Патриот. Смута. Том 3

Глава 1

Пятеро татар взяли меня в кольцо. Гарцевали на своих низеньких лошадках вокруг. Двое с копьями подходили ближе, а трое с луками держали дистанцию. Лица у всех злые, напряженные, опасные, но пока сами они явной агрессии не проявляли.

Вокруг степь. Солнце спустилось к горизонту, до заката часа два, потом еще час до глубокой непроглядной тьмы. Судя по небу — будет именно так. Тучи низкие, тянуться с юга и востока, туда, откуда я пришел, к Воронежу. Гром гремел утром, лил дождь, за день еще несколько раз моросило. И никак не распогоживалось.

Я сидел уверенно на своем скакуне, держал под уздцы лошадь пленного татарского разбойника по имени — Тутай Аргчин. Пути обратно у меня нет. Только вперед — в ставку приемного сына хана Дженибека Герайя.

Танцы эти вокруг меня напрягали. Либо нападайте, и я дам отпор, положу тут вас всех, но… Тогда всей операции конец. Либо ведите в лагерь.

В третий раз проговорил громко заученную фразу:

— Я посол! Везу Джанибек Герайю его врага! В дар! И письма из Крыма!

Они перекидывались фразами, смысла которых мне не понять. Но по выражению лиц и интонации обсуждали степняки — заарканить меня и тащить на привязи, или сопроводить так, как есть. Слишком уж им нравилось мое снаряжение, но оно же вызывало опасения, что неуважение к такой персоне может вызвать проблем. Я же поехал на своем дорогом скакуне, без заводного коня. В седлах виден полный рейтарский комплект — аркебуза, два рейтпистоля и обычный легкий пистолет, две сабли, красавицы. Одна на поясе, вторая приторочена. А еще на мне самом броня, поверх дорого кафтана, выделанного серебром и шапка бобровая. Ее я тоже взял — подарок нижегородцев знатный вышел.

Да, когда собирался, имелось опасение, что жадность конкретного татарина одолеет его разум. Но с иной стороны — такой вид показывал всю серьезность моих намерений и значимость меня как переговорщика.

На это и расчет.

Одетый бедно простит аудиенции у приемного сына хана. Такой человек, скорее всего, полный идиот, и вот его можно порешить здесь и сейчас. А снаряженный, как я сейчас — это повод задуматься, кто же этот гость, может, предводитель его ждет. Переписка-то между русскими и татарами шла. Не верилось мне, что к ним в стан или во время похода гонцы не поступали. От таких, как Жук людей. Не один же он на всей России матушке. Верных Шуйскому, шлющих письма немало.

Ну так что? На лице моем играл невысказанный вопрос.

Лошадь под Тутаем волновалась все сильнее, и это раздражало. Время, хрена ли вы тянете. Жабу свою уже придушите, не ваше это все. Не вам назначено и не вам причитается. Вы же понимаете, что в случае заварухи, я вас и положить могу. Даже не будь я тем, кто есть. Огнестрела много, луки ваши мне в броне не особо страшны. Шансы есть даже у бойца средней руки. Как только к арканам потянуться — буду стрелять.

А дальше? Кривая вывезет!

И здесь, наконец-то они решили. Один крикнул что-то на своем, обращаясь ко мне. Раз говорят, то вряд ли нападать будут. Слово оно в то время важное было когда резать шли, с людьми не здоровались.

Ответил на русском:

— Не понимаю я, по-вашему. Хочу говорить с Джанибек Герайем.

— Говорить, у-рус. Сераскир. — Рассмеялся громко татарин.

Я понимал, что это все лишь давление на меня. На испуг взять хотят, но не на того напали. Я же понимаю, что это вам меня сейчас бояться надо, а не наоборот. Расстояние близкое, не промажу. Глупо только.

И им глупо, и мне бессмысленно нападать.

Мне же нужно говорить с их главным. Именно с Джанибеком, не кем-то иным. Только с самым главным. Письмо ему передать и вот этого упыря — разбойничка.

— Алга. — Махнул один из татар, указал на реку.

Наконец-то. Свершилось.

Я тронул коня легонько пятками. Пошел вперед.

Двое, что с копьями, двинулись рядом. Слева и справа, соблюдая дистанцию метра три, может, четыре. Один, видимо, главный. Который как раз и принял решение, ушел слегка вперед. Еще два лучника держались позади. В ноздри бил запах усталых лошадей и давно не мытых людей. Вряд ли татары специально пренебрегали гигиеной. Скорее всего, давно в походе. Стали здесь недавно и ненадолго. Может, час или два или вчера вечером. А этих парней почти сразу отправили в дозор. Не успели они ни себя, ни коней после перехода в порядок привести.

Это хорошо, это значит, суеты в лагере прилично и в бой никто не рвется на ночь-то глядя.

Присмотрелся к эскорту получше, мелочи всяческие пытался подметить.

Лошади, несмотря на усталость, выглядели ухоженными. Степняки заботились о скакунах. Помимо того, что это было в их культуре, каждый конный воин понимал — плохой уход за своим подопечным зверем, это снижение шансов на выживание в походе и бою. Доспехов нет. Луки только у троих. Да и то, часть стрел не выглядела сделанными качественно. Халаты потертые, старенькие. Сабли только у троих, еще у двух — тесаки, больше для заготовки дров и разделки мяса пригодные, чем для боя.

М-да. И это дозорные, куда откровенных новичков и оборванцев посылать опасно. Если так прикинуть, бедноватые вояки. Вспомнились слова Якова еще в Чертовицком об обнищании поместной конницы нашей. Здесь картина та же. Надо, конечно, еще посмотреть, по первым встречным сразу не скажешь… Но получалось, что и мы, и татары истрепались, издержались. У них замятия, у нас Смута.

Гляди в оба, Игорь. Если все так, то люди эти от одного крепкого удара посыпятся. Грабить и жечь, когда у тебя нет ничего за душой — это повышение благосостояния. А вот риск серьезного боя — дело иное. Там же и погибнуть можно. А это же не только смерть конкретного человека, но и шанс голодной смерти семьи, детей, родных, при полном оскудении хозяйства.

Давить на это надо, пользоваться.

Пока думал, вертел все это в голове, шли мы к реке.

Хворостань уступала и Дону, и Воронежу. Достаточно небольшая, неширокая речушка в Поле, коих десятки. Мы, когда с Пантелеям мчали по степи, таких пару пересекли и не заметили особо. А ручьев сколько, так не упомнишь. Подобную преграду без больших проблем, зная места, конное войско могло пересечь, не имея серьезной подготовки. Берега, недавно заросшие деревьями, сейчас выглядели плешиво. То тут, то там встречались на подходе к водной глади пни. Еще бы — на костры уходило очень много топлива. Пока вырублено было не все. Этот фактор подтверждал мою мысль о том, что войско подошло сюда вот-вот.

День, может два стоят.

Лагерь, открывающийся перед моими глазами за Хворостанью, впечатлял. Оба берега оказались достаточно пологими, степными. Поэтому обзор вышел не сильно далекий. Территория вдоль реки и почти до горизонта занималась юртами, кострами, небольшими табунами лошадей. Крупные силы скакунов, скорее всего, разошлись еще дальше на выпас под контролем ответственных лиц. Выше по течению на небольшом взгорке стоял очень приметный, высокий и выделяющийся шатер. Сразу становилось ясно — это ставка военачальника. Вокруг него размещались юрты чуть беднее, но тоже не лишенные признаков элитарности. Как и положено, подле главного стоят приближенные воины, элита, личная стража и прочие выдающиеся личности.

Дальше — все ниже по течению шла более простая «застройка», достаточно единообразная.

Все это дымило кострами, галдело, шумело и двигалось. Наступал вечер, а это время ужина, выставления ночных караулов и отдых. Признаков борьбы и ущерба от удара утренней стихии я не увидел. Только грязи в лагере много. Прямо черно, а не зелено.

Сопровождающие подвели меня к избитому копытами лошадей участку реки, примерно в середине всего этого лагеря, может, чуть ближе к становищу предводителя, чем к самой бедной его части и табунам скакунов.

Все ясно — брод. Слева и справа, чуть в отдалении, люди набирали из реки воду, тащили в лагерь. Без воды жизни нет. Но такую пить, это кипятить же нужно.

Идущий впереди остановился, ждал. Что-то крикнул своим сотоварищам.

— Алга. — Махнул рукой, идущий от меня справа

— Алга, алга. — Добавил левый.

Я, не проявляя на показ каких-то эмоций, повел коня к воде. Мы начали переправляться. Было действительно неглубоко. Думаю, человеку чуть выше колена. Люди, готовящиеся к ночлегу, смотрели на нас с любопытством, поднимали взгляд, высовывались из юрт.

Еще бы, дозорные привели какого-то иноземца — русского. А еще одного ведут своего, связанного, спеленатого, к лошади примотанного. Кто это? Поднимался легкий гул, татары переговаривались, вопросы задавали друг другу, удивлялись.

Мы перебрались, двинулись дальше все тем же порядком мимо юрт.

Запах…

О, этот походный лагерь смердел невероятно. Полагаю, так пахли все становища того времени. Дым чадящих костров с трудом заглушал аромат сотен давно немытых человеческих тел, конского пота, мускуса, навоза, мочи, сырых шкур. И это они совсем недавно разместились здесь.

Я представил польский осадный стан под Смоленском.

Лицо само собой скривилось.

Скопище тысяч людей на небольшой территории и, что самое важное, еще большего количества лошадей в одном месте — накладывало свои нюансы. Если первых можно научить дисциплине. Они понимают, что без разделения зон еды и нужника, всех их ждет быстрая смерть от какой-нибудь заразы. То, со зверьми договориться, никак не получится. Его надо максимально жестко принудительно организовывать и как можно быстрее.

Все чаще, то слева, то справа раздавались окрики. Мой эскорт отвечал односложно, не вступал в полемику. Мы неспешно, отступив чуть от воды за первый ряд шатров, двигались к лагерю предводителя всей этой армии.

Я вглядывался в лица, изучал снаряжение и одежду.

Первые впечатления подтверждались. Войско не было богатым и хорошо снаряженным. Понятно, что напоказ здесь, в процессе постановки лагеря и отдыха мало кто будет щеголять в доспехах. Только какая-то стража и особо одиозные, богатые воины, коим не пристало копать, работать и готовить самим себе еду. Но, даже таких, я пока не видел. Копья, собранные пирамидами, не выглядели богато, сабель при людях встречалось одна на семерых. Да — они тоже сейчас бесполезные и ненужные, но многие ходили с тесаками, что-то делали. Халаты преимущественно старые, потрепанные, лица усталые, местами даже изможденные. Эти люди не выглядели могучей, мотивированной воевать, ударной силой.

Это далеко не тяжеловооруженные нукеры Батыя. Даже то, что я видел на смотре войск в Воронеже, выглядело лучше. И без выдачи людям из арсенала снаряжения. А значит, у нас есть преимущество. Уже кое-что, уже хорошо.

Внезапно у одной из юрт я услышал громкий вопль, выведший меня из размышлений. Татарин заорал протяжно, злобно, бросился к нам. Несмотря на непонимание языка, я услышал знакомое имя.

— Тутай, Тутай Аргчин. — повторял степняк, перемежая эти слова с какими-то еще неясными мне, грозными, злыми, негодующими. Лицо его искривилось полной ярости гримасой. Рука потянулась к кинжалу, что болтался на поясе.

Подошел к нам, встал у одного из сопровождающих, смотрел снизу вверх, что-то говорил зло и надрывно. Тот отвечал ему односложно.

О чем они, черт? Как же плохо не понимать языка.

Они перекинулись еще парой фраз, и негодующий татарин присоединился к нам. Махнул рукой другим своим сотоварищам, сидящим подле его шатра. Те поднялись, двинулись следом. Громко переговаривались, но мой эскорт на них внимания особого не обращал.

Шли пешком следом. За ними из иных юрт тоже собирались люди, подтягивались, спрашивали что-то, вливались в процессию. Все больше степняков отрывались от лагерных дел люди. В считанный миг собралось их человек пятнадцать, дальше я считать перестал.

Мне в процессе движения приходилось смотреть преимущественно вперед, показывать всем вокруг гордый стан, несгибаемую спину и поднятый подбородок. Создавать видимость того, что, как послу, плевать на происходящее вокруг. А еще как-то необходимо было умудряться изредка бросать взгляды по сторонам, отслеживать окружение и возможные угрозы.

Поэтому ситуацию я зафиксировал, к сведению принял. Но понять, что происходит и что привлекло этих людей в Тутай Аргчине, пока не стремился. Языка не знаю, неясно. Однако, судя по ощущениям — знали они его и по настроению и тембру речи, очень не любили.

Мой пленник возился на лошади все сильнее, дергался, пытался свалиться. Но сидел уж очень плотно привязанным. Шипел, пытался выплюнуть кляп. До этого мои сопровождающие никак на это не реагировали, но после присоединения к нам еще отряда татар стали жестко покрикивать на него. Тот в ответ лишь пучил глаза и сопел. Сделать что-то более серьезное он не мог, путы не давали.

Видел я, что страшно ему. Хочет татарский разбойник удрать, убраться подальше из этого места. Но нет, тебя я сюда привез и сдам. А дальше уж — сын хана решит.

Наконец-то мы добрались до некоей негласной линии. Понять ее наличие человеку несведущему считай, невозможно. Дальше шатры шли примерно такие же, как и до нее. Но здесь стояла охрана — вооруженные копьями и луками бойцы. Четверо и дальше виделось еще столько же.

Один выступил вперед, что-то спросил. Голос прозвучал надменно.

Я всмотрелся в него. Действительно — вот этот уже похож на опытного воина, бойца матерого, закаленного. Прикинул, какой процент лагеря отделен. Выходило где-то седьмая часть. Пятнадцать процентов — это элита, приближенные к Джанибеку бойцы.

Пока шел спор, я пытался посчитать, сколько здесь вообще людей.

По моим прикидкам где-то пятнадцать — двадцать тысяч человек. Тьма, если учитывать количество верных и готовых защищать Воронеж воинов. Из них выходит две, а может, при хорошем для них раскладе три тысячи — это опытный контингент.

Спор продолжался. В него уже вмешались подтянувшиеся пешие люди.

Языка я не понимал, но в общих чертах смысл оказался ясен. Моя персона — достаточно интересная находка. Дозорные, которые поймали меня в Поле, хотят представить меня, как свою добычу. А охрана более достойной части татарского лагеря требует, чтобы дальше внутрь меня сопровождали их люди. Соответственно — вся слава тогда достанется им. Третья сторона, как я понимал, хотела также пройти дальше. Уверен, будут просить выдать им Тутай Аргчина или свидетельствовать против него будут.

Сам замер наблюдал.

Меня эта ситуация не касалась. Время только шло, а чем больше его уйдет, тем хуже. Возвращаться ночью тяжело и неудобно. Каждая минута промедления, это несколько не пройденных метров пути отсюда до поместья Жука. Ведь после захода солнца с такой погодой будет очень темно.

Вздохнул, повел плечами, посмотрел на стражников.

Вряд ли все они решат убить меня прямо здесь во время спора. Не за мою душу идет перебранка, а за шкуру. То, кто поведет дальше, сможет получить некие преференции от моего доставления к Джанибек Герайю.

Ситуация накалялась. Руки людей уже трогали рукояти клинков, а речь становилась все более злой.

Не к добру все это, ох не к добру. Уже думал вмешаться сам, повторить ту самую фразу, которую заучил. Про то что я посол и меня надо бы уже доставить к их предводителю, раз досюда довели.

* * *

Уважаемые читатели, спасибо!

Пожалуйста не забывайте ставить лайк.

И конечно — добавляйте книгу в библиотеку.

Впереди — много интересного.

Глава 2

Разрешилось все в мгновение ока.

Со стороны самых дорогих шатров примчался паренек. Запыхавшись, встал рядом со стражей. Та живо подтянулась. Значит, малец какая-то важная птица. Ему с виду было лет четырнадцать, высокий, худой, одетый в яркий василькового цвета халат и чалму с крупной витиеватой брошью. Подпоясанный ремнем с дорогим, золотым, глаза меня не обманывали, набором. Кинжал, что на поясе — украшен камнями.

Кто же ты?

Подросток выкрикнул что-то, и люди нехотя замолчали. Уставились на него, перечить не решились. Подошел к спорщикам, задал несколько вопросов, повернулся ко мне. Тоже что-то спросил. Я выдал заученную фразу.

— Я посол! Везу Джанибек Герайю его врага! В дар! И письма из Крыма!

Мальчишка улыбнулся, достаточно весело и беззаботно, перешел на русский. Говорил с легким акцентом.

— Вижу, ты богатур, языка нашего не разумеешь? Так?

Я выдохнул с облегчением. Наконец-то я в своей стихии.

— Да, рад видеть человека, знающего мою речь. Мое тебе почтение. Не знаю имени и заслуг твоих, чтобы воздать должные почести.

— Спешься, богатур. Дальше пойдешь ты, твой дар и еще двое. Один из тех, кто тебя остановил, и тот, кто первым опознал твоего пленника.

С превеликим удовольствием я спрыгнул с лошади. Склонил голову в знак уважения к молодому человеку. Золото на поясе, камни на кинжале и дорогая брошь на чалме — все это говорило, что человек он влиятельный, хоть и невероятно молодой. То, что его все слушали, добавляло этой гипотезе вес.

Но почему тогда его прислали, как мальчика на побегушках? Может, работа такая, должность. Не ведаю я татарского этикета. Знал бы в иной жизни, куда попаду и язык выучил и ознакомился с основами непременно.

— Оставь коня здесь. — Мальчишка смотрел на меня пристально, изучал.

Точно какой-то вельможа раз приказывать умеет, молодой только больно. Но ему я интересен. Проверка или жесткое требование?

Оставлять скакуна я не собирался.

Ответил, погладив скакуна по загривку.

— Как можно. Это друг мой, не раз выносил из боя. Не могу я так. — Смотрел на парня пристально, изучал, добавил. — И дары достославному Джанибек Герайю тоже он везет.

Оставлять здесь, еще чего не хватало. На скакуне снаряжения куча. А в случае заварухи вырваться отсюда, это хоть какой-то, пусть и призрачный, но шанс. Стремящийся к нулю, не важно, но хоть какой-то. Пешком — я не прорвусь вообще никуда. Положу сколько-то степняков и все — конец.

Парень прищурился, глянул на меня, на скакуна. Размышлял секунду, улыбнулся весело.

— Добрый конь, добро.

Он махнул рукой, и мы двинулись вперед.

Идти было нелегко, ноги несколько, все, что располагалось ниже спины стало деревянным и онемело. Мурашки и иголки пронизывали весь организм. Стиснул зубы, прикусил щеку, шел вперед. Виду показывать нельзя. Своего скакуна вел под уздцы.

Шли мы вперед без разговоров, достаточно быстро.

Мальчишка задавал темп. Поднимались немного в холм. Хоть и не большой, но взгорок над Полем и рекой здесь был. Люди в этой части лагеря по мере продвижения к ставке выглядели более опытными. Снаряжения и доспехов имелось у них больше, встречались даже стальные элементы, и юрты чем дальше мы шли, более богатые.

Наконец-то добрались до самой вершины.

Здесь в окружении четырех шатров стоял большой, не чета всем другим. Настоящий переносной дом предводителя. Хорошо снаряженные и вооруженные татары, отдыхавшие здесь, смотрели на нас с интересом, но без злости в глазах. Они были хорошими воинами, верными своему господину. Что тот скажет, то они и сделают.

— Ждите. — Парень подвел нас к самому главному шатру, юркнул внутрь.

Четыре охранника в бахтерцах и мисюрках пропустили его даже не задумавшись, а оставшимся преградили путь. Смотрели пристально, оценивающе. Перекинулись друг с другом парой фраз. На меня косились испытывающе, с прищуром оценивали, как бойца. Чувствовалось в них, что понимают они, я не просто гость, не совсем посол, больше воин. И раз привез какого-то пленным их соплеменника, то все не просто так, а весьма интересно.

Мальчишка вернулся быстро. Махнул двум охранникам, указал на мой живой подарок, те подошли, аккуратно развязали ноги, начали стаскивать. Сделали это быстро, ступни тут же связали освобожденными веревками, чтобы не удрал.

— Сын хана, да будет долог его жизненный путь под солнцем, и не оскудеют табуны его, и жены его будут плодовиты, Джанибек из славнейшего под небом рода Герайев, ждет.

— Уважаемый, не знаю я имени и рода твоего. — Я слегка поклонился. — Прошу минуту. Дары у меня.

С этими словами я отстегнул свою баторовку от седла. Сабля дорогая, красивая, сделана отличным мастером со знанием дела, но мне не под руку. Более легкие люблю. Да и не биться мне пока что с тяжело бронированными бойцами. Что разбойники окрест, что татары преимущественно легкоснаряженные. А как дело до тяжелых ляхов дойдет, добуду себе новую, обзаведусь.

Следом из седельной сумки извлек Пистолет золотом украшенный, что у Жука нашел. Мешок с золотыми монетами, оттуда же один с собой прихватил. Вспомнились украшения, которые у Артемия Шеншина в сумках седельных хранились, но… Тогда не думал я, что пригодятся. Да и как-то не шли они комплектом к сабле и пистолету. Подарок больше мужской, серьезный, солидный, а не что-то красивое.

Показал предметы парню, тот кивнул.

Двое охранников приоткрыли края полога шатра. Оттуда повеяло ароматом приятных благовоний. Еще двое, первыми ввели моего пленника внутрь, далее мальчишка указал на меня, а потом на двух сопровождавших нас татар — разведчика и того, кто опознал Тутая.

Я, держа дары, двинулся веред, вошел.

Духота закрытого пространства, полного мехом, сдавила легкие. Овечья шерсть, курящиеся благовония, дым от чадящих и дающих свет масляных ламп. Тюндук приоткрыт, поскольку дождя на улице не было, но света и тем более свежего воздуха это давало не так уж много.

Внутри стояли сумерки. Глаза привыкли не сразу, на это ушло пара мгновений.

В самом центре стояла печь, где тлели, потрескивали угли. От нее шло тепло. Рядом сидел какой-то ссутулившийся человек. Видимо, следил он, а тем, чтобы поддерживалась верная температура и уровень горения. Близ него лежали нарубленные дрова и валежник. Вокруг в центре имелось свободное пространство.

Земля близ стен была завалена шкурами. Там восседало довольно много степняков.

Быстро окинул взглядом — пятнадцать. Преимущественно крупные, дородные, одетые в богатые кафтаны и халаты. Возраста различного: от только-только вошедших в совершеннолетие, достаточно выделяющихся на общем фоне некоей стройностью, до одного совсем уж согбенного, лысого старца. Все при оружии, с дорогими саблями и кинжалами.

Напротив входа на возвышении в одиночестве восседал немолодой, седеющий человек. Окладистая, массивная черная борода, тронутая серебром, ложилась на грудь. Тонкий длинный нос, насупленные брови, сведенные у переносицы, задумчивый и пристальный, пробирающий до самых костей взгляд, злой, напряженный, подавляющий.

Встретились мы с ним.

Сразу же вспомнились горы Афганистана и тамошние руководители военных не очень законных и вообще незаконных организаций. Точь-в-точь типаж.

Суровый передо мной мужик. А каким еще должен быть приемный сын хана, участвующий в постоянной борьбе за престол и, по факту, выигравший ее? Только таким: хитрым, расчетливым, безжалостным и бескомпромиссным, холодным и решительным, рассудительным и внушающим авторитет. На этом всем нужно играть, сделать так, чтобы добиться своей цели.

Работаем, Игорь, с полной отдачей. Не за жизнь свою сейчас, а за сотни, тысячи иных людей ты здесь отдуваешься и говоришь. Надо сделать, надо убедить!

Я смотрел пристально, подмечал все малейшие детали, чувствовал окружение, ловил взгляды всех здесь собравшихся.

Мальчишка, что сопровождал нас, подбежал к военачальнику, пал на колени, проговорил что-то. Глаза Джанибека уставились на пленника, буравили его, затем взгляд перешел на меня.

Сейчас начнется битва двух разумов. Настоящий поединок воли, хитрости и ума.

— Подойди, русский посол, назови себя.

Хорошо хоть на русском говорит. Почти без акцента, кстати. Значит, получится у нас с ним хоть какой-то диалог. Огромный плюс.

Я расправил плечи, сделал несколько шагов вперед, чуть склонил голову в знак уважения, заговорил. В руках держал дары.

— Достославный Джанибек Герай, да будут стада твои бесконечны, а многие жены плодовиты. Сын прославленного Селямет Герайя, да будет его век долог и не оскудеют табуны. Имя мое, Игорь Васильевич Данилов. Я привез тебе в дары. Первый и самый важный, это подлый убийца и предатель Тутай Аргчин. Знаю я, что он со своей бандой напал и убил гонца, который вез тебе важное послание из Крыма от отца твоего, названного.

— Тутай, вижу его. Знаю это лицо. — Лицо татарского предводителя стало еще более злым, тени от ламп играли в морщинах, придавали выражению орлиную остроту профиля.

Он перешел на татарский, проговорил несколько коротких, отрывистых фраз. В одной из них я услышал знакомое имя — Махамед.

— Я сам и мой город не так богаты, но мы собрали дары.

Пока говорил, мальчишка подошел ко мне, взял все, что я приготовил. Отнес к восседавшему выше всех Джанибеку, передал. Я продолжал, следя за ним и его движениями.

— Понимаю, это лишь капля в море твоего величия, но прими это в знак моего к тебе уважения.

Пистолет он повертел, хмыкнул, почти сразу отложил, мешочек приоткрыл, взвесил, улыбнулся, кинул сбоку от своего импровизированного трона. А вот сабля его заинтересовала. Коснулся рукояти, достал, потрогал пальцем лезвие, вытянул наполовину, вновь коснулся, хмыкнул. Резко вогнал в ножны. Оставил ее лежать на коленях.

Поднял взгляд, холодно произнес:

— Что за письмо?

Ко мне вновь подошел мальчишка. Ждал. Я аккуратно извлек то самое письмо, что было вскрыто еще в доме воеводы. Медленно, чтобы окружающие меня люди, не решили, будто я выхватываю нож или еще какое-то оружие. Показал парню на печать, что она сломана. Не делал из этого чего-то, не выказывал удивления.

Мальчишка принял бумагу, сделал несколько шагов, передал Джанибеку, проговорил что-то на татарском. Показал надлом.

— Посол, именующий себя Игорем. Письмо в крови, а печать сломана. Почему?

— Достославный Джанибек Герай, кровь, что на бумаге, это кровь гонца из Крыма. Тутай Аргчин, когда мы его схватили, признался…

Я ощутил, как за моей спиной пленный татарин начал дергаться в руках у держащих его стражников, вырываться, мычать что-то.

— Он признался, что убил его после пыток. — Завершил я часть фразы.

Сын хана вскинул руку, бросил короткую фразу. У пленного татарина вынули кляп, и он разразился бурной тирадой. Говорил что-то громко, словно выплевывал слова, злобно и чувствовал я, что про меня совсем нехорошее там. Подает этот разбойник дела мои в выгодном ему ключе, а я даже поспорить не могу, языка не знаю.

Значит, морда кирпичом. Займу другую позицию. Раз обвиняют в том, что делал, нужно это признать и сказать — это наши дела. Дела русских людей, а то, что сына хана касается, я любезно, рискуя жизнью, привез ему и передал. Только так и не иначе. Только правду, ведь она сильнее лжи.

Восседавший на возвышении татарский лидер хмурил брови, слушал, затем вновь резко вскинул руку.

— Рус, ты же тоже разбойник. — Глаза его сузились, буравил меня взглядом. Рука легла на рукоять дареной сабли, сжала. — Человек хана, Айрат Мансур в твоем плену. Сопровождавших его людей ты побил. Это так?

Таким меня не проймешь. Эту карту побью.

— Айрат Мансур, не в плену, достославный Джанибек Герай. Он залог того, что я вернусь отсюда живым. — Смотрел на него, не отводя взгляд, повел плечами. Продолжил: — Я отпущу его, как только буду в безопасности. Я знал, что Тутай Аргчин обвинит меня при тебе, знал, что печать сломана. Я пришел сказать тебе правду и не буду уходить от ответов, славный сын хана.

— Праву? — Бровь его поднялась. Сабля слетела с колен, уперлась ножнами в основу возвышения.

Пора говорить самое важное. После этого либо пан, либо пропал!

Эти зажравшиеся татары решили — они настолько круты, что одолеют кого угодно, раз он один. Даже не забрали у меня саблю и бебут. Их здесь пятнадцать, в тесном пространстве — неповоротливых толстяков. Мальчишка, главный, печник, двое рядовых бойцов и, конечно, охрана. За стенами шатра еще сотни, которые подоспеют быстро. Верная смерть, но…

Если дойдет до крови, ох несладко им будет. Всех не убью, не успею, но многих с собой заберу это уж точно.

Прикинул, посмотрел по сторонам. Сидящие у стен подобрались, ждали. Многие из них понимали русскую речь, это видно. Кто-то из них точно знал Тутая, в, скорее всего, еще и понимал, на кого он работает, кому служит и что в военном лагере не все так складно и гладко.

— Говори же, правду, рус. — Сын хана продолжал буравить меня взглядом.

— Да, жестокую правду. — Вдохнул. — Заговор в твоем стане, досто…

Сидящие у стен люди заворчали, заволновались, кто-то начал подниматься, грузно неспешно. Будто медведи вставали меня заломать. Не, я для вас слишком быстр, без охраны не совладать вам всем со мной. Да еще страх вас парализует. Давно не бились вы сами в бою. Видно же по телам вашим и лицам.

— Говори! Рус! — Громогласно произнес Джанибек, подняв руку. — Это мое слово! Говори все!

Люди тянули кинжалы из ножен, готовились напасть на меня, зарезать как свинью. Обсуждали тихо, еле слышно. Сзади напряглась стража, что держала Тутая. Двое, что пришли со мной, вообще не понимали происходящего. Смотрели в пол при сыне хана так положено было. Только растопщик и мальчишка выглядели расслабленными.

Я выпятив грудь и, положив руку на эфес своей сабли, заговорил спокойно. Не сводил глаз с Джанибека, прислушивался к тому, что происходит вокруг. Превратился в пружину, которая вот-вот готова распрямиться, выхватить оружие и начать свой последний, ужасающий танец.

Убил бы многих, но не ушел. И что бы это дало? Игорь! Нужно убедить их, не убить. И дело не в твоей жизни. Убедить! Любой ценой!

— Тутай и человек Шуйского, атаман Борис Жук. — Говорил медленно, сам собрался. — Тот, что переправу строит, сговорились. Решили они, чтобы тебя не земли русские пропустить, а письма все, что из Крыма идут, до тебя не допускать.

Я смотрел ему прямо в глаза, а спиной чувствовал, как тени сгущались, блестели сталью за спиной. Давно не ощущал я такого напряжения, а это тело, так вообще никогда. Продолжал:

— Отец твой, Селямет. — Я покачал головой в знак разочарования и скорби. — Он болен. То в письме писано. Пока ты здесь, Махамед Герай, которому названные мной двое служат, власть твою себе заберет. Сын хана.

Он буравил меня взглядом. Часть людей по обе стороны все же поднялось, оружие пока не обнажило, но чувствовалось, хотят сказать слово по делу этому. Другие ворчали сильнее и громче прежнего. Негодовали. Для них жа это тоже повод. Раз такой шанс, какой-тор русский письма привез, доказательства, это можно использовать. Сын хана давно догадался и мы работаем с ним, играем. А вот эти только только стали соображать.

— Это все песок под копытами моего коня, рус. — Джанибек вращал саблю, даренную мной, смотрел зло. — Пыль, капля.

Ну что, последний козырь. Какой-то разбойник и атаман над двадцатью бойцами действительно не страшны тебе. Никчемные враги. Даже если бы один не был связан и сидел здесь, а второй не томился в подвале своего же терема. Мелочи. Казалось бы, но за ними…

Я проговорил громко.

— Мурза твой, Кан-Темир! Он с ними переписку вел. Обсуждал это.

— Что⁈ — Предвидя вопли и действия со стороны собравшихся, сын хана сразу же взметнул руку.

Этот жест остановил готовых кинуться на меня. Испугались они гнева владыки. А он, я уверен в этом, заметил их решимость. Ох, что же будет здесь через полчаса, после нашего разговора. Или этот человек все и так знал, без меня? И мы сейчас играем в странную игру. Но, тогда мы с ним союзники и дело мое успешно выполнено.

Стоп, не радуйся раньше срока. Ты должен выбраться отсюда живым, должен повернуть их обратно! Осталось немного.

Качай, Игорь! Жми!

Глава 3

Тени в шатре колыхнулись, дернулись.

Я чувствовал, со спины заходили, окружали. Готовы резать меня ножами, но остановились в последний момент, отступили, сокрылись в тенях шатра. Точно, их было двое, уверен, зуб даю. Они же и мои враги, и твои, сын хана, выходит так.

Прямо здесь они сидят, подле своего лидера и копают под него? Хотя, чего я удивляюсь, политика дело сложное. Чем большим количеством людей ты управляешь, тем сложнее с ними взаимодействовать. Власть — сложная штука. Манипулирование, игра на чувствах, эмоциях, страстях.

— Говори! Рус! Что за доказательства у тебя!

Я спокойно, неспешно посмотрел по сторонам. Вроде бы улеглось все, послушались они своего предводителя, не решились накинуться при нем. Пока живу. Но, уходя отсюда, стоит ждать стрелу в спину или чего-то еще нехорошего.

— Вот письма, что я у атамана Бориса Жука и у разбойников, ему служащих, забрал.

Вновь полез за пазуху.

— А ты смерти не боишься, рус? — Холодно, но с чувствующимся растущим интересом к моей персоне, проговорил сын хана. — Тут каждый второй готов уже тебя убить.

Он хмыкнул, вновь провернул дареную саблю. Чуть выдвинулся вперед, уставился на меня еще более пристально.

— Пришел один, привел слугу моего врага. В дар отдал. Здесь, при моих людях говоришь о близких моих, недоброе. О мурзе, видано ли, Кан-Темире. Посла самого хана Айрата Мансура в плену держишь. Печать ханскую на письме сломал.

Все так, хитрый ты хрен, все верно. Только бояться мне некогда. Мне тебя убедить надо собрать свои манатки и дружно, всеми своими двадцатью или сколько там их у тебя тысяч — валить домой. Но, не такого же ответа ты сейчас ждешь. Поэтому играем дальше.

Раз спрашиваешь, а не отдаешь приказ меня убить прямо здесь, значит, понял все и принял. Нужен я тебе и важен. Ты чертовски хитер. Скорее всего, ты все это знал и сам, только повода свалить часть своих врагов не было. Одних свалишь, иные решат, что опасен излишне Джанибек Герай, кровожаден избыточно, и тоже врагами станут, и так их число только множиться будет.

А здесь какой-то русский пришел, и свет пролил. Теперь и проверить можно, расследование провести. Доказательства то есть.

Собрался, произнес спокойной:

— Цель у меня есть. Ради нее и жизнь положить готов.

— Цель? — Сын хана усмехнулся, улыбнулся криво. — Мальчишка! Кому ты служишь?

— Честен с тобой я, достославный Джанибек Герай. Все, что сказал, правда. А служу я земле русской. Смута у нас давно, царей много, негоже так. Один нужен! Единый, сильный! — Выдержал паузу, добавил важное для этого спектакля. — Как хан в Крыму. как султан в Цареграде Константинополе.

Он вскинул бровь, продолжал смотреть на меня. Указал левой рукой пареньку подойти. Тот вновь пересек пространство между нами.

Я неспешно передал ему еще восемь писем. Там была переписка Жука и Кан-Темира, а также Жука и Шуйского. Все в общих чертах о том, как и зачем татар на землю пускать и как задержать, чтобы решили они проблемы Василия, а не свои. А потом стравить их друг с другом, смуту внутри войска посеять.

Повисла тишина, мальчишка отошел и при свете свечи проглядывал написанное.

— Кому ты служишь, посол? — Произнес тем временем Джанибек.

— Никому. Нет пока на Руси того царя, которому служить пристало. — Проговорил я спокойно, смотря ему в глаза.

Люди вокруг вновь зашумели, зароптали. Видано ли такое дело. Человек без господина, это же разбойничья душа, лиходей сущий. Но сын хана понял меня отлично, это я видел по его мимике, жестам, глазам.

Заговорил но:

— Ты либо невероятно умен, посол, либо безмерно глуп. Но точно, отчаян и лих. — Усмехнулся Джанибек. — Позабавил ты меня. А скажи, раз обещал все честно говорить. Где серебро, что Айрат с собой вез?

Ты же знаешь ответ на этот вопрос. Хочешь, чтобы его все здесь собравшиеся услышали, хорошо, хитрый лис. Скажу:

— В Воронеже. За его стенами сокрыто.

— А не думаешь ли ты… — Он уставился на меня уже более расслабленно, спокойно, но с хитрецой. — Не думаешь ли, Игорь Васильевич, что мы пойдем дотуда и заберем его? Его же там много, и людей у меня много, а вас, сколько?

Ого, не посол, не рус, а по имени-отчеству обратился. Это, между нами, теми кто понимает, что происходит, приличный такой знак уважения.

Ответил ему спокойно:

— Мало нас, ты прав, достославный Джанибек Герай. Но разве стоит ханский престол обещанного Шуйским серебра? — Я смотрел ему в глаза. — Осада, это время. Воронеж с наскоку не взять. Пушек у вас нет, штурмом нас взять сложно будет. Порох не любите вы, это же видно. Такой пистоль, дорогой, что царю под стать носить, золоченый, ты, достославный Джанибек Герай в сторону отбросил. Не по нраву он тебе. Не по чести. А саблю, славную, в руках держишь. Крепко, как истинный воин.

В глазах его стояла лисья хитрость, молчал он, а я продолжил.

— А если возьмешь нас штурмом, что, по воле господа, конечно, может случиться, то серебро же мы так просто не оставим. Зароем или взорвем. Пока найдешь, пока откопаешь. Время. Все во время упирается, мудрейший владыка.

— Бесстрашен ты, раз говоришь так.

— Нет. Смерти все страшатся. — Покачал я головой. — Знаю я, убить меня ты можешь по мановению руки. Твои люди разорвут меня, как только прикажешь.

Не так это и знаешь ты это Джанибек. Видишь же, что биться я буду насмерть, если кинуться они все. Многих убью. Жалеешь ли, что не разоружил меня на входе? Или, наоборот, считаешь это плюсом и лишним поводом всех здесь собравшихся не горячиться попусту. Ведь тот, кто рванется первым, точно умрет.

И подданные твои, хоть и желают мне смерти, многие, инстинктивно понимают, что своими руками это сделать будет ой как опасно. Лучше чужими, чуть позже, на выходе.

Выдержав небольшую паузу, продолжал этот спектакль:

— Достославный Джанибек Герай. Даже то, что я здесь пред тобой с саблей стою, лишь подтверждает силу твою. Но, я тебе важные вести привез и врага твоего, и дары, хоть и скромные. Желаю, лишь чтобы ты просьбе отца названного внял и ушел обратно в Крым. Большего мне не надобно.

— Ты просишь без уважения. — Нахмурился сын хана.

Ох, фраза-то какая, знаковая.

— Я не прошу тебя, достославный Джанибек. Кто я такой, чтобы просить тебя о подобном. Простой русский воин, боярин. Не князь, не царь. — Чуть склонил голову в поклоне, показывая уважение к его персоне. — Я лишь привез тебе письмо от человека, который назвал тебя своим сыном. А также в дар того, кто хотел помешать этому письму до тебя добраться. Тутай Аргчин убил гонца, который должен был доставить его вместо меня.

Я сделал паузу, продолжил:

— В знак уважения передал тебе подтверждение тому, что Тутай Аргчин не один. И у нас, и у тебя в войске есть люди, что верны твоим врагам. Вот и все. Дальше, твоя воля и я весь в твоей власти. Ты правитель десятков тысяч людей, а я простой воин. Но, я пришел вернуть тебе то, что ты должен был получить, что твое по праву. Дальше, твое слово.

Пока говорил, Джанибек буравил меня взглядом, изучал, слушал с интересом.

В шатре повисла тишина. Он поднял даже руку, ждал, когда я закончу. Далее, перевел взгляд на мальчишку, кивнул ему вопросительно.

Тот заговорил на татарском, быстро.

Люди, сидящие по краям, кивали, переглядывались. Кто-то гневно ворчал. В какой-то момент Тутай за моей спиной взвыл и завопил что-то. Но сын хана взмахнул рукой. Охранники дали разбойнику под дых, заткнули рот, повалили на землю. Придавили.

Минуты через три мальчишка закончил свою речь, поклонился сыну хана.

— Ты сказал правду, простой русский воин. — Усмехнулся невесело Джанибек. Он буравил меня взглядом, желваки на щеках его играли. Видно было, что заставил я его подумать, ох как заставил.

Все эти игры разума дались ему нелегко, как и мне. Он использовал меня в своих целях. Уверен, ночью в лагере татар пройдут аресты и допросы. Кого-то точно казнят. Но, такой исход и такие дела мне были только на руку. Если моя цель будет достигнута, то что получил взамен сын хана неважно. Он решил свои проблемы, я свои — все довольны.

Я склонил голову в знак уважения, ждал.

— Чего ты хочешь за содеянное, Игорь Васильевич Данилов?

— Ничего. — Вскинулся резко, уставился ему в глаза. Вот он момент истины. Надо давить! Проговорил спокойно: — Лишь то, чтобы воля твоего отца была выполнена.

Прокачал! Нет?

— И земля твоя не будет разорена моим войском. — Он прищурил взгляд. — Нам не заплатили за этот поход, серебра от царя Василия нет. Добывать его самим, уговора не было.

Я стоял, смотрел на него, в душе постепенно поднималось ликование. Прокачал! Выходит, что так! Вывернул! Неужели получилось. Неужто он повернет все свои силы обратно! И мы, заключив такой мир, сможем двинуться на север? Нас ждет решение проблемы царей. Нужно как-то разрешить ситуацию с битвой при Клушено. До нее чуть менее двух месяцев. Если память не изменяет — четвертое июля по-новому, выходит двадцать четвертое июня по старому стилю.

Стоп! Торопиться надо… я еще отсюда не выбрался.

— Что же мне с тобой делать? Печать ханскую ты сломал, дипломата в плен взял, серебро мне обещанное отбил, в городе сокрыл. — Джанибек сидел, взвешивал все вслух. — Но, врага моего и разбойника сюда привел ко мне, письмо отца передал, от измены предостерегаешь?

— Ты мудрый сын хана, тебе и решать.

Уверен, ты уже все решил. Тебе неинтересна моя смерть. Мало того, отпустив меня, ты подтвердишь тем самым мои слова. А тебе же нужно их зафиксировать, чтобы навести порядок, и убрать нежеланных людей. Убив меня, ты все эти подозрения смахнешь с доски. Выгоды никакой. Но ты продолжаешь играть, хитрый лис.

— Неужто тебе жизнь не дорога, рус? — Проговорил Джанибек.

— Она любому дорога. — Я невесело усмехнулся. — Но если я умру, а ты назад повернешь, то сколько этим я людей своих, да и твоих, спасу?

Он молчал, делал вид, что думает. Неужели его свита не понимает — он с ними играет. Ох и сложный человек. Такого обойти, это тебе не в шашки партию выиграть. Опасный, сложный противник. Хорошо, что мне удалось все подать так, и мне, и ему выгодно.

— Никогда не понимал я… — Начал он медленно. — Хоть прожил много зим, откуда у вас, русских, такой фатализм.

Стоял, молчал. Здесь говорить нечего было. Это уже светская беседа, не имеющая отношения к делу.

— Иди, Игорь, отпускаю. Гостем ты моим был, гостем уйдешь. Никто не тронет.

Но, я ждал. Просто идти мне было не нужно. Я же не затем пришел, чтобы развернуться и обратно убраться, несолоно хлебавши. Смысл! Давай уже точки расставим и над «И» и над «Е». Все, что есть в нашем арсенале точечки и многоточия. Ты хитер, но я и не промах. Мне нужно твое слово, сын хана, здесь и сейчас.

— Иди, слово мое. — Повторил но.

Мой ответ был такой:

— Достославный Джанибек Герай, я же пришел, не чтобы уйти. Скажи мне, славный сын, великого и мудрого хана слово свое. — Я уставился ему в глаза. — Готовиться ли мне к обороне и бою с твоими бесчисленными воинами или уйдешь ты в степь?

Вокруг, казалось, все замерло. От такой наглости, сидящие в юрте люди, просто онемели.

Он кашлянул, еще раз, третий. Внезапно расхохотался так, что казалось, шатер затрясся. Остальные его подданные не понимали, что происходит, переглядывались и, тоже, поддакивая сыну хана, засмеялись. Но как-то нервно, без энтузиазма, без той радости и чувств, что вкладывал в смех их лидер.

Многие из них, я ощущал это, опасаются за свою жизнь. Сейчас, как я уйду, он никого отсюда не выпустит и поговорит с ними. Речь будет вести, как мудрый отец с нерадивыми детьми своими. Кто-то лишится после этого головы, кто-то — чего-то менее ценного. Но репрессии сегодня в татарском лагере точно будут. Они назревали давно, повода найти не получалось, а мое явление стало выгодным для Данибек Герайя катализатором.

Отсмеялся сын хана, уставился на меня.

— Аллах рассудит. Через два дня Кан-Темир, мурза мой отважный свое войско вперед поведет. Как бой покажет, так и решим. Готовься, Игорь. Либо он мне твою голову лихую принесет. Либо ты мне, его. Я все сказал.

Он поднял руку.

Хороший исход. Мне стало все ясно. Своими руками мурзу сковырнуть даже сыну хана было чревато. Видимо, за Кан-Темир стояло много важных людей. Возможно, даже кого-то из самой Турции.

А так — отправить его на убой к подготовленным к бою русским, отличный план. То, что судьба может повернуться иначе, а какая разница? Отряды предателя ослабнут. Возможно, после боя он умрет от полученных ран или в процессе боя шальная стрела в глаз попадет. Также бывает.

Не стопроцентный результат для меня, но приемлемый. Чего-то такого я ждал. Теперь главное — выбраться.

Я поклонился, стал отступать.

Тем временем сын хана заговорил на татарском, начал отдавать приказы. Подозвал к себе паренька, что-то быстро проговорил ему.

Не поворачиваясь к его трону и его персоне спиной, чуть склонив голову, двинулся к выходу. Ждал нападения, вновь собрался, напружинился. Пока возникла небольшая заминка, кто-то из окружения мог попытаться пырнуть меня вбок, кинуться. Но, все они переглядывались, говорили друг с другом.

Я им стал неинтересен. Почему? А какой смысл убивать? Месть. Потом да, может быть. А вот сейчас их всех занимал единственный вопрос: как после всего этого подняться выше по карьерной и социальной лестнице. Если ты замешан в заговоре, то надо очень шустро думать, как бы не пострадать, и свалить вину на другого, если не замешан, то — как получить от этого преференции, утопив своих соперников.

А что какой-то безумный русский мужик? Да черт с ним. Кому-то из них я даже помог. А кому-то нужно спасать себя.

Что говорит сын хана? Жаль татарского я не знал. Мог ли он обмануть. Думаю нет, все же мы с ним хорошо сыграли. Да и в татарской, и вообще степной традиции, если человека за гостя принимали, то, как правило, не грозило ему ничего. Раз гостем назвал, то можешь рассчитывать на некую безопасность, но. НО! Это же военачальник меня отпустил, а его подчиненные вовсе нет. Несмотря на рассуждения об их занятости, мало ли чего.

Ухо надо востро держать и руку на рукояти бебута. Надежнее так.

В этот момент тот самый татарин, что признал первым моего пленника, Тутай Аргчина, внезапно дернулся ко мне. Я чуть не выхватил клинок, но он уважительно поклонился. Этого мне еще не хватало. Мешаешь, отвлекаешь, боец. Мне бы валить, как можно быстрее. Пока здесь у всех мозги скрипят о том, как бы выжить и получить побольше от всего произошедшего.

Он начал на очень ломанном русском:

— Я, плох твой язык, рус. Я благодарить. Тутай Аргчин… — Дальше пошло какое-то злое ругательство, длинное витиеватое. — Копек… Как вас…

— Он разбойник и убийца. — Ответил я, поглядывая по сторонам. На отвлекающий маневр не похоже, но черт его поймет.

— Убийца… — Протянул татарин задумчиво, вспоминал, что значит это слово. — Да, убийца. Мой баба убийца и мой ана. Я благодарить.

Кивнул в ответ. Мне нужно выбираться. Времени нет. Скоро ночь, нужно убраться как можно дальше от татарского стана. Так далеко, чтобы не дотянулся никто из этих сидящих здесь. А то кто-то из них придумает и не решил приказать схватить меня и пытать. Так, для острастки, вдруг чего еще интересного скажу.

В этот момент паренек, получавший указания от Джанибека, подошел. Чуть обогнал даже приоткрыл полог. Мы вышли вдвоем. Он подвел меня к моему скакуну, что стоял здесь и ждал.

— Скачи быстрее, Игорь Васильевич. — Мальчишка говорил тихо, оглядывался по сторонам. — Времени мало. Ночь, день и ночь и двинется Кан-Темир к переправе. Солнцеликий Джанибек, мой отец, сказал, что Аллах рассудит, но сам он тебе желает удачи. Только от тебя зависит-то, один он пойдет в Крым, малыми силами или двинется всей ордой. Будет победа за мурзой, люди захотят идти к Москве.

Ага, ты его сын. Выходит — внук хана, вот и раскрылась загадка, почему ты здесь в таком почете и фаворе. Учишься дипломатии, политике и интригам. Хорошо выходит, парень. Какой опыт, как сегодня, заочно получить невозможно. А еще ночью папка покажет тебе иной опыт — репрессий и зачистки неугодных, попавшихся на предательстве. Жестко, жестоко, но в это время и в таком родстве очень нужно.

— Мурза предал твоего отца. — Я смотрел пареньку в глаза.

— Господин мой мудр, он многое знал, многое предвидел. Но он не всесилен. Даже хан не всесилен. — Мальчишка покачал головой. — Скачи, Игорь. Я рад, что мы встретились, ты очень интересный человек.

Он повернулся к одному из охранников, проговорил пару фраз на татарском, затем вновь повернулся ко мне.

— Он тебя до брода проводит через лагерь. А там лети во весь опор.

— Спасибо. Айрата Мансура ждите, отпущу его, как увижу

— Тебе спасибо, ты нам помог.

Я взлетел в седло. Мигом оглядел свое имущество. Все на месте, ничего не тронуто. Гостеприимство татар на высоте. Стражнику тоже подвели коня, он последовал моему примеру, сел верхом. Мы двинулись достаточно быстрым шагом через лагерь. В том месте лагеря, где нас первый раз остановила стража, скопилась крупная толпа. Если изначально было человек пятнадцать, то сейчас я насчитал больше сотни. Приличный отряд.

У моего сопровождающего спросили что-то. Начали кричать, задавать вопросы. В словах я слышал знакомое имя — Тутай Аргчин. Эти люди очень хотели разделаться с ним. На лицах была злость и ярость. Видимо, многим из крымчаков этот их соплеменник насолил. Да так, что даже русскому спасибо сказать могли за поимку.

Сопровождающий только рукой кивнул, одну фразу сказал.

Мы двинулись дальше, все сильнее ускоряясь, переходя почти на рысь.

Татарин довел меня до переправы через реку, ровно там, где мы с дозорным отрядом въезжали в лагерь. Остановился. Не говорил ни слова. Я посмотрел на него, внимательно, оценивающе. Руки не на оружии, но достать лук и выстрелить в спину успеет без проблем. Или в коня, что еще хуже. На нем-то доспехов нет.

— Алга. — Холодно, без эмоций проговорил он.

Глава 4

Я пятками толкнул своего скакуна, пошел неспешно вперед. Копыта выбивали пену подо мной, пробирался через воду, не оборачивался. Слушал. Если стрела прилетит в спину, так тому и быть. Середина реки… Начал подниматься. Вот и берег, то самое место, истоптанное в сложно проходимую грязь.

Все спокойно, я жив. Повернулся, бросив взгляд на тонущий в закатных лучах солнца лагерь с его шумом и гамом. Толкнул коня, поднял на дыбы, резко перевел его в рысь, а потом почти сразу в галоп.

Несся как угорелый.

Самому хотелось бежать быстрее ветра, нестись впереди скакуна. Сердце стучало как бешеное. Наконец-то можно дать волю эмоциям, сдерживаемым последние часы.

Удалось! Не в полной мере, конечно, но удалось же! На большее рассчитывать было сложно, считай практически невозможно. До самого Джанибек Герайя, сына хана дошел. Через разъезды и весь татарский лагерь проехал не тронутым. Поговорил, передал ему важные сведения. А еще обратно меня выпустили, без боя, без выстрела в спину, без поднесенного питья с ядом.

Это победа. Это жизнь!

Окружающие лагерь дозоры меня не преследовали. Видимо, была у них установка, если кто из стана татарского выходит, не противодействовать. Отслеживать только тех, кто к нему движется. Тех встречать, задерживать, ловить. Мало ли какие гонцы из лагеря несутся с письмами по важным делам.

Ветер бил в лицо. Начал накрапывать мелкий, осенний дождик, срывался с неба. Это добавляло неудобства, потому что на скорости вся эта сырость летела в меня.

Конь начал уставать, преодолев где-то половину расстояния до рощи. Ладно! Оторвался на три километра примерно, уже хорошо. Это не привычные мне расстояния и скорости. Здесь все медленнее. Пешком такое расстояние час идти. А галопом коней гнать, обязательно заводные нужны. Иначе падут они, не вынесут долго. Мой то — славный и то сбиваться стал.

Притормозил.

В голове был полный кавардак, смешалось все от прилива адреналина и накатывающего чувства счастья. От проведенной успешной операции хотелось танцевать, прыгать и кричать. Удалось!

Но собрался быстро, думать нужно о будущем. Кан-Темир, не мальчик. Ему сообщат о произошедшем. Как он будет действовать? Осторожно или ломанется сразу всей силой, в надежде показать другим знатным крымчакам свою силу. Судя по его прозвищу — Кровавый меч, этот человек был жестоким, безжалостным и опасным противником. Радость победы — это одно, но расслабляться пока что рано. Ох как рано.

О встрече передовых отрядов татар думать надо. План у меня был. Его уже воплощали в жизнь верные мне люди. Пока я ездил в татарский стан к Филарету и Тренко должен был присоединиться Григорий и прочие силы города. Может быть, Яков уже с собранными окрест бойцами подошел. Было бы отлично. Каждый человек на счету. Если ему удалось собрать сотню, даже неполную, человек восемьдесят, это уже боевая единица. Важны люди, оружие и снаряжение в городе есть. А вот тех, кто его держать умеет — мало.

Вооружать посошную рать, не умеющую стрелять и сражаться, не имеющую боевого опыта — плохая затея. Их просто перебьют. За три дна натренировать крестьянина и сделать из не копейщика или стрельца — невозможно. А тем более всадника — рейтара. Надежда только на людей служилых.

Думал, прикидывал, оценивал силы.

Дальше шел быстрым шагом, дал коню успокоиться, чуть отдохнуть. Ему и так было нелегко меня доспешного на себе тащить. Лесок все ближе, дальше проще будет.

Еще минут десять и добрался до балки, где мы с Пантелеем расстались. Позвал.

— Пантелей. Пантелей!

Тишина. Служилого человека здесь не было. Неужто случилось чего? Дальше в лес ушел или… Тараский разъезд добрался сюда, перехватил. А может, дипломат вырвался, удрал. Отставить!

Не похоже это все на моего здоровяка служилого. Он же спокойный, собранный. А Айрат Мансур не воин. Он мастер слова, а не дела. Хотя тут ему смертью угрожали. После такого вряд ли кто спокойным останется и будет думать, как выбраться.

Всмотрелся. Овражек уходил вглубь рощи. Следы, недавние. Вот мои — выбрался и в Поле ушел, а еще много. Точно вот вижу — на другую сторону перебрались. Прибрали за собой. Только скрыть, что десять коней здесь прошло — не так уж и просто. Приметно, если вблизи смотреть.

— Пантелей!

Вон вижу, на той стороне оврага из лесочка выходят кони. Слишком я торопил служилого человека, а на нем пленник, желающий удрать, и небольшой табун скакунов, а он один.

Я направил своего верного коня вниз. Тот всхрапнул недовольно. Решил не перегружать его, спрыгнул, взял под уздцы. Свел, помог спуститься, погладил. Животина она ласку любит. Сказал добро.

— Потерпи, потерпи. Хороший мой. Еще послужить надо.

Повел его вверх.

Перебрался и тут как тут уже был мой небольшой табун. Лошадь менять надо. А то совсем своего боевого товарища изведу. Не вывезет он еще одного рывка подо мной.

Пантелей, смотрящий по сторонам, подъехал, резко не в своей манере спрыгнул. Улыбка безмерной радости исказила его лицо. Подошел, чуть косолапя, и недолго думая заключил меня в объятья. Крепко сжал. Силищи в нем было, о-го-го.

Выпалил:

— Я уж думал все, боярин. Думал конец. А ты! — Отстранился, хлопнул меня по бокам. Вновь обнял. — А ты! Вот он, ты! Рад я, очень рад, что жив.

Казалось, даже скупая слеза навернулась на глаза этого здоровяка. Неужто так проникся ко мне за время нашего короткого знакомства? Хотя мы же с ним уже через многое прошли.

Айрат Мансур, привязанный сзади к одной из лошадей, стоял, смотрел на нас. Он тоже был доволен. Хотя ухмылка на его лице была больше кривая и презрительная, чем радостная. За себя и свою жизнь он радовался, а не за меня. Не вернулся бы, его мой служилый человек здесь бы и убил.

Не спасло бы ничего. Приказ есть приказ, а в верности Пантелея я нисколько не сомневался.

— Так, сотоварищ, время. — Я остановил череду похлопываний со стороны служилого человека. — Я тоже очень рад, что и ты, и я живы. Очень. Но, торопиться надо.

Тот закивал в ответ, отошел, начал лошадей готовить.

— Ну что, Айрат. — Проговорил я, подойдя к татарину. — Пора прощаться нам.

Начал срезать с него путы. Рассекал быстро, не особо задумываясь об аккуратности. Небольшие порезы заживут, а вот если за нами погоня из лагеря все же рванется, уйти от нее будет не так-то просто.

— Рад я этому, Игорь. Не добр ты ко мне был. Ох не добр. К послу самого хана. — Покачал степняк головой. Подставил спутанные руки.

Усмехнулся в ответ, проговорил:

— Надо так. Сыну хана, все как есть расскажи, без утайки. И про серебро, и про то, что Артемием у нас свои счеты имелись. И про письмо, которое при тебе вскрыли. И про Тутая тоже. Он же враг твой. — Взглянул его в глаза, улыбнулся криво. — Да про все расскажи. И что в поместье у Жука видел. И в городе, что слышал. Что люди в кулак собраны, к бою готовятся.

Татарский дипломат смотрел на меня.

— Что и коня не дашь? — Наконец-то руки его были свободны, он начал их растирать. Кривился лицом, добавил негодующе. — Пешком идти мне, что ли.

— Нет, ты что. Как можно тебя без коня отпускать, без уважения. — Смотрел на него, думал о том, а что он скажет, как всю ситуацию подаст. Вряд ли из-за его слов сын хана передумает. По-хорошему они должны лишь усилить ощущение от нашей встречи.

— Говорю же, то, как тебя содержали и относились — лишь необходимость. Нельзя было иначе.

Подошел Пантелей, передал узду одного из скакунов, на котором татарин до этого ехал с нами. Замер рядом, ждал указаний. Все готово.

— Ждут тебя в лагере, а нам пора. — Я взлетел в седло.

Моему примеру тут же последовал служилый человек. Мы развернулись и погнали весь наш небольшой заводной табун в сторону поместья Жука. Дипломат Айрат Мансур остался близ рощи у балки. Его ждала недолгая дорога и, как думалось мне, долгий и интересный разговор о произошедшем с ним с Дженибек Герайем и его близкими людьми.

Мы же неслись через Поле.

Темнело. Время утекало сквозь пальцы.

Ночь уже вступала в свои права. Оставались последние минуты сумерек, когда лучики солнца еще чуть-чуть освещали из-за горизонта этот мир. Бескрайнее зеленое Поле, островками в котором вздымались рощи, рассеченное частыми ручьями и руслами неглубоких, даже по весне речек, несущих свои воды к Дону.

Мы мчались вперед, нещадно гоня лошадей и не жалея себя. Останавливались, спрыгивали, пересаживались каждые минут семь — десять. На каждого у нас приходилось по пять лошадей, так что такой темп с учетом остановок мы держали где-то около часа. Пару раз налетали на небольшие речушки, шли метров тридцать по их руслам, чтобы немного сбить с толку погоню, если такая будет.

Выбирались на другой берег, неслись дальше, на север, к поместью Жука. Вслед за ушедшей туда грозой. Небо продолжало нависать единой серой тучей. Дул сильный ветер, распогоживаться не собиралось.

Кони выбивались из сил. Идти галопом уже было нельзя, риск потерять скакунов возрастал. Да и ночь вступила в свои права. Затормозили, видя в стороне небольшой лесной массив. Дальше уже двигались шагом, даже на рысь не срывались. Двигались к деревьям, в том направлении, перестав их видеть. С трудом ориентировались в непроглядной темноте. Ночь выдалась безлунная и беззвездная, темная, хоть глаз коли.

Пришлось срочно искать место для ночлега, и укрытие в деревьях показалось отличной идеей.

Добрались спустя тяжелых полчаса. Уперлись в опушку. В темноте сложно разобрать плотность деревьев и сколько их сильно влево и вправо, насколько протяженно, в каком месте вышли — не очень понятно. Не видно ни зги.

Прошли чуть правее, нашли небольшую ложбинку, промоину, от которой пахло сыростью. Зашли метров на тридцать вглубь.

— Все, здесь ночуем. — Проговорил я.

Усталость накатывала волнами. Ноги болели, филейная часть превратилась не просто в доску, а в камень. По всему организму пробегали молнии, говорившие, что затекло просто все — от шеи до ступней. Этот организм не был приспособлен к столь долгим конным гонкам и страдал. Я терпел, мне не привыкать. Прикидывал, что как время будет, нужно тренироваться.

Время. Сейчас это самый для меня ценный ресурс.

Глянул на Пантелея. Он тоже выглядел не лучшим образом. Еще бы, встал ни свет ни заря, шел под дождем к хутору Жука по воде, затем считай весь день верхом, потом три часа томительного ожидания, охраны человека, который только и думает, как бы сбежать. И еще одна гонка.

— Ты как? — Спросил его.

— Нормально. — Проворчал он гулко.

Нужно обустроить ночлег. Даже если отбросить усталость и связанные с ней риски, путь продолжать все равно нельзя. В полнейшей темноте, без звезд и луны двигаться дальше опасно. Зайдем, заплутаем, поутру еще и направление искать верное. Удалимся от хутора, а не приблизимся к нему. Да и кони устали, ночью оступятся, ноги переломают, придется добивать, бросать. Дело совсем негодное.

Внезапно я услышал волчий вой — протяжный, пробирающий до глубины души. Было в нем что-то пробуждающее самые древние человеческие опасения, инстинкты. Близость дикого зверя, желание укрыться, спрятать самое дорогое и готовность драться с ним за свою жизнь и жизни родных и близких.

Лошади сразу же занервничали. Черт. Их много, целых десять, а нас всего двое. Мой-то скакун привычный ко всему — небось, дурить не будет. А вот за остальных я поручиться не мог. И этих, серых санитаров леса, сколько? Если три-четыре, можно совладать, а больше?

Мы-то с Пантелеем в любом случае спасемся. На крайний случай — влезем на дерево, там переждем. А вот скакуны? Без нас им конец. А без них потом, поутру, и нам несдобровать. Бежать бегом на своих двоих до поместья? Спасибо — не хочется. Такой путь — трата времени. Потери — неприемлемы.

Значит — биться!

— Костер. — Мы переглянулись со служилым человеком.

— Глубже зайдем, чтобы видно с Поля не было. — Приказал я. — Давай, вперед.

Торопились как могли. По ложбинке, где, как оказалось в самой ее нижней части все же текла вода. Тонкий, еле заметный, засыпанный хвоей и листвой ручеек. Ушли дальше, в глубину массива. Может, метров пятьдесят от опушки или даже сто. В непроглядной темноте не понять точно.

Но надо сделать так, чтобы нас не было заметно. А то за волками придут еще и люди.

Вой раздался еще два раза. Приближался.

Товарищ мой нервничал, и я понимал его. Если стая большая, будет нелегко с ней справиться. Оставить одну лошадь на растерзание, чтобы спасти остальных? Вряд ли этот план сработает. Они зарежут всех, кого смогут. Обожрутся, но не отступят.

Наконец-то, отличная позиция.

— Разводи костер. — Приказал я.

Пантелей пристроился в огромном вывороте с краю от оврага. Дерево было огромным, питалось, видимо, водами того самого ручейка, но не выдержало недавней бури. Рухнуло, сломав и повалив своим весом еще несколько поменьше. Совсем зеленые еще листья, ветви станут отличной защитой. С одной стороны к нам легко не подобраться.

На краю глубокой ямы, вблизи поднявшихся вместе с землей корней, мой товарищ сложил кучку из хвои. Набрал он ее по дороге. Лес был смешанным. Часть, с нашей стороны — почти вся лиственная, а с другой — стоял плотный сосняк.

Валежник, что валялся под ногами сырой. Весь день дождит, каким ему еще быть-то. Но служилый человек со всем рвением стал высекать искры из кремня, дуть на трут. Должен справиться, от этого зависит его и моя жизни.

Я же, обошел окрестность, подвел коней как можно ближе, собрал всех вместе. Проверил узду каждого, закрепил за сучьями.

В очередной раз порадовался, что место мы выбрали отличное.

С одной стороны прикрывал тот самый овражек. В нем струилась вода, ключ где-то рядом, дно грязное, слегка заболоченное. Здесь внизу под нами в паре метров просто так не пройти. Если волки сунутся здесь, перепрыгнуть с края на край сложно, будут перебираться, а это время. Лишаются они своего преимущества — резкого рывка, прыжка.

Сверху их поразить не проблема. Один выстрел — один труп, иначе никак. У меня их четыре, у Пантелея тоже сколько-то. Надеюсь, хотя бы два.

Не видел я у него аркебузы, но пистолет один точно был. Может, второй где-то припрятан.

Еще нас защищал крупный ствол недавно упавшего дерева. Корни его — тот самый выворот, где товарищ мой сейчас трудился над разведением костра. С третьей стороны этого треугольника, что окружал нас — плотно стоящие друг к другу деревья. Оттуда атаковать проще всего. Они воспользуются этим, точно.

— Есть тесак?

— Да, в седельной сумке той пегой, моей основной. — Выпалил боец. Втянул шумно воздух носом. Выдул поток из своих мощных легких. Выругался. — Зараза!

Вой приближался. Лошади волновались все сильнее. Они были привязаны, но, если начнется паника, могут и оборвать, рвануться в лес. И там их точно ждет смерть.

Добыв тесак, я начал обрубать ветви павшего исполина, что торчали в нашу сторону. Больше пространства для маневра и сгруппировать скакунов проще. Нарубленное, таскал, укладывал между деревьями с открытой стороны. Впихивал между торчащими сучьями, крепил, упирал. Там тоже валялось пара толстых бревен, немного подгнивших, но еще крепких. Поднял, привалил к стволам, распер обломанными ветками. Это, конечно, не забор и даже не плетень. Удара волчьей туши не выдержит, но хотя бы задержит, придаст сомнений, заставит задуматься на секунду. А даже миг в нашей ситуации — это шанс выстрелить и поразить цель.

Главное — не дать им возможности стремительно атаковать. Бить на подходе, когда проникнут внутрь нашей маленькой крепости.

Работать в доспехах оказалось чертовски неудобно. Еще бы, дополнительных килограмм двенадцать на теле. Пот струился по лицу, заливал глаза, щипал так, что приходилось часто моргать. Спина тоже взмокла. Несмотря на окружающую прохладу мне все больше казалось, что воздуха не хватает. Юшман сдавливал, хотелось сорвать его, работать в одной рубахе.

Нельзя.

Я торопился как мог. Крупные ветви не трогал, некогда. Времени нет. Отсекал то, что можно было взять одним, максимум двумя резкими, сильными ударами. Отсекал сучья с пятирублевую монету в диаметре обхвата. Тащил, крепил. Хоть что-то.

Повеяло дымом. Наконец-то! Возня Пантелея давала результаты, но вой был уже рядом. Нас обходили со всех сторон. Окружали. Сколько же их?

Последний рывок по подготовке импровизированной засеки. Больше работать нельзя, серые слишком близко. Отбежал от нагроможденного, выхватил из седельных сумок рейтпистоли.

— Да сыпани ты туда пороху, Пантелей!

Он заворчал, но послушал. Пыхнуло.

— Зараза! — Сбил пламя с бороды.

Запахло жженой шерстью, слегка. Но риск и жертва стоили свеч. Пламя разгоралось медленно, зачадило, задымило. Дрова были слишком сырые. Но уже кое-что, если есть дым, сейчас будет огонь.

Служилый человек со свистом втянул в легкие воздух, вновь дунул. Наконец-то появились стойкие язычки пламени. Это победа. Факела бы нам, да кто же знал, что нужны будут.

Вой уже рядом, во мраке, что клубился за нашей импровизированной изгородью. Слышались шорохи, темнота ожила, в ней двигались, отсвечивали мхом волки. Серые крались где-то рядом. На той стороне овражка несколько и здесь, с нашей стороны тоже. Окружали. Взяли в кольцо и сокращали дистанцию.

Раздался протяжный вой. Совсем близко. Метров тридцать. Лошади постепенно сходили с ума. Надо ждать, стрелять только так, чтобы бить наверняка.

— Сколько пистолетов, Пантелей?

— Два, боярин и лук еще. — Он продолжал колдовать над костром, получалось все лучше. Пламя разгоралось, захватывало все большие ветки. Появился хоть какой-то источник света.

— Лук, это хорошо! — Я криво улыбнулся, проговорил вслух фразу, которая давно вертелась в моей голове — Один выстрел, один труп. Только так, товарищ.

— Сделаю, боярин.

Огонь осветил нас, застывших спинами друг к другу и готовых принять этот бой.

Глава 5

Тьма вокруг рычала и выла, мельтешила движениями и готовился запугать, а потом сожрать нас, стоявших в собранном наспех укреплении. Тактика волков известная: растянуть, раскачать, отсечь слабого, вытащить его из-под защиты. Разрушить плотный строй, а дальше уже добивать раненную, слабую добычу.

Поэтому ответ должен быть жесткий. Я следил за своим сектором, встал так, чтобы прикрывать как можно больше лошадей. Хрен вы, серые, прорветесь тут. Но без второго номера, усилия тщетны.

— Пантелей! Ты готов!

— Да, боярин. — Он пыхтел, оторвавшись от костра, замер в ожидании за моей спиной, прикрывая наш малый табун с другой стороны.

Между нами несколько метров занятых лошадьми. Ждем, готовимся, вглядываемся в темноту до рези в глазах. Выискиваем цели.

Огонь разгорался, отбрасывал все более длинные тени.

Лошади дергались за моей спиной, ржали, волновались все сильнее. Им было страшно, и с каждой минутой это чувство усиливалось. Пока не рвутся на волю во мрак и хорошо. Самое страшное — это паника. Стоит ей поддаться и все, верная смерть. Здесь мы могли их защитить, а там — им конец. Но страх доводит до безумия и зверей и людей.

Надо стоять, готовиться к атаке и бить.

Я и мой товарищ знали это, но как пояснить животным? Они, влекомы инстинктам, обучение частично затмевает их, но в минуту смертельной опасности — первозданное выходит наружу.

В танцующих тенях двигались силуэты. Все ближе и ближе, но пока не нападали. Все же огонь пугал их, лишил безграничной уверенности. Глаза из окружающего мрака поблескивали то здесь, то там. Шума звери создавали прилично, не скрывались. Готовились, рычали, выли, клацали зубами, созывали всю свору сюда.

— Прикрываем лошадей. — Процедил я сквозь зубы. — Без промаха, Пантелей.

Товарищ сопел в ответ. Он все понимает, два раза повторять не нужно.

Стоял, высматривал. Давай, покажись, рванись вперед. Кто смелый, то первый станет трупом.

В доспехе мне было не так уж страшно за себя. Можно встречать их зубы ударами предплечий, раскидывать особо ретивых. Вряд ли клыки смогут разорвать клепаные кольца, протиснуться сквозь их плотную вязь и достать до плоти, прикрытой еще и несколькими слоями одежды. Этим можно, нужно пользоваться. Главное — не давать свалить себя, не подпустить к незащищенным ногам, лицу, горлу.

Пантелею было хуже. Доспеха на нем не было. Почему не взял в арсенале? Зачем пренебрёг. Кто же знает. На Маришку он ходил в кольчуге, нашлась даже его немалого размера в Воронеже, но сейчас…

Расслабился и это плохо. Боком нам вышло.

Я смотрел по сторонам, был собран, полностью сконцентрирован. Напряжение достигло предела. Был бы у меня привычный автоматический огнестрел, ситуация разрешилась бы быстро. А эти бабахи… Точности у них с гулькин нос, только вблизи, считай впритык стрелять. А потом перезарядка. Во встречном бою, вообще забудь.

Я покрепче сжал рейтпистоли в обеих руках. Быстро глянул влево, вправо.

Трусят, пока не лезут. Рычат друг на друга, выбирают самого отважного или… Глупого?

Под ногами моими аркебуза, еще пистолет на поясе. Четыре выстрела. Надо сделать столько же трупов. Они испугаются крови, отступят.

Саблю я заранее извлек из ножен, воткнул в землю перед собой. Да — варварство и неуважение к клинку, но… Когда речь идет о жизни и смерти, здесь каждый миг на счету и нет времени на выхватывание оружия.

Плевать на все эти благородные взаимоотношения с оружием. Сейчас на счету каждая секунда.

Ну что, черт, где вы? Нападайте, санитары леса!

Резко! Движение справа!

Первый, самый ретивый рванулся через овраг. Прыгнул, распластался в воздухе. Как я и думал, не долетел совсем немного. Я уже разворачивался для выстрела. Увидел, как туша его врезалась в край. Завыл, заскулил, захрипел. Задние лапы скользнули по влажной от дождя опавшей листве.

Ошибка, стоящая жизни.

Бабах! В ноздри ударил запах жженого пороха. Отдача толкнула руку.

Медлить нельзя. Волки не бездушные машины, им тоже страшно. Когда они потеряют нескольких, то решат ретироваться, отступить.

Услышал скулеж, значит, попал. Морда исчезла с края. Серая туша стала сползать вниз, ослабла, перестала сучить лапами. Я слышал все это, но уже смотрел в другую сторону, выискивал врагов.

Где вы, черти! Крадетесь, готовите новый прорыв.

У пораженного мной не было сил, чтобы выбраться. Тратить время на него нельзя, пока живы другие.

В этот же момент силуэт рванулся слева, атаковал между огромным, павшим стволом и моей наваленной засекой. В самом доступном, свободном от преград месте. Умен, это почти напротив первого подстреленного мной зверя.

Крутанулся, вскидывая рейтпистоль, перехватить в правую его не успел.

Но Пантелей раньше разрядил свой пистолет.

Бабах! Хорошо, молодец! Выстрел его раскатился гулко по лесу окрест. пуля попала, но не так хорошо, как моя. Она вошла в правое плечо, крутанула зверя, но не убила. Он рухнул, заскулил, попытался встать.

А вот и те, кого я ждал.

Еще двое рванулись на меня через завал. Пробили в нем бреши и без прыжка неслись прямо. Понимали они, что я их главный враг. Завали они лошадь, их ждет смерть от пули и клинка. Убьют людей — все звери достанутся им. И будет пир!

Миг.

Я перехватил заряженный рейтпистолет правой рукой. Помнил, какая отдача бывает еще по бою у родника и руин в лесу над Воронежем.

Выстрелил. Попал в одного. Левой тем временем выхватил саблю из земли. Времени присесть и вооружиться аркебузой или вытащить из-за пояса пистолет не было. Нужно биться сразу с двумя.

Раненный завизжал, свернулся, сжимаясь. Рухнул на пузо, замер. Но его собрат был уже рядом. Его клыки клацали у моих ног. Он прыгал, рычал и вгонял в ужас бьющихся в судорогах за моей спиной лошадей.

Чарт! Зараза!

Задние ноги лошади нанесли удар. Я с трудом увернулся. Копыта пронеслись рядом. Дикое ржание разнеслось над лесом.

Махнул саблей, но волк ушел, отскочил чуть назад. Припал к земле, зарычал, оскалился. Сейчас прыгнет!

Я швырнул в него разряженное оружие. На этот раз попал. Это сбило его с ритма атаки, ошеломило. Дало столь нужное мне мгновение. Подшаг и удар, затем сразу же еще один.

Попал!

Сталь обагрилась кровью

Пантелей тем временем разрядил еще один пистолет.

— Прочь! Твари! — Заорал громогласно.

Выхватил лук, начал пускать одну стрелу за другой в темноту. Все это я понимал на слух, а сам добивал раненного саблей волка.

Из-за спины раздался звериный рык, визг, скулеж и звуки полные боли.

Я сделал несколько шагов вперед, к собранной наспех преграде. Перехватил саблю правой рукой. В левую взял наконец-то легкий пистолет. Сделал резкий выпад. Проткнул одного скулящего, сучащего ногами волка, пораженного из второго рейтпистолета.

Увидел скалящуюся из-за баррикады морду. Пальнул. Рванулся вперед к только что раненному. Ткнул клинком сквозь ветви. Добил еще одного серого.

Запах крови будоражил лошадей, сводил их с ума, они рвались на волю. Но уздечки, каким-то чудом, пока держали.

— А! — Заорал я громко, даже заревел. — А!

Мой расчет был на то, что удастся испугать серых. Волки не бездушные машины. Получив по зубам и потеряв часть стаи, они начнут отступать. Скольких убили мы здесь? Скольких ранили в темноте стрелы Пантелея?

Валите отсюда, твари! Жрите тех, кто слабее вас.

Раздался протяжный вой. Где-то во мраке, чуть дальше нашего лагеря в лесу. Ему ответили справа, из-за оврага. Затем слева. Возня вокруг стихала.

Они отступали, потеряв часть своих собратьев и признав наше превосходство. Убирались прочь.

Победа! Уже вторая за сегодняшний день. Я, не поворачиваясь, начал отходить. Занял все ту же позицию, где начал бой. Под ногами карабин, в руках сабля. Вогнал ее вновь в землю. Резким движением присел, подхватил огнестрел, поднялся.

Стоял, слушал, выбеливал окружающее пространство. Так прошло несколько минут. Звуки присутствия вокруг стихли. Они ушли. Лошади постепенно успокаивались, приходили в себя.

Уф! Опустил аркебузу. Повернулся.

Мы с Пантелеем переглянулись.

Он выдохнул, начал успокаивать лошадей. Шептал им что-то, гладил. Хорошо, пусть занимается.

Я прошелся по лагерю, прислушался к лежащим тушам волков. Трое точно мертвы. Я же их добил. Оттащил их к созданной мной импровизированной ограде, положил рядом. Тот, что в овраге, и еще один убитый Пантелеем где-то в районе массивного бревна.

Аккуратно спустился к ручью. Ткнул саблей зверюгу для верности в морду. Этот был крупный, матерый, опасный. Но уже не дышал. Подхватил за лапы, вытащил, отнес к трем его собратьям.

Та же участь ждала пятого.

Затем собрал все оружие, проверил, зарядил. Очень пристально осмотрел брошенный в волка рейтпистоль. Так, с оружием обращаться, конечно, варварство, но вопрос жизни и смерти — куда деваться. Все это — инструменты, повышающие шанс выживания и пользователя, не более. И если надо, лучше сломать их, чем получить рану.

Еще один волк скулил за территорией нашего лагеря. Он пытался подняться, но лапы не слушали. Силился уползти, но стрела в боку оказалась серьезной раной.

Я добрался до него. Серый зарычал, попытался подняться, защититься. Прекратил его мучения резким ударом сабли. Искать стрелы ночью показалось мне плохой идеей. Либо утром, либо никогда.

Вернулся.

Огонь горел достаточно ярко, чтобы освещать территорию лагеря, но в то же время не сильно. Его от опушки прикрывал массивный выворот. Вряд ли нас видно из Поля, и это хорошо. Но шуму мы навели, конечно, много. Если рядом есть какой-то разъезд. Поедут ли они проверять? Да в такой непроглядной ночи?

Вопрос серьезный, и ответа на него ни у меня, ни у сотоварища нет. Поэтому в степи вообще и сейчас, в частности, нужно быть готовым ко всему.

Пантелей, пока я лазил окрест, успокоил коней, стоял над волчьими тушами, смотрел.

— Чего задумался? — Проговорил я вернувшись.

Усталость накатывала волнами. Хотелось спать. Все же день выдался не простой, нервный и сложный. Молодому, нетренированному телу требовался отдых. Держался я пока на силе воле, но в таком напряжении все сильнее растет шанс на ошибку. А их допускать мне сейчас никак нельзя.

— Да вот, боярин… — прогудел Пантелей. — Шкуры-то ценные, хоть и побитые малость. Выделать бы.

Здесь я был ему не помощник. В скорняжном мастерстве не силен, ремесла такого не ведаю. Зато знал несколько человек — нижегородцев. Только вот в Воронеже они, а нам туда еще не скоро. Но, переправить можно, если до поместья атамана Бориса доберемся.

— Лошади есть, если как-то довезем, чего нет. — Проговорил я.

Пускай сам думает.

Он кивнул, присел над ними, достал нож.

— Я спать.

— Доброго, боярин. Покараулю.

Повернулся, отошел к лошадям и костру. Все тем же тесаком нарубил себе еще веток, организовал подстилку недалеко от огня. Можно отдыхать, товарищ разбудит, когда придет пора мне сторожить. Привалился к дереву, попробовал спать в доспехе. Удовольствие-то еще, не повернуться нормально. Но, вариантов нет, если снова в бой, что возможно из-за нашего шума — то врага надо встречать максимально готовым.

Смирился с неудобствами. В моей прошлой жизни и не в таких ситуациях приходилось отдыхать. Только вот там тело было мое, привычное, тренированное. А здесь, способное, молодое, но не закаленное. Над ним еще работать и работать.

Костер приятно пригревал сбоку. Смежил веки. Провалился.

Снилось, что ходит кто-то окрест. Леший будто по темноте вокруг лагеря круги наворачивает, но внутрь зайти не может, только сопит и ворчит рядом. И тут… Толкать меня вздумал. Большой такой, бородатый.

— Боярин… Боярин. — Будил меня никакой не леший, конечно, а Пантелей.

Очнулся. Ух, что-то вырубило меня жестко. Вокруг серо, костер догорел, отдавал последнее тепло. Тело ломило, суставы затекли.

— Ты что, не спал? — Спросил, открыв глаза.

— Привычный я. — Проворчал он, опустив глаза, зевнул, открыв свою богатырскую пасть. — Уа…

Поднялся от меня, заговорил.

— Как доберемся, вам же людьми управлять, а я, что, я там и отдохну.

Разумный он человек, надежный, объяснять даже один раз не надо. Все понял и сделал, как ситуация того требовала.

— Спасибо тебе, собрат мой.

Поднялся, потянулся.

Черт, все кости мои и мышцы, и вообще весь организм требовал разминки. А может, вначале пару часиков нормального сна, а потом разминки. Спать в доспехах было необходимостью, но последствия оказались не очень приятными. Как и думал. Тренировок мало, тело пока еще слишком слабое. Короткие усилия переносит хорошо, а вот долгие, на выносливость, совсем иначе.

Но ничего — прорвемся. Пара дней физического отдыха у меня впереди будет. Там больше головой думать, приказы раздавать да смотреть, чтобы делали все по-путю. Восстановлюсь к часу «Ч».

Сделал несколько наклонов, потянулся, стало чуть легче. Жить можно.

— Идем. — Проговорил односложно.

Пантелей кивнул. Мы неспешно двинулись к опушке, вели за собой наш небольшой табун. В сером, рассветном свету следы ночного боя выглядели достаточно кроваво. Отбивались мы ожесточенно, недаром волки решили, что такой орешек им не по зубам.

Туши их мой сотоварищ чуть разделал. За ночь большую часть крови, судя по всему, спустил. Потом обвязал веревкой и закрепил на трех скакунах. Добыча хорошая, сейчас скорость нам не так важна, как вчера вечером, так что я слова против не сказал.

Надо будет, срежем, если что.

Выбрались, впереди раскинулось Поле. Солнце только-только первыми лучами касалось травы. Холодный, промозглый ветер бил в лицо, колыхал это зеленое море. Но вроде бы тучи разошлись. Дождя, по моим прикидкам не будет.

Взлетели в седла, двинулись.

Окрест никого, что меня обрадовало. Никакой разъезд до нас не добрался и не поджидал.

Мчаться нам еще где-то в том темпе, на который я рассчитывал полдня. Кони отдохнули плохо, поели мало. Большой нагрузки они могут не вынести. Но, чем ближе к поместью, тем меньше шанс встретить врага.

К тому же нас должны были встречать. Утром с первыми лучами, дозоры дальние по приказу моему, данному заранее выйдут в степь.

Шли быстрым шагом. Чуть понукали лошадей, но те противились, роптали, не хотели быстрее. Это человека можно словом мотивировать, а со скакуном такой номер не пройдет. Либо через боль — плетью бить и пятками, либо подчиняться. Пока угрозы нет, мы выбрали второе.

Мой живот урчал, хотелось есть. Вчера в дороге ели с горем пополам, сегодня хоть после обеда, как доберусь, поем по человечьи, а пока — еда походная.

Я закинул в рот сухарь, разгрыз, ощутив приятную сладость. Крошки чуть кололи небо и язык, доставляли удовольствие. Но этого было ничтожно мало. Кинул в рот еще один. Добавил вяленого мяса. Жевалось оно, конечно, словно резина. Вкус был дымный, слегка копченый, пряный и солоноватый. Но откусить не так просто. Ехал, словно жвачку жевал.

Запил водой из бурдюка.

М-да, вот и позавтракали.

Часа два мы тряслись в седлах. Иногда срывались на рысь, меняли после этого коней, но особо гнать не получалось. В сравнении со вчерашним вечерним броском сейчас мы плелись медленно.

Пантелей клевал носом. Я видел это и взял на себя обязанности по наблюдению. Озирался по сторонам, выбирал направление, вел нас вперед. Человек ночь не спал, пусть отдыхает, главное, чтобы с лошади не свалился. Такой здоровяк рухнет, земля содрогнется. Точно сломает себе что-то, а нам такого не надобно.

Изредка подбадривал его, он отвечал односложно, просыпался, вздрагивал, но потом опять продолжал впадать в полудрему.

И вот, наконец-то впереди показался разъезд. Наши лошади знакомые, не приземистые татарские. Четыре человека.

Первый чуть вперед выехал, вскинул руку высоко вверх. Заорал:

— Здрав будь, боярин!

Далеко они были, ветер сносил слова, но общий смысл понять можно было. Чудно, это был Тренко, собственной персоной.

— И тебе здравия, сотник.

Мы подъехали, поравнялись.

— Лица на вас двоих нет, удачно ли все? — Он улыбнулся. Видно, что рад был нас видеть.

— Да. — Коротко ответил я. — А ты чего тут, в дозоре? Чего не с людьми?

— Филарет там главенствует, всем заправляет. Я в этом копании не смыслю ничего, здесь полезнее. Да и тебя встретить хотел. Верил, что все удастся, но опасался.

Я чуть пришпорил коня, увлекая его вперед. Показал жестом, чтобы Тренко двигался за мной. Чуть вырвались, чтобы без лишних ушей поговорить.

— Все, да не все, сотник. — Проговорил я негромко. — Татары малой силой к нам придут все же.

— Как так. — На лице его появилось удивление и нарастающее опасение.

— Подробно все на совете, а если кратко… — Я улыбнулся ему, показывая, что опасаться особо нечего. — Не может просто так сын хана Дженибек Герай уйти. Решат его верные люди, что струсил, какого-то русского послушал. Пошлет против нас мурзу своего с его личным передовым отрядом. А там бог решит, кто сильнее. — Я лукаво подмигнул. — Ну а мы подготовкой своей, чашу весов-то сместим маленько.

— Не обманет? — Тренко был напряжен.

Казалось, он был уверен, что я своей поездкой просто так возьму и уберу из Поля всех татар по щелчку. Я не бог, чтобы сделать такое. Чего добился — так это же победа. Осталось нам Кровавого этого мечника побить и дело с концом. Тогда сын хана войска повернет.

Сказал с улыбкой:

— Нет, не обманет. Не поверишь, но он мне рад был, как брату. — Чуть не засмеялся, говоря такое. — Виду только не показал.

— Шутишь. — Тренок был удивлен.

— Да нет. Политика, дело тонкое. Там же рядом с ним те сидят, кто его сдвинуть хочет, но даже подумать об этом боится. У них же тоже недавно своя смута была, замятня.

— Ясно. — По лицу Тренко я видел, что ему не было понятно вообще ничего.

Он отличный воин, скорее всего, хороший командир. Но что до сложных стратегий и интриг, это не про него. Это я уже давно понял. Все они мне присягнули, просили воеводой стать по его настоянию и при его давлении на остальных атаманов и сотников потому, что почувствовали во мне человека, знающего что делать. Того, кто может решать не просто дела на местах, а стратегические задачи ставить, ресурсы под них выделять и двигаться вперед.

— Едем! — Сказал я весело.

С этими словами весь наш отряд быстрым шагом двинулся вперед. Нас ждал укрепляемый Филко лагерь, поместье Бориса Жука. Работы там было еще ох как много.

Глава 6

Солнце двигалось к зениту, припекало.

Погода налаживалась. Тучи ушли дальше на север, сменились белыми, перистыми облаками. Ветер приятно обдувал, тоже немного унялся.

По пути, утром, нам два раза встретились дозоры. Двое всадников в Поле, смотрящих окрест и не стремящихся нарваться на неприятности. Наоборот, чуть что, должны они сообщить о замеченных врагах в наш лагерь.

Я поднимался на стременах в знак приветствия. Тренко вырывался вперед, размахивал им руками, кричал, показывал — что мы свои. Его-то они знали, именно он ими руководил.

Люди нас ждали, надеялись встретить. Махали в ответ и оставались на позициях, продолжали наблюдать. Важная у них задача первыми увидеть приближение врага, сорваться с места, доложить, где и какими силами он идет к переправе.

Ближе к обеду наш отряд наконец-то добрался до знакомых мест. Поместье — вот-вот, рукой подать, на холме, к которому мы приближались. Усталость все сильнее давала о себе знать. Пантелей так вообще дремал в седле. Как у него это получалось, не свалившись при этом, загадка.

Но, осталось немного. Последний рывок и долгожданный отдых.

А я еще и о баньке мечтал. Что-то такое же должно быть в поместье атамана Жука. Не могло не присутствовать.

Наконец-то мы добрались до той просеки, откуда вчера утром начался наш подъем и подготовка к штурму тыловой части острога. Здесь было людно. Отряд стрельцов, отложив оружие и раздевшись до рубах, готовил подарки для татар. Копали, скрепляли, строили.

Прошлый владелец этой земли очень нам помог. Не думал он, что вот так за три дня до прихода татар его пленят, а окрест его хутора начнутся грандиозные строительные работы. Все, что готовили его людей для прихода татар — бревна, валежник, уже собранные плоты и прочие заготовки, пускалось вход. Не приходилось нам рубить и пилить — ресурсов много. Бери и пользуйся, что люди и делали. Из тяжелых работ оставалось только копать, но русское воинство уже давно привыкло вести войну именно так. Копать, сражаться из-за гуляй-города, снова копать.

Шутка ли — сколько засечных черт построил русский народ! Фраза — «Пока противник рисует карты наступления, мы меняем ландшафты, причём вручную» из известного фильма кажется смешной, но в ней очень много от истины. Вот и сейчас, мои верные бойцы занимались примерно этим. Рыли и строили оборонительные линии.

Завидев нас, они поднимались, распрямлялись в полный рост, смотрели. Когда подъезжали мы ближе, то кланялись в пояс. Радость на лицах была неподдельной. То, что вернулся воевода, то есть я, для них стало надеждой. Раз Игорь Васильевич Данилов не погиб в татарском плену, значит, добился чего хотел. Если нет — не пустили бы его лютые степняки обратно.

— Подъемы по вешкам, боярин. — Один из стрельцов подошел, предостерег. — Вот здесь и здесь можно, а оттуда дотуда ноги переломают кони.

— Понял. — Я махнул ему рукой, усмехнулся устало. — Молодцы!

Встречающий поклонился и вернулся к прежней работе.

Посмотрев на подъем, весь отряд спешился, начал подниматься неспешно. Здесь конно даже без проведения инженерных работ не так легко было пройти. Рысью не взлетишь, с наскока не возьмешь, а уж после того, как здесь сутки мои молодцы копают — совсем худо стало.

Поднимались, Пантелей вовсе носом клевал. Споткнулся три раза. Чуть не грохнулся. Покашливал, гудел что-то себе под нос. Морило его все сильнее, обессилел совсем. А я смотрел по сторонам, радовался проделанной работе.

Выбрались через несколько минут к очищенной от растительности территории подле самого острога. Стрелец на башне замахал нам, крикнул вниз о приезде:

— Воевода вернулся!

Пока обогнули стены, у ворот нас уже встречал Филарет.

— Жив! Боярин! — Выкрикнул он.

Радостный, хоть и усталый с виду. Сапоги его были запыленными, все в песке, как и одежда, а сам помят и взмылен изрядно.

— Жив. — Улыбнулся я в ответ.

За его спину глянул внутрь острога, во двор. От терема к нам бежал, торопился к воротам мой слуга. Ослушался значит, в город не пошел, здесь ждать остался. Так, то хорошо, с ним проще будет. Есть, на кого работенку свалить пыльную.

Он, завидев меня, закричал вовсе горло с неподдельной радостью:

— Хозяин! Вы ли! Хозяин!

— Я Ванька, голодный как волк. — Отвечал не так рьяно. — Готовь стол и помыться организуй. Баню или что тут у Жука было и нам досталось.

— Сделаю! — Он замер, не добежав до меня метров пять. Поклонился низко, распрямился, улыбнулся. На лице играло по-настоящему светлое, довольное выражение. — Рад я, хозяин, очень рад. Сейчас все будет, все сделаю! Еда, потом банька. Все сделаем! Хозяин мой!

Развернулся и понесся в терем.

Чую, сейчас бабонькам достанется от него. Начнет подгонять да понукать, самое лучшее подать к столу потребует. Но это его работа — пускай выполняет, а мне об ином думать надо.

Обедать рано, да и не готово еще, время осмотреться. Понять, что сделано из запланированного.

Лагерь уменьшился. Часть его, как я и приказал, переехало вниз, подальше отсюда к месту впадения Воронежа в Дон. Осталось всего несколько мест для отдыха и пара кострищ. Внизу у реки люди копошились, копали. Чуть дальше, видно было ощутимо хуже, но выше по течению тоже шла возня. Из лодок, причаленных к берегу, к мосткам, шла разгрузка.

Филка уставился на меня

— Ну что? Боярин. — На лице играл невысказанный вопрос.

А что ты хочешь услышать? Что ушли татары вся стройка зря? Нет, товарищ мой, не зря. Придут они завтра к вечеру, и будем мы биться с ними, крепко. Только не двадцать тысяч их будет, а ощутимо меньше.

— Говорить долго надо. Совет держать военный надо, как все сотники будут. — Выдержал короткую паузу. — В общих чертах, Филарет, неплохо. Так. Хорошо, да не очень. Татары придут, но силами малыми. Тысяча, может, две. Думаю так.

«Инженер» услышав, посерьезнел, покачал головой, вздохнул. Драться Филарету не хотелось, не его это было. Строить, созидать, а не людей убивать — его удел. Проговорил задумчиво:

— А у нас новости, хорошие, воевода.

— Какие же?

Давай не томи, чего случилось-то у вас здесь.

— Сотня поместная собралась. К вечеру здесь будут.

Не удержался, хлопнул звонко в ладоши от услышанного. Потер рука об руку. Отлично, прямо вовремя люди собрались. Не подвел меня подьячий Разрядного приказа, собрал людей, пришел.

— Яков Семенович, молодец. — Проговорил, кивнул.

— Да еще. С города люди на лодках приходят, снаряжение везут. По воде-то быстрее. Туда-обратно. А он с сотней берегом двинулся.

— Благая весть. Сотня полная?

Здесь вмешался Тренко. Он, видимо, больше понимал в численности войсковой части и мог выдать более толковую информацию по вопросу:

— Как раз усманский стан, что на этой стороне Воронежа вольется и будет даже больше. Пешими многие пришли, как узнали, что беда татарская нависла.

— Отлично. Коней-то у нас теперь с запасом есть.

Эх, надо бы пойти глянуть, как происходят приготовления, все ли делается из задуманного. Не попутали люди чего.

Но остановился. Лучше поесть, отдохнуть, потом все осмотреть на более свежую голову. Исключить возможность ошибки из-за недогляда от накатившей усталости. У нас еще завтра день. Татары только к вечеру должны выйти к переправе.

Спросил, смотря в глаза:

— Как готовность задуманного?

— Долго рассказывать. — Теперь уже Филко ушел от прямого ответа. — Если коротко, должны успеть. Основное сегодня, завтра доделки, как ты и говорил, чтобы люди отдохнули.

— Хорошо. — Я хлопнул его по плечу.

— Да, Жук нам хорошо помог. Заготовил материал.

— Это точно. — То, что подметил я, поднимаясь, понимали и другие сотники.

— Пойдем обедать. — Проговорил я. Предварительно все ясно, остальное как все соберутся, на совете.

Двинулся неспешно к воротам.

Тренко повернулся, отпустил своих людей, выдал им новые указания. Нужно вновь идти в дальний дозор, смотреть во все глаза. Присоединился ко мне и Филарету.

— Пантелей. — Я обернулся, нужно же освободить служилого человека от обязанностей.

— А, да, боярин. — Он спал на ходу. Утомился сильно.

— Отдыхать. Коней передай и…

— А шкуры как же, Игорь Васильевич? — Он вроде даже проснулся, встряхнулся, уставился на меня.

— Твое по праву, заработал. — Махнул ему рукой. — Делай с ними что хочешь.

— Благодарствую. — Он поклонился.

— Только так, чтобы завтра днем и к вечеру ты в форме был. — Я смотрел на него пристально, буравил взглядом. — Ты мне ох как нужен в деле будешь.

— Буду, не изволь беспокоится, воевода. Отосплюсь, отлежусь и буду. — Он очень устало улыбнулся, глаза стеклянные, смотрит куда-то мимо меня, как пьяный.

— Отдыхай.

Повернулся, и мы втроем двинулись внутрь острога, прошли через двор. Здесь возни и суеты стало ощутимо меньше, чем когда я уезжал. Несколько дозорных, смотрели на нас с довольными лицами. Кланялись мне.

Вошли, прошли сквозь сенцы. Раненных не было, только два стрельца — один спит, второй караулит, так и были на входе.

Ванька в основной комнате командовал своей бабьей ратью. Четыре девушки, Глашка тоже была с ними, достаточно быстро и вроде даже без взаимной ненависти возились с готовкой. Слуга мой стоял, наблюдал, покрикивал. Наставления его сыпались, как из рога изобилия.

— Ванька. Давай помогай. — Я указал ему на комнату, бывшую покоями атамана.

Надо снять доспех. Непривыкло молодое тело быть в нем, почитай, сутки. Да еще и ночевать, спать вкупе с конной гонкой. Освободиться от всего этого надо, отдохнуть и до боя завтрашнего восстановиться.

— Иду, хозяин. — Заторопился он, выдав последние указания.

— Располагайтесь, товарищи. Отобедаем и поговорим. — Указал сотникам за стол, добавил. — Я сейчас. С дороги переоденусь только.

Зашли вдвоем в комнату. Я начал расстегивать ремни, удерживающие броню. Сбросить это бремя хотелось сильно. Слуга помогал, пыхтел, тянул, орудовал ловко. Наконец-то сталь спала с моих плеч. Чувство, что крылья выросли за спиной, пришло сразу же. Сделал шаг — словно подпрыгнул. Второй, здесь и сам поверишь, что ангел в тебя вселился. Как же без этого груза хорошо-то!

Следом я скинул кафтан, передал Ваньке. Смердела одежда изрядно. Еще бы — через сколько я во всем этом прошел без бани. Поглядел по сторонам, одежды здесь было прилично, да и размер вроде мой. Жук не был дорожным увальнем, да и хранилось тут не только его, но и, судя по всему, награбленное.

— Банька скоро?

— Не гневись, хозяин. Она тут малая, не топили еще, обед же. Его сперва.

— Ясно.

— Как сядешь, я мигом

Стащил с себя грязную рубаху, обтерся ей, кинул в угол. Нашел глазами трофейную, натянул через голову. Верхнюю одежду пока одевать не стал, после бани все. Перепоясываться тоже. Отдохнуть надо, телу дать.

— В порядок привести, почистить. — Указал на грязное и железо.

— Будет сделано, хозяин.

— Как оно тут? — Спросил я, чуть снизив тембр голоса.

Перед выходом к обеду надо чуть отдышаться, в себя прийти, а еще слугу верного послушать. Вдруг чего умного скажет.

— Да как. Лагерь окапывается, все что-то строят. Мы что же, хозяин, врага ждем?

— Его самого, татар.

— Это, это… — Он побледнел, отпрянул.

— Ты не бойся. Одолеем мы их.

Он не разделял моей уверенности. Икнул, продолжал трястись. Я перевел разговор на иную тему:

— Глашка как? Чего это ее остальные приняли?

— Да чего, хозяин… Бабы они же отходчивые, хоть и злые. Поговорил, объяснил, урезонил… — Он уставился на меня, на лице появилось какое-то слегка дурацкое выражение. — Хороша девка, да. Хоть и с синяком под глазом, но все же. Вам ее в баню…

— Чего? — Я даже не думал об этом. Тут война на дворе, проблем вагон и малая тележка, а мне в постель слуга какую-то девку пристраивает. Нет уж извольте, я как-то сам решу свои вопросы по этой части. Без всяких слуг и их помощи.

— Так это, вы же раньше…

— Ванька, то раньше было. Забыли про Глашку, понял? Не люба мне. Жених у нее.

— А, так-то да, жених. — Слуга мой выглядел несколько опешившим. — Милуются они, в переглядки играют. А другие завидуют.

Ох, женская доля. Одна мужика урвала, остальные на нее ополчились. Но мне до этого…

— Закрыли бабью тему. Еще чего расскажешь, интересного? Что приметил? Я же тебя просил по сторонам смотреть, слушать все. Еще в городе. Скажешь чего?

— Так это, цены я разузнал, по лавкам там походил…

— Хорошо, но это потом. Раз ничего важного, то есть пойдем. А то желудок склеится.

Вышли. Он тут же метнулся к плите. Выдал нагоняй за нерасторопности, принялся командовать организацией поварского дела.

Я сел во главе стола. Сотники расположились по обе стороны. Тренко справа, Филка слева. Девушки несли к обеду то, что пока было готово. Хлеб, соленья, колбасу вяленую из запасов атаманских.

— Значит так. — Я придвинул миску с кусками рубленой колбаски.

Дальше говорить не мог. Рот наполнился слюной, в животе заурчало, есть хотелось невероятно. Вгрызся. Ммм, пряный, сочный, солоноватый вкус мяса. Прилично чувствовался чеснок, какая-то зелень и копченость. Начал жевать, тут же отправил в рот капусту квашеную. Старую, хорошо так пропитавшуюся, мягкую, почти не хрустящую. Насыщенный кислый вкус сильно контрастировал с мясным блюдом, дополнял его.

Объедение.

Отломил кусок хлеба. В нос ударил столь приятный ржаной аромат. Жевал все, оторваться не мог.

Сотники переглянулись, поняли, что от меня сейчас слова не добьешься. Филка заговорил:

— Ямок на дороге, на просеке нарыли много, сотни. Колов наточили, все маскируем сейчас. По холму тоже почти все готово, порох только ждем. Без него то, как бы не завершена идея. Надолбы мы повредили, особо не старались. Время, как ты и сказал, боярин, не тратили. Размоет за лето, это точно. Засеку сейчас ставим, за ней лагерь. Там тоже места отхода готовим, лодки. Пушки четыре небольшие привезли, ждем еще. Сейчас, после обеда, должно быть.

Он перевел дыхание.

— Силы идут, люди из города по воде прибывают. Рать посошную копьями вооружили, сколько смогли собрать, тоже к ночи будут. Ну и Яков Ключев идет с людьми.

— Сколько всего? — Я прожевал очередную порцию, спросил о самом важном.

— Город вообще без прикрытия же нельзя. — Он опустил глаза. Замешкался.

В разговор Тренко включился, как человек военный и знающий организацию войска лучше.

— Я вчера, как ты ушел, плавал сам в Воронеж, по твоему указу. Говорил. Мои все будут, сотня выходит. Беломестные казаки без малого отряда, это еще сотня, прямо ровно. Стрельцов к тем, что с нами пошли еще тридцать человек, итого неполная сотня. — Он покачал головой, — Остальные город стеречь будут, на них вся надежда, если с нами что.

— Еще.

— Полковые казаки, сотня одна, но большая. Считай почти две, если в людях. Остальные тоже в городе. Кто самые неопытный, зеленый. Яков еще. Он много привел, сотню полную и еще сказал, дождется человек двадцать, может, больше.

— Ну и мои. — Наконец-то в разговор вмешался Филарет. — Половина пушкарей, это шестеро. Парни толковые, опытные. Лучших просил. Ну и затинщиков два десятка. Пару из них на пушки ставить придется, но справиться должны. Самых опытных выберу.

Итого…

Я считал, пока они говорили, думал, прикидывал. Выходило нас здесь встречать татар будет сколько? Шесть сотен. Так-то силы не малые. Если Кровавый меч, как я считал, приведет тысячу — силы считай равные. У нас-то позиции укрепленные. А вот если больше… Ведь к нему могут присоединиться те, кто жаждет прорваться дальше на север. Жадные до разбоя. Для кого — жечь и грабить, значит пополнять свое благосостояние…

Тогда, тяжело будет, поэтому готовиться надо тщательно.

В этот момент мимо на выход. Прошел мой слуга. Я глянул на него, вернулся разговору, спросил:

— Посошной сколько?

— Далась она тебе, Игорь Васильевич?

— Надо так, надежды на них мало, знаю, но надо.

По лицу Тренко я видел, что не нравилась ему идея использовать крестьян в бою. Давать им оружие ставить так, чтобы задачи они решали хоть какие-то боевые.

— Сколько? — Я переспросил, нахмурил брови.

— Ну смотри, воевода. Этих, убогих, что у Жука работали полсотни. — Он вздохнул, покачал головой. — Воевать не хотят, плачутся, домой просятся. И еще воронежские, что окрест самого города жили, борщевские и церковные где-то из них сотня будет.

— Церковные?

— Да, Серафим, как услышал, что мы холопов собираем, своих сразу навострил, речь сказал. Десятка два с небольшим набралось.

Монахи, выходит с нами. Или как этот народ, живущий на земле церкви назвать? Сана-то у них, наверное, и нет пока никого. Так — холопы монастырские.

— Ты нам скажи, боярин. — Филарет поднял взгляд, смотрел на меня пристально. — Чего ждать-то?

— Да, не томи. — Присоединился Тренко. — А то там, в Поле парой слов обмолвился.

— Ладно. Скажу, потом, как все соберутся повторю подробнее. Сын хана, что главный у них, приветил меня. Письма принял, суть понял. — Я посмотрел на одного, на другого. — Но не может он развернуться и уйти, хотя отец его и просит. Воевать он не хочет, но многие из окружения требуют. Видел я его бойцов, много их, это да. Только большинство хуже нас снаряжены. Луки не у всех, стрелы, думаю, далеко не все стальной наконечник имеют. Доспехов мало, пушек нет, пороха нет. Турок с ним тоже нет. Я, по крайней мере, не видел.

Сделал паузу. Сотники смотрели на меня, ждали, чего дальше скажу.

— Кан-Темир пойдет против нас, как авангард. Завтра вечером его тысячу ждем. Думаю, присоединяться к нему еще силы, но… — Сделал паузу, прищурился. — Это и хорошо, и плохо.

— Это как. — Переспросил Тренко. — Их же больше будет, чем тысяча.

— Верно, сотоварищ, верно. Но если люди Кан-Темира ему верны, то присоединившиеся… А кто их знает? Будут ли они готовы головы сложить за мурзу? Не уверен я в этом. Дрогнут одни, побегут, и все войско отступит. А нам только того и надо.

Вздохнул, посмотрел на них. Добавил.

— Утомился я. Баньку сейчас, отдохну, и там, глядишь, остальные сотники прибудут, Яков, Григорий. И всем план боя изложу.

Сотоварищи мои переглянулись, кивнули.

— Ванька, что там баня-то?

— Готово, хозяин. — Выкрикнул он, высовываясь из сенцев. — Ждет.

Глава 7

Банька в поместье оказалось маленькой.

По пути я наконец-то увидел колодец, из которого пил весь острог. Он располагался прямо рядом с высоким, в полтора этажа примерно строением без окон с маленькими вентиляционными отверстиями сверху. Здесь почти везде и все так строили и так жили. Но, это строение отличалось высокой завалинкой и обложенными вокруг, напиленными бревнышками для растопки.

Все это сбоку от терема, справа — где размещались еще погреба, складские строения — амбары. Конюшни совсем уже к стене прижимались

Вошли мы в предбанник.

— Я тут посижу, если что, зовите, хозяин.

Ванька сам париться чего-то не хотел. Ну и ладно. Разделся, прошел в основное помещение. Все как обычно — лавки вокруг печки, что топится по черному. Камнями обложена, жар от нее идет. Растопка в углу имеется.

Кадка, тряпица, еще одна побольше — полотенце выходит. Веничек дубовый распарен, протоплено уже хорошо. Лепота.

Сидел, смотрел на печурку коптящую, грелся до первого пота. Ноздри щекотал запах дыма, но пахло здесь, в целом, отменно. Недавно срубили, видимо, только зимой. Дерево источало свой приятный насыщенный аромат, и это доставляло дополнительное удовольствие.

После плотной еды долго париться — дело плохое. Да и в сон клонит. Еще бы столько приключений за последнее время. Организм непривычный, ему на восстановление время требуется. Но так и осуществляется закалка. Через нагрузку и отдых краткий. Как с железом. Проковали и в чан с маслом.

Минут пять-семь, хватит сидеть, пора. Развалился на скамейке, позвал.

— Давай Ванька, веником.

Слуга, что сторожил у входа, ждал приказов, вошел.

Вынул дубовые ветви, встряхнул. Запах пошел еще сильнее, приятный, насыщенный. Прошелся по спине, по ногам. Для утомленных мышц, нагруженной спины, суставов да и костей — первое дело. Пар, тепло и такой агрессивный, своеобразный, русский массаж. Веник ударами своими кровь разгоняет по всему телу. Разминает так, что сразу себя человеком чувствовать начинаешь, а не вот этим всем, что в походе неделю трясется в седле. И не знает тольком — сросся с ним, сроднился, или еще нет.

Ух, хорошо. Повернулся, получил еще порцию ударов веником.

Отлично, разогрелся, сейчас омоюсь и контрастный душ.

— Так, хорош! Иди готовь пару ведер, сейчас оботрусь, выйду и холодненьким меня. Обольешь.

— Сделаю, хозяин.

Он смотрел с удивлением. Видимо, прошлый я не так все эти водные процедуры принимал. Золотая молодежь — что сейчас, во времени, из которого я сюда попал, что тогда… Не понимает она, видимо, всей прелести традиционной жизни. Баня, природа, лес, река, настой травяной. Благодать!

— Чего застыл? Иди готовь.

Слуга дернулся, кивнул, вышел. Я поднялся, руки раздвинул, потянулся. Присел на лавку, начал из кадки черпать аккуратно, тряпицей грязь с себя смывать. Сделал быстро, полотенце прихватил, выбежал, оставил у входа.

— Давай!

Ванька, на лице которого все также стояло удивление, окатил меня из одного ведра.

— Зараза! — Хорошо-то как, выругаться бы… Заорал еще громче — Давай второй!

Еще один поток колодезной, холодящей воды пробрал до самых костей. Встряхнулся, как дикий зверь, сбрасывая с себя лишнюю влагу, капли. Вытерся быстро. Тело красное, аж горит, иголочками все колет, млеет от процедур. Лететь можно, врага рубить, горы свернуть! Ух!

Но, несмотря на приданную холодным обливанием бодрость, обманчива она в моей ситуации. Нужно отдохнуть. Поспать. Такая встряска, это хорошо. Можно после нее некоторое время, как на энергетике еще трудится, но срубит. Скоро в сон морить начнет.

Дел пока срочных нет, все отложить можно и отоспаться. Восстановление — важный момент.

Быстро оделся. Готово все.

Я выдал короткие распоряжения своему слуге и удалился в покои атамана. От печи здесь тепло, даже жарко. Света оконце дает мало, полумрак постоянный. Жили же люди раньше. Выбрал место поудобнее, развалился на шкурах и вырубился. Спал, по моим прикидкам часа два. Снились березки и как бегу я мимо них, довольный такой, веселый, радостный. Солнце светит. Хороший сон, добрый, такой только помогает.

Проснулся сам, отдохнувшим и сил набравшимся.

— Нас ждут великие дела. — Проговорил, поднялся, потянулся.

Организм чувствовал себя ощутимо лучше. Как новенький, только еще и силы прибавилось. За неделю таких жестких приключений, перемежающихся отдыхом, процесс закаливания и становления из юноши с хорошим потенциалом в крепкого бойца шел полным ходом. Да, этого мало. Учеба в армии, не зря до трех месяцев идет. Там же не только обучить всяком военному надо, но и еще организм подтянуть надо до определенных параметров формированными методами, зачастую.

Но, думаю, еще месяц и будет явный толк.

Прислушался. Вроде тихо. Неужто не происходит ничего. Давно такого у меня не было. Соберусь неспешно. Торопиться пока некуда.

Раз не будят, то Якова еще нет. Военный совет собирать рано. К ужину надо бы.

Ванька доспех и кафтан забрал, а также одежду грязную. Сам осмотрелся, нашел что-то из запасов Бориса Жука. Примерил. В целом — годно, размер вроде бы даже мой. По фасону отличается, меха больше, расшивки серебром нет, ткань попроще, но добрая, плотная. Еще бы — все же не боярская одежда, дешевле она.

М-да, экономика. Скоро мне в нее придется свой нос совать. Управление даже полутысячным войском — это не просто. Это не шашкой махать и дозоры снимать, это организация. Благо, надежные люди есть, толковые, на которых переложить многое можно.

Вышел снаряженный, перепоясанный саблей и бебутом но без броней. Без лишней надобности таскать железо смысла никакого. Завтра бой — тогда и облачусь.

В сумраке основной комнаты все также, все тоже. Девушки возились, занимались готовкой, печь пылала жаром. Чтобы накормить кучу людей, приходилось им работать от зари до зари. Да и то — если на сотню они еще как-то в одной печи худо-бедно с использованием засолов что-то могли сварганить, то с учетом прибывающих подкреплений домашняя еда становилась прерогативой тех, кто размещался близ острога. Остальные питались походной пищей в своих лагерях окрест.

Прошел мимо, они все при виде меня словно сжались, уменьшились. Всем видом показывали: нас здесь нет, боярин, не трогай нас, мы работаем. Глянь пристально, слово скажи и разбегутся по углам, замрут. Что за время — человека служилого девушки боятся. Вышел во двор через сенцы, глянул на небо. Часа четыре по моим прикидкам. Скоро вечер, скоро Яков придет со своей сотней. Тогда и сотников прочих собирать, совет держать.

Посмотрел с холма на реку, на лодки, на работу и разгрузку. Трудился там народ, сновал туда-сюда, вытаскивал снаряжение. Бочонки с порохом и копья, много. Приметил среди прочих Филарета, что как раз командовал очередной приемкой инвентаря. Руками махал, указывал.

— Ясно, работа кипит. — Проговорил под нос.

Отправился неспешно вниз, взять его с собой и осматривать лично все.

На половине пути увидел, что лодку чуть не перевернули. Один из бойцов неловко передал длинные древки, не рассчитал их вес, взял два вместо одного и чуть в воду не рухнул. Уронил пику.

Ругань разнеслась над берегом.

Добрался до мостков, махнул Филарету рукой.

— Так, воевода зовет, дальше сами. — Он погрозил работающим кулаком. — Ух! Смотрите, чтобы без вот этого всего.

Повернулся, подошел.

— Ну как? — Спросил я.

— Торопимся, Игорь Васильевич. — Он шмыгнул носом, простуда все же до конца еще не прошла. — Вот и выходит порой.

— Бывает. Ладно, идем, покажешь все, что сделано.

— Двинули.

Обошли мы за час примерно все окрестности. Сотник над пушкарями и пищальниками, а по совместительству зодчий, инженер и строитель докладывал, рассказывал, пояснял, где и что. Как мои указания на местность легли, где чего пришлось изменить, какие коррективы внести. Высказывал свои мысли и опасения. Показывал опасные места.

Отряды, прибывшие за два дня из Воронежа на лодках, размещались там, где им были отведены защитные рубежи. Подгоняли местность под себя, осматривались, обживались. Сотники и атаманы, кроме стрелецкого, все перебрались сюда. Управляли своими людьми. К ужину звал всех в терем, в острог на совет. Нужно рассказать, пояснить общий план битвы. Услышать, что все думают.

На первый взгляд люди выглядели напряженным, но готовыми дать отпор неприятелю. Каких-то панических настроений и ужаса на лицах я не видел. Это радовало.

Как там сказал Дженибек Герай, про фатализм? Почему он в нас в крови?

Пока шел от одной позиции к другой, задумался.

Выходит — испокон веку мы с таким отношением ко всему рука об руку. Первое. Слишком сложное у нас земледелие, рискованное, зависящее во многом от погодных условий. Самому плошать нельзя, но на бога надежда великая — будет дождь или нет. Будут заморозки или нет. Потом еще, о фатализме, особенно для жителей южных рубежей. Живешь ты так, в целом нормально. Добро наживаешь, а из Поля враг раз… И пришел. Готовься к его приходу, не готовься, жди, не жди. Он же внезапно появиться может. И что? Опять на бога надежда, поскольку степняки как стихия. Неделю назад их нет, а сейчас есть — грабят, жгут, разбой ведут.

И это же не только татары. До них, сколько иных было?

А на все это еще и накладывается третье. Пришедший на Русь скандинавский менталитет воина, попадавшего после славной битвы в Валгаллу. Ученые моего времени до сих пор спорят — был ли легендарный Рюрик скандинавом или не был. Был ли он вообще или миф это все. Но то, не так уж и важно. С ним и в его время, а также во времена детей и внуков его при князьях русских много северян было — данов, нордов, свеев.

А их тогдашняя, еще языческая вера, пропитана фатализмом, который отлично лег на наш культурный код.

Вот и выходит. Только — мне это сейчас на руку. Это же можно использовать и в плюс. Когда страха нет — сражаться сподручнее. Сплотить, воодушевить, цель дать, направить.

Внезапно загудел рог. Один раз, протяжно.

— Яков подходит. — Улыбнулся Филка, идущий рядом и не вырвавший этой фразой меня из раздумий.

Остановились, не завершив осмотр самых передовых укреплений. Не дошли, не глянули, что на холме с восточной стороны его твориться. В целом, все это я видел, когда поднимался несколько часов назад к острогу. Стрельцы-молодцы работали хорошо. Проверить можно и утром, по прикидкам все там по плану. Осталось порой припрятать, загрузить.

— Идем, встретим товарища дорогого. — Проговорил я, довольный происходящим.

Мы быстро преодолели по холму расстояние до укрепленного хутора. Народу здесь прибавилось. Несколько всадников гарцевали у ворот на открытой площадке.

— Яков! — Выкрикнул я, увидев подьячего Разрядного приказа.

— Боярин! — Он стоял возле своего скакуна, повернулся ко мне, двинулся вперед. — Игорь!

Все тот же потрепанный кафтан с деревянными пуговицами. И только одна серебряная самая верхняя. Но я смотрел ему за спину. Оттуда мне улыбался еще один знакомец.

— Не ждал, воевода⁈ — Это был Василий Чершенский.

О, как же я рад был его видеть. Ведь он точно не пришел один. Раз здесь, то и брат его тоже где-то рядом. Будет скоро, а там целое казацкое войско.

Яков тем временем подошел, улыбнулся. Лицо его было все также болезненно, сухо. Сам выглядел усталым. Дневной переход и предшествующая этому работа по сбору сотни не дались просто так.

— Знал бы я, кого в Чертовицком своем встречаю. — Он улыбнулся. Кашлянул.

— А кого? — Я с улыбкой приподнял бровь.

— Героя! Ты за неделю столько сотворил. Маришку побил! Разбой прекратил! Весь край Воронежский на дыбы поднял. Все вертится, работает. О тебе только ленивый не говорит. Письма уже в города окрест идут, что лихой воевода порядок жесткой рукой наводит.

— Вот как. — Я немного недоумевал, но рад был, что лед тронулся.

— А ты думал! Слухами земля полнится. Тати колдуном тебя зовут, боятся до жути. А кто-то даже самим чертом кличет.

— О, есть из-за чего. — Рассмеялся я. — Запугать их, дело первое. Пуганых бить легче получается.

Он нахмурился, но я развеял его сомнения.

— Ты не думай, это я для них только — Улыбнулся, показывая радость и довольство встречей и разговором. — В церкви хожу, молюсь. Да что там, сам Серафим с нами заодно. Людей своих послал. А он человек божий.

— Серафим Филипьев? Что из церкви Успения Пресвятой Богородицы и Приснодевы Марии. При монастыре, который?

— Да. Он самый.

Яков покачал головой, кашлянул с уважением.

— Дела. Всех завертел. Ух…

Тем временем к нам подошел казак Василий.

— Ну, здравствуй, Игорь Васильевич. — Он комично поклонился. — Пришел должок вот отдать тебе.

— Сколько с тобой?

— О… О делах, да о делах. Сразу видно… — Он прищурился, смотрел на меня с хитрой ухмылкой, выпалил громко — Воевода! Вот гляжу, точно! Не боярин, а прямо точно. Воевода! Может спеть тебе? Славу то какую собрал с момента знакомства нашего. Это же чудо-то какое.

Я смотрел на него, изучал, думал.

Да, манера общения казака меня не радовала. Дурил он знатно, говорил, что думал и порой невпопад и не в тему. Но он привел людей сражаться, а это главное. Вовремя, очень вовремя.

На это я и рассчитывал, когда отпускал его с письмами. Но чтобы так сложилось — это прямо проведение господне. Казаки татар ох как не любили.

По лицу Якова тоже было видно, этот странный, слегка безумный человек не вызывает у него особых симпатий. Но — союзник, с отрядом. А это важное.

— Так сколько. — Я улыбнулся ему.

— Конных почти две сотни. Ох, казачки-молодцы, опытные бойцы. Все как один, словно рать самого царя. Шабли востры, пики точены, стрелы калены. Даже пара самопалов есть… Бам! Бам! — Громко гаркнул, засмеялся от души, раскатисто.

Две сотни — это же замечательно.

— Дай обниму тебя за такую новость, должник мой. — Моя радость не была поддельной.

— Ты меня еще расцелуешь, по-братски! — Он хлопнул в ладоши, затем ударил ими по коленям. Чуть в пляс пустился и вмиг замер, посерьезнел. — Это же не все еще. Воевода.

— Как?

— Это конная рать только. Пешком же медленно. Мы, значит, с братом решили, что торопиться надо. Я всадников вперед повел. А пешцы, вместе с ним. Завтра к вечеру сюда подойдут. Вот так.

Я слушал, и на душе становилось все более радостно и уверенно. Силы наши приросли с пришедшими казаками Чершенских.

Казак тем временем продолжал:

— Мы как с Яковом… — Он чуть толкнул кулаком подьячего в плечо. — Мы как увиделись, как поняли, где искать тебя, славный воевода, так к ним гонцов послали. Доведут их точно к месту.

— Это радостная новость. И сколько их еще, Василь?

— Вдвое больше. Итого выходит, шесть сотен нас к тебе пришло. — Он поклонился резко. — Служить будем. — Перекрестился размашисто. — Пред тобой, как пред богом нашим говорю. От татар землю сбережем православную.

— Славно. — Я хлопнул его по плечу. — Славно, Василий!

— А то… Нам же житья от басурман этих нет совсем. Народ с юга, как их приметил, сам тянуться стал. Кто пешком, кто по рекам. Вот, брат мой и собрал. Злые все люто на татар. Они же, гады, побили многих. Мстить мы сюда пришли, воевода. — Он оскалился злобно.

— Давайте все внутрь. — Проговорил я. — Вы с дороги голодны, да и совет держать надо.

— Добро. — Ванька развернулся, быстрым шагом двинулся к своим, напевал, хотя больше как-то это на прозу походило. — Веры-то мы христианской будем. Воины великого Дона батюшки да сырой земли матуши, а от полка мы Евпатия… Кхм… Васьки Чершенского. Посланы землей русской…

Что-то мне все это напоминало. При чём здесь Коловрат?

Но из раздумий о творческих деяниях казака меня вывел Яков. Говорил тихо, косясь уходящему вслед.

— Вижу, знаешь ты этого, кха… Кха… — Закашлялся, скривился. — Атамана.

По лицу видно, что служилый человек не очень то рад тому, что бок о бок с ним сражаться будет. И странный он, что есть то есть. Да и доверия к казакам Донским у местных было не то чтобы полное.

Но, сейчас это все не важно. Люди нужны, а эти, что есть, то есть, на татар злые и биться готовые.

— Да. Спас я его, вместе с Григорием и Пантелеем. Должен он мне жизнью. — Я махнул рукой собравшимся людям, призывая внутрь, во двор, а там дальше уже в терем. — Кстати, а где товарищ твой, Григорий где?

— В Воронеже остался. Утром быть обещал. Он там письма пишет да учет ведет. Мы же почти весь арсенал выгребли. Но зато теперь, хоть на рать похожи стали.

— Понял. В баньку бы тебе надо, прогреться, товарищ мой.

— Давай дела вначале и поесть, а потом уж, как получиться.

— Скажи мне. — Начал я, ведя Якова в поместье. — Что слышно, как люди собрались, много ли?

— Слышно, что воевода некий в Воронеже объявился. — Он хмыкнул. — Кем ставленый только неясно. Самые злые языки, говорят, что внук Царя Ивана, но мало таких.

Пришло время мне кашлять. Удивился сильно — значит настолько земля русская изголодалась по твердой руке, что какого-то человека, неведомого, но начавшего порядок наводить уже внуком царским кличут за глаза. Чудно.

— Да это так, молва. Люди же чему хочешь, поверят. Особенно сейчас. Говорят, что ростом высок, станом красив. — Он вновь усмехнулся. — Здесь не врут, бабы наши Чертовицкие по тебе все сохнут, как уехал. Эко, ты там у нас в церкви всех на место поставил. За пазуху заткнул.

— Яков. — Остановил я его. — Давай без шуток, по существу. По делу давай.

— По делу, получается. Люди, как про дела твои слышать начали, вмиг в Воронеж засобирались. А здесь мои письма, мои гонцы к ним. Вот и собрал. Сто да еще одиннадцать человек. Думал даже до ровного счета не дойду, а тут эка вышло.

С одной стороны, это хорошо. Люди тянутся, отлично. А вот с другой — чем больше такая слава, тем проблем больше. Желающих ночью нож вбок воткнуть прирастает.

Задал еще один важный интересующий меня вопрос:

— От Федора слышно чего?

— Да, гонца прислал. Пришлось ему кафтан твой продать. В общем, в Ельце помощи нам нет. Но сами они оборону крепят, татар ждут. Федор в Рязань двинулся. К Ляпуновым. Выйдет чего или нет… — Подьячий покачал головой. — Не ведаю. А у елецких там тоже несладко, как я понял, по словам гонца. Свои разбойнички. Но там их пожестче прижать пытаются. Людей-то побольше, силы покрепче.

— Ясно.

Во дворе уже никого не было, все вошли внутрь, в терем. Слышалось, что там начался шум, гам и ужин. Но Яков не торопился, положил руку на плечо, посмотрел в глаза мне.

— Чего хотел, сотоварищ мой?

— Честно скажи мне, Игорь. Я же тебе тогда еще, в Чертовичком, дома у себя, считай, всю душу открыл. — Он смотрел мне в глаза. — Чей ты человек, за кого нас на татар ведешь? На смерть верную.

* * *

Встречайте 10 том серии Пограничник.

Бывший офицер ВДВ гибнет и попадает в СССР 80х. Чтобы спасти брата он должен стать погранцом в Афганистане.

На всю серию скидки до 50%: https://author.today/work/393429

Глава 8

М-да, дорогой мой человек. Что вот мне тебе сказать?

Чей я человек? Рожденный в Советском Союзе русский офицер. По твоим меркам, если так по-честному, откровенно — я лютый колдун, обладающий послезнанием и прошедший сквозь время. С навыками, которым начнут учить лет через триста с полтиной. Только Яков, тебе этого знать не надо, не поймешь же ты ничего.

А вот кто мой рецепиент… Здесь вот вопрос сложный. А вдруг… и вправду внук Ивана Грозного? Да не… Ерунда какая-то.

Уставился на него, посмотрел пристально, вздохнул.

— Яков, сотоварищ мой. Собрат. — Глаза в глаза глядел. — Пойми одно и прими это. Я здесь за землю русскую стою. На своей земле, против тех, кто ее разорению придать хочет. Это основное. Человек я… — Сделал выразительную паузу. — Был чей-то, да закончился. Как по воле его казачки у тебя в Чертовицком меня убить попытались, так и не стало того Игоря, кому-то служащего. Не служу я боле никому.

Вновь выдержал паузу, следил за меняющейся мимикой собеседника. Продолжил:

— Что Дмитрий, царем себя именующий… Знаю, вы тут за него, по большей части стоите. Но, не верю я ему. Не бывает так, что два раза чудом спасся. Василий… Сам посуди, как на трон сел? Кто он такой? Был ли собор? Землю спросил ли он? Кто ему право дал? Он же изменой прежнего Дмитрия убил, а до этого, сколько еще?

Увидел сомнение в глазах, стал давить.

— Скопин, родич, герой! Москву спас и что? Отравлен. Это у нас всегда так, выпил из бокала, и кровь горлом пошла? Крепкий же был, здоровый. Мог закончить смуту, все это прекратить и где он?

Яков не выдержал, опустил взгляд.

— Я всех вас против татар веду, чтобы не пожгли они землю русскую. Рязанскую, воронежскую, курскую и прочую иную. Любую, нашу, для меня все едино. А как их назад повернем, так и к Москве двину, спросить у Василия, кем стравлен он и по какому праву.

— Не боишься? — Он резко глаза поднял, уставился яростно. — С царем так?

— Мне за страну обидно, Яков. До края она дошла. До самого. Хватит. За собой поведу тех, кто захочет, а ты что скажешь, сам, а?

Он покачал головой, взгляд отвел, смотрел в стену терема.

— Ходили мы уже…

— Помню, говорил. И обещать не могу, что иначе будет. Но, по-иному не могу. И с Дмитрием, и с Василием решать надо дело. Да и с боярами всеми. Прижать их, как при Иване Великом было. И царя всей землей выбирать. Татар, Шведов, Ляхов. Гнать всех. Так что, Яков, ответ на твой вопрос дам такой. — Стал говорить четко, отрывисто. — Я здесь. Как человек. За землю Русскую вставший. И вас всех за собой веду. Ее, что всего важнее, сберечь.

Подьячий молчал, решился, поднял взгляд.

В воротах я краем глаза увидел движение. Повернулся. Там атаман беломестных казаков приветствовал своего сотоварища от казаков полковых.

— Доброго дня вам! Люди служилые! — Проговорил сам громко, поднял руку, махнул, позвал. — Подходите. Сейчас уже начнем.

Они склонили головы в приветствии. Двинулись ко мне. Вот уже и на военный совет почти все собрались. Тренко где-то здесь, скорее всего, внутри, ждет. Филка тоже там, ждет. Они же все первыми ушли с Чершеньским. Остался тот самый полусотенный стрелецкий, который здесь своего предводителя замещает.

— Здрав будь, Яков Семенович, как жена, как дети? — Проговорил один из подошедших.

— С божией помощью. С ней только и живем. — Он холодно ответил. С меня так взгляда и не отводил. Тяготило его то, что вновь история повторялась. Вновь я хотел их на север вести. Вновь, да по-иному.

Не для себя власти хотел. Чтобы люди эти и иные служилые выбрали сильного царя. Чтобы бояре им править и манипулировать не могли. Не травили самого и жену, и детей его, крамолу не плели. Скажет русский народ всем миром — Романов. Значит, так тому и быть. Скажут еще кого, достойного, сильного — значит нужно так.

А там гнать всех интервентов, оккупантов и прочих гадов за кордон. Бить.

И есть у меня веский аргумент. Точнее пока нет, но отбить его хочу, нужно отбить. Значит — будет.

Наследница рода Рюриковичей есть. Да, девушка, что в это время накладывало огромное количество проблем. Но, кровь не водица. Документов и людей, подтверждающих ее статус и родство много. Даже тут у Жука они есть, а что говорить про тех людей, которые готовили все это годами.

Феодосии Федоровне из рода Рюриковичей семнадцать. Вот-вот восемнадцать будет. Это уже, в то время, давно замужем пора быть. И кому она будет назначена, будучи выбранным царем, лишь корни свои укрепит!

Мои мысли нарушил появившийся в воротах полусотенный от стрельцов. Улыбнулся, заторопился к нам. Дождались, поприветствовали друг друга.

— Ладно, идем, люди заждались уже. Все в сборе — проговорил я.

Мы прошли через сени, оказались в основной комнате. Полумрак, духота и теснота от большого количества собравшихся людей.

— Ванька! — Крикнул я, проходя к своему месту в изголовье.

Оно пустовало, никто занять его несмел.

Тренко, как сидел ранее, так и остался по правую руку. Ему полагалось, как человеку от детей боярских. По идее следующим должен был сидеть Яков — поподьячий, сотник дворянской конницы. Он как раз заторопился место занимать что положено. Филарет сидел по левую сторону. Тоже логично, он всеми инженерными и земляными работами заведовал.

Остальные размещались переглядываясь.

— Ванька! — Повторил.

— Чего изволите, хозяин? — Слуга подскочил, глянул на меня.

— Еду давай и, как только все подадут девушки твои, всем лишним ушам, вон. Дело важное говорить будем. Ты у двери останься, следи, чтобы никто уши не грел. Ясно?

— Чего же тут неясного. Все сделаем, хозяин.

Он шустро отправился раздавать указания, и служанки мигом стали таскать на стол приготовленное. Миски, горшки, плошки, ложки и прочую посуду, полную снеди.

Я занял свое место, вгляделся в собравшийся за столом народ.

— По-простому, без мест сегодня, без споров. — Поднял руку. — Приветствую всех собравшихся.

Присутствие казака Чершеньского могло внести разлад в уже сложившуюся структуру организации руководства моим войском. К тому же — чудаковатый он, не любимый дворянами, но силу большую привел. Две сотни, как никак. Да и еще, его брат целых четыре ведет. Считай пол войска.

Не стоило начинать совет с ругани, разборок, дележа и тем более, драки. Нам здесь татар бить, а не решать, у кого предки знатнее и достойнее.

Чуть отвлекся на раздумья, но быстро продолжил:

— Думаю, все вы тат друг друга знаете. Однако. С нами сегодня есть человек не из Воронежа. Василий Чершеньский. — Указал рукой на него. — Брат атамана Ивана Чершенского.

Воронежцы переглянулись друг с другом, молчали, хмурили брови. Затем уставились на сидящего в конце стола казака. Все же не стал он здесь свои порядки наводить, вперед не лез и пока не дурил, что меня очень радовало. Я-то к таким людям привычный, всякое видал, и если только есть от человека, можно странности его не замечать, а порой и использовать. Но, иные могли и занервничать от манеры общения Василя. Яков-то уже с ним знаком и недоволен.

— Ешьте! — Сказал я громко, призывая людей делить пищу. — Я пока изложу суть, кратко. А потом вопросы ваши послушаю, отвечу.

В совместной трапезе испокон веку заложено нечто сакральное. Если ели вместе, то не враги уже. Этим я и воспользовался, посадив их не просто за стол, а за ужин.

Люди закивали, глаза их блестели в сумраке комнаты. На лицах видно напряжение и собранность, готовность обсуждать и действовать.

Постепенно все это отступало на второй план. Нои начали поглощать поданные блюда, а я неспешно заговорил.

— Итак, сотоварищи. Татарское войско стоит у реки Хворостань. — Обвел их всех взглядом. — Я был у Дженибек Герайя, говорил с ним.

Василий крякнул, но ничего не сказал. Для остальных информация была более или менее известной. Когда выдвигался на эти странные переговоры, то как раз требовал сообщить в Воронеж. Раз вернулся, значит, побывал и говорил.

— Воевать они не хотят. Большинство. Сын хана желает уйти в Крым, решать там свои дела. Приемный его отец болен. Власть шатается. Если не поспеть, можно затеять очередную распрю. Но некоторые его подданные жаждут грабить. Ханство за время замятни обнищало. У них тоже смута, как и на русской земле. Получается, часть особо ретивых хотят за наш счет свое благосостояние поправить.

Сделал короткую паузу.

— Это как же, Воевода, не пойму. — Хохотнул Чершенский. — Воевать не хотят, а грабить желают?

— Все так. Все просто, атаман. — Я усмехнулся, ответ был на поверхности. — За золото люди готовы убивать, но не готовы умирать.

— Мудро завернул. — Выдал он, закивал.

Остальные сотники и воеводы поддержали его.

— Наш враг сейчас стоит вблизи Дона. В дне пути отсюда. Это авангард сил крымчаков во главе с Кан-Темиром мурзой. Основные силы тех, кто хочет прорваться на север. Самые отчаянные и ретивые. Именно их мы здесь будем бить. — Я поднял руку, предвидя ворчание и вопросы. — Как бить, это чуть позднее. Пока общая вводная.

Они молчали, смотрели на меня. Яков и Василий обильно ели, остальным как-то комок в горло, видимо, не лез. Перекусили и еды больше почти не касались. Чувствовалось растущее напряжение.

Продолжил:

— Сколько их придет, я точно не знаю. Думаю так, сотоварищи. У самого мурзы тысяча. Но, это только часть сил. Хочу, чтобы вы поняли две вещи. Первая. Разбить их мы можем. Уверен в этом. Не вся орда сюда идет, лишь ее часть, в которой не все едины. Но, недооценивать их нельзя.

— Так сколько их, воевода? — Не выдержал Филарет. Его лицо было напряжено.

— Думаю, тысячи три. Вряд ли больше. — Вновь поднял руку, пресекая ворчание. — Но! Дело в том, что если мы дадим по рогам первой волне, выбьем ей зубы, переломаем кости, остальные не полезут. Ясна мысль?

Они переглядывались, не перечили, ждали, чего еще скажу.

— Нас, общим числом сейчас почти тысяча. На подходе еще четыре сотни казаков Чершенского. У нас отличная позиция. Мы зарылись в землю. Встретим их и отбросим. Важно! Страха нагнать и потери нанести. Запугать. Тогда сын хана, Дженибек Герай развернется и оставшейся силой уйдет в степь.

— План хорош, воевода. — Вновь вмешался Василий. — На словах. А на деле, их же втрое больше.

— А не ты говорил, что зубами рвать татар хочешь? Что казаки твои злы? А?

— Я, точно я. Поймал ты меня. — Он по столу хлопнул ладонью. — Поймал. Но, рвать это одно, а помирать от их стрел и сабель, иное.

Резонно. Вести этих людей насмерть я не собирался. Нужно именно нанести быстро и эффективно нанести как можно более страшные потери татарскому отряду, запугать их, внушить неуверенность тем, кто не пошел на первый штурм.

Начал пояснять:

— Наша задача, заманить их основные силы авангарда, измотать. Затем сокрушающим ударом разбить и отбросить на тех, кто идет следом. Внушить им страх. А еще голову Кан-Темира добыть. Ясно?

— А не тот ли этот мурза, что Кровавым мечом зовется? — Спросил атаман Беломестных казаков.

— Тот самый, знаком тебе?

— Подолье, что за Днепром и Бугом. Лет пять назад, вроде как, он разорял. Гетман Жолкевский его тогда бивал. — Казак почесал затылок. — Слышал я это от запорожцев где-то с год назад.

— Четыре года тому назад бился он в Подолье с Жолкевским. — Поправил его я. В шестом это было году.

— А, ну, может, четыре. Говорили запорожцы, что вроде, лихой он и яростный. Сам часто в бой идет, за собой войско ведет. И идут за ним, верят. Сильный, отважный, но… — Он замялся.

— Но? — Переспросил я.

— Яростный. Горячий. Хитростей особо не думает. Линейно действует. И, вроде как, с ним какой-то… — Атаман снова задумался, затылок почесал.

Я ждал.

— Вот, точно. Звездочет какой-то с ним. Постоянно сопровождает, подсказывает. Говорят, будущее видит.

Точно, три дня же нам он дал, потому что какой-то его человек гадал и сказал, что именно через такое время омоет Кан-Темир себя славой.

— Отлично, первое нам на руку. А что звездочет, не мулла ли какой? — Решил я уточнить.

— Да вроде нет. Ученый человек какой-то.

Хм. Кто бы это мог быть? Какой-то лжец — колдун типа Маришки? Может, сам Махамед Герай, человек умудренный, которого половина Поля ищет? Вряд ли. Скорее все же первое. Или, как вариант, какой-то дервиш, изгнанный.

— Ешьте, сотоварищи мои, ешьте.

Я задумался, дал людям спокойно поесть.

Это хорошо, что Кан-Темир описан атаманом именно таким. Подобный как раз нам и потребен. Именно этот архетип легче попадется в нашу западню. Не будет ждать и раздумывать, понадеется на воинскую удачу и будет действовать по-простому, заранее продуманному плану. Если что-то пойдет не так сделает резкое усилие. Не проведет дополнительной разведки, не отложит операцию.

Да и не может он ее отменить. Чем дольше ждать будет, тем больше шансов у Дженибека Герайя просто развернуться и уйти. Окружение его не даст сидеть на месте. Потребует идти. Не выйдет у него глубокой, продуманной подготовки. Спутал я ему все карты. Здесь либо пан, либо пропал.

Но, не стоит его недооценивать. Он опытен, хоть и горяч, не бросит войска глупо вперед, но…

Сейчас Кан-Темир чувствует свое преимущество. Людей у него больше, чем у нас, как он мыслит и как ему сообщала разведка. Он же знает, сколько мы могли собрать. Понимает мобилизационные возможности Воронежа, не может их не обдумывать. Полтысячи, ну хорошо, каким-то чудом тысяча, если, как и у нас сейчас, на помощь придут казаки.

Часть важных людей перебежало сейчас к нему и отряды свои перевело из стана сына хана в лагерь авангарда. Сколько их? На самом деле не так важно. Что три, что пять — дрогнут первые, побегут и сразу отвернуться от Кан-Темира все прибившиеся люди. И он знает это. Понимает. Ждать не может — должен идти и биться. А это он умеет.

Для самого себя он в самой лучшей ситуации. Она вынуждает его действовать так, как он привык. Биться, рваться вперед и сокрушать врага. Уверен, умеет он это очень хорошо. Недаром прозвали его — Кровавый меч.

Закончил размышления, вернулся к обсуждению:

— Теперь о местности и задаче, сотоварищи мои. — Вновь обвел их всех взглядом. — Если центр, этот острог. Справа между ним и Доном где-то…

Чуть не сказал километр, это бы им вообще ничего не дало бы, только запутало. Поправился.

— Верста. Вначале, если от берега, там камыш, путь совсем плохой. Дальше просека, что люди атамана Бориса срубили. Потом на холм подъем, он лесом зарос весь. Дорога, что Жуком делана, поместье огибает, ведет прямо нам в тыл. По ней татары легко пройдут к устроенной переправе и по ней дальше — на север. Знают они, что мы здесь. Засаду делать не выйдет, но удивить их надо. По центру — острог на холме невысоком, пологом, лесом покрытом. Дальше от реки все гуще лес, чем глубже, тем больше непролазный. Коней вести морока та еще. Верно говорю?

Люди закивали.

— Впереди на юг, между нами и татарами, еще несколько стариц Дона есть, мест заболоченных. Они как бы дорогу от острога отделяют чуть. Там, если от холма прямо на юг, тоже кусок просеки большой. Выходит, что к холму и с юга, и с запада подойти можно, а вот с востока — очень тяжело. А острог, где мы сидим сейчас, как раз и прикрывает переправу. — Перевел дыхание. — Вот, Яков, скажи, на месте Кан-Темира, как бы ты войска повел?

Я поднялся, навис над столом. С помощью мисок и тарелок чуть расставил все, показал что где и как. Смотрел на подьячего.

— Я… Не татарский мурза, воевода. — Проворчал сотник.

— Хорошо. Мурза бы тут сидел, с тысячей своей, а у тебя три, даже нет, пускай пять тысяч конных было. Только без пищалей и пушек. Хорошо снаряженных от силы треть, доспешных человек триста и то… Тебе они не очень-то и верны. У них свои сотники, свои атаманы, и тебя они слушают только потому, что второй воевода, полководец в лагере сидит и воевать идти пока не желает. Что бы делал?

— Ну… — Яков встал, поглядел на всех остальных, собравшихся. — Конница моя хорошо по дороге пойдет. Но, над ней же острог нависает. Хоть и невысок холм, но позиция для пушек ладная, лучшая. Да и ям враг… — Он замялся, поднял глаза. — Ну то есть защитники получается, понимают же это, про конницу. Перекопают все на дороге. Гуляй-город выставят, да и еще чего придумают, чтобы конница вся моя, ноги поломала.

— Хорошо и что дальше? — Я смотрел на него.

— Ну а дальше, выходит. Показал бы неспешный подход конницы по дороге. Хитрый. Осыпал бы тех, кто там стоит стрелами, шел бы медленно, на рожон не лез, людей не губил. Туда бы поставил опытного человека, который понимает, когда давить надо, когда ждать. Но людей бы дал слабых. Основные, самые верные и крепкие силы бы на острог в лоб повел. Кха… — Он закашлялся, втянул воздух носом. Продолжил встряхнувшись. — Может, даже сам, коль здоров бы был, а не вот так вот.

Поднял на меня взгляд, ждал.

— Хорошо, что еще скажешь? — Я был доволен, мне в голову пришел примерно такой же план действия противника.

— Выходит, с моей стороны просека, где скопиться можно. Начал бы приступ, вначале малыми силами, а часть послал бы справа холм обходить. В тыл заходить. Да, через лес, да медленно, но полтысячи точно бы послал, прямо сразу. А еще полтысячи, еще правее в лес, в более дальний обход. В самую чащу.

— Хорошо. Кто еще чего думает? Согласны, нет?

Люди закивали, толково в целом, — сказал подьячий.

— Тренко, ты конницу в бой водишь, как тебе план?

— Хороший. Толковый. Я бы правда наскоком попробовал бы острог взять, на холм рывком. Но, тут опасное дело. Спорное. С одной стороны первым ударом разведать тоже можно, а потом навалится туда, где враг слабину показал. А можно, пока малые силы отвлекают, обойти через лес. Со своими людьми рискнул бы, но вот татары… — Он хмыкнул. — Они лес-то не очень жалуют.

— Повел бы конницу по дороге в лоб?

— Самоубийство. Чистой воды. Дураком надо быть. — Выдал Яков.

А я смотрел на Василия, он смотрел мне в глаза и улыбался, сказал:

— А я бы повел.

— Почему?

— Да потому что любому понятно, что там ждать будут. А значит, расслабятся, не сделают чего-то, самых дураков поставят необученных. Раз дураку понятно, то обманом попытаются место защитить, а не силой. Самых ретивых и бесполезных бы послал вперед. А по их телам уже лучших.

— Суров ты, жесток, атаман. — Качнул я головой.

— Но я, не Кан-Темир. — Он хохотнул. — Васька я, атамана Чершенского брат.

— Вот и я думаю, что мыслит наш враг примерно как Яков и Тренко. Он же конницу в бой ведет, местность знает примерно. Знает, что у нас тут и как. Понимает, что ждем его и время у нас было подготовиться. — Прищурил я глаза. — Ну а мы его тут и встретим, по-своему. Давай Федор, рассказывай.

Сотник над пушкарями и главный инженер всей этой защитной фортификации поднялся, кашлянул.

— Собратья, мы с Игорем придумали план. Точнее… — Замялся он. — Придумал его воевода, а я… Коррективы внес и на земле все разложил, распределил…

Глава 9

Военный совет завершился, день также шел к ночи.

Сотники и атаманы в задумчивости расходились по своим позициям и лагерям. Им я поставил задачу сейчас до темноты все проверить, обдумать. Глянуть на местности, что можно еще сделать, что улучшить.

То, что наше войско увеличилось на две сотни человек, а к завтрашнему вечеру увеличится еще на четыреста, меня несказанно радовало. Появилась возможность лучше организовать резерв. Концентрировать его не с расчетом, что придется бросать туда, где образуется самый основной накал, а по факту необходимости именно на конкретном направлении удара.

Василий о своей роли ворчал. Не очень она ему нравилась. Но, я посчитал, что пеша рать придет достаточно измотанной дневным переходом. Убедил его в вынужденности таких действий и расположения. Да, этот резерв — четыре сотни, но хватит их на один удар. И должны быть рядом с ними знакомые сотоварищи, для лучшей организации.

Долго мы спорили по поводу использования посошной рати во всем этом деле. Василий аж шапку скинул, вскочил в какой-то момент, закричал:

— Моих бери! Бери сотню, она всяко лучше этих голозадых мужиков. Они же… Драпанут и все.

Уставился на него я в тот момент строго. Проговорил:

— А твои казаки давно из мужиков выросли? Небось, в первом колене, показаченные.

Чершенский, как стоял, икнул громко, кашлянул. Сел и с тех пор до конца совета спокойно говорил, не выкрикивал.

Сотники ворчали, дворянам и детям боярским сложно было смириться с тем, что рядом с ними бок о бок будут сражаться вчерашние холопы. Атаманы постепенно становились на мою сторону, слыша доводы о том, что казак сейчас это не так давно человек, взятый от сохи. Мало старожилов, людей старой закалки в рядах казацких.

К тому же мужикам, вооруженным по моему указу пиками, ставилось в задачу хоть и сложное ввиду отсутствия у них опыта действо, но подконтрольное. Сам лично туда направлялся, ими должен был руководить. Отчего тоже негодовали предводители отрядов. Каждый хотел, чтобы я рядом с ним в бой шел. Но — общий план битвы был таков, как я решил, и менять его — нельзя.

А что до посошной рати в бой поставленной, как не жестоко это прозвучит. Если они не справятся, на ход боя это почти никак не повлияет. Только их жизни на кону. Они приманка, должны в нужный момент заманить врага и бежать. Все.

Не побегут — посекут их татары, только хаоса добавив. Но дела сложиться в стратегическом плане ровно так же. Именно чтобы вовремя увести новобранцев из-под удара я решил встать вместе с ними. Ну и, уверенности придать. Как еще-то. Люди первый раз в бой идут. В остальных я не сомневался.

Отвлекся от раздумий, засидевшись за столом в полумраке комнаты. Ванька вернулся, сидел у входа. Уже некоторое время. Вошел, когда все ушли, ждал

Я сидел задумчивый, разглядывал в очередной раз стол, на котором из горшков, колбасы, мисок и ложек оказался сооружен план боя с указанной диспозицией. По плану все ладно, все получается. А как дело пойдет — день завтрашний покажет.

— Хозяин? — Спросил наконец-то Ванька тихо, с опаской. — Завтра же все это?

— Да, Иван. — Я поднял на него серьезный взгляд. — Сегодня ночью спим спокойно. Дозоры стоят, смотрят, а мы отдыхаем. Врага ждем завтра. К вечеру появиться должен. Утомленный, но готовый к бою.

— Боязно. — Проговорил он, шмыгнул носом. — А вам, хозяин, вижу, нет. Как изменились вы за это время. Как в Чертовицком подменили вас… Хозяин.

Он смотрел, в полумраке комнату глаза отсвечивали. Вновь шмыгнул носом.

— Чертов городок и казаки те, чертовы. — Покачал головой, протянул. — Боюсь я за душу вашу.

Я усмехнулся.

— Это ты битвы боишься, грядущей. Понимаю

— И ее тоже. Как не бояться-то.

— Это первый раз. Оно так всегда. Потом, постепенно привыкаешь. — Посмотрел на него, а он с каким-то невероятным удивлением на меня.

М-да. Для него я все тот же неприученный к жизни боярский сын. Золотая молодежь, мот, лентяй и рохля, который после драки в Чертовицком стал совсем иным человеком. Лидером, ведущим за собой, переговорщиком, воином.

Видано ли… Чтобы тот мальчишка решился к татарам в стан ехать один? Маришку ведьму бить… Да и все остальное.

— Так вы… — Он заикался. Уверен, побледнел сейчас. — Также вы же…

Перегнул я палку с ним, ох перегнул. Неделю назад он знал вообще иного человека.

— Не бери в голову. Я и Жука уже бил и Маришку. — Усмехнулся, поднялся, двинулся к нему.

Эх, знал бы ты, Ванька, через что пройти пришлось в той иной жизни. Сколько крови на руках того человека, что перед тобой сидит, сколько потерь, боли, но в то же время побед и самое важное, опыта.

Он дернулся, кивнул в ответ. Надо с ним проще как-то, полегче. Такие изменения в хозяине с ума свести могут.

— Ты поспи. — Проговорил я успокаивая. — Отдохни.

— Да какой тут…

В двери появилось лицо стрельца, что на страже стоял.

— Воевода. — Говорил сбивчиво, смущенно. — Здесь эти… Двое. К тебе хотят.

— Какие двое? — Я отвлекся от своего слуги.

— Жениться желают. Вас просят.

— Чего? — Я чуть не рассмеялся в голос, с трудом сдержался, кашлянул в кулак. — Жениться. Пусти их.

В комнату вошел один из братьев, перебежчиков и Глаша. Даже в темноте, при свечах было видно, что красная она вся, трясется, сопит и сжимается от стеснения. Парень поклон отвесил низкий, она следом.

Обратился кашлянув:

— Воевода. — Голос его дрожал. — Игорь Васильевич.

— Чего хотел, служилый человек? Имени не знаю твоего, как-то не спросил.

— Петр Просов я, воевода. С просьбой я к тебе, завтра же в бой.

И действительно. Он же на нашу сторону перешел, сражаться ему за нас завтра. Филарет его, насколько помнил я, пристроил как раз с мужиками из посошной рати воевать с братом, мушкетами вооружил. Тот, хоть и с перевязанной головой, но сказал куда один, туда и второй. По-иному никак.

— Так чего хотел, Петр?

Я понимал, о чем речь пойдет, но человек сам же должен свою судьбу вершить.

— Венчаться бы нам. Свадьбу законно как-то… — Он сбился. — Завтра мало ли как, повернется все.

При этих словах он в пол уставился, а Глаша, как была красная, вмиг побелела, прижалась к суженному своему. Страшно ей было и за себя, и за него.

— Ну так, я не поп, чтобы венчать вас. — Буравил взглядом, бровь поднял.

— Так, нет отца, чтобы благословил и у нее, и у меня. Сироты мы. И нет священника, чтобы перед богом, как положено… А вы, воевода, первый человек. Дозволение ваше, закон. Благословения просить пришли.

Я глянул на Ваньку. Он стоял, смотрел на все это удивленный. Глаза выпученные, рот чуть приоткрыт.

— Обрядов я не знаю. — Проговорил медленно. — Если дозволение мое нужно, так, дозволяю.

Повернулся к ним, сделал шаг к застывшим у двери, встал рядом. Обратился к парню:

— Петр. Берешь ее в жены?

— Да.

— Любишь, обещаешь верность хранить и в горе и в радости, пока смерть не разлучит?

— Да.

— А ты, Глаша. Выйдешь за него.

Девушка с трудом выдавила робкое:

— Да…

— Жить и в горе и в радости, очаг домашний хранить, обещаешь, пока смерть не разлучит вас?

— Не разлучит. Да, боярин. — Проговорила она тихо.

— Клянетесь в сказанном?

Они сказали свое веское «да».

— Как кончится все, в церковь идите. Я вам не священник, но свое благословение, воеводское, даю. — Улыбнулся, хлопнул парня по плечу. — Ввиду обстоятельств. Первенец родится, Игорем назовите.

Они начали в пол кланяться. Благодарить невпопад.

— Ванька. — Спросил я громко. — Кафтан мой почищен?

— Да, хозяин. — Он смотрел на все это с невероятным удивлением.

— Так, Петр, тебе тогда жалую на свадьбу кафтан с плеча моего.

Я расстегнул пряжку, скинул перевязь. Положил на лавку. Стащил верхнюю одежду, отороченную мехом, протянул. Вроде бы такой подарок должен оказаться уместным.

— Спасибо, воевода. — Он схватил, начал вновь кланяться. — Я за вас, живота не пощажу. Вы мне жизнь новую дали. Воевода.

— Любите друг друга, крепко. В мире живите, да детей плодите. Побольше.

Махнул рукой.

Они попятились к двери, вышли, а я вернулся за стол. Слугу тоже отпустил, пускай делами своими занимается, снаряжение мое в порядок приводит. Сам посидел немного. Хлопнул по столу. Чего рассаживать — решено же все! Поднялся, вышел наружу, обошел поместье, перекинулся несколькими словами со стрельцами, что выступали караульными.

Думал о завтрашнем, прикидывал все так и эдак. Проигрывал варианты развития событий.

И здесь вспылила мыслишка.

Надо же что-то с Жуком делать. Просто повесить, да как-то бессмысленно это. Использовать его надо как-то в своих целях. Отпустить, чтобы рассказал, что-то нужное нам, смуту внес в мысли вражеских лидеров. Поверит ли ему Кан-Темир? Скорее нет, все же отпущенный из плена — это скорее дезинформация, чем что-то важное. Я бы точно не поверил словам такого перебежчика.

Но, разъярить и без того яростного мурзу может.

Там у меня не один же сидит, хм… Интересная мысль. Это, конечно, не «Иду на Вы» — Святослава Игоревича, ставшее частью русской культуры. Но, свою роль сыграет. Сделаю, как мурза подходить будет.

Стемнело. Дозоры стояли славно, лагеря успокаивались, затихали. Я взобрался на вышку.

— Воевода. — Боец явно нервничал появлению вышестоящего начальства. — Чего изволите?

— В степь глянуть. — Уставился, посмотрел окрест.

Темнота непроглядная, деревья кругом и не видать ничего. Костров не видно, хорошо. Все же завтра ты придешь, как и планировал мой враг. Затягивать не должен, нет у тебя на это никакой возможности. Да и, даже если так… Больше времени. Это только нам на руку. Те четыре сотни казаков не с марша в бой пойдут, а отдохнувшие.

Спустился, добрался до колодца, умылся, встряхнулся и отправился спать.

Завтра тяжелый день, нужно отдохнуть. Хорошо, крепко. Выспаться за все те ночи, когда я лазил по болоту, бил налетчиков, сражался с волками. Печка грелась, девушки забились в свой угол и дремали. Прошел в ставшие моими покои, развалился на облюбованном месте. Оружие далеко не убирал. Да, здесь я чувствовал себя в безопасности, в окружении верных людей, но ночью могло случиться что-то, что потребовало бы быстрых действий. И люблю я, когда нужное под рукой, это добавляет уверенности.

* * *

Поздний вечер. Устье Хворостани вблизи берега Дона.

Ярость бушевала в душе мурзы Кан-Темира.

Он старался сдерживаться, хотя здесь и сейчас, после военного совета никто его не видел и не слышал. Жены, что вдвоем раболепно склонились и сжались комочками вблизи его импровизированного трона — не в счет. Ппришли, потому что он позвал их. Хотел снять напряжение, но увидев, только еще больше разозлился.

Ему ли, мурзе, что желает стать правой рукой хана утолять свою злость в любви. Он не юнец, чтобы бежать от бед к женщинам и искать их ласки. Кан-Темир берет то, что желает, повелевает грозной рукой и не знает жалости. Он Кровавый меч!

Махнул рукой, указал на то место, где они сейчас ютились, глянул злобно. Продолжил ходить взад вперед.

Злость бурлила, исходила от него волнами. Рука сжимала рукоять сабли, отбрасывала ее, перебиралась на кинжал. Мысли злобными шайтанами плясали в голове.

Дженибек Герай, да будут долги его годы и не оскудеют стада — хитрый лис. Недаром хан назвал его своим сыном. Ох, недаром. Он не хочет идти на север. Он говорил с этим русским. Принял его дары. Отпустил его.

Этот рус! Чтобы тысяча псов обгадила его могилу.

Вдох… Выдох… Рука вновь вернулась к эфесу сабли.

Бахши Ибн-Рауд сказал, что завтра самый важный день в жизни Кан-Темира. Что завтра он увидит в багряном зареве заката свое величие. Что именно завтра, взойдет его звезда и укажет путь всему народу, что испокон веков кочевал в степях. Он, мурза, будет заревом будущего своего народа. Он, Кан-Темир, полыхнет, словно факел!

Но…

Тогда почему Дженибек не шлет свои тысячи на север? Почему он прислал письмо, где витиевато требовал его, мурзу идти в авангарде. А сам он двинется следом. Где тяжелые всадники хана, которые вкатали бы этих непокорных русских в землю? Почему вместо них в течение дня в его лагерь вливаются самые бедные, самые необученные и самые наспех собранные воины во главе с неизвестными и непрославленными командирами.

Где лучшая часть войска, где тумены, обещанные ханом? Они же договорились обо всем еще там, в Крыму. Что заберут серебро царька Василия, пойдут якобы по его воле, но сожгут все и вся. Русь слаба, сейчас можно вернуть все, вернуть старый порядок и этот казак Жук и люди, что за ним…

Они предлагали хороший ход. Девка царских кровей.

Но этот рус! Откуда он взялся! Зубы скрипнули, кулаки сжались.

— Я убью этого пса сам, лично убью. — Прошипел мурза. — Отомщу за эти минуты злости.

Еще круг по шатру.

Мурза смотрел на выход из шатра, вдыхал воздух, пытался успокоиться. Какой-то русский приехал вчера к Джанибеку, передал письмо от его приемного отца. То самое, что не должно было попасть к названному сыну хана. Откуда оно у него! Это понятно. Он еще и привез Тутай Аргчина, который письмо добыл.

Вновь приступ невероятной злобы.

Окружение — черви никчемные, которым нельзя ничего доверить.

Тутай, собака… Почему ты сдался живым? Почему не уничтожил бумагу. Ты должен был вспороть себе брюхо, удавиться. Пес, трус, тварь! Лис Джанибек теперь догадывается, что не просто так он идет далеко на север. Уж он-то точно. Старый, хитрый Джанибек.

Мурза сжал и разжал кулаки.

— Вон, все вон! — Выкрикнул. — Богатура ко мне, Дивеева.

Женщины вскочили, юркнули к выходу. От них пахло не любовью, а страхом. Впрочем, прозванный Кровавым мечом любил этот запах. Он придавал ему сил. Но нет, не сейчас. Сейчас нужно взять себя в руки. Завтра — его день, и он возьмет все, что по праву принадлежит ему. Кровь этих русских будет литься под ударами татарских копий, стрел, сабель. А их воеводу он убьет сам.

Дженибек, ты хитер, но если я Кан-Темир с войском прорвусь на север! Убью всех этих русских шайтанов, войско пойдет за мной. Твой авторитет пошатнется. И то, что я задумал сделать, станет ближе. Старый хан слаб. Он умрет, а тебе не стать новым. Нет. Им будет тот, кто более достоин, кто вернет всем нам, потомкам Чингисхана то, что мы забыли.

Надо победить!

Надо!

Спустя несколько минут в шатер, где царил полумрак, вошел еще один татарин — Богатур, Гирей Дивеев. Опытный воин, хороший полководец и верный товарищ. Верный, насколько это возможно в постоянно тлеющей борьбе за место у ханского трона.

— Звал, достославный мурза. — Это не было вопросом.

— Да, собрат, скажи, что говорят пришедшие об этом русском.

— Гм… — Прогудел Богатур. — Тебя он беспокоит?

— Нет. — Соврал не моргнув глазом мурза.

Он не мог самому себе признаться в том, что испытывал сейчас. Себе самому, не то что сказать другому полководцу о своей слабости. Произнес сквозь зубы:

— Врага нужно знать, чем больше, тем лучше.

— Говорят. — Начал медленно Гирей Дивеев. — Высок, статен, красив. Отважен как барсук. Он приехал к Джанибеку один. Не побоялся всей армии, всех его туменов.

Хотелось хохотать и плакать.

Тумены. Мы давно зовем так свои войска, потомки великой орды. Но от былой славы, что осеняла наших предков, остался только пепел. Девлет Гирей сжег ее остатки дотла в войне со Злым Иваном. Большим русским царем.

Лицо Кан-Темира исказилось яростной гримасой.

Тем временем Богатур продолжал

— Еще Рус хитер как лис и говорит очень умно. Джанибек рад был ему, его подаркам и его словам.

— Рад. — Процедил сквозь зубы Кан-Темир. — Рад!

— Да, мурза.

Повисла тишина.

— Сколько у нас сейчас сил? — Резко спросил предводитель авангарда.

Он знал все, но ему было важно здесь и сейчас услышать мнение этого человека. Оно внушило бы ему уверенность, придало бы сил.

— Наших почти две тысячи. В половине из них я уверен, как в самом себе. Половина от этой половины, хорошо снаряжены. Почти две сотни в бронях. Остальные, люди проверенные, но… — Он сделал паузу. — Наши распри стоили нам много, мурза. Они пойдут за тобой, но для них важна твоя удача. Твой огонь, твой напор.

Кан-Темир замер посреди шатра. Схватился за саблю. Это его всегда успокаивало, но в этот раз не работало. Слишком много было злости, за которой крылся страх. Поражение! Четыре лета назад ему почти удалось победить в тяжелой ситуации. Там он почти смог переломить ход битвы, но клятые ляхи оказались сильнее. Их латная конница…

— Сколько пришло от Джанибека Герайя. — Процедил он сквозь зубы, буравя взглядом собрата. — Да будут его годы долгими, жены нежными, а табуны бессчетными.

По лицу Богатура видно было, что он недоволен пополнением.

— Господин мой, друг мой, собрат мой. — Он покачал головой, ввергая мурзу в еще большее уныние. — Я буду честен с тобой. Их три, может даже четыре тысячи. Но…

— Говори! Собрат.

А что говорить, Как-Темир и так все понимал. Если даже половина его войска колеблется и ждет от него удачи, то все эти пришлые шайтаны, псы, прохвосты — побегут, если только почувствуют какую-то слабину. Малейший просчет, паника, отход — и они дрогнут.

Он уже видел это, близ того малого, безымянного хутора. Как трепетая на ветру оперенными своими крыльями, малый отряд ляхов с пиками в латах сбил с позиций его верных людей, после чего…

Это стоило ему пятерых верных друзей. От этого удара орда и за четыре года не оправилась, как и он сам. Сейчас он собрал не десять, а лишь две тысячи.

Богатур молчал, и это свидетельствовало о ситуации лучше его слов.

— Собери лучших из них! Лучших. Ты их поведешь.

Дивеев недовольно засопел, но ничего не ответил.

— Ну?

— Дозволь сказать, мудрый мурза.

— Говори.

— Это будет непросто. Эти люди…

— Я знаю, друг мой. Знаю. Поэтому требую это от тебя. Это сделаешь именно ты и только ты. Поведешь их в обманный маневр. Там не нужно ничего — ни стойкость, ни умение, только связать боем и показать напор. Все. Нужно дать им то, что они хотят. Легкий бой, возня на месте и стрельба. А русским показать, что мы хотим ударить там, где они ждут.

— Рассчитываю на твою мудрость.

— Рус перебежчик, Жук, что строил для нас переправу, писал, что сделал просеку. Он сделал так, чтобы мы быстро прошли и двинулись на север. Там нас будет ждать этот их воевода. И надо сделать вид. Просто вид, что мы ударим там. — Мурза сделал паузу. — Поэтому возьми этих никчемных шайтанов. Собери полтысячи самых отважных, бесшабашных и чего уж там, глупых псов. И веди их.

— Хорошо, мурза. — Богатур поклонился. — Что-то еще?

— Иди.

Он вышел, и Кант-Темир остался один в шатре. Ему стало чуть спокойнее на душе.

У этого Барсука людей меньше тысячи. У меня — две, верных и надежных насколько это возможно. Это превосходство! Нас больше! И еще… Нужно использовать этих никчемных союзников, чтобы хоть как-то усилить себя. Сделать трех, а то и четырехкратное преимущество.

Тогда русским конец. Барсук издохнет в своей норе. Он же не посмеет вылезти наружу, видя, что нас орда. И мы забьем его! Втопчем в землю копытами! Посечем саблями!

Мурза улыбнулся. План в его голове складывался.

— Утром мы выступим с первыми лучами алого рассвета, как сказал Ибн-Рауд. Мудрый бахши.

Проговорив это, Кан-Темир отправился раздавать приказы и проверять последние приготовления к завтрашнему переходу перед боем. Завтра его ждала слава! Он верил в это! Завтра алое зарево вновь разгорится над степью, и память предков великого Чингисхана забурлит в их жилах с новой силой.

* * *

Ночь прошла тихо. Я проснулся, потянулся, сделал легкую разминку.

Сегодня важный день. Сегодня мы встретим татар и рассудим — кому стоять на этой земле, нам или им. Сегодня тот самый — момент истины из которого разгорится пламя. Зарево нашей будущей победы и торжества русского оружия.

Я верю в это, я готов и у меня есть план. Поглядим, что сможешь противопоставить мне — Кровавый меч.

Глава 10

Я, разгоряченный утренней зарядкой, вышел в исподнем в основную комнату. Здесь все еще спали в протопленной, слегка давящей теплоте. От печки тянулись ароматы готовящегося в ночь завтрака. Каша, ммм… Объеденье, аж слюнки потекли. Но сперва…

— Ванька, водные процедуры!

Слуга вскочил, начал продирать глаза.

— А, ааа? Татары?

— К колодцу идем. — Усмехнулся я. — Закалка и умывание, залог здоровья и крепости духа.

Он уставился на меня, затем резко начал натягивать сапоги.

— Да, сейчас… Сейчас хозяин.

Мы двинулись, вышли. Стрелецкий караульный кивнул нам. Вид у него утомленный, не выспавшийся. Напарник спал, прикрывшись кафтаном. Холод ударил в лицо после протопленного помещения еще здесь, в сенях. А на улице так вообще слегка морозно было. Привычная погода для начала мая — ночью около нуля, а днем по-летнему тепло, даже жарко.

Да… сегодня денек будет жарким.

Оказывается, проснулся я ни свет ни заря — с первыми лучами солнца. Вокруг было серо, лагерь только-только начинал подниматься.

— Ванька. Доспех, кафтан, оружие, все подготовь. — Говорил, пока шел. — Чтобы к обеду уже все было.

— Сделаю… — Он зевнул, потянулся, брел рядом, семенил. Торопился, поспевал за моими широкими шагами. — Хозяин. Все раньше будет. Там это, там чуть… — Он вздохнул с явной грустью.

— Чего там?

Мы обошли терем, добрались до колодца.

— Не бережете вы свой кафтан дорогой, дырка там… Серебряная ныть потянулась. Денег то на ремонт сколько… А еще в масле весь, железом провонял.

— Так это же одежда, ее носить потребно. — Хохотнул я. — А не беречь, Ванька.

— Во многом вы, хозяин, поменялись, но вот в отношении к вещам. — Он вздохнул. Утопил ведро в колодце, оно издало гулкий «бульк», начал крутить ворот на подъем. Здесь не было жерди, как в Воронежском остроге, веревка с воротом и ведро, более компактное сооружение. Продолжил слуга мой, смотря вниз, а не на меня.

— Денег то сколько… Хоть бы попроще чего надели бы, понадежнее, потолще на бой.

Шмыгнул носом. Страшно ему было, это чувствовалось. Оттого и ворчал парень.

— Я в этом не знаю ничего, Ванькая. — Усмехнулся я, внушая ему уверенность. — Если под доспех лучше иной кафтан, подбери из трофейных. Сегодня неважно, что по красоте, важно, что по надежности.

— Сделаю, хозяин. — Он обрадовался, глянул на меня, чуть ворот не выпустил. Потом как-то сжался весь, проговорил. — А я то, я то, что сегодня?

— Ты? Тут сиди. Если что не так пойдет, хватай копье и к воде, к лодкам.

При этих словах, стащил с себя рубаху. Остался в одних нижних штанах.

— А… — Он опять шмыгнул.

— Не боись. Это я так. — Хлопнул его по плечу, помог ведро вытащить. — Все так пойдет. Побьем мы татар. В степь прогоним.

Посмотрел на него, чуть не плачущего, слегка трясущегося, добавил.

— Ты не думай, ты лей давай! — Наклонился, на спину показал. — Давай, сюда прямо.

— Да. — Он поднял ведерко и обдал меня колодезной водицей.

Ух, хорошо, взбодрило так взбодрило.

— Идем завтракать. Ты девок буди, сегодня дел много будет.

Дальше время потянулось медленно. Завтрак, обход позиций, переговоры с сотниками и воеводами, ворчание рати посошной, напряжение в глазах бойцов. Оно все росло, примерно так же, как солнце поднималось в зенит. До полудня я всем приказал работать. Доделывать то, что не готово, самое важное и первостепенное. А после — настрого сказал отдыхать и тренироваться неспешно, сил не тратя. Маневру и отходу по отметкам. Чтобы сделать все четко и верно.

Вечером биться плохо. Даже если не после пешего марша. Выгореть можно от ожидания и излишней подготовки. Измотать себя, сил лишиться.

Но, не мы навязываем бой, а нам.

Сразу после полудня стали прибывать самые дальние гонцы. Докладывали, что татары движутся вблизи Дона на север. К нам. К вечеру будут здесь.

Ну что, момент истины все ближе.

Станешь ли ты лагерем на ночь — Кан-Темир мурза или начнешь штурм с усталыми людьми? На исходе дня, надеясь за последние светлые часы выбить нас с позиций и пировать на наших костях, подобно дальним предкам?

Мне-то и так и так хорошо. И на тот случай, и на иной план имеется. Причем ночью тебя столько всего неприятного ждет, мурза, что я бы даже хотел, чтобы ты решил утра дожидаться. Хуже для тебя все бы кончилось.

Но, выбор за тобой, враг мой. Что решишь?

Чуть после обеда пришли последние лодки. Привезли недостающее снаряжение и еще людей.

Я пришел встречать их лично, поскольку там должен явиться ставший за последние дни мне настоящим братом по оружию Григорий Неуступыч Трарыков из Чертовицкого. Подьячий Поместного приказа, которого пришлось активно привлекать к делам по переписи и учету, а также инвентаризации всего найденного в арсенале и кремле Воронежа.

Его видеть мне хотелось, вопросы задать.

Лодки пристали, их стали швартовать.

На мое удивление прибыли еще и: Франсуа де Рекмонт, молчаливый, насупленный, недовольный; Ефим Войский, бледный после долгого пути. Рана конечно за такой краткий промежуток времени зажить не успела. А еще… Этих двоих я вообще не ожидал увидеть.

Серафим Филипьев — отец настоятель монастыря, что на берегу Воронежа стоял, и Путята Бобров, нижегородец.

Первому, человеку вроде бы не военному, здесь делать-то особо нечего.

А второй, с еще двумя людьми, видимо, по зову сердца, или земли, или неведомо чего пришел. Бывает так, что раз беда, русский человек встает и идет своим помогать, ибо не может иначе. Вот и он, хотя из далекого города был здесь с делом, поднялся. Но, думалось мне, что не только это привело крепкого торгового мужа. Что-то еще скрывалось за его действиями.

Узнаем, разберемся.

Григорий, как из лодки вылез, сразу ко мне устремился, в руках мешок не очень большой, но увесистый держал:

— Рад видеть тебя, воевода. Держи, подарок тебе, шапка железная. Негоже воеводе в бой в бобровой ходить.

Засунул руку, извлек. Мать честная, это же ерехонка. Не видел я там, среди доспехов ни одной. Где добыл? Видимо, в глубинах Воронежского арсенала нашел. Принял с почетом, снял меховую, примерил. Как влитая села. Вот это дело. Теперь за голову спокоен буду, и Ванька мой порадуется, что защитой хозяин разжился дополнительной.

Улыбнулся:

— Вот спасибо, собрат мой.

Мы обнялись, и вместе с Французом направил я их сразу в острог. Шлем пока снял, сунул обратно в мешок. Сейчас рано, а в бою незаменимо.

Подошел к Ефиму, посмотрел пристально, голову наклонил набок:

— Ты зачем это?

— Да что же я, боярин… — Он запнулся. — Воевода, Игорь Васильевич. Здесь дело такое, что весь город, считай, встал стеной, а я сидеть буду. Нет уж!

— Ясно. Со мной пойдешь. Догоняй Григория, я скоро буду.

Себе я выбрал место с какой-то стороны безопасное, но с иной… Самое что ни на есть, ответственное и важное. Там, где на живца ловить будем татарскую конницу. Ну и этот парень мне был нужен живым. Его на городе Воронеже оставить нужно будет, вместо дядьки. Фрол Семенович хоть и талантов многих человек, но вот людьми управлять и военное дело делать, не его это.

Повернулся к Серафиму:

— Вы что же это, отец, удумали? Думаете, не устоим мы без вашей помощи?

— Ты сын божий, Игорь, лучше мне позицию покажи. Крестным ходом обойду, святой водой окроплю. — Он меня перекрестил. — Пусть все люди видят, что бог с нами, супротив басурман. Так стоять надежнее будут.

Я с уважением кивнул. Чего-то такого я ждал, но все же были некие сомнения. А здесь пришел все же с народом делить тяготы воинской службы. Мое почтение такому поступку.

— А еще прикажи аркебузу мне дать, воевода, и саблю. — Он подбоченился, глянул на меня. — А то раб божий Григорий глянул на меня и отворот дал. Сказал, что раз не военный, то копье мне положено. Пика.

— А ты, отец, с пикой не совладаешь, что ли?

Сомнений в мастерстве этого человека биться у меня не было никаких. Но интересно же, что ответит, что скажет батюшка.

— Пику я в бою добыть могу. — Он усмехнулся, на шрам показал, что на лице его проглядывал, старый. — А с аркебузой я полезнее буду.

— Прикажу. Тоже со мной пойдешь в бой. Рядом встанешь. — Подошел ближе, спросил. — Обнимемся отче, рад я тебе.

— Чего уж, сын мой, обними, чего нет.

Сжал я его, сдавил. Чувство уважения к этому человеку переполняло. Решил не отсиживаться, а в первых рядах, с огнестрельным оружием встать. Туда — где нужно будет, куда велят и дело ратное вершить.

— Рад, что ты с нами, люди это хорошо воспримут.

— Бог с нами. А я, там, где он мне скажет.

Отстранился я от него, махнул рукой. Мол давай, за Григорием иди, а там разберемся. Уставился на Боброва и двух его человек. Стояли они, мялись, нервничали. Снаряжены хорошо, вооружены тоже. Сабли на поясах. У самого Боброва пистолет и аркебуза, спутники его с луками сайдаками.

— А вы чего, люди нижегородские пришли? — Смотрел пристально, рассчитывал понять не то, что скажут, а то, что в глубине кроется.

— Уж больно бобра у вас тут много. Хотим промысел ладить. — Проговорил Путята медленно, подбирая слова. — А татары коли все здесь пожгут, с кем разговоры говорить?

Ох хитер… Что-то ты темнишь, дорогой мой человек. Не просто так ты пришел, а со значением. Выделиться, какой-то разговор со мной говорить, может дело предложить. Бобры, шкуры, это все, конечно, хорошо и прибыльно, но так рисковать и сражаться за незнакомого человека для тех, кто деньги делать привык. Выгода какая-то иная тут есть.

Ну, ничего, сам все скажешь, как время придет.

Проговорил, чуть подождав, спросил:

— Раз пришел, рад я тебе. Каждый человек на счету. Как биться привычен ты и люди твои?

— Да мы как-то конными привычны… — Замялся он. — Но…

С Яковом не пошли конными. Долго, значит, думали. Или ждали, кого или собирались? И чего их молодой, да горячий не здесь? Ему-то самое место в первых рядах славу искать. Хм. Неспроста это уж точно.

— Да, коней на лодках не довезешь. — Я улыбнулся в ответ, смотрел на его реакцию, пытался раскусить, что он задумал.

— Мы и с луком можем, и с мушкетом. Куда поставишь, там пригодимся.

— Хорошо, кони у нас есть, запасные. Не особо рьяные, но здесь до конной сшибки не дойдет, думаю. — Улыбнулся, следя за реакцией. — С Яковом или Тренко станете, кто вам знаком из них, с тем и идите.

— Добро. С Тренко, сотником я говорил раз. За ним встанем.

— Решили.

Наконец-то можно двигаться на холм к острогу. На самой вершине у ворот догнал я Григория, который стоял, с Яковом разговаривал. Подошел к ним, отпустив остальных.

— Как арсенал наш?

Подьячий Поместного приказа сделал кислую мину.

— Выгребли много. Аркебузы и пистолеты почти все, ими конницу вооружили и часть казаков усилили. Брони все подчистую. Луков у наших и так много было. Есть еще в запасе. Пять сотен, да еще двенадцать…

Он задумался, погладил свою козлиную бородку.

— Что еще, в общих чертах?

— Все самое ценное выгребли. Пики остались, луки. Тюфяков шесть привезли, еще двадцать в крепости. Зачем они тебе, Игорь, ума не дам? В поле толку…

— Надо. — Перебил я его, улыбнулся. — Давай по существу, собрат мой.

— В общем, если кратко. Пики, сабли, луки, стрелы, сайдачные наборы ну и так, по мелочи, не особо полезное. Пороха еще много, свинца. Полтысячи снарядить можно, крестьян показачить… — Он помялся. — Толку только.

— Толк будет, у нас вон Франсуа есть.

— Да, немец твой… — Лицо Григория выражало скептицизм.

— А что немец?

— Да гонял людей, все строем ходили. Так-то, полезно. Но за два дня, толку мало.

— Татар побьем, еще поучимся. — Я хлопнул его по плечу. — Готовимся, товарищи. Яков, введи его в курс дела и в свою сотню принимай.

— А ты? Я думал мы все подле тебя… — Новоявленный боец удивился. Не был он на наших советах военных, не слышал ничего.

— Тут такое… Кха… — Закашлялся Яков. — Стратегия. Во.

Он показал большой палец вверх, как бы намекая, что все у нас в полном порядке с ней.

Время шло.

Отец Серафим провел крестный ход, влился в отряд, которым я планировал руководить сам. Холопы и вчерашние крестьяне восприняли это отлично. Им было страшно, не бойцы они все же. Ратного дела не ведали. А появление батюшки придало им силы духа, стойкости.

Приезжали дозоры, сообщали, что войско все ближе, ближе, ближе…

Пора еще один козырь сыграть. Жука отпустить, чтобы сумятицу в мысли мурзе Кан-Темиру внушить. Яростный настрой его смутить.

Я приказал Пантелею, отдохнувшему после всех наших тяжелых приключений, вывести всех троих пленников во двор. Глаза им завязать.

Прошел рядом, осмотрел. Выглядели они плохо, пахли отвратно. В отхожее место их водили три раза в день, кормили и поили два — утром и вечером. Сидели они в погребке, связанные, скрученные, разделенные друг от друга. Жестоко, но потребно для того времени и ситуации.

У каждого кляп во рту, чтобы не орали и не возмущались.

Трое суток в таком состоянии — приличный срок.

Кашлянул, раздумывая, махнул рукой. Повели мы их, а также трех отобранных самых дохлых лошадок вниз, за наши позиции. Спустились, выдвинулись вперед, разместились я, Пантелей, эти трое и еще пара стрельцов у подножия холма. Справа, если по течению Дона смотреть — моя посошная рать к обороне готовится с малым отрядом стрельцов. Слева и чуть позади на склоне, поросшем лесом, полковые казаки воронежские позиции ранее стрельцами рытые заняли, укрепили.

А перед нами старица донская. Комары гудят, место заболоченное, сыростью веет. Естественное разделение направлений татарских ударов. Через топь пройти никак не удастся, да и не полезут степняки. Они простор любят.

Двоих, имен, которых я не знал, посадил спина к спине. Их напоследок оставил, под самый разгар боя. Жука отвел в сторону вместе с конем. Снял повязку. Уставились мы друг на друга. Трясло атамана знатно, глаза пучил, пыхтел.

Вытащил ему кляп, он тут же прошипел.

— Колдун чертов. Игоря убил, его место занял. Бес!

Вот как повернулось-то все в голове твоей. Это же отлично. Такое мне только на руку, скажешь о великом русском ведуне, что тела чужие захватывать может. Кан-Темиру только хуже от такой информации будет. Больше вопросов в тяжелой политической ситуации.

А мне — сплошные плюсы.

— Отпустить тебя хочу, к мурзе. Служил ты ему, значит, и весточку передать сможешь.

— Бес, нечистый. — Он дернулся, руки пытался вытянуть из-за спины. Перекреститься, что ли, хочет?

— Как хочешь, зови. Передашь или нет?

Вопрос был риторическим, и на ответ мне было плевать. Важен сам факт.

— Чтоб ты сдох.

Разговор не шел.

— Ты это. — Я смотрел на него с явным презрением, ухмылкой, словно оскалом волчьим пред жертвой беззащитной. — Расскажи мурзе, дружку своему, все как есть.

— Креститься дай. — Заревел он. — Дай, гад! Креститься! Дьявол!

Совсем плохой стал, головой потек, что ли. Не переборщил ли я?

— Ладно, Бориска. — Я хлопнул его по щеке. — Борис, видишь меня.

— Нет, нет, бес. Отче наш…

Начал он читать молитву. Черт, точно перегнул палку. И хрен с ним, так, может, и лучше. Толкнул его, уронил на землю. Он пополз, пытался убраться подальше.

— Ладно, Жук, вот тебе конь. Друг у тебя один остался, мурза Кан-Темир. Скачи туда, скажи ему все, что видел здесь. И передай. — Я усмехнулся, не мог не произнести все же здесь хоть и не очень уместную фразу — Иду на Вы. Скажи ему так. Скажи, что приду и заберу его, и его колдуна, и его жен, и его войско. Все заберу и съем.

Сделал пугающе безумное лицо, клацнул зубами.

Жук головой затряс. Я поднял его, разрезал путы на ногах, подсадил в седло. Тот держался с трудом, выл что-то похожее на молитву, дергался.

— Пособи, Пантелей.

Здоровяк подошел, вдвоем мы насилу привязали безумца к стременам, закрепили, чтобы не свалился.

— Езжай с ним на полверсты, потом направь скакуна в сторону татар и обратно к нам. Только не рискуй. Разъезд увидишь, его отпуска и мчи, что силы есть к нам.

— Сделаю, воевода.

Вдвоем они удалились, ускакали на юг. А я стал ждать, готовиться к бою.

* * *

Между полуднем и вечером. Где-то на берегу Дона

Кан-Темир смотрел со своего походного коня на валяющегося под его копытами человека. Он действительно был похож на червя. Жук, сказали близкие мурзе люди, что были у этого русского атамана дома, следили за тем, как идет его стройка. Его опознали, но Кровавому мечу не верилось, что вот это… Его бывший союзник.

Выглядел он как битый холоп. Смердел еще хуже. Пот, боль, страх, стойкий запах мочи. Как увидел, не поверил сам, что на такого положился. Доверился безумцу.

Холодный гнев затмевал глаза.

Как, как шайтан, я великий мурза мог положиться на вот это? Кто повинен в этом? Кто предложил такое? Наказать виновных! Послать в первых рядах! Это же даже не человек или…

Где-то в глубине его разума стала рождаться иная идея.

Нет… Нет… Надо гнать ее, убирать, не дать оформиться.

— Кто ты, червь! — Закричал Кан-Темир, вкладывая в голос всю злость и ярость. — Отвечай!

— Не иди дальше, мурза, не иди. Там нет ничего, только смерть. Он сведет тебя с ума, он сам дьявол, сам черт.

Человек, корчившийся на земле, чуть поднялся, встал на колени. Уставился снизу вверх, сложил в умоляющем жесте недавно спутанные, с трудом слушающиеся свои руки. Все в рубцах и язвах от веревок.

— Колдун, колдун на севере ждет тебя. Он все видит, все знает. Он сказал, что придет за тобой. Иду на вы! — Жук завыл, дернул головой налево, направо. — Все ведает. Он пожрет все. И вас, и нас. Беги Кан-Темир, скажи хану, чтобы тот тоже бежал. Идите в Крым. Зовите султана, кесаря римского, все войско божие. И только так, слышишь, мурза, только так вы получите шанс. Конец времен грядет. Все воинство должно встать против него.

— Это точно он? — Кан-Темир уже не слушал, повернулся к одному из тельников, знакомому с атаманом Жуком лично.

— Да, мой господин. Но… — Коротка пауза. — Вижу я, пытки свели с ума его.

Этот рус опасен. Раз сделал с верным нам человеком такое.

Тем временем Борис Борисович Жук продолжал увещевать.

— Молись Аллаху, мурза. Уходи отсюда. Там, впереди, у устья Воронежа тебя ждет тьма, огонь и смерть. Ты сгоришь, сгоришь, словно факел со всем воинством твоим… Мурза!

Последняя фраза безумца резанула слух. Бахши Ибн-Рауд сказал то же самое три дня назад. Но, это его день, его триумф и он, а не какой-то там русский юнец приведет свой народ к победе. Ничто его не остановит, не здесь, не сейчас.

— Убейте его. — Стараясь говорить спокойно, произнес Кан-Темир, поднял руку и выкрикнул. — Идем на север!

Но в душе его зародилось нечто темное.

Глава 11

Солнце клонилось к закату. Оставив вернувшегося из степи Пантелея с пленниками, которых нужно будет вовремя отпустить, я двинулся наверх.

Пора!

Добрался быстро. С помощью Ваньки изготовился к сече. Выбрал кафтан проще и толще из трофейных, надел его. Накинул доспех, вновь ощутил себя придавленным к земле. Перепоясался саблей в руки аркебузу взял новую.

Старый весь мой комплект на коне остался. Его слуга проверил два раза. Все там хранилось и ждало меня. Первое время боя нужно пешим драться, по этому — другое оружие необходимо. Даже еще одну саблю к луке седла приторочили, на всякий случай. С привычной расставаться я не хотел, надеялся сохранить ее. Но, мало ли что в бою случится.

Скакуна на запасную, засадную позицию отвел еще днем. Стрельцам там поручил сокрыть, прикрыть, а как отступать буду, подвести.

Изготовился, хлопнул Ваньку по плечу.

— Бывай. Сиди тут, не бойся ничего.

— За вас молиться буду. Хозяин.

Распрощались. Спустился. Добрался до позиции на просеке.

Одним краем наши щиты и укрепления упирались в поросшую камышом непролазную болотину близ реки. Метров пятьдесят заливного, притопленного сейчас, непроходимого пространства. Немного деревьев, что не были срублены, формировали правый край обороны. Дальше метров сто пятьдесят в самом узком месте потугами людей атамана Бориса превращенные в поле. Лес был и нет. Пеньки, коренья, оставшиеся кое-где кусты. Все это было обработано, учтено и использовано для усиления обороны. Это пространство мы перегородили щитами, перекопали. Оборонились от стремительного прямого конного удара. Дальше к холму вновь начинались деревья, стоявшие все плотнее в глубину. Там тоже присутствовали наши щиты, а кое-где их заменяли непролазные, собранные завалы. Туда я поставил малый отряд стрельцов, наказав вести огонь очень неспешно, поначалу. А когда план начнет действовать, выйти на позиции и выдавать залп за залпом.

Дальше вглубь, к холму, как раз где-то у старицы ждал своего часа Пантелей. Место там было заросшее, труднопроходимое. Отделяло подход к холму со стороны реки, где стояли мы от иного — прямого захода. Того самого, как мы к Жуку в гости подошли с Тренко и Филко три дня назад.

Задача у Пантелея была простая. Сидеть там, ждать. Как татары придут — отпустить двоих в их направлении. После сразу мчать ко мне.

Я дошел до центрального щита, своего места во всей обороне. Осмотрелся.

Серафим уже здесь. Видел я, пока спускался, что обошел он еще раз посошную рать, причастил, перекрестил всех. Здесь же был Ефим, меня дожидался. Братьев, перебежчиков от Жука я к стрельцам определил, они вроде стрелки неплохие, там нужнее будут.

Здесь все готово. Мужики трусят, но это понятно.

Остальные сотники и атаманы разошлись еще после обеда по своим местам. Все заняли позиции и томились в ожидании.

Время шло. Солнце припекало, и я всматривался в даль. Изредка переводил взгляд на стоящих рядом бойцов.

В посошную рать на это место себя определил сразу с несколькими целями. Поднять их боевой дух, повысить управляемость отрядом, который по факту без толкового командира остается. Привлечь своей персоной внимание татар именно к этой части позиции.

Подарок Григория, ерихонка, в этом отличное подспорье. Жаль, знамени нет у нас. В те времена это дело дорогое. А просто кусок ткани поднимать как-то не хотелось, да и бессмысленно. Как на север пойдем, каждой сотни обязательно нужно будет сделать прапор, вышить.

Но, сейчас некогда было. Иных дел невпроворот.

С каждым часом мужики все сильнее нервничали. Вооруженные преимущественно копьями, они сидели за щитами, переглядывались, вздыхали. Сто пятьдесят человек. Примерно по одному на метр. Тонкая линия, если так задуматься для строевого боя, жиденькая. Среди них примерно один на пятерых новобранцев имел аркебузу. Кое-кому выдали луки вдобавок к копьям. Стрелять, конечно, умели они очень плохо, особенно из огнестрела. Но, суть была не в качестве этих выстрелов, а в факте их наличия.

Суть нашего «городка» в том, чтобы выманить на себя удар татарской конницы. Яков и Тренко говорили, что не будет Кан-Темир бить по нам. Качали головами. Утверждали, что удар придется на холм. Но я был непреклонен. Может и думает мурза бить по холму, обходить через лес справа, но мы-то на что? Заманим его.

Хотел я сыграть на его ярости и желании быстрого успеха. На неопытности примкнувших отрядов и командиров. Ведь придут сюда от Дженибека Герайя самые ретивые и молодые. С одной стороны шустрые, с иной плохо управляемые, с третьей… ненадежные и нестойкие. Расчет такой.

Но, и в центре, конечно, мы приготовили для крымчаков сюрприз. И справа, в лесу, много интересного.

Стояли мы, скрывались за щитами, ждали.

Перед нами было примерно метров пятьдесят перекопанного пространства. Кое-где надолбы кособокие, для вида. А еще каждый метр — лунка, прикрытая дерном, а в ней кол — небольшой, но острый. Эдакие защитные от быстрой конной атаки сооружения. Чтобы ноги лошади себе поломали, а мы удрать успели.

Позади наших позиций пространство открытое, где-то метров триста — тоже в надолбах и ямах. Только не сразу, чтобы враг, прошедший первую линию, скорость набрать мог. Чуть подальше, больше и протяженнее. И с отмеченными вешками просеками, чтобы мы — пехота, могли бегом убраться ко второй линии обороны. Рассеяться, укрыться.

А там уже и стрельцы скрываются, и тюфяки заряжены картечью, и в леске сокрыт подарочек основной, что смерть Кан-Темиру принесет. Основной ударный кулак.

Ждали в тишине. Кто-то молился, кто-то ворчал. Но разговоров особо неслышно. Не до них сейчас. Страшно всем им было, это чувствовалось.

Вечерело.

И вот когда солнце начало заходить, закатываться на другой стороне Дона, освещая его воды алым, на горизонте с юга появился враг. Много. Настоящая орда.

Долго же я тебя ждал, мурза Кан-Темир!

Я поднялся. Высунулся из-за массивного, наклонного щита, упертого в рубленые колья.

Видно, что нестройными рядами движется на нас татарская конница. Люди тоже вставали, отряхивались, занимали места. Вчерашние холопы и крестьяне кряхтели, кашляли, скрывали свой страх как могли. Смотрел на них и видел его в глазах. Руки дергались, суетливо, покрепче сжимали древки копий, ища в них защиту. Те, кто со стрелковым оружием, отобранные, самые тренированные и адекватные, стали готовить свои пищали и луки.

Я поудобнее поставил аркебузу, проверил пистолет на поясе.

Все в порядке.

Ефим в кольчуге, застывший рядом, глянул на меня, насупился. Накинул на голову мисюрку. Я тоже, первый раз с момента, как попал в это время, решил, что пора. Ерехонка пошла в дело. Обзор, конечно, она ухудшала сильно, и слышалось в ней хуже, но от шальной стрелы, а то и скользящего удара сабли спасет. В отличие от шапки.

Это не вылазка! Настоящая битва. Здесь случайностей в несколько раз больше.

Вышел за щиты, двинулся к Дону так, чтобы мой поход виден был со стороны надвигающихся татар.

— Бойцы! Молодцы! Сегодня, здесь и сейчас решается многое! — Кричал я, идя широким шагом. Саблю поднял, ловил свет заходящего солнца на клинок. — Будут ли земли русские! Будут ли ваши жены и дети! Будут ли города наши! Села наши! Дома наши! Стоять! Или! Сожжены этими гадами будут!

Указал в сторону татар.

В этот миг над полем боя со стороны холма раздался протяжный звук. Рог трубил, призывая к битве. С башни войска видны давно, отмерял часовой, когда людей к обороне готовить нужно. Выжидал. Значит, стал центральный отряд крымчаков готовиться к штурму высоты. Группировался на просеке.

Я продолжил громко. Развернулся от Дона к холму, двинулся вспять:

— Или остановим мы их здесь! Обратно повернем гадов! Не убоимся мы! Ведь! Бог с нами!

— С нами бог! — Разнеслось нестройное за импровизированной крепостной стеной, собранной из заготовленных Жуком плотов. Щиты вышли плотными. Ядра и пули, конечно, их пробивали бы, но вот стрелы… А огнестрела у татар точно нет. Может, у сына хана при всей его нелюбви к пороховому оружию какой-то специальный отряд имелся. Но от авангарда такого я точно не ждал.

— Помолимся, братья! — Голос Серафима был протяжный, звучный. Шел из глубины. — Да не убоимся мы ворога! Да будут руки наши твердыми! А глаза острыми! И бить мы будем его, как предки наши бивали. Бог с нами! Братья!

— Ура! — Разнеслось уже более воодушевленное за стеной щитов.

Дальше святой отец завел «Отче наш». Посошная рать вторила ему, слово в слово, крестилась, кланялась.

Я, пройдя еще немного, посветил своей персоной. Вроде бы татары меня должны приметить.

Расстояние сокращалось.

Вернулся за центральный щит скорым шагом.

Вглядывался в горизонт. Татары приближались. Выделялось мне видимых два отряда. Один шел прямо на нас, второй уходил чуть дальше от Дона, забирал на восток. Там, где они шли, начиналось как раз несколько стариц. Самая крупная, подпитываемая небольшим родничком, брала начало прямо у подножия холма. Местность местами все более заболочена. Единым фронтом идти у Кан-Темира не получится.

На это тоже был расчет. Усложнение единого управления войском. Компенсирует то, что я тоже не могу сидеть в центре и слать везде гонцов. У меня людей столько нет. Поэтому — все приказы розданы заранее. Тактика проработана, атаманы, и сотники уже сами по месту думать будут.

Мурза мог иметь преимущество в управлении, но местность лишала его этого.

Мы так специально сооружали укрепления, чтобы коннице пришлось разделиться. По центру, скорее всего, и для обхода нас с восточной стороны татарам придется спешиваться. Густой лес и холм не тот ландшафт, который можно преодолевать в конном строю, да и вообще в седле. Потеряют они свое преимущество. А вот на нашем направлении, куда мурза уж точно не хочет лезть — благодать, просека. Нужно только преодолеть накопанные укрепления, сломить щиты и пронестись в тыл к переправе.

Лакомое направление удара. Самое быстрое и простое.

Но ты, Кровавый меч знаешь, что просто в бою не бывает. Ты уже обламывал зубы о польские хоругви четыре года назад. Опыт у тебя имеется.

А вот у твоих иных военачальников?

Какой соблазн! Если так случиться, что удастся прорваться через просеку, через установленные нами щиты, то все защитники попадут в кольцо или хотя бы полукольцо. Будут вынуждены отходить, прятаться в лесу. Татарам не нужно нас всех убить.

Уверен, Кан-Темир так не думает, он хочет моей головы.

А вот прибившиеся к нему люди из стана Дженибека Герайя мыслят иначе. Прорваться, уйти на север. А русские? Да плевать на них. Следом пойдет основное войско, ему они не смогут противостоять никак.

Сам же мурза хочет побить нас всех, но это неосновная цель армии. Главное — выйти к переправе и убрать угрозу. Оттеснить, обескровить, рассеять.

Внезапно, прерывая мои размышления, из поросшего лесом холма, слева от наших позиций вырвался всадник. За ним следовал второй. Понеслись они, ошалелые в сторону наступающих татарских сотен.

Пантелей молодец, все четко сделал. Сейчас к нам двинет.

Но если атаман Борис, по словам служилого человека, его сопровождавшего в степь добрался до рядов татарского войска, был схвачен разъездом, то этих двоих постигла неудача. Я видел, как передовой отряд понесся навстречу этим двоим. Взметнулись стрелы, и люди, привязанные к седлам, склонились пронзенные. Скакуны их вставали на дыбы, бились от боли. Дальше, те, кто подъехал первыми пустили в ход сабли.

Вмиг все было кончено.

Двое наших пленников, столь ретиво с зимы помогавших строить для татар переправу, были убиты теми, для кого старались. Превратность бытия во всей своей красе.

— По местам стоять! — Заорал я. Приказ передали по цепочке.

Татары приближались.

Масса их подступала все ближе и ближе.

Я насчитал примерно несколько сотен. Вряд ли больше тысячи, скорее пятьсот. Это только тот отряд, что надвигался на нас. Еще одна масса ушла дальше от Дона. Сколько их, с моей позиции неясно, за деревьями уже не разобрать, что происходит. Стрельбы пока нет, значит, бой на холме еще не начался. Да и позиции там чуть дальше моих, специально вынесенных вперед. Столкнуться там чуть позднее. Сейчас войска Кан-Темира скапливаются на просеке перед холмом между двумя старицам.

Кто же ведет их там, кто здесь? Есть ли обходной, самый восточный отряд? И сколько у тебя в резерве людей, мурза?

Вопросы, на которые нет ответов.

— Готовность!

Татарский, противостоящий нам отряд все ближе. Сейчас полетят первые стрелы. А в ответ мы дадим нестройный, слабый залп из того, что есть. Дистанция боя и у нас и у врага примерно равная. Около ста метров может, чуть меньше. Все зависит от качества их луков. Все же обнищание татар, видимое мной в лагере Дженибека Герайя налицо. А у нас все стабильнее. Аркебузы хорошо били на сотню метров. Наши луки чуть меньше, но в целом, если не придираться, так же.

Люди вокруг меня вжались в щиты. Это была единственная их защита. Никаких броней не имелось. Кроме моих близких, можно сказать, телохранителей — Ефима и Пантелея и меня самого здесь даже не у каждого имелся простенький кафтан. Рубашки, тулупы, оставшиеся еще с зимы, жилетки меховые, одетые шерстью вверх, ну и шапки почти у всех абы какие. Хоть что-то голову защитить.

Но и нам противостояли одетые в халаты, без брони, бойцы на приземистых лошадках.

Сбоку я увидел движение. Пантелей торопился от поросшего лесом холма в мою сторону. Хорошо, успевает.

И тут началось!

— К щитам! — Заорал я.

Конные лучники, выйдя на дистанцию стрельбы, пустил первый залп, пока примерный, пристрелочный. Сотни стрел взметнулись вверх. Мои бойцы вжались в укрепления.

Стрелы ударили по дереву. Втыкались, отскакивали, перелетали.

— Ааа… — Заорал кто-то. Не повезло, не укрылся, получил ранение.

Я глянул на то, что пускали в нас степняки, криво усмехнулся. М-да… рядом со мной ни одной стрелы с металлическим наконечником.

— Ответ!

Сам я высунулся из-за щита. Примеру моему последовали стоящие рядом Егор и Серафим. Пантелей еще не добрался, двигался, пригибался к земле, торопился как мог. Запыхался. Все же дальние пробежки — это не его сильная сторона, не богатырская.

Команды бить залпом нет. Стрельба по готовности.

Над нашими щитами раскатилось нестройное… Бабах! Дым поднялся, окутал пространство над укреплениями. Однако стрелкового оружия было не так много, чтобы перекрыть видимость. Во врага также полетели стрелы.

Несколько всадников упало. Но они уже готовились стрелять вновь.

— К Щитам!

На этот раз удар был более точный. Многие стрелы залетели за наши укрепления, падали рядом. Одно неловкое движение, плохое укрытие и ты пробит заточенным деревянным колышком. Мне не так и страшно. Без стольного наконечника юшман не пробить. Но лучше не рисковать.

Так, сейчас они пристреляются и начнут бить огненными, чтобы поджечь щиты. Мы от этого никакой защиты не предусмотрели. Для татар это может выглядеть странным, а может быть… На что я очень надеюсь, они решат, что русские не успели или воевода их слишком самонадеян.

Мы ответили несколькими выстрелами из луков. Мушкеты пока что перезаряжались.

* * *

Левый берег Дона. Примерно в ста метрах от русских укреплений

Богатур, Гирей Дивеев наблюдал, как собранная из отрядов беев разномастная рать подошла на расстояние выстрела к укреплениям русских, преграждающих самый быстрый и простой путь к переправе.

Его люди, ездившие к атаману Жуку, утверждали: просека сделана людьми Бориса. За ней рукой подать до поворота Дона и устья Воронежа. Совсем недалеко организованный брод. Один удар и войско у цели.

Русский воевода, по описанию, не походил на дурака. Наоборот, был умен как черт. Но… Здесь оказался очень уязвимый, плохо организованный участок. Да, руку можно дать на отсечение, пространство, отделяющее его передовые конные отряды от щитовой крепости, перекопано. Там есть ловушки и волчьи ямы. Скорее всего, где-то накидан чеснок, калечащий копыта коней. Но, даже если учесть это все — стремительный удар с незначительными потерями сметет хлипкие укрепления. За ними мало людей. Стреляют они через раз.

Судя по тому, что ему только что доложил гонец из первой линии — сам воевода там. Руководит бездоспешными, голозадыми холопами. Даже не казаками.

В голове кружилось две мысли. Они бились друг с другом, как славные предки. Каждый хотел взять верх, но пока силы оказывались равны.

Первая — русские решили, что самый простой путь будет воспринят как самый опасный и не стали укреплять его излишне сильно. Нарыли нор, поставили самых слабых бойцов. Усилили центр, где должна начаться самая страшная сеча. За высоту на подступах к острогу.

Вторая — это все обман. Хитрый ход.

Один из беев, что замер на своем низкорослом коне подле Богатура, привстал на стременах. Он устремил свой взгляд вперед, затем обратился к Дивееву.

— Богатур, скажи слово, и моя сотня пойдет на приступ первой. Мы будем достойны славы наших предков. Мы пробьем эти щиты, снесем русских, откроем путь остальным.

— Стоять. — Проскрипел военачальник. — Мурза приказал не идти здесь вперед. Задача сдерживать, отвлекать, оттягивать силы. Делать вид, но не лезть.

Шло время. В ход пошли огненные стрелы. Защищающие проход щиты дымились. Русские даже не удосужились накинуть на них шкуры, смочить все конструкции водой. Бегали за укреплениями, поливали из ведер. Хоть это додумались захватить. Но, видно было, что усилия их выглядят все более и более тщетными. Пламя постепенно разгоралось. Два щита чуть ближе от центра к холму вот-вот и полыхнут как костры.

— Богатур. — подал голос другой бей. — Наши братья умирают на подступах к холму…

Там некоторое время шла стрельба. Доносились звуки боя. Засевшие на склоне в своих нарытых укреплениях стрельцы окатывали лезущих снизу плотным огнем, отходили из одного рубежа в другой, поднимались все выше. Лилась кровь.

Внезапно…

Громкий «бабах» разнесся над местом боя справа, за болотиной вокруг старицы. Кони встрепенулись, дернулись. За первым последовал еще один, а потом еще несколько взрывов. К небу поднимались клубы дыма, факелами, видимыми даже отсюда, вспыхивало пламя.

Что там твориться? Что за оружие применил этот воевода! Если удар там будет безуспешным, то весь резерв отъедет с боя. Эти псы струсят.

Злость волнами накатывала на Богатура.

Когда, пару мгновений спустя два бея, переглянувшись, двинулись вперед к своим людям, он только скрипнул зубами. Ничего не сказал. Если они решили лезть вперед — пускай. Это не его люди. Он все равно не сможет их остановить. И может быть, если Аллах сейчас смотрит на их славное воинство, то даст им сил и удачи.

Военачальник привстал на стременах, уставился вперед. Грохот, что разнесся над полем справа, пугал. Неведомо, что творилось там. Но сейчас впереди те люди, которыми он должен командовать рвануться в атаку на плохо подготовленные укрепления русских. Есть шанс!

Победа или смерть!

В этот момент за спиной он услышал топот, обернулся. К нему двигалось еще две или даже три сотни всадников.

— Ударим! Богатур! — Кричал какой-то малчишка, ведущий их в бой. Гирей Дивеев даже не знал его имени и рода. Слишком многих они потеряли четыре года назад, слишком много пришло вчера тех, кого он не помнил в лицо.

— Вперед. — Скрипя зубами, процедил он. — Вперед!

Глава 12

Бой у прибрежной просеки шел вяло. Неспешно.

Обагренные лучами заходящего солнца татарские отряды осыпали наши укрепления стрелами. После первых двух пристрелочных залпов в дело пошли подожженные. Вначале их было мало, но с каждым новым залпом все больше и больше.

Несколько небольших отрядов степняков спешились, разожгли костерки и пускали стрелы, запаливая от них.

Мы из-за щитов отвечали редкими выстрелами. Гремели неспешные, одиночные бабахи аркебуз и тоже пускали единичные стрелы. Преимущество противника в дальнем бое выглядело колоссальным. Но из-за того, что мы были прикрыты щитами, а они только подошли и били из поля, потери компенсировались.

По-хорошему Кан-Темиру нужно было остановиться против нас. Начать тоже копать, строить контрвалы. Ночью делать вылазки, пытаться взять хитростью. Но. Как я и думал — ему важно было время. Он не мог позволить себе даже суток на осаду. Не здесь и не сейчас. Решительный удар и наскок, выбивание защитников переправы с позиций — вот что ему было нужно. Показать и своим людям и примкнувшим беям, что он достоин повелевать ими. Утереть нос сыну хана. Заставить его идти не домой, в Крым к умирающему приемному отцу, а подчиниться воле большинства. Повести войска к Москве.

А там уже…

В письмах, что я читал, складывался вполне ясный план перехода власти в татарском стане.

Что до нас, то все тоже двигалось неторопливо. Вооруженные копьями мужики — основной, подчиненный мне контингент, просто сидели за щитами, скрывались, тряслись, терпели. Просто побежать было нельзя. Татары разгадают нашу хитрость, не полезут в бой, не станут догонять. Двинуться неспешно, может, вышлют передовые отряды разведки. А это не то, что мне нужно.

Важно выманить их всей массой.

Стрел с огнем летело все больше.

Наша стена начала дымиться в нескольких местах. Нужно было показать противодействие. Без этого вся ситуация с защитой выглядела бы слишком картонной и показушной.

— Ведра! — Заорал я. — Живо к реке!

Несколько мужиков, определенных в пожарную команду, рванулось к заболоченному, покрытому камышом берегу. Там, еще пару дней назад по моему приказу был вырыт приямок, копящий воду как раз для тушения.

— Чего не идут-то! — Сквозь зубы прошипел Ефим.

Молодой, горячий, рвался в драку. Казалось, и не был он ранен всего несколько дней назад. Но, это только вид, конечно же, в полную силу сражаться он не сможет. Поставил я его рядом с собой, чтобы сберечь. Где-то еще он мог начать геройствовать, а здесь, у меня — не прорвется.

— Не верят. — Проговорил спокойно. — И я бы на их месте не верил. Но мы их заставим.

Руки мои тем временем перезаряжали аркебузу. Дело очень небыстрое. Да я особо и не торопился. Вскрыл отмеренный заряд на берендейке, засыпал в ствол, загнал пулю, придавил пыжом. Шомполом все это утрамбовал для большой точности и дальности выстрела. Можно, конечно, и без этого. Когда вокруг кипит бой. Садануть прикладом о землю, и пуля кое-как встанет на место. Вопрос жизни и смерти — работаешь, как приходится. Но… Ситуация сейчас не требовала скорости. Делал все по науке. Вернул шомпол на место, вскинул оружие, сыпанул на полку из рожка еще пороха.

Прицелился, фитиль опустил.

Бабах.

Попал или нет, меня не очень интересовало. Нужно в первую очередь оценить ситуацию, не готовиться ли татарами наконец-то прорыв. Всмотрелся, засунулся обратно за щит. Нет. Они все также посылали в нас стрелы без особого ущерба живой силе. Щиты разгорались, пара достаточно удаленных от воды вот-вот и должны хорошо заняться.

Медленно! Времени же у тебя, мурза, почти нет, лагерь не ставишь, солнце заходит.

Когда же? Что же ты Кан-Темир никак не решишься с основным ударом на холм. Долго собираешься или… Мои полковые казаки уж очень ретиво дали тебе отпор и твои татары сдулись еще на подходе? Нет, не может быть. Моих там две сотни, а ты привел туда лучших. Уверен чуть ли не всю свою самую верную и надежную тысячу. Может, в первые ряды поставил прибившихся, перебежавших из лагеря Дженибека Герайя беев. Тех, что так жадны до добычи, и хотят прорваться на север. Тогда да, тогда понимаю. Им то как раз мои парни надают по первое число, но начнут отходить. Все же врагов больше. И тогда…

Бросишь ли ты в прорыв свою элиту? Должен!

Минуты текли медленно. Суета за щитами усиливалась. Дым поднимался все плотнее и выше. Сбивать пламя под непрестанным градом стрел мои мужики не рисковали. Раненных и так было уже несколько. Меньше десятка, но это первые потери. Будь здесь казаки или боярские дети, такого не случилось бы. Они дали бы четкий огненный отпор и татары не в жизни бы не пошли на то, куда я так активно затягивал их неуверенностью действий.

Слева, чуть ближе к холму, два щита вот-вот займутся как настоящие костры.

Уже скоро. Еще немного подождать и можно.

Во взглядах людей, моих подчиненных, все больше вопросов. «Когда же мы уберемся от этого ужаса?». «Когда воевода?», «Пора бежать?». Но, пора еще не было. Слишком рано, слишком. Мы еще не втянули татар в бой, не дали им ложную надежду на победу.

Надо постоять еще.

Вновь перезарядил мушкет, грохнул, свалил кого-то с коня на той стороне боя. Уставился. Никаких изменений и тут…

Бабах!

Инстинктивно отпрянул, вжался в щит. Следом еще раз, два, пять громких взрывов. Южная сторона холма полыхнула, вверх взметнулись языки пламени, видные даже с нашей поверхности. Клубы дыма поднялись еще выше.

Наконец-то!

Мои люди дернулись. Кто-то в панике даже истошно заорал, завертел головой, уставился туда, где начался настоящий ад. Никто из посошной рати не знал, что это. Никто не был в курсе, да и зачем им. А это сработала моя первая ловушка на подступах к острогу. Значит, татары прошли, прорвали первую линию обороны. Такую же ложную, как я держал здесь.

Отступая, полковые казаки подожгли фитили спрятанных на рубеже бочонков с порохом. Шли секунды, степняки поднимались, двигались дальше вперед. Они заняли часть холма, где были наши позиции, лезли вперед и…

Прямо в их рядах произошло несколько взрывов.

Заряды были небольшими, установлены так, чтобы нанести максимальный урон и напугать. Прикапывали их в корнях деревьев, ветви их перед боем облили маслом, вокруг специально сложные вязанки тоже облили. Все это сейчас, после оглушительного взрыва, разлетелось в стороны, разгоралось и поджигало подлесок.

Вот сейчас, сейчас!

Я всматривался в татарские ряды, по которым прошла волна паники.

Стрелы перестали лететь, лошади храпели, некоторые вставали на дыбы. Началась сумятица. Все всматривались на восток, через старицу Дона.

Мои люди вокруг тоже кричали что-то друг другу, переглядывались, не понимая, что творится. Серафим громогласно начал увещевать людей стоять, молился громко, сам перезаряжал аркебузу. Я все это слышал, но высматривал самое главное.

Начнется ли изменение в их порядках.

И вот! Дрогнули! Смешались! Засуетились!

Они поняли, поверили в то, что там у холма их сотоварищи потерпели неудачу. Они напуганы, отброшены, сожжены коварством русского воеводы. А здесь же, все легко и просто! Какие-то неказистые щиты, защищаемые оборванцами!

Улыбка появилась на моем лице.

Сейчас вы, решившие, что исход боя зависит только от вас, двинетесь вперед. Понесетесь на слабые почти незащищенные укрепления, проломите их. Снесете, разметаете, овеете себя славой…

Так думаете вы, но…

Начнется второй этап моего плана.

Действительно конница менялась местами. Лучники чуть отошли назад. Те, что пускали в нас огненные стрелы, также влезали обратно на своих скакунов. Готовились

Строй стрелков сменился другим, с копьями и саблями на изготовку. Такие же оборванцы, как и противостоящие нам до этого. Без железа, без плотных тегиляев, но готовые силой конного удара прорвать нашу хлипкую борону, рвануться к переправе.

Да! Давайте, гады! Заждались мы вас!

— Готовность! — Заорал я.

По цепочке приказ начали передавать, через дым, расходящийся от наших щитов. Мужики готовились делать то, что тренировали последние сутки.

Татары двинулись. Медленно, не спеша. Все же им противостоял не пехотный строй, который можно пробить и проломить конным ударом. Щиты, за которыми прятались люди. Хлипкая линия, но неприятная для прямого удара. Лошадь, она же не самоубийца, лететь на горящую изгородь.

Но, довести, завязать бой, отбросить, а дальше уже по ровной просеке нагонять бегущих и рубить их всех нещадно. Вот он план, созревший в головах молодых, ретивых беев.

Мои бойцы готовили пучки травы. Переглядывались. Дыма должно быть больше, чтобы больше этих бездоспешных мужиков могло отступить, убежать на заранее подготовленные позиции. Даже вернее — за них, потому что там в дело вступали стрельцы, тюфяки и прочие силы.

Татары шли на нас. Расстояние сокращалось.

Сердце билось как угорелое. Вот-вот, чуть-чуть, еще немного и…

Девяносто метров, восемьдесят… Одна лошадь, затем другая, потом еще и еще вставали на дыбы, ржали неистово от боли. Скидывали седоков, вносили сумятицу в строй. Колья, врытые нами в земляные лунки, делали свое. Они не должны были остановить отряд наступающих, вовсе нет. Лишь немного прорядить, показать, что мы здесь сделали все, что могли. Решили, направление главного удара будет не здесь, ведь не решаться степняки и… Как бы сами попались в этот обман.

Семьдесят!

— Пали! — Заорал я.

Посошная рать только и ждала этого приказа. Им было чертовски страшно, и мужики шустро выполнили все заготовленное. В ход пошли снопы сырой травы, которые кидались на самые горящие участки щитов. Те бойцы, что имел огнестрел и луки сделали последние выстрелы. Пора отступать!

— Бежим!

Этот крик подхватила сотня глоток.

— Бежим! Назад! Отход! Айда!

Люди рванулись от щитов, прикрываясь дымом к заранее подготовленным линиям отступления. Не все. Я видел, как несколько из них замешкалось, а еще кто-то сбился. Видимо, это были самые необучаемые и напуганные, что рванули напрямик. Здесь я уже сделать ничего не мог. Вручил их жизни им в руки, они распорядились этим не так. Все было объяснено, все рассказано, показано и продемонстрировано. Раз жизнь тебе твоя недорога и мчишься ты как попало, а не как положено — значит так тому и быть.

Полторы сотни холопов рванулись ко второй линии обороны.

Нам тоже было пора.

Я бросил последний взгляд на идущую на нас конницу. Наша паника и бегство их раззадорили! Идущая на нас конница чуть ускорилась, но щиты должны были их сдержать. Сейчас они, прорвав их, перестроятся и не замечая препятствий, а лишь видя бегущих, понесутся за ними.

Несся, что было сил. Смотрел только вперед.

* * *

Левый берег Дона. Просека южнее холма

Кан-Темир с трудом успокоил вставшую на дыбы лошадь. В голове его гудело, словно увесистой палкой по шлему дали. Вокруг творился настоящий хаос. Кто-то из стоящих рядом молодых беев не удержался в седле, упал и пытался встать, схватить лошадь. Та рвалась, стремилась удрать подальше, унестись в панике. Еще кто-то орал нечто бессвязное, толкал пятками гарцующего под ним скакуна, сам озирался по сторонам, искал место, куда бежать самому.

Некоторые, что до этого спешились, падали на колени и молились Аллаху, сгибаясь в поклонах.

Мало кто устоял на месте и остался недвижим, сосредоточен. То, что случилось мгновениями ранее, поразило и коснулось всех. Взрывы, огонь, дым — настоящий Джаханнам, Наар. Мир пламени и ужаса, населенный шайтанами и прочими злыми духами.

Этот русский — один из них.

Такая мысль пронеслась в голове мурзы, но он загнал ее куда-то на задворки сознания. Он просто человек. Все это лишь слова сведенного пытками с ума человека. Нет в этом воеводе никакой магии. Нет ничего. Хитрость, подлость, коварство.

Кан-Темир осмотрелся.

В конном войске, замершем в тылу, что еще не спешилось для штурма этого злополучного холма все выглядело еще хуже. Хотя и стояло оно дальше от склона в негустом лесном массиве. Там в отрядах бесновались лошади, скидывали седоков, ржали, ревели, рвались, били копытами соседей. Началась сумятица, грозящая вот-вот перерасти в панику и хаос бегства. Кто-то криками отводил людей назад. Кто-то пытался навести порядок. Орал во всю глотку.

Смотреть на это было больно.

Хаос порождает поражение, за которым идет смерть.

Ярость накатывала на мурзу волнами. Его трясло от злости. Глаза вращались, кулаки сжимались и разжимались, а зубы скрипели, причем в прямом смысле этого слова. Он так сильно стиснул их, что отвратительный звук был слышан ему самому.

Бахши Ибн-Рауд говорил о пламени. Полыхнет, словно факел! Только сейчас Кан-Темир сам видел, как горит его войско!

Тельники, что хранили его от шальных стрел и прочих напастей, совладали со скакунами и чуть отступили от своего предводителя. Знали они, что мурза в таком состоянии может и плетью высечь или даже саблю в ход пустить.

Он привстал на стременах. Смотрел перед собой на пологий склон холма, куда, в образовавшийся прорыв послал свои лучшие силы. Самых преданных, отважных и стойких людей. Лучшие зууты рванулись вот-вот, чтобы расширить напор, сломить дрогнувших русских и добыть ему славу, победу и…

Проклятый рус! Настоящий шайтан!

Впереди горели деревья. Пожар занялся очень быстро. Несколько деревьев пылало, словно факела. Поднимался, клубился, наползал на татарские позиции едкий дым. Все это от недавней серии взрывов.

Что это было? Что, Алаах, дай мне сил, это такое? Зачем взрывать свои позиции?

Это воевода безумец. Или… Гений?

Мурза вначале отправил в удар слабые силы. Сделал все, чтобы костяк его войска не влетел в засаду, провел разведку боем. И только убедившись, что противостоящие ему силы дрогнули, послал самых лучших. И вот…

Пошедшие вперед сотни оказались в этом джаханнаме.

Жив ли там кто-то еще? Что там твориться?

— Где Ибн-Рауд? — Мурза не узнал своего голоса. — Сюда его!

Кто-то из окружения помчался неукоснительно выполнять распоряжение. А может, просто решил, что сейчас лучше быть где угодно, только не здесь. В ярости Кровавый меч мог сотворить со своим окружением многое.

Но сейчас в его, разрываемой от боли голове бились мысли.

Кулаки сжимались и разжимались, сам он замер и смотрел на покрытый дымом холм.

Что делать? Алаах! Центр горит, лес полыхает. Идти вперед, сквозь огонь! Нет! Или, да⁈ Это же говорил мудрый бахши. Думать! Думать! Может это и есть знак.

Он прижал руки к шлему, завертел головой.

Что левый фланг? Гонец сообщил недавно, что там, у русских совсем все слабо. Может дать приказ… нет! Нет! Здесь тоже было легко и что? А теперь его люди горят! Там засада, точно так. Здесь везде ловушки и обман.

Дым, гарь и запах жженой плоти наконец-то дотянулся до него. Начал клубиться вокруг. То, что он видел, вся эта геенна, сущий джаханнам теперь распространялась сюда, надвигалась. Промедление подобно смерти. Скоро его будет не видно подчиненным. Управление армией рассыплется.

Впереди в дыму люди кричали, бились в корчах, звали на помощь.

Есть еще правый фланг. Что там? Вестей нет. Нет! Но там лес — оттуда гонцам добраться сложно. Чертов лес, не степь, где все видно! Деревья, чтобы Аллах забрал их все, оставив только бескрайние степи и полноводные реки.

Из дыма выбрались первые люди, ошалелые, обезумевшие.

Кан-Темир узнал одного из них. Это один из беев, которых он отсылал штурмовать холм первыми в авангарде. Глаза выпучены, рот перекошен, шапка слетела, клок волосы вырван, и из огромной ссадины проступает кровь. От халата идет дым.

Он бежал неуклюже, припадая на правую ногу. Оступился, упал, пытается встать, пополз на карачках. Выл и стенал.

Безумие!

— Где Ибн-Рауд⁈ — Заорал мурза во второй раз.

— За ним послали, господин. — Отвечает один из тельников.

Их взгляды встретились. Неуверенность, вот что в нем видно. В этом верном ему человеке. Даже он, такой как он, не готов идти на все ради своего лидера, своего мурзы. До чего мы дошли! Потомки великого Чингисхана!

И он решился.

— Алга!

Кан-Темир спрыгнул с коня, выхватил саблю.

— За мной! Все! За мной! Агла!

Бахши сказал, что он в зареве заката отыщет здесь свою славу! Он сказал, что полыхнет, словно факел! Русский сам не знал, что сделал! Это знак! Точно! Знак.

— Алга! За мной! Вперед!

Тельники подхватили приказ, закричали стройно.

— Алга! Алга!

Обезумевший от ярости Кровавый меч волевым решением повел всех, кто остался ему верен, кто не дрогнул в яростную атаку. Устремился на окутанный огнем и дымом холм, призывая за собой.

Он верил в победу, вел людей вперед, как и раньше. Надеялся своим примером воодушевить их и сокрушить врага, провести верных через испытания и отсеять тех, кто усомнился. Мурза знал, что часть беев, стоявших позади него, так и останутся там. Они будут ждать исхода и ударят только тогда, когда победа будет близка.

Или уйдут.

Именно по этому Кан-Темир должен был приблизить ее, добыть сам, своими руками.

— Алга! — Орал он, двигаясь вперед и увлекая за собой людей.

Их было много. Авторитет, что создал вокруг своей фигуры Кровавый меч, значил многое, и люди пошли за ним. В дым и огонь. К смерти или славе.

Глава 13

Я бежал вперед.

Волна отступающих, плохо снаряженных и вооруженных мужиков из посошной рати должна была мотивировать татар к атаке. Слишком уж желанная добыча для озлобленных потерями и воодушевленных прорывом людей. Сейчас, вот-вот они должны добраться до дымящих наших укреплений, быстро сломать их, разметать, просочиться в проломы. И понестись вдогонку нам, казалось бы, паникующим и оставшимся без прикрытия.

До второй линии укреплений нам оставалось еще половина пути, как за спиной я услышал характерные звуки падающих настилов. Щиты опрокидывались. Враг рвался в просеку, вливался через узкие, никем не прикрываемые щели в обороне.

— Алга! — Разнеслось над небольшим полем боя.

Смотреть некогда, нужно отступать, выманивать их на себя, торопиться.

— Алга!

Свистнуло несколько стрел, кто-то из мужиков слева закричал и рухнул ничком. Что с ним? Понять это нет времени. Сзади раздались крики, команды. Простые бойцы ликовали, улюлюкали, готовились мчаться нам вслед. Они радовались своей победе. Их предводители призывали к порядку, строили людей, тратили считаные секунды на наведение хоть какого-то порядка.

Секунды. Сейчас они понесутся за нами. Я — их главная цель. Они же видят доспешного, удирающего прочь, и не одного. Захватить воеводу! За такое мурза вознаградит, озолотит и приблизит отличившегося воина.

Но, хрен там!

Вы главное поверьте в свои возможности, а дальше… Рога-то ваши очень быстро обломаются. Только не ждите! Только вперед.

За спинами раздался дробный стук копыт. Ура! Свершилось! Они пошли на приступ. Пускали коней в разгон. Не стали ждать и пускать в ход луки.

Удалось, мы заманили их.

А вот и вторая линия. До нее рукой подать.

Пробежав еще несколько метров, я осознал, что вот-вот мои передовые, самые прыткие бегущие начнут прыгать через ров, бежать дальше. Добрались!

Резко остановил, развернулся, вскинул аркебузу, с которой бежал вверх.

— Стоять!

Кто-то слушался, останавливался, поворачивался. Трясся, но выставлял перед собой копье. Кто-то перемахивал вырытый ров, в котором прятались стрельцы, несся дальше. Это хорошо, это отлично. Настоящая, считай, неподдельная паника.

— Стоять!

Серафим был рядом со мной. Раскрасневшийся, пыхтящий. На лице боевой задор в глазах ярость. В руках у него все та же аркебуза. Он спешно начал ее перезаряжать, не обращая внимания ни на что вокруг. Взгляда было достаточно, чтобы понять — этот человек мастерски умеет это дело.

Ефим и Пантелей отставали. Племянник воеводы из-за раны двигался медленнее и здоровяку, который и так был не очень хорош в беге, приходилось помогать товарищу. Тащить его. А конница уже начинала движение в нашу сторону.

Черт, могут и не успеть.

— Стоять! — Закричал я в третий раз.

Сам рванулся навстречу этим двоим и прочим отстающим, которых было не так уж и много. Все же — в доспехе бежать ощутимо тяжелее, хотя люди служилые и привычны к этому.

Потрясал разряженным оружие, махал руками. Делал вид, что останавливаю людей своим примером. Все для того, чтобы татары уверовали в наш разгром и в очередной раз увидели меня — столь желанного для пленения воеводу.

Время на поле боя как будто встало.

Посошная рать делала вид, что готовиться к последнему судорожному и бессмысленному сопротивлению. Примерно половина бойцов перепрыгнули ров, пробежали по сооруженным настилам и удирали дальше на север по просеке к переправе. Их паника была неподдельной. Им действительно было страшно. Те, что покрепче и бесстрашнее остались здесь. Вся их смелость строилась на вере в меня и в то, что я говорил им.

Сказал воевода — татары до нас конными не дойдет, так тому и быть. Стрельцы же рядом. Вот, прямо перед носом в яме сидят. Тюфяки готовят.

Хорошо, много их. После боя в действующую армию переведу.

Человек шестьдесят ощетинились копьями, сгрудились в несколько кучек по десять-двенадцать человек. Ждали, казалось бы, удара татарской конницы. А та, после преодоления полыхающей и дымящей стены щитов вновь неслась на нас.

Внутрь между огненной линией щитов к нам втягивалось все больше и больше. Если первый удар был нанесен парой сотен, то сейчас за ней, восполняя потери от перехода по пространству, полному спрятанных кольев, подтягивались прочие отряды.

Хорошо, отлично. Чем больше, тем лучше.

Уже пол тысячи идет на нас. Единым порывом. Основные силы не отстают за авангардом. Отлично.

Все это я увидел и осмыслил за считаные секунды.

Добежал. Я перехватил у Пантелея бледного Ефима, подставил ему плечо.

— Уф. — Вздохнул здоровяк, весь красный и мокрый от пота. — Уф…

— Чего тебе дома не сиделось, Фима! — Вырвалось у меня как-то само.

Парень покачал головой, ничего не сказал. Бледный как мел, ногами перебирает невпопад. Черт, что-то ему совсем плохо. Чуть присел, схватил его, подкинул. Взвалил на плечи, как раненного бойца, понесся к нашим позициям.

— Да что же ты меня…

Остальное пропало в тряске. Ефим что-то ворчал, но я не слушал. Некогда отвлекаться на всякие причитания юнца, решившего стать героем. За спиной слышался топот конских ног. И он все ближе.

Татарская легкая кавалерия разгонялась, шла в атаку. Сейчас вот сейчас, еще немного.

Кто-то из них влетал в нарытые ямы, падал. Лошади ржали, стенали от боли. Люди кричали, ругались. Но накопали здесь мы довольно хитро.

Тащил Ефима, увидел готовящихся в овраге стрельцов. Они возились, хоть и пытались выглядеть незаметными, как я приказал. То здесь, то там к небу от позиции поднимались небольшие дымки.

Конница уже не могла остановиться. За спиной набрала скорость.

Добежал. Швырнул Ефима на землю, развернулся.

— Ааа! — Орал кто-то из ополченцев, выставляя вперед свое копье. — Ааа!

Я понимал его. Черт, это действительно было пугающе.

В голове промелькнули воспоминания.

В прошлой жизни я видел, как на меня шел танк, видел несколько БТР движущихся на наши позиции. А сейчас — конная лава. Да без должной подготовки, новобранцы могли просто навалить в штаны. Сотня идущих достаточно плотно, рядом друг с другом всадников неслось на нас. можно лица различить, морды лошадиные. Какие-то мгновения и последует удар.

— Давай!

Земля под ногами дрожала, копыта выбивали пыль…

И тут из-под земли, словно по мановению волшебной палочки поднялись колья. Стрельцы потянули, поднимая их примерно под тридцать градусов. То, что было спрятано и присыпано песком, дернулось и преградило путь атакующим.

Следом на бруствер вытолкнули те самые тюфяки, близ которых стояли опытные затинщики, готовы палить.

Посошная рать, что ранее стоявшая с копьями, прыгала в окопы, приседала, продолжая держать копья, сжималась.

А я, стоя в полный рост, выпятив грудь, смотрел вперед.

Враг, набравший разгон, паниковал. За метров тридцать до контакта с резко поднятыми кольями, в татарском строю начался полный кавардак. Кони отворачивали, вставали на дыбы, скидывали своих седоков. Они не хотели умирать и спасалиськак могли. Часть, что шли слева или справа пытались уйти, сманеврировать. Те, что были по центру, судорожно тормозили. Люди орали что-то несвязное. Сзади в них влетали те, что шел на полной скорости. Сбивал. Люди и животные падали. На них напирали, налетали идущие следом. Топтали тех, кто оказался бит на землю.

Все это стало настоящим хаосом.

Первые ряды смешались, а задние так быстро не поняли, что произошло.

Но, надо отдать должное татарам, до кольев не дошла ни одна лошадь. Они, идущие налегке, смогли, хоть и не без потерь остановиться метрах в десяти — пятнадцати. Сломали строй, калечили друг друга, вминали в грязь павших. Но все лучше, чем бездумно влететь в строй длинных заточенных бревен, нанизаться на них словно бабочки.

Но, колья — лишь первый акт.

— Пали! — Выкрикнул я совершенно безжалостно и даже с какой-то злорадной ухмылкой на лице.

Они попались, значит — они умрут.

Шесть тюфяков выдали нестройный залп. По ушам дало так, что казалось, совсем немного не хватило до контузии. Огрызки металла — импровизированная дробь из кусков рубленых гвоздей полетела во врага, поражая его первые стоящие ряды. Казалось бы — миг и они смогут оправиться, восстановить порядки, заместить павших. Возможно, отступить, имея преимущества в маневре, и начать опять обстреливать нас издали. Но нет. Шесть мощных дробовиков, девствующих каждый примерно на тридцатиметровом пространстве, сделали свое дело.

Первые линии вновь застегали от боли. Смешались кони люди. Все как у Лермонтова в Бородино. Залп в такой близи поразил многих и добавил в сердца уже дрогнувших духом паники.

Дальше работа была за стрельцами.

Пара мгновений ушло на то, чтобы побитые картечью рухнули, открывая сбившуюся толпу живых и начавших паниковать всадников. Полсотни аркебуз тут же выдало стройный залп.

Над второй линией обороны поднялся пороховой дым, окутывая ее непроглядным маревом. Сколько русских там, есть ли еще сюрпризы? Вперед, басурманы, проверяйте!

— Коня! — Выкрикнул я полуоглохший. — Вперед!

Оставшиеся до этого времени близь меня бойцы из посошной рати рванулись вперед. Выскочили за пределы копий, устремились к павшим, раненным, стонущим, пытавшим выбраться из-под убитых скакунов татарам. Не ждал я от вчерашних крестьян такой прыти и злости. Они, видимо, поняли, что впереди ослабленный и обреченный враг. Нужно добить его, вселить панику в тех, кто шел следом.

— Серафим! — Увидел тоже рванувшегося вперед попа. — Копейщики на тебе!

— Воевода! — Он ответил, давая понять, что услышал.

Тем временем из капонира мне вывели моего верного скакуна.

Стрелец, тот самый полусотенный, что руководил ими, улыбался злобно и яростно. Быстро передал узду и начал возиться с аркебузой.

— Перезаряжайте и вперед, тесните их к берегу, сейчас конница ударит. Дальше по ситуации.

— Сделаем. — Он не отрывался от перезарядки, добавил. — Воевода.

Я кинул свою аркебузу какому-то мужику из посошной рати, что возвращался из-за рва. Тот поклонился, чуть ли не в землю. Благо на колени не рухнул. Мне заряжать некогда, а ему сгодится.

— Бей басурман. — Сказал резко.

Взлетел в седло, толкнул скакуна пятками, понесся налево, вдоль укреплений, сквозь дым. К холму. Из ножен саблю выхватил. Справа от меня на просеке творился настоящий хаос, даже ад. Крики боли, стоны, проклятия, ржание лошадей и хрипы. В нос бил запах жженого пороха, смешивающийся с кровью. Первые ряды татарской конницы пали. Часть была затоптана своими же, а часть расстреляна впритык из тюфяков и аркебуз.

Те, что шли сзади налетали на трупы и раненых, тормозили, сбились с темпа не понимали, что делать. Управление потерялось. Первыми шли беи и они погибли. Кому управлять идущими во втором эшелоне? Что делать?

То ли рваться дальше, то ли отступать. Сзади напирали еще отряды. Началась неразбериха.

Я все это видел, но понимал — ждать нельзя. Считанные мгновения и опытный командир сможет организовать хоть немного продуманое отступление и тогда долгий позиционный бой. Или бегство, из которого уйдет в Поле много тех, кто потом сможет вернуться.

Нет, этого допускать нельзя.

И здесь в ход пошел еще один мой козырь.

Из леса выдвинулись, вышли прямо во фланг атаковавшей по просеке татарской коннице две сотни моих конных бойцов. Я видел их строй, торопился к ним.

Яков Семенович Ключев и Тренко Чернов ждали своего часа. Их отряды я укомплектовал по полной. Каждый разделен на две части. Кто более опытен в конной сшибке получил кольчугу и пику. Это, конечно, не крылатая гусария, но вполне себе средняя кавалерия, готовая бить бездоспехных, легких врагов прямым ударом, сбивать их с позиций, рассеивать. Вторая половина, более опытная в стрельбе, снаряжалась аркебузами. У всех также были пистолеты и сабли. Именно для них я раскрыл воронежский арсенал. Выдал по описи, все четко под отчет. Отчего Григорий и пропадал в городе так долго и смог присоединиться к подготовке обороны уже на самом завершающем ее этапе.

Первая линия — стрелки.

Сотня пистолей выдало стройный залп, и начавшие было перестраиваться татарские отряды вновь падали на землю. Весь правый фланг наступления истекал кровью, как меньше минуты назад авангард.

Следом, почти сразу, громыхнула сотня аркебуз. Это оружие было более дальнобойным. Досталось уже центру смешавшегося татаорского войска.

Отстрелявшиеся стрелки остались стоять, а через их свободный строй прошли доспешные. Сплотились на направлении главного удара. Две полусотни бронированной конницы против паникующих, побитых и ничего не понимающих татар.

Я видел это все с фланга атаки. Заходящее солнце отсвечивало на бронях русской рати, и она двинулась вперед. Неспешно, не переводя коней в галоп. Шла как волна, разила пиками тех, кто еще выжил, пытался встать. Топтала конями, массой своей давила на врага, прижимала его к берегу Дона.

Две полусотни стрелков в этот момент перезаряжали свой огнестрел. Минута и они вновь будут готовы рваться вперед, бить, догонять противника и втаптывать его в грязь. Отряд преследования тех, кто замешкается и решит отступать в последний момент.

Татары уже после первого нашего залпа запаниковали, замешкались, ряды их сбились. А получив еще две сотни выстрелов во фланг, окончательно впали в хаос.

— Ура! — Дружно грянула сотня глоток, наращивая темп и давя на узком пространстве оставшиеся силы степняков. Рассекая их надвое.

В бой также вступили стрельцы, что до этого были левым краем первой линии обороны. Они били в тыл, разворачивающейся и паникующей коннице. Да, их было немного. Два десятка, но сам факт стрельбы в тылу добавил ужаса в головы каждого татарина, находящегося в этом мешке.

Бьют отовсюду. Везде русские! Сколько же их? Должны бить жалкие сотни голозадых холопов, а здесь… Они просто везде! Они отлично вооружены! Они убивают нас! И убьют всех!

Это сводило с ума, заставляло паниковать и поворачивать коня назад.

И я рассчитывал на это. Желал всем сердцем, чтобы каждый из тех, кто пришел сюда, мыслил именно так, а не иначе. Это моя земля! вам здесь не рады и вам тут не место!

Тем временем я, пройдя по тылу атакующей доспешной конницы, махнул рукой перезаряжающимся стрелкам. Они еще не были готовы, нужно ждать, но недолго. Поторопил их.

Приметил среди прочих Григория, возящегося с пистолетом, направил скакуна к нему.

Бой превращался в избиение, нужно было действовать дальше по плану. Собрать людей, вести их против основных сил. Эти, что либо бегут, либо жмутся к камышам — уже не бойцы. Но, вряд ли здесь сам мурза. Кровавый меч штурмует холм. Можно голову дать на отсечение.

И мне нужно туда.

* * *

Левый берег Дона. Сразу за первой линией горящих русских укреплений

Богатур, Гирей Дивеев поднялся на стременах.

Его трясло. От злости, непонимания, накатывающего волнами ужаса.

Совсем недавно он испытывал невероятную радость и воодушевление от осознания того, что вверенные ему и столь плохо сплоченные друг с другом отряды прорвали хлипкую оборону. Они все, наплевав на приказы мурзы, двинулись в бой. Показали себя отлично.

Первыми ударили те, кто так жаждал ближнего боя и славы. Русские, казалось, дрогнули. Они бежали от своих укреплений. Неслись прочь, не ведая, что так их ждет только сметь. Словно испуганный скакун, бегущий из-под защиты человека, когда на них нападает волк.

Но…

Смотря на то, что происходит от разрушенных и дымящихся щитов, Боагтур приходи в ужас.

Татарская конница, понеся незначительные потери на переходе через подступы к щитам, прогнала врага. Авангард, спешившись, растащил проходы. Отряды, овеянные славой и впечатленные успехом, втянулись туда. Считанные мгновения ушли на то, чтобы построиться хоть как-то. Ведь им не противостоял враг. Просто надо было догнать и убить беглецов!

Они понеслись вперед, горячие и жаждущие победы. Чувствующие ее вкус.

И тут случилось нечто ужасное.

Что, за спинами бьющейся в агонии мешаниной конских и людских тел он не знал. Не понимал, как так быстро все поменялось. Смотрел и не видел. Слышались выстрелы пушек. Аллах, как русские смогли их перевести сюда так быстро? Затем стройный мушкетный залп. И…

Идущие вперед неровными рядами татары смешались, запаниковали.

Ужас в душе Богатура рос от осознания того, что с фланга из леса, выдвинулась русская конница. Первая сотня всадников дали залп, потом еще один. С такого расстояния это нанесло ужасные потери, проредив всех тех, кто пытался отвернуть от боя и отступить.

А спустя мгновения через неплотный строй стрелков выдвинулись еще бойцы. Доспешные, в бронях, с пиками. Сотня, не меньше!

Паника авангарда дополнилась смятением от внезапной атаки во фланг.

Богатур видел отсветы солнца на их доспехах, блеск пламени на остриях их копий. И сердце его замирало. Он понимал — это конец. Все, как тогда, четыре года назад.

Что он мог сделать?

Рядом были его тельники. Одиннадцать самых верных и преданных ему людей, которых он использовал как связных. Это были славные бойцы, лично отобранные им.

Богатур повернулся к самому молодому из них.

— Скачи к мурзе, скажи, что… — Он сам не узнал своего голоса. Безжизненный, пустой.

А что говорить? Сможем ли мы сдержать эту вроде бы малую, но столь смертоносную силу врага? Все повторялось. Что там, в битве у безымянного хутора, крылатая гусария малым числом вкатала их в грязь, что здесь…

Парень с ошалелым, ничего не понимающим взглядом, смотрел на своего господина.

— Скажи мурзе, что беи ударили через стену и полегли здесь все. — Он сжал эфес своей сабли. — Скачи и скажи ему, что русские зайдут с тыла. Быстрее!

Он кивнул и с хода погнал коня в галоп.

Сам же Гирей Дивеев переглянулся с оставшимися верными ему воинами. Мурза не простит ему такого поражения. Возможно, помилует, если он сам сделает все, что только в его силах.

Он толкнул коня ногами, выхватил саблю и двинул свой малый отряд во фланг начавшей наступать бронированной русской конной сотне.

— Алга! — Что есть силы выкрикнул он, пытаясь увлечь за собой отступающих, бегущих с поля боя, собрать хоть кого-то. Но, почти все, кто мчался мимо, обезумели от страха.

— Алга!

Глава 14

Какой-то отряд татар в этом кавардаке двинулся во фланг нашей бронированной коннице. Полководец и его свита? Скорее всего, так и есть. Пытается сделать хоть что-то. Выиграть положение.

Достойный поступок.

— Вперед! Братцы! — Закричал я, поднимаясь в стременах.

Аркебузы и пистолеты были перезаряжены, две полусотни вновь изготовились к бою. И мы двинулись в обход к щитам, что отделяли место этой бойни от того пространства, где татар ждало спасение. Нужно отсечь отступающих, схватить как можно больше, не дать уйти.

Стрельцы, что начали давить врага от второй линии наших укреплений, к тому времени успели выдать еще один залп. Их поддерживал отряд копейщиков во главе с Серафимом. Мужики, на удивление работали слаженно и отважно.

Тюфяки не перезаряжались, смысла в этом не было.

Оставшаяся посошная рать возвращалась. Они поняли, что происходит, и решили отыграться. Враг вместо грозной конной силы сейчас представлял теснимых к реке нашей доспешной конницей и выстрелами из аркебуз паникующих всадников.

Они группировались в отряды и вступали под руководство священника. Ощетинивались копьями, двигались неспешно, теснили и добивали павших врагов. Раненных ждала неприятная участь. Не распорядился я заранее, чтобы брали больше пленных.

Да и плевать.

Впереди еще центр и правый фланг — там будет кого крутить.

В ответ по наступающим ним летели стрелы. Но стрельба не была организованной. Их было слишком мало. Татары рвались назад и не думали активно сопротивляться. Страх от потерь сводил их с ума.

Слева небольшой татарский отряд, продирающийся через рвущихся наружу из этого мешка бегущих в панике степняков, двигался в нашу сторону. Точно командир. И что же он хочет, в чем смысл этого маневра? Умереть? Расстояние сокращалось, мы шли им навстречу. Их там… Я всмотрелся, ведя, а собой сотню, вооруженную карабинами.

Чуть больше десяти. Точно сказать сложно, через их отряд сейчас продирается, проносится отступающие татарские группы, как-то на ходу самоорганизовавшиеся и бегущие. Покидающие поля боя.

Мы сближались. Сотня и десять.

Чудно, что татары, пришедшие сюда в большинстве, собравшие даже на этом направлении приличные силы, растеряли численное преимущество почти сразу. Чудно? Да нет. Я усмехнулся: это моя работа. Заслуга моих бойцов и грамотной тактики.

— За мной! Карабины к бою!

До ушей моих донесся татарский боевой клич — «Алга».

Неужели ты думаешь, что мы здесь в игрушки играем?

— Убить всех, кроме главаря. Передать по цепочке.

Расстояние здесь небольшое. Мы загнали их в малый мешок, расстреляли основные силы почти впритык, и сейчас между этим малым отрядом и ведомой мной сотней оставалось каких-то метров пятьдесят.

Оно сокращалось.

Татары наклонили копья, готовились идти в последний свой яростный удар. Даже луки не используют, что за фанатики?

Залп примерно тридцати аркебуз сложил их всех, кроме главаря.

Он несся один вперед, словно безумный, кричал что-то. Мои люди начали расходиться, чтобы не столкнуться с ним, не вступить в бой. Смысла не было. Я вскинул аркебузу. Биться с ним конными желания никакого.

Миг раздумий.

Есть ли у меня пара минут для боя один на один пешими? Нужно ли это?

Да! Я разредил аркебузу в голову несущейся на меня лошади. Та, как шла, рухнула на подкошенных ногах, стала заваливаться набок. Всадник попытался соскочить, и это ему почти удалось. Невероятное умение и ловкость в седле спасли его от перелома позвоночника и кучи прочих травм. Он перекувырнулся, пролетел по земле пару раз, валялся в песке, хрипел. Но почти сразу начал подниматься.

Посчитав, что это повысит мораль моих воинов и даст ценного пленника я решился на поединок.

— Григорий и еще десяток со мной! — Выкрикнул я. — Остальные, добивать окруженных. Гнать отступающих. Кто сдается, брать в плен. Кто отбивается, по возможности.

Большая часть сотни повернулась, и устремилось слева к месту боя. Отсекала бегущих, а их товарищи, руководимые Яковом и Тренко, стальной ударной силой давили остатки сопротивления к реке, загоняли в камыши.

Пока они не закончат — время у меня есть

Сам я подъехал к пытающееся встать предводителю татар. Спешился в паре метров, выхватил саблю.

— Вставай! Окажу тебе честь, сотник!

Не знал его звания, решил называть понашему.

Он поднялся вначале на колено, затем встал, распрямился. Крепкий, жилистый мужчина средних лет. Загорелый, с раскосыми глазами, округлым, чуть приплюснутым лицом и черными как смоль волосами. Татарин, в котором чувствовалась приличная примесь восточной, монгольской крови. Плотный халат с медными наклепками, считай что-то типа нашего тегиляя. Мисюрка слетела с головы, валялась в паре метров. Ее поднимать для боя он не собирался.

Сабля от падения улетела черт знает куда. Искать долго.

Он дернулся, резко схватился за бебут, зарычал что-то словно зверь. Начал озираться, рычать на окружающий его моих всадников. Те вели себя спокойно, но на лицах их я видел неприязнь. Это был враг.

— Кто ты? — Спросил я. — Назови имя!

Мои люди тем временем сформировали место боя, встав кругом. Григорий с кислой миной смотрел на это все неодобрительно. Уверен, не дай я четкий приказ, он не играл бы здесь в рыцаря и пристрелил бы этого степняка, да и дело с концом.

Но, знатный пленник — это же хорошо. А уязвленный в самолюбии и тыкнутый в грязь лицом горделивый враг — это еще лучше.

Татарин продолжал рычать, озирался по сторонам, искал место для побега.

Я сделал пару шагов к своему скакуну, выхватил из ножен притороченную ранее вторую саблю. Конечно, не чета моей основной, но у нас здесь не дуэль. Это дань уважения человеку, который двинулся на меня, не убоялся.

Зачем оно мне?

Для того чтобы этот пленный признал мое превосходство, мою силу и некое проявленное к нему воинское благородство.

Кинул поединщику оружие. Расстегнул ремни ерихонки, снял ее. Раз он без шлема, то и мне надо так же. Да и в нем неудобно, меньше обзор. Так даже лучше. Вряд ли этот степняк, врожденный конный лучник, обладает достаточными навыками, чтобы хоть что-то сделать мне в пешем бою один на один.

Но посмотрим.

— А, рус. — Выпалил он. — Убей и дело с концом.

— О, по-нашему все же говоришь. Хорошо. Как зовут?

— Я Богатур, Гирей Дивеев и раз ты дал мне клинок и зовешь драться один на один, то… — Он злобно уставился на меня, ощерился, процедил. — Ты глуп, рус.

— Поглядим.

Я стал в позицию. Ждал.

Противник крутанул саблей, примеряясь, изучал ее в деле, чуть взвесил. На это ушли считаные секунды. Следом посмотрел налево и направо, ощерился, выпалил какое-то проклятие и ринулся в атаку.

Яростно, но…

На удивление действовал он вполне сносно, для конного воина.

Первым ударом целился мне сверху в правую щеку, затем резко опустил руку и повел клинок вбок. Хитро, но это прием для новичков. Встретил его удар простой терцией, чуть скорректировав кисть. Корпусом ушел чуть влево, пропуская противника вперед, а на возврате клинка, полоснул его по ведущей руке. Легонько, больше было рискованно.

— Шайтан! — Выругался татарин.

Крови не было, я повредил только доспех.

Он резко развернулся, ударил снизу, от земли. Целился мне в ноги, но моя сабля была уже там в секунде. Противник не успевал за мной, а я поворачивался, обходил его и рубанул снизу вверх. Клинок татарина был слишком далеко. Богатур увел его, не мог защититься. Не получалось ему действовать столь же шустро, и он с трудом отпрянул. На прикрывающей бедро части доспеха появился приличный разрез.

Я усмехнулся, крутанул саблей, вновь вернулся в позицию.

— Шайтан. — Он злобно оскалился, встал в защиту.

Ноги. Сразу видно ты не пехотинец, привык в седле рубиться. Подведут они тебя. Так стоять в поединке нельзя.

Теперь атаковал я.

Занес руку глупо, обманно для мощного секущего удара сверху слева в правую щеку. Он дернулся прикрываясь. Но мне удалось резко провернуть кисть и ударить слева вбок. Клинок Богатура опять не успел. Да и куда ему, он же повелся на финт.

С третьего раза я достиг цели, глубоко рассек халат и что-то под ним.

— А… — выругался татарин, прикусил губу. Отступил, закрываясь и отмахиваясь.

Но тут же резко атаковал колющим, глубоким выпадом.

Хитро, с одной стороны. Но, так-то… Глупо.

Я сбил клинок сильным ударом, сдвинулся к нему и кулаком левой врезал в корпус. У нас не спортивная дуэль, дружок. Так подставляться нельзя. Отпрянул, ушел вбок. Воспользовался тем, что выбил его из равновесия и дыхания. Обозначил удар снизу справа, вывернул кисть и ударил слева.

Медные наклепки полетели на землю. На ткани выступил кровь.

Еще одна рана, татарин. Сдавался бы ты.

Он вновь попытался атаковать. Яростно. Что есть силы, совсем зло, неумело, неуклюже. Куда делась вся сноровка? Выбился из ритма и уже не понимаешь, что делаешь?

Чуть подстроив клинок под удар, я спустил его вниз и на возврате резанул по руке, вновь достиг цели.

Татарин отпрянул, тяжело дышал. В глазах его был страх. Тот самый, предсмертный. Он понимал, что в таком бою ему не победить, или…

— Добей… — Процедил он сквозь зубы.

Я резко атаковал, ждал финта и он последовал. Богатур решил пожертвовать собой, но достать меня. Я ждал чего-то такого. Резко ушел в сторону. Рубанул наотмашь по ведущей руке. Сабля выпала из его правой, левой перехватить никак уже не успевал. Сам он полетел вперед. Я был сбоку, развернулся, пнул в ногу. Та подломилась.

Последовала подножка.

— Ааа… Шайтан.

— Топчешься как боров.

Удар кулака с зажатым в нем эфесом сабли отправил его в нокаут. Тело шлепнулось, из разбитого носа и рта пошла кровь.

— Вяжите. — Отошел на пару шагов. Обратился к бойцам. — Глядите, чтобы не помер. Живым нужен.

Двое тут же спешились, побеждали, начали крутить татарина.

— Воевода… — Григорий смотрел на меня с непонимаем. — Зачем?

— Ну, убили бы мы его из аркебузы и что? Что с трупом делать-то? А так масса плюсов.

— Какие? — Процедил недовольный подьячий.

— Ценный пленник, может он тоже мурза, или бей, или кто там у них еще есть. Ну, боярин по-нашему. Правая рука воеводы. — Я улыбнулся. — Дженибеку Герайю хороший вариант подарка. Надо же кому-то голову Кан-Темира в стан его вести? Самому мне второй раз не хочется.

Я чуть помедлил, добавил.

— Может, ты поедешь?

На лице Григория появилось удивление.

— Шучу. Нам туда больше не нужно ездить. Само все решиться.

Служилый человек покачал головой, а я взлетел в седло, встал в стременах. Осматривался.

Здесь боя почти завершился. Наши потери оказались минимальными, а вот татары были разгромлены полностью. Сколько мы их положили стрельбой, а скольких побили ударом конницы, сказать сложно. Сколько тоже еще убежало у панике. Если подумать, не так много. Вряд ли больше половины. Скорее, малая часть.

Если так подумать, может три сотни на нашем счету, или даже больше.

Конница тем временем вдавила остатки сопротивляющихся в прибрежные камыши. Кони там вязли, истошно орали, люди спрыгивали с них, попадали в болотину, тоже кричали. Они попадали под удар наших пик, пытались уйти дальше вглубь, но не могли. Слышались редкие выстрели, видимо, по тем кому все же удалось удалиться чуть дальше.

Кто-то падал, бросал оружие, кричал что-то на своем.

«Сдаюсь» — Суда по всему или — «Пощады».

Еще несколько минут для завершения избиения и пленения оставшихся в живых. Потом нам нужно выдвигаться. Здесь дела поделаны. Следующий этап плана — заходить в тыл основным силам Кан-Темира. Помогать полковым и беломестным казакам, что на высоте бьются.

Этого мурза пока не ждет. Хотя, к нему мог успеть помчаться какой-то гонец отсюда. Поглядим, доберется ли или решит за лучшее удрать вместе с прочими беглецами.

Но действовать пока что нужно осторожно. Не лезть на рожон. У нас преимущество в огневой мощи и одном резком ударе доспешной конницы. Этим нужно пользоваться, как и сейчас.

Наблюдал, стоя в стременах за завершением бойни.

Мои сотни действовали технично и грамотно. Не давали никому выбраться. Затинщики в этот момент с приписанными к ним мужиками из посошной рати поднимали тюфяки. Первые четверо уже тащили на ремнях свое орудие к холму. Остальные торопились где-то в траншее. Действовали слаженно — как тренировались на подготовке. Нести сто килограмм — дело тяжелое, но на четверых вполне подъемное. Я изначально предлагал приспособить лошадей, но Филарет сказал, что лучше люди. И через лес проще пройдут, и на холм, и спрятать тоже проще.

Вот сейчас воочию наблюдал силу, стойкость и выносливость простых парней, вытягивающих победу на своих горбах. Эти тюфяки, еще один сюрприз для идущих на приступ по холму отрядов Кан-Темира.

Ну а мне нужно торопиться, вести людей в обходной маневр.

Двинулся лично смотреть, ближе. Что там твориться у камыша.

— Воевода! — Серафим вскинул аркебузу. Махнул мне.

Он как-то самолично взял на себя руководство над особо ретивой полусотней посошной рати, ставшей вполне боевой единицей копейщиков. Чуть отошел, раздал пару приказов людям. Ждал меня.

Я подъехал.

— С божией помощью! воевода! Почти всех посекли и скрутили. — На лице его играла улыбка. — Куда пленных девать? Не думал, что так много басурман сдастся.

— Ефим!

— Да, воевода. — Парень был тут как тут. Бледный, но вроде бы с ног не валился.

Не хотелось мне его тащить дальше в бой. Убьют, а он живой нужен.

— Пленные на тебе! — Сказал, сурово смотря на него.

— Так я… — Он вознегодовал. Попытался перечить.

Но, со мной такой номер не пройдет!

— Ты решил, что я тебе самую ерунду даю? А? — Уставился на него пристально. — Мы тут что, по втоему, в игры играем? Следить за всеми этими степняками, самая важная задача! Это ценные пленники! Пяток стрельцов и из посошной рати десяток прихвати. И сторожи. Все понял?

— Сделаю. — Он уставился в землю недовольно.

— Приступать со всем рвением.

Перевел взгляд на батюшку.

— Серафим, всех желающих вступить в войско из посошной рати собрать. Действовать вместе со стрельцами. Их полусотенный диспозицию знает.

— Да тут почти все. — Проговорил он с улыбкой. — Они же, трусили поначалу, а как увидели, что татар бить можно, так и сразу воевать захотели. Вон как орудуют, потренировать бы их только. Опыта мало.

Я усмехнулся. На это у нас француз есть, натренируем.

— Собирай копейщиков, строй и к холму.

— Сделаю, воевода.

— Пантелей с вами.

Я видел, как здоровяк крутит одного из татар, жестко заломив ему руки.

Так, с пехотой вроде разобрался. Настал черед конницы. Две сотни всадников, завершив разгром, строились. Формировались вокруг своих предводителей — Якова и Тренко. Я направил своего скакуна к ним, закричал, вставая в стременах.

— Бойцы, молодцы! Собратья!

— Ура воеводе! — Воины потрясали оружием.

На лицах их я видел радость победы и воодушевление. Да, они немного устали, особенно доспешные. Все же вести бой дело хитрое, здесь сноровка большая нужна. Но, дело еще только начиналось. До разгрома сил Кан-Темира еще далеко, еще потрудиться нужно. До захода солнца успеть разогнать всех этих басурман. В степь загнать. Чтобы те самые, знакомые мне по обратной дороге из лагеря Дженибека Герайя волки ими заинтересовались.

— Слава! — Закричал я. — Идем Кан-Темира бить!

— Бить!

— Ой, бить!

— Вдарим так, что посыплется, воевода. — Выдал Тренко.

Яков кашлянул громко, шмыгнул носом, промолчал. Видимо, его настрой был менее оптимистичным. Понимал он, что работа еще не закончена и все может обернуться не так хорошо, как сейчас. И это верно, недооценивать врага — дело последнее.

Я бегло осмотрел строящееся воинство. Раненых и павших единицы, на первый взгляд потери вообще незаметны, может быть, их вообще нет. Отлично. Дальше бы так. Мне все эти люди ох как нужны будут и под Ельцом — для разговора с тамошними воеводами и дальше. Когда с первыми отрядами Лжедмитрия бодаться придется.

Но пока что впереди нас ждал еще один яростный бой.

Толкнул скакуна пятками. Он горцевал, заплясал подо мной.

Выдвинувшись вперед и ведя за собой конное войско, я повел их на юг, по следам шедшей на нас татарской мощи. Но почти сразу, за догорающими щитами свернул в лес. Мы здесь просмотрели дорожку, тропинку. Выбрали место близ просеки, где можно чуть обойти, развернуться. Вел в обход стариц и болот, чтобы зайти во фланг к тем силам, что сейчас штурмовали холм. Ударить на ту самую просеку, откуда мы с Тренко и Филко лезли к острогу, где сидел еще атаман Борис Жук.

Конницу повел быстрым шагом.

Следом потянулась пехота. Полсотни с небольшим стрельцов и присоединившаяся примерно сотня копейщиков из посошной рати. Они двинулись там же — между болотинами и холмом, но больше по склону. А мы через лес. Конным там, где должна идти пехота, пройти коням тяжело будет, и внезапности никакой. Было бы людей больше, я бы их в тыл повел, но две сотни, без поддержки пехоты — слишком большой риск. А у меня каждый человек на счету.

Ударим вместе по сигналу. Им будет звук рога.

Битва еще не окончена, основные силы сейчас бьются в дыму и пламени пожара и нашим, стоящим там насмерть казакам ох как нелегко. Нужно торопиться.

Глава 15

Левый берег Дона. Холм, чуть южнее и ниже поместья Бориса Жука

Кан-Темир давился дымом, выкрикивал команды, отправлял своих тельников с посланиями по фронту наступления. Казалось — какие-то полверсты, пологий холм, конница преодолела бы его за считаные мгновения, но…

Чертов лес, проклятый дым, пламя, что разгоралось от взрывов вокруг и бьющие сверху из мушкетов русские. Трупы татар слева и справа, вонь от горящей одежды, тел, волос, плоти. Крики боли, стоны умирающих и пустые глаза павших, смотрящие вверх, казалось, с укоризной.

Он давно, безмерно давно, возможно, даже никогда не бился пешком. По крайней мере по своей воле. Бывало, что конь под ним падал, и приходилось. Но всегда рядом была свита, телохранители, поднимающие его вновь в седло. И чтобы так и так долго. Нет!

Потомку Чингисхана это противно. Обзора никакого, глаза слезятся, пробирает кашель. Дышать нечем. За глоток свежего степного воздуха, за порыв ветра можно убить. А на лицах русских — маски. Они, эти хитрые шайтаны, обмотаны тряпками, подготовлены дышать в этом джаханнаане.

Кровавый меч видел их. Совсем рядом, вблизи и даже готовился биться лично, но тельники успели. Отряд выскочил из дымки, ударил копьями, по тем людям, что шли слева, сломил их, отбросил. Им удалось, почти дошли до его персональной охраны. Но, как только на крики подошла подмога, русские быстро откатились. Потеряли всего троих, а положили десяток своим внезапным ударом.

Прорываться вверх оказалось непросто. Русские перекопали здесь все. Пологий холм превратился в полосу препятствий, полную волчьих ям, ловушек, стен, рвов и насыпей, за которыми торчали колья и надолбы. С деревьев на идущих вперед летели подвешенные бревна, падали мешки с песком, то здесь, то там щелкали капканы и силки.

Безумие накатывало на него волнами. Осознать, что твориться дальше десяти саженей было почти невозможно. Дым застилал все. Но он, отважный Кан-Темир, что должен восстать из пепла и прославить татарское оружие и весь свой народ, вел войско вперед, воодушевлял. Выкрикивал часто своим охрипшим голосом.

— Алга! Вперед!

И центральная часть его воинства продвигалась. Медленно, но уверенно. Люди понимали, мурза с ними и не смели отступать. Раз он идет плечом к плечу, ведет их к победе, то либо они добудут ее, либо умрут.

Стрелы летели вверх, куда-то в дым. Оттуда возвращались пули, камни, вновь и вновь срабатывали ловушки. Этот русский воевода превратил лес в настоящий непроходимый лабиринт. Истории о древнем герое Тесее, убившем минотавра в лабиринте, рассказываемые мурзе в детстве, сейчас обретала реальность.

Но его вела вперед неистовая вера.

Из пламени, что окружает его родиться настоящий феникс. И если сам Аллах сейчас смотрит на Кан-Темира, то возможно он благословит его на ханство. А как иначе? Правая рука Махамед Герайя — хорошо, но уже мало. Это он здесь творит судьбу своего народа. Он ведет войска. Он противостоит сыну хана и по факту самому Селямет Герайю. Чем рискует Махамед? Ничем. Он сидит у себя в изгнании и что?

Ждет, пока он Кровавый меч сделает все, что должно!

Нет. Раз он рискует всем, в том числе и своей головой — то он, только он один имеет право на большее. На все! Серебро, люди, табуны, женщины — все станет его, как у истинного преемника Чингисхана.

Трон! Престол! Бахчисарай!

Ведь он феникс, он вернет татарскому народу потерянную память.

— Алга! — Заорал он, вновь понукая своих тельников вести людей вперед.

Отряды с надрывными воодушевленными криками двинулись вперед. Зазвенела сталь. Раздались вопли умирающих. Русские сражались яростно, не отдавали и пяди земли без боя. Били копьями, пятились, меняли позиции.

Каждый приступ давался кровью, но еще немного и передовые отряды выйдут на верх холма, а там уже острог, сердце обороны. Последний натиск и победа!

— Алга! — Вновь закричал мурза.

* * *

Я вел конницу вперед. Люди, войдя в лес, спешились, вели своих скакунов под уздцы. Неспешно, но уверенно мы продвигались вперед по подножию полого холма. Постепенно забирали правее. Пехота, что шла следом, двигалась левее.

Мы постепенно расходились.

Все отчетливее пахло дымом, все ближе слышны были звуки боя. Выстрелы, звон стали, крики. Ржания лошадей только почти неслышно. Конечно — Кан-Темир не мог повести всадников на приступ. Ему пришлось спешить войско. Лишить его основного преимущества маневра.

Второго преимущества — эффективной стрельбы из луков, его лишил дым.

Мы двигались вперед. Справа должна показаться старица. Вот-вот и перед нами будет левый край наступающих, рвущихся наверх татар и их резерва, ожидающего на просеке. Не мог же мурза послать в бой всех.

Важно выйти максимально близко к краю заболоченной местности, чтобы пройти там и постараться зайти в тыл наступающей группировке. Пехота же должна ударить ровно во фланг. Да, нас немного. Численное преимущество на стороне татар, но их основные силы сейчас сражаются в дыму. Ими очень сложно управлять. Как подходят резервы, где они, есть ли?

Это пока неизвестно.

Наконец-то пахнуло болотом. На деревьях я заметил оставленные ранее отметки. Вот и пора нам разворачиваться узким фронтом. Момент истины все ближе.

— Григорий. Готовность. — Проговорил я тихо.

Подьячий, идущий рядом, держал рог и был готов подать сигнал по команде.

Подкрасться к врагу, скорее всего, будет сложно, но мы постараемся. Подойдем, как можно ближе, а потом резким броском преодолеем оставшееся расстояние. На нашей стороне некоторая задымленность просеки, неразбериха, творящаяся там и внезапность.

Я махнул рукой, вперед выдвинулись две полусотни стрелков. Если они встретят врага, то лучше бы бить его огнем из пистолетов, а не идти в копейную атаку. Да, раскроем себя, но удар доспешной конницы для противника точно будет сюрпризом. Какие-то стрельцы могли зайти татарам во фланг, атаковать, начать теснить. Но чтобы из леса вышла бронированная сотня — такого они точно не ждут. Времена, когда в бой шло полностью одоспешенное соединение, давно прошли. Такое могли позволить сейчас себе только ляхи.

Но, я собрал лучшее и готов удивить врага.

Мы окончательно разделились с пехотой, она ушла налево. По скорости сейчас мы были примерно одинаковы. Немного и можно трубить сигнал к удару.

Двигались дальше, неспешно всматриваясь. В ноздри бил запах дыма, но здесь он был не так силен, как выше на холме. Стелился, чуть сокращал видимость. Кони храпели, но надежда на то, что шума мы создаем не так много, у меня все же имелась.

Звуки боя уходили левее. Мурза штурмовал холм, а мы уже были за спинами его воинов. Где-то там, где должна быть его ставка, копиться резервы. Если повезет — восседать он сам.

Впереди появились просветы. До просеки рукой подать.

Я первым увидел татарина, вглядывающегося в дымку, смотрящего прямо на нас. Недолго думая разрядил в него аркебузу.

— Вперед! Стрелки!

Мы устремились вперед бегом. Тащили за собой под уздцы лошадей, торопились как могли. Сзади наша бронированная конница поднималась в седла. Двинулась по пятам. Где-то метров за двадцать пять до опушки пришлось отпустить коней. Впереди нас мог ждать залп татарских лучников. Самим людям скрыться за деревьями, прикрыться местностью ощутимо проще, чем прикрывать коней. Отстрелявшись, все они вернутся, будут перезаряжать, а на прореженные нашей внезапной атакой ряды понесется доспешная волна.

Мы вышли на позиции.

Я вжался в дерево. Видел слева и права бойцов, также готовых стрелять. Впереди суетились татары. Много, очень много. Сколько же ты привел сюда Кан-Темир? Конница разворачивалась, люди понукали своих скакунов, готовились дать отпор.

В нашу сторону полетело несколько стрел. Но ответ был какой-то совершенно неорганизованный. Вообще, вся эта достаточно приличная толпа слабо напоминала организованное воинство. Группы людей, отряды, без построения в линии.

Что-то не так.

Потратил миг на то, чтобы осмотреться.

Слева покрытый клубами дыма пологий холм. Там идет яростный бой — звенит сталь, слышны крики и выстрелы. Что твориться, не разобрать, но, видимо, многие силы врага втянулись туда. Предо мной нестройные ряды стоящей без дела легкой татарской конницы, вышедшей на просеку и что-то ждущей. Справа на просеке, достаточно далеко — еще отряды. Но они стоят на границе леса и Поля. Далеко и не выглядят они как те, кто готов ринуться бой. Помочь своим собратьям.

Что, черт возьми, здесь происходит?

Некогда разбираться.

— Пали!

Миг — и сотня пистолетов выдала дружный залп, проредив первые ряды пытавшихся строиться для боя татар. Они явно не ждали такого, поднимали коней на дыбы, падали, кричали. Мгновенно началась паника. Несколько десятков выживших сорвались с места, пустили коней в галоп. Орали что-то на своем, громко, пронзительно, призывали следовать за собой.

— Карабины!

Пистолеты были убраны в кобуры, в ход пошло длинноствольное оружие.

— Пали! — второй залп внес в татарские ряды еще больше сумятицы.

Дым покрывал наши позиции, первые ряды врага падали как подкошенные. Выглядело все это, как избиение. Почему они не стоят в боевых порядках? Где нормальные дозоры? Что здесь происходит?

Я продолжал недоумевать.

Мои люди, как и было оговорено, резво двинулись назад, к своим лошадям. Григорий ждал рядом, кивнул мне.

— Труби! — Отдал приказ.

Он прислонил рог к губам. Дунул, что было силы и над полем боя разнесся протяжный, призывный гул. Затем еще и еще. Тройной сигнал, как мы и условились заранее.

— Удачи. — Проговорил он, улыбнулся и рванул назад.

Вперед выходила ударная конница. Я ждал своего скакуна, чтобы идти вместе с ними. Мгновение, другое. Из-за спины появлялись, выходящие на позицию, чтобы ударить на просеку, воины. Шли неплотным строем, доспешные, снаряженные, моя козырная карта. Одним своим видом они должны были внушить страх врагу.

Вблизи они выглядели еще более сурово, чем когда я увидел их первый раз, развернувшихся для атаки на татар. Настоящая, непреклонная, пугающая сила.

Яков подвел коня, передал узду, кашлянул, улыбнулся:

— Веди нас. — Проговорили сухо.

Взлетел в седло. Копья у меня не было, зато два рейтпистоля в кобурах наготове и верная сабля.

Выхватил ее, взмахнул.

— Собратья! Вперед!

— Ура! — Заорала сотня глоток, и мы выдвинулись из леса в просеку.

— Ура! — Кони начали набирать скорость. Копыта били, земля тряслась.

— Ура! — Разносилось над полем боя грозное и вселяющее страх.

И татарские ряды дрогнули даже до нашего удара.

Я увидел ужас в глазах тех, на кого мы неслись. Они разворачивали коней, прижимались в седлах, стремились убраться с направления нашего удара. Лишь единицы пускали стрелы в ответ. Казалось, замершее татарское войско, хоть и слегка прореженное нашим огнем, но все еще крупное и вполне, на мой взгляд, боеспособное — дрогнуло. Попятилось, стало рассыпаться на малые отряды, отходить.

Несся на своем скакуне, набирал скорость. Передо мной, все ближе и ближе, татары на своих низкорослых лошадках разворачивались и давали деру. Не пытались стрелять, уходили как можно скорее. Началась паника. Люди кричали, вопили, ржали лошади.

Слева и справа от меня неплотным строем неслись вперед, выставив пики, русские воины.

Все же убраться от удара полностью степнякам не удалось. То один, то иной попадали под удары. Они падали, оставались позади. Но основная масса пыталась уйти, маневрировала. Навык управления с конем у степняков был на высоте.

Я, понимая, что сабля здесь не так чтобы очень помогает, перехватил ее левой, вытащил один рейтпистоль — бабах! Татарин, несущийся мимо метрах в пяти, слетел с седла на землю, покатился под копытами. Его скакун ускорился и мчался дальше, выбивая копытами песчаную пыль.

Орудие отправилось в кобуру, дело было за вторым. Прицелился еще раз — бабах! Еще один труп.

Движущиеся рядом бойцы также смекнули, что копьями здесь воевать не та так продуктивно. Враг удирает, перестраивается, не принимает прямого боя. Они перехватывали длинномеры, извлекали пистолеты и палили в татар. Те, у кого к седлам были приторочены сайдачные наборы, вгоняли пики в бушматы, выхватывали луки и начинали пускать стрелы, поражая отступающих.

Все же эффективность нашей стрельбы была выше. Железные наконечники не чета деревянным.

Это все только усугубляло панику среди степняков.

Прямо передо мной лошадь скинула своего седока. Он оказался слева, как раз для удара сабли. Я пронесся, махнул, обагрил клинок кровью. Враг продолжал в панике, нестройными, сбившимися в группы отрядами отступать, бежать с поля боя.

А мы разили их, но теряли темп, останавливались, добивали, неспешно забирали на юг.

Я чуть отстал, привстал на стременах.

Это невероятно, но наша сотня гнала ощутимо большее количество всадников перед собой. Они удирали. Кто-то пускал одиночные стрелы, пытался как-то замедлить наше продвижение. Но преимущественно татарское воинство сбегало, не оказывая особого сопротивления.

По моим прикидкам полтысячи человек, если не больше в нарастающей панике мчалось прочь.

В этот момент к нам присоединились стрелки. Они вышли в просеку неспешным шагом на своих скакунах. Разворачивались для преследования.

Поле брани было уже за нами. На юг уходили татары, увлекали за собой расположенные еще там, дальше отряды.

За нашими спинами в дыму и огне слышался бой. Туда втянулись какие-то вражеские силы, но… Теперь они в окружении. Сколько же там? Судя по тому, что я видел — почти все верные Кан-Темиру люди сражались сейчас именно там, на холме. А вот эти, удравшие — просто ждали, чья возьмет. Когда они поняли, что во фланг им заходят силы русских — то просто развернулись и не приняв боя, ушли в степь.

Они пришли грабить и убивать, но не умирать ради мурзы или даже сына хана.

— Гнать до конца леса! Уверенно обозначит нашу победу! Отставших добить! Или пленить!

Да, там за спиной казакам нелегко, но нужно сделать еще кое-что. Поступить так, чтобы вся эта толпа даже не думала вернуться.

Первая сотня с аркебузами рванулась вперед. Доспешные добивали пиками тех, кто замешкался, слетел с лошади, по какой-то иной причине еще остался на просеке. Кто-то из татар удирал в лес. Лошади без наездников носились по полю боя, ржали, поднимались на дыбы. Многие, получившие пулевые ранения мучились, исторгали предсмертные вопли.

Я осматривался.

Еще немного, когда мы поймем, что враг побежал, что он окончательно разгромлен и дезорганизован, и не вернется — нужно спешивать большую часть бойцов. Наша задача сейчас — идти в тыл штурмующей холм группировке. Сделать это надо до захода солнца, а это дело буквального получаса. Последние лучи уже с трудом освещали лес. Светило уходило за горизонт, закатывались.

В лесу уже было достаточно сумрачно.

Меньшую часть людей нужно отправить в дозоры. Наблюдать за тем, чтобы татарские беглецы не подумали, будто бы ночью им удастся здесь сделать что-то еще. Какую-то диверсию, прорыв, прочие негативные действия.

До моих ушей донесся стройный залп. Это конные стрелки, рейтарами у меня пока язык не поворачивался их назвать, доспехов-то на них нет никаких, били вдогонку уходивших татар. Следом последовал еще залп, после чего две полусотни развернулись и устремились к нам.

Пришла пора раздавать приказы — кому спешиваться и идти на холм в огонь и дым, а кому — конными в дозоры. Сделать нужно быстро и идти на помощь казакам!

* * *

Левый берег Дона. Между старицами, где-то на границе Поля и леса.

Гонец мчался, понукая коня.

Он несся от Богатура, Гирей Дивеева к мурзе, чтобы сообщить ужасную новость. Левый фланг, наступающий на русских по просеке вдоль реки — разбит. Проклятый воевода заманил всех в ловушку. Беи не послушались мудрого Богатура, повели свои отряды вперед и…

Вперед! Быстрее!

Наконец-то заболоченная старица слева закончилась, и он увидел Поле. А в нем, на юге — отряды своих родичей, уходящие в степь. Он не верил своим слезящимся от боли поражения и потери глазам. Кто они? Как могли? почему?

Резко ударил коня пятками, отчего тот всхрапнул недовольно, заплясал.

Всадник был умелый, выругался, вновь толкнул скакуна, двинулся вперед и вновь увидел, как теперь уже навстречу ему, слева из просеки несутся всадники. Лица их переполнены страхом, лошади стремятся вперед в панике. Так не отступают, так бегут с поля боя.

Что здесь произошло⁈

Аллах, смилуйся над нами!

Там дальше на север он видел поднимающийся дым. Холм, на котором размещался небольшой острожек, горел и клубился. Там сейчас шел бой, но его соплеменники позорно удирали. Бежали. Где-то впереди, все ближе и ближе раздавались выстрелы.

Мимо несся молодой всадник, и посыльный закричал.

— Где мурза? Где Кан-Темир?

Седок вжался в гриву своего зверя, проскочил молча, ничего не сказал.

Их было много, десятки, сотни отступали, неслись на него, мимо него.

Что делать? Он должен доставить послание мурзе! Он тельник самого Богатура. Близкий ему человек, доверенный.

Гонец решился! Вдохнул полной грудью.

Направил коня против движения, не понимая, что происходит. Те, кто стремился ему навстречу, даже не тормозили, они огибали его слева, справа. Лица их были испуганными, и самого посыльного стал пробирать страх. Он с трудом не поддался всей этой панике и мчался вперед, торопился выполнить задание.

И здесь он увидел их…

Ту же сотню русских кавалеристов, гонящий войско в несколько раз превосходящее их. Расстояние было небольшим, и он летел им навстречу. Все они вскинули пистолеты и дали залп. Многие собратья, что были рядом с ним, рухнули. Лошади их сбились с хода, сами люди повисали на крупах, летели на землю.

Жить! Я! Хочу! Жить!

В последний миг в душе гонца заиграл инстинкт самосохранения.

Сотня вражеских стрелков преграждала ему путь, и он понял — это смерть. Нет никаких шансов добраться до мурзы. Он опоздал.

Расстояние сокращалось, потому что он не успел развернуть коня, лишь остановить. Сам впал в какой-то ступор, поворачивал, а они неуклонно приближались. Убирали пистолеты в кобуры, вскидывали мушкеты. Все ближе и ближе…

Неотвратимо!

Залп!

Пуля пробила его грудь, он вылетел из седла. Больно приложился спиной и головой о землю, разодрал бок веткой. Ног не чувствовал, в голове кружилось.

Попытался встать, дотянуться до сабли, но получилось лишь подняться на локте. Удары копыт все громче взбивали землю, все ближе.

Голубое небо, болотина, заросшая невысоким лесом слева, за спиной Поле. Запах травы, конского пота, дыма и жженого пороха. Я умру! На глазах наворачивались слезы.

— Мама! — Заорал он, но резкий удар сабли русского воина оборвал этот крик.

Гонец не успел.

Глава 16

Воинство мое ликовало.

Не только факт отступления, а именно бегство крупных татарских сил вселило в них уверенность в победе и настоящую радость. Боевой задор пылал в глазах каждого. Даже Григорий, пребывающий часто в хмуром расположении духа, как-то повеселел.

— Бойцы-молодцы! — Гарцевал я на своем скакуне, привстал на стременах, чтобы меня видели и слышали все. — Еще один успех за нами!

— Ура! — Раздалось нестройное, но громкое, воодушевляющее.

Еще не все, собратья мои. Да, вы храбритесь, но впереди тяжелая работа. Самая сложная. Продолжил речь:

— Но! Враг не повержен! Там! — Я указал саблей в сторону холма, покрытого дымом. — Сражаются наши товарищи. Сдерживают удар основных татарских сил. Мы пойдем туда и разобьем их! Они не ждут нас с тыла!

Выдержал паузу, смотря на них, собирающихся вместе:

— Сметем их всех!

— Ура!

— Построиться!

Где-то минута ушла у меня на то, чтобы проехать мимо них, глянуть всех. Отделить раненных, даже легко, помятых и побитых — тех, кому сложнее всего было бы биться. Выбрал самых лучших скакунов, и отправить их седоков в дальние дозоры в поле, вслед за бегущими татарскими отрядами.

Наказал — в бой не вступать, смотреть в оба. Чуть что — отступать и сообщать.

Небольшая группа легкораненых оставалась здесь наводить порядок. Ловить лошадей, собирать трофеи, перевязывать друг друга. Тех татар, которые были еще живы, связать, собрать вместе. Тяжелораненых добить, заниматься ими будет некогда, все равно умрут. Так зачем продлевать агонию.

— Спешиться! Маски подготовить!

Заранее, еще в полдень каждому из бойцов был выдан плотный отрез льняной ткани. Его нужно сейчас намочить и повязать на лицо. Бурдюки у всех конных были с собой. Такое же распоряжение давалось полковым и беломестным казакам. Всем тем, кому предстояло сражаться в дыму. Это, конечно, не привычные мне противогазы, но хоть что-то. Все лучше, чем полным ртом дышать дымом и гарью. Так, полвойска можно потерять, удушить.

С мисюрками проделать такой финт было достаточно удобно. Люди приступили к облачению. А вот мне с ерехонкой пришлось потрудиться. Личину открепить и снять. С ней вообще никак не выходило. Лезло на глаза, мешалось, спадало. А без нее нормально.

За несколько минут я собрал семьдесят готовых и жаждущих сражаться доспешных бойцов и примерно столько же стрелков. Остальные, что не были ранены и не пали в бою, отправились в дозоры.

Справедливости ради потерь у нас было невероятно мало для таких столкновений. Отлично, но слишком уж все успешно. Как бы везение не закончилось и не обернулось каким-то подвохом в будущем.

Махнул головой, отгоняя мысли.

— Audentes fortuna juvat — что значит «Удача (судьба) сопутствует смелым». Процедил сквозь зубы тихо, чтобы никто не слышал.

А еще — смелость города берет.

Наконец-то люди собирались вокруг меня, строились, готовились к очередному, уже решительному и последнему, как казалось им, натиску. Рывок и вот она победа. Главное — не выжечь их напор и не растерять его попусту.

Идем!

— Вперед! — Проговорил громко, взмахнул саблей. — Идем не спеша, наших отличаем по маскам. Татар бьем и берем в полон! Ура!

— Ура! — Закричали они.

Саблю убрал в ножны. Взялся за аркебузу. Пистолет также был заряжен. В дыму, в неразберихе, лучше поначалу на них полагаться.

Мы двинулись на приступ холма, заходя в тыл сражающейся там основной группировке татарского войска под командованием самого Кан-Темира.

На все сто уверен, он там. Будь Кровавый меч здесь, на просеке, так легко опрокинуть и погнать конные резервы не удалось бы. Получилось это лишь потому, что эти люди не хотели сражаться. Они пришли сюда грабить и убивать. После взрывов часть татар уже струсила и ушла в Поле. Степняки поняли, что легкой победы не будет и решили, что жизни им дороже, чем потенциальный грабеж.

Остались те, для кого риск был приемлем, но они не лезли вперед. Выжидали. Вряд ли холм штурмовало много перебежчиков. Скорее основные силы мурзы как раз лезли сейчас к острогу.

Сейчас по итогу нашего удара, примкнувшие к основному костяку тысячного воинства Кан-Темира беи ушли. Часть из них мы побили, часть драпает к Дженибек Герайю в лагерь, чтобы рассказать о тех ужасах, с которыми они столкнулись. Идти им туда долго. Придется разбивать лагерь где-то в поле. Вряд ли они решатся скакать, хоть и пешком, всю ночь.

Тут им передадут привет, мои знакомые волки. Отбившихся одиночек и малые отряды они начнут загонять, пытаться отбить лошадей, пожрать. Невеселая ночка предстоит беглецам.

Вряд ли они решат вернуться ночью. Но, чтобы точно быть в этом уверенным и среагировать в случае угрозы я выставил вперед дозоры.

Думал о происходящем, пока вел своих людей вперед. Отвлекся, но почти сразу вернулся, когда просека завершилась.

Шли мы через первые, кажущиеся неказистыми, простенькие и хлипко сделанные укрепления. Здесь казаки встретили татар, дали залп и стали отходить. Такой был план. Было похоже, что он сработал.

Двигался и вел людей дальше, в настоящий пылающий и покрытый дымом ад. Здесь полковые при поддержке беломестных, как резерва не на жизнь, а насмерть стояли. Отступали и рубились в подготовленных укреплениях с наседающими силами противника. Лес и построенных в нем лабиринт укреплений и рвов мешал татарам эффективно использовать луки. К пешему бою они не привыкли. Несли потери и продвигались.

Здесь развязалась нешуточная битва — перестрелка.

Вот степняк распластанный лежит вниз головой на склоне. В левом плече дырка от пули, крови много, глаза стеклянные. Еще пара шагов сквозь окутывающую мглу и вечерний сумрак — наш боец еще без повязки, погибший до взрыва значит. Пробит тремя стрелами в грудь и одной в горло, ставшей смертельной. Привалился к дереву, обагрил все кровью.

Татар было больше, ощутимо больше, но дело не всегда в количестве. Часто исход боя решает совсем иное. Выдержка, мужество, дисциплина, опытность. А порой — умение нагнать на противника панический страх.

— Вперед! — Голос из-за маски звучал гулко.

Мы, двигаясь широким строем, почти цепью, поднимались.

Видимость становилась все хуже. Звуки боя звучали все ближе — впереди и слева. За второе уверен — это наши стрельцы и бывшая посошная рать давят татарский фланг. Ударили и в дыму разрывают вражеский строй, растаскивают, не дают скопиться на направлении главного удара.

— Григорий! Труби!

Дудка загудела протяжно, мощно. Один раз. Сверху через какое-то мгновение ей ответили тем же. Значит — до острога враг еще не дошел, не успел. Отлично. Мы укладываемся. Примерно так, как я и рассчитывал.

Через сумрак, дым, гарь, пыль и пепел я вел людей вперед.

Татары!

Они поворачивались, на лицах была невероятная, нечеловеческая паника. Ужас оттого, что в тыловые части бьют русские сотни сводил степняков с ума. Вроде ты вышел из боя, вроде ничего не угрожает, отступаешь, тащишь раненого товарища куда-то вниз к своим, а здесь, как… Шайтаны из задымленного леса появляются злые русы.

— А. Ааа! — Заорал что есть сил один из степняков прямо передо мной.

Рука его лучше перехватила короткое копье, на которое он опирался.

Бабах!

Выстрел аркебузы свалил врага, отбросил к осыпавшемуся брустверу очередной линии обороны. В нас полетели редкие стрелы. Враг, пока мы били его конницу, все же не сидел, сложа руки. Они слышали — что бой идет не только сверху, там, куда их ведет Кан-Темир, но и здесь, на просеке.

Понадеялись, что конные, выжидающие участи ударной группировки силы справятся сами? Зря!

Организоваться и построить оборону не успели. Мало их тут было, соображающих и не раненных. Да дымно здесь, слишком несвязно стояли отряды. Друг друга не видно почти. К тому же здесь, чуть выше подошвы холма, на второй, вырытой русскими линии валов, лежало много раненных. Их стаскивали, обожженных, побитых пулями, наглотавшихся дыма и обессиленных. Готовили выносить на просеку, но не успели.

Теперь мы шли через этот импровизированный лазарет.

Слева и справа звенела сталь. Слышались крики. Гремели аркебузы и пистолеты. Легкое сопротивление оказалось сломлено почти сразу.

Дальше полторы мои сотни вонзились, как нож в масло в группы раненных. Удары прикладов выбивали зубы пытающимся встать. Тех, кто хватался за оружие, нещадно добивали. Это война — никакой пощады во время боя в таких условиях быть не может. Оставлять их здесь живыми и могущими встать никак нельзя.

Это же сила в тылу.

На меня из-за дерева кинулся татарин, размахивающий клинком. Я вскинул пистолет, но идущий рядом Григорий разрядил в него аркебузу быстрее. Движение слева. Кто-то еще бежит через дым, орет не по-нашему. Бабах!

Он упал, покатился ко мне под ноги. Халат, черные волосы, округлое лицо — татарин.

Перезаряжать некогда, теперь в ход пошла сабля.

— Вперед! — Взмахнул я ею, показывая направление атаки идущим рядом.

— Ура! — Раздалось по фронту.

Мы ускорились. Сейчас, впереди будет самое страшное. Та самая линия пожара. Участок склона, где взорвались бочонки с порозом, горел и дымил лес.

* * *

Левый берег Дона. Южный склон холма.

Кан-Темир дышал с трудом. Кашель давил его, горло пересохло. Вместо речи вырывался какой-то звериный не то рык, не то хрип.

Этот чертов дым!

С левого фланга атаки на холм недавно пробрался его тельник. Посланный узнать, что там творится. Мурза слышал где-то звуки рога. Потом пальбу и крики. Вроде бы далеко. Слева, снизу, может, все же спереди? Неясно. Здесь, в этом джаханнаане смешалось все. Звуки боя, стоны, ругань, призывы и проклятия.

От безумия его отделяло что-то совсем тонкое. Некая грань, сформированная могучей силой воли опытного воина, предводителя, водившего за собой десять тысяч.

Тельник сообщил, что русские пытаются атаковать слева. Кровавый меч не узнал лица своего приближенного воина. Чумазое, перекошенное в копоти и грязи, глаза горят и полнятся страхом.

Туда, налево, Кан-Темир повернул резерв. Приказал ударить и смять, отбросить. Откуда у этого воеводы такие силы? Неужто там, на просеке у реки, у самого лучшего пути к переправе он не оставил вообще никого? Это же глупо. Любой рубеж, даже хорошо укрепленный, должны держать люди.

Внезапно его согнуло пополам. Пробил сильный кашель. Рвота подступила к горлу. Тельники склонились над ним. Он махнул рукой: сам, все сам! Шафтан, этот чертов холм доконает его.

В глазах помутилось. Он оперся о дерево. Посмотрел налево. В дыму его воины, задыхаясь, выполняли приказ, шли вперед, наверх. Затем направо. Трое пускали стрелы куда-то вверх, через дым.

Еще немного! Полсотни шагов. Должно же когда-то закончиться это безумие. Они наконец-то выйдут к хутору, растащат его укрепления. Войдут внутрь.

Над полем боя раскатился звук трубы. Откуда? Ему вторил второй — совсем близко!

Что это? Что это все значит!

Вскинул голову, вытер потрескавшиеся губы. Убил бы за глоток воды! Но что это! Вон впереди.

Наконец-то он увидел просвет!

Между деревьями, через дым. Они дошли до верха. Каких-то двадцать, может, чуть больше шагов. Последнее усилие и из пламени возродится феникс!

Дошел, довел их, своих бойцов, свое верное воинство!

Он облизал губы распухшим языком. Сипло вдохнул.

— Алга! — Заорал из последних сил. — Вперед!

Передовые отряды уже выбирались на пространство, отделяющее край ласа и стены острога. Еще один удар и крепость эта падет. Они растащат арканами бревна, ворвутся внутрь и убьют всех. Он — Кровавый чем не оставит никого. Ни женщин, ни детей, если он здесь будут. Раненные тоже будут убиты! Все до одного. Проклятые русские ответят за эти невероятные страдания.

Он отомстит им за все те жертвы, что понес его народ, его люди!

Русский воевода умоется кровью и когда он, победитель Кан-Темир мурза растянет его между деревьями на веревках. Он будет хлестать плетью, а этот рус будет молить о пощаде. О милости своего бога. Но… нет бога кроме Аллаха!

— Алга. — Хрипел мурза, усердно двигаясь вперед сам. — Алга.

Сил кричать у него уже не было. Казалось, легкие забиты всей этой окружающей его вонью.

Впереди воины закричали. Воодушевились. Они выбрались и понимали, вот сейчас, сейчас последний натиск и…

Дружный крик идущих в яростную атаку бойцов потонул в грохоте раскатов. Что-то засвистело над головами, сносило листву, секло деревья. Куски металла падали на землю. Здесь они не причиняли никакого урона. На излете могли только легко оцарапать, но там…

Радостный крик атакующих превратился в настоящий вой десятков умирающих от ран.

— Шайтан! — Заорал что есть силы Кан-Темир и сам ринулся вперед, ведя своих людей за собой. Силы взялись откуда-то из глубины. Проснулось что-то древнее, спящее. Злость захлестнула.

Это были пушки! Как⁈ Откуда⁈

Но, перезарядить их требует очень много времени. Нужно сделать так, чтобы атака первой волны, пораженная огнем, не оказалась напрасной.

Из пламени родится феникс!

С этими мыслями он вырвался на белый свет. В ноздри ударил кислый запах жженого пороха. Десятки бойцов лежали на гладкой, песчаной поверхности. До стены острога было рукой подать. Изо рва, что отделял стены, торчали и продолжали дымиться несколько артиллерийских стволов. Люди, что палили их, сейчас разбегались, огибали укрепления слева и справа.

Бросили! Они бегут! Это последний их удар.

— Вперед!

Он взмахнул саблей, повел людей на приступ.

* * *

Сверху раздались гулкие выстрелы тюфяков. Значит — передовые отряды Кан-Темира уже под стенами. Надо торопиться.

Я шел через задымленное поле боя. Врагов здесь уже не было. Только их трупы, изредка перемежающиеся с павшими казаками. Построенный по моей указке Филаретом «лабиринт» и созданные ловушки дали нашим поставленным в центр отрядам приличную фору. Он сыграл свою роль на все сто десять процентов. Татары прошли через него медленно, как и задумывалось. Они несли потери на каждом шагу. Из-за каждого дерева грозила смерть.

Пройдя где-то треть холма я понял — вот она позиция, взорванная, подожженная и вселившая ужас во врага.

Огромные рытвины, горящие деревья и кусты. Лес разгорался. Да, к сожалению, пришлось рискнуть, организуя взрывы. Тушить и противодействовать пожару будем позднее. Пока не до этого.

В ноздри, даже через ткань ударил отвратительный запах. Здесь людей, стоящих рядом с припутанными бочонками пороха просто разметало, разорвало. Деревья, выкорчеванные из земли, валялись вокруг, разгорались, дымились. Листва на них свернулась, подлесок занимался вокруг и тоже исторгал дым.

То здесь, то там из-под рухнувших исполинов торчали руки и ноги. Кто-то покашливал, стонал, был еще жив — но это уже не бойцы. Добить, если, только прекратив мучения. С уровнем текущей медицины подобные переломы, ожоги и раны не вылечить.

Опаленные люди, обожженные, сгоревшие валялись вокруг воронок, смотря в небеса пустыми глазами. Уверен, зрелище вселило в татар те самые чувства, на которые я рассчитывал.

— Готовность! — Крикнул громко. — Передать по цепочке.

— Готовность! — Вторили мне из дыма.

Останавливать и рассматривать все это нельзя. Занявшийся огнем участок леса надо пройти как можно быстрее.

— Смочите маски лучше. Держите руками. Дышите реже. Вперед! Передать по цепочке.

Приказ разошелся, мы остановились.

Потратив несколько секунд на подготовку, я повел бойцов броском выше. Там, впереди уже слышались звуки боя. Кан-Темир втягивал своих людей на полосу отчуждения вокруг крепости. Нужно бить ему в тыл. Каждая потерянная секунда — это потери среди защитников. А у меня каждый человек на счету.

Мы двинулись через разгорающийся лес. Рванулись быстро, преодолели эту полосу, двинулись дальше. Здесь дыма было много, видимость стояла плохая, но огонь еще не распространился. Пока разгорается там, внизу, есть некоторое время. А может быть, нарытые валы все же смогут остановить его где-то на подходах к поместью.

Не придется тратить ночь после боя на борьбу с огненной стихией.

Я не задумывался об этом раньше. Цель — остановить татар. Остальное — средства. Но перерыли по приказу Филки здесь все очень знатно. Может, и пронесет с лесным пожаром.

Наконец-то впереди мы увидели первых противников. Налетели на них в дыму, разрядили в спины аркебузы и пистолеты. Удивлению их не было предела. Утомленные, вымотанные, еле дышащие, они брели наверх.

Осмыслить то, что русские бьют им в тыл, павшие не успели.

Кто-то из выживших начал разворачиваться. Крики и наши выстрелы точно привлекли внимание. Здесь врагов было много. Шли они достаточно плотно. До вершины и острога — рукой подать.

Дальше прорываться стало сложнее. Враг начал пускать стрелы. Не видел нас, но бил просто вниз, на движения, надеясь попасть.

Глава 17

То, что было нарыто здесь за несколько дней мне и моим бойцам было хорошо знакомо. Я блуждал здесь несколько раз, осматривал процесс сооружения инженерных полос. Спасибо Жуку, он нам столько стройматериала оставил. Бойцы проходили этот подъем трижды, объединившись группами. Все, что мы делали сейчас, идя наверх — отрабатывалось. Не так много, чтобы действовать на автоматизме, но достаточно, чтобы не совершить критичных ошибок.

Подготовка давала нам много преимуществ.

Татарский арьергард, их ты разворачивался. Получив залп из аркебуз, они запаниковали, но…

Степняки, что противостояли нам, были опытными воинами, преданными лидеру и поняли — здесь они в западне. Впереди острог, слева и с тыла — русские. Рваться направо, но мурза не давал такого приказа.

Кто-то, конечно, поняв всю безвыходность ситуации, сейчас начинает отступать именно там, где нет давления наших рядов. Но центр будет сражаться до последнего.

— Ура! — Заорал я.

Рванулся вперед.

Строя здесь никакого не было. Слишком большое расстояние, слишком много дыма и рвов под ногами. К тому же у татар во время подъема случились большие потери, чтобы сгруппироваться плотными рядами и дать нам яростный, четкий, организованный отпор. Еще они боялись ружейных залпов. Соберись они сейчас для прорыва и пять десятков наших аркебуз уложат целый отряд.

Да, те, кто пойдет вслед павшим не получат пулю. Но первые… Никому не хотелось быть ими.

— Алга! — Разносилось выше нас по склону в дыму.

Мы сошлись. Не строй на строй, а вразнобой, делились на поединки и бой малыми группами. Татары стреляли, у кого не было лука или кончились стрелы — кидались на нас с тем, что было в руках — копья, сабли. Кричали злобно, рычали словно звери.

Налетел один, выбежал из дымки прямо. Замахнулся саблей. Я встретил его, пропустил чуть правее, отмахнулся. Полоснул по боку клинком, вспорол халат и тело. Хрип боли, кровь, некогда смотреть. Слева по диагонали в этот момент на меня уже летел второй.

С копьем и злобой в глазах.

— Ааа!

Укол. Мимо. Я оказался быстрее. Перехватил копье. Он затормозил, чуть не упал, дернул. Попытался вырвать, но моя рука держала крепко. Заорал вновь что есть силы, но здесь это никак не помогло. Шаг, укол, легкая сабля вонзилась степняку в горло. Брызнула кровь, много крови. Хрип боли, он упал на колени, зажимал рану, но уже бесполезно.

А я рванулся дальше. Несколько шагов, впереди неглубокий ров и вал.

Еще один враг с луком, сбоку. Увидел меня, стал поворачиваться, но не успел. Выскочивший Григорий, что шел рядом, но чуть отступал — рубанул его наотмашь. Своим бравым хлестким, пригодным только для конной рубки ударом рассек. А я уже двигался дальше. Два шага, на бруствере.

И тут еще один копейщик на другой стороне рва. Попытался уколоть, не достал. Но и мне добраться никак. Перепрыгнуть — больший риск. Спускаться, подставляться под удобный удар сверху.

Миг размышлений.

Бросил взгляд вокруг. Под ногами рядом убитый татарин, а у него в руках тоже древко.

— Бу! — выпалил я, делая вид, что вот-вот прыгну.

Копейщик изготовился принимать меня в полете. Но я не дурак. Перехватил саблю левой. Рывком подхватил трофейное оружие, взвесил. Увесистое, тяжелое, неудобное, но иного варианта нет. Метнул почти сразу, пока противник не понимает, что происходит. Дергающейся на другой стороне рва степняк тоже попытался что-то предпринять. Отвлекся, и острие угодило ему в грудь. Пробило не сильно, но чуть отбросило. И это дало мне пару мгновений.

Прыжок, теперь безопасный. Я преодолел ров и рубанул раненного. Добил, уколом, тот упал.

Слева с диким криком бежал еще один. Но один из наших доспешных бойцов уже пересек ров. В его руках трофейное, короткое копье. Кольнул, не попал. Татарин отскочил, повернулся к нему. Заорал злобно, выругался на своем.

Завязалась драка.

Я быстро пришел на помощь. Махнул саблей, прыткий степняк вновь отступил, но сзади было дерево. Враг уперся в него спиной, закричал истошно, понимая, что с двумя не совладает. Копье моего сотоварища пронзило его в живот.

Разберется сам. Я рванулся дальше, встретил еще одного. Короткая сабельная дуэль. Клинок противнику улетел в сторону. Он замер смотря на меня ошалелыми глазами. Удар, степняк инстинктивно прикрылся рукой. Кисть полетела на землю, кровь хлынула из раны.

Укол, за криком последовал хрип.

_ Вперед! Братцы! Вперед!

Наступали сумерки. В дыму становилось все темнее и темнее. Видимость уменьшалась, ухудшалась, поле боя вот-вот превратится в непроглядный хаос, где мечутся враги без всякого строя и убивают друг друга. Ночь входила в свои права. Нужно успеть завершить битву с последними лучами солнца. Пока еще хоть что-то видно.

Мы загоняли татар все выше. Измотанных, надышавшихся дымом, лишившихся всякой надежды на спасение и победу.

Шли вперед, кололи, рубили, били, теснили их. Они теряли людей, не знали местности, терялись, пятились. Их передовые части сейчас были наверху. В тылу были те, кто отстал, ранен, или идет в арьергарде, как резерв. Впереди слышались выстрелы. Это отошедшие со склона холма к острогу воронежские казаки из-за еще одной линии обороны, центром которой был острог, постреливали в наседавших на них татар. Держались там, не пускали их через рогатины и вал.

Это была последняя линия. За нее татар пускать было уже нельзя.

Степняки сражались из последних сил. Недавно еще, воодушевленные тем, что выбрались на вершину к острогу, они бросались на штурм. Но сейчас все изменилось. Уже не они, а мы давили их.

Кто-то, оказавшийся справа — уходил, бежал в лес. Его не преследовали. Надо добить центр, дожать элиту, захватить, убить мурзу! И тогда победа за нами.

В какой-то миг все их воинство, истекая кровью, теряя людей, развалилось, перестало существовать как единое целое. Рассеялось. Часть рванулась направо. Те, что бились слева, тоже попытались прорваться, но налетели на копья бывшей посошной рати и стрельцов. Там началась тяжелая жесткая рукопашная. А через нас прорываться не хотел никто. Люди отходили наверх. Пятились, пытались бежать, но упирались в тех, кто был уже там и вел бой.

Никто не хотел идти снова через огненный ад, откуда вырвались еще и русские воины. Это полнейшее безумие.

Наконец-то забрезжил просвет, осеняемый последними лучами заходящего солнца.

В центре, куда мы вышли, между окраиной ласа и рвом острога осталось около сотни татарских бойцов. Может, чуть больше. Это самые преданные, самые надежные воины. Костяк. Такое видно сразу и по лицам, и по вооружению. Многие из них в крепких стеганых халатах. Некоторые даже в металлических доспехах. Ощетинились копьями и саблями, бьют стрелами.

Совсем недавно они надеялись прорваться в острог, но напор их иссяк, и теперь уже они стояли в окружении. И среди них в бахтерце и мисюрке я приметил Кан-Темира. Это точно был он, никаких сомнений. Подле этого отлично снаряженного высокого воина еще четверо и прапорщик, держащий в руках истерзанное знамя на копье.

Белое треугольное поле с красным обводом и черный сокол на нем. Оно терялось в дымке, но смогло сплотить вокруг себя остатки татарских сил.

— Сдавайтесь! — Выкрикнул я громко. — Теслим олмак!

У нас во всем воинстве несколько человек знало татарский. Хотя бы в общих чертах и требование о сдаче все мои воины запомнили. По моему распоряжению. Это было важно и нужно. Оказывало мощный психологический эффект.

Сотни русских глоток выкрикнуло нестройно, но очень бодро, громко и подавляюще.

— Теслим олмак!

Татары топтались на месте, окруженные нашими отрядами. Где-то дальше, за острогом громыхнула залпом наша артиллерия. Уже обычные пушки. Долго их не было слышно. Видимо, там тоже шел бой, хотя по моим прикидкам начался он с некоторым опозданием. Что, в целом нам только на руку. Долго татарские отряды продирались через лес.

Казаки-донцы в полную силу вступили в бой с правым флангом, посланным в обход всех наших позиций. Им тоже было кое-что припасено. И в лесу, и на выходе из него. Может поэтому так долго и шли.

Уверен, шесть сотен во главе с братьями Чершенскими при поддержке пушек совладают и рассеют эти отряды. Вряд ли там самые стойкие бойцы. Все они, те, кто верен своему мурзе — здесь. А там в большей степени прибившиеся к войску, жадные до грабежа беи и их ополчение.

Но, каждый человек на счету. Покончим здесь и двинем туда. Поможем казачкам!

Остатки центральной группировки были перед нами. Толпились, толкались, держали какое-то подобие строя. Они ощетинились копьями и саблями. Усталые, измученные, загнанные и не имеющие возможности куда-то отступить.

Ту часть, что ушла направо, мы не останавливали. Те, что пытались пробиться слева, возможно, как-то частично просочились между моим отрядом и стрельцами с копейщиками. Ушли через дымку.

Вряд ли они вернутся. Они вкусили горечь поражения, разгрома. Будут выбираться лесом до Поля. А там бегом, пешком, как получиться уже до стана Дженибек Герайя. С позором вернуться и будут молить о пощаде. Проклинать русского воеводу, меня то есть. Обвинять в колдовстве и хитрости.

Уверен, количество моего войска в их словах увеличится десятикратно.

Я криво улыбнулся и вновь выкрикнул:

— Теслим олмак!

Мои воины продолжали выкрикивать то же самое.

Кровавый меч, я с трудом видел это в сумерках, вскинул саблю, заорал что-то на своем. Неужели они пойдут на прорыв. Готовность! Полная. Если что — мы залпом аркебуз прорядим их и добьем оставшихся. Но, лучше больше пленных.

* * *

Левый берег Дона. У южной стены острога.

Безумие накатывало волнами. Ничто уже не держало его, не останавливало. Разгром. Полный разгром. Даже часть тельников покинуло его. Они ушли, кто-то налево, кто-то направо. Не вернулись. Предатели. Псы!

Как? Как так могло случиться, ведь он…

Он прошел через огонь, он возродился словно феникс из пепла, но…

Именно он, а не русский воевода сейчас с малыми силами, измотанными тяжелым боем, полузадушенными, кашляющими и еле держащимися на ногах стоит в окружении. Отдай русские приказ и по ним дадут стройный залп из сотни аркебуз. Что потом останется от его людей? Сколько еще?

Кан-Темир задыхался, чувствовал, как тошнота подступает к горлу, его мутило. Он озирался, но не видел почти ничего. Ничего хорошего, никакого просвета или решения. Хрипло дышал, пытаясь глотнуть свежего воздуха, но в легкие шел только проклятый дым. Пот заливал ему глаза. За воду он убил бы, не думая. Но, ее не было.

Он перестал что-то соображать. В голове яростными ударами отзывались крики русских.

— Сдавайтесь! — Кричали они, глумились.

Что… что делать⁈ Шайтан!

Перед глазами всплыл образ того атамана, труса, предателя, что корчился у копыт его лошади. Кричал что-то про бесов, турецкого хана, короля немцев, Рим… может быть он был прав? Этот воевода — сущий шайтан. Он превратил холм в геенну.

— Сдавайтесь! — слышалось отовсюду.

Позор! Какой позор, но…

Вон он, этот пес в ерехонке. Стоит в первых рядах, смотрит на него. Лицо закрыто тряпкой, как и у всех них. Они насмехаются над нами!

— Алга… — прохрипел Кровавый меч и сам не узнал своего голоса. Вместо крика, призыва в бой прозвучал сиплый хрип. Язык распух, подступающий кашель и тошнота душили его. Губы двигались с трудом.

Но, он феникс! Это его победа.

Он сделал шаг вперед, вновь просипел…

— Алга.

* * *

Кан-Темир двинулся ко мне навстречу. Окружающие его телохранители переглядывались, шли за ним, но медленно, как-то отставая все больше и больше. Они не понимали, что происходит. Хочет ли мурза попытаться прорываться. Повести их за собой. Но тогда почему в этот ад, а не куда-то еще.

Я видел нерешительность в их глаза, непонимание на их лицах.

Что говорить о простых бойцах. Они, видя, что их лидер идет мимо, дергались, расступались, озирались. Начинали переговариваться. Вся сгрудившаяся, оставшаяся в живых кучка в сто с небольшим бойцов, начала перешептываться, подергиваться. Она бурлила все сильнее, словно болотная пучина. И из нее мне навстречу шел сам мурза.

Что он хотел?

Рваться вперед? Глупо. Поединка… Что за бред?

Бросил бы саблю, сдался и дело с концом. Да, я думал о том, чтобы отправить его голову Дженибек Герайю, но это было необязательной частью завершения сражения. Сын хана сам разберется с тем, кто строил против него заговоры. Сам решит судьбу своего подчиненного.

Тем временем ряды расступились и передо мной. Буквально в семи шагах, разделяющих наш строй и сгрудившихся татарских бойцов появился Кровавый меч. Вид его не был бравым. Вовсе нет. Это оказался измученный, изможденный, постаревший лет на десять за этот вечер татарин. Он покачивался слегка из стороны в сторону, ноги держали его еле-еле. Горло хрипело, он что-то бубнил себе под нос, словно безумный. Глаза слезились от дыма.

Он покачнулся, чуть не упал. Дернулся, устоял, уставился на меня пустым взглядом безумца. Это я сделал с ним такое? Что-то уже двое сошедших с ума за последние дни. Жук и этот, татарин.

Победа над таким в поединке — не великое достижение, но… что же он задумал?

Рука с саблей медленно поднялась.

— Рус… — Прохрипел он на русском. — Я, Кан-Темир. Судьбой мне начертано сегодня возродиться фениксом и сжечь все вокруг…

Что он, черт возьми, такое несет? Какой феникс? совсем татарин кукухой потек от поражения. Надышался, что ли? Какое-то легкое разочарование было в моей душе.

Он еле ворочал языком, хрипел.

— … Сжечь все вокруг. Я вызываю тебя! Бейся!

Истерический крик безумца, перемежающийся с хрипом.

Глупо, с его стороны. С моей? Даже если все они сейчас ринутся на меня, в прорыв, думаю, мои люди, что за спиной ударят в ответ. Сойдемся, аркебузы пальнут и им всем конец.

Сейчас сотни пар глаз следят за нами в сгущающейся вечерней темноте.

Я сделал шаг вперед, смотря налево и направо от Кан-Темира.

Что думают его бойцы? Не рвануться ли они всеми на меня. Вот он тот самый момент истины. Либо я, либо он. Казаки с аркебузами уже готовы бить по ним от острога и по флангам. Слева сейчас подходят стрельцы, тоже готовы к стрельбе. За моей спиной еще больше, чем полсотни аркебуз. Да еще в два раза больше пистолей. Мы можем просто расстрелять их здесь всех одним залпом. А тех, кто выживет, прикрывшись чужими телами, добить единым порывом. Им конец.

Но…

Я сделал еще один шаг, поднял саблю.

— Байся, татарин.

— Я, потомок Чингисхана, вызываю тебя… — Он продолжал что-то хрипеть.

Часть на русском, часть на татарском. Сбивался, говорил вновь. Но общий смысл был понятен. Он какое-то богоподобное существо, которое должно вот-вот здесь и сейчас возродиться, вызывает меня, никчемного, убогого воеводу на бой и прочие бла-бла-бла…

— Бейся! — Выкрикнул я, прерывая эту безумную тираду. — Вот он я, русский воевода! Бейся!

Он резко рванулся вперед. Такой прыти от столь измученного и выглядевшего, словно ходячий труп человека я не ожидал. Правда, это не спасло его. Сабли столкнулись, я легко спустил его прямой удар мне в голову. Выставив защиту Святого Георгия, переводя ее в высокую приму. Крутанул кисть и рубанул хлестко, ответным сверху.

Защиты не последовало.

Брызнула кровь. Красивого, победоносного поединка, столь желанного Кровавым мечом, не случилось. Мой легкий нижегородский клинок рассек ему шею. Алый фонтан оросил все вокруг. Рука его выронила оружие. Ноги подкосились. Он захрипел, попытался зажать глубокую рану. Изо рта пошли кровавые пузыри. Смотрел на меня яростным злобным взглядом. Пучил глаза, казалось, вот-вот из орбит вылезут.

Выдавил последнее…

— Как феникс из пепла.

И рухнул ничком.

Я стряхнул кровь с клинка и громко выкрикнул.

— Теслим олмак!

Татары переглядывались, опускали оружие, бросали копья, луки, сабли, поднимали руки. Становились на колени. Склоняли головы.

Это была наша победа!

Махнул рукой, мои люди стали быстро растаскивать их строй, крутить, вязать. Задерживаться нельзя. Нужно идти на помощь братьям Чершенским. Уверен, они справятся сами, но чем быстрее подойдут мои сотни, тем меньше потерь понесут казаки.

— Все, кто с аркебузами, заряжать и за мной! — Выкрикнул громко. — Яков! Сераифм! Вы здесь за главных.

Подьячий оказался рядом, кивнул. Батюшку я не видел, жив ли? Думаю да. Такой опытный боец просто так не погибнет. Уверен, мой громкий крик он услышал.

Оставив за спиной отряды, вяжущие пленных, я повел в обход острога всех воинов огненного боя туда, где донские казаки бились сейчас с правым флангом войска Кан-Темира. Татары еще не знали, что их мурза мертв, не ведали, что войско их разбито. Нужно было дать им это понять. Показать в полной мере значение фразы: «Горе побежденных»:

— Вперед! — Выкрикнул я.

* * *

✅ Новинка от Кирова. История о настоящей дружбе и братстве

✅ Мы вернулись из Чечни в 96-м — молодые пацаны, повидавшие всякое. Потом наши пути разошлись. Но я снова оказался в прошлом, и мне выпал шанс заново собрать наше боевое братство. Вместе мы выстоим

https://author.today/work/474133

Глава 18

Перед тем как идти вниз на помощь казакам, я потратил несколько секунд. Поднял знамя мурзы. Оно пригодится. Сейчас нес его, сжимая древко левой рукой.

Мы обошли острог, собрались вблизи его ворот.

Здесь формировался наш госпиталь. Но времени смотреть, как в нем идет работа, не было.

— Заряжаем!

Замерли на несколько долгих мгновений, чтобы все бойцы, идущие сейчас со мной, перезарядили аркебузы и пистолеты у кого они были.

Я, тем временем, вышел чуть вперед. Осмотрел сверху то, что творилось ниже по склону. Отсюда открывался хороший обзор на проторенный подъем на холм со стороны пирсов. Виделся организованный и недавно сломанный нами брод. На середине пологого склона холма дымила наша артиллерийская батарея, которая била во фланг выступающей из густого леса татарской массе.

Огнем руководил лично Филка. Лучшего специалиста в артиллерии у меня не было, и я знал, что этот человек справится с поставленной задачей.

Ниже на подступах к бродам шел бой. Вышедшие из густого в более редкий, часто хоженый и расчищенный от сушняка и валежника лес, отряды степняков уперлись в укрепления. За надолбами и деревянными щитами стояли и встречали их донские казаки.

Татары были измотаны встречным боем и ловушками. Идя в обход, сотни степняков, постоянно подвергались атакам малых групп наших сил под командованием братьев Чершенских. Били аркебузы и луки, срабатывали ловушки. Бревна, мешки с песком падали на головы. Люди проваливались в волчьи ямы. Наступали на прикопанные в земле колья. Здесь взрывов я не организовывал. Слишком много огня, слишком опасно все это потом не затушить и не уступать отойти вместе с раненными и пленными. Одолеть врага и сжечь весь свой успех.

Надеялся на долгий путь через густой, почти нехоженый лес.

По моим прикидкам и без взрывов моральный дух татарского правого фланга должен был прилично упасть.

Казаки умели воевать в лесу. Партизанская война, в целом — их привычное дело. Наскок и отход, знакомая тактика. Степняки, привыкшие к бою в седле, оказавшиеся в этом «вьетнамском» аду, страдали не только от потерь, но и подавлялись морально. Когда из-за каждого дерева ждешь атаку, каждый шаг сулит ловушку тебе или тем, кто идет рядом — это сводит с ума.

Сейчас татарские нестройные ряды пытались преодолеть последнюю линию обороны. Из-за нее копьями и редкими выстрелами карабинов отбивались казаки. Они тоже были измотаны. Две сотни, отступая через лес, постоянно вели бой. Это нелегкая работа. Постоянно выходить из-под удара. Заманивать, обманывать. Они также несли потери. А еще четыре сотни — подошли только-только. Примерно в одно время, как и силы Кан-Темира. С марша заняли укрепления и дожидались врага. Шли весь день, торопились.

Это тоже сказалось на их боеспособности. Отдохнуть они смогли совсем недолго и вот враг уже перед ними.

— Вперед! — Поднял я вверх свой карабин, тряхнул им, призывая в бой.

И мы двинулись вниз по склону.

В левой руке тащил копье, на котором было прикреплен стяг мурзы — треугольное белое истерзанное полотно с черной птицей. Надо показать этим степнякам, что их лидер пал. Это сломает их окончательно, полностью выбьет из колеи.

Уверенность в том, что стройного залпа и павшего флага хватит, чтобы обратить врага в бегство, жила в моем сердце.

Примерно полсотни стрельцов, столько же бывших кавалеристов — дворян и детей боярских впереди. Вторым эшелоном еще сотня с небольшим сборная солянка из воронежских казаков, что присоединились к нам.

Итого, больше двух сотен стволов, что залпом должны опрокинуть степняков в бегство.

Пушкари, услышав со своей позиции, что к ним кто-то идет, озирались, занервничали. Но, увидев знакомые кафтаны и привычные русские лица, вернулись к работе. Продолжили перезарядку и наводку орудий.

— Филка! Как оно! — Прокричал я на подходе.

Видел, что он раздает приказы. Сам направляет людей, старается изо всех сил.

— Палим, воевода. Во фланг бьем. — Сотник над пушкарями был собран и напряжен.

Все же он не был человеком военным. Больше зодчим и инженером, сейчас ему было явно не по себе. Опасался, что татары полезут на холм, и придется биться врукопашную.

А часть их уже разворачивалась для этого.

— Молодец! — Выкрикнул я. — За мной!

Бойцов повел чуть левее, чтобы не попасть под выстрелы орудий.

Татары, ведущие бой и разворачивающиеся для атаки батареи, заметили наше приближение метров за сто. Все же здесь лес был редким, светлым, и даже в поздних вечерних сумерках они разобрали, что это не им идет подмога. А их противникам подтягивается резерв.

Раздались крики, началась легкая паника.

Беи, стоящие на флангах, не ожидали, что между ними и оружиями появится две сотни вооруженных бойцов. Строй дрогнул, по нему пошли волны. Кто-то призывал к отходу и сам пытался убраться отсюда подальше.

Это дало нам фору и возможность подойти ближе. Враг выпустил в нас всего несколько стрел и, судя по их действиям, уже не планировал активного сопротивления. Единое командование сломалось.

Казаки за укреплениями, почувствовав слабость татар, выдали громогласное.

— Ура!

Они принялись сражаться с большим воодушевлением и остервенением. Вот-вот и перейдут от обороны в наступление. Раздвинут щиты и начнут теснить степняков.

Я вел людей дальше, вниз. Бить лучше всего с близкой дистанции, чтобы вселить ужас. Двумя линиями.

Пятьдесят метров… Еще немного. Тридцать. Примерно так.

— Строй! — Закричал громко. Остановился. Добавил. — Первый ряд, колено!

Конечно, после пробежки вниз по холму, какого-то сверх четкого построения не вышло. Люди шли вразнобой, не держась плеча сотоварища. Но те, кто не видел перед собой соотечественников, понимали — вырвались вперед. Они припали, вскинули аркебузы.

Те же, что были за ними кое-как встали в линию, не очень плотную.

Мне получилось подвести людей очень близко. Предельно, чтобы татары не успели выйти из ступора, в который впали, и кинуться в безумную атаку.

Им сейчас было страшно до жути. Смерть смотрела на них с наших позиций. Стоящие перед нами во всех тех же метрах тридцати попятились. Плотное построение врага развалилось.

Миг.

Пока попасть по густому скоплению еще не так уж сложно. Да, может, многие пули ударят в одних и тех же людей. Неважно, задача маневра и залпа — внушить страх. Последнюю каплю его, чтобы переполнила чашу терпения татарских беев.

— Теслим олмак! — Что есть мочи выдала моя глотка. — Теслим! Олмак!

Я взмахнул знаменем мурзы и швырнул его вперед, вложи всю силу. Скомандовал.

— Огонь!

Копье с развевающимся на нем полотном полетело во врага. Медленно. Докинуть я, конечно, бы не смог. Левой, тяжелую увесистую палку. Неважно… вмиг двести аркебуз дали залп. Уши заложило от грома. В нос ударил запах жженого пороха. Дымом заволокло все вокруг. Я слышал, как пули секут ветки, ударяют с громким «чвак» в тела.

Людская масса впереди корчилась от боли, ревела, словно умирающий дикий зверь. Степняки падали, хватались руками за раны. Строй их дрогнул! Мгновение! Шаги назад и…

Со склона холма, из-за наших спин раздался артиллерийский залп. Ядра угодили в центр строя. Пробивали там настоящие просеки в рядах. Люди отлетали от малейшего соприкосновения с ядром. У них отрывались конечности. Кому-то снесло голову.

В полумраке это все было плохо видно, но очень хорошо слышно. Вой, начавшийся близ нас, подхватили сотни глоток.

И тут началось.

Никто не хотел сражаться и погибать здесь. Паника захлестнула ряды степняков. Да, будь здесь верные Кан-Темиру люди, нас бы ждал тяжелый бой. Они, скорее всего, развернулись бы и ударили на пушки. Попытались сломить нас.

Надо отдать должное тысяче мурзы. Люди стояли почти до последнего. Сдались только когда он пал сам, перед их глазами.

А здесь…

Это были не они. Беи, прибились к идущему на штурм войску ради грабежа и добычи. А их не предвиделось. Каждый степняк все отчетливее понимал: слишком много жизней придется заплатить за шанс разорить на русской земле хоть что-то. Невероятно много. В этот миг почти все они пришли к выводу, что не готовы платить такую цену. Лучше жизнь, чем шанс пограбить.

Беи отдавали приказ к отходу, поворачивали сами, командовали своим тельникам. Но, организованное, казалось, в первые мгновения отступление почти сразу превратилось в разрозненный отход. А спустя считаные секунды уже в паническое бегство.

Казаки, раздвигая баррикады, завалы и щиты рванулись вслед. С яростными и злобными криками. Настигали татар, били саблями, прикладами аркебуз, разили копьями. Вся ярость, ненависть и злоба, копившиеся годами, выплеснулись наружу.

— Бей, убивай! — Орал кто-то.

Не Васька ли Цешренский?

— Не щадить никого!

— Браты, казаки! За мной!

Там, чуть ниже наших позиций пошла настоящая резня. Останавливать ее я не хотел и не видел смысла. Будут пленные, хорошо. Не будет — да и черт с ним.

— Зря вы покинули лагерь Дженибека Герайя. Ой зря. — Процедил я сквозь зубы.

Люди, что стояли за моими спинами не стремились вперед. Ждали. Они видели, что донцы справляются с ситуацией сами, и попадать к ним под горячую руку как-то без приказа не считали нужным.

Я сам спокойно начал перезаряжать аркебузу. Это была победа. Сколько догонят и добьют бойцы Чершенских уже не так важно. Это никак не относится к выбору между победой или поражением. Это уже итог победы.

— Ура! — Закричал я.

— Ура!!! — Две сотни глоток вторили мне.

Это наша первая крупная победа.

Но теперь, после ее осознания, предстояло еще несколько важных дел. Самое важное — Одолеть пожар, распространяющийся на южной части холма. Второе — раненные. Нужно позаботиться о них. У нас каждый боец на счету. Я кратко, еще до боя объяснил сотникам, что и как делать. Как обрабатывать раны. Но, времени было слишком мало, много не объяснишь, не втолкуешь. Да, в дальнейшем этому надо уделить больше времени, сейчас придется смириться с потерями от заражений крови, гангрен и прочих прелестей низкого уровня медицины.

Лазарет был развернут, это уже плюс. Глянуть, проверить, поправить, если нужно. Здесь без меня никак.

Треть. Сохранить как можно больше пленных, чтобы не разбежались. Их много, достаточно много, а мои бойцы устали и измотаны. К тому же их большая часть пойдет тушить лес. Нужно выставить достаточную охрану.

Потом допросы и какие-то действия по отношению Дженибека Герайя. С ним надо что-то делать. Писать ли письма. Отправлять ли ему пленных. Нужно как-то встретиться, обсудить, переговорить условия передачи всей этой толпы. Но, это терпит до утра. Хотя бы так.

Дозорами уже озаботился.

Еще один момент. Важный. У нас имущества вновь прибавилось. Его нужно хотя бы как-то разобрать, разложить, подготовить к передаче в арсеналы или постановке на вооружение.

Хм… слово то, какое. Поставить татарские доспехи на вооружение воронежскому воинству.

Я торопливым шагом поднимался наверх собранный, задумчивый. Битва выиграна, но дел по горло.

— Победа, воевода! Как мы их! — Филка в своей укрепленной батарее ликовал вместе с пушкарями. Им, пожалуй, пришлось проще всего. Сидели здесь весь бой и дали два выстрела. Лафа.

Значит, сил много и парни они толковые.

— Филарет! — Я пристально взглянул на него. — Оставь тут человека четыре охраны. Бери остальных и живо тушить лес. Просеку сделайте, подлесок уберите. Или что еще, что придумаешь. Ты, человек смышленый. Нужно, чтобы острог не сгорел.

— Сделаю. — Его радостное лицо сразу стало собранным.

— Серафим где-то справа с посошной ратью. Думаю, они займутся там. Ты со своими иди налево и центр бери. И еще людей возьми. Всех, кто не занят ничем.

Он закивал, провел рукой по лицу. Явно задумался. Искал быстрый выход из ситуации.

— Будут кто чего против. — Добавил я. — Говори, что приказ мой. Пугай тем, что угорим все. Раненных не успеем вытащить.

Это была сущая правда. Если огонь подойдет к стенам острога, начнет его окружать, вытащить всех будет очень и очень сложно. Да и имущества, сколько погорит. Нет, не должно так быть. Отбиться надо.

— Сделаю. — Проговорил Филка. — Воевода.

Отвернулся и принялся отдавать приказы.

— Григорий! — Выпалил громко

Подьячий был тут как тут. Он вообще все время двигался рядом, прикрывал меня, а я его. Как-то мы в тандеме с ним сработались в бою. Ведущий и ведомый.

— Да, воевода. — Лицо его было напряженным, но в глазах я видел неподдельный восторг и счастье.

— На тебе трофеи. Бери людей, немного. Как-то все нужно собрать, участь. Все татарское барахло в острог затащить. Все трофеи ценные. Потом в Воронеж доставим.

Он вздохнул, покачал головой, нахмурился.

— Понимаю, что ночь настает. Но надо хоть какой-то минимальный порядок навести. А то хищений и пропаж не миновать. Да и у нас пленных сотни. Доберутся до оружия, освободятся, утекут.

— Сделаю, воевода. — Он кивнул и тут же стал собирать отряд из воевавших плечом к плечу людей. Другим указывал идти вместе с Филой. Тушение леса было важнейшей задачей.

Оставил их позади.

Поднялся быстрым шагом к воротам острога.

Горели костры, кипела вода, и уже вовсю работал лазарет. Ванька с четырьмя девушками здесь верховодил. Еще до боя я кратко объяснил самые базовые принципы о том, что раны обрабатывать надо хотя бы… Хотя бы! Кипяченой водой. Мыть руки со щелоком перед перевязками, переходя от одного раненного к другому. Дезинфицировать зеленым вином иглы. Благо найдено оно было в закромах у Жука.

Еще внедрил одну штуку. Надеялся, что поможет. Вокруг было довольно много хвои. Сосновый лес, как-никак. Ее потребовал добавлять в котлы. Это, конечно, не современные и привычные мне антисептики, но что есть под рукой, то и использую.

Работа кипела.

Людей здесь уже размещено было прилично. Беглым взглядом насчитал человек сто и тащили еще. По одежде, преимущественно — казаки, как воронежские, так и донские. Все же на них пришлось самое сложное. Сдерживать удар превосходящих сил противника, заманивать, бить наскоком, отходить. Еще несколько человек из бывшей Помошной рати ютились на краю организованного лазарета.

Из темноты справа от ворот доносились крики Серафима. Судя по тому, что я слышал, он организовал оставшихся в живых бойцов на борьбу с огненной стихией. Хорошо, молодец — святой отец. Сам взял, без приказа. Нельзя дать огню распространиться.

Дымило сильно. Хутор и лазарет покрывала легкая дымка, но она усиливалась, сгущалась. Зарево пожара поднималось за острогом. Мой план разбить Кан-Темира сработал, теперь нужно бороться с его последствиями.

— Яков! Тренко!

Завертел головой, вроде бы они оставались где-то здесь, не пошли со мной вместе со стрелками.

— Здесь я, воевода. — Откликнулся подьячий Разрядного приказа. Подошел покашливая.

Видно было, что тяжело ему. Все же нездоров он, как и говорил еще в Чертовицком, до конца не восстановился. А здесь стремительный бой, да еще и путь через дым и пожар.

Даже в темноте видно, что бледный он.

Поморщился, посылать его на дело мне не хотелось, но служба есть служба.

— Яков. Давай как-то вниз, в обход пламени. Лошадей собрать. Бери людей. Ищи Тренко.

— Не даешь продыху, воевода. — Он скривил лицо. Усмехнулся. Закашлялся.

— Знаю, собрат мой, знаю. Но пойми. Ночь уже, разбегутся. А у нас все на счету.

— Сделаю, не помру.

— Где Тренко?

— Та это…

В этот момент из-за острога раздались какие-то крики, шум, гам.

— Что там еще.

Махнул Якову, выполняй, мол, быстрым шагом двинулся туда.

Люди вокруг суетились. Кто-то тащил из темноты раненого товарища к кострам лазарета, кто-то, собравшись небольшой ватагой, двигался к границе пожара за острог. Тушить. Большинство понимало, что после победы над врагом есть еще один, более опасный враг — огонь!

В то время города горели с приличной периодичностью. Люди знали, что выпущенное в свободное путешествие пламя — это смерть всему в округе. В полной мере осознавали ужасы, которые может сотворить огонь. Неосторожное обращение приводило к ужасным последствиям. Москва за прошлый шестнадцатый век горела несколько раз.

Торопился.

Шум и гам шел оттуда, где я совсем недавно убил Кан-Темира. Там пленные татары, и туда я отправил Григория. Что творится? Какого черта?

Вывернул, в дыму надвигающегося пожара увидел несколько зажженных для света факелов и людей, готовых обнажить друг на друга оружие. Наших, русских, еще недавно сражавшихся плечом к плечу с общим врагом.

Чего не поделили, идиоты!

Широкими шагами двинулся к ним. Пока шел, осматривался.

Связанные степняки были частично раздеты, разуты, частично сидели, как пришли сюда, но скрученными по полной. Все у опушки леса, разделенные надвое по факту изъятия ценного имущества. Стонали, ворчали, покашливали в темноте от клубящегося дыма.

Отряд полковых казаков и служилые люди, пришедшие с Григорием, стояли друг против друга. Лица напряженные, руки на эфесах. А между ними куча имущества.

Вот оно что. Мародерство. Дележка добычи. Разберемся.

— У меня приказ! — Громко говорил Григорий. — Все собрать, описать.

— Наше это! Мы кровь проливали!

Человек, спорящий с подьячим, не был мне знаком. Это не сотник. Кстати, где он?

— Что происходит⁈ — Зло спросил я подходя.

Их было человек десять, стоящих прямо здесь у злополучной кучи. Но еще несколько скрывались в темноте, занималась разоблачением степняков. Охраной пленных тоже заведовали воронежские казаки.

М-да… А их здесь много. Как бы не вышло чего нехорошего.

— Мы кровь проливали, воевода. А этот… — Парень указал на Григория — Отобрать хочет.

— Это мой приказ.

Я уставился на него сурово. Смотрел исподлобья. Он вцепился в саблю, что болталась на поясе, тоже смотрел, взгляд не отводил. Вокруг все как-то подтянулись, напряглись.

Глава 19

Мы стояли и смотрели друг на друга. Люди за спиной главного мародера все сильнее нервничали. Противостоять воеводе, приведшему их к победе из-за дележа добычи, не казалось отличной идеей.

— Это мой приказ. Хочешь оспорить?

Я пристально уставился на предводителя не подчинившихся бойцов. Хищение трофейного имущества, получается. Да, в это время было положено так: кто добычу добыл, тому она и причитается, вроде бы все честно. Но! У нас все иначе. Должно быть иначе и будет. Оружие частично казенное у всех бойцов и плата за бой присутствует. Точнее нет. Не за бой, здесь нет наемников. За службу — оплата, земля, уважение.

А если отличился, то и награда может быть.

Я это с сотниками все обсуждал. Григорий из арсеналов под отчет выдавал имущество людям, а не просто так — держи, воюй, может быть потом вернешь. Нет — дали воевать, воюй, хочешь грабить, сдавай имущество, и на ближайшем крепком деревце мы тебя повесим.

У нас мародеров нет, грабителей нет. Мы здесь за землю воюем, за Родину, а не ради наживы. А если кто иначе мыслит, ему с нами не по пути.

Еще раз проговорить надо.

— Атаман где? — продолжал смотреть на него, шагнул вперед.

— Ранен он. — Скрипнул зубами предводитель жадных до добычи казаков. — Мы же кровь проливали, воевода.

— А мы нет? — я глянул ему за спину, чуть налево, чуть направо. Вновь уставился глаза в глаза. — Мы здесь все как один бились.

— Испокон веку так повелось! Воевода. — В голосе его слышались истерические нотки.

— Было. — Еще один шаг. — И царь на троне сидел из рода Рюриковичей. А сейчас, что?

Смотрел на него пристально. Выступил вперед, следил за тем, чтобы те, что стояли за спиной главаря, не решили пальнуть в меня из пистолетов или аркебуз. Еще не хватало так глупо помереть, внушая мародерам, что теперь все иначе будет. То, что они затеяли, смысла не имеет. Кому, черт возьми, они все это продадут?

Руку на эфес положил, произнес.

— Вам разве атаман не сказал, что все в арсеналы пойдет?

— Сказал. — Он дернулся, взгляд опустил.

— То есть приказ слышали.

Он кивнул, глаза уже не поднимал. Остальные как-то чуть отступили от своего предводителя.

— Тут и пушки из арсеналов, и кольчуги, и порох. Многое. — Говорил неспешно, сделал еще один шаг. — Сотоварищей новых снаряжать надо. Чтобы на Москву идти силой большой. А тебе все это, на что?

— Так это… Воевода.

— Как увезешь? Кому продашь? Ляхам, может, или к татарам поедешь?

— Да мы… — Он все больше терялся. — Да это…

— Тебе, чтобы земле русской служить, все дано. А это, не твое, это на дело пойдет. Чтобы царя на трон сажать. Чтобы выбрать его всей землей. Не хочешь разве?

— Но…

Я видел, как люди, стоящие за ним все сильнее пятились, отступали в темноту. Остался этот охочий до чужого добра человек один-одинешенек.

— Суда божьего, может, хочешь? — Я усмехнулся.

Он вскинул глаза, в них был страх. Даже нет, панический ужас. Видели они все, как я бился, как мурзу одним ударом свалил. Да, усталого, избитого. Не было в этом никакого подвига. Но, для них — это татарский лидер, вождь, отважный воин. Лучший среди степняков и полег мгновенно, считай.

Если бы видел этот человек мой поединок со свежим, полным сил Богатуром… Кстати, где он? Допросить бы надо. Так это, если бы видел, то вообще бы не смел сейчас перечить.

Он стоял, молчал, вновь глаза опустил.

— Проступок свой искупить должен. — Проговорил я спокойно. — Атамана не послушался. Мой приказ оспорил.

— Искуплю. — Проговорил он тихо. Злости в словах я не слушал.

Внезапно на колени упал, затараторил.

— Я это, положено же, а они, а мы, добро то, кровь-то, мы же… Не гневись воевода, не хотел я.

— Встань. Людей бери и иди пожар тушить. — Махнул рукой. — С глаз моих.

Вскочил, крикнул что-то, помчался вниз. Малая группа полковых шустро ретировалась вслед за ним. Здесь остались люди Григория и небольшое количество служилых, занимающихся охраной и изыманием у татар их имущества.

Повернулся к подьячему, улыбнулся.

— То ты жесток, неимоверно, воевода, а то милостив. — Погладил тот свою козлиную, тонкую бородку. — Думал, я, Игорь Васильевич, еще пара шагов и снесешь ему голову. Но, пожалел.

Еще я своих бойцов не вешал. А видимо когда-то придется это делать. Но, не сегодня. Не сейчас. Задачи иные.

Ответил медленно:

— У нас каждый человек на счету. Оружие бы достал, угрожал, так и было бы. А за слова… — Я сделал короткую паузу. — И желания постыдные… Пускай искупает.

Григорий пожал плечами, показывая всем видом, что мне виднее. Я же здесь главный, а ему все это как-то перебрать нужно, ценное с собратьями отнести в острог. Сейчас работа закипит.

Глянул я быстро, сколько всего мы добыли. Выходило прилично. Самые стойкие воины Кан-Темира были хорошо снаряжены и вооружены. Доспехи неплохие, причем немало. Да — металлических вряд ли больше тридцати, но есть тегиляи. Многие посеченные, частично, но починить же можно?

Сабли, копья, луки, стрелы.

Мушкетов нет — это плохо. Но, что есть. Как говорится — дареному коню… Здесь правда «конь» трофейный, забранный силой, но это мелочи.

Причем здесь, на вершине холма лежало далеко не все. Там, где сейчас шла борьба с огнем и на иных подступах тоже много трофеев. Армия Кан-Темира не была маленькой. Она превосходила нас в три, а может, и больше раза. Все это добытое имущество послужит хорошим подспорьем в сборе и снаряжении нашей армии. А самое важное — это кони. Понятно, что многих увели бежавшие татары, приличное количество погибло в бою от нашего огня и при столкновениях. Но сколько-то удалось сохранить. Они объезжены, привычные к бою, снаряженные — седла, уздечки, весь обвес. Готовы в строй. А это значит, что у каждого нашего всадника будет по заводному коню, а может, и по два. И, как вариант, кого-то еще умелого да опытного из пехотинцев бедных можно будет в седла посадить.

Отлично.

— Григорий. Кто у нас пленными заведует?

— Так это… — Он пожал плечами. — Не знаю, как-то само оно пока.

— Ладно, приступай, разберусь. Если Тренко увидишь, ему передай, чтобы занялся ими. Чтобы все под надзором.

— Сделаю, воевода.

Я быстрым шагом двинулся по полю боя в поисках остальных атаманов и сотников. Нужно было одолеть огненную стихию, допросить наиболее важных татарских пленных, провести смотр. Вероятно, кое-что придется перенести на утро. Уже ночь, сейчас раненые и огонь. В первую очередь.

Возможно, допрос Богатура, если я его найду в этой темноте и возникшей после боя неразберихе. Смешалось все, в темноте пойди разбери кто где. Связи нет, раций нет. Не орать же мне всех атаманов и сотников созывая. Огонь одолеем, утром будем разбираться.

Пока работают все, сами как-то организовались по моим наставлениям.

Двинулся в сторону Серафима, на наш правый фланг. Увидел еще правее, как цепочка факелов поднимается от реки. Двигались от просеки, где я во главе с посошной ратью встретил первый татарский натиск.

— Кто идет⁈

— Егор Войский, воевода! — Раздался из темноты знакомый голос.

— Пленные с тобой? Богатур?

— Да!

— Веди их к тылу острога. Там все.

— Хорошо, как у вас здесь?

Наконец-то я увидел силуэты поднимающихся.

— Горит. Как пленных в общий лагерь сдадите, сразу помогать.

— Сделаем. — Он добрался до меня, замер чуть ниже, смотря вверх. — Мы это, воевода. Лошадей там привязали, оставили. Охрана четверо. Сюда их вести как-то боязно. Дым, гарь. Отвели за наши позиции.

— Молодец. Много?

— Сотня где-то. Мы не считали особо. Точнее, сбились. — Он втянул носом воздух, кашлянул. — Побило еще много. Очень. Мужики вялить надумали, ушить, ну так я не мешал.

А рать-то посошная смышленой оказалась. Чего добру пропадать.

— Верно. Дело хорошее. Мясо оно всегда пригодится.

— Вот и я про то.

— Так, ладно. Давай к лагерю. Скоро буду.

Разминулись. Он с людьми и десятками пленных пошел налево, а я дальше обходить острог к воротам.

Здоровых людей здесь убавилось. Почти все ушли, занимались тушением пожара. Посмотрел на лазарет, вроде все хорошо, все работает. Подошел, перекинулся парой фраз с Ванькой. Он был напуган, столько раненных, убитых, крови, торчащих кишок и костей в жизни никогда видеть ему не видел. Сам то он не являлся хорошим медиком, по моим наставлениям, выданным заранее работал. Соблюдал и на других покрикивал, чтобы следили. Ходил важный, проверял, чтобы перевязывали людей с использованием хотя бы минимальных средств дезинфекции.

Картина была неприятная, хотя и привычная. Госпиталь, что здесь хорошего увидеть можно?

Стенания разносились над холмом. Кого-то шили, он стонал, прикусив деревяшку зубами, чтобы язык себе не отгрызть. Рядом, у костра на свету в ход шла пила. Крик того, кому отнимали конечность оглушал, ввергал всех в уныние. Как в зубном кабинете: один орет, другим страшно. Только здесь все по-настоящему страшно. Еще бы. Без ноги остаться, кому ты такой нужен будешь? В это-то время, где в лучшем случае протез — это деревяшки кусок. А работа вся твоя — военная. Поместье то не велико. Сам ты себе помещик, сам себя содержишь. Однодворец одним словом. А если казак — так вообщеможет и нет ничего за душой. И куда? Хоть сам богадельню органихзовывай для таких.

Да и заживет ли? Столько мучений выдержать, а потом от гангрены умереть.

Шел, качал головой. Никогда я лазареты не любил.

Во всем этом ужасе радовало меня только одно. Не так много было увечных. Тяжелых ран вообще по пальцам пересчитать. Я очень надеялся, что госпитальные потери не будут высокими. Все эти люди нужны мне в городе, идущие на поправку и готовыми сменить тех, кого я хочу забрать с собой на север.

А забрать я планировал всех, кого только можно.

Татары уйдут, Воронежу большая защита не понадобится.

Внезапно мне на встречу от ворот двинулась фигура. Отвлек меня этот человек, за что хотелось сказать ему большое спасибо. С ним я сегодня еще не говорил. Привезли его на лодке, чтобы посмотрел француз, как мы воюем и что менять, что улучшать нужно.

— Франсуа де Рекмонт, рад видеть тебя. — Перешел я на французский.

Двинулся к нему мимо раненных. Те, что лежали рядом и видели меня, смотрели с удивлением. На каком-то неведомом языке говорит воевода. Чудно!

Он снял шляпу в знак приветствия.

— Отойдем. — Махнул ему в ответ, и француз двинулся в указанном направлении.

Пара минут у меня была. Дальше, хотелось бы вернуться, проверить, что с тушением пожара, справимся ли мы. Понять, как продвигается сражение с огнем — тоже важно. Может нам всем нужно уже убираться отсюда к реке. Или все же вторая победа тоже будет за нами.

А потом допросить знатного татарина.

— Мое почтение, Игорь Данилов. — Франсуа снял шляпу и сделал реверанс, когда мы отошли чуть в сторону от организованного лазарета.

Свет костров здесь давал совсем слабое освещение. Но, даже несмотря на это, на лице француза я увидел неподдельное восхищение.

Немного опешил от его действий, уставился на него с немым вопросом

— Признаюсь, я никогда не видел такого у вас. Даже у нас… Да, дьявол, буду честен. Даже у нас никто не организовывал такой замысловатой тактики. Ты обманул этих степняков, этих варваров. Обставил их, надул и обыграл. Заставил спешиться, втянул в непривычные условия…

Я перебил его.

— Хватит бравады, давай по делу, Фарнсуа. Время дорого, неважное завтра. Я же тебя сюда притащил не для того, чтобы ты смотрел, как я действую, а как воюют мои люди.

— Хорошо, хорошо. Ты, Игорь, выше всяких похвал. В Голландии ты бы добился…

Мой злобный взгляд остановил его

— Хорошо, хорошо. Люди…

Он пожевал губами, сморщился.

— Что?

— Ну, в лесу такая тактика хороша. А в поле? Все же битвы ведутся в поле. И там. Нет. Вы не сможете отходить, заманивать. Вас сомнут. Нет пик, против крылатых гусар. И нет мушкетов. Аркебузы хороши убивать голозадых степняков. — В голосе его слышалось какое-то пренебрежение к татарам, прямо очень сильное, на грани отвращения. — А по броне они бьют плохо. Как горох.

— Дальше.

В целом это все было и так понятно. Мне нужны пики и тяжелые мушкеты для стрельбы по латникам. Самому надо потренироваться с тяжелой саблей и в бое с коня.

Француз продолжал.

— Строй. Его нет. Он плох. — Франсуа пожал плечами. — Вы хорошо воюете малыми группами. Дюжина, полдюжины. Брат за брата. Семья. Напал, убил, ушел, заманил, обхитрил, вновь напал. Как разбойники. Прости, Игорь. Но в бою строй на строй… — Вздохнул, провел рукой по горлу. — Вам конец.

Большими массами людей да, воевать мы не очень умеем.

— Русские всегда сражались из-за острожков, копали и бились, используя местность. — Проговорил я. — Отсюда и тактика. Кто вокруг одной телеги гуляй-города, вагенбурга по-вашему, стоит… Тот и семья.

Он постучал себя по переносице.

— Да. Да, Игорь. Сейчас ты мне все это показал. Ляхи не умеют копать. А вы… Это… — Он сделал паузу, подбирая слово. — Великолепно. Но не везде же есть лес и есть время. Как ты заставишь врага биться с тобой там, где хочешь ты?

— Я тебя понял, француз. Ты сможешь их научить?

Он уставился на меня с какой-то глупой гримасой на лице. Рассмеялся.

— Да, это моя работа. И срок ее оплаты подходит.

— Помню, наш уговор.

— Да. Это будет интересно. Очень интересно. Жаль, я не видел тебя в бою. Тот татарский вождь не в счет. — Он хмыкнул, разочарованно. — Он уже был труп, когда напал на тебя.

Я кивнул в знак согласия. Спросил:

— Ты учил их, пока я был здесь. Смотрел на навыки, что скажешь?

— Эти люди могут все, почти все. Но… — Он вновь потер переносицу. — У них мало дисциплины. Они слишком своевольные и упертые одновременно. Твои капитаны были на моей стороне. Но даже это плохо работало. А сейчас, победив, они будут еще более упрямы.

— Это мы исправим.

— А еще, Игорь. — Он смотрел на меня с полной серьезностью. — Те пики, что есть у тебя. Я их видел. Они негодны. Они слишком короткие. Это оружие мужика, деревенщины, но не воина. Нужны другие. Длинные, легкие с маленьким, но острым наконечником. Чтобы насаживать польских панов на них, до того как они смогут насадить на свои вас.

Он оскалился. Вообще, вид у него был какой-то излишне довольный, возбужденный. А вот у меня — нет. Все, что говорил Франсуа, лишь укрепляло мои опасения в том, что с более сложным и опытным противником биться нам будет невероятно сложно.

Против польской гусарии у меня не было вообще ничего. А эти враги будут ждать меня под Москвой. Именно их мне нужно одолеть. С остальными как-то слажу.

— Знаю. — Скрипнул зубами.

Где мне, черт возьми, их взять — эти длинные пики. Это же достаточно сложная в производстве штука. Клееные они, насколько я знаю, а не просто палка с наконечником. Такое нужно уметь делать.

— Ты славный лидер, Игорь. Я помогу тебе, это будет честь для меня. — Он улыбнулся. — И отличная, оплачиваемая работа. Не забывай, я работаю за деньги.

— Хорошо, ты тоже не забывай, что нас ждет разрешение уговора. — Смотрел на него пристально, думал. Неужто он так верит в успех. Я видел его в деле, изможденным, утомленным. Он неплох, но не так чтобы составить мне конкуренцию. Или не показывал всего. Ладно, это потом. Чуть помедлив, проговорил. — Я услышал тебя, Франсуа. Что-то еще?

— А лазарет. Это же песня и сказка. Давно вы кипятите воду? Да еще и с хвоей? — Он действительно был удивлен.

— Нет, первый раз.

— О… — В глазах его стояло удивление.

— Да, я кое-что знаю в науке, медицине. Пока ты будешь учить их воевать строем, я буду учить их не умирать от ран. — Я криво усмехнулся.

Теперь на это у меня будет время. Тактическая медицина, когда каждый боец знает и понимает, что ему нужно сделать, если он ранен. А каждый десятый обладает навыками обучения и может рассказать самую базу остальным.

Это повысит выживаемость моего малого воинства.

Ну и, конечно же, хирургия. Здесь я не специалист, но совместно с Фролом Семеновичем Войским и Савелием мы сделаем все возможное. Научить хотя бы двоих на каждую сотню нормально врачевать, шить, резать со знанием дела. Хотя бы какой-то мало-мальской базе.

— Ладно, отдыхай, Франсуа. Ходи, смотри, наблюдай, но не лезь ни к кому.

— Хорошо. — Он вновь сделал реверанс, поклонился.

А я двинулся в окутанную дымом часть вокруг острога. Справа как раз шел стук топоров, крики. и я наконец-то услышал зычный голос батюшки.

— Сефраиф!

— Воевода!

Я пошел на голос. В ноздри все сильнее бил дым. Там внизу шла битва с огненной стихией. Посошная рать во главе со священником противостояла не на жизнь, а на смерть самой геенне огненной.

* * *

От автора

ТОПОВАЯ СЕРИЯ ПРО АФГАН! Погибший на боевом задании офицер спецназа получает второй шанс… СССР, 1985 год. Герой молод, снова в армии.

Действует СКИДКА на весь цикл сразу: https://author.today/work/358750

Глава 20

Дыма здесь было много. Очень много. Если вокруг острога он как-то еще развеивался на более-менее открытом пространстве, то между деревьями стоял настоящей стеной.

Пришлось вновь достать снятую ранее маску. Облил водой, промокнул, повязал. Спускался быстро по пологому склону в этом ночном мареве. Голоса слышались все ближе, особенно громогласные приказы Серафима. Люди вокруг работали. Валили деревья, рыли землю, расширяя уже имеющиеся укрепления, растаскивали, где это было нужно листву, и все, что могло гореть. Все они сейчас организовывали что-то вроде противопожарного рва — широкое пространство, метров пять.

Торопились, переругивались. Кашляли.

Труд был по-настоящему адским, помогало то, что здесь, по всей длине, уже были заранее вырыты фортификации. Их надо было чуть доработать, убрать деревья, на которые мог перекинуться верховой пожар, если такой случится. Этим бывшая посошная рать и занималась.

— Куда! Туда давай! Быстрее! Тащи! — Громкие приказы попа были слышны все лучше.

Впереди за цепочкой работающих людей все отчетливее виделись языки пламени. Огонь подступал.

Мужики, побросав бесполезные в этом бою копья, трудились, защищали острог от огня. Где-то дальше я видел присоединившихся к ним иных людей. Вроде бы пара казаков в темноте и думе рубила деревья. Видимо, там руководит Филка, только отсюда его неслышно.

— Воевода! Каха.

Наконец-то я добрался к батюшке.

— Остановим?

— С божьей помощью! От острога отсечем, потом расширим. — Лицо его было перемотано тряпкой, уже черной от копоти. Выражения лица не видно, только глаза горят. — Здесь затухнет, пойдет к старицам. А там болота. Там сильно не разгорится.

— Спасибо. — Я хлопнул его по плечу. Повторил — Спасибо, Серафим.

— Тебе благодарствую. Такое дело сдюжил! Кха… Даже не вериться. — Он вновь закашлялся. Закричал куда-то за спину. — Куда! Куда валите! Наверх надо, чтобы не перебралось пламя по стволу. Ироды! Наверх.

Раздались крики, ругань, скрип, а затем громкое «уух» и потом «бах». Дерево рухнуло, ломая другие, врезалось в землю.

— Вижу у тебя тут все схвачено.

— Работаем. Мужики-то толковые, оказались. Рук бы еще. Мало нас.

— Всех, кого мог, послал. Чершенские сейчас закончат, их тоже направлю.

— Добро. Казаки тоже работать хорошо умеют. — Серафим вновь закашлялся.

Протянул ему свой бурдюк. Там еще было прилично воды.

— О, за это благодарствую, воевода.

Он перекрестил меня. А я развернулся и быстрым шагом двинулся наверх. Шел, глядел по сторонам. Вроде бы победа над огнем складывалась. Отлично. Но силы Чершенских, как с татарами они покончат ночью — сюда нужно обязательно присылать.

Добрался до лагеря пленных. Здесь становилось еще более дымно.

— Давайте как их всех на противоположный склон! За лазарет! — Закричал я. — А то помрут еще.

— Сделаем. — Кивнул один из охранников. — Людей бы. А то, сбегут еще, пока водить будем.

— Григорий!

— Да, воевода. — Донеслось из дыма.

Подьячий и его люди работали как раз тоже здесь. Где-то еще тут же должен быть племянник воеводы.

— Бросай пока! — Отдал приказ. — Оставь пару человек, а остальными помогать пленных перегнать.

— Понял, Игорь Васильевич. — Чуть помолчал скомандовав. — Собратья! Вещи потом, татарву перегнать надо.

Из дыма вышло порядка пятнадцати человек, начали подхватывать татар, поднимать. Пинками гнали степняков на новое место. Тащили, понукая, толкая, крича. Те кашляли, но слушались. Убраться от этого места им самим давно хотелось. Уверен, каждый их этих басурман готов был отдать многое, чтобы вообще оказаться не здесь, а у себя дома.

Посмотрел на этот процесс с интересом. Никакой жалости, уважительного обращения с пленными здесь не наблюдалось. Это у князей и рыцарей вроде как принято, да и то… Не всегда получается и признается, могут и заморить в плену голодом и забить до смерти. Все от конкретного случая зависит. А тут — простые вояки. Зла на них у людей, часто страдавших от набегов, много.

Из дыма появился Ефим.

— Мы тоже поможем. — Проговорил, подтянул за собой свой отряд. — Мы своих пленных отведем и там сторожить людей оставим.

— Хорошо. Где Богатур?

— Да здесь вот. Дергается, гад. Удрать пытался, когда вели. Пришлось плетью промеж спины дать. — Парень закашлялся, тряпки налицо у него не было, не планировал я тащить эти силы сюда в дым и гарь. Продолжил, чуть переведя дух. — К дереву его привязали.

Махнул рукой, показывая направление.

— Пока гоняете, поговорю с ним.

— Не сгорим? — Обратился Григорий, раздавший своим людям приказы, а сам планирующий вернуться к имуществу. Как-то он с этой работой сроднился.

— Не должны. — Заверил его я. — Серафим сказал: с божьей помощью устоим.

Здесь мне пришла в голову мысль.

— Пошлите пару человек к Чершенким, поторопите. Пожар, если разгорится, всех накроет. Пускай людей приведут. Их много.

— Сделаем. — Григорий и Ефим переглянулись.

Люди начали выполнять приказ, а я подошел к знатному татарину, навис над ним. Он был раздет до исподнего. Какая-то широкая, светлая, непонятного мне кроя рубаха да штаны короткие. Ремень, шапку, доспех и все оружие изъяли. Даже сапоги сняли.

Молодцы, товарищи бойцы. Все верно. А то надумает еще удавиться или в обуви припрячет чего опасное. Ножик, как вариант.

Уставился на него. Лицо все в криви. Нос, видимо, я ему сломал и, возможно, несколько зубов выбил. Когда бил рукоятью сабли, как-то не думал о тяжелых последствиях. Ничего, шрамы украшают мужчину, воина. Порезы, которые я ему нанес, легко и просто перебинтованы отрезами его же одежды. Грязные, на них кровавые пятна. Мда. Ну хоть так. Вроде глубоких и опасных ран я ему не нанес, от такого помереть не должен. Организм закаленный, боевой.

Кашлянул из-под маски, заговорил медленно:

— Ну что, Богатур, Гирей Дивеев, поговорим. — Наклонился я над ним. Посмотрел в пылающие злобой глаза. Интонация моя не имела вопроса, потому что была уверенность, что иначе никак. Он со мной поговорит, хочет того или нет.

— Рус. Где мой мурза?

Я вздохнул.

За сегодня мне довелось убить в бою достаточно много народу. Бился, действовал зачастую на инстинктах. Кровь проливал, голову вон самому Кан-Темиру рассек. Но здесь больше уже с умыслом. Все же поединок был.

Переключиться на допросы было не так просто. А этот татарин провоцировал меня на агрессию. Зачем? Просто из своей дурости, горячности, гонора, пафоса или хочет действительно добиться быстрой смерти?

Нет, такой подарок я тебе не сделаю. Да и зубы… Пожалуй, выбито у тебя их вечером ровно столько, сколько надо. Больше — перебор.

Потратив пару мгновений на раздумья, проговорил:

— Здесь я задаю вопросы, бей. Или кто там ты? Родич Кан-Тамира? Кровник его?

— Нас многое связывает. Мы давали друг другу клятвы, делили с ним кумыс и мясо под этим солнцем. Мы бились бок о бок. Мы спасали друг другу жизнь.

Говорил пленник злобно, отрывисто, смотрел на меня с пренебрежением. Изучал.

Ага, ничего не понятно, в плане того в каком ты звании и статусе. Но, выходит, какие-то близкие люди. Можно сказать, друзья. Новость ему не понравится.

— Сколько вас сюда пришло? — Эта информация мне была очень интересна. Хотелось понять, скольких мы били, сколько ушло, и сколько было с самим Кровавым мечом. Вроде бы тысяча, но, кто знает.

— Рус. Спроси мурзу, он вождь, он скажет.

Да что же ты наглый та такой, а? Ну вот не хочу я тебе еще зубы выбивать. Но ты всеми силами стараешься. Огорчу тебя, может за языком следить начнешь.

— Он мертв, Богатур.

Смотрел ему в глаза и видел зарождающийся там страх. Удалось. Хорошо. Неужели ты думал, что Кан-Темир смог уйти. Удрал в Поле и вернется тебя выручать? Нет.

Проговорил, чуть помедлив:

— Ты здесь самый главный из все. Вроде как.

— Шайтан.

Ему явно не хотелось в это верить. А еще отвечать за всех. Бремя лидера тех, кто попал в плен, кто выжил, теперь ложилось на его плечи. В какой-то мере. Раз Кан-Темир мертв, то весь провал ляжет на его плечи?

— Он самый, Богатур, он самый. — Невесело улыбнулся. — Говори, сколько вас было.

Злобный взгляд буравил меня, татарин молчал. Затем опустил взгляд, отвел его, поник головой. Какие же вы упертые бараны.

— Послушай, я вижу ты отважный воин, Богатур. Я могу начать резать тебя. — Говорил это, а рука моя тем временем коснулась рукояти бебута. Чуть показал лезвие, оскалился. — Могу приказать забить плетьми. Могу начать казнить перед твоими глазами твоих верных воинов. Но, поверь, мне это не нужно. Я хочу отпустить тебя.

Он закашлялся от дыма. Вскинулся, ощерился, словно волк.

— Шайтан. Ты искушаешь меня. Пока Аллах не видит нас в темноте. Ты хочешь, чтобы я предал своих. Не бывать этому. Богатур, Гирей Дивеев верен хану и своему народу.

Глупец.

— Ой ли, ой ли. — Я от души засмеялся. Это даже не было игрой. В голове моей было знание, обличающее его во лжи. Отсмеявшись, продолжил. — Ой, татарин, Богатур. Насмешил.

Он в ярости дергался, не понимал, что происходит. Шипел, рычал, тянул путы, что доставляло ему еще большую боль.

— Не дури. — Резко схватил его за подбородок, сдавил, поднял голову так, чтобы смотреть глаза в глаза. Заговорил холодно. — Я знаю, что вы с Кан-Темиром хотели заманить Дженибека Герайя подальше на север, а там устроить переворот. Убить сына хана, хоть и приемного… — Сделал короткую паузу. — И ты Богатур, говоришь о верности своему народу и хану. Лжец.

Резко отпустил, толкнул голову в сторону, распрямился.

— Шайтан. — Зубы татарина аж заскрипели.

— Я отвез сыну хана подарок. — Продолжал говорить с презрением. — Тутай Аргчин, ваш славный разбойник. От него я узнал много…

Здесь я, конечно, покривил душой. Тутай был крепким орешком, молчал. Но и без него я узнал многое и понял прилично для того, чтобы построить логику заговора. Говорил дальше:

— Уверен, сын хана умеет развязывать языки. И Тутай многое ему рассказал. Так что… Это сам Дженибек Герай поручил мне убить твоего мурзу.

Продолжал немного искажать информацию, но в целом — плевать. Нужно было говорить так, и я это делал. Пленник молчал, глаза опустил. Чувствовалось, что решительность его уходит. Его поймали, раскусили, вывели на чистую воду.

То, что я раскрыл его самого, и планы его господина сильно ударило по самообладанию.

— Я все равно умру. — Проговорил он после паузы. — От твоей руки или руки людей Дженибека Герайя.

О, смирился. Уже не так яростен и напыщен. Ответил ему:

— Это знает только бог. Сейчас, если ты скажешь мне все, что я хочу знать, то обещаю… Я отпущу тебя. Пожалуй, завтра или через день. Мне нужен кто-то, кто доставит весть сыну хана. — При этих словах Богатур встрепенулся, уставился на меня. А я буравил его взглядом, изучал. — Ты, думаю, подходишь. И, тогда, возможно, он помилует тебя. Раз ты привез хорошие новости и подарки для него. Мне же не нужна твоя жизнь. Я уже сломил тебя и твоего мурзу.

Он вновь скрипнул зубами. Выругался на своем какой-то непонятной фразой. Может, опять про собак. Ну да ладно, раз не понял, не буду ему второй раз нос ломать.

— Говори.

— Нас было тысяча и еще почти одна. — Прошипел пленник сквозь зубы.

Начало положено. Вот и все, теперь ты весь мой. Но, я усомнился в его словах:

— Что-то вас сюда больше пришло. Семь сотен под твоим руководством было на просеке. Может даже тысяча. А может, и больше. Не знаю, резерв мог удрать. Правый фланг около тысячи и здесь по центру. — Я посмотрел на него задумчиво. Думаю тысячи две точно.

— Беи. — Он произнес это пренебрежительно. — Трусливые псы. Те, что пришли грабить и убивать, но не воевать.

— Понятно.

Я так и думал, именно поэтому мне удалось опрокинуть их, сломить боевой дух.

— Утром покажешь всех их. Всех, попавших в плен знакомых тебе аристократов.

Он, видимо, не понял последнего слова.

— Богатырей, беев, мурз. Людей имеющих вес.

Он с шипением кивнул. А я перешел к еще одной очень интересной теме:

— Что про девку знаешь?

Он уставил на меня удивленно.

— Я плотно поговорил с атаманом Борисом. Он выдал все, все, что знал. Но, этого мало. Думаю, вы тоже кое-что знали. Ты и твой мурза. — Говори.

— Русские должны были в Серпухове нам ее передать.

Ага, он тоже что-то знает.

— Вам? Не ляхам? — Специально сделал удивленное выражение в голосе.

— Шайтан. — Выругался он, скривился. — Ваши бояре, такие же хитрые, как наши мурзы, что возле трона. Они все делают свое. Все делят что-то. А мы… — Он шмыгнул разбитым носом, закашлялся, вдохнув много окружающего нас дыма. — Мы воюем, кровь льем, жизни отдаем.

— Кто?

— Встречать нас должен был Лыков-Оболенский. А делается все от имени Князя Ивана Федоровича Мстиславского. Большого человека. Почти… Хана.

В целом, все подтверждалось, сказанное лишь дополняло прошлую информацию.

— А деньги выделял Шуйский?

— Нам? Нет. Хану да. Мы же хотели сделать все по-своему.

— И что вы хотели, какой план?

— Я простой воин, рус, простой. Я даже не бей. Я Богатур. — Он покачал головой.

— Я тебя понял, Гирей Дивеев. Как и говорил, жизнь твоя, мне не нужна. Расскажи все, что касается девки и людей вокруг нее. Все, что знаешь, и я отпущу тебя. С письмом и подарками к сыну хана. Возможно, он оставит тебя в живых. — Сделал паузу, чуть обдумал ситуацию, продолжил — Ты же знаешь, хан болен. Дженибек Герай должен вернуться в Крым сейчас или, что?

— Это наши дела, рус. — Процедил сквозь зубы пленник.

— Видимо, есть какой-то другой преемник хана. В целом, что у вас там, в Бахчисарае твориться, мне плевать. Как воин воину говорю. Давай, Богатур, рассказывай. Ты хорошо бился, и я не хочу убивать тебя.

— Шайтан. — Процедил он сквозь зубы.

Сломался и поведал мне в общих чертах все, что я и без того знал или о чем догадывался. Весь заговор против Шуйского обрастал новыми подробностями. Девчонку хотели выдать замуж за сына Хана. По словам Богатура. Это казалось каким-то бредом, но пленник уверял, что идея была в том, чтобы вернуть власть орды на земли Руси. Чушь какая-то. Степняки сами несвободны. Давно. Они вассалы Турции. Как какой-то, даже не хан, а мурза, предводителя которого ставит султан, может стать правителем иного, хоть и ослабленного смутой, но все же могучего, независимого царства?

Почему Кан-Темир уверовал в это?

Задал еще несколько не столь важных, а больше технических вопросов и завершил допрос.

Распрямился. М-да. Оставшимся в живых людям Кан-Темира не позавидуешь. Их обвинят в поражении, предательстве, скорее всего, убьют. Имущество, обоз, что везли на запасных лошадях — все эти юрты и прочий скарб, разделят между собой бежавшие беи. Часть отойдет сыну хана. Преданные своему лидеру бойцы попадут в немилость. Возможно, их перережут.

Может, как-то получится это использовать? Как? Нанять их? Да они перережут нас и уйдут… Куда? В Поле их ждет незавидная участь, раз они предатели. К своему лидеру, который все это организовал? Кстати, а где он сейчас? Насколько для меня это важная информация?

Ладно, об ином думать надо. О более срочно.

Осмотрелся. Дыма казалось, стало меньше.

Говорить с атаманами и сотниками, но они все в работе. Лучше до утра оставить. Чершенские? Их точно надо бы повидать и отправить помогать с пожаром. С самим Иваном я пока так и не познакомился. Все переговоры велись через Василия. А он своеобразный малый.

— Воевода. — Это был Тренко. Чумазый, грязный, растрепанный.

Закашлялся.

— Собрат, ты откуда, что с тобой? Ты же при пленных был?

— Да я это… Людей здесь поставил, а сам к Филарету. На подмогу. Тушим. Вроде остановили. Кха… — Он сплюнул. — И сразу к тебе.

— Что потери, что люди?

Он уставился на Богатура, сидящего привязанным к дереву у моих ног. Потом взгляд перевел, глянул на тех, которых уводили сейчас от дыма. Осталось их здесь немного, все же допрос я вел достаточно долго и почти всех уже перегнали на северный склон холма.

Григорий и его малый отряд уже таскали имущество. Его оказалось слишком много, и нужно было хотя бы занести в сам острог, чтобы хоть как-то оно под присмотром было. Перевел взгляд на меня:

— Небольшие, воевода. Но лучше утром. Сейчас пламя остановим, дозоры выставим и отдыхать. Это был тяжелый день.

— Да. — Согласился с ним.

— Что за птица? Еще один мурза? — Кивнул на Богатура.

— Нет. Богатур. Вел левый фланг.

— Ясно. Точно, ты же с ним бился. Пока мы татар к реке давили. — Он оскалился, плюнул под ноги пленнику. — Получил, рожа басурманская.

Показал ему кулак.

— Возвращайся. — То что он покинул пост мне не понравилось. Да, огонь дело важное, но и пленные, дело ответственное. Людей поставил, а сам? Проговорил холодно. — Принимай всех этих пленных, за них головой отвечаешь. Выставь караулы, следи, чтобы не удрали.

Он криво улыбнулся.

— Все поручения. Сделаю, воевода. Для тебя, что угодно сделаю. — Уставился, спросить хотел чего-то и здесь решился, произнес. — Дай я тебя обниму, позволь.

Я рассмеялся. Напряжение как-то сразу ушло.

— Давай.

Он хлопнул меня по бокам, заключил в объятья.

— Татар побили, воевода. Ты пойми Игорь Васильевич, пойми! Татар побили мы!

— Знаю, Тренко, знаю. Но это только начало.

Довольный, он поднял Богатура, лицо которого при услышанном разговоре исказилось, наполнилось неприязнью. Толкнул перед собой, руки заломил. Повел туда, куда всех их увели. Я двинул следом.

По-хорошему мне бы отдохнуть, раз с пожаром все решилось или Чершенских искать идти. Чтобы направили людей огонь тушить.

Или сами придут.

Вышел к лазарету, осмотрелся. Тут все было уже достаточно тихо. Раненные спали, отдыхали. Девушки возились с бинтами. Несколько человек помогало с кострами, поддерживало огонь — легкораненые, преимущественно.

Все же основная масса воронежского войска сейчас занималась тушением пожара.

— Ванька! — Выкрикнул я.

Парень оторвался от своей надзирательной за лазаретом функции. Рысцой подбежал.

— Чершенские где?

— Не ведаю, хозяин. — Он был весь бледный, но какой-то возбужденный. На нервах.

Черт, придется идти их, что ли, самому искать ночью.

Глава 21

Мы с Ванькой стояли посреди наспех организованного лазарета. Выглядело все вокруг достаточно бодро, если учесть, что мы сражались с превосходящими нас раза в три силами противника.

— Как люди?

— Утро покажет. Всех перевязали, зашили. — Был он бледен, но держался. — Следил я, чтобы все, как вы учили. Отдыхают, сами видите.

Я видел. Все было в норме.

— Молодец.

Внизу стало более светло. Махнул слуге, мол, дальше двинул, а ты здесь сам.

Отошел, глянул на батарею и дальше. Там факела зажгли, осветили место битвы. Теплились костры за линией укреплений. Сновали силуэты. А на меня наверх небольшая делегация двигалась к острогу. Пригляделся, распознал знакомого мне казака Чершенского. Рядом шел похожий на него, видимо, брат. Сопровождало их еще человек десять, помятых, грязных, закопченных, но достаточно хорошо одетых. Видимо, какая-то элита, сотники, полусотники.

Выдвинулся вперед, чуть спустился. Разговоры говорить лучше подальше от отдыхающих раненных. Ждал.

— Браты казаки, доброго вам. — Приветствовал, когда уже совсем близко подошли.

— Тогда боярин великий Игорь Васильевич Данилов вступил в золотое свое стремя, взял свой меч в правую руку, помолился богу и пречистой его матери… — Заголосил Васька, до этого что-то бубнивший себе под нос. Отвесил мне поклон земной, аж шапка слетела.

Подхватил, начал отряхивать.

Что-то эти слова мне напоминали. Где-то я раньше это читал… Откуда оно? Ну да ладно, голову ломать некогда, и так от дыма и беготни в ней молоточки понемногу стучать начинали.

— Полно, полно кланяться. — Проговорил, сделал пару шагов вперед.

Но в этот момент вся делегация последовала примеру Василия. Правда, поклоны их были не такие глубокие, но все же значимые.

— Славен воевода Игорь Васильевич. Здрав будь. Мы к тебе, на совет.

— Раз пришли. Давайте говорить кратко, дел-то много. Совет-то я утром думал собирать. Устали все. Утро вечера мудренее. — Махнул рукой за острог. — Да и пожар там.

— Мудрые слова, воевода. Но, мы тут о своем малость. — Вперед выступил как раз тот очень похожий на Ваську мужчина. Чуть старше его. — Я, Иван Чершеньский. Атаман донской.

— Рад видеть тебя в здравии. Рад, что явился ты на битву. Без твоих казаков тяжело бы нам было, очень тяжело.

Он опять поклонился.

— Мы, за веру православную ратуем. Татар завсегда бить горазды. — Улыбнулся криво. — Но, мы об чем.

Стоял, слушал, ждал чего скажет.

— Говорят, на Москву идти ты хочешь. — Смотрел на меня. В свете костров взгляд пристальный, любопытный.

— Чувствую, разговор долгий этот выйти может. И важный. — Я резко ушел от темы. — Там за острогом лес горит. Коли силы у вас еще есть, пошли людей, сколько сможешь.

— А, так мы уже, полсотни. — Он кивнул, понял всю серьезность ситуации. — Сейчас.

Повернулся к сопровождавшим, что-то негромко произнес, и трое очень шустро двинулись вниз.

— Сейчас двинут туда люди. Огонь, стихия страшная. Но, с татарвой совладали, с пламенем уж как-то управимся. — Он улыбнулся, показывая щербатые свои зубы.

Повисла тишина, прерываемая звуками военного лагеря. Смотрели на меня казаки, ждали ответа по волнующему их вопросу.

— Про Москву слышать хотите. Сейчас не на совете, утром? — Я чуть склонил голову, изучал их, высматривал.

Вроде бы агрессии никакой не затевают. Пришли узнать, что да как. С татарами воевать, это все же одно. А идти куда-то, это иная песня.

— Да, воевода. Соблаговоли, сам молви, что мыслишь дальше.

— Хочу силу собрать и на Москву идти. Да, не врут слухи, атаман, и вы браты казаки.

— И за кого же? За какого царя? — Насторожился старший Чершенский.

Странно, но младший при брате вел себя тихо. Стоял чуть в сторонке, шапку теребил.

— Не за царя. — Я смотрел ему в глаза. — За землю нашу, русскую. Натерпелась она от всех этих царьков, что сами себя на трон сажают за времена эти смутные…

Сделал паузу, казаки смотрели напряженно, ждали, что еще скажу. Атаман смотрел прямо в глаза, остальные переглядывались. Васька внезапно только осмотрелся по сторонам и резко по-турецки сел, уперся спиной в дерево. Смотрел на все снизу вверх. Молчал.

Продолжил я, выдержав паузу:

— Мыслю я и войску это своему сказал в Воронеже. — Кашлянул. — Всей землей собраться нам надо. Всем людям русским. Своего царя выбрать. Верного. Сильного. Мудрого.

— А что вера?

— На Руси царю православному быть. Иного я даже подумать не могу. Тут смотри, атаман, как выходит, как я мыслю. — Сделал короткую паузу, продолжил. — Вера нас, людей русских объединяет, это раз. Земля нас всех кормит, это два. А царь, по идее, по-хорошему, как должно это, как мыслю все это воедино собирает и охраняет. Вера его правом наделяет, а земля силой. Царя сейчас нет. Эти…

Я опять сделал паузу, разглядывая их лица. Вроде бы судя по выражениям, не питали они любви ни к Дмитрию, ни к Василию. Вот и хорошо, продолжил:

— Царьки не в счет. Как землей всей посадим царя на трон, верой право ему дадим нами всеми повелевать и защищать от басурманов так и будет у нас правильный царь. И все мы жить будем на Руси ради веры, царя и дома отчего, земли то есть.

Хорошо я подал людям начала семнадцатого века идею, высказанную в веке девятнадцатом. Там она звучала, как — «За веру, царя и отечество». Но, для человека феодальных взглядов полного религиозным мышлением, разъяснить общие идеи надо было несколько проще. Да и сам я был далек от философий этих. Как понимал, так и говорил людям.

Казаки явно удивились, переглянулись. Даже атаман их как-то чуть опешил, но сказал:

— Дело говоришь, воевода. Мудры ты, Игорь Васильевич. Так завернул. Только… — Сделал паузу короткую. — А что с другими делать-то? Они же сами-то не уступят, не отойдут. Ни Дмитрий, ни Василий. А с ними люди наши. Заруцкий, например, известный атаман… — Говорил Чершенский медленно, тянул слова, тоже следил за моей реакцией. — Он за Дмитрия. И царевна у них там. Марфа Мнишка… Мнишковна.

Что-то он очень сильно исковеркал имя польской аристократической особы. Но, казак он, ему такое потребно. Может и не знал точного произношения. Или подвох здесь какой? ПроверкА, не польский я пан? Сомнительно.

Ответил, чуть выждав:

— Слышал я… Был у вас свой какой-то, донской царь. Где нашли его донцы-удальцы, то не ведаю. Но, вроде бы сыном Федора звали. — Судя по их лицам, историю эту, которая в мое время скорее полулегендой была, эти парни знали не понаслышке. Может, сами и водили. — Отвели вы его на цепи к тому Дмитрию. И казнил он родича, вроде как, своего. Самозванцем назвал. Так вот и я мыслю, а сам тот человек, что в Тушине сидел, а сейчас в Калуге, он кто? — Наблюдал за реакцией. — Ляхи, что при нем, по слухам потешаются над людьми русскими. Говорят, холопа царем кличут, а мы его поставим и сами править будем. Так кто же этот человек?

— Не ведаю я, воевода. — Пожал плечами Иван Чершеньский.

— Вот и я не ведаю. А что до Шуйского. Тески твоего брата, так он всей стране известный лжец. Какой он царь?

— Тоже верно.

— Вот я и думаю. Если ни Дмитрий, ни Василий на царей сильных и правильных как-то непохожи, то что? Чужака ставить?

Лица казаков посуровели. О, все ясно, в этом мы с вами едины. Чужаки нам не нужны. Усмехнулся.

— Вижу уже по лицам вашим, что ни лях, ни швед на троне вас не обрадует, браты казаки. Может, татарин?

Лица их расплылись в усмешке. Здесь уже было ясно, что шутит воевода, то есть я.

— А что, вон у меня там сидит один. Богатырь, сильномогучий воин. Ладно, пошутили, хватит… — Сделал паузу, изменил тембр голоса на совершенно серьезный, холодный. — Пора уже всей землей выбрать истинного царя. Чтобы он и за веру православную и за землю русскую и за весь народ думал? И не только как себе власти побольше заполучить, как родне своей боярской, места получше выдать, но и как стране и всем ее жителям жить лучше.

— Не думал я такое от московского боярина услышать. — Чершенский усмехнулся. — Не зря мне брат о тебе говорил хорошее.

— Рад слышать. — Сделал паузу. Проговорил неспешно. — Ну что, раз узнал, что думаю, спрошу тебя прямо. Пойдешь за мной, атаман Иван Чершенский?

Он стоял, молчал. Люди его мне были очень нужны. Но, так, в таком виде и понимании, чтобы не пытались против служилых людей воронежских и прочих всех восставать. Помнил я из истории итог первого ополчения. Когда неясно было, кто за что и почему воюет — вышло все нехорошо. Одни заодно, иные за другое. И что тогда, в итоге?

Убили одного из лидеров по навету. И ляхов из Москвы не выгнали.

Второе собирать пришлось. А у меня выходит, если по годам считать, нулевое ополчение. Еще живы и Василий Шуйский и Лжедмитрий второй. Обоих мне надо одолеть. Обоих обхитрить. А еще бояр — предателей проклятых, только о своих карманах, думающих на чистую воду, вывести и покарать.

В голове вспылил письма, что я и в Воронеже читал, и здесь у Жука. Лицо Князя Ивана Федоровича Мстиславского, которого мой реципиент боялся как огня. До смерти, до дрожи в коленях. Ох и хочу я для тебя недоброго, боярин. Может, все вы такие, что у трона ходите. Вся семибоярщина, но ты — как стоящий за всякими делами страшными, за приводом татар на земли русские должен за все это ответить.

— Ну что? Молчишь чего, атаман? — Я нарушил висевшее достаточно долго молчание.

— Круг соберу. Завтра на совете слово свое скажу. — Он поклонился. — Я людей сюда вел татар бить. Про Москву с ними разговора не было.

Ох уж эта демократия. Или… Прикрывался он ей, чтобы взять паузу и все обдумать, с братом и близкими людьми, обговорить, обдумать.

— Тогда до утра тебе, атаман. — Я улыбнулся. — Работа ждет, огонь тушить.

Пришедшие поклонились. Васька вскочил, тоже кланялся, молчал.

Распрощались.

Дальше пошла рутинная работа. Раздавал приказы еще пару часов, пожалуй, до полуночи, может, чуть дольше. Люди в темноте, при свете звезд и месяца боролись с огнем. Возвращались в острог отправленные собирать скакунов и имущество. Докладывали, что собрано, и что в ночи уже не видать ничего, только ноги ломать.

Люди возились, работали, но силы постепенно покидали их.

Нужно было командовать общий отбой.

Всем сотникам и атаманам, кого встречал, говорил я о том, что все важное о потерях — завтра. Доклады, мысли — все на военный совет. Утром все соберемся, на заре в остроге в тереме за столом и думать будем, что да как.

Куда дальше двигаться и что делать.

День выдался не простой — вечером бой и ночь, борьба с пожаром.

Но и здесь мы побеждали. Огонь отступал, люди, что сражались с ним, частично возвращались. Грязные, закопченные, кашляющие, но довольные. Победа невероятно воодушевила их. Размещались лагерем на северном склоне холма, держась чуть поодаль от сгрудившихся, согнанных в кучу пленных степняков.

Раскладывали свои спальные места, натягивали тенты, жгли костры.

Многие, устроив ночлег, побрели к реке. Все же перед тем как отойти ко сну, нужно мыться, обмыться. После боя с татарами и настоящего огненного ада сделать это просто необходимо. В колодце столько воды не было. Попить — еще можно и на перевязки, более чистую использовать.

А для мытья — запретил я брать. Все в баню не влезут, даже если в очередь встанут и всю ночь париться будут. А на реке, перед сном у кого силы еще остались — самое то.

Когда завершил, казалось, все дела, нашел дремлющего в лазарете Ваньку, забрал с собой. Там же нашел теплой воды, что меня несказанно обрадовало. Доспех скинул, всю одежду снял, велел слуге обо всем этом хозяйстве поутру позаботиться. Проделал элементарные водные процедуры и двинулся в острог.

Посты стояли на месте. Меня пропустили, отвесили поклон.

Уважение бойцов растет — это отлично.

В тереме оказалось как-то безлюдно, только двое стрельцов на входе в сени и четыре девушки, забившиеся привычно в свой угол основной комнаты. Ванька сказал, что как с раненными все основное покончено было, отпустил их. Наказал запарить на завтра каши и чего повкуснее на завтрак. Совет же будет, людей кормить нужно. Молодец, предвидел, что военный совет утром будет.

Сам он расположился в основной комнате, а я в уже привычных покоях атамана Жука. Улегся в облюбованное место. Рядом, как уже заведено стало, положил перевязь с саблей и пистолетом. Бебут, чтобы в случае чего, достать можно было.

Вздохнул и вырубился.

Ночь выдалась спокойной. Караулы не били тревогу. Лагерь спал крепко, отдыхали все.

Утро встретило жарой и духотой. Печка топила серьезно. На той ее стороне слышалась возня, значит, девушки уже проснулись. Одежду своею и доспеха, что Ваньке отдал вчера перед сном, не обнаружил. Выходит — либо спит еще слуга, либо не решился будить, а может, в это самое время чистит все и в порядок приводит.

Потянулся, встал, сделал легкую, комплексную зарядку, потянул мышцы, встряхнулся. Посмотрел в полумраке по сторонам. Нашел еще какие-то порты и очередной кафтан из закромов атамана Бориса Жука.

Надел все это, перепоясался, вышел в основную комнату.

Как и думал — девушки суетились у плиты. При виде меня замерли. Что они, черт возьми, здесь все такие шуганные.

Махнул рукой, работайте, мол, не отвлекайтесь.

Прошел сквозь сенцы, вышел во двор. Прохладно было. И, казалось, будто снегом все окрест занесло. Но нет, это пепел от пожара вчерашнего оседал. М-да, огненная стихия давала о себе знать.

Двинулся к колодцу, там заметил Ваньку.

— Доброго утра, хозяин. Скоро готово все будет. Доспех цел. Кафтан, ну… Чистить надо, сушить. Вы пока лучше в новом побудьте.

— Доброе, Ванька. Понял. Скажи мне, что раненые?

— Так, это…

— Лазарет на тебе. Все проверить, опросить. Ясно?

— Сделаю, хозяин. — В его голосе его звучало полное уныние.

— Ванька, учись помаленьку. — Хлопнул я его по плечу. — Польза будет в дальнейшем.

Увидел краем глаза от колодца, что во двор зашел Яков и Тренко. Подьячий выглядел устало, привычно болезненно. Нелегко ему далась ночка, видимо. Тренко, чуть более чистый, чем в ночи, и все такой же довольный.

Махнул им рукой, двинулся вперед.

— Ну что, собратья. На военный совет. — Вопроса в интонации моей не было. Раз пришли, значит, для этого.

Оба служилых человека кивнули.

Мы зашли внутрь, в основной комнате было как обычно сумрачно. Девушки носили на стол пищу, готовящуюся в горшках ночью. Шинковали что-то, резали, делили по плошкам. Народу сегодня здесь соберется прилично. Многих я ждал — всех командиров вчерашней битвы.

— Пантелея бы найти. — Глянул я на Якова. — Он же из твоих.

— Да, уже и не скажу так. Твой он человек, бился подле тебя. — Ответил тот.

— Думаю, личным телохранителем сделать его. Личной охраной. Человек дельный, крепкий. В строю ему на коне биться тяжко, уж больно крепок. — Улыбнулся, наблюдал за реакцией.

— Как скажешь, воевода. Мы теперь тут все… — Яков глянул на Тренко и после короткой паузы добавил. — Мы тут все твои люди.

Интересное уточнение, хорошее.

В комнату заглянул Ефим, двинулся за стол.

— Дело у меня к тебе. — Обратился к нему. — Пантелей же с тобой бился, плечом к плечу, с нами там внизу, вместе? Остался при тебе?

— Нет, он с Серафимом потом, как-то пошел. Вместе со стрельцами, с посошной ратью.

В лазарете я вчера этого богатыря не видел. Такого пропустить сложно, даже в темноте. У Серафима вроде бы тоже не наблюдал и со стрельцами не ходил он татар бить в последний удар. Неужто погиб?

Вздохнул сокрушенно. Если так, неприятно это. Но, война она такая — забирает лучших.

— Не кручинься, воевода. Да жив он. Такой здоровый, еще и в кольчуге был. Что с ним сделается. — Усмехнулся Тренко.

— Да кто же знает. Угореть мог. Да и… — Я скривился. — От стрелы в глаз кольчуга не спасет.

— Это верно. — Он посерьезнел.

Мы ждали, постепенно стали подходить остальные атаманы и сотники.

Изменения относительно первого военного совета некоторые прослеживались. Во-первых, пал полусотенный стрельцов. Отважный парень стрелу в горло получил. Поэтому над ними теперь самый старый верховенствовал. Сам седой, усищи длинные, борода, сухой, но жилистый. Видно, что опытный воин.

Во-вторых, атаман полковых казаков перевязанный пришел. Рука на подвесе, голова в бинтах, бледный весь. Но, вроде раны несерьезные, слушать может и за своих людей говорить тоже.

На этом потери заканчивались, и начинался прирост. Прошлый раз в комнате было плотно и достаточно душно, а сейчас народу набралось еще больше. Хоть на улице совет проводи.

Григорий, по моему мнению, как человек за имущество, полученное от татар отвечающий, пришел усталый, недовольный совершенно. По лицу видно, что злой и измотанный. Плюхнулся на лавку. Пока остальных ждали, задремал.

Иван Чершенский сидел рядом с братом в том же месте, где на прошлом совете один Василий сидел. Пришли вдвоем, поклонились, как-то холодно. Васька на место указал. Замерли, молчали, ждали, миски подставили, ели приготовленное девушками.

Серафим Филипьев присутствовал здесь и как священник, и в качестве боевого предводителя, если не сказать сотника бывшей посошной рати. Ефим Войский, вроде как от Воронежа, от отца, который там воеводой значился. Ванька мой за спиной сидел, волновался, нервничал. Франсуа де Рекмонт занял место в стороне, поглядывал на девок, подкручивал усы. Те его сторонились, они вообще были дико пугливые, как и все видимые мной в этом новом теле городские женщины.

Пожалуй, в Чертовицком только бабы, что в толпе в церкви собирались и близ нее поотважнее были.

Вроде все в сборе, надобно начинать.

Путята Бобров сунулся в комнату, все уставились на него, а я строго спросил:

— Нижегородец. А ты с чем это на совет военный пожаловал?

— Игорь Васильевич, воевода. Дозволь присутствовать. Слово молвить хочу.

Я вскинул бровь. Нет, конечно, человек сам пришел воевать, бился плечом к плечу в сотне Тренко. С аркебузой и пистолетом, не отставал, не отступал, не трусил. Но… У нас здесь совет военный, а не проходной двор.

— Путята, ты не сотник, не атаман. — Я буравил его взглядом. — Если ко мне лично дело есть, подожди, как разойдемся. Если есть что по делу сказать, общему, военному. — Тут уже осмотрел всех собравшихся. — Говори при всех. Уступлю тебе право такое, раз пришел. Выслушаем, подумаем, ответим, а потом совет начнем.

— Так я, это… — Он кашлянул, замялся.

— Не томи, давай, с чем пожаловал?

Остальные собравшиеся тоже смотрели на гостя, застывшего в двери. Выглядела ситуация очень странно. Но, раз пришел, значит, дело-то у него какое-то очень важное. И ради него он воевать сюда приехал и сейчас на совет рвался.

Глава 22

Нижегородец стоял, мялся, сопел, но дельного сказать как-то ничего не мог. Неужели думал, что вот так запросто сможет придти и сесть среди моих сотников? Вроде бы, деловой человек, чего нерешительный такой. Опасается чего-то, это прямо чувствуется в его поведении, но в то же время хочет идти на диалог, на сближение.

— Путята, ты если чего от людей тебя пославших сказать хочешь, так давай. Раз ты тут, значит, волю чью-то продвигаешь. — Буравил его взглядом. — Все понимаю. Бобры, шкуры, мех, это, конечно, хорошо. Это промысел и деньги. Но, уверен, не только и не столько ради них ты здесь.

В глазах его я видел нарастающий страх. И удивление.

Мы с ним уже два раза говорили. Не уж-то он думал, что я не пойму скрытого?

Но боялся он не меня, а людей, собравшихся здесь. Особенно Чершенские не нравились ему, это прямо видно было. Да и место для боя, когда приплыл сюда, он выбрал среди детей боярских. Даже не среди воронежских казаков. Под руководством Тренко бился.

— Воевода. Я здесь… — Он вдохнул воздуха побольше. — Я здесь от земли нижегородской. Мы там, как и ты здесь, мыслим о царе сильном, землей ставленом. Мы там… — Он сбился, посмотрел вновь на людей, сидящих подле меня.

А я видел, что казаки и атаманы смотрят на него заинтересовано, но как-то по-разному. Некоторые более холодно, некоторые с интересом. И вопрос, а зачем ты это здесь говоришь, а не мне, одному, потом? При всех предложить что-то хочешь? В руководящий состав войти? А зачем оно это мне? Пока не понимаю, пока все как-то странно выглядит.

Узнаю, разберусь:

— То есть ты здесь можешь говорить от лица целого города? Да или нет?

— Нет, не совсем то есть…

Да, господь бог, всемогущий, что же ты так трясешься-то. Ты же торговец и, вроде бы даже, как оказалось, воин.

Подтолкну тебя:

— От лица тех, кто Кузьму Минича поддерживает? Так выходит?

Он уставился на меня ошалелым взглядом. По идее стоило такого ожидать, но он, вроде бы человек торговый, а к переговорам не готов оказался. Я же у него спрашивал там еще, при знакомстве, знают ли они друг друга. Путята тогда как-то от ответа ушел. И, понятно почему, в целом. Здесь юг, здесь люди за Лжедмитрия больше стоят. А там — под Нижним Новгородом, его отряды разбойничьи, что пришли, били и бьют. Из этой борьбы и выйдет костяк второго ополчения. Если первое сформируется на базе оставшихся после смерти Лжедмитрия сил, полное распрей и разногласий, то второе будет более сплоченным и…

Если так подумать, нам с ним по пути.

Не в плане выбора Романова, хотя вариант, как показала история, в целом — рабочий. А больше в качестве самого подхода. Собраться, организоваться и идеи свои военной силой подкрепить. Земский собор и царь. Ляхов вон, шведов долой, ну и татар заодно.

— Ну, так что? — Я побарабанил пальцами по столу. — Ополчение земское, нижегородское и люди, и силы, что Кузьма собирает. Ты его часть, его глаза и уши?

— Как…

Да вроде понятно все, чего же ты так удивляешься.

— А может, мы его… — Василий Чершенский как-то серьезно, не в своей привычной шутовской манере глянул на меня, пальцем по горлу провел. — Ходит, смотрит, слушает, а потом письма еще писать будет. Своим.

Нижегородец, стоящий до сих пор в дверях, напрягся всем телом, руку на саблю положил. Чуть попятился.

— Погоди, Васька. — Брат поднял руку. — Погоди, тут не наш круг, здесь воевода решает.

Это мне понравилось. Здесь моя власть и мой закон.

— Мы послов не режем! — Громко произнес я.

Мне, в целом, идея этого человека была симпатична. Я тут один кручусь, верчусь, а если нас уже две силы будет? Это же подспорье то какое. Мы с юга, а нижегородцы с востока получается. Но, как воспримут это мои люди? Это дело другое. На этом примере надо показать, разобрать и продвинуть мысль свою и дальнейшую политическую линию. Ведь победить мало, нужно людям дать то, чего все они хотят.

А как? Если каждый о своем мыслит. Дворяне — холопов больше и на земле их закрепостить, Бояре — привилегий, денег, власти. Казаки — вольницы и равенства в правах с людьми служилыми. Крестьян-то, в целом, никто вообще не спрашивал. Каждый за свое борется, и каждый в персоне сильного царя что-то свое видит.

Проговорил, чтобы пауза не затянулась.

— Ты, раз как посол пришел, говори как посол. А то стоишь, объяснить толком не можешь ничего.

Услышав мои слова, лидеры воинства воронежского закивали. Донцы сидели спокойно, всматривались в гостя, что-то свое думали, перешептывались. А Путята чуть расслабился, сделал пару шагов вперед, приблизился к столу. Но не с торца, противоположного мне. Где как раз были Чершенские, а больше сбоку. Так, чтобы рядом сидели Тренко и Яков.

— И что же Минин ваш мыслит? Что предлагает? — Спросил спокойно, осматривая собравшихся с расчетом понять, кто что по этому поводу думает.

— Да, мыслит он, как ты, воевода.

— Как я? — Я рассмеялся звучно не сдерживаясь. — А как я мыслю? Тебе откуда знать? Ты же в кремле воронежском не был, присягу не принимал. Мне на верность не кланялся. И не говорили мы с тобой о делах таких. Ты все как-то вокруг да около ходишь. Не знаю, как у вас там в Нижнем, а у нас так не любят. Мы больше воины и меньше торговцы. А ты — торговец. Так сделай нам это, как его… — Выдержал небольшую паузу, заменил слово «коммерческое», которое ну уж совсем выбивалось и скорее всего не встретило бы понимания у собратьев, на иное. — Сделай выгодное, деловое предложение, а мы послушаем. Потому что я, пока что, вот вообще не понимаю ничего. А ты за меня уже какие-то мысли мои решил.

Люди уставились на меня. В глазах я видел удивление. Не понравилась им фраза про деловое предложение. Но мы здесь торговаться не будем, мы дело решим, а там уже, как пойдет.

— Воевода, Игорь Васильевич. Скажу как есть. — Он стащил шапку с головы. — И вы люди русские, послушайте, а потом уж… Решите голову рубить, так чего уж.

— Говори, Путята. По делу.

— Выходит так. Мы в Нижнем Новгороде-то, смотрим на все творящееся в Москве и окрест издали. — Он начал в процессе разговора активно жестикулировать, мялся, чувствовалось, что хочет из стороны в сторону ходить, волнуется. — Далеко мы, но… Разбойников все больше на реках и дорогах, ляхи даже к нам уже захаживают. А где Нижний и где Смоленск? Били мы их чуть больше года назад и если надо, еще побьем. Нам их тут не надобно. — Он перевел дух, продолжил. — Но, все больше мыслим мы, люди торговые, и ополчение земское, что не так все как-то на земле русской. Русский русского убивает, а лях да швед от этого пирует и добром прирастает. — Понемногу он распалялся, говорил все более уверенно. — Смоленск в осаде уже сколько? А царь войска к нему не ведет. Да что там, два царя друг друга воюют, пока враг города себе берет. Татары вон даже позарились. Грабить пришли, поскольку ослабли мы. Царь Шуйский. — Он кашлянул. — Царь, значит…

— Говори, что думаешь, Путята.

— Да что здесь думать, воевода. Шуйский, Василий, всей стране известный хитрец, заговорщик и прохиндей. Мы то, как он на трон взошел, стерпели. Думали — царь. Как мы без царя то, как земля без него? — Он покачал головой, вздохнул. — А уже какой год? Какой он на троне? А смуте конца и края нет. Значит — не тот это царь! — Он повысил голос, волновался, его аж потряхивало. Что для крепкого массивного человека в летах выглядело несколько странным. Боялся, что мы его здесь за слова такие и порешим, но продолжал говорить. — Не благой, не богом избранный он. Был бы такой, враз смута кончилась и ляхам отпор дали и шведам и татарам. А так сидим каждый у себя и что?

— А что до Дмитрия? — Спросил я его, перебив и одновременно дав отдышаться.

— А что? Тот, что в Москве был до Василия, то не знаю. Царь, потомок Ивана Великого, а этот… — Он аж покраснел. — Подстилка ляховская.

Казаки, что донские, что воронежские заворчали. Все же у них больше в душе поддержки к Лжедмитрию было. Вот и выяснилось это. Есть что-то, что заставляет их негодовать о таких выражениях. Вон, при упоминании царя, в Москве сидящего, Василия, никто не поморщился. А здесь, есть те, кто рожу кривит.

Работать с этим надо.

— Так может это один и тот же человек? Что думаешь? Его же супружница признала. Мнишек?

Лица моих сотников и атаманов при упоминании царевны все, как одно, стали искаженными недовольством. Яков с Тренко чуть плеваться не начали. Остальные заворчали.

Я быстро руку поднял, показывая, что пускай говорит нижегородец. Мы тут его слушаем пока, а не полемику вокруг его слов строим. Нужно ему себе на жизнь заработать, а то, как бы он себе здесь врагов не нажил, за речи такие. Здесь не убьют, а вот вне терема, уже сложнее.

Да, за такое я накажу, взыщу, только вот убитого-то, не воротишь. Могут и напасть, обиду скопив.

— Что Мнишка? — Повторил я.

— Так она кто? Ляшская баба. Тьфу. — Он сплюнул, перекрестился размашисто. — Ей что скажут, воеводы ляшские, то она и сделает.

— Верно, точно, подстилка, сучка, шваль, шкура. — Ворчали все, перебирая и приводя огромное количество наименований, обозначающих женщину с низкой социальной ответственностью, ведущую распутный образ жизни.

А если так подумать, она же царица. Это раз. А второе, нелюбовь, неуважение к Шуйскому и терпение Дмитрия, но в то же время невероятное презрение и ненависть к его польской супруге. Вот на этом мы можем и сыграть.

Кажется, нашел. Погнали!

— Так-то, интересно ты говоришь, Путята. — Проговорил я, поднялся, уперся руками в стол, продолжил, смотря на людей своих. — Выходит, собратья, не одни мы думаем, что истосковалась земля русская по крепкой руке царской. А еще люди такие есть.

Воронежские мужи кивали, а Чершенские как-то сидели тихо, переглядывались, нервничали немного.

— Мыслю я, сотоварищи, что Василий, много взял на себя, царем назвавшись. Земля не выбрала его. Собор, это не собор, это что-то отвратное и не богоугодное было. Это раз. А второе, про Дмитрия. — Вздохнул, пристально уставился на Чершеньских. Они здесь были главными моими соперниками по мнению и полемике. Продолжил: — Знаю, любим он многим из вас. Но почему? Неужто, правда на его стороне? Мог ли человек два раза от смерти спастись? От лютой? Мало вам этого. Так еще баба польская там им верховодит и прочие ляхи?

Я смотрел на них и видел, что есть понимание моих слов, удалось попасть в точку преткновения.

— Дело-то не в самом Дмитрии, а что он обещает тем, кто идет за ним. Но, во-первых, если он не правильный царь, а очередной лжец, то что? Выполнит ли он обещания? Во-вторых, даже если и правда он захочет их выполнить, а дадут ли ему те, кто вокруг? Мнишка и ляшские паны? В-третьих. А если избранный царь все то же самое вам всем даст, не лучше ли так будет, а?

Люди переглядывались. Кивали. Чершеньские смотрели пристально и вроде бы, как виделось мне, согласны были с такой постановкой вопроса.

Тем временем после краткой паузы продолжил:

— Мы здесь, что из Воронежа и окрест, мыслим так. — Обвел всех взглядом, руку поднял. Смуте конец найти надо. Поставить! — Стукнул кулаком по столу. — А чтобы сделать это, нужен наш, русский, сильный царь. Не лях, не швед, пускай и крещеный. И уж точно не татарин. — Буравил взглядом, каждого, переводил взор от одного к другому. — Земля его выбрать должна. Всем миром, собором великим. Василий не люб нам, верно говорю я, собратья?

Закивали все, даже Чершенские. В этом единство у нас имелось.

— Не люб воевода, негож.

— Геть! — Крикнул Василий Чершеньский. Но галдежа это не вызвало.

— Что до Дмитрия. Говорил вчера уже нашим гостям, донцам-молодцам и прочим людям тоже. Еще раз повторю. Один раз спасся, еще поверить можно. Второй… — Покачал головой. — Ложный он царь. Ненастоящий. А я, за настоящего, избранного всем миром! Я все сказал, по этому вопросу.

Повисла тишина, и тут поднялся Чершенский, Иван.

— Кто ты, воевода? — Голос его был раздражен. — Скажи мне. Ты же не наш, не отсюда ты. Московит вроде бы. Сейчас двух царей ниже себя поставил. Воля их для тебя, вижу, место пустое. Так скажи, кто ты! Круг просил узнать, чтобы знали все, зачем идут они.

Началось. Неужели ты, казак, ждешь, что вот здесь и сейчас скажу я, что чудом спасшийся… Какой-то там родич, какого-то там из претендентов на престол. Кого? Грозного — да, слухи слышал. Федора — вон девка, девушка на выданье уже одна есть, из-за которой много людей полегло и еще сколько-то поляжет. Годунова? Нет, тут вряд ли, такое не пройдет, не в почете он среди людей.

Но, то что в конце произнес Чершеньский говорило, что готовы они идти за мной, только вопросы имеются.

— Я, Игорь Васильевич Данилов. — Смотрел ему в глаза. — Боярин я. Из Москвы, не местный, что есть, то есть. Письма подметные вез, а как узнал, что в них, так… — Сделал паузу. — Решил по-своему все повернуть. Потому что мыслю, хватит нам Смуты. Наелись мы ей досыта. Мир нужен и порядок. Так мыслю.

— И царем себя не назовешь?

Все смотрели на меня пристально. А я рассмеялся громко, от души.

— Боярин я, а не царь. Земля должна сама решить, а не человек какой себя провозгласить. До решения такого еще ой как долго.

— Чудно. — Покачал головой Иван, донской атаман. Посмотрел на сидящих слева, потом справа. — Люди, имея меньшее, меньшую силу и власть, меньшие достижения себя царями именуют. Чудно. А ты на своем стоишь. Может, по старой традиции трижды спросить тебя надобно? Кто ты?

Остальные сотники и атаманы переглядывались. Видимо, в их головах тоже эта мысль зрела. Недаром Яков еще до начала битвы задал мне такой же вопрос. Все же — местничество, род и его достижения для этой эпохи значили очень и очень много.

Ответил спокойно:

— Хоть три, хоть тридцать три, атаман. Игорь Васильевич Данилов, я. Боярин из Москвы.

— А еще говорят, что ты бес, дьявол сам. — Это был Василий. Смотрел весело, исподлобья. Добавил со смешком. — Ууу… Боюсь тебя я. Воевода.

— Чур тебя, шальной человек! — Пробасил Серафим, перекрестился. — Что ты такое говоришь! Таким не шутят.

— Люди всякое несут. Все словечки так плетут. — Продолжал Васька нараспев. — Кто о том, что он внучок, ну а кто, что лешачок. Я то, что, я ничто. От Ивана он аль сам…

— Василий! — Громко проговорил его брат сбивая.

Не дал фразу завершить, но… Почему не сразу пресек?

— А я что, я слухи рассказываю. Баба одна напела. И бойцы-молодцы такое по лагерю говорят. Разное.

— Сам? — Я не удержался от вопроса — Это кто? Черт?

— Может и черт, а может и Иван Великий. Из могилы встал от ужасов всех этих. Вернуться решил.

Тут же начался галдеж и перебранка. На Чершеньского младшего орали, зашел он уж слишком далеко в своей дурости. Люди поднимались, руки на эфесы клали.

— Так! — Я руку поднял, успокаивал их. — Тихо, собратья! Пошутил он. И хватит шуток. Еще раз. Серьезно, со всей ответственностью. Игорь Васильевич Данилов, я. Боярин московский. Чертом меня, видимо, особо трусливые враги прозвали. В бою-то я, опасен. Да еще и холм взорвал, в геенну огненную превратил, чтобы татар остановить. — Улыбнулся злым оскалом звериным. Посмотрел на всех собравшихся сверху вниз. — А что до внука. Деда не помню, но отец мой точно не сын Ивана Великого. На это все тему закрыли.

Все они закивали. Вернулись на лавки, но напряжение выросло. Сидели, взглядами друг друга буравили. Особенно дворяне с боярскими детьми недовольно смотрели на Чершеньских.

— Так! Общую идею еще раз изложил. Для всех. Повторю. Сражаться буду за то, чтобы земля вся царя верного выбрала. Церковь его благословила, и он, силой своей и властью закончил Смуту и защитил Россию от иноземцев и всякой нечисти разбойничьей. — Остановился, перевел дух. — Вопросы есть?

Вопросов не было. Пришло время перейти к основной части нашего совета. Потери и приобретения во всех смыслах двух этих слов. Еще одной важной частью был вопрос: а что с пленными татарами делать.

Все это предстояло решить здесь и сейчас.

— Раз вопросов нет, то по существу. Нижегородец Путята по итогу нашего совета я с тобой переговорю. — Глянул на него. — Втроем. Ты, я и Григорий. Письмо составим, обдумаем и в Нижний с тобой и людьми твоими отправим.

Он кивнул.

— Тогда свободен. В сенях жди. А мы, собратья, обсудим положение дел.

Все собрались, приблизились к столу.

Глава 23

Прежде, чем начать осмотрел всех. Прикинул, кто со сказанным Путятой может оказаться несогласен и. может, нижегородцам, а также любым нашим с ними сближениям зла желать. Чувствовалось мне неладное в этом деле. Да, эти люди, кроме Чершенских, клятву мне давали сами, и все простые служилые люди тоже. Но, клятва воеводе одно, а его взаимоотношения с каким-то нижегородским торгашом — иное. За Смуту личных конфликтов накопилось ой как много.

Как бы беды не случилось. Смотреть нужно в оба.

Но, к делу. Вначале о потерях заговорили.

По итогам докладов выходило, что на всю нашу тысячу с небольшим бойцов убитыми было сорок три человека. Раненными, чуть больше чем в два раза от этого числа, около сотни. Это считали тяжелых и средних, отправленных в лазарет и там сейчас пребывающих. Те, кто после боя мог ходить и работать, но получил какие-то травмы, были не в счет. Если бы я не уточнил и не переспросил, то про таких и не сказали бы. Ходишь, трудишься — значит здоров. Но мне нужна была точная информация. Их насчиталось сотни две, а то и три. Кое-кто же до лазарета даже не дошел, сам перевязал порезы, и в тушении пожара участвовал после этого. Или ожоги легкие получив, в речке искупался и на бога понадеялся.

Основные потери пришлись на полковых казаков и людей братьев Чершеньских. Судя по лицам говоривших, такой расклад воронежскому атаману не очень нравился. Но, говорить то-то против и оспаривать уже случившийся факт, выговаривая мне что-то и просит каких-то преференций он не решился. Да и раненный был, может силы тратить не захотел.

Но, чувствовал я в нем какой-то зреющий подвох.

Продолжили.

Раненные, по словам Ваньки и прочих атаманов, которые в нашем госпитале были, почти все на поправку идут. Человек пятнадцать в тяжелом состоянии. Серафим для них молитву предложил сотворить. Я одобрил, после военного совета — сразу.

— Давай и про мертвых подумаем, Серфаим. — Добавил. — Захороним, отдадим воинские почести, крест поставим или может памятник какой. Ты человек в этом больше понимающий, на тебя надеюсь.

— Сделаем. — Поп поднялся, перекрестился, вернулся на лавку.

Остальными собравшимися предложение также понравилось. Была мысль вести их в Воронеж, семьям, у кого они были. Но раз увековечить воевода, в моем лице, предложил, то расценено это было, как дань уважения.

Дальше дело пошло о трофеях.

Григорий доложил, сколько всего захвачено. Особенно радовали и в то же время пугали объемы лошадей. Опасность была в том, что кормить их здесь скоро будет нечем. Трава в степи, конечно, есть. Но этот огромный табун выгонять надо, стеречь не одним десятком людей. А под боком татарские войска еще стоят. Не ушли никуда. Порешили всем советом, что пора сворачиваться и утром следующего дня уходить.

Оставим здесь дозоры.

Возникла у меня мысль одна, но о ней чуть позднее поговорим.

Стали дальше обсуждать. Решили, пока на лодках начать самое тяжелое в Воронеж отправлять — пушки и трофейные доспехи. Раненных, что к транспортировке пригодны.

По имуществу трофейному прошлись. Луков — сайдаков, копий, сабель — сотни. Стрелы, что хорошего качества, умножай на десять. Что плохого, еще на двадцать. Кони под нашу руку попавшие, все седланные, какие-то вьючные. Много. Все это распределять нужно, думать, считать. И из этого всего формировать отряды новые, улучшать старые.

Чуть про пики поговорили мы с собратьями. Француз слово взял, я переводил. Атаман беломестных казаков и Тренко кивали. Они, явно, бывали в деле и понимали важность такого оружия.

Филарет послушал, почесал затылок, сказал, что с оставшимися в Воронеже столярами, кузнецами и прочим рабочим людом, что ему в управление вверен поговорит. Сделать, скорее всего, получится, но, сколько по времени — узнавать надо.

Разбирались дальше.

Обоз татарский, который тоже был на вьючных лошадях, частично угнали с собой отступившие первыми татары. Кое-что нам досталось, но немного. Также не попали в плен к нам жены Кан-Темира и его шатер — удалось это увести степнякам к ставке Дженибека Герайя. И тот самый колдун или… А черт его поймет, кто это был… Тот, что предвещал мурзе на исходе третьего дня возродиться из пепла, тоже ушел.

Думалось мне, что этого самого чародея незавидная участь ждет. Не только же он с Кровавым мечом говорил. Уверен, добрая часть войска верила в это возрождение и в победу на третий день, как говорил нам гонец от мурзы, захваченный разъездами еще до битвы.

А значит, этого мудреца убьют, как лжеца.

— С божией помощью приросли мы имуществом, воевода. — Проговорил Серафим. — Дозволения твоего просить хочу, Игорь Васильевич.

— Какого же?

— Мужики, что за мной в бой пошли, челом бьют, хотят за тобой идти. Просят признать их сотней монастырской.

— Это еще как? — Я несколько удивился.

Да, монахи у нас при монастырях, бывало, ратную службу несли. Но больше внутри стен. Да и у нас тут монастырь, это не подмосковные крепости, а просто церквушка, к тому же деревянная и слобода вокруг нее. Какая еще монастырская сотня? У нас же нет рыцарей-крестоносцев.

— Думаю, возглавить их. — Он поднялся, перекрестился. — Молился я, и в благодати снизошло на меня. Подле тебя идти мне, воевода! — Поклонился. — И людей этих вести, раз желают сами, и челом били, все как один. Дозволь.

Яков и Тренко переглянулись, казаки заворчали.

Ведомо ли, мужиков от сохи да в войско брать. Но на мой взгляд, эти люди показали себя с хорошей стороны. Выстояли, выдержали, проявили силу характера. А значит, почему бы и нет. Учиться все равно всем нужно.

— Дозволяю, Серафим. Будешь сотником над ними. Только условие одно.

— Какое, воевода?

— Француз вас учить будет в первую очередь. И пики вам в первую очередь выдадим. Сотня нового строя будет. Не имея навыков в голову науку воинскую вбить проще, чем опытных бойцов иному обучать. Так думаю.

— Так, мы только рады будем, Игорь Васильевич.

— Добро.

Поклонился он, сел.

Повисла тишина, но пауза выдалась короткая.

— Татар мы остановили что дальше, воевода? — Это был Тренко.

— Дальше. — Я поднялся от стола, навис над ними. — На север идти надо. Письма в Оскол, Белгород, Курск и прочие города писать буду. Уже туда от нас гонцы направлены, еще отправим людей. Ждать, силу копить, тренироваться… Об этом потом, отдельно. Месяц где-то, может, чуть меньше. И выдвигаться к Ельцу.

Мне нужно предотвратить катастрофу под Клушино! Как, пока не придумал. Но нужно привести туда войска и сделать так, чтобы и ляхов наши побили, и авторитет Шуского из-за этого не вырос. Как? Месяц примерно есть у меня. Считать надо. Точную дату разгрома я знаю, сколько в дороге — прикину. С запасом возьмем и выдвинемся.

— Что дальше, воевода? — Процедил Иван Чершенский. Он после выступления Путяты сидел хмурый, задумчивый. Но, когда доходило до него, на вопросы отвечал хорошо. Пояснял, говорил и о потерях, и в дискуссиях участвовал.

С ним еще важный момент предстоит. Относительно награбленного и добычи говорить. Но это чуть позднее. Сейчас собратья о планах спрашивают. И моя мысль одна касалась его, но. Что важно, после согласия вместе идти только о таком говорить нужно.

Посмотрел на него, проговорил холодно

— Дальше. Письма в Рязань к Ляпуновым. С ними думаю объединиться, ну и, как оказалось, с нижегородцами может получиться. Вроде мысли одни у нас с ними. О сильном царе.

Помнил я, что Федор Шрамов, посланный из Чертовицкого человек, уже должен по идее туда добраться и начать какие-то первичные переговоры. Да, времени с той поры много утекло, но основу какую-то наших больших переговоров заложить он должен.

— Ляпуновы, род уважаемый. Первые люди на земле Рязанской. — Качнул головой Чершенский и как-то даже чуть расслабился. Их авторитет вызывал у него уважение. Хорошо.

— Ляпуновы за Дмитрия стоят. — Кашлянул Серафим. — Насколько мне ведомо.

Люди заворчали, кто-то поддерживал попа, кто-то сомневался в его словах.

— Насколько знаю. — Проговорил я спокойно. — Ляпуновы за десять лет сменили многие стороны. Говорить с ними буду. Раз они Скопину письма писали, царем ему быть предлагали, то невелика их вера в Дмитрия. — Руку поднял, чтобы не перебил никто. — А Скопин, как я мыслю, жаль, что умер. Думаю, вот он мог стать сильным царем. Молодой, отважный.

— Как ты, воевода. — Усмехнулся Тренко. Яков кивнул.

Эти двое видели во мне все больше кандидатуру на престол. Да, они сами были дворянами не родовитыми, бедными, но олицетворяли собой весь класс таких же служилых людей. На таких, как они, опирались как раз Ляпуновы. А вот казаки — нет.

Из-за этого и неудача постигла первое ополчение.

Как-то надо этого избежать противоречий во взглядах. Найти общее, единое, что людей не поделит, а наоборот — в кулак соберет. В силу великую.

— Слышал я о письме, писульке. — Усмехнулся из своего угла Василий Черешньский. — Из-за него потом молодой Шуский, орел… не даром что скопа! Гэрой, славнОй, непобедимОй, кровушкОй умылсЯ. А он, хотя и со шведами якшающийся, добрый, мыслю воин был. Вот зуб те! Ставлю! Ежели кто супротив чо скажет про него.

Он приоткрыл рот и звучно шлёпнул большим пальцем по резцу.

Я посмотрел на него. А казак-то кое-что знал и кое-что смыслил. Хоть и прикидывался постоянно дурачком и шутом. Еще при первой встрече мне показалось, что он невероятно умен, только… мозги у него работают несколько набекрень.

— На дело больше ты нас зовешь, воевода. — Тренко тоже поднялся, посмотрел на собравшихся. Продолжил. — Мы, люди воронежские тебе в верности клялись.

Собравшиеся кроме донских казаков закивали, но подметил я, что атаман полковых казаков как-то совсем уж вяло реагирует. Болен, что ли, или раны доконали его, устал? Или… Еще чего?

Вновь паузу сделал, уставился сотник детей боярских на Чершеньских.

— Но, мы с врагом бились вместе с донцами. Они здесь сидят, но идут ли с нами? Дают ли клятву? Такую же, как и мы?

Все смотрели на братьев. Иван неспешно тоже поднялся, посмотрел на Тренко, на Якова, сидевшего подле него и закашлявшегося сильно, затем на меня.

— А в чем клясться-то, воевода? Знать хочу четко.

— Справедливо, Иван. Все мы, собравшиеся здесь, клялись землей русской и верой православной в том, что царя правильного на трон посадим. Всей землей избранного.

— А если Димку или Ваську правильными назовут на соборе, что делать-то будем? — Василий, говорил, не вставая, смотрел чуть из-за спины, из тени своего брата. — Мы же супротив них идем. И, промежду прочим, крамольные слова об них двоих тут, ух… Как говорим. — Внезапно он заорал громко. — Повесють! Прямо раз! Раз!

Сделал кривую шею, язык вывалил. Хлопнул в ладоши звонко, отчего все как-то дернулись, занервничали.

— Тихо, брат. — Одернул его старший. — Тихо!

Собравшие воронежцы начали перешептываться. Не нравился им этот странный казачок. Уж больно дикий, дурной какой-то. С одной стороны у нас на Руси всегда жалели калек и убогих, привечали, но тут, с иной… С этим же человеком в бой идти. И как ему жизнь доверить можно, коли он такой чудной да дурной? Пожалеть одно, а воевать плечом к плечу — это совсем иное.

Но, ответ мне держать. После короткой паузы сказал, что думал.

— Думаю, Василий Шуйский и тот человек, что себя Дмитрием Ивановичем зовет к тому моменту… — Вздохнул. — Не доживут они до собора. Но если уж так пойдет, что земля их выберет, а кто мы такие, против нее-то?

— Земля нам, как мать родна. — Васька ощерился из-за спины брата.

Из слов казака, которые зачастую были сиротами, беспризорниками, беглыми холопами с непонятными корнями это звучало достаточно странно. Но, за веру православную они же воюют. Против татар пришли. Здесь сидят, не уходят, значит, интерес есть. Желание идти на север и участвовать в судьбе страны имеется. Да и сколько их там уже. И за Василия, и за Дмитрия и за ляхов тоже кто-то воюет. Но там больше черкасы.

— Ну что скажете, братья Чершенские. — Я буравил старшего взглядом.

— Условия какие? Коли под тебя пойдем. Что с добычей?

Про добычу это ты верно подметил.

— В бою все равны, что боярин, что дворянин, что казак. Тот, кто сотником назначен, тот людьми руководит. Воюют все. До боя обсуждаем, а в бою — кто над тобой поставлен, тот приказы дает, а подчиненный выполняет. Дисциплина, чтобы побеждать нужна. Добычи нет, все в трофеи идет, чтобы войско снарядить, нарастить…

При этих словах Васька аж крякнул, а старший брат его нахмурился. Оно и среди моих людей недовольные имелись. Я осмотрел их всех. Не очень-то нравилось им, что после боя вся добыча идет мне. По сути, то не лично, а в армейскую казну, но в то время это особо не различали.

— Жалование платить обязуюсь…

— С чего? — Иван перебил, поднял бровь.

Уставился на него я злым, холодным взглядом. Не надо так! Здесь я главный! Мое слово. Мы тут либо одно дело делаем, либо вы своей дорогой идете.

— Найду, то моя забота. — Я ощерился, словно волк.

При упоминании денег люди как-то завозились, уши навострили, только атаман полковых казаков сидел, как ни в чем не бывало, дремал слегка. Это было несколько странно, раны, может, так беспокоят его или… Не уж-то знал он о серебре? Должен был только Григорий, да близкие ко мне люди про это все ведать. Как бы худа, какого не вышло из этого знания.

Вздохнул я, продолжил.

— О жаловании позднее. Все на довольствие. Запасы пока есть. Как на север двинем, местные нас, уверен, поддержат, фураж дадут. — Черт, знают ли они это слово, ну да ладно. — Никого не грабим, мы не ляхи, не татары. Мы идем царя выбирать. Людей собираем, силу копим. Поэтому оружие и нужно, вооружаем всех желающих к нам присоединиться и клятву дать.

— А коли баловать начнут? — Спросил Тренко. — Оружие дал, а он в разбой.

— Клятва дана, коль нарушил, то на сук тебе дорога. — Голос мой был холоднее льда. — Болтаться будет в назидание остальным.

Люди закивали.

— А что до жалования то? — Спросил атаман беломестных казаков. — Кому, сколько, чего?

— Неделю дайте. Все посчитаю, в Воронеже сядем, поговорим и скажу. Часть имуществом, которое уже из арсеналов выдано, это точно.

Когда речь пошла не только о делах великих, посадке царя, но и о мирском, денежном — как-то сразу люди повеселели.

— Так что, братья Чершенские, второй раз вас спрашиваю, с нами ли вы? Идете ли под Воронеж, а потом на север?

Иван, до сих пор стоящий и Василий в его тени, переглянулись.

— Тяжело будет братам-казакам сказать, что без добычи теперь. Могут не понять. — Покачал старший головой.

— А ты слова верные подбери, атаман.

— Сдюжим, не порвемся. — Хохотнул младший. — Я думаю, за землю то повоевать, то, славно-то. А то сидим, сидим… Когда казаку то сидеть? Ему саблей рубить надобно. А если царь правильный будет, он же… — Васька прищурился, совсем в тень ушел и прогудел, как в трубу, как детей взрослые пугают. — Зачтется нам сие.

— Значит, с нами.

— Да. — Холодно проговорил.

— Есть что сказать, люди воронежские?

Сотники и атаманы переглядывались, плечами пожимали. Но видел я, что Яков и Тренко не очень-то рады такому повороту. С недоверием смотрели они на донцов. Все же разногласия и разность взглядов между дворянством и казаками даже здесь, на приграничных территориях прослеживалась. Чего уж говорить о центральных регионах. Там к этим вольным парням совсем иной подход.

— Да чего говорить-то. — Поднялся атаман беломестных казаков. — Люди боем проверенные, коли клятву дадут-то и бок о бок биться будем.

— Верно. — Поддержал его клюющий носом атаман Полковых казаков. — Верно.

— Веры мы одной, православные мы, раз затеяли дело такое, великое, то каждый человек, что в бога Христа и Матерь Божию верует, потребен нам будет.

— Казаки, бойцы хорошие. — Проговорил Яков.

— Раз решил, воевода, значит, так тому и быть. — Тренко был не очень доволен, но поддержал решение.

Представитель стрельцов головой только закивал. Чувствовал он себя здесь неловко. Все же не сотник, не полусотенный, а выбранный поспешно человек от отряда.

— Решили, значит. А раз так, клянись, атаман, и ты Василий, брат его. И я перед вами поклянусь.

— Что говорить нужно?

— А мы к войску вашему спустимся, поговорим сами, там и клятву от каждого примем. — Я посмотрел на воронежцев, они закивали.

Верное дело. Там на площади в воронежском кремле собралось все воинство, и каждый боец слышал, что сказал я. Каждый поклялся. С казаками также нужно. Чтобы каждого человека связало не просто обещание, данное его атаманом, а личное слово. В то время слова на ветер не бросали. По крайней мере, старались так делать. Слово было крепким, и нарушение его могло в глазах сотоварищей сильно пошатнуть доверие к человеку.

Но до этого мысль свою озвучить решил, чтобы до клятвы ее мы обсудили.

— Еще один момент, раз Чершенские идти с нами согласны, то всеми обсудим. — посмотрел на всех, взглядом окинул. — То, где мы сейчас, собратья. Поместье это раньше атаману Жуку принадлежало, а сейчас оно, выходит, за кем?

Григорий, как подьячий Поместного приказа, поднялся, погладил свою козлиную бородку, проговорил задумчиво.

— На сколько книги помню, родня Жуковская где-то близ Москвы земли имела. Старому Жуку, что атаманом в Воронеже был, оно жаловано, или… Отцу его. — Он сделал короткую паузу. — А эта земля, выходит, потомкам самого Бориса Жука перейти должна. Но, вроде нет их.

— Получается, ничейное поместье. Так?

— Получает. Только, кому нужно оно? — Григорий хмыкнул. — Земли пахотной здесь нет, леса кругом.

— Мыслю я, здесь хорошо бы дозор поставить, в Поле смотрящий. Строения есть, острог целый. Отойти на лодках, коли сила большая придет, можно. На другой берег переправиться, можно и паром сделать и плот.

Люди воронежские закивали. А я продолжил.

— Грамоты выдавать жалованные не могу, не царь я. — Посмотрел на них всех, на реакцию. — Но, у нас Григорий, подьячий Поместного приказа. Думаю так, собратья.

Сделал паузу. Такое решение могло вызвать негодование, но нужно было его озвучить.

— Чершенские братья…

Глава 24

Предвидел, что начнется галдеж, недовольный гомон.

Руку поднял. Заметил, как Яков и Тренко насупились и на меня уставились. Вот-вот поднимуться, говорить недоброе начнут, отговаривать, убеждать. Да и казаки воронежские как-то напряглись, переглядывались. Себя они считали выше своих донских собратьев. Как никак при городе, а не где-то там, в Поле.

— Собратья! Дослушайте. Если Чершенские с нами идут, то где им раненных своих оставлять? На Дон опять? Дорога долгая, могут и помереть люди. А нет, так вылечатся, прибьются к какой банде. Нам оно зачем? — Обвел взглядом, вроде люди как-то малость поутихли, успокоились, слушали. — В город? А куда их приписывать? В полковые, или беломестные, или просто поселенцами? К кому? Непонятно. Свои воины из города уйдут, чужих оставлять при детях и женах. Не дело. — Сделал паузу. — Поэтому. Думаю, пока мы на север идем, здесь оставим этих людей. Григорий, временную грамоту какую или в книгу вписать, что на время похода земля передается казакам атамана Чершенского можно?

— Ну… Допустим, воевода. — Подьячий тоже был не рад такому повороту.

— Сами говорите, земля тут никчемная. А дозор нужен. Вот и казаки эти, и те, кто при них будет, станут для Воронежа дозором здесь. Припасов им от Жука останется. Не все мы поели же, пока здесь татар били. Река рядом, рыбу ловить можно. Казаки, люди опытные. Сотня, считая раненных, будет дозор вести на южном рубеже. Если враг подойдет, отступят, предупредят город. Чем плохо?

Я понимал, что устои нарушаю. Казаки отродясь земли не имели и селились на территориях, куда власть царская не дотягивалась. Но, для меня эти люди были примерно такими же — русской культуры и веры православной. А дозор нужен был, без него никак. Дженибек Герай войска уведет, но банды могут остаться. Кто с ними биться будет.

— Воевода. — Тренко взял слово, поднялся. — Земля людям служилым дается, чтобы себя снарядить и воевать. Казаки, донцы хоть и братья нам, но уклад у них иной. Испокон веку так.

— Понимаю. Но и время сейчас иное. — Стоял на своем. Девать казаков раненных было некуда, а оставить дозор нужно. — К тому же как я видел, поместье это стоит за засечной чертой, что по реке Песчанке построена. Думаю, что в Поле он уже. Мы не сажаем Чершенских на землю, навечно. Мы их щитом и дозоров оставляем. Что важно, очень. Ведь из Воронежа люди служилые на север пойдут. Также всегда было, что казаки, живущие на Дону, в Червленном яру, по Медведице и Хопру от татар щитом стоят. Первыми их видят и встречают.

— Собрат мой. — Яков кашлянул, обращаясь к Тренко. — Воевода дело говорит. Куда мы этих раненных? Да и потом. В дома ушедших собратьев, людей служилых их селить? В Воронеж. При всем моем уважении к братьям казакам. Недоброе это дело. А тут. Им и воля, и дело.

Остальные закивали, к слову сотника Якова прислушались. Скрепили сердце, договорились вроде как.

Иван и Василий переглянулись. Такой дар им понравился. Проговорил старший:

— Коли так решил, воевода, оставим здесь раненных своих и заслон. Как оправятся остальные, защиты больше будет. А пока, если решили все, идем. Посмотришь на молодцев наших. Обрадуются они, что браты под присмотром будут здесь. — Он на брата глянул. — Доброе это дело. Любо оно нам.

— Идем, атаман. Григорий, Яков, Тренко со мной.

Трое кивнули, поднялись, засобирались.

— Остальные, свободны. Только, собратья. Пантелея мне найдите, где он?

— Видал его. — Сказал Серафим. — Разыщем, пошлю людей. Я, с позволения твоего, раненными займусь. Помолюсь за них, чтобы бог помог раны их исцелить, полученные в защите веры православной.

— Славно. Дело важное. А Пантелея, ко мне.

Военный совет оказался завершенным. Все начали расходиться, а мы заторопились к донцам.

В сенях, на выходе я кивнул ждущему здесь Путяте Боброву:

— Жди, вернусь, поговорим. — Чуть задержался, выпуская всех вперед. — Отсюда никуда и Серафиму скажи, чтобы твоих сотоварищей двоих, тоже сюда явиться попросил. Ясно?

Сделаю. — Кинул нижегородец. Насторожился еще сильнее прежнего. Виделась в нем сильная нервозность. За жизнь свою опасался из-за сказанного.

Почему наедине не поговорил? Хотел на людей посмотреть, на реакцию их, видимо. А теперь, ходи, оглядывайся. Как бы ни пришли за ним ночью. Надо подстраховать будет и сейчас предостеречь, что я и сделал.

Вышел, присоединился к ожидающим во дворе острога.

Прошли сквозь ворота, охраняемые парой стрельцов. Начали спускаться.

Филарет семенил рядом. Позиция его людей, которую нужно убирать и грузить пушки на лодки, размещалась как раз по пути. Еще на противоположной от входа стороне со вчера остались тюфяки. Их тоже нужно будет погрузить. Все вернуть в Воронеж и начать снаряжать походную, полевую артиллерию из крепостной. Несколько пушек в боях нам точно пригодиться.

Конечно, до проломных орудий всему арсеналу далеко. Но что-то с собой прихватить все же можно.

Раннее утро завершилось, совет длился часа два с небольшим по моим прикидкам. Потеплело. Солнце припекало все сильнее. День должен был выдаться жарким.

Пока шел, изучал.

Внизу, там, где вчера шел ожесточенный бой был разбит казацкий лагерь. Шатры, навесы, костры. Народ кашеварил, возился, жил своей жизнью, пока атаманы говорили со мной в остроге.

На просеке ближе к реке стояло несколько сотен коней. Видимо, сюда их всех привели, и наших, и трофейных. Было их прямо много, огромный табун. Может даже тысяча уже, а может, и больше. Столько, признаться, ни разу я не видел. Даже у отца, еще в советское время, когда совсем юным был, в колхозе. А здесь — не сосчитать. Часть низкорослых — татарских, а часть более крупных.

Там тоже были люди — стерегли, кормили, поили, пасли. Травы здесь не так чтобы много оказалось, но вот камыша прилично. Правда, его приходилось рубить и скирдовать, чтобы животные не лезли в болотину. Сильно пострадали заросли реки от такого большого количества скакунов, оказавшихся здесь единовременно. Нужно завтра уводить все это поголовье к Воронежу, там ставить на постой частями вокруг города под охраной и холопов подключать к уходу.

Пока войско тренируется, кони должны находиться вблизи и есть вдосталь.

Дальше от казацкого лагеря справа, ближе к густому лесу приметил я, что пара десятков человек копают. Рыли они могилы. Еще несколько десятков таскали туда тела. Конские туши, коих здесь было мало, заносили в лагерь, там их, видимо, разделывали, снимали шкуры, вялили мясо. Не пропадать же такому добру. А людские, видимо, татар, отправляли, предварительно раздев, в братскую могилу.

Мы двигались вниз.

— Побегу, народ соберу, чтобы прямо все, все, все! — Заорал Васька. Помчался вниз. — Ух, а! — Еще громче кричал. — Браты казаки! Воевода велик! Говорить с нами будет! Собирайся, народ! Браты!

М-да, еще шесть сотен людей, которых я поведу на север. Удвоение моего воинства, если на то пошло. Только вот, насколько надежны они? Дело покажет.

Шел вперед, раздумывал, над тем, что в тереме было. Получалось оно все в целом то хорошо, только за союз с Нижним Новгородом опасения были и за серебро. Атаман полковых казаков из головы не выходил.

Спустились. Казаки встречали полукругом, сходились, смотрели чуть вверх.

Я замер на пологом склоне, взирал, получается, сверху, метров с десяти на все это воинство, собравшееся подле меня.

— Здравия вам, браты казаки!

— И тебе, воевода! — Загудели сотни глоток. — У… А… Здорово… Здравия… Здоровеньки былы.

Приходилось драть глотку чтобы все собравшиеся пять сотен слышали хорошо и внятно. Не переспрашивали и не дурили потом.

— Говорить пришел! Хочу вас! И атамана вашего! На север вести! К Москве!

Вновь загалдели.

— Любо! Любо!

— А за кОго? По што?

— Тебя садИть? Любо! Воеводу в цари! Он внук! Законный! Любо!

Я поморщился. Докатились, уже каждый казак любого мало-мальски удачливого предводителя родичем Ивана Грозного именует. До чего Смута довела.

— Тихо! — Руку поднял. — Тихо, браты!

Толпа замолкла.

— Скажу! А вы дослушайте! — Набрал в легкие больше воздуха. — Хочу я! Чтобы вся земля! Вся русская! Собором, сходом! Царя выбрала! Не люб мне Василий! Не люб и Дмитрий! И Ляхи! и Татары! И Шведы! Сильный! Славный! Крепкий! Царь нам нужен! Избранный землей!

— Дело говоришь! Любо!

Казаки, в отличие от атаманов восприняли новость как-то ощутимо легче, быстрее и лучше. Может быть, в их головах, непривычных к интригам и сложным противостояниям, все выглядело проще. Придем, двоих царьков свалим, своего поставим. Да еще пограбим, а может, и приживем чего.

— Славно! Но, раз так! То закон! Не грабим! Не жжем! Атамана слушаем, как бога! Что сказал — то закон! Добычу воинскую! Всю! Сдаем!

Здесь народ загудел, загалдел, кое-кто даже за сабли хвататься начал. А ради чего воевать то, если добычу сдавать. Все понятно, с казаками вольными, как и думал, сложнее будет, чем с воронежцами. Не готовы они просто так с добычей расстаться.

— Тихо! Тихо! — Выкрикнул я что есть сил и люди замолчали.

— Жалование платить буду! Посчитать надо! Неделю дайте! Приду к вам! Скажу!

Казаки переглядывались.

— А еще! Всех раненных! И кого атаман изберет! Для дозора! Здесь оставлю! В поместье! Воронеж с юга подпирать! Пока к Москве идем! Ваша земля это!

— Любо! Воевода наш! — Кричала часть толпы.

— А как же трофеи! Не отдадим! Наше это! Кому оно!

— По трофеям! Воронеж всех снаряжает! Полки собираем! Чтобы биться лучше! Чтобы все как один! Пикинеры! Стрельцы! Всадники латные! Всадники легкие! Неделю дайте! Браты! Только татар били! Через неделю! Все скажу!

— Вот и мы скажем! Потом! А пока! Любо! Воеводу хотим! На Москву! Ляхов бить! На кол!

Кого толпа призывала сажать на кол, затерялось в общем потоке гомона. Мнения явно разделились. То, что я требовал сдавать добычу, им не нравилось, но в остальном все устраивало. Идти воевать за меня они были готовы.

— Давай так! Браты! Кто за! По правую руку! Кто против, по левую! Не держу никого!

Братья Чершенские неспешно двинулись направо от меня. Поддержали. Первыми показали всем, за кого атаманы и о чем они договорились в остроге.

Толпа загудела.

— Коли за мной идете! Клятву потребую! Землей и верой! Что царя поставим! Сильного! И я перед вами! В этом! Поклянусь! Коленопреклоненно! Чтобы земли коснуться! В ней вся сила! В ней мы все! В Земле Русской!

Людское море бушевало, гудело, галдело, но преимущественно качнулось направо. Почти все, кроме небольшого отряда человек в сорок присоединились к атаману и его брату. Стали по правую руку.

Ясно. Те, что остались добычей делиться не хотят. Или это оппозиция Чершенским? Может, стоит их здесь как раз, и оставить, дозорными. Но, с другой стороны, опасно. Спрошу, что атаман о них думает. Потом решу.

— А вы чего, браты⁈ Сами по себе⁈

— Мы, воевода, не дворяне. — Вперед выступил молодой казак. Хорошо, богато в сравнении с иными, одетый. — Это они за землю бьются. А мы, народ вольный. На то и казаки мы. Мы за веру православную сюда пришли, татар побили. За тобой пойдем, коль добыча будет. Почто себе ты ее всю забрать решил? Почто обычай нарушаешь?

— Надо так, казак! Чтобы больше людей снарядить, вооружить. Чтобы Дмитрия и Василия одолеть. А потом ляхов и шведов. Чтобы царя поставить сильного и чтобы за ним сила была могучая. — Смотрел ему в глаза. — Не себе беру, а в казну, в арсенал, чтобы выдавать тем, кому надо.

Стоящие за спиной этого молодого казака переглядывались, перешептывались.

— Обычай другой. Да и кто славен, тот сам себе все добудет. А то неудачлив, в землю ляжет.

— Твое слово. Твоя правда. Но подле меня, такому как ты не место.

— Гонишь. — Усмехнулся молодой казак. — Говорят, мастер ты на саблях биться. Давай так, коли победишь, то с тобой пойду, служить буду как пес. А моя возьмет, отдашь мне землю Жука и добычу всю оставишь, что унести смогу. Да еще коня своего со всем имуществом, что на нем.

Казаки загалдели. Видано ли какой-то десятник, вряд ли он был даже есаулом, на бой воеводу вызывает. Как же человек, руководящий всего несколькими, осмелился на такое.

Тренко с Яковом за моей спиной напряглись. Но Григорий толкнул своего односельчанина, промолвил тихо, но я все равно услышал.

— Ты же видел, что Игорь умеет. Он там в Чертовицком только пол силы показал.

Яков на него уставился, а тот только головой покачал, добавил:

— Мы тут такое творили, собрат. — Хмыкнул. — Казаку конец.

Да, через многое мы с Григорием прошли, верил он в меня, да и я в себя.

— Все мы люди служилые! От боя не откажусь. — Усмехнулся я. — Тащи саблю, казак. Гляну, на что ты способен.

Двинулся на него, вытащил свою.

Вокруг народ огибал нас полукругом, переговаривался.

— Не убей дурака нашего! Воевода славный! — Заорал Васька Чершенский. — Богом прошу! Пощади! Молодой! Резвый! Но… Ой дурак! Ой дурак! На кого руку поднял. Ой, на кого.

Остальные косились на него. Обсуждали, как же это, воевода и простой какой-то лихой их десятник будут биться. Видано ли. Все хотели посмотреть. Толкались, ворчали.

Встал в позицию. Ждал, изучал противника.

— Хитро. Вижу опытный ты воин. Слухи о тебе-то ходят страшные. — Оскалился казак.

— Нападай. — Я был холоден и готов к уловкам.

Он дернулся вперед, шаг, другой, сабля в руке двигалась, покачивалась. Обмануть хочет. В позицию не вставал, ноги танцевали, но не так уверенно, как это должно делаться. Он был хорошим воином, хорошим бойцом, возможно, физически даже превосходил меня и оказался тренирован, крепок. Но… Техника в это время она была на моей стороне. Я прочел десятки книг, к этому моменту еще не написанных, а также в свое время изучил сотни вариантов и приемов. Нравилось мне с клинком работать. С саблей больше всего, легкой шашкой. Меньше с палашом, рапирой, мечом.

На моей стороне был усвоенный опыт десятков поколений. А на его, только боевой задор да бесконечная лихая отвага.

Он ударил резко, думал, я не ожидаю. Встретил его легкой защитой терцией, сбил клинок. Решил поиграть. Атаковал, он отбился, мы обменялись ударами. Кто быстрее, кто шустрее. Я видел, что он пока не понимает, что я бьюсь не в полную силу, а так, показухой занимаюсь. Рубился, скалился, но уйти от обмена ударами никак не мог. Я навязывал ему ту манеру боя своей скоростью, какую хотел.

Удар в левую щеку, защита примой. Раз-два, раз-два, повторить, пока не выучишь. Он не успевал, терял напор. Ноги подводили казака. Хотел уйти от этой игры, но не мог. Я все время наседал, был рядом и атаковал в одно и то же место так, чтобы ему оставалось на возврате атаковать тоже единообразно.

Со стороны зрелищно, красиво, звонко. Рубка, сеча.

В какой-то миг противник начал понимать, что я играю с ним. И это его взбесило. Осознание того что бой я воспринимаю несерьезно, а он выкладывается на полную сводило с ума. Это виделось по глазам.

— Руби! Руби гад! — Процедил он сквозь зубы. — Хватит играть! Бейся!

— Дурак.

Я крутанул рукой, ушел резко влево, и он, привыкший к движениям в одной манере, не удержал равновесия, полетел вперед, мимо меня. Мне не хотелось его ранить. Человек хороший, из такого славный воин выйдет, портить не надо. Проучить потребно. Даже пинать его не стал и открытую кисть рассекать лезвием. Подножку поставил, саблю чуть зацепил, чтобы сам он на нее не напоролся.

Противник полетел, распластавшись. Рухнул на землю.

Шаг, второй, наступил ему на пальцы.

— Признаешь поражение?

— А…

— Признаешь⁉

— Да, воевода, да!

Я отошел, он поднялся, посмотрел по сторонам злой, недовольный.

— Цепной пес мне не нужен, казак. Мне нужен тот, на кого положиться во всем можно. Кто своей головой думает. Кто делает, что должно. А из казака слуга плохой выйдет. Дела свои тут доделывай, собирайся и приходи. К полудню жду в остроге.

Стоящие за молодого бойца люди переглядывались и присоединились к основной казацкой массе.

— Ну что! — Я вернулся на прежнее место. — Браты! Казаки! Клянетесь⁈

— Да! Добро! Любо! Клянемся!

— Повторяйте тогда.

Я привстал сам на одно колено. Правой клинок держал, левой касался почвы.

— Землей русской! Ей родной! И верой православной! Клянусь в сказанном! Правильного царя на трон посадим! За веру! Царя правильного! И отечество! Мы сражаемся! Себя не щадя!

Казаки повторяли за мной стройно. Тоже на колено одно опустились.

* * *

Левый берег Дона. Поместье Жука

Ворон сидел на дереве и наблюдал, как под ним четверо человек, отделившись от всех, обособившись и скрываясь, говорили тихо. Сговаривались о недобром.

Если бы мудрая птица понимала речь людскую, то разобрала бы следующее:

— Троих этих кончать надо. Не нужен нам союз с нижегородцами. Минич их этот, нас бил, гнал. Отца моего люди его убили. — Один командовал тремя, управлял, повелевал.

— Мы должники твои, как скажешь. — Трое остальных переглядывались.

— Он нас добытого в бою лишил.

— Брат мой пал. На нас весь удар пришелся.

— Значит так, собратья. Я в город с первой лодкой пойду, там все подготовлю. Со стрелецким сотником сговорюсь. С ним все серебро и поделим. Все наше будет. А вы здесь. Вот так сделать надо только будет…

Птица каркнула громко, протяжно, взлетела.

* * *

Покончив с присягой казаков, я поднялся. Войско мое припросило в два раза. Теперь, сегодня, нужно решить, что делать с пленными татарами, с Богатуром, руководить отправкой в Воронеж, сбором войск. Дел, не в проворот. Но, не давало мне покоя чувство, что среди всех сидящих за столом нет согласия.

Начал подниматься наверх. Мимо пролетел громко каркающий ворон. Чудно, как-то в лесу, в тишине, вроде бы внимания на птиц не обращал, а здесь прямо услышал. Кар! Да, кар!

Сел на ветку, на меня уставился.

Тренко и Яков глянули на крупного черного пернатого, распрощались со мной и двинулись по своим делам к своим людям. Григорий шел со мной дальше, рядом. Проговорил, как-то внезапно:

— Смотрю я на тебя, Игорь и дивлюсь. Знакомы мы всего ничего. — Вздохнул. — Но, и вправду верить хочется, что внук ты Ивана Великого.

Я остановился, улыбнулся, глянул на него.

— Нет, я Игорь Васильевич Данилов, боярин из московских.

Замерли мы на миг, и здесь над лагерем раздался крики.

— Татары! Татары утекли! Измена!

* * *

Уважаемые читатели, спасибо! Жду в четвертом томе — https://author.today/reader/484391/4545332

Пожалуйста не забывайте ставить лайк.

И конечно — добавляйте книгу в библиотеку.

Впереди — много интересного.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Патриот. Смута. Том 3

Content

Патриот. Смута. Том 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Nota bene