевой части в войске выступило бы тысяч десять. Остальное пришлось на вспомогательные силы. Для грабежа и разбоя — сила не малая, а для прямого боя все же не великая орда.

К тому же. Эти абстрактные пятьдесят тысяч не моги быть объединены в единый кулак из-за постоянной борьбы за власть. Мурзы, батыры, беи и прочая татарская элита потянули бы одеяло правления войсками, каждый на себя. Почему? Все просто — объемы теоретического награбленного интересовали всех. Делиться не хотел никто. За счет ослабевшей Руси элита крымчаков хотела заполучить силы в своей междоусобной вражде.

Но, немалыми усилиями посольского приказа в прошедшем, девятом году послы Москвы в Бахчисарай все же договорились о том, что татары на Русь пойдут. Пожгут Северские земли и ударят в тыл отрядам Лжедмитрия, сидящего на тот момент в Тушино.

Вторжение не было бесплатным. Крымчаков нанимали.

Задача Артемия — доставить Жуку серебро. Именно этот человек должен был организовать встречу и передачу. После чего орды татар пойдут на север, не встретив особого сопротивления. Почему? Пленный не знал, но предполагал, что верные Шуйскому и Мстиславскому люди на местах обеспечат их проход. А там, где это не получится, степняки будут прорываться, применяя огонь и меч — как обычно.

Складывалось так: я Игорь Васильевич Данилов, работал на Мстиславского, как и Жук. А вот он — Артемий, был человеком Шуйского, но посвященным в наши дела.

Поведал пленный еще и о том, что подозревал различие стремлений своего основного господина — царя Василия третьего и нашего господина — князя Мстиславского. Что вместе они действуют только пока обоим это выгодно. Скорее всего, татары, получив финансы от царя, вполне могли в какой-то момент выполнить важную для иной партии задачу. По сговору и за какие-то иные преференции.

Еще пленный раскрыл то, что в сумках с серебром везет адресованные Жуку письма, переданные людьми Мстиславского. Содержание их он не знал. Вскрытие такой переписки — это верная смерть.

— Я уже живой труп. — Простонал он, завершая свой долгий монолог. — Мне не жить.

— Дурак ты. А не труп, Артемий. — Я вздохнул, погладил небритый подбородок. — Стригись в монахи, может, замолишь грехи свои перед отчизной. Отец Серафим уму-разуму тебя обучит.

Он уставился на меня заплаканными глазами.

— Отпустишь меня, вот прямо так?

— Пока нет. Но дай срок и в монастырь тебе самая дорога.

На лице его я видел удивление, непонимание.

— Зачем, как…

— А зачем мне жизнь твоя, Артемий? Что земля русская без крови твоей, не проживет, что ли? — Я усмехнулся. — Ты деньги вез. Это да. Дело не благое хотел сотворить. Тоже верно. Дальше что?

— Я думал, ты сам Сатана. — Прошептал он, пришел по мою душу, за грехи мои. — А ты ангел.

— Аминь, Аремий. — Я продолжал поддерживать некий мистический пласт нашего разговора. — Еще что скажешь?

— Домыслы есть. Раскрою тебе. — Он глядел на меня с подобострастием.

— Говори.

— Думаю я, что у Мстиславского есть свой кандидат на трон. Есть кто-то, кого он хочет посадить. Сокрыт он до поры. Боится князь открыто против царя выступать. Пока боится. Но как только слабину почует, так сразу. Жук больше знает. Он, насколько знаю, цепной пес, верный до смерти.

Вот это полезная информация, очень. Это ты молодец, что мне ее выдал.

— Пантелей! — позвал я.

Служилый человек был тут как тут.

— Чего изволите, боярин?

— Уводи. Этого кормить, поить, но не выпускать никуда.

— Сделаю, боярин. Еще кого вести?

— Давай чуть позже, поесть бы. Кликни служанку, пусть несет. Да и сами обедайте.

— Как прикажешь, боярин. — Он поднял Аремия, толкнул вперед.

Тот, с трудом передвигая поврежденную ногу, захромал к выходу.

— Лекаря ему организуй. Живым он нам нужен.

— Сделаю, боярин.

Он вышел из комнаты, а я подпер рукой лоб, задумался.

Вся эта история с татарами становилась все интереснее и интереснее. Не просто так тащили русские бояре с самого верха управления государством их на Русь. А с целью. Каждый хотел что-то свое сделать, решить какие-то свои вопросы. Только и у татар был некий раздрай в стане. Может на этом как-то сыграть получится. Нужно сыграть. Большое войско остановить силами нескольких сотен, хоть отважных, сплоченных и обученных человек — не удастся. Слишком мало нас. Даже если степняки упрутся в Воронеж. Обойти же можно и дальше двинутся.

Нужен план. Хитростью и смекалкой одолеть в бою выйдет.

Дипломатический ход придумать нужно. Письма татарские почитать, с оставшимися пленными поговорить. Имея информацию — придет решение. И еще самое важное на ближайшие дни, помимо общения с атаманами и сотниками. Денежная система. В этом стоит положиться на трех человек. Вместе с ними сесть, совет держать. Григорий, подьячий, человек грамотный и разумный, честный и верность доказавший. Ванька — слуга мой. Хитрый парень. Полагаю, все мои финансовые дела последние недели, решал именно он. А значит, кое-какое представление о ценах имеет. Ну и Несмеян Васильев, кабатчик воронежский. Раз дело торговое знает, то и в ценах что-то да понимает.

Может, кто еще?

Четвертым можно взять Савелия. Он хоть и предатель, но в делах денежных точно сведущий человек. Уверен, казну и учет за тремя прошлыми воеводами вел именно он. Как заставить его работать — мыслишка имеется.

Прошло несколько минут, проведенных в раздумьях. Живот урчал все сильнее. Наконец-то девушка принесла мне обед. Щи и хлеб. Все в деревянной посуде, томленое, теплое.

— Спасибо, красавица. — Проговорил по-доброму, с улыбкой.

Она покраснела, поклонилась и чуть ли не выбежала из комнаты. А я накинулся на еду. Густой, кисловатый, сваренный из квашеной капусты суп пошел на ура. Бульон был перстным, видимо, сегодня среда или пятница. Крупных постов вроде на конец весны не попадало. Поэтому съесть можно много и хотелось много. Мой молодой, растущий организм требовал питания. Надо бы его еще нагрузить каждодневными тренировками, но пока дела скачут так активно, что не до физических упражнений.

Я наворачивал принесенное варево за двоих, с превеликим удовольствием. Заедал хлебом, отдающим легкой горечью и хрустящего на зубах свежей коркой.

Ох, лепота-то какая! Вкусно, сытно, если много съесть, хорошо. Да и полезно. Овощи и никакой химии, к которой мы, жители двадцать первого века, так привыкли.

Потянулся всем телом. Сейчас в сон клонить начнет.

Но спать сейчас некогда. На очереди разговор с татарами. Только потом пара часов отдыха. А вечером, на закате — поход к монастырю. Без меня сожжение ведьмы обойтись не должно.

Спустя минут двадцать по моим прикидкам в комнату вновь зашла девушка. Молча забрала посуду, удалилась. В глаза не смотрела. Старалась вести себя так, как будто нет ее.

Я поднялся, немного покрутил поясницей, вскинул руки, сделал несколько легких наклонов по сторонам разминаясь. Двинулся во двор. Вышел в коридор, услышал сверху разговоры. Кто-то громко стонал и ругался сквозь зубы. Прислушался, Ефим вроде. А еще голос воеводы и Настены, к которым примешивалась иная речь. Точно, они. Потом еще стон, полный боли.

Снизу с лестницы выбежала все та же служанка, уставилась на меня, опять глаза в пол, замерла. В руках чарка с водой, пар идет, значит, горячая. И тяпки.

— Иди, чего встала. — Выдал я.

Она проскочила мимо, поднялась на второй этаж.

Фрол Семенович молодец. Занялся тем, что знал хорошо. Оказывал помощь раненым бойцам. Вот и славно. Возись и мне не мешай. И лучше в тереме сиди, чтобы думали все, что вместе мы работаем. А через день-два все постепенно привыкнут, что вместо тебя я приказы отдаю. И тебе спокойнее на старости лет жить, и мне проще людей сколачивать и в нужное дело направлять.

Прошел к двери. Вышел. С крыльца увидел, что Григорий привел сюда оставшихся пленных и служилых людей. Вроде всех, кого на левом берегу оставили, когда переправлялись на пароме.

Во дворе было людно. Явившихся встречали, осматривали, размещали.

— Петька! — Выкрикнул я. — Подойди.

Из пришедшей толпы появился тот самый паренек. Он не был связан, на лице его перестала играть гримаса ужаса. Чувствовалось, что парень понял: он свободен и существует теперь по собственной воле.

— Чего изволите, боярин. — Подбежал, поклонился в землю. — Я вам теперь по гроб жизни. Я за вас и для вас, что скажете.

— Чего умеешь?

— Грамоте немного. — Он покраснел, опустил глаза. — Отец учил. И лекарству тоже, самую малость.

Дело хорошее, пригодится парень, если читать умеет.

— Поступай в распоряжение к Григорию. Он посмотрит, что умеешь, и если толк будет, помогать начинай.

Парень вновь поклонился, хотел было уже идти, бить челом подьячему.

— Погоди, еще одно дело есть. Жди.

Я спустился с крыльца. Обратился к одному из служилых людей, оставшихся ночью здесь, в кремле на постах.

— Приведи писаря.

Тот кивнул без лишних вопросов. Исчез за углом терема и через минуту появился, ведя перед собой в кандалах Савелия.

— Папка! — Закричал Петр, уставился на меня. Глаза круглые, в них вопрос стоит. Можно ли?

— Иди поговори с предком. — Улыбнулся я. — Сын за отца не в ответе.

Парень помчался к родителю.

— Сын! — Савелий, увидев его, рухнул на колени.

Они сцепились в объятиях, хлопали друг другу по спинам. Говорили что-то бессвязное сквозь слезы. Ревели оба. Да, настоящая любовь отца к сыну и наоборот. Понимаю я теперь, почему этот человек при всей своей книжной профессии пошел на разбойничьи действия. Все понимаю, но не принимают. Простить такое нельзя, искупить нужно.

Петр отстранился, Савелий уставился на меня.

— Спасибо. Спасибо тебе, боярин. Игорь Васильевич. Я по гроб жизни теперь… Все, что скажешь… — Он плакал, я видел эти слезы раскаяния и простого человеческого счастья, бесконечной благодарности.

— Верю, Савелий, верю. Только ты пока как был, так и есть мой пленник. Ты людей, тебя пригревших, приютивших, давших работу убить хотел. В разбое потворствовал. Это так просто не проходит. Заслужить надо.

— Заслужу, боярин. Позор смою. Надо, на смерть пойду. Если скажешь. Спину гнуть буду. В ночи читать и писать, коли скажешь. Глаза не щадить. Где скажешь, что скажешь. И в кандалах, и как угодно. Только прикажи. Я твой должник. Раб я твой. — Он как стоял на коленях, начал челом бить в землю, кланяться. Разогнулся, закричал. — Слышите люди, при всех говорю!

Ох. Что-то тебя, писарь, накрыло так. Понесло.

— Довольно, Савелий! Я тебя услышал.

— Петька и ты кланяйся. Святой человек, Игорь. Меня, грешного гада пощадил. Тебя спас. Кланяйся.

Парень тоже стал отбивать поклоны.

— Довольно! Встань. Работа не ждет. — Я сказал грозно, и этот приступ чинопочитания вмиг прекратился. — Идите сюда, оба.

Сын помог отцу подняться. Поддерживая младший старшего, они подошли. Позы сутулые, чинопочитание во всей красе.

— Чем можем служить, боярин? — Проговорил писарь.

— Татарский знаешь? Читать умеешь?

— Да, господин, могу. И говорить, и читать.

— А сын?

— Немного совсем, учил я. — Робко проговорил Савелий.

Отлично, вот у меня и образовалось целых два толмача. Один человек вольный, но связанный отцовской клятвой и великой благодарностью. Второй — ту самую клятву давший и наказание отбывающий. Младшего подучить нужно, чтобы опыта набрался. Сейчас и начнем.

— В приемную, в терем идите, ждите. Сейчас с письмами приду, поглядим, что там. А потом на допросе двух крымских господ слушать будете. Если что на своем болтать будут, все подмечать и мне докладывать.

Савелий закивал, толкнул Петра, и тот последовал его примеру.

— Пантелей!

Из толпы почти мгновенно появился крепкий, простецкий на вид служилый человек. Нравился он мне все больше. При всем своем неуклюжем, простецком и даже малость диковатом виде оказался расторопным и смышленым человеком.

— Конь мой где? На котором я с Колдуновки ехал? Там сидор мой со шкатулкой. Тащи сюда.

— Будет сделано.

Он помчался к конюшне.

Пока ждал, осматривал происходящее во дворе кремля. Пленных людей усадили на землю связанными. Григорий и еще пара служилых человек ходили между ними, задавали вопросы. Занимались эдакой фильтрацией — кто бандит, кто пособник, а кто случайная жертва. Петр в этом ночью неплохо помог. Выдал информацию по тому, кто есть кто среди пленных. Но все нужно было проверить и подтвердить перекрестными допросами.

Женщин посадили отдельно от мужиков. С ними сейчас святой отец разговаривал. Тот, что нас вчера на дело благословлял, и в подпол церковный провожал. Отсюда мне неясно было, что творил. То ли исповедовал, то ли причащал, то ли увещевал. Они все стояли на коленях, молились. Головы опущены, плечи вжаты, сутулятся раболепно.

У конюшни, куда умчался Пантелей, служилые люди разгружали добытое имущество. Аккуратно без суеты таскали в терем с торца. В комнаты, предназначенные для проживания их самих. Есть ли там свободная, чтобы ее заполнить, закрыть и спокойно инвентаризировать все имущество? Надеюсь — да.

Пантелей вернулся. Протянул увесистую шкатулку с глупой улыбкой на лице. Сам сидор был за его массивным плечом.

— Вот, боярин. Чего-то еще нужно?

— Да, веди татар и прихвати кого-то из наших с собой.

Эти двое могут быть опасным, вдруг чего удумают. Или, если у них ненависть друг к другу, даже со связанными руками — кинуться еще друг на друга. Разнимай потом. Мне не с руки на такое время тратить.

Служилый человек кивнул, помчался их разыскивать. А я спокойным шагом проследовал вновь в зал приемов. Говорить буду сразу с двумя в присутствии переводчиков. Так и надежнее и лучше.

Савелий и Петр стояли у стены, куда-то садиться не решались.

Глянул на них. Обошел стол, занял место воеводское, шкатулку на стол подле себя поставил. Писарь с сыном следили.

— Так, Петр, по левую руку от меня у края стола садись. — Показал рукой. — Савелий, за кафедру. Читать будешь и слушать. Хоть и под арестом, но роль твоя все та же. Писарь воеводы. Ясно⁈

— Да, боярин. — Он поклонился и толкнул сына, чтобы тот согнул спину, чуть ли не в пол.

Они распределились по местам, мной указанным. Ждали указаний.

— Сейчас татар двух приведут. Они люди военные, опасные. Ты, Петр, смотри на них. За жестами, мимикой, все подмечай. Учись. — Я посмотрел на занявшего место справа у меня писаря. — А ты, тоже в оба смотри. Чуть что неладно, говори громко. Дозволяю. И переводи все, что на своем болтать будут. А еще бумаги у меня есть, их прочесть надо будет. Как время настанет, передам.

— Будет исполнено, хозяин. — Проговорил Савелий. — Все сделаю.

Я открыл крышку, уставился на лежащее сверху письмо. Тот самый Ку-эр код. Печаль крымского хана, не иначе. Но, подождем. Поиграем с двумя татарами в интересную игру.

Ждать пришлось недолго. Пантелей привел допрашиваемых. С ним явился еще один боец.

— Этого слева. — Указал я на плененного у Маришки. — Встань за ним, Пантелей. А второго справа. Ты за ним место займи. Смотрите, чтобы чего неладного не сотворили.

Рассадили, заняли позиции, как я велел. Замерли. Татары буравили меня взглядом. Посматривали друг на друга недобро. С пренебрежением. Сам наблюдал, выдерживал паузу, смотрел, взгляд переводил с одного на второго и обратно.

— Этот сын шакала за одним столом со мной сидеть не должен. — Проговорил хрипло и злобно схваченный на реке татарин. — Я самого хана посланник, а этот… Энгрэ бэтек.

Соплеменник его зло зыркнул в ответ на непонятное слово. Савелий тем временем перевел.

— Ругательство это на их языке. Беспутный, означает. Господин боярин.

Понятно. Разного поля ягоды, вот и посмотрим на вас. Сыграем на этом.

— Письмо у меня есть. На татарском. — Извлек из ларца бумагу, повернул печатью так, чтобы оба видели. — У бандитов местных добыл.

— Сын шайтана… — Зашипел названный беспутным.

На лице второго я увидел удивление и некое напряжение.

Глава 5

Я смотрел на них двоих, изучал. Реакция интересная. Один злится. Даже не пытается скрыть, что я раскрыл какой-то его тайный план. Второй недоумевает, причем его не беспокоит то, что он связан. Доставляет физические неудобства, это видно, но смерти не боится. Уверен в том, что с ним обойдутся как с почетным пленником. Кто же ты такой? И что же написано в этой бумаге, запечатанной массивной свинцовой блямбой.

Очень интересно.

— Ну что, граждане татары, есть что сказать? — Я понимал, что слова такого они вряд ли знают, оно может и используется, но не в том контексте.

Ситуация располагала именно к такому обращению. Не господами же их звать и не товарищами. Какие они мне к черту те и другие.

— Ты, воевода… — Плененный у берега Воронежа улыбнулся, посмотрел на меня ехидно. Говорил на очень хорошем русском, акцента почти не слышалось. — Не понимаешь, кого пленил. Имя мое. Айрат Мансур. Я посол самого хана Селямета Герайя. Да будет долог его жизненный путь под солнцем, и не оскудеют табуны его, и жены его будут плодовиты.

Ясно, вот оно что, поэтому и страха ты особого не испытываешь, басурманин. Птица высокого полета. Ну давай, дальше пой. Может, пойму я, человек из двадцать первого века, чего ты здесь забыл, да еще и в компании с Артемием, и почему так гневно и неуважительно к сородичу своему относишься. Как разберусь, свои планы скорректирую.

— Я на север ходил с его письмами…

— Кутляк твой хан. — Злобно выдал второй татарин.

Посол дернулся, лицо его резко изменилось, попытался встать. Но служилый человек, что за спиной стоял, схватил за плечи, усадил на место. Ого, чего началось-то. Не ждал я такого быстро развития событий.

— Резких движений не надо. У нас тут беседа, а не ратное поле. — Говорил спокойной, изучал. — Савелий?

Писарь сразу же откликнулся.

— Кутляк, господин, это сука по-нашему.

Оба татарина буравили друг друга злобными взглядами и перекидывались какими-то шипящими высказываниями. Перевода я не просил, смысл и так понятен. Сквернословят и поносят друг друга, отцов, дедов, матерей — все как везде. Интересно получается. Один хмырь с Маришкой якшался и, вероятно Жуком. Второй вместе с Артемием ехал, вроде как туда же.

Но ненависти в них друг другу через край.

— Тихо! — Я шарахнул о стол рукой. — У нас тут разговор или что?

— Воевода. — Негодующе выдал Айрат. — Ты меня с этой падалью за один стол посадил. Так унизить достойного человека. Это не простительно. Это, это…

Он вздохнул, покачал головой, но замолчал. Понял, что здесь шумом и криками дела не решишь. Умный, сейчас политику сменит и начнет по-иному действовать.

— Я вас вижу, первый раз, граждане татары. — Улыбнулся я, стараясь выглядеть добродушно. — Ты, вроде как посол. Хорошо, верю. А это тогда кто?

— Собака он. — Процедил сквозь зубы Айрат. Пока что сменить гнев на спокойствие не выходило. Страсти продолжали бушевать. — Шавка, что… Как это, по-вашему. Татю, изменнику и душегубу служит. Махамеду, чтобы тысяча шайтанов душу его пожрали, Герайю.

Махамеду, значит. А ты, получается Селямету. А на Русь идет Джанибек и все они Герайи. Сложно у вас все. У нас хотя бы фамилии бояр отличаются. Попроще как-то с пониманием того, кто кого в крови утопить готов и за какой клан стоит. Родовое имя не пустой звук. А у вас, что? Все трое Гераи — родичи выходит. А ненависти у вас друг к другу как у кровных врагов.

Как понять какая родня, если все однофамильцы. Род один за власть грызется.

— Савелий! — Окликнул я писаря. — Ты про Махамеда, Селямета и Джанибека Гераев что-то знаешь? Ханы, принцы, мурзы, беи. Кто они? Кто кому какой родственник?

На лице Айрата я увидел неудовольствие, но он быстро смог скрыть его. Улыбнулся, ждал. Второй татарин злобно буравил его взглядом, иногда шипя что-то тихо себе под нос.

— Да, господин. — Начал доклад писарь. — Селямет Герай, это хан крымский. Точного рождения не ведаю, господин, но он в долгих летах, муж умудренный. Зим пятьдесят прожил. Правит недавно, пару лет как. У них, у крымчаков, как Газы Герай умер. Это… Три года как, выходит…

Он задумался, почесал затылок.

— Господин, да, три года. У татар с тех пор замятня идет. Селямета сам турецкий султан Ахмет на ханство поставил. Думаю, чтобы прекратить междоусобное кровопролитие. Он у него за морем то ли жил в Царгеграде, то ли в темнице сидел. Махамед, получается, его родич. Если не ошибаюсь, господин. Калга он его.

— Тварь он, а не калга. — Проговорил, стараясь держаться спокойно, Айрат. — Хана убить хотел. Руку на владыку поднял. Шайтан. Кары испугался. Хвост поджал, бежал в Буджак. Год как. Аллах свидетель. Джанибек Герай теперь калга, да приумножатся его богатства.

— Господин, этого не знаю. Подтвердить не могу. — Произнес писарь, полечами неуверенно пожал, ссутулился. — Через нас года считай два тому назад посольство шло, оттуда я и знаю. А за это время там все поменяться могло. Джанибек, один из царевичей, мог и калгой стать. Больше не знаю, господин.

Сложно. Информация у них здесь распространяется со скоростью черепахи. В Москве-то, скорее всего, все уже знают кто хан и с кем договариваться надо. А на границе, ну вот так. Один подданный восстание поднял, год прошел, а мы не в курсе.

Выходит, царевич, он же калга — войска ведет на нас. Понятно. А здесь у нас налицо противостояние двух рвущихся к власти кланов. Те, что за царевичем стоят и за старым ханом, ну и сторонники бежавшего изгоя. Нам это на руку.

— Джанибек приемный сын хана Селямета. — Добавил знатный татарин, кивнул на соплеменника. — Как падаль эту изгнали из Крыма, хан к себе приблизил. Да не оскудеют табуны его, великого и мудрого господина.

Я погладил переносицу. Воспользоваться этим нужно.

— А ты, получается, с посольством идешь их Москвы? — Был следующий мой вопрос. — От Шуйского?

— И да и нет, воевода. Может, развяжешь меня. Я Аллахом поклянусь, что зла никому не желаю. Я человек не меча, а слова. Грамоте обучен, стихи слагаю, а не саблей машу. Я посол. Вы напали на нас, это ошибка какая-то. Или… — Он взглянул на меня с хитростью в глазах. — С Артемием у тебя счеты какие-то личные? Здесь дело не мое. Я человек такой, в дела других не лезу, если это не дела хана моего.

Как юлит хорошо. Молодец. С одного перескочил на просьбу освободить. Но ты мне очень важен и нужен.

— Развязать можно. — Я смотрел ему в глаза, смышленый, изворотливый. Действительно очень похож на посла. Не сопротивлялся, удрать хотел. Подумал, продолжил. — Только вот так выходит, что Джанибек, которого ты калгой называешь, к нам идет. Хочет Воронеж воевать и землю нашу огню и мечу предать. А я, как ты понимаешь, здесь нахожусь, чтобы этого не допустить. Такая вот нестыковка.

— Воевода, ты мне имя свое скажи, я же представился тебе. Открылся. Как посол перед тобой сижу. И поговорим, как люди достойные. — Он перевел взгляд на своего соплеменника. Добавил. — Без лишних ушей.

Второй татарин шипел злобно, негодующе, но довольно тихо. Нравился он мне все меньше, но уводить пока рано, пока он свою роль может еще сыграть. А так вроде бы с послом контакт у нас наладился хороший. Не хамит, говорит дельно, по-нашему. Из Москвы едет. Вытащить информацию из него получится, он ее сам расскажет, чтобы статус дорогого гостя подтвердить.

— Айрат Мансур, тебя услышал, для порядка вторую сторону услышать хочу. — Я повернулся к тому татарину, которого в Колдуновке схватил. — Ночью сказал ты мне, что говорить не хочешь и не станешь. Еще раз спрашиваю, есть что сказать? Кто ты? Что с разбойниками делал? С ведьмой якшался зачем? С Жуком, что тебя связывает? Кто твой господин?

Посол слушал с интересом. Я специально решил задавать эти вопросы и про Маришку упомянуть, чтобы слышал второй татарин, чем его собрат по крови занимался.

— Железом жги. Молчать буду. — Зло выпалил степняк.

Понятно, ты не дипломат, ты воин. Упертый, отважный, но прямолинейный и бесхитростный. Рубить и убивать — твой удел, а не слова говорить умные.

— Хорошо. Тогда я лучше поговорю с более разумным человеком. Думаю, с Айратом мы какой-то общий язык найдем.

— Да запытай его, воевода. Плетей выдай собаке этой. — Улыбнулся посол, почувствовал победу и скорое освобождение.

Рано, ох рано ты здесь мне указывать начал. Пока что ты — гражданин татарин, а не почетный гость!

— Это мой город, тут моя власть. — Ответил я холодно, посмотрев на него исподлобья. — Мой закон.

Тот смешался, не ждал такой перемены в поведении. Глаза забегали.

— Мы с тобой, Айрат тоже еще не закончили. Письмо видишь? — Я вновь показал ему нераспечатанный конверт.

— Да.

— Что за печать на нем? Знаешь?

— Печать хана Селямет Герайя, да приумножится его богатства и хранит его Аллах. Личная.

— Подделать такую можно? Как мыслишь?

— Воевода, дай поближе глянуть, а лучше руками пощупать.

Я поднялся, подошел, показал печать. Просьбу подержать проигнорировал.

— В крови письмо. — Он уставился на меня. — Ты посланца убил, горе тебе…

Перебил резко.

— Нет, письмо у разбойников нашел. Вот этот гражданин… — Я махнул на второго татарина. — Соплеменник твой. Его к ним привез. Лиходеев мы побили ночью. Ты на переправе итог видел. Целый ларь переписки забрали. А сверху письмо твоего хана, в крови.

— Шайтан. — Зашипел так и не пожелавший себя назвать татарин. Дернулся, но Пантелей вдавил его в лавку. Дальше пошло что-то неразборчивое, яростное.

— Савелий, это можешь не переводить. — Я руку поднял и так все ясно.

Злой взгляд Айрата обратилсяна своего соплеменника. Посол, пытающийся себя как-то сдерживать был в бешенстве. Чудно наблюдать за подобным. Смерть гонцов у степняков тяжкое преступление. Это стало ясно сразу.

— Ты… Чакъалнынъ огълу. Буюк Ханнынъ эльчисини ольдюрди.

— Ругательства какие-то и про убийство гонца от хана. — Выдал Савелий.

— Да, воевода, прав твой человек. — Посол посмотрел на меня, в глазах я видел злобу и ненависть к своему соплеменнику. — Этот человек убил посла хана. Это страшное преступление. За это положена мучительная смерть.

— Думаю, убил не просто так. Думаю, в письме есть что-то, что не должно было попасть в руки к получателю.

Посол кивнул.

— Э, разбойник, скажешь что-то в оправдание?

Татарин выдал что-то шипящее, нечленораздельное. Он пытался вырваться, возился, на лавке вертелся. Но Пантелей отлично выполнял свою работу.

— Ясно. Что же, вскроем. Прочтем.

— Ясакъ! Нельзя!

Переводить смысла не было. Слушать мнение пленника, пускай и посла самого хана я не намеревался. Мне нужна информация, и я ее получу.

— Уверен, бог простит. — Криво улыбнулся. — Обстоятельства, сам понимаешь. Вскрою при тебе, мой человек прочтет, затем сам прочтешь. Ну а потом решу я, развязать тебя или нет.

Зрел у меня план. Зависел он от того, что в письме указано. Но сходилось все к одному, как с татарами дело решить. Может и без боя удастся провернуть и их восвояси отправить в Крым. Без резни. Письмо-то от Хана почему-то выкрали. Гонца убили. Значит, что-то в нем важное. Поглядеть надо.

Вернулся к изголовью стола. В два шага подошел к Савелию. Сам аккуратно сломал тяжелую, свинцовую печать так, чтобы все в комнате видели.

— Читай. — Положил на кафедру.

Писарь уставился в текст.

— Великий хан великой орды и престола Крыма и степей Кипчака Селямет Герай своему сыну названному Джанибек Герайю… Так… Так… — Савелий краснел, бледнел, пыхтел, пробегал глазами текст. Бубнил что-то себе под нос. — Господин, тут увещеваний очень много всяческих, хитрых фраз, заковыристых. Очень витиевато написано. Не гневайся. Я настолько хорошо на татарском читать не умею. Но, если по существу, если в суть…

— Давай уже, не томи.

— Выходит так. Хан пишет своему приемному сыну, что плох совсем, смерть чувствует и просит того вернуться поскорее, чтобы новой замятни не допустить. Пишет, что с великим султаном прочия, прочия, титулов множество, разобрать не могу опять же… С султаном Ахметом согласовал он приемником своим его. Джанибека, получается, Герайя. Господин.

Я смотрел на него и понимал, что вот оно! Вот то, что нужно мне! Радость переполняла душу. Это шанс обойтись без кровопролития. Сыграть только нужно, верно. Четко ударить в самое сердце, потянуть за верную ниточку. Сложно, но можно.

Это хану передать нужно. Да так, чтобы он поверил в правдивость письма и слов там написанных. Внемлет словам отца приемного и двинется обратно. Отправится решать свои проблемы в Крыму, и людей своих заберет.

— Плохая весть. — Покачал головой Айрат. — Но хан видел много зим. Это может быть правдой. Дай взглянуть, воевода. Твой человек мог понять что-то не так. Вижу, не так он мудр в нашей грамоте.

Но по лицу второго татарина я видел, что все Савелий понял верно. Гонец, которого они убили, видимо, был вхож либо в канцелярию, либо к самому хану. Наблюдал ситуацию своими глазами, возможно, вез какое-то устное сообщение, которое нельзя доверить бумаге. И перед смертью рассказал все тем, кто напал на него. Посвятил убийц в суть ситуации.

Все просто. Тем, кто верховодил в лагере Маришки, и кто стоял за ней, выгодно, чтобы татары не поворачивали обратно. Им важно, чтобы шли они на Москву. Грабили и убивали. А сам этот молчаливый степняк тоже имел в этом деле свою выгоду. Раз служил им с таким остервенением.

Не верилось мне в том, что обычный он наемник и персона на побегушках. Он тоже чью-то волю здесь отстаивает. Интересы своего господина продвигает. А значит, в войске татарском тоже не все едино. Может в нем заговор зреет против ханского приемника?

Пока размышлял, аккуратно взял письмо, положил перед крымским послом.

— Читай. Если мой человек все верно понял, то думаю, освобожу я тебя и поговорим мы несколько по-другому. Как деловые партнеры. — Я улыбнулся, стараясь выглядеть радушным хозяином.

— Воевода, ты мудр, хоть и молод. Вижу, хорошие у тебя были учителя.

Айрат впился глазами в разворот бумаги, пробежался быстро, поднял взгляд.

— Твой человек верно уловил суть. Я скорблю. — Он вздохнул. — Хан наш очень плох. Уведи этого пса, развяжи меня и мы поговорим как достойные люди. Мыслю, нам есть что обсудить.

Второй пленник вновь зашипел, резко рванулся вперед через стол. Хотел вцепиться зубами, хоть чем-то причинить любой возможный вред. Но Пантелей, нависший над ним, и, казалось, задремавший, среагировал мгновенно. Саданул ему рукой по плечу. Следом отвесил знатную оплеуху.

— Сидеть! — Гаркнул громко, но с каким-то спокойствием в голосе.

— Молодец, сотоварищ мой. Останься с нами, присядь, а ты… — Я указал на второго служилого человека. — Отведи этого буйного татарина в клети. Смотри, чтобы руки на себя не наложил. Живой нужен.

Боец поднял степняка, пихнул и без какой-либо жалости, понукая, повел перед собой в коридор. Тем временем я лично освободил руки и ноги Айрата. Не испытывал к нему никаких положительных чувств. Он мне не нравился примерно так же, как и Артемий. Тот — простой исполнитель, не думающий о последствиях того, что делает. Задачу дали, цель поставили, пошел по головам вперед. А то, что от трудов его вреда больше, чем пользы — певать. Этот — слуга старинных врагов земель русских. Но, этот степняк мог оказать очень, очень полезен. С ним нужно верно расставить акценты и найти общий язык. Тогда и только тогда быстро родившийся в моей голове план воплотится в жизнь!

Работаем с хитростью, с толком, с расстановкой.

— Пантелей, попроси слуг принести что-то поесть и попить. Гость, полагаю, проголодался.

— Спасибо, воевода. — Посол потирал затекшие руки. На запястьях виднелись красные следы от веревок. — От еды не откажусь.

— Да, а мы пока с тобой поговорим о важном. Как люди, как ты верно заметил, достойные. — Я любезно улыбнулся, вернулся в кресло воеводское.

— Как обращаться к тебе?

— Игорь Васильевич Данилов, имя мое. Скажи, ты же из Москвы путь держишь. Что свело тебя с Артемием Шеншиным?

Глава 6

Татарин сидел слева от меня, потирал запястья, слегка морщился. Помолчал недолго, вздохнул и начал говорить:

— Все просто, воевода. Скрывать не буду явного. — Он продолжал массировать руки, говорил медленно, взвешивал слова. Не хотел выдать чего-то лишнего. — Я был на севере. При дворе короля Карла девятого Вазы. Говорил там с его людьми и им самим от лица моего хана, да не оскудеют его стада и будет славен род его. И в твоей Москве был. Нас беспокоит растущая мощь западного соседа. Общего для нас троих. Сигизмунд и вся Речь Посполита опасны.

С этим сложно было спорить. Мои познания в истории говорили, что польско-литовский король этого времени выступал крепким орешком. Да, против него восставали его же паны. Но Сигизмунд одолел всех и сделал многое для укрепления государства.

— Я был и при дворе царя Василия. — Продолжил татарин, чуть расслабившись. К рукам и ногам его возвращалась чувствительность. — Смотрел, говорил с боярами и самим твоим государем. Силы ваши тают, литвины вас грызут и жиреют. Самозванец им в этом помогает, смуту творит, людей со службы верной сбивает. Шведы, тем временем, войну проигрывают. Чаша весов на сторону запада склоняется. Мой хан, царь Василий и король Карл мыслят, как вместе врага великого одолеть.

Ох, татарин. Вы же между нами постоянно мотаетесь. То с России подарков запросите, то с Речи. Тот, кто меньше даст, того и воете. А здесь опасаетесь, что на трон взойдет тот, кто с литвинами и поляками мир заключит. Или даже союз. И двинуться тогда две армии жечь ваши степи. Тут и помощи султана может не хватить.

Ответил, чуть подумав, неспешно:

— Только так выходит, Айрат Мансур, что войска ваши не через литовскую землю идут. Не их грабят и огню предают. Чтобы Сигизмунд силы свои с земли нашей увел и против вас направил. А через нашу. Через мою. — Я смотрел на него с интересом. — А когда вы идете, то стонет земля русская. Плачем плачет. Когда по-другому было?

Он вздохнул, развел руками.

— Тут не скажу ничего, воевода. Я послан ханом о союзе говорить. А как батыры, багатуры войска поведут, того не ведаю.

Ох и юлишь ты, татарский посланник. Все ты знаешь и выгоду своему роду ищешь. Ну а я — своему. Поэтому пускать вас дальше на север нельзя. Хитростью не выйдет, биться будем.

— Ладно. Мы люди на места ставленные и дела царей своих делающие. — Решил я подыграть послу. Перевести тему, прикрыться общими фразами. — Скажи Айрат, этот соплеменник твой, чего ты на него такой злой?

— Шайтан он, а не соплеменник. — Посол шмыгнул носом. Скривился, словно лимон съел. — Служит убийце, сам кровь гонца пролил. Думаю, пытал его, раз знает много о письме этом. По лицу видел, знает. Но молчит.

— Счеты у тебя с ним, вижу… — Я закинул удочку провел параллели, это всегда раскрепощает собеседника. — Как у меня с Артемием, личные. Скажи, что будет, если письмо это попадет к Джанибеку. Как должно было попасть?

— Мыслю я. — Посол замолчал, задумался. Долго молчал, минуту или даже больше. — Думаю преемник хана, да освятит Аллах его путь, часть войска заберет и в Крым пойдет. — Улыбнулся татарин. — Тебе же то и нужно. Тебе, но не царю Василию.

— А если выяснится, что… Как это, по-вашему, не знаю. Кто-то из воевод его за Махамеда стоит? И приемному сыну хана смерти желает в походе?

Айрат нахмурился.

— Думаю я об этом, воевода. Раз здесь этот пес появился, неспроста это. Ты меня к господину своему отпусти. И делу твоему я помогу.

Я с трудом сдержал смех. Хитрый какой нашелся. Еще чего удумал. Уйдешь ты и тогда все дело в свою пользу повернешь. Э не. Так не пойдет. Меня таким не проведешь.

— Значит, пока так, Айрат Мансур. Вижу я, человек ты почтенный, достойный. — Начал я медленно, смотря ему в глаза. — Но делами твоими мне пока заниматься недосуг. Поживи в тереме, по двору особо не гуляй. Народу у нас тут нервный, может не так чего понять. А от ножа в спину защитить тебя сложно будет.

Сделал паузу. Следил за тем, что слова мои в нем пробуждают, какие эмоции и чувства.

Он вздыхал. Не очень доволен был, но перечить не мог. Понимал, что захочу — убьют его тут и исчезнет он, как и все посольство Артемия. Было и нет. Забудут и не найдут потом концов.

— Так вот, Айрат Мансур. Пантелей тенью твоей будет. Приглядит, поможет, защитит, если что. — Я обратился к служилому человеку. — Понял, сотоварищ мой.

— Будет сделано, боярин.

— Добро. Дня два, может, три и решу я, как тебя к твоему господину отправить. А ты пока подумай, как нам к нему добраться лучше, чтобы иные отряды, верные, возможно его соперникам нас не перехватили. Не пойдем же мы в Поле целой ратью.

В помещение вошла служанка, все та же девушка. Замерла у входа.

— Заноси, гостя нашего потчевать будем. — Приказал я. — Пантелей, ты с ним. Как поест, наверх в комнаты. Узнай у Фрола Семеновича, где остановиться можно гостю дорогому. В каких покоях.

Повернулся к татарину, добавил:

— Палаты не царские, гость мой, чем богаты.

— Все понимаю. — Он невесело улыбнулся. — Не город, а крепость, воевода, все понимаю.

Замер в ожидании трапезы.

— А нам чего? — Спросил писарь.

— Ты с сыном в распоряжение к Григорию. Пока что. Потом решу, что дальше.

Приказы раздал, можно наконец-то отдохнуть самому.

Впереди, вечером меня ждало нечто необычное. Необходимо присутствовать на сожжении трупа ведьмы Маришки и пары чертей. Хотелось бы время это потратить на понимание экономической ситуации, поездку в кабак с подьячим и разговор. Или вызов Несмеяна Васильева сюда. Так даже лучше, чего по улицам лишний раз гонять. Явится трактирщик, куда он денется.

Но — массовые мероприятия, дело важнейшее. Нужно людям показаться. Отметиться. Причастность к содеянному с ведьмой показать прямую.

А еще проследить, чтобы в процессе ничего эдакого не случилось. Вряд ли разбойничья партия еще жива. Но могут среди горожан еще быть люди. За день и до Жука можно конным добраться, ему сообщить и обратно вернуться, чтобы на казни что-то сделать.

Надо людей с собой взять будет, несколько. Чтобы следили и чуть что пресекали действия.

Но это все потом. Вначале обмыться, а то после приключений на болотах толком себя в порядок-то и не привел.

Распрощался с татарином и Пантелеям. Вышел, выбрался во двор. Суета здесь продолжалась.

— Ванька! — Позвал громко слугу. Давно не видел его, все дела да дела.

Люди стали озираться. Кого это так громко боярин вызывает. Чего случилось-то!

— Ванька, зараза такая! Где ты!

Из конюшни выбежал мой холоп, глаза ошалелые, вид малость диковатый.

— Чего изволите, хозяин? — Подскочил, поклонился.

— Баня здесь есть?

— Да, хозяин, но топят вечером. Изволите сейчас, займусь.

— Нет, долго. Сейчас поможешь стащить железо и обольешь водой. А вечером, как вернусь и баньку можно.

— Сделаем. Колодец-то вон. — Он махнул рукой в нужном направлении.

— Пошли. — Я быстрым шагом двинулся вперед. Продолжал. — Юшман почистить, чтобы ржавчины не было, маслом смазать. Кафтан мой парадный приготовить. Штаны новые найди, эти стирать уже надо. По болоту лазил, все в грязи. Сапоги тоже в порядок привести.

— Будет сделано, хозяин.

— Смену одежды и бойца надежного. А лучше четырех в сопровождение на вечер.

— Сделаем, хозяин. Все будет.

Мы завернули за угол. Здесь был колодец, обеспечивающий кремль водой. Вообще, в Воронеже родниковая вода была местами достаточно близко. Много где, на холмах и под ними били ключи.

Деревянный, крепкий сруб и возвышающийся над ним журавль с ведром. Рядом стояла пара кадок, и даже лежало коромысло. Видимо, все это использовалось слугами терема и всего кремля и было в некоем общем доступе.

Рядом стояла пара лавок.

Я начал расстегивать ремни доспеха. Ванька помогал. Это вам не современный бронежилет. Конструкция более сложная и в носке, и в уходе. Чистить кольчатый доспех — то еще удовольствие. Но, забота не моя. У меня на это человек специально обученный, на довольствие есть.

У самолета — техник есть. А я, да и любой доспешный боец в седле, это настоящий самолет того времени. Ну или танк.

— Как устроился, Ванька?

С ремнями было покончено. Юшман отправился в руки слуге, тот принял. Крякнул. Все же килограмм десять — двенадцать нелегкая бронь. Сам же я ощутил легкость в плечах и некое парящее ощущение. Всегда оно меня преследовало, когда броник и разгрузку снимал. Каждый шаг ступаешь — словно летишь. А с защитой — к земле прижимает.

Черед дошел до кафтана. Тот трофейный, без всякой красоты, обычный самый, однотонный. Служил он мне и поддоспешником, но запачкался изрядно. Тоже в порядок приводить нужно будет. Его я швырнул на лавку, указал слуге железо поверх него класть.

— Да как, хорошо. — Ванька отвечал на вопрос о размещении. — Кормят прилично, вас нет, работы, значит, нет. Так вот и сижу без дела.

Бездельничаешь, значит. Я ухмыльнулся: не пойдет так. Работу мы тебе найдем. Ратному ты, может, и не обучен, но иное какое-то применение организуем. Негоже в такое время человеку, доверенному без трудов на благо Родины сидеть. А Ваньке я доверял. Хороший он парень был. Защищал меня, того еще прошлого. Раз против трех казаков в Чертовицком встал, себя не щадя, значит, верен до смерти.

Знал я только его плохо. Новый я.

— Грамоте тебя может обучить?

— Да ну, закорюки эти, хозяин… Пыль. — Он помогал мне стаскивать рубаху. Она, вся грязная, прилипла к телу и не торопилась слезать. — Я так, чуть умею и ладно. Я же подле вас всегда был. А здесь вы, как воевать начали, я и не знаю, чего да как.

С рубахой совладали вдвоем. Кинул ее на землю.

— Новую найти надобно, срочно. — Распрямился, взглянул на слугу. — А лучше комплект и штаны нижние и верхние, и рубашку. Кафтан-то не на голое тело надевать буду.

— Зипун бы вам еще, для солидности. — Ванька почесал подбородок.

Это еще что за зверь! Хотя начал я припоминать, что многослойность в одеждах, в то время на Руси считалась признаком статусности.

— Жарко. Кафтан свой, дорогой поверх исподнего надену. А на него уже доспех.

Ванька вздохнул, покачал головой. Чувствовалось в его поведение некое негодование.

— Чего? Говори.

— Да маслом-то ткань вся нитями серебряными шитая попачкается, хозяин. За нее денег много плачено. Вы и так…

Я поднял руку, останавливая тираду.

Он был прав, по-своему. Но сегодня нужно мне выглядеть соответствующе. Как человек, исполняющий обязанности воеводы. Как убийца ведьмы и гроза всех разбойников окрестных. А значит — плевать я хотел на кафтан и то, что он от доспеха испачкается. Службу свою сослужит и хорошо. Дальше обычный добуду.

— Богатый хочу. К вечеру его готовь. — Улыбнулся я. — А ты, вечером, пока ездить буду, добудь мне обычный. Или этот в порядок приведи, чтобы не смердел и чистый был.

— Сделаю все, не беспокойтесь, хозяин.

Сапоги тоже были все в грязищи. Снял их, кинул. Смотал портянки. Пальцами пошевелил. Ох, хорошо. А то сутки почти в обуви провел. Стащил следом верхние штаны, глянул на нижние. Тоже бы их сменить, но не здесь. Бани все же не хватало или душа летнего. Построить, что ли? Можно, время только где взять.

— Ладно, Ванька, лей.

Он вытащил ведро с водой, перелил в кадку. Я наклонился.

Надо бы мыла найти или щелока на худой конец. Но пока недосуг. Поиски цирюльника и поход к нему отложены до лучших времен. Когда время будет. Пока что оно для меня, самый ценный ресурс. Все делать быстро надо.

— На голову вначале ее промою, потом на спину. Давай.

Ледяные потоки обжигали.

— Ух! Хорошо, чтобы тебя разобрало! Ванька. Давай еще.

Он вновь набрал воды, вылил еще одну кадку на меня.

Так, а вытираться чем… В ход пошла рубаха, более или менее чистыми ее кусками.

— Ванька, я почивать. В ту комнату, куда меня, как приехали воевода поселил. А ты мне тащи одежду. Сейчас исподнее, а к вечеру остальное готовь.

— Сделаю, хозяин.

— И еще. — Я проговорил тихо. — Задача тебе.

Он остановился, напрягся, уставился на меня.

— Какая, хозяин.

— Даже не одна. Первая. Ходи, слушай, все подмечай. Кто чего и о чем говорит. Настроение у людей какое. Сходи в посад, там походи по лавкам, послушай. Тебя со мной, может, и видели, да кто знает то, кто ты такой. Монет возьми купи чего себе мелкого, расспрашивай народ, что за жизнь у них. Что творится окрест, ну так, связи наведи. Понял?

— Сделаю, Ххозяин. Я это дело люблю, с людьми потрепаться.

— Хорошо. Дальше вопрос у меня. Ты в деньгах же разбираешься?

— Это как хозяин? — Парень опешил.

— Ну я же сам никогда не покупал себе ничего. Все ты, да ты.

Не ошибиться в своем реципиенте. Но судя по тому, что я знал о бывшем Игоре — он выглядел именно таким. Совершенно неприспособленным к жизни.

Угадал, Ванька стоял, слушал, не удивлялся. Указаний ждал.

— Так вот. Чтобы с татарами воевать, понять надо какая монета, чего стоит. Считать-то ты умеешь.

— Это я умею. Только при чем здесь деньги и татары? Хозяин, в толк я не возьму никак.

— Ну смотри, чтобы человек воевать пошел ему что надо?

— Сабля, конь, лук, наверное. — Ванька задумался. — А так не знаю. Царь еще нужен или воевода, чтобы указания отдавать. Ну, поесть еще надо.

— Верно. А это все денег стоит. Так? — Я усмехнулся, добавил. — Ну, кроме воеводы и царя.

— Верно. — Он почесал затылок. — Только я это, вещи такие не очень знаю. Батюшка ваш на все поместье наше и оружие закупал, и доспехи, и коней. Я при вас всегда был, а не при казне. Знаю мало, хозяин, подвести опасаюсь. Яиц купить, хлеба, пива, вина, курочку там. Это да, сторговаться могу. Шапку, прочее платье. Тоже могу. А доспех…

Он уставился на меня, помолчал секунду.

— Вон у вас юшман ладный какой, богатый. А у других бойцов кольчуги обычные. А у Ефима так вообще тегиляй. Почем я знаю, в чем разница их в цене-то. Да и сабли. Ваша вон какая красивая, а бывает проще. Не гневайтесь, хозяин, не ведаю я такого.

Он потупил глаза, уставился в землю.

— Понял. В общем учись да слушай. Понадобится мне это денежное твое знание. Вместе с Григорием будете следить, чтобы не надул нас никто при расчетах. Понял?

— Сделаю, хозяин. Раз велено, изучать буду.

— Ну а сейчас задача, как и говорил. Рубаха и порты чистые. А к вечеру. Доспех надраить, кафтан дорогой подготовить, шапку бобровую опять же, что нижегородцы подарили. Сапоги до блеска и коня моего. Ну и оружие все в полном порядке, чтобы было. — Помедлил, добавил тихо. — Все заряженное. И четыре человека проверенных. И Григорию передай, что со мной он вечером поедет.

— Не беспокойтесь, хозяин, все сделаю.

Распрощались. Я поднялся на второй этаж. Увидел Пантелея, сидящего на принесенной снизу табуретке у одной из дверей.

— Ты чего здесь?

— Отдыхать пожелал басурманин. — Лицо служилого человека ничего не выражало. — Сторожу.

— Ясно. Молодец. Фрол Семенович где? Настасья?

— У себя. Раненных всех он перевязал, отдыхает. Девка с ним. Не отходит ни на шаг.

Чудно. Но дело их, конечно. Мне лезть в дела житейские, личные не с руки. Своих политических, военных и прочих — не в проворот.

— Ефим как?

— Да нормально. Лихорадило вроде. Уснул.

— Я отдыхать. Следи тут, мало ли что.

— Сделаю, боярин. Не изволь беспокоится. Спасибо за доверие такое.

— Тебе спасибо, сотоварищ.

На его заросшем лице я увидел довольную улыбку. Хороший он был мужик. Надежный. Хоть и выглядел глуповато. Но это даже плюс, от таких не ждут какие-то оперативных действий, недооценивают. А толку от него все больше и больше.

Я вошел в ту самую комнату, которую мне выделили для отдыха. Завалился подремать. Укрылся накидкой. Все же после водных процедур было зябко. Ванька пришел минут через пять, я еще заснуть не успел, принес исподнее.

— Вот, хозяин, как просили. Остальное к вечеру подготовлю, не извольте беспокоиться. Почивайте. А то все в делах, в делах. — Поклонился.

За спиной его маячил еще один служилый человек. Но взглянув на него и на Пантелея я решил, что смысла в дополнительной охране нет.

— Помимо одежды, Ванька, к вечеру четверых конно, доспешно и оружно. И Григория.

— Все сделаю.

Еще раз поклонился, вышел, закрыл дверь. А я наконец-то завалился спать. Вырубился сразу. Снились мне цветы черемухи под окном. Красивые. Только запаха не было. Во сне он вообще редко приходит, очень. Раз в жизни было только.

Разбудил меня колокольный звон, созывающий народ! Бам! Бамм-м! Откуда-то издали.

Глава 7

Удары колокола вырвали меня из сна. Исчезла черемуха, так и не порадовав своим запахом. А ведь там, в забытьи пытался я вдохнуть этот любимый с детства аромат. Родной, дорогой. У дома моего, где детство все прожил, росла высокая, разлапистая. Вроде дед еще сажал

Но царство Морфея редко дарит нам ощущения запахов.

Дернулся.

Враги! Вскочил, руку на эфес положил. Уф, да нет, все хорошо. На потеху людей созывает святой отец. К монастырю. Издали звук идет, как раз от реки. Не наша церковь, кремлевская. Пришла бы беда, Пантелей уже ломился в дверь. Будил, поднимал. Да и в тереме люди бы бегали.

Встал, потянулся. Надо идти. Вечер будет непростым. Сжигание трупа ведьмы — это же все обставить надо. В верном ключе подать. Речь сказать. Людям донести. И проследить, чтобы никакая сволочь ничего нехорошего, мистического сделать не учудила.

Вышел.

Пантелей дремал на табуретке там же, где его до этого оставил. В помещении стояли сумерки, значит, за стенами — вечер. В самом тереме тихо. Но тишину эту нарушал доносящийся снаружи приглушенный колокольный звон.

— Хозяин. — Внизу на лестнице послышались шаги, появился Ванька. — Все готово, хозяин. Я вас будить бегу, народ к монастырю созывают. Что-то будет там.

А, парень ты же не в курсе еще. Я же тебе не сказал про ведьму. А других людей ты и не слушал. Вначале, небось, до того, как позвал, дрых на сеновале, а потом доспех чистил и одежду. Недосуг было разузнать.

Посмотрел на него, проговорил серьезно:

— Ведьму жечь будут, мертвую. И двух чертей, мной убитых.

Он изменился в лице, побледнел, перекрестился, отпрянул.

— Слышал я краем уха, что-то, но так… — Начал было.

— Готово все? — Я не обращал внимания на его суеверный страх, спускался по ступеням.

— Да, я здесь в приемном покое терема сложил все. — Он сам резко переключился на более приятную тему. — Воевода заходил, посмотрел и ушел.

— Сказал чего?

— Нет. Мыслю, теперь вы здесь воевода, хозяин. — Он улыбнулся как-то глуповато. — У Фрола Семеновича на лице все написано было. Доволен он такой заменой. Спокоен. Годы его не те. Даже я, холоп, вижу, что тяготила его ответственность.

— А люди что? Готовы?

— Да, коней седлают. Григорий ворчал только. От дел его оторвали. Он в арсенале все пропадает с этими двумя.

Это хорошо, работает человек. Но помощь мне его нужна. Слишком мало пока что людей толковых и доверенных. Ничего, больше будет, проще станет.

— Ладно. Время теряем. Помогай облачиться.

— Идем, господин.

Я вошел в приемный покой. Там было разложено мое снаряжение. Облачиться, одоспешиться, подпоясаться, вооружиться, следом выйти во двор оседлать скакуна и вниз к монастырю, смотреть на потеху и с людьми говорить.

Только до этого, проверить все нужно и сделать по уму.

Штаны-шаровары, с которых начал одеваться, были прямо отличными, широкими из темного тонкого сукна. Сапоги все те же — мои, ладные, вычищенные и приведенные почти в первозданное состояние. Умел, оказывается, Ванька. Кафтан сидел как влитой. Жаль, зеркала нет, хотелось взглянуть, как выгляжу во всем этом боярском. Красиво, наверное, знатно, дорого. Да и на лицо свое посмотреть, а то — так и не понял я, в кого переродился до конца. С зеркалами в это время не просто было. Дорогое удовольствие. Даже у воеводы воронежского не нашлось.

Юшман надевал с помощью Ваньки.

— Хозяин, а что за ведьма-то? — Спросил слуга помогая.

— Так убили мы ее, в Колдуновке. Ночью же ездили. Разбойников побили ну и ее. Григорий застрелил. — Я прыгнул, чуть осаживая кольчужное плетение, потянул борта друг на друга, повертелся, влезая поудобнее. — Привезли труп. При церкви у монастыря жечь будут с татарами двумя, что в чертей обернулись. Тоже мертвыми. Чтобы никакая гадина не сказала, что выжила Маришка.

— О как. — В голосе слуги я слышал неуверенность.

Ремни затянули. Сел доспех отлично хорошо. Только чувство парящей походки вмиг исчезло. Нелегкая ноша — железо носить на плечах своих.

Дальше кушак. Обмотал, затянул узлом сбоку, чтобы концы свисали до середины бедра. Затем ремень с обвесом. На нем и сумка небольшая для самого важного. Что там в ней, я смотрел еще когда в Чертовицком у церкви имущество перебирал. Деньги какие-то небольшие и всякие мелочи. Расческа деревянная, бусина, ткани кусок, игла.

На том же ремне крепились ножны с саблей. Выбрал все туже легкую, быструю, полученную трофеем у нижегородца. Кинжал — бебут, большой, увесистый. Был еще пистолет. Можно прицепить увесистую штуку тоже к поясу, но… я же верхом буду.

Подумал и все же решил нагрузить себя. Мало ли куда придется бежать и стрелять на вскидку.

— Заряжено все?

— Да, хозяин. Пистоль этот. А еще на коне вашем в сумках — аркебуза и два рейтпистоля. Все готово. Конь почищен, оседлан. Григорий и еще четверо во дворе дожидаются. Говорил уже.

— Молодец, Ванька. — Я хлопнул его по плечу. — Пока меня нет, план начинай выполнять. Ходи, броди, смотри в оба и слушай.

Повел плечами, покачался на носках. Все снаряжение сидит хорошо. Да, доспех слегка звенит нижним кольчужным полотном, но что здесь поделать. Несовременное для меня снаряжение, идеально не подгонишь. Главное удобно, насколько может быть вообще такой наряд. И защитить должно от стрелы и скользящего удара сабли. А это уже многое.

— В путь.

Прошел через коридор, вышел наружу. Махнул стоящим в ожидании пятерым всадникам. Взлетел в седло. Все же мой конь превосходил всех, которых я видел до этого. Даже трофейные татарские уступали ему. Цены немалой животина. С таким и в копейную атаку идти можно. Доспешным прямо в сшибку. Вынесет и вывезет.

— Ну что, люди служилые! Идем плоды своих деяний лихих собирать!

Малым отрядом двинулись на выезд из кремля. Я шел вместе со всеми, кратко выдавал инструкции. Чего ждать можно и зачем мы туда вообще едем. Люди изначально думали, что развлечение их ждет, лицами вмиг посуровели, закивали. Григорий уставился на меня с приличной долей уважения, спросил.

— Думаешь, до такого дойдет?

— Может, и нет, но лучше бы нам быть готовыми. За день мог враг подготовить недоброе. Время у него было.

— Понял, подле тебя буду, если что.

— Спасибо, сотоварищ.

Выехали в город. Двинулись к надвратной башне. Звуки колокола продолжались, гулкие, протяжные. Людей вокруг было прилично. Все переглядывались друг с другом, а как нас завидели, так сразу же шептаться стали. Многие пальцами показывали на меня.

Ясно, привлек внимание. Это отлично. Все пока по плану идет.

— Скажи, боярин. — Григорий двигался рядом. — А что за слово такое ты все время говоришь, товарищ?

Чудно, неужели здесь его не ведают и не знают? Почему только сейчас вопрос возник.

— Григорий, товарищ, это соратник, близкий человек. Что у вас здесь не в чести оно?

— Казаки так друг друга часто называют. Из одного куреня, ватаги, дружины. Или как оно там по-ихнему. Слышал такое. Мы как-то больше собратьями и друзьями зовем близких людей. Ты же московит, вроде, а не донец. Боярин.

— Привычка. — Я улыбнулся. — Учителя так учили.

Да, они самые. А именно: товарищи Ленин и Сталин. Да и многие другие. Со школьной скамьи вбили в голову советский подход, что есть товарищи. И что почти все мы люди советские — друг другу, те самые, товарищи и товарки. Но, если провинился, называть тебя сразу начинают в ведомствах всяких — гражданином. И это уже для тех, кто стоит на пороге удаления из культурного, принятого общества.

Но, до этих времен еще далеко. А вот из своей речи убрать такое обращение я никак не мог.

Выезжали на склон холма. С надвратной башни нам вслед смотрел грустный стрелец. Не довелось ему в потехе поучаствовать, негодовал. Но караульная служба отлагательств не терпит. Пост покидать нельзя.

За воротами на склоне людей было еще больше. Мы, так складывалось, почти замыкали процессию, движущихся к монастырю. Там у берега реки подле бань уже сформировалась приличная толпа. Тысяча человек, может, даже две. Мужчины, женщины, подростки. Даже дети присутствовали.

Я всмотрелся в территорию, на которой придется работать с массами.

Если смотреть от города, сверху, с холмов.

Справа церковь. Высокое здание, за которым можно спрятаться даже небольшому отряду, если нужно. На колокольню взобраться сложно. Все же людей много, не ночь на дворе, а только ранний вечер. Вряд ли незаметно кому-то удастся это проделать незаметно. Либо, проникнуть разбойничьим путем. Позиция отличная, но труднодоступная. Будь здесь привычный мне огнестрел, снайперская позиция приемлемая, но в реалиях семнадцатого века — сомнительно.

Вокруг церкви комплекс монастырских зданий. Небольшие, преимущественно хозяйственные. Высокие располагались чуть дальше. Ближе к воде и правее, за церковью, на южной части. С них обзор происходящего плохой, даже ужасный. Использовать их можно, для какого-то отвлечения внимания. К примеру, поджечь, чтобы народ смутить. Вряд ли больше.

Пойдут ли на столь экстремальные меры мои противники? От разбойников ждать можно всего. А народу панику внушить не так уж и сложно.

Проблем добавляло то, что никакого забора, огораживающего все эти строения, не было. Если кто-то захотел бы проникнуть, труда бы это не составило.

Что еще.

Слева слободка. Дома неказистые, одноэтажные, приземистые. Уходят дальше на север. Слишком далеко, слишком невысоко. Даже залезь на крышу, большего обзора не полится. Да и ближайшие уже заняты детворой. Сиди там взрослые мужики, выглядело бы это подозрительно.

Самое важное и опасное — бани.

Строения крепкие, высокие. Метров восемь. Часть крыши имеет малый скат. Взобраться туда — не так уж и сложно, имея время и нужную сноровку, а также снаряжение. Веревка и крюк кошка — этого хватит.

Из небольших окошек под крышей струится дым, поскольку заведения эти работают. Готовятся принимать людей вечером. Располагались четыре таких строения как раз между слободой и храмовым комплексом. Прямо за организованными кострищами, отделяя их от реки.

Отличное место для засады. Прямо шикарное.

Толпа как раз полукольцом окружала место сожжения с иной стороны. Да, получается, если кто-то решит напасть из бань — люди его увидят, но, во-первых, дым из отверстий под крышей. Топилось то все это по-черному. А второе — сделав дело на мнение людей и последствия, может быть и плевать лиходеям.

Эти строения нужно проверить.

— Расступись! — Громко прокричал я, ведя коня прямиком к сложенным кострищам.

Там несколько человек возились, стаскивали снопы, подкладывали бревнышки в и без того крупные навалы. Мест сожжения было организовано два. На одном по центру полулежала мертвая ведьма. На втором, что располагалось чуть ближе к слободе, двое переодетых чертями татарских трупов.

— Так, Григорий. — Я обратился к едущему рядом подьячему. — Бани на тебе и еще двух людях. То, о чем говорил. Обойти, проверить, смотрите в оба. Начнем, как вернетесь. Чуть что. Людей словить, не убивать по возможности.

Подьячий кивнул.

— И еще одного за церковью следить. Четвертого служилого себе возьму. За толпой наблюдать.

— Думаешь, будет? — Служилый человек выглядел напряженно.

— Да. Бани слишком хороши. За день можно было придумать что-то. Организовать. — Посмотрел на него серьезно. — Напоминаю. Если решишь, что чертовщина какая-то творится, не верь. Весь этот обман вскроем, за ним не высшие силы стоят, а люди из плоти и крови. Хитрые воры и убийцы.

— Понял я. Ты хоть скажи, а что может быть-то?

— Да откуда знаю я, Григорий, что в голову недобиткам этим придет. Сейчас кострища проверю. С ними проще все. Пороха насыпал, рвануло. Меди, если сыпнуть, в пыль натертой, то зеленым пламя будет отсвечивать. — Я спокойно смотрел на него, говорил негромко, ровно, без эмоций. — А еще — птиц в мешке можно, например, притащить. На крышу влезть и выпустить. Змей, опять же из мешка, в толпе пустить. Но с ними сложнее, весна, потеплело недавно.

— Откуда ты все знаешь это, боярин… — Он смотрел на меня, глаза круглые, как блюдца. Удивлен подьячий был сильно.

— Учителя хорошие были. Григорий, ухо востро держи.

— Сделаю, боярин.

Мы, конными протолкались к месту сожжения. От сложенных кострищ до первых стоящих в скоплении людей было где-то метров пятнадцать-двадцать. Народ ворчал, переговаривался, негодовал. Но пока что наблюдал больше с интересом, а не с ненавистью.

Руководил сам Серафим Филипьев, ему помогало пятеро.

— Какой план? — Спешился и обратился к нему. С места в карьер, без экивоков.

— Здав будь, боярин. — Он осенил меня крестным знамением. — Рад видеть тебя.

— И ты здрав будь, отец. План всего этого действа какой? — Повторил я вопрос уже более холодно.

— Прочтем молитвы, святой водой, окропим и запалим нечисть эту. — Был ответ.

— Колдовства не боишься? Вдруг оживет или чего иное случится. — Я пристально смотрел на него, ждал реакцию. Нужно было знать, насколько этот человек суеверен, и страшиться всякого непонятного и мистического.

— Да ты что, боярин. — Серафим перекрестился. Реакция меня устраивала. Священник может и боялся колдовства, но здесь чувствовал себя уверенно. — Мы на земле святой. Нашей, церковной. С нами бог, крест, вода святая. Пламя тварь эту сожрет.

Он посмотрел на меня, заговорил еще тише.

— Да и воняет она трупом уже. Издохла и ведьма, и эти, ряженые татары ее.

— Это хорошо, отец. Хорошо. — Тоже заговорил я тихо. — Только думаю, что люди лихие решат помешать нам в святом действии.

Он напрягся, в глазах появилось непонимание.

— Нападут, боярин? На толпу людскую, на нас, людей божьих?

— Нет. — Я склонился и прошептал ему свои мысли на тему. Про пламя, птиц и прочие догадки.

Про то, что могут стрелять начать, промолчал. Думал, что это последняя мера. Здесь только мне опасаться надо и людям моим.

— Эка хитро. Боярин. Понял тебя, умен ты, раз подозреваешь такое. Но если случиться, значит, и они, тати эти, ох как умны.

— Справимся. Скажи мне, кто костры складывал? Из толпы подходил к ним кто?

— Мы складывали, боярин. Люди мои, по моему поручению.

— Конкретно.

— Так это. — Он указал рукой на застывших у сложенных кострищ мужиков.

— Понял тебя. — Я повернулся к подьячему, обходящему толпу с внутренней стороны, смотрящему на людей пристально. — Григорий, сотоварищ мой, подойди.

Служилый человек повиновался. Вдвоем мы двинулись к первому кострищу.

— Смотри по сторонам и на людей Серафима. Кто топчется, нервничает, примечай. Как только рванет кто с места, хватайте с бойцами.

Подьячий кивнул, подозвал еще двоих, шепнул им указания.

Я сам присел, уставился между снопами. Принюхался. Провел пальцем.

— Серафим, маслом бы полить, чтобы горело лучше. Занялось быстро и спалило тварь быстрее.

— Так сухое же…

К священнику вопросов у меня не было. Масло в это время недешевое. Тратить его на сожжение трупов, если есть сухие дрова казалось какой-то слишком расточительной задачей.

Я сдвинул один сноп, чуть разворошил бревна. Посмотрел внутрь. О… Вон что-то есть. Вижу мешочек небольшой. Все же порох, не медь. Не зря проверять полез.

— Нашел! — Выкрикнул громко и руку прямо внутрь наваленной древесины запихнул.

Даже если бы и не нашел ничего… Тот, кто делал непотребства с костром, проявил бы себя и понесся удирать. Его я не видел, но Григорий, что стоял рядом резко махнул рукой и двое служилых, с коней не спешившихся, рванулись вперед.

Один есть!

Я резко распрямился. Толпа в недоумении загудела.

— Спокойно, люди добрые! — Говорил громко, а сам смотрел на крыши бань, не на людей. — Спокойно! Тати нас напугать хотели! А мы их сейчас! Поймаем и спросим!

Вот оно!

На крыше самого близкого ко мне строения движение. Любопытство губит. Показался, спрятался.

— Один со мной! Туда! — Пальцем указал направление и понесся вперед. — Серафим, смотри, чтобы сюда не спрыгнул. А прыгнет. Ловите. Лестница есть?

— Так это…

— Вели принести, отец. Сейчас людям еще потеху покажем.

Пока говорил, служилый человек толкнул коня в бока, а я сам быстрым шагом направился к строению, объезжая сзади. Поп махнул рукой, и двое его подчиненных, недоумевающих от, происходящего, побежали за лестницей в сторону храма.

— Слезай, собака! — Поймал себя на мысли, что сам ругаться начинаю также как здесь принято. Улыбнулся. — Все равно достанем же.

Ответа не было. Затаился, гад. Ничего, сейчас вытащим. Крюка с веревкой я не взял, но прилюдно можно было влезть по углу сруба. Там и цепляться удобнее было, и ноги упирать. А можно подождать пару минут. Может, пока мужики тащат лестницу, тот, кто там наверху сидит, проявит себя, покажется.

— Народ честной! — Заговорил я громко. — Сейчас разбойников изловим! И начнем сожжение ведьмы! Святой отец! Начинай молитву! С ней с врагами сподручнее воевать!

Толпа продолжала бурлить, но Серафим зычным голосом громко и четко принялся читать священный текст. А я, аккуратно схватившись за бревна, полез наверх, на крышу. План был в том, что таящийся там враг сейчас судорожно думает, как выбраться, показаться не может, но убраться желает всем сердцем. Видит, скоро лестницу принесут, и решает что как.

Если услышит, что лезу — занервничает, начнет удирать.

Так и случилось, не успел я подняться выше метра, как толпа ахнула!

— Лови! Вон он!

— Стоять! — Заорал я спрыгивая.

Самосуд мне был здесь не нужен.

Глава 8

Спрыгнул, приземлился удачно, отбежал чуть, смотря наверх

За спиной толпа пришла в движение, бурлила. Молитва, которую читал священник, потонула в гуле. Люди увидели человека на крыше. С добрыми помыслами не будет кто-то там прятаться, значит… Масса людей смекнула, что творится что-то нечистая и постепенно полнилась гневом.

— А ну, назад! Судить будем! — Я выхватил пистолет, бахнул в воздух. — По закону!

Это возымело эффект. Люди уставились на меня, затихли. Все же преимущественно это были бойцы со своими семьями. Звук выстрела отрезвил.

— Все назад! Ты, ты и ты! — Я указал на выделяющихся из толпы крепких мужчин в однотонных кафтанах, явно стрельцов. — За мной!

Они закивали, помогать готовы, отлично.

— Еще пятеро, дом окружить.

В этот момент с крыши слетел мешок, шлепнулся на землю. Чуть больше обычной сумки. Где-то с характерный сидор. Интересно, что там — змеи, птицы или еще чего придумали разбойнички.

— Не трогать! — Я отреагировал молниеносно. — Беглого живым брать!

Радовало то, что достаточно много людей, собравшихся смотреть на сожжение — это воины. Почти все пришедшие — взрослые мужики, а их было несколько сотен. Они составляли костяк этого схода, основу толпы и имели хоть какое-то представление о дисциплине. На это и был мой изначальный расчет. То, что эта масса людей не типичная, а более дисциплинированная и менее подверженная психологическому воздействию.

Будь здесь просто орава необузданных крестьян и городских, посадских людей — ремесленников, купцов — остановить их оказалось бы сложнее. Город военный, меня здесь уже знали и какое-то мнение сложили. Подчинялись.

Я осмотрелся, прикидывая, куда беглец может спрыгнуть. Пока он озирался на практически плоской, высокой части. Выхода не видел. Да и не было его. Окружили, так просто не уйдешь.

В этот момент Григорий и два всадника притащили к кострищам первого беглеца. Того, что помогал их складывать и вложил в один мешочек с чем-то. Лицо окровавлено, идет, ковыляет, спину перекосило. Врезали ему плеткой прямо промеж лопаток.

Хорошо, что не забили. Живой нужен, спросить, кто надоумил его, гада такого. Вроде же при монастыре человек, а делами разбойничьими занимается.

Потом.

— Слезай! Судить будем!

Тот, что на крыше, наконец-то решился. Спрыгнул с высокой части на более низкую, покатую. Застыл, вновь растерялся. Озирался, что делать не знал. Внизу его уже поджидали. Кричали, ругались. Он дергался, не понимал, куда деваться. В руках тесак зажал, прикидывал. Но даже с оружием шансов у него было мало. Слететь с крыши, это потерять равновесие. Стрельцы подбегут, успеют скрутить.

— Спускайся! Жизнь гарантирую!

От церкви двое подручных святого отца тащили лестницу. Сейчас дело быстрее пойдет.

Разбойник задергался, разбежался, покатился по настилу. Люди помчались туда, я резво двинулся следом. Обошел баню, увидел, как те самые стрельцы пинают спрыгнувшего. Клинок его отлетел в сторону. Сам валяется, орет…

— Ааа… Нога!!!

Руками прикрывается. То по голове удар с трудом отбил, но по спине пошло. Извернулся, закричал. Попытался встать, рухнул на землю, получил под ребра. Согнулся, заорал хрипло.

— Суки! Всех порешу!

— Назад! Живым!

Они послушались, отступились.

Бандит валялся на спине. Одна нога сломана, сильно повреждена кость, торчит через одежду, кровь хлещет. Нехорошо. Но это не вина людей, бивших его. Те его так, немного только помяли, это итог неудачного прыжка с крыши.

Не повезло тебе со спуском, не рассчитал что-то.

— Нога! Твари! — Продолжал ругаться он. Попытался подняться, привстать на колено, но опять рухнул навзничь. Перевалился набок, на локоть, уставился злобно.

Я сократил дистанцию. Смотрел в оба глаза, подмечал движения. У него оружие могло еще остаться и в сапогах, и где-то на под кушаком.

Уверен, точно есть. Выжидает, чтобы напасть. Сам вскочить не может. С такой раной это невозможно. Ждет, когда подойду, прикидывается изломанным. С виду — какой-то неказистый мужик средних лет. Одет бедно, на лице гримаса боли. Здесь все понятно. Руками от ударов прикрывался. Синяков, ссадин и шишек хватает. Действовал ловко, слишком ловко для отчаявшегося человека на грани болевого шока. Опытный, это точно.

Ждет. Как только я ему помощь оказывать буду или добивать, кинется.

С другой стороны — не жилец он.

С такой раной ему в этом времени ногу пилить надо. Даже если кость вправить, хоть я и не хирург, могло не получиться — там обломков много. Это воспаление, гной, лихорадка, заражение крови. Без лекарств — верная смерть.

Нужен ли он мне? Допросить, потом повесить или сжечь за содействие колдунам? Жестко, но так его учесть тоже не завидно выглядит. Смерть от раны мучительная.

— Кто тебя послал. — Навис над ним, но дистанцию до конца не сократил. Ждал атаки. — Говори!

— Нога! Нога! — Заорал он, что есть мочи. Руками засучил, потянулся к голенищу. — Перевяжи, боярин. Нога! Все скажу.

Ах ты тварь, не ошибся я. Даже с такой раной нож достать хочешь. Увидел, куда тянется, понял. Пнул его по рукам. Резко наклонился, потянул за сапог.

— Ааа.

Да, это больно, когда со сломанной ноги стаскивают обувь. Но из голенища действительно вывалился кусок заточенного металла. Даже не нож, настоящее воровское пыряло. Заточенный прут. Спрятать легко, применить в неразберихе просто. Даже кольчугу такой шилообразной штукой, изогнутой для упора с одной стороны, можно пробить при должной сноровке.

Стрельцы, увидевшие клинок, дернулись было. Но я поднял руку. Пнул его сам, железку откинул.

— На кого работаешь, падаль⁈

— Хрен те, тварь. — Процедил он сквозь зубы. — Вас всех под нож пустить надо. Бояр. Каждого!

Подбежал Григорий, посмотрел на валяющегося пленника.

— Зачем он нам, боярин? Мы одного словили. Плачет, кается, что не виноват. Говорит бес попутал. Допросим его, все расскажет.

— А кто нанял?

— Говорит, все расскажет.

— Так, может, этот его и попросил, а мы его убьем, что тогда?

Подьячий посмотрел на валяющегося и истекающего кровью мужика.

— Ему ногу резать надо. Такое не зарастет. Я в бою видал, как кость рассекали. Кровь остановилась. Думали срастётся, заживет. А оно нет. — Он шмыгнул носом. — Хороший мужик был, помер в горячке.

— Два лучше чем один. — Продолжал я.

— Не дам! Суки! Не дамся!

Разбойник продолжал возиться в грязи. Крови становилось все больше. Говорил он все менее связно. Встать не мог. Видно было, что боль накатывает толчками, не дает ему собраться, сосредоточиться, хоть как-то начать действовать. Сказывалась обильная кровопотеря.

— Татарская шавка. — Хмыкнул я. — Им продался.

— Лучше им, чем под вами.

Чего это он бояр-то так невзлюбил. Что-то мы сделали ему нехорошее, видимо. Очень страшное.

— Жук послал или из недобитков Маришкиных?

— А… а…

Ладно, разговор тут не пойдет. Лечить его — только время тратить. Человек уже не жилец, жизнь свою не ценит, понимает, что умрет. Надавить на него нечем. Проще добить, чтобы не мучился. Проявить сострадание.

Медленно извлек саблю, поднес к горлу.

— Руби, что смотришь. Рожа боярская. Руби!

В глазах его была злость, ненависть, боль. Нанес резкий удар, рассек глубоко, хлынула кровь, много алой, горячей. Он захрипел, закашлялся, дернулся и обмяк.

— Идем. — Проговорил я, вытирая добрую сталь. — Нас еще ждет сожжение ведьмы. Думаю, странности на этом кончились. Тащите его тоже к костру. Спалим, как сочувствующего колдовству.

Все мы двинулись к кострищам, огибая банное строение. Двое моих подоспевших людей подхватили за руки тело, потащили. Казаки шли отдельно, переговаривались тихо. На меня с уважением смотрели.

Серафим продолжал читать молитву, но когда увидел нас, остановился.

— Говори свое слово святое, отец. Я после свое скажу. — Махнул рукой.

Тот продолжил. Я в этот момент подошел к кострищу с ведьмой, покопался там, разворошил немного. Извлек тот мешочек, который увидел ранее. Взвесил. Грамм сто. Развязал — порох и немного медной пыли. Полыхнуть должно было хорошо. Эффектно.

Подошёл ко второму. Глянул там — ничего. Покопался получше, вроде нет. Хорошо, значит, заложили только в один.

Люди продолжали молиться, но я ощущал, что пристально следят за моими действиями.

Добрался до мешка, который второй убегающий скинул с крыши. Взвесил. Что-то тяжелое. Развязал, глянул. Связанные, спеленатые вороны. Две штуки, мертвые. Хм, а как ты, бандит эдакий, хотел их выпускать? Они же в процессе перевозки все крылья себе уже поломали? Или вез ты их как-то иначе. Обмотка в ткань спасла? Чудно. Непонятно, но птицы по факту есть. Хорошо ужей нет. Но их мог кто-то в толпе выпустить. С этим еще сложнее. Такого бы поймать будет сложно. Может, не кончено еще все.

Но будет ли рисковать человек, если двоих его сотоварищей поймали и раскусили. Один мертв, второго ждет суд и казнь. Рискнет или струсит?

Поглядим.

Следующим на очереди был плененный беглец. Тот, что в кострище порох подложил. Подошел, навис над ним. Нос сломанный, руки за спиной связанные, на коленях стоит, бубнит под нос слова молитвы.

На меня глаза зареванные поднял.

— Я это, я… — Начал он скулить.

— Потом разберемся. — Пресек я все начинания. — Молись.

Замер, присоединился к священному действию. Стал дожидаться, пока святой отец не закончит свою напевную речь. Длилось она еще минут пятнадцать по моим прикидкам. Солнце уже скрылось за холмами, его последние лучи отбрасывали кровавое зарево на облаках. В мир постепенно приходила ночь.

— Аминь! — Святой отец махнул рукой. — Братья и сестры!

На колокольне, вторя его действиям, ударил колокол. Гулко, протяжно, один раз.

— А теперь скажет нам о делах мирских боярин Игорь Васильевич Данилов, что ведьму изловил.

Я выступил вперед. Серафим тем временем стал обходить толпу, окропляя ее святой водой. Размашисто крестил кропилом так, чтобы брызги долетали до стоявших последних рядов. Люди склоняли головы, крестились, прижимались ближе к первым рядам. Но двигаться к кострищам не смели. Пугала их нечистая сила.

Это хорошо, это верно. Сейчас как костры запалят, нужно, чтобы паники никакой не случилось.

Замер, осмотрел их всех собравшихся. Начал!

— Народ воронежский! Люди служилые! Люди посадские! — Говорил громко, отрывисто. Смотрел на них. — Долго мучилась земля ваша от разбойников. Маришка, ведьма, атаманша!

Я махнул рукой, указал на кострище.

— Вот она! Убили мы ее ночью! Сегодня! Мертва ведьма! Колдовство ее не спасло! Словом святым и сталью доброй! Повергли! Подьячий из Чертовицкого! Григорий Неуступыч Трарыков!

Служилый человек несколько опешил, когда я его имя назвал. А я продолжал, показав на героя. Мне славы чужой не надо. Раз не я ее свалил, то и почет за это не мне.

— Пулей ее уложил! Никакие чары не спасли! Двух же татар, чертями переодетых, я убил! Своими руками. Пистолем и саблей острой.

Толпа молчала, слушала. Люди замерли, даже не перешептывались, внимали.

Я направился к кострищу, где лежало два переодетых тела.

— Не бесы они, а люди! — Сорвал шапку, чуть приподнял. В нос ударил неприятный запах мертвечины. Лицо мертвеца уже было все синее, пятнами покрылось. — Вот он, все колдовство! Лож и обман! Кто не верит, может подойти, глянуть!

Я толкнул труп обратно, показывая омерзение. Отошел, окинул толпу взглядом тяжелым.

— Колдовством вас запугивали. А оно есть, обман.

Поднял мешок, показал.

— Вот, порох в костер подложил один. — Обернулся, злобно зыркнул на первого беглеца. — Хотел напугать нас. А второй, который на баню залез, все его видели! Ворон думал выпустить. Страха на нас напустить! Не бывать этому! Каждый бандит по закону получит то, что причитается. Каторгу, петлю или пламя.

Толпа стояла тихо, люди переглядывались, никто не перечил.

— Всех, кого в лагере разбойничьем взяли, допросим и осудим. По закону! Только так!

Я повернулся к святому отцу, махнул рукой.

— Жги эту падаль! Серафим! Свободны теперь все мы от Маришки!

Батюшка подошел с факелом в руках. Держал крепко, не боялся. Ткнул в хворост, языки пламени лизнули сухой хворост. Занялось быстро. Перешел ко второму кострищу, тоже запалил. Разгоралось хорошо. Вспыхнуло быстро, даже без масла. Огонь почти сразу распространился по сухой древесине, окружил тела, поджог их одежду.

Становилось жарко, и толпа чуть подалась назад. Я тоже счел за лучшее отойти от горящих костров ближе к баням. Туда, где стояли мои люди и люди церковные. Задымило, зачадило, темные клубы поднялись к небу. В нос ударил запах паленого тряпья, а потом… Отвратительный дух горящей плоти. Ох и не любил я его.

Пламя вспыхнуло. Поднялось высоко. Костры полыхнули в полную силу.

— Горит атаманша! Время ее ушло! Теперь порядок будет! И закон будет! На земле воронежской!

— Слава боярину! — Раздался одинокий зычный голос. Это был один из стрельцов, что помогали ловить беглеца.

— Слава! — Почти сразу донеслось с другой стороны толпы. По-моему, кричал кто-то из атаманов. Все шестеро представителей воронежского руководства сегодня здесь были. Присутствовали. Я их приметил раньше, но особо выделять не стал.

Стояли вместе, где-то в середине. Переговаривались. Решила что-то это точно.

— Слава! Слава! — Все громче и громче поднимался гул людских глоток. Люди кланялись, скандировали. Донеслось — Ура, боярину. Ура!

Серафим поднял руку, махнул. Вновь ударил колокол — протяжно, гулко. Звук раскатился по округе, и вмиг загремели колокола во всех воронежских церквях. Созывали на вечернюю молитву. Сговорились они, что ли?

В любом случае — вышло красиво!

Потеха завершалась. Труп ведьмы горел, как и ее самые близкие последователи. Народ понемногу начал расходиться. Кто-то сразу потянулся в город. Наверх. Небольшие компании шли, что-то обсуждали. Некоторые торопились, многие брели неспешно. Кто-то поднимался большим семейством. Впереди мужчина, за ним жена и дети.

Часть народа двинулась в слободку, что при монастыре. С самых первых домов спрыгивала ребятня. Какой-то согбенный старик ругался на них. Кричал. Махал клюкой, грозился высечь.

Иные стали расходиться, удаляясь группами на север в район казарского луга. И на юг к Чижовке. И там, и там имелись небольшие поселения. Вспомнились дымки вечерние, когда мы только-только первый раз к городу подъехали.

Какое-то умиротворение повисло в воздухе. Казалось — беда отступила. Маришка сожжена. Все, жить можно и не боятся. Только не так это было. Более страшная беда — татары! И стояла она подле города. Где-то в Поле. Мыслил я, что два дня и проявит эта сила себя во всей своей красе… Точнее — всем ужасам своим.

Яков бы к этому времени подоспел. Это хорошо бы было.

Я вышел из раздумий, окинул взглядом оставшихся. Их было много, пожалуй, половина от тех, кто пришел. Стояли. Следили за тем, как горит пламя. На лицах их я видел разные эмоции. Облегчение, смешанное с радостью. Опасение, угрюмость, задумчивость.

Среди них я приметил шестерых важных людей воронежских. Обсуждали что-то. Неспроста, ох неспроста. Поговорить хотят, только думают, как лучше.

— Как догорит, мы пепел соберем и в реку. — Серафим подошел ко мне, отвлек. — Что огонь не взял, вода унесет.

— Как считаешь нужным, отец. Я свое дело сделал, издохла она, а уж остальное, дело твое. — Я посмотрел ему в глаза. В них читалось уважение и доверие.

— Да, насчет лодок… — Начал он.

Понимаю, долг платежом красен.

— Завтра поутру людей пошлю. И паром понадобится твой. Не все мы вывезли с бандитского хутора. Вернемся.

Сегодня не с руки было. Допросы и фильтрация людей дело важное. Второй поход за оставшимся добром, менее ценным имуществом в Колдуновку — вторичен. К тому же до него я очень хотел поговорить с кабатчиком и обсудить наши с ним совместные действия. Так сказать — обсудить экономическую политику.

Расчет мой был на то, что не могли недобитки лиходейские так быстро вернуться и растащить все. Побоялись бы, а если нет, то не унесли многого. А завтра уже мои люди нагрянут. С зарей их туда пошлю.

— Спасибо. — Серафим кивнул, вырывая из раздумий.

Здесь же подошел Григорий. Вел моего скакуна под уздцы, хмурый, утомленный. Покосился на шестерых, мнущихся в толпе, но по поводу их ничего не сказал.

— В город, боярин. Допросить бы этого надо. — Он махнул рукой на связанного беглеца.

— Надо. И что все пленные из Колдуновки поведали, услышать хочу. Давай рассказывай.

— Да что… — Он замялся. — Сейчас по дороге все и поведаю.

Мы распрощались с попом. Он оставался здесь, следить за завершением всего этого действа. Про своего человека, которого мы схватили, слова не спросил. Как будто и не его он. Дал понять, что передал нам его для следственных дел.

Я махнул в седло, двинул коня к дороге на холм. Толпа тем временем стала еще меньше. Часть людей двинулась к баням мыться. Часть, постояв, все же решила постепенно в город возвращаться.

И здесь те шестеро, переглядываясь, преградили моему малому отряду путь.

— Говорить хотим, боярин. — Вперед выступил один из атаманов.

Думал я, что будет так. Что-то долго вы меж собой говорили, речи вели. Ждал сразу после сожжения, а то и во время него. А вы дождались и в самый последний вагон запрыгнули. Хорошо еще не бегом за мной бежали.

Поднял руку, мои люди остановились.

— Точно сегодня надо? — Это была для них проверка. Если начнут сейчас, значит, серьезно настроены, договорились промеж себя.

— Да чего ждать-то. — Проговорил тот, что в тереме выглядел, как не в своей тарелке. Особняком сидел.

— Хорошо. — Я спустился с коня. Тот всхрапнул. Хотелось животине уже обратно в стойло. Не нравился ему запах гари. Тем более с примесью жженой плоти.

— Григорий, чуть подожди с товарищами. Поговорю с людьми уважаемыми. — Передал ему узду.

Встал перед ними, плечи расправил, шапку поправил, смотрел спокойно, пристально.

— Что господа, сказать хотели?

Глава 9

Ждал. Смотрел на местный воронежский бомонд.

Пятеро достаточно опытных бойцов, неплохо вооруженных и одетых богаче прочего собравшегося люда. Шестой, чуть выделяющийся, не выглядевший хорошим воином, больше рукастый, деловой мужик.

Судя по лицам и жестам, недоброго они не задумали. Выхватить оружие быстро не смогут. Да и за спиной моей — отряд, верный мне. Так что, если все они вшестером за Жука стоят, и купил он их. Тут мы всех шестерых и положим, придется новых атаманов выбирать. Но сомнительно. Глупо на разговор вызывать в такой ситуации. Могли же бойцов своих подтянуть, устроить провокацию. Если надо.

Нет, здесь дело иное. Скорее смириться пришли, договориться.

— Ну, так чего? — Проговорил холодно.

— Мы тут подумали, боярин. — Говорил все тот же атаман, что остановил меня и на разговор пригласил. — Промеж себя порешали тут. Время такое, непростое, тяжелое, сложное…

Началась старая песня. «Не мы такие, а жизнь такая». Все вокруг виноваты, мы заложники обстоятельств выходит. Пришлось нам вот так, а не иначе… И прочие отговорки.

Разочаровываете вы меня, мужики. Ох, разочаровываете, прямо могли же сказать.

— Так чего? — Повторил я уже более напряженно.

— Мы это. — Он поднял глаза. — Воеводой тебя хотим.

О как! Решился все же. Чего-то такого я ожидал, в целом. Но после слов о временах засомневался. Решили, сказали, молодцы.

За моей спиной кто-то крякнул. Услышал я, что люди к оружию тянутся. Руку поднял, в кулаке сжатую, сказал холодно не поворачиваясь.

— Выслушаем их. Решим.

Шестеро напряглись, стали переглядываться. Атаман, что их представителем был, быстро заговорил, рассчитывая разрядить ситуацию.

— Ты не подумай, мы Фрола Семеновича чтим. Только это…

— Что? — Я смотрел пристально, с прищуром.

— Старый он. — Вмешался еще один предводитель служилых людей. — А время опасное. Сам же нам вчера сказал, татары. Как он нами руководить будет, а? Тут жесткий кулак нужен. Холодный ум. А ты…

Вмешался третий.

— Ты всех собрал, гонять начал. Маришку вон… — Махнул рукой на кострища.

Подключился четвертый

— С бандитами все быстро решил, мы даже не поняли как.

Не поняли вы. Резко, дерзко и решительно. Раз и нет. Будь среди вас сволота какая-то, что ее предупреждать человека отправила, вскрылось бы все это прошлой ночью. Но нет, первую проверку прошли. Люди верные, служилые.

— И что с ним, со старым воеводой? — Я буравил взглядом говоривших. Чувствовал, как люди сзади меня подобрались. К драке готовились. Ситуация была напряженной. Как-никак служили они Фролу Семеновичу верой и правдой. Это его люди были.

— Так что. Ничего. Ты же и так за два дня сделал больше, чем он и предшественник его за год. Это вы там промеж себя договоритесь. Ты не подумай, мы нехорошего не хотим. Мы к нему со всем уважением. Но мыслим, если город оборонять, не сдюжит он, а ты, боярин, справишься. — Он переглянулся с другими. — Верно я, други, говорю.

— Воеводой, значит. — Я холодно улыбнулся. — И что же я по-вашему делать буду, когда им стану?

— Так это, город защищать, татары же… — Удивился атаман.

— А татар разобьем? То что?

В лицах их я увидел удивление и какое-то даже недоверие. Не думали они о том, что дальше будет. Прикидывали, как бы город удержать и выжить перед лицом страшного врага.

— Как… — Протянул атаман.

— Не смотрели вы так далеко, верно?

Они переглядывались, молчали.

— Ладно, это я так. Слова да вопросы. А теперь слушайте, что скажу. — Сделал короткую паузу, чтобы веса моим словам больше было. — Воеводой Воронежа быть не могу. Есть у него уже воевода. По закону назначенный.

Мои люди, что за спиной конными стояли, чуть расслабились. Никакой крамолы против их человека я не затевал. Продолжил:

— От татар отбиться, если надо будет… — Видел я в их глазах немой вопрос, что значит «надо». — С вами встану, командовать буду. Но Войский здесь по закону сидит.

Смотрел на них, ждал, почти сразу получил то, что и хотел.

— Так какой закон-то… — Начал было атаман, но наткнулся на мой холодный взгляд, замолчал.

Понимаете, значит, что да как. И кем человек поставлен. Раз единой правящей нет, а ест несколько царей, то сомнения есть. Мне это на руку. На крючок вы попали, сейчас раскручу.

Атаман топтался, не знал, что говорить. Видно было, опасался крамолу навести. Все же разговоры о том, какой царь настоящий — могли повлечь тяжелые последствия для любого.

Остальные пятеро как-то попытались его поддержать, что-то сказать, перечить, но притихли, слушали.

— Закон, боярин, он там, далеко. Царь тоже там, далеко. А у нас тут татары под боком. — Все же высказал свое слово представитель служилых людей. — Мыслим мы, что раз дело и для нас и для всей страны опасное. Нам тут промеж себя нужно как-то выбрать и сплотиться. Помощи-то ждать неоткуда. Только на свои силы, да соседей надеяться.

Верно мыслишь, боец. Пора и мне слово свое сказать.

— Скажу. Раз вопрос про законы пошел. Поставлен воевода кем? Царем Дмитрием, верно?

Они закивали.

— А в Москве царь другой. Василий. Шуйский.

— Ну так мы же про то и говорим, боярин. Они там друг друга воюют, а у нас тут враг по Полю гуляет. Вот-вот налетит.

— Верно, господа. Мыслю я, что как-то много царей на Руси последнее время. А мы здесь почему-то сами, без войска царского думаем, как татар остановить и на землю русскую не пустить. Тут с тобой, атаман, согласен полностью.

Они переглядывались, кивали, но молчали. Смутил я их речью своей. Это уж точно. Не думали они, что в одном направлении мы мыслим. А чего сложного. Если вы хотите в обход указа царского меня в воеводы ставить, то значит что? Авторитет царя для вас — ноль. А раз так, то ни Василий, ни Дмитрий Калужский вам не указ. Они беду вашу не решают.

И повисает невысказанный вопрос. А кто царь-то?

Мне сейчас от этих людей больше нужно, чем просто признание воеводой. Решение в том, что мой авторитет и слово мое для них закон. На север этих людей вести нужно. Дела там решать важные.

Молчание затянулось, продолжил:

— Думаю я. — Я чуть обернулся к своим застывшим за спиной людям. Кивнул Григорию. Тот смотрел холодно, слушал. — Раз вы сами пришли, воеводой назвали, то за мной идти хотите. Татар остановим, порядок наведем. Дальше что? Просто так сидеть будем, ждать, как в Москве сложиться?

Они молчали, настороженные.

— Ну что молчите? Воеводой сами же ставить хотели. А если не над одним Воронежем, а над вами всеми, воеводой буду? Что тогда?

— Так мы это… — Атаман посмотрел на остальных пятерых. — Мы.

— Дмитрий, Василий, еще эти, ляхи своих двух нам на престол поставить хотят. Владислав и сам Сигизмунд, что Смоленск осадил. Еще шведы. Может, у татар тоже, какой царь имеется, которого они сейчас через нас к Москве и ведут, а? — Говорил холодно, громко. — Собор нам нужен! Всей землей русской избранный царь! Чтобы рукой твердой, как при Иване Васильевиче было, правил. Правильный царь!

— Так делать то, что, боярин? — Выпалил тот неприкаянный, шестой, что доселе молчал, стоял чуть в стороне, в шаге от остальных. — Мы-то сидим на границе Поля. Каждый день думаем, как с жизнью не проститься. То разбойники, то ведьма, то татары. Я вообще человек не военный. Зодчий я. За крепость отвечать назначенный. Уже лет десять, как творится все это. Мочи нет.

— Вот и я думаю, что мочи нет. Самим собраться всем надо и решить. Правильного царя выбрать. Смуту унять. Что думаете?

— Это дело хорошее. — Проговорил Григорий из-за спины. — Добрые слова. При Иване-то мы, отцы наши, и деды, и ляхов били и татар.

Спасибо за слово первое, подьячий. Первым сказать всегда сложно. Остальным проще будет сторону принять.

— Ты боярин, дело говоришь.

— Точно.

Люди кивали, поддакивали. Идея моя давно была в головах у них. Только высказать никто не хотел. Боялись признаться и себе и друг другу. Крамола же — против царя идти. Да не одного. А то, что нужен единый, жесткой рукой правящий — все понимали. Тогда и смуте конец, и бедам всем.

— Вот мое слово. Воеводой звать пришли. Буду воеводой вашим, не воронежским. Силу будем собирать. Татар обратно завернем и на север двинем.

На лицах их всех я увидел надежду. Правильный царь. Как при Иване Славном, четвертом, мудром и могучем. Как в старину, как деды жили. Это в то время считалось верным и значимым. Лучшим выбором.

— На том и порешили, сотоварищи мои. — Я резко развернулся, взлетел в седло, взглянул на шестерых, продолжил. — Значит так. Завтра поутру жду всех не задействованных в караулах бойцов в кремле. Оружно и доспешно. Коней не надо. Смотр проведем. И пойдем Жуку покажем, что мы не прутики отдельные. Мы метла крепкая, что его зад поганый выметет к чертям собачьим с земли нашей.

Атаманы переглянулись, закивали.

— До завтра, сотоварищи. Всех жду.

С этими словами мой малый отряд отъехал и двинулся вверх по холму.

— Эка ты завернул. — Хмыкнул Григорий. — Я уж думал, они крамолу, какую затеяли. На бунт подбивают.

— Да какой бунт, сотоварищ мой. — Я улыбнулся. — Фрол Семенович сам рад на меня дела все свалить. Но думаю я, что как тут мы все решим, землю отстоим, сидеть нельзя. Идти к Москве надо.

— Ох… — Вздохнул он, погладил свою скудную бородку. — Ладно, я тебе с глазу на глаз как-то мысли свои скажу. А пока слушай про то, что от татей разузнали мы.

— Давай, рассказывай.

Лошади несли нас вверх к крепостным стенам, переступали на достаточно крутой для них утоптанной тропе. Четверо служилых людей сопровождало. Лица хмурые, задумчивые.

— Петька Савельич помог нам хорошо. — Начал Григорий. — Он холопом у них был. Делал, что велят. Да и многие из схваченных, такие же. У него спросил, подтвердилось. Сами тоже говорят. Обслуга лагеря. Бабы гулящие, не по своей больше. По принуждению. Когда мужика убили или в полон взяли тати, куда деваться-то. Пойдешь следом, если жизнь дорога.

— Что разбойники?

— Да мы почти всех побили. Еще одиннадцать человек, в разбое и душегубстве уличенные. Сознались на допросе. Повесим завтра.

Сказал спокойно, без какой-то тени сочувствия.

— Возможность искупить кровь, полагаю, смысла этим давать нет?

Я не очень понимал правду этого времени, но люди всегда нужны. Если на них хоть как-то можно положиться и принудить работать, то живые полезнее мертвых будут. Но с бандитами в этом всегда сложнее, что и подтвердил подьячий своей фразой.

— Этим, нет. Сбегут. Либо к казакам утекут, либо опять в разбой подадутся.

— Хорошо. — Тогда петля их ждет. — Остальные что?

— Остальные пособничали. Вот им искупить, самое то.

Уже лучше. В нашем деле непростом руки лишними не будут. Есть у меня мыслишка насчет татар. Местность только посмотреть надо будет. Жук же там строит что-то. Мост? Переправу? Там и глянем.

— Из руководства есть кто живой? — Спросил после короткой паузы.

— Да этот, которому ты руку сильно посек. Лысый такой. Все говорят, что он за зеленое вино у Маришки отвечал. Поил ее и прочих людей. Умный, читать умел и гнал зелье это. Да и с татарами якшался. Некоторые наговаривают, что именно он сам черт из бездны вылезший. Страшный, опасный, молчаливый на людях.

— Живой он хоть?

— Вроде да. В клетях сидит. Связанный. Лихорадит его, но богу душу не отдал. Может, выкарабкается. Его я не допрашивал. Решил, что тебе самому надобно с ним.

Дело толковое, до сна нужно порешать. А то еще ночь не переживет. Возможно, кто-то поможет ему перестать дышать. А может, и сам от раны и кровопотери помрет. Откладывать нельзя.

— Хорошо, что по делам их слышно. Что творили, какие планы строили?

— Тут, боярин, сложно. — Григорий покачал головой. Конь его всхрапнул на подъеме. До надвратной башни нам оставалось примерно половина пути.

— Давай как есть.

— Говорят разное. Грабили, убивали. Купцов нескольких на нож подняли. На Воронеже нескольких охотников взяли. Заимок несколько разграбили. Казаков ниже по дону бивали. Отрядами ходили.

— Там же Жука поместье как раз. Чуть ниже устья. Вроде как на Червленом Яру.

— Да, там и есть. Выходит так, что он их ватагу пропускал на лодках. Вообще, боярин, я так понял, что Жук этот их, и снабжал всем. Так-то они на слободы особо не налетали последнее время. Силы копили, готовились.

— К чему? — Хотя я знал ответ, но нужно было словесное подтверждение.

— План был опасный, но доходный. — Подьячий кашлянул. — Ни много ни мало, в Воронеж войти. Ночью им бы двери открыли. Ну и вся эта толпа в пять или даже семь десятков рыл влетела бы, грабить начала и жечь. Погромы, резня, разбой, неразбериха. А там, как пойдет.

— Так и думал.

Григорий кивнул. В целом все это вписывалось в творившееся вокруг города. Слова лишь дополняли общую картину происходящего. Отрадно, что перечеркнули мы все это одним ударом.

— Что еще, Григорий?

— Говорят, последние пару дней напряженные они все ходили. Отряд один должен был атамана казацкого изловить. Привезти, но не вернулся. — Подьячий криво улыбнулся. — Посланные ночью на лодках люди вернулись с плохими вестями.

— Понимаю к чему ты клонишь.

Вспомнился краткий бой с разбойниками по пути из Чертовицкого в Воронеж. И оставленный там привязанным к дереву человек.

— Да. Как вернулись, пошли по лагерю слухи о колдуне каком-то.

Я усмехнулся.

— Пара отрядов на дело отправлены были и не вернулись. Это слухи только усилило. Хотя думаю, утекли люди куда-то. — Он понизил голос. — Сработала твоя тактика, боярин.

— А сколько еще разбойников, недобитков окрест?

— Я так понял, что те два отряда. Человек двенадцать. Но эти могли и к казакам пойти. Еще один, который мы ночью пропустили, семеро. К Жуку малые силы ушли, по словам пятеро. Ну и беглецов сколько-то. Здесь не бьется особо. Кто-то говорит, что человек десять сбежало, а кто-то что двадцать. Считать не все умеют хорошо. Кто-то пьяный был… — Он погладил бороду. — Да почти все такие были, опоенные. Ну и холопов разбежалось сколько-то еще. Кто из них в болоте потоп, неведомо.

М-да, много еще бандитов ходит окрест. Без лидера в лице ведьмы-атаманши они не так опасны. Может, кто к оседлой жизни вернется, разбежится. Но, столкнуться с грабежами и разбоем еще придется.

Мы наконец-то въехали в город. Стрельцов в надвратной башне было больше обычного. Стояли что-то обсуждали. Нам слова не сказали, пропустили.

Наш отряд быстро добрались до кремля.

— Ну что, бойцы. — Проговорил я. — Хорошо поработали, можно и отдохнуть.

Все закивали, начали спешиваться, вели своих лошадей в конюшню.

Я осмотрелся. Француз все также сидел у входа в арсенал. Ничего, завтра его ждет много работы.

— Ванька!

Парень появился почти сразу. И я вручил ему своего коня, занимайся, мол.

— Боярин, на пару слов. — Григорий посмотрел на меня, потом на слугу и тоже протянул ему узду своего скакуна.

При людях служилых, верных воеводе говорить он не хотел. Верная мысль.

— Да, товарищ, тоже кое-что обсудить хочу с тобой.

— Давай в арсенале, там ушей лишних нет. — Мы прошли мимо француза. Подьячий начал открывать дверь. Возился с замком и ключом.

— Игорь, будет ли завтра работа? — Спросил тем временем на своем гнусавом языке иноземец.

— Она будет сегодня. — Улыбнулся я невесело. — Сколько возьмешь за то, чтобы не только учить, но сражаться за меня ночью.

— У нас же пари. — Он удивился.

— Клинок твой нужен, Франсуа.

— Хорошо. Раз просишь. Из уважения к тебе и своей свободе, сегодня за монету мой меч, твой меч.

Я кивнул.

— Чуть позже скажу, что делать надо. Как поговорим с Григорием. Тебе с ним вместе работать придется.

— Хорошо. Слово нанимателя для меня закон. — Он усмехнулся.

Тем временем подьячий справился с замком, открыл вход в арсенал. Мы вошли, прикрыли дверь. Протиснулись мимо рядов копий, попали в то помещение, где я нашел Григория и Савелия прошлый раз в процессе инвентаризации.

Подьячий остановился. Здесь имелась пара мест, где можно разместиться, присесть. Указал мне на одно, привалился к другому сам. Вокруг горы оружия и снаряжения. Все это настраивало на серьезный, военный разговор.

Я присел, глянул на служилого человека. Встревожен и собран он был сильно.

— Ну, говори, друг мой, в чем дело?

Подьячий вздохнул, собрался с мыслями. Начал.

— Лихой ты парень, Игорь. Удача тебе сопутствует. Но ты пойми, и тут в Воронеже и тем более там, в Москве, на пути к ней… — Покачал он головой, вздохнул. — Не все так просто. Не все добрый меч и отвага решают.

— Это ты к чему?

— Ходил я с воеводой царским Иваном Исаевичем к Москве. — Подьячий смотрел на меня пристально. — И Яков ходил, и Фрол Семенович. Тот даже остался потом. Еще у Ляунова служил, за него ратовал. Так вот. Славный был человек, Иван Болотников. Опытный полководец, умный, столько всего в жизни повидал, что не счесть. И что? Хитростью, заговорами одолели его. Не без воинской силы, что есть, то есть. Но, поначалу отвернули от него братьев Ляпуновых письмами, словами, увещеваниями и пожалованиями. Их и многих людей служилых, что под ними было. Нас, выходит. А потом и Истома Пашков со стрельцами отошел. Развал случился, приведший к краху.

— Мысль твою понял, товарищ. Думаешь, не сдюжу?

— Я в таланте твоему не сомневаюсь, боярин. Игорь Васильевич, я, таких как ты деятельных в жизни не видал ни разу. Но, в Москве не дураки же сидят. Ты сам оттуда приехал. С письмами поддельными. С этого же все у нас здесь и завертелось. Так что лучше меня знаешь, что умные там и хитрые бояре сидят.

— Григорий Неуступыч, ты мне за эти дни другом верным стал. Настоящим братом по оружию. — Я смотрел ему в глаза. — Скажу тебе, что все понимаю. Знаю о хитрости боярской. Например, недавно был отравлен сам Скопин-Шуйский. Славный командир был.

— Откуда знаешь. — Проговорил с удивлением и насупил брови подьячий.

— Предполагал. А этот, Артемий Шеншин, посол к татарам, раскололся. Подтвердил мысль мою.

— Эх… — Григорий покачал головой. — Славный воевода был, хотя и со шведами якшался. Если даже его, то мы-то как? А, боярин.

— Хитростью, умом и силой. Как обычно. — Я улыбнулся. — Только так.

— Верю тебе, но тяжело это все. Риск великий.

— Григорий. Нельзя просто так здесь сидеть. Царь нужен правильный, сильный, чтобы рука твердая была.

— Да слышал я это. Зря ты только о таком на людях.

— Думаешь? А если я специально?

Он уставился на меня. Не понимает, видимо.

— Тебе поясню. — Начал говорить. — Воевода наш, человек хороший, только слабый. Кем он поставлен?

— Дмитрием, царем.

— Верно. А люди его, чьи?

— Так, его, воеводы же люди. Хорошие бойцы, надежные.

— А есть ли среди них люди Дмитрия? Как думаешь?

— Откуда мне знать-то? — Григорий почесал затылок.

— Ну, смотри. Если они есть, то речь моя с сотниками и воеводами их ох как не порадовала. Я же усомнился в царе. Так?

— Выходит так.

— Как думаешь, будут они ждать, когда я Жука побью или ночью придут?

Глава 10

Повисла тишина. В полумраке арсенала подьячий уставился на меня удивленным, даже ошалелым взглядом. Смотрел, дивился, и, казалось, складывал одно с другим в голове.

— Ох, боярин. — Выдавил он с трудом. — Опять?

Я усмехнулся. Действительно, не прошло и пары дней и вновь заговор. На этот раз уже не от разбойников Маришки, а от людей, вроде как верных и надежных. Только вот служащих силе иной. С ними мы ходили бить ведьму. Но все они, люди Фрола Семеновича. А видя какой он, сами по себе люди. И часть из них, выбирая между царем Дмитрием и отступлением от него, выберут царя.

— Вот ты, Григорий, пришел бы или ждал? А? — Я смотрел на него, оценивал. — А еще серебро у нас в тереме появилось, может и его вывести бы попробовал. И титул боярский от царя Дмитрия получить?

Он насупился, погладил бороденку.

— Не знаю, Игорь. — Он покачал головой. — Ты у нас голова. Я о таком даже и не думал. Но если уж так, то серебро… Вести далеко, сложно. Большой отряд нужен.

— Либо царь Дмитрий сюда сам приехать должен. Ты же сам видишь, оружия здесь много. Теперь еще и казна есть.

— И то верно. — Подьячий бороду погладил, задумался. — Он же вроде собирался. Чершенский про это говорил.

— Тоже вариант. Я что подумал. — Продолжал высказывать свои мысли. — Что раз сотники и атаманы воронежские ко мне пришли. Воеводу мной заменить предложили, то противодействие будет. Людям Дмитрия было выгодно Маришку спихнуть. И под Жука капнуть, а то и тоже свалить. Но думаю, ждать не будут.

— Отчего же?

— Смотри Григорий. Я на них опирался, на людей вроде как верных воеводе, но по факту, себе на уме. Я их в бой вел, цели единые были, вот они и шли. А теперь, уже завтра, смогу опереться на иных бойцов. Большую силу. Весь Воронеж. Ждать нельзя, убить меня надо. — Я усмехнулся, наклонился, хлопнул недоумевающего Григория по плечу. — Ночью придут. Скорее всего, кто-то из сопровождающих сегодня на сожжении и тех, кто с нами на болота ходил. Из самых рьяных. Не все, не весь гарнизон. Кто-то переметнется, кто-то отсидеться решит, кому-то плевать. Своя жизнь дороже, амбиций нет. Да и те, кто меня в деле видел, струсить могут.

— Это верно. Ты в бою отряда стоишь.

— Но, все мы спим. Ночь, лучшее время. Думаю, человек пять-семь соберется по нашу душу. Надеюсь, Ефим не с ними. Его пока проверить нельзя. Раненный, в драку не полезет.

— Страшный ты человек, боярин. — Григорий покачал головой. — Как ты это все?

— Просто, в целом. За людьми наблюдаю, смотрю, примечаю, головой думаю. Маришке на хвост наступил, ее люди пришли. Теперь против одного царя высказал мысль. Значит, люди его придут.

— И что делать будем? Это же не просто лиходеи какие. Опытные бойцы.

— Ты с французом казну будешь стеречь. А я на живца половлю с Ванькой и Пантелеем.

— Живца?

— На себя.

Не любил я этого, но придется вновь.

Я наклонился к нему поближе. Начал вещать. План у меня есть, действовать по нему будем. Изложил мысли, подьячий хмурился, кивал.

Через минут десять разговора мы вышли во двор. Заперли арсенал.

— Франсуа де Рекмонт. — Я указал на иностранца. Тот кивнул, услышав свое имя. — Нашего языка почти не знает, долго сидел в заточении, ослаб. Но опыта у него, судя по всему, много. Вы с ним сегодня сторожите казну.

— Почему с ним? Он же наемник.

— Пока Якова с людьми нет, использую что есть. Сам посуди, куда он с серебром удерет? Здесь за двести верст я один его речь знаю. Найдут, догонят, встретят и убьют. Ограбят. Нет смысла ему против нас идти. К тому же контракт у меня с ним. Договор устный.

Григорий кивнул. Я перешел на французскую речь.

— Франсуа, ты вместе с этим господином. — Указал на подьячего. — Будете сторожить казну. Ночью, думаю, придут к вам люди, ее похитить. Их убить или схватить надо будет.

— Почему ты веришь мне, Игорь? Я же сражаюсь за деньги, а ты ставишь меня их сторожить. — В сумерках его лицо выражало удивление и настороженность.

— Ты человек чести. — Я усмехнулся. — А еще, куда ты их денешь, а? Ты языка не знаешь.

— Проклятая земля. — Покачал головой француз. — Ты точно демон, я буду в одной комнате с казной, но… — Он проговорил что-то мне не знакомое, скривился. Выругался, это точно. — Искуситель, сам дьявол.

— Просто человек, Франсуа. Такой же, как ты, только русский. — Я хлопнул его по плечу, перешел на нашу речь. — Пойдем, глянем, куда имущество все сгрузили.

Подьячий повел нас двоих через двор мимо терема в сторону конюшен. Там, сбоку дома воеводы был пристроен еще один вход. Казармы, как я их для себя обозначил. Все имущество, добытое во время похода на хутор ведьмы, сгрузили в одно из имеющихся там помещений.

Вечерело.

Город понемногу затихал. Привычного мне электрического освещения здесь не было. До него еще три столетия. Поэтому люди этого времени привыкли по максимуму использовать дневное время. Вставали с зарей и с приходом темноты отправлялись спать. Ночью мало кто работал. Исключений немного — караульная и прочая неотложная службы.

У конюшни возился мой слуга. Расседлал моего скакуна, чистил его, приводил в порядок. Тот фыркал, но проблем не создавал, не сопротивлялся.

— Ванька. — Окликнул его. — Как с конем закончишь, баньку топи, место мне займи. Перед сном помыться хочу, чтобы спать крепко после всех этих приключений. И вина добудь!

Григорий при этих словах глянул на меня с удивлением.

— Будет сделано, хозяин. — Холоп продолжал начищать животное. Молодец, старается.

Мы втроем обошли терем и наконец-то вошли через дверь внутрь. Здесь был длинный коридор с лестницей наверх и вниз. Влево и вправо отходили двери. Две напротив друг друга недалеко от входа и еще две подальше. Судя по всему, люди квартировались и спали здесь. Группами по несколько человек. Шесть, может, восемь. Одну из таких комнат заняли добытым у разбойников имуществом, а также седельными сумками, снятыми с коней у людей Артемия. И прочим имуществом из похода.

В коридоре у двери на лавке восседал полусонный боец.

— Ты его поставил? — Спросил я у Григория.

Такой вариант постовой службы, это же полный ужас. Он все проспит. Да и своих легко пустит, если нужно будет. Надо срочно это все переносить в арсенал, там хотя бы замок есть. Больше нигде я их не видел. Видимо, для этого времени штука дорогая и редкая.

— Я. — Ответил подьячий.

— Это здесь гарнизон квартируется? — Спросил я, подходя к охраннику

— Да. — Ответил тот, выходя из дремоты и поднимаясь. — Скоро все, кто не занят, вернуться и спать улягутся. А мне сторожить велено.

Он посмотрел на Григория с немым вопросом в глазах.

— Понятно. Кто-то пройти в комнату пытался?

— Да, нет. Ну так.

— Так как? — Я уставился на него холодным взглядом.

— Спрашивали, я ответил, что не велено. Вот сижу.

— Хорошо, пост твой снимаю.

Служилый человек явно не понял, что происходит, но то, что его отпускают, обрадовало.

— Вы хотели чего, боярин?

— Глянуть имущество, которое сегодня загрузили. И тебя отпустить отдыхать. Теперь мы сами. Григорий и вот, француз, будут тут. Утром все учтем и в арсенал перенесем.

— А, так хорошо. Могу идти?

— Да, свободен.

Он помялся немного, вышел наружу. Были ли еще люди в этой части терема, я не знал. Возможно, кто-то отдыхал в иных комнатах, спал или просто дремал, кто знает. Да и плевать, в целом. Замков нигде нет, если нужно будет, все соберутся и придут.

— Здесь даже засова нет. — Уставился на Григория с удивлением. — Заходи, бери что хочешь.

— Так, на это и человек поставлен. Я-то думал что… — Начал оправдываться подьячий. — Мы быстро все это осмотрим, в списки внесем и рассортируем. А тут сожжение это.

— Хоть что-то сделано?

— Да, часть осмотреть я успел с Савелием и его сыном. Оно у правой стены стоит. А в центре и слева пришлось до завтра отложить.

М-да, времени не хватает. Самый ценный ресурс, а его нет. Как всегда.

— Кстати, о них. Помогают хоть?

— Да, весьма смышленые люди. Старик поначалу мне не нравился. Трус он и пособник татей. Да и работал медленно. Я его. — Григорий кулак показал, тряхнул. — Но, как с сыном они встретились, стал работать лучше, шустрее. Ответственнее к делу подошел. Видно, что благодарен тебе, боярин. За спасение кровинушки своей.

— А где они?

— Я их одних здесь не оставлял, когда уезжал. Отправил грехи замаливать. Может еще в храме или вернуться скоро. У них же тут, как раз, коморка есть. Савелий жил. Я менять не стал ничего. Решил, не убежит. Из кремля его не пустят никуда. Чего человека в клетях держать. Там и так не протолкнуться уже. В подвале.

В целом решение не плохое. Писарь с сыном клялись в верности. Не видел я в их словах изъяна. Действительно благодарны мне. А значит, в какой-то мере положиться на них можно.

— А клети то где?

— Так тоже тут. Часть, в подвале этом. — Он указал на спуск вниз. — А часть в храме. Как мы спускались, только налево. Но там малые они совсем. Там особых гостей держим. Артемия, татарина того несговорчивого и лысого, раненного. Остальные здесь. Поделили на две части. Душегубы отдельно, слуги их отдельно.

В целом неплохо. Хоть как-то, при неимении лучшего довольствуемся тем, что есть.

— Ладно, Григорий, давай смотреть.

Подьячий открыл дверь, мы вошли. Было темно. Даже сумрачнее, чем в коридоре. Там хоть какой-то свет падал с улицы из двери. А здесь… Освещения из маленьких прорезей над потолком не хватало. Слева от входа в стене была сложена печь, отапливающая сразу четыре помещения. Конструкция интересная, как и в основной части терема. Окон, привычных мне, не было. Видимо, чтобы люди не мерзли зимой. Да и судя по назначению, служилые здесь только ночевали.

Моргнул. Глаза постепенно привыкали к темноте.

У стен были сложены сундуки, ящики. Имелась пара срубленных стеллажей. На них располагались предметы поменьше. Комната вообще походила на спальню, в которой я разместился, только больше размером.

Нет кроватей, вместо них сундуки. Причем те, что были здесь до всех этих вещей, хозяева с собой забрали. Переехали. Теперь помещение было забито трофеями. Еще бы, сколько там коней мы вывезли груженными скарбом, и это еще не все.

Подьячий зажег свечу по центру, на небольшом массивном столе. От нее уже запалил пару лучин. Света мало, но хоть что-то.

Уверен, днем здесь не намного светлее.

Свет свечи вырвал из темноты множество предметов. Тени расползались и танцевали вместе с покачивающимся огоньком. Я видел и трофейное оружие, и одежду, и седла для лошадей. Подошел к одному из ящиков, открыл. Это были красивые платья. Кафтаны, исподняя дорогая одежда.

Имущества много. Большинство из всего этого я уже видел при погрузке на хуторе Маришки. Добавились взятые у людей Артемия вещи.

— Так, а где? — Я уставился на подьячего, чтобы тот показал самое важное.

Он махнул рукой.

— Франсуа, стой у двери. — Сказал я на его родном.

Иностранец кивнул, замер у входа.

Мы с Григорием прошли через заваленное имуществом помещение. Он откинул какое-то покрывало. Под ним нашлось несколько седел и восемь седельных сумок.

— Вот. И еще вон там. — Ткнул пальцем в еще одни сложенные друг на друга седла.

Я присел, приоткрыл одну сумку. Монеты. Много. Взял три лежащие сверху. Крупные, увесистые. В схроне Маришки были совсем мелкие, весили в несколько раз легче. А эти прямо… Рубли, что ли? А там копейки? Надо с экономической ситуацией разобраться, не ждать.

Сумка битком. Попытался аккуратно с места сдвинуть, поднять. Очень тяжелая ноша. Килограмм тридцать. Каждая из восьми, уверен, такая же. Не может же быть, что в одной густо, а в иных пусто.

— По моим прикидкам тут всего от пяти до восьми тысяч монет. И это не копейки. — Говорил Григорий тихо, шепотом. — Ефимки.

— Понимаю, что деньги это огромные.

— Конечно, несопоставимое с обещанным шведам. — подьячий погладил бороденку. — Но очень много. Очень.

— Ну, скажем, сколько кольчуга стоит, одна?

— Тут сложно, боярин. Они же разные. Но рубля два, может, три, а бывает пять. Получается, где-то от пяти до десяти ефимок. Может, чуть больше. Итого здесь на пятьсот кольчуг, если грубо в них считать. А еще же каменья есть и драгоценности, но в них я не соображаю, боярин.

— Получается, мы за один бой, если так грубо, удвоили наше состояние.

Григорий смотрел, не понимая, брови нахмурил. В танцующем освещении это выглядело достаточно грозно.

— У нас целый арсенал. Сотня кольчуг, шлемы есть, мушкеты, порох, сабли, копья. А теперь еще и деньги появились.

— Как-то так выходит, боярин.

— В общем так располагайтесь здесь. Готовьтесь гостей встречать. Думаю, вначале они ко мне придут. А как там шум начнется, сюда попробуют влезть. И вас порешить. Лежанки на видном месте разместите, замаскируйте. А сами по углам.

— Умно. — Ответил подьячий. Вздохнул.

— А завтра утром начинай с Петром и Савелием все это инвентаризировать и разносить, куда положено. Завтра утром военный смотр, тебя от него освобождаю.

— Игорь. — Григорий смотрел на меня с удивлением. — По нашу душу и твою тоже ночью придут, а ты о завтра думаешь. Как?

— Товарищ мой. Собрат. Мы их положим, завтра утром смотр войск проведем. Работы невпроворот. И дел. Ну а если так выйдет, что нам конец. Значит, таков путь наш, такова судьба. О будущем думать надо, а не о смерти. Так спится легче.

— Мудро. А этот немой, он как?

— Ты размещайся, а я ему сейчас объясню все на его языке.

Развернулся, подошел к французу, тот смотрел на меня пристально, замер у двери.

— Франсуа, ночью к вам придут бандиты. Грабить все это. — Он в ответ кивнул. — Задача сделать ложную лежанку, как будто спишь ты посреди комнаты. А самому в углу разместиться. Напарник твой вон там. — Я махнул рукой. — А ты вот тут.

Тоже показал на место.

— Ясно. Надо было больше одной монеты просить. — Покачал головой француз.

— Три дам. Три, число священное. — Улыбнулся. Протянул ему три крупные монеты.

— Неплохо, за один ночной бой.

— С Григорием вы здесь вдвоем. Он человек надежный. Но и на тебя я надеюсь.

— Я обещал, я буду драться.

Хлопнул его по плечу. Распрощались. Вышел. Осталось еще много дел до сна. Во двор уже пришла ночь. Только месяц немного освещал пространство.

— Ванька, что с баней⁈

— С конем не закончил, господин. — Откликнулся он. — Еще немного осталось. Как только, так сразу позову.

— Буду в тереме. Туда приходи.

Я дошел до церкви, перекрестился у входа, вошел. Увидел там отца с сыном, как и ожидал. Силуэты в полумраке были хорошо видны. Больше никого не было. Даже священник отлучился куда-то по делам или спать отправился. Хотя вряд ли, храм же на ночь закрыть надо. А эти двое стояли недалеко от алтаря, молились. Бормотали слова и крестились.

— Савелий. — Позвал я. — Работа есть.

— Да, хозяин. — Писарь тут же повернулся. — Уже иду.

Подошел, замер рядом. Глаза в пол.

— Письма написать надо. В Елец, Рязань, Оскол и по прочим городам окрестным. Что собираем мы войско против татар. Справишься?

— Так дело обычное. Надо, сделаем. Срок какой, хозяин?

— Сейчас. Ты все подготовь, печати утром поставим и гонцов отправим.

Он закивал в ответ.

— Если ночью что. — Я понизил голос. — Не высовывайся.

Писарь резко поднял взгляд, уставился на меня.

— Так татей же…

Я приложил палец к губам.

— Тихо. Не высовывайся, сиди где сидишь. С сыном. — Повысил голос до обычного тона. — Ну и поутру письма заверим печатями, подписями воеводскими. И поступишь опять с сыном в помощь к Григорию. А еще надо бы нам с Несмеяном Васильевым поговорить всеми вместе. Готов будь.

— Как скажете, господин.

— Спать идите. И ночью из комнатки ни ногой.

— Сделаем. Петька, идем.

Кивнул ему и пошел проверять посты. Обошел весь кремль, перекинулся несколькими словами со стоящими на страже людьми. Подмечал, кто спокоен, кто нервничает при моем появлении.

Прикинул, когда караулы меняются, кого можно ждать к себе ночью в гости.

Выдал порученья на утро к смотру. Кого и как пускать, что и как делать. Вернулся в терем, замер у лестницы вниз. Внутри было тихо как-то. Отдыхали все уже, что ли. Но поесть хотелось. Живот говорил об этом недвусмысленно. Урчал и требовал.

Спустился к слугам. Открыл дверь, чем вызвал некоторую панику у трех женщин, работающих на кухне. Двух я уже видел. Одна постоянно еду приносила, бегала вверх, вниз. Молодая, пригожая, скромная. Еще одна кровь вытирала — пожилая такая. А третья, видимо, повариха, отсюда и не выходила вовсе.

— Поесть бы чего.

Они все с испуганными лицами, не смотря мне в глаза, закивали, суетиться начали.

— В приемную несите, там буду. И настоя какого-то травяного. Испить.

Никто из них слова не сказал. Как с немыми пообщался. Вот это я понимаю, дисциплина. Боятся, что ли.

Поднялся, сел, начал ждать и думать. Прикидывал финансы. Выходило, что француз задрал плату сильно. Вероятно, стоил он каких-то больших денег, но чтобы аж пятьдесят рублей в месяц. Это немыслимая сумма. В год еще, куда ни шло. Да, может он специалист невероятный, но как-то уж очень много.

Хмыкнул.

Чего переживать, он же пари со мной заключил. Сабли нас рассудят. Пока что лучше себя в технике здесь я никого не встречал. Поглядим, на что этот европеец годен.

Служанка вбежала, вся запыхавшаяся, раскрасневшаяся. Принесла сала холодного, капусты, хлеба. Каша еле теплая в миске. Поклонилась в пол, замерла у двери.

— Сказать чего желаешь?

Девушка покачала головой, но не уходила. Чудно, может, ждет, пока поем.

Начал есть. Кислая капуста отдавала на языке приятно и щекочет слегка. Желудок так и урчал от радости. Каша оказалась гречневой, сильно пропаренной, чуть горчила. Хлеб ржаной, сладкий на языке тает. Ух, объедение. Или это меня с голодухи так… Когда ешь через раз, оно любая пища кажется манной небесной.

Я быстро все съел. Когда добрался до напитка, в дверь ввалился Ванька. Служанка шарахнулась от него, как от огня. Что они здесь такие пуганные то? Вроде бы другие женщины, которых я на сожжении сегодня видел, не так себя ведут. Или не вглядывался, не думал.

— Готово, барин. Венички я запарил, можно прямо хорошенько. И вина нашел!

— Спасибо. — Я поднялся, поблагодарил замершую в углу испуганную девушку. Добавил уже своему слуге. — Пошли, для начала доспех снять поможешь.

Поднялись по лестнице. Пантелей все еще сидел на стуле, дремал. Подошел, подозвал его тихо.

— На пару минут, товарищ.

Он непонимающе моргнул, поднялся. Втроем мы вошли в мою комнатку.

— Значит так…

Я коротко рассказал им суть плана и их диспозицию. Ванька от страха икать начал, Пантелей вздохнул, головой кивнул. Все понял, все сделает. На него надежды у меня большие были.

Вдвоем они мне помогли стащить доспех. Богатый кафтан тоже отправился на сундук. Вышли. Служилый человек отправился в комнату к татарину. Перекинулся с ним парой слов. Остался там. А мы со слугой спустились.

— Ну что. Ванька, веди в баню.

Двинулись.

Эта баня была и больше, и лучше, чем при церкви в Чертовицком. Тоже небольшая, несоизмерима с теми, что у реки стоят при монастыре, но посидеть здесь даже в шесть-семь человек можно было. Печка опять же топилась по-черному. Но оборудована была достаточно удобно и хорошо. Грела отлично.

Мы разделись, распарились до первого пота. Веник издавал приятный дубовый запах. Хорошо то, как. Похлестали друг друга вениками, помылись славно. Даже мыло нашлось. Двинулись обратно.

— Ванька! Хорошего вина ты добыл! — Выдал я громко.

Слуга, подыгрывая, вел меня, чуть подпирая.

— Тише, тише, хозяин, спит уже кремль.

— Да я, да мы… Ведьму эту в бараний рог! Что мне терем!

— Да, давайте до утра, хозяин.

— Споем!

Он продолжал просить меня успокоиться, но я всеми силами своими показывал, что на душе после бани у меня легко и весело, и что спать я буду труп-трупом. Насилу угомонил меня слуга у двери. Завел в терем. Здесь я тоже пошумел для вида. Поднялся, ввалился в комнату с ворчанием.

Мигом успокоился. Подмигнул Ваньке. Хлопнул по плечу.

— Давай, как условились. — Прошептал одними губами.

Тот вышел, дверь прикрыл, отправился ночевать в конюшню.

Я угомонился, храпанул немного так протяжно, надрывно. Замолк. Все подготовил, начал ждать. Когда терем окончательно окутала ночь, внизу перестали возиться, и повисла тишина, поднялся.

Тихо, аккуратно перебрался в другую комнату на втором этаже. Привалился к стене. Здесь было мое воинское снаряжение. Сабля, пистолет, бебут. Поглядим, кто кого при таком раскладе. На Пантелея тоже надеялся. Парень крепкий, поможет совладать в ночи с врагами.

Ждал.

По моим прикидкам время было за полночь, когда порожки скрипнули. История повторялась, воеводу Воронежского вновь пришли убивать. Только теперь в его роли был я.

Дверь распахнули резко.

Глава 11

Решились все же. Не стали ждать пока я до Жука доберусь и еще одну их проблему решу. Это верно, это правильно. Если так рассудить, завтра меня уже сковырнуть будет сложнее. Атаманы и сотники Воронежа за меня уже. Утром после смотра из их людей охрану сформирую, из проверенных и надежных. Подвину людей воеводы, заменю.

И будут вокруг меня не завязанные на всякий внешний фактор бойцы. Не равняющиеся на Маришку, Жука, царей всяких. Попробуй подступись.

А здесь — раз в царе Дмитрие усомнился, деятельность развил, нужно убрать. Опасен, больше, чем сидящий далеко какой-то боярин. А что татары? Так, либо с казной удрать хотят, либо думают, что за стенами отсидятся. Хотя скорее первое. Город бы им за мою смерть спасибо бы не сказал.

Сговорились, пришли.

Считал я скрипящие ступеньки. Трое. Внизу еще кто-то. Один или два.

Удар в дверь и сразу… Бабах! Громыхнуло три выстрела, почти без задержки. Эти не таились, не стеснялись в действиях. Точно я все прикинул. Убить, серебро забрать и деру из Воронежа. А кони? Хм. Вроде бы на конюшне тихо было. Там Ванька, шум бы поднял. Или… Тайный ход. Лодки и по воде уйти. Хороший план.

Но надо все равно проверить, кто в караулах на башнях. Может тоже сговор и верные им люди ждут. Не очень верится. Но за пару месяцев могли люди знакомствами обзавестись.

Одного-двух живыми взять надо. Допросить!

А пока…

Пора! Я резко открыл дверь и выстрелил в темноту, особо не целясь. Ждать смысла не было. Нужно валить гадов. Во мраке в тесноте драться будет нелегко. А пулей свалить с расстояния в пару метров, дело не сложное.

Запах жженого пороза ударил в ноздри.

— Ааа! — Заорал кто-то, сполз по стене.

Через секунду выскочил Пантелей. Бабах! Разрядил свой пистолет. Попал. Вновь стон и звук падающего тела.

Противник остался один. Я чувствовал это, несмотря на легкое оглушение, после выстрелов слышал его громкое паническое дыхание. Видел в темноте черное пятно, силуэт.

Он рванулся по лестнице вниз, струхнул.

Что-то служилые люди повели себя даже менее собранное, чем писарь с конюхом. Те сопротивляться пытались, а эти… Сразу деру.

— Ubi culpa est! Ibi poena subesse debet! — Выкрикнул я громко.

Значило это «Где есть вина, там должна быть и кара», — добавил громогласно.

— Расплата настигнет вас всех! Предатели!

За дверью воеводы раздался пронзительный крик — протяжный, надрывный, женский. Можно понять Настасью. За три ночи два раза в тереме какая-то суета, стрельба, резня, неразбериха у дверей спальни воеводы. Любовь зла, полюбишь и того, кого семь раз на дню убить хотят.

Усмехнулся.

Отвлекаться некогда. Я глянул вниз по лестнице. Оттуда могли выстрелить, действовать нужно с осторожностью. Но там творилась совершенная паника. Двое столкнулись. Один, что летел сверху, сбил ждавшего внизу. Возились, торопились к двери.

Опасности нет. Рванулся вниз, отбрасывая разряженный ствол. Выхватил саблю, выставил вперед.

Бах. Бах. И вслед за ним почти сразу еще два.

В другой части терема тоже раздались выстрелы, приглушенные разделяющими нас перегородками. Крики, проклятия, шум. Восстание провалилось, не успев начаться.

Слетел по лестнице, замер внизу в коридоре. Ноги напружинены, готов атаковать,не видно только ни рожна. Эх, ПНВ бы сюда, вот я бы наделал делов.

Движение. Дверь распахнулась. Какой-никакой свет с улицы дал понять, что творится, увидеть удирающих.

У самого выхода нагнал одного. В открытом проеме его силуэт был виден хорошо. Кольнул саблей в глубоком выпаде, провернул.

Хрип. Человек попытался схватиться за притолоку. Удержаться. Больше инстинктивно, чем по логике сопротивления. Значит, уже не жилец, сознание теряет.

Я побежал вплотную.

Раздался громкий выстрел снаружи. Сука! Сжался, чтобы уменьшить силуэт. Пуля попала в только что убитого мной. Его отбросило на меня. Ударило, чуть крутануло. Но я удержался на ногах, смог погасить инерцию, уйти вбок.

Влетел в стену, а не рухнул на пол. Спина отозвалась болью, лопатками хорошо приложился.

Зараза!

Отбросил тело. Шаг, второй. Высунулся. На дворе спокойно, только двое человек бежали от главного входа в терем к конюшням. А в боковых помещениях терема, где был организован склад, слышался звук боя. За спиной пыхтел Пантелей.

— Какие приказы?

— Смотреть в оба, чтобы под выстрелы не попасть.

Я метнулся следом за беглецами. Служилый человек топал следом. Чуть отставал, скорости ему не хватало, но он компенсировал крепостью и недюжинной силой. Враги ломанулись в ворота конюшни. Но там было закрыто. Зря я Ваньку там разместил, что ли.

Улыбка исказила мое лицо. Попались, голубчики.

Они развернулись. Сабли в руках и ножи. Лица в свете луны злобные, искривленные, напуганные.

— Бросайте оружие, и я вам обеспечу легкую смерть. — Процедил сквозь зубы. — Это приказ.

— Хрен те, выскочка! — Выкрикнул один.

— Колдун! Чертов! — Выдал другой.

Я шел на них с саблей в руках в одном исподнем. Неспешно оценивал ситуацию. Пока все по плану. Только сколько их? Думал пять — семь, а только ко мне пришло пятеро. Да еще грабить сколько-то. Десяток вышел. Но ничего, совладаем.

— Пантелей, помогай товарищам в тереме. Этих я сам.

— Сделаю, боярин.

Он быстрым шагом двинулся к боковой двери. Краем глаза увидел, что перезаряжает на ходу пистолет. Сообразительный и сноровистый боец. Я-то на скорость понадеялся, выбежать быстро, чтобы нагнать, пока не ожидают. А он, со своей массивностью неспешно действовал.

Двое застыли у конюшни, сабли в руках, готовы драться. Только вот ради чего. Убить меня? Что дальше? Поддержат ли попытку переворота остальные верные воеводе люди? Раз собрали десятерых, то остальные отказались. Или заняли качающуюся позицию. Победите, мы с вами.

Я встал в позицию. Двинулся вперед, осторожно переступая ногами, ожидал атаки. Их же двое, должны воспользоваться преимуществом. Но, меня в деле видели, опасались. Это верно, правильное решение. Но и на это у меня козырь в рукаве имеется.

Мятежники переглянулись, начали обходить меня, один слева, другой справа. В клещи берете. Хорошо. Пантелея я отправил специально, решил показать им, что шансы у них есть. Но… Не было их.

— Ванька!

В этот момент приоткрылись ворота конюшни. Мой слуга высунулся, вскинул пистолет, пальнул в одного. Тот заорал, схватился за бок, рухнул, роняя клинок.

Сам я сделал быстрый выпад в сторону другого. Враг не ожидал, опешил. Финт мой прошел отлично, клинок резанул ему запястье, закружил саблю и выбил из руки. Следом сократил дистанцию и кулаком правой руки жестко ударил апперкотом в подбородок. Вложил еще и силу корпуса и ног.

Служилый человек аж подлетел. Рухнул без сознания.

— Вяжи его, Ванька! Я на помощь нашим.

Здесь все было кончено. Нужно разобраться с тем, что творится в тереме. У склада.

Рванулся к входу, где располагались… Назовем это казармами. Там шел бой. Пантелей вошел в дверь за несколько секунд до меня. Почти сразу же раздался грохот выстрела. Пронзительный крик. Сталь звенела о сталь, слышались крики и ругань.

— А ну, назад! — Это был Григорий. — Бросай оружие!

Я вошел в коридор, задымленный и темный. В нос ударил кислый и резкий запах жженого пороха. Под ногами валялось тело. Еще двое рухнули на входе в помещение склада, перегородили проход. Последний заговорщик стоял на коленях. Они с напарником до появления нас отбивались, не пуская француза и Григория из комнаты. Валяющиеся тела были хорошей преградой.

Но пришествие Пантелея решило ситуацию. Один из повстанцев пал от выстрела. Второй сдавался.

— Сдаюсь! Милости!

Из комнат выскакивали вооруженные люди, глаза их башенные, злые. Каждый готов к бою. Также я приметил, что пара человек торопилась от своих постов к нам.

Григорий громко орал.

— Все назад! Оружие сложить!

Я стоял в лунном свете у входа. Громко кашлянул, начал.

— Тишина! Всем вернуться к себе, запереться и отдыхать! Приказ ясен?

Ударил колокол на надвратной башне. Стрельба в кремле не прошла незамеченной.

— Всем вернуться на свои посты! Кто отдыхал, отдыхать! Все предатели, поднявшие руку на меня и воеводу, будут осуждены. По закону!

Верные воеводе люди, охрана терема, что поднялась на звуки боя, переглядывались. Они видели меня и моих людей. Видели, что заговорщики — их соратники и сотоварищи. Но они не поддержали их, не пошли за ними. Почему? Не играло какой-то большой роли. Важно то, что сейчас они не нападут. А если не сделают это сейчас, но вряд ли уже осмелятся хоть когда-нибудь.

— Всем вернуться в комнаты! — Вновь выдал я грозный приказ.

Слышно было, что в городе, за стенами кремля начал подниматься народ.

Если первый раз воеводу хотели убить тихо, то сейчас налет организован громко и совершенно отчаянно. Сейчас сюда сойдется половина служилых людей Воронежа. Это хорошо. Их в дозоры и поставлю. Стрельцов. Всех остальных допросим, утром смотр проведем. Команду охраны кремля заменим.

Власть поменялась малой кровью. Пострадали только самые отмороженные, решившие меня убить.

А мне это — лишний вклад в авторитет. Заговор раскрыл, предотвратил. Виновные будут казнены во время смотра. Так и запишем.

— Оружие сдать! Чего ждете? — Говорил холодно, зло. — Всех допросим утром. Пока по комнатам.

Люди переглядывались, шептались.

— Сдать, я сказал! Живо! Ну!

Послышался звон, за ним еще один и еще. Люди бросали сабли на пол. Опускали оружие. В темноте было не вино выражений их лиц, но, скорее всего, на них был страх, а у некоторых облегчение. Уверен, заговорщики говорили со многими. Кто-то их поддержал и выступил вместе. С ними мы разобрались. Кто-то отнекивался и не хотел рисковать. А кто-то остался верен и стоял на посту, когда все началось. Возможно, поговорили не со всеми. Кто-то был даже не в курсе.

— Завтра со всем разберемся! А пока все спать! — Выдал я очередную фразу. Обратился к своим людям. — Григорий, Пантелей, оружие собрать и в склад. Тела вынести. Рассветет, разбираться будем. Пленных заговорщиков связать. Ванька! Головой за этих двоих отвечаешь. Веди в зал приемов.

Парень, слуга мой, весь дрожащий закивал. Он связал одного, оглушенного. Подошел, посмотрел в коридор на трупы, на стоящего на коленях. Побледнел. Это было видно даже при столь скудном освещении.

— Сделаю, хозяин.

Здесь вроде все. Повернулся к французу.

— Франсуа со мной.

Иностранец с невеселой улыбкой вышел, глянул на луну, вздохнул. Мы быстрым шагом двинулись к воротам. Там на стене был пост. Два бойца, занимающих его, смотрели на нас, приближающихся. Я следил за их руками. Еще удумают выстрелить, мало ли чего. Но, вроде нет. Эти сторожат, и ничего плохого не удумали.

— Что происходит⁈ — Спросил один из них. Голос слегка дрожал.

— Ваши сотоварищи решили, что я не гожусь в воеводы. — Ответил я, взбираясь по лестнице.

Ответа не последовало.

Мы поднялись. Здесь горели факела. Внизу у ворот пока что было безлюдно, но в городе начинались движения. То здесь, то там вспыхивал огонь. На надвратной башне вновь ударил колокол. На другой стороне города у башни, через которую вы выезжали в кабак, ему ответили.

— А вы что скажете? — Я буравил их взглядом, говорил холодно. — Воевода я ваш или нет?

Двое переглянулись.

— Мы-то это… — Начал один нервно. — Фролу Семеновичу мы служим, но раз дело такое. Раз ты теперь воевода…

— Я не воронежский. Я юг России собираю.

— А, ну тогда мы то за тебя, так-то, конечно.

Вот и все мы решили с этими двумя. Осталось город успокоить. В этот момент ко мне обратился Франсуа на своем гнусавом.

— Игорь. Нас идут убивать горожане?

— Нет, они, наоборот, нас идут спасать. Вечером городские уважаемые люди решили поставить меня над ними главным. — Я усмехнулся. — Но, француз, на Руси так бывает, что во время бурления народных масс погибают те, кого эти массы хотят спасти.

Он скривил лицо.

— Знаешь, русский. Мне отец рассказывал, как в Париже, под звон колоколов католики резали гугенотов. Надеюсь, Игорь, здесь не затевается что-то такое.

— Нет, все проще. Ведьму мы уже сожгли.

— Ведьму? — Француз был удивлен.

— Да, я же тебе не рассказал. — Продолжал улыбаться. — Мы отрядом ходили бить разбойников, которых возглавляла ведьма.

Франсуа побледнел, это был видно даже ночью. Перекрестился.

— Я думал, ты готов за деньги убивать кого угодно. — Я с трудом сдержал смех.

— За деньги, да. Но ты же сделал это бесплатно. — В словах француза я слышал толику уважения. — И скажи, почему тебя называют колдуном. Это слово на русском я стал понимать хорошо.

— Боятся, понять не могут. Вот и зовут. Ты же меня дьяволом сам несколько раз назвал.

Лицо иноземца стало задумчивым.

Тем временем к воротам подошел приличный по размеру, хорошо снаряженный отряд вооруженных людей. Человек эдак пятьдесят, семьдесят. На стрельцов не похоже. Видимо, какие-то казаки.

— Что творится! Что за стрельба в тереме! — Руководил ими один из тех шестерых. Он, в хорошо сидящем, крепком тегиляе и плотной шапке вышел вперед. — Воеводу видеть хотим! Игоря Васильевича Данилова! За него пришли!

Приятно слышать такие слова.

— Здрав будь, атаман! — Прокричал я. — Здесь я!

— И ты здрав будь, боярин. Что стряслось? Что за стрельба? Почему колокола бьют?

— Про колокола не знаю. Стрельба. Да так, не всем я люб, как вам. Вот и повздорили немного. Но все недовольные схвачены. Завтра судить будем.

Толпа загудела, люди переговаривались.

— Что же за тати такие. Откуда снова?

— Свои! — Выдал я громко. — Я же сказал прилюдно и сейчас повторю! Ни Дмитрий, ни Василий нам тут больше не указ. Они нам татар остановить не помогут. Мы здесь сами справляемся. А как сладим со степняками, пойдем в Москву царя выбирать. Правильного! Сильного! Крепкого! Что скажете, люди служилые?

Люди перешептывались, переглядывались. Гул усилился.

— Атаман нам про это сказал! — Выкрикнул один из пришедших. — А может тебя царем сделать, а? Может ты сын Федора, тайный, а?

Глава 12

Кто это там такой смелый или глупый? Хотя больше на провокацию похоже. Люди хотят знать, не погоню ли я их на убой ради своих амбиций. Зачем им слушать меня, для чего. Понятно, что это только слова, но для собравшихся они значили многое. У нас с ними формировался совестный договор.

Помедлил пару мгновений, начал говорить:

— Нет! — В голос вложил всю силу и уверенность. — Царь нужен избранный! Всей землей! Людьми! Сильный! Закон чтущий! — Помолчал, набрал в легкие побольше воздуха. — А бояр всех! Все рода их большие! Что смуту устроили! Что за распрями стояли! Всех их, чтобы прижал! Всю крамолу, чтобы раскрыл! На воду чистую вывел!

Обвел собравшихся внизу взглядом. Задал важный вопрос:

— Нужен ли нам царь, правильный, а⁈ Люди русские⁈

— Нужен! — Раскатилось над толпой.

В этот момент справа к пришедшему первым отряду присоединился второй, следом шли еще и еще группы вооруженных бойцов. Был бы день. Можно воинский смотр проводить.

— Воевода!

— Слава Игорю!

— Игоря в воеводы хотим!

— Атаманом его! Над атаманами! Тысяцким!

Народ галдел, кричал, шумел. Собралось их здесь сотни четыре, может, даже пять. Вооруженных мужиков.

— Тихо! — Выкрикнул я. — Ночь на дворе! Кончилось все! Расходитесь до утра!

Подумал, прикинул. Мысль была стрельцов, человек десять пустить на ночь. Усилить караулы, восполнить потери.

— Кто над стрельцами тут главный? — Сказал громко. — Есть ли?

— Я! — Вперед вышел один из тех шестерых в стрелецком кафтане.

— Отбери человек пятнадцать и в кремль. Посты усилить.

Он махнул рукой.

— Остальные, спать! Утром жду на воинский смотр!

Народ стал расходиться. Чувствовалось в них некое воодушевление. Хотя и поднялись по тревоге ночью, пришли, считай, всем городом, за меня заступиться. Узнать желали, что происходит. Довольно сознательное население. Хотя, с другой стороны от моей жизни зависит их существование. Татары придут, кто их возглавит. Понимают, что бежать некуда. Здесь сидеть, обороняться надо. А значит над собой толкового человека ставить надо, чтобы все по порядку делал.

Так и выбрали.

— Вот их, Франсуа, завтра ты и начнешь учить. — Я посмотрел на француза.

— Как скажешь, Игорь. — Тот пожал плечами. — Надо, научим.

Мы спустились. Ворота слегка приоткрыли. Отряд из городских бойцов вошел в кремль. Было их шестнадцать, сам сотник отсутствовал. Выдал указания и отправился почивать.

— Так, стрельцы-молодцы. — Я смотрел на них. — Охрану усилить надобно. Терем, арсенал, пороховой склад. Двое спят, двое дежурят. Ясно. Еще четверка на стены.

— Сделаем, воевода. — Закивали воины.

— Добро. До утра давайте.

Стрельцы быстро разделились на четыре части по четыре человека. Стали расходиться по указанным позициям. Действовали слаженно. Видно было, что люди с опытом постовой и караульной службы. Верно я угадал, основная охрана стен воронежских на них сейчас.

Сам махнул рукой, двинулся к терему. Француз шел рядом.

— Давай, Франсуа, иди отдыхать. А мне еще с этими бунтарями поговорить надо.

Трупы людей вытаскивали из центральной двери, складывали возле крыльца. Здесь и разошлись мы с иноземцем. Он свернул к конюшне, я поднялся по ступенькам, вошел. Две заспанные служанки вытирали кровь. Шарахнулись от меня, вжались в стены. Тут уже все ясно. Ужас в их глазах оправдан, не спорю. Побил народу я немало. Для них — страшный человек.

Прошел в приемную, там сидел и клевал носом Фрол Семенович, Ванька и два пленника. Один до сих пор без сознания. Второй связанный.

— Воевода, доброй ночи. — Кивнул ему поздоровавшись.

В словах, уже сказав их, ощутил какую-то шутку. Черный юмор. Какая же ночь добрая, если здесь стрельба, резня, кровь и убийства? Да и какой он воевода…

Но, такая вот жизнь. За нее бороться приходится.

— Я об этом поговорить хотел, Игорь. — Старик дернулся, вышел из дремы, уставился на меня. — Какой из меня воевода? Старый я, немощный. Лекарем при тебе быть могу. За Настеньку только прошу, ее пожалей. Не гони со двора.

— Фрол Семенович, я на место твое не претендую. — Покачал головой. — Оно мне не надобно. Другой у меня план.

— Да оно само так. Выходит, эдак. Старый я стал, чтобы о власти думать. Ослаб. Помру скоро. Вот, дочку нашел. Настю спас. Этим рад. Она мне, как родная стала… — Он вздохнул. — А я ей. Своей то не имел, хоть так. Прошу, боярин, ее только не гони. Об одном прошу, не за себя.

Так вот, оно что. Не любовники они вовсе. А я-то думал седина в бороду, бес в ребро. История какая-то интересная связывает девушку и этого старика.

Подумал, все взвесил. На кой черт мне губить его и девку эту? Вообще, бесполезные какие-то действия. Что я зверь какой-то? Лекарь он справный, пусть лечит. Если воеводой быть не может, ну… Есть же кандидаты.

Ответил спустя несколько секунд, что ушли на размышления:

— Старик. В воеводы ты кого другого выбери. Я, как с татарами разберусь, уйду. Мне путь на север, в Москву. Племянника своего поставь, он вроде толковый, хоть и молодой. — Чуть выдержал паузу. — Или люди пускай выберут сами.

Он смотрел на меня с удивлением.

— Дивлюсь я тебе, Игорь Васильевич. Первый раз такого человека, как ты вижу. Возьмешь, если, буду при тебе лекарем. Я врачевать могу. Неплохо. Только за Настеньку прошу, дочка она мне названная, ей жить и жить еще. Не губи.

— Да с чего ты взял-то, старик. — Я улыбнулся. — Ее не погублю. И тебя тоже. А там кого куда, в лекари или здесь оставить — решим. Татар одолеем, понятнее станет. А сейчас с этими поговорим и спать. Утром вечера мудренее будет.

Он вздохнул, замолчал.

— Ну что, предатели, заговорщики, граждане бандиты. Говорить будем. — Я уставился на того, что был в сознании, узнал его. Ходил со мной на хутор к ведьме. Бились вместе, а здесь так вот повернулось все. Продолжил сквозь зубы, зло и холодно. — Как же так вышло, что вчера мы вместе Маришку воевали? А сегодня вы против меня оружие подняли, а?

Подошел, взял за подбородок, в глаза уставился. Сдавил горло слегка.

— Говори! Тать!

— Так это. — Он дернулся, я отпустил, и боец сразу же глаза в пол отвел. Заговорил тихо, словно оправдывался. — Тебя же воеводой поставят, а мы что? Мы же царю Дмитрию служим, а ты нет. Ты же московит.

Опять эта песня. Московит, значит, зато, рязанец — за это. А если из Путивля приехал, то, что тогда?

— Московит и что? Нет на Руси сейчас царя, которому служить бы я стал. — Выдал холодно, буравил взглядом предателя. — Был Иван, славный человек, государь великий. Низкий поклон ему бы отвесил, коли жив был. Служил бы во всем. Был Федор, сын его. А дальше, что? Пресеклась линия. Остальных, кто выбрал, царей этих? Кто назначил, поставил кто? Раз род пресекся, то земля должна выбрать сама. Все мы. Правильного царя! Верного ей одной, родной! А как выбрали, служить ему верой и правдой. А что Шуйский, что этот черт, себя Дмитрием зовущий, они кто? Одного, кучка бояр вознесла. Второй, под ляхами да лихими людьми ходит. Их ставленник.

Я перевел дыхание.

— Ты что думаешь, после смерти чудом выживают, спасаются? Один раз, второй? Давай не дури, толком говори. Зачем убить меня хотели, а?

— Так ты же завтра бы нас всех сам.

А, испугались, что копать начну и всех, кто Дмитрию служил — на виселицу. За прошлое не стал бы. Смысла нет никакого. Жизнь человеческая, она ценна, как-никак. А сейчас повесить вас придется. Да еще скольких положили, семерых выходит?

Подумал, проговорил холодно:

— Клятву бы принесли, в верности идее поклялись бы. Не мне, а земле русской. Ничего бы вам не было. — Хмыкнул недобро. — А теперь повесить тебя придется, как разбойника.

Он засопел: помирать-то оно всем страшно. Я тем временем подошел ко второму, отвесил ему пощечину, привел в себя.

— А, что…

— Ну а ты, чем я тебе неладен не люб. А? Почто убить меня решил?

— Ты против царя нашего встал, власть нашу попрал.

— Какую власть? Где она? Может от татар твой царь нас защитит? Может, от бандитов? Где он, Димка твой, вор?

— А чем Шуйский твой лучше?

— Мой? Ты не понял меня, гражданин. — Опять это слово на язык легло. — Я не за Шуйского, не за Вора Дмитрия, не за ляхов и шведов. Я хочу, всем сердцем, чтобы земля наша сильного царя выбрала. И все, кто того же хотят, за мной встанут. Понял?

Оба пленных смотрели на меня с удивлением, росло в них понимание того, что не так они все поняли. Откати время вспять, переиграли бы они все. Но оступились, предали, решили, что служба Лжедмитрию важнее, чем тому, с кем вместе на Маришку ходили, кровь проливали и собратьев теряли.

Я тем временем перешел к сути.

— Главный кто у вас?

— Так это… Убил ты его. Наверху, здесь, выстрелом.

Ага, валите теперь на мертвых. Хотя да какая разница, кто вас всех подстрекал. Раз полегли все, в плен попали. Уже не так важно.

Продолжил после секундной задумчивости:

— Как уходить хотели?

— Через ход. Дверь в храм слабая. Думали, выбьем и тем же ходом уйдем. Лодки добыли…

— У кого? — Злость накатывала из глубины души.

— Так мы те, что вчера…

Ясно, значит, пока я здесь делами занимался, они каким-то образом успели сплавать, вернуть три лодки и рассчитывали на них уйти. Монастырское имущество умыкнули, выходит. Людей обокрали.

— Еще и на монастырское добро позарились. — Покачал головой, вкладывая в слова негодование. — Кто за вас еще, кто в городе?

— Так мы это… Мы бежать хотели. Не любы мы здесь. А раз ты им люб, так нас же всех…

Вот дурни. Ладно, все стало окончательно ясно.

— Повесить этих двоих на воротах. — Выдал я приказ. — Утром. А пока в клети.

Повернулся к Ваньке, глянул на него. Парень был взъерошен, напуган.

— Ты как, слуга мой верный?

— Я, я… — Он замямлил. — Человека я убил.

Хлюпнул носом.

Да, первый раз это непросто. Отнять жизнь, это уметь надо. Я-то калач тертый, привык уже ко всему этому. И что-то век прошлый, семнадцатый, только черствее меня делает и черствее. Но ничего, нужно так, ради земли, ради страны, ради Родины.

Я стиснул зубы. Так нужно.

В комнату вошел Пантелей, пробубнил с порога.

— Посты все проверил. Стрельцов увидел, парой слов перекинулся. Кого заговорщики на свою сторону переманили, там заменил. Люди обезоруженные, отдыхают. Заперли мы их. Остальные в дозорах. Будут еще какие-то приказания, боярин?

А ты молодец, служилый человек, расторопный, смышленый. Надо премировать завтра при всех. Да всех своих отметить надо.

Выдохнул, произнес спокойно, отгоняя накатившую во время допроса злость.

— Отдыхать. Завтра день не простой.

Пантелей кивнул.

— Этих только двоих с Ванькой в клети отведи. И отдыхать.

— Сделаю, боярин. — Он кивнул.

Они вышли, вывели арестованных.

— И тебе отдыхать, Фрол Семенович. — Глянул на воеводу.

— Игорь Васильевич, ты над словами моими подумай. — Он уставился на меня, понизил голос. — Устал я, боюсь.

— Скажи, старик, а как ты к Дмитрию попал-то? Он же тебя сюда назначил?

— Да как. — Он вздохнул. — Род мой так, седьмая вода на киселе. Из-под Стародуба мы. Отец мой и на Казань ходил и на Астрахань с царем Иваном Великим. Только особо без геройств. Не выделился. Я сам при Молодях крещение боевой принял. Ну и…

— И?

— Да как-то так вышло, что больше лечить, чем убивать по душе. Лекарям после битвы помогал. Грамоте обучился, и как-то так оно и пошло.

— Ну и как ты здесь оказался-то? — Странно слышать, что человека полезного, знающего как людей лечить, раны, врачевать отправили воеводой в город на границе Поля.

— Сослали.

— За что же? — Непохож ты, старик, на бандита. За что тебя в немилость-то такую?

— Я один из лекарей при царе Дмитрие был. — Он глаза опустил, кашлянул. — Ты уж прости меня, боярин. Я ему присягу давал, слово свое говорил. По малодушию, конечно. Я же первого Дмитрия видел. Тоже ему служил, лекарем. До того, как он в Москву въехал. Там уже люди-то получше меня нашлись. Отослал он меня обратно с дарами. Думал я все, унялась Смута. Заживу. Детей не нажил, хоть о родне позабочусь как-то. Ефима в люди как-то выведу от бед и войн сберегу. Но нет.

Эко меня угораздило. Что же ты, старик, раньше-то молчал. Говорил, Савелий у вас здесь за лекаря. А сам, такой человек интересный. Мне пригодишься, это уже точно. Ты, оказывается, двух этих Дмитриев знаешь, в лицо видел. И про стан их чего рассказать можешь при случае. Кто есть кто, за кого и почему так, а не иначе. Когда вопросы у меня будут. Пока что не до них. Но скоро понадобится эта вся информация.

А пока:

— Давай, давай, рассказывай, что дальше то было.

— Да что. Болотниковцы хаживали. С ними я не пошел, отсиделся. Ну а тут этот второй появился. Похож, но… Не он. — Воевода поднял глаза, перекрестился. — Вот те крест, боярин, не он это.

Вздохнул, понурил взгляд, совсем как-то плечи вжал.

— А я ему присягу дал. — Покачал головой.

— Знаю, что не он, старик. Не бывает так, чтобы убили, и спасся чудом. Он же не Иисус Христос, чтобы воскресать. Да даже сын божий один раз это сделал и на сорок дней. А тут от мальца до первого. Это раз. От первого до второго, это два.

Я невесело усмехнулся.

— Все так, боярин, все так.

— Ну и дальше что. Как тебя сюда?

— Говорю же, сослали. Царица… — Он увидел на моем лице кислое и пренебрежительное выражение, чуть сбился, но продолжил. — Марина Мнишек его же признала. Но от первого не понесла она.

— И чего?

— От первого не понесла, должна была от второго понести.

— Не понимаю, ты-то при чем?

Он вздохнул. В этот момент вновь явился Пантелей, кивнул, увидев, что мы вдвоем при свече одной говорим с глазу на глаз.

— Господа, я на пост. — Ушел, протопал наверх.

Фрол Семенович вновь вздохнул, продолжил.

— Царь возлагал на меня надежды, как на лекаря. Что я смогу как-то помочь госпоже в этом деле. А я…

Он замялся.

Ох ты же, дела то какие. То есть, выходило, что Марина Мнишек от первого самозванца забеременеть не смогла. Не успела. Может, близости у них не было никакой, кто знает. Кто со свечкой-то стоял? А тут вроде как, с лета восьмого года они вместе со вторым. Вроде как венчались, а прогресса нет. Наследника нет. Сейчас весна десятого, считай два года.

Я криво улыбнулся. И Фрола Семеновича в это все дело по созданию потомства затянуло. Дело важное, кто спорит. Только, тут же специальность нужна. А старик, как я понял, больше полевой хирург, чем акушер-гинеколог. Они бы еще специалиста по разводу коней позвали бы… Мда… Не завидую я тебе, старик.

— Ох невесело мне было, Игорь Васильевич. — Подтвердил он мои мысли словами. — В этом деле повитухи мастерицы, а я-то… Да еще царица. Ну, я их искал, бабок всяких. Приводил, отвечал за все это дело.

В свете свечи видно было, что краснеет старик.

— А прогресса нет, как я понимаю.

Он кивнул.

— Осерчали они на меня. Ну и…

— И ты здесь. Неплохое место, по правде сказать.

— Да, если не учитывать, что за год я здесь третий. А предыдущие не своей смертью умерли.

— Настасья тоже повитуха?

— Да ты что. Она чистое дитя. Блажная она, немного. Ее насильничать хотели, в лагере тушинском. Это еще до Калуги было. А я как увидел, екнуло что-то, заступился, выкупил. — Он посмотрел на меня серьезным взглядом. — Сказал, что для царицы надо. Ну и выкупил. Как дочь она мне стала. Лечить учу, грамоте, счету. Вот она и подле меня. Ходит хвостом, только мне верит.

— Понятно, старик. Пригодишься ты мне, это уж точно. Не обижу ни тебя, ни ее. — Посмотрел на него пристально. — Я строг, но справедлив.

— Замолить хочу. Искупить. — Он смотрел на меня серьезно, в голосе слышалось раскаяние. — Малодушие свое. То, что видел человека себя за царя выдающего, а все равно признал его. Служил ему. Лгал, лжи потворствовал.

— Искупление это не ко мне. Это тебе в монастырь или в храм. — Я покачал головой. — Я здесь не помощник. Но если считаешь, что так тебе лучше, запрещать не буду. Лекарь нужен. Да и знаешь ты о лагере их многое, думаю.

— Времени прошло не мало, но кое-что да, знаю.

— Вот и хорошо. Вот и договорились мы, старик. Спать давай.

Он тяжело вздохнул, поднялся, двинулся к двери.

Я шел следом за ним. История, конечно, невероятная. Человек нужный, как бы не помер только от старости. Такого подчиненного терять никак нельзя. Но, над смертью я не властен.

А сейчас нужно отдохнуть. Ночные приключения изрядно выматывали. Четвертую ночь к ряду что-то твориться. Спать урывками днем, это, конечно, хорошо. Но надо как-то хоть один раз поспать нормально, когда на улице темно.

Мы поднялись вдвоем. Пантелей на этот раз занял все тоже место на табуретке в коридоре. Дремал. Я уставился на него.

— Ты это… — Начал было.

— Я привычный. — Прогудел он в ответ. — Так посплю.

— Смотри. Завтра смену тебе найдем. А то татарин этот измотает тебя, а ты человек толковый, без тебя никак.

— Спасибо, боярин. Пока держусь.

Распрощались с воеводой. Он двинулся к себе.

Я вошел в комнату, расстегнул пояс, снял, положил рядом. Зарядил подобранный в коридоре пистолет, разместил в ближнем доступе. Саблю также положил, чтобы в случае чего сразу в руку легла. Сам завалился, отключился. Спал чутко. Слушал, как служанки еще немного прибирались, в полудреме как-то все это было. Слышал, как воевода и о чем-то с Настасьей перекинулся парой слов. Затем настала тишина. Я провалился в нее.

Разбудили меня первые петухи. Шумные, громкие, горластые. Голова слегка гудела, но нужно было собираться. Смотр войск, люди придут. А дальше…

Сегодня план выкурить Жука из его острога.

Глава 13

Утро доброе.

Поднялся, потянулся. Оделся в свой красивый, парадный кафтан, что оставался со вчерашней поездки. Приметил на нем следы от масла, усмехнулся. Ванька не зря говорил, что ткань попортится от носки поверх доспеха. Но таким поведением я убивал сразу двух зайцев, а значит, оно того стоило. Первое — показать, что я не голь перекатная, а человек достойный, солидный и при деньгах. Статус имею. Второе — при всем этом, пренебрежительное отношение к роскоши и использование доспеха, как атрибута человека служилого.

Накинул на плечи свой юшман. Сроднился я с ним уже, привычно сидит. Одному снаряжаться не очень удобно, но приемлемо. Как в бронежилет влезать. Эта броня к тому же запахивалась спереди, что упрощало облачение.

Покачался на носках, плечами повел, ремни затянул. Перевязь со всем воинским снаряжением отправилась на пояс. Сабля под рукой, бебут с другой стороны, для хвата левой рукой. Пистолет… Не заряженный, но пускай будет.

Готов. Вышел в коридор.

— Здрав будь, боярин. — Пантелей, просидевший приличный остаток ночи на табурете, приоткрыл правый глаз, глянул на меня.

— И тебе здравствовать, собрат мой. — Его и Григория уже можно было называть так со всей серьезностью. Как-никак братья по оружию. Через многое за эти дни прошли. Многое повидали. Спину мне прикрывали.

— Татарин спит, как убитый. Вчера после всей этой кутерьмы вопросы задавал. Я ему сказал, что недовольные жаловали. Но мы их посекли. Он только кивнул и дальше спать.

Чудно, не беспокоят степняка наши разборки. Они же и его касаются. Если власть сменится, мало ли как оно для него встанет. Могут и убить. Или настолько он уверен в своей неприкосновенности?

Чуть подумав, проговорил, дал указания служилому человеку:

— Все верно. Поменьше с ним болтай. Если что нужно, пускай через меня спрашивает.

— Да я это. — Пробубнил он в ответ. — Я же могила.

— Верю. Только и он тот еще хитрец. После смотра тебе смену найду, чтобы выспался.

Скрипнула дверь. В коридоре появился заспанный Фрол Семенович.

— Старость, кости ломит. — Сетовал он, увидев меня и пытаясь распрямиться. В походке чувствовалось напряжение. — Раненых проверю, Ефима гляну. На смотре мне надо быть, Игорь Васильевич?

— Для порядка.

— Хорошо. — Вздохнул старик, его вся эта ситуация тяготила. По глазам видно и по поведению, что забился бы он в своей комнатке и сидел бы, не вылезал. С Настасьей время свое проводил.

Он прошел мимо меня, двинулся в первую комнату.

Там был кто-то из раненных во время штурма разбойничьего хутора.

Я спустился по лестнице в коридор. Следы крови еще оставались. Служанки ночью не справились полностью. Но внизу, в подвале уже слышалась возня. Сейчас поднимутся, приберут. Да и кормить обитателей терема надобно.

Быстрым шагом вышел во двор. Дохнуло прохладой. Даже морозцем. Выдохнул паром, втянул воздух полной грудью. Хорошо!

Рассвет освещал стены и башни. Свет солнца падал, отбрасывая длинные тени.

Потянулся, наклонился влево, вправо. Осмотрелся. Все в порядке — людей служилых, пришедших на смотр пока не было, караулы стояли, никаких бед не наблюдалось. Отлично! Все по плану.

Двинулся к конюшне. Ванька, скорее всего, спит, да и пока не нужен он. Отдыхает пускай. Добрался до отхожего места, что за ними размещалось. Двинул обратно и услышал через стену и высокие окошки громкий голос Григория.

— Ты что, басурманин! Говорю же, не положено! Русского не разумеешь!

В ответ гнусавил на своем Франсуа:

— Да как тебе объяснить-то, русский мужик. Надо оно мне! Для дела надо! Мне же людей учить. А я на человека непохож. А здесь…

Что-то там у них творилось.

Свернул, вошел в боковую дверь терема. Ударил кулаком к ним. Войдешь без спроса, а они в тебя пару аркебуз разрядят. Мне таких подарков не требуется.

— Что там у вас?

— О, боярин! — Выдали они оба, каждый на своем языке.

Вошел.

— Этот немец хочет вещи взять без описи. — Начал Григорий.

— Я перед людьми в рванье же не могу предстать. — На своем, — тут же выпалил француз.

Они переглянулись. Смотрели друг на друга с неприязнью. Ночная битва хоть немного их и сплотила, но не настолько чтобы не начать спора из-за имущества.

— Так. Франсуа, на тебе же вчера кафтан был и…

Сейчас он стоял предо мной в нательном белье. Какое-то имущество валялось в комнате, формировало тот самый лежак, который был пробит пулей во время ночных приключений.

— Игорь Васильевич, наниматель мой. Я что же в этой кособокой дерюге перед войском предстать должен? А? Да еще и дырявленной. Они же засмеют меня! Слушать не будут! Сам подумай! Чтобы учить, авторитет нужен. А я в обносках. — Он указал на валяющуюся поверх одного из сундуков шляпу. — Вот, отличный аксессуар. И позволь, поищу по трофейному, может, найду что-то на свой вкус.

Логика, в целом, понятная. Но, он же за деньги работает, а здесь бесплатно с меня требует его одеть, обуть, снарядить.

— Что лопочет этот немец, а, боярин? — Григорий стоял, расправив плечи, оберегал имущество. — Нечего трогать то, что еще не описано. Грабеж у нас виселицей карается. Если у них не так, это его дело.

— Погоди, Григорий. Здесь дело важное. — Я поднял руку. — Этот француз будет учить служилых людей воронежских. Думаю, должен он выглядеть соответствующе. Как-то либо по-нашему, добротно. Либо по-своему, чтобы подчеркнуть, что он нездешний, приглашенный специалист. Полагаю, можем мы ему выдать что-то, что по плечу придется. Но… — Лицо Григория искривилось пренебрежительной гримасой. — Он за это заплатит. Ты запомни пока, что взято будет. А как мы все посчитаем, то из жалования господина Франсуа вычтем.

Подьячий почесал бороду.

— Сделаю. Савелия с Петром пойду будить. Быстрее начнем, быстрее кончим.

— Это верно, это правильно. Возьми Ваньку и Пантелея в помощь. На его место стрельцов при татарине поставь. — Я голос понизил. — Серебро в сундуки переложите. Его только своими силами переносите. Меньше людей знает, лучше будет. Спрячьте в арсенале хорошенько. А остальное, уже не так важно. Можно и людей привлечь.

— Сделаем.

С этими словами Григорий вышел. Спустя пару секунд забарабанил в дверь маленькой коморки писаря.

— Давай, просыпайся, окаянный. И сына своего буди. Работа. Работа!

Я повернулся к французу, перешел на его речь.

— Что надо бери, но раз ты за деньги воюешь, то с жалования вычтем.

— Справедливо. — Он вздохнул. — Поищу привычную одежду, рапиру. А еще игрушки у меня есть, учить буду.

— Погляжу на тебя. И на игрушки твои. — Улыбнулся я ему. — Давай, собирайся.

Тот начал осматривать предметы, искать одежду. Ворчал, негодовал. Непривычны ему были наши рубахи, кафтаны и шаровары. Мода французская и прочая европейская несколько отличалась от того, что носили в те времена на русских землях. До реформ Петра и прорубания окна в Европу еще сто лет. Да и при нем только верхушка общества сразу переоделась и… Переобулась. Остальных эта европеизация несколько позже настигла. В селах и до самой революции люди носили традиционную одежду, в которой орнаменты, вышивка и украшения отображали принадлежность к тем или иным губерниям.

Я вышел, увидел, что подьячий добудился Савелия с Петром. Они вышли из своей комнатушки, слегка напуганные, помятые. Ночью, как и говорил им, носа из нее не показывали.

— Мы бога просили за жизнь твою, Игорь Васильевич.- Поклонился низко писарь.

Вот как человека понять? То убивать приходил, хоть и не меня, но подставлять. Теперь льстит. От души ли говорит или с надеждой. Ох, не люблю я такого обращения. Но человек он уж больно полезный. И писать, и читать умеет в это неграмотное время. А то, что татарский знает, так вообще уникальность присутствует.

Посмотрел на его холодно, произнес:

— Письма готовы?

— Все сделано, все. Только печати поставить надобно и подпись… — Он замялся. — Вашу или воеводскую, тут не ведаю. Место оставил.

— К Фролу Семеновичу подойди, он глянет и заверит все.

Писарь закивал, а я подозвал подьячего.

— На пару слов, собрат мой.

Тот быстро выдал указания сыну с отцом, подошел, замер с немым вопросом на лице. Мол, чего еще, боярин, а то и так делами ты нас завалил невпроворот. Неужто мало?

— Григорий. Скажи мне, а затинных пищалей в арсенале у нас много?

— Штук тридцать есть, может, больше. Я их напоследок отложил. Осматривал брони, аркебузы, мушкеты и пистолеты. Как самое ценное и нужное для снаряжения. Могу точно сказать до обеда, если нужно. — Он погладил бороду. — Думаю все же больше, может, к пятидесяти. И на стенах тоже есть.

— А вес у них, пуда два?

— Ну… — Протянул задумчиво. — Так-то по-разному, конечно. От одного до двух, где-то.

— Как мыслишь, а бревно дубовое пробьет? Стену терема? — Я рукой хлопнул по перегородке.

— Ну… Боярин. — Григорий задумался. — Видел я, что щиты при штурме прошивала насквозь с людьми за ними. Видел, ляха крылатого с лошади сбила как-то. Думаю, если стены не из толстенного дуба, то должно.

— Вот и я думаю. — Хлопнул его по плечу, улыбнулся.

Тот пожал плечами. Пока не понимал о чем я, но судя по выражению, привык уже, что за моими вопросами потом начинаются активные действия.

— Франсуа, давай собирайся, и жду на крыльце. — Выдал на иноземном.

Тот ответил.

— Господин наниматель, ты как речь свою закончишь, меня позови, я выйду и представлюсь. Во всей красе своей. И игру народу вашему предложу.

Ох, смотри, француз, не заиграйся. У нас не очень вашего брата любят. Всякого — и немца, и шведа, и тем более вашего совсем уж дальнего брата. Культура разная, вера отличается, понимание мира тоже.

Ладно, поглядим, что ты задумал. Ты же опытный мастер, по словам твоим. Не зря денег столько запросил.

— Хорошо. — Ответил спустя некоторую паузу.

Вышел от них, двинулся осматривать все посты. Люди стояли, сторожили, эксцессов никаких не было. Все в штатном режиме.

В этот момент к воротам стали подходить первые отряды. Я отдал приказ пропускать, поспешил в терем. Перекусить нужно, быстро. Желудок опять урчал, а работать, когда голодно мне не хотелось. Это Наполеон, говорят, любил речи толкать, надевая обувь на три размера меньше. А на мой вкус — чем меньше от дела отвлекает, тем лучше выходит.

Кликнул служанок. Прошел в приемную, сел.

Все та же девушка очень быстро притащила завтрак.

Горячий напиток травяной, пах невероятно, бодряще. А еще пареную в печи репу. Ставили ее на ночь. Вышла негорячая — теплая, мягкая, нежная. Объедение.

Сел наворачивать за обе щеки. Торопился. На вкус весьма необычно. Вроде бы картошка, только чуть горчит, как будто немного имбиря в блюдо добавили или редиски. На языке слегка щиплет. С хлебом свежим, теплым, только из печи невероятное лакомство.

Ну а напиток оказался достаточно крепким настоем на смеси горьковатой ромашки, пряного чабреца с толикой сладкой солодки и совсем чуть-чуть полыни для бодрости. Эдакий энергетик из прошлого.

Все съел, запил, крякнул от удовольствия. Богатырский завтрак вышел!

Поднялся, прислушался, народ за стенами галдел. Сверху спустился Фрол Семенович.

— Воеводу требуют. — Он был напряжен и взволнован. — Вас, то есть, Игорь Васильевич. Я раненных проверил. Все в порядке. На поправку идут.

— Это хорошо. Савелий письма принесет, — написал он в города ближайшие о татарах, заверить надо будет.

При упоминании писаря он скривился. Еще бы. Тот по его душу приходил. Раздражало его, что наказание не столь строгое получил. Да еще он же Настеньку ранил, дочь его названную. Но, слишком мягок был этот человек, чтобы мне что-то про это сказать.

Надо так, воевода, нужен мне твой этот писарь-разбойник. Хоть и тать он, но осознал, что с пути сбился. Замаливает. А пользы от него, как от десятка, может, и сотни бойцов. Знает много.

— Сделаю, боярин. — Вздохнул тяжело Фрол Семенович

— Хорошо. Идем, старик, на люди показаться надо. Посмотреть на воинство воронежское.

Встал, неспешным шагом вышел в коридор. Он брел следом, согнувшийся, сокрушенный, усталый. Видно было, что не хотел он этого.

Сам сделал несколько шагов, открыл дверь из терема. Шумно-гамно, людно было во дворе.

Вышел, окинул взглядом всех собравшихся. Человек здесь было примерно столько же, сколько и ночью под ворота кремля пришло. Снаряжены примерно так же. Доспехов почти ни на ком нет. Стальных — ровно два. Кое у кого тегиляи имелись, да и то, считай, как исключение, из правил. В кафтанах и шапках народ.

Толпились они группами. Как раз шесть их и было.

Рядом встал воевода воронежский. Сил набрался, выпрямился. Лицом попытался суровее казаться, брови сдвинул. Неплохо держится на людях человек. Для того, что твориться у него в душе, о чем говорит он — нормально справляется.

Из общей массы я сразу выделил стрельцов.

Эти выглядели наиболее колоритно и как-то мне знакомо, по родному что ли. Конечно, это не комедийно одинаковые в красных кафтанах молодцы из Иван Васильевич меняет профессию. Но цвет кафтанов у них был действительно схожий, хоть и не единый, темно-зеленый. Да и фасоны разные присутствовали — длиннее, короче, запашные, на пуговицах… И это только на первый взгляд.

У многих имелись топорики на длинном древке, кое у кого даже бердыши. Признаться, никогда я не понимал смысла этого оружия, как им работать. Это же огромное лезвие. Рубить, как топором — слишком тяжело в замахе, рассекать, держа за обух — как-то странно. Саблей вроде бы сподручнее. Стрелять с него — давно, вроде как, историки развеяли этот миф. Но, что-то сакральное было в этом уникальном оружии. Использовалось оно нашими бойцами и вошло в стойкий образ русского воина шестнадцатого века.

У каждого помимо холодного оружия имелась аркебуза. Вгляделся. Да, мушкетов, что с подсобниками таскать надо, нет ни у кого. Еще бы — и топор, и подсошник и пищаль, это целых три руки нужно иметь.

А так воинство приличное. Человек сто с небольшим. Нужно же еще учесть, что основная караульная служба на них лежит. Они в дозорах на башнях, на стенах. И ночью там были. Значит — город сейчас еще сколько-то охраняют и сколько-то после службы отдыхают, отсыпаются. Думаю человек сто, вряд ли меньше.

Узнаем.

Кто еще?

Привлекло внимание самое малое воинство. Да и на единый отряд оно похоже не было. Больше не рать посошную, совсем уж разномастную. В дешевых, потертых одеждах, максимально разномастные, словно банда какая-то. Кто-то побогаче, прямо выделялся и стоял — грудь колесом. Кто-то беднее, глаза в пол и явное непонимание, а чего я здесь забыл.

Оружие тоже самое разномастное. От пары алебард, которые я здесь очень удивился, увидев, до палашей и пистолей. Возглавлял их тот самый не боевитый из шести воинских предводителей города. Тот, что вечно с краю стоял, отдельно как бы. Вот и сейчас его банда, а назвать это как-то иначе язык не поворачивался, численностью человек пятьдесят стоял ближе к церкви. Чуть в отдалении от всех иных.

Еще один отряд, который выделялся был конным. Хотя я говорил, что лучше бы не приводили они сюда своих скакунов, толкучку не создавали бы. Но, судя по тому, что лошади седланы и слегка взмылены, складывалось впечатление, что прибыли они все ранним утром. Не воронежские, что ли, а из хуторов и поселков окрест?

Яков мне что-то про станы говорил и то, что сотню человек или чуть меньше наберет. А это, выходит — какие-то воронежские дворяне? Дети боярские, может, местные.

Выглядели по-разному, но достаточно боевито и организованно. Почти все с луками, саадаками, кое у кого копья, у некоторых аркебузы. Но, буквально — раз-два и обчелся. Большинство в запыленных, разномастных простеганных кафтанах. Но среди этих процент тегиляев оказался самый большой. Если всего их насчитывалось порядка сотни, может, чуть больше. Конных так быстро посчитать не так просто. К тому же не все они были с лошадьми. Так вот, примерно пятнадцать, плюс-минус один-два, имело хоть какую-то защиту. Предводитель их шиковал в кольчуге и плотной стеганой шапке.

Оставшиеся три отряда выглядели примерно похожими. Один поменьше, около сотни, два больше. Но вряд ли каждый из них дотягивал до полутораста.

Тоже невероятно разномастный народ. Кафтаны, саадаки у половины. Кто-то с копьем, кто-то с аркебузой. Но таких единицы. Клинковое оружие почти у всех. Это хорошо. Хотя бы саблями вооружены или палашами.

Если всмотреться, то малый отряд из трех выглядел чуть более богато. Но, возможно это мне так показалось. Оценить примерно одинаковые силы не так уж легко. Ну и предводитель их стоял вторым, что в железе. Тоже кольчуга и даже мисюрка на голове. С саблей, аркебузой и пистолетом, а за поясом пернач. Прямо атаман!

— Здравствуйте, товарищи! — Вырвалось само.

Ждал подсознательно привычное — «Здравия желаю, товарищ…» но не прозвучало этого. Эпоха не та. Вместо ровного и четкого в ответ посылалось нестройное приветствие. М-да, слаживать этих людей и слаживать. Работы — вагон!

— В двух словах, воевода, кто есть кто? — Спросил я тихо у стоящего рядом Фрола Семеновича.

— Стрельцов, мыслю, ты разобрал. Те, что малым составом, разномастным, это пушкари, затонщики и… — Он слегка сбился. — Приписали к ним плотников, кузнецов, столяров, сторожей городовых. Как-то так вышло.

— Остальные?

— Конные, дети боярские, что городу приписаны. Они в основном на земле живут. Здесь у кого двор есть, но мало таких. Остальные, казаки. Полковых два отряда, два атамана и беломестные с вон тем доспешным молодцем.

Так. Я погладил подбородок.

— Ну что, люди служилые! Татар бить будем! — Вопроса я не задал, фраза была сказана, как утвердительная.

Народ не разделял моего воодушевления. Степняки казались слишком сильной угрозой. Да, городские стены для них — мощное препятствие. Но нас здесь сколько? Шесть сотен, семь? Еще сотню Яков приведет. Скоро уже должен, дня два, может, три осталась. А их? Пять тысяч, десять, двадцать?

Но, не для того я вас здесь собрал, чтобы просто посмотреть. Речь говорить буду. Про то, что было и то, что будет.

— Собратья! — Окинул я из взором своим. Проговорил громко и четко. — Собрал я вас здесь на дело важное! Сотники и атаманы ваши! Хотят воеводой меня ставить! А вы, что скажете? А!

Народ стал переглядываться, но достаточно быстро из толпы донеслось согласное.

— Любо! Да! В атаманы!

— Раз так, еще скажу! Воронежский воевода у нас есть! — Я махнул рукой на Фрола Семеновича. — Спрошу вас! Как татар одолеем, пойдете за мной в Москву⁈ Судьбу страны решать⁈

Глава 14

Повисла тишина. Люди не решались высказать вслух то, что у всех было на уме. Я понимал это, смотрел им в глаза и видел, что ситуация с этим двоецарствием близким к безвластию, надоела всем им. Но взять и сказать первым, это же мужество нужно.

— Да ты же ночью уже все сказал! — Раздалось и толпы. Голос знакомый был, все тот же болтливый казак. — Пойдем, братья! Чего не пойти-то!

Толпа поначалу менее слаженно, но все же совместно выдала все те же.

— Да! Любо! Пойдем!

— Тогда так, воины! Клянусь я вам! А вы мне поклянитесь! — Говорил громко, вкладывал все силы свои в голос. — Что вместе с вами царя правильного на трон возведем! Сильного! Умелого! И всей землей выбранного! Я в этом клянусь! И вы, собратья, поклянитесь!

Здесь я не ожидал быстрого ответа, но народ дружно, быстро и слаженно начал выкрикивать слова клятвы. Первые ряды встали на одно колено, что даже меня несколько поразило. Остальные следовали их примеру. Крестились, кланялись.

Я тоже, в знак солидарности спустился к ним со ступеней терема. Встал, осмотрел все это воинство. Преклонил колено, дотронулся до земли.

Поднял голову.

— Землей русской! Ей родной! И верой православной! Клянусь в сказанном! Правильного царя на трон посадим!

— Клянемся, воевода наш!

— Веди нас!

— Гойда!

Народ начал кричать, ликовать. Некое легкое боевое безумие и воодушевление вселилось в сердца этих людей. Что же будет, когда татар мы вспять повернем. Колдуном или святым меня считать будут? А ведь план у меня есть. Безумно рискованный, но невероятно действенный. Если все выгорит, уйдут они ни капли крови не пролив. А не срастется — одна моя голова поляжет.

Ладно, не об этом сейчас.

— Собратья! — Поднялся я. — Противостоят нам не только татары! Но еще и ляхи и шведы! И прочие немцы! Чтобы бить их, надо врага знать! Есть у нас человек, иноземец, который знает их и обучит хитростям боя иноземного.

Вот это было воспринято не очень позитивно. Люди переглядывались, осматривались, шептались. Видано ли, какой-то немец учить будет людей русских, которые испокон веку воевали и ляхов, и татар, и тех самых шведов. Били их деды, значит, и мы сдюжим. Слушать какого-то иноземца, да еще иноверца, видано ли!

— Франсуа де Рекмонт! Из далекой, теплой Франции! Человек благородный! Умелый! Опытный! — Я повернулся и увидел, как из-за угла выдвинулся мой наемник. Француз.

Выглядел он достаточно броско. Нашел какой-то камзол в сундуках. Какое-то польское платье обнаружилось. Не то чтобы прямо на европейский манер, скорее нечто промежуточное, компромиссное. Но на нем оно смотрелось в контраст со стоящими на территории кремля людьми. На голове красовалась шляпа, подпоясан был рапирой. Довершали облачение высокие сапоги, ботфорты.

Где он это все нашел? Какого иноземца Маришкины люди ограбили?

Присмотрелся к нему, к оружию. Даже не просто рапира, мечевая пара — дага закрытая, плюс длинный клинок.

Дикая помесь мушкетера и шляхтича на вид.

Народ заволновался. Загудел. Такого видеть нему не нравилось. Не желали русские люди принимать иноземца. А уж учиться у такого — помилуй бог. Чему? Войне? Да, но он воина-то и непохож. Лат нет, сабли нет, на руки глянь — лопаты не держал никогда наверное и заступа. А народ наш давно уже гуляй-городом воевал и фортификационной тактикой. Иначе как с врагом справиться? С одной стороны — крылатая гусария, сносящая все на своем пути в могучем порыве. С юга — конница легкая, тучами стрел закидывающая, изнуряющая. А с севера — швед, как раз на европейский манер, начавший свои войска, строить, пикинеры и мушкетеры. А мы — крепости за собой возим. Из возов воюем. Таков наш удел. Таким образом, побеждаем.

Я поднял руку, заговорил:

— Тихо! Собратья! — Люди вняли авторитету, стали поменьше ворчать, продолжил. — Уверен, господин француз сейчас покажет нам, чего стоит.

Повернулся к нему, проговорил на гнусавом.

— Не очень они тебе рады. Давай, не подвели, Франсуа.

В руках нанятый мной учитель нес несколько хорошо оструганных палок, размером с меч. Сейчас начнется потеха. Жаль, что языка он нашего не знает, переводить мне придется. Но, возможно, это возымеет даже больший эффект.

Подошел, снял шляпу, поклонился мне. Посмотрел на собравшихся бойцов.

— Признаться, я думал, все будет хуже. Они даже немного понимают, что такое дисциплина. Гляну сегодня, что да как, выскажу тебе, Игорь свое мнение насчет комплектования войска и соображения по тренировкам.

— Начинай, Франсуа. — Сказал я.

— Скажи им, что я готов биться один на один с любым из них. Желательно без крови, на палках. Но, если кто пожелает, готов и на мечах.

Вот как ты решил заслужить их уважение. Хорошо.

— Франсуа предлагает любому, кто сомневается в его мастерстве, сразиться с ним. Чтобы не было крови на палках, но… — Я сделал паузу, посмотрел на собравшихся во дворе. — Готов и на заточенном оружии.

— Я пойду! — Это был все тот же крикливый казак, которого я приметил еще ночью. — Разомнемся, глянем, что этот немец из себя стоит, а? Други! Подбодрите.

Толпа взревела.

— Давай! Покажи ему, Семен! На палках-то можно. Дело-то наше, кулаками махать! — Парня поддержали что есть сил. — Забава кулацкая!

А я обратил внимание, что среди конных детей боярских несколько человек переговариваются. К ним подошел доспешный предводитель беломестных казаков с тремя своими бойцами. Видимо, кого-то от них хотят выставить. Серьезного бойца. Обсуждают, кто лучше, кто пойдет. И уж эти-то точно на стали будут требовать боя. Не люб им иноземец, проучить хотят. Все серьезно. Или что-то иное затеяли? Может быть, опыт людей ходивших в походы, воевавших и за Болотникова и за Лежмитрия говорил, что тренировка нужна. Нужен опытный, обученный мастер?

Может, видел кто из них в деле корпус того самого Делагарди?

Погляжу как раз, чего стоит этот француз и что мыслят сотники и атаманы. А тот времени зря не терял, протянул мне несколько палок.

— Будь любезен воевода, вооружи своего человека. — Улыбнулся он.

В этом было что-то сакральное. Я, как избранный людьми предводитель вручал воину, жаждущему оспорить авторитет учителя оружие. Хорошо. Сделаем так, как ты хочешь. Принял импровизированное оружие.

Казак подошел, встал рядом. Выглядел он крепким, больше сильным, чем ловким, хорошо сложенным и тренированным. Эдакий кулачный боец, рубаха-парень, улыбчивый и пышущий здоровьем. По сравнению с ним Франсуа, просидевший несколько месяцев в подвале, казался сухим, изможденным и совсем никудышным. Никаких шансов на победу нет, если так со стороны взглянуть.

Но, я догадывался, что ситуация повернется иначе.

— Если немца твоего зашибу, воевода, не обессудь. — Улыбнулся казак, показывая ряд на удивление прямых, белых и здоровых зубов. Ну прямо богатырь писанный. В личную охрану, что ли, такого взять, только подучить. Если проверку пройдет, может,, как Пантелей будет полезным.

Раздумывая над этим, я лишь кивнул в ответ. Мол, поглядим кто кого. Не говори гоп, пока не перепрыгнул.

Семен принял оружие из моих рук, пошел на противника спокойным шагом. Никаких стоек, примерки к оппоненту, изучения. Просто вперед. Француз тем временем занял позицию. Хорошо стоит, отлично даже. Знакомая стойка — кулак, зажавший одну сторону палки вблизи пояса, словно саблю держит или палаш. Ноги напружинены, готовы двигаться, равновесие держат отлично — одна к другой под прямым углом. Левая рука за спину ушла.

— Так он что со мной танцевать собрался, а? — Выдал казак, ставший ровно без всякого понимания. Словно медведь, готовый навалиться на своего противника. Только вот если на медведя выходят люди с опытом, сила и невероятная выносливость зверя его не всегда спасают. Тактика и мастерство берут верх.

— Атакуэ! — Громко выдал Франсуа. Призывал оппонента в бой.

Казак замахнулся было, но палка иноземца уже саданула его по левому плечу. А противник оказался слева, улыбался и защищался. Шустр. Через шесть дней будет еще более быстрым, нелегко придется мне в поединке с таким человеком. Но. На моей стороне ощутимо больший опыт поколений. Сдюжу. К тому же — он-то меня в деле не видел, а я его сейчас наблюдаю.

— Э! Ты не вертись! — Закричал Семен зло.

Крутанулся, ища противника. Вновь замахнулся, сделал широкий шаг. Ударить не успел, получил по выставленной сильно вперед правой ноге. А француз опять был не на линии атаки, сбоку.

Мне показалось, что Франсуа даже жалеет русского, мог пробить ему в колено, и тот рухнул бы. Но калечить поединщика иноземец не собирался.

— Ах ты! — Казак рванулся вперед, размахивая палкой.

Француз уходил, но я видел, что ему нелегко. Все же не восстановился он до конца за один день. Зря понадеялся на свои силы, не рассчитал. Не так уж он здоров и в форме. Нужно еще время и питание для возвращения в норму.

Но здесь Франсуа сделал финт, не сложный, довольно предсказуемый. Ушел в сторону и саданул палкой противника легонько по голове.

Казак взревел.

— Стоп! — Выкрикнул я, понимая, что стоит прекратить этот балаган. Француз не хочет сильно бить противника, но будь у него в руках клинок…

Двое замерли. Оба тяжело дышали, буравили друг друга яростными глазами.

— Семен, будь у него сабля, ты бы уже кровью истек. — Изрек я вполне заслуженно и справедливо.

Орудуя клинковым оружием, не нужно разрубить противника от плеча до паха. Проткнуть насквозь, нанизать на пику, выпустить кишки. Зачастую хватает Рассечение сухожилий, подрезание запястья и прочие легкие раны, которые выводят соперника из строя. А затем финальный укол и… Труп. Если же речь идет о голове… Даже незначительный пропущенный удар приводить к тяжким последствиям.

Правила, лежащие на поверхности, но часто забываемые в бою.

Тем временем толпа нехотя заворчала, но признала мою правоту. Люди начали расступаться и через них к лестнице терема вышел доспешный предводитель беломестных казаков. Чуть поклонился мне, проговорил.

— Вижу я, наш иноземный гость опытен в бою. Очень опытен. Но слышал я, что просидел он в застенках. Сразился бы я с ним, но когда вернется мастер в силу. А пока. — Он повернулся к собравшимся людям. — Думаю, воевода наш прав. В своем он праве, обучать нас всех надо! Послушать человека надо! Во всем! Сделаем, сотоварищи?

Ох ты, внезапно, но радостно. Мне не нужно вбивать у буйные головы ненавистников учения, что учиться — добро, а незнание — зло. До известнейшего изречения Суворова «Тяжело в учении, легко в бою» еще много лет.

Однако авторитет у атамана беломестных казаков оказался не малый. Именно он говорил тогда на месте сожжения от лица всего гарнизона. Люди закивали. Поражение над горластым казаком было показательным. Вторую драку устраивать, тем более на клинках смысла не было. Может быть позднее. К тому же мне тоже придется скрестить сталь с французом. Может, наш поединок будет достаточно показательным. Но до этого еще времени много.

Дела иные есть.

— Спасибо, собрат. — Я кивнул беломестному атаману. — Сотник стрельцов, сотник конницы и сотник над пушкарями ко мне! Остальные… Тренироваться. Сотникам и атаманам списки оружных людей передать Фролу Семеновичу.

— Скажи им, Игорь, что я воевал против лучшей армии мира. — Проговорил Франсуа. Он постепенно приходил в себя, все же застенки не добавили человеку здоровья. Короткий бой изрядно его вымотал. — Я сражался против испанской пехоты. И если они хотят хоть немного приблизиться к этой мощи, то пускай слушаются.

О, испанцы, помотало тебя, француз. Против терций в это время не мог выстоять никто. Испанцы будут господствовать на полях сражений еще тридцать и три года. До битвы при Рокруа. Думаю, столкнись они и польские крылатые гусары — пехота вкатала бы лихих всадников в землю. Да, не без проблем, но сломила бы. Невероятный боевой дух, построенный на большом количестве благородных как по крови, так и по сути людей, сражавшихся плечом к, плечу десятилетиями. Рода их, военные корпорации столетиями закаляли своих мужчин в нескончаемых войнах, натренировали и сплотили.

Догнать и превзойти эту машину, настоящий паровой каток на поле брани удастся с трудом. Значит, мой наемный учитель знает толк в деле. Раз видел их в деле. Сможет обучить нужным тактикам ведения боя.

Но, надо что-то сказать, раз француз просит. У него и так с ними коммуникация на уровне жестов будет строиться.

— Люди служилые! Далеко на западе есть такая страна, Испания. Слышали ли вы о ней?

Целых две страны. Франция и теперь Испания. Ох и начал ломать я их шаблон.

Бойцы переглядывались. Это слово не говорило им ничего. Однако.

— Слышал я от Ивана Исаевича. — Проговорил атаман беломестных казаков, что рядом стоял. — Говорил он, что это лучшие пехотинцы в мире.

Имя это уже упоминалось кем-то. Это же Болотников. Воевода царевича Дмитрия. Выходит — воевал за него этот человек. А раз лично слышал, то еще и приближен был. Интересно.

— О как. — Я не стал скрывать удивления. — Так вот, Франсуа воевал с ними. Знает, как они сражаются. И будет учить их манерам боя.

На лице атмана появилось нескрываемое уважение. Он покачал головой, глядя на иноземца.

А я перешел на французский, сказал.

— Пройди, посмотри их. Оцени вооружение и текущую подготовку. Попробуй построить в боевые порядки. В общем, работай.

— Сделаю, Игорь. Вижу, здесь мне даже, можно сказать, рады. — Улыбка заиграла на его лице. — Что говорит этот русский?

— Говорит, что сразиться с тобой, когда ты будешь в лучшей форме. С удовольствием и уважением. А еще говорит, что слышал об испанской пехоте.

Франсуа снял шляпу и сделал реверанс атаману. Немного неожиданно, но поклон вышел хоть и куртуазным, все же показательным.

— Я, есть, рад. — Выдал он, смотря в глаза доспешному бойцу. — Испаньоло.

Кивнул, чуть поклонился мне, двинулся осматривать вверенных ему в обучение людей. Ходил мимо стоящих, строил их в шеренги. Указывал, останавливался, смотрел тыкал, запоминал, проверял снаряжение.

Атаман беломестных казаков двинулся за ним по пятам и если кто-то начинал ворчать, смотрел на него и тот замолчал. Интересно. Надо будет с ним поближе познакомиться и пообщаться. И доспех есть, и опыт, и понимание.

Тем временем подозванные сотники подошли, встали рядом.

— Чего хотел, воевода?

О, уже по-новому обращаются.

— Хочу сегодня Жука выкурить из его берлоги. Чтобы одна беда у нас осталась — татары.

— Дело хорошее, только… — Они переглянулись друг с другом. — Как действовать будем?

— Ты. — Я указал на предводителя пищальников, пушкарей и прочих инженерных войск…

Начал излагать им суть плана. Они хмурились, поглаживали бороды, кривили лица. Но через минут пять, когда я завершил рассказ, закивали и согласились.

— Сейчас арсенал откроем. Готовьте людей.

Разошлись.

Я, краем глаза глянул на то, что француз делает с обучаемыми. Вроде все в порядке. Идет своим чередом. Беломестной атаман помогает активно.

Сам двинулся быстрым шагом к Григорию. Зашел. Савелий и Петр работали не покладая рук. Делали списки. Ванька был тут же. Пантелея только я не нашел, но подьячий заверил, что пока я занимался смотром, то он организовал охрану пленного татарина, а утомленного товарища отправил спать.

— Григорий. На разговор.

— Слушаю, боярин. Или… Уже нужно говорить, воевода?

— Тебе, как удобнее, собрат мой по оружию. — Я улыбнулся. Для меня лично именование роли не играло. Но на людях, понятно что, нужно говорить памятуя о статусе и чине. Здесь же, все свои

Он кивнул, ждал, что скажу.

— Мы отрядом крупным сейчас выдвинемся к Жуку. Нам нужно пищалей затинных штук тридцать и припасу к ним порохового, выстрелов на двадцать из каждой.

На лице его я увидел удивление.

— Да, много. Но, есть у меня мыслишка одна. В бой вступать не будем. Разнесем все его поместье. Окажем психологический эффект.

— Чего?

— Страха нагоним на Жука и людей его.

— А-а-а-а. — Подьячий погладил бороденку. — Дело хорошее.

— Так вот. Оставляю все здесь на тебя. Завтра утром отправляй Пантелея с двумя пленными татарами к Жуку. Точнее ко мне. Охрану выдай, человек десять, чтобы не делся никуда этот наш отряд. Буду его там ждать.

— Сделаю. Мы тут, надеюсь, с описью всего вот этого как раз завершим. Яков через пару дней подоспеет. Сами письма разошлем, которые ты писать поручал. Федор может с вестью какой вернется из Ельца. Уже сила какая-то будет.

— Хорошо. Рассчитываю на тебя. Чтобы вернулся, а в городе все ладно было. А не как обычно.

Прошло примерно с час по моим подсчетам, как наш отряд по уничтожению поместья Жука и его бандитской хунты выдвинулся из города.

Пять десятков стрельцов погрузились на лодки, добытые в посаде и монастыре. На Левый берег переправилось двадцать пять разнообразно одетых и снаряженных затинщиков с их предводителем, а также пара плотников. Прикрывал их отряд в пять десятков людей — детей боярских во главе с их сотником. На заводных лошадях везли мы погруженные пищали и пороховой припас к ним. А также еще пороху для возможности подорвать стену в поместье, если такая там будет.

— Выгружаемся, торопил я.

Паром пошел на второй заход. Всю нашу ораву даже в два приема было очень сложно переправить. Мы остались ждать. Впереди была дорога к устью Воронежа и штурм поместья. Я оценивал людей, прикидывал свой план и понимал — здесь будет не так, как на хуторе Маришки. Жук — сила большая. Но я уже воевода! И людей со мной больше сотни.

Глава 15

Солнце двигалось к зениту, от утренней прохлады не осталось и следа, припекало прилично, хотя от воды веяло холодом. Мой конный отряд собирался в том месте, куда на левый берег Воронежа ходит паром. В то самое место, где еще вчера утром мы взяли Артемия Шеншина.

Никита Иванов перевез пока что лишь часть и двинулся обратно. Больше грузоподъемность не позволяла.

Пришлось ожидать.

Из знакомых мне и сопровождавших ранее людей присоединился только один Ванька. Насел, увязался, сказал, что не пустит больше хозяина одного на опасные дела. Как узнал, что я ночь там, в поместье или близ него проведу, в зависимости от успешности и длительности операции — сразу засобирался. Человек был нелишним. Пока бегать, и руководить буду, хотя бы лагерные дела на кого-то проверенного оставить можно будет.

Стрелецкий отряд на лодках переправился вместе с первым паромом и тоже выжидал. Люди разместились на берегу, втащили суденышки. Сидели, тихо переговаривались. Кто-то оружие проверял. Кто-то на солнышке грелся.

Им было проще — пешие, снаряженные и при своем водном транспорте. Хоть сейчас садись и иди вниз по течению к Жуку. Но, нужно вместе, единым отрядом подойти, оказать психологическое давление. И если какое-то сопротивление будет — засада может быть, встречный бой, пресечь подобное на корню.

Как мы лодки добыли?

Пошел я по пути Ефима. К монастырским обратился, но уже сразу, имея при себе людей, готовых грузиться. Всем воинством пришли.

Серафим, когда мы явились к нему брать вновь лодки, заворчал. Те, мол, еще не вернули, разорение сплошное. Поначалу отнекивался и увиливал. Но, услышав про ситуацию с предательством, в положение вошел. Сказал, что слышали они ночью стрельбу, проснулись, молились. Людей послали только утром. Ворота то заперты, как внутрь попасть? Да и стрельцы решат еще, что тати какие по темноте под стенами лазят, пальнут чего доброго. Уповали на божию милость.

Утром гонец выяснил, что все хорошо и вернулся.

Договориться удалось, увещеваниями и просьбами. Теперь вот замерли в ожидании.

Я разослал вперед и подальше от реки, вдаль отряды разведки. По четыре человека три группы. Тыл прикрывать не стал, смысла не было. Не такое уж большое у нас воинство двигается. Да и за спиной кто? Разбойники, что ли, соберутся? Как догонят?

Пока ждали, решил переговорить с сотниками. Познакомится. Раньше как-то мы без имен общались, нужно эту ситуацию исправлять, получше узнать их. Оставил коня Ваньке, подошел. Они вдвоем стояли о чем-то неспешно переговаривались, тихо, спокойно. Предводитель детей боярских, доспешный, крепкий боец и прозванный мной за глаза инженером руководитель пушкарей, пищальников и всяческих мужей мастеровых

Они замолчали, повернулись ко мне, выжидали.

Заговорил:

— Ну что господа, как то так случилось, имен я ваших и не узнал. — Улыбнулся, показывая доброжелательный настрой. — Нам воевать вместе, Жука бить, знать друг друга надо. Без этого никак.

Сын боярский шапку поправил, глянул с интересом. Он как-то обычно среди всех их шестерых сотников да атаманов молчаливым был. Лидер беломестных казаков всегда предводителем выступал, а этот не лез как-то, наблюдал.

— Тренко Чернов, имя мое. — Отчеканил.

Вслед ему проговорил руководитель над пищальниками:

— Филка Тозлоков.

— Игорь Васильевич Данилов. — Хлопнул по плечу одного, затем второго. Отстранился. — Но думаю, вы уже и так знаете. Скажите, собратья мои, а что про Жука вообще знаете.

— Если начистоту, если мы его воевать идем, то так скажу. Хмырь он москальский. — Филка высказался почти сразу не задумываясь. Сразу видно, давно в себе держал. — Приехал, засел тут, че-то себе на уме думает, делает, возиться. Действительно, как жук. Вот собрат не даст соврать.

Он посмотрел на сотника поместной конницы. Тот кивнул холодно, а «инженер» продолжил.

— В город раз в две-три недели заезжает с отрядом. Бойцы крепкие. Человек пятнадцать у него в подчинении, воинов, из тех, кого видел. Предок его, не знаю, кто они друг другу, атаман толковый был. Казаками воронежскими руководил. Да, с воеводой они не в ладах были, но то бывает. Когда два начальника над городом, то случается. Но, хоть и в летах, боевой был. А этот, разбойник какой-то.

— Слышал я. — Добавил к истории, говоря неспешно, Тренко. — Людей он, холопов и до работы охочих вольных собирал, нанимал. Поместье они ему, вроде как, латают. Серебром платить обещал.

Мне вспомнились слава кабатчика Несмеяна Васильева. Он тоже про это говорил. Значит, строители ему нужны были. Ох не к добру все это. Точно творит что-то в поместье своем. Переправу для татар готовит, не иначе.

Но ответил попроще, чтобы людей на плохое не настраивать:

— Поглядим. Как залатали! Думаю, разнесем мы его в пух и прах.

— Дело верное, боярин. — В голосе Филки я ощутил напряжение. — Скажи, а татары они на нас идут? Много их?

Ох, человек, знал бы я где, когда и сколько их придет. А так — догадки одни, да слова пленных. Ответил, что думал:

— Идут, много, но город им не взять.

— Так я о том. — Он сморщился. — Стены-то мы проверяем, все, башни осмотрели. Все неплохо, но пара мест ремонта требует. И надолбы бы подправить, рвы углубить. А то, как снег стаял оно же с водой и землей все…

«Инженер» вздохнул, повел плечами. Его можно было понять. Человек отвечал за фортификацию, волновался. А с учетом того, что не выглядел он боевитым и бывалым, надеялся на свою работу. Что именно она для врага станет камнем преткновения.

— Каждую зиму по крупице. Но за последние годы все меньше внимания этому.

— Хорошо, сделаем. Ты скажи мне Филка, это Филорет или как? — Имя действительно чудное у него было. Решил я уточнить и расспросить за жизнь. — И ты же вроде бы человек ремесленный, как так вышло, что за пушки отвечаешь.

— Да… — Он усмехнулся, хотя и не очень весело. — Тут шутка вышла. Я же сам из-под Новгорода родом. Что на севере. Ну, подьячий там, Разрядного приказу, когда списки составлял, то ли напутал чего, то ли злобу затаил на батюшку. Царство ему небесное. — Быстро перекрестился, продолжил. — В общем, Филкой записал. Оно как-то и прижилось. А так да, Филорет, вроде. Ну про пушкарский приказ… Я с детства, так вышло, из-за оскудения поместья, мотался по земле русской. Больше строил остроги да крепости. При Годунове, когда голод был, как раз в Смоленск направлен был. Оттуда в Пушкарский приказ попал. Ну а потом, лет семь как, сюда меня направили. И…

Он замолчал, уставился на тот берег реки.

— О, грузятся, хорошо. — Отвлекся, потом опять переключился, продолжил. — Царь Дмитрий, потом его смерть, потом Болотников Иван Исаевич, потом… Эх… — Он кашлянул. — Чудесное спасение и возвращение царя Дмитрия. Ну и кому я нужен-то? Я же невеликий зодчий, так умею кое-что. Нахватался от людей умудренных. Ну и забыли. Вот и руковожу тут, как назначили. За крепостью слежу. С саблей чуть поднаторел, с конем тоже. А все это дело строительное как-то забываться стало. Где Смоленская крепость, а где Воронеж. Но опыт за семь лет разный получил. Семьей оброс. Уже, считай, местный.

Он вздохнул. Видно было, что человек хотел бы заниматься какой-то грандиозной стройкой, создать что-то по-настоящему значимое, оставшееся для потомков. Но Смута сломала и поместила его в иные условия.

— Наговариваешь ты на себя, Филорет. — Хмыкнул доселе молчавший Тренко, уставился на сотоварища. — Ты человек знающий, подьячих наших можешь за пазуху в плане науки заткнуть. Только благодаря тебе крепость в эти годы стоит и не рушится. Твоими стараниями. А что до Смоленска. Я здесь живу, и отец жил, и дед на границе Поля стоял. У Богатого затона. И крепость наша, как тут встала, враз жить спокойней стало. Так что, собрат, я тебе за ее сохранность ой как признателен.

Прошел еще час. Дождался я парома, пришлось ему в третий раз ходить, уж больно много всего было. И коней и людей и снаряжения. Разгрузились бойцы, собрались, построились, двинулись.

Наша четверка — я, Ванька и два сотника по центру.

Кони с пищалями тоже с нами.

Шли мы по левому берегу Воронежа, стараясь держать на виду отряд стрельцов, двигающийся на восьми лодках по воде. На случай необходимости ухода от берега был разработан план, но пока не нужно было. Хотя впереди точно будут преграды. Там же речушек несколько и ручьев. Придется искать проходы и броды.

Прошли Чижовскую слободу. Дымы от нее поднимались на правом берегу к небу. Путь держали к устью Воронежа. Тому месту, где впадала река в великий Дон.

Там начинался Червленый яр. Легендарные места. Татарские ханы стояли там своими становищами, великими силами, перед тем, как идти на север, на Рязань, Москву и прочие города Руси. Вроде и Батый, и Тимур, и Мамай тоже.

Там, чуть за устьем левый берег Дона поднимается, становится крутым. Отличный наблюдательный пункт, как чуть выше — откуда мы шли — правый берег Воронежа, смотрящий в Поле.

И где-то там, впереди, на этих отрогах размещалось поместье Жука. Того, кто ждал татарские силы и готовил для них площадку по захвату и разорению южной части русского государства.

Шли шагом, коней не гнали.

Правую и левую сторону Воронежа покрывал строевой лес. Высокие, ровные сосны, кое-где перемежавшиеся дубовыми и березовыми рощами. Именно из этого леса через какую-то сотню лет царь Петр будет строить здесь корабли.

Продвигаясь дальше, начали забирать чуть дальше от воды в поросшую лесом местность. Точно! Впереди река Песчанка. В мое время она совсем уж иссохла, стала бессильной, маловодной. Больше грязный ручей, который в самую жару даже и не течет вовсе, травой зарастает русло. Но сейчас, в то время когда не выкачивали из земли миллионы кубов воды для огромного города миллионника, и еще не построили водохранилище, нарушив естественную экосистему, она могла стать препятствием. К тому же весна, время самых полноводных рек.

Однако, наш проводник, один из детей боярских вел уверенно. Дело знал, бывал здесь. Шли мы по тропе, достаточно хорошо хоженой и топтаной. Потеряли из виду стрельцов, что меня не радовало. Но, имелась у нас договоренность, что если так случится, движутся они дальше на версту и поджидают. От нас человек должен к реке выйти и с ними связаться.

Наконец-то уперлись в водную преграду. Овраг, а на дне река течет неглубокая. Журчит, несет свои воды к Воронежу. Здесь, в этом месте шире прочего, даже дно видно. Может, пол метра, или чуть больше.

Но окружение меня настораживало.

В этот момент отряд остановился, стали готовиться к переправе. Спешивались. Коней лучше было под уздцы вести, не форсировать с наскока, чтобы ноги не поломали. Я на своем подобрался к краю оврага, осмотрел.

Надолбы — влево и вправо.

А здесь — явные признаки недавней людской работы. Пни, вогнанные в землю, выкорчеваны, подлесок посечен, следы нескольких кострищ. Им с месяц может. Проход расчищен, в воде, для перехода навалены бревна, присыпаны песком. Берега, спускающиеся к броду, укреплены, сделаны более пологими, удобными для прохода конницы.

Смотрел, глазам своим не верил.

— Это, чего?

В голове моей зрел ответ, но хотелось, чтобы люди служилые пояснили за ситуацию. К тому же сотники были рядом, наблюдали. На лицах виднелась нарастающая злость.

— Это… — Филарет оскалил зубы. — Работа Жука. Точно его рук дело.

Тренко кивнул с согласием, сплюнул, выругался.

— Собака паршивая. Разрыл все-таки.

Люди тем временем начали спускаться, ругались, ворчали.

— Выходит, этот черт построенную засечную черту в местах бродов разрушает? — Злость закипала в моем сердце.

Все это понимали, поэтому общее негодующее настроение нависло над нашим отрядом. Раз кто-то творит такое, то хочет, чтобы татары и прочая бандитская зараза легко преодолела даже естественные преграды. И если десятилетия назад их укрепляли, делали менее проходимыми, то сейчас целенаправленно разрушают.

Только вот вопрос, а вы люди служилые, что? Где патрули? Где осмотр вверенной территории? Это же вы допустили!

Я с немым вопросом уставился на сотников. На языке вертелось что-то из разряда «Какого хрена, господа?» Или что пожестче.

— Готовит проходы для татар, собака. — Высказал то, что было у всех на уме Филорет.

— А вы что? — Я смотрел на них, говорил холодно, зло. — Где посты? Где проверки?

— Не серчай, боярин. — Покачал головой Тренко, в землю смотрел. — Делаем что можем.

Это же вас под нож пустить хотят. Эх…

— Знали мы, говорили нам разведчики. Что могли, по весне восстановили. — Начал оправдываться Филорет. — Здесь место редко хожее. Да и если татарин тут пройдет, дальше что? К Воронежу-то хода нет, через реку ему с наскока не пройти.

— А дальше на север пойдет? — Я скрипнул зубами.

— Леса там. Тут проход на север плохой. Только малыми силами, разбойничьими отрядами. Маришка, она на то… — Он осекся, уставился на меня.

А я был зол, сильно зол. Выходит, что невероятный труд людей какой-то пес, Жук, под ноль сводит. Русские люди через пот кровь невероятный строили здесь и еще много где засеки, чтобы отряды татарские не ходили, разбойники не могли быстро перемещаться. А эта гадина все это ломает, крушит, прорехи делает. А воеводам воронежским что — да по хрену им. Если не жестче!

М-да, запустили. Смута наложила свои коррективы на дозорную службу.

Желание порешить этого предателя — Жука, бушевало в моей душе.

— Здесь раньше, отец говаривал. — Начал Тренко. — Дозор был. Но уже лет семь как, нет никого. Разъезды наши иногда доходят, смотрят что как. Мне по весне доложили, что обрушили тут укрепления, проход организовали. Поэтому тут и идем, чтобы быстрее.

— Ясно. — иных цензурных слов у меня не было. — Воеводе докладывали?

— Прошлому, да. Но помер он, как-то быстро.

Сжал кулаки, промолчал. Но на лице моем все и так было видно. Это же — полнейшее нарушение дисциплины, обороны и вообще вей логики. Ладно.

— Дальше на юг есть еще речка Тавровка, там думаю, то же самое. Мы туда даже не совались последний год. Силами малыми опасно, а большие… — Сотник замолчал.

— А большие ваши воеводы за год так и не собрали. Все понял. Как бы непоздно мы тут все это делать начали, господа. Это же все чинить нужно, а на это — время. А татары они ждать нас не будут. Я не уверен, что у нас неделя есть.

— Но, с другой стороны. — Начал Филарет. — Не будь здесь прохода, мы бы много времени потратили, а так…

Я злобно зыркнул на него, он замолчал.

Так-то да, в его словах был какой-то смысл. Но… Это логика человека, который в разорении государства ищет позитив. Что мол не разори кто-то что-то, не смогли бы мы этим воспользоваться для своих благих нужд и восстановить. Может, чтобы не восстанавливать, лучше не рушить, а⁈ Нет, господа, так дела не пойдут. Жука сковырнем, все это восстановить надобно. Порядок навести. Людей собрать, отправить под прикрытием вооруженных стрельцов или казаков.

А пока — дальше идти надо быстро.

На переправу ушло где-то половина часа.

Двинулись, вновь пошли вблизи русла, вышли к реке. Лодки стрельцов нас дожидались. Основная масса пристала, разбила лагерь. Одно судно дежурило на воде, чтобы обзор берега был больше. Завидели нас, руками замахали, указывая направление.

Вскоре собрались все вместе, быстро перекусили, двинулись дальше.

Солнце перевалило через зенит. Путь оказался не близким. Это непривычные мне скорости, когда на машине можно доехать от одного конца города до другого меньше чем за час. Да даже на общественном транспорте. Здесь пешком, конно не сильно быстрее, чем на своих двоих.

Шли опять вблизи берега, удалялись недалеко, следовали петляющей тропе. Несколько раз возвращались к нам высланные вперед отряды, докладывали. Пока все тихо было и спокойно.

Форсировали еще несколько небольших ручьев. Здесь даже спешиваться не нужно было. Шли как шли, в седлах.

Наконец, стали забирать чуть правее, и русло туда же двигалось. Скоро уже устье.

Вернулся один из разведывательных отрядов. Два человека. Подошли к сотнику, заговорили о чем-то. Он руку поднял, меня подозвал.

— Впереди хутор есть, брошенный. Будем заходить, боярин? — Спросил Тренко. — Он чуть в стороне от реки. Минут десять.

— Брошенный?

— Дозор говорит, да. С месяц люди не живут, судя по всему. Осмотрели. Припасов нет, людей нет.

— Сожжен?

— Нет, брошен. Вывезено все, следов боя и насилья нет.

— Тогда и смысла нет. Зачем нам туда?

— За хутором почти сразу как раз та речка. Там, уверен, дозор противников будет.

Ага, получается добрались мы до территории, которую контролирует Жук. И тут полный туман войны. Может так случиться, что татары уже сидят у него в поместье, кумыс пьют. Лагерь их стоит в этих лесах, а мы-то и не в курсе. А может, и нет. Вот как понять?

Языка брать надо. Я почесал бороду, по-иному никак.

— Авангард наш там?

Сотник смотрел, не понимая, слово ему было не знакомо.

— Наш дозор, что вперед ушел, там? Эти же люди на восток же ходили. От реки. Хутор же там?

— А, да. Не вернулся что-то никто из них. Мы их последний раз у Песчанки видели, вперед послали первыми.

Ясно, что дело темное. Разведчики куда-то запропастились. Хутор заброшен, но не сожжен. Может, внимание привлекать не хотели? Людей в округе нет. Ситуация неприятная. Да еще и крупная водная преграда. Не Воронеж, конечно, меньше, но от этого не легче. Если там стоит хороший блокпост, просто так с наскока не форсировать нам Тавровку без потерь.

А с боем, это на всю округу заявить — «Иду на Вы»!

Глава 16

В первую очередь надо понять, что там с разведкой. А то может мы засветились по полной уже. Хотя не должны были. Надеюсь, не подвели меня эти четверо, не влетели в засаду.

Подозвал Филорета. На троих сейчас все обсудим, задачи поставим и вперед.

Двое сотников ждали указания. Я начал:

— Идем вперед малым отрядом. Остальные, основные силы за нами. Дистанция шагов сто пятьдесят. Стрельцам передать, чтобы к берегу прижались и шли так, чтобы видно их не было. По возможности. Если видят на берегу сторожу, окликать, вопросы задавать. Если стрелять будут, отвечать, огнем давить. Но шуметь строго со стороны реки, на берег до хутора Жука не высаживаться. — Я посмотрел на них. — Все ясно?

— Сделаем.

Двое всадников отправились к реке.

Через несколько минут остальные силы, после краткого привала выдвинулись дальше. Я с шестерыми бойцами впереди, со мной Тренко. Остальные, как и приказал, отстают.

К реке нужно было вновь забирать в лес, уходя от Воронежа. Слишком широка была она в своем устье, не переправиться. А брод там дальше имелся по словам проводника. Прошли примерно с полкилометра. Осматривались, вглядывались в окружающие заросли, ждали подвоха.

Навстречу появился запыхавшийся гонец. Свой! из разведчиков. Увидел нас, чуть притормозил.

— Сторожа там. — Проговорил, когда поравнялись. Трое сидят на том берегу, может, больше. Оружные, наблюдают.

— Вас видели?

— Не, мы аккурат. Тихонько подошли, долго смотрели. Вначале-то только одного увидели. Искали глазами, боярин. — Он шмыгнул носом. — Поэтому долго-то. Мы спешились заранее, один только пошел, наблюдал. Гнездо у них там, над водой. Там точно один. И еще в кустах двое. За деревьями. Там место такое, приметное. — Он руками показал что-то разлапистое и добавил. — Дерево, во!

Я усмехнулся. М-да, в нашей ситуации фраза из культового фильма приобретала иной колорит. Памятника-то там точно нет, откуда ему взяться. Но я все равно сказал, не сдержался:

— Мужик сидит, значит, и дерево, во.

— Так и есть. — Закивал разведчик. — Только этих там, воинов, несколько.

С трудом сдерживая рвущуюся наружу смешинку проговорил:

— Веди.

Нельзя их взять с наскока. И дело не в потерях.

Вряд ли они будут оказывать сопротивление такому большому отряду. Это дозор, готовый помчаться и предупредить Жука о нашем подходе. А если у него уже авангардные части татар стоят, так это вообще самоубийство. Отступить мы не успеем. Биться здесь с непонятным по количеству войском степняков — плохая затея. Отступать к городу, не покарав зарвавшегося предателя. Провал операции.

Действовать будем скрытно.

— В общем так. — Я уставился на Тренко. — Готовьтесь все здесь. Филорету передать, что за главного здесь. Стоит отрядом, ждет сигнала. Ты, Тренко, вместе с этим дозорным и со мной, идем смотреть, что там да как.

Люди закивали.

Мы спешились. Кони здесь были лишними, лучше оставить.

Втроем — я, сотник и разведчик прошли еще полкилометра, может, чуть меньше, поскольку пришлось поплутать немного. Добрались до еще троих служилых людей, занявших позицию вблизи берега реки.

— Боярин, они там… — Начал было один.

— Кто ходил со мной. Покажешь. Остальные здесь. Как сигнал подам, сразу зовите главные силы, время не терпит, нам до вечера добраться до Жука надо. И, очень желательно, до темноты его живым взять.

— Ты это, боярин. — Сотник посмотрел на меня с удивлением и непониманием. — Как?

— Я в этих делах мастер. Пособи.

С этими словами начал расстегивать ремни, стаскивать с себя доспех. Снял ремень с саблей и прочим оружием, сложил аккуратно. Следом скинул кафтан. Оставил себе только бебут.

— Нож за сапог дайте, люди служилые. — Улыбнулся я.

Взгляд мой бандитский им не очень понравился. Все же начинал во мне играть боевой задор, и это чувствовалось. Некая опасность во мне ощущалась. Не тот суровый, додельный боярин, а настоящий диверсант сейчас был перед ними. Тот, что и в тыл заберется к врагу и языка возьмет и посты проредит. Да так, что и не поймут, куда делись.

Бывало, приходилось в прошлой жизни.

Народ недоумевал, не думали они, что сам их предводитель отправится на опасное задание. Но, тут нужно было провернуть все очень чисто и максимально аккуратно. Лучше самому сделать. И показать этим людям, чего я стою в деле ратном. Бойцам воеводы показал, так они, хоть бунт и подняли, очень быстро струхнули и побежали. Осознали, что спящего не взяли и все. Напор мигом исчез.

Один из бойцов передал мне небольшой нож.

— Прими, боярин.

Взвесил в руке, резко метнул в дерево. Летел хорошо, ладно. Эдакая простенькая, хорошо ложащаяся в руку финка. Клинок воткнулся в ствол, расположенный метрах в пяти, загудел. Я подошел, вынул, удовлетворенный результатом.

— Спасибо, боец. — Вернулся хлопнул его, еще больше удивленного по плечу. Повернулся к разведчику, что у реки был. Проговорил. — Веди, показывай.

Метров через тридцать, пробираясь по тропе тихо и в полуприседе, скрываясь, мы вышли к нависшим над берегом деревьям и кустарникам. За последние солнечные дни зелени добавилось прилично. Лес преобразился, стал весенним, более густым и непролазным. Лето постепенно вступало в свои права.

Внизу текла река. Это не песчанка, глубже и полноводнее. Журчала, стремилась к Воронежу. Но здесь был брод, перебраться и перевести груженых коней вполне можно. Место хорошее. Следов ранних укреплений я не приметил. То ли не было их здесь, то ли убрали так, что и не осталось ничего.

— Вон, боярин, гляди. — Одними губами показал мне их диспозицию служилый человек. — И вон.

Трое. Возможно, где-то есть четвертый. Скорее всего, там, где кони. Как они сообщать Жуку что-то будут? Пешком, что ли, бежать? Нет, не в это время. Чтобы на своих двоих важные вещи сообщать. Точно есть у них еще одни, а может несколько. скакунов сторожит. Да и эти трое, они смертники, что ли? Каждый человек жить хочет, а значит, раз увидят кого, если отряд большой, а не два-три человека, то удирать будут.

Всмотрелся получше, прикинул позицию. Сделать можно.

— Понял, жди. — Прошептал разведчику. — Как рукой махну с того берега, зови остальных.

Тот посмотрел на меня ошалело, но кивнул.

Я глянул налево, направо. О, вон там вроде бы неплохо. Исчез в кустах.

Позицию надо обойти, пересечь реку подальше, чтобы не вызвать никаких подозрений, не нарушить тишины. Ну и… Накрыть всю эту сволочь решительно и резко. Еще хорошо бы в плен кого-то взять. Но здесь, как получится. В первую очередь — обеспечить беспрепятственный и скрытый проход отряда. Сработать тихо и аккуратно.

С учетом вороньего гнезда, это сложно.

Крался вдоль берег, против течения, прислушивался, раздумывал. Не сходилось ни так, ни так. Как того, что на высоте сбить? Ладно. Все по месту.

Осматривался.

Кроме увиденной сторожевой позиции никого больше не было. Местность вообще выглядела давно нехоженой, безлюдной, дикой. Вроде хутор же какой-то был. Где срубы стволов, спилы? Не ходили они сюда, что ли? Или их там одна семья жила и все? Или вообще трапперы какие-то. Слово то какое, иноземное.

Звериные тропы и ничего, что говорило бы о присутствии здесь человека, его жизнедеятельности.

Отошел метров на двести для надежности. Река здесь чуть петляла. Берега пологие, подойти проще. Веяло прохладой, пахло болотом, сыростью. Да и коряга здоровенная валялась прямо посреди русла. Упала, перегородила часть потока, вокруг стала формироваться плотина. Еще несколько бревен в нее вперлись, а потом веток навалило.

Начал изучать, выжидать.

Бобры! Точно они.

Если присмотреться, то вон копошатся двое чуть выше по течению. А вон и хатка их, на берегу противоположном сделана. Виднеется навал коряг, веток и бревен. Тут и место подходящее, берег низкий, деревья густо растут. Если затопить, заболотить, то подгниет, рухнет несколько. Но звери труд свой только начали. Недавно они здесь обосновались. Весной этой, скорее всего, пришли.

Ну, не ругайтесь на меня, красавцы. Не по ваши души, не за вашими шкурками, так — мимо иду.

Я аккуратно спустился, прощупывал перед собой почву. Подошел к воде. В правой руке бебут. Нож в голенище запихнул, аккуратно. Зашел в воду, от нее тянуло холодом, и как только она коснулась сапог, мурашки по коже пошли. Левой рукой держался за построенное бобрами сооружение. Бревно прямо помогало. Без него перебраться было бы сложнее. Скользкий ил и топкое дно. Измазался бы как черт, еще и поскользнулся бы.

А так — удобно.

Шел дальше, уже по колено. Обувь набрала воды, но ничего, это ожидаемо. Здесь же не брод. Еще шаг, по пояс. Дальше по грудь. Холод обволакивал, душил. Сердце начал молотить как бешеное. Организм пытался согреться.

Скоро вплавь придется. Пара метров всего.

Звери напряглись, почувствовали — человек. Незваный гость, явившийся из ниоткуда, лезет по их инженерному сооружению. Тот, что крупнее, вышел вперед, начал стучать хвостом по веткам, валяющимся вокруг него, торчащим из воды. Мелкий, скорее всего, самка, нырнула в воду, поплыла подальше отсюда. Решила избежать опасной встречи.

Тише, тише, не по вашу душу я.

Добрался до середины реки, все еще чувствуя ногами дно. Но уже еле-еле, шел по подбородок на цыпочках. Здесь коряга заканчивалась, и течение из-за более узкого участка усиливалось. Не достроили бобры свою плотину.

Толкнулся, аккуратно проплыл. Сапоги и исподнее потянули на дно, но опыт плавания в одежде у меня имелся.

Гребок, еще один. Ноги достали дна. Начал выбираться. Зверек продолжал волноваться, но шумел меньше. Видел, что лезу я не к его хатке, а куда-то в иную сторону. Еще бы — у тебя свои дела, у меня свои.

Вылез.

Зараза аж трясет.

Встряхнулся, скидывая с себя водяные капли. Зубы стучали от холода. Провел руками по одежде, отжал край рубахи. Сделал пару шагов. Чавк, чавк. Сел на бревно, стащил сапог, вылил воду. Затем второй — то же самое. Заметил, с руки пиявку оторвал, выкинул. Выжал, выкрутил портянки. Перемотал.

Зябко, черт подери.

Двинулся чуть вглубь от реки, начал заходить к позиции с тыла. Прислушивался и принюхивался. Где-то здесь должна быть тропа, а также их лагерь. Кони, они не люди. Их не заставишь молчать.

Наконец-то.

Запахло зверем. Лошади близко. Где-то впереди, метров двадцать через заросли. Двигался дальше аккуратно, медленно, выверял каждый шаг. Наконец-то увидел полянку. Вжался в дерево на ее окраине. Наблюдал.

Четыре лошади, самые простенькие, ничего необычного. Шалаш, кострище небольшое, организованная стоянка. Ноги в сапогах торчат из-под обустроенного навеса. Самого человека не видно, скрывается там.

О как… Спишь! На посту! Это ты зря, но мне то это на руку.

Видно ли лагерь с вороньего гнезда, от берега? Сомнительно, слишком далеко. Зарослей много.

Медленно, тихо я двинулся вперед. Лошади очень не любили резких движений и запаха крови. Убить и заломать этого нужно аккуратно, быстро, не подняв шума, чтобы не заволновались животные. К человеческому запаху они привычные, просто учуяв меня шума, не поднимут. Не волк, не пес, хотя многие так меня последнее время кличут.

Криво улыбнулся. Ага, а я им за это носы ломаю. Негоже офицера советской армии собакой звать. Да еще и боярина.

Пока размышлял, шаг за шагом, пригибаясь к земле, крался вперед. В правой руке держал обнаженный бебут.

Лагерь стоял грамотно. Полянка, тропа, ведущая мимо, лошади привязаны к деревьям. Шалашик сделан так, чтобы со стороны реки и тропы прикрывать пламя от костра. По уму оборудовано, замаскировано неплохо. Но, меня не проведешь. Семь метров, пять, три. Расстояние рывка.

Я слышал сопение. Оставленный присматривать за лошадьми дремал.

Шаг, веточка хрустнула под ногой, бросок вперед. Сел на противника, тот даже не понял, что происходит. Встрепенуться не успел. Упер его лицом в землю и резко ударил навершием бебута по шее. Он дернулся, захрипел, затих.

Вроде дышит, но сознание потерял.

Осмотрелся.

Сидоры есть, моток веревки тоже валяется. Пара шагов. Подхватил быстро спеленал, кляп в рот впихнул, аккуратно, чтобы не задохнулся. Копаться некогда, все потом.

Вот и язык есть. Осталось трое.

Чуть прокрался по тропе, что вела к месту их засады. Зашел сзади. Аккуратно свернул в подлесок, начал обходить. С другого берега выходило так, что двое сидят за сдвоенным дубом, который чуть в стороне от спуска к воде. Метров пять от пологого берега. А еще один в трех метрах над землей, на другом, разлапистом старом исполине, что рос прямо у воды. Ветви его выходили над водой и где-то вот в них, прикрываясь листвой и оборудовав там замаскированное воронье гнездо, сидел третий.

Снять его — самое сложное.

Как?

Вопросов много. Первый. Хорошо ли сверху видно позицию двух других. Второй, как часто они меняются? Ну не может же человек сидеть там сутками. Конечно, в теории, это возможно, но будет ли. Так-то и пищу, и воду можно подать, а нужду справить прямо в реку. Но в чем цель? Что-то я сомневаюсь, что эти люди настолько суровы и бдительны.

Думай. Торопиться нужно. Потеря времени неприятный фактор. И если кто-то из них по тропе пойдет к лагерю… Там-то я его и приму, главное — увидеть это. Подоспеть вовремя, чтобы шуметь не начал.

Я прокрался, зашел сбоку от двоих, справа. Тот, что сверху. А что он может? Заметит, какой-то сигнал подаст? Выстрелит, шум поднимет? К коням-то ему не прорваться мимо меня.

Сам засел среди зеленого, пышного подлеска, изучал. Двое выглядели достаточно опасными противниками. Люди служилые в серых кафтанах, саблями перепоясанные. Сидят в оборудованном у корней месте, укрепленном, замаскированном. На реку смотрят. Видны луки и колчаны.

Присмотрелся лучше. Огнестрела нет, ни аркебуз, ни пистолей.

Хорошо, значит, с этими можно без грохота разобраться.

Тот, что сверху — высоко зараза. Вначале лежал, затем повозился, привалился спиной к стволу, ногу одну свесил. Что у него? Есть ли огнестрел? Аркебузу с фитильным замком невозможно постоянно держать в боеготовом состоянии. Значит, либо в колесцовом исполнении, дорогая вещь, либо тоже лучник.

А это что значит? Грохота не будет. Уберу двоих, а его уже потом или… Думай, Игорь. Надо бы сразу как-то троих.

Лука у меня нет, да и если был бы. Я не такой хороший из него стрелок, чтобы снять человека. Хотя у этих же двоих есть, можно попробовать, иного выхода нет. Значит так. Раз и два у дерева. Валю их, не щажу. Хватаю лук и бью того, что наверху. Как получиться. Без ожиданий потом лезу и пытаюсь стащить.

По ситуации.

Видят ли они друг друга? Наблюдя, понял, что больше те, кто засели в корнях, прикрывают воронье гнездо, а не наоборот. Развалившийся на ветвях не очень-то может наблюдать происходящее на подступах на своем берегу реки. У него отличная позиция для обзора русла и брода, и правого берега. Но неидеальная. Есть нюанс.

Подкрался. Замер у дерева. Старался не дышать.

Спины двоих видны хорошо. Они расслаблены, утомлены постоянным наблюдением. Не ждут атаки с тыла. Тихо о чем-то переговариваются. Гораздо более опытные, чем Маришкины разбойники. Настоящие бойцы. Но, и таких бивали.

Я поудобнее перехватил бебут в левой руке. В правую взял нож. Дунул на него.

— Не подведи. — Одними губами прошептал.

Плавно высунулся из-за дерева. Нас разделяло метров пять открытого, чуть поросшего травой пространства. А до вороньего гнезда где-то еще пять и вверх.

Резко метнул от груди короткий нож и сам рванулся вслед за ним.

Раздался хрип. Клинок вошел врагу чуть ниже шеи, и тот стал заваливаться. Второй дернулся, начал разворачиваться на меня. Но я уже был рядом. Ударил раз, другой. В глазах его я увидел непонимание и ужас. Бебут входил в плоть, оттуда хлынула кровь.

Он застонал, начал падать.

Черт! громко. Усадил его, подхватил лук. Вспомним детство золотое, как я из самодельного стрелял. Хотя… Здесь конструкция прямо мощная, это не просто палка загнутая, а хороший клеерный из разных типов древесины, дорогой инструмент с тетивой из жил. Орудие убийства, а не игры.

Накинул стрелу на тетиву.

— Э, Семка, что там? — В вороньем гнезде начал возиться шевелиться, но пока не кричал вовсе горло человек.

Здесь же все рядом, зачем громко говорить, если кроме вас тут и нет никого. Услышат товарищи. А лес, он, как известно, тишину любит. Тем более, когда в дозоре стоишь.

— Э, вы там чо? — Повторил он вопрос.

Я высунулся из-за дерева, пустил стрелу навскидку. Расстояние было небольшим, попал, но не наповал. В плечо.

— Сука! — Он закричал больше от боли и негодования, а не чтобы поднять тревогу. Потянулся к своему луку. Пока не понимал, что происходит. Наблюдать за мной ему было тяжело, нужно как-то извернуться.

Я накинул еще одну стрелу, пустил. Она вошла вбок, враг захрипел. Залег, спрятался за настилом. Куда деваться-то ему. Даже если жив кровью истечет.

— Кто ты! Черт!

Я резко рванулся вперед, добежал до ствола дерева, ухватился руками за ветку, подтянулся. Две раны и торчащие древки не должны были дать ему возможность хоть как-то адекватно сопротивляться.

Бебут оставил на земле, в зубах короткий нож.

Подтянулся. Ветви закачались, заскрипели. Я подлетел вверх. Близко, уже рядом.

— А, а… Черт. — его укрытие раскачивалось. Он пытался удержаться, скулил, тяжело дышал.

Я влез выше, увидел его, тянущего саблю. Перехватил нож в руку, шагнул вперед по толстой ветке, держась за более тонкие, что выше.

Дозорный полулежал, привалившись к стволу, лук вывалился из рук, из ран текла кровь. Ее было много. Она заливала его одежду, сочилась вниз к настилу. Он с трудом вытащил саблю.

Миг.

Поднять не успел.

Я был на вороньем гнезде с угла. Пинком отбросил его клинок, нагнулся, уколол раз, другой. Он попытался отпихнуть меня, ударить ногой. Но тело уже не слушалось. Захрипел, все было кончено. Дернулся, глаза закатились, тело осело — труп.

Уф. Отдышался.

Осмотрелся.

Надо его как-то спустить, что ли. А чего церемониться-то. Приподнял, толкнул. Тело свалилось, шлепнулось пару раз о ветки, застряло на высоте полутора метров, повисло. Закачалось.

Сам спустился. Вздохнул. М-да. Труп на дереве бы вытащить, но время. Добрался до воды. Высунулся из-за листвы деревьев, уставился через брод над другой берег реки. Там трое с луками, готовились стрелять — сотник и пара бойцов. Помахал. Один воин исчез, двое оставшихся двинулись ко мне.

Ждал недолго, протянул руку первому, помог взобраться на берег. Это был Тренко Чернов Уставился на меня, грязного и окровавленного. Затем посмотрел на трупы. Покачал головой.

— Как ты их, боярин. — В глазах застыло уважение и недоверие. — Троих, один, да так тихо.

— Там еще с лошадьми, четвертый лежит. Допросить надо.

Я встряхнулся, чуть потянулся. Было холодно, надо влезть в кафтан, согреться. Да, и сапоги… Хотя с ними вроде все неплохо, согрею сам.

— Обмоюсь. — Проговорил. — Пока кони не пошли и поработаем.

Спустился к воде, ловя взгляды сотника и людей, на другом берегу, начавших готовиться к переправе. Черпнул. Смыл кровь с рук, плеснул на рубаху водой. Это бесполезно. С ткани без химии алые пятна в жизни не смоются. Ваньку надо озадачить этой проблемой.

Сделал все, что мог, оторвался от процесса и двинулся в лагерь к этим сторожам. Пленного допросить нужно обязательно. Что у Жука твориться — знание важнейшее.

За спиной моей началась переправа.

Глава 17

— Погоди, боярин. — Тренко догнал. Пошел рядом. — Эка ты их.

Я в ответ пожал плечами. Работа у меня такая. Тренировали не только людей на чистую воду выводить, допросы вести, но и засады вскрывать, посты снимать, и всему же этому противодействовать.

То, что здесь, в этом времени, тело у меня молодое, лишь оболочка. Вы же не знаете, люди служилые, что внутри сидит человек, который бывал в очень и очень многих переделках. Имеет и боевой, и оперативный опыт работы. Так что — дело не простое, снять пост из четырех человек, но вполне подъемное. Были бы более привычные мне, современные средства, под рукой имелись, работа проще шла.

Эх… Мне бы пулемет и бесконечные патроны…

Усмехнулся, фантастика все это.

— Кафтан-то и доспех.

Точно. Я принял все снаряжение. Начал одеваться. Так высохну быстрее, а то не ровен час еще простужусь. В семнадцатом веке воспаление легких не лечат, так что не надо оно мне. Накинул кафтан, сразу как-то теплее стало. Следом юшман. Ремни затянул, покачался на носках. Перекинул ремень с саблей, опоясался. Шапку одел.

Вот, теперь на человека похож.

Был диверсант, стал боярин, воевода. Одежда все же многое дает, недаром по ней встречают.

Добрались вдвоем до лагеря сторожей. Лошади как стояли спокойно, так и продолжали. На нас им было все равно. Привычные они к людям. А то, что не хозяева их, так это… Бывает. Значит, не первый раз конь седока меняет. Не личный он, не боевой товарищ, как мой основной, а просто один из рабочих инструментов.

Подошел к шалашу. Присел над оглушенным. Глянул, пощупал пульс на шее. Жив, но в себя еще не пришел. Поднял, тряхнул, подтащил к дереву, упер. Он начал в себя приходить, застонал, попытался потянуться, но путы держали.

Пару пеньков поставил рядом. Махнул спутнику, садись, мол, поговорим на троих.

Легонько отвесил пощечину пленному. Тот встрепенулся, как ушатом воды окатили. Глаза круглые, ошалелые. Смотрит, понять не может, что происходит, дергается, выпутаться пытается. Мычит, кляп жует.

— Значит так, мил человек. — Я смотрел на него холодно и серьезно. — Сейчас я выну кляп, и если ты вздумаешь орать, то отрежу тебе ухо. Ты меня понял?

Тот закивал, быстро-быстро, уставился на меня, перевел взгляд на сотника, потом опять вернулся ко мне.

— Правило простое. Я задаю вопросы, ты отвечаешь. Нарушил, получил затрещину или в нос кулаком. Ты меня понял?

Он вновь кивнул. На этот раз один раз без суеты.

Я посмотрел на Тренко, тот наблюдал. Сложил руки перед собой. В разговор наш не полезет, ему интересно больше, как я работаю. Но и послушать тоже, куда без этого.

— Что там, без нас с переправой справятся?

— Да, собратья, бойцы опытные. — Ответил он, не отводя взгляда от пленника. — Филорет присмотрит за порядком. Они тут скоро уже все будут. Там на пяточке, где трупы…

Услышав это слово, в глазах пленного я увидел еще больше усилившийся страх. Сотник продолжал:

— Остались, человек десять, может пятнадцать от силы скопиться. Двинуться к нам.

Это хорошо. Как придут, так и решим, что с этим разбойником делать. Ну и, конечно, по его словам оценим полезность. Военнопленный, конечно — что есть, то есть. Но до конвенций еще далеко. А здесь за предательство и пособничество татарам думаю, петля или чего похуже.

Ладно, начали.

— Ты Жуку служишь? — Я неспешно вынул кляп из его рта.

Он моргнул, чуть покрутил головой, закивал.

— Да, г… Да.

— Сколько вас у него?

— Так это, в дозоре-то тут четверо, со мной значит. — Он икнул, побледнел, видимо, понял, что остался один, раз других захваченных людей рядом нет. — Еще двое на мысе, за рекой следят…

— За Воронежем?

— Так есть.

Ага, значит, засекут наших стрельцов. В целом — и так и так было хорошо. Имелся у меня план на оба случая. Главное только для его реализации знать, видели люди Жука стрельцов или нет. Выходит, видели, малость скорректируем и действуем.

— Еще кто?

— Еще дозором вдоль Дона ходят трое. Мало ли чего. А остальные, восемь и сам атаман в поместье должны быть. Ну и мужики с ним там.

— Мужики?

— Работники, холопы, значит, эти… Ну рать посошная. Строють.

Я посмотрел на сотника, тот пожал плечами. Да, нанимал Жук каких-то людей. А кого-то, скорее всего, ему еще и Маришка доставляла. Пленных всяких, захваченных ее бандой, на работы. Сомнительно, что и нанятым что-то заплатят. Скорее, все они здесь в рабстве оказались.

Спросил чуть помолчав:

— Татары есть?

Допрашиваемый икнул, глаза выпучил, молчал.

— Ну. — Я неспешно достал бебут, подвел к его горлу острие. — Говори!

— Были, три дня как. Дозор передовой. Ушли.

— Куда ушли?

— Так это, в Поле.

— Сколько?

— Семеро.

— А большие силы? Где?

Я видел, как жила бьется на его шее, ощущал, что дышит он с нарывом. Ему страшно, невероятно. Клинок находился рядом с ней. Неверный ответ, миг и кровь хлынет — не остановишь. А умирать-то никому неохота.

— Так это… — Просипел пленный.

— Что за татары были? Кому служат?

— Не знаю я.

Хлесткий удар левой в ухо опрокинул связанного. Тот рухнул, завыл. Ответ был неверный, не принимался.

— Говори, хуже будет. — Сказал зло. Поднял его, посадил на место, уставился в глаза. Кинжал из руки не выпускал, вновь уткнул в горло.

— Так, сам Джанибек Герай идет с войском. — Начал тараторить пленный. — В Поле он. Тысячи с ним, слышишь, боярин, тысячи. И что, что мы все тут с этим? А? Что?

— Тихо.

Он замолчал, смотрел на меня. Ждал вопроса. Правила усвоил хорошо, жить хочет, но вряд ли получится.

— Жук же твой не с самим Джанибеком говорил. Люди были иные. Верно?

— Да.

— И что, верны ли они названному сыну хана, а?

— Так я, так откуда. — Задергался пленник.

— Уши же у тебя есть. Ты не думай, у нас их много, ушей-то. Мы Тутая Аргчина огнем пожгли немножко. — Я аккуратно резанул связанному кожу в районе ключицы. Совершенно неопасно, но больно и показательно. Такой шаг недвусмысленно обозначает мои самые серьезные намерения. — Пожгли грудь ему, значит…

— Так это, Тутай-то, Тутай. — Глаза, допрашиваемого чуть на, вываливались из орбит. — Он-то и был, но давно, с неделю может. Нет, нет. Даже дней десять. Не помню я, не помню, боярин.

Заныл, хлюпнул носом, смотрел как собака побитая.

— А ты вспоминай, о чем говорили они с Жуком.

— Так это, так о гонце. Ага, значит, говорили, что хан Селямет плох, что пошлет к сыну названному своему.

— Ага. — Я подхватил настрой говорившего, добавил, как бы его мысли за него самого. — Точно выходит, гонец от хана и что татары уйдут, так?

Я почувствовал, что сидящий рядом сотник буравит меня взглядом. Совершенно не понимает, о чем я говорю с этим пленником. Ну и понятно, а зачем оно ему. Я же татар в тереме воеводы допрашивал при Пантелее и еще одном служилом человеке. Не расползлись сведения.

Пленник тем временем продолжал:

— Так это, гонца-то, Тутай должен был. — Он сглотнул. Перевел взгляд с меня на Тренко. — Я-то человек простой, мне что скажут… Я же подневольный. Служилый я. Вы поймите.

— На меня смотреть, падаль, в глаза. — Злобно выпалил я. Дернул его. — Ты, сука такая, татар на землю русскую пускать помогаешь. Понимаешь! Ты надолбы на Песчанке срывал? Ты за одним столом с Жуком сидел, а?

— Так это. Так я.

— Ты! Пес?

То меня так звали, теперь вот как-то само на язык наворачивалось. Но запугать этого гада нужно было до смерти, до мокрых портков. Чтобы все выложил.

— Так приказ. — Слезы потекли из его глаз. — Приказ же.

Он вдруг собрался, затараторил вновь.

— Я-то что, я-то маленький человек. Меня приставили, я и работаю. А Жук он о-го-го, а за ним, за ним-то такие люди стоят. Ого. — Он посмотрел вверх, понизил голос. — Сам Шуйский с ним еду разделял. За столом одним они пировали.

Что-то не верилось мне в эти сказки. Может, конечно, Жук как-то и общался с царем Василием, но чтобы пировать, э нет. Не той высоты полета птица этот местный атаман. Но наплести людям своих мог с три короба. Отчего нет, раз дела царские тут решает.

— Итак. — Говорил я строго, смотрел пристально. — Значит, вы тут по велению Василия Шуйского татар на землю русскую пускать хотите. Клянешься в этом?

За спиной моей слышалось, что уже собирались люди воронежские. Переправа завершалась, отряд готов был двигаться дальше. Только что-то нужно было делать с пленным.

Я поднял его, упер в древесный ствол спиной. Показал собравшимся на поляне.

— Повтори людям, что мне сказал. Всем им, скажи! Тем, кто на страже рубежей стоит! Поведай, что вы тут затеяли. Что задумали. И чью волю здесь исполняете.

Ясно, что все собравшиеся и так понимали, что происходит. Но именно слова допрашиваемого должны были поставить точку во всем этом деле. Стать обвинительным доказательством происходящего. И верной опорой моим действиям по пресечению этого сущего беспредела. Что не просто так боярин какой-то, Игорь Васильевич Данилов, решил атамана Жука воевать. А ради дела великого, земли, людей, Родины. По закону.

Видано ли — русский царь, тварь такая, землю свою воевать силами татарскими решил.

— Говори! — Сказал зло, тряхнул.

— Жук, значит. — Глаза пленного бегали, он не понимал, что происходит и почему от него требуют выступить перед собравшимся вооруженным отрядом людей, которые смотрят на него ой как не добро.

Сбился, набрал побольше воздуха. Продолжил.

— Жук, значит, с самим Василием, царем нашим, Шуйским пировал. Он волю его здесь блюдет. А воля царя такова, что татар надо на север провести. Мы тут в этом Жуку и служим.

— Молодец. Честно все сказал. Клянешься в этом.

— Люди добрые, да ежели перекреститься мог бы, то крест на это положил бы. Правда, это. Я же человек царский. Царем посланный.

Всадники мои, дети боярские переглядывались. Здесь были преимущественно они Филорет и его люди только-только подходили. На лицах всех стали появляться звериные оскалы. Татар. значит, пустить, землю русскую разорить. И этого человека царем зовут!

— Когда орда здесь будет? Где Дженибек? Где его богатуры и мурзы?

— Скоро. Скоро, дней пять подождать осталось. Может и меньше. Сам кровавый меч к нам идет. Первым. Но готово уже все, все готово. Главное, чтобы письма до Дженибека не дошли, но на то, на то атаман наш мудрый, Жук с Тутаем сговорились. — Боец лепетал, язык его развязался. Решил, видимо, что раз волю он здесь царскую исполняет, перед людьми все это честно рассказывает, то дело это правое. — Тутай за Кан-Темир Дивеева, мурзу стоит. Тот тысячу ведет. Первую, как и говорил, его мы ждем, со дня на день.

Он уставился на меня, икнул, добавил.

— Отпусти меня, мил человек, я же царский слуга. Служу ему, как и вы все.

Я только хмыкнул в ответ. Хрен таким царям, а не служба людская. Но, решить что-то нужно.

— Все слышали, сотоварищи мои? — Спросил я у собравшихся служилых людей. — Жук Шуйскому служит. А здесь переправу они готовят, чтобы Дженибек и Кан-Темир со своими ордами Дон перешли.

Люди кивали, на лицах их виднелась нарастающая холодная ярость.

— Так-то, слово государево. — Повторил пленный. — Развяжите меня. Люди добрые, я же государю служу.

— Конями бы его… Боярин. — За спиной я услышал суровый голос Тренко. — За такое.

— Ваша воля.

Я отпустил человека, и он шлепнулся к ногам. Завыл.

— Да вы что! Люди добрые! Как же это! Как так!

Сам стал отходить. Негоже воеводе самому казнь такую, руками своими устраивать. Несколько детей боярских подошли, врезали хорошенько пленному. Пару раз пнули, пока не перестал сопротивляться. Потащили к лошадям.

— Нет. Нет! Не надо! Братцы!

Ведомый на казнь орал, вырывался. Я остановился, наблюдал. Страшная казнь, отвратительная, но быстрая, от болевого шока умереть должен почти мгновенно. Это не за лошадью по степи несколько дней волочиться и не на коле сидеть.

М-да, сурово у них здесь. Черствею я, все жестче становлюсь. Когда закон строгий, но справедливый подстраиваюсь.

Видел, как руки привязали к веревкам. Закинули на одно седло, закрепили. Он все еще брыкался, получал удары. Черед дошел до ног. Завыл, понимая, что конец пришел. Не спастись уже, не разжалобить.

Я отвернулся. Дальше надо двигаться, здесь и без меня дела поделают.

— Ванька! — Отправился искать своего слугу.

Он переправился одним из последних. Моего коня вел бережно. После того, как я его служилым людям передал, они его вернули слуге. Молодцы, не обидели.

— Хозяин, как вы? — Лица на нем не было. Напряженный, даже испуганный малость.

— Нормально.

Раздался громкий крик, но мигом стих. Кончено все. Слуга мой зато еще сильнее насторожился. Озираться начал.

— Казнят там. — Я невесело хмыкнул. — Кончено все уже.

Трупы продолжали лежать там, где я их оставил, Иван уставился на них. Особенно настораживал его тот, что в ветвях на дереве застрял.

— Это, это…

— Ванька, портянки есть сухие? — Отвлек его от ненужных размышлений. Живых бояться надо, а мертвые они что? Они уже не сотворят ничего.

— А, хозяин, да, конечно.

Хорошо, что я его взял, расторопный парень, смышленый. Да и за меня он горой. Чуть что, не подведет. Толку в бою не много, но порой, и такая крупица может чашу весов переломить.

— Может и исподнее? — Разошелся я.

— Конечно. А вы что же это? — Он с удивлением уставился на меня.

— Не в доспехах же мне через реку переплывать и засаду их бить, Ванька.

Он икнул. Дрогнул, но тут же полез в мешки.

— Что же вы по воде-то холодной… — Ворчал что-то еще, но я не вслушивался.

Достал все, передал. Отлично. Молодец.

— Давай, помогай.

Две минуты ушло у меня, чтобы с его участием раздеться догола, обтереться старыми рубахами. Хорошенько так, до красна, чтобы еще сильнее согреться. Следом облачится по новой, в чистое и сухое. Сапог новых нет, но не беда. Эти не сильно промокли. Портянки сменил, уже ногам нормально.

— В крови все, хозяин. — Иван сокрушенно покачал головой. — Не отмою.

— Да и ладно. Пятна будут, не страшно. Потом новое добудем.

Он кивнул, сокрушенно.

Сам я взлетел в седло.

Пора вести отряд дальше.

Начал раздавать приказы. Три дозора отправил. Один к реке с указаниями того, как теперь стрельцам действовать. Второй вперед, третий от реки, вглубь территории. Приказал далеко не отходить. Полверсты и сообщать, что да как.

Дальше двинулись лесом.

Дубы, что росли по берегам реки, закончились. Здесь ввысь вздымались могучие корабельные сосны. Прямые, красивые исполины. Воздух был смолист и приятен. Я протянул руку, сорвал пару небольших зеленых веток. Заварю на привале, вечерком. И от простуды хорошо такой отвар, да и целом вкусно и тонизирует.

Солнце клонилось к закату. До сумерек надо сделать все, успеть. Идея ночного штурма мне не нравилась. План наш полностью разыграть до заката надо. А мы здесь малость задержались, ускоряться нужно.

По моему приказу стали забирать вдаль от реки, обходить. Двигаться так, чтобы зайти к поместью прямо в тыл. Со стороны Поля, а не с реки.

Сотники, да и вообще все люди служилые, после слов плененного, а затем казненного человека посуровели. Почти не говорили, больше молчали. И хорошо это. Мы уже на территории противника, смотреть в оба нужно, слушать лес.

Он, как известно, тишину любит.

Час прошел. Может, даже чуть больше с момента форсирования речки Тавровки. Обходили мы поместье, с тыла заходили. Здесь все отчетливее присутствовали признаки людской жизни. Тропы топтаные, следы всадников то здесь, то там. Кусты помятые, ломанные, кое-где пеньки срубленные. Засечки на деревьях встречались еле видные. Оставляли здесь пометки люди.

А еще, все чаще встречались курганы и ямы. Старые, если не сказать — древние, покоящиеся среди холмистой, поросшей лесом местности. Хоронили здесь людей, давно. Немного, но все говорило, что идем мы к месту давних становищ степняков на пути в русскую землю.

Прошло еще немного времени.

— Сейчас вот этот холм обойдем… — Тренко заговорил как-то внезапно, вывел меня из раздумий. — И на подъем в холм. Там его слободка, или хутор. Жилище в общем. На самом верху.

— Понял. Сколько еще?

— Мыслю, если прямо, то поменьше версты будет. Чуть.

Я прислушался. Звука работы пока неслышно. Надо бы разведать.

— Мыслю. — Тренко говорил спокойно. — Работа близ воды идет. Отсюда не слышим, холм мешает.

Махнул рукой. Мы обогнули холм. И уткнулись в отлично протоптанную тропу. Можно даже сказать дорогу. Машина, привычная мне, Нива какая-нибудь, может, и не пройдет. Узко слишком, деревья близко со своими ветвями. Но два коня разойдутся точно.

Это была просека, деревья вырублены, организованы места под разбитие лагерей. Валежник собран в удобные кучи, а попиленные бревна сохнут — дрова.

Здесь нас поджидал передовой дозорный отряд.

— Что же там у реки, если здесь так. — Тихо и зло проговорил я. — Сколько до поместья?

— Отсюда полверсты, может, чуть больше. — Выдал Тренко. — Мыслю, эта дорога к нему идет. Недавно ее прорубили.

— Давай со мной и еще четверо. — Я отдал приказ сотнику и, прихватив с собой малый отряд, отправился на разведку.

Глава 18

Я спешился, осмотрелся, двинулся вперед, вверх на пологий холм.

Мой небольшой отряд следовал по пятам. Двигались медленно, аккуратно, не шумели. Обходили кустарник и участки бурелома. Крались так, чтобы сверху, где располагалось поместье Жука, нас видно не было. Здесь уже отчетливо улавливалось близкое присутствие человека. Срубы деревьев, вычищенный от валежника и сухостоя лес. Все мало-мальски годное разобрали на дрова. Ели росли все реже, звериных троп и нор видно не было.

Я прислушивался.

Впереди все отчетливее слышался шум, гам и ругань. В поместье творилась суета. Махнул рукой, увлекая спутников за собой. Прошли еще немного и вышли к укреплениям как раз с тыла.

Да это был не просто хутор, настоящая малая крепость.

Метров пятьдесят вырубки, за которой имелся ров с надолбами. А за ним частокол метра, эдак четыре высотой. Хорошо сделанный, свежий, из сосновых бревен. Диаметром метров сорок с теремом и хозяйственными постройками внутри. Справа возвышалась над всей этой фортификацией башня. На ней я приметил суетящегося человека. Он что-то кричал, размахивал руками.

Мой малый отряд засел в кустах, недалеко от вырубки, наблюдал за происходящим.

Если я все верно рассчитал, то стрельцы сейчас должны подходить или уже выгружаться на берегу вблизи поместья. Там, внизу в полной видимости. Раз их заметили на подходе, то скрываться, смысла нет. Это будет как раз отвлекающий маневр. Их, моих людей — пять десятков. Это раза в четыре больше, чем сил у Жука. Думаю, он запрется в поместье и не будет торопить события. Удирать? А зачем? Можно договориться, можно отбиться, на крайний случай ночью улизнуть. Уверен — подземный ход у него есть, а полсотни — хоть и много, но не так чтобы перекрыть все входы и выходы.

Штурм такими силами столь укрепленного острога без дополнительной артиллерийской поддержки выглядел не очень хорошим планом. Потерь будет много. Враг же будет отстреливаться, и у него гораздо более выгодная позиция.

По этой причине стрельцам была поставлена задача неспешно пристать к берегу, начать выгружаться и осматривать территорию. Делать вид, что они действуют неуверенно, проводят разведку, собираются. А по факту — ждать меня.

— Так, Тренко, сотоварищ мой. — Я заговорил шепотом, выдавал установку. — Поместье полукольцом окружить, чтобы ни одна живая душа не прошла. Это раз. В тылу пару дозоров на дороге этой новой поставить. Чтобы не дай бог кто нам в тыл не ударил. Это два. Подготовить затинные пищали. Филарет в курсе, как это делается, мы обсуждали. Три. Задача ясна?

— Да, мы же еще в Воронеже это все обговорили. — На лице его я видел холодную решимость. Желал этот человек покончить с Жуком раз и навсегда. Увиденное всеми нами на подходе и слышанное от казненного верного атаману человека добавляло злости.

— Без глупостей, людей беречь. — Я сказал холодно, жестко. Дал понять, что каждый служилый человек у меня на счету. — В бой прямой не идти, пока ясно не будет, что противник подавлен и готов сдаться. Сигнал напоминаю. Мой громкий крик «Безбожник» и выстрел. Понял?

— Все сделаем. — Сотник кивнул в ответ.

— Готовьтесь.

Мы отступили, так же скрытно, как поднялись. Вернулись к основному отряду. Люди уже готовились, стаскивали пищали, организовывали более удобные средства для их подъема на холм. Часть разошлась по дозорам. Работали слаженно. Видно было, что после переправы и общения с пленным, желания взять этого атамана у них прибавилось.

Хорошо, сами работают, «инженер» руководит. Он в этом деле хорош, слабое место в стене за секунду отыщет. Если что, скорректирует линию огня. Это его вотчина, пускай работает.

Я подошел к слуге. Оставил ему коня и все снаряжение на нем, хлопнул Ваньку по плечу.

— Вечером свидимся.

— А вы куда, хозяин? — На лице было недоумение.

— Стрельцами руководить. Тут все готово будет. И начнем потеху. — Подмигнул ему.

— А я? — Он захлопал глазами.

— Тихо сиди здесь, за конем приглядывай. Людям помогай, подумай, где встать лагерем лучше, как накормить всех.

Он кивнул, неуверенно.

— Сам только в драку не лезь. Давай, удачи тебе тут.

— Хозяин, храни вас господь.

Я накинул поверх доспеха припасенный стрелецкий кафтан. Не по размеру, конечно, но хоть как-то слиться с высаживающимися людьми. Стать, словно один из них. Прихватил свою аркебузу из седельной сумки, перекинул берендейку через плечо. На этот раз запасные заряды могли мне понадобиться.

Оглядел готовящихся к подъему людей, пожелал удачи, развернулся и двинулся к реке.

Шел в обход. Особо не торопился. До темноты время еще есть, успеваем. Людям Филки нужно время, чтобы втащить на холм все пищали. На руках, тихо и аккуратно это сделать непросто. Все подготовить, поставить их кучно, чтобы бить в один сектор тоже непросто. Это же место найти надо.

Крался через лес, осторожно оглядывался, изучал обстановку, думал.

Хорошо, что Жук пожадничал. Крепость его хоть и внушительная, для простого поместья, малым отрядом такую ни в жизнь с налета не взять, но… Из сосновых бревен, что для нас огромный плюс. Атаман учел огнеопасность. Шкурами по уму обложил верх, чтобы не горел сруб от стрел зажженных. Дерево смолистое, загорается быстро. Для стрелы — защита хорошая, а вот против пули, нет. Строить из сосны одно удовольствие, но не такая прочная она. Все же это не дуб. Он при большой толщине как-то еще мог противостоять затинным пищалям. А здесь выходило пока что все, как я и думал. Раз вокруг лес сосновый, не станет атаман таскать издали дубовые бревна. Кривые и требующие обработки. Поступит проще, срубит корабельный лес здесь окрест.

Из раздумий вырвал шум.

Инстинктивно присел, вжимался в землю, затаился за широким деревом. Прислушался, всмотрелся. Несколько работяг мимо моей позиции гнал к хутору вооруженный боец. Злобно орал на них, понукал, хлыстом коротким грозил. Мужики выглядели сильно изможденными, загнанными, усталыми и повиновались совершенно безвольно. Двигались медленно, просто быстрее не могли.

Одежды их больше напоминали какое-то грязное тряпье. Не стиранные больше месяца.

Подошли ближе. Я собрался, возможно, придется драться.

Пахло от них даже с такого расстояния кровью, болью, потом. Многие имели следы ударов кнутом. У одного голова обмотана, тряпка в крови.

— Живее, твари. Живее! — Орал погонщик.

Один споткнулся, упал, щелкнул кнут.

— Ааа…

Подскочил, рванулся вперед, застонал от боли.

— Я тебе покажу, тварь кривоногая! — Выругался надзиратель.

Быстро взвесил все. Накатывающая злость говорила, что надо действовать, но… С одной стороны охранника недосчитаются в крепости. Хорошо ли это? Могут заподозрить, что стрельцы не одни здесь.

Плевать!

Я резко выскочил из-за дерева, метнул нож от груди. Он влетел в грудь вооруженному, тот остановился, схватился за него, захрипел. Уставился на меня ошалелым взглядом. Мужики сразу смекнули, что происходит. Один кинулся на него сбоку, попытался схватить за горло, второй упал под ноги, согнулся, попытался сбить. Третий навалился справа.

Они свалил его с ног, заткнули рот, не дали закричать. Били кулаками.

— Тихо братцы, тихо.

Я подошел, осмотрел их и убитого.

Было их шестеро. Те, кто стоял и в драку не полез, падали на колени, креститься начинали благодарить.

— Спасибо тебе, боярин, спасибо.

Били челом в землю.

— Не время, тихо.

Они закивали, поднялись, сгрудились. Я подошел. Вблизи они выглядели еще хуже. Совершенная загнанность, пустота в глазах. А внешне — кожа и кости, волосы — сплошной колтун. Зубов части нет, щеки впалые.

Я вытащил нож, оттащил тело за ближайшее дерево. Вернулся к истощенным работягам.

— Сколько вас?

— Так это, ну. — Они переглядывались, думали. — С полсотни будет.

— И все такие, как вы?

— Да.

Глаза их были опущены. Видно было, что издевались над этими людьми изрядно. Не просто тяжелым трудом, а настоящей неволей давили. Кормили плохо, считай никак, пить, видимо, приходилось только из реки. Избивали, принуждали вкладывать от рассвета до заката, а может, и дольше.

Вот же тварь, паскуда, так людей загнать.

— Жук?

— Он гад. Он же нам денег обещал заплатить. За ремонт его поместья. — Начал один, высокий, достаточно молодой, самый крепкий. — А как суда всех свез, началось.

— Неволя?

— Ох боярин, чего здесь только не было. Выжили только божией милостью.

— Ладно, давайте за мной. Идем к реке.

Они закивали, двинулись следом. Старались не шуметь.

Спустя несколько минут вышли мы на просеку

У берега была вырублена настоящая полоса. Деревьев прорядили изрядно, словно дорогу делали. Стволы связаны в плоты, лежат по правую руку у подножья холма. Много их, сотни, пожалуй. Крупные, крепкие, чтобы и людей и коней переправлять. А еще следы земляных работ. Разрыто сильно все, но отвалов не видно. Чего они здесь искали, копали?

Скорее всего, грунт изымали, переносили в иное место. Похоже на то.

— Ваших рук? — Спросил я.

Изучал, высматривая, где бы нам пересечь эту открытую территорию, чтобы быстро юркнуть в кусты у самой реки. Все же здесь был не лунный пейзаж, срубили не все, а только то, что на плоты было годно и что организации дороги мешало.

— Не гневись, боярин. — Проговорил все тот же самый молодой мужик. — Принудили нас.

— Несколько бежали, так его псы… — Второй шмыгнул носом.

— Словили их. Запороли до смерти.

Гнев в моей душе клокотал от этих слов.

— Потом у ворот на деревьях трое висели. Неделю. Как его благородие сказал, в назидание.

— Благородие? — Сказал зло, так что люди растерялись.

— Так это, атаман себя так звать требовал. Мы ему каждое утро челом били. А кто из новых, кто роптать пытался, того хлыстом…

— А после хлыста, боярин, оно и черту поклонишься. Не серчай.

— Ясно. — Злость все сильнее давила. Сжал кулаки, скрипнул зубами.

Этих людей винить было сложно. Они заложники обстоятельств. Простые холопы, работяги, попали на каторгу, того не ведая. Жук, собака такая, обманул их, обещал заплатить, а по факту заманил на рабский, тяжкий труд. Плетьми бил, покорности требовал и принуждал строить все, что ему нужно было.

— Идем. — Махнул рукой.

Рывком пересекли просеку.

Дальше, прикрываясь кустами, подлеском и оставшимися у самого берега деревьями, я повел изможденных строителей к месту высадки стрельцов. Шел и смотрел по сторонам. Видно было, что происходила здесь самая настоящая стройка. Готовил Жук переправу. Не удивлюсь, если он помимо плотов какую косу насыпал, чтобы коннице меньше расстояние преодолевать вплавь или какой брод поднял.

Из того, что читал я ранее, еще в прошлой жизни своей, и от людей служилых здесь почерпнул — переправа здесь имелась. Но место не очень доброе было, опасное для перехода. Вот Жук его и улучшал, как мог в меру своей сообразительности, но со всем рвением.

Пока думал, шел вдоль реки. Вел людей, шикая на них, чтобы пригибались и шли тихо не отсвечивая. По берегу Дона мы чуть поднялись по течению. Наконец-то увидел стрельцов, копошащихся на берегу. Подал знак. Несколько неспешно двинулись в мою сторону — назначенный их командиром и еще пятеро.

— Вы здесь, тише воды, ниже травы. Все сейчас будет. Не обидим. — Подумал, добавил. — Накормим, только вам пока много есть нельзя. Помрете. Организм ваш ослаб, не примет много.

Они переглянулись, закивали.

— Как пальба начнется, так вас стрелец и найдет. Раньше туту сидите. А потом помыться и поесть.

— Сделаем, боярин.

Они схоронились близ реки, а я пошел навстречу бойцам, оставив в кустах за спиной собранную посошную рать. Как бы не померли они от ужина. Но, может, к голоду люди более привычные, да и слова мои послушают.

Здесь была оборудована настоящая пристань, несколько мостков. Помимо наших лодок имелось несколько местных. Люди Жука, завидев стрельцов, все побросали и помчались отступать в поместье.

— Здравия вам, люди служилые. — Проговорил, как встретились. — Как добрались?

— Без происшествий. — Отчеканил один из них. Главный, парень высокий, русоволосый, улыбчивый. — Мыслю, приметили нас на мыске, воевода. Там, где Тавровка в Воронеж впадает. Но от вас, боярин, гонец был, сказал, чтобы в бой не вступали.

— Все хорошо. Давно разгружаетесь?

— Не очень.

Да, у них же здесь со временем все не очень понятно, часы пока в повсеместное использование не вошли.

— Лодки втащили? Выступать готовы?

— Да. Все так.

— Тут такое дело. По дороге шестерых мужиков отбил. — Я улыбнулся. — Их бы накормить, только какой-то совсем пустой похлебкой. А то они, как трупы ходячие, не ели давно. Сразу много дадим, помрут еще. Как пальба начнется, так заняться ими. Они вон там сидят.

Рукой махнул.

Стрельцы переглянулись.

— Так, мы охрану лодок же оставим, человека четыре. Они все сделают. Припас есть, котлы тоже, ужин готовить будут на нас всех и им тоже перепадет. Что за люди-то?

— Да что. — Я невесело хмыкнул. — Нанял их Жук, обещал заплатить, а как прибыли сюда, в рабство взял. Плетью сек, голодом морил, строить заставлял от зари до зари.

Стрельцы переглянулись, лица их, и без того напряженные, стали еще более суровыми. А я продолжил расспросы.

— Что там, мели, брод, сооружения какие-то есть по пути? — Спросил, чтобы понять, с чем дело мы имеем. Насколько все плохо и как для татар все подготовлено.

— Да. — Ответил полусотенный. — Есть. Надолбы в воде. Стена какая-то. Земли насыпано много. Брод укреплен местами.

— Плохо. — Вздохнул я.

— Угу. — Закивал боец. — И мы так решили. Татары же пройдут легко.

— Там дальше плотов, сотня. — Проговорил я зло, громко, чтобы все собравшиеся слышали.

Этим людям тоже стало понятно, чем тут Жук занимается и почему мы пришли сюда его воевать. Одну гадину — Маришку выжгли. Теперь более опасного врага извести нужно.

— Готовы⁈

— Да, боярин!

— Ну раз так, то… Пошли, стрельцы-молодцы. Жука бить.

Махнул рукой. Люди быстро завершали свои дела, сворачивали привал.

Отряд построился и достаточно ровной колонной по двое двинулся вперед. Вел их сам, стоя во главе. Справа шел полусотенный. Эх, жаль знамени нет и барабана.

— А что, удальцы, песню грянем?

— Это можно. — Командир отряда ухмыльнулся и махнул рукой.

Ударила трещотка, а вслед ей завыл, засвиристел небольшой гудок. Было, оказывается, у нашего малого воинства и музыкальное сопровождение. Неожиданное, непривычное, но отдающееся в моем сердце чем-то родным, древним.

'О светло светлая

И урасно украшена

Земля Русская…'

Затянул полусотенный, остальные подхватили, загудели протяжно, достаточно стройно.

Так с шумом, гамом поднимались мы вверх.

Отсюда через деревья все лучше виднелось поместье, его лицевая часть. Располагалось оно на холме, на самой его вершине, под которым как раз и осуществлялась массивная вырубка. Земля была притоптана, укреплена.

Шел, присматривался, подмечал.

То здесь, то там виднелись бугорки. Свежие могилы. Кресты над ними как-то криво связанные веревками. Это что же выходит. Стройка идет, мрут люди, а их здесь прямо и хоронят. Дело принимало еще более неприятный оборот. Суров ты, атаман. Безжалостен.

Эх. Вижу цель, не вижу препятствий. Это порой не так уж и плохо. Только вот в этом случае — цель твоя, Жук, пустить татар на землю русскую. И увлечен ты ею до мозга костей.

Хорошо топтаная сотнями ног тропа петляла, вела к поместью.

Поднялись так, что до стен осталось метров сто. Остановились, песня, и звук музыкальных инструментов утих. Лица суровые, люди готовились к сложной боевой работе. Опасной и жестокой. Раздал приказы, начали рассредотачиваться. Окружили полукольцом. За мной был основной ударный костяк в пятнадцать человек. Налево и направо разошлись остальные цепи. Стали приближаться, прикрываясь деревьями. Здесь зона отчуждения была все та же — метров пятьдесят-шестьдесят. И по центру еще широкая тропа.

С этой стороны поместье выглядело еще более воинственно. Частокол, все та же башня, ров, надолбы. Ворота, над которыми тоже было оборудовано укрепление.

Мост убран, вход закрыт, на башне человек с пищалью, по стенам тоже видно, что вооруженные люди размещены. Позиции для стрельбы имеются. Выкуривать их отсюда ох как не просто было бы, если бы пришел я одним отрядом в пять десятков бойцов. Поэтому и не бежали, не отступали.

Решил Жук, что отсидится за стенами, до ночи точно. А там, как пойдет, либо по тайному ходу, либо договорится, а может, еще и татарское войско подойдет. Через пару дней.

Ну что, поговорим. Дам шанс на сдачу, хотя не верится, что сработает. Но, попробовать можно. Прокрался к одному из ближайших к воротам деревьев. Выкрикнул громко:

— Атаман! Жук! Говорить с тобой хочу!

Повисла тишина

— А кто ты? Чего людей к дому моему привел? — Голос был звонкий, молодой.

— Игорь! Васильевич! Данилов!

Вновь повисла тишина.

— Предатель!

Глава 19

Приплыли! Это ты меня, татарский подпевала, будешь предателем называть? Сволочь ты эдакая, как язык повернулся!

Выкрикнул громко, чтобы стрельцы слышали.

— Жук, ты же татар на землю нашу ведешь! А предатель я⁈

— Я слово государево исполняю! А ты… — Он сбился, но потом все же добавил. — Ты издохнуть должен был, пес Данилов!

Опять началось это собачье именование. Ох, зубы то я тебе повыбиваю, дай срок.

— Легко из-за стен орать! — Выкрикнул. — Выходит раз на раз! Сабля решит!

Может, удастся его на слабо развести, выйдет, ну а здесь я уже ему накостыляю. В дуэли, уверен, шансов у него никаких.

Но в ответ я услышал смех.

— Я не дурак! Хоть ты с саблей и неумел всегда был!

Ага, знает меня, паскудник. Видимо, как и Артемий каким-то образом взаимодействовали со мной прошлым. Как? Тело никак не отвечало. Знакомство шапочное, или при дворе Мстиславского, а может, Шуйского пересекались. Интересно, а Царь Василий меня в лицо знает?

Жук продолжал кричать:

— Эти стены для твоих людей — могила! Все тут ляжете! Отступи лучше, как это всегда было!

Ага, трусость моего реципиента знает. Хорошо, будет считать, что я на решительные действия не пойду. А я к ним готов по полной. От пяток до самых кончиков волос на голове. К самым, что ни на есть решительным. И против тебя, тварь такая, и против татар!

— Сдавайся! Мы всех вас положим!

— Хрена! — Опять послышался смех. — А через два дня здесь тысяча Кантемира мурзы будет. Э! Мужики! Слышите!

Он громко свистнул, по-разбойничьи. Прятался где-то над воротами, чуть правее. Там несколько бойниц было оборудовано.

Продолжил кричать из своего укрытия:

— Не слушайте его! Стрельцы! Домой воротитесь! Татары вас, может, и милуют.

За своей спиной я услышал тихую брань. Обернулся. Лица стрельцов выражали готовность разорвать этого Жука на куски. Да, им было страшно. Помирать-то оно всем боязно. Да и названная тысяча татар — сила немалая и это только передовой отряд. Но отступать, пока она не подошла, спаться бегством, только услышав о войске степняков, никто из них не собирался. Более того, еще сильнее все они решили воевать атамана. За дела его.

Это отлично. Люди знали, за что и ради чего сражаются. Почему так, а не иначе.

— Сдавайся, Жук! — Выкрикнул я, давая атаману последнюю надежду. — И люди твои! Слышите! Сдавайтесь! Ворота отворите! Всем гарантирую жизнь!

Ответом была стрела, воткнувшаяся в дерево, за которым я укрывался. Почему не огнестрел? Не уж-то в остроге нет мушкетов и прочего порохового оружия. По старинке воюешь, что ли, атаман. Чудно. Раз так, это еще один минус тебе. Наша огневая мощь ваши луки вмиг подавит.

Или, заманиваешь, хитрец? Ладно. Лезть пока вперед не будем все равно. А там поглядим, чем ответят на стрельбу.

— Самопалы к бою! — Отдал приказ.

Сам привел свою аркебузу в боеготовое состояние.

Стрельцы заняли удобные позиции, выбирали цели.

По-хорошему надо было бы начать окапываться, окружить этот острожек валом. Срубить щиты, подойти ближе. Но, вечер на дворе, это раз — фортификации, это время, а его у нас нет. Второе — я же всеми силами сейчас показываю, что иных сил, кроме стрельцов у меня нет. Совсем недолго осталось до второй части плана.

А после него ты Жук, по-иному запоешь.

— Безбожник! — Что есть силы заорал я. Казалось, лес вокруг дрогнул от крика! Вскинул аркебузу, высунулся из-за дерева, почти не целясь. — По воротам, залп!

Пальнул. Хлопки наших выстрелов потонули в грохоте, раздавшемся с противоположной стороны острога. Дымом затянуло холм.

Я воспользовался этим, закричал:

— Перезаряжай!

А сам, отойдя чуть назад, пригибаясь к земле, двинулся быстро в обход. К позиции зашедших с тыла служилых людей и пищальников. Легкое оглушение прошло, стал прислушиваться. За стенами нарастала ругань. Кто-то кричал, матерился, отдавал приказы.

Поднимался гул голосов. Они же туда тех самых пятьдесят человек куда-то запихнули. За стены. Скорее всего, под замок и засов, в барак. Но, услышав такую стрельбу, вся эта масса может повести себя по-разному. Спрятаться, затаиться или начать пытаться вырваться наружу и скрутить своих невольников.

А еще, среди отряда Жука могут оказаться перебежчики. Кому охота погибать за атамана, когда вокруг не просто пятьдесят стрельцов, а целая армия, да еще и с пушками. Психологический эффект должен был сработать. Я на него и надеялся.

Торопился, огибал поместье.

Путь не близкий. С полкилометра по бровке холма, через буераки и овражки. Пока шел, стрельцы сделали еще по два выстрела. Из крепости почему-то не отвечали, неужели правду у них огнестрела нет, только луки? Старомоден ты, гражданин, атаман.

Меня окликнул дозор, признали воеводу. Это правый край отряда боярских детей. Двое прятались в кустах, прикрывались деревьями, следили за стеной, чтобы никто удрать не подумал.

Я махнул рукой, подошел.

— Где пищали?

— Да вон там, боярин, чуть под горку, а потом пройти прямо и вверх. — Ответил один из них.

— В оба следите. — Хлопнул его по плечу, увидел в глазах утвердительный отчет, что, мол, не беспокойся воевода, здесь не пройдет никто.

Двинулся дальше.

Минут через семь наконец-то добрался. Нашел позицию, затянутую дымом. Запах жженого пороха ударил в ноздри, сильный. Аж сморщился, инстинктивно поднял руку к лицу. Это тебе не современная стрельба, здесь отработки в несколько раз больше.

Пищальники, кашляя и ворча, суетились, перезаряжали свои орудия. Позицию они выбрали хорошую. Не идеальную, конечно, но тут все сложно было. Бить приходилось чуть снизу вверх, что усложняло процесс прицеливания.

Филарет руководил умело. Все пищали стащил, как и условились, в одно место, уложил, закрепил стройно. Залп пришелся точно по стене, примерно на высоте метра от земли. Узкий кусок, получив несколько сильных ударов двадцатимиллиметровыми пулями, накренился, покосился, но еще стоял. С первого раза раздолбить сосновые бревна в щепки и опрокинуть не удалось. Но ничего, свинца у нас много, порох в достатке, еще залп дадим. А нужно будет и третий, и четвертый. Это все же не пушки, с перезарядкой здесь попроще, дыма много из-за кучности, конечно, не так чтобы работе мешал и греются не так сильно.

Да и бьем мы прямой наводкой с пятидесяти метров, считай, целиться проще.

Тренко со штурмовым отрядом в двадцать человек стоял чуть ниже и слева от позиции стрелков. Рядом лежали собранные связки длинных бревен, сплетенные лестницы. Люди времени даром не теряли, благо пиломатериалов нам сам Жук оставил внизу много. Готовил и плоты, которые разобрали мои люди, и растопку, тоже частично пошедшую в дело. Не думал, что его штурмовать здесь будут. А теперь ров нам преодолеть не так сложно будет. Запасной план с подрывом стены в темноте мешком с порохом даже не понадобится. Мы так возьмем этот острожек. Если они сами не сдадутся. Дело максимум часа.

Сотник ждал, осматривая готовых людей, отдавал приказы, проверял снаряжение. Завидел меня, улыбнулся.

— Как там стрельцы?

— Бьют, не дают головы поднять. По плану все.

— Да что-то с первого раза не снесли мы стену. — Покачал он головой.

А ты думал, что бах и вперед, ворветесь внутрь всех порешите. Бывает, подождать придется.

— Так, я и говорил, что с первого раза, вряд ли. Хотелось бы, конечно. Но это нужно было пищалей сто брать. Или пушки. А как их довезешь, а, сотник?

— Это верно, боярин. Но они же подготовятся.

— Это да, или… — Я посмотрел на него пристально. — Выдадут нам Жука.

— Мы с башни одного сняли. Выходит, восемь их осталось. — Подошел Филарет, собранный, задумчивый, напряженный.

— Шесть и Жук. Я одного по дороге убил. У них там холопов, мужиков пятьдесят.

— О как.

— Могут бунт поднять, но измотанные сильно. Прямо живые трупы.

Сотники кивнули, информацию получили, приняли.

— Готовы ко второму залпу мы. — Выдал Филарет.

— Давай. — Сказал я.

— Пали! — Проорал главный над пищальниками.

Миг и все стволы не очень синхронно жахнули так, что над лесом раскатилось эхо. Нас прилично оглушило, над позицией поднялось облако дыма.

— Кха! Ха! — Кашляли пищальники, отошедшие от своих орудий.

Эх, ветра бы чуть больше, но здесь в лесу сложно с этим.

Но результат оказался весьма положительным. Стена закачалась. Сосновый частокол не мог долго выдержать таких ударов. Пули пробивали в них здоровенные отверстия, выбивали щепы, крошили. Сектор обстрела узкий. Буквально семь стволов. Несмотря на очень сложное прицеливание, пули ложились кучно и кромсали бревна в клочья.

— Нам нужен только Жук! Всем остальным, гарантируем жизнь! — Выкрикнул я.

Сам себя слышал плохо, продолжал:

— Еще раз! Нам нужен только атаман!

Прислушался. Внутри что-то творилось. Видимо, наша артиллерия вызвала шок среди защитников, парализовала их. А, скорее всего, часть решила, что с Жуком им не по пути. Раз такие дела творятся, и их со всех сторон обложили.

Своя рубашка ближе к телу, особенно если видишь, что сражаешься за не благое дело. Только самые фанатичные, как атаман могли считать, что приведение татар к Москве кончится чем-то хорошим. Извечный враг в качестве союзника настораживал даже самых равнодушных.

До нас донесся звон стали, ругань крики.

А еще кто-то из них понял, что шестерых и атамана не хватит на все стены. Башня слишком плохо укреплена. От стрел ее защита спасала, а от пуль, уже — считай, нет. От снарядов калибра двадцать с небольшим миллиметров, которыми били затинные пищали, так и подавно. Прицельный залп по ней превратил бы засевшего бойца там в фарш.

Изможденные работники за Жука бы не встали. Даже если были бы у них какие-то силы. С таким обращением они сразу же поднимут бунт и повернули бы оружие против господина, что сейчас, вероятно там внутри и происходило.

Как только выбрались? Вопрос.

— Вперед. — Скомандовал я, вынимая саблю.

Штурмовой отряд с готовыми связками бревен двинулся вперед. Десяток стрелков прикрывало атаку. Смотрели на стены, выискивали цели. Но никто не появился, не высунулся, не попытался выстрелить.

Трое бойцов детей боярских, побежавших первыми, метнули веревки, накинули на самые поврежденные бревна. К каждому подбежало по напарнику. Потянули. Раздался скрип.

— Навались!

Один сосновый ствол поддался, треснул и рухнул в ров.

Поверх земляного препятствия сразу же накинули принесенные мостки. Трое человек с топорами шустро пересекли преграду, начали рубить те места, где уже были повреждения. В первую очередь подрубали два заарканенных ствола, которые тянули сотоварищи.

— Берегись!

— Тащи!

Почти сразу треснуло, поддалось и начало заваливаться еще одно бревно.

Следом подтаскивали лестницы, кидали их через ров, перетаскивали. Проем расширяли быстро, слаженно, действовали, понимая, что от скорости зависят их жизни. Никто не оказывал сопротивления. Не стрелял, не пытался бить копьем в проем сверху вниз.

На той стороне острога раздался очередной дружный стрелецкий залп.

— Выдайте Жука! — Закричал я вновь. — Остальным, гарантирую жизнь!

Пересек ров, изготовился лезть вверх первым.

Внутри творилось нечто, пока что нам не видимое. Но мы торопились, стремились, как могли ворваться внутрь. Раздался грохот. Не выстрел, что-то рухнуло. Кто-то истошно закричал.

— Вперед! — Раздалось с той стороны. Стрельцы тоже пошли на приступ. Видимо, это ворота открылись. Путь в острог был свободен.

— Вот он гад. Вот он! — Кричал кто-то внутри. — Держи!

— Нейдешь!

— А, собака…

Еще пара бревен рухнуло. Проход свободен.

Я взлетел по приставленной лестнице на земляной вал, что укреплял стену с другой стороны, отпрыгнул в сторону, чтобы не заслонять другим бойцам прохода.

Оказался на заднем дворе. Вблизи лежало изувеченное, искореженное тело в достаточно красивом кафтане. Увесистая пуля пробила человеку в боку огромную дыру. Вырвала клок мяса. Кровь и внутренности растекались по земле.

А вот он и защитник тыльной части острога. Не повезло, одна из пуль при начале обстрела угодила прямо в него.

Резко осмотрелся.

Строений было три, их задние части. Основной терем, по центру, передо мной. До его стены буквально метра три, а ней несколько вмятин от пуль, прошивших стену насквозь. Второй слой древесины все же они не осилили. Справа и слева от жилого дома я увидел хозяйственные строения, что-то типа барака справа и сеновала слева. На крыше одного валялось распластанное тело. Судя потому, что труп лежал недалеко от башни, прямо внизу, под ней. Тот самый, кого сняли дети боярские.

Сделал несколько шагов вперед, прижался к стене, двинулся вдоль нее.

Сопротивление никто не оказывал, с другой стороны терема все громче слышались крики, ругань и звон стали. Из-за угла внезапно выбежал мужик с совершенно ошалелыми глазами. На нем была шапка набекрень и расхлестанный тонкий халат на татарский манер.

— Не стреляйте. Сдаемся мы, сдаемся! Жука вяжут уже!

Оружия у него не было. За моей спиной уже был Тренко, за ним, через проем протиснулись еще трое бойцов. Остальные продолжали подниматься, лезть всей штурмовой командой.

— Связать, остальные за мной.

Один из моих бойцов подбежал к сдающемуся человеку. Жестко врезал кулаком по лицу, свалил, ткнул в землю, сел сверху, начал вязать. Тот пытался орать что-то в стиле, я же сам сдался, на что служилый человек отвечал привычное мне.

— Разберемся. — И крутил руки за спиной.

Отряд рванулся вперед вслед за мной.

Мы обогнули терем и попали во двор, напротив открытых ворот. Здесь было людно. Стрельцы своей штурмовой командой влетели через главный вход. Лица злобные, палаши обнажены, часть с аркебузами наперевес.

Ворота нам открыли поднявшие восстание мужики. Их здесь было человек тридцать, все тех же истощенных и изможденных, воняющих болезнями, потом и грязью. Утомленных, но очень довольных тому, что их освободили из этого рабства.

Чего он их под замок не посадил? Как там вышло, что выбрались они? Разберемся.

Нескольких человек в кафтанах крутили мои бойцы. Один орал, что сдался сам. Он был как раз вблизи входа в барак по правую руку. Вероятно именно он, если верить, открыл дверь запертым там, а уж они, выбравшись, наделали дел.

Штурм закончился, судя по всему, успешно. Но где же лидер всей этой обороны? Я остановился, начал осматриваться более пристально. Люди, шедшие за мной, тоже замерли. Озирались. Бой окончен, но где-то еще могут прятаться враги.

— Так, все проверить, осмотреть, людей, угнетенных опросить, накормить. — Выдал я приказ Тренко. — Смотри только само́й легкое едой, воды побольше и давать по чуть чуть. А то с голодухи, нажрутся досыта и опухнут. А нам они живые нужны.

— Сделаем. — Он малость расслабился, тоже вертел головой по сторонам.

— Пошли человека четыре, самых смышленых, терем осмотреть. Только чтобы не трогали бумаги никакие. Всю переписку искать и на стол какой складывать. С Жуком разберусь, приду смотреть. Сам.

Должен же быть там стол! В конце концов.

— Сделаем. — Повторит сотник.

— Так, а где Жук⁈ — Выкрикнул я. — Молодцы!

— Вот он воевода. — Один из стрельцов приподнял человека в дорогом кафтане, перепоясанного толстым поясом с серебряными украшениями.

Дорого-богато одет, сапоги красные, на высоком каблуке, для верховой езды. Шапка куда-то делась, улетела во время всей этой заварухи. Да и сам Жук выглядел не так хорошо, как его наряд. Нос сломан, лицо в крови, глаз подбит. Левая рука плетью висит, правую боец заламывает.

— А… — Заревел он пытаясь скинуть стрельца. Не тут-то было. Получил под дых, захрипел. Здесь же к этим двоим побежал еще один наш воин. Дал оплеуху атаману, и уже вдвоем начали они его вязать.

В первую очередь с этим гадом говорить надо. Вновь допрос. Именно он поставит все на свои места. Лопнул по плечу Тренко, проговорил:

— Действуй.

Сам пересек двор, отдавая короткие распоряжения и отсылая бойцов к сотнику, чтобы подробности у него получили.

— Мужиков посчитать. Собрать. Опросить. Всех отправить мыться! Лагерь разбивает здесь на вершине! Всех людей сюда собрать. Дозоры разослать! Сломанную стену починить! Следы штурма по возможности прибрать! Пищали втащить внутрь!

Люди кивали, начинали шустро действовать. Виделось в них некое воодушевление. Без потерь быстро и решительно был взять острог. Это их воодушевило, дало сил и веры в себя.

Подошел, навис над племенным Жуком.

— Вот, скрутили, воевода. — Две стрельца застыли рядом.

— Отлично, молодцы. — Улыбнулся я невесело, по-волчьи смотря на Жука. Обратился к нему. — Ну что, поговорим мы с тобой, или молчать будешь?

— Кто ты? — В глаза его я видел страх.

— Я же говорил. Игорь Васильевич Данилов. Не признал меня? — Буравил его взглядом.

— Нет, не может быть. Ты же, ты…

Ну да, я человек из двадцать первого века, бывалый, боевой офицер, прошедший приличное количество передряг, горячих точек и оказавшийся здесь. Так вышло, что в теле труса и слабака Игоря. На ваше горе.

— Время меняет людей. — Я осмотрелся, нашел какой-то пенек, поставил перед ним, сел. произнес. — Говорить будем по-хорошему или как?

С этими словами я коснулся бебута. А в его взгляде все отчетливее отслеживал непонимание и накатывающий ужас.

Глава 20

Захват острога прошел быстро и без потерь.

Мои люди очень шустро втянулись внутрь, занимали укрепление. Деловито сновали туда-сюда, покрикивали на изможденных мужиков. Выгнали их всех за ворота, построили, начался осматривать и опрашивать. Все же люди давно были в неволе, здесь и болезни могут быть, и всяческая живность заведшаяся.

Несколько детей боярских во главе с самим Тренко отправились в терем. Посмотреть, проверить. Никто не думал ничего крушить, ломать, жечь, грабить. Действовали четко и слаженно.

Я даже порадовался такой деятельности и подходу.

Можно особо и приказы не раздавать, все само работает.

К тому же меня ждала работа, которую мог сделать только я сам. Сидел передо мной атаман Жук. Тот, что за последние полгода натворил вокруг Воронежа столько всего нехорошего. Как апогей всех его стараний, организация переправы, по которой татарское войско должно двинуться вглубь русской земли.

Всем этим он точно заработал себе на вышку, это уж точно. Даже по законам моего времени такого бы вряд ли оставили в живых. Слишком неприятный, опасный кадр. Если переводить на риторику двадцать первого века — организация ОПГ, торговля людьми, поддержка и потворство терроризма, а также работа на иностранных агентов влияния.

И этот упырь сейчас полулежал, смотрел на меня со все нарастающим испугом. Не верилось ему, что Игорь Данилов командует сотней бойцов и взял его в плен.

Атаман был достаточно молод. С виду, лет двадцать пять, может, чуть больше. Судя по всему, всю Смуту с самого его начала служил Мстиславским и Шуйским. Их верный цепной пес, готовый делать все, что только пожелает верхушка. Среднего телосложения, среднего роста, вихрастый, светловолосый, с хитрым таким прищуром. Черты лица резкие, злые.

Изучал меня, вглядывался.

— Это не ты. — Прошептал он одними губами. — Невозможно.

— Я, не я, это не важно. — Я смотрел на него холодно, правой рукой сжимал рукоять кинжала. — По порядку давай.

Вынул бебут, провел пальцем по лезвию. Острое, хорошая сталь.

— Так… — Протянул пленник.

— Ты по заданию из Москвы готовил проход Татар через Дон, так?

— Да. То, царя самого приказ.

— Шуйских их ждет, получается. Знаешь зачем?

Показал ему клинок, улыбнулся невесело. Оскалился.

— Союз у них. У царя нашего и хана крымского. Царика, вора под брюхо ударить, тылы его пожечь. — Говорил он зло, уверенно, чувствовалось, что верит в свое дело правое. — Весь юг, предатели чертовы. Если не воюют, то кормят этого вора. Сволочи.

Сейчас тебя этой веры я лишать буду. С таким, как ты только так надо. Сломать через разрушение опоры.

Я чуть наклонился к нему, заговорил тише, спокойно и по-доброму. Нож чуть в сторону отвел.

— Но мы-то знаем, дорогой мой человек, что и ты, и я не только Шуйскому служим.

Атаман дернулся, уставился на меня, икнул. Так быстро поверил, чудно? Хотя он же знал, что я прошлый и отец мой и род, выходит, Мстиславским служили. Может, это сыграло роль.

— А то, Жук, что Шуйскому татары нужны, а нам… — Я заговорил еще тише. — А нам, нет.

Он сглотнул, кадык дернулся. Видно было невооруженным взглядом, как в его голове борется страх, недоверие, паника. Мысли бьются друг с другом, бунтуют и сражаются. Он пытался понять, что происходит. Почему с ним говорят так, а не как в самом начале допроса.

— Переигралось, что ли. — В голосе его я слышал удивление. — Как же? Как ты?

Теперь надо дать ему надежду. Легкую, непринужденную, что все хорошо, это все лишь декорации, а мы с ним заодно и я его прикрою и вытащу. Дать надежду на жизнь. Да, это жестоко, но с такой тварью в подобную игру поиграть не грех. Он сколько людей обманул, скольких уморил здесь и ради чего? Так что — вообще без жалости выкручу его досуха, до слез, до истерики.

— А вот так, сотоварищ мой, переигралось. — Улыбнулся я ему, говорил все также тихо, чуть озирался, делая вид, что не хочу, чтобы снующие вокруг люди меня слышали. — Поэтому здесь я. А скоро еще Артемий прибудет.

Надо понять, что у них там могло переиграться то. О чем этот упырь продажный говорит. От знания оттолкнуться. Давай, качай его Игорь. Качай!

— Мстиславский письма писал, тебе передадим их скоро. Ты не боись, это все… — Я повел глазами вокруг — Надо так, по-другому-то… Никак.

— Не может быть. Неужто тебе…

— Ты меня не знаешь. — Я хитро улыбнулся, подмигнул ему, добавил. — Я еще тот, игрок.

В глазах его я начинал видеть нарастающее безумие. Еще бы, человек верой и правдой служил вышестоящему начальству. С особым остервенением, хоть и не на благо страны, а лишь продвигая в жизнь цели этого самого начальства. А здесь еще один такой же агент виляния, которого все считали никчемной тряпкой, выступает не пешкой, а мощной фигурой на доске. Но насколько он близко меня знал. Ведь на наших встречах я, тот, прошлый, к примеру, мог играть некую роль.

Время задуматься и переосмыслить.

Все эти мысли, наложенные на страх смерти и горечь поражения, общий стресс от ситуации вселяли неуверенность в допрашиваемого. И я пустил в ход козырь, повторил имя.

— Ты же слышал, атаман. Сам Артемий Шеншин скоро приедет сюда. В Воронеже он гостит.

— А деньги? — Заморгал Жук.

Чувствовалось, что он перестал понимать, что творится. Можно ли мне верить или нет, ведь я вроде веду допрос, но с другой стороны, веду себя как человек на его стороне. Из его группировки.

— А нет их, письма только. — Проговорил я с улыбкой. — И вот мне очень интересно, что же в них. У меня-то свои инструкции. Их вскрыть не могу. Но уж очень интересно. А тебе?

Шел ва-банк, врал напропалую. Хотя. Если так задуматься и Артемка, и его письма завтра к обеду, если не раньше будут здесь. Пантелей привезет все это добро вместе с татарами — пленником и дипломатом.

— Да как же это? — В глазах атамана я видел непонимание. — Татары, без серебра же… Они же нас всех…

Хорошо, это же замечательно. Заговорил, упырь чертов. Я лишь улыбнулся, кивнул, говори, мол, друг мой любезный, не держи в себе.

— Так татары нас здесь всех… — Он сглотнул. — Если так подумать.

— А что татары, атаман? На север пойдут, а мы за стенами отсидимся. — Голос мой звучал тихо, ровно, успокаивающе. — А дальше без татар сами… Понимаешь, о чем я?

Давай, ну, скажи же мне уже, что ты понимаешь, и что мы без татар будем сделать.

— С тобой? Ее? А силы то откуда? И Артемий тут тогда зачем?

Ура! Всплыла уже какая-то «она». Отлично. И человечек-то распалился, расшатался, устойчивость в допросе потерял.

— Чего не знаю, того не знаю. — Пожал я плечами. — Он же птица, какого полета. О-го-го. Весть привез мне, что Скопина нет уже. Что наши его… — Многозначительная пауза. — Так что по плану все. Войско уйдет в Смоленск и мы здесь…

Все, готов, по глазам вижу. И он заговорил.

— По какому плану! Игорь? План же был какой? План был с татарами идти на север! Не только царика жечь! Но и царя скинуть! Ее взять! Это же самое важное было. Ее из-под Нижнего должны были привезти. С мамками, няньками, свидетелями. Сам Борис Михайлович, сам слышишь! Все это организовать должен был. Нас встречать. Всю тьму и силу татарскую. И ее в Москву вести на венчание.

— Померла она. — Сказал как отрезал.

Врать так врать.

Глаза допрашиваемого расширились, он охнул, крякнул, задергался, затявкал словно собака.

— Как, как…

Качай его, Игорь! Нужно понять, что это за персона! Ксения Годунова? Сомнительный план надеяться, что после стольких лет люди пойдут за дочерью царя, который на троне не усидел. Слишком слабая карта! Был бы мужик, еще ладно, а здесь какая-то «она».

Какие варианты?

Должен быть прямой потомок Рюриковичей. Иного варианта нет. Да и то… Очень спорный момент, невероятно. Женщина, в это время, да на трон. Это больше ширма для бояр. Что, мол вот, есть у нас царица, пока мужа найдет, пока наследника родит. А здесь мы за нее поправим. Тоже слабая карта. Но, если учесть, что Семибоярщина через пару месяцев будет править вообще без царя — этот вариант лучше.

Или! Игорь! Выдать ее за ляшского пацана! Сколько ему? Черт, точно не помню, но молодой! Это же какая сила. Не просто сына польского короля на престол, а в невесты ему… Кого?

Чью дочь? Грозного? Федора? Или все же Годунова? Ксения жива, это точно. Или… Я чего-то пока не понимаю. Информации мало.

Качай этого упыря, Игорь!

Пока я думал, лицо атамана исказилось, глаза выпучились, рот открылся. Он продолжал повторять одно слово.

— Как…

— А царевич Дмитрий как помер? Тогда еще Смуты не было. Раз и ножиком проткнулся, вроде бы сам. Но вроде как, чудом выжил. В Польше объявился. Править стал. Два, люди царя твоего разорвали, изрубили. И снова чудом спасся. Скоро третий раз убьют. Недолго осталось. Зимой или раньше.

Я уставился на него, изменился в лице с доброжелательного на совершенно злобное.

Он смотрел на меня, вообще не понимая, что происходит.

— Столько работы. Письма все. Показания. Столько людей собрали же там, при монастыре. — Он покачал головой и говорил, как человек, лишенный сил и всякой надежды.

— Что за монастырь-то?

— Макарьевский Желтоводский. — Проговорил Жук апатичным голосом. — Под Нижним Новгородом, где-то.

— А передача где?

— Так это. До Серпухова дойти мы должны были. Там.

— Ясно.

Он продолжал хлопать глазами, спрашивать в растерянности:

— Так, а письма. Бумаги все. Куда все это теперь? Это же все для хана собиралось. Что не просто так все, что…- Осекся. Уставился на меня.

— Почитаем, гражданин Жук, подумаем. А тебе спасибо. Прояснил ситуацию. Сколько татар идет? Когда будут? Кто руководит?

— Игорь, я же верой и правдой! Я же за царя, за батюшку всей земли нашей. Я же…

Бывает так, когда человек всю жизнь свою положил ради какой-то цели, а здесь его ставят перед фактом, что по стечению обстоятельств переигралось все. И говорит это все какой-то паренек, которого этот самый человек считал тише воды ниже травы. А сейчас он с ножом у горла твоего сидит и сказки рассказывает.

Такие, что с ума сойти можно.

— Нет у нас царя, атаман. — Я смотрел на него холодно и зло. Тот добрый и елейный Игорь исчез, вернулся взявший в плен и уряжающий кинжалом. — Один, ложный, ляхами из грязи поднятый. Второй на крови, бунте, расправе и без согласия земли всей на престол влез. Васька твой такой же царик, как и Димка. А Мстиславский, что за их спинами дела творит, тоже, видимо, удумал на трон влезть. Он чем лучше? А? Старый хрыч не уймется никак. Per me ista trahantur pedibus

Что значит в переводе с латыни «По мне, пропади оно пропадом».

Фраза на иноземном языке сыграла свою роль.

— Ты! — Внезапный приступ злости обуял Жука. — Ты! Бес!

Такое бывает, когда приходит осознание своей никчемности. Умные люди из моего времени говорят, что есть пять этапов приятия проблемы: отрицание, гнев, торг, депрессия и принятие. Здесь они малость смешались, но атаман прошел через все.

— Аз есьм… — Усмехнулся зло, добавил шепотом. — Diabolo.

Жук задергался, засопел, пытался отползти подальше. Но некуда было.

— Кайся, тварь! — Я буравил его взглядом, заговорил громко. — Ты, выдавая себя за человека царского, служишь Мстиславскому! Так?

Он молчал, злобно пялился на меня, скрипел зубами. Молчишь, придется применить нелюбимые мной средства дознавания, а то все по-доброму и по-доброму. Я спокойно подвел нож к его уху, ткнул в мочку, повернул.

— А… — Он дернулся.

— Я говорю, ты отвечаешь! Молчишь, кричишь, ругаешься! Режу тебе, падаль, ухо! Потом нос, потом губы и так дальше! Ты в моей власти, упырь чертов. — Это проговорил с особой злостью. — Теперь я твой господин. Один. Понял!

С этими словами я влепил ему затрещину. Хлесткую, болезненную, приводящую в себя. Все это было нужно для людей, возящихся рядом. Они должны знать, кто за всем этим стоит. И почему они сражаются. Так, их мотивация подчиняться мне будет в несколько раз выше. Будет у них понимание, что я с ними делаю одно дело, как и клялся на площади. Что хочу для них, для земли лучшего будущего. А не всего вот этого продолжения Смуты.

— Начали. Под Мстиславским ходишь?

— Да. — Процедил он сквозь зубы.

— Артемку ждал?

Он кивнул.

— Деньги ты кому передать должен был? — Это проговорил уже тихо. Лишний шум о серебре был не нужен.

— Кантемир Мурзу жду! Он со дня на день здесь будет. Берегись, Игорь, берегись! Злой он! Пожжет всех, посечет, коли не получит того, что ждет. Не спасет тебя колдовство твое!

Я лишь рассмеялся ему в лицо. Есть у меня средство от этого кровожадного гражданина. Опасное, но куда деваться. Вся моя жизнь за последние дни была невероятно рискованной. Но не за себя стараюсь, землю русскую защищаю. А она превыше всего.

— С татарами ты должен был идти на север к Серпухову!

— Да! Да! Черт!

— Жечь все на своем пути. Грабить, убивать, полон брать.

Он скривился.

— Говори, тварь! Людей русских татарам отдавать, города и села палить. Так⁈

— Да! Да!

— И в Серпухове что?

Он прикусил щеку. Это было видно, сидел, молчал, лицо кривил.

— Да ты же уже сказал все! Давай еще раз! Чтобы люди слышали! Четко, собрано! Сам!

— Лыков-Оболенский царевну Феодосию, дочку Царя Федора подмененную в младенчестве, туда привезет в начале лета. Со всем ее двором, свидетелями и письмами.

Я аж присвистнул. Хитро придумано, только поверят ли в это?

— И все должны поверить, что это она? Не пори чепухи!

— Бумаги есть! Свидетели! Сама бабка повивальная! Жива! Которая подменяла ребенка. Нашли ее! Ты же понимаешь, сколько работы! Сколько труда! И померла! Сука! — Он внезапно заорал, что было мочи. — Сука! Сдохла! Тварь! И не взял ее никто! Рюриковну! Девку! Сына не родила! Девкой! Померла!

Жук забился в истерике, продолжил орать менее связно и сплошные ругательства.

Люди, вокруг снующие по двору, оглядывались, смотрели. Что там воевода с атаманом про каких-то баб говорит. Что за допрос ведет. Вроде недавно про татар было, а сейчас… Цари, девки.

Ох вы, как здесь все устроили, как закрутили. Только поверит ли вам кто? Хотя, если на плечах татарского войска войти, да с поддержкой боярской, куда денутся — поверят. А потом поженить эту Феодосию нашу на польском королевиче Владиславе.

Вот это будет поворот.

— Да жива она, жива. — Хлопнул я бьющегося в исступлении атамана по плечу, усмехнулся злобно.

— Что⁈ — Он вмиг остановился, уставился на меня.

— Дурак ты, атаман.

Я поднялся, посмотрел сверху вниз, покачал головой. Тот пялился на меня злобно и с каким-то все более нарастающим страхом и непониманием.

— Рассказал все, молодец. Пойду письма смотреть.

Как раз в это время подошел Тренко, заговорил:

— Воевода, мы все осмотрели. Интересного много. Но самое — это несколько книг писанных. Там и на татарском, и на русском. Я в грамоте не силен. Глянь сам лучше, ведаю, ты в этом толк знаешь.

— Идем.

— А с этим что?

— До утра пускай посидит. Как Артемку с татарами привезут, может, чего еще интересного споет нам.

Хотя, мне больше была интересна реакция старых знакомцев на пленение Жука, и на то, что раскололся он, а не наоборот. Может тот молчаливый татарин наконец-то скажет что-то по своей воле. Мог я, конечно, его начать пытать. Толку только с этого? И так более-менее картина становилась ясной.

У нас — заговор на заговоре. Скопина отравить, Шуйского всем уже надоевшего скинуть. И у них, степняков тоже. Джанибека же, названного сына хана, судя по всему, в этом походе убить задумали. Или хотя бы от власти оттеснить, не дать вовремя вернуться.

А русские бояре, московские, играя в свои игры про такой исход не особо думали. А может быть, в том и план был. Опереться на татар, разбить их руками Дмитрия, а потом кинуть их и под ляхов лечь.

Копать еще и копать, узелок распутывать.

Но ничего, письма, может, помогут, и утренняя встреча еще что-то вскроет.

Терем был не такой большой, как у воронежского воеводы. Высокий, но с одним этажом. Топился по черному. Комнат было три. Первая холодная — больше напоминала сени. Здесь было разложено всякое снаряжение, стояли лавки и массивный стол. Здесь сотоварищи Жука пили и ели в теплое время года, а именно сейчас.

Следующая комната была длинной, крупной, упиралась в печку. Здесь у входа в следующую застыло два наших бойца, а третий осматривал имущество. Его здесь было много. Сундуки, лавки, миски, плошки. Это и спальня, и кухня и хранилище личных вещей.

В углу стояли четыре девушки, лица в пол, руки прижаты к подолу. Такое ощущение, что сквозь землю провалиться, готовы и хотят, чтобы не было их здесь. Вид они имели не такой изможденный, как все прочие работяги, больше растрепанный. Но одеты были просто, совершенно небогато, не дочери боярские, крестьянки какие-то.

— Это кто? — Решил уточнить и сотника.

— Да, прислуживали людям атамана. — Он сплюнул прямо на пол, который был земляным. — Девки распутные.

Ясно. Этого следовало ожидать. Позднее буду думать, чего с ними делать. И нужно ли. Может отпустить на все четыре стороны и дело с концом.

Я прошел через комнату, девушки согнулись в поклоне. Махнул рукой, не удостоив взгляда.

— Вот здесь самое интересное, это комната Жука.

Один из бойцов открыл дверь. Мы вошли.

Глава 21

В этой комнате имелось слюдяное окно, размещенное так, чтобы свет из него падал на стол, заваленный горами бумаг. Ставни были открыты. Настоящая роскошь по местным меркам.

На столе, крепком, массивном, срубленном немного неказисто, но надежно в тусклом свете помимо горы бумаг стояло два подсвечника и чернильница с пером. Справа от ножек на полке хранился большой запас восковых свечей. Довольно дорогое имущество в это время.

Из прочего убранства — пара сундуков и лавок, на которых были навалены шкуры и одежда. Даже перина какая-то имелась и пара подушек. Здесь атаман отдыхал. Воинского снаряжения не нашлось. Все, что нужно для боя он забрал с собой на оборону поместья. Запасного не имел и не хранил, либо…

Где-то под полом есть тайник.

— Вот. — Тренко махнул рукой на бумаги. — Мы особо копаться не стали. Еще вон ларец, воевода.

Он указал на стоящий в углу небольшой сундучок, неприметный, заваленный каким-то барахлом.

— Там тоже бумаги и серебра немного. Ключ у Жука нашли на шее. Стрельцы его сразу забрали еще до допроса, мне передали, Игорь Васильевич.

Я подошел, открыл. Действительно — еще бумаги и пара увесистых мешочков с монетами. Развязал один, мелкие все, похожи на то, что я у Маришки нашел. Странно, здесь очень мало. Даже у ведьмы больше было. Лежит на виду, чтобы иного сокрытого не искали.

Припрятано где-то. Если даже в винокурне тайник нашелся, то здесь он просто обязан быть. Времени много, в начале письма, потом допросы, потом за тайное примемся.

— Сотник, подели монеты на всех. Наградить хочу участников штурма. — Тот кивнул с пониманием и довольным выражением лица. А я продолжил. — Имена самых отличившихся вместе с Филаретом и полусотенным стрелецким подготовьте. Их отдельно награжу, как в Воронеж вернемся. Кто первым в ворота вошел, кто на башне человека подстрелил.

— Сделаю. Не изволь беспокоиться.

Я передал ему деньги, подошел к столу, всмотрелся. Работы здесь непочатый край. Копаться много. Сотник продолжал стоять, сверлить мою спину взглядом.

— Чего хотел, собрат мой? — Повернулся к нему, глянул пристально.

— Игорь Васильевич, что с татарами делать будем? День, два и здесь будут. Люди-то у нас боевые… Люди о-го-го… но… — Он замялся, глаза опустил. — Их передовой отряд, целая тысяча, а нас тут чуть больше сотни. Позиция хорошая, но это же смерть верная.

Я смотрел на него, ждал, что еще скажет, о чем думал этот человек. Именно его мысли показывали, что думает войско, о чем солдаты говорят и на что пойти готовы. А это командиру знать нужно в обязательном порядке. Особенно если руководишь небольшими силами. Воинский дух и рвение — важный фактор победы.

— Ты не думай, воевода. Мы если что… Если надобно, за веру православную, за… — Он замялся, царя как-то упоминать было неуместно. Проговорил после короткой паузы. — За землю русскую головы сложить готовы. Только толк бы был. Мало нас здесь. Уходить надо в Воронеж.

— Сегодня здесь, завтра думать будем. Утро вечера мудренее, сотник. — Подошел, решил его подбодрить. — Знаю я беду эту. Все знаю. И с татарами есть мысли у меня, что делать и как. Никого за просто так насмерть, на пущу. Вы мне все, как сотоварищи. Каждый человек нужен, каждый важен.

— Спасибо за добрые слова, воевода. Это хорошо.

— Давай, дозорную службу организуй. Разъезды отправь в Поле, чтобы к полудню завтра вернулись. Доложились. Имущество все описать. Подготовиться самое ценное вывести на лодках или лошадях. С мужиками, работягами, как и говорил, аккуратно накормить. — Улыбнулся. — В общем, чего я тебя учу, ты человек опытный. Обустраивайте лагерь пока что. А я здесь посмотрю, что Жуком писано. Больно много всего.

Он понимаешь закивал, еще вопрос задал.

— С девками чего?

— Тут пускай пока побудут. Допрошу оптом. Они же глаза и уши. Все слышали.

— Толково. А с пленными, чего мыслишь?

— Жука пока связанным держать. Посадить куда-то, чтобы не думал даже о побеге, остальных отдельно. Завтра решим, кого казнить, кого миловать.

— Там двое же против атамана восстали, как я понял. Нам помогли.

— О как. — Чего-то такого я и ожидал. Только когда ворвались мы внутрь, стрельцы уже крутили всех местных защитников без разбора.

— Да, мы их тоже связали, но отдельно держим. Без особой строгости. Мало ли чего. Один говорит, что мужикам, холопам засов скинул и выпустил. А второй ворота открыть кинулся и там с Жуком бился. Раненный, но легко. Холопы подтверждают.

Раз пострадал, будет на это давить. Это уж точно. Скажет, не щадя себя, как услышал, что воевода воронежский пришел, так сразу. Знаем, знаем. Но, может это и хорошо. Поговорить с ними надо, они же здесь все знают, не мог же Жук все втайне держать — переписку, переговоры, гостей своих.

— Веди их сюда. Вместе с девками поговорим.

Сотник кивнул.

— Пойду.

— Не торопись только. Я пока бумаги посмотрю, а ты с сотоварищами лагерь обустройте, а потом можно. И Филарета, как готов будешь, приведи.

Он кивнул, вышел.

Я вернулся к столу, осмотрел всю эту писанину. М-да… Сел, начал разбираться. Пока более менее светло, нужно этим пользоваться. Чтение при свечах далеко не праздник. Был порыв тащить все на улицу, но оно как-то слишком все разрознено. Что-то упадет, перепутается. Пока читать можно, буду здесь.

По-хорошему все это нужно забрать и выдать Савелию с Петькой. К тому же в татарском я не понимал ничего. Но, здесь и сейчас тоже нужно хотя бы в общих чертах понять. Что здесь написано в таких огромных объемах.

Копался, откладывал непонятное отдельно. Стопка его росла довольно быстро. Писанины на татарском выходило где-то треть. Быстро просматривал написанное на русском. Выяснялось довольно много интересного.

Жук вел учет, отмечал, сколько чего построено, сколько потрачено материалов. Были приходы и уходы живой силы. Естественно всем нанятым людям он не платил, обманул их, увел зимой и к труду принудил силой. Помимо нанятых еще поступали люди от разбойничьего лагеря Маришки. Убытие шло по естественным, как писал атаман, причинам — смерть.

Увидев такое, я аж зубами скрипнул. Упырь ты эдакий, заставлял трудиться до смерти, о людях не заботился, не ценил. Они для тебя ресурс, ни больше, ни меньше.

Приходом числилось девяносто три человека. Убылью — тридцать восемь. Из них семеро записаны как бежавшие, пойманные, казненные — трое через повешенье, четверо в процессе сыска.

Имелся список всех служащих у Жука людей. Кто чем занимался, кто какую службу нес. Подробно все, в книгу внесено с пометками и оценками деятельности. Кропотливый труд атаман вел, старался ради тех, кто над ним стоял.

Отдельный том посвящался стройке. Количество плотов, какие-то расчеты грузоподъемности, весьма приблизительные. Описание земляных работ, наброски планов. Рисунки, чертежи. До привычных мне, выполненных по всем нормам им было далеко, но, может, Филка прольет свет на значение всего того, что тут имеется. Найденное говорило, что Жук был достаточно сведущим человеком. И в арифметике, и в строительстве кое-что понимал. Где в засечной черте проделаны бреши. Сколько чего и в каких местах создано для улучшения прохода татарской конницы на север.

Из бумаг выходило, что часть татар должна при поддержке разбойников налететь на Воронеж. Вроде бы тот самый авангард, который на днях придет к поместью. При самом положительном стечении обстоятельств взять город и использовать как базу. Вывести порох, снаряжение, пушки, хлеб и прочие припасы. Если заговор внутри Воронежа провалится, штурм и осада не предполагались. Малое число татар должно остаться, жечь все окрест и противодействовать гарнизону, пока основные силы двинуться дальше.

М-да. Выходило, что вокруг Воронежа постоянно в шестьсот десятом году должен был действовать разбойничий контингент, палить, убивать, грабить, продыху местному населению не давать, атаковать отовсюду и прятаться. Вновь нападать и снова уходить, не вступая в прямой бой. Именно поэтому Маришка не так сильно и лютовала последние месяцы, хотя сил у нее собралось немало.

Основные действия ее банды должны были начаться в конце весны и совмещаться с действиями татар.

Вздохнул, отложил кипу бумаг, взялся за следующую.

Началось самое интересное. Жук вел перечень нападений ведьминых разбойников. Делал комментарии, что и где недоработано, как почему и для чего действуют тати. Записывались походы бандитских отрядов и попытки их напасть, устранить важных для обороны окрестностей людей.

Деятельность эта началась буквально месяц назад и были первые плоды. Несколько человек значилось погибшими.

Глазами пробежал по записи о том, что Чершеньских надо ликвидировать, как людей опасных и не идущих на контакт и союз. В общем реестре насчитал порядка тридцати имен. В него входили мои знакомые — Григорий Неуступыч Трарыков, Яков Семенович Ключев, Серафим Филипьев, Филка Тозлоков, Тренко Чернов. Остальные, уверен — это важные сотники и атаманы, иные подьячие региона и люди, которые могли хоть как-то вокруг себя сплотить силы для защиты воронежской земли.

Также нашлись записи обо мне, что вызвало кривую усмешку.

Значилось, что казаки и татары, посланные убить Игоря Васильевича Данилова, не вернулись. Письма, которыми нужно оклеветать воеводу Фрола Семеновича Войского и атамана Ивана Чершенского, не получены. По словам последнего гонца от Маришки вокруге появился какой-то колдун, посланный с севера, убить ведьму.

Дошел наконец-то до переписки. Писем было много. Нашлась небольшая подшивка бумаг, можно сказать, блокнот — где Жук, имя его оказалось Борис Борисович, кратко выписывал важное из переписки.

Дотошный крючкотвор ты, атаман. Это мне на руку. Раз все записывал, то и мне прочитать и понять проще будет.

Скрипнула дверь, я дернулся и привычно потянулся к кинжалу. Обернулся. В проеме застыл Тренко.

— Готово все, воевода. Двое перебежчиков сидят, ждут. Бабы… — Он вздохнул. — Да куда они денутся, как стояли тут, так и стоят. Бояться тебя, воевода.

Чего меня-то. Самый страшный, что ли? Здесь помимо меня людей служилых, воинов немало.

Я махнул ему рукой, подозвал.

— Подойди, глянь сперва. Грамоте обучен?

— Малость. Там Филка в соседней, может он лучше?

— Филарет! — Позвал я.

Начальник над пищальниками вошел. Лицо его было довольным, даже радостным. Победа с применением его орудий явно положительно сказалась на воинском духе.

— Посмотри, что здесь. — Указал на список неугодных людей.

Сам тем временем зажег кресалом одну из свечей. На улице опускались сумерки, от слюдяного оконца света было уже совсем мало. От первой свечи зажег еще три. Так можно было читать и работать над бумагами дальше.

— Это же…

— Кто тут помимо вас? Все сотники воронежские, так?

— Так и есть. — Он уставился на меня, перевел взгляд на Тренко. — Выходит, если бы не мы их здесь, то нас бы всех попытались убить.

Рука его провела по горлу, а тембр голоса сменился.

— Верно мыслишь. И ты и остальные, все в бумагах записаны. Хоть мало-мальски власть у кого есть. Вон вижу настоятеля монастырского Серафима.

— Так тут еще несколько попов. Даже звонарь один есть. Он ему чем не угодил?

— Чего не знаю, того не знаю. Есть еще чертежи какие-то. Подумай, Филарет, посмотри. Если надо, до воды сходи. На месте глянь, с мужиками поговори, рабочими. Ты же в деле строительном соображаешь хорошо. Утром жду мысли о том, как все это сломать можно, взорвать или что-то вообще такое нехорошее сделать, чтобы татары носом уперлись и не прошли легко. А лучше, чтобы выглядело все как раньше, но шаг ступи и смерть. Ясно?

— Сделаю. — Он кивнул. Выражение лица от довольного быстро сменилось на напряженное и задумчивое.

Радость победы заместилась подготовкой к новому сражению, более тяжелому и смертельно опасному.

— Ну а мы пойдем поговорим со сдавшимися перебежчиками.

Вышли из личных покоев Жука, дверь прикрыли. В средней комнате появился стол. Втащили его из сеней. За ним сидело два связанных человека. Один с перевязанной головой и плечом. Второй без явных признаков повреждений. Так, немного помятый.

Невооруженным взглядом было ясно, эти двое — братья. Похожие, черноволосые, круглолицые, поджарые с черными глазами. Один постарше, года на два где-то, второй младше, но сходство прямо очевидное.

Филка быстрым шагом двинулся дальше и вышел. Подле меня остался Тренко. Помимо него было еще несколько моих людей. Двое человек, дети боярские у стола и один близ двери в покои атамана.

— Здрав будь, боярин, воевода. — Проговорил тот из связанных, что не имел перевязок. Второй сидел неровно. Видно было, что не очень ему хорошо, слабость давит, и сознание держится с трудом.

— И вам не хворать. — Сел во главе, Тренко примостился по правую руку. Продолжил сам говорить с этими перебежчиками. — Давайте, рассказывайте, как дошли вы до такой жизни.

Всмотрелся в здорового со всей пристальностью. Он то на меня, то на девок косился. Точнее даже на одну, конкретную. Скрывал это еле-еле. А она стояла немного в стороне от трех других, как бы вместе, но и особняком.

— Надело нам, боярин, это разбойничье житье-бытье. — Начал перебежчик. — Живешь, людей русских боишься, то в дозор, то в поход. Ждешь стрелы из леска, спишь плохо. Но мы же люди служилые, значит служить должны. А татарам-то… Как служить? Атаман-то он грозный дюже был, не поговоришь, слова поперек не скажешь. Смерть за такое. А как ты, боярин, воевода людей привел, мы и задумались. За что живот свой не щадя, воюем, за кого?

— И за кого же?

— Так это… — Он смешался. — За татя, татарского подпевалу, что с ведьмой, разбойницей дела имеет и степнякам, видано ли, дорогу на север строит.

— Задумались и решились, получается.

— Да. — Он шмыгнул носом, вновь покосился на второго пленника, клюющего носом и на девок. — С братом мы сговорились. Быстро оно вышло. Мы с ним вообще не рады уже были, что тут оказались. Люто последние дни было. Совсем люто, поверь, воевода. Мужичков-то бить приходилось, а они-то… Тоже люди. Они милости просят. А как? Если атаман требует? Достроить-то все надобно к сроку. Татары-то вот-вот, а оно не готово до конца.

— И что не готово? — Я буравил его взглядом. Изучал.

— Так это. Почем знать мне. Он сам всем руководил. Куда чего нести. Что где делать. Приказы раздавал.

Он покосился на девок, вздохнул, заговорил дальше.

— На мой взгляд, воевода, так им, чертям степным, сделали многое. Лучше бы и не старались так.

Он вновь глянул куда-то за мою сторону, и я решил, что пора. Слова его, это одно, а вот дела показывали, что не из-за татар и лютости атамана все это он сделал. А ради девки одной из этих четырех. Разобраться бы надо. Вот и попробуем.

— Что, нравиться? — Резко в лоб спросил я.

— А, кто, что? — Опешил парень, начал увиливать.

Сам я обернулся, взглянул на четверых пленниц. Точно, вот одна. Стоит, чуть в сторону жмется. С другими быть вместе не хочет.

— Подойди.

Ничего не произошло. Все девки стояли, как и ранее, не двигались, с ноги на ногу переминались. Руками передник теребили. Нервно, боязливо, напугано вели себя.

— Подойди! Я сказал!

Одна дернулась резко, взгляд подняла. И тут началось.

— Ах ты паскудя! — Заголосила одна из трех стоящих вплотную друг к другу женщин. Вскинула глаза, плечи расправила. Вот-вот в драку кинется. Продолжила кричать. — Подстилка атаманская! И тут нас обойти решила. Сука!

Вторая с протяжным диким криком кинулась на замершую чуть обособленно с кулаками. Ухватила ее за волосы. Третья тоже рванулась вперед. Кулаки сжаты, лицо искажено злобной гримасой.

Двое детей боярских лишь на секунду опешили и сразу же кинулись разнимать дерущихся.

— Пусти, ааа! Пусти.

— Ах ты тварь!

— Шлёнда! Шкура!

— Сама така!

— Гульня! Подстилка!

— А ну! — Гаркнул я так, что аж стены дрогнули.

Сидевший полусонно раненный встрепенулся, дернулся, застонал. Лицом скривился.

Крик подействовал. Девки опешили, и двое служилых людей без особого рукоприкладства растащили их. Обошлись парой оплеух, что в таком начавшемся было лютом замесе, совершенно малая кровь.

Мигом освободили от трех нападающих пострадавшую.

Ага, выходит любовный треугольник. Девка эта, атаман и один из братьев. А женская зависть по отношению к той, с кем Жук шашни водит, сейчас привела к неприятным последствиям и непотребствам.

Я резко поднялся, подошел к павшей на колени побитой девчонке. Хныкала, сопела, досталось ей прилично от подруг.

— Встань. — Сказал спокойно, с приказной интонацией.

Она шмыгнула носом, поднялась, смотрела все также в пол. Рубаха оказалась слегка порванной. Рукав на плече в месте шва где-то на треть оборвался. Сарафан не пострадал, платок слетел, она его пыталась поправить судорожно. Пальца дрожали, действия были отрывными и скованными.

Растрепанные волосы торчали в разные стороны. Вырвать их у воинствующих ревнивец не удалось, уже хорошо.

— В глаза смотри.

Она хлюпнула носом, подняла взгляд.

В полумраке комнаты стало видно, что девка-то вполне примечательная. Лицо красивое, носик остренький, глаза голубые, только сейчас зареванные и под одним точно синяк будет. Залепили ей знатно, уже виднелась синева. А еще через щеку протянулись глубокие царапины от ногтей.

— Шкура! — не выдержала одна из троих.

Я резко бросил на нее взгляд, та аж отпрянула, в стену уткнулась.

— С атаманом спала?

Спросил я спокойно, смотря ей в глаза. Та дернулась, взгляд опустила, засопела еще сильнее. Понятно, было дело. Только, как часто бывает в таких историях не по своему согласию.

— Этого любишь? — Указал на связанного бойца.

Она закивала, зарыдала, вновь на колени бухнулась.

— Да кому я… Кому такая… Он гад… — Хлюпала носом, стенала, голос дрожал и сбивался. — Силой взял, а я-то… А как…

Я повернулся к опешившему от происходящего пленному.

— В жены возьмешь ее? Говори!

— Так, да. — Он начал вставать, хотел кинуться утешать ее.

— Сиди пока. Недоговорили мы. — Перевел взгляд. — А ты?

Уставился сверху вниз на побитую девушку, она продолжала реветь, хныкать, но уже не так животрепещуще и протяжно. Та закивала в ответ, задергалась.

— Вставай, давай иди, умойся… — Проговорил медленно. Добавил. — И возвращайся.

Она подняла взгляд непонимающих глаз. Не знала, как благодарить. А как иначе-то? Как по-иному с человеком муки принявшим? Раз есть у нее возлюбленный, раз жить вместе хотят. Это же хорошо. Пускай и будет так, а что по закону будет, чуть позднее решим.

Сам к троим бабам повернулся.

— А вы что же, а? Горю чужому позавидовали? А? Вас здесь что всех в раю держали? А? Злости у вас, откуда столько? Откуда столько зависти? И вы, и она здесь что, по своей воле, что ли?

Недосуг мне нравоучениями заниматься. Развернулся, вернулся за стол. Уставился на двух братьев.

— Спасибо, спасибо тебе, воевода. — Голос одного дрожал. Второй пытался собраться, сконцентрировать внимание, но голова его клонилась вниз.

— Давай, рассказывай все как есть. Сначала. Кто послал, откуда прибыли, кто из татар на контакт выходил, кто из русских еще с вами тут заодно. Из местных. Кто бывал в поместье из городских. Все как на духу. А то плохо будет, сразу после свадьбы повесить придется, как разбойника.

Он закивал с пониманием. Заговорил быстро и по делу.

Глава 22

За окном сгущались сумерки. Все сильнее хотелось есть, а с улицы все чаще доносились запахи простой походной, но столь желанной пищи. Молодой, растущий организм требовал насыщения после напряжённого дня. Но отвлечься от потока информации, получаемой в процессе допроса, пока что было нельзя.

Пару раз в комнату заглядывал Ванька, я махал ему рукой, мол — потом! Он вздыхал и уходил.

Примерно за час один из братьев рассказал много интересного. Второй с трудом подсказывал в сомнительных местах, помогал, поддакивал. Но с каждой минутой все больше клевал носом и засыпал. Иногда приходилось задавать вопросы жавшимся в углу девушкам. Те почти ничего не отвечали. Только да, боярин и нет, боярин.

Сажать их за стол и говорить наравне в это время не казалось мне хорошей идеей. Эпоха не та и нравы не те.

Выяснилось, что весь состав отряда Жука, это обедневшие дети боярские из малых, оскудевших и разорившихся родов. Все они ходили под мощным боярским родом Мстиславских и были верны ему, поскольку получали для себя от этого служения некие преференции. Возможность хоть как-то выживать и не скатываться в полнейшую бедность.

Атаман Борис Борисович из молодых и дерзких приходился известному воронежскому атаману сыном. Старший Хрущев погиб, вроде как пару лет назад. О смерти его эти люди особо ничего не знали, но! Что важно! Подмосковное поместье, жалованное роду Хрущевых, при помощи и с подачи Мстиславских, теперь переходило к сыну. А это очень веский аргумент в службе. Что атаман Борис, что его люди рассчитывали после выполнения дел в приграничье осесть в Подмосковье. Это сильно подняло бы их авторитет и финансовое положение. Дало возможность как-то укрепиться, утвердиться и потянуть свои рода вверх.

Поначалу все выглядело достаточно хорошо. Отряд прибыл сюда зимой. С ними ехал француз, который должен был учить их сабельному бою. Но, в команде его недолюбливали. Сыскал он дурную славу человека гордого, нелюдимого и до денег жадного. Еще бы. Иноземец какой-то, думал о себе слишком много. За все серебром платить требовал, над умением людей русских воевать насмехался. В поединках бивал их не раз и не два. Бился нечестно, словно танцевал, а не как это у предков заведено было…

С Жуком они повздорили уже здесь, в кабаке под стенами Воронежа. Ну и остался он там, не получив от атамана ни копейки. Отряд же переехал в старый хутор Жука и развел тут бурную деятельность. Были наняты холопы и под строгим надзором поместье укрепилось и разрослось. Становилось крепким и неприступным острогом.

Борис Борисович управлял всеми делами сам, жестко, если не сказать жестоко. Дисциплину требовал соблюдать невероятную и все время записывал. Бумаг писал много.

— А гонцы среди вас были? Уходил кто отсюда далеко? В иные города? — Этот момент мне очень был интересен. Как вел сообщение атаман с внешним миром.

— Нет. Раза три мы в Воронеж хаживали. Там с кем-то атаман общался. А так, к нам здесь гонцы какие-то приходили. И русские, наши и… — Говоривший сморщился. — Татары. Чем теплее становилось, тем их больше появлялось. Степняков.

— Дальше давай, по существу. — Кивнул я.

Перебежчик продолжил рассказ.

Люди служилые, гарнизон хутора, постоянно отправлялись в дозоры, наблюдали. И еще зимой начались странные моменты, вызвавшие у многих из них не высказанные вслух вопросы. Почему не высказанные? Так, атаман лютый был, чуть что и запороть мог, и саблей рубануть. Опасный, злой, требовательный до крайности и подозрительный.

Еще снег стоял, в самом начале поста, братьев отправили с пятнадцатью холопами разбирать укрепления берега реки Песчанки. Управились за пару дней в одном месте. Затем еще в паре мест прошлись. Итого за неделю проредили, сделали проходы, вернулись.

Затем все чаще в поместье стали приезжать какие-то лихие люди. Оказалось, что в окрестностях орудует банда ведьмы Маришки и братьев пару раз посылали в Колдуновку, чтобы забрать оттуда новых людей. Холопов, захваченных и пленённых окрест. Чем ближе к теплу, тем чаще стали приезжать татарские разъезды, привозили письма. С кем переписывался Жук, эти люди не знали, грамоту они понимали с трудом, а уж крымскую речь так вообще никак.

Начал снег сходить и ледоход на реке, так холопам вообще несладко пришлось. Мужики, работяги без продыху работали последний месяц над засыпанием грунта в русло реки и укрепление его. До этого делали дорогу, подъезды, лес валили, мастерили и складывали плоты.

Раза два с момента, как льда не стало вниз, а потом вверх ходили отряды лиходеев человек по тридцать каждый. Грабили кого-то вниз по течению. Возвращались, оставляли часть Жуку.

Чем дальше шла весна к лету, тем отчетливее гарнизон понимал, что атаман их стал разбойником. А они все — вслед за ним, лиходеями и татями. Но, служили они ему, и за обещанную оплату, и за землю, и подолгу.

Но, последние дни, ситуация все накалялась.

По словам братьев, люди вспоминали все чаще, что Жук не заплатил французу, не заплатил и не думал даже нанятым мужикам, относился к ним все жестче и жестче. Работать заставлял от рассвета до заката, и даже при свете факелов. Кормил кое-чем.

Вставал перед верными атаману воинами явный вопрос — а не станется ли также с нами всеми, когда татары придут?

Степняки же, в силе своей, могут вообще не говорить ни с кем. Одного Жука в живых оставят, остальных порубят. А может, вообще всех. Здесь же неясно, как дело пойдет, когда к тебе войско вражеское приходит. Может так статься, что каждый сам за себя окажется. И что тогда? Смерть?

Кто-то из окружения атамана в это не верил, надеялся, но братья и еще пара человек все отчетливее понимали, что ситуация очень двоякая. Думали уходить, но опасались гнева Борискиного.

— А что с девкой этой? — Задал я вопрос, дослушав до конца историю служения атаману.

— Так это… — Перебежчик смешался. — Я на ней жениться хотел. А он…

Начался короткий рассказ о женском населении поместья. Две служанки сразу были. Их Жук нанял еще в Воронеже вместе с холопами, зимой. Одну, третью, довольно быстро забрали из расположенного недалеко хутора, что у реки Тавровки. Как и все население, приведенное сюда сильной.

Мне тут же вспомнился доклад разведывательного отряда о заброшенном жилище. Вот и причины нашлись.

А четвертая, возлюбленная этого парня… Братья, когда к Маришке ходили, там ее с холопами забрали. Приглянулась она одному из них. Договорился, можно сказать, выкупил, выменял. Пока шли от Колдуновки к Червленому Яру поговорил он с ней, и как-то слово за слово понял, что вот оно счастье. Люба она ему стала и сердцу близка.

Когда к атаману приехали, попросил перебежчик дозволения венчаться, отъехать в Воронеж и вернуться потом. Борис все это дело высмеял, братьев обматерил, дураками назвал и сказал, что, если еще с такой дурью кто придет, взашей из терема выгонит, во дворе кнутом изобьет до полусмерти. А девчонку, что, видимо, ему приглянулась себе забрал. Вот и затаили они на него злобу за такое дело. После этого братья под приглядом были. В дозор Жук их давно не отправлял, здесь за холопами следить требовал.

— Ясно. — Проговорил я.

Ванька в очередной раз заглянул в комнату, и я понял, что пора бы уже поесть. Расспросы завершены, важная информация понятна. Махнул ему рукой, мол, заходи. Он вбежал, проследовал мимо стола ко мне. Запах каши ударил в ноздри, аж слюнки потекли.

Тащил он какой-то предмет, завернутый в одежду. Нес аккуратно.

— Так. Тренко, давай сам девок порасспрашивай. — Отдал я приказ. — Этих братьев, думаю, пока развязать. К делу пристроить. Раненный отдыхает пускай, в сенцах.

— Сделаем.

Он поднялся, направился в угол комнаты. А передо мной слуга поставил долгожданную пищу. Развернул плотный суконный кафтан, и там оказалась накрытая крышкой деревянная миска. А в ней гречка с маслом. Хлеб ржаной рядом оказался почти мгновенно, чуть сухой.

— Как мог тепло держал, хозяин. — Замер он, стоял на меня смотрел.

— Сам то сыт? — Я вдохнул пряный аромат.

Как же вкусно. То ли с голодухи вечной у меня так все чувства обострились, то ли в семнадцатом веке и хлеб вкуснее и каша были, а трава, как известно, зеленее.

— Да, поел уже, хозяин, это вы все в делах. Хоть бы мне чего поручили, чтобы самим полегче было? А? Видано ли, не есть впору, не спать ночью. — Ванька закачал головой. — Не бережете себя, совсем.

— Зато дела какие делаем, Ванька.

Зачерпнул ложкой кашу, сунул в рот. Мама родная, как же вкусно. Рассыпчато, нежно, масляно с нотками чуть горького пряного привкуса. Держите меня семеро! Говорить больше ничего не стал, поглотила меня пища по полной.

— А чего не топлено-то? — Ванька на печь глянул. На девок, что чуть за моей спиной были слева. Их как раз начал расспрашивать сотник.

Я только пожал плечами. Продолжал поглощать невероятно вкусную пищу.

— Дозволишь, хозяин?

— Угум. — Прогудел я. Занимайся, мол. Добро даю.

Он двинул к печке, посмотрел на Тренко, который пытался добиться хоть чего-то вразумительного от девушек. Получалось это у него явно с трудом. Они тряслись, робели, боялись, говорили невпопад.

— Ваша милость. — Поклонился ему Ванька. — Дозволь слово спросить.

— Давай, раз надо. — Сотник вздохнул, допрос не доставлял ему никакого удовольствия. Мой не пристально брошенный взгляд сказал о том, что он с трудом сдерживается от того, как бы не дать этим женщинам пару затрещин.

Но, я такого бы точно не позволил. Негоже рукоприкладством заниматься. Понимал ли он это? Кто же его знает.

— Бабоньки, а что стоим-то, робеем, а?

Смотрел на них, подбоченившись, мой Ванька. Те как-то завозились понемногу, глаза поднимать начали.

— У нас на дворе-то столько людей некормленых, женихов настоящих! А вы тут стоите, глаза в пол, а? — Ухмыльнулся, хихикнул.

— Так мы же…

— А, а? — Он всплеснул руками. — Чего стоим? Чего молчим?

— Так как ж…

— Мы же, кто же, как же, где же. — Скороговоркой выговорил Иван. — Где это видано, что баба в доме сидит, а воин сам себе есть, готовит, а?

Тренко аж крякнул. Я сел поудобнее, чтобы смотреть этот спектакль. Девушки покраснели, побледнели, а Ванькой мой все продолжал с юмором и веселым настроем.

— Печь не топлена, мужики не кормлены, вы что, бабоньки? Плетей захотели, а? Живо! — Одну толкнул легонько, вторую за плечи взял, развернул. — Давай, давай.

Самой на расторопной по заду прилетел шлепок. Та ойкнула, но ничего не ответила, и все они внезапно завертелись, закрутились. Вокруг печки имелось некоторое количество запасов, все это пошло в ход. Началась готовка.

— Припасы у вас где, бабоньки, чего нужно-то? Дров надо же.

— Так во дворе. — Проговорила одна тихо, неловко.

— Вы давайте тут живее все. А я сейчас организую. — Он подмигнул одной, сам пронесся мимо меня, проговорил суетливо. — Ща хозяин, все будет. А то стоят, курочки как на смотринах, мнутся, а бойцы-молодцы сам кашу варят, видано ли. Ух.

Повернулся у двери на каблуках, погрозил кулаком с улыбкой. Юркнул в сенцы.

Девки начали готовку, растопили печь, суетились у нее. В нос ударил едкий запах дыма. Тренко подсел ко мне, проговорил тихо.

— Я уж думал сечь их продеться, а тут твой…

Доел, отставил, смотрел то на него, то на творящуюся готовку и возню у плиты.

— Ванька в этом толк знает. — Улыбнулся, добавил. — Чего узнал-то?

— Бабы. — Он тяжело вздохнул, покачал головой. — То тараторить пытаются, ерунду какую-то несут. То молчат, боятся, что врежу. А я… Я бы ух, как дал бы.

Самому мне тратить на малозначительные разговоры было как-то не с руки. Дел вагон и малая тележка. Прикинул, добавил:

— Думаю, Ванька с ними общий язык найдет. Ему поручу это дело. — Улыбнулся, добавил. — Наше дело, война. Пойдем, сотник.

Мы вышли в сенцы, оставив двух служилых людей и трех девушек в комнате. Навстречу уже возвращался мой слуга. За ним торопился стрелец и двое детей боярских. Тащили какие-то припасы и дрова для печи.

— Хозяин, а вы куда? — Он удивился сильно. — Ужин же сейчас будет. Девки пуганые, забитые, с ними же помягче надобно, не по-военному, а так… — Он улыбнулся. — С пониманием. Но все организуем. Все будет. Там припасов, ммм…

Он шмыгнул носом, закатил глаза радостно.

— Давай, Ванька, все готовь, столов еще найди. Пировать будем, победу отметим. Только чтобы без вина и пава, усек! Только еда и попить чего, без хмеля. Понял!

Лицо его стало несколько грустным. Кивнул.

Я снизил тембр голоса, проговорил тихо, наклонившись к нему.

— Ты этих девок расспроси, что да как. Откуда они. Чего тут творилось. Ну и мне потом перескажешь, отфильтровав все эти женские страдания. Понял?

— Сделаю, хозяин. Вы возвращайтесь. Мы это, мы в котел бить будем, ежели вы куда уйдете, чтобы слышно было. Наготовим на всю сотню. Может пирог, может каши какой. Соленьев сейчас добуду.

Мы с Тренко переглянулись, улыбнулись. Вот и слуга мой нашел свое призвание поворское.

— Давай, работай. Только это, мужикам, работягам не давай ничего кроме воды и… Сделайте им каши какой прямо пресной, легкой. Боюсь за них, нажрутся досыта после голодовки, помрут еще ночью. Пятьдесят трупов нам тут вот вообще не надо. Нам эти люди ох как нужны. Живыми и с каждым днем все более здоровыми.

— Все сделаем, хозяин, не извольте беспокоиться. Ну и как сказал, застучи в котелки, чтобы слышно даже у реки было.

— Давай, без фанатизма, Ванька.

— Агась, хозяин.

Распрощались, вышли.

На дворе уже ночь входила в свои права. Вокруг захваченного поместья был разбит лагерь. Натянуты тенты, защищающие от дождя, жглись костры. Бойцы организовали постовую службу. Трое были у ворот, еще один на башне. У стен тоже виднелись люди. Слышался стук топоров и короткие приказы.

Я остановил проходящего мимо стрельца:

— Сотоварищ, скажи, а Филка Тозлоков где?

— Воевода. — Боец сразу как-то подтянулся, грудь выпятил. — Так он это… Взял пять человек и к реке пошел. Еще пару мужиков, что покрепче, тоже. С собой значится, прихватил.

— Ясно, а мужики что? Как самочувствие у них.

Стрелец вздохнул.

— С божьей помощью, воевода. Накормили мы их легонько. Просили они больше, но, не велели же вы. А так чистят жилище свое, ночевать здесь готовятся. Утром, как я понял, думают расходиться по хуторам, по домам, по слободам.

Так, расходиться — дело плохое. Всех утром осмотреть надо на предмет заразы какой. А еще работа им предстоит. За ночь решу — что со всей этой организацией делать. Либо подорвать, что мне не нравилось, либо какое иное хитрое дело сделать.

— Ясно. Спасибо.

Отпустил бойца, глянул на Тренко. Тот стоял с задумчивым видом.

— Пошли зайдем к работягам, а потом Филарета найдем. — Приказ был высказан в достаточно легкой форме. Но сотник даже не усомнился в том, что это он и есть.

Пересекли двор, подошли к бараку. Здесь неспешно возились изможденные люди. Вытаскивали, выгребали грязную солому, тащили с конюшни чистую, а через ворота вереницей подносили сосновый лапник. Обустраивали себе места на ночлег. При нашем приближении работа встала, мужики сжимались, глаза в пол опускали.

— Спасибо.

— Спасибо, воевода.

— Храни тебя бог.

— Храни, господь.

Говорили тихо слова благодарности. Но чувствовал я, что страшатся они меня и того, что смогу сделать с ними тоже, что Жук. Если его небольшой отряд держал всех в кулаке, то уж мой в сотню с небольшим, да с пищалями тяжелыми — точно сможет. А им этого ух как не хотелось. Рассчитывали они все побыстрее домой вернуться, из неволи выбраться.

— Ты деньги раздал? — Спросил я у Тренко.

— Так это, утром думал. Пока не успел. Лагерь же, беготня, суета. Хотел всех построить и вручить поровну.

— С собой?

— Да не, я их там, в тереме в сундук припрятал, люди мои знают, сторожат.

— Принеси мешок один.

Тренко глянул на меня, пожал плечами, отправился обратно. А я шагнул мимо полутора десятков мужиков в барак. Пахнуло неприятно затхлостью, потом, гнилью. От соломы, что валялась в ухода, которую еще не успели вынести — мочей и даже дерьмом.

М-да, условия быта и жизни у вас как в концлагере.

— Так, мужики, тихо. Говорить будут.

Кто был в самом дальнем углу, на полатях поднимался, подходил. Окружили меня люди рабочие. Утомленные, голодные с виду, пахнущие так же как и само помещение, но выглядевшие уже чуть лучше, чем при первом моем на них взгляде во время штурма.

Пока собирались все как один говорили слова благодарности, но с опаской в голосе.

Собрались, в накрывшей лес и острог темноте, сгрудились вокруг меня полукольцом, ждали.

Глава 23

Люди толпились, толкались, я смотрел на них. Через многое всем им пришлось пройти. Кого-то Жук нанял, обещал денег и обманул. Кто-то стал жертвой разбойничьего промысла Маришки. Но сейчас их жизнь менялась. Забрезжил лучик свободы и, возможно, возвращения домой.

Но с этим придется подождать. Есть дело важнее, здесь и сейчас. И оно не требует отлагательств.

В полумраке я увидел знакомые мне лица. Тех, кого спас на пути к реке, к стрельцам. Они тоже присоединились ко всем работягам, вернулись в ряды тех, с кем прожили последние месяцы.

— Что, мужики, главный кто у вас?

В любом обществе, в любой группе, даже такой, подчиненной внешним разбойничьим силам найдется руководитель. Без этого никак.

— Я, вроде как, воевода. — Вперед вышел высокий, чуть горбатый пожилой человек с сединой в волосах. Такой же тощий, как и все они. Согнулся в поклоне. Остальные закивали в знак уважения. А он проговорил. — От всей нашей общины благодарствуем. За спасение из этого лиходейского плена. Храни тебя бог, и воинство твое славное.

Перекрестился размашисто.

— Знаю, что часть из вас нанята была, а часть разбойниками в плен уведены, так?

Люди закивали.

— Все так, воевода. — Склонил голову предводитель работяг. — Домой мы все хотим. Увидеть, что там и как. Посевная же идет. У многих семьи остались. Если не поспеть, помрут же без нас.

— Знаю, мужики, понимаю все. Домой хотите. — Прищурил глаза, изучал, продолжал. — По закону так должно быть.

Они закивали, но в движениях все отчетливее чувствовались опасения и страх. Раз говорит с ними боярин, руководитель, значит, хочет чего-то. Оставить здесь, к работе принудить. А они и так натерпелись от прежнего хозяина, что нового будут, как огня боятся.

Обвел их взглядом.

— Всех домой отпущу, но после. Поработать еще малость надо.

В ответ раздались стоны, вздохи. Люди не перечили, боялись расправы, но выражали протест так, как могли. Проявление усталости, несогласия — глаза в землю опускали, кого-то аж трясло.

— Ты, воевода, почто кормить нас опять запретил, вдосталь? — Их предводитель глаза поднял. Заговорил, набравшись смелости. — Пойми. Мы же на хлебе и воде с зимы. Считай с самого праздника Рождества Христова. Такой пост нам атаман Борис устроил, что не приведи господи.

Он вновь перекрестился, на небо глянул.

— Знаю. Но, нельзя вам. Наедитесь досыта и помрете ночью в муках! Нельзя. Помаленьку надо.

Люди зашептались, зароптали. Не верилось им. Я понимал, не раз такое видел. Когда с голодухи с ума сходить начинают. А здесь — пища рядом, а дали лишь малую ее часть.

— Могу одного, кто смелый, накормить! Сколько хочет пускай есть! Не жалко мне! — Смотрел на главного, буравил взглядом. — Посмотрим, что будет. Если не помрет, утром всех также накормлю… — Сделал паузу, продолжил. — Видел я…

Тут пришлось немного приврать для пользы дела. Но не мог же я им сказать, что сталкивался с таким и по рассказам отца, в Великую Отечественную воевавшего и вживую. Когда в Афгане из плена парней истощавших забирали, ох как они есть просили. Но врачи строго настрого запрещали. На диету сажали специальную. В зависимости от степени истощения.

Так и здесь. С осторожностью надо.

— Видел я, как после осады долгой, люди, дорвавшись до еды, наедались и мерли, десятками. Такой участи вам не хочу. Не жалею я для вас пищи. За жизни ваши боюсь.

Люди стали переглядываться. Кивали, вспоминали, видимо, голодные времена и соседей, дорвавшихся после голодовок до сытой пищи и умерших.

— Кормить будем, обещаю, но понемногу.

Вернулся Тренко, протянул мешок с серебром, смотрел на все это изможденное воинство, а я продолжил.

— Деньги вот. — Взвесил сотником принесенное. — Не знаю, что атаман Борис вам обещал, здесь вот его серебро. Его вам отдам, голове вашему. Он разделит по справедливости!

Народ загалдел воодушевленно, радостно. Я понимал, что можно было обойтись и без этого доброго жеста. Однако, не просто показав, пообещав серебро, а, именно дав его выбранному главным, мы располагали к себе этих людей. Обещаниями и надеждой они жили несколько месяцев. Надо теперь что-то уже людям выдать, чтобы не потеряли они веры окончательно.

— Так вот, мужики! Строили вы переход для татарского войска.

Люди резко замолчали, глаза в пол опустили.

— Не гневись, воевода… — Выбранный староста поклонился, продолжил. — Не по своей воле еже мы. Заставил нас атаман Борис.

— Знаю. За это зла не держу. Но… — Выдержал многозначительную паузу, продолжил. — Скоро придут степняки и нам всем что-то с этим делать надо.

— Так мы это… Не воины же мы. Воевода. Сломать… Думаю, можем. Верно, люди добрые?

Работяги вновь загалдели, загудели. Сам кивнул им, продолжил разговор.

— Я про то, что чуть пожить вам еще здесь придется. Завтра утром решу, что делать со всем этим. Но просто так татарам оставлять такое. Нельзя! Серебро вот. — Я сделал шаг, вручил его главному. — Пока отдыхайте, до утра. Кормить, поить будем. А с рассветом начнем.

Люди вновь нестройно благодарили, кланялись. Работать никому из них не хотелось, да и работяги из них были посредственные. Но, был у меня план, неприятный и сложный в исполнении. Уведи я отсюда этих людей, любой разведчик бы сразу понял, что нечисто дело.

А так — выбор есть, сложный. Как татар здесь встречать и нужно ли?

— До утра, мужики. — Махнул им рукой.

Отошел, Тренко брел за мной, смотрел по сторонам, проверял порядок. Мы вышли за ворота, здесь расположился наш военный лагерь. Люди праздновали победу, радовались, готовились ко сну. Кто-то песню тянул. Горело несколько костров. На меня смотрели, приветствовали.

— Постовая служба налажена? — Спросил, начав спускаться к реке.

Сотник кивнул, произнес.

— Не мое это дело воевода, но… — Замолчал на полуслове сбился.

— Чего? Скажешь, зря денег им дал? — Усмехнулся я.

— И так бы работали. Мы же их спасли. А платить за что? Что для татар переправу построили.

Злобно сплюнул он в траву.

— Правильно, сотник. Но мне их верность нужна. А вера хоть во что-то за несколько месяцев рабства истончилась вся. Заплатил. Так, они работать будут не из-под палки, а с полной отдачей. Сделаю то, что нужно, быстро и вопросов не спросят.

— Тоже верно. — Он повел плечами. — Хитро ты.

Прошли где-то треть спуска, тропа петляла. Справа приметили первый пост. Два бойца окликнули нас, но увидели кто идет сразу подтянулись, стали ровнее. Грудь колесом, руки на оружии. Сторожат что есть силы.

— Филка проходил? — Спросил я.

— Да, давненько уже, к реке. С людьми. Пока не вернулись.

— Хорошо.

Мы двинулись дальше. Глаза постепенно привыкли к ночной темноте. На небе светили звезды, взошла луна. Лагерь наш, оставленный на вершине холма, виделся хорошо. Заплутать в мрачном лесу при всем желании не удалось бы. И шум от него шел, и свет.

Спустились, пересекли просеку. Донская вода плескала о берег. Река несла свой поток ниже, в степь, отсвечивала гладью небесный свет.

Инженера и его людей мы нашли достаточно быстро. Они были вооружены факелами и стояли у края насыпанной косы. Сам Филарет лазил по пояс в воде, ворчал чего-то, ругался.

— Филка, выходи! Продрог весь, наверное. Пойдём греться! Кончай работу!

— А, воевод-да. — Он двинулся к нам, шлепая в воде.

— Давно он? — Спросил я у одного из бойцов.

— Да, мы же по лесу вначале ходили. Он плоты осматривал, потом раскопы смотрели, дорогу. Ну а сюда, как стемнело, пришли, воевода… Мы ему говорим, не видать же ничего. А он… Полез.

Боец непонимающе пожал плечами, добавил.

— На заре-то оно, понятнее было бы. А так…

Со всей отдачей человек работает, это хорошо. Только вот не простудился бы, не заболел. Нам такого точно не надобно. Каждый человек на счету.

— Во-во-воевод-да. — Зубы Филарета друг на друга не попадали, стучали, его сильно трясло от холода.

— Живо костер разводим, сушиться. Сдурел ты, что ли!

Бойцы мигом стащили валежник, нашлось пара массивных бревен. От факела это все занялось быстро. Полыхнуло пламя.

— Давай, Филарет, снимай мокрое, сушись.

Я прикинул температуру воды, сколько он в ней провел… Да, на Колдуновке мы в еще более жестких условиях работали. Через болото лезли. Но там и бой жаркий потом случился, и тоже сушились у костров люди после всех дел боевых. Вроде бы обошлось. Здесь жертвовал собой только один человек, но очень нужный. Сохранить его здоровье — важная задача.

Отправил пару человек в лагерь за сменной одеждой, остальные подтащили к кострищу несколько бревен. Стали помогать. Инженер наш стащил с себя почти все. Бойцы выжимали, развешивали над огнем и рядом с ним, следили.

Пар от одежды повалил сразу. Сейчас прогреется, дымом напитается, просохнет.

— Давай ближе к костру. Грейся.

Я пожертвовал ему свой кафтан. Накинул на плечи. Водкой бы растереть, но если она и есть, далеко идти. Лучше уж перед сном вина горячего дать.

Мне тут же служилые свою одежду протянули, целых трое. Но я только отмахнулся, мол — нормально, привычный. Поблагодарил, спасибо сказал.

Чувствовалось уважение со стороны бойцов к моей персоне все больше растущее.

— Ну что, Филарет.

— Д-д-да что… — Зубы его все еще стучали. — Зд-делан-но хорошо, на с-совест-ть.

— Давай в общих чертах.

Трясясь все меньше от холода и постепенно согреваясь, он рассказал почти то же самое, что и сам я подозревал, что подтвердили документы и слова допрошенного атамана Бориса.

Прорублена просека, ведущая к переправе, расчищена. Места для крупного лагеря сделаны. Из деревьев, сваленных в процессе работ, собрана где-то сотня с небольших плотов. Естественный брод, судя по всему, опасный, не очень-то и пригодный. Осенью здесь пройти еще как-то можно, по словам Филки, а вот сейчас по весне, воды в реке больше, течение сильнее. Опасно. Даже на лошадях так с наскока не прорвешься. Риск утонуть приличный. А если армия пойдет, так это потерь не миновать, а это ропот в рядах.

Поэтому вместо перехода врыты надолбы, насыпан грунт. Примерно половина реки таким образом укреплена, поднята. Где-то по середину бедра, где-то по колено даже, по пояс самое глубокое. Дальше бревен нет. Течение сильнее становится. Но там другое сооружение. Есть столбы крепкие для веревок. Скорее всего, что-то типа разводного моста или паромной переправы из плотов. Их вместе как-то связать планировали, чтобы не туда-сюда плавать, а переходить. Но пока всего этого не было. Русло реки не перекрывали полностью.

Я прикинул, что Филорет продрог до костей, тащить его, показывать слабые места переправы — подвергать здоровье человека бессмысленному риску. Утром все это можно сделать, без проблем. Ночью взорвать — пороха у нас не так уж много, да и что. Пойти в темноте разбери.

Да и не решил еще сам — надо ли рушить или… Иной план применить.

Время шло.

Чуть обсохнув, дождавшись возвращения бойцов со сменной одеждой, мы затушили костер. Двинулись в лагерь. Оттуда доносились звуки ударов по металлической посуде, не громкие, но вполне слышные окрест. Ванька подготовил все. Молодец он у меня.

Филка шел задумчивый и усталый. Надо его напоить горчим. Перед сном, если есть оно у Жука — водки дать или вина кружку горячую. Глядишь, не заболеет.

— Скажи мне, сотоварищ. — Обратился к нему. — Как мыслишь, быстро сломать, взорвать порохом все это можно?

— Так-то да. Думаю, если бочонков пять хорошенько дегтем покрыть, смолой обмазать, чтобы не промокли… И рвануть в воде, где места слабые есть… Надолбы вырвет. Песок насыпанный уходить будет. Но… Время. Если степняки придут через день, может не развалиться целиком.

Я молчал, шел рядом, слушал

— Плоты-то, просто. — Он шмыгнул носом. — Сжечь можно, не беда.

Все верно говорил, но нужно ли было все это ломать. Может заманить сюда татарское войско, хотя его малую часть и… взорвать к чертям собачьим их всех, а не насыпь? Выбор был тяжелым. Разрушить, казалось простой задачей, но нанести урон извечным врагам пограничья казалось тоже отличной затеей.

Мы поднялись, прошли мимо постов, вошли в лагерь. Здесь все понемногу изменилось. Народ выглядел еще более довольным. Нас приветствовали радостными криками.

— Слава воеводе!

— Ура!

У людей в руках виделись кушанья. Многие были внутри острога, там, на лавках и столах оказались выставлены соления, мясо вяленное, а также несколько крупных, только что из печи глиняных горшков.

По моим подсчетам час где-то может, полтора прошло с момента того, как Ванька активно включился в процесс готовки и результат поражал.

— Хозяин! — Закричал он, поджидая во дворе. — Соблаговолите!

Поднес мне кубок. Люди столпились, смотрели. От кубка не пахло алкоголем. Пригубил — медовый привкус с травами. Тепло стало расходиться по телу.

— Молодец, Ванька. — Дальше громко произнес. — Слава оружию русскому! Собратья!

— Слава воеводе! — Выкрикнула добрая сотня глоток.

Я заметил, что даже изможденные работяги кричали, хоть и не так сильно. К общей пище они не притрагивались, меня послушали. Им выдали какой-то отдельный глиняный кувшин и бочонок с напитком. На лицах их тоже стояла радость.

Не забыли про них, холопов, тоже уважили.

— Филке вина согрей, а то он по реке в ночи лазил. Как бы не заболел. — Распорядился я.

— Сделаю.

Я подошел к столу, наравне со всеми взял пищу. Старая традиция делить еду и воду, хлеб и соль с близкими товарищами, бойцами. За одним столом есть с теми, кому доверяешь. Для этих людей и для меня сейчас это важно. Нужно, чтобы видели они — я один из них, я дал им эту победу. Дальше поведу их в тяжелые дела, и не должны они сомневаться, что мы с ними заодно. Вместе горы свернем и к славе придем. Что если их на смерть пошлю, то и сам жизнью рисковать буду. Наравне со всеми.

Так формируется уважение к лидеру. Личным примером, уважением к деяниям и заслугам.

На душе стало радостно от увиденного. Воины говорили друг с другом, посмеивались, в глазах горел огонь.

Ванька вернулся.

— Я распорядился, бабоньки все сделают, напоят, обогреют сотника.

— Молодец.

— Вы-то по воде, хозяин, не лазили, надеюсь.

Я усмехнулся, ответил.

— Сегодня нет, сегодня хватит.

— Слава тебе, господи.

— Так, Ванька, пойдем-ка отойдем. — Я потащил его вдаль от всего этого спонтанного пиршества.

Отошли в район башни. На ней дозорный тоже хлебал что-то из миски, но смотрел в оба, преимущественно в ту сторону, откуда мы с пищальниками в острог ворвались. У ворот-то лагерь разбит, там своя охрана имеется. А с вершины можно огни идущих по лесу татар, к примеру, увидеть или дальние костры их становища.

— Ванька, что у девушек узнал?

— Так это…

Он пересказал мне примерно ту же историю, что и до этого перебежчик. Добавилось несколько не очень важных деталей. После появления Глашки, той самой девушки, которая глянулась и Жуку и одному из братьев, девичьи обязанности поровну не поделились. Атаманская девка ревела часто, но остальные ее невзлюбили, потому что работала она хуже, меньше и делами вне поместья ее не загружали.

А так — больше подтверждение слов, ничего нового и полезного.

— Про тайник Жука ничего они не знают?

— Не, а что есть он? — Ванька насторожился.

— Конечно. Как атаман, да без тайника. — Я усмехнулся. Хлопнул его по плечу. — Пойду посты проверю и отдыхать.

Слуга уставился на меня, глаз был напуганный, лицом переменился.

— Хозяин, боятся они, бабоньки то есть, что татарин со дня на день подойдет.

Ага, они… Конечно. Не ты же этого опасаешься так, что аж лицом посерел. Хотя, понять тебя и людей служилых можно. Сила, то большая, могучая, а помирать-то никому не хочется.

Помедлил чуть, проговорил, серьезно.

— Так и есть, татар мы здесь остановить должны. Как? — Глядел на него. — Мысли у меня есть. Справимся, слуга мой верный.

Он вздохнул, кивнул.

— И еще, хозяин, я все спросить хочу, не ругайтесь только… Не бейте.

Что ты буробишь, тебя бить, да за что? Но раз с такого начал, дело серьезное. Проговорил:

— Давай, выкладывай.

— Слышал я, что и этот… Артемий этот, что в Воронеже сидит и атаман Жук…

— Ну? — Понимал я, к чему слуга мой клонит.

— Не вы это, Игорь Васильевич, а совсем другой человек. — Он опустил глаза, сжался весь.

Приплыли. Хотя такого и следовало ожидать.

— А ты чего сам думаешь?

— Так я это… Вы же мне говорили… Это. За одного битого, двух небитых. Я все думал, думал над этим, не сходится как-то. Вы же не двух стоите, а целой сотни. А раньше то… Вы простите душу мою грешную и язык острый… Вы и одного не стоили. — Вздохнул он, сжался весь. — я не чтобы вас как-то. Вы же сказали как есть, вот я и как есть гутарю. Ну и… Еще это… Про то, что у церкви той, в том богом забытом селении…

— Чего?

— Видение вам было.

Да, говорил, а как еще тебе, человеку, близкому к реципиенту, пояснить, что теперь господин ведет себя совершенно иначе. Не как трусливая шавка, а подобно русскому медведю или волку гордому.

Посмотрел на него, произнес.

— А тебе важно это? Ты же слуга мой верный?

— Боюсь, я за душу вашу, хозяин. — Он шмыгнул носом. — И за жизнь. Такое вы творите порой, что…

— Ванька. Видение было и про битых, все верно. Я же тебе говорил, меня держись, и все хорошо будет. Понял?

— Так-то оно так…

— Что, раньше лучше было?

— Нет, хозяин, нет. — Он аж дернулся.

— Вот и думай. — Я хлопнул его по плечу. — А всякой болтовне не верь.

С этими словами я двинулся мимо пирующих бойцов, вышел в лагерь, глянул на небо, на звезды. Вдохнул полной грудью — ох, хорошо. Обошел дозоры ближние, потратив на это где-то с полчаса.

Вернулся.

Народ уже разбрелся почти весь, отходил ко сну. Охрана ворот сменилась. Завидев меня, кланялись люди.

Прошел через двор, там трое тех самых девок суетились. Посуду собирали.

Вошел в терем. В сенцах увидел, как Глашка, так вроде ее Ванька мой назвал, вместе с возлюбленным своим за братом его раненным приглядывает. Он лежал, а они вдвоем рядом дремали, носом клевали сидя. Здесь они спать собрались. Разместились на лавках. Рядом у другой стены два стрельца было. Один сидел, сторожил. Меня заметил, подскочил, поклонился, а второй спал, отдыхал.

Прошел в основную комнату. Там тоже охрана была, не спал один боец, тоже меня встретил. Вблизи печи приметил я постеленные места для трех девушек на лавках. Здесь уже отдыхали полусотенный над стрельцами начальник, мой Ванька, сотники. Еще двое детей боярских — видимо, охрана.

Не раздумывая, как-то само собой решил занять атаманские покои. По праву же они мои. Наконец-то высплюсь!

Закрыл дверь, припер табуретом. Слугу будить не стал, стащил доспех сам, снял кафтан. Обмыться бы, да уже как-то и некогда. Поутру сделаю и ладно. Устроил себе из пары лавок удобное место для ночлега. Считай, небольшая кровать выходит, как мне более привычная. Навалил несколько шкур, перину кинул, подушку, свернул из трофейной одежды.

Можно отдыхать.

Лег. Сабля как уже привычно под рукой, пистолет тоже. Вдохнул, выдохнул, вырубился…

Разбудил меня шум снаружи и слово, столь пугающее всех собравшихся здесь людей.

— Татары!

Глава 24

Неужели так быстро! Зараза! Вскочил. В дверь тут же постучали. Не ломились, не орали, паники слышно не было. За ней не били тревогу. Значит… Все нормально, и, видимо, Пантелей мой ночью из Воронежа отправился и уже прибыл с пленниками татарскими, или…

За дверью донесся глухой голос Тренко:

— Игорь Васильевич! Пленных привели! Татар!

Вот и раскрылось все. Пленников Воронежских привезут скоро, плыть, если быстро, часа полтора — два. По течению же идти. Вот и считай от рассвета два часа и здесь. Пантелей, человек суровый, справится.

— Иду. — Ответил, следом слугу позвал. — Ванька!

Сам встал, отодвинул лавку, что перегораживала проход в комнату. Было тепло, даже жарко. Печь, натопленная вечером для готовки, грела отлично. Уверен, в ней сейчас стояла всяческая снедь, запаривалась.

— Хозяин. — Слуга застыл в двери, заспанный, помятый слегка.

Потянулся, приказал:

— Доспех в порядок приведи и завтрак организуй.

— Сделаю, хозяин.

Я накинул кафтан, перепоясался быстро, вышел.

Девушки тоже уже проснулись, возились у печки. Вот она женская доля после кучи мужиков все прибрать, вымыть, а потом еще раньше всех встать и начать готовить. А если ушел мужик на заработки или на войну еще и за всем хозяйством само́й. Тяжелое время.

— Что там, Тренко?

— Дальний дозор вернулся. Привезли пленного. Волнуются люди.

— По-ихнему кто-то умеет?

Сотник в ответ покачал головой.

Черт, как же допрашивать, если языка не знаешь. Это же ерунда полная. Двинулся дальше. В сенцах один стрелец, который стоял на страже вечером, сменился, спал. Новый встретил меня как положено, руки по швам, грудь колесом. Глаша тоже спала. Сидела, привалившись к стене, посапывала. Один из братьев, тот, что раненный, лежал на спине, дышал, это хорошо, ночь пережил, на поправку пойдет. Второго не было, отошел куда-то.

Во дворе творилась некая суета. Люди встречали у ворот вернувшийся разъезд, расспрашивали.

Утро выдалось промозглым, ветер качал и гнул деревья, гудел. Солнце только-только начало подниматься из-за леса. Его первые лучи освещали все окрест, подкрашивали ярким, тяжелые дождевые тучи. Погода за ночь резко поменялась. С юга шла гроза. Вот-вот и накроет. До удара стихии оставались считаные минуты. Сверкали молнии, громыхало, горизонт был обложным, затянутым черно-алым. Красота писанная, буйство стихии.

Как там, у великого русского поэта, Тютчева: «Люблю грозу в начале мая».

Только вот мне она сейчас не с руки. Оборону хутора готовить нужно или, наоборот, плоты сжигать. Обоим действам непогода мешает. За ночь как-то я еще не решил, какие приказы раздавать. Пока что взвешивал все. Еще Пантелей с отрядом и пленными по воде идет. Как давно выдвинулся из Воронежа? В такой ветер и ливень ему к берегу приставать придется или справится? В непогоду даже на реке волны появляются. С морскими, конечно, не сравнить, но стихия лютует, потонут еще.

Я покачал головой, промедление…

Дозор, высланный мной вечером сразу после штурма в степь, вернулся только что. У ворот стояли двое всадников и несколько лошадей. Два служилых человека о чем-то говорили с караулом из стрельцов. У ног их сидело двое пленников.

Двинулся вперед. Услышал, что следом идет Тренко. Хорошо, вдвоем допросим.

Бойцы заметили руководство, подтянулись, разговоры прекратили.

— Воевода. — Выпалил один из разведчиков. — Вот, двух татар ночью захватили. Еще один убитый в Поле остался.

— Как дело было?

Я осматривал своих парней. Вроде не ранен никто из них. Так, усталые, малость помятые. Еще бы. Они же ночь не спали.

= Ну, мы это, как вечером ушли, коней рысью пустили, сразу. И так, торопясь, верст десять прошли. Озеро там к восходу от Дона. Затем, еще до темноты, уже помедленнее шли. Может, от лагеря верст… — Он задумался. — Ну пятнадцать, может, чуть больше.

— Так.

— Хорошо бы до Хворостани нам бы дойти было, но… Далеко очень. Она отсюда верст сорок. Думали, может, завтра. — Он глянул на татар. Кашлянул. — Так вот, значит. Лагерем стали. Дон рядом, по правую руку получается. Ложбинку нашли, притаились. Ночевали. Под утром ветер поднялся. Смотрим, огонек, недалече, костер выходит. Ну и пошли глянуть, еще потемну. Тихо. А там эти…

— Трое?

— Трое. Одного мы это… — Он кашлянул, по горлу провел рукой. — А этих тепленькими взяли. Лошади только их это… Разбежались. Не стреноженные были. Мы двух поймали, остальных бросили и сразу обратно.

— А еще видели татар?

— Так нет, только эти.

— А разъезд этого, атамана Жука, куда делся?

— Так это… Может, они дальше ушли. За день или за два. Там, где Хворостань в Дон впадает, чуть ниже, озер много. Может, туда.

— Говорить пробовали?

— Да, они нашего не знают… — Покачал головой боец. — Совсем.

— Молодцы, сотоварищи, давайте отдыхайте, ешьте. Сейчас будет все, горячее.

— Спасибо, воевода.

Я подошел к татарам.

— Э, как звать? Есть хочешь?

Лицо стоящего рядом разведчика исказилось недовольной гримасой. Кормить еще этих басурман. Но, вопрос такой имел смысл, потому что татарин мог знать про это место и понимать, что здесь не его враги. А раз кушать предлагают, выключить режим — «не разуметь по-русски», ответить что-то адекватное.

— У-рус. — Прошипел один из пленников. — Шайтан бла-бла.

Язык показал, сплюнул.

Диалог не пошел, речи нашей они все же не понимают. Хреново.

Здесь в воротах показался один из братьев, тот самый, которого на месте я не нашел. Здоровый.

— Воевода, я если что по-ихнему немного разумею.

Вот это дело, это славно. Мы переглянулись с Тренко, тот пожал плечами, улыбнулся.

— Так, давай сюда, спроси у них, кто такие, чего близ лагеря делали и где полководец их. Только так спрашивай, про Кан-Темира Мурзу отдельно, а про Джанибека потом.

Пленники, услышав знакомые имена, завозились, переглянулись.

— Сделаю, воевода.

Они обменялись несколькими фразами, перебежчик повернулся ко мне, заговорил:

— Помимо ругани и проклятий, говорят, что шли они от Кан-Темира. Сказать тут, что ровно три дня есть у атамана на то, чтобы достроить все. Доделать. Что его личный, мурзы то есть… — Он сбился, помялся, произнес. — Воевода, я слово не знаю, думаю что-то типа, мудрец. Не их этот, мулла, а какое-то слово иное. Не ведаю. В общем, мудрый человек…

— Колдун может?

Говоривший кашлянул, перекрестился.

— Может и колдун, воевода. В общем, он что-то там по небу, по звездам, по траве и воде смотрел… Сказал три дня, и идти надо. На четвертый Дон перейти и тогда Кровавый меч, это прозвище их Кан-Темира, славой себя покроет.

— Три дня, значит. — Я почесал затылок. — А что Джанибек? Он где с основным войском.

— Так это… Сейчас.

Они вновь стали говорить на неведомом мне татарском. Обменялись еще несколькими фразами. Степняки шипели, злились, ярились.

— Выходит, вдоль Хворостани на восход вся орда растянулась. Там еще одна речка есть, Красная. Вот там, вроде как так.

Эти двое подтверждают то, что я и думал.

Обычно татары большими силами ходят не здесь. Ногайский шлях восточнее. Прочие крупные дороги идут через Оскол, Белгород и Елец. Через воронежские земли только Мамай шел. И, по легендам Батый, через Червленый Яр и Воронеж на Рязань.

Хм… Может быть, приемный сын хана Джанибек, вкладывает что-то сакральное в этот поход.

Ветер поднялся еще сильнее.

— Все внутрь, коней в конюшню, почистить после такой долгой скачки. — Отдал я приказ. — Этих двоих тоже куда-то пристроить. Ждем Пантелея с отрядом.

Мы все сокрылись в остроге. Набились в строения, укрылись от непогоды. Под дождем остались только те, кто несли караульную службу.

В средней комнате терема было натоплено и тепло. Девушки подавали приготовленный завтрак. Работали, хлопотали не покладая рук. Но у меня, как ни странно, для молодого организма, кусок в горло не лез. Думал, что делать и как. Выбор был сложный, тяжелый, рискованный. Но, иного выхода не находилось.

Ставить на кон придется все. Все, что есть и себя в первую очередь. Иначе никак.

— Филка, Тренко, отойдем. — Проговорил, повлек их в покои атамана, которые теперь по праву считал своими.

Надо бы их еще обыскать, да что-то некогда. Времени нет совсем.

— Собратья мои, сотоварищи, други. — Начал я. — Дело сложное. Через три дня вся армада татарская подойдет сюда.

Лица двух сотников посуровели. Я молчал, смотрел на них. Первым не выдержал предводитель детей боярских.

— Игорь, мы тебе клятву давали, присягали, но… Самоубийство же это. Нас здесь, даже если всех приведем, всех, вот совсем. Меньше тысячи будет. А их? Десять? Пятнадцать?

— Дело иное. Если мы их тут не остановим и не разобьем, други. Они же дальше пойдут и сколько пожгут?

Сотники качали головами в глазах я их видел неуверенность и страх. Понимал их. Когда соотношение один к десяти, это верная смерть, но я от них иного просить собирался.

Заговорил, начал пояснять. Минут пятнадцать растолковывал.

— Верная смерть, Игорь. — Покачал головой Тренко. — Они тебя не отпустят.

— Если от моей жизни зависит, повернут татары или нет, я готов рискнуть. — Я сжал кулаки. — Долго думал, други, решил.

— Лихой ты, боярин, ох лихой.

— Поглядим. От вас тоже кое-что потребуется.

Я начал излагать им вторую часть плана. Они хмурились, качали головами. Филка в какой-то момент тоже стал мысли свои инженерные подсказывать.

Смотрел на него. Вроде здоров, обошлось для него ночное приключение небольшим насморком.

Прошло еще с полчаса. Буря за стенами унялась, мы продумали и решили, как действовать будем. Отправились завтракать. Теперь как-то пища шла ощутимо лучше. Густой свекольный суп, сладкий на вкус, чуть кислый, темный, очень приятный и нежный. Стоял он, судя по всему, всю ночь в печи, томился. Обведенье.

Прошло еще время. Ждал я Пантелея. Уж очень нужен мне он был. Точнее не он сам, а те, кого он привезти мне должен был.

Времени зря не терял, обыскал комнату атамана. Тайник должен найтись. Не мог не прятать он здесь что-то ценное. Слишком мало в ларце всего. Серебра для поместья немного. Имущества ценного почти нет. Оружия даренного, тайной переписки, уж совсем личной, может золота — нет. А должно что-то быть.

Простучал стены, осмотрел потолок. Протопал пол. Неужели нет? Не может такого быть.

У печки покопался, у задней стены. Ничего. Добрался до окна, начал здесь изучать. Нашел! Аккуратно сдвинул пару досок пола, приоткрылось пространство, там углубление, обложенное деревом и в нем еще один ларец.

Тяжелый.

Достал. Замка не было. Осмотрел, открыл осторожно. Никаких средств защиты и тайных, вылезающих лезвий с ядом. Несколько мешочков, увесистых. Развернул один. Ого. Это не серебро, монеты золотые, увесистые, не наши. Цены немалой, наверное, курс хороший, выгодный.

Ваньке все это дело передам, для надежности.

Еще пистолет с позолоченной рукояткой, красивый и письма. Опять. Снова. Что-то закопался я в бумажной работе. Оружие отложил, переписку пролистал. Что-то от Шуйского — высоко Жук летал, как оказалось, что-то на татарском. Были еще какие-то, больше на шифровки похожие, от женщины вроде как. Надо вчитываться.

В дверь постучали.

— Хозяин. — Голос Ваньки.

— Зайди один.

Он вошел, уставился на меня.

— Там это, лодки идут. Стрельцы говорят наши, ждали вы их.

— А, наконец-то Пантелей с людьми.

Слуга кивнул.

— Ванька. — Я вздохнул. Как сказать человеку верному, что я насмерть иду. На риск невероятный. Да никак, лучше не знать ему. — Я с Пантелеем отъеду. Может день, может, два не будет меня…

— Это как же. Слуга без зазрения совести перебил меня.

Глянул на него строго, он замолчал. Но видел я — негодует.

— Надо. Ты здесь вещи все пересмотри, ценное все с людьми в Воронеж отправь. А лучше сам со всем ценным на лодке туда сегодня днем и жди там меня.

— Сделаю, хозяин. — Он шмыгнул носом.

Не уж-то разревется?

— Ты чего удумал? — Я улыбнулся.

— Покинете вы меня. Ей-богу. Сами себя на тот свет загоните.

— Не реви, дурак. — Подошел, хлопнул его по плечу. — Все будет.

Хотел добавить, если что… Но остановился, решил, что вот не надо это слуге моему слышать. Проговорил.

— Тренко и Филарет знают, что да как. Они тут мой указ будут выполнять. А ты лучше при воеводе Воронежском сиди. Жди меня.

— Сделаю, хозяин.

— Давай, помогай облачаться в доспех.

Вдвоем снарядиться мне было проще. Сделал быстро, подпоясался, прошел через помещение, вышел на улицу. После дождя было сыро и промозгло как-то. Лужи везде, грязно. Небо серое. Тучи дальше пошли, на Воронеж, но за день, скорее всего, еще накрапывать будет. Погода, конечно, м-да… Не благоволит. Но, от нее зависеть никак нельзя.

Спустились.

Из лодок уже выгрузился отряд в двенадцать человек. Руководил ими Пантелей. Помимо бойцов было здесь два татарина. Один спеленатый, связанный, второй, Айрат Мансур, вполне вольный, но без оружия.

Все были мокрыми до нитки, гроза застала их на воде. Деваться некуда. Решили ближе к берегу идти, не приставать, не ждать. Торопились как могли, боролись со стихией.

— Молодцы! — Похвалил я бойцов.

Те кланялись. Сейчас сушиться все отправятся.

— Здрав будь, боярин. — Прогудел Пантелей.

— И вам всем не хворать. Все в терем. Время не теряем. Пантелей, тебе переодеться. Выдадим чего-то из атаманского. И гостям нашим иноземным тоже, чтобы не мокли. Дело у нас.

Татары осматривались. Пленник кривил лицом, ворчал недовольно. Дипломат выглядел усталым, скучающим и раздраженным немного.

Поднялись на холм, к острогу.

Я быстро собрал военный совет без лишних ушей. Поговорил с суженным Глашки, распросил еще раз с его помощью двух татарских плененных разведчиков. Кое-что у него самого уточнил. Кое-какие вещи прихватил в дорогу.

Торопился как мог. Время было сейчас очень дорого. Говорил. Выдал последние указания, сам собираться начал.

С собой брал Пантелея, Айрат Мансур и Тутай Аргчин. Каждому по три лошади. Гнать надо быстро, промедление смерти подобно. И не только моей, но и десятков, если не сотен и тысяч людей.

— Куда едем, боярин. — Поинтересовался посол, когда мы уже начали спускаться, ведя под уздцы лошадей.

— К Дженабек Герайю. Ты же знаешь, где он тебя должен встречать, не так ли. — Я улыбнулся.

— Знаю. — Он смотрел на меня с удивлением. — Не боишься?

— Не боятся только дураки, я просчитываю варианты. — Хмыкнул в ответ. — Думаю письмо от хана, ты и вот тот вот хмырь, в качестве подарка…

Связанный Тутай Аргчин заворчал, ругаться начал.

— Хмырь? — Дипломат, видимо, не понимал этого слова.

— Нехороший человек.

— Ааа…

— Так вот, все это все даст славному потомку Чингисхана понять… — Тут я решил загнуть достаточно уважительно. — Что у него в Крыму есть много своих дел. Будет здорово. А то дел Василия Шуйского, который ему к тому же не заплатит, солнцеликому господину лучше отказаться. И нам так лучше и вам, всем. Кроме него.

Я кивнул в сторону ругающегося себе под нос татарского разбойника.

Айрат Мансур кивнул в ответ. По его лицу было видно, что он все понял.

Спустились с холма. Люди провожали нас с удивленными взглядами. Но почти сразу же Тренко и Филка начали раздавать указания. Лагерь быстро преображался. Народ служилый поднимался, начинал выполнять приказания. Без меня здесь они должны были за три дня проделать огромный фронт работы.

— Как в городе Пантелей?

— Да день же только прошел, боярин. — Прогудел здоровяк. — Особо не поменялось ничего. Немец этот ваш… Всех построил, учить начал. Сотники и атаманы его поддержали, науку в людей вбивают.

Ох ты, чудно то, как. Не встретила наука противостояния с общественностью, это же отлично.

Двинулись в путь, на юг и восток. Шли в Поле.

Ехали вдоль Дона, коней гнали рысью, небыстрой. Так, чтобы уставали они как можно медленнее. Говорить было особо не о чем, поэтому двигались молча.

Перебрались через пару ручьев, стали удаляться от Дона.

Обогнули с южной стороны Погоново озеро. Степь как вымерла. То ли после грозы живность вся куда-то попряталась, то ли близость татарской угрозы и их передовых разъездов пугала. Людей-то понятно, но чтобы даже зверей.

Шли быстро, учитывая возможности животных.

Куда ехать я знал, примерно. Сам стан приемного сына хана был в быстром конном переходе от поместья Жука. Войско дня за два-три дойдет, если в обычном ритме. Сильно от обоза все зависит. Как он организован.

Мурза Кан-Темир, что у Дона стоял, должен был пройти чуть быстрее. Как раз на сутки, плюс-минус. Он и был авангардным отрядом. А если он, как передовой отряд налегке идет, его обозные части входят в основной состав армии вторжения, то вообще за день можно управиться. Если с места сдвинется, то к ночи выйти к поместью.

Но — три дня!

У меня три дня. Один туда, один обратно. Сколько там? И будет ли это обратно? Мне нужно лично поговорить с Джанибек Герайем. А еще нужно как-то обойти все их разъезды и посты. Вряд ли татары настолько в себе уверены, что не будут выставлять дальний дозор. Хотя…

Они же знают, что русский войск здесь нет, могут и не делать этого.

В полдень перекусили вяленым мясом и сухарями. Двигались дальше. Тутай Аргчин нервничал все сильнее. Пару раз пытался свалиться с лошади, замедлить нас. Но мы его привязали крепко, в рот кляп воткнули, вели по очереди то я, то Пантелей.

Второго татарина это забавляло, и он несколько раз что-то на своем, говорил соплеменнику. Смеялся.

Скачка изматывала. Не привыкло мое тело, да и я сам старый тоже, чего уж там, к тому, чтобы весь день в седле трястись с утра, хоть и не самого раннего, но до вечера. Лошади тоже устали. За полдень мы перешли на шаг и перестали срываться в рысь. К тому же чем ближе к татарскому войску, тем больше шанс налететь на дозор.

Но пока что шли мы вполне уверенно.

Солнце клонилось за горизонт, начал накрапывать дождь. До ставки крымского полководца оставалось по моим прикидкам километров семь. Здесь мы нашли небольшую рощу. Подошли к ней по овражку, неприметно.

— Остановимся. — Проговорил я.

Мы втроем спешились, стали разминать ноги. Я быстро подошел к дипломату. Приложил кинжал к горлу, тот опешил:

— Игорь, ты…

— Вяжи его, Пантелей. И кляп в рот.

— Зачем это все. Я же…

— Когда речь о жизни и смерти идет, по-другому никак. Вернусь я, живой будешь. А не вернусь… — Я посмотрел на служилого человека, добавил. — Чуть что почувствуешь неладное, собрат мой, режь его и уходи. Живым доберись до наших.

— Понял, боярин. — Тот кивнул с суровой миной на лице.

Я оставил ему всех коней, кроме своего основного, которого последние часы не гнал сильно, не нагружал. Взял под уздцы лошадь под пленным разбойником Тутай Аргчин. Вдохнул, выдохнул, собрался.

Взмыл в седло без долгих прощаний:

— Удачи тебе, Пантелей.

— И тебе, воевода. — Проговорил он, лицо протер ладонью.

Неужто скупая слеза навернулась на глазах этого сурового воина?

Я ударил коня пятками и направил его через последний отрывок степи к татарскому стану. Постепенно он все отчетливее стал вырисовываться на горизонте. Вечерело, горели костры, вверх поднимался дым. Много… Очень и очень много дыма.

Ехал, не скрываясь.

Примерно через полчаса, как мы распрощались с Пантелем из идущей рядом балки, овражка небольшого с гиканьем и воплями на меня вылетел татарский разъезд. Пять человек на приземистых лошадках. В халатах, шапках, трое с луками в руках, двое с копьями. Не стреляли, мчались, пытались окружить.

Я остановился, поднял руку, закричал громко заученную фразу. Ее мне несколько раз повторил знающий татарскую речь человек. Один из братьев.

Звучала она очень странно, непривычно, но значила следующее:

— Я посол! Везу Джанибек Герайю его врага! В дар! И письма из Крыма!

Татары, что кружили вокруг, приближались все ближе, смотрели зло. Я стоял спокойно, конь подомной слегка нервничал, но я удерживал его ногами. Лошадь под пленником волновался сильнее. Это немного напрягало, но рвануться вперед она вряд ли могла.

Повторил, громко и четко:

— Я посол! Везу Джанибек Герайю его врага! В дар! И письма из Крыма!

* * *

Уважаемые читатели, спасибо! Жду в третьем томе — https://author.today/reader/478047/4474632

Пожалуйста не забывайте ставить лайк.

И конечно — добавляйте книгу в библиотеку.

Впереди — много интересного.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Патриот. Смута. Том 2

Content

Патриот. Смута. Том 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Nota bene