Патриот. Смута. Том 4

Глава 1

Над холмом раскатилось:

— Татары! Татары утекли! Измена!

Минуту назад, несмотря на чувство нависшей опасности я думал, что будет дальше, как все сложилось и куда и как мне двигаться. Как использовать то, что у меня уже есть для достижения великой цели.

Пресечь Смуту на два года раньше, чем это было в истории.

Солнце припекало. Утро, уже достаточно позднее было теплым, и день, что следовал за ним, обещал стать жарким. Пологий холм с острогом на своей вершине, как уставший страж, расположился на границе Поля в месте, где Воронеж впадает в Дон, несущий свои воды на юг к морю через бескрайнюю зеленую степь.

Именно здесь стояло поместье атамана Жука, его крепостца, острог.

Я захватил это место и использовал как военную базу для отпора татарам. Разбил их передовые части и, вроде бы, убедил сына хана с основным войском возвращаться к себе в Крым. В Бахчисарае бороться за власть, а не искать здесь на севере славы и легких побед.

Теперь дорогая моя лежала на север через Елец к Серпухову и Москве.

Время Смутное, года десятый. Впереди, если верить истории, еще два тяжелых для России года. Резня, кровопролитие, грабеж, пожары, убийства. Настоящие ужасы братоубийственной гражданской войны. А потом, вроде бы после завершения Смуты — еще несколько лет сложной войны против шведов и Речи Посполитой. Тяжелый мир и десятилетия восстановления хозяйства.

И на моих плечах, и в моих мыслях то, как это время сократить. Уменьшить потери, решить проблемы быстрее, лучше, надежнее. Пустить страну по руслу более быстрого развития.

Но, еще не мертвы Василий и Дмитрий.

Впереди битва при Клушино — разгром армии Шуйского и его принудительный постриг в монахи. Можно ли обойтись без этой катастрофы, полной смертей? Как сковырнуть засевшего на троне интригана и махинатора? А до этого еще и усмирить Лжедмитрия и всех тех, кто вращается вокруг него, словно…

Вопросы, на который мне нужно найти ответ. И на это у меня чуть больше месяца.

Но, если так задуматься за последние дни я сделал невероятно много! Но, сколько ни делай, работы еще непочатый край.

С такими мыслями я в сопровождении Григория Неуступыча Трарыкова, подьячего Поместного приказа земли воронежской, ставшего мне добрым товарищем и собратом по оружию, поднимался к поместью. Шли быстро, торопились. Время тратить на пустое нельзя, оно очень дорого.

Все утро меня не покидало чувство нависающей опасности. Да, мы одолели врага, но внутри создающейся почти с нуля армии для движения на север ощущалось приличное количество противоречий. Дворяне и казаки. Извечный камень преткновения между этими сословиями. И те и другие — люди военные. Но одни служилые, на землю посаженные, а вторые вольные.

Подход к жизни и запрос на изменения устоев у них совершенно разный. Именно эти разногласия привели к провалу первого ополчения. Но, до этого еще год. Мне нужно сгладить все это. Дать людям единую систему, единые цели, единую идею и веру в светлое будущее. Общее для всех людей русской культуры.

Минуту назад, если не меньше, я распрощался с двумя людьми, которым мог доверять. Яков Семенович Ключев — подьячий Разрядного приказа. Человек, который привел на битву с татарами сотню воронежского дворянского ополчения. Тренко Чернов — сотник, за которым шли местные дети боярские. Достойные люди и славные воины бок о бок с которыми мы сражались вчера вечером, повергая мурзу Кан-Темира и его воинство.

Там внизу, откуда я двигался, пять сотен казаков присягнули мне в верности. Там я бился перед ними с каким-то мальчишкой, осмелившимся в наглости своей, бросить мне вызов. Он проиграл и теперь будет моим «псом». Как он это сам сказал.

Сегодня нужно сделать очень и очень многое. Татарские пленные, вывоз пушек в Воронеж, организация питания огромного табуна лошадей. Это вам не моторизованные части — есть бензин, воюем, нет — извини брат, не воем. Здесь все иначе. Хочешь победы — держи конницу сытой и чистой, а то подведет.

Вздохнул, вспомнил, как отец учил меня обращению с этими благородными животными. Сам он служил у Доватора, и детство мое прошло в колхозе под Воронежем на конюшнях. А потом… А что потом — служба отечеству, которое поначалу было великим, стремилось построить лучшее будущее для всех людей на земле, а потом… Потом начало умирать. Я видел, как от Союза осталось так мало, что казалось, никогда не вернется уже ничего.

Но нет, из пепла начало восставать…

Из раздумий меня вывел севший на сук вблизи огромный черный ворон.

— Кар! — Мудрая птица смотрела на меня пристально. — Кар!

Я хмыкнул, остановился. Хугин это или Мунин? Слишком уж он был массивен, как мне казалось, для простой вороны. Взирал свысока, мудро, чуть наклонил голову.

Толкнулся, расправил крылья, взлетел. Унесся куда-то вдаль.

Григорий задал вопрос о том, кто же я такой. Улыбнулся, ответил ему заученной фразой:

— Я Игорь Васильевич Данилов, боярин из московских. — Хотя на самом деле я был не только им. Внешне, да. Но внутри… Иной человек из двадцать первого века, видавший виды ветеран, опытный боец и патриот.

И здесь над холмом как раз и раскатилось:

— Татары! Татары утекли! Измена!

Встряхнулся. Отбросил вялотекущие мысли о прошлом.

Опасения были не пустым звукам. Чувствовал я, что вот сейчас что-то да произойдет. Ждал подвоха от донских казаков. Но там все легко пошло. Тогда. Кто-то из сотников и атаманов — моих офицеров. Да, до этого слова еще далеко, сам себе их так обозначил.

— Яков! Тренко! — Заорал так, что казалось стоящие вокруг сосны качнулись.

Хорошо бы собратья не ушли далеко.

Позиция инженера Филки тоже рядом, только он, черт возьми, невоенный человек. Нападут на него не отобьется. А он мне ох как потребен.

— Григорий, за мной, к лазарету!

Подьячий навострился, уже был готов бежать к пленным татарам.

— Нет, ловушка это. Нижегородца убивать идут, нас отвлекают. — Осмотрелся, добавил, быстро оценив ситуацию. — Мое слово. Чую.

Лицо подьячего изменилось на удивленное. Но он знал мои причуды и не раз видел, что-то что делаю приносит успех и победу.

Снизу раздались крики я увидел застывших у подъёма и смотрящих на меня братьев Чершеньских. Далеко, метров сто, но, может, услышат. Должны.

— К реке! Никого на лодки не пускать! — Махнул им рукой. — К реке!

Младший, Василий кивнул.

— Вперед!

Мы с Григорием быстро стали подниматься. Тропа петляла, где было можно шли напрямик. Добрались до лазарета. Серафима здесь не было, люди выглядели напряженными, удивленными. Во взглядах стоял немой вопрос. Вроде бы бой закончился, так что же происходит? Почему кричат про татар, какая измена?

Охраны не было. Батюшка взял людей, побежал разбираться. Видимо, попался на уловку.

Но тут я увидел человека, которого уже думал, что потерял. Пантелей неспешно выворачивал справа, обходя острог.

— За мной.

Раскатистый выстрел, потом второй. Внутри в черте стен, окружающих хутор.

— Зараза!

Выхватил саблю. В левую руку взял пистолет, помчался вперед к воротам. Двое стрельцов, стороживших вход, вскинули ружья, но не понимали, что происходит. Пальба была в самом тереме. От входа в поместье не видно, что происходит. Черт!

Из здания слышался звон стали, крики, ругань. Я узнал французский язык. Франсуа там, это хорошо. Он мастер клинком махать. Двоих в бою стоит.

— Сколько? — Выпалил, пробегая мимо поста.

— Трое! — Выпалил ошарашенный боец. Навострился за мной бежать.

Да, не думал я, что у них здесь все не очень хорошо с караульной службой.

— Стоять! Пост держать, внутрь только Тренко и Якова. Больше никого!

Раздался еще один выстрел. Моя Ванька орал что-то, как безумный.

— Живым! Живым брать! Хотя бы одного! — Кричал я, двигаясь от ворот к двери в терем.

В сенцах шел бой. Это я понимал уже на подходе. Подбежал, на меня распахнулась дверь. Увидел спину отбивающегося от наседавших изнутри, человека. В нос ударил запах жженого пороха. Внутри было дымно.

Там, в помещении слышались стоны, безумный девичий визг, крики, ругань.

Недолго думая, я шарахнул отступающего по голове. Он мне был не знаком, значит, находиться здесь не должен. Два стрельца, француз, Ванька, нижегородец и девушки, это те — кто здесь точно был моими союзниками. Остальные, бабушка сказала надвое, по ходу дела разберемся.

— Что здесь! — Крикнул я внутрь.

Там как-то все уже стихало.

— Врача! — Орал Ванька откуда-то изнутри. — Хозяин, врача!

— Нормально, Игорь. — за дверным проемом меня встретил Франсуа. — Кончено все.

Он стоял боком, в руках шпага. Клинок ее упирался в горло какому-то воину в маске, натянутой на лицо.

Я осмотрелся. С солнца в полумраке было все не так уж хорошо видно. К тому же мешал дым, пахло кровью, порогом и смертью. Один из стрельцов лежал в углу, стонал, прижимая руки к груди. Кафтан его был окровавлен. Пулевое ранение в легкие, скорее всего, не жилец. Второй зажимал левой рукой правую, в которой держал, но уже опускал клинок. На полу валялся одетый в старый, потертый кафтан мужик. Распластался истекал кровью, признаков жизни не подавал. Еще один, похожий на него по одежде прижимался к противоположной от стрельцов стене. Как раз его удерживал француз.

— Только дернись, только дернись. — Говорил он на своем немного напевно.

Бок его пленника кровил. Оружие валялось у ног.

Ванька замер с дымящимся пистолем в руках, трясся и смотрел на меня широченными глазами.

— Врача. — Просипел он в очередной раз.

Был бы он здесь. Этот ваш врач.

Самое важное. Путята Бобров, нижегородский торговец и дипломат поневоле был жив. Забился в один из углов, держал саблю наготове. Зажимал свободной от оружия плечо рукой. Шапка сползла набок. Глаза совершенно бешеные, дыхание сбитое. Все свидетельствует о том, что нападение оказалось внезапным и он растерялся. Но как-то на инстинктах отбился.

Везение, удача на моей стороне.

Из комнаты доносились всхлипы и повизгивание. Девушки явно не пострадали, враг не стремился проникнуть в комнату. Его целью был нижегородец. Но от стрельбы у прекрасного пола случилась истерика.

— Ванька! — Слуга уставился на меня. — Молодец! Хвалю! Иди, девок в чувство приведи! Напавших на улицу, связать, раненных в лазарет.

Григорий уже крутил оглушенного мной диверсанта. Пантелей с пыхтением вошел в сени, развернулся, сделал шаг. Резко врезал второму захваченному врагу в лицо. Защититься тот не успел, да и клинок француза у его горла несколько сковывал действия.

Упал со стоном, схватился за лицо. Богатырь поднял его и пинком выкинул наружу. Тоже начал вязать.

Стрельцы, увидев происходящее от ворот, было дернулись помогать. Но я их мгновенно прервал.

— Быстро на пост!

Бойцы закивали и замерли у входа.

Сейчас на стрельбу народ начнет сходиться. В военном лагере стрельба, значит, дело нечисто. Либо делят что-то, либо диверсия, либо предательство. А, если верить крикам — то можно решить, что татары разбегаются.

Я, выйдя из терема и чуть отойдя, чтобы было видно, махнул рукой стрельцу, что был на наблюдательной башне. Сторожи, мол. Черт, что за разгильдяйство. Пропускной режим не налажен, пускают абы кого, а они потом в людей стреляют.

Раненый стрелец вышел вслед за мной. Его немного трясло, смотрел на меня потерянными глазами только что проснувшегося человека.

— Они это, они воевода, как влетели. Бах, бах, я вскочил, а друг мой, дружок Севка уже лежит. — Махнул рукой на дверь. — Вон он к стене привалился, кровью исходит. — Хлюпнул носом. — Я вскочил, за саблю и биться. А их трое. Они — это, они. — Он задыхался, дергался, явно был шокирован.

Кинул взгляд на раненного. Плохо. Севке конец. Я мог оказать ему первую помощь, парень был еще жив, можно устранить пневмоторакс, залепив рану… А чем? Тут нет целофана и упаковок от бинтов. Куском кожи? С сапога — вариант.

Закусил губу, слушал доклад второго постового, думал.

Не получится ничего. Без качественной хирургии, дренажа раны, он умрет.

У ворот начался шум. Быстро толпа собралась. Глянул туда. А нет, это собратья на крик пришли первыми — Яков и Тренко.

— Пустить. Сюда!

— Что тут. — Выпалил сотник над детьми боярскими, двигающийся ощутимо быстрее и проворнее сотоварища.

— Двое пленных, один труп. Наших перевязать надо. Проследите, я попробую спасти Севку.

В глазах собрата я увидел понимание. Они вдвоем приступили к работе. Я вновь вошел внутрь.

— Свет, бинты, теплую воду. Горячую лучше!

Сделал несколько шагов к двери в комнату. Вопли там прекратились, доносились только легкие всхлипывания. Повторил требование.

— Свет, бинты, горячую воду! Быстро!

Франсуа смотрел на меня с недоумением. Григорий осматривал, готовил к перевязке нижегородца. Пришедшие на помощь сотники и Пантелей крутили пленных заговорщиков. Осматривали двор.

Сел над раненым парнем. Черт. Ножниц нет, иглы нет, чем они там операции делали раненным? Он был еще жив, хрипел, кровь пузырилась. Руками держал место ранения. Плохо. Очень плохо.

— Он уже труп, Игорь. — Проговори француз из-за спины. — Кровь идет горлом.

— Знаю. — Ответил холодно.

Парень издал последний вздох и утих. Замолчал. Прикрыл ему глаза, поднялся, покачал головой.

Одна из девушек, всхлипывая и трясясь, притащила миску и нарезанные тряпки.

— Григорий, промой, обработай, смотри может шить надо.

— Сделаю, воевода. — Он занялся раной нижегородца. Тот, сцепив зубы, терпел, чуть шипел.

— Позови, как закончишь.

Сам кивнул французу, мы вышли. Пленных к этому моменту же хорошо упаковали. К допросу, так сказать, подготовили

— Тренко, собрат, проверь, где Серафим, что с татарами. И, отправь попа к лодкам. Ни одна не должна отплыть. И с ним иди.

— Понял.

— Кто коней стережет?

— мои люди. Ну… А казацких, донских, сами донцы.

— Хорошо. Тогда давай туда, смотри, чтобы не удрал конным никто.

— Понял. — Он повернулся и рысцой помчался выполнять приказы.

— Яков. Мне шесть людей надежных, чтобы усилить охрану.

— Сделаю.

— Я тут пока сам.

Они двинулись выполнять приказы, а я повернулся к Франсуа. Ситуация выглядела как-то странно. Трое прошли через ворота, подошли к терему. Вошли внутрь, стреляли, завязался бой. Вопросов у меня, мягко говоря, много.

— Что тут было? — Спросил холодно. Француз помог, спасибо ему. Но сама ситуация, чудная.

— Я после совета вашего от безделья полного задремал. Слышу на входе шум, потом бах, бах. Пистолеты. Вскочил. Слуга твой, с глазами вот такими. — Он поднял к лицу пальцы, сделал некое подобие очков из них. — Смотрит на меня. Я ему, к бою, кричу. Ну, он трусливый у тебя, но пистоль схватил. Выбегаем. Там трое. Стрелец один мертвый, второй, отбивается еле-еле. Этот, что говорить приходил…

Сбился, почесал затылок.

— Ну.

— Не помню, как звать. Имена ваши, ух… Бьются они вдвоем со стрельцом с тремя. Нападение, значит, на нас. Дело последнее, предательство выходит. Саботаж. Тут слуга твой из пистоля одного завалил. Мы втроем их потеснили. Драться-то неудобно, слишком места мало. Ну а тут ты. Все.

Все, как я и думал. Бесхитростная, безумная, глупая атака. Вопрос, а как они потом уходить собирались? Стрельцы же им выйти бы не дали. Или думали через забор махнуть? Так-то можно, только вот далеко ли удерешь? Неразбериха, на нее понадеялись.

Ладно, расспрошу лично оставшихся в живых.

— Спасибо, Франсуа.

— Я работаю за деньги. — Улыбнулся француз. — Но я не люблю подлых налетчиков. Кстати, Игорь, осталось два дня.

— Помню. — Признаться, я уже со счета сбился, слишком уж насыщенные у меня выдавались дни. Но раз француз говорит два, значит, так и есть.

К стенам острога стал подходить народ. Все, кто слышал стрельбу, всколыхнулись. Лагерь вокруг пологого холма пришел в движение, оживился. Крики, стрельба в таком месте без реакции не происходят. Все, кто не был на постах и в дозорах двинулись к лазарету. Скоро здесь будет половина моей небольшой армии.

Надо допросить пленных. Один вырублен, но второй то вполне в себе.

В несколько шагов подошел к двум связанным, уставился. Видел я их среди полковых казаков. Точно, к гадалке не ходи. Пазл в голове начинал складываться. Предчувствия подтвердились.

— Кто вам приказал? — Глянул холодно, сурово.

Тот, что был в сознании ощерился.

— Ты же клятву давал, как и все. Тварь ты лживая. — Не щадя, врезал ему ногой в живот.

Тот закашлялся, пытался поймать ртом больше воздуха, согнулся еще больше, шлепнулся набок. По-другому путы не позволяли. Застонал.

— Кто⁈ Говори, сука лживая! Предатель!

* * *

Уважаемые читатели, спасибо!

Пожалуйста не забывайте ставить лайк.

И конечно — добавляйте книгу в библиотеку.

Впереди — много интересного.

Глава 2

Ему было страшно, я видел это. Идиоты, на что они вообще рассчитывали. Маски какие-то удумали. Да их же на входе стрельцы видели. Или они тоже в деле? Или просто доверчивые лопухи. Люди-то свои, все воронежские. Их тоже допросим, а пока:

— Кто⁈ — Голос мой был

— Ата… — Просипел пленный. — Атаман наш.

Я сел над ним, произнес тихо.

— Про серебро узнал, да?

— Да.

— Нижегородец вам чем не угодил?

Он хрипел. Пришлось достать бебут, подвести ему лезвие к горлу.

— Ты что, идиот? Как вы хотели уйти? Ты же ради атамана своего жизнь отдал, считай. Я тебя сейчас резать начну и буду в своем праве.

— Мы ему. — Он сплюнул, закашлялся. — Должны ему.

— А мне? Ты клятву давал, тварь!

Он молчал, дышал тяжело. Я поднялся. Ситуация была вполне ясная.

Вздохнул, вернулся в сенцы.

— Ну что, Григорий, как наш гость из Нижнего Новгорода?

— Рана не страшная, посекли немного. — Подьячий возился с плечом, еще не закончил.

— Мы же за душегубство и измену вешаем? Или что пострашнее положено? Четвертование?

— Суров ты воевода. — Проговорил он, не отрываясь от работы. — Да и сложно это. Палача в Воронеже отродясь нет. Ты же сам его не будешь кромсать при людях. Можно, если нужно, конечно, конями их порвать. Но…

Он повернулся ко мне, на лице играла кислая мина. после короткой паузы добавил

— Повесит надежнее.

Я вспомнил этот вид казни. Видел недавно. Идущие с Тренко бойцы очень плохо отреагировали на то, что подчиненные Жука сотворили с засечными укреплениями на реке Песчанке. Да и в целом, посчитали их предателями, прихвостнями татарскими.

— Услышал тебя. — Уставился на Путяту. Тот сидел со страдающим лицом. — Рассказывай, как было все?

— Да как. Сижу, воевода, жду тебя. Тут влетают трое. Стреляют в стрельца, который на карауле был. Он их даже спросить не успел. Меня завидели и в него жахнули, он же ближе был. Потом в меня, но я как-то отскочил, зажался. — Он перекрестился, пальцем ткнул на отверстие в стене. Там виднелись остатки пули. — Господь сберег. Вот. Я саблю выхватить успел, ну и они тоже. Стрелец, что спал, вскочить успел. Еще бы такая тут кутерьма началась. Бьемся. Миг, другой. Тут твой немец и слуга подоспели. Ну мы их и потеснили. Одного из пистоля убили. А тут уже и вы. Как-то так, боярин, воевода.

— Ясно.

— Все. — Григорий поднялся. — Думаю все. Рана легкая.

— Значит так. — Я хмуро уставился на нижегородца, проговорил. — Ты тут сиди, в лазарет не ходи, со двора ни ногой. Охрану усиленную поставлю. Люди с Яковом придут. На совете он был, такой, кашляет часто. Ему и его людям вера есть. Ты нам, нижегородец, живым нужен. И люди твои, че-то нет их

Тот пожал плечами, дернулся от боли, поймал недовольный взгляд Григория. А я продолжал:

— Живым, и, насколько это сейчас возможно уже, после ранения, здоровым. Вижу, противостояние есть для нашего объединения с Минином. Поймаем всех, допрошу, пойму. Позже поговорить хочу с тобой. Тут вот люди собрались уже у ворот. Надо успокоить их. Отдыхай.

— Спасибо, воевода.

Встал, задумался.

Вот спрашивается, нахрена, а главное, зачем ты, нижегородский купец, промышленник при всех о деле своем говорил часа два назад? Не сказал бы, может, и не случилось бы ничего. Хотя с иной стороны, если все взвесить и подумать. Может, и наоборот? Может, прознали уже люди в Воронеже, что ты из нижнего Новгорода не просто так, а со значением. От Минина по делу. Может, и пришел, чтобы защиты моей просить, от людей всяких побить тебя жаждущих.

Сидел бы тогда в городе, ждал меня. М-да, чудно, в общем.

Ладно. Что-то и торговец сотворил странное, и эти, убийцы. Жизнью рискнули ради чего? Как бы они удирали потом? Я же их нашел бы… Я. Стоять! Выходит, все это как-то худо бедно работало, если меня убить. Но, шли они нижегородца кончать, а я?

Неужто ходит здесь окрест убийца нанятый?

— Ванька! А конь мой где?

— Так это… Не ведаю я, хозяин. — Он, до этого что-то бубнивший в соседней комнате, выскочил, сжался весь.

— Как так?

— Ну так, хозяин, вы с ним ушли, а ночь потом, а я утром при вас.

— Найди коня. Все ремни проверь, седельные, стремена. Карабин и рейтпистоли. Как бы не испортил кто добра этого.

— Сделаю, хозяин. — Закивал Ванька.

— Григорий, Пантелей идем.

Мы двинулись к воротам. Там стрельцы кричали уже в голос на наседающую толпу. Бушевал народ, спрашивал, кто стрелял, что случилось.

— Что тут! — Выдал я громко подходя.

— Воевода! Случилось чего⁈ Мы все! Мы как один! Мы их всех!

Яков пытался протиснуться ко мне. Но собравшиеся сотни три человек толпились и не пускали никого сквозь свои ряды.

— Так! Войско мое! Все хорошо! Мятежники устроили бунт! Все схвачены! Будут допрошены и повешены! На этом все! Расходимся!

Толпа загудела при слове мятежники. Но мой грозный голос и призыв к действию решал. Они переглядывались, кто-то громко спросил.

— А татары что? Измена же?

— Там Серафим, священник с людьми. Уже решает. Спасибо вам, люди служилые, расходитесь. — Продолжал увещевать. — Если надо будет, позову. В рог трубить буду. Спасибо!

Народ попятился, первые ряды чуть отступили и как-то стали помаленьку разбредаться. Говорили, сетовали, удивлялись.

— Расходитесь! Спасибо! Яков! Ко мне! Люди это твои, верно?

— Да. — Он замахал руками. Наконец-то они пробились.

— Расходитесь! Григорий за мной. — Повел его через начавшуюся уменьшаться толпу, пробились к Якову с шестью людьми. Все в кольчугах, снаряженные, к бою готовые. Лица суровые, напряженные. Этим палец в рот не клади, откусят по локоть. Таких не проведешь. Видно, что опытные.

— Давай с двумя в терем. Мало ли что еще. А мы к лодкам.

— Так случилось то что?

— Позже. Можешь сам пленных допросить.

— Ясно.

Яков покачал головой. Не нравилось ему, что темню я что-то, недоговариваю. Но, объяснять сейчас действительно не было смысла. Нужно идти, ловить предателя, быстрее. А то как бы там Чершенские и Тренко со своими людьми из-за него чего плохого не учудили между собой.

Мы разошлись.

Я, Григорий, Пантелей и еще трое бойцов двинулись вниз по склону. Нужно понять, что же произошло с татарами, и схватить атамана полковых казаков. Уверен, он на лодках уйти хотел. Самый быстрый путь в город. А вот до степняков — неясно, то ли отпустил их кто, то ли просто шум и гам поднял. Отвлекал.

Начали спускаться.

Здесь где-то ночью, туша пожар на другой стороне острога в лесу, я приказал разместить всех пленных. Действительно, внизу, слева среди деревьев виделся небольшой организованный лагерь связанных татар. Там ходили люди, шли какие-то разговоры. Шума неслышно. Значит, все более или менее хорошо.

Не прошли и сотни метров, примерно полпути до степняков, как из-за деревьев выскочил казак. Молодой, совсем какой-то помятый, ошалелый, нервный. Вел он под уздцы моего боевого коня в полной экипировке. Скакун вел себя неспокойно, всхрапывал, мотал головой.

Лицом парень был раздражен, постоянно то туда, то сюда глядел, прислушивался. Ну и удивленным сильно казался. Даже трясся немного.

А… Заждался ты дружок, все ясно. Думали вы, что сразу здесь появлюсь. А оказалось, уже после стрельбы пришел и не сбоку, от казаков донских, а сверху от острога. Не по плану.

Я двинулся к нему, улыбнулся.

— Что случилось, боец⁉ — Спросил громко, радушно смотрел на него.

Хотя внутри злость клокотала. Но рано, пока рано.

— Воевода, татары!

Идущие за мной люди, переглянулись. На лицах их возникло удивление.

— Татары, воевода, удрали. — Продолжил чуть заплетаясь языком молодой боец. — Нашего одного порешили, развязались они… Значится раз и… И бегом. Надо в погоню идти… — Говорил он все более неуверенно, голос подводил. — Вот, конь ваш, воевода.

Эх, вы что действительно решили, что это сработает? План был другой, но появление Нижегородца, видимо, смешало его, заставило действовать быстрее, и все стало валиться. Налет глупый, конь этот, татары, которых, судя по всему, никто не видел бегущими.

Вся постановка трещала по швам.

— Да, молодец, мчаться же надо! Собратья, давайте вниз, тоже за конями.

Доспешные как шли, так встали, замерли удивленные, Григорий понял, что я это все для отвода глаз делаю. Чтобы не случилось ничего. Решит еще этот казачок молодой да засланный пальнуть в меня из чего-то нехорошего. А мне вот это вообще не нужно.

Подошел к нему, взял коня под уздцы.

— Молодец. — В глаза смотрел.

Опустил взгляд, проговорил сбивчиво.

— Рад стараться, воевода. — Попытался вытянулся тот по струнке, но получилось кривобоко. Нервничал сильно. Ждал, когда влезу.

Я начал поворачиваться, чтобы запрыгнуть в седло, и резко развернулся. Что есть силы, целя снизу вверх врезал ему апперкотом в челюсть. Тот глаза вытаращил, возможно, язык прикусил и отлетел на пару метров. Понял, только когда боль испытал — что уловка не прошла.

Резко отскочил с места, где стоял. Вжался в коня, ждал выстрела его второго номера, но тишина. Видно, надеялись они меня так провести.

Повернулся к сотоварищам. Приказ отдал:

— Этого дурака связать, коня осмотреть, оружие проверить. Ваньке моему передать для повторной проверки. Ясно? —

Бойцы, приведенные Яковом переглянулись, закивали.

— Один тут, остальные за мной!

Оставили служилого человека с моим конем и потерявшим сознание от удара парнем. Сами двинулись дальше быстрым шагом. Шли, чуть огибали кусты. Именно в них и прятался этот казачок, дожидался меня на пути к пленным.

Скоро оказались вблизи лагеря связанных степняков. Татары — кто сидел, кто полулежал. Все Связанные, к деревьям примотанные. Здесь особо не забалуешь. Друг к другу не подползешь. Жестко, очень, но по-другому нельзя. Конвенций о содержании пленных еще не придумали — это раз. А второе — они же могут бунт поднять. Автоматического оружия-то нет, чтобы сразу двоих, троих положить при нападении. А из пистолета — ну одного, второго саблей еще попробуй зарубить. Шансы на побег в это время побольше будут, чем в привычное мне время, при условии, что не связан пленник. Поэтому, крутили жестко.

Запах стоял неприятный. Человеческие испражнения, пот, боль, кровь, гной. Кто-то стонал, всхлипывал, канючил — скорее всего, мамку звал или пить просил. Война для всех не мать родная. После боя всем от ран тяжело.

Но, мы вас сюда не звали. Сами пришли.

Огляделся, увидел Серафима, махнул ему. Он сразу же двинулся ко мне.

— Воевода. Тут все тихо. А там пальба, наверху, потом Тренко рысью с людьми вниз побежал. Я ему кричу, а он мне, потом. Торопился. Что твориться? Воевода.

— Татары бежали? — Ответил я вопросом на вопрос. — Потери есть?

Он брови насупил, ждал разъяснений, а получил иное.

— Наши все целы. Охрана. Говорят все тут, никто не утек.

— А кричал кто?

— Да пес его знает. Неясно. Дозорные, что здесь, говорят чуть выше. Но они проверять сразу-то не кинулись, думали ловушка какая-то. Сразу озираться стали, нападения ждали. Ну и мы тут подошли почти сразу. Проверять стали. Считать.

— Ясно. — Я улыбнулся. — Отпускай людей. Хочешь, в лазарет возвращайся, а хочешь, со мной пойдем, виновника всего этого хаоса словим.

Он приподнял бровь, уставился на меня еще более пристально. Молчал.

— К острогу его скоро притащу, так что, по желанию. — Улыбнулся батюшке, а идущим со мной проговорил. — Двинули… Хотя…

Вновь обратился к священнику:

— Серафим, давай лучше Богатура и беев, кто здесь из них, главный из всей этой своры отбирай и к острогу. Всех поднимите, сажайте у входа. Говорить будем.

— Сделаем, воевода. — Серафим кивнул.

Мы же двинулись к табунам, что паслись внизу и реке, что поблескивала дальше.

За просекой на мостках я видел, как идет настоящая свара, перепалка. Атаман полковых казаков с десятком бойцов что-то доказывал охране лодок. Рядом стояли Чершенские с двумя десятками своих людей. Вооруженные, снаряженные, готовые в бой кинуться. Братья перегородили подход, встали на сторону охраны и, судя по всему, крыли благим матом пришедшего воронежского казачьего атамана. Тот ярился, но сделать ничего не мог. Отдавать приказ к бою не решался, в меньшинстве был.

Хорошо, что я их послал. Вовремя подоспели и время выиграли.

А со спины к беглецам уже подошел небольшой отряд Тренко. Стоял, наблюдал, тоже готовый к драке. Отсек он полкового атамана от лошадей, как второго варианта бегства.

Внезапно донцы и дети боярские сработали в тандеме, и сотник в дела не лез. Приказал наблюдать, что дальше будет.

Все меня ждали, чтобы конфликт разрешить.

Мы пробрались через просеку, полную коней. Животные стояли кучно. Седла были сложены рядом с каждой из таких небольших групп. Служилые люди таскали им камыш от реки, вычесывали скакунов, поглядывали на происходящее у мостков. Но, в дело не вступали. Там и так сил много, сами разберутся, а здесь дело важное — лошадей накормить, да в порядке держать.

— Что происходит? — Я подошел со своими людьми, решил сыграть под дурачка. — Говорят, татары утекли, здесь, что ли хотели пройти, по реке?

Тренко чуть повернулся, услышав мой голос, кивнул. Суровое его лицо стало чуть более спокойным. Чувствовалась в нем мысль — р раз пришел главный, сейчас все и решится.

Атаман дернулся, резко обернулся ко мне, уставился удивленно.

Я чуть в голос не заржал, смотря на его выпученные глаза. Сдержался.

А ты думал, что твоя глупая затея выгорит? Дураку ясно, что подстава какая-то. Даже если бы и утекли татары, то сколько? Трое, пятеро и что их всем лагерем искать и это именно моя задача, что ли? Да, я дюже додельный человек. Тут не денешься никуда. Но, чтобы за пленными лично гоняться — дудки. Может, за самим Богатуром еще ладно. Но он под персональной охраной.

Да, к тому же, я их и так отпускать собрался. Так что толку в этом как-то мало. Совсем.

— Что происходит? — Повторил я свой вопрос, буравя взглядом полкового атамана.

— Мы в город идем, воевода. Ранен я. — Тот указал на тряпку, которой была перемотана голова. — Бит. Ты же сам говорил. Раненных туда. Филка пушки свои пока спустит, мы уже вернем лодки. А пока часть добра перевезем. Люди меня и имущество сопроводят как раз. Мало ли что.

— Атаман, боишься, что лошадь тебя растрясет?

— Да что ты с ним… — Начал было Григорий, не выдержав.

Я руку вскинул, и собрат мой осекся, замолчал.

Предатель положил ладонь на эфес сабли. Сопровождающие его люди переглядывались растерянно. Они не понимали, что происходит. Все, кроме еще одного. Признал я того бойца, что ночью спорил со мной из-за добычи. Затаил, значит, злобу. Ясно.

Он стал спина к спине с атаманом, тоже упер руку в оружие.

Вот так выходит, остальные то даже и не в курсе. Это хорошо. Непричастных трогать не будем, меньше потерь.

— Атаман, что тебе нижегородец сделал? — Смотрел на него сурово. Ответа ждал. — Зачем его убить приказал? Клятву нарушил. Людей своих на виселицу отправил.

Казаки, что были при своем лидере, еще больше занервничали. Драться им совершенно не хотелось, руки приподнимали, отстранялись от своего предводителя, отходили на шаг, другой в сторону. Давали понять, что они хоть и его люди, но против воеводы не идут, не думают.

Один прогудел как-то нервно.

— Воевода, мы это… Нам приказали атамана сопроводить… Мы и, это… — Он сбился, смешался, закашлялся. — Мы сюда пришли, значит… А здесь эти…

Он махнул на Чершеньских.

— Не пущают… Мы не понимаем, чем прогневали… Чем воевода?

— В сторону, боец. — Произнес холодно. — Атаман твой предатель. Убить меня хотел и гостя моего. Хотя, клятву, как и вы все давал.

Люди доселе все еще верные своему лидеру, уставились на него. И почти сразу все, кроме одного отошли на несколько шагов. Все тот же казак проговорил сбивчиво.

— Мы это, воевода… Мы не… Атаман он наш… Но коли так… Мы за тебя, за… Мы же клятву того, этого. Мы не знали.

— Полно. — Я поднял руку. Обратился к атаману, замершему вблизи мостков. — Давай, кайся перед братами своими. Зачем их подставить хотел. На предательство повел.

— Все равно в петле висеть. — Процедил он. — Что же ты за черт, Игорь Васильевич Данилов. Как все знаешь, как понимаешь.

Слышалось в голосе его злость и сокрушенность.

Справедливости ради твоя задумка была ну совсем какая-то примитивная. Людей жалко. Это да. Ты пятерых на разбой и предательство подбил. В тереме трое, с конем один и здесь еще один.

Да еще и стрелец погиб по твоему умыслу и один ранен. Но вроде не сильно. Нижегородцу тоже досталось, но жить будет. Надеюсь.

Уже после боя потери у нас. Что за дурость.

— Атаман, смерть разная бывает. — Проговорил я спокойно, вытаскивая саблю. — Можно просто в петле, как холоп. Можно как воин от клинка острого. А можно и между лошадями растянуть или между соснами.

Не хотел я пытать этого человека, но узнать, почему он затеял это, было нужно. Может, кто-то еще вовлечен в эту авантюру.

— Пугаешь. — Процедил он зло сквозь зубы. Озирался, смотрел, куда бы убегать, но выхода не было.

— Нет. Говори как есть. Я уже тебя пять раз убить мог. Понять хочу, чем тебе нижегородец насолил. — Выкрикнул резко. — Говори!

Глава 3

Окруженный атаман полковых казаков оскалился, ощерился как волк и закричал:

— Миничь этот… Тварь он! Торгаш! В Нижнем Новгороде мясом торгует. Стада у него и деньги. Наемников собрал и…

Сбился, злость так бушевала в нем, что даже говорить не мог, ярился. Я воспользовался заминкой, ответил.

— Так, эти наемники русские люди, они ляхов бьют. Как я слышал. Да и какие они наемники, наши служилые, на жаловании у него.

Глаза атамана вращались, злость переполняла этого человека. Вот-вот и кинется в драку. Безысходность сводила с ума.

— Отца он у меня убил. Понимаешь! Воевода! Понимаешь! — Выкрикнул атаман. — А еще! Казна у тебя. Казна! Знаю я! Вот и сошлось все. И его, и тебя порешить и жить, как прежде!

Казак рассмеялся злобно, хрипло, будто кашлял. Чуть не задохнулся, захрипел, продолжил после краткой паузы, выхватывая клинок.

— А татары ушли! Отсидимся тут, в Воронеже. — Махнул клинком, зажатым в руке. — На север зовешь! Да⁈ Ходил я под Иваном Болотниковым. И что? Толку! Отец за ляхами пошел и тоже… — Загудел, завыл, будто волк. — Ууу… Я жив, а он нет! Ведешь нас, гад! На убой. Москаль! Гад!

— Я русский воин. — Двинулся на него не спеша. — Я вас против татар вел и победил. А ты! — Начал чеканить слова. — Трус! Лжец! Вор! Убийца! Бросай оружие, сабли скрестить с тобой негоже. Предатель ты, а не боец.

— Я за тебя бился! Я на холме дымом дышал! Чуть не издох! А ты, что ты⁈ Что дворянчики твои? Пока мы там, что они?

— В бою все равны! — Каждое слово выделил я четко.

Был уже близко, чтобы резко дернуться вперед, сократить дистанцию и нанести удар. Резко он кинулся вперед. Хотел рубануть, но я ждал чего-то такого. Ушел с линии быстрым и плавным движением. Секущим ударом с силой атаковал сбоку. Свистнул воздух, клинок обагрился кровью. Она полилась на землю.

Кончиком острой стали я рассек атаману горло слева. Он начал хрипеть, заваливаться.

— А. Ааа! — Заорал его напарник, что стоял ко мне вполоборота. Он контролировал пристань, ожидал удара оттуда или выстрела от казаков и охраны, замерших на сходнях.

Рванулся к воде.

Шаг, два, три.

Громкий бабах и клубы дыма, резкий кислый запах. Василий Чершенский оказался хорош в деле с пистолетами. Парень, который собирался уже прыгать покачнулся, вскинул руки. На спине его расплывалось багряное пятно. Он рухнул в болотную жижу близ сходен.

Я покачал головой, вздохнул, начал протирать клинок. Смотрел на валяющегося у ног атамана полковых воронежских казаков. Теперь нового ставить или выбирать им самим дать. Здесь подумать надо.

Васька крякнул, прям как утка, сплюнул.

— Собаке песья смерть. — Хохотнул. — Клятву дал, клятву взял. — Сморщился, скривился. — У нас так не принято, у казаков. Честь нашу вольную, людей свободных он опозорил, браты. Хоть и не донец он, а служилый по прибору. Противно. — Он сморщился еще сильнее, отвернулся и тут же пустился в пляс. — Надурили казака на четыре пирожка, думал он про пятый, но остался с лаптем.

Странная версия русской поговорки про обман. Но, сам говорящий уже давно зарекомендовал себя, как чудак и шут.

— Нового атамана выбирать теперь. — Проворчал Тренко. — Недовольны казаки будут убийством.

— Надо еще прочих заговорщиков повесить.

— Надо. — Проговорил, вздыхая Григорий.

Неудачная и плохо организованная попытка моего убийства и саботажа провалилась, почти не начавшись. Червешнские, поняв, что все закончилось, двинулись к себе в лагерь, а мы стали подниматься на холм. Полковые воронежские казаки, поглядывая на нас, подняли тела атамана и товарища. Понесли их к своему лагерю.

Перечить не стал. Хоть и предатель, но все же командовал он ими, да и бились они вместе. Пусть похоронят, как обычай их того требует.

Мы отрядом быстро поднялись. Здесь уже Ванька ко мне подбежал, вел под уздцы коня.

— Хоязин, хозяин! Я нашел! Я проверил, хоязин. — Тараторил Ванька.

Глаза его говорил, что он действительно что-то обнаружил. Человек, приведенный Яковом, доставил схваченного злоумышленника к оставшимся в живых после нападения. Моего скакуна он передал слуге и тот, пока я разбирался с атаманом — заговорщиком, провел нужные исследования. Все, как я и поручил — отлично.

— Чего там, Ванька? — Спросил, сам осматривая скакуна. Выглядел он неплохо, но почистить и накормить надо.

Парень сменил пылкий, радостный тон на грустный, замялся, глаза опустил.

— Убить вас хотели, хозяин. Седельный ремень подрезан. Влетели бы в седло и на все скаку. — Он рукой показал жест, видимо, значащий падение с лошади. — У-у-ух, головой о землю.

— Еще чего, оружие?

— Испортили аркебузу вашу. — Он вздохнул тяжело.

Мне тоже это не понравилось совсем. Ценное оружие испоганили, гады. Слуга продолжал:

— Я глянул, хозяин, но тут сложно. Лучше кузнецам в Воронеже показать или господину Филарету, но человек умудренный. Но, думаю я, что механизм так сделан, чтобы взорвался бы при стрельбе.

Хм. Если бы не ремень, то при стрельбе взрыв. Точно мог вылет из седла или лицо опалить, ослепнуть. Только, а за кем я гнаться-то должен был? Татары все на месте же. Ремень, ладно, сяду, поскачу, слечу. Но стрельба. Может еще какой-то заговорщик среди них был, который татарина убегающего изобразить должен был? Или что? Ждали бы, когда я просто пальну? Странная затея вся эта, какая-то кривая, косая. Делали наспех не думая.

А может зайцев каких или лис выпустили бы и я…

Так, ладно, чего голову ломать. Аркебузу в чинку, хорошо рейтпистоли не пострадали. Хотя… их бы тоже неплохо показать Филарету и кузнецам. Для надежности.

С этой дуростью, отдаленно напоминающей восстание, покончено. Надеюсь, это последние очаги сопротивления и дальше мы хотя бы этим армейским костяком будем работать слаженно. Не придется внутри крыс искать и предателей. Хотя… Да без этого зачастую никак. Слишком уж разный здесь народ. Каждый со своими мыслями и желаниями. Кому землю, кому волю, кому добычу. Как там — вина красного и бабу рыжую.

Вот и никак решить не могу, а что важнее и кто прав.

Так. Теперь пора судьбу татарскую решать.

— Григорий, на пару слов. — Я подозвал подьячего

Мы чуть отошли в сторону.

— Чего хотел, воевода?

— Я человек не местный, московский. Вы обычно, что с татарами пленными поступаете? Что делаете? Не вешать же их всех? — Я смотрел на него пристально. — Отпустит всех, как-то… Силу только плодить. Что скажешь?

— Ну… — Он погладил свою козлиную бородку. — За Богатура и беев выкуп просить можно. Или, отпустить, как дар полководцу. Не знаю о чем ты там с ним говорил точно. Тебе тут виднее. Кого-то же он казнить хочет, как предателя, за непослушание. Кто-то ему дорог, нужен. Такое тоже практикуется, бывает. Знак доброй воли. Только… Казаки не оценят.

Я кивнул, что-то такое я и сам думал, но хотел уточнить. А то отпущу, а мне потом очередной заговор из-за татар распутывать и виновных на деревьях вешать. Лучше уж со знанием дела и эпохи подойти.

Проговорил.

— Богатура я как раз думал с головой Кан-Темира отправлять к Дженибек Герайю. С беями сложнее. Думаю, выкуп требовать можно, но… Сложная политика. А с рядовыми что?

— Ну… Холопы из них такие себе. Люди все же боевые, да и степняк он за конями хорошо следит, а рож сеять… Не его это. Удрать могут. — Он нахмурился. — Я бы их Чершенским отдал. Они, казаки донские, с этим лучше решат вопрос. Но, кого-то, можно и у нас оставить. Работать заставить. Кто менее дикий, побитый, волей павший. На земле работники всегда нужны.

— Верно. Поговори с Чершенскими сам. Скажи, мое распоряжение.

Не очень мне нравилась идея торговать людьми, а донцы, скорее всего, все это и будут проделывать. Но. Во-первых, в это время это было вполне нормальным явлением. У нас на Руси свои рабы — холопы были. Несвободные крестьяне, попавшие в зависимость. Еще до появления самого фактора крепостничества такое у нас было. Во-вторых, возможно это будет какой-то обмен. Что там Черенские предложат, пока не ясно. В-третьих, заставлять пленных работать и восстанавливать то, что они или их родичи натворили за прошлые годы — дело привычное. Это часть контрибуции. Ну и в-последних — мы вас сюда не звали. Сами пришли.

Григорий, стоял, ждал, чего еще скажу. Я повторил, после паузы.

— Да, собрат мой, обсуди с донцами этот вопрос. А с Богатуром я поговорю. Беев тут оставим или в Воронеж отвезем, выкуп ждать будем. Тоже по деньгам, сколько за кого положено, обсуди. Самых ценных, троих и Богатура, отпущу.

— Сделаю, воевода. — Подьячий кивнул.

— Спасибо, давай сейчас. А я пока с татарами поговорю. А то ночью как-то мы, считай, не прояснили ничего.

Он кивнул и отправился в лагерь к донцам.

Я двинулся вперед и увидел справа от лазарета Серафима, несколько вооруженных бойцов и девять татар. Одного я узнал, это был Богатур, сотоварищ Кан-Темира и его кровник, наверное. Не телохранитель, а именно второе лицо в войске, доверенное.

У нас бы такое назвали советник. А у них — а бес разберет этих басурман.

Помимо него близь ворот сидело скрючившиеся в три погибели, еще восемь человек. Одетые все они одинаково, в исподнее. Короткие нижние штаны, еле выглядывающие из-под длинной туники с разрезами по бокам. Связанные, злые, утомленные, если не сказать измотанные до крайности люди. Все с бледными лицами, полными боли. Побитые, в копоти, запекшейся крови, грязные, дурнопахнущие.

Подошел, замер над ними всеми, осмотрел пренебрежительным взглядом.

— Ну что, граждане татары, поговорим. — Я навис над ними. Сейчас здесь решалась их жизнь. И не только их личная, но и подчиненных, находившихся у меня в плену.

Пока Григорий общается с донцами, я покручу им немножко мозги.

С иной стороны от проведенного мной разговора зависела и наша судьба, и судьба Дженибека Герайя. Поведет ли он войско обратно в Крым решать свои дела, или все же мурзы, беи и прочие значимые татары, что находятся подле него, убедят его отомстить за смерть Кан-Темира. Он-то сам, лично, конечно же, будет ей очень рад. Но, не расценят ли иные «башни» татарской власти уход как слабость.

Сложно все. Интриги, заговоры, политическое давление внутри одной огромной фракции. Мне своих, отечественных хватает, смуту разжигающих все сильнее, в татарские лезть — нет уж, спасибо, увольте. Но, вроде бы наше общение с сыном хана показало, что идея вернуться в Бахчисарай ему нравится. Нужно как-то убедить его, что иного пути нет. Совсем!

Богатур смотрел на меня злобно, даже яростно.

— Давай, рус, глумись, силою своей кичись.

— Богатур, мы ночью уже говорили. И я сказал, что смерть твоя и кровь твоя мне даром не нужны. Все, что я хочу! — Я повысил голос, говоря не только ему, но и всем прочим находящимся здесь высокопоставленным степным пленникам. — Все, чего я хочу! Так это, чтобы вы ушли. Я знаю, Кан-Темир, славный воин вел вас грабить и убивать.

Осмотрел их всех пронизывающим, давящим взглядом.

— Грабить и убивать, уводить в полон. Людей русских под плеть и саблю. Я убил его в поединке. Одержал победу над всеми вами. Вот этой рукой. Кто из вас видел это?

Двое что-то заворчали. Хорошо, двое знают русский, может, даже больше. Не просто так я здесь распинаюсь. Но ничего, сейчас иную тактику применю. Мне очень нужно согласие этого человека. Да и ему оно нужно, чтобы выжить. И на этом стоит сыграть. Дать ему единственный шанс, после которого он уйдет отсюда живым и там, у себя в татарском стане не будет обезглавлен. Или как там татары с предателями, перебежчиками и лжецами обходятся?

В общем — послушает меня, выживет. Ослушается — труп. Это надо вбить ему в голову.

Работаем.

— Богатур, давай, переводи своим.

— Зачем мне это, рус?

Ага, уже есть сомнения. Вопросы задаешь, значит, полной уверенности нет. Ночь в путах плодотворно сыграла на твоей сговорчивости.

— Ты хочешь, чтобы я начал пытать их всех при тебе. И тебя заодно? — Погладил подбородок, сделал задумчивое выражение лица. — Давно, когда твои предки еще только шли на Русь и били половцев с русскими дружинами на реке Калке, они соорудили настилы и положили их на спины пленным. Там были мои предки. Пир на костях. Горе побежденным. — Смотрел на него холодно и зло. — Думаешь, я не сделаю чего-то такого с вами?

— Шайтан. — Процедил Богатур.

Хорошо, теперь ты боишься, все сильнее и сильнее.

— Переводи.

Он сдался, начал говорить на своем татарском. Остальные связанные присутствующие кивали, сжимались, шипели, ворчали. Но участь их была незавидна. Приходилось терпеть и слушать. Проверить, что он лопочет я не могу, но среди татар были говорящие на русском. Следил за ними, по лицам было понятно — говорит что надо, а не противоположное.

Давим дальше.

— Кан-Темир мертв. — Говорил медленно, ждал перевода, продолжал. — Я убил его. Ваш хан болен. Его приемный сын Дженибек Герай хочет идти в Крым. Но, люди мурзы…

Я замолчал, уставился на Богатура. Он, до этого повторяющий за мной, замолчал, посмотрел злобно на меня.

— Ты знаешь, что я скажу дальше. Не хочешь переводить, воин?

— Это позор. — Зашипел он.

— Вы сами вогнали себя в него, заговорщики.

Вот тут важно, очень важно дать понять, что все они вместе. Все заговорщики и те — что шли за Кан-Темиром сразу, и те, что перебежали совсем недавно. Только так их можно убедить. Будет разлад — будет резня. Перебьют всех, заподозрив во лжи. И это повысит шанс прихода сюда основного татарского войска.

— Мы хотели вернуть былую славу. — Процедил татарский воин.

— Ты славно бился, Богатур. Ты веришь мне? Если ты сделаешь так, как скажу я, всем от этого будет только лучше. И тебе и твоим беям, и хану, и сыну хана. Тот, кто проиграл бы от этого, уже мертв. Кан-Темира не вернуть. — Уставился на него. — А вы сможете жить. И уйдете отсюда.

— Шайтан. — Он вновь зашипел. — Я видел того русского казака. Как его звали, Хрущ… Жук! Ты свел его с ума. Ты, шайтан! Ты, ты… — Он захлебывался гневом и беспомощностью.

— Я могу убить вас здесь всех. — Сделал паузу. — Но я говорю с вами, мог отпустить и сделать так, что шансы ваши на выживание вырастут. Вы же все в немилости у Дженибека Герайя. Что скажешь? Богатур?

Он молчал, пялился на меня злобно, вращал глазами, пучил их, сопел.

— Еще раз, Богатур. — Упертый, крепкий орешек, но ничего, расколем и такой. — Я не хочу воевать с вами. Мне это не нужно. Вы пришли сюда, а не я к вам. Хан болен. Дженибек Герай хочет повернуться назад. Но, беи… — Я сделал паузу. — Мы же с тобой воины, Гирей Дивеев.

— Ты шайтан! — Взревел он.

Я подавил невероятно сильное желание сломать ему нос. Потерпи малость Игорь, надо сломать его иначе, не калеча, словами. Не кулаками, не ногами, не саблей. Так победа будет в разы важнее и даст больше. Он должен сделать то, что нужно мне! Обязан. Не под пытками, а самовольно. Упертый баран. Ему же даже будет лучше.

Продолжил спокойно:

— Да хоть черт! Твой Кан-Темир сам якшался с каки-то колдуном. Как это, по-вашему.

— Да! — Выпалил пленник. — Он обманул его! Всех нас! Из-за него мертв мой кровник, мой собрат!

— Дурак. — Начал смеяться. — Он мертв, потому что пришел сюда. Он мертв, потому что я отрубил ему голову.

— Шайтан. — В голосе этого человека я слышал, как он начал ломаться. Он был хорошим воином, но не был интриганом и политиком. Это чувствовалось. В отличие от своего лидера и сотоварища он просто служил, выполнял приказы.

А до мудрости сына хана ему было невероятно далеко.

— Послушай. Богатур. Что я тебе предлагаю. И думай. — Я произнес это максимально спокойной и холодно. — Ты пришел сюда с Кан-Темиром. Вы славно сражались, но русские. И я, их воевода, оказались сильнее. Я, Игорь Васильевич Данилов, воевода. В честном бою одолел и тебя и Кан-Темира. Мои рати побили ваши славные сотни. В отважной и яростной борьбе русские, то есть мы, оказались сильнее. Мы здесь стоим на своей земле, под своим солнцем. Мы не хотим воевать, но Кан-Темиру это нашептал колдун. Сбил его со службы аллаху, связал с темными силами, настроил против хана.

Сделал короткую паузу. Смотрел, как в глазах пленника появляется понимание. Он начинал верить в мои слова. Это победа. Еще, еще немного и он сам убедит себя в том, что только так может спастись. Иного выхода нет. Это замечательно.

Работаем!

— А что это значит? — Задал ему вопрос, чтобы начать формировать в голове верные и нужные мне ответы.

— Что, шайтан Игорь! Что! — Он кричал. — Рус! Что!

— Подумай. Колдун сказал одно, обманул. Но Аллах не дал победы. Он мудр. Он говорит вам, идти обратно. Не здесь решается судьба вашего народа и вашего хана. А там, в Крыму, у теплого моря. Там нужна ваша сила. А не на русской земле.

— Это… Это… — Он заикался, смотрел на меня.

Наконец-то. Он поверил!

Я выкрутил все так, как нужно мне.

— Это правда, Богатур. Скажи это сыну хана, и возможно, ты осунешься жив. Подумай. Если ты скажешь ему, что я колдун, шайтан и все вот это, то… Что? — Я наклонил голову, показывая свои раздумья. — Дженибек Герай видел меня, мы говорили с ним. Он решит, что ты либо сошел с ума, либо оправдываешь этой глупостью свое поражение. Если ты будешь умолять вести сюда основные тысячи татар, что тогда?

Богатур колебался, держался из последних сил. Но я ощущал, что вот-вот и сломаю его. Продолжал.

— Сын хана знает, что вы с Кан-Темиром хотели убить его. А если ты скажешь, что это все происки колдуна, подосланного, кем?

Он пыхтел, мотал головой, мычал что-то несвязное, но очень похожее на «нет, нет».

А я продолжал давить на него. Ломать.

Глава 4

Я почти сломал этого татарина. Мне было жизненно нужно, чтобы он, верно сказал все это там, в шатре у Дженибека Герайя. И чтобы они ушли в Крым. Освободили мне руки, и я занялся тренировкой войск. А потом, вскоре двинулся на север!

Повторил еще раз:

— Колдун смутил вам. Вы славно сражались, но Аллах отвернулся от вас. Русские оказались сильнее. — Сделал паузу. — Раз так, значит, Аллах не благоволит к походу на север. Скажи все это. Эти слова порадуют сына хана. Так, ты спасешь своих людей и, возможно, даже себя от смерти. Ведь вы проиграли и отступились. Что сделают с вами сородичи?

Он закрутил головой, продолжал шипеть что-то. Казалось, он даже плакал. Остальные татары смотрели на него. Понимал ли кто-то из них, что я сейчас говорю? уверен, что как минимум двое и на этом сейчас нужно было сыграть. Добить разум и стойкость Богатура. То, что они есть — отлично. Ведь все они пришли сюда, значит, нарушили волю сына хана. Пришли и проиграли. Да, победителей не судят, но с проигравших спросят.

Они потеряли много. Выжили сами и вернулись ни с чем.

Дженибек Герай строго спросит с них за поражение. Но, если подать все как колдовские наветы, как честный, славный бой, как божественное проявление, божью волю, это может сработать. Должно!

— Что скажешь, Богатур?

Татарин вскинулся, смотрел на меня слезящимися глазами. Я видел, что ему страшно, он думает, мозг его напряжен до крайности. Не верит мне, хочет найти какой-то лучший выход. Но я даю ему эту лазейку. Направляю по верному пути. Жить! Это, пожалуй, единственный вариант выжить. Хоть как-то пройти на грани между данью уважения своего сотоварища Кан-Темира, о котором я, как русский воевода не говорю ничего плохого. И между гневом сына хана за отступничество.

Решил прибегнуть к еще одной хитрости.

Так-то не один ты здесь, Гирей Дивеев. Не ты, так другие найдутся, посговорчивее.

— Беи! Кто понял, о чем я, воевода русский, говорю? — Поднял взгляд, осмотрел их. — Кто готов сделать то, что я говорю. Только это спасет вам жизнь. Вы все отступники, вы покинули Дженибека Герайя, пошли за Кровавым мечом. Он пал, войско разбита. Сын хана будет в ярости. Ведь все вы нарушили его приказ. Если бы вы победили…

— Я понимаю. — Проговорил один из них, привалившийся к дереву спиной и тяжело сопящий.

— И я тоже. — Кивнул второй, завозился.

Богатур дернулся так сильно, что застонал от пут, захрипел, но он даже увидеть их не мог. Кем они были, кто отозвался на мой вопрос. Мог ли он их всех знать по голосу? Вряд ли. Многие прибились к Кан-Темиру и ему совсем недавно.

Ну вот ты и в ловушке. Богатур.

— Если этот славный воин не готов сделать то, что я прошу. Думаю, это можете сделать вы. Любой из вас. Или даже все. Мне не нужна ваша жизнь. Она нужна вам. Сказать сыну хана, что вы проиграли нужно с умом, ведь вы уже оступились от него один раз.

Я уставился на Гирея Дивеева. Вот так вот, воин. Незаменимых нет. Да, лучше бы это сделал ты, но если нет — оставлю тебя подле себя, буду ждать выкупа.

— Мы…

— Я согласен! — Заорал Богатур. — Согласен, шайтан, русский воевода! Я согласен!

Инстинкт самосохранения сыграл свою роль. Еще немного и он оказался бы ненужным. И я, как думалось ему, убил бы его без всякого раздумья.

— Тогда переводи им все, что я сказал о нашем бое с Кан-Темиром. Говори им, что только так они все имеют шанс выжить. Я отпущу вас всех завтра утром. Тебя и всех беев. Дам лошадей. Вы доберетесь до стана сына хана и скажете то… — Сделал паузу, обвел их взглядом. — Скажете то, что спасет ваши жизни и то, что нужно мне и самому сыну хана.

Ухмыльнулся недобро, добавил

— А еще передадите письмо.

— Хорошо. — Скрипнув зубами, сказал сломленный татарин.

На том и порешили, он заговорил на татарском. Остальные беи, что не понимали до этого нашу речь, удивлялись, кивали. Им было страшно, но в глазах я видел растущую уверенность в том, что это единственный выход. Те двое, что знали русскую речь, не перечили, не возмущались. Значит, я на это очень надеялся, татарин не стал дурить. Сделал все, как велено.

Отлично!

С татарами разобрался. Вроде все более-менее ясно, понятно. Утром, чтобы к вечеру до лагеря сына хана они добрались, снаряжу всех этих благородных. Тело Кан-Темира передам с ними. И голову его.

Дал распоряжение найти, подготовить.

Что там дальше по делам?

Отойдя от пленных татар, которых поднимали и тащили вниз к остальным, остановился вблизи ворот в острог, задумался. С нижегородцем поговорить надо. Что он предлагает, зачем и… Да действительно, какого черта он пришел на совет и так рискнул? Дурь какая-то. Полковые казаки, атаман мертв, будут выбирать, уверен ко мне пришлют за советом. Может сформировать из них полк нового строя. Две сотни пикинеров как раз. Идея хорошая, пики только где-то найти надо. Сделать.

Дальше — письма по городам рассылать. Это Григорию поручить можно, он уже с опальным писарем и его сыном все это делал, повторим процедуру. Но завтра, как в город вернусь. Филка погрузкой занимается, ему в этом деле доверять можно. Отправка полным ходом сейчас пойдет. Мое вмешательство там не нужно. Первые лодки повезут пушки и часть раненных под конвоем. Так что вперед двинется небольшой, трофейный табун в две сотни голов, который надо переправить на правый берег Воронежа и определить по пастбищам. Чижовка или район Казакрского городища, или северная окраина, что за стенами.

Что еще?

Серафим и его сотня. Он как раз здесь, при лазарете. Они присягу… Клятву то есть еще не приняли, в кремле воронежском их не было. Значит, нужно до их расположения дойти и сдать это. Тут без меня никак. Они мне клянутся, а я им. Таков у нас порядок. Взаимная ответственность и доверие. Я их веду не просто так, а со значением, на дело великое.

К тому же мужики они рукастые, может, кто из бывшей посошной рати, что по пикам скажет. Как их сделать. Можно ли просто из бревен сосновых или дубовых, которых вокруг Воронежа в достатке добыть можно. Или проклеивать нужно, чтобы прочнее было. По какой-то технологии.

Так-то для обучения палок — длинных жердей, нарубить дело немудреное, но в бою — какие они нужны? Франсуа подсказать должен.

Так. По порядку, нижегородец. Это самое важное.

Двинулся к терему. Стрельцы вытянулись при виде меня. Точно, еще одно забыл. Этих разгильдяев наказать надо. Разобраться в ситуации. Как они пустили троих саботажников внутрь.

— Стрельцы-молодцы. — Посмотрел на них — А как так вышло, что троих казаков убийц вы пустили, а?

Они тут же как-то сдались, глаза опустили, занервничали.

— Воевода, так мы это…

Интересно, за проступки подобные у них здесь что положено? Порка прилюдная, какие-то иные телесные наказания. Но, тут понять надо. Они же своих пропустили, не врагов. Приказа никого не пускать не было. А с оружием тут все ходят. Это же не татары переодетые, не ляхи. А маски…

— Так вы, что? — Уставился на одного, потом на другого пронизывающим взглядом. — Убийц, заговорщиков пустили.

— Воевода, не казни. Так свои же они, казаки воронежские. Даже не донские. — Начал один неравно и не собрано. — Сказали, что к тебе по важному вопросу. Сказали, обождут в сенях. Сказали, атаман послал.

— Обождали. — Процедил я зло. — Один друг ваш погиб, второй ранен. Нижегородец ранен.

— Воевода, ты мы… А как мы? — В глазах говорившего стоял немой вопрос. — Мы то, как? Как понять, коли свои они?

— А маски что?

— Так, они как вошли, потолпились, потолкались че-то у двери. Обсуждали. А потом как раз… Как началась пальба. Мы и это… Мы же с поста не можем. Вдруг чего. Вдруг отвлекут, и толпа ворвется.

— Чья толпа? Свои же все?

— Так, это…

М-да…

Что же мне, черт возьми, с вами делать. Ладно. Ситуацию непосредственному начальству выдам, в Воронеже. Пускай сотник с ними, что решит-то и делает. Тут полусотник их погиб, а назначенный на его место может либо спустя рукава все решить, или, наоборот — излишне жестко, чтобы выслужиться. Я местных законов не знаю. В мое время за такое, во время боевых действий и расстрелять могли. Но с иной стороны — постовая служба не налажена полностью. Это исправлять надо. Хорошо, потерями малыми обошлись. Друга они своего потеряли, стрельца одного. Но, могло и хуже обернуться.

Смотрел на них холодно, буравил прямо взглядом.

— Разберемся. Что с вами делать сотник ваш в Воронеже решит. Служите пока. — Процедил я сквозь зубы.

Они закивали, в глазах была радость. Думали — уф, пронесло. Видимо, действительно могли за такое и казнить. Умысла злого вроде нет, но дурость есть. А раз есть — то и отвечать по всей строгости.

Ладно. Завтра.

Зашел внутрь стен. Пленных не было, увели куда-то. У входа в терем дежурило трое бойцов, постеленных Яковом. Самого сотника не видать. Вообще, довольно безлюдно.

Подошел к ним.

— Нижегородец там?

— Да воевода, внутри он. И люди его пришли. Те, двое.

— А Яков где?

— Ключев, сотник-то наш, до сотни пошел.

— Хорошо. Никого из простых бойцов не пускать. Кто по делу придет, спрашивать.

— Сделаем, воевода.

— А эти, пленные где? Заговорщики?

— Да тут, в подвале сидят. Людей Жука же нет. Пусто там.

Да, их нет, я их к татарам отравил, и участь их оказалась незавидной.

Зашел внутрь, сени оказались пустыми. Кровь стерли, прибрали. Вошел в основную комнату. Тут было тепло, готовился обед. Девушки, как и всегда возились на своей части комнаты. За столом сидел нижегородец, пеленал руку, скучал. При виде меня подскочил, но тут же скривился от резкого движения. Еще двое его людей, что успели уже сюда добраться, тоже встали, поклонились.

— Садись, Путята и вы, товарищи, тоже.

Прошел, занял место во главе, уставился на них троих. Привыкал к полумраку помещения. Чуть выждал и начал холодно.

— Скажи, нижегородец, ты зачем при всем народе речь такую завел? — Буравил его взглядом. — Это же… С глазу на глаз такое обсуждать надо. А ты. Непохож ты на человека глупого. Ты же торговец.

— Не гневись, воевода. — Он глаза опустил. — Мы же сюда прибыли не просто так. Мы же… — Зыркнул на девок, замолчал.

Вздохнул. Все какие-то недосказанности, беды и проблемы. Интриги, чтоб их. Чем больше народу вовлекается вовсе это — тем сложнее контролировать. Но иначе как? Я же не могу один Лжедмитрия убить и Шуйского. Хотя… Так-то как раз могу. Наверное. К первому в лагерь проникнуть точно и устранить. Со вторым сложнее, но тоже думаю получиться. Да и если я до Клушинской битвы не поспею его и так в монахи постригут. Принудительно!

Толку только от двух этих смертей? Что из этого выйдет? Как бы хуже не стало. Силу собрать надо, чтобы она от имени земли, по воле ее действовала. Чтобы не смогли бояре опять сговориться и противостоять ей.

А раз одному никак, то силой этой управлять надо. А значит, во всем этом копаться и ухо востро держать. Чтобы нож в спину не воткнули и друг другу в глотки не вгрызлись на противоречиях. На корню крамолу и измену рубить. Жестко. Иначе нельзя.

После короткой паузы заговорил:

— Изменников мы словили. Кто смерти тебе желал в подвале сидит. Главный их мертв. Говори, Путята, девушки хоть и глаза да уши имеют, с кем говорят-то? Со слугой моим только. Да и если скажут чего. И так уже все ясно. Ты же сам все сказал, когда пришел, при всех. За это и пулю чуть не получил.

Насчет девушек это было неправдой, но мне плевать. Он уже и так засветился, рассказал при всем честном народе, при всех моих офицерах, что за Минина стоит и что послан сюда, как соглядатай. Еще один гвоздь в гроб — что он есть, что нет.

Добавил, смотря на пыхтящего нижегородца:

— Давай говори, Путята.

— Мы на юг пришли смотреть, что тут, да как. Мы, там у себя, как и ты здесь от всего творящегося ох как устали. Люди посадские у нас побогаче будут, позажиточнее. Вот и понемногу сговариваемся мы, решаем, людей ищем. Не дело то, что на Руси твориться.

— Не дело. Ты меня слышал, я также думаю. Силу хочу собрать и на Москву идти. — Смотрел на него, думал, пытался фальшь распознать, но вроде правду говорил этот торговец. — Ты скажи, зачем при всех, в чем смысл?

— У людей доверие, когда при всех говорят. — Он занервничал. — Это раз.

Вот в это я не верю, от слова совсем. Да, был бы ты воин, хорошо. Но ведь делец, договоры и переговоры ради прибыли — это твое. А там логика иная, выгода какая-то в этом всем тебе есть. И делу твоему.

— А два? Не томи, Путята.

— Знали мы… Мы же слушали, наблюдали, по хуторам поездили, про бобров поспрашивали. Дело-то оно другому не мешает. Мы и вправду промыслом звериным у себя там занимаемся. Ну и здесь… Так, расспросили, разузнали… Ну и за Димитрия в основном силы твои… Были.

— Были. — Че-то, ты от вопроса в сторону ушел. Какое отношение то, что мои за Лжедмитрия стоят имеет к тому, что ты человек Минина?

Юлишь.

Тем временем он продолжал:

— Ну и чуял я, и люди мои, неладное. Решил на живца ловить крамолу.

Очень странно. А может, ты хитрец сам спровоцировал полкового атамана на действия. Знал, что он что-то затевает. Понимал, что враг он твой, и таким образом проявил его. И людей его. Он же, дурень, так резко все творить начал, как с цепи сорвался. Нагородил огороду. Решился на такие меры яростные, непродуманные и быстрые.

— Ладно. — Черт с тобой, не хочешь говорить, не надо. Понаблюдаю за тобой, подумаю. А пока все по-простому сделаем. — Что предложить может Минин твой? Войско вы уже собрали?

Я знал ответ. Нет, ничего у них не готово. Все только начинается и будет это происходить неспешно. До второго ополчения еще год, а то и больше. Но, спросить для порядка нужно было. Ведь что-то предрекло сбор людей служилых под знамена Минина и Пожарского.

— Войско вроде бы и есть, в воеводы толкового как бы и нет.

Судя по разговору, на место князя, они меня, как вариант, могут делегировать. Силой совместной управлять. Отказываться от такого — грех. Только далеко Нижний. Очень. А Клушино близко. Полтора месяца у меня.

Путята тем временем продолжал:

— Мы же воюем у себя там с ляхами. — Перекрестился нижегородец размашисто, нахмурился — Дожили, ляхи до Волги дошли. Где это видано то, когда такое было на земле русской. Позор.

— Дожили. — Поддержал его я. — Десять лет все это творится. Или даже больше. Как голод начался, пожалуй. Ослабела земля русская. А как не ослабеть, то, если режем друг друга да бьем.

— Так-то оно так, воевода. — Он вздохнул. — В общем так скажу я, что знаю. Войско есть, пока небольшое. Но растет оно изо дня в день. Пока что медленно. Не можем мы раз и всеми переметнуться, отделиться от Шуйского. Он пока названный царь. Хоть и… — Путята опять на девок за спиной моей посмотрел. — Но то, что он творит и что вообще твориться, не дело.

— На Москву идти хотите? — Спросил в лоб.

— Мы? Нет. — Он замялся. — Говорю же. Воеводы у нас нет. Да и часть людей не двинет далеко. У нас своих банд много. Эти, упыри, что воренку присягнули разбой чинят. Вам-то, здесь на Воронеже он люб, многим. А нам. — Путята на горло ребром ладони показал. — Вот тут.

— Ясно. А если я, скажем, у Серпухова через месяц встану. — Называя город, я смотрел на него пристально. Не моргнет ли, не покажет, чем, что знает о том, что там затевается.

Нижегородец аж крякнул. Глаза выпучил.

— Шустр ты воевода! Скор на дела, Игорь Васильевич.

— Ну так что скажешь, Путята. Придет войско из Нижнего через месяц или нет?

Даже в полумраке было видно, что он покраснел. Стащил шапку, засопел еще сильнее прошлого. Смотрел то на меня, то на девок. Думал, это прямо видно было по его лицу. Двое его сопровождающих переглядывались. Лица были удивленными и малость глупыми.

Кашлянул:

— Воевода. До Серпухова от Нижнего Новгорода по воде верст семьсот. — Он пристально смотрел на меня. — Это как раз где-то месяц. Но мы-то тут, а войско там. Нам туда еще попасть надо, воевода. Как-то.

Ага, значит, вопрос в том идти или нет у вас уже не стоит. Подконтрольная посадским людям часть войска выдвигаться готова. Было бы за кого и под чьим руководством. Во мне, судя по всему, такой человек обнаружен.

Чудно.

У тебя, Путята, есть полномочия даже такие вещи обсуждать. Ты, не просто торговец и делец. Даже не просто посол. Раз такие вещи решать хочешь. Чего же ты здесь делаешь, нижегородец.

Задумался я, глубоко, сильно. Неужто с татарами говорить ты, сотоварищ думал? Откуда еще силу-то здесь брать? Как такой, как ты, могущий дать ответ о готовности нижегородского войска, и его выдвижении оказался здесь? Или казаков нанять решился, среди них кого-то найти.

Черт, прессануть бы тебя жестко, допросить, выведать все. Но придется юлить и вытягивать по крупице, по капельке, может и не сегодня даже. Ох и интересный ты человек, Путята Бобров.

Смотрел на него пристально, думал. Чувствовал, что мозг мой прямо закипает от такого поворота событий.

— Десятого июня в Серпухове быть смоешь? С войсками. — Я поставил задачу четко. — Да или нет?

Глаза нижегородца полезли на лоб. Не ожидал он от меня такого напора.

Глава 5

А что ты ждал, товарищ Бобров?

Мы тут не в бирюльки играем, по крайней мере, я. Ты пришел сюда, смотрел, выглядывал, все думал, на какой кобыле ко мне подъехать — косой или кривой. Пришел на военный совет, вывалил все про Минина. Зачем? Ясен пень, ты умный, раз тебя сюда послали.

А раз умный, то я тебя сейчас начну перед фактами ставить и проверять.

— Ну так что, Путята. Десятого июня в Серпухове? Ждать тебя или нет?

Сам я прикидывал, что от Серпухова до Клушино, километров, наверное, двести. Это где-то между смоленском и Москвой, ближе к первому. А Серпухов это южнее Москвы. Карту бы добыть хорошую, а то из головы информацию таскать, ой как сложно. География она наука точная, а по памяти плюс минус два локтя по карте! А ошибаться нельзя.

Путята молчал, уперся здоровой рукой в стол. На лице его я видел замешательство.

Хитрый черт, давай уже, говори.

— Нет. — Наконец-то выпалил он.

Ничего себе, то есть ты сейчас, дорогой мой человек не думал, как рассказать мне о проблемах, а считал? Выходит, войско готово идти. Только приказ дай! И ты тут… Я все больше думал о том, а какого рожна здесь делает этот человек.

Вот серьезно!

Буравил его взглядом, а сам анализировал, прикидывал варианты, высчитывал.

— Не поспеем мы, воевода. — Проговорил он тем временем. Задумчиво, напряженно. — Пока мы в Нижний, пока там соберемся. Месяца два надо. Да и… — Он смотрел на меня с прищуром. — Там же Рязань. Ляпуновы, они хитрецы еще те. Они уже и за Дмитрия были, и за Шуйских. Вертятся, как вьюны.

Но, вначале ты все считал, а только теперь эту отмазку выдал. Основное, что тебя останавливается, это время. Уверен, с Рязанью у тебя, у вас, есть каике-то договоренности.

Так, чего же ты здесь делаешь, Бобров!

— Время такое. — Сказал я холодно. — Путята…

Буравил его взглядом, а он меня. Накал достиг такой мощи, что его сотоварищи занервничали сильно, дергались, переглядывались. Даже девушки в углу возиться перестали, чувствовали, что вот-вот и что-то случиться может.

— Воевода?

— Путята, а как так выходит, что ты тут такие вещи решать можешь? — Дальше следовал мой немой вопрос.

Кого ты искал здесь?

— Так. — Он улыбнулся совсем уж лукаво. — Я же человек посадский. А мы все друг другу доверяем. Прежде чем ехать условились о многом.

Темнишь…

Черт, да это же настоящий олигархат. Они хотят спихнуть старую боярскую зажравшуюся аристократию. Молодые рода, при деньгах, заработанных на торговле. Шуйский им для прикрытия нужен. Хоть какой-то царь, пока другого нет. Лжедмитрий, опасен, непредсказуем. Татары? Неужто и они их купить хотели? Там Касимов рядом, со своими, служащими Димитрию степняками. Может тоже их человеком хан их стал.

Почему?

Ну а почему Лжедмитрий заговор с его стороны ощутил и от себя отослал. А потом один из телохранителей воренка то и убил? Татарин на службе.

Интересно.

А если казаки, и из них какая-то сила. На них опереться-то в целом можно. Денег дать, вооружить. Это, по-нашему, в терминологии моего времени ЧВК — людей взяли, снарядили, одели, обули, они за деньги воюют. Наемники, но выполняющие не только работу за деньги, но и имеющие отношение к русской культуре.

Все же немцы там, шведы, французы — они же без идеи воюют. За деньги хорошо убивать. Но вряд ли кто-то согласится умирать за чеканную монету. А вот свои — они могут. При должном подходе и качественной оплате.

Мыслей много, очень много.

Только мне какой с этих деловых людей прок? Думай, Игорь. Как работать с такими. С теми, у кого денег много. Не власти, не войска поместного в подчинении, а средств. Для людей, которых нанять можно.

Выходит… Если подумать…

Воспользоваться ресурсами, опереться. А дальше — деловые люди, дело хорошее. В них искра есть. Стремление к росту, развитию. А коли на себя гнуть сильно будут, войско же оно всегда за командиром идет, а не за тем, кто платит. Сила-то она у того, у кого реальный меч.

Король, в нашем случае царь, имеет одну власть, священник иную, а магнат — третью. Но за кого встанет воин? В нашем, русском случае, выбор очевиден. Царь, крепкий и сильный, как олицетворение всего, как защитник земли и веры, опирающийся на финансовый капитал магнатов и традиции в виде православия.

Вот и ответ.

Не выйдет у вас, нижегородцы сильно устои сменить. Прогресс этот не такой быстрый, как вам бы хотелось. И не везде. От региона к региону сильно отличается. Хотя в Европе как раз в это время города поднимают головы. Голландские, строящиеся и живущие с морской торговли.

Промышленники и капитал начинают пытаться участвовать в интригах и постепенно становятся реальной силой. Голландия, страна городов и промышленных производств, вставшая против феодальной до мозга костей Испании того времени — тому наглядный пример.

Вот и у нас. Деловые люди почувствовали силу.

А может, и хорошо это. Думай, думай, Игорь. Как в свою сторону все это повернуть.

— Ладно, Путята, еще о личном еще спросить хочу. — Решил отпустить ситуацию.

Вопрос не срочный. Сутки у меня есть. Пока что вводную получил, пищи для размышлений очень много. Обработать надо, взвесить. Перевести тему надо, отпустить ситуацию.

Спросил неспешно, после долгих раздумий:

— Я с вашей землей плохо знаком. Сестру мою в монахини… — Втянул носом воздух, сделал недовольную мину. — Не то чтобы по своей воле, скорее по настоянию и требованию прошлых моих и семьи моей добродетелей. Так вот, вроде как в Макарьевский Желтоводский монастырь ее отправили. Где-то у вас там он. Под нижним. Слышал о таком?

Напрягся, смотрел на него, примечал каждую мелочь. Знает ли или нет. Может ради этого он здесь.

Нижегородец нахмурил брови. Чувствовалось напряжение какое-то. В курсе? Вроде нет, не так уж он это резко воспринял. Больше с задумчивостью, а не удивлением.

Второе. Сработал ли мой обман или что-то заподозрил этот торгаш. Вроде все пока гладко, как вижу.

— Слышал. — протянул Бобров. — Туда, насколько знаю, не так просто попасть. То ли каторга, то ли уж очень привилегированное место. Я-то больше по промыслу, а не по делам священным. К тому же — женский монастырь. Мы с мужскими как-то еще торговлю ведем. А там, где девы, монахини. Как-то меньше.

— Скорее, каторга. — Хмыкнул я. — Раз поневоле туда мою отправили.

— Скорее. — Пожал плечами Путята.

Смена темы ему была приятна, не пугала, не удивляла. Скорее всего про Рюриковну он не в курсе. Отлично. Козырь у меня в рукаве есть.

Хлопнул по столу руками, проговорил:

— Значит. Ждать вас буду под Серпуховом, чем раньше, тем лучше.

Значит, Клушино мне без вас выигрывать, союзнички новообретенные.

— Воевода… — Он смешался, теперь начались оправдания. Отнекивается, значит, цену набивает. Торговаться начнет. — Так, не выйдет же так все просто. Как мы людей то соберем, на что. Как Рязань-то пройдем?

— Я свое слово сказал. Путята. — Я улыбнулся наигранно невесело. — Я что думаю. Сяду, прикину, посчитаю, что и как. И всей ратью, что соберу, скоро двинусь туда через Елец и Тулу. Разобью Дмитрия, а потом… потом поглядим.

Говорил неспешно, уверенно. Он слушал, задумчиво, поглаживал бороду, лицо. Кивал с пониманием.

А я наблюдал и примечал.

Не мог я ему сказать, что к Клушино мне надо. Все это надо высчитать, время заложить. Его у меня мало. Очень мало. Скорости войск сейчас небольшие. Это даже не Суворовские марши по сорок километров в день. Пехотой! Дмитрий Донской, идя на поле Куликово, двигался по двадцать пять километров, как пишут историки. И это считается учеными достаточно быстро для того времени.

Но тогда дороги хуже были. Это как-то надо учитывать.

Надеюсь, мы сможем идти с такой же скоростью. Все же земля своя, обжитая. Но лучше закладывать больше. Частью по воде пройти попробуем, по крайне мере пехота и обозы. Артиллерия еще. Конница-то быстрее сможет. Все же татарские армии могли и пятьдесят километров выдать, а форсировано, когда очень надо и все сто. Но один раз, сделав рывок. А это невероятно много по тому времени.

Карта нужна. До зарезу.

И тут я решил обнаглеть и рискнуть. Чем черт не шутит.

— Путята, а карта у тебя есть? Ты же как-то сюда добрался? Путешествовал.

Нижегородец вздохнул.

— Есть воевода, в Воронеже только.

О как. Это же находка целая. Глянуть обязательно надо на нее, прикинуть, что и как. Сверить свои познания.

— Точная? — Спросил чуть задумавшись.

Я понимал, что в это время надежда на точность невеликая. Но всем своим офицерским штабом нам нужно сесть и составить план действий и скорости передвижения, чтобы успеть.

— Да. — кивнул он. — Добрая карта.

— Надо бы тебя с ней в терем. Срисовать. А то армия без карты, никак.

Нижегородец закивал, хотя и выглядел все равно как-то напряженно.

— Ладно, Путята. На том и порешили. К Серпухову идем. Ты своим письмом от меня как-то отправь в ближайшие дни. — Улыбнулся ему по-доброму, располагая к себе, добавил: — Оно нужно вашему Минину для понимания дел. Раз цели у нас единые, то действовать надо как-то вместе. Собраться всем югом и востоком и сделать то, что должно.

— Что должно. — Повторил Путята, наклонил голову. — Жду тогда, воевода. Здесь при тебе буду, с людьми.

В сенях послышалась возня. В дверь постучали, появился один из бойцов Якова. Я уставился на него. Нижегородцы тоже слегка всполошились.

— Воевода, там к тебе.

— Кто? — Я приподнял бровь.

— Казак какой-то. Злой, хоть и молодой, ворчливый. У ворот стоит. Стрельцы не пустили.

А видимо пришел мой цепной пес. Хорошо. Надо с Пантелеем их познакомить, чтобы сработались. А стрельцы молодцы, как выговор от меня получили, сразу работать нормально начали.

— Путята, тут пока. — Махнул ему. — Обед скоро, сотники, думаю, придут. Ты с людьми в сенцах размещайся, обживайся. Там охрана теперь получше будет.

— Спасибо, воевода.

Не ответил, кивнул, поднялся и вышел во двор скорым шагом.

Да, действительно, у ворот стоял боец. Стрельцы не пустили внутрь, преградили проход Тот самый молодой, хорошо одетый казак. Сабля на боку, пуговицы серебром блестят, шапка на меху с брошью. Ткань кафтана дорогая, пистолет, кинжал, аркебуза в руках. Снаряжен по лучшей форме. Если сравнивать с самими Чершеньскими, то чуть ли не лучше. Хотя… Нет, более вычурно напоказ. Те постарше были, поумнее, не выделяли того, чего не нужно.

Конь, наверное, тоже есть, а твои два у такого-то казака. Пасется со всеми.

— Пустить. — Выдал я приказ.

Он вошел, смотрел волком, не знал, куда руки деть. То ли подбочениться, то ли по стойке смирно стоять, то ли, наоборот, какую-то иную позу занять. А может в пояс упереть, в саблю.

— Как звать-то тебя, парень?

Прозвучало это странно, потому что возраста мы были примерно одинакового. Визуально.

— Богдан Межаков сын Филата. — Проговорил он нервно. — Пришел я к тебе, воевода, долг отдавать. — Шмыгнул носом. — Хочешь, волком выть буду, хочешь псом рычать. Раз проигрался, то должен. Пока не заслужу отпущения твоего.

— Про отпущения уговора не было. — Я с кривой усмешкой на него смотрел.

Тот вскинулся было, но почти сразу утих, плечи осунулись.

— Богдан, имя твоего отца мне знакомо вроде. Известный казак?

Действительно, что-то припоминалось мне в истории о Межаковых. Имя какое-то еще…

— Да, воевода. Феофилакт, если коротко, Филат Межаков, отец мой, атаман.

— Служит кому? И как так вышло, что ты не с ним? А здесь?

Я оценивающе взирал на молодого человека.

— Димитрию служил, года два. А я… С ним ходил, а потом на Дон вернулся. Ранен был. — Он хлопнул себя по руке правой, по плечу. — Как от ран оправился, вот к Чершенским прибился.

— А если против батьки биться придется, то что?

— Ох не завидую я тебе, воевода. — Покачал он головой. — Батька мой, казак крепкий. Старый.

— А если тебе самому, то что?

Он вздохнул, глаза опустил.

— Понимаю, отец как-никак. Родная кровь. — Смотрел на него пристально, изучал.

Там, внизу, как-то более боевито он выглядел. Да и понятно, что он сразу за братьями атаманами не пошел. Добычей прикрывался, а на самом-то деле, против отца не хотел воевать. Такое случиться вполне может в Смутное время. Действительно, ситуация сложная. Но, имея под рукой этого человека, можно было перетащить его предка на свою сторону.

А это хорошо.

Главное — сыграть верно.

— Так что, атаман. Выть мне или псом бегать.

— Не дури, Богдан. — Я усмехнулся. — Мне пес не нужен. Не такой, по крайней мере. Потребен мне человек, который в бою прикроет. На которого положиться можно, как на себя. Который и ночью спать не будет, если надо, и с врагом, что сильнее окажется, биться. Не отступит. Такой вот. Справишься?

— Я казак. Я смерти не боюсь, а что до сна. — Он усмехнулся. — И ночь не спать могу, и день потом.

Ох уж этот юношеский максимализм. Ну да ладно, раз говорит, значит, опыт имеется. К тому же в бою человек бывал. Ранение получил, лечился, восстанавливался.

— Вот и порешили. — Сказал ему спокойно. — Идем, познакомлю тебя с Пантелеем. Богатырем нашим. Он тоже мой, так сказать, телохранитель, что ли. Вот и ты подле меня будешь.

— И лаять не надо будет?

Я смотрел на него и видел играющую в парне юность. Сам-то я был с виду такой же. Только в душе и разуме — прожженный, матерый дед, разбирающийся в людях и интригах. Да и чего уж там, видевший многое, прошедший через многое и умеющий прилично всего.

— Не дури. — Сказал спокойно. — С этого пользы никакой. С гавканья. — Осмотрел его, снаряжение, прикинул, что нового ничего не нужно пока.

Мы вышли из ворот.

Пантелей сидел недалеко, бездельничал. Григорий с Филаретом спорили на другой стороне лазарета. Часть раненных уже была погружена на лодки. Легкие, наши, воронежские.

Махнул своему личному, персональному богатырю. Тот голову поднял, навострился.

Подошли.

— Вот тебе помощник, Пантелей. Казак. Вдвоем будете жизнь мою хранить. — Улыбнулся я служилому человеку.

Он, не вставая, осмотрел парня коротким взглядом, погладил бороду.

— Славный малый, только тощий. — Улыбнулся. — От пули не прикроет.

С этими словами он неспешно поднялся, расправил плечи, добавил.

— И коня на скаку не свалит.

— Ты его не обижай. Поговори, чего умеет, сам покажи, что да как, обучи. Будь старшим товарищем, если надо.

— Сделаю.

— А ты, казак, Богдан, гонор свой под пятку спрячь. — Пристально смотрел на донца. — Работать будете вдвоем, когда нужно будет.

— Хорошо, воевода. — Он постарался придать лицу менее недовольное выражение, чем было. — Хорошо. Твоя правда.

Оставил их знакомиться, а сам двинулся к Георгию и Филке. Они увидели меня, ждали.

— Воевода, часть пушек погрузили, людей тоже. — Улыбнулся инженер.

— Славно. Что еще хорошего?

— Да я мель посмотрел. — Филарет выглядел довольным и говорил весьма радостно. — Размывать ее начало уже. Тоже новость хорошая. Думаю недели две, и не будет ничего. Брода не будет. Не пройдут здесь татары большой силой.

— Отлично, а ты Григорий, что?

— Да, что. Чершенские рады будут за татарами присмотреть. Они же тут по твоему решению оставляют заслон. Вот и. — Он немного сморщился. — Будут ждать выкупа и помаленьку полон этот продавать.

М-да…Не нравилась мне идея торговли людьми. Да, степняки, извечные враги этого времени, но…

— Холопами будут, хлеб сажать, пахать. По хуторам кто поспокойнее, распродадут. Дорого брать не будут. У людей же денег нет сейчас.

— А сколько холоп стоит, Григорий? — Смотрел я на него холодно. Очень не нравилась мне вот такая арифметика. Но знать же нужно.

— Вообще, холоп, он как конь ценился раньше. Но сейчас конь-то дороже. Да и у крестьян денег нет, все равно. На еду казаки менять будут.

— В общем, выходит. Это мой им такой подарок, что ли. Учесть это как-то надо.

— Сложно, воевода. Это же не пистоль, не кольчуга. Татарский холоп. Один, может, и останется, работать будет, может, и обрусеет. А другой, да третий, утекут. Или их родня налетит через год-два, отобьют. У нас здесь так. Нелегко. То мы их, то они нас.

Даже меня, закаленного в боях ветерана, видевшего многое, очень многое. Мысль о том, что вот так запросто можно кого-то продать, взять, передать, лишить воли — коробила дико. Ненормально это было, непривычно. Но, эпоха такая. Да и все же, мы не европейцы, которые кораблями перевозили «черную кость» в Новый и Старый Свет. У нас, получается, это вызвано банальным вопросом: а куда этих людей девать?

Отпусти? Так, они через год опять придут убивать.

Требуй выкуп? Так, не за всех заплатят же.

Убей? Ну… Здесь очень сложный, философский вопрос, что важнее — жизнь человеческая или свобода.

Хоть мне все это чертовски не нравилось, что придется действовать по законам семнадцатого века. Самому в это лезть, руки марать — нет, увольте. Казаки в этом соображают, вот пускай и занимаются.

— Хорошо, Григорий. Пускай люди Чершеньских с ними и занимаются. Перепиши только сколько, кого. — Проговорил с кислой миной на лице.

— Это сделаю, воевода.

— Кстати, как там имущество, что с татар снято было? Трофеи? — Вот это более интересный и важный вопрос.

— Хорошо, я примерно все описал. В Воронеже займусь более точно. Ты скажи, воевода, когда мы на север идем? А то мне же понимать надо, сколько времени на бумажную волокиту закладывать.

— Дней пять точно есть.

— Мало, ой мало. — Вздохнул подьячий.

В этот момент над пологим холмом раздался трубный звук рога. А значило это, что дозор какой-то из Поля срочно возвращается. А если так, то это могло нести только одну весть.

Татары!

Глава 6

Мы с Григорием и Филко переглянулись. Лица их стали сразу же напряженными, собранными.

— Все в боевую готовность! — Приказал я, развернулся, заорал громко. — Ванька!

Конь мой, где, что с седельным ремнем, поправил ли, успел?

Быстрым шагом, почти бегом двинулся к воротам в острог. Стрельцы подтянулись, глаза горят, люди почувствовали опасность.

Если Джанибек Герай решился нашей победой и радостью воспользоваться и ударить, когда не ждем, это плохо. Встречать я готовился только Кан-Темира и его несколько тысяч, а не все татарское войско. С десятком тысяч бойцов нам не совладать. Здесь уже никакое чудо не поможет. Все костьми ляжем, отходить надо будет и с арьергардными боями наносить максимальный урон.

Но, в душе моей, надежда все же теплилась, что сын хана послов послал. А не войско привел. Как-то так должно было сложиться. Сын хана был разумным человеком, хитрецом, политиком.

Так что… После первых мыслей об опасности я уверил сам себя в том, что это послы.

Из конюшни высунулся мой слуга.

— Хозяин, что?

— Доспех и коня!

Он кивнул, юркнул внутрь и почти сразу вывел моего скакуна.

— Идемте хозяин, идемте, облачаться. — Он малость трясся, и я понимал почему. Если рог гудит, значит татары. Кому тут еще быть-то? О чем дозору сообщать? А Если татары — то, скорее всего, битва.

Воевать мой слуга не умел и не особо хотел

— Как ремень, аркебуза? — Спросил быстро, пока шли.

— Все заменил, хозяин. Не извольте беспокоиться. — Тараторил он. — Проверил. Нашел добрый карабин. Не такой красивый, как ваш, но ладный. В бою не подведет, а красоту в Воронеже починю. Схожу до мастеров, и все сделают.

Мы зашли, пронеслись быстрым шагом через сенцы. Нижегородцы все еще сидели в основной комнате, поднялись с мест, смотрели на нас.

Я рукой махнул, мол, разбираемся. Вопросы потом.

В ставшей уже моей комнате Иван помог с юшманом. Накинул его, ремни затянул, перепоясался. Ерехонку с собой прихватил, мало ли что. Опять железо к земле прижало. Ну да ничего, конными пойдем, если далеко.

Вышел, взял скакуна под уздцы.

— Пантелей, со мной. Межаков, здесь жди. К бою готовься.

Начали спускаться.

Богатырь, ставший моим личным телохранителем, топал рядом. Коня, если понадобится, я думал, добыть ему внизу. Уверен, там паслось несколько. Не всех же к реке отправили. Каких-то оставили на засеке.

Путь был непрост.

Перекопанная и выгоревшая территория южной части холма удручала своим видом. Поистине — адский, проклятый пейзаж места вчерашней битвы и противостояния с огненной стихией. Черный, угольный, вперемешку с серым от золы цвета заполняли все. Кое-где все это еще дымилось. Запах стоял отвратный — гарь, жженое мясо, паленые тряпки. Он бил в ноздри и раздражал.

Прикрыл лицо рукой, дышал через рукав.

Конь нервничал, ему не нравилось идти здесь, но это был самый короткий путь. Иначе делать большой крюк или ждать гонца в поместье. Лишние минуты, которые могут оказаться ой как важны.

Полковые и беломестные казаки расположились слева, ниже всей этой выгоревшей территории. Больше в лесу. Я видел край их лагеря. Там люди собирались, снаряжались. Слышались приказы, крики, шум.

— Что воевода? — Выкрикнул кто-то.

— Дозор! Готовимся!

Человек кивнул. Подготовка продолжалась.

Бойцы Серафима стояли где-то справа. Их я пока не видел. Далеко.

Мы спустились, вновь вокруг стало зелено. Первые рвы казацкой обороны хорошо удержали пламя от распространения на юг. Где-то на другом конце просеки я увидел торопящегося к нам гонца с заводной лошадью. Двинулся ему навстречу. Он сокращал дистанцию быстрее, я еще не влетел в седло, пока это вроде было не нужно.

Подлетел, спрыгнул, вытянулся.

— Воевода, татарский отряд идет с посольством к тебе.

Ну, все, как я и думал.

— Много их?

— Тридцать где-то. Главный мальчишка у них, молодой. Мубарек Герай сказал, что от самого сына хана.

Ох ты, как повернулось-то. Хотя что-то такое я и предполагал. Вряд ли это был какой-то иной знатный юный татарский воин.

— Такой… Высокий, худой, лет четырнадцать? Богато одетый.

Я больше констатировал факт, чем спрашивал.

— Ну, одет он небогато, по-дорожному больше. Но оружие при нем очень дорогое. Кинжал один, с каменьями. — Служилый человек вздохнул. — Один он чего стоит.

Не ошибся, внук хана. Он мне так и не представился при нашей прошлой встрече. Оказывается — Мубарек его зовут. Уверен — раз пришел сюда сын самого Дженибека Герайя, то дело миром решится.

Так, надо организовать им прием, только без всякого пафоса, по военному, по-деловому. Да и в центр лагеря тащить татар — негоже. Первое. Любой посол, он же разведчик. Зачем татарскому предводителю знать, сколько нас, какие у нас потери? Незачем. Пускай довольствуется тем, что ему сбежавшие от нас расскажут. А они врать будут с три короба. У страха глаза велики и нужно же оправдать свое бегство? Второе, немаловажное. Бой был. Люди потеряли родных и близких. Били вчера татар. А сегодня посол, да еще и богатый с малыми силами.

Как бы не вышло чего.

Я, обдумав ситуацию, быстро начал раздавать приказы. Судя по словам гонца, в запасе у нас было какое-то еще время. Отряд вместе с патрулем шел, не спеша, а его послали вперед, чтобы предупредил. Еще каких-то войск, враждебно настроенных сотен замечено не было. Все, кто вечером ушел в Поле — не вернулись обратно.

Пока творилась вся эта суета, я лично добрался до Серафима и его отряда. Бывшая посошная рать стояла ближе к Дону. Поговорил с мужиками, как до этого с казаками. Принял их клятву на верность. Сам слово свое молвил. Сотником назвал батюшку, а по факту завершения забрал с собой. Встречать посольство нужно, имея представителя веры православной. Так, правильно будет.

Остальное время заняли какие-то мелкие, незначительные дела, суета, разговоры, приказы. Несмотря на подход посольства, сборы и перевоз снаряжения в Воронеж продолжался. Я даже постарался ускорить его.

Спустя полтора часа все для встречи было готово.

Наш отряд тоже в тридцать человек выдвинулся к границе леса и Поля чуть южнее острога. Взяли с собой кушаний, которых приготовили девушки из острога, а также несколько подстилок, коврами называть это как-то язык не поворачивался. Все это, чтобы, если переговоры затянуться, мы могли не говорить с коней, а разместиться хоть с каким-то комфортом.

Со мной был Григорий, Серафим, Яков и, конечно, верный Пантелей. Охрану взял из сотни подьячего Разрядного приказа. Остальных сотников и атаманов я предупредил о переговорах, потребовал не отвлекаться от сборов, но быть начеку. Чершенский старший и Межаков тоже порывались. Первому пришлось отказать, уперевшись в то, что уж больно противоречий и ненависти между казаками и татарами много. А кровь мне здесь вообще не нужна была. Миром все пройдет и славно будет. Второму пока не доверял окончательно, проверить надо мальчишку. Да, проиграл мне и слово дал, но на сколько его хватит? К тому же отец-то за Лжедмитрия воюет. Вручил его пока в умелые руки Франсуа и тот начал уму, разуму обучать, понемногу, с базового фехтования.

Глянул я на них и задумался. Удастся ли одолеть француза и насколько легко. На моей стороне неведомые ему сведения, собранные десятками поколений фехтовальщиков. Но, у него-то боевой опыт и опыт дуэлей с отличными бойцами. Бой будет интересным, это уж точно.

Еще связанными мы вели, посаженных на плохоньких лошадок, беев. Самого Богатура я разместил на лошади средней руки. Все же этот боец вызывал у меня некое уважение. Простой, хороший воин, делающий то, что должно. Не струсил в тяжелый миг. Да, враг, но вполне достойный.

Все татары, сопровождающие нас, молчали. Только злые взгляды бросали. Лица кривили.

А еще две лошади везли тело Кан-Темира и его голову.

Добрались. Место было красивым. Слева и справа лес, густой. Там старицы и заболоченная территория. За спиной — просека, что люди Жука за зиму вырубили. От Поля к холму, на котором острог. Солнце, взошедшее в зенит, припекало, ярко освещало, уходящее далеко вперед зеленое море. Степь без конца и края. По ней к нам приближались послы.

Есть хотелось, время обеда прошло, а перехватить мне удалось только пару сухарей. Но работа требовала моего присутствия. Уж больно важны были эти переговоры. После них — уже и отдохнуть можно, спокойно сидеть в остроге и приказы раздавать.

Расстояние сокращалось. Когда между нами и татарами осталось каких-то метров сто, от их отряда отделился наш патруль, ускорился, подъехал. Степняки остановились, выжидали.

Служилый человек кивнул мне, проговорил:

— Мы их в поле встретили, воевода, и сопроводили. Говорят послы от Дженибека Герайя. Главный, молодой совсем, Мубарек.

Пока говорил, я изучал пришедших людей. Лошади выглядели усталыми — гнали они их, это точно. С рассветом выехали и за несколько часов быстрой скачки преодолели путь от стана сына хана до… Где там их дозор увидел?

На каждого всадника по три скакуна.

Люди — без доспехов, налегке. Хотя… Один всадник, что стоял подле внука хана, вел четыре лошади и казался мне знакомым. Хотят, татары были дял меня прилично так похожи друг на друга. Один скакун был нагружен скарбом. Не сильно, чтобы не менять ее каждый раз. Но. Имущество там какое-то было. Дары?

Остальные, снаряженные для быстрого рывка и отхода, а не боя. Это видно было сразу. Опытные, личные телохранители и приближенные. И во главе тот самый парень, что встретил меня в татарском лагере. Тот. кто знал русскую речь.

Да, для вас то он молодой, а для меня с моим то, современным, восприятием — совсем еще юнец. Школьник, если так задуматься. М-да, были времена. В три года на лошадь сажали казака. Да и татарина, уверен, в такое же время. А дальше — опыт и школа жизни.

Боец, что доложился, ждал моей реакции.

Я кивнул, привстал на стременах. Всмотрелся. Мальчишка улыбался, толкнул своего коня пятками и двинулся чуть вперед, один. Кто-то из сопровождения попытался перечить ему. Но внук хана только руку поднял. Даже слово не сказал.

Последовал примеру и двинулся ему навстречу, оставив своих собратьев и всю нашу процессию за спиной.

Поравнялись где-то посередине. Полсотни метров туда, полсотни — обратно. Если тихо говорить, вряд ли даже с отличным слухом кто-то что-то сможет разобрать. Слишком далеко. Вот и отлично.

— Рад видеть тебя, русский воевода. — Мубарек, судя по его выражению лица, действительно был рад. Он не боялся, смотрел с довольной улыбкой, с неким уважением и интересом.

— И я тебе рад, сын Дженибека Герайя, да будут долги лета его жизни, и приумножится достояние. — Чуть склонил голову в знак уважения. — Я узнал твое имя от своих воинов, славный Мубарек.

— Да, я встречал тебя неофициально. Не назывался. А теперь скажу. Я Мубарек Герай, сын Дженибека Герайя, приемного сына Селямета Герайя и потомок Чингисхана.

Я с трудом сдержал пренебрежительную мину. Так-то, наверное, и вправду была в нем какая-то капли крови от Чингизидов. Только… Ну на столько же давно это было и на столько размылось, что и… Но, у нас же тоже… последний прямой наследник Рюрика умер без наследника и получай Смуту!

Он. тем временем, продолжал.

— Русский воевода. Игорь. Я послан отцом, чтобы либо увидеть триумф Кан-Темира и его воинства, узреть переправу и сообщить об этом отцу, либо… — Он понизил голос. — Либо поздравить тебя с победой.

Улыбка расплылась на моем лице. Я кивнул ему.

— Игорь Данилов, ты нам очень помог. Я уже говорил тебе там. Даже не одолей ты Кан-Темира, само твое появление в лагере отца уже знак, данный нам самим Аллахом, не меньше. А то, что ты одолел мурзу…

Он сделал паузу, подбирал слава.

Понятно, что моими руками вы разделались с опасным конкурентом. Вероятно, предотвратили покушение или даже попытку переворота. Теперь те, кто колебался, будут стоять за вами прочно. А те, кто отступил, будут слыть трусами и неудачниками.

— Я стоял за свою землю, внук хана. — Сказал я спокойно.

Он вновь улыбнулся.

— Мне чудно это произносить. Русский воевода, убивший сотни моих соотечественников, тем самым помог нам стать сильнее. Не потерять в ваших землях и ради ваших амбиций еще больше людей. Да, ясырь, это деньги. Но, сейчас в Бахчисарае нужны не они и не столько они, сколько острые сабли и верность беев.

Зачем ты все это мне говоришь, парень? На хитрость вроде бы непохоже, но ожидать от молодого дипломата можно много.

Я следил за ним. Вряд ли он будет рисковать своей жизнью, и пытаться сделать что-то мне. Все же, он же должен понимать — я сильнее и опытнее. Дернится к оружию, ему конец. А отряды наши примерно равны.

Отдать жизнь, чтобы отец пошел на русских войной — звучит как бред. Может, они хотят и дальше видеть меня в союзниках? Неужто решили, что я… Как там по слухам, которые Яков привез — внук Грозного и будущий царь?

Хм…

В переговорах всегда можно ожидать какой-то подвох, так что — смотри в оба, Игорь и слушай.

— Скажи, как погиб мурза? Как пес? — Лицо приобрело пренебрежительное выражение.

Это ты зря. Даже если он твой враг, все же не стоит так относиться к павшим. Лучше извлечь из случившегося опыт.

Проговорил:

— Кан-Темир пал с честью, как настояний мурза.

— Да? И как же? — Поднял бровь парень. Удивление не было наигранным. — Трусливые беи, что вернулись в наш лагерь ночью и утром валялись в шатре моего отца. Выли, молили о пощаде и прощении. Они говорили моему отцу, что ты сам шайтан, сам Иблис во плоти. Ты призвал на наше славное войско огонь небесный, натравил мертвецов, и сама земля встала против татар.

Я криво улыбнулся. С трудом сдержал смех и показал это послу. Он должен это считать и увидеть.

— Трусливые беи, внук хана, видели многое. Но они стояли так далеко от места боя, что ничего не поняли. Да, я поджог часть леса. Но отважный Кан-Темир ринулся в огонь. Не убоялся. Там за стеной пламени мы сразились с ним.

— Так как он погиб? Что мне сказать отцу?

— Кан-Темир сражался отважно. Я убил его, сам. Отсек голову. Этому есть несколько свидетелей. — Я махнул рукой, указывая на пленных татар.

Мубарек Герай кивнул, спросил:

— Зачем ты привел сюда моих соплеменников. Вижу там известного сотоварища Богатура, Гирей Дивеева.

— Все они, это попавшие к нам в плен беи. Богатур, близкий сподвижник мурзы Кан-Темира. Они славно сражались, и я хочу воздать им дань уважения…

Парень слушал, кивал, на лице его все сильнее росло удивление.

— Хочу отпустить. — Мубарек дернулся, уставился на меня не понимая.

Молодо-зелено. Отец бы твой понял. Эти люди еще больше сделают для меня в ваших рядах. Да и для вас. Если вы их помилуете, конечно же.

— Ты невероятно великодушен, воевода Игорь. — неспешно проговорил Мубарек. — Как же мы можем оплатить за такой дар.

Доведите их до вашего стана живыми, этого мне хватит.

— Мудрый Мубарек Герай. — Я улыбнулся. — Ты молод, но уже знаешь и понимаешь больше, чем многие старцы. — Здесь конечно приврал, польстил мальчишке, но так было надо. Продолжил: — Все, что мне нужно это мир на моей земле. Уходите в Крым. Если твой отец станет там ханом, я буду рад этому. Я пошлю ему гонца и дары. Он мудрый политик и отважный воин.

— Хорошие слова, Игорь. Ты продолжаешь удивлять меня. Ты отчаянный, но добродетельный. Эта земля, эти люди в вас столько всего непривычного мне. Но, ты многому меня научил, русский воевода

— Я не отпустил этих людей утром. — Перевел я тему. — Только потому, что опасался за их жизни. Отряды трусливых беев могут бродить по степи и как они обойдутся с отпущенными мной? Не выместят ли на них злость. Очень рад, что ты пришел и сможешь сопроводить их в стан своего отца.

Парень склонил голову.

— А тело Кан-Темира. Его голова?

— Они здесь. — Я указал на двух сцепленных друг с другом лошадей, между которыми покоился на специальном подвесе аккуратно уложенный в мешок труп мурзы. Бахтерец и одежду с него не сняли. Кровью было пропитано все, и скакуны немного нервничали.

— Хорошо. — Он кивнул. — Мы заберем его с собой.

— Да.

— Отец просил меня спросить, желаешь ли ты жен Кан-Темира. Они в нашем плену. Но ты имеешь полное право обладать ими.

Вот дела. Жены. Говорить по-нашему они не умеют. Какой в них толк? Еще нож ночью в сердце вонзят. Нет уж.

— Нет, я не хочу позорить этих женщин. Я плохо знаю ваши традиции. Но, они спаслись. Их место среди соплеменников.

— Ты продолжаешь удивлять меня добродетельностью.

— Почтенный Мубарек Герай, есть один человек, который был бы мне интересен. — Высказал я свою мысль.

— Кто же?

— Слышал я, что среди людей, к которым прислушивался Кан-Темир был некий… — Я специально замялся, показывая, что мне сложно подобрать слово. — По-русски это будет, колдун, по-польски ведьмин, вероятно. Мудрец.

— Да, я тоже слышал. Но когда я уходил с восходом от своего отца, его еще не было среди пришедших и пойманных. Зачем он тебе?

— Интересный человек. Поговорить хочу. И… — Я улыбнулся. — Мы на Руси не любим колдунов, если он действительно такой, то сожжем его.

Это я сказал специально. В целом, мне было плевать на этого гадателя, но чтобы отвести от себя всякие наветы в колдовстве, стоило проговорить что-то такое. А то уверуют татары, что я сам сын сатаны или как там у них дьявола зовут в Каране? В текущей ситуации оно мне не надо. Они уже мне не враги. Они уходят. Вот на севере, пускай кличут и чертом, и бесом, а здесь — лучше сформировать добродетельное впечатление.

Внук хана смотрел задумчиво. Выдержал паузу проговорил.

— Да, хорошо. Я скажу об этом отцу.

— Что-то еще?

Я понимал, что говорить нам особо больше то и не о чем. Сидеть, вкушать и отдыхать в компании татарина мне как-то не очень хотелось, и я не предлагал этого.

— Прежде чем я поверну обратно в степь, у меня все же есть для тебя один дар.

— Какой?

— Помнишь, того татарина, который опознал Тутая Аргчина?

— Не очень, но понимаю о чем ты.

— Он желает служить тебе.

Лицо мое изменилось на удивленное. Такого я не ожидал.

Глава 7

Мубарек Герай поднял руку, махнул. К нам двинулся один из его сопровождения. Он до этого казался мне знакомым, и у него было целых четыре лошади.

Не доезжая несколько шагов? он спрыгнул, поклонился в пол. Поднял взгляд.

— Он плохо говорит по-вашему, воевода.

— Чем обязан такой честью? — Я приподнял бровь.

Мне не очень нравилось иметь подле себя татарина. Хотя в какой-то мере, он будет чертовски полезен. Знание языка и обычаев этих людей, может, пригодиться. У Лжедмитрия вроде касимовские татары в охране. Удастся ли как-то это использовать? Русскому только его обучить как-то нужно.

А сам он кто? Соглядатай крымского хана? Может быть, только сообщать о происходящем он, как будет? Передача информации во времена Смуты — дело очень долгое. Да и умеет ли этот человек вообще писать? Ведь это навык далеко не всех живущих сейчас.

Кланяющийся мне татарин уставился на внука хана, что-то проговорил, вновь поклонился. Мубарек посмотрел на него, смерил взором, вздохнул, повернулся ко мне.

По его поведению я считал, что затея этого перебежчика не очень-то нравится и радует внука хана, но почему-то они с отцом на нее пошел. Дань уважения? Или какие-то долгоиграющие планы. Скорее — второе.

Мубарек, немного скривившись, проговорил объяснение:

— Он поклялся Аллаху, что будет служить тому, кто накажет Тутай Аргчина.

Логика в этом есть, но весьма странная.

— Так наказал его не я, а твой мудрый и уважаемый отец. Я только доставил ему этого человека, разбойника и, как я понимаю, изменника.

— Этот воин. — Парень вздохнул, скосил глаза на напрашивающегося в мои бойцы татарина. — Очень упертый. Не хочу оскорблять его, но он настоящий… Как это, по-вашему. Фанатичный. Вот. Он давно пытался всеми силами разыскать Аргчина. Он просил всех, кого только можно и даже нельзя. Думаю, он… Ммм… — Мубарек вновь подбирал слово, дотронулся до своей головы, почесал. — Без ума, безумен. Вот. Тутай убил всю его семью. Мать, отца, жену, детей. С тех пор этот человек ищет его и преследует. Он продал все, что у него было, что оставалось у его рода. Брался за любую работу и все, что зарабатывал, пускал на поиски…

Прямо-таки все.

— Внук хана, я вижу, что у него четыре лошади и одна прилично нагружена. Он достаточно богат.

— Нет, Игорь. Его лошадь только одна, лук и кинжал. Остальное — это дар моего отца. Хан сговаривался с Шуйским о том, что приведет ему войско. Хан умирает в Бахчисарае и Дженибек Герай, который скоро, благодаря тебе, займет его место, ничем не связан с вашим царем. Но, он чтит обещания оцта, поэтому послал хорошо снаряженного воина. Бесплатно.

Это звучало как бред и как насмешка. Вместо десятка тысяч прислать одного. Но… Мне было плевать на взаимоотношения татар и Шуйского. В том случае, если степняки развернуться и уйдут, что и как они напишут и преподнесут сидящему на троне царьку, как высмеют его — неинтересно. Не имеет отношения к нашим делам здесь.

— И ты хочешь, чтобы я взял его? — В голосе моем звучало удивление и некоторое раздражение. — Как я могу доверить этому человеку.

— Так желает мой отец. Такова воля Аллаха, как говорит этот воин. — Мубарек пожал плечами. — Он в твоей власти. Он сам лишил себя свободы, поклявшись перед Аллахом. Он и сейчас поклянется, если нужно.

— Как хоть его зовут, почтенный внук хана.

— Он просит называть себя, Абдулла. Иного, прошлого имени, у него больше нет.

— Хорошо. Переведи ему, почтенный внук хана, что я возьму его с собой только в случае, если он обещает выучить мою речь. До этого, я заберу все его оружие и снаряжение. Верну только тогда, когда он сможет дать мне клятву на русском языке. Кормить обязуюсь, но придется работать. Учитель у него будет строгий. Согласен ли он? Если нет, то мне он не потребен. Воин, непонимающий речь командира, бесполезен и опасен.

Мубарек кивнул, перевел мое требование Абдулле. Тот, на мое удивление, не задумываясь кивнул, поклонился, что-то проговорил.

— Абдулла говорит, что выучит язык и поклянется тебе. Если надо, он на своем горбу будет таскать тебя, будет убивать твоих врагов голыми руками, грызть зубами и спать как пес на земле. Пока не умрет, будет верен и будет рад когда-то сказать тебе твоим языком об этом.

Помнится, сын хана говорил что-то о фатализме. Что мы русские уж больно не ценим свою жизнь. А здесь вот пример огромного самопожертвования. Весьма странный, но… Я понимал этого человека. Во время службы в прошлой жизни советскому союзу я сталкивался с таким в восточных странах. Афганистан…

Из нахлынувших воспоминаний меня вывела фраза внука хана.

— Если ты принимаешь этот дар, то я должен сказать тебе еще одни слова, Игорь.

— Говори.

— Ты храбр и славен, воевода Игорь. — Говорил он без сарказма и какого-то официального чинопочитания. Казалось, мне, от души. — Я рад, что познакомился с тобой. Мы уходим в Бахчисарай завтра, на рассвете. Надеюсь, пока жив я на этом свете, нам не придется скрестить клинки на поле боя.

Он поднял руку в знак прощания.

— Ты мудр и славен, внук хана, Мубарек. — Произнес я, стараясь говорить в той же манере. — Я тоже рад нашему знакомству. Я остаюсь здесь, на своей земле. Надеюсь, пока жив я на этом свете, мне не потребуется убивать твоих соплеменников.

Кивнул ему. Он толкнул своего скакуна пятками, развернулся к своим, сделал несколько шагов.

Поднялся в стременах. Дальше последовала громкая фраза на татарском.

Они перестраивались и собирались уходить в Поле. Посольство завершилось достаточно быстро. Степняки ждали последнего. Когда им передадут тело Кан-Темира и живых пленных.

— Отпустите беев! — Выкрикнул я своим.

Они повиновались, произошла небольшая суета, и отпущенные всадники устремились к татарскому посольству. Подавленные, с опущенными головами, смотрящие под ноги лошадям, двигались они навстречу бескрайнему полю.

Только Богатур вскинул голову, чуть помедлил и двинулся к своим последним, вслед за остальными.

— Желаю тебе выжить, Богатур! — Выкрикнул я.

Пускай Мубарек видит мое уважение к этому человеку. Думаю, это сможет помочь ему.

Глядишь, это убережет Гирей Дивеева от очередных попыток повести татарские рати на север. Лишний раз подумает, кому жизнью обязан и почему не стоит воевать с русскими.

Богатур дернулся, уставился на меня. Ничего не сказал. Но молчание говорило само за себя. То он ругался, шайтаном кликал, а здесь?

Усмехнулся им вслед. Развернулся.

Вернулся к своим вместе с татарином и его лошадьми. Весь мой отряд смотрел на юг, куда уходили степняки, забрав с собой бывших пленных. Солнце припекало, хотелось есть, а в душе стояло чувство завершенного большого и невероятно важного дела.

Неужели все! Я повернул татарскую рать вспять!

Хотелось плясать от восторга или пришпорить скакуна, погнать вскачь. Сдержался с трудом. Все же — я не мальчишка, хоть и выгляжу так. Я воевода! Мне этих людей на север вести.

— Это кто? — Григорий вывел меня из приятных неспешных раздумий. Смотрел на сидящего в седле степняка. Прямо буравил его взглядом.

— Да так, татарин один, Абдуллой зовут, по-нашему он примерно как ты по-ихнему. Очень плохо. — Хмыкнул я, сделал короткую рожу, но подьячий явно ждал еще каких-то пояснений. Пришлось продолжить. — Помнишь того степняка, что мы у Маришки взяли? Так вот, он у этого Абдуллы убил всю родню.

— Помню, воевода. Мы-то здесь при чем?

— Я же этого Аргчина сыну хана подарил. Вот этот Абдулла теперь служить мне обязуется. До смерти.

Подьячий посмотрел на него, потом на меня. В глазах стоял вопрос, и он тихо все же его высказал.

— Воевода может мы его… — Он кашлянул хрипло так, горла под своей тощей бородкой коснулся. — Того?

Жестко, ой жестко, собрат мой.

— Думал я. Полезным может быть.

— Твое дело. Но не верю я этим степнякам. Глаз да глаз за ним. А у нас тут своих дел хватает.

— Понимаю.

Ох, подьячий, сказал бы я тебе, кому тут из всех нас верить можно, ты бы удивился. Чем больше станет наше воинство, тем больше в нем будет противоречий. Да, всех нас ведет одна цель. Одна идея, но это пока. Все мы связаны присягой. Но разве это сможет удержать всех людей от заговора, бунта и прочих выражений недовольства? Ведь сейчас каждый не только за землю Русскую сражается, но и все больше свои интересы осознавать начнет. Уже вон — «олигархи», торгаши из Нижнего Новгорода появились, голову подняли, заявили свое здесь в пограничье. А до них то сколько? Полстраны, считай, проехать надо. Еще казаки с Дона и воронежские люди — тоже со своими мыслями и желаниями. Уже три силы.

Дальше будут иные города присоединяться. А еще бояре. А они все — те еще интриганы. И в стане каждой группировки тоже не все едино, у каждого свои интересы.

Что дальше будет, когда вольются к нам отряды пограничных городов, что будет в Ельце? Неясно.

Тяжела работа, ох тяжела, только сделать ее больше некому.

— В острог. Работа не ждет. — Я толкнул коня пятками, и наш отряд двинулся в обратный путь, оставляя за спиной зеленое бескрайнее Поле.

Лагерь встретил шумом, гамом, сборами.

Сотни постепенно снимались и выдвигались на север.

Первыми на лодках, сопровождая раненных и имущество, ушли стрельцы. Часть их возвращалось уже несколько раз за день, вновь брала грузы и раненных и вновь двигалась на север. Работали люди не покладая рук на веслах, сменялись.

Полковые и беломестные казаки переправились через Воронеж чуть выше, чем месте его впадения в Дон и двинулась по правому берегу. В мое время там стоял вошедший в черту города поселок Шилово. Путь им предстоял неблизкий, но до ночи должны добраться.

Казаки Чершенского тоже двинулись к городу тем путем, которым сюда пришел я с Тренко и Филкой. Оставили здесь своих раненных и человек сорок бойцов, чтобы стать выдвинутым к границе степи форпостом.

Конные дети боярские и дворяне, собранные Яковом, готовились к переходу. Часть коней, почти все, чтобы были захвачены, уже ушли вперед. Эти люди ждали меня, должны были сопровождать. Специального приказа я им на такое не давал, но как-то оно само так вышло, что именно подьячий Разрядного приказа и Тренко оставались последними.

Сам я распрощался с сотниками и атаманами, расхаживал по лагерю, проверял все ли погружено, что вывозится, а что остается. Все же казакам — становящимся дальним дозором воронежским нужно было оставить вдосталь провианта. Нужно было проконтролировать, чтобы лишнего не забрали. Ценное имущество Жука тоже уже спустили вниз, к сходням. Ждали возвращения лодок.

Я пока раздумывал, уйти ли на последних лодках с Филаретом, чтобы к закату тоже уже быть в городе или трястись в седле вместе с конницей. Ждал, когда же они вернутся и пока что занимался последними приготовлениями и проверками. Расхаживал по лазарету, изрядно опустевшему за день, по склону холма.

Скоро все это пространство будет занято лагерем пленных татар. Они при присмотре татар, связанные, уже таскали сюда бревна от наших укреплений. Видимо, оставленный здесь малый атаман над донцами собирался расселить всех по шалашам и ждать выкупа. Лезть в эти рабовладельческие дела мне совершенно не хотелось. Воротило от одной мысли, что человека, пленного вот так запросто продать можно, но… Время такое. Они пришли убивать нас, знали, что их ждет.

Возьми они верх, такая участь ждала бы моих подчиненных. А то и более страшная. Быть проданным в Турции на галеры пожалуй похуже будет, чем у нас тут посидеть, в хуторах да деревнях поработать.

Слева от входа в острог Франсуа по моему приказу тренировал моих новообретенных телохранителей. Пока на палках, до стали дело не дошло. Я, поняв, что все основные дела поделаны, наблюдал. Поражался, как этот человек, на знающий ни русского, ни тем более татарского языка, объясняет людям основы фехтования. Выходило хорошо.

Помимо Пантелея, Богдана и Абдулы тут же был еще и Ефим.

Француз, держа в руках палку и вручив ученикам такие же, показывал на нее. Затем на клинок. Говорил определения. Именовал на свой заграничный лад позиции. Двигался, указывал на ноги. Даже начертил на земле большой круг. Переступал по нему.

Махнул рукой, пригласил Пантелея. Тот шаг сделал, другой, равновесие начал терять. Француз не смеялся, не улыбался — указал на одну ногу, затем на другую, показал как надо, в чем ошибка. Чуть присел. Махнул рукой, прелагая повторить.

— Джамбес, джамбес месьерс. — Показывал на ноги.

М-да…

— Ноги, ноги в фехтовании решают многое. — Проговорил под нос.

Дал наказ им повторять, сам улыбнулся мне. Проговорил громко.

— Еще один день. Завтра. А потом, утром, я жду тебя, Игорь. Это будет славный бой.

Я улыбнулся ему в ответ, махнул рукой.

— Да, я помню, еще один день.

Он продолжил обучать моих приближенных. А я смотрел на них пристально, думал. Пантелей, что ни есть — русский богатырь. Огромный, массивный, бородатый. Но, не лишен он воинской сноровки. Только кажется он совершенно неловким и малость глуповатым увальнем, этаким деревенщиной. Но на деле это обман. Все, через что мы прошли говорит, что он многое может. Положиться на него можно как на себя. Не подведет. Что до остальных?

Проверять надо каждого.

Казак с виду шустр и ловок. Умел с саблей, машет быстро и ловко. Стиль больше хаотичный, танцующий. Легким клинком, как и мне, ему приятно работать. Но бьется совсем иначе. У меня выработанная годами больше защитная английская школа. Хаттон. А это что-то из народного. Больше на джигитовку похоже. Но, слишком неумело с ошибками и ноги вразнобой с руками действуют.

Однако, если подучить, подтянуть — в пешем бою будет машина для убийства.

Татарин с саблей был вообще не очень хорош. Поднимал клинок высоко, привык с коня рубить. Это сразу видно было. Удары мощные, хлесткие, секущие. На манеру Григория похоже. В пешем бою от такого толку мало. Но, уверен, с луком он всем моим бойцам фору даст. Степняки в седле с малых лет. Умеют многое. Этот его навык мне пригодиться.

Но, не подведут ли меня эти двое? Удержит ли клятва? Уверенность в этом у меня была, но все же неабсолютная. Проверить делом нужно.

За спиной я услышал шаги. Это был мой слуга.

— Ванька, ты чего крадешься?

Оберунлся, устаивлся на него. Выглядел он напряженно и как-то несколько раздосадовано.

— Хозяин, мы когда отбываем? Готово все.

— Скоро, Ванька. — Я чувствовал, что какой-то немой вопрос у него застыл не высказанным. — Чего хотел?

— Я это. — Он мялся. — За девушек просить пришел хозяин.

— А что с ними? Одна замуж выходит вроде. Суженный ее вместе с братом с Серафимом, как я понял, идут. Они к нему в сотню влились. Ее, вроде как, с собой берут.

— А остальные? — Он поднял глаза. — Казаки, народ лихой, нельзя же девок так оставлять.

М-да, не подумал я, военный лагерь, три девушки и полсотни мужиков, да еще и раненные.

— Молодец. У них семьи, мужья, отцы… Кто есть? Куда возвращаться?

— Да давно они из домов-то ушли. Куда возвращаться-то? кто их возьмет.

Дела.

— Ладно, Ванька. Заберем с собой в город, в терем.

Его глаза аж расширились, не думал он, что так просто будет меня убедить вытащить девушек из их плачевного положения.

— Фрол Семенович Войский с Савелием им науку медицинскую расскажут. Обучат. Лазарет нам в войске нужен будет.

Он закивал.

— Так, я передам.

— Да, давай. Готовься, скоро выходим.

Слуга убежал, я двинулся еще раз глянуть не подошли ли лодки.

Пока нет, но отряды Серафима, сплоченные им и мной во время боя двинулись собрались внизу, выдвигались к переправе. Как лодки подойдут их всех перевезут на правый берег Дона и двинутся они вслед за сотнями воронежских казаков.

Вернулся к французу.

— Франсуа!

Тот отвлекся от объяснения очередного движения бойцам, глянул на меня.

— Спускайся, пойдешь с Серафимом, священником. На марше будешь учить бывших крестьян строевому шагу.

Лицо того наполнилось грустью.

— Отыграться решил за все дни, да, воевода.

— Зачем, просто так учить проще. Время, чтобы не терять. — Никакого злого умысла у меня не имелось.

— Уговор есть уговор. — Проворчал он. Махнул рукой бойцам, мол, упражнения закончены.

— Этих с собой бери, кроме Пантелея всех. Завтра утром жду в кремле воронежском в тереме.

— Хорошо.

— Постой. Как они?

— Я только начал. — Усмехнулся Франсуа.

— В общих чертах. Ты же мастер.

— За деньги, этих людей можно чему-то научить. За завтра нет.

— Это я понимаю.

— Ладно, Игорь. Здоровяку луше оглоблю дать чем рапиру. Саблю вашу потяжелее. Он самый простой. Чуть навык подтянуть и все. Больше я его ничем не обучу, ловкости в руках немного да и так умеет кое-что. Неделя, две и достигнет верха своего.

Я насупился. С одной стороны, выходило, что Пантелей вполне тренирован, а с другой, что француз не видел в нем потенциала.

— Дальше.

— Узкоглазый, просто… — Француз закашлялся. — Даже не знаю, как сказать. Безнадежен.

— Да что же ты моих людей то позоришь, а⁈ — Напрягся, посуровел.

— Ты просил в общих чертах. Я говорю. Уверен, он отлично бьет из своего варварского лука. Наверное, на коне творит некие неведомые мне чудеса, но в пешем бою с рапирой он навоюет примерно ничего. Бесполезная трата ресурса.

— Что казак и младший Войский.

— Казака научить можно. Хорошо научить. Дерзость только из башки выбить надо, лихость и ярость. Рапира она холодный мозг любит. — Он постучал себе по голове. — А последний, ну… Кой-чего знает, так, по верхам. Думаю, можно сделать хорошего мечника.

— Понял тебя. Работай.

— А степняк этот, что — Француз состроил кислую мину.

— Учи. Хотя бы в общих чертах.

— Хорошо. Твои деньги, моя работа.

— Я еще не проиграл тебе. — Улыбнулся, изменив холодную речь, на улыбку.

— Игорь. — Он серьезно посмотрел на меня. — Я нисколько не сомневаюсь в твоем таланте, но пойми… Ваша страна, вы тут… Да чего уж там.

Много берешь на себя, француз. Я тебе через сутки такоую трепку задам, поглядим, кто пощады просить будет. Улыбнулся невесело.

— Клинки нас рассудят.

Он пожал плечами и отправился собираться.

Глава 8

Где-то еще час по моим прикидкам ушел на последние сборы.

Лодками было бы быстрее, но я все же воевода. Не моряк и не казак — по этому войти на Воронеж решил конно вместе с конницей. По факту мне было плевать, но дух времени требовал.

Последние люди, что должны были уйти сегодня, погрузились, а мы с Яковом и Тренко, возглавив нашу кавалерию, двинулись на север. К ночи должны добраться. Паром будет ждать. Там же на переправе близ города по моему приказу уже сооружены несколько дополнительных плотов для перевозки лошадей.

Готовил все наперед. Отряды, что уходили первыми, формировали техническое оснащение, для ускорения переправы и сбора остального войска.

Оставляли мы за собой в остроге полсотни казаков братьев Чершеньских. Еще примерно столько же раненных их людей и несколько дозоров из служилых людей. Последние должны были вернуться ближе к ночи, отдохнуть, ночевать, и поутру от укрепленного хутора двинуться в город. Это порядка двадцати человек, что стояли сейчас в Поле и несли дозор.

Уже завтра их сменят казаки.

Путь был неблизкий, но я рассчитывал, что пройдет он без приключений. Рядом ехали Яков, Тренко и Григорий с Пантелеем, которые тоже формально входили в сотню дворянской конницы, хоть и стали мне близкими сотоварищами. Первый — советник, писарь и правая рука, второй — телохранитель, на которого положиться можно считай во всем.

Первым заговорил подьячий Поместного приказа:

— Воевода, татар одолели мы, дальше что? — Погладил свою чахлую бороду. Добавил. — Когда на север?

Последняя фраза звучала как-то холодно. Чувствовалось, что, несмотря на клятву и доверие мне, не хотелось ему идти воевать. Угроза миновала, а что там дальше будет, что Смута, может, как-то само образуется. В целом — от него я иного и не ждал. Он все мои действия встречал со вздохом и скрепя сердце. Однако всегда делал то, что требуется, и то, что нужно. Такого человека при себе иметь — золото. От спешных поступков отговорит, охладит, кода потребно.

Чуть помолчав и подумав, я произнес:

— Считать надо и думать. Совет хотел собрать завтра, собратья.

— Так, тут все мы, кха… други твои… кха — Прокашлял Яков.

Вот и некоторый раскол наметился. Мы здесь все «други», а казацкие атаманы, значит — кто? И стрельцы? Ладно, это мелочи. Ну не любят помещики казаков, куда деваться от этого.

— Перед прочими сотниками, а в особенности Филаретом второй раз говорить, повторять. — Я усмехнулся, сделал вид, что не понимаю. — Ну да ладно, собратья. Думаю, неделю точно здесь в Воронеже посидим. Француз хоть что-то рассказать нам сможет, полки как-то сформируем по-новому. Учения проведем. Может, даже дней десять. И, думаю, двинемся.

Они ехали рядом, молчали, ждали чего еще скажу. Продолжил.

— В Ельце людей еще соберем и дальше на север. К Серпухову нам надо. Там татар ждать будут люди Шуйского, а дождутся нас. Там с ними и поговорим.

— А дальше? — Это был Яков.

Тренко и Пантелей молчали. Первый не был дипломатом и политиком. Он хороший боец и славный командир во всех этих делах умных копаться — не его. Даже завидовал ему немного. Голову мне все сильнее ломать приходилось, чтобы выходы найти в этой исторической ситуации. Второй — хорошо умел исполнять приказы и ехал рядом только потому, что ощущал себя моим телохранителем. Через многое мы с ним вдвоем прошли.

— Дмитрия разобьем. — План у меня некий на этот счет был. — Слышал я, что татары у него в охранении. Касимовские.

— Да, что-то такое и я… кха, черт… Слышал. — Кивнул Яков.

— А Касимов недалеко от Нижнего. Думаю, связи какие-то у них есть. Вроде как, недавно взяли верные Нижегородцам силы столицу ханства. Думаю, использовать мы это сможем. Поэтому с собой взял я этого татарина Абдуллу. Свой со своими лучше договориться.

Не то чтобы я прямо ставил на это, но вариант таких действий был. О лагере Лжедмитрия подробнее стоит расспросить Фрола Семеновича Войского. И время у меня на это будет.

Пока что в голове моей зрел такой план. Елец, дальше Тула, потом Серпухов. Где-то там по дороге армии Лжедмитрия двинуться на нас. Не потерпит воровской царек, что у него по тылам какие-то войска ходят, фураж его себе берут и людей тоже. Мы не татары — мы не сжигаем и не грабим, мы в свое войско все это забираем.

Как выступят, им нужно будет дать бой. Действовать лучше всего, разлагая их тылы. Внушая логику того, что царь Дмитрий никто и Шуйский никто — что мы, татар бившие, идем земский собор учреждать и всем миром царя выбирать. Ополчение мы — всей землей русской собираемое. Люди, от всего происходящего уставшие на такое в массе своей, скорее всего, согласны будут.

Конечно, часть особо верных Дмитрию и Шуйскому не перейдет на нашу сторону.

Но, верил я, что в текущей ситуации таких не так уж и много останется.

Дмитрий уже всем показал, что никакой он не Дмитрий. Ляхи его в открытую ворёнком в своем лагере звали. А как их король Сигизмунд пришел под Смоленск, почт и все туда и ушли. Шуйский — все бы ничего, но смерть Скопина показала натуру царя. Недовольных много, только спичку поднеси, полыхнет.

Такой расклад, этим и пользоваться буду.

Основная задача — предотвратить трагедию Клушино так, чтобы переворот против Шуйского все же удался. Надо и войско спасти, и царька Василия с трона сместить. А уже что касается Дмитрия — сейчас его позиции слабы. А мы, идя по его тылам, еще больше их ослабим.

— Игорь, кха. — Яков смотрел на меня. Вывел из раздумий. — Верим мы тебе. Такого, как ты, не видел я еще. Меньше чем за десять дней все с ног на голову перевернул. Кому расскажи, не поверит. И заговор предотвратил и бандитов побил, выжег гадину с корнем. И, чудо чудное, войско собрал, которое татар побить смогло. Сам к сыну хана ездил. Тут, собратья не дадут соврать, и вправду уверуешь, что ты внук Ивана Великого. Как проявление божественное. Вверяем тебе жизни свои. Кха… Ха… черт! — Проговорил не сбиваясь и только под конец закашлялся. Руку поднял, продолжил. — Только мало нас.

— Раз так. Собратья. Что думаете, Елец сам под нас пойдет или придется думать что? — Задал я прямой вопрос.

— Воевода там за царя Дмитрия стоит. Сила какая-то с ним есть. Но… Люди-то качаются. — Пожал плечами Григорий. — Люди жизни спокойной хотят. Справедливости.

— Спокойно не будет. — Более лаконично проговорил Тренко. — Вот и узнать хочу, а как штурмовать-то город? Крепость там хорошая, а нас всего тысяча.

Штурмовать Елец я не хотел. Нужно придумать, как сделать так, чтобы ворота нам открыли, и гарнизон на нашу сторону перешел. Убивать людей Русских, тех, кто за нас встать вполне может, отступиться от служения царькам ложным — не хотелось. Как сделать? На это у меня еще время есть. Диверсия, в этом я толк знал. Подойдем, стены увижу, доведу набросок плана до ума.

Перевел тему.

— Григорий, а что с письмами. Ты же писал в города, что на границе стоят. Ответ есть какой?

— Воевода. — Подьячий погладил бороду. — Шустр ты. Писал. Но там же все татарву ждали. У всех, как и у нас на границе разбой чинился. У каждого беды свои и дела свои. Разбили мы войско степное только вчера под вечер, новые письма только сегодня утром я с гонцами отправил.

— Сотня верст, это дня два, может, три. — Вспомнил я, что Федор так говорил.

— Два, если две заводные лошади, то два. Можно и за сутки, но это коней теряя.

— Получается… — Я начал вспоминать какое расстояние до близлежащих крепостей. — До Оскола…

— Оскол сто верст, Курск двести, Белгород тоже двести. До Ельца чуть больше сотни. Оттуда Лебедянь и Ливны. Там за день управиться можно. Вот и все наши крепости. В Рязань я писать не стал.

— И что думаешь? И вы собратья?

— Думаю, если кто и придет, то не так быстро, как хотелось бы, воевода. — Проговорил Григорий холодно. — Они же не по мановению руки поднимутся и двинуться. Два дня туда гонец. Это я про Оскол. Курск и Белгород — четыре. Хорошо, если сразу примут, если соберутся, если решат вечером, что выдвигаться вообще нужно. — Он вздохнул. — Сколько на сборы времени? Тут неясно. Ну и дорога. Армия то не как гонец идет. Медленнее. От Оскола дня четыре марша и это если быстро.

Подьячий говорил толково.

— Карту бы мне, на ней все глянуть и высчитать.

Собратья кивали, карта, дело хорошее. Но, денег она стоит не малых. Судя по тому, что молчали все, ни у кого ничего такого не было. Может, у воеводы воронежского чего имелось.

А еще мне ее обещал нижегородец Бобров. Напомнить надо.

— Мыслю так, собратья, с вами поделюсь, пока едем. — Начал я говорить. — В Москве большое войско собралось. После того, как Скопина отравили, Шуйский, думаю… — А что тут думать, я знал это точно из учебников истории. — Думаю, родню свою бестолковую поставит во главе больших сил. И поведут они полки на ляхов. Смоленск отбивать.

— А чего не додавить Дмитрия? Он же главный враг? — Проговорил Григорий. — Жигмонт сидит себе у города, осаждает. Он на престол не целится.

— Думаю, войско-то у Дмитрия почти все разбежалось. В Калуге он сел, с трудом людей собирает вокруг себя. Слаб. А тут ляхи уже Смоленск давно осаждают, как бы воевода Шеин не поддался, не сдал города. Насколько слышал, воин он суровый, но… — Я сделал многозначительную паузу. — Без еды не навоюешь. Кончится пища, и сдастся город. А Смоленск, это же крепость великая. Если потеряет ее Василий, как бы бунта не случилось. Да и, вроде бы, сын Сигизмунда Владислав на наш престол метится сесть.

— Может и так. — Яков кинул. — Федор то, ках… Как раз после разгрома Дмитрия Скопиным к нам и вернулся. Зимой. Да и многие наши. И казаки тоже.

— Получается. Василий войска из столицы отведет, а мы, собрав все, что в приграничных городах есть, и по тылам Дмитрия пройдя, как и думал Шуский, татар, нанимая, царька-то и побьем. А потом и в Москву войдем.

— Как?

— С божьей помощью. — Проговорил я холодно, повторил. — С божьей помощью, собратья. План есть, обдумываю все это постоянно.

Может, узнав про нас, Василий повернет войска от Смоленска и не будет разгрома? Тяжелым камнем на сердце лежал у меня факт поражения при Клушино. Но, все отчетливее я понимал, что глупостью необъяснимой для своих подчиненных было идти вслед московской армии. Бой ей навязывать, арьергардный? Так ее еще проще ляхи тогда побьют.

Надо как-то так сделать, чтобы войско само от дороги Смоленской развернулось. Или развалилось. Люди бы выжили и под мои знамена больше бы их встало. Ведь не закончится Смута тем, что Дмитрия и Шуского свалю. Не кончится она земским собором. Только тогда завершится она, когда и ляхов, и шведов с Руси выдворю.

Великое дело на плечи свои возлагаю.

— Воевода. — Это был уже Тренко. — То, что ты там, у поместья сотворил, это по-настоящему чудо. Верю тебе. И воины верят. Только вот мы то это чудо видели, все. А другие нет. — Он покачал головой. — Мало нас.

— Знаю, собратья, все знаю. Поэтому и письма писал Григорий, рассылал с гонцами. Поэтому и в Елец думаю идти скоро и думаю, как бы его взять так, чтобы все войско на нашу сторону перешло.

— Елец, город воровской, кха. — Закашлялся Яков. — За Дмитрия там стоят, но и вокруг шаек много. Как у нас с Маришкой было, так и у них. Но, воевода там покрепче нашего… Всех прежних наших.

— Как зовут?

— Семен Белов вроде. Там же власть тоже часто менялась. — Григорий начал вещать. — Мы-то, преимущественно все за Дмитрия были. За того, что с Польши к нам пришел. За того, что в Москве вроде как, убит был потом, но… В общем, воевода, ты понял. Так вот, московские рати приходили Елец брать. Когда Иван Исаевич, царство ему небесное, нас воевать водил. Сам Воротынский царским войском командовал. А от Елецких Истома был, Пашков. Отбились тогда. Истома через год убит вроде был. Ох и время. — Он покачал головой. — Я это к чему все, воевода.

— К чему, собрат мой.

— Царские войска на штурм не решились, а осаду снять пришлось им. А их то, много было, побольше, чем нас.

— Понимаю все, Григорий. Без штурма хочу. На смерть вас бесполезную не поведу. Я же клятву вам дал.

— Верим тебе, воевода, верим. Мы за тобой, ты не думай и в огонь, и в воду. Только… — Он вздохнул. — Внушил ты мне, да и нам всем дело верное. Нехорошо, если пропадет оно. Верю я тебе, что и Шуский и Дмитрий, не те цари. Думаю над словами твоими и как-то светлеет на душе. Что мы, люди простые, можем все это время смутное вспять повернуть. Точку поставить.

Удивили меня слова такие. От Григория, холодного и ворчливого не ожидал такого.

Другие собратья, что рядом ехали, закивали. Согласны они были с ним.

Дальше за время достаточно долгого перехода мы продолжили неспешные разговоры о Ельце, о том, что творилось на землях юга Руси и о многом еще. С этими людьми было интересно говорить. Казалось, я самой истории прикасался. Недавно, буквально вчера, я жестоко изменил ее ход. Развернул татар. По иным делам, что творил ранее — не ведаю. Таких, как Маришкины разбойники в документы не заносят. Город взять они в десятом году не взяли, значит, все же, как то эти люди и без меня справились с бедой, но вот татарское войско, конечно, остановить они не смогли.

А я смог.

День шел к своему завершению.

В таких разговорах добрались мы до парома, наконец-то. Смеркалось. Рядом с городом, там, где размещалась монастырская слобода, горели костры. Видно было, что пасутся там кони. На этой стороне реки Воронеж, по левому ее берегу тоже виднелось несколько дымящих костров вблизи леса. И приличный, сотни в три табун лошадей, стреноженных неспешно, двигался по заливному лугу.

Эх… Через сотни лет здесь будет водохранилище, взметнуться вверх серые этажи многоэтажен. Каменные джунгли, жилые кварталы, а пока — природа. Красота и лепота нерукотворная.

Из ностальгических воспоминаний прошлой жизни вырвал меня крик:

— Ваша милость, заступник наш, благодетель! — Шумел громко паромщик, Никита Иванов, как только завидел меня, едущего с товарищами во главе нашего воинства.

Как стоял на берегу, бухнулся на колени. Крестился, молился, славу мне выкрикивал. Здесь же было еще несколько человек. Они подготовили плоты и ждали заводных лошадей, которых мы также вели с собой. Они кланялись нам в пояс, благодарили, крестили.

— Славен воевода! Ура! Заступник! Долгие лета тебе! Слава!

Если здесь меня так встречают и чествуют, что же в городе будет? Не любил я всего этого. Но признаюсь, приятно было.

Началась переправа.

Солнце заходило за горизонт, западало за Воронеж. Тьма покрывала Поле, что уходило с этого места зеленым морем на восток и юг. К северу темной стеной вверх поднимались леса.

Паромщик и плоты работали, как могли быстро, но всей их пропускной способности не хватило, чтобы отправить нас всех за один раз. Пришлось ждать. Переправившиеся воины также дожидались нас в районе монастыря. План был войти в город всеми, показать некий триумф возвращения воеводы с победой.

Наконец-то все мы собрались вместе, и я махнул рукой, поднялся на стременах.

— Воины! Мы возвращаемся с победой! Ура!

Две сотни глоток выдали громогласное — «Ура! Ура! Ура!». От костров, что были на правом берегу Воронежа, подле монастыря тоже раздалось — «Ура!» Здесь стояли отряды братьев Чершеньских и совсем недавно подошедшие усталые и пропыленные бойцы посошной рати. Даже с другой стороны реки, куда звук, видимо, донес наши крики — вторили нам хоть и тихо стражи на выпасе конном. Со стен раздалось встречное, боевое. Ликовали все. Ждали, встречали, готовили прием.

Нас ждал город. Ворота его были открыты.

Я толкнул пятками коня, и мы начали подъем к воротам. Почти все спешились, холм все же был крутой, но я решил, что нет. Нужно восседать выше, показать себя людям. Сотники тоже не спешили с коней слезать. Правили осторожно.

Поднимались мы все. А город ждал!

Две сотни всадников влились через надвратную башню за городские стены. Ударили колокола. Люди встречали нас, кланялись в пол, крестили. Девушки, озаботившись, видимо, еще днем, бросали к ногам коней венки и тоже склонялись к земле. Но помимо радости на лицах я видел и горе. Все же война — это потери. Смерти. А у павших есть родственники. Жены, дети, старики. Я видел, как одна женщина смотрела на меня, а из глаз лились слезы. Какой-то согбенный дед также буравил взглядом нашу процессию, не кланялся.

Ощущал боль в его взгляде. Тяжелая утрата, когда сын погибает раньше, чем отец. Страшная.

Кого потеряли эти люди? кормильца, любимого, сына? Но, мы вернулись с победой, и жертва их не была напрасна. Не будь этого боя, татары бы взяли в несколько раз больше в полон, пограбили бы округу, пожгли все, ушли дальше на север и творили бы там свои непотребства.

Мы отделались малой кровью.

А так — меньшее зло. Да, смерти и лишения, но во благо спасения большего количества людей.

Свернули от надвратной башни налево, добрались до кремля.

Ворота были открыты, встречали нас, ждали!

Глава 9

Две неполные сотни бойцов остановились возле въезда в Воронежский кремль. Кони взбивали грязь, фыркали. Им хотелось в стойла, на покой. Бойцы тоже устали с дороги, отдых был потребен всем.

Привстал на стременах.

— До утра сотоварищи мои! — Выкрикнул. — Отдыхайте, завтра сбор.

Сотники быстро распустили своих людей. Роздали приказы, отправили на постой. В городе сегодня будет людно. Что бойцы Якова, что дети боярские Тренко в обычное время жили же не здесь. Из окрестностей все, сел и хуторов дальних, и ближних. Разместить их где-то в черте стен, оказалось непросто. Но мы решили этот вопрос заранее, еще на военном совете.

Мы, малым отрядом, въехали в открытые ворота кремля.

Фрол Семенович Войский с тремя бойцами и племянником Ефимом, который успел вернуться на лодках и выглядел прилично усталым, встречали нас. Рядом с ними стоял святой отец местной, кремлевской церкви. Имени его я не помнил или даже не спрашивал, но именно он благословлял нас на бой с Маришкой и отправлял несколько дней назад через тайный проход.

На лицах всех была радость. Победа над татарами многое значила для всех этих людей.

Мои собратья и еще человек тридцать сопровождения, которых ну никак не удалось разместить, расквартировать по чьим-то домам в городе, осматривались по сторонам. Отдохнуть хотелось всем и люди, и животные устали. День выдался не простой — сборы и долгая дорога.

— Вернулся! Герой! — Не стесняясь, что его услышат, закричал воронежский воевода. Устремился ко мне. — Игорь Васильевич! Свет небесный! Благодетель наш!

— Собратья, все дела до завтра, отдыхать. — Проговорил я своим людям. — Размещайтесь. Григорий, Яков, Тренко, Пантелей. Все в тереме. Комнат хватит. Бойцам тоже найдем где спать. Да хоть в приемном зале кого разместим.

Спешился.

Воевода подошел, кинулся меня обнимать.

— Старик. — Проговорил я тихо, не пытаясь остановить проявление чувств. — Старик, да, я вернулся.

Он был невероятно рад и не скрывал это. Говорил и вел себя откровенно.

— Мы молились, всеми, кто остался. Крестный ход устраивали тут. Герой! Игорь Васильевич, да мы без тебя, да как… — Он захлебывался своими словами, пытался тараторить, но чувства мешали.

Эка тебя разобрало. Приятно, что так ты за меня переживал. Хотя. Если бы мне удалось с татарами дело решить, что бы с ним было, со всем городом? Вроде бы по истории в десятом году Воронеж устоял, но окрестности, скорее всего, были сожжены. Просто источники мне знакомые об этом ничего не сообщали.

— Фрол Семенович, баньку бы и поесть. — Улыбнулся я, чуть отстраняя человека.

— Да, мы мигом, мы сейчас. Оно же уже все. Готово все. — Он говорил быстро, как-то не в своей стариковской манере.

— И еще вопрос, который сегодня отлагательств не требует.

— Чего изволишь, Игорь Васильевич?

— Карта есть у тебя?

— Карта? — Он почесал затылок. — Есть, только… плохонькая совсем. Но есть.

— Утром бы мне ее.

— Сделаем. Все сделаем.

— Спасибо, воевода, и парой слов бы перекинуться, перед сном.

— О чем? — Фрол Семенович напрягся. Это прямо чувствовалось. Тяготили его дела военные, а других вопросов он от меня не ожидал и верно. Не о жизни же и погоде говорить в такое время.

Успокоил его, как мог:

— Да о делах будущих и прошлых. Ничего опасного, старик.

Тот вздохнул, кивнул.

— Тогда после баньки и ужина, давай.

— Хорошо.

Дальше начались обычные вечерние хлопоты.

Ванька, утомленный долгим конным путешествием, помог мне разоблачиться. Забрал коня, занялся. Он вроде бы привык в конюшне на сене ночевать. Почистит и на боковую завалится. Все скакуны в конюшню поместились с трудом. Даже несколько местных лошадок пришлось вывести во двор. Они и так все время под крышей, а наши натерпелись, в походе, в поле, в бою. Им и уход, и пища лучше нужна.

Скоро же снова идти.

Дальше была баня, ужин и раздав некоторые указания на раннее утро, я отправился говорить с воронежским воеводой. Сели мы в приемном покое. Остальной народ разошелся уже отдыхать. Внезапно все уместились по другим комнатам, так что поговорить нам без чужих ушей удалось.

В городе, за стеной кремлевской, было тихо. Несмотря на то что многие бойцы вернулись и был праздник, усталость взяла свое. Не гулял народ, а отдыхал. Закон о посещении кабака служилыми городскими людьми не нарушался.

Разместились.

Фрол Семенович принес мне небольшой свиток, карту. Протянул. Развернул, света мало было, но на первый взгляд не так плохо, как я думал.

— Поутру гляну, чего глаза в темноте ломать. — Свернул быстро, отложил. — Еще и воском закапаю, не дай бог.

— Как пожелаешь, Игорь Васильевич.

Сидел он нервно, сопел, смотрел на меня. В тенях, что отбрасывал свет свечей морщины его выглядели глубоко, мешки под глазами темнели и выпирали, лицо осунувшееся, утомленное. Не просто дневными заботами, а, казалось, всей жизнью. Я занял его место во главе, но здесь вряд ли он недоволен был, вроде этот момент мы уже решили с ним. Скорее, опасался, что копать начну, о чем-то старом расспрашивать. Все же, как не пытался он выглядеть человеком военным, не являлся он таким.

— Фрол Семенович, вопросов у меня к тебе несколько. Не хочу обидеть ими, прояснить хочу.

— Да какая обида тут может быть, Игорь. Ты говори. Я все, что можно. Что могу. Ты же и так, ты же нас всех… — Он оживился, смотрел немного подобострастно. — Всех спас.

Я посмотрел на него, и он замолчал, взгляд опустил, сопел, ждал.

— Первое. Думаю, племянника твоего Ефима воеводой воронежским поставить. Что скажешь?

Он изменился в лице, побледнел, казалось. При скудном освещении, которое давали свечи, сложно разобрать.

— Молодой он, боярин. Вдруг не справится.

Так, значит, сомнений в том, что заменить его самого на кого-то иного нет. Есть вопросы к кандидатуре, а не к факту замены. Отлично.

— Справится, старик, уверен в этом. — Сказал я с теплотой в голосе. — Да и те, кто останется, за него пойдут. Он в бою себя показал, раненным бился, пленных сторожил. Руководитель дельный. При мне был. Уверен, совладает, справится и все хорошо будет.

— Тогда как нужным считаешь, Игорь. Я то, что. Я действительно… — Он вздохнул. — За два месяца этих постарел. На покой хочу.

Осунулся немного человек. Сказал и еще больше мешком на лавке сел, какой-то аморфной тенью.

— Тогда второе. Лекарь ты хороший. И, вроде как, Савелий в деле лечебном что-то да смыслит. Нужно обучить бойцов хотя бы азам. За неделю.

— За неделю! — Он встрепенулся, покачал головой. — Как можно, Игорь Васильевич. Это же наука сложная.

Мда, у вас здесь все сложно. Люди-то неграмотные, десять классов не заканчивали.

У нас первую медицинскую на курсах за пару дней объясняли. Самую базу. Часов за четырнадцать можно выдать азы. Жгуты, бинты, что делать, как опознать перелом позвоночника, рук, ног. Как действовать, чтобы не навредить, а ускорить процесс восстановления. Даже как шить, если кратко. Добавь сюда пару часов на базовое понимание того, что такое стерилизация и чистота, вот и курс молодого санитара.

Раны обрабатывать не проточной водой, а кипяченой. Бинты кипятить, желательно в ромашке или хвое. Спиртом, водкой что есть алкогольного крепкого, протирать ножницы, иглы.

Не уж-то так сложно все. Я же не прошу тебя учить хирургии, сам в ней не смыслю. А базе, первой помощи при ранении.

Жаль, методичек я из своего времени не привез. Знал бы, захватил.

Лицо мое исказила ухмылка. Еще бы калаш прихватил и патроны бесконечные, если можно было. Но… Нельзя же.

— Старик, мне не хирургов учить. А чтобы на сотню хотя бы человек пять знало, как кровь остановить, как сломанную руку зафиксировать и почему пули из тела вынимать надо и как лучше это делать.

Он пыхтел, думал, побарабанил пальцами по столу.

— Сложно, воевода… — Сделал паузу, сам понял, что свой вроде бы чин на меня уже переложил, вздохнул. Добавил. — Сложно. но пробовать можно.

— Я тоже подумаю, подключусь. А как в путь двинем, то девушек, что привезли из острога от Жука и еще человек пять до своего уровня учить начнешь. Чтобы шить умели, резать и работать в госпитале. Понял?

— Попробую, воевода. Попробую.

Сомневаешься все. Получится, дело-то за малым — начать. Делать нужно и все получится, а если сидеть просто, штаны протирать, то вода под лежачий камень не польется. Да, дело нехитрое и по факту эти хирурги будут как медбратья из моего времени, в лучшем случае. Но, даже такой прогресс повысит выживаемость на поле боя. А это огромный плюс.

— Третье. Раз согласен учить, то придется тебе с моим войском на север двигаться.

Он тяжело вздохнул. Чувствовалось, что старость давит на него, хотя не был он дряхлым, вовсе нет. Просто, как-то так складывалось, что смирился уже со всем, стремления потерял, страхом они все заполнились. Вот и стал стариком, которому еще срок какой-то отведен, но душа уже и не горит вовсе.

— Надо, значит, надо. — Ответил после паузы.

— Четвертое. Самое важное. — Смотрел на него пристально. — Что про Елец скажешь и тамошнего воеводу? Он вроде же Лжедмитрием ставлен.

Оговорился… Ну ладно, посмотрю на реакцию.

Войский действительно дернулся, уставился на меня. Имя царька, вора, в поданном мной выражении удивило.

— Эко ты интересно сказал… — Словно попробовал на язык слово. — Лже… Дмитрий. Лже… интересно.

Я ждал, смотрел на него. Реакция меня порадовала. Оспаривать не стал, хоть и служил самозванцу.

— А что тут говорить, Игорь Васильевич… — Он почесал затылок. — Семен Белов человек опытный, не то что я. В войсках давно. Он за Ивана Исаевича Болотникова кровь проливал. Атаманом у него был. Когда Воротынский с царскими войсками пришел за Пашкова, что Елец оборонял, бился. Ну и местность знает хорошо, давно там. Меняли его раз, но потом вернули.

— Меняли?

— Да, когда Дмитрий… Лжедмитрий на Москву шел, в Тушине сидел, то туда Белов ходил с отрядом. А как побил нас… То есть Дмитрия… Лже. Скопин как побил, так развалилось все. Отступили, бежали, ну и воротился он обратно. — Сделал паузу, подумал, добавил. — Тут сел. Может, и не ставленный, кстати. Может, сам. Это меня послали в Воронеж, а его, не ведаю. Он как-то в момент разгрома и ушел до Ельца.

Интересно. Если сам пришел, а не поставлен, то может быть и верность воровскому царю шаткая. Хорошая информация, дельная, проверить ее как-то надо.

— А ты его лично знаешь. Поговорить сможешь с ним?

— Ну… Знаю. В лицо даже. В Тушине мы с ними пересекались пару раз. — Воевода выглядел напряженным, лицо скривил. — Только говорить… А о чем? Как? Он же за стенами? Мы, если войском придем, он же не выйдет. Не дурак он.

«Мы с войском» — это уже хорошо. Значит, вопросов о том идти или нет со мной — уже не ставится. Отлично.

Сказал ему в лоб:

— Чтобы город сдал и под наши знамена встал. Об этом говорить, Фрол Семенович.

Лицо старика вновь осунулось.

— И как? С земли на стену кричать?

— Письмо ему рукой своей напиши.

— Это легко. Только он же решит, что под пытками писано. Письмо, ни слова.

Что-то ты черт старый, упираешься. Как говорить, то моя забота. Ты, главное, верно скажи ему все, поясни. Связывает вас, что ли что-то? А?

— В общем, поговорить с ним как-то надо. Штурмовать Елец глупо. И мы силы потеряем и людей русских поубиваем. Зачем оно? Нет, здесь нам хитростью надо.

— Ты человек в этом мудрый. Не по летам. Раз татар побил и тут выход найдешь. — Он вновь вздохнул. — Подумаю я, как сделать это, воевода. Подумаю, но обещать не могу, что удастся.

— Вот и славно. Время пока есть. Да и письмо написать нужно обязательно.

— Сделаю.

— А теперь и отдохнуть можно.

Он кивнул, поднялся. Мы погасили свечи и двинулись в темноте в свои покои. Его там ждала и встречала Настенька. Уставилась на меня из дверного проема, поклонилась. Я головой кивнул в ответ.

Прошел в свою комнату. Все остальные, что были на этаже оказались заняты. Мои бойцы, а еще Артемий, что здесь на правах пленного гостя сидел, все заняли. Отдыхали.

Скинул кафтан, потянулся.

Завтра был сложный день. Все организовать, всех построить, заставить тренироваться, а еще наконец-то засесть с трактирщиком и Григорием. Обдумать наше экономическое положение. Дел много, торопиться надо, а силы к нам неспешно подходить будут. Тяжело. Очень сложно войска собирать, когда скорость маневра двадцать пять километров в день. И это если поспешать.

Лег на сундук, покрытый мягкой постелью, подушку обнял и провалился в сон.

Ночь прошла тихо. Да, не первая спокойная ночь в это время, в которое я попал. Но пожалуй, вторая. Петухи горланили громко, разбудили. Полежал минуту, подумал. Выспался хорошо, спустился к завтраку, который предвещал стать военным советом.

Пока сотники, атаманы и прочие приглашенные люди собирались, размещались в приемной комнате терема, я ел. Вкусная, пряная репа с морковью и луком, запеченная в печи. Уже привычная капуста. Тут без нее не обходилось ни одно застолье. Квас, прохладный, кислый, бодрящий. Отличный. Аж оскомина на языке появилась легкая.

Мяса, масла, сала не было. Постный день, видимо, а хотелось сильно. Привыкать надо, что в это время — важный момент жизни, это следование традициям православной веры и ее догматам.

Все собрались, даже братья Чершенские подошли, хоть и последними вместе с Серафимом. Им из-за городских стен все же дальше было.

После еды последовал краткий военный совет.

Филке я с самого начала поручил отправиться с Франсуа к мастеровым, пообщаться с ними, поговорить насчет копий и перековки старых наконечников в новые для пикинеров. А также со столярами и плотниками о том, как лучше делать древки должно длинны. Сделать-то нужно много и быстро. Если просто рубить, дело выполнимое, пожалуй, а если это все как-то обрабатывать надо долго, клеить — придется отказаться от Использования новых пик и применять старые, наши, русские. Более короткие.

Как говорится, за неимением лучшего используем что есть.

Дальше пошли разговоры о том, что да как формировать. Кого, куда ставить и назначать в руководство.

По факту все войско я требовал разделить на строгие сотни.

А еще на пеших и конных. Чтобы каждый отряд знал, какую задачу он эффективно может выполнить. А француз бы пояснил сотнику, что в первую очередь учить и тренировать.

Конницу готовить на рейтар, вооружить пистолетами и аркебузами. По доспешному снаряжению — либо в легкую броню, либо без нее вообще. Да, лучше было бы всех их одеть в кирасы и шлема, только где их взять? По факту выполнять они должны маневр подхода, кучной стрельбы со стремян и отступления. А потом в процессе отхода перезарядка и заход на новый круг. Здесь слаженность действий должна доводиться до автоматизма, чтобы бойцы умели маневрировать всеми, умели бить залпом, опять же всеми. И не как мы, когда татар были, из засады, а в бою. Что ощутимо сложнее. Из засады подготовиться можно, а в прямом столкновении с полем противник же будет свои маневры совершать. Удастся в засаду заманить, хорошо, но это больше исключение из правил.

Второе, это мало-мальски тяжелая конница, в кольчугах с пиками.

Да — что первые оказывались не ровня наемным рейтарам в кирасах и шлемах, что вторые не тягались в поле с латной польской конницей — гусарией. Но в противостоянии с равными нам силами Василия и Дмитрия это были бы грозные силы. Особенно если научить их слаженному маневру и копейному удару.

Коней у нас было много. Доспехов хватало как раз на сотню, даже с избытком. На две, если все татарские тегиляи использовать. Но, эта идея мне не нравилась. Все же конница в доспехах, должна быть закованной в железо. Нам не татар с луками бить, а более сильного противника.

А вот на мою версию рейтар, аркебуз и пистолей, думаю, набралось бы на две сотни, а не на одну. Что радовало. Часть казаков, самых опытных всадников и стрелков нужно переводить в кавалерию. Слаживать только их тяжело.

Начался спор кого, как, откуда.

— Воевода, у нас две сотни всадников. — Проговорил Иван Чершенский. — Да, снаряжены мы похуже. Аркебузы не у всех и пистоли тоже. Но, легкой конницей с луками и пиками мы привычны биться.

— Атаман. Да и вы атаманы воронежские. — Поднялся, навис над столом. — Я предлагаю, от города и от донцов по пять десятков самых лучших взять и собрать из них все же соборную сотню.

Не нравилось мне наличие в войсках вот этих вот странных отрядов устаревшей, вроде бы многозадачной и мобильной, но по факту достаточно бесполезной конницы.

Что ими делать? Осыпать врагов стрелами? И какой в том толк? Если кирасы и марионы на пехоте есть — толку от стрельбы такой немного. Против аркебузиров, стрельцов — смерть. Плотный строй выдаст залп на подходе конницы, и строй их смешается. Стрелять получится не кучно, а вразнобой.

Но, не имея достаточного количества пищалей и пистолетов, ну а что делать. Две казачьи сотни без доспехов и аркебуз, собранные по старинке — факт обстоятельств Смуты. Как только будет возможность выдать им огнестрел в должном количестве, сразу же это и сделаем.

Вернулся Франсуа, осмотрелся, сел в стороне. Язык он понимал почти никак, хотя возможно постепенно начинал что-то смыслить в нашем. Все же — учить то ему как-то людей надо. А обладая речью — подача информации лучше идет.

Дальше разговор пошел о пехоте.

Я стоял на организации пикинерских и стрелковых сотен. Чтобы не получалось какой-то непонятной катавасии, что часть казаков воюет с саблями в кафтанах и по факту — не строевая единица, а какое-то сборное воинство, неясно какую цель выполняющие на поле. Таким воевать можно было сто лет назад, сейчас без четкой структуры и организации смерть нам всем. Раз снаряжением мы не можем превзойти иностранного врага, хотя и тянемся к нему, как можем, будем работать над тактикой и организацией.

Время. Было бы его больше у меня — сделать можно лучше.

Из оставшихся неполных трех сотен братьев Чершеньских формировалось две пикинерские и одна стрелецкая, человек по восемьдесят — девяносто каждая. Лучше меньше собрать отряды, чтобы потом за счет вливающихся бойцов их наращивать.

Чершеньские к тому же сказали, что еще человек сто с Дона за неделю до Воронежа дойдут. Те, кто сомневался, еще по хуторам сидел, к сбору основных сил не успел. Была у них договоренность, не успели — идите к городу.

Это было хорошей вестью. Потери и оставленных в остроге Жука людей удастся заменить, сделать сотни более укомплектованными.

Из воронежских казаков, что ходили с нами на татар — за вычетом потерь и тех, кого переводили в рейтарскую конную сотню получалось две сотни, еще стрельцы и вроде бы — две стрелецкие сотни и одна пикинерская.

Еще бывшая посошная рать во главе с Серафимом

С ней вопросов не было. Это уже и раньше было ясно. Единственное — поделить я ее предложил. Мужиков было все же больше сотни и, уверен, добрать туда простых крестьян по пути на север будет ощутим более просто, чем людей служилых. Да, учить их сложнее, но все же пикой владеть проще, как мне кажется, чем учить огневому бою тех, кто аркебузу в жизни не видел.

— Воевода. — Поп поднялся. — Прошу сотню нашу не делить. Люди мои, хоть и больше их, чем сто, себя показали, в бою бывали. К нам добирать новых мужиков, дело плохое. Мы. — Он смотрел всех прочих собравшихся. — Мы, с твоего позволения, как я говорил уже, хотим сотню сформировать, что словно паства за мной идет. А я за тобой. Мы и прапор себе вышьем.

Чудно говорил батюшка.

* * *

✅ Братство. Том 2

Продолжение истории о настоящей дружбе и боевом братстве в мирной жизни

✅ На первый том большая скидка https://author.today/reader/474133

Глава 10

Серафим стоял, смотрел на всех остальных собравшихся, на меня, что во главе сидел. Ждал ответа.

Так-то — коли желание есть, дело хорошее. Вера она устойчивости придаст людям. В тяжелый миг, когда не тебя латная конница, скажем, мчится во весь опор, не даст струсить и отвернуться. Но, необычно это, больше на рыцарские немецкие монашеские ордена похоже, не в русской традиции.

Скрепя сердце дал я добро.

Совет продолжился.

Потребовал выделить и выбрать сотников для каждого отряда. Чтобы не было так, как у Чершенских, вроде бы один атаман, а шестью сотнями правит, привел их. Пускай да — над своей частью он полутысячный будет. Или даже тысяцкий, если еще донцов к нам прибудет — мне звание-то не так важно, как звучит. У нас здесь не местнический пор и в книги это все вносится не будет. Хоть полковником назови, разницы нет.

Но, важно, в каждой сотне — свой сотник. Он за дисциплину отвечает и за обучение. И в бою подле него прапорщик идет. Тот, кто знамя несет.

Идею внедрения прапоров все встретили положительно. Вышивать дело долгое и сложное, за неделю не управились бы люди, но сам факт знамен из ткани, развивающихся над идущими сотнями — приняли.

Музыка, горнисты, чтобы приказы отдавать и слышать на поле боя. Барабаны, прочая всякая походная инструментария. Всего этого в войске мало было. Но люди тоже приняли это положительно, сказали, что обдумают, поговорят с подчиненными людьми, и если найдется, то на каждую сотню будет свой инструмент. Если кто захочет, то будет обучаться в походе науке такой. Или хотя бы горном обзаведется.

Еще потребовал я от каждой сотни на первый раз выделить по три человека для обучения медицине. Это удивило. Но сотники кивали, переглядывались, воспринимали с пониманием. Мое отношение их по большей части радовало. Видели они, что ратую я за качество боевое. За то, чтобы врага бить нам проще было, и чтобы потерь меньше было. А те, кто все же пострадал, получали лечение.

Как итог — сотню каждую еще предложил поделить на десятки. Сотника, прапорщика, музыканта и трех лекарей выделить в отдельную, центральную часть, что в бою при знамени стоят. А остальные десятки строевым боем занимаются.

Сотники и атаманы поворчали, все это было в новинку им. Но не сильно и не сопротивлялись они в целом. Поняли они, что я хочу, приняли. И, по моему приказу Франсуа взялся за работу. Правда, перед тем, как выйти вслед за предводителями моего воинства, проговорил на своем, гнусавом:

— Воевода, Игорь Васильевич. Напоминаю. Завтра утром, на заре, у нас с тобой разрешение нашего пари.

— Помню, Франсуа, помню. Готов биться с тобой.

— Готовы ли монеты?

— Ты еще не победил. — Улыбнулся я в ответ.

Он покачал головой, хмыкнул и вышел с руководителями. Какой самонадеянный лягушатник. Да, видел я его в деле, опытный. Силы к нему вернулись, восстановился более или менее за эту неделю. Но, неужто он и вправду думает, что шансов у меня нет? Зря. Завтра придется его разочаровать.

Я остался в приемной с Григорием вдвоем, переглянулись.

— Запаздывает что-то твой кабатчик. — Вздохнул подьячий. — Может, мы сами?

— Подождем. Он за продовольствие смыслит. Может, стрельцы его через ворота не пустили. — Я был немного напряжен и возбужден после совета. Убедить всех делать так, как нужно мне оказалось чуть проще, чем я думал. Не так чтобы совсем легко, но и несложно.

Разложил на столе карту, что мне вчера вечером перед сном Войский передал. Взглянул на нее. М-да. При свечах она показалась мне лучше, чем была. Набросок очень примерный. До привычных мне далеко. Уставился, нашел Воронеж и Дон. Кое-как города, что на границе с полем стояли. Начал расстояние прикидывать и не сходилось. Ну не билось вообще. До Ельца ближе, чем до Оскола было. Белгород как-то сильно не там находился. А самый север карты, была Тула. Все. Кусок территории очень ограниченный и очень примерный — больше показывающий направления, что да где, а не расстояния.

Черт!

Появился один из охранников терема, доложил.

— К вам воевода пришли. Несмеян Васильев, что кабаком владеет за городом, и Путята Бобров, торговец из пришлых.

— Пусть заходят. — Наконец-то. Быстрее поговорим, быстрее делами займусь.

Двое вошли. Кабатчик, это видно было сразу, чувствовал себя не в своей тарелке. Замер у стола. Шапку мял. Не знал, куда глаза деть и приткнуться. В момент нашего знакомства он уже сильно нервничал, а сейчас так вообще чувствовалось, что не привык он с людьми служилыми в одной комнате о делах говорить. Видимо, обычно так ему приходилось с деньгами расставиться. Вот и сейчас опасался.

Путята вел себя спокойно, прошел чуть вперед, поклонился. В руках его был большой свиток, сверток.

— Прими, воевода Игорь Васильевич. — Он еще раз поклонился и на столе расстелил карту.

Я поднялся, уставился на полотно. Большое оно было, совсем не похожее на то, что приносил воевода. Но и не наши, современные, к которым я привык. Набросок, мягко говоря, не очень-то точный, но — лучше, чем ничего, это точно. И по нему по идее можно подправить выданную Войским малую карту, сделать список.

— Спасибо тебе, Путята, спасибо. На неделю возьму, писарь мой срисует. Думаю, успеет.

— Чем могу. Воевода, людей поутру я с посланием к своим послал.

— Хорошая новость, спасибо.

А ты молодец, только чего со мной не согласовал? Что ты там написал-то? Что в Серпухове ждем войска? Или что некий воевода, что объявился под Воронежом и татар остановил, опасен?

Ладно, имеем то, что имеем. Отправил, судя по нашей предыдущей дискуссии в верном ключе. Все же Бобров искал союза со мной, а не я с ним. Изначально.

Перевел взгляд на кабатчика, махнул рукой. — Ты садись Несмеян, садись.

— Так я, человек-то без чина, простой. Неблагородный, как можно, за стол ваш, боярин, воевода, господарь.

О, господарем меня еще называли. Что-то новое.

Отметили, что Григорий и Путята как-то с удивлением смотрят на трактирщика. Проговорил, чтобы как-то ситуацию сгладить.

— Ты меня за свой стол сажал, и ты за мой садись. Мы здесь не пир и не свадьбу готовим, а о делах будем говорить. О денежных.

Он поклонился три раза в пол, подошел и сел на углу.

Филарет был нам еще нужен, но у него свое поручение от меня имелось. Франсуа основные указания выдал и вернулся, а вот мой инженер остался еще при мастеровых людях. Видно дела обсуждал. Как завершит с кузнецами и плотниками, так придет. Как раз информацию принесет, можем ли мы здесь эти пики сделать и как быстро. Сколько времени на это нужно.

— Ну что, сотоварищи. — Смотрел я на собравшихся троих. — Я вас сюда позвал, чтобы поговорили мы о делах денежных. Армию-то снарядить надо, прокормить, вооружить. А, так случилось, что я в дела финансовые как-то раньше никогда не вникал. Не доводилось ни в поместье, ни на службе. Понять хочу, что да сколько стоит. Сколько обычно денег наемнику платится и как расчет осуществляется.

Они молчали, кивали. Раз воевода решил разбираться, значит, так и надо.

Решил всех друг другу представить, в каком значении они все здесь.

— Григорий, мой близкий собрат. Можно сказать, казначей, человек, за снабжение армии воинским снаряжением отвечающий. — Кивнул в сторону подьячего.

Тот вздохнул тяжело, покачал головой. В своей манере недовольной, но исполнительной. Поворчу, но сделаю — вот его подход.

— Путята, тебя позвал, как человека торгового. Ты из Нижнего Новгорода, в купеческих делах смыслишь, совет твой нужен.

— Чем смогу, помогу, воевода. А твой весь.

О, как заговорил. Значит, в письме все же нужное мне написал, раз моим человеком называться стал. Хорошо.

— Несмеян. Ты человек простой, не военный, но в делах торговых, в плане обеспечения провиантом, думаю, лучше мне консультанта не сыскать. Да, при воеводе Фрол Семеновиче люди имеются, но хочу стороннее мнение услышать.

Здесь я малость покривил душой. Людей Войского, за снабжение отвечающих я не знал. Не расспрашивал его. А вообще, надо было бы это сделать. Только чуть позднее. Вначале общую картину сложить с привлечением независимых, так сказать, источников.

Кабатчик, пока я говорил, вжался в лавку, сидел так, чтобы казалось, что и нет его вовсе.

Ладно.

— Григорий, запиши для меня. Я читать-то умею, а вот с пером не очень.

Еще бы, ручки-то в мое время шариковые и карандаши. А здесь иной агрегат. В детстве я еще видел перья и чернильницы. Чистописание в школе было, но так давно это все ушло, что руки ломать не хотелось совсем. Да и справятся ли руки моего реципиента?

— Сделаю, воевода. Что писать-то?

Он поднялся, подошел к кафедре, за которой в мое первое появление в тереме стоял писарь Савелий. Взял два листка бумаги, чернильницу, перо. Вернулся.

— Сейчас обсудим. — Проговорил неспешно. — Вопросы задавать буду, а ты записывай. Объект, что, сколько стоит, цена его.

Он кивнул, изготовился.

— Вопрос первый. По наемникам. Слышал я, что шведам за их войну под знаменами Скопина Шуйский обещал сотню тысяч ефимков. Еще слышал, что шведов этих примерно тысяч десять. Выходит, что один наемник стоит в год десяток ефимков, примерно. Так?

Да, я понимал, что Шуйский деньги платил плохо, что корпус по разным данным историков насчитывал от пяти до двенадцати тысяч в разное время. Опять же потери. Но сто и десять тысяч казались мне вполне хорошей базой, на которую можно опереться.

Франсуа-то у меня пятьдесят рублей затребовал, в месяц. Это вообще какая-то баснословная сумма. Хотя он же учитель. Возможно, столько и стоит. Черт его разберет.

Все трое сидели молча, переглядывались Григорий с Путятой. Кабатчик голову опустил. Неужели не знал?

— Ну, так, чего скажете? И, что за монета такая? Я рубли да копейки только знаю.

— Ефимок, воевода, это не наша монета. — Проговорил Григорий, а кабатчик дернулся, закивал. — Немецкие это… Талеры. Вот. Примерно по весу в серебре, в рубле где-то два с половиной ефимка.

— Выходит, что цена наемника в корпусе Делагарди, если в рублях… — Я начал высчитывать на пальцах. — Четыре с половиной рубля. Так?

— Так, да не так. — Пожал плечами Путята.

— Это как же? — Проговорил я холодно.

— Воевода. — Он посмотрел на меня, чувствовалось, что перечить опасается. — Сложно сказать, верны ли эти сведения. Мы же сами договоры не читали, а это слухи все.

— Так. — Я буравил его взглядом.

— Так-то, арифметика твоя верна, не спорю. Но… — Он сделал короткую паузу. — Люди же разное говорят. Это слухи все. Я слышал и про пять тысяч немцев и про двенадцать. А по оплате и про сто тысяч в год и про пятьдесят в месяц.

Смотрел на меня, ждал реакции.

М-да, ожидаемо. Все же исторические данные оказались неточными в данном случае. Выходит, что просто так взять и посчитать… Не получается. Опираться тогда надо на какие-то иные сведения.

— Говори, Путята, вижу ты в этом толк знаешь.

— Не совсем, воевода. Я больше торговец мехом, а не вербовщик. — Он покачал головой. — Но скажу, что знаю. Обычно немецкий наемник столько за месяц берет. Хороший, толковый, снаряженный и опытный. То есть пять рублей серебром в месяц. Но здесь, еще разное. Ты же не просто солдата нанимаешь, а роту. В ней десятники есть, сотники. У них оплата выше. А кто-то новобранец, и ему меньше платят.

В целом, все как и на обычной работе в мое время. Да и в армии. Зарплата у младшего офицера и солдата какая? И какая у генералов и специалистов узкого профиля, которых днем с огнем не сыщешь.

Здесь все может и проще, но так же.

— Что еще знаешь, Путята?

— Думаю, что еще из-за каких-то иных договоренностей пошли шведы к нам. Делагарди же целое войско привел. Не просто наемные сотни. Люди эти уже снаряженные, собранные и к бою готовые, как единое целое. — Проговорил нижегородец. — А еще, я слышал, что им земли обещаны. Короне Шведской, сверх этого серебра, что наемникам дается. Моет, корона своим доплачивает сама.

Я посмотрел на него. Вздохнул, сделал грозное лицо, чтобы показать — не нравиться мне идея разбазаривания русских территорий, потом и кровью объединенных в державу предками.

— Слухи о передачи земли и в Москве ходят. — Какие там слухи. Корелу им обещал Шуйский. — Скажи, Путята, у вас про это знают.

На таком сыграть можно против царя Василия. Татар на землю звал, об этом письма есть. Шведам землю отдал. Что это за царь-то такой?

— Знают.

— У нас тоже. — Проговорил молчавший до этого Григорий.

— Ясно, продолжай Путята. — Выдал я холодно.

— Еще получается. Европейские наемники приходят с оружием и доспехами, своими отрядами сплоченными. А у нас часто так выходит, что у дворянина даже коня нет. Рад бы служить, но как? Про казаков-то я вообще молчу. Сабли не у всех, копья, топоры, ножи вот и вся воинская справа.

М-да, а Бобров дело говорит. Пикинеры и мушкетеры Делагарди это готовая к бою полностью вооруженная и снаряженная армия. А нам своих же снаряжать еще. Они же свои, их терять нельзя, кто потом на земле жить будет, если с голым пузом все под пули и пики полезут? И так за десять лет уже поистощились все. Яков мне это еще при первом знакомстве все сказал.

— Получается, рублей пять в месяц это для опытного наемника хорошая цена?

— Да.

— Так, это ясно. Дальше идем. Что по снаряжению? По ценам.

Опять заговорил Путята.

— Скажу я, воевода, поскольку мы в нижнем для своих сотен все у купцов заказываем. Хоть и как для своих, но учет ведем.

— Говори. — Махнул рукой Григорию, чтобы тот писал.

— Выходит так. Примерно. Конь боевой рублей шесть, ездовой вполовину, три выходит. Про скакунов тяжелой польской шляхты я молчу. Гусары их крылатые, это словно золотом облитые воины и купающиеся в нем. Нам такого не снарядить. — Он пожал плечами, добавил. — Воевода.

Да знаю я, черт. Там сто рублей один конь, потом латы еще и на него и на бойца.

Посмотрел на него серьезно, проговорил:

— Продолжай.

— Дальше сабля, здесь тоже сложно. Наши по рублю, заморские, что с востока рублей пять. Всякие европейские, трофейные больше, тоже рублей пять. Пищали, опять же сложно. Самые простые, которые мы делаем — рубля два, а добрый мушкет, из которого свалить ляха латного можно, рублей восемь, а то и больше. — Он бороду почесал. — Саадак рублей шесть, воевода. Так что, мыслю лучше уж пищалями всех снаряжать. Пехоту так уж точно.

Григорий закивал. Согласи в этом вопросе у них было, уже хорошо.

Нижегородец продолжал.

— Пистоли рублей по пять. Они же не фитильные, колесцовые. Если аркебузу колесцовую то рублей семь, может, десять, но не делаем такого особо. Всадники пока с саадаками воюют. С фитильным им не с руки.

— А доспех?

— Здесь сложнее, потому что есть такие, как я и твой богатырь Пантелей. — Он улыбнулся, расправим массивную широкую грудь. — А есть и скромного тела люди служилые. Кольчуга рублей шесть, если кираса, то десять рублей, шлем рублей пять, шесть. — Сделал паузу, вздохнул, прикидывая в уме. — Вот и выходит, что всадника снарядить, это где-то рублей тридцать.

— Что скажете, Григорий, Несмеян.

— Думаю, нижегородец дело говорит. Все так примерно и есть. — Кивнул подьячий.

— Воевода, господарь, батюшка, я же в оружии не смыслю ничего. Деньги-то да, моя вотчина.

Что-то ты перегибаешь в чинопочитании, кабатчик. Какой я тебе батюшка? Я же не царь. Ладно. Пока не до этого.

— С тебя иной спрос, кабатчик. — Я недобро улыбнулся ему, показывая, что обращение такое мне не нравится. — Ты мне за фураж расскажи. Сколько чего и как добыть можно. Ты же берешь для своего заведения.

— Ну, я-то не так много, чтобы прямо…

— Ладно, мы сейчас с оружием разберемся и к питанию перейдем. — Я почесал затылок. — Пока жди да слушай.

Задумался.

Получалось-то в целом все более-менее понятно, только все равно, сложно. Дети боярские и дворяне, которых я собирался преобразовать в рейтар и среднюю, доспешню конницу стоили дороже. Казацкие бездоспешные бойцы с пиками и аркебузами — дешевле. В целом, платить всем можно одинаково. По четыре или пять рублей. А снаряжение, как было выдано, так и оставить. Дворяне были изначально лучше снаряжены, пришли конными, доспехи получили. Ну а казаки, не то чтобы голытьба, но ощутимо более легкие и хуже снаряженные были.

План в голове моей зрел. Но нужно было кое-что уточнить.

Сколько серебра, то у нас, это раз вопрос, а второй момент — как закупить-то все это? Это же время на производство нужно. Не игра это, а жизнь. Здесь не мышкой ткнул, и тебе за секунду сделали. Трудодни и человеко-часы здесь очень большую роль играют.

— А как вы это все закупаете, Путята?

— Да как, воевода… У нас же город торговый. И у сами ремесленников много и окрест, и с других городов заказы делаем.

Повезло. А в Воронеже сколько кузнецов? Что там мне Филка сказал? Два, кажется. Они же год будут доспехи делать. Нет, столько времени у меня не имеется. Черт, придется думать иначе и использовать то, что есть.

— Господарь мой, могу слово я молвить? — Подал голос Несмеян.

Путята и Григорий вновь уставились на него, перевели на меня взгляд.

— Кабатчик! — От этого он сжался, в лавку совсем вдавился, казалось, уменьшился в два раза. — Говори. Только поясни сначала, почему уже третий раз господарем зовешь. Я не царь.

Повисла тишина. Со двора доносились звуки тренировки. Франсуа работал вовсю.

— Так… Всем ведомо. Всему городу, господарь… — Он говорил, дергался, нервничал. — Господарь, вы. Внук, стало быть.

— Так! Кто? — Я поднялся, навис над столом.

— Не вели казнить, государь! Мы же ходом крестным ходили за здравие твое! Мы же… — Он бухнулся на колени, начал креститься.

Что, черт возьми, происходит⁈ Царь? Я?

Григорий и Путята молчали, глаза опустили.

— Что здесь происходит? Собрат мой, гость мой и ты, кабатчик воронежский? — Проговорил холодно.

Глава 11

Я нависал над собравшимися. Смотрел на кабатчика. Чувствовалось, что Григорий тоже несколько недоумевает, а вот Путята не выглядел удивленным. Сговорились они, что ли. Чертов олигарх. Один торгаш второго увидел и сошлись во мнениях?

— Спаси и сохрани, боже! Спаси и сохрани! — молился Несмеян, в пол челом кланялся на коленях стоя. Гнева моего боялся. Или ощущал себя перед царем стоящим?

— То, что вы здесь говорите, не похоже на слухи. — Процедил я. За всем этим что-то стояло. Нечто большее, чем простой треп служилых людей, мужиков и их семей. Не просто сплетни.

— Люди говорят. — Проворчал Григорий. — Даже Яков у тебя спрашивал.

— Тут больше. — Произнес Путята, опустив глаза.

Подтвердил Нижегородец, что в курсе.

— Что?

— Письмо. Даже письма. Господарь. — Тихо проговорил, не поднимая головы от пола, кабатчик.

— Что за письма, откуда? Да встань ты, черт. Сядь. Хватит башкой пол пробивать.

— Несмеян, приди в себя. — Буркнул Нижегородец. — Подтверди. Давай, по порядку, как все было. Я то мало чего понял и с твоих слов, в основном.

Кабатчик продолжал молиться и креститься.

— Встань, черт тебя дери! — Выругался я. — Говори. А то высеку. Сам!

А что делать, приходиться на угрозы идти, раз ведут себя, как дети малые. Я и царь. Да откуда такое? Боярин приехал из Москвы. Какой царь?

— Не вели казнить, государь. — Несмеян поднял голову, по лицу его текли слезы.

Что все это значит. Не могли же простые сплетни довести до ума достаточно смышленого человека, слышащего и видящего в своем заведении ой как много всего до такого состояния. Холопа — ладно верю. Крестьянина — допустим. Трактирщика — да он столько всего видел и слышал, что просто так и не поверит во всякий вздор.

Письма? Что за письма.

— Началось все, когда мы ходом крестным ходили. — Трясущимся голосом произнес Несменян. — Солнце из-за туч вышло, когда мы о здравии твоем и воинском молились. О победе господа бога просили.

Мда… Солнце. Тоже мне знамение. Смотрел на него холодно, взглядом буравил.

— Ну? Дальше что.

— Потом ворон каркнул, странно так, три раза. Один он был, а не целая стая. Улетел. Большой такой. Черный. На юг ушел, по реке.

Птица… Я чуть себя по лбу не саданул ладонью. И что? Вы что здесь все умом тронулись?

— Потом мальчонку в городе видели, он босой совсем, вроде слепой, ходил, выспрашивал Игоря, царя, значит, воеводу.

Мало ли какого Игоря спрашивал какой-то шкет! Что здесь я один такое имя ношу? Вряд ли. Воеводу спрашивать зачем, он либо в тереме сидит — иди туда. То ли кто-то воду мутит и очень хочет, чтобы люди уверовали в царское мое рождение, то ли… Совпадение? Да, вполне может быть. Что детей болезных здесь мало? Еще до Маришки, когда расспрашивал и выяснял — было же. Здесь людей бедных, захребетников прилично живет. И все с семьями же.

Ходил пацан, милостыню собирал вот и говорил, что я царь. Мало ли что ребенку в башку взбредет. А потом, небось, бабы сказывали. Такими темпами мы до самого Иисуса на осле из тумана, вышедшего к воротам, договоримся…

Вздохнул я. Зубами скрипнул на дурость такую.

— Дальше.

— А под вечер, когда вы там с татарами бились, туман поднялся, а из него… — Несмеян снова бухнулся на колени. — Колокола били, и песня лилась. А еще… Еще…

Мне захотелось дать ему затрещину. Туман! Неужели и вправу господа бога видели самого?

— Еще? — Да, давай уже, козырь свой вываливай, чего трясешься-то. Проверю, угадал или нет.

— Говорят люди, индрика зверя видали. — Пролепетал кабатчик.

Еще хлеще. Приплыли… Попа в мыле. Черт тебя дери и еще сотня чертей маринуй. Вы что, полоумные все, что ли. Ну, конь, мало ли откуда. В тумане путник заплутал, шел. Какой индрик! Какой единорог! Мать честная. Прости меня господи, с кем я разговариваю.

Выдохнул. Злость стала сменяться смехом.

Собрался.

— Так, а сам-то ты видел чего или слышал?

— Люди сказывают, государь.

— Ты мне тут, что решил… — Процедил я сквозь зубы, давя смех. — Ты же трактирщик. Ты таких историй сотни слышал. Как ты в такое верить-то можешь? А⁈

— Так я… Так поначалу…

— А сейчас-то чего⁈

Дурость!

Ох ты же… Выругаться бы покрепче так, чтобы у всех вас уши в трубочку завернулись. Одна бабка другой сказала, что старик ее кашлянул, а через час уже поминать его пришли всем селом.

Дожили.

Люди сверх меры испуганные, здесь не скажешь ничего. Маришка их в страхе держала. Потом сожгли ее, здесь еще татары на пороге стоят, мужики воевать ушли. Кто повел их? Какой-то… Ну а кто я им? Да по факту — хрен с бугра, если так, по сути, рассудить.

Явился, возглавил, повел в битву. Да — боярин, да — воевода умелый, да — организовал всех и делами своими уважение заслужил быстро. Невероятно быстро. Но — я же не родич им, не земляк, если так взглянуть. Пришел из самой Москвы один, без войска, и как-то все завертелось так, что сложилось как надо.

Можно ли видеть в этом божественное проявление?

Отчего простому человеку не увидеть-то? Только вот трактирщик, непростой смертный.

— Все? — Спросил я вздохнув. Все тот же бред, слухи и сплетни. Пустая болтовня.

— Нет, государь. — Он громко сглотнул, опять сжался.

— Что еще?

— Письма. — Он трясся. — Вечером люди на постой встали, пятеро. Усталые, побитые, конными пришли. Лошадки их прямо совсем плохенькие.

— И чего? Откуда?

— Сказали… — Он икнул. — Сказали с Поля.

— С Поля? Казаки?

— Да кто знает-то. Заплатили. Вроде казаки. Не татары. Поздно было.

— Ну? — Что-то ты тянешь, никак не вытянешь.

— А утром, как собирались, я расспрашивать стал. Говорят, что письма у них в Елец, Тулу, Лебедянь и еще… Не помню я, господарь. В столицу, так мыслю.

— Мыслишь, значит… Что за письма? От кого?

Он голос понизил.

— Говорят, что с Поля о царе русском. Говорят, что бил в Поле царь русский Кан-Темир мурзу. Что силен он, славен, и люди вокруг него собираются. Идет трон по праву данный занимать.

Так, стоп! Что за бред. Хотя вот это уже не выдумки. О таком кабатчик брехать не станет.

— Путята, ты их видел? — Я приподнял бровь.

— Да, воевода. Видел. — Он пожал плечами. — Казаки какие-то, с виду.

— А это все слышал?

— Нет. Но Несменян поутру мне это, как начал рассказывать я… — Он глаза опустил, тоже сжался чуть. — Я ему сказал, что глупость какая-то.

Григорий голос подал, до этого смотревший на творящееся с грустным раздражением.

— Опять слухи все те же, воевода. Мы еще в поместье там, в остроге обсуждали все это. Ты же нам сказал, воевода ты. Боярин. Не царь. Царя ставить будем сильного, клялся нам в этом. Собор всей земли, Земский то есть, собирать говорил. Верим мы тебе, воевода, а тут. Сам не ведаю, откуда в головах такое. Может, кабатчик того…

Он уставился на Несмеяна. Тот бухнулся на колени, вновь начал креститься, молиться, кланяться.

Григорий по голове постучал, добавил тихо.

— Может, он со страху то… того, что татары пожгут, умом тронулся? А? Или выпил чего и…

Я рукой махнул. Черт знает что твориться. Какие-то казаки. Какие-то письма, что за ерунда.

— Встань, Несмеян. Говори по делу. Что за люди?

Я не очень понимал, откуда эти люди могли взяться и почему письма у них… Письма!

— Что за бумаги?

— Так не видел я их, бумаг то есть. — Залепетал трактирщик. — Сказано было, что с Поля едут ну и письма у них. Как можно.

— А в Воронеж писем нет?

— Не ведаю.

Звучало это все очень странно. Можно списать на то, что, как и во всей истории со «знамениями» люди слышали то, что хотелось им. И додумывали сами остальное.

— Ладно. Собратья. Думаю, опять кто-то что-то выдумал. Может, казаки Чершенского, какие из острога и от войска его отбились, наговорили тебе.

— Прости, господарь, воевода.

— Ладно, дальше давайте по существу.

Совет по финансовым делам продолжился.

Сидели мы до обеда. Обсуждали, шумели, говорили. Слуги, что воеводе Фролу служили, заглядывали раз, потом второй. За кушанья раболепно спросили. Я приказ подавал.

Карту пришлось собрать и позвать опального писаря.

Пока таскали на стол пищу, он явился, в пол поклонился.

— Воевода, рад видеть в добром здравии, спаситель наш, защитник. — Выпалил скороговоркой.

— Савелий, здравствуй, срисовать сможешь? — Сразу перешел к делу. Показал ему чертеж.

Он уставился на карту, что Фрол Семенович передал, потом на нижегородский экземпляр. Затылок почесал, попыхтел. Чувствовал я, что соображает и отказать боится. Но также опасается, что не выполнит и гнев на себя мой накличет.

Наконец, выдал скрепя сердце:

— Попробую, воевода.

Уф, этот хоть господарем не зовет. Может, пил вчера Несмеян? Лишнего, может, принял. Вот и привиделось. Люди какие-то, письма. Выдумка или шутка чья-то странная.

— Давай, бери в работу, или сыну передай. Мне бы еще с татарином своим поговорить. Ты же в их языке умение имеешь.

— Имею, воевода. — Он поклонился. — Дозволь, сыну карту, отнесу и вернусь.

— Неси, обедайте, работайте, как освобожусь, придет за тобой человек.

— Татарина ваше видел. Молился он поутру. Охрана кремля ворчать изволила.

Намаз. Точно, он же мусульманин.

На стол в это время стали подавать кушанья.

В целом к обеду сформировалось у меня некое понимание, что да как делать надо. Денег только мало. По моим прикидкам То, что я у Маришки изъял — вообще капля в море. Забранные у Артемия Шеншина сумки с серебром помогут ощутимо сильнее, но все равно мало этого. Армейская казна, как оказалось — тяжела. Сколько там, у Артемки в сумках было, надо бы уточнить у Григория.

А где еще найти-то столько, чтобы на армию хватило?

Да нигде.

Выходило, что на содержание моей армии всего серебра хватает только на зарплату, и то со скрипом. А не на закупку снаряжения — уже вряд ли.

Сколько-то мы еще у Жука забрали. Но, там тоже капля в море.

Еще в каменьях да драгоценностях было. Но, опять же, как в условиях Смуты это реализовать? Я же не могу на рынок пойти и продать по нужной мне цене за достойное количество серебра или золота все это. Его тут столько попросту нет. Это как… Есть у тебя отличная, золоченая, именная сабля. Булат, дамаск, вензеля, гравировка, инкрустация, рубины. И стоит она, как сто, а то и тысяча обычных. И что?

Надо не одну шикарную да расписную, а сотню, лучше даже тысячу — чтобы людей снарядить. А как это сделать? Неясно. Не обменяет же никто одну дорогую на сотню простых.

Призадумался я.

— Григорий. — Махнул я рукой, пока еду заносили. — Наедине поговорить бы.

Подьячий поднялся, мы вышли в коридор.

— Давай ко мне в комнату, чтобы без лишних ушей.

Он кивнул, поднялись, зашли.

— Скажи, сколько у нас серебра, собрат мой?

Тот вздохнул, бороду козлиную свою погладил.

— Воевода. Я точно не считал. Раньше сказал тебе, что восемь тысяч ефимков. Думаю… — Он вздохнул. — Ефимков да, восемь. Но в золоте еще есть.

— Сколько?

— Четыре тысячи рублей. Эти я посчитал. Ровно. Оно внизу под серебром лежало в каждой сумке поровну. По пять сотен рублей.

— Что еще?

— Получается. Примерно три с полтиной тысячи рублей выходит серебром, если переводить. И четыре золотом. — Повторил Григорий. — Это то, что у Артемия с собой было. Примерно пятьдесят рублей в мелкой монете, это то, что от разбойников забрали. У Жука примерно три сотни. Часть в золоте. Ну и в каменьях есть кое-чего. Я в этом не разбираюсь, воевода. Но думаю, если продать — то столько же наберем. Наверное.

— А кому продать-то?

Он смотрел на меня грустным взором. Пожал плечами.

— В том и дело, что в Смуту особо все это и не продашь. Даже не заложишь. Оружие и хлеб нужнее. Кузнец за камни вряд ли работать будет по их реальной цене. Тут, ювелиры нужны и торговля. Может в Нижнем люди такие есть. Может, не знаю. — Помолчал чуть, добавил. — Стоит ли Путяте только довериться, тут сам решай. Не наш он, пришлый.

Я кивнул, логично говорил сотоварищ. А вот доверять ли Боброву в делах денежных, это вопрос. Прикинул на пальцах. Выходило порядка восьми тысяч рублей. Если по курсу пять за наемника, то где-то полторы тысячи на месяц я себе мог позволить. Немцев. Хорошо снаряженных и обученных. Не корпус Делагарди, но хоть что-то.

А как наши будут служить? Плату-то я им обещал.

Самый надежный и логичный вариант, пожалуй, рассчитаться имуществом. Снаряжения у нас много. Да, не бесконечно, но как Путята говорил, снарядить всадника денег стоит. Пришли к нам люди в одних кафтанах, мы им в аренду, получается, оружие выдаем.

Хотя как в аренду — в рассрочку по факту за службу. То есть я даю снаряжение, которое потом у вас и останется, а вы, люди служилые, воюете за меня верой и правдой. Ну и кормлю я вас и какую-то мелкую монету платить обязуюсь.

По факту. До битвы под Клушино полтора месяца. От нее, если все удастся, до Москвы — недели две. Осаду мы не сможем организовать. Проломных пушек нет. Надежда только на то, что сдадут нам город без боя. Пустят своих, чтобы Собор Земский учредить. Выходит два месяца, может три.

Если по рублю платить, в месяц, а офицерам чуть больше — вот оно и выходит, что хватить должно. Впритык.

Звучало неплохо. В целом, иного плана развития событий я не видел. Вступать в споры с бойцами — глупо. Их и так строить в полки нужно. Отучать работать своими казацкими ватагами, где каждый, что имеет то и использует.

Значит, только четкий план. Выдача имущества во владение под запись и малые средства раз в месяц. Решено. Посчитаем вдвоем за эту неделю, что, сколько стоит и как кого снаряжать.

— Григорий. — Вышел я из раздумий. — А что у нас по имуществу?

— Копий много, воевода и саадаков. — Пожал плечами подьячий. — Мушкетов немного еще есть. Штук тридцать. Я их кузнецам поручил посмотреть, проверить еще перед отправкой к тебе. Когда выдавали воинам, вроде бы с поломкой были, на мой взгляд. Сабель тоже малость есть. Сотня может. Ну и всякого мужицкого инвентаря. Тесаки, топоры.

— Порох?

— Этого добра и свинца для пуль очень много. Я бы сказал — завались. — Он улыбнулся. Стену взорвать можно и еще останется на войну.

— Стену говоришь. — Я пристально на него уставился. — Елецкую?

Вздохну подьячий, глаза опустил.

— Я же так, воевода, для красного словца.

— А я, по делу. — Хлопнул его по плечу. — Идем. Отобедаем.

Спустились, начали трапезничать.

Здесь собрались почти все собратья, весь мой офицерский корпус. Сотники с атаманами на обед потянулись. Не было Якова и Тренко.

На мой немой вопрос предводитель беломестных казаков ответил, что за город они ушли, конницу обучать свою. Слаживаться в бою. Скоро будут, чуть запаздывают, дорога-то неблизкая.

Дело хорошее, славное.

Явился разгоряченный Франсуа. Посмотрел на стол, вздохнул тяжело. Все же еда ему русская, что для нас потребна была и сытна, не очень-то по душе была. Не привык он к ней и смириться никак не мог.

— Что скажешь о бойцах моих, учитель? — Улыбнулся я ему. Перешел на французский

Он остановился, покачал головой. Выбирал место, где сесть. Но стол как-то так вышло, был весь занят.

— Нем я для них, Игорь. Сложно. Но, люди смышленые. Удивлен, что учиться хотят. Московские солдаты лица свои кривили.

Я тоже был немного этому удивлен. Видимо, здесь, вблизи Поля и постоянно опасности умение защищать себя — значило жить. А не учиться этому, предвещало скорую смерть. А может быть, накладывались еще какие-то факторы.

— Язык учи, француз. Проще будет.

Он хмыкнул. Добавил.

— Ты прости, Игорь, мне без надобности. Денег заработаю, вернусь к себе.

Не понравились мне слова такие.

— А чего у нас остаться не хочешь?

— Я за деньги работаю. — Усмехнулся он. — А тратить их хочу там, у себя во Франции. На красивых женщин и хорошее вино. У вас тут брага да шишки. — Он схватил одну, куснул, сморщился. — Диву даюсь, как вы живете в таких условиях. Морозы зимой, ужас. Я думал, замерзну заживо даже в одежде. В мехах.

Настало время мне улыбаться.

— Франсуа. Не в вине счастье. А девушек наших ты видел?

— Видел. Бояться они меня. Как грациозные косули бегут от охотника.

— Это ты робких видел. — Я продолжал улыбаться. — Да и, конечно, как иначе-то. Ходишь не по-нашему одетый, с оружием. Басурманин какой-то. Конечно, боятся. Они и меня боятся. Но, красавицы же.

— Я работаю. Я не служу просто так, Игорь. — Он смотрел на меня холодно. — Завтра мы определим, сколько ты будешь мне платить.

— Да, помню. Помню наше пари. Готов к бою? Отдохнул?

— Всегда. — Он толкнул эфес своей шпаги.

В этот момент в комнату вошел один из охранников терема.

— Воевода, наклонил он голову. Там это… — Сделал паузу. — Басурманин к тебе желает. Татарин, что вчера прибыл с тобой.

Хм, чего бы это ему от меня понадобилось? Интересно.

— Хорошо, зовите Савелия, чтобы переводил. И басурманина проводите сюда.

Сотники и атаманы, что обедали в приемной уставились на меня. Лица удивленные, напряженные. В глазах непонимание.

— Собратья, все хорошо. Раз сказать хочет, с нами вместе воевать обязался, выслушаю басурманина.

— Он утром, воевода, с рассветом свою эту, Алла, Алла… Как завел. — Проворчал пришедший охранник терема. — Спят все, а он…

— Молился, что ли?

— Да, бес его знает, воевода. Вышел, он же в конюшне ночевал. Сел на коврик и как начал завывать. Вся охрана насторожилась. Но… — Он сделал паузу, помялся. — Твой же человек, мы не тронули.

Это верно. Трогать не надо.

Я кивнул, дал понять, что услышал негодование человека, занимающегося моей охраной.

Через минуту в помещение, полное моего командного состава, зашел татарин, а за ним кланяясь, семенил Савелий.

Басурманин поклонился. Видел я, что в руках у него какой-то сверток. Конверт? Письмо?

Он начал говорить, остановился, по сторонам посмотрел, лицо скривил. Замолчал. Поклонился вновь.

— Дать. Ты. — Проговорил он по-нашему, поклонился в третий раз.

— Воевода, он говорит, что у него для тебя подарок от сына хана Дженибека Герайя. — Переводил писарь.

— Подойти.

Татарин пересек занятую людьми комнату, поклонился низко и положил подле меня на столе свиток и маленький бархатный черный мешочек.

— Что это?

— Не знать. Дать. Дженибек Герай. — Татарин вновь согнулся, сделал шаг назад.

Что-то это мне все не очень-то нравилось. Ладно, начну с маленького мешочка. Коснулся. Пальцы ощутили там что-то небольшое, изогнутое. Люди, сидящие вокруг, смотрели. Те, кто еще не успел насытиться, пришил недавно перестали жевать. Ждали с нетерпением.

Открыл мешочек, извлек. Перстень, золотой кажется, а может… Да черт, не разбираюсь я в этом, может позолота. Вряд ли медь так начищена, что спутать можно.

Повертел в руках. Печатка с единорогом.

Я поднял взгляд, уставился на татарина.

— Кто тебе это дал? Савелий, переводи.

Татарин заговорил.

Писарь переводил.

— Сын Хана просил передать. Говорит, басурманин, что в письме все написано. Он сам не знает, что там. Дженибек Герай, когда дал ему снаряжение и лошадей, сказал дождаться, когда воевода будет обедать на следующий день в кругу своих… богатырей. Тогда вручить. И еще раз… Поклониться…

Татарин опустился на колени, склонился раболепно. Произнес еще одну фразу.

— И клятву дать, служить до смерти…

Дальше повисла пауза. Савелий на меня глаза поднял, произнес как-то потерянно.

— Служить до смерти Царю Русскому, Игорю Васильевичу.

Глава 12

Что тут началось! Сотники и атаманы поднимались. Никто не понимал, что происходит. Озирались, смотрели друг на друга. Пока никто громко ничего не говорил. Только на Савелия взгляды бросали и на татарина.

Слышалось разное.

— Что? Как? Царь? Воевода?

— Тихо! — Гаркнул я, жахнул по столу кулаком. Не сильно, но громко, приводя всех в чувства. — Тихо! Сели все!

Поднялся сам, обвел взглядом собравшихся. Услышал, что в коридоре еще кто-то идет. Вошли отсутствующие, до этого, пропахшие потом и лошадьми Яков и Тренко. Замерли у входа, не понимая, что творится.

Весь мой руководящий состав был здесь. Вот и хорошо, два раза говорить не придется. А то хитрый татарский вождь решил мне медвежью услугу оказать. Хотя… Может, так оно и лучше. Сам себя я царем не именую, а то — что иные так говорят, может, и хорошо. К лучшему — скромность мою подчеркнут. Престол-то мне не нужен, мне бы там действительно сильного и достойного увидеть.

Такого, чтобы род на века продолжить смог, и страна развивалась врагам назло.

Начал речь:

— Собратья! Я не ведаю, что говорит этот татарин. — Смотрел на них холодно и зло. — Я вам клятву давал верного царя на трон сажать, сильного. Не себя, не Дмитрия, не Шуйского. Ни кого-то еще, конкретного. Лишь того, кого земля Русская, наша, выберет, Земским собором. Так, собратья?

— Так… — Закивали люди. — Верно все.

— Здесь, собратья, перстень, печать с единорогом. — Поднял его, показал. — Откуда он у Дженибека Герайя мы все можем гадать. Я не знаю.

— Это же. — Выпалил Яков, смотря на печатку в моей руке, в полумраке. Закашлялся.

Служилый человек не очень понимал, что происходит, как и все здесь. Хотя у меня уже зрела мысль. Сын хана не хотел проигрывать простому воеводе. И перед мурзами своими, и перед ханом, еще живым и правящем в Бахчисарае он хотел выглядеть славным воином и отличным политиком.

Хитро.

Продолжил я речь:

— Знаю! Символ царя великого Ивана, что Грозным называется и у нас и по всему свету. Свиток, письмо, еще не читано мной. При вас хочу, собратья, читать. Сам! Не ведаю, что в нем. Скрывать мне от вас нечего. Может… — Опять обвел их всех взглядом. — Это хитрость какая-то татарская. Есть у меня мысль одна, как прочту, выскажу.

Так и есть.

В голове моей зрел ответ на то, что твориться.

Сын хана вел какие-то переговоры с некими силами в государстве Русском. Если Кан-Темир сговорился с Жуком о том, чтобы просто заманить наследника подальше от Бахчисарая, а дальше пропихнуть на трон возникшую откуда ни возьмись внучку царя Ивана Феодосию, женив на ком-то… То почему у самого сына хана не имелись свои мысли? Причем его партия казалось сильнее. Перстень. С одной стороны его можно отдать любому. Но письмо, а что в нем?

Ох ты лис чертов. Сын хана. Что же ты здесь устроил и зачем оно тебе. Не хочу я царем зваться. Самозванцем быть не пристало мне. Зачем ты, хитрый Джанибек, толкаешь меня к этому? Интересно, что же писал ты, или кто это был? И в чем выгода.

— Кем писано письмо, Абдулла?

Савелий перевел мой вопрос.

— Дженибек Герай. — Дальше было на татарском.

— Говорит, что не знает. Передал лично Джанибек Герай. Кто писал, ему неведомо.

Я поднял письмо. Печать все та же — мощная, свинцовая. Опять этот ку-эр код с кучей черточек. Знак ханской власти и важности документа.

— При вас ломаю, собратья. И читаю.

Вскрыл. Вновь письма, меняющие судьбу. Вся история с этого началась и продолжается писаниной, которая все сильнее и сильнее затягивает меня в политические дрязги. То татар пустить, то переписка всякая о предательстве всех и вся, то сведения полезные. А сейчас — от самого сына хана какое-то послание. Мне! В лице царя, виданное ли дело.

Ладно, что здесь думать, поглядим.

Начал читать. Писано было русскими буквами, размашисто, витиевато с вензелями всякими. Сын хана знал русский, но мог ли он на нем писать? Хотя у него же своя канцелярия имелась, это уж точно.

— Сын Великого хан великой орды и наследник престола Крыма и степей Кипчака Джанибек Герай. — Поднял взгляд, осмотрел собравшихся. Все пристально следили. Продолжил. Дальше было самое интересное. — Своему другу Игорю Васильевичу… Царю и великому князю всея земель русских…

Кашлянул, взгляд от бумаги отвел.

— Собратья, насколько знаю, титулование царское не так идет. Так что, мутит воду Джанибек.

Люди слушали, на удивление никто не ворчал, не кричал. Все как-то собрались, подобрались, в каждое слово вникали.

Продолжил.

— Долгих лет тебе потомок Василия Великого…

Дальше шли всякие увещевания в дружбе и пожелания стад, табунов, холопов и мира в царстве моем. Причем именовал он меня не внуком Ивана, а правнуком Василия, что несколько удивляло. То есть по какой-то иной ветви царем он меня признал.

После приличного размера вводного абзаца с бесполезными экивоками сын хана благодарил за разгром неугодных ему беев, отбившихся от рук. Говорил, что сам Аллах благословил меня на победу над повстанцами и разбойниками под руководством Кан-Темира. Спрашивал о здоровье и желал скорейшего возвращения в Москву на законный престол.

— Хрень собачья. — Дочитал, отложил. — Собратья, вижу я, что сын хана шатко сидит на своем престоле. Чтобы уход из степей домой хоть как-то оправдать, решил он возвеличить мою персону. Кан-Темир не просто проиграл какому-то неизвестному воеводе, а от руки самого царя русского… Не знаю уж, как здесь в Воронеже появившегося по разумению Дженибека, пострадал.

В комнате висела тишина.

Я вспомнил утренний разговор с Путятой и Несмеяном. Казаки! Неужели татарский хан еще и людей по крепостям послал? Зачем ему это? Понимаю, что перед своими беями выкружить и оправдать уход можно. Но, именовать какого-то воеводу царем — это же… Хотя. Умру я, кто еще это письмо увидит. А то, что где-то кто-то кому-то передал с печатями. Какие-то казаки. Это же все в эпоху Смуты — наветы и подделки. Таких сотни по стране сейчас. И печати подделывают и письма подметные пишут и в заговоры вступают.

А если не погибну. Если действительно до трона дойду, как видел это татарский предводитель. Это же заложит крепкий фундамент наших с ним взаимоотношений. Он мне помог, в его версии происходящих событий. И я ему в чем-то помогу.

Странная логика у татарина, но имеет место быть.

Ладно, работаем. Продолжил я речь свою:

— Прошу, как и впредь, воеводой меня звать. На трон не претендую. Мы, как и я клялись все. Идем земский собор собирать в Москве. Всем миром! — Офицеры мои переглядывались. Даже Василий Чершеньский молчал, что на него было непохоже вовсе. Продолжил я после краткой паузы. — В письме этом вижу некое подспорье. Возможно, сомневающиеся в наших намерениях, переметнуться. А когда клятву давать будут, когда лично с ними уже говорить буду, поймут, что к чему.

— Слава воеводе! — Выкрикнул Тренко.

— Слава! — Подхватил Черенский старший, потом младший.

Заголосили все.

Поднял руку в успокаивающем жесте.

— Собратья. Обедаем и за работу.

Все расселись за столом. Было тесно. Как ни странно, не говорил никто, все принялись поглощать пищу.

Постное сегодня было на обед, но вкусное. Пшено томленное в печи с морковью и чуть репой для пряности. Кисель на ягодах и шишки маринованные. Именно ее еще до чтения письма Франсуа брал на зуб и морщился.

Тоже решил попробовать. Вкус странный, как будто бревно грызешь, но есть в этом что-то пикантное, интересное.

Завершив трапезу, я обратился к собравшимся.

— Собратья. Никого не задерживаю, кроме Филарета. У нас неделя на подготовку. Может, чуть больше. Спустя семь дней соберем совет и подготовим выступление на Елец и дальше к Серпухову.

Мой офицерский «корпус» поднимался, кланялся, двигался к выходу. Как-то после прочитанного письма они стали ощутимо более учтивыми. Несмотря на мои слова о воеводстве, а не царстве — все же авторитет вырос. Сын хана просто так человека другом и царем русским называть не будет.

Хотя — странное наименование. Царь русский. В этом тоже какая-то хитрость заложена.

Филка остался, ждал. Сидел напряженный и немного нервный.

— Что, Филарет, как кузнецы и плотники?

— Да вот… — Вздохнул тяжело. — С пиками твоими, воевода, беда прямо. — Уставился он в стол взглядом.

— И что?

— Да сделать-то можно, но время. Немец твой… — Вздохнул Филарет еще раз. — Его же не поймешь. Если длину такую делать, одним массивом, это сушить надо, морить, клеем покрывать и лаком. Палку-то просто сделать несложно, их вон в лесу иди да руби. Но, сломается только в бою. А если сломается, что это за оружие.

— Тоже верно.

— Штук сорок, может, сделаем за неделю. Не больше. Да и то, вопрос к качеству есть.

М-да, от сорока толку-то и нет. Сотня, можно уже пробовать, а так ни туда ни сюда. Не вооружу же я полсотни пиками, а пол сотни копьями старого образца, коих у меня много.

— Значит, будем старыми обходиться. И с ними учиться воевать. Деваться некуда. Используем то, что есть.

— Вот и я думаю. — Филка плечами пожал. — Иначе никак. Да и с огромными этими древками наловчиться нужно, а сам говоришь. Неделя. Видно ли новому оружию так быстро учиться.

— Как думаешь, Филарет. — Зашел я с иным вопросом. — Пушки наши Воронежские можно с собой в поход брать. Хоть какие-то? Толк будет? Утащат ли лошади?

Да, это не проломные орудия, а крепостная артиллерия больше для отражения натиска. Но иметь при себе хотя бы десяток стволов — дело-то славное. Упрется елец — попугать можно. И в качестве полевой артиллерии — отличная мысль.

— Как ни странно. — Он ухмыльнулся. — Тюфяки себя показали очень хорошо. Я не верил. Но теперь я бы их для гуляй-города взял бы. Штук хотя бы пять. Они не тяжелые. Подвода увезет по одной.

Кивнул.

Идея в целом неплохая, мне она тоже нравилась. Штуки эти, как большие дробовики. В тяжелом месте, куда неприятель в гуляй-город ломиться толпой, где держаться тяжело — подкатить и как… Жахнуть. В поле открытом — толку никакого, а если заманить — то эффект может быть весьма приятен для обороняющихся. Как показало использование в бою с татарами.

А нам, что уж здесь говорить. Приходится по старинке больше воевать. Прятаться за возами гуляй-города, копать укрепления, в них стоять. И здесь всякие такие сюрпризы для активного неприятеля — полезны и уместны.

— А что до обычных?

— Тоже можно. Думаю… — Он погладил подбородок. — Десяток город не ослабит. Пороховой припас есть, ядер много. Возьмем, можно на подводах или на лодках. Тут как пойдем.

— Думаю, часть по Дону, часть по берегу, по тракту на Москву. До Ельца так точно.

— Мысль хорошая, воевода.

— Телеги нужны. Ты этим как раз займись. Собери все, что есть. Из них на их основе и обоз формируй и гуляй-город.

Филка кивнул.

— Что еще сделать можно? Металла же мы от татар много взяли.

Мой «инженер» погрустнел.

— Взяли-то много. Наконечники копий, стрелы, сабель поломанных тоже есть, ножей. Да только, что успеешь, воевода. Доспехи починить, оружие какое в порядок привести. До ума, так сказать. А нового… — Он грустно вдохнул. — Прости. У нас же тут не артель кузнецкая, ни… Как слово-то умное. Мануфактура. Это вон в Нижнем Новгороде, да в Москве рабочих людей много. А у нас здесь что? Нет их, считай. Раз, два и все.

— Ладно, что сделаем, то и хорошо. Ремонт, значит, ремонт. Надеюсь на тебя.

— Спасибо, воевода, за уважение. Получится, у нас только на старое надеется можно. Нового не успеем сделать.

— Понял тебя. — Работай.

Плохо, но делать нечего. Значит, без пик пока. И так войско вполне хорошо укомплектовал на стрелецкий лад. Гуляй-город сейчас из обозов соберем, пушками усилим и уже сила. Да, тысяча нас всего, но если хорошо сработаться, потренироваться.

Неделя всего. Но есть надежда, что хоть что-то из тренировок и боевого слаживания выйдет. Вода камень помалу точит. Пороха мы понюхали. Вместе уже воевали, дальше проще будет.

Сам я поднялся из-за стола, отправился к Фролу Семеновичу.

Поговорили час, может, два. К завтрашнему дню был он готов по три человека от каждой сотни взять, начать учить премудростям медицинским. Это хорошо, отлично. Посидел с ним, обсудил науку. Кое-что свое привнес, разъяснил.

Дивился бывший воронежский воевода познаниям моим. А я рассказывал, как и что нужно делать. Про жгуты, которые можно ремнями заменить. Их применение. Жалкое подобие турникетов получалось, но что есть, с тем работаем. Объяснял, как сделать хоть что-то в боевых условиях. Поговорили про то, что в обязательном порядке одежду не снимать с раненых, а резать, не жалеть. Вокруг раны, аккуратно. О ножницах полюбопытствовал. Вроде должны были найтись во всем городе. А значит — каждому медику хотя бы одни нужны будут.

Про накладывание шин, использование кипяченой воды и базовые познания в стерилизации.

Про шитье ран.

Здесь я понял, что Фрол Семенович соображает в этом деле лучше. Я по верхам больше, опять же базовые принципы, чтобы пациенту не навредить. У нас же как. Первая помощь во главу угла поставлена. В наше время. На поле боя, если человека ранили, ты его не лечишь. Задача простая — кровь остановил и эвакуация. В зеленую зону. А там уже профессиональные хирурги, медики работают.

А здесь до такого еще ой как далеко.

Я хорошо знал первую помощь, а вот в медицине все же только по верхам. База минимальная, что можно, что нельзя. Развенчал миф о кровопускании. Это же дичь дичайшая, человеку плохо, а ему еще и кровь пускать. Антибиотики бы изобрести, только… В химии я тоже не специалист.

Меня на другое учили.

Завершили, курс сформировали. Настенька сидела подле слушала. Я покосился на нее. Молчала, все понимала. Толковая девушка, прок от нее будет. Может, и хирургом полевым станет. Над этими четырьмя, от Жука взятыми ее главной поставить, может? Если толковая. Те орать горазды были, а это, когда надо было за воеводу горой встала, жизнь своей рискнула. Подумаю.

— Старик, ее тоже возьмешь?

— Да, она много чего умеет уже. Научил ее почти всему, что умел, практики только мала, да и рука.

— Кстати, как?

— Пока беспокоит, но заживает. Молодежь, на вас же быстро все, это не то что мы, старики. — Он грустно хмыкнул. — Палец собьешь, так потом месяц ноет.

— Это точно. Ладно, дальше делами пойду заниматься.

Поднялся, но остановился.

— Воевода, еще вопрос дозволь?

— Говори чего хотел. — Смотрел на него, изучал.

— Да этот, Артемий. Сидит. Может его отпустить или… — В словах почувствовался призыв казни. — Не забыл ты про него, воевода?

— Не забыл.

Думал я сам, что с ним делать. Человек он опытный, дипломат. Судя по тому, как мы с ним говорили — до мозга и костей дипломат. Мать родную продаст, если надо. Не любил я таких, но понимал, что нужны бывают в делах государственных. Только как-то надо так сделать, чтобы ради тебя такой человек пахал как проклятый, а не против. Такая сволочь, если свой интерес в деле видит горы свернет и если такое на пользу делу пустить. Державе во благо — толк будет.

Ну… или повесить. Чтобы к врагу не перебежал со всем своим дипломатическим багажом познаний и гонором.

— Пока посидит пускай.

Фрол Семенович кивнул.

Распрощались, и я направился писаря искать.

В храм сразу двинулся, был уверен, что там он и работает с сыном. Нашел только Петьку. Он усердно работал над перерисовкой карты. Отец по его словам в арсенале с Григорием Неуступычем работали, а ему поручили подготовить все для копирования.

Парень смышленый был. Вместе посчитали мы вдвоем, сколько идти армии от Воронежа дальше на север. Маршрут строили. Его нужно было еще с офицерским корпусом моим согласовать. Дело в том, что на местности они могли ориентироваться лучше.

Я хорошо знал привычные мне дороги, трассы, направления. Современные.

А здесь — если там мост какой, или брод, или что — откуда ведомо? Дороги на Руси даже в Великую Отечественную войну немца удивляли и останавливали. Не дороги, а направления. А уж во времена Смуты или раньше бери — о брусчатке за городом и слыхом не слыхивали. У нас не было остатков великой Римской империи с ее инженерными достижениями. Мы жили по своим устоям и ими сильны всегда были.

Склонившись над планом, и при помощи Петра, выходило, что в самом лучшем случае у нас от Воронежа до Ельца пять дней. Это если считать не форсированный марш, а с подводами или хотя бы по Дону часть войск пойдет. Быстрый переход без надрыва для войска.

Можно все это ускорить раза в полтора или даже два. Но, даже нет… НО! Делать это можно, только имея сто процентов конницы и по два коня на воина. А еще весь обоз тоже должен быть конным. И все это должно с собой свой фураж тащить.

Такой роскоши я себе позволить не мог. Поэтому двадцать пять верст в день посчитал как адекватное расстояние. Даже слишком позитивное, но все же подходящее.

По дороге монастырь еще стоял. Туда обязательно заехать нужно было. Со священниками поговорить, с монахами, людьми святыми. Благословения попросить. Я человек светский, но для воинов моих важно это. Если дело серьезное, то во времена Смуты, да и до прихода Советской власти в семнадцатом году церковь направить должна. Указать путь. Люди ждали этого. Уверен, подняло бы такое действо боевой дух в воинстве моем.

Боевой дух наша сильная сторона. Укреплять его — важно.

Дальше Елец.

На него и действия там, вокруг, нужно сколько-то времени заложить. День? Два? Три? Осаждать мы не будем. Если не сдадутся, под мои знамена не пойдут — только диверсия. Никак иначе. Штурм и осада — это смерть моей армии и потеря времени.

Дальше Тула — это семь дней пути.

Что там? Это крупный город. Важный центр. Как встретят туляки мои полки? Откроют ли ворота, встанут ли под знамена? Что я им мог предложить? Да все тоже идею. За веру православную, царя сильного и землю Русскую.

Оттуда до Серпухова три дня.

А дальше? Москва, как вариант, но штурмовать ее или осаждать как ополчения — глупый план. До нее четыре дня от Серпухова.

И стоит учесть, что от Ельца до Москвы нам точно придется где-то столкнуться с силами Лжедмитрия. Не будет он просто так сидеть в своем лагере. Придет. Мы же его тылы себе берем. Значит, противодействовать должен. Сейчас он ослаблен. Скопин его разбил, поляки поджимают с запада. Многие из Тушинского лагеря из-за разгрома как раз к ним и перебежали. Но — это все равно сила. Мне с ней что-то делать.

Мысли есть.

Клушино? Глупый план. Спасать там армию Шуйского надо, но… Чем больше я смотрел на карту, тем больше понимал, что играть в догонялки с царским войском выглядит сомнительно. Да и собратья не поймут.

Шуйский в Москве, а мы с его армией встречи ищем. Нет, не пойдет так.

Если я с полками, с силой всего юга и присоединившимися Нижегородцами подойдем к Серпухову, то, может, и не будет Клушино? Повернет на нас вся эта рать от Смоленской дороги. Бить ее? Хитро как-то надо. Чтобы людей спасти. Они нам еще против ляхов и шведов пригодятся. Нужно хитростью. Разлад внутри войска учинить.

Хм… Может здесь мне Артемий Шеншин и пригодиться.

Братьев царька Василия власти лишить. И войско к нам перейдет. Делагарди со Скопиным друзья же были. Точит он зуб на царя русского, затаил, думаю, обиду. Использовать это можно. Ну и самих наемников ослабить. Они нам не друзья.

Хитростью одолеем царское войско. Скинем Шуйского, прибьем Дмитрия. А дальше — всей собранной силой с интервентами бороться. А пока освободительные бои идут — Земский собор соберется.

Вздохнул. План тяжелый. Постепенно все будет. Вначале Елец.

Хлопнул Петра по плечу, пожелал удачи в работе, вышел.

Вечерело. Фарнсуа отпустил бойцов с плаца, напевал грустную песню на своем гнусавом языке.

"Le bon vin nous a rendu gais, chantons

oublions nos peines, chantons!

En mangeant d’un gras jambon à ce flacon faisons la guerre!"

— Как день?

— Хорошо, воевода. Хорошо. — Он поднял на меня глаза. — В наступающем вечере я слышу звон монет.

Я усмехнулся.

— На рассвете?

— Да, Игорь. На рассвете.

Пожелал ему спокойной ночи. Утром нас ждал поединок.

Глава 13

Ночь прошла спокойно.

Город затих с последними лучами солнца и проснулся с рассветом. Привычка людей того времени ориентироваться не на трескучий будильник и часы, а на солнце, была мне в новинку. Но, привычный вставать рано, я как-то влился.

Поднялся, потянулся. Франсуа, наше пари. Подхватил перевязь, натянул суконные шаровары, сапоги. Кафтан решил оставить, все же биться лучше налегке. Пока спускался по лестнице, во дворе слышал разговоры. Людей было много.

Что за черт?

Вышел, холодный утренний воздух сразу же взбодрил и…

У крыльца, внизу лестницы терема, рядом с бодро салютующей мне охраной замер с ведром воды заспанный Ванька. Подняли его спозаранку. Интересно, кто распорядился? На то, чтобы сам он соизволил не очень то, похоже, хотя, слуга то он верный.

Что я сам умыться то не мог, что ли?

Удивляло наличие большого числа народу. У стен храма слева и арсенала справа, а также к самого терема толпился народ. Служилые люди, одетые как на парад, стояли почти кольцом. В ворота, что располагались против крыльца заходили все новые и новые. Немного заспанные, но, видно, готовящиеся еще с вечера. В лучших одеждах.

На потеху смотреть пришли, понятно. Кто ляпнул про наш с Франсуа уговор?

— Слава воеводе! — Выкрикнул кто-то из толпы, отвлекая меня от общего созерцания народной массы.

И вся она тут же загудела, салютуя мне. Вторила, переливалась криками сотен глоток.

Ох Француз, что же ты затеял. Собрал здесь всех, с какой целью? Это же только наше дело. Или, все тренироваться пришли на плац, а наш поединок проходное событие. Не похоже. Слишком уж хорошо одеты.

Ладно, чего-то такого я ожидал. Надеялся, что не будет столпотворения, но как пропустить поединок иноземца и воеводы? Развлечений-то в это время особо нет.

— Хозяин, изволите умыться. — Слуга мой дернулся, одолел сонливость. Поднял ведерко с водой колодезной.

— Здравствуйте, товарищи! — Выкрикнул я громко.

Спустился к слуге, криво улыбнулся, произнес тихо.

— И давно здесь меня все ждут?

Нет, я, конечно, догадывался, что француз устроит из нашего поединка что-то интересное, но чтобы вот так. Хотя… А как он это сделал. Немой же, его не понимает никто. Как объяснил? Или это кто-то из собратьев людей собрал, поддержать всем войском решил.

Хотя это даже лучше. Слава русского оружия прилюдно будет твориться, а не наедине.

— Так, дуэль же. — Пробубнил сонливым невнятным голосом Ванька. — Поединок. Многие видели, как вы саблей орудуете. Но и все, хозяин, знают, на что способен немец этот.

— Ясно. И кто вас всех сюда позвал?

— Так оно как-то само. Меня татарин ваш разбудил. — Проворчал недовольно слуга, готовясь поливать мне водой для умывания. — Он второе утро до рассвета встает и свои Алла… Алла во дворе причитает. А здесь народ собираться стал…

Я отставил перевязь с саблей. Черпнул ладонями холодной воды, вылил на лицо, еще разок и третий наудачу. Хорошо, бодрости сразу больше стало. Принял от слуги тряпицу, вытерся. Ну, дела такие лучше поутру решить и дальше заниматься организационными вопросами. Их скопилось у меня довольно много.

— Рад приветствовать вас, месье Игорь Васильевич. — Франсуа вышел из толпы, гнусавил на своем, встал в кольце людей.

Люди расступились перед ним, но без особого подобострастия. С неким уважением, можно сказать. Все же он муштровал их и учил, а сотники проявляли к нему благосклонность. Вбили в головы рядовым бойцам — обучение важно для победы. Оно повышает шанс выживания. Навык, а не только удаль и вера в господа бога.

— Что ты здесь устроил? — Улыбнулся я ему, спускаясь по ступеням.

— А я думал, это вы? — На лице его играло недоумение. — Я же нем, месье.

Хм. Еще одно божественное проявление. Хотя какое там. Как и думал — слухами земля полнится. Кто-то где-то что-то слышал, и все пришли.

— Готов?

В этот момент от линии служилых людей, которых все прибывало, отделился мой Абдулла. Сделал шаг, другой, вскинул руки к небу и пал на колени. Заговорил что-то, затараторил. Указывал на француза, бил себя в грудь. Я сразу не понял, но почти сразу… Он шипел, ругался, перешел на ломанный русский.

— Я за ты. Я его.

Сражаться за меня решил. Глупец. Его Франсуа разделает легче легкого. Но, для вида спросил:

— Кто-то понимает, что он хочет?

Франсуа посмотрел на степняка, на меня, хохотнул.

— Нет, Игорь Васильевич. Не пойдет так. У этого круглолицего варвара нет шансов. Никаких. — Он сделал мне очередной реверанс, чуть приблизился, продолжил гнусавить. — Игорь Васильевич, насколько я понял вашу вчерашнюю ситуацию за обедом, возможно, я буду биться с самим государем. С законным наследником престола. С особой царствующей. Мне сложно понять ваши титулы. Вы месье, боярин, полковник, человек военный, и это меня не ограничивало. Но вчера, как я понял вас назвали… Королем.

— Франсуа. — Я усмехнулся. — Ты болтать сюда пришел?

— Игорь Васильевич. — Он вновь сделал реверанс и еще один шаг в мою сторону, словно танцевал. — Неделю назад я договаривался с одним человеком, а сейчас вы иной. Государь. Мне очень льстит тот факт, что мы можем скрестить клинки, но… Ввиду вскрывшихся и не очень понятных мне фактов я готов отступиться от нашего уговора. Признать ничью и работать на вас за озвученную плату. Вы, помазанник божий. Я не смею требовать разрешение моего глупого пари.

Юлит, хитрит.

Нет уж, француз. То, что ты говоришь, конечно, имеет место быть. Вероятно, у вас там, в Европе так и есть. А у нас править людьми, вести их в бой и направлять, может, только тот, кто удачлив и успешен. Кто себя не щадит, рискует и своими потом и кровью доказывает другим право на отдачу приказа. По-иному — со скрипом все идет. У нас здесь, на Руси. Испокон веков. Тот, кто делами показывает, что достоин, тот и вправе.

Так что от поединка с тобой я отказываться не буду.

Столько народу собралось.

— До первой крови. — Проговорил я на французском. — Франсуа де Рекмонт, как договаривались.

С этими словами я спустился к нему в образованный людьми круг, медленно вытащил свою легкую, трофейную саблю из ножен. Отбросил их в сторону. Встал в позицию. Толпа призывно загудела.

Француз сделал очередной реверанс.

— Как изволите, Ваше Величество.

Выхватил шпагу и тоже изготовился к бою.

Да, это будет непросто. Сразу видно — опытный, тренированный боец. Ноги, как положено стоят, а не вразнобой. Баланс тела отличный, в маневре он хорош. Клинок ровно там, где нужно, не ушел далеко и не слишком близко. Все четко и показывает серьезный настрой и мастерство этого человека.

Ну что, из всех с кем я бился, этот орешек будет крепок. Придется выложиться на полную катушку. Но, и не таких ломали. Сдюжу.

Мы начали сближаться.

Лучи восходящего солнца играли на клинках. Толпа замолкла. Люди смотрели во все глаза. Они все были воинами, казаками и людьми служилыми. Все понимали хоть что-то во владении саблей. И сейчас я, вместе с этим иноземцем, покажем им то, что земля русская в эти времена видела мало.

По-настоящему техничную, выверенную, красивую дуэль. Поединок.

Пусть учатся.

Я оценивал противника. Движения плавные, оружие чуть длиннее моего и больше колющее, чем рубящее. Все же шпага. У меня сабелька для рубки. Значит, он будет ждать от меня именно такой работы. У него дистанция больше, мне приятнее средняя и близкая. Хотя второе — опасно, ой опасно.

Франсуа почти не видел моих поединков. Если только издали что-то. Так что вряд ли знает обо мне много.

Что знаю сам? Видел, как он на плацу дрался, истощенный. И даже в таком состоянии одолел противника. Хоть и вооружены оба были палками. А враг для боя на дубинках был массивнее и злее. Все же палкой махать, это не саблей и мечом действовать.

Началось!

Резкий подшаг и атака. Француз действовал первым. Навязал свою игру. Колол в грудь. Как я и думал — работал на большей дистанции. Мне нужно будет сократить ее, чтобы эффективно использовать свой клинок. А это риск. С таким опытным фехтовальщиком, опасность напороться на его «спицу» весьма велика.

Потанцуем.

Здесь же нужно еще быть осторожным, чтобы не покалечить и не убить учителя. Думает ли он сейчас о том же? Убьет и его толпа растерзает. Это уж точно. Мои служилые не стерпят. Так что — до первой крови, как и договаривались. Иначе нельзя. Ни мне, не ему.

Еще один выпад, подшаг.

Франсуа, да ты заманиваешься меня в ловушку.

Следил за его ногами, в последний момент ушел вбок. Лицо его стало удивленным. Не ожидал, что я распознаю уловку. Он сам сократил дистанцию, увел руку вниз, чтобы встретить меня на ответном подшаге.

Еще укол. Маневр. Вращение кисти и рассекающая атака. Я вновь ушел.

— Нападайте, месье. — Ухмыльнулся он. — Что же вы.

Не болтай.

Я крутанул мулинет, чтобы сбить его с толку. Вывернул руку, и резко уйдя влево, нанес удар. Он парировал. Рубанул в ответ. Сталь звенела о сталь, высекая искры. Клинки добрые, подвести не должны.

Мы затанцевали.

Наращивали скорость, быстрее и быстрее. Рубили друг друга и отбивали защитой. Здесь играть, как это было с казаком Богданом нельзя. Противник слишком опытен, тоже может резко выйти и атаковать раньше. К тому же в уколах ему проще достичь цели.

Но, это было красиво. Уверен, со стороны выглядело как яростный обмен ударами. Хотя по факту — лишь примерка фехтовальщиком друг к другу. Понимание скорости и возможностей.

Я продолжал бить сверху справа, возвращаться в приму, бить снова. Раз-два. Раз-два, как на первых тренировках по фехтованию.

Француз дернулся, но не так быстро, как хотел.

Сменил тактику, попытался сделать укол, обозначил. Крутанул финт и вместо груди клинок пошел в бедро. Но моей ноги там уже не было. Хрена лысого ты меня так надуришь. Слишком просто, хотя красиво.

Сместился, ударил сбоку в ответ.

Он, не успевая парировать, отскочил, затем вновь резко сократил дистанцию, выходя на секущий удар. Звал меня в атаку, вытягивал, но я был холоден. Не лез и не поддавался на провокации. Укол! Теперь уходить уже было нужно мне. Сбил клинок, идущий в плечо терцией. Ударил наотмашь без шансов попасть.

Вновь защита.

Обмен ударами, подшаг, отшаг. Резкий выпад француза. Моя рука еле успела уйти в октаву. Чуть подкрутил корпусом. Рубанул сверху. Вновь отшатнулся от его клинка.

Он был хорош, но все же не идеален.

Запыхался, уставал, темп держать удавалось все сложнее. Быстрой победы не было. А я использовал британский стиль фехтования от защиты Альфреда Хаттона. Тратил меньше сил.

Поэтому злость начала бушевать в нем.

Слишком самоуверен, слишком напыщен. Считал здесь нас всех неумехами. Что, удивлен? Франсуа. Столкнулся с человеком, который прочел и отработал те книги по фехтованию, о коих он еще и не знал. Они будут написаны через столетия.

Мы обменялись еще несколькими ударами. Финты, попытки дотянуться, поймать меня. Все мимо.

Француз отступил, покачал головой. Глаза его были злы.

Вновь встал в позицию.

Лицо его из веселого и самодовольного стало напряженным. А я оставался холоден. Настала моя очередь. Но, не увлекаться, теснить, давить, ждать. Чего? Момента и ошибки. С таким противником только так.

Атаковал резко, ударил слева. Сделал финт, выкрутил кистью, перенаправил клинок. Франсуа успел отбиться. Парировал. Теперь я атаковал еще раз уже снизу. Вновь финт рука резко ушла вверх, неся клинок в плечо. Он отшатнулся.

Обман!

Последовал выпад, но я был готов. Вот и ошибка.

Ушел корпусом чуть вбок, клинок шпаги пролетел мимо. А я сделал быстрый подшаг и оказался прямо рядом с противником. Вне зоны укола. Лицо его исказилось в удивленной гримасе. Такому не учили, пока нет. Слишком опасно. Да… Франсуа, ты же не в курсе. Я еще и в рукопашной без оружия весьма неплох.

Левая рука моя схватила его правое запястье. Все кончено.

— Закончим без крови. — Улыбнулся я.

Говорил холодно, хотя в груди горел огонь. Я тоже порядком устал и был измотан. Поединок стоил мне невероятных усилий и концентрации. Француз был отличным мастером. Дерись мы до смерти, пожалуй, было бы даже проще. Подловил бы его и рассек. Но здесь нужно было сделать все красиво. По уму.

Удалось.

Я стоял рядом с ним. Мы оба тяжело дышали. Взмокшие от боя и всплеска адреналина. Лезвие моей сабли лежало у него на бедре. Миг и я мог рассечь мышцу, свалить, вывернуть руку и заколоть лежачего.

Причем француз сделать ничего не мог. Его оружие отведено влево и вверх.

— Ты… Дьявол. — Прошептал он. В глазах было невероятное удивление. — Как… Как?

В этот миг доселе молчавшая толпа, что окружала нас — взревела.

— Воевода! Ура! Слава!

Я отпустил его, отошел на шаг, слегка поклонился.

— Спасибо за хороший бой. Ты пока лучший, с кем мне приходилось биться.

— Я… Я… француз заикался. Ты!

— Говори, Франсуа де Рекмонт. Что не так? Я же одолел тебя в честном бою.

Усмехнулся довольной улыбкой.

— Я… Я убивал людей за деньги. Я бретер, за что и изгнан. — Он говорил, с трудом переводя дыхание. — Во Франции только три клинка. Понимаешь, три! Они примерно равны моему. И то, мы заключили сделку. Никогда не биться друг с другом. Не проверять, кто лучше в реальном бою. Нас даже прозвали четыре всадника. Но… Но… — Он смотрел на меня.

Сокрушенно покачал головой.

— Что, Франсуа?

— Эта техника, эти движения. Твоя сабля хуже моего клинка в поединке. И все равно. Ты победил меня. Кто ты? В этих землях не может быть… Кто учил тебя?

— Имена ничего не скажут тебе. — Я улыбнулся. — Скажем так. Бог дал мне эту науку.

— Господи помилуй. Спаси меня, дева Мария.

Он перекрестился по-своему, очень скудно. Начал повторять слова молитвы.

Я перехватил эфес сабли левой рукой.

— Слава русскому оружию! — Выкрикнул на своем великом и могучем.

Перекрестился размашисто. Это должно было усилить эффект от моей победы. Поднял голову высоко, смотря на небо. Стоя боком к восходящему в Поле солнцу. Смотрел на север.

— Спасибо господь, что направил длань мою.

Повторил крестное знамение.

— Мне, мне… — Франсуа продолжал недоумевать.

Я вновь перешел на иноземный.

— Спасибо за бой, Франсуа. Тренируй моих людей, учи русский язык. Здесь, в этом диком краю, как ты его назвал, тебя ждет много открытий. И это, лишь первое. — Я улыбнулся, развернулся, подошел к ножнам, подобрал их.

Люди, стоящие вокруг перестали кричать. Они смотрели на меня с невероятным воодушевлением. Каждый из них понимал, что сейчас перед ними здесь, на территории маленького кремля приграничной крепости сражались два мастера. Это было понятно по тому, как мы двигались, как орудовали клинками. И то, что их воевода, человек за глаза, именуемый царем, одолел француза и вверг его в недоумение и ступор, значило для них очень многое.

Я вогнал клинок в ножны. Подошел к замершему Ваньке, хлопнул его по плечу.

— Сейчас умываться пойдем. А клинок, лучше кузнецам показать. Много он видел, как бы чинки не потребовалось. Отнеси, Ванька.

— Сделаю, хозяин. Сделаю

Повернулся ко всем собравшимся.

— Собратья! Тренируйтесь! У нас мало времени.

Дальше были водные процедуры.

Туалет, переодевание в удобное, рабочее и завтрак, что подали слуги в тереме. После пошла рутинная работа контроля и проверки того, что делается и что сделано. Заходили сотники и атаманы. Отчитывались.

Чершеньский старший доложил, что преобразовал свой отряд в пять сотен, как я велел вчера. Каждому назначен свой сотник. Василий, брат, определен командовать легкой конницей, что вооружалась луками-саадаками и легкими копьями.

В «рейтарский», в моем понимании, пожалуй, сборный полк отправили они вдвоем пятьдесят лучших стрелков, хорошо знающих огнестрел.

Славно.

Потом явился Филарет. По его докладу сейчас с Воронежских стен снималось двенадцать пушек, наиболее годных для полевой артиллерии. За городом в районе кабака формировался обоз. Пушки и тюфяки завтра перетащат туда, и именно там будет уже снаряжаться и пополняться припасами наша артиллерия. Также туда было предложено стащить провизию. Не сразу, а за сутки до отправления, загрузить все на телеги.

Подвод нашлось мало. Возникло предложение изымать у местного населения.

Я скрепя сердце согласие дал. Но приказал заплатить всем, у кого транспорт изымался. Чтобы не просто мы, как разбойники брали, а с оплатой. Наказал у Григория денег взять. Также предложил, если селяне местные согласятся, телеги на лошадей худых менять.

Филка закивал, сказал, что конь-то стоит раза в два дороже. Люди благодарны еще будут. А некоторые худые лошадки, что нам в трофеи пошли, для дел военных сомнительно пригодны.

На том и порешили.

Но все равно все транспортировать телег не хватало.

Поэтому на Воронеже формировалась небольшая «флотилия» из лодок. Собиралось все, что только потребно. Здесь я тоже приказал либо менять на трофейный инвентарь — топоры, ножи, слабых, негодных в походе коней или платить серебром под расчет.

Собранным за неделю суденышкам предстояло вести грузы до монастыря. Задонска, как города, сейчас еще не существовало. Но, как раз в это время там был построен монастырь. И там отличное место встречи. Именно у этого монастыря я планировал собрать вынужденно делимую надвое армию и просить у настоятелей благословения.

Да, у нас был свой Серафим и свой монастырь. но Задонск. В мое время он считался местом священным. Хотя не интересовался сам религиозными делами глубоко, но знал об этом. На всю область известное место. Да что там, на все Черноземье!

А в то время, в которое я попал — он как раз и создавался, начинал службу свою. А раз так, то люди там отважные, толковые и уверовавшие. Благословение таких будет отличным подспорьем.

Филарет ушел, а я продолжил возиться по иным делам.

Вспоминал.

Федор, ушедший из Чертовицкого на север дней десять назад, полки собирать с татарами биться, через Карачунский монастырь говорил, что идет. Но, припомнив карту, я понял — крюк. Очень большой. Подумав, идти ли по Воронежу судами или по Дону — выбрал второе.

Задонск! Тянуло меня туда что-то. К тому же оттуда дневной переход и Елец.

В суете, сборах на дела ратные и делах фуражировки и снабжения прошел весь день. Вечером ужинали с сотниками и атаманами, быстро. Без лишних слов. Все отдыхать ушли, остался один француз.

Посмотрел я на него, а он на меня.

— Эта страна продолжает меня удивлять. — Заговорил он на своем гнусавом. — Мы сейчас одни, Игорь Васильевич. Думаю у этих стен нет ушей. Скажи мне, кто учил тебя. Кто ты? Бог или дьявол?

Я с трудом сдержал смех. Но, что-то французу же нужно было сказать.

* * *

Новинка от Ника Перумова!

Архимаг в теле вора, Петербург охвачен заговорами, князья делят власть, а безликие убийцы уже вышли на охоту.

https://author.today/reader/482616

Глава 14

Франсуа смотрел на меня пристально. В свете свечей морщины на его точеном лице выглядели еще более глубокими. Лицо осунулось и выглядело напряжённым.

— Скажи, Игорь Васильевич. Я человек прожжённый, я видел такое, чего не видел никто. Я убивал за деньги людей, не думая о последствиях. Я дал обет, что мой клинок будет служить только за деньги. За звонкую монету. И… — Он уставился на меня, казалось, хотел прожечь взглядом. — Это шутка господа? Или что! Дева Мария. В этой стране я нашел того, кто смог одолеть меня в честном бою. Одолеть, так что либо я нарушаю слово, либо обет…

Зачем ты тогда бросался такими словами, де Рекмонт? Думал, обставишь русского дурака? Не вышло.

Я смотрел на него, ждал, когда все, что накопилось в этом человеке за день раздумий с момента нашего с ним поединка. Чувствовалось, что думал он, гадал и никак не мог понять. Обманул сам себя и искал выход из сложившейся ситуации.

Горел огнем, пылал непониманием и никак не мог согласиться с поражением. Смириться с фактом.

Поток слов продолжался.

— Игорь Васильевич. Я нем. Я не могу спросить у других людей. Я вижу, тебя окружают простые вояки. Не рыцари, не мастера меча…

Зря ты так о моих офицерах. Хотя, может, ты и прав. Эпоха рыцарства закатилась. Теперь рулят… Да, действительно теперь на поле сталкиваются армии и ведут их опытные служаки.

— Прости за грубость, здесь никто нас не поймет и не услышит, они варвары. Но ты! Дьявол! Ты по-настоящему невероятен. То, как ты владеешь клинком, это… — Он распалялся все сильнее. — Я не видел ошибок, не считал ни одной вероятности пробить защиту. Не смог раскачать, вывести и равновесия, обмануть. Я… — Тембр голоса его нарастал. Долго, слишком долго он в себе все держал и теперь изливал. Полный эмоций и внутреннего негодования. — Пойми. Я лучший клинок Франции! Лучший там, где мы годами учимся этому искусству…

Врешь ты, ведь есть еще мастера и школы в Испании и Италии. Слишком высоко несешь себя, француз. Да — вы Родина рыцарства, но все же не лучшие. Хотя… В том, что школы у вас превосходят наши, русские — факт. Только вот незадача. Я впитал опыт десятков мастеров. Нашла твоя коса не просто на камень, а на огромный массив продвинутого железобетона.

Он же продолжал вещать все яростнее.

— И ты, из этой варварской страны, где умеют бить дубиной, но не знают о мастерстве фехтования взял верх. Показал невероятное мастерство. Святая Мария! Кто ты⁈ Как такое возможно!

Он тяжело дышал, смотрел на меня.

— Франсуа де Рекмонт, вы закончили? — Я использовал шутливую интонацию.

— Дьявол! Да. Да! Я Закончил.

— Я, Игорь Васильевич Данилов. Боярин из Москвы. Это все, что я могу тебе сказать. — Смотрел на него пристально. — Все, что есть.

Его злость я ощущал физически. Гнев и непонимание бушевали в нем, подпитываемые обидой и уязвленной гордостью.

— Я крещусь, посещаю храмы и в моей армии один из сотников монах, настоятель монастыря. Как думаешь, Франсуа, могу ли я быть дьяволом?

— Дева Мария! Тогда кто? Кто⁈

Он смотрел на меня.

— Я, Игорь Васильевич Данилов. Боярин из Москвы. — Повторил слово в слово. Добавить больше нечего, да и какого черта.

Он начал креститься, поднялся.

— Я не знаю, как вести себя с вами, не знаю…

— Сядь. — Голос холоднее льда. Жестом указал ему на лавку, откуда он только что вскочил. — У нас был уговор.

Опять началось:

— В этой стране, где я нем. В этом холодном краю я встретил того, кто знает мой язык. — Он рухнул обратно. Схватился руками за голову. — Я давал обет, но ты заставляешь меня нарушить его. Зачем… Зачем я играл с тобой. Боже, господь всемогущий. Пресвятая Дева. Ты наказываешь меня. Смеешься надо мной.

Не думал я, что поражение подточит его разум настолько. Да, учитель моей армии был персонажем достаточно странным. Напыщенным, самодовольным, но в то же время толковым в плане военной науки и опытным. Казалось, такого ничем не удивишь, а вон оно, как вышло.

— Франсуа де Рекмонт! — Я поднял голос. — Приди в себя. Ты же воин, рыцарь, как ты говоришь. Ты, мастер меча.

— Боже милостивый. — Он поднял на меня взгляд совершенно пустых глаз. — Боже.

— Да, возможно. — Я сделал вброс, и это поразило его в самое сердце. Он уставился на меня, икнул. А я продолжил. — Господь милостив, но у нас был уговор. Пари. Не я его тебе навязал, а ты сам предложил. — Говорил все также холодно, смотрел на этого находящегося на грани безумия человека.

Черт, француз, почему ты не можешь поверить, что у нас здесь есть своя школа меча? Сабли? Почему считаешь всех нас криворукими мужланами? Что за варварство? Что за стереотипы? Теперь они же и сводят тебя с ума, глупец.

— Мы сразились, ты проиграл. Так бывает.

— Нет… Нет… Дева Мария.

— Есть факт. Теперь ты будешь работать на меня бесплатно, но… — Я поднял руку, останавливая его очередную порцию причитаний.

— Но! Франсуа. — Уставился на него. — Я дам тебе то, что ты не получишь нигде.

— Дьявол… — Простонал он. — Я уже продал свою душу.

Что за чушь.

— Я дам тебе землю, титул, чин. Твой род будет служить России и прославлять ее. Разве это не лучше денег? И если ты прекратишь эти глупые причитания, соберешься и скажешь одно слово. Да… — Я пристально изучал его, скривил рот в довольной ухмылке. — Я назову тебя своим собратом.

Он молчал, качал головой.

— Я не заплачу тебе ни монеты, Франсуа. Но, я не хочу, чтобы ты нарушил свой обет. Ты получишь больше, чем только мог мечтать. Землю и титул. Разве это не значит, что ты будешь работать за деньги?

Повисла тишина.

После короткой паузы француз вздохнул тяжело, поднялся.

— Господь всемогущий. — Он сделал шаг от стола, сделал реверанс. — Ваша Милость, я Франсуа де Рекмонт готов служить вам.

— Учи язык, Франсуа. Говорящим быть лучше, чем немым. Русские уже один раз удивили тебя, впереди еще много таких мгновений. — Хмыкнул, продолжил. — Свободен.

— Да, ваша Милость. — Он поклонился, цокнул каблуками, развернулся и вышел.

Что творилось в голове этого человека понять сложно. Но тот итог, к которому он пришел меня вполне удовлетворял. Не дьявол, а Милость — человек, которому должно служить. Не за чеканную монету, а по зову сердца. А что стоит за этим зовом — желание обрести для себя большее, благие намерения, вера, стремление встать у трона или надел земли — не так важно. Все это служение ради Родины. Ведь и трон, и земля, и вера — это часть Родины.

Посидев еще немного, я поднялся. Вышел, взглянул на заходящее солнце.

Запад! Слишком много ты о себе мнишь. Твой явный представитель, француз тому наглядный пример. Но, он хорош, он пригодится мне для моих дел. А это хорошо. Нужно брать лучшее и использовать. Накладывать на старые традиции и формировать новое.

Ведь суть державы, суть империи в том, что она берет то, что ей нужно и делает своим. Впитывает, переваривает и применяет. Не кичится чем-то одним, а использует все.

Вздохнул, развернулся и двинулся дальше работать.

* * *

На следующий день пришлось мне лично заняться переформированием казацких сотен. Полковые, лишившиеся одного из атаманов вроде бы и выбрали себе нового, но действовали как-то неуверенно. Пришлось вмешаться, разобраться в вопросе, переговорить со старыми да опытными.

Сотники нашлись быстро. Часть бойцов, лучших и надежных отправилась в конницу, как и задумывалось.

* * *

Неделя проходила в подготовке, тренировках, муштре. Бойцы впитывали военную науку хорошо и быстро. Сотники, я отошел от названия казацких офицеров атаманами, поддерживали во всем француза. Его поражение не повлекло никаких негативных эффектов. Наоборот, люди прониклись к нему уважением. Все они видели, как мы сражались. Понимали — будь на месте любой из них, то и Франсуа де Рекмонт, и Игорь Васильевич Данилов одолели бы каждого в поединке.

На четвертый день к позднему вечеру вернулся гонец из Ельца. Запыленный, усталый. Доложил, что письмо доставлено. Также сказал, что люди оскольские в смятении. Из Поля к ним казаки ходили, письмо воеводе тамошнему передавали о победе Царя Русского над мурзой Кан-Темиром близ Воронежа.

История со странными, появившимися из ниоткуда людьми-гонцами повторялась.

На мой вопрос — придут ли войска елецкие, ответа посыльный не дал. Письмо передано было. Поутру, когда обратно выдвигался он ничего вручить воеводе воронежскому, то есть мне, не велено.

* * *

На седьмой день после битвы и шестой пребывания в Воронеже собрал я военный совет. Озвучил людям обещанное, а именно: как будет жалование формироваться.

Первое. Брал на себя обязательства кормить людей служилых в походе. Сбором продовольствия занимались фуражиры. Никаких грабежей и насилия. Запрещалось строго настрого. Кто уличен будет, того повесят по законам военного времени. Мы идем в Москву людей на Земский Собор созывать. Мы силу матушки земли русской олицетворяем.

Значит, верой и правдой населению служить должны.

Достаточно много запасов у нас было в конине, добытой после боя и зерне из амбаров воронежских. Но пополнить все это было необходимо. Путь неблизкий и чем дальше от начала, тем сложнее будет договариваться с населением. Ближе к Москве — голоднее. Больше разбойников, грабежа и прочего лиходейства.

Яков и Тренко по моему указанию как раз занимались фуражировкой. Оба были известными в окрестностях города, вели переговоры, возмещали убытки трофейными конями, плохо годными к походу и серебром, если приходилось.

Второе. Выданное служилым людям воинское имущество передавалось в пользование. И в вечное владение им. Но, при условии служения и под запись в специальной реестровой книге. Все казаки Чершеньского также были переписаны. Вся наше небольшое, тысячное воинство вошло в книгу с указанием, что у кого имеется, к какой сотне кто приписан и кому чего выдано для несения службы.

Полный учет!

Сверх выданного имущества каждому бойцу пешему начислялось жалование в месяц по полрубля. Немного, но по факту, с учетом имущества, выдаваемого сразу — достаточно. Конному по рублю, если коня сам привел, а если получил, то все так же по половине. Но скакун передавался в пользование, как и оружие. Десятникам, которых я потребовал отобрать из самых толковых бойцов, прапорщикам, барабанщикам и музыкантам, медикам — удвоенное жалование. Сотникам, которые по факту пришли со всем своим, почти — иной подход. Доспехи всем без исключения выдать пришлось. Командир должен был быть защищен лучше прочих и в бою руководить, а также своим примером часто указывать, что и как делать.

Всем офицерам своим назначил жалование в десять рублей в месяц.

— А себе, воевода, сто? — Усмехнулся Васька Чершеньский, присутствующий на совете, как сотник конного отряда.

— А мне оно ни к чему. — Посмотрел я на него грозно. — Снаряжение у меня имеется. Хлеб насущный из закромов на пропитание дают. Дела иного, кроме служения Родине не знаю. Зачем мне серебро?

Сотники смотрели удивленно. Кивали уважительно, переглядывались. Хотя, уверен, в глубине души каждый из них понимал простую истину. С одной стороны, воеводе и вправду деньги ни к чему. А с иной — вся казна ему принадлежит. Все, как и у государя. Зачем ему думать о деньгах своих, если ему и так все, что нужно обычному человеку, дается. А что сверх меры потребно — это уже дела государственные.

Так и у меня, хоть и не царь я, а воевода. Либо дело военное и деньги потребно из казны тратить, либо все и так есть. Лучшее.

По факту совета решили мы выдвигаться еще через два дня, на пятнадцатый день месяца мая. Завершали последнюю подготовку, подтягивали обозы, запасали провиант и порох. Проверяли.

Франсуа с утра до вечера муштровал бойцов.

Фрол Семенович Войский обучал три десятка человек наукам медицинским. Я приходил к ним каждый день. Наблюдал. Тяжело было учение, поскольку мало кто их бойцов читать и писать мог. Многие уже кое-что умели, но познания, передаваемые от отца к сыну, были кривыми и косыми, порой. Опять кровопускание, пиявки, прикладывание сырой земли к ране, паутина смешанная со слюной, и прочие сомнительные действия.

Анушка и четыре подобранных в поместье у Жука девушки также учились. И если с бойцами бывший воевода занимался часа по два в день, то с ними проводил все свободное время. Пояснял, рассказывал, пытался сделать из них не просто медицинских братьев, а достойных полевых медиков.

Конечно, времени было мало, но он старался, как мог. Без лишней теории выдавал базовые понятия в практике. Что и как делать, как помогать и спасать.

* * *

За день до отправления вернулись гонцы из Белгорода и Курска. Такие же запыленные и еще больше утомленные, изможденные. Все же восемь дней в седле по пятьдесят верст выдавать с заводными конями не каждая спина и ноги выдержат. Тяжелая работа.

Отчитались, что письма переданы, ответа не получено, ничего с ними воеводы этих пограничных городов не передавали. Встречи были краткие — письма приняли, прочли и просили удалиться. Ночь ночевать и снова в путь, обратно в Воронеж.

Ни на бумаге, ни словами не сообщалось мне ничего от руководителей приграничных городов. Некая смута присутствовала в этих крепостях, что докладывали гонцы. Про казаков с письмами о Царе и победе над Кан-Темиром слухи были. Но только самих их никто не видел. Только в Ельце, а дальше на восток — уже нет. Однако про битву под Воронежем уже знали еще до прибытия гонцов.

Слухами земля Русская полнилась.

Идущий из Белгорода отдельно сообщил, что на обратном пути в Осколе говаривали, что к Ельцу три сотни казаков из крепости ушло. Недавно совсем. Дорога там на север есть. По ней примерно столько же, сколько от нас. Может, чуть больше. Но насколько быстрый марш будут задавать люди, идут ли конными или пешими — неясно.

* * *

Наконец-то ранним утром дня пятнадцатого, месяца мая с первыми лучами солнца поднялся я со спокойным сердцем и душою полной решимости!

За эти дни Ваньку с сеновала перевел в приемный покой. И ближе, и удобнее, и если дело какое, то под рукой человек. В кафтан облачаться — ерунда, а вот с доспехом — вдвоем сподручнее. Недаром рыцари прошлого с собой оруженосцев таскали. Вот таким и становился понемногу Ванька из рядового слуги. Хотя я его сам воспринимал больше, как денщика. Ну не гоже командиру над тысячей заниматься всякими делами по хозяйству. Врем мое дорого. На это помощник нужен.

А Ванька и рад был. Только чем ближе был наш день выступления, тем больше нервничал он. Боялся.

Я спустился в приемный покой.

Слуга суетился уже. Его слегка потряхивало от страха. Еда была уже готова. Слуги в тереме готовились с вечера. Все уже знали, что войско выступает рано утром. Готовились к отправлению загодя. Мои близкие телохранители, а также Яков и Тренко тоже спустились в приемный покой. Прочие сотники должны были вот-вот явиться.

Совместный скорый завтрак, последние приготовления и выступаем.

Непривычно, когда по команде «рота подъем» все не выбегают на плац. Казармы еще не придуманы. Здесь каждый квартировался у себя дома и по-другому было невозможно. Банально места, чтобы разместить столько народу не имелось. Радовало то, что в походных условиях весь лагерь будет компактен. Да сборы хоть и будут занимать много времени, но все же любой боец будет на виду и в доступности. Все компактно и рядом.

Когда все собрались я поднялся.

Речь нужно сказать, славную. Никаких стременных пить мы не собирались. Утро, войско в полной трезвости и здравии должно выступить без промедлений. Все это вино в походе от лукавого — одни беды с ним. Так что бойцов я своим примером наставлял и следил за этим делом во время приготовлений строго.

Выпятил вперед грудь, побольше воздуха набрал в легкие.

— Собратья! — Сказал громко, осмотрел их. — Сегодня мы начинаем великое дело. Мы идем на север. Мы идем в столицу, чтобы собрать Земский Собор. Чтобы земля наша обрела наконец-то сильного, достойного царя! Ура! Товарищи.

— Ура! — Ответили они.

Дальше был спешный, но плотный завтрак. Вкус пищи не чувствовался. Нервное напряжение и предчувствие чего-то великого тяготило и заставляло думать о будущем, а не о хлебе насущном. Ели молча. Слышалось только как ложки стучат.

Завершили быстро.

Сотники начали выходить, их ждали во дворе кремля кони. Мы основной процессией должны были пройти к собирающимся за городом войскам к кабаку, подводам и дороге, что вела на север… Часть офицерского состава же спускалась к реке, к лодкам и тамошнему лагерю.

Ванька подошел, принес доспех. Накинул его на парадный, самый красивый кафтан. Ремни затянул, перепоясался, саблю проверил. Огнестрел весь мой в кобурах уже был еще со вчера осмотрен несколько раз слугой. Уверен, утром он тоже уже успел туда сбегать.

Я поднял ерехонку, взглянул на шлем, словно в глаза смотрел. Красота, венец оружейного творения. Накинул ее, у подбородка пряжку застегнул. Город должен видеть, что идем мы со славой на дело великое. Как при параде выступать положено! Иначе никак.

Приметил, что руки слуги подрагивают.

— Ты чего, ванька?

— Боязно, хозяин. Ох боязно. На такое дело идем.

— Понимаю. — Хлопнул его по плечу. Повернулся к своим телохранителям, ожидающим в приемном покое. Пантелей, Абдулла, которого последние дни пускали в терем без вопросов, и Богдан. Они тоже были готовы, одеты каждый на свой лад. Богатырь русский, татарин из степи и казак донской. Такие разные, но все мои, в верности поклявшиеся.

— Идем! Собратья!

Глава 15

Вышли на крыльцо. Яркое солнце знаменовало отличное начало дня. Славная погода для успешного начала. В сырость, дождь и тучи начинать поход мне не хотелось. А здесь — прямо лишний повод порадоваться.

Вдохнул полной грудью прохладный воздух.

Хорошо!

Ефим Войский встречал нас у ступеней. Смотрел негодующе. Раздражен был сильно. Я это приметил в его настроении еще тогда, когда всеми мы завтракали. Парень явно не хотел оставаться здесь. Молодость звала его навстречу приключениям. Саблей махать, а не в крепости отсеиваться. Но, другого человека оставить я здесь не мог. Самый лучший вариант. Не такой опытный для необходимости в походе, родственник старого воеводы, человек, в бою бывавший, за отечество пострадавший. При налете на Маришкин разбойничий хутор стрелу получил. Несмотря на это на татар с войском ходил. Участвовал.

Заслужил уважение — вот и карты в руке тебе.

— Что, Войский, недоволен? Не рад, что оставляем тебя? — Улыбнулся, взглянул в глаза его.

— Да. — Ответил он честно, взгляд отвел. — Вы там историю вершите, дела творите, а я здесь что? Штаны протирать. Не любо мне это.

— Эх ты. Пойми, ты тыл наш прикрываешь. Это дело важное. Важнейшее! Детей и жен защитить, чтобы воин в поле не думал о сохранности их.

Он сокрушенно дернулся, вздохнул, а я продолжил свои слова:

— Великая ответственность на тебе. Вдруг татары вновь забалуют, кто казакам в остроге оставленным поможет? Кто город отстоит? А если разбой какой учинить, кто решит в отсутствие основных сил? — Убеждал, повторял уже не раз сказанное на военных советах. — Да Маришку мы побили и людей ее. Хутор разорен, лиходеи разбежались. Но кто-то из них остался живой. Убежал, скрылся. Голову поднимет и что? Великая ответственность на тебе.

Он вздохнул. Пытался усмирить сердце, но чувствовалось, что хочет с нами идти, в бой рваться. Будет на твоем веку еще дел славных. Не думай.

Наконец-то собрался он, проговорил:

— Удачи вам, вам всем! Игорь Васильевич, мы же здесь все. Все за тебя.

Я подошел, обнял его. Хлопнул по плечам.

— Бывай, Ефим. Держи Воронеж!

Он чуть не плакал. Так жалел, что с нами не идет.

Ванька в этот момент к крыльцу коня подвел.

Видел я, как из терема выводят хромающего Артемия. Нога его повреждена была все же сильно, не прошла еще окончательно. На коня не сядет, в обозе поедет. Вышел старший Войский в сопровождении девушек. Собранные, напряженные готовы.

Служилые люди, что квартировались в тереме, тоже были все во дворе. Седлали коней, проверяли ремни, осматривали снаряжение.

Они все ждали приказа, чтобы двинуться следом за нами к месту сбора.

Я нашему медицинскому «корпусу» во главе с Войским старшим в обозе прикомандировал несколько телег. Нужны они были для раненных и больных. И для имущества — палатки ставить. Там же хранились заранее заготовленные бинты, травы собранные и сушенные, вино зеленое — самогон по-нашему, чтобы хоть как-то стерилизовать инструмент. Масло для ускорения разжигания костров. Ладно поход, а если бой и срочно вода горячая нужна.

Осмотрел собравшихся. Бойцы ждали, нервничали. Кони под ними танцевали.

Подошел к скакуну своему верному. Взлетел в седло.

— Вперед! — Выкрикнул, и мы двинулись со двора.

Зазвонили колокола!

Город провожал нас всем миром!

Люди вышли проститься. Целая процессия стариков, женщин и детей выстроилась на небольшой площади близ южных ворот, а также от кремля до северных ворот. Кто-то всхлипывал, некоторые женщины, не стесняясь, плакали, причитали, ревели. Старики смотрели с уважением, и в глазах их виделось понимание. Вспоминали они сейчас свои прошлые лета, как вот также водили их воеводы царя Грозного в походы. Город же Служилый был, пограничный, каждый здесь, считай, воевал. Каждый пришел сюда по зову Родины и долгу службы. Саблю знал, с какой стороны держать.

Да и мало стариков все же было. Единицы. С такой жизнью, что была для служилого человека в это нелегкое время, мало кто до преклонных лет доживал.

Детвора галдела, шумела, смеялась. Перебегала дорогу перед нашей процессией. Несколько самых отъявленных драчунов выхватили заготовленные заранее палки. Начали в шутку фехтовать, выкрикивать:

— Я воевода! Нет, я! За мной! Идем! Бей татарву!

Я невесело усмехнулся. Ох, ребятня, будет на вашем веку еще войн, лишений и прочих невзгод. Если удастся все у меня задуманное — не кончится же на этом Смута. А если и завершиться, то врагов на границах много. Что дальше? Шведы на севере, татары и турки, что за ними на юге, на западе ляхи, за ними немцы, британцы, французы. На востоке — бескрайние неосвоенные просторы Сибири.

Есть, куда силу русскую необузданную приложить.

Бессчетно работы. Людей не хватает, чтобы творить важное и дельное.

Царь только нужен для свершений и открытий и покой в стране. И тогда поднимется Русь, плечи расправит и явит всем истинную доблесть, могущество и непреклонность. Место свое под солнцем на земле займет. Ведь земля эта ее.

Мы двигались дальше. Ребятня отстала, кричала что-то позади.

Отряд шел на север. В башне, преградившей путь, нам, махали стрельцы, стоящие в дозоре. Мало их здесь оставалось. Защитников города, но и угроз вроде не осталось. Все разрешил, разобрал. Разбойники повержены, татары ушли.

Пора силу в иное место приложить.

Выехали из города.

На простор вышли. Здесь, рядом с трактиром, что змейкой уходил дальше к горизонту, петляя между густых дубовых и сосновых рощ, стоял наш крупный обоз. Пехота и конница собралась в ровные сотни. Все готовилась к маршу. Командиры совершали осмотр, пошли последние приготовления и проверки.

По моему приказу все это вот-вот завертеться, двинется и уже не остановишь.

Осмотрел всю эту силу, что собиралась здесь.

Сборная конная сотня в кольчугах блистала на солнце. Выдвинулась вперед, должна была идти первой, создавать самый яркий эффект. Кафтаны стрельцов и казаков были вычищены. Шапки красовались на головах. Лица собранные, одухотворенные. На перевязях сабли, в руках копья или аркебузы. Более легкая кавалерия гарцует по флангам. Заводных лошадей много, боевые идут налегке.

Даже обоз с погруженными на него оружиями, порохом и прочим снаряжением выглядел боевито.

Загудела труда, забил барабан, свиристели свистульки. За неделю было сложно что-то сделать, но при каждой сотне я приказал организовать музыкантов, чтобы умели они подавать приказы к бою и к отходу. Пока все это только разучивалось людьми, но сам факт наличия инструментов уже был плюсом.

Развернулись знамена. Пока что это были просто небольшие полотна ткани. Каждой сотне — свой цвет, чтобы отличать. В будущем, конечно же, каждое должно быть расшито, но пока что, имеет то, что есть.

Поднялся на стременах, выкрикнул громко.

— На север! Собратья!

Мы проследовали вперед. Войско строилось и приходило в движение.

Влево и вправо от тракта уже были высланы конные разъезды охранения. И мы всей организованной процессией наконец-то двинулись.

Часть войска вскоре должна отделиться, свернуть. Наш небольшой флот и имущество ему прикомандированное было размещено на Дону в поселке Семилуки. Готовя поход, я прикинул, что отправляться из Воронежа пехоте речным путем сподручнее оттуда. Лучше заранее перевезти снаряжение и лодки. Все же крюк приличный. Вначале по Воронежу вниз по течению, потом по Дону вверх. Много времени терять, проще полдня маршем пройти от городских стен до берега реки и села, где ждут суденышки и прикомандированная к ним охрана.

Руководить этими людьми я поставил Чершенского. Отправил туда только его людей. Все же казаки донские в речном деле более опытные были. Да и больше чем три сотни голов и снаряжение, только на это лодок у меня и хватило, что собрали с округи воронежской.

Отойдя от стен на достаточное расстояние и добравшись до дороги, уходящей налево, казаки стали сворачивать.

Я подъехал к их марширующим сотням. Обоз оставался при мне, а их ждало несколько часов марша, после чего погрузка и гребля вверх по реке. Чершенский уставился на меня, приложил руку ко лбу, чтобы солнце не слепило.

— Воевода, прощаемся.

— Отчего же. — Усмехнулся я. — Будем связь гонцами держать. Помни, вы быстрее нас идете, но русло извилистое, может и задержать. Торопитесь. Рассчитайте так, чтобы не к вечеру в Задонский монастырь прийти, а к обеду четвертого дня. Там переправа, ее захватить надо. Вдруг Елецкий воевода подарок нам оставит.

— Сделаем, воевода. Парни на веслах умелые. Да и паруса же поставим.

— Добро. Удачи.

— И тебе воевода.

Распрощались. Я догнал авангард. И мы двинулись на север по дороге.

Хотя что касается тракта, по которому мы двигались, то… Да не было его. Это действительно можно назвать только направлением. Никакой брусчатки, ничего, что в целом говорило бы о том, что здесь организован какой-то важный путь. Просто грунтовая, местами разбитая, вся в ямах и колдобинах, а также промоинах колея. Слева и справа деревья, кое-где луга, холмы, овраги. Через ручьи перекинуты кривые и косые мостки. Просто бревна навалены. Страшно представить, что из себя сейчас представляет переправа через крупные реки — такие как Дон и Воронеж.

Хотя, почему же. Я видел данное творение — паром!

Либо брод искать. И вот это меня настораживало. Несколько мест я узнал, расспросив своих сотников. Когда готовился к походу по карте все промерил, прикинул. Но, вопрос переправ стоял остро и болезненно.

Если так задуматься — мы шли по старой вырубке, изредка приводимой в порядок подчисткой нарастающих деревьев. Шла она через поселки и хутора, которые встречались то здесь, то там. Если сравнивать с тем, к чему привык я, направление все же было иным.

Привычная мне современная М-4 «Дон» — не петляла, не огибала сложности рельефа, шла напролом. А дорога времен Смуты не огибала все, что только можно. Через заболоченные места виляла так, чтобы речушки, которыми полнилась черноземная земля региона, можно было пересечь вброд. Около небольших поселений жители хоть немного заботились о переправе, поддерживали их в порядке. Холмы также объезжались, потому что вытянуть телегу вверх, а потом еще спустить, не перевернув — задача не из легких.

Приходилось терпеть и вздыхать. Коммуникации и связность регионов того времени, да и в целом любого, до появления асфальта, двигателя внутреннего сгорания и, хотя бы, паровоза, оставалась ужасающей.

Зато времени было прилично, и я раздумывал над тактикой и стратегией, вспоминал привычную мне карту области. Накладывал эти знания на карту нижегородца, а также сверял с тем, что перерисовал с нее Савелий и его сын.

Размышлял.

Не нравилось мне, что для входа в Елец нужно реки форсировать. Дон, а потом еще Тихую Сосну. Лодками своими я бы, конечно, к Ельцу подойти бы мог. Не проблема. Казаки бы догребли, встали бы под стенами, толку только. А вот конной ратью выходило круг большой. Время тратить.

Да по словам собратьев, переправа у Задонска какая-то имелась. Как раз рядом с недавно возникшим в тех краях монастырем. Уверен, контролировали ее Елецкие служилые люди, как объект стратегический и очень важный. Но возьмем мы ее и что дальше? Проблемы вовсе не закончатся. Крепость Елец, как и Воронеж, нависает над степным, низким берегом.

Мы подойдем к елецкой крепости с невыгодной стороны. Упремся в реку Сосна.

Либо опять же крюк.

Изначальный план был перейти батюшку Дон вброд у Задонска. Города там никакого еще, конечно, не было, монастырь только строился. Вроде как. Плотно я о нем еще не расспрашивал. Но переправа была. И место это как-то привычно мне было называть по-своему. Как в моем времени — Задонск!

Дальше идти к реке Сосна и у Талицы бродами ее форсировать. Следом на запад и мы нависаем над Ельцом, обходим его с севера. Такой маневр при лучшем стечении обстоятельств и напряжении сил можно сделать за пять дней. То есть вечером девятнадцатого мая мы стоим у ельца. Но, если смотреть правде, с которой я столкнулся в виде ужасающего состояния дороги, в глаза. Добавить к ней пока еще не видимую, но, скорее всего, столь же ужасающего качества переправу, то есть приличная вероятность задержаться на день или даже два.

Елец!

Есть ли смысл тащить туда все войско? Мне не нужно осаждать и штурмовать город. Устраивать там кровопролитие, убивать гарнизон. Мне нужно убедить его войска дать клятву и двинуться вместе со мной дальше.

Чем больше думал, тем больше мне нравилась идея какой-то диверсии. Сделать нечто, что заставит елецких служилых людей переметнуться ко мне. Елецкого воеводу на поединок вызвать? Идея отличная, только он же не такой глупец, чтобы соглашаться. Зачем?

Что еще есть в наличии?

Брод через Дон под Лебедянью. Это севернее и чуть на восток. Два дня пути и дорога там хуже по словам моих сотников. Даже страшно себе представить, что может быть хуже того, чем вот тот маршрут, по которому мы движемся сейчас. Но, раз говорят — стоит учесть этот факт. Тащить туда конницу будет непросто. Но — это путь на Рязань.

Можно сотворить хитрость какую-то. Думай, Игорь, думай!

До Лебедяни с ее бродами — это тоже крюк. И там же тоже крепость, контролирующая переправу. И тоже гарнизон.

Я, трясясь в седле, вытащил срисованную карту. Развернул кусок, взглянул.

Жирными линиями были намалеваны реки и места их адекватного пересечения. Указаны были броды и переходы. Мостов через такой крупный поток, как Дон в этих местах еще не строили. Умели ли? То не ведаю. Но мостами край вблизи поля был небогат от слова совсем.

На схематичном и весьма неточном плане крепости возвышались башенками с флагами наверху. Более или менее крупные поселения отмечены кружочками, и тракт тоже присутствовал. Еще присутствовали крупные лесные массивы, набросанные и обведенные.

Оттолкнусь от другого.

Думай, Игорь Васильевич. Чтобы ты сделал на месте опытного воеводы Елецкого Семена Белова, верного царю ложному — Дмитрию?

Условие: ты сидишь в крепости, людей у тебя, это мы еще на прошлых военных советах решили и выяснили, примерно — тысяча. Столько же, сколько у идущего на тебя с юга из Воронежа меня. Рядом на востоке, на берегу Дона в двух — трех переходах Лебедянь и в ней полтысячи. А еще за спиной, чуть на западе, тоже два-три перехода — Ливны. На реке Сосне.

Там чуть меньше тысячи человек гарнизона.

Забрать всех и собрать кулак, чтобы встретить идущего с юга противника, ты не можешь. Да и кто тебе такую власть дал? Дмитрий далеко. Каждый воевода сам по себе служит, вроде бы верны они все кому-то, но по факту только себе.

Это да, но… Но! Помощи попросить вполне уместно и пришлют тебе, скорее всего, по трети от каждого гарнизона, вряд ли больше. Могут не прислать вовсе? Да. Могут выслать мне в помощь — кто его знает. Смута — все шатко. Гонцы пока не вернулись.

Значит. Сижу я такой в Ельце, воеводой. Думаю.

Куда идет воронежский воевода? Знамо куда — к Москве. А может, и к Рязани? Она же — это Ляпуновы. Кто знает, что эти бояре интриганы затеяли, на чьей они стороне. Вроде заодно с Дмитрием, но не их ли ставленник войска ведет и татар по юге побил?

Сильны ли твои позиции в городе?

Вспоминая Воронеж, когда я туда только прибыл, казалось, нет. Люди колеблются, если только ты не железной волей и стальной рукой всех их в кучу не собрал и не выдал им какую-то важную и ценную для всех идею. Мог? Да вполне. Моя хата с краю в ситуации текущей — вполне хорошая позиция. Идти воевать неясно за кого — спорный вопрос. А вот отсидеться в крепости — дело хорошее. Жизнь сберечь.

Чтобы Елец взять, это же надо как-то на правый берег Дона вначале перейти. Это Задонские переправы. Потом еще Сосну форсировать и только тогда к городу выйти.

Будешь ли ты действовать активно? Я бы стал. Резко и дерзко ударил бы, где не ждут. Но, каков ты человек. Мне не ведомо.

На обеденном кратком привале собрал я всех командиров на краткий совет.

— Собратья. Кто, что о Семене Белове знает? — Осмотрел всех. — Лихой ли, осторожный. Какие качества?

Переглядывались люди, вперед Яков вышел на полшага.

— Слышал я, что толковый он человек. Кха… Черт! — Вздохнул сипло, продолжил. — Люди за ним идут, он неподчинения не прощает. Сам все привык делать.

— Еще что?

— Говорят, дело воинское знает. — Проговорил Тренко. — Но какой-то лихости в нем я не заметил.

Ясно, что ничего не ясно. Войский его вроде хорошо знает, но, когда мы с ним говорили, толкового ничего не сказал.

— Языки нужны.

Быстро перекусил, скомандовал дальнейшее движение. Сегодня надо пройти как можно больше. Пока силы есть, пока ночевали мы в удобных постелях, пока кони не выдохлись и помнили свои стойла не ночевали под открытым небом. Первый день, самый эффективный.

Двигались дальше, а я размышлял.

Вряд ли ты, Семен, выведешь войско за Дон. Слишком далеко и глупо. Может разъезд и отправит в разведку. Возможно, даже к Задонску или дальше, но вот именно полки — нет. Думаю — сидеть будет за стенами. Понимает, что я их не возьму, нечем просто.

Да — тебя я уж точно не жду здесь.

Хитрость может и удастся, но…

Ты в очень удобном месте сидишь и мне, в отличии от татар, тебя обойти очень сложно. Их то десятки тысяч и грабили бы они все и вся. А у меня всего тысяча и обоз и грабить не могу. А за спиной в крепостях силы великие оставлять — бестолково.

К тому же догадываешься ты, что я человек лихой и на хитрость готовый.

Погладил подбородок. Некий план зрел в моей голове. Но лучше было бы обойтись письмом и сдачей.

В первый день мы выдали верст тридцать. Это было невероятно, но удалось. Лодки шли примерно с той же скоростью, и два лагеря разместились вблизи. Дон чуть уходил налево. Здесь был его изгиб. Дорога же шла дальше прямо. Поселений именно здесь не было, но топлива для костров оказалось вдосталь. Ночевать собирались по-походному.

Добрался я к обозу, увидел Войского. Переговорил. Вручил он мне письмо к елецкому воеводе. Писано оно было, как оказалось, с неделю назад. Еще когда мы только о нем говорили. Я как-то ситуацию ту опустил, а он сделал. Молодец. Пригодится эта писулька, только вот поверит ли Белов?

Ночь, следующий день и еще одна ночь в походе пролетели быстро.

За второй день войско продвинулось ощутимо меньше, чем за первый. Дорога сильно петляла. Вечером уперлись мы в речушку, больше крупный ручей — Большой Колодезь.

Я потребовал переправиться сейчас и ставиться на северном берегу. Пока часть бойцов разбивала лагерь и готовила ужин, остальные занимались перемещением телег через ручей. Дело было сложным. Имеющиеся небольшие мостки не выдержали примерно на половине переправы. Пришлось срочно рубить новые.

Вечерело. Вернулся один из дозоров.

Тренко, руководивший разведкой, подошел.

— Воевода. Собратья докладывают, что разъезды чьи-то в этих местах есть.

Глава 16

Я уставил на него. Вот оно как значит.

Вот и показал себя Елецкий воевода. Хорошо.

— Что там нашли?

— Следы свежие, кострища. — Вчера точно отряд был. Конный.

— Хм… Далеко они зашли.

— Налегке они. Думаю, воевода, если с заводными и налегке, то за день легко можно.

— А мы, получается. С грузом.

Он кивнул. Плечами пожал.

Нас они не могли не заметить. Значит — ушли днем или только что вечером. Во весь опор, чтобы доложить помчались на север. Дойдут ночью? Может быть. Дорога все же есть, хоть какая-то. Но, к утру, даже, пожалуй, позднему, тут зависит, как ночью дело пойдет, они только вблизи Задонского монастыря будут. До Ельца еще полдня быстрой, безумной скачки перегружая лошадей.

И что сообщат? Да то, что мы плетемся еле-еле.

Кораблям нашим еще хуже, впереди много излучин. Дон петляет, дорога от этого удлиняется.

— Делаем вид, что не заметили. — Отпустил я Тренко, стоящего рядом и ждущего приказов. — Свободен.

Ехать проверять, что там было найдено дозорными, смысла никакого не было. Их дозоры и наш авангард могли наблюдать друг за другом. Может даже это разовый случай. Выставил вперед Семен Белов несколько отрядов. Ему же переправу контролировать нужно, Задонскую. Там, скорее всего, паром. Вроде бы бродов нет, а переход есть. Значит, организован как-то. А если монастырь есть, то значит, люди церковные приглядывают за ним.

Задумался я, прикидывать стал.

План постепенно рождался в моей голове. Безвыходный, как мне казалось, для Елецких людей. Так, что-либо присоединятся они ко мне, либо…

Ну и дал я, наконец, ответ на вопрос!

На месте елецкого воеводы я бы до срока сидел в крепости. Малый дозор выслал бы к Задонску, к переправе. Как только доложат, что идет войско — только тогда бы действовать начал. Почему? Если сплоченности в отрядах нет, как в Воронеже это было — то иначе никак.

К бродам через Сосну тоже бы отправил людей. Скорее даже половину имеющегося войска. Или даже больше — две трети. Важнейший момент — не дать мне перейти вброд.

Пошел бы я сам туда? Оставил бы город.

Сложно.

С одной стороны риск большой. Вдруг город сдастся. С другой — перейти может и все войско.

Поломав голову еще, я все же решил, что должен воевода в войсках быть. Все к этому сводилось. Защиту бродов создавать, укреплять, готовить. Руководитель толковый нужен. Кому поручить, если везде предательство мерещится. Верно — только себе.

У войска в поле соблазна на сдачу больше. А город — стены. Там покрепче обороняться и стоять. Страха смерти меньше, значит, и стойкость выше. Да еще и дети под боком и жены. Сдались, ворота открыли, вдруг разбой какой. Вдруг обман и весь Елец при открытых воротах огню предадут?

Язык был обязателен. Но уверенность моя росла.

Выглядело все так. Уже мы начали видеть разъезды. Дальше встретим мы малые силы елецких служилых людей в Задонске. Потом основные, крупные будут противостоять нам в переправе через Сосну. Наш выход к Задонску по факту — это как красная тряпка для быка. Пришли — надо предупреждать!

Значит, между Доном и Сосной сил либо не будет, либо будут единичные разъезды. Смысла их там держать нет. Елец — крепок, и с левого берега наскоком его не взять.

Хорошо, отлично даже. Есть у меня некий план, как все это провернуть. Все отчетливее я видел и понимал — как действовать.

Но, вначале надо добраться до Задонска и разобраться с ситуацией там. Если враг уничтожил переправу, то высока вероятность, что повернем мы к Лебедяни и неспешно двинемся к Рязани. Или сделаем вид, что туда идем. Может тогда елецкий воевода туда войска поведет. Или… Те, кто из Лебедяни пришел, потребуют этого.

Замятня может случиться.

Такой момент надо в голове держать.

Хуторов здесь никаких не было. Местность безлюдна и достаточно пустая. Все больше леса вокруг нехоженые.

Быстро собрал вечерний военный совет. Костер, что теплил Ванька, скоро станет нашей кухней. Согреет. Сотники в пыли, усталые с дороги, приходили, кланялись, присаживались на сваленные деревья. Собрались мы на полянке близ опушки леса. Вокруг войском ставился лагерь, отряжались дозоры, готовилась пища. Кипела привычная для служилых людей того времени походная жизнь. Скоро, как готово будет, ужинать и спать.

Осмотрел их утомленных и запыленных.

— Собратья. Замечены дозоры.

Тренко кивнул, давая понять — что его бойцы весь принесли. Остальные слушали почти без эмоций. Все понимали, что рано или поздно это должно было случиться.

— Мысль у меня есть, но… Сперва. Что скажете про монастырь, что по дороге на Елец стоит? Скоро мы к нему выйти должны.

Григорий поднялся, кашлянул.

— Воевода, слышал я, что осенью прошлой, пришли к излучине Дона два монаха. Старцы людей собрали окрест, и строить начали место святое. Достроили ли, то не знаю. Но острог-то точно могли уже соорудить. Жук вон быстрее справился.

— Да. — Серафим поддержал его. — Кирилл и Герасим этих монахов зовут. Сам не знаком, но паломники ко мне приходили через них идущие. Говорил с ними. Строится силами их, получается, обитель Рождество-Богородицкого монастыря. Возводиться вокруг чудотворной Владимирской иконы Божией Матери.

Он перекрестился трижды и поклонился. Собравшиеся сотники последовали его примеру. Поп продолжил:

— Воевода, икона эта, чудодейственной силы великой…

Вот это да. А что же ты раньше-то молчал? Это хорошо, что мы сюда двинулись. Отдать дань уважения, помолиться о спасении души — дело для поднятия боевого духа в армии отличное. А если не просто храм, а еще и со священным чем-то древним, так вдвойне.

Тем временем священник продолжал.

— Икона эта, Игорь Васильевич, передана старцам из Сретенского Московского монастыря. А хранилась там с давних лет. Она остановила поход Темир-Аксака на Русь. Развернулся не ведающий доселе поражений хан и ушел в степь.

Так… Это же о Тамерлане речь. Лет двести с небольшим дела эти были. Не дошел Тамерлан до Москвы. Вот и сейчас, выходит, что не переступили татарские орды Воронежа и Дона. Только вот в Смуту не так было. Моя та заслуга.

Но, воспользоваться можно и как-то сложить одно с другим полезно и нужно.

— Хорошо. — Продолжил я излагать мысль свою. — А что построено там? Крепость или…

Сделал паузу, осматривал их лица, может, сами, что произнесут.

— Острог небольшой. — Яков закашлялся. Храм, дворовые всякие постройки и частокол.

Внезапно память реципиента подсказала, что я был в этом месте по дороге из Москвы. Голова чуть заболела, почесал я лоб, поморщился. Но припомнил в общих чертах. Да — это был строящийся острог. Несколько больше, чем у Жука. Крупное здание, жилое, амбары, только-только возводимые, и основа деревянного храма. Все это не небольшом возвышении вблизи реки.

А через Дон — паром. Имелось несколько лодок и плотов. А вокруг — лес густой и дорога на юг. Оттуда я и пришел. Ночевал там, с монахами говорил? Попробовал вспомнить… Черт, по-моему, Ванька договаривался о ночлеге. А я просто в своем стиле, до того как стал тем, кто есть сейчас — вел себя как овощ. Даже как-то противно стало от воспоминаний. Прошлый я что-то помнил обрывками. но касаться этого всего было как-то неприятно. Слишком разные мы были — золотая, избалованная молодежь, не умеющая ничего и человек за свою долгую жизнь видевший много, многое прошедший и много знающий. Закаленный и опытный.

Отбросил накатившие воспоминания, потер виски, продолжил:

— Мыслю, собратья. Здесь дальше Дон танцует. Излучин по руслу много. Путь по воде неблизкий. Чершенский отстанет. Мы вперед вышли. Думал я, он нас тут обгонит сильно, а вышло, что идем примерно наравне. — Покачал головой. — А дальше слишком уж криво.

Сотники мои закивали. Все верно я говорил. Чершенскому придется нелегко выгребать против течения по извилистому руслу. Мы сделали хороший переход. Два дня, на третий будем близ Задонска. А ему я говорил о первой половине четвертого дня. И то, это он обещал постараться. То есть с надрывом пойдут казаки, через силу.

Продолжил мысли свои излагать

— Раз дозоры мы опередили, то думаю, стоят в монастыре люди Елецкие. Думаю, разъезд и малый отряд. Человек двадцать, вряд ли больше.

Все молчали, переглядывались, кивали.

— Не ждут нас там скоро. Разведку ведут. И как только подойдем, через реку уйдут. Могут паромы сжечь. Уверен даже, что сделают это.

— Я бы сжег. — Невесело проговорил Тренко.

— Я бы тоже. — Согласился с ним. — Но понимают он, видели, с обозом мы идем, медленно. К ночи следующей не поспеем никак. А что, если мы поначалу сделаем вид, что идем медленно, а потом конной сотней совершим рывок? Там же лес вокруг. Подойти сможем незаметно.

Собратья закивали.

— Там же буераки, по дороге. — Григорий был задумчив. — Там неприметно сотня может от основного войска и отойти. Обозы там нелегко перевозить будет.

— Овраги?

— Ну да, там хутор безымянный, на берегу Дона. А вокруг этих оврагов. Дорога плохо идет. Все место это знают. Знают, что медленно там телеги идут.

— Отлично. Сам поведу. Стрелков сотню возьму. Яков, твою. Ну и ты, Григорий и телохранители мои, двинем. За главного завтра тогда…

Я задумался, а кого, чет возьми оставлять-то…

— Так. Нет, раз Яков со мной идет, Григорий за главного. Битвы здесь особо не предвидится, а за снаряжение и обоз он отвечает у нас.

Подьячий Поместного приказа вздохнул тяжело, глянул на меня устало.

— Хотя… — промолвил и даже улыбнулся. — Это же мне коня не торопить и весь день не трястись, торопясь в седле. Хорошо, воевода, спасибо за доверие.

Остальные переглянулись, но перечить не стали. Были бы действия боевые, я бы Тренко назначил. Хотя нет, если бы грозила опасность, я бы сам остался. Возглавил. А здесь дело ту простое.

Разошлись мы отдыхать.

Я привалился спиной к дереву полулежал у костра, думал. Как шли, как проходило все.

Два дня — рутинный переход в седле, короткий привал на обед и вечерняя постановка лагеря. Дозорные возвращались и вновь уходили в разъезды. До сей поры все было тихо и спокойно. Хутора, поселки и деревеньки, что попадались нам были малолюдны. Оставляли мы их за плечами, шли дальше. Многие, кто мог из тамошних жителей служить уже и так присоединился к нашему войску или давно ушли куда-то на север.

Но все же кое-как ряды пополнялись.

Удивляло, что люди, несмотря на свою невероятную бедность, нищету встречали нас хлебом-солью. Кланялись в пол.

Везде я слышал тихое — «Царь», «Царь, батюшка едет». Смотрели на меня, чувствовал спиной. В глаза не позволяли, а вот со спины — да. Крестили многие. Это я как-то тоже ощущал спиной. Благости желали.

Скрипел сам зубами, злился. Не нравилось мне это царское звание.

Говорили люди в поселениях, что неделю назад где-то казаки прошли с юга. Двигались от Поля запыленные и усталые. Воду пили, кое-где на постой останавливались. И везде, где проходили, говорили о великой и славной битве, в которой Царь Русский Игорь Васильевич, лично возглавив гарнизон Воронежа и пришедших на подмогу с Дона, казаков дал бой мятежному мурзе Кан-Темиру. Татары были разбиты и, то ли убоявшись, то ли договорившись с дорогим собратом по монаршему величию основные силы, ведомые ханом… или сыном хана или… самим чертом — ушли в степь.

Истории искажались, менялись, кривились.

Но везде, в каждой из них слышалось одно. Царь! Бил татар под Воронежем. Кое-где даже сказывали, что великое архангельское воинство призвал он и скоро оно положит конец Смуте на Руси.

Пороть или как-то еще наказывать народ за сплетни и выдумки я посчитал глупостью. Поговорят да забутит. Пока что мне такие сплетни были только на руку. Народ кланялся в землю, благодарил, давал фураж, сколько мог.

Мы сверх меры не брали.

По несколько раз на дню гонцы-дозорные связывались с нашей идущей по Дону флотилией. Казаки поначалу отставали. Все же им пришлось вначале пройти пешком до Семилук. Только потом погрузиться на суда и двинуться вверх по течению. Дело было непростое и небыстрое. Грести целый день, выгребать против силы батюшки Дона.

Но уже на второй день мы сравнялись, и теперь казацкое воинство чуть опережало нас. Но впереди их ждал тяжелый участок. Мы ставили ориентиры, где будет следующий лагерь. Старались размещаться вблизи, насколько это возможно.

Полулежал, наблюдал, как закатилось солнце за горизонт. Потрескивал огонь в костре. Лагерь готовился ко сну. Люди за день утомились, не тратили время на лишние разговоры. Готовили себя места под ночлег. Казалось — вроде тысяча человек, не так уж много, а места мы занимали очень много, растянувшись вдлину.

Дозоры были выставлены, ночных приключений в этой местности не хотелось никому.

Зверье тоже беспокоить не должно. Столько людей, шум, гам, дым и огонь — настоящий кошмар для дикого зверя. Это когда малая группа в лесу заплутать — ее съесть желают. Как нас с Пантелеем по пути из татарского стана. А когда сотни людей в лесу оказываются, вся живность разбежится на десятки верст, чтобы не попасть на глаза и не отправиться в похлебку.

Сон не шел, и я прикидывал дальнейшие планы.

Что после Ельца.

Скорость в двадцать пять верст мы пока выдерживали с трудом. Да, по двум дням судить сложно. Первый прямо удачный был. Второй — замедлились. Что будет дальше — одному богу известно.

Основной проблемой был обоз.

Колеса телег то и дело застревали на ухабах. Рессоры ломались, приходилось сгружать, перекладывать имущество с одной телеги на другую. Производить срочный ремонт. Благо — основное войско было у нас конным, и это помогало. Заводных лошадей впрягали вторыми номерами, тягали повозки в горку, где это нужно.

Но, все же дорога старалась обходить все эти неровные места. На мою радость вблизи Воронежа их было немного. Территория преимущественно представляла собой равнину с небольшими изломами местности.

Но дальше начиналась более лесистая территория.

А когда мы к Туле подходить начнем, даже думать не хочется. Там и леса гуще, и болот больше, и речушек всяких. Но, надежда была, что близость к Москве сформировала там более развитую инфраструктуру и будут там мосты для перехода хотя бы малых водных преград. Не все Смута уничтожила, не все сломала.

Осмотрел я отходящий ко сну лагерь. Сотники после совета разошлись по своим отрядам. Рядом был Ванька, сидящий и пялящийся как-то бездумно в костер. Сопел что-то, нос совсем повесил. Пантелей с Франсуа о чем-то пытались говорить. Если днем француз на марше гонял от сотни к сотне и требовал, чтобы шли ровно, в колоннах. Держали строй. Ругался. Жестами показывал бойцам как надо. То сейчас он впитывал науку от нашего богатыря.

Стоит сказать, что иноземец оказался невероятно смышленым и способным.

Рядом сидел татарин и тоже пытался что-то уловить из обучения. Ему знания так же были потребны. Но, ему было прямо тяжело. Хотя самую базу в каких-то штук пятьдесят слов на нашем он все же знал. А дальше — очень тяжело давалась ему речь.

Богдан наблюдал за всем этим, улыбался и подшучивал. За что ловил недовольные взгляды Пантелея. Но, слишком сильно границы он не переходил, поэтому и я вмешиваться не стал, и какой-то ругани не назревало.

Наоборот, все это походило на зарождающуюся в походе дружбу. Товарищество.

— Ванька, ты чего нос повесил? — Спросил я.

— Да, хозяин. — Посмотрел он на меня. — Я же человек не военный. Я же слуга ваш. А тут…

Он носом шмыгнул.

— Чего тут?

— Воевать идем. Батюшка ваш тоже так вот ушел и что?

— И что? — Я насторожился.

— Убили. — Покачал он головой сокрушенно. — И начались с этого наши с вами мытарства.

— Что было, Ванька, то быльем поросло.

— Дивлюсь я на вас, хозяин. — Он уставился на меня. — Когда мы этой дорогой сюда ехали, каждого куста вы боялись. Стенали, говорили, что не в силах больше. А сейчас вон…

Махнул рукой.

— Что? — Я улыбнулся.

— Подстелили сами себе подстилку. Сами лапника нарубили, чтобы теплее было. У костра сидите, улыбаетесь. — Он понизил голос. — Будто и правда подменил вас кто в Чертовицком том проклятом.

— А если и так? То что? — Я посмотрел на него с кривой усмешкой.

Он глупо уставился на меня, моргнул, икнул.

— Как… Как же так, хозяин. Вы же, это вы. — Показал рукой на меня. — Вот.

— Ну, если веду себя не так, то что?

— Так, вы сами сказали, как там… — Задумался. — За одного битого пять небитых дают.

О как, приумножил ты количество небитых, но может и правильно.

— Ладно, Ванька. Отдыхай.

Он кивнул, вновь уставился в костер. Продолжил:

— Хозяин, а дальше что будет?

— В смысле?

— Ну… Идем мы вот к Ельцу. Там что?

— Не знаю, Ванька. Как дело пойдет. Хочу людей на свою сторону переманить. Мы же ради Родины здесь все стараемся. Кровь проливаем.

Он вздохнул.

— Хорошо, а потом?

— Потом Тула.

— Тула… — Он задумался. — Были мы там с вами, хозяин. Хороший город. А когда до Москвы дойдем, то что?

— Да что ты заладил, Ванька. — Я рассмеялся. — Дойдем, Собор Земский соберем и Царя на трон посадим. И будет все у нас на Руси как надо. Благолепие.

Он уставился на меня, протянул:

— Благо…Лепие. Успокоили вы меня, хозяин. Спать пойду, а то вы же завтра с утра пораньше поднимите всех.

— Подниму.

Устроился поудобнее, поворочался, смежил веки. Провалился в сон.

Утро встретило холодной росой и поднявшимся ветром. С юга и востока он гнал облака. Вроде бы не тучи пока — белые, кучные, пушистые такие. Первое, которое я увидел — на большого барашка похоже.

Костры еле теплились. Перекусили мы остатками ужина и выдвинулись. Как и планировали достаточно шустро, с новыми силами добрались до местности, полной овражков, балок и всяких иных изгибов ландшафта, покрытых редким лесом.

Здесь дорога сильно петляла. Дозор вновь сообщил, что приметил совсем свежие, утренние кострища недалеко от тракта. Наблюдали за нами, смотрели пристально.

В очередном изгибе дороги я и мои телохранители отделился от основной нашей армейской процессии, добрался к идущей плотно сотне Якова.

— Готовы?

Сотник только кивнул в ответ.

И мы, как только выдалась такая возможность, свернули одной из балок влево от дороги. Прошли чуть, вывели коней и по бездорожью устремились на север.

Час, два, три по моим прикидкам прошли. Еще до обеда вышли мы вновь на дорогу. Выслали вперед авангард. Позади метров на сто — арьергард и по бокам, чтобы из лесу не налетел никто — дозоры. А сами на заводных лошадях, не сильно их подгоняя, но поспешая, двинулись к Задонску. Так, про себя я назвал это место по старым своим воспоминаниям из прошлой жизни.

Лес несколько раз менялся. То дубы могучие, разлапистые стояли вокруг. Холодом от них веяло. То пирамидальные, корабельные красавицы сосны взметались вверх.

Шли без приключений. Тихо было как-то, безлюдно совсем. На обеденный привал остановились. С дороги сошли. Здесь слева, по моим прикидкам должна быть излучина Дона сильно к нам выступающая.

Костры не палили, перекусывали, коней кормили.

И тут со стороны нашего замыкающего дозора раздалась стрельба.

Глава 17

Встрепенулся. Стрельба затихла. Слышны были стоны и крики.

Недалеко. Метров двести за поворотом дороги. Там как раз холмик был, обошли его недавно. Наш арьергард, тыловой разъезд там. На него кто-то налетел.

Сразу махнул в седло, помчался туда. Пантелей мешкал, отставал. Татарин и казак мчались рядом. Еще несколько бойцов тоже рванулись следом. Все остальные подхватывали аркебузы, стали занимать оборону.

Яков шустро раздавал команды

Лететь было недалеко. Из-за деревьев и неровностей местности виделось все ближе место боя. Три лошади без седоков. Трое наших гарцуют с пистолетами, еще один спешился с саблей, навис над кем-то.

— Сдавайся! Оружие! — Слышались крики. — Бросай! Бросай, говорю!

— Не убивайте! Свои мы! Свои!

— Да какие свои! Черти! Вылетели.

Я взлетел на взгорок, остановился, осмотрелся.

— Воевода! Вот. — Один из бойцов, что был в седле, указал на происходящее.

На изгибе дороги мои люди остановили двоих. Жестко, не думая о последствиях, встретили огненным боем. Понимали — все, кто не свои, могу быть врагами, лазутчиками, разведчиками. Один у обочины привалился к дереву, рука сжимала топор. Крови вокруг много, горлом идет, одежда тоже вся ей пропитана. Нога подвернута неестественно. Нет, с текущим уровнем медицины не жилец, это точно. Второй, свалившийся в небольшой овражек, прятался между корней. Отмахивался саблей от наседающего на него пешего. Кричал.

— Не убивайте! Свой я!

— А ну, живой нужен. — Приказал я. Слетел с коня, подбежал, встал сам над этим, прячущимся в яме.

Лицо испуганное, волосы засаленные, в бане давно не бывал бедолага. Кафтан грязный. Кроме плохонькой сабельки иного оружия вроде нет. Пистолета уж точно.

— Свой я! Свой! Братцы!

— Да не ори! — Гаркнул громко, и он как-то поутих, смотрел на меня во все глаза.

Сам я перевел взгляд на замершего рядом по стойке смирно бойца, что пытался принудить отбивающегося к сдаче.

— Здесь сам. Осмотри раненного, жив ли, что с ним. — Добавил. — Осторожно, смотри чтобы ножом не пырнул. И лошадей гляньте, что там.

Это уже большое относилось к двум оставшимся, что продолжали сидеть в седлах и смотреть по сторонам.

— Еще кто был?

— Нет, только двое.

— Мы их остановить пытались. Миром. — Проговорил пеший с толикой страха в голове. — А они удирать надумали, ну и…

Ясно, приказа ослушались, хотели в лес уйти.

— Работай.

— Сделаю, воевода. — Он поклонился и трусцой помчался выполнять указания. Осматривать тяжело раненного, что лежал у дерева. Выпалил. — Васька, Семка, чего замерли, давайте лошадей. Я тут.

Всадники быстро спешились, но мне до них уже не было особого дела. Молодцы, наградить надо. Не растерялись, сработали неплохо, удрать не дали. Хорошо, что одного живым оставили. Лучше бы двух, но их можно понять. Вылетели на них какие-то всадники, остановиться не пожелали, удирать начали.

Ну и давай мои палить. А как иначе?

— Кто ты? — Обратился к замершему в канаве мужичку.

— Я-то… Я-то… Борщ Банщик я, во… воевода. — Он икнул.

Ну и имечко у тебя, мать честная. Сабля дрожит в руках, боец никакущий, либо притворяется и хитрит. Но, второе вряд ли. Струсил, запаниковал, с лошади слетел при стрельбе. К земле прижался, заполз сюда, думал, обойдется. В целом — повезло ему. Пулю не словил, живой. А напарник отойдет скоро.

— И что же ты здесь делаешь, Борщ? — Я улыбнулся. Без этого имя произносить было просто невозможно.

— Я-то, я-то… — Он опять заикался. — Это… Ехали мы с…

— Мертв он, воевода. — Выкрикнул один из моих людей. — Кровью изошел.

— Пресвятая дева. — Борщ услышал, начал креститься левой рукой, саблю из правой не выпускал.

— Ты что же это делаешь? Охальник! Кто же так крест кладет. — Проворчал гарцующий сзади меня Богдан.

Я руку поднял. Тихо, мол. Это потом. Но, казак-то прав был. То ли ты Борщ малость дурной, то ли… Дюже хитрый. Скорее первое.

— Откуда ехали, куда?

— Так оттуда и туда. — Он опять икнул.

Ах ты же зараза такая. Дурить вздумал.

Я примерился, сделал шаг в сторону. Сопротивляться он даже не решился. Просто оружие выставил, моргал широко раскрытыми глазами.

Спрыгнул вниз, насел на него. Саблей Борщев клинок отвел в сторону и с силой саданул ему левой прямо в ухо.

— А… ааа. — Заревел он, падая на скат канавы.

Пнул его не сильно раз, второй. Не чтобы покалечить, а так для понимания. Дурить в такой ситуации и нести чепуху не нужно. Важно отвечать, коротки и по делу. Тогда больно не будет. А еще надо бы оружие бросить и сдаться. Чего он пока что, даже валяясь носом в земле, не сделал.

Упертый.

Пришлось после ударов на руку наступить, чтобы пальцы на рукоятке сабли все же разжались.

— Бо… Больно. — Застонал пленник.

— Бросай. — Процедил я злобно. — И давай, говори, а то еще больнее будет. Нечего тут дураком прикидываться.

— Так я, так я.

— Богдан, кинь-ка мне веревку. Я сейчас этого мужичка за ногу привяжу и выдернешь его из этой ямы лошадью, как пробку. А потом по лесу повозишь.

— Это мы мигом, воевода.

Казак начал искать веревку. В седельных сумках она точно была. Но я знал, что слова мои подействуют лучше, чем действия.

— Не надо, я сам. Сам! — Заорал пленник. Выронил оружие и на карачках с трудом полез наверх. Цеплялся за корни, рыл землю пальцами. Словно боров пробирался, даже похрюкивал, подбирая сопли немного.

Я уперся ногой в край овражка, выскочил сбоку.

— Готовьте его к допросу. — Увидел, что Пантелей, пыхтя, подходит. Решил пешком действовать, что в целом логично. Здесь недалеко же было. Две сотни метров. А ему на лошадь влезть не так то просто, как нам ловким да подвижным.

Мои телохранители принялись за стенающего пленника.

Сам пошел глянуть, что там на лошадях было, что со вторым, который мертв. Беглый осмотр показал, что это достаточно бедно одетый служилый человек. Казак, скорее всего, полковой. Кафтан потертый, сабли даже нет. Топорик в руке, за поясом кинжал простенький. Зато луки саадаки на лошадях имеются у обоих.

Огнестрела нет. Ни пороха, ни пуль.

Кони утомленные, припасов на них в сумках немного. И для людей что-то есть — сухари какие-то, и овес для самих животных. Запасы воды в бурдюках. Сразу видно — дозорные, снаряженные для наблюдения и работы в «поле».

А так — ничего интересного.

Вернулся к пленному.

Мои телохранители уже раздели его, разули. Сидел он в одних портках со связанными руками. Кулаками, стянутыми грязь по лицу зареванному, развозил. Ныл что-то себе под нос.

— Так, Борщ, слушай меня внимательно. — Проговорил холодно, навис над ним. — Времени у нас мало. Я спрашиваю, ты отвечаешь. Скажешь дурь какую, я тебе ухо отрежу, потом второе. А потом нос и потом пальцы. — Достал бебут, показал ему. — Смекаешь?

Тот закивал сразу, на колени встал. Руками, перемотанными веревкой, затряс.

— Воевода, царь-батюшка, не вели казнить, все скажу.

При упоминании царственной особы меня чуть передернуло. Сдержался, затрещину не отвесил. Черт с ним, что взять с пленника. Подлизаться решил, вот и все дела.

— Ты Елецкий?

— Да, оттуда я. Казак полковой. Третий год уже. До этого, до этого… — Он вновь заикался.

— Банщиком был? — Фамилия говорила о роде занятие его семьи вполне отчетливо.

Тот кивнул, промямлил.

— Как батька мой и как дед. Только я же это… Третий я. Мамка меня в поле, в лопухах родила. — Он носом шмыгнул. — Поэтому… Ну… Борщ я.

Рассказал всю подноготную и про мамку и про папку. Ты еще мне родословную выдай. Ох. Что страх с людьми делает.

— Воеводу знаешь, Елецкого?

— Да, как не знать? Семен Белов. Долгие лета ему. Отважный воин, атаман славный.

— Где он?

И без того круглые и выпученные глаза мужичка забегали. Затрясся он всем телом.

— Так это, мы-то тут давненько, мы-то…

— Был где? Мысли какие есть?

Хотя… О чем я, не тот это человек, чтобы мысли какие-то о стратегии и тактике у него были. Простой, глуповатый боец, взятый по прибору, служить, за неимением лучших кандидатов. Или, как откуп. Раз в семье трое аж. Чтобы тех, кто смышленее, на опасное дело не посылали. Баня — дело хорошее, доходное, зачем ее делить между сыновьями. Старшему ее. А вот этому. Борщу — служба. Подальше от семьи.

Ладно.

— Был где? — Повторил я вопрос.

— Был в Ельце, воевода. Мыслей нет.

— Что вы здесь делаете?

— Так, дозор?

— Кого ждете?

— Да, татары же идут. Они хитрые. Письма слали, что царь едет. Но… — Он уставился на меня, икнул. — Я же не дурак! Из Воронежа писали, что татары. А царь, он же это, в Москве, вроде как. А второй тоже под Москвой или… А нет, в Калуге второй. Царь-то. Точно. Но не в Воронеже. Откуда он там, а?

— Татары, значит?

— Да, воевода нас всех собрал, сказал, что татары идут. Русскими прикидываются, хитрость у них такая. У… — Он уставился на замершего за моей спиной Абдуллу. — П…Поганое племя.

Мой басурманин его, видимо, понял, зашипел что-то на своем. Говорит с трудом, а ругань понимает. Вот оно как.

— Спокойно. Не дергайся. В монастыре сколько вас?

— Так это. Там монахи же.

— Вас сколько? Служилых?

— Три дозора еще. Мы, четвертые. Ну и на реке тоже отряд. Всего тринадцать.

— Приказ какой?

— Как татар увидим конными, пешими в дне пути, грузить все добро на лодки. Шустро грузить. И поутру плыть вверх по Дону. Переправу палить, монастырь… — Он икнул, замолчал.

— Монастырь?

Мужик шлепнулся в землю лицом, заныл еще более гнусаво, чем раньше.

— Не вели казнить… Батюшка… Воевода наш приказал… Мы то что… Мы же не можем… Спалить сказал. Чтобы татарам, это, не досталось ничего. Чтобы не из чего строить. Ладить новую переправу не можно было. Так.

— И что татары? Видели ли их?

— Так… Вот один и все. — Он опять уставился за мою спину.

— Когда палить собираетесь?

— Так это… Войско татарское там с обозом мается. Овраги эти чертовые пока пройдет. Завтра поутру думаем, самое то. Монахов выгоним и… Мы же не душегубы. Мы… — Он опять бахнулся лицом в землю. — Там же добра в монастыре много. А монахи не дают, противятся.

Вздохнул я. Несмотря на отсутствие в моем сердце и душе религиозности факт того, что эти люди хотели сжечь хутор, злил. Люди строят, место святое создают, а вы что? Спалить. А если сопротивляться будут, то может и убить?

Скрипнул зубами. Не бывать этому.

Дальше что? Выходит мы — татарское войско. Интересно девки пляшут. Ладно.

Я задал еще несколько вопросов, получил пространные ответы. Нужен мне был кто-то посерьезней, посмышленей, чтобы про защиту Ельца рассказал, про воеводу тамошнего. А этот Борщ то ли действительно был невероятно умен, что вряд ли. Либо откровенно недалекий мужичок, которого за неимением лучшего рекрутировали и войска.

Толкового здесь больше ничего не выйдет.

Повернулся к своим.

— Так, собратья! Этого с парой человек тут оставить, обоз наш ждать. Григорию или Тренко рассказать все, что слышали. А остальные, по коням и вперед. Нельзя дать этим… — Сделал паузу. — Нельзя дать монастырь палить.

— Так, боярин, а вы это…

Обернулся, уставился на говорящего Борща. Глаза его расширились невероятно. Страшась своей же наглости, продолжал он говорить?

— Вы кто будете? Вы из Лебедяни же? Попутали нас с татарами? Вот и постреляли. Да?

— Нет, мы из Воронежа. Воевода ваш нас татарами назвал. — Улыбнулся криво, по-волчьи. — Обманул вас.

Мужик икнул, уставился на нас всех.

— Ясно, воевода.

— По коням!

Через пару минут мы уже вновь двигались вперед.

День дальше прошел без происшествий. Шли быстро, поспешали, но коней не гнали, чтобы не устали они. Думалось мне, что рывок последний потребуется. Там, когда к монастырю выйдем. Успеть, до закрытия ворот в острог. Ну и, если верить Борщу, до поджога. Хоть пленный и говорил про утро, что в целом было логично. Могли и вечером запалить, переправиться на тот берег и там ночевать.

Вечерело. Вернулся авангард, сообщил, что за поворотом дороги хутор. Меньше чем полверсты.

— Готовность. — Скомандовал я.

Но и без этого все подобрались. За остаток дня пересказы того что Елецкие хотят храм святой сжечь, вызвали у моих бойцов праведный гнев. Все они жаждали драки и возмездия.

— Пленными берем. Монахов не трогаем. Если видим, что огнестрел в руках или лук, только тогда бьем, чтобы нас не побили. — Отдал я приказ. — Передать по цепочке.

Сотня в колонну построилась. Бойцы крестились и по моему взмаху двинулись вперед. Постепенно ускоряя шаг, наращивая темп.

Хутор показался как-то внезапно из-за поворота дороги. До него было буквально метров двести, и на половине пути стояло трое служилых людей, о чем-то спорящих друг с другом. Не стрельцы, скорее казаки. Все больше походили на Борща и его погибшего напарника. Кафтаны, шапки, сабли у двоих саадаки, третий с аркебузой. У каждого под уздцы взятая лошадь.

Стояли чуть в стороне от дороги, но ввиду чистоты леса от подлеска видно их было хорошо.

— Вперед! — Заорал я так громко, как только мог.

Запел рог, кони рванулись вперед.

— Ура! Гойда! — Слышалось слева и справа от меня.

Те стрелки, что шли перед нами, начали чуть расходиться влево и вправо. Местность позволяла. Дорога переходила в вычищенную площадку. Простор для удара конницы.

Завидев нас, троица служилых запаниковала, задергалась. Лошади их, услышав резкие звуки, тоже восприняли это нехорошо. Паниковали, поднимались на дыбы, ржали.

Один боец, замер, смотрел на нас как умалишенный и что есть сил начал орать во всю глотку:

— А… А-а-а-а-а! Татары!

Аркебузир кинул свое оружие, отпустил скакуна и помчался куда-то в лес, напропалую. Но, далеко здесь не уйти, слишком редко растут деревья, слишком мало молодой поросли. На лошадях его вмиг догонят.

— Не убивать! Живыми, в плен! Два десятка к реке, слева. Еще два, справа.

Я видел, что за монастырским хутором, размещенным на небольшом холме посреди лесистой местности, открывался вид на водную гладь. Раз Борщ сказал про отряд у реки, значит, там кто-то был. К тому же самое важное даже не занять острог — это вторично. Главное — не дать спалить паром и те плоты и лодки, о которых вспомнил прошлый я и что подтвердили собратья.

Конница неслась вперед. Копыта выбивали стройный такт. Гул стоял мощный, отдавался он от леса окрест, эхом разносился. Не завидовал я тем, кто видел нашу атаку. Уверен, страшно им было. Очень. Сотня конная неслась вперед, готовая сметать все на своем пути.

У ворот показался человек, высунулся. Лицо его было совершенно ошарашенным. Видимо, лицезреть несущуюся на частокол конную сотню ему еще не приходилось.

— Пали в воздух! — Заорал я.

Несколько аркебуз разрядилось, не пытаясь нанести кому-то хоть какой-то урон. Но психологический эффект устрашения от этого был приличный.

Появившийся юркнул обратно. Ворота никто даже не думал закрывать. Если там и была какая-то стража, охрана кроме одного человека, они все впали в ступор и даже не понимали, что происходит.

Я со своими телохранителями и еще десяток всадников, чуть притормозив коней, влетели внутрь.

— Оружие на землю! — Заорал я. — Никто не пострадает!

Трое человек, замерших во дворе и держащих копья, переглянулись. Почти сразу все вместе отбросили древки, похлопали руками, делая вид — что вообще не касались их ранее. За стенами острога гикали оставшиеся бойцы моей сотни. Раздалось еще несколько выстрелов. Люди ловили разбегающихся, понукали, сгоняли к стенам.

И тут я, гарцуя по двору на разгоряченном скакуне, увидел, как от строительной площадки, по-другому это никак нельзя было назвать, в мою сторону двинулся одетый вовсе черное человек. То, где он находился, больше всего напоминало первый, начавшийся строиться ярус бревенчатого терема — крупный, вытянутый.

Церковь это была. Храм — Рождество-Богородицкий.

— Что же ты, ирод! Людей пугаешь! — Человек двигался ко мне, смотрел прямо в глаза. — Работать нам не даешь!

Темные одежды его отдаленно напоминали привычный мне облик монахов и попов, но несколько отличались. Были более бедным, пятерыми и застиранными. Видно, что старик этот принял некую аскезу. Он был сух телом, приклонен годами, но достаточно крепок. А судя по поведению, дух его был несломим. Одному против полутора десятков вооруженных человек выступить. Не спросить, кто и что.

Чувствовалось — он здесь главный. Это его острог, его монастырь, и я сюда пришел неподобающе. Со своим уставом. Нехорошо.

Я спрыгнул с лошади. Конфликт мне с монахами был не нужен совершенно. Наоборот, в какой-то степени мы пришли их защитить от поджога.

— Прости, отец. — Наклонил голову, показывая свое уважение. — Думали мы, здесь воины с оружием сидят, нас дожидаются.

— Нет, окрест все. Все, кто от Семен Белого пришли. Здесь нет никого из них. Вот тебе крест. — Он размашисто перекрестился.

— Собратья! — Приказал я. — Все за стены. Негоже нам, людям православным здесь с оружием быть, раз врагов нет. Выходим!

Повернулся к замершему в нескольких шагах от меня пожилому человеку, державшему увесистый плотницкий топор.

— С твоего позволения, как дела ратные поделаю, на разговор приду.

— Жду тебя, Игорь Васильевич и он ждет. — Смотрел на меня, взгляд не опускал.

Глава 18

Ох, все эти ваши мистические недомолвки, не люблю.

Я напрягся. Хотя… Казаки все те же, взявшиеся откуда-то из поля приходили, говорили же. Постоянно о них, идя на север, слышал. Речи эти и здесь могли говориться. О том, что некто — Игорь Васильевич, царь русский одолел татар и все прочее, прочее, прочее.

Так что, никакой мистики, как хотел мне подать старик.

Но учесть надо. Не просто будет с этим человеком говорить. Уверен, мудрый он и опытный. Это раз. Вера его крепка — это два. А три — говорить надо так, чтобы на дело мое он нас всех благословил. Говорить-то нужно! Без этого никак.

Только вот вроде же двое их было, а тут один. Где же второй старец?

Ладно, разберемся чуть позднее. Пока дела военные.

Мы выбрались за границы острога на открытую территорию. Здесь господствовала моя сотня. Бойцы гарцевали по окрестностям, выкрикивали приказы и всех людей сгоняли к хутору.

— Зла никакого не чинить! Местных не трогать! — Раздавал я указания.

Вместе со своими телохранителями занял место у ворот в острог, осматривался, дожидался.

В целом отличить тех, кто был казаками Елецкими и пришел оттуда с военными целями, от монахов строителей было не так уж и сложно. Вторые все очень бедно одеты, заросли прилично и выдавали их довольно большие мозоли на руках. Работали эти люди здесь не покладая рук уже больше чем полгода. Строили острог, дом для проживания, хозяйственные постройки. Обустроили свое житье, самое минимальное. Теперь возводили храм.

А еще здесь при возводимом монастыре хозяйством занимались. Справа, чуть ниже и ближе к реке виднелось засеянное поле. Лес был вырублен, территория расчищена. Там же, но чуть выше я увидел что-то похожее на огород. Какая-то ботва торчала вверх из земли.

Репа, наверное, или что-то еще. До картошки, производимой в промышленных масштабах на территории нашей Родины — еще века.

Ждал.

Прошло минут семь, и все люди Елецкие были собраны вместе и обезоружены. Сопротивление никто их них не оказывал. Все жались друг другу, тряслись. Кто-то за разбитый нос держался, кто-то руку поврежденную баюкал. Двое прилично хромали.

— Вон тот охальник. — Яков указал на одного из приунывших бойцов, кашлянул. — Хотел паром поджечь.

— Так это… Не губите. — Боец рухнул на колени. — Приказ же. Приказ воеводы Елецкого Семена Белова.

Я спешился, двинулся к ним. Мои телохранители следовали за спиной. Прочие бойцы осматривали территорию, не чинили никакого препятствия монахам. Яков начал раздавать указания, организовать переправу и разведать, нет ли дозоров на той стороне реки. Дело верное — все отлично сотник делал. Мешать я не стал. Мне здесь с пленными говорить.

— Приказ, значит. — Подошел, уставился на всех них, обвел взглядом. — Как татар увидите, так паром жечь. Так?

— Точно так, боярин, воевода, князь.

О, такого обращения я к себе еще не слышал. Князь.

— Так чего жег?

— Испугался я, боярин. Не губи. Вы же, как налетели, как татары. — Он голову поднял, но почти сразу взгляд опустил. — Не губи. Дети у меня. Жена в Ельце.

— Кто главный у вас?

— Так это… я и есть. Десятник.

Ага, понятно. Ответственный человек, толковый. Приказ есть, несмотря на то, что врагов в нашем лице больше он его пытался исполнить как мог. Не испугался. Такого в наши ряды надобно.

Взглянул на него пристально, изучал.

В целом да, выглядел он несколько богаче других. Хоть и самую малость. Пара медных бляшек на поясе, сабля в менее потертых ножнах и кафтан не такой изношенный, как у остальных. Шапка на меху, здесь как у всех, примерно.

— Какой приказ у тебя, десятник? — Сказал холодно, продолжая буравить взглядом.

Давай, хоть ты не дури. Говори как есть. А то после допроса этого вашего Борща осадочек у меня остался.

Он сделал полшага вперед, чуть расправил плечи, как-то приосанился. Понял, что не татары мы и убивать их не собираемся.

— Мы Семена Белова люди Елецкие. — Начал доклад. — Присланы сюда, чтобы татар, идущих с юга, высматривать. К переправе их не пустить.

— Сжечь получается? Верно?

— Все так. А вы, люди служилые, чьих будете? — Он опять попытался смотреть на меня прямо, но смешался и глаза опять в землю отвел.

— Мы-то… — Я глянул на него, потом на всех них. Улыбнулся по-волчьи. — Мы те самые татары, выходит. Которых так сильно ваш воевода опасается. Иных полков с юга не идет.

Сделал два шага, схватил за грудки десятника. Посмотрим, крепок ли ты, как отвечать будешь под давлением.

Встряхнул.

— А ну, говори! Гад! Монастырь жечь приказ был? А?

— Так это, так мы… — Он растерялся.

— Был или нет. Убью! — продолжал давить я.

— Был. — Ответил он собравшись. — Но людей не тронули бы мы. Как можно. Приказ.

Толкнул его так, чтобы он на колени рухнул. Жечь святое место в это время даже по приказу — дело темное. Да, десятник, ты, конечно, молодец. Но, как бы ты поступил, если бы монахи уходить не стали? А ведь они бы и не ушли. Тот старец так точно. Руку бы на тебя не поднял, но и от храма строящегося не отступился бы. Это я точно понимал. Не таков он человек был.

Сжег бы с храмом, раз приказ или пожалел, отвел людей бы? Чтобы выбрал — службу или веру?

Сам же я продолжал с гневом в глазах выговаривать:

— Как можно, тварь ты этакая. Место святое! Жечь!

— Не губи! Приказ. Воевода отдал. — Он, стоя на коленях, перекрестился. — Сам то я. Сам бы никогда. Но…

Ясно. Ниточка давления и переговоров с местным священником у меня теперь есть отличная. Дальше идем.

— Семен Белов где?

— Ведомо где, в Ельце же.

— Вы здесь давно?

— Да дней семь будет. — Он трясся, стоя на коленях. Все же перегнул я малость палку. Запугал человека служилого. — К нам же из Чертовицкого человек пришел в Елец. С воеводой говорил. Сказал, татары идут. Ну, отряд и послали сюда. А нас потом, ему на смену и усиление. Потом гонец приходил еще один, потом…

Он смешался.

— Кто еще был?

— Да особо никого. Так, мужики какие-то, еще калики перехожие. Торговли-то нет считай. Гонцы какие-то были еще. Мы же сторожим тут, мы не тати какие, людей тут грабить и допрашивать. Особо. Вот. — Он шмыгнул носом. Все по делу говорил. — А дней семь, как были казаки. Трое. Сказали, что татары разбиты. Что-то про царя говорили еще. И в Елец ушли. А на днях гонец оттуда пришел. Сказал усилить дозоры. Во все глаза смотреть. — Продолжал доклад. — Сказал, татары идут. Сказал, приказ воеводы. Жечь все, как только войско татарское подойдет на день. А до этого… До этого грузить.

Толково. Не то, что Борщ мне плел.

— Что грузить? — Вот это было интересно.

— Так это. Так оно. — Он замялся, занервничал.

— Давай говори!

— Заимка там в лесу. — Он рукой махнул. — Там монахи нам копья делают. В арсенал. У них с воеводой уговор.

Копья? Это очень интересно. Лес здесь да — отличный. И сосны корабельные, и дубы вековые. Вот куда второй монах, основатель монастыря делся-то. Руководит производством, значит.

— Что про Елецкого воеводу скажешь?

— А что? Что сказать-то, боярин?

— Каков он?

— А, э… — Замялся десятник. — Начальство же.

— Ладно. Про Елец давай, подробно. — Присел рядом с ним, палочку дал. — Рисуй стены, пушки где, где какие посты стоят. Башни, бреши в стенах, может, прогнило что где, ремонта, может, давно не было. Обвалилось. Все, что знаешь.

Он уставился на меня, затрясся всем телом.

— Не губи. Это же…

— Все выкладывай, тогда замолвлю слово за вас перед батюшкой. Вы же место святое сжечь хотели. — Поднял взгляд на стоящих рядом собратьев своих. Произнес. — Остальных обыскать, связать пока. Потом решим, что с ними делать. Люди-то наши, русские.

— Сделаем. — Прогудел Пантелей.

— Ну, рассказывай. — Я уставился на десятника. Руку на рукоятку бебута положил так невзначай. — Я же не татарин. Видишь, все мы здесь свои люди.

Он кивнул, икнул и начал, вначале подергиваясь, трясясь, но затем успокоился, и пошло дело лучше.

Засел с ним где-то на полчаса. Он говорил, рисовал. Я вопросы задавал, поправлял, уточнял, выяснял. В целом, по итогу некоторое мнение относительно фортификаций Елецких у меня сложилось. Что где можно сделать и как эту крепость взять, если нужно будет. А о воеводе укрепилась в голове мысль, что пойдет он с основными силами броды караулить. Ждать нас там будет. Может, даже какую городскую артиллерию возьмет. Попытается не дать переправиться.

Пока говорил, бойцы постепенно собирались, лагерь разбивали на опушке леса.

Подошел Яков, чуть подождал, пока закончим.

— Воевода, там отец тебя дожидается. Кха… — Захрипел, прокашлялся. — Монах. Нас к себе не пустил. Сказал, не богоугодное дело в храм Божий с оружием на постой. Елецких, сказал, не пустил и нас не пустит. Что делать будем?

— Да что, Яков, ничего не будем. Лагерем становимся чуть вон к лесу. Паром и лодки сторожим, как зеницу! Чтобы никто даже чихнуть на них не смел. Нам они ой как нужны.

— Да, воевода. Дозоры на тот берег ушли. Пока не вернулись. Кха… Черт. Вблизи нет Елецких, вроде.

— Хорошо. — Я поднялся. Стряхнул с одежды пыль. — Этого к остальным. Связать, накормить, напоить и пусть сидят пока. Все вместе под охраной.

— Сделаю.

— В острог иду. — Сказал Якову, повернулся, двинулся к воротам. — Давай пока здесь командуй.

Оттуда доносился стук топоров. Работа шла. Казалось, то, что происходит за стенами, не очень-то беспокоило монахов. Они работали.

Подошел. Ворота все также были открыты.

На ночь, что ли, они их только закрывают? От кого защита? От зверя?

Зашел, шапку с головы стащил. Осмотрелся. Память прошлого Игоря не подвела, все было примерно так, как и помнилось. Пахло свежими срубами, смолистым деревом. Те, что были недавно копейщиками, теперь трудились на стройке со всеми остальными.

Я прошествовал к входу в будущий храм. Замер в ожидании. Священник продолжал работать топором, не отвлекался.

Взмах и удар. Снова взмах. Чуть подправил, как рубанком поработал, щепу стащил. Посмотрел сбоку. Еще стружку снял.

Измором меня взять решил?

Знает же, что пришел я, по его же зову. Томит специально. Ох уж эти все иносказания, мистические действия и прочие важные для духа, а не ума и тела вещи. Не любил я все это. Я— человек дела. А это все священное — оно для просветленных.

Каждый пускай своим сам занимается. Что ему ближе. Такая у меня всю жизнь позиция была. Композитор, скажем — бесспорно, великий человек. Но, в подворотне ему отморозки точно нос сломают, не справится он с ними. А я с ними общий язык найду, да так, что и перевоспитать может, удастся. Каждый человек в своем деле потребен.

Так и здесь. Мне до этого всего религиозного ох как далеко.

Но, для людей этого времени оно ох как важно все. Поэтому нужно приобщаться.

— Отец, не ведаю, Кирилл, ты или Герасим. Пришел я… По зову твоему.

Хотел сказать просьбе, но решил, что надо бы со святыми отцами этими учтивее быть. Серафим мой, хоть тоже настоятель монастыря, вроде как, но иного поля ягода. Он больше боевой, служилый, смирившийся до поры. При знакомстве с ним было видно, что человек в деле был, кровь проливал. Но как-то так случилось, что ну… Попал на иную службу. А приперло, увидел, что нужен и потребен, вновь в строй встал с бойцами.

Здесь люди мудрые, скорее всего, и в политике глубоко дело знающие и неким божественным просветлением наделенные. Умудренные опытом.

Осторожно нужно и умно. Где подстелить можно, где чуть поклониться, где спасибо сказать. Мне же от них не столько помощь нужна, а уважение и расположение. Чтобы дело мое благословили.

— Батюшка!

— Сейчас, сын мой, сейчас. — Он нанес еще пару ударов топором, отложил инструмент, повернулся и двинулся ко мне. — Экий ты торопливый.

— Еще раз прошу простить, что ворвались. Отче. — Я вновь склонил голову. Не нравилось мне это делать, но надо с этими священниками. Иначе никак. Уважение к ним — залог возможности успешных переговоров. Добавил после краткой паузы. — Храм твой сберечь хотели. Злого умысла не держали

— Сберечь? — Он наморщил лоб, уставился на меня с удивлением. — Отчего же.

Неужто не знал ты, старик, что эти Елецкие сжечь здесь все хотели. Вроде бы догадаться должен был. Если татары идут, то одним паромом не обойтись. Татары бы всех вас могли бы на деревьях повесить, на пики насадить, а острог на бревна раскатать и плоты быстро соорудить. Если бы тут шли, а не иными путями. Поэтому — все сжечь, и был приказ. Хоть и страшный, но логичный.

В истории, вроде как они через Дон уже перешли и по правому берегу двигались. Значит, участь лихая вас бы не затронула.

Ответ держал я на вопрос батюшки:

— По дороге разъезд мы встретили. Елецкий. Допросили. Сказал один из них, что сжечь храм велено.

Лицо старика исказилось.

— Сжечь. — В голосе звучало недоверие. — Нас?

— Не вас, а постройки только. — Добавил после краткой паузы. — Отче. Я и десятника их допросил. Он подтвердил.

— Матерь Божия. — Он возвел очи к сереющему в сумерках небу. Перекрестился. — Сберегла нас ты, значит.

Не стал я перечить священнику, что у божественного проявления есть непосредственный актор. Я Игорь Васильевич Данилов. Не стоит разуверять попа. Он верит в то, что послано все хорошее богом, а искушения от самого дьявола идут. Не время для теологических споров.

Тем временем батюшка перекрестился еще два раза, поклонился на восход, вновь на меня посмотрел.

— Сжечь хотели. — Покачал головой. — Э как. А я же к ним со всем уважением, я же их и кормил и поил. Ночевать только не пускал. Но не положено же, не монахи они. Не скитальцы бездомные, а люди служилые при оружии.

Смотрел на меня пристально, казалось, вспоминал. Ведь не так давно мы здесь с Ванькой прошли на юг. А теперь вот, уже иным человеком я с войском на север иду.

— Хотели, отче. — Я вздохнул. — Слышал я еще, вы для них копья делаете.

Святой отец вздохнул. Опять перекрестился.

— Мирское бок о бок с духовным ходит на земле грешной. Воевода Елецкий добро нам на возведение монастыря дал при условии, что пик ему длинных сделаем тысячу.

О-го-го!

— Тысячу? Это же…

— Много, да, Игорь Васильевич. Много. Но с божией помощью. Трудимся. Часть здесь храм возводит. Часть долг перед ельцом в лесу выполняет. К ночи братья вернутся.

Как-то мы разом замолчали, смотрели друг на друга, изучали.

Возобновил речь священник.

— Скажи мне, Игорь Васильевич, ты же воевода Воронежский?

— Можно и так сказать. Хотя… Не совсем это верно.

— Господь тебя к нам послал, вестимо.

Я перекрестился, молчал, ждал.

— Благословения на дело свое хочешь? Так?

— Да.

— А благое ли оно, воевода. — Смотрел отец так, словно пытался в самую душу заглянуть. — Мало, что ли, на Руси царей русских?

Я улыбнулся, не смог сдержаться.

— Отец, казаки, что у вас тут с неделю были, вижу, напели кое-что.

— Да, сын мой. Они самые. Да и молва людская. Она же ползет, ходит по земле, сказывают всякое люди.

— Ты, отец, лучше у людей моих спроси. Они тебе за меня скажут. В чем клялись они, и в чем я им клялся.

На лице его я увидел удивление.

— Разве не царь ты, воевода?

— Нет. Хоть и кличут так. Хочу я одного, отец. — Сделал паузу, придавая следующей фразе особое значение, выделяя. — Хочу, чтобы Земский собор истинного сильного царя выбрал. Достойного. Ты верно сказал, много их на Руси. Устала она. Один нужен. И не из тех, что сейчас.

Он посмотрел на меня пристально, вздохнул.

— Иди за мной.

Повел мимо бревенчатого строения, что слева стояло, одна из стен формировала внешнюю стену острога. Жилое, крупное помещение, а к нему сбоку совсем небольшой сарайчик пристроен был с большой дверью.

Подходя, я понял, что это вовсе не хозяйственное помещение, а часовенка.

На ней крест рубленный вздымался к небу.

Священник отворил дверь, вошли мы. Пространства здесь было совсем мало. Скорее всего, даже все обитатели монастыря не поместятся, даже если плотно встанут. Никакого убранства, только свечи. Алтарная зона совсем чуть отгорожена. Деревянные, недавно вырубленные кресты были прибиты слева и справа от входа, а прямо напротив на стене покоилась икона.

Мне, человеку из двадцать первого века, показалась она вполне обычной. Сделанная на деревянной основе, писанная маслом, достаточно непримечательная. Я такие в музеях Москвы и Питера в свое время видел.

Но, неожиданно, даже я, человек мирской, ощутил некую силу, идущую от этого места и предмета.

Бывал я в храмах.

В той, прошлой жизни.

Бывает, зайдешь в большой, просторный, светлый, а там — ну как не в своей тарелке. Давит что-то, гнетет. Или просто никак, обычно как-то.

А иногда, как зайдешь…

Когда еще во времена Союза по делам служебным был я близ Дамаска, посетил там оно место. Интересное. И крепость, и монастырь, как раньше и строили. Древнее, очень. Еще греками построено.

Вот там, сила эта, намоленная чувствовалась.

И здесь, внезапно! Откуда? Место же новое, людей мало. А сила есть!

Она же на меня надавила. Хотя слово не верное. Это больше, как прилив сил, как некий полет мысли, одухотворенность, одним словом. Казалось бы, маленькая, буквально два на три метра пристройка, где-то в густых лесах России. Нет вековечных, видящих многое камней — новодел, новострой из столетних сосен. Несколько всего свечей, больше огарков, чем крупных, лампадка висит, чадит. И икона — размера скромного.

Одна, не десяток, не сотня.

А сила от нее такая шла, что и колени приклонить даже мне, человеку мирскому не зазорно будет.

Остановился я, взглянул на лик Матери Божьей. Взгляд на батюшку, что привел меня сюда. В душе как-то спокойно стало. Умиротворенно. Слово такое — благолепие. Вспомнил, Ваньке про него недавно говорил. Что после всего будет? На этот вопрос отвечал. Именно этим словом.

— Вижу, терзает тебя что-то, сын мой. Исповедуешься?

Глава 19

Нельзя же. Не крещенный я.

Казалось бы, плевать, если для дела надо. Реципиент-то сто процентов крещенный был, только… Не он же здесь теперь, а я.

Вздохнул, смотрел на монаха. Казалось, до этого я с иным человеком говорил. В том тоже было что-то, сила некая, дремлющая. Упертость и верность идеалам. Но в этом, раскрывшимся для меня в храме Божием, чувствовалась по-настоящему невероятная мощь. Такая, что горы может свернуть. Но, не для того нужная, чтобы делать это, а чтобы людей иных на путь истинный, мудрый наставлять.

— Не могу я, святой отец. — Проговорил спокойно, борясь внутри себя с эмоциями и ощущениями.

Не удивился священник, продолжил.

— Дело ты великое затеял, Игорь Васильевич. И помощь в этом деле тебе такая же великая нужна. Вижу я, силу в тебе. И думают многие, что от дьявола она, от беса. — Он перекрестил меня. — Но, всякая сила она от всевышнего, как ни крути. Даст бог, сможешь ты Смуту утихомирить. Как сказал, на престол человека достойного возвести.

Я поклонился. Сказать в ответ нечего было.

— Скажу тебе. — Продолжал святой отец. — Есть здесь у нас источник святой. Вода в нем, целебная. Чудотворная. Иди к нему. Испей. Ночь проведи подле. Один. Подумай, взвесь все и помолись.

Уставился на меня и улыбнулся немного, продолжил

Знаю, слов ты мало знаешь, святых. Молись, как умеешь. Неважно это. Он всех по-своему слышит. — Священник на крест позади меня посмотрел, продолжил. — Поутру приходи. Дам я тебе благословение свое.

— Спасибо, отец. Найду ли?

— Найдешь. Ты все найдешь. — Посмотрел на меня пристально. Вздохнул. — Выйдешь за ворота, свернешь налево. Там дуб такой разлапистый, словно надвое поделенный, и сосна близ него. Невысокая, чуть кривая. Рядом тропка неприметная. По ней иди. Полверсты где-то. Родник там, мы его обустроили с братом. А утром жду.

— Спасибо, отец.

Мы вышли из часовенки. Я кивнул священнику, повернулся, двинулся к выходу.

Ох уж этот мистический подход людей того времени. Но, в нем что-то есть. Да и если благословят меня монахи на дело мое, то и войско уверует в правоту мою и дело мое. Дух боевой поднимется. Сподручнее будет воевать и в бой их всех вести.

Конечно, идея ночевать где-то черт знает где, когда вокруг могут быть враги мне не очень нравилась, но для дела, чтобы воинство мое еще больше уверовало в меня — нужно это. Значит — сделаю. Смирю свою мирскую натуру.

На выходе Яков мне повстречался, спросил тут же:

— Ну, чего?

— Сказал, источник святой найти надо и ночь там провести. — Пожал я плечами.

Сотник перекрестился.

— Слышал я о нем. Раз отец сказал, значит надо.

— Здесь еще второй монах, старец где-то работает с лесорубами. Думаю, вернутся скоро.

Лицо Якова стало удивленным.

— Да, они копья или пики, я пока не очень понял, для Ельца делают. Глянь, что это, сколько у них уже готово. Ну и к монахам чтобы со всем уважением.

— Все сделаю, воевода, не изволь беспокоиться.

— Хорошо. На тебе лагерь, утром вернусь. — Хлопнул его по плечу. — Скажи бойцам, что…

А что сказать-то? Что воевода с ума сошел и пошел куда-то в лес? Один, не взяв с собой никого. Ни из них, ни даже телохранителей своих.

— Скажу. — Ответил Яков.

Да пожалуй, так лучше. Человек Смутного времени лучше меня знает, чего в таких мистических случаях говорить людям. Что воевода делать надумал. Причаститься? Или там, как это называется? Слишком уж я мирской человек и вся эта наука церковная для меня — темный лес.

Некий ритуал очищения, приведения мыслей в норму, уединение для обретения стройности мысли.

Попробуем. В лесу ночевать мне не впервой.

Отправил Якова делами заниматься.

Сам быстрым шагом добрался до коня, снял с него скатку войлочную. Не на сырой земле же мне там ночь коротать. Осмотрелся. Сотник в этот момент с моими телохранителями говорил, они что-то отвечали, на меня поглядывали. Пантелей поклон глубокий отвесил. Казак перекрестился, потом меня перекрестил. Один Абдулла стоял чуть в стороне, не очень понимал он, вероятно, что происходит. Для него, татарина, человека иной культуры такое действо было не очень понятно.

Что там воевода и хозяин делать затеял? Для чего. Но раз надо, то надо.

Все они оставались здесь, на поляне близ острога вместе с конной дворянской сотней.

А я собрался и двинулся к Дубу разлапистому и сосне. Зашел под сени деревьев, осмотрелся. Вот она тропка. Путь мой лежал в темный, мрачный лес, где уже наступили сумерки. Солнце уже закатилось за деревья, блеск его последних лучей освещал мой путь среди клубящейся под ногами темноты.

Шел неспеша, огибая павшие деревья и заросли кустарника. Почти сразу лес стал нехоженым. Сюда, видимо, особо никто из жителей монастыря не заходил. Тропинка прослеживалась, но еле-еле. Ходили здесь редко, даже валежник не собирали. Воду брали из других источников, а этот — священный родник, был для каких-то особых случаев.

Я двигался все дальше в сгущающейся темноте. Чаща окружала, давила, вывороты корней огромных, упавших от давней бури, встречались то здесь, то там. Приходилось петлять, обходить их. Справа начались заросли орешника. Запахло хвоей

Тропа петляла, выбирая более надежный проход через это буйство природы, первозданное, почти нехоженое.

Пройдя примерно полкилометра, может, чуть больше услышал журчание. Родник! Ручей! Начинался небольшой подъем. Сделал еще несколько шагов и ощутил запах сырости. Влажная листва, буйный травяной подлесок, что активно рос там, где было больше влаги.

Загудели комары. Эти заразы всегда там, где есть вода и влага.

Еще шагов тридцать, и я почти в полной темноте вышел к овражку. Склоны его были отвесными, но не очень глубокими. Порядка метра. Внизу тек, покрытый листвой ручей. Воды в темноте видно не было. Тропа забирала резко влево, шла по кромке.

Я повернул, двинулся дальше. Тропа повела чуть вверх.

Еще немного и я нашел родник.

Огромный серый валун, а за ним еще десяток или даже больше камней помельче формировали стену. Из нее в овражек звонко струилась вода. Моя сторона была крутой, вниз к воде вели ступени, вырубленные в грунте и укрепленные палками и маленькими камушками. Противоположная — была пологая. Она формировала крохотное озерцо, буквально метров семь в диаметре.

Окружало все это место несколько дубов, и самый огромный из них навис над этим холмом, этими камнями, взметался он к самому небу, и, если так задуматься, лет ему было очень и очень много.

Скорее всего, из его желудей и выросла, поднялась эта дубрава.

Удивительно, но здесь комары не лютовали. Неслышно их было.

Слева и справа за могучим дубом рос почти непролазный, плотный орешник. В темноте было сложно разобрать, но там, внизу, на другой стороне озерка, казалось, мне, в отдалении за деревьями еще какой-то кустарник.

Вначале я подошел к дубу. Это действительно была вершина холма. Все вокруг поросло лесом и в темноте не видно было почти ничего, кроме напирающих дубов исполинов. В целом — отличное место для ночлега. Подобраться незаметно здесь очень сложно. Деревья, заросли. Тихо уж точно не получится.

Дотронулся до дерева.

Невероятная мощь покоилась в его стволе под корой. Шла она от самой земли, из-под нее вверх по ветвям к листве. Казалось, я ощутил то неспешное движение соков, несущих эту силу вверх. Этот исполин стоял здесь давно, невероятно, неведомо сколько и помнил многое. Дожди омывали его ветви, холода морозили кору, отчего она порой трескалась, но только крепла с каждым разом. Белки, прыгая с ветки на ветку, щекотали. Они ели его желуди из поколения в поколение. Птицы вили на нем гнезда. Солнце сушило землю и давало питание его листьям. Даже ужасающие ветра, ураганы, налетающие иногда и пытающиеся вырвать из земли, не смогли одолеть этого исполина. Корни его ушли глубоко в землю и питались из источника.

Невероятную силу придавала эта вода могучему дереву. Оно росло и крепло.

Я вздохнул. Безграничная мощь живой природы была передо мной.

Кинул к корням скатку. Стащил пояс с перевязью. Приставил к дубу оружие. Потянулся, покрутился, разминая чуть затекшую спину. Все же весь день в седле — то еще испытание для организма.

Вернулся обратно к лестнице, вырубленной в склоне оврага, начал спуск. Метра два — и я внизу. По камням слева струилась вода. Здесь был сделан небольшой столик, на котором стояло несколько долбленых не то кружек, нет, то мисок, не то стаканов — называй как хочешь. Просто кусок дерева с вынутой сердцевиной.

Веяло холодом. Еще бы — ключевая вода у самого своего истока.

И в чем смысл? Неужто за несколько глотков что-то, может, измениться? Или для монаха важен сам факт смирения. Я понимаю, удаление на сорок дней, аскеза, переосмысление себя. Нахождение в гармонии с природой. Мне по делам служебным приходилось одному одиннадцать дней пробираться через горы и предгорья. Там, правда, не до просветления было. Задача — выжить и не сойти с ума.

Но, некий смысл отшельничества все же я видел.

Но здесь — ночь. Странно. Но, слово монаха было таким, а раз мне нужно добиться его уважения и благословения, то сделаю — как потребно.

Набрал воды. Она полилась по пальцам, коснулась холодом.

Глотнул — зубы свело. Морозом обожгло горло, но на вкус очень приятна, ключевая, чистая. Можно сказать — живая.

Набрал еще, уже в ладони, умылся. Ух… Холодно-то как, но бодрит. Хорошо. Выпил еще. За день все же жажда накопилась, нужно ее было утолить. Вытер лицо рукавом. Поднялся обратно к дубу.

Ночлег был организован. Стоило ли теплить костер? Монах про огонь ничего не говорил, а спать как-то без тепла майской ночью в лесу мне показалось глупой затеей.

Аккуратно орудуя ножом, я подготовил небольшое кострище чуть поодаль от корней деревьев. Собрал окрест валежника. Благо сушняка здесь было много. Сырость копилась внизу, а там, где расположился я, было довольно сухо.

Костер я планировал небольшим, больше не для огня и света, а для тепла. Вначале разжечь небольшие ветки, а затем кинуть в вырытую ямку несколько крупных, насколько можно их было нарубить моим бебутом, полешек — для жара. Чтобы они лежали, тлели и угли давали.

Огонь разгорелся, дровами я запасся. На это ушло примерно с полчаса. Без спичек высекать искры кремнем и кресалом-то еще развлечение. Но, я человек опытный и такое умел в прошлой жизни. Вот, пригодилось.

Устроился полулежа, уставился на костер. От земли поднимался холод. Подстилка сохраняла тепло. Стащил сапоги, смотал портянки, размял руками пальцы ног. Перед сном нужно обратно надеть, а то мало ли что. В походе лучше быть готовым ко всему — вскочить, бежать или сражаться. Мало ли кто ночью на костерок придет. Вдруг эти монахи чего нехорошего задумали.

Вряд ли, конечно, но все же мало ли.

Я положил оружие так, чтобы было удобно его сразу же выхватить. С одной стороны — не верилось мне, что затевают они что-то нехорошее против меня. Глупо было это, да и как-то… Люди божьи это из общения чувствовалось. Но с другой — доверяй, но проверяй. Береженого — бог бережет.

Привалился к дереву, полулежа. Спать пока не хотелось. Шевелил затекшими пальцами ног, грел их у костра, думал. О многом. Как-то мысли прямо хорошо шли, структурировались. В костре виделось что-то вечное — бесконечное. То, что создало нашу человеческую культуру, заложило ее основы. Невероятный панический ужас, который испытывал перед пламенем зверь и его преодоление человеком.

Давным-давно, тысячи лет назад где-то здесь сидели наши предки, живущие на границе ледника. Близ Костенок, что рядом с Воронежем много стоянок древних людей. Множество находок. На мамонта и шерстистого носорога здесь люди охотились.

Огонь хранил их, защищал от диких зверей и беды.

И вот я, так же как они тогда давным-давно, сидел сейчас и всматривался в пламя.

Лес вокруг жил своей жизнью. Ухнул далеко филин. Мыши возились где-то в зарослях орешника. Ветер покачивал деревья, они поскрипывали, словно пели.

Начало клонить в сон. Я натянул сапоги, завернулся поплотнее в кафтан. Ночь вроде бы выдалась не морозной. Все же уже середина мая. Да и костер под боком — замерзнуть не должен. Устроился поудобнее и провалился в дрему. Привычка спать вполуха, когда вокруг было небезопасно, выручала в такие моменты.

Дремал, проваливался в глубокий сон, выходил из него. Снилось что-то красивое, предвечное, великое. Образы, деяния, не разобрать, не запомнить. И тут… Что-то большое бурое вторглось в мою дрему. Рычало, ворчало где-то на грани слуха.

Дернулся, очнулся.

Нет, это не сон!

Там, внизу, на другой стороне ручья, за тем самым малым озером кто-то был. Прислушался. Черт! Не просто кто-то. Это же косолапый, хозяин леса. Костра не испугался. Плохо. Очень плохо. Лучше бы бандиты. Трое, да хоть пятеро. С людьми это одно, а медведь — дело иное. Все истории про то, что с одним ножом раз на раз человек одолевал медведя — весьма сомнительные. Уйти с ножом на охоту-то можно, только вот к бою готовиться долго надо. Колья строгать, ловушки готовить.

Но, зверь внизу. Он пока не агрессивен.

Поднялся. Перепоясался. Сабля в такой ситуации плохой помощник, но хоть что-то. Лучшее — это пистолет. И не он даже сам, а порох.

Я подкинул несколько бревнышек в затухший костер. Пламя начало разгораться, набираться силы, получив питание. Поднялся, не спеша вышел из-за дуба к лестнице. Темно. Но он там, где-то внизу. Возился в кустах, двигался в сторону озера.

Забил холостой в пистолет. Отсыпал горсть пороха в руку. Готовился кинуть в огонь. Вспышка и грохот должны отпугнуть косолапого в случае агрессии. Да и если он все же решится ринуться вперед на меня. Ему нужно будет преодолеть преграду. Взобраться по довольно крутому склону оврага или обогнуть дуб, проломиться через заросли орешника.

Ухнула сова, пролетела между кронами деревьев хлопая крыльями.

Я увидел его. Здоровенного бурого зверя вразвалку, двигающегося к воде.

— Ну здравствуй, хозяин леса. — Проговорил я холодно.

Какой смысл молчать. Медведь почуял меня и дым задолго до того, как пришел сюда. Его нюх невероятно силен. Он знал, что здесь у дуба, у родника ночует человек, но не побоялся и пришел. Это часть испытания? Монахи знали, что здесь живет этот зверь? Интересно. Да и не так уж далеко родник от самого острога. Не боятся люди хозяина лесного.

— С чем пожаловал, косолапый?

Естественно, медведь мне не ответил. Он дошел до противоположного края озерца. Замер, издал утробный тихий рык, сделал еще пару шагов, вошел в воду и принялся пить. Я смотрел на него сверху, готовый ко всему.

Это не волки. С таким исполином, если придется, просто так не совладать.

Зверь пил, а я наблюдал.

Время текло медленно, безмерно медленно. Сердце мое колотилось. Адреналин поступил в кровь. Человеческий организм трубил об опасности и готовился сражаться, если будет нужно. Но мой холодный рассудительный мозг говорил. Бежать — глупо, медведь быстрее. Лезть на дерево — еще глупее. Прятаться — найдет. Если нам предстоит драться — зверя нужно встречать здесь, на краю оврага.

Приложить все усилия, чтобы он ушел. А если нет — только тогда попытаться убить.

Напившись, косолапый поднялся на задние лапы, зарычал, заревел.

Это не значило, что он агрессивный. Просто ему не нравилось, что я здесь. А мне… Да, черт возьми, меня тоже не радовало, что он явился. С удовольствием бы я обошелся без этой нашей встречи.

Напряжение росло. Медведь стоял на задних лапах, смотрел на меня. А я на него. Прямо глаза в глаза. Запах, что исходил из него, был мощным, мускусным, агрессивным. Это был матерый, опытный зверь, проживший много зим.

— Уходи. Я не хочу драться с тобой. Утром меня здесь не будет, Потапыч.

Рука сжала рукоять пистоля, я готовился стрелять в воздух, чтобы напугать звуком и запахом жженого пороха. В медведя смысла стрелять нет совсем, поэтому и нет в стволе свинца. Одной пулей такого не убить, а только разозлишь. И тогда — он точно нападет, и это создаст еще больше проблем.

— Уходи.

В ответ раздался гулкий рык. Мишка шлепнулся на передние лапы, потоптался…

— Уходи.

Развернулся, показывая свою огромную, бурую спину, и неспешно, ковыляя, переваливаясь, двинулся туда, откуда пришел. Я стоял, смотрел ему вслед. Чувствовал, что… Это победа. Это некий знак, некий символ. Наверное. Я не был религиозным человеком, не верил в приметы. Я был готов сразиться со зверем за свою жизнь и если было бы нужно — постарался убить его, хотя, уверен, дался бы мне этот бой тяжело.

Постоял, подождал еще минут десять, может, больше. Швырнул порох, что сжимал в руке, в костер. Тот полыхнул, затрещал, озарил пламенем ярким все окрест. Не выпуская из руки пистолет, спустился к роднику. Набрал воды, выпил, ощутив невероятный ее холод. Выпил еще.

Поднялся, проверил кострище, не разгорелось ли оно сильнее от пороха, не отлетели ли лишние искры. Потоптал вокруг траву. Вновь лег на подстилку. Попытался задремать. Поначалу выходило плохо, но со временем усталость взяла свое, и я уснул.

Провалился в глубокий, спокойный сон. Умиротворенный и полный каких-то светлых и ярких, но не запоминающихся образов.

Проснулся оттого, что продрог. Открыл глаза, вокруг серо. Деревья не дают солнечным лучам пробиться глубоко в лес, сквозь кроны. Но — восход! Начинался новый день.

— Ох, монахи, ох испытатели.

Поднялся, свернул весь свой лагерь. Кострище с тлеющими углями засыпал землей. Осмотрелся. В свете раннего утра место выглядело по-настоящему прекрасно. Девственная, не тронутая рукой человека природа. Красота — могучий дуб, нависающий над родником в самом сердце древней дубравы. И я гость здесь, пришедший провести ночь.

Спустился к роднику. Испил воды в третий раз. Опять ощутил холод на зубах. Бросил взгляд на противоположный берег, где ночью приходил, возился косолапый и приметил там что-то. Блеснуло оно из-под воды, в первых лучах солнца. У самого берега.

Нет, быть не может. Такое совпадение, как божественное проявление.

Но, факт есть факт — что-то блестело!

Глава 20

Блеск, металл. Что-то там было.

Лезть через озерцо, полное ледяной воды, показалось мне глупой идеей. Поэтому я сделал полтора десятка шагов вдоль русла ручья, нашел место, где было поуже. Приловчился, толкнулся, прыгнул, взмахнул руками, устоял.

Удачно.

Прошел обратно уже по другой стороне, обогнул край маленького водоема.

Вода была кристально чистая, прозрачная, аж блестела в лучах, пробивающихся через кроны. В ней виднелись камни, лежащие на дне, а ближе к берегу — следы пребывания зверя. Отсюда в лес, к зарослям кустарника вели следы. Истоптано было прилично. Косолапый пришел, побродил немного, попил и ушел. Это точно не было ночным кошмаром, не привиделось. Мы смотрели ночью друг на друга, и я каким-то чудом убедил лесного хозяина убраться восвояси.

Присмотрелся. Во взрытой земле действительно что-то поблёскивало.

Подошел, наклонился. Что там?

Невероятно, но это был маленький, серебряный нательный крестик. Извлек его из грязи, встряхнул, омыл в ледяной воде озера. Осмотрел. Узор был плохо отчеканен, имелись какие-то надписи, но что это все значило не разобрать. Проведение? Или совпадение?

Да тут, как посмотреть.

Мог ли монах знать, что я приду к нему? Скорее да. Мог ли припрятать здесь крестик? Сомнительно, но… Серебро! Это же невероятно ценная штука для этого времени. Но, знай, что я буду здесь, почему нет? Может, он со своим собратом вторым старцем, решил сыграть в свою политическую игру. А для этого их протеже в моем лице нужно осознать некое божественное провидение и воздействие на себя высших сил.

Или… Я задумался, вздохнул. Как-то слишком уж сложная многоходовка получалась. Может, и правда, это судьба и божественное проявление.

Да… Чего гадать?

Факт есть факт — крест в моей руке.

Пожал плечами, сжал находку в кулаке и двинулся обходить дуб, забираясь на довольно крутой с этой стороны холм. Пробрался аккуратно через заросли орешника, вышел к месту своей ночевки. Посмотрел на свернутый лагерь.

Взял вещи и двинулся в обратный путь.

Сегодня день не простой. До полудня должны добраться казаки Чершенского. Мое остальное воинство подойдет чуть позднее, к обеду. До вечера нам нужно переправиться на другой берег Дона. Там разбить лагерь и завтра поутру двинуться дальше.

Куда?

А вот здесь очень сложный вопрос. Ответ на него я знал, план у меня был. Но! Для его реализации основные силы надо будет оставлять на Тренко. Или на Якова. Кого выбрать, пока не решил, но подходили оба. Григорий отлично справился бы со всякими организационными задачами. Однако в плане боевых взаимодействий лучше бы положиться на человека, имеющего опыт руководства людьми.

Сотника — стало быть.

Мне с малым отрядом предстояло воплотить в жизнь хитрый план по дезорганизации Елецкого воинства. Воевать с ним я не собирался. Воеводу на свою сторону перетащить, либо одного его захватить, одолеть, убить на крайний случай. Люди мне нужны, но верные и готовые к присяге, клятве. А сомневающихся и упертых лучше удалять подальше.

Тропа петляла между деревьев. В лучах восходящего солнца она выглядела более хоженой и приметной. Да и окружение не казалось таким мрачным. То ли эффект времени дня, то ли я начинаю верить во всякие мистические явления.

Шел сюда на закате с тяжелым сердцем, а возвращаюсь с рассветом и улыбкой.

Где-то полчаса брел и наконец-то услышал звуки ударов топора. Приближался шум лагеря, голоса людей, запах костров и еды.

Тут я понял, что проголодался невероятно. За весь прошлый день нормально только позавтракал. Обед — в седле что-то перекусил. Вечером вообще со всей этой вылазкой, налетом, разговорами с монахами парой сухарей обошелся. И как-то не приметил даже. Спал нормально, без давящего чувства голода.

А почувствовав запах… Слюнки так и потекли.

Вышел на опушку. Осмотрелся. Двинулся к своим.

— Воевода! — Пантелей приметил меня первым. — Игорь Васильевич!

Махнул ему рукой, поприветствовал. Там же сидел и Богдан с Абдуллой. Они кивнули в знак уважения и радости, что вернулся я.

Остальные служилые люди поднимали головы, улыбались. Видно было, что лагерь оживился, пробуждается, готовится к работе. Вся сотня была счастлива видеть меня в добром здравии и показывала это.

Яков вышел меня встречать.

— Ну что там, Игорь Васильевич? Кха… Как оно?

А что я ему мог ответить.

— Яков, да как… Ну, родник, дуб. — Я пожал плечами. — Медведь ночью приходил.

Глаза сотника полезли на лоб от удивления.

— Медведь и ты… Воевода. — Даже кашель его отступил.

— Да что? Пришел косолапый, потоптался немного и ушел. Я же там костер развел, не просто сидел ночью, сторожил.

— Вот оно что. Знак это. Думаю, Игорь Васильевич. Благой знак.

— А еще вот. — Я раскрыл ладонь, показал ему. — Крест нашел.

Яков взглянул на меня, ошалело, растеряно. Перекрестился!

— Это же крест чужой. Точно знак это, Игорь Васильевич. Ей-богу.

— Так, отставить домыслы. — Улыбнулся я ему. — Пойду, с монахами поговорю. Кстати, как они? Что вечером было?

Ему понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя и осознать, что ему задают вопросы по службе.

— Да что, монахи. Что… Они люди святые. Ты ушел, а их группа с той стороны леса пришла. — Махнул рукой в противоположном направлении, за монастырь. — Пришла, получается ну и в острог. Сегодня никуда не уходил никто, все тут работают.

— Ясно. Спасибо. Пойду я говорить с ними. — Сделал паузу короткую. — А к тебе просьба, поесть чего оставьте, это раз. А второе, уже приказ, готовьте переправу. Чтобы как люди, подводы и все воинство наше подходить будет, сразу переправляться начинали.

— Сделаю!

— Ну и на том берегу, на правом, лагерь готовьте. Нужно, чтобы уже на готовое место люди становились. Сегодня, край до ночи, нам всем там нужно быть. Чтобы утром выступать без проволочек. Ясно?

Яков вздохнул, покачал головой.

— Торопишь воевода, ох торопишь.

— Битву выигрывает умеющий маневрировать. — Выдал я фразу, принадлежность которой относят одному известному Британскому политическому деятелю.

Сотник только затылок почесал.

— Давай, завтракай и начинай. — Отдал я приказ. — А я к монахам и подключусь сразу.

Он кивнул, а я, торопясь, добрался до открытых ворот в острог.

Ждал меня на входе все тот же старец. Смотрел пристально.

Я остановился, на него взглянул. Ну что — спросишь чего или мы вот так и будем стоять, друг на друга смотреть? Время шло, есть хотелось, а монах продолжал сверлить меня взглядом и молчать.

Надоело. Поднял зажатый в кулаке крест, раскрыл, показал.

Лицо настоятеля от увиденного приобрело удивленный характер.

— Твой?

— Нет, нашел у родника.

Монах поднял бровь, перекрестился.

— Ты пойми, Игорь Васильевич, знамение это.

— Батюшка, отец, ты мне так имени своего и не сказал. — Улыбнулся я по-простому в ответ. — Кирилл, ты или Герасим, не ведаю я. Скажи. В чем знамение-то? Пришел медведь…

Я занял позицию человека, который сходил куда-то и просто пересказывает произошедшее. Естественно, священник найдет во всем этом божественное проявление. Но мне виду подавать нельзя, нужно проще быть и просто рассказать обо всем. Сам пускай выводы делает и трактует так, как посчитает нужным. Глядишь — сам себя запутает.

Глаза монаха тем временем на лоб полезли, а я продолжил:

— Медведь. Воды испил, землю там взрыл у бережка этого маленького озерца или пруда, не знаю, как назвать-то. Ушел. Ну а утром…

— Ты понимаешь, сын мой, что говоришь? — Он смотрел на меня с нескрываемым и очень сильным удивлением.

— Ну да, отец. Говорю же. Ты мне велел идти туда, к роднику. Я пришел, воды испил, костерок затеплил, лег, думал, задремал. Слышу медведь…

Священник двумя ладонями лицо свое потер, слушал.

— Медведь пришел, рычал. Я проснулся, вышел, встал на краю овражка того. — Старался сделать лицо попроще, поглупее. — Посмотрели мы друг на друга…

— Посмотрели. — Почти что простонал монах. — С медведем посмотрели?

— Ну да. Сказал я ему уходи… Раза три…

— Три, стало быть.

— Может, и два. Но вроде три. Он потоптался, развернулся и ушел. Я воды еще испил, жажда за день замучила прямо. — Говорил как есть, максимально просто описывая, что со мной там происходило. — Опять задремал. Утром проснулся, спустился попить еще.

— Третий раз значит?

— Выходит так. Да не в этом дело-то, батюшка.

Он опять руками лица коснулся, потер. Вздохнул тяжело, а я продолжал:

— Испил, смотрю, а там, где медведь ходил, блестит что-то. Ну я и пошел, достал, а это крест. Вот показать принес, может, кто из вас обронил. Кому же туда еще ходить-то, а? Ваше?

Последнее я уже добавил, чтобы удочку закинуть, не терял ли кто креста. Чтобы максимально отстраниться от навязывания мне всяческих мистических моментов. Священник должен видеть и понимать, что не вижу я ничего необычного в произошедшем. Лучше так.

— Обронил…

Он поднял на меня взгляд, помолчал. Смотрели мы друг на друга какое-то время, буравили взглядом.

— Игорь Васильевич. Ты воин отменный, вижу это. Силы в тебе… — Он двумя пальцами коснулся груди мой, стукнул, как бы показывая, что именно вот здесь эта сила хранится. — Силищи невероятно. Сам хозяин леса с тобой связываться не стал. А крест…

— Что крест, отец?

— Ты же понимаешь, что знак это?

— Как знак, если крест?

Я решил максимально идти в непонимание факторов причастности ситуации к мистике и божественному проявлению. Ну медведь, ну крест — чего здесь такого-то?

— Отрицаешь, значит. — Вздохнул старик, бороду погладил. — Это… Это… Невероятно.

— Отец, я не очень понимаю. — Продолжал я косить под рядового, отважного, но не очень разумного и хитрого служаку. — Крест нашел, хорошо это или как? Что за знак?

Он смотрел на меня, вздохнул тяжело. Уже в который раз. Перекрестил. Плеч коснулся.

— Благословение мое и всех нас, рабов божьих… Оно с тобой. И с войском твоим оно, Игорь Васильевич.

— Спасибо, отец. — Я подумал, надо ли падать на колени, но решил, что это прямо совсем уже перебор, переиграю. Просто поклонился неглубоко. Так, чуть-чуть совсем.

Монах тем временем продолжал:

— Поможем мы тебе. Поможем. И словом, и делом, и молитвой.

— А за такие слова, вдвойне спасибо.

— Иди, мы здесь поговорим, обсудим и как войско твое явится все, тогда всех ратников, всех твоих людей знамением крестным обнесем, кадилом окропим, молитву прочитаем. — произнес он, помолчал секунду, добавил. — А ты, Игорь Васильевич, храни господь тебя. Простоту твою, святую.

Я еще раз поклонился.

— Скажи, отец, с крестом то что?

Решил добить монаха.

— Носи, раз в воде святого источника омыл ты его, то и он свят стал и чист. — Батюшка перекрестил меня. — Твой он теперь, по праву.

Пришлось еще раз поклониться. А монах протянул мне нить плотную, чтобы на шею повесить.

— Храни. Это великий дар. Благословляю тебя, Игорь Васильевич…

— Данилов я. — Продолжал я давить монаха.

Тот с невероятным удивлением, которое сопровождало всю нашу дискуссию, взглянул на меня. Моргнул раз, другой, продолжил:

— Да… Благословляю тебя. Игорь Васильевич Данилов. — Трижды перекрестил и отправил к сотне.

Вышел я из острога. Наконец-то завтрак. Горячая пища.

Быстрым шагом добрался до лагеря. Бойцы смотрели на меня с круглыми глазами. Яков, зараза, вот зачем я ему про медведя сказал и про крест. Одному скажешь, тот другому и уже бурый мишка превращается в стадо эти самых зверей, которых я не прогнал, а голыми руками в озерке том утопил. Хотя забавно вышло и в целом, даже полезно, пожалуй.

Один воин подскочил, миску подал, поклонился.

— Игорь Васильевич, извольте.

— Спасибо. — Сел я, начал наворачивать.

Простая каша на воде, но с голодухи это как манна небесная. Какие там ваши трюфеля, крутоны и прочие яства — вот оно. Сутки нормально не поешь, и самая обычная еда покажется вкуснее экзотики неимоверно дорогой.

Наслаждение.

После завтрака пошла рутинная работа. Лично контролировал подготовку к переправе. На другом берегу полсотни моих бойцов готовили место под лагерь. Своих лошадей, чтобы не тормозить переправу основного обоза, уже переправили.

Солнце поднималось все выше. Теплело, хотя облаков на небе становилось больше. Как бы дождь к вечеру не пошел. Но, на погоду повлиять я никак не мог. Делал то, что можно.

Первые разъезды основного войска добрались до нас где-то через час после завтрака. Доложились, что все в порядке. Подводы обоза скоро будут, пехота марширует, все ладно и справно. Врагов не замечено.

Еще часа через два по моим прикидкам слева из-за поворота батюшки Дона появились лодки казаков Чершенского. Флот двигался быстро. Скоро они уже начали приставать, вытаскивали суденышки на берег. Выглядели утомленными, но довольными.

Иван, бывший атаман, а теперь полутысячный соскочил с первой, подошел. Выглядел он утомленным и напряженным.

— Здрав будь, воевода. Как вы тут?

— Да как. Переправу спалить не дали. Монастырь тоже.

Он уставился на меня.

— Монастырь?

— Да, приказ у Елецких местных дозорных был. Сжечь постройки все, когда татары подойдут.

Лицо его стало еще более удивленным.

— Вот твари. Храм святой… А что за татары, откуда?

— Так это мы, татары. — Я усмехнулся.

— Как так?

— А вот так. Воевода Елецкий решил, что мы, и есть воинство татарское. То ли он так обхитрить своих людей решил, чтобы против русских их не настраивать. То ли уверовал, что татарские рати в сговор с нами вступили. И мы первыми идем, а за нами целая орда. Тут не ведаю, что ему в голову взбрело. — Пожал плечами, добавил. — Пока только десятника одного поймали и допросили.

— Чудно. — Протянул он.

— Вы как, Иван?

— Да как. — Он сокрушенно махнул рукой. — Трудно, вот как. Течение сильное, выгребать против, дело не легкое. Но, казак, коли надо, все сдюжит. Вот и здесь, смогли и если надо еще, еще сделаем.

— Надо. Думаю, до бродов тоже на судах идти. Но, поглядим. Сотников ждем и обсудим. Мысли-то у меня насчет Ельца есть.

На лице Чершенского застыло выражение, показывающее, что не сомневается он в том, что план у меня насчет дальнейших действий имеется. Опыт военных советов и действий против Кан-Темира показали, что готовлюсь я заранее и примерно понимаю, как и куда двигаться для выполнения поставленной задачи.

Мы продолжили работать.

Еще через пару часов стали подтягиваться сотни основного воинства. Вначале пришла одна конная, затем потянулась пехота и обоз. Его я сразу распорядился отправлять на паром, перевозить телеги за телегами без промедления.

И тут, встречая служилых людей во всеоружии, приметил, что от острога к нам, собравшимся здесь близ него, движется процессия монахов с большим деревянным крестом в руках.

Что за крестный ход? Что за суета?

— Построение! — Заорал я что есть мочи.

Сотники подхватили мой приказ. Стали гонять своих людей. С марша строить войско в шеренги, преодолевая хаос. Загудел один рог, затем другой. Бил барабан, раздались звуки свистулек. Войско разворачивалось, перестраивалось в парадные коробки. С правого берега Дона на пароме и на лодках Чершенского поспешили бойцы, охранявшие там лошадей. Все хотели быть причастны к происходящему священному действу.

Монахи пели что-то. Разобрать у меня их речь не очень получалось.

Процессия их медленно двигалась ко мне. Впереди двое тащили тот самый крест. Один — мой знакомый старец, с которым я разговоры говорил… Второй — чуть помоложе, но тоже преклонных лет. Он нес какой-то сверток в руках.

Что бы это могло быть?

Приближались, я все больше изучал — что же там. И, казалось, мне, что расшитое что-то. Яркое, пестрое. Странно — откуда такое у монахов в таком вот монастыре-то?

Остановились они, замерли. Монахи все, кроме двух старцев, тянули какой-то напев. Не очень складно, но достаточно воодушевляюще, чтобы воинство мое воспрянуло духом после полуденного перехода.

— Православному же воинству нашему, на Тя уповающему, подажь…

Дальше не разобрать.

Потом еще:

— Подаждь нам силу и крепость на всех врагов наших… Аминь!

Монахи проследовали прямо ко мне, занявшему место где-то, примерно в центре строящегося для парада и смотра войска. Люди замерли. Ждали. За спиной моей продолжался хаос, но он постепенно сходил на нет.

Минута, две.

Монахи пели. Двое старцев смотрели на меня. Взглядом буравили. А я просто смотрел на них. Время на переправу мы, конечно, теряем. Но, укрепить боевой дух и благословение — это то самое, что я хотел. Ради этого здесь мы и пошли.

Наконец-то началось.

— Игорь Васильевич, воевода! — Вещал старик, с которым говорил я. — И вся рать твоя христолюбивая. Все воинство господне, что стоит здесь пред нами и на дело великое подвиглось. Прими благословение господне. А мы, рабы божие вручаем в руци твои, воевода, дар сей!

Один из старцев, тот, что до этого был мне не знаком, шагнул вперед и развернул полотно, что до этого держал.

Красное знамя — больше похожее на стяг, икона на нем, желтые кресты, звезды. Стоп!

За спиной моей люди замерли в оцепенении.

Глава 21

Под голубым небом, по которому гонимые ветром мчались за горизонт облака, стояло мое воинство. Тысяча человек. Сила, искра, из которой долго разгореться пламя войны, очищающей Русь от смуты.

Во все глаза бойцы — каказаки донские и городовые, дети боярские, дворяне смотрели на, казалось бы, обычное полотно. Но, то, что видели они в нем, невероятно поднимало их боевой дух. Словно облака расступились в пасмурный день, и осветилось воинство мое лучами солнца. Вот такой настрой сейчас я ощущал. Невероятное воодушевление стояло вокруг. Люди собирались, поправляли перевязи, подтягивали их, застегивали пуговицы кафтанов, выпячивали грудь, перехватывали удобнее копья, приосанивались.

Становились, как на парад, гордо подняв подбородки.

Ведь не простой этот отрез был, а по-настоящему знаковый.

— Отец. Откуда? — Спросил я, смотря на монаха.

— А откуда у тебя крест, сын божий? — Он хитро смотрел на меня.

Отделился от замершей напротив нашего строя группы, готовящейся идти крестный ход. Сделал несколько шагов навстречу. Протянул мне полотно, проговорил тихо, так, чтобы только я услышал.

— Чужой крест нести тебе. Чужой, он тяжелее всего. Но сдюжишь, коли начал. Сдюжишь, кто бы ты ни был, Игорь Васильевич. Теперь ты, другой человек. Не тот, кем была ранее. — А затем вобрал в грудь побольше воздуха и выкрикнул громко. — Отец наш небесный! Матерь Божья! Благословите войско это христолюбивое.

Я, ощутив порыв и понимая, что так нужно, преклонил одно колено и принял знамя. Поцеловал его. Стяг царский, самого Ивана грозного. Подумал о словах монаха. Другой человек? Да, как же ты прав, святой ты муж. Даже не догадываешься насколько. Хотя… Может, и было тебе какое-то ведение, кто же знает.

Воинство в едином порыве ликовало.

— Ура! Воеводе!

Поднялся. За спиной моей была сотня Якова, и я громко выкрикнул.

— Яков! Копье! Крепить знамя будем! Чтобы реяло гордо! Давай!

Служилый человек чуть замешкался. Я ждал, замер спокойно, спиной к строю, сжимая полотно. Наконец-то он отыскал древковое оружие, вышел ко мне, протянул. Вдвоем мы достаточно шустро закрепили на древке ткань, и я поднял знамя. Упер пятку в землю.

Порыв ветра развернул его, встрепенулась ткань. Темно-красный фон, икона, кресты и звезды. Если так подумать, под красным знаменем в разных его вариациях предки наши ходили давным-давно на бой еще до революции. И у Дмитрия Донского и у Александра невского красный на стяге присутствовал. Пусть неполное полотно как Знамя Победы. Но — оттенки красного цвета, это олицетворение нашей, Русской воинской славы, богатырской воинской доблести!

— Ура! — Выкрикнул я громко. Так, что казалось, эхом от леса отразился голос.

Монах поклонился, отошел, и все они, продолжая петь не очень-то разборчивые для моего уха молитвенные песнопения, двинулись вокруг воинства моего. Бойцы становились на колени. Возводили глаза к небу. Молились.

Признаюсь, не ожила я такого, на столько сильного эффекта. Замер один во главе всего этого, творящегося вокруг, сжимал древко. В душе рождалось невероятное чувство, что и горы по силам свернуть — если верно все сделать.

Выходило, монахи ждали меня здесь.

Как еще объяснить наличие этого стяга?

Или не меня, а кого-то, кто смог бы собрать воедино силы юга Руси. Своя политическая игра у них была или это действительно какое-то божественное проявление. Кто знает? Да и чего гадать. Факт есть факт.

Примерно полчаса длилась молитва, крестный ход и благословение всего моего воинства. Завершилось оно также подле меня. Когда монахи сделали полный круг вокруг сотен и обоза. Поклонились нам и двинулись обратно в острог свой.

М-да дела.

Развернулся, закричал громко.

— Собратья! За дело! Переправа не ждет.

Молитва и поднятие боевого духа, это хорошо, но работа не ждет. До темноты нужно всем нам быть уже на том берегу.

С удвоенной сноровкой и невероятным воодушевлением люди приступили к работе. Возы тащили к реке. Конница спешивалась. Лошадей также вели к плотам. Их все же было перевозить чуть проще, чем огромное количество инвентаря и походного снаряжения.

Не успел я влиться в работу.

Почти сразу подошел Серафим, перекрестился, поклонился. За ним торопился Франсуа. Я видел остальных сотников, они явно тоже хотели выразить мне свое почтение, сказать что-то. Но, поняли, что занят я буду какое-то время, и принялись за работу.

Сейчас еще Яков вам расскажет истории, про медведя и крест и… Опять вы все начнете на совете Царем меня именовать.

Ну, воля ваша.

— Господь всемогущий, Игорь Васильевич, я как увидел, глазам не поверил.

Я тоже. Но отвечать что-то иное нужно было.

— Чудо. Другого слова у меня нет, батюшка.

— Откуда оно у них? — Мой армейский священник находился в невероятно удивленном состоянии. Можно сказать, был шокирован даже.

Посмотрел я на него пристально. Коснулся плеча. Встряхнул.

— Серафим, ты же тоже сан имеешь, поговорил бы с ними. Расположение как-то приобрел. Это я человек мирской, мне с ними сложнее. Все загадками говорят. — Интересно, что ты скажешь. Ведь ты тоже отец настоятель, до недавних пор. Продолжил после краткой паузы — На путь наставляют. А тебе… Свои же люди.

Лицо его сделалось немного кислым. Понизил голос, проговорил.

— Я, Игорь Васильевич, тоже иного с ними толка человек. Сложно объяснить. У нас же тоже иерархия церковная имеется. — Он пожевал губами, погладил бороду. — Старцы эти, люди в высших кругах церковных уважаемые, известные. Аскезой своей и мудростью заслужили. А я…

Вздохнул, сбился. Понял, что лишнего сказал, замялся. Все же он мудрый наставник нас всех на дело святое. От греха уберегающий. А здесь так о себе нелестно отозваться.

Но суть я понял. Ты, Серафим, постриг принял, видимо, от войны устав или натворив чего. Лезть в эти дела мне не интересно и не нужно. Дело-то не мое. Если захочет и важно это будет — сам расскажет. А пока — есть в войске батюшка и отлично.

Но, воодушевить своего сотника мне было необходимо.

— Серафим, все понимаю, но ты мой армейский священник, как-никак. — Он на меня уставился немного удивленно. Лицо приобрело задумчивое выражение видимо не думал он о таком своем статусе. — Иди поговори с ними на вашем, религиозном. О важном, о священном, о возвышенном. Ну и о мирском поговори. О нас.

— Сделаю. — Он поклонился слегка, сделал шаг назад, чуть не налетел на поджидающего, когда я освобожусь, француза. Смерил его грозным взглядом. Развернулся, двинулся к острогу неспешной походкой. Чувствовалось, что с мыслями собирается.

Франсуа тем временем поклонился, сделал реверанс, загнусавил:

— Игорь Васильевич, обращаюсь к тебе, поскольку больше не к кому. Я нем, но хочу знать, что это все значит?

— Что? — Я улыбнулся, смотря на него.

— Все это. — Француз обвел поляну рукой. — Что за знамя? Почему эти люди пели и ходили вокруг войска с крестом в руках? Что происходит?

— Дьяволом больше не зовешь? — Усмехнулся откровенно и задорно.

Он уставился на меня с удивлением. Вздохнул, плечами пожал, ждал ответа.

— Франсуа, это знамя, символ царской власти, хотя…

Глаза его слегка полезли на лоб.

— Нет, не совсем так. Знамя это принадлежало великому Русскому царю, Ивану Васильевичу.

— Грозному?

— О, даже ты знаешь его.

— Да, во Франции имя это на устах. — Хмыкнул он. — Злые языки стариков поговаривают, что Карлу нашему Девятому и Екатерине, его матери больше бы подошло такое звание.

Я с трудом сдержал смех. Еще бы. За одну Варфоломеевскую ночь погибло столько народу, что нашему Великому царю и не снились подобные репрессии против оппозиции. Не очень-то мой армейский учитель уважал своих правителей. Пускай и ушедших из жизни.

— Тогда, Игорь Васильевич, ты опять заставляешь меня усомниться в твоих словах. — Он улыбнулся как-то невесело, вздохнул. — Кому я служу? Игорь Васильевич Данилов. Боярин из Москвы. Просто боярин. Ты так говорил. Тогда, как это понимать? Почему это знамя тебе вручают монахи?

Как бы тебе так сказать и пояснить…

— Выходит так, Франсуа, что… — Начал неспешно. — По их мнению мне следует нести крест того человека, что подняв силу с земли Русской и, собрав ее в кулак, искоренит Смуту и поведет государство к великому, доброму, вечному.

— Следует мне обращаться к вам, как к особе королевских кровей?

— Людей моих учи. — Я вмиг посерьезнел. — Где ты здесь короля увидел?

Если так задуматься, какой из меня король — это раз. А второе. Если уж царь — то точно не король. Царь — это кесарь, император, единственный владыка, равных которому нет. Так с древнего Рима еще пошло. Ну а мы, выходит, унаследовали.

Француз сделал реверанс, произнес.

— Докладываю, Игорь Васильевич. В походе отрабатывали строевой шаг и марш. Пока все плохо, времени мало. Но, успехи есть.

— Хорошо. Надеюсь на тебя.

— Осмелюсь спросить, Игорь Васильевич, что с пиками.

Обращение его меня не порадовало. То ли ирония, то ли действительно решил, что лучше уж так. Раз какие-то святые отшельники ко мне так трепетно относятся. Списал на последнее не стал задавать вопросов. На пустом месте разборки городить, еще не хватало. Работает и отлично.

Но точно, пики!

— Пики будут.

Решил я, было идти за Серафимом. Все же, чтобы получить оружие, договариваться самому придется. Но в этот момент услышал крики и шум у опушки.

Что там еще?

Повернулся. Обоз неспешно двигался к реке, людей вокруг было много. Все, на кого падал мой взор, кланялись немного, но от дел своих не отрывались. Это больше было уважение, а не подобострастие.

— Работай, Франсуа. Работай! — Произнес быстро. — И язык учи. С Абдуллой вместе.

Тот кисло хмыкнул, кивну.

А я резко повернулся, не обращая внимание на реверанс в мою сторону.

Широким шагом двинулся через неровный строй, идущих к реке людей, коней, телег. Всмотрелся, оказалось Яков нависает над вчерашними пленными. Они что-то ему доказывают, кричат. Он их кроет руганью почем свет стоит.

— Да вы что удумали! — Донеслось до моих ушей. — Кха! Черт!

— Что тут? — Я подошел быстро

— Да, воевода…

— Служить хотим. Государь батюшка! — Заголосил тот самый десятник. — Искупить! Не знали мы! не ведали!

— Какой я тебе царь? — Уставился на него.

— Известно какой. Раз знамя монахи вам передали, знамо. Государь, батюшка.

Пропустил мимо ушей. Видимо, не искоренить эти мысли из рядового состава. Он стоял на коленях, глаза в землю опустил. Остальные пленные тоже выглядели покорно. Что они затеяли?

— Ну и в чем вину свою чувствуешь, десятник? — Навис над ним теперь уже я.

— Государь. Мы же против вас думали. За татар войско ваше приняли. Воевода наш, Семен Белов, обдурил, объегорил. Или сам со страху не разобрался, тут не ведаю. Но, искупить хочу. Что угодно сделаю. У меня отец, государь, отец… — Он чуть сбился, уставился на меня. — Отец мой, государь, под Молодями бился. За царя Ивана, за землю Русскую. Под этим знаменем. Не посрамлю его.

Ясно.

— Подумаю, что сделать с вами.

— Мы в верности клянемся, государь. Мы, что скажешь.

Я поднял взгляд на Якова, тот приосанился. Даже на него подействовало вручение мне стяга Ивана Грозного.

— Что с ними делать, г… — Наткнулся на мой холодный, злой взгляд, исправился — Воевода.

— Пока сидят пускай. Думаю к Серафиму их определить. Там люди идейные…

— Какие? — Не понял сотник.

— Добровольцы, из холопов, вызвавшиеся за землю сражаться. Там, если что, не натворят эти новобранцы дел плохих. Работайте. С Серафимом обсужу.

Яков кивнул.

Процесс переправы продолжался. Был он сложен и тернист. Старались быстрее, как можно быстрее перетащить на тот берег и телеги и коней. В ход шел и паром, и лодки, и плоты. Все, что только было и могло плавать и везти грузы.

Возы разгружали, вещи складывали на суда, перевозили.

Часть скакунов даже переправили вплавь, предварительно сняв все тяжелое, что могло на дно потянуть. Но риск был большой. Все же Дон — ререка широкая, опасная, течение сильное. Боялись кони, роптали, и седоки их не хотели рисковать, как и я сам. Остаться без конницы из-за спешки — дело последнее.

Трудились как угорелые, но успели.

С последними лучами солнца разгрузили очередной паром и плоты. Вытащили лодки на берег. Заняли уже готовый к ночлегу, разбитый заранее лагерь. Сегодня все воинство ночевало вместе.

Монастырь с монахами остался на левом берегу. Там тоже завершилась стройка, люди отходили ко сну. До ночи они передали нам в сотню Серафима трех монахов. Я не перечил, раз батюшка наш их взял, так тому и быть. А еще три с половиной сотни отличных древков для пик. Еще две сотни они недавно отправили в Елец. Это все, что они успели сделать с момента начала стройки, с осени. Наконечников не было. Кузни при монастыре не имелось, с металлом работать некому было. Но уже сам факт такого приобретения радовал.

Выковать острия — это полдела.

Готовились к ночлегу. Но, многое нужно было решить сегодня.

Вечером собрался весь мой офицерский корпус на новом месте, на правом берегу Дона в лагере. Совет военный держать. Сумерки, костер, десяток собратьев — командиров сидели вокруг него и докладывали мне, что и как.

Как прошел день в мое отсутствие.

В общих чертах все было в рамках. Все хорошо, без глобальных проблем. Пара лошадей, подвернувших ногу, один заболевший, которого оставили в одному из хуторов, мимо которых проходила армия. Фураж имелся в достатке, люди были воодушевлены, хоть и казацкая речная часть воинства утомлена греблей прилично.

Дон мы перешли, первая преграда позади. Впереди нас ждала река Сосна и Елец. И как к нему подступить — это хитро все делать надо. Нужно сейчас донести до войска основной план.

— Собратья. — Смотрел на них пристально. В свете костра тени играли на их лицах, а глаза отсвечивали ярко. — Думаю так. Елецкие люди, не враги нам.

С этим все были согласны, закивали, разнесся одобрительный гул.

— Значит воевать их мы не будем. К нам они перейти должны. Под наше знамя встать. — Говорил холодно, ждал реакции, но сотники только слушали и внимали. Верили они моему слову сейчас почти безгранично. — Но, думаю, воевода их так просто этого сделать не захочет. Поэтому действуем так. Завтра поутру я беру сотню Якова. Все тех же стрелков конных и летим мы во весь опор к Ельцу. Вечером там будем.

Лица собравшихся выглядели напряженными. Не нравилось им, что я затеял.

— Лезть всем войском на Елец — долго. Броды восточнее и там, уверен я, воевода их и сидит. Не в Ельце он, а в остроге близ Талицких бродов. Крепостца там есть, небольшая.

Сотники кивали.

— Половину пленных я с собой беру. С ними в город пойдем, они за нас слово охране скажут…

При этих словах Григорий вздохнул тяжело, покачал головой.

— Не веришь? — Спросил я у него.

— Сложно. У Ельца пушки, эка по вам вдарят?

— Я вообще думал поначалу стену им взорвать, чтобы страх вселить. — Я усмехнулся. — А теперь мыслю взять знамя и с ним под стены прийти.

— Может, лучше две сотни? — Подал голос Тренко. — Гарнизон Ельца больше, чем воронежский. Тысяча там. Если ты, Игорь Васильевич, прав и Семен Белов половину или даже больше увел оттуда к бродам, то… Две сотни, это примерно… Что вас, что их, поровну.

— Испугаются силы большой. Вот что думаю. А так — войдем, говорить будем. Кто у них там за главного остался. С ним и решим все.

— Лихо. — Процедил сквозь зубы Григорий. — Ой лихо.

— Они же татар ждут, не нас. Верно?

— Тоже верно.

— А войско, неспешно по воде и по земле за два дня дойдет до бродов и на этой стороне Сосны встанет. По правому берегу, получается. На левом там острог и их войско. Уверен, воевода с собой привел полтысячи точно. А может, и больше. Сколько-то еще там сидело. Малый острожный гарнизон какой-то же был. Еще Лебедянь сил послала и Ливны тоже. Здесь я прямо уверен. Сколько — того не знаю. Думаю, все это… — Погладил я подбородок, осмотрел их всех, произнес дальше. — Тысяча вся эта нас там и ждет.

— Ну, так, а мы туда и придем же. — Тренко не понимал в чем хитрость.

— Вы да, а я в это время в Ельце уже буду. Его людей на нашу сторону перетащу. Разброд в войске мы посеем. Я что думаю. Часть пленных отпустить утром с письмами к бродам.

— Убьют их… — покачал головой Григорий.

— Может да, может, нет. Они же свои. — Помолчал, продолжил. — Да. Людей жалко, согласен. Но если не бьют, то прислушаются. А если бьют, что?

Все молчали, размышляли.

— Думаю, если даже казнят их, как предателей, то это нам на руку будет. Если бы часть твоей сотни я казнил, верны ли мне были люди? — Я уставился на Якова.

Он задумался, почесал затылок, кашлянул громко.

— Тут сложно, воевода… Смотря за что. — Начал отвечать медленно. — За предательство, кха… За измену или за трусость и бегство с поля боя. Или за разбой.

— Согласен. Но здесь-то выходит за слова. Так что, если казнят, верности у простых бойцов это поубавит. А потом на исходе второго дня, я из Ельца подойду. Или, самое позднее — на третий день.

— А если нет? — Проворчал Григорий.

Что же ты нагнетаешь-то, собрат.

— Гонец будет. — Холодно ответил я. Понятно, что если убьют меня, то вся затея наша, скорее всего, прахом пойдет.

Собравшиеся невесело кивали. План им не нравился, это было видно, но перечить никто не смел. Хорошо, с этим решили, спать пора и утром рано в дорогу.

— На этом все. Отдыхать.

— Дозволь, воевода. — Заговорил Серафим.

— Да, отец, чего хотел?

— Я у монахов поспрашивал и у Якова тоже… — Начал он.

Вздохнул я, руку ко лбу приложил, потер, ждал, чего там дальше будет. Опять эти расспросы глупые. Опять Царем звать будут. Послушаем, чего хотят собратья.

— Скажи. — Продолжил он после краткой паузы. — Правда, что Яков мне и монахи сказали?

* * *

Уважаемые читатели, спасибо!

4-й том скоро подойдет к концу. Нет нет… Это не последняя глава. И история противостояние Смуте продолжается.

Но, если Вам понравилось и было интересно, пожалуйста не забывайте ставить лайк.

Так же буду благодарен, если вы оставите отзыв первой книге серии — https://author.today/work/464355

С уважением, Евгений

Глава 22

Нас окружала ночь. Вокруг гудел, отходя ко сну, лагерь. Костер потрескивал, отбрасывал длинные танцующие тени. Собратья вновь задавали мне вопросы, на которые я не очень-то хотел отвечать.

Улыбнулся криво, взглянул на всех них.

— Так я, откуда же знаю, что Яков тебе сказал-то. И тем более монахи.

Обратился к сотнику над конницей дворянской.

— Чего ты ему рассказал-то, собрат?

Тот напрягся, глаза отвел.

— Я, воевода, кха… — Начал сбивчиво, но кашель прервал его речь.

Помрет он так. Нехороший это кашель, ох плохой. Что делать с таким, не знаю, я все же не врач.

— Медведя и крест. — Проговорил Тренко, посмотрев на продолжающего кашлять товарища, потом на меня.

Ясно. В целом — так и думал. Ничего нового, старая песня.

— Собратья. — Вновь обвел их взглядом. — Дело так было. Монах послал меня ночь у священного ручья, родника провести. Сказал, это как-то очищению моему духовному поможет, просветлению, как я понял. Я, собратья, больше с саблей, чем по храмам ведь. — Решил, что добавить нужно, и перекрестился заодно. — Прости меня господь. — Продолжил. — Да, медведь приходил к роднику. Потоптался, попил, поревел, ушел. Там место такое…

Они слушали. Глаза всех расширялись, ползли на лоб. Я видел, что им невероятно интересно и во взглядах их растет невероятное уважение. Так и до культа личности дожить недалеко. А мне этого ой как не хотелось. Служение — это одно. Но фанатичное прислуживание и стремление сделать все, не думая своей головой — иное.

Продолжил. Рассказал кратко, как дело было, что со мной произошло. Костер потрескивал, шипел, дым танцевал на ветру.

Первым Григорий поднялся.

— Знак это, воевода. Как и все происходящее. Точно, знак. — Он поклонился глубоко, прямо такой царский поклон отвесил. — Может, не говоришь ты нам чего, Игорь Васильевич. Может…

Он замолчал, смотрел на меня пристально.

— Собратья. — Я тоже поднялся. — Еще раз повторяю. Мы идем не мне трон отбивать, а Собор Земский собирать. Кого вся Земля Русская назовет царем, так-то и будет. Все эти знаки и символы, это хорошо. Но, слово мое и дело мое — Собор.

Они закивали. А я решил продолжить.

— Но, собратья. Раз вокруг нас создается, как вы верно сказали, нечто знаковое. Думаю я, для дела нашего этим воспользоваться. Помните, только для дела. А как в Москве будем, Собор будет.

Смотрел на них и чувствовал, что все воинство мое на этом самом Земском Соборе за меня встанет. Прошло всего немного времени, но столько уже случилось. А я кто? Какой-то боярин, худородный. Какого рода неясно. Не припоминал я Даниловых в летописях и каких-то свершений великих за ними. И вроде бы к Рюриковичам не могли они отношения иметь.

Как тогда на престол садиться? Чем лучше я лжеца Дмитрия буду? Нет. Такого мне не нужно. Кого выберут, кого земля назначит — как тому и быть. Ну а если меня…

Если меня, тогда и думать буду.

Вздохнул.

— Елец и дальнейший путь покажут. — Сказал я холодно. — Провидение это или совпадение, собратья.

Обвел их взглядом, добавил.

— И еще. На время отсутствия. Чершенский — главный над своими речными сотнями. Над основным воинством, думаю, Тренко. Он воин опытный. В походе я бы Григория поставил, как хозяйственного человека. Но здесь и бой случиться может, хотя… — Я взглянул на них. — Постарайтесь, чтобы не было боя. Собратья. Они не враги нам. Такие же, как и мы. Часть земли Русской. Нам их жизни нужны. Чтобы за нас они встали, а не убитыми были.

— Спасибо за доверие. — Тренко поднялся, тоже поклон отвесил, добавил. — Игорь Васильевич, спасибо, не подведу.

Хорошо, что в войске моем родовитых бояр еще не было. Все подчиненные, более или менее одного статуса. Не начались у меня местнические споры среди дворян. Та и в целом. Вся эта заслуженность родовая. По итогам Смуты ее бы искоренить. В чем заслуга, если люди от царя отступились? Бегали от одного к другому? Каждый род себя чем-то да запятнал. И, по идее, для прогресса Руси нужно выделять не родом крепких, а своей головой думающих, ответственных, волевых, сильных, талантливых.

Но, не о том думаю. Это все, потом. Да и не мне, а Царю решать.

— Всем отдыхать. — Проговорил я холодно.

На этом совет был окончен. Люди разошлись от костра.

Я поднялся. В голове был полный кавардак. Точнее, на душе.

Что делать здесь и сейчас — я знал точно. Но все эти мистические приключения. Татарские дары, казаки, рассказывающие про Царя — меня. А теперь еще и монахи. Медведь, крест, знамя. С одной стороны — это же все только к лучшему. А с иной — не видел я себя Царем Русским. Подле него — воеводой, человеком на особых поручениях да. А самим государем…

Подумать надо.

Прошелся по лагерю, чтобы мысли в порядок привести. Телохранители мои и Франсуа сидели с Ванькой впятером. Пытались о чем-то болтать. Богдан посмеивался, Пантелей ворчал, Ванька истории какие-то рассказывал.

Он-то, слуга мой, знает меня с детства.

Ну да ничего. Дело покажет, его делать надо, а на иное всякое не отвлекаться. Вернулся, завалился спать на скатку у костра. По-военному, по-походному мы сегодня стояли.

Вырубился быстро.

Утро встретило прохладой. Солнце с трудом пробивалось через серое небо. На горизонте было еще темнее, чем над нами. Дождь, скорее всего, будет. Может, часа через два, а может, к полудню.

Плохо.

Хотя… Может это и к лучшему. Мы-то на лошадках за день с заводными точно дойдем до Ельца. Только если буря разыграется — можем не поспеть, но это вряд ли. Вроде бы грозовых черных туч не видно. Больше такая — осенняя погода.

Дождь, сырость, это хуже бдительность гарнизона на стенах. Утомленные, озябшие бойцы, желающие как можно быстрее в тепло. Так что — из погоды можно выкрутить плюс нашей вылазке. Если под верным углом все сформировать.

Что до прочего войска. Ему время с запасом дано. Два дня. Даже с учетом плохой погоды и размытой колеи… Ну ладно, пускай направление продолжу я называть дорогой. За два дня дойдут они до переправы. Может, оно даже лучше. Воевода Елецкий нас ждать так быстро не будет. Расслабиться. Опять же его дозоры в сырость не такие ретивые будут. И, может быть, удастся с ними не в бой вступить, а как-то по-иному дело решить. Подумает Семен Белов, что в грязи утопаем, бдительность потеряет. Может сам на маневры не решиться. Сидеть будет тихо, спокойно и ждать.

Лагерь собирался быстро, а мы с Яковом и телохранителями моими изготовились выступать. Оставались последние приготовления и уточнения.

К завтраку вернулись разведчики, что уходили на запад и север. Спокойно все было. Разъездов противника не встретили.

Я подошел к Тренко. Хлопнул его по плечу.

— Не геройствуй. Боя остерегайся. Людей сохраняй.

— Хорошо, воевода. — Он поклонился. — Спасибо за доверие.

Что же они все такие раболепные становятся. С одной стороны. Может, и хорошо, слушать лучше будут, не думать. Но с другой, иногда без инициативы-то никак. Я же сам не могу быть везде и за всех все решать, думать и указывать. Чем больше будет войско, тем сложнее будет заниматься этим. Уже сейчас сотникам почти вся работа делегирована. Дальше нужно будет их всех производить в полутысячные или даже тысяцкие.

А еще лучше перейти к отточенной столетиями тактике формирования боевых единиц, где все кратно трем. Где каждый место свое знает. Так и управлять проще, а эффективное управление залог победы.

Пока буду трястись в седле, обдумаю этот момент.

Ведь с одной тысячей у Москвы мне делать нечего. Сейчас Елецких людей заберу еще тысячу или даже больше, если учесть Лебедянь и Ливны. Ну и дальше на север к нам же люди подтягиваться будут. Тысяч восемь надо иметь к Серпухову. А там Нижегородцы подойдут.

А этим всем нужно хорошо управлять, чтобы как единый кулак. Без разброда и шатаний. Насколько помнил я историческую литературу, следующие лет двести со Смуты и до Наполеоновских войн и даже чуть после них не менялось в технологии вооружения практически ничего, адаптировалось только. Все то же дульно-зарядное оружие, а также холодное. Отступление стальных доспехов и небольшой прогресс артиллерии и средств доставки к полю боя.

Но основное, это наращивание объемов армий. Улучшение и осмысление организации их снабжения, муштра, тренировки, психологическая, патриотическая обработка каждого бойца. Именно в этом заключался прогресс профессиональной армии на ближайшие две сотни лет.

Здесь не техникой прогрессировать надо, под нее ресурсов еще нет. А организацией, тактикой и стратегией. А еще — пропагандой, доктриной, идеей и идеологией. Чтобы каждый, последний боец знал — ради чего он в бой идет, за что сражается. Не за Царя-батюшку, а за землю Русскую. За Родину. За лучшее будущее.

С такими мыслями взлетел я на заводного коня и повел сотню Якова и своих телохранителей за собой к Ельцу.

Шли быстро, но не так чтобы коней не заморить нагрузкой большой. Доспехи стальные были только у меня, Якова и Пантелея. Но и лошади у нас соответствующие имелись, более сильные, специально отобранные. Чтобы не подвели и вынесли.

Богдан и Абдулла снаряжены были тигеляеми.

Казак отказался в кольчугу влезать. Сказал, что скорость важна. От пули не защитит его полотно, а от стрел и сабли и такая защита сгодится. Я спорить не стал. Время покажет.

Ефим Войский тоже пренебрегал. Потом стрелу в руку словил и как-то сразу более покладистым стал. Но, в нашем деле каждому нужно было как-то в своей тарелке быть. Все же это личная охрана. Хочет так воевать — пускай. Татарин так вообще от огнестрела отказался, по старинке с луком саадаком скакал. Тоже неплохо — из него хороший снайпер выйдет. Он же на коне и с этим оружием, считай, родился.

Шли мы, выставив вперед и по бокам дозоры. Мили на две.

Они наши глаза и уши — без этого никак.

Нашим пленным тоже выдали лошадей из запасных. Каждому по две. Чтобы пересаживаться могли во время конного похода. Иначе никак. По-другому те тридцать пять верст по пересеченной местности могли бы стать для нас большой проблемой. А так — с заводными, может, и за полдень поспеем. По моим прикидкам времени, часам к трем, четырем.

Если погода окончательно не испортится.

Начали мы шустро. К полудню действительно преодолели почти все расстояние. Пересекли несколько небольших речушек — руручьев. Обогнули пяток рощ дубовых и сосновых, если издали смотреть.

Дороги здесь, считай, вообще не было. Колея травой заросла. Какое-то направление прослеживалось, но не более того. Мало людей к Задонску здесь ходило, тем более с телегами гружеными, которые могли укатать землю.

Солнце, взошедшее в зенит, нам было не видать. Пряталось оно в тучах, скрывалось. Небо до горизонта затянуло. Серость полнейшая. Накрапывать начало, мокрядь, осенний угрюмый дождик давил и как-то на душе становилось уныло. Поэтому останавливаться на обеденный привал не стали. Костры разводить в такое время — не с руки, очень долго. Да и сидеть в сырости, как-то не с руки.

Коней помедленнее повели вперед. Перекусывали на ходу, их кормили тоже припасенным овсом из седельных сумок.

Примерно после полудня слева по ходу нашего движения стала проглядываться возвышенность. Рельеф этого края я знал плохо. Все же это неродной Воронеж и Чертовицкое. Здесь только в общих чертах помнил, что Елец стоит на левом берегу реки Сосна в месте, где вподает в нее еще одна речушка то ли Елец, то ли Ельчик.

— Знамя развернуть!

Его я загодя вручил Пантелею, как самому первому моему и приближенному телохранителю. Все же это не сотенный стяг Якова, а наш армейский прапор. Богатырь перехватил копье, размотал завязки, вскинул, упер в бушмат. Перехватил рукой повыше.

Да, скоро ткань наберет влагу, и стяг будет тяжело висеть на древке, но пока что — он всколыхнулся на ветру, во всей своей красе.

Скорее всего, на возвышенностях стоят дозоры. Пускай видят, кто едет по степи, кто идет к Ельцу и с каким знаменем.

Внезапно раздались крики, показался наш дозор. Как раз от холмов. За ними шел еще один всадник, почти вровень.

— Ждем! — Выкрикнул я, останавливая сотню.

Разведка с новым человеком приблизилась. Какой-то боец, видимо, дозорный Елецкий.

— Кто таков? — Я толкнул коня пятками выехал на полкорпуса вперед, слева также двинулся Пантелей, справа Богдан. Татарин чуть позади. Уверен я был, что Абдулла держит лук на изготовку.

Парень, которого вели бойцы из сотни Якова, привстал в стременах, глаза его округлились. Уставился он на знамя, потом на меня взгляд перевел, вновь на прапор смотрел. Кашлянул, выпрямился как-то сразу. Приосанился.

— Кто таков⁈ — Громче и максимально холодно произнес я.

— Из Ельца, дозор. — Он замялся. — Засосенский стан. Мы на Козьей горе всегда дозор держим. И окрест нее. Разбойничков, лиходеев гоняем. Татар сторожим. Видно, оттуда все… — Добавил как-то неловко. — Г… Государь.

Интересно. Вот так сразу, даже без каких-то экивоков человека, незнакомого Государем, назвал. Что твориться-то. Казаки те, видимо, хорошо поработали с народом. Слухами земля все больше полниться стала.

— А с чего ты, человек служилый, взял, что государь перед тобой? — Буравил его взглядом.

— Так… — Он смешался. — Знамя-то и… Слухи ходят.

Слухи, все, как я и думал.

— Ну так что, веди тогда меня с людьми в Елец? — Сказал так, чтобы не назвать себя Царем, но и не разубеждать этого парня.

— Конечно, отец наш, конечно.

Он слетел с коня, побежал в мою сторону, но Пантелей с Богданом преградили ему дорогу на конях своих. Хорошо сработали. Мало ли что какой человек удумать мог. Этот-то вряд ли. Чувствовался в нем юношеский максимализм и желание выслужиться. А здесь такая возможность. Государя… Вроде же это он перед ним. В город вести!

Дозорный поклонился низко, разогнулся, перекрестился.

Точно! Мысль как-то сама собой появилась в голове.

— Скажи, служилый человек, а есть на этом берегу Сосны церковь? Храм? С дороги, перед тем как в город въезжать, зайти хочу, помолиться.

Интересный план насчет того, как стоит в город входить, формировался.

— Конечно, отец наш, конечно. — Промолвил то же самое, что и первый раз, поклонился.

— Веди.

— Да, сделаю, сейчас. — Вновь отвесил поклон, повернулся, двинулся быстро к коню.

— За мной. — Проговорил я негромко. Затем к Якову, что стоял недалеко обратился. — Вы за дозорным выдвигайтесь, а мы чуть отстанем. В авангард ближе к храму выйдем.

Тот кивнул, начал строить чуть сбившихся бойцов в походные порядки.

А моя личная охрана повернулась и вслед за мной двинулась к бывшим Елецким пленным. Они в арьергарде у нас шли, под надзором. Даже не под охраной, а так больше, приглядывали за ними на всякий случай.

— Сотоварищи. — Обратился к ним, когда подъехал. — Кому знаком этот человек.

Все тот же десятник, который просился у меня выслужиться, делом верность доказать, спешился, ко мне быстро двинулся.

— Государь, батюшка. — Как же, черт возьми, это мне слух режет. — Знаю его. Имя не помню, но в лицо точно и он меня должен. На смотре вместе бывали не раз.

— Хорошо. Езжай к нему, поговори.

— О чем? — Он удивился, смотрел на меня широкими глазами.

— О жизни своей. Расскажи, что было с тобой, что видел, что знаешь. Правду всю. — Усмехнулся я. — Иди.

Тот в недоумении кивнул, тронул коня и помчался исполнять приказ. Ну а мы всеми развернулись и влились в пришедший в движение отряд.

Понеслись по полю зеленому через моросящий дождь.

Царя во мне, значит, увидели. Может это и хорошо. Если ворота крепостей открываться будут. Пускай говорят. Десятник этому дозорному все как есть расскажет. И если нашему какому человеку он может и не поверит, то своему знакомцу, говорящему от всего сердца — уж точно. Когда правду говорят, она же чувствуется. Это врать — уметь надо, чтобы за истину люди принимали, а с правдой это умудриться нужно, чтобы не поверили тебе.

Либо… В ситуацию такую попасть, когда сомнения в тебе имеются.

В это время с разведкой, контрразведкой и вербовкой агентов все еще очень и очень плохо. Направление не развито. В стан врага засылать соглядатаев, конечно, можно, только… А как информацию передавать? Гонцами? Но есть такой момент, важный: если кто-то знает о том, что ты передаешь информацию, скорее всего, узнают о ней многие. И тогда — какой ты шпион и разведчик? Поэтому вся эта привычная мне хитрая игра разведок сейчас в Смуту только в зачаточном состоянии находиться. В хитрости людей и их сообразительности.

И если в высших кругах общества, среди бояр, хитрецов и игроков на две-три стороны найдется, ведь они все в Москве к тому же сидят. Там информация быстро передается. А вот среди простого люда — по большей части обычные, честные вояки служат. Бесхитростные, так, мне кажется. Ну или выгоду себе ищущие, как атаман полковых казаков Воронежских, с которым после битвы с татарами покончить мне пришлось.

Шли мы в направлении к храму под моросящим дождем.

Забирали чуть на север.

Впереди на горизонте показались дымы и по левую руку я в этом сыром мареве начал я разбирать очертания раскинувшейся на берегу реки Елецкой крепости. Но, нас ждал храм. Вначале он, а потом уже городок.

Если все удастся задумка моя, войдем в Елец без боя.

Глава 23

По моим прикидкам через минут сорок после встречи с дозорным мы подъехали к слободе. Обычные крестьянские домики, хозяйства, поля окрест. Бедно, неказисто, просто — как и везде в это время в Русской провинции. Животина какая-то под присмотром пасется — коровы. Да, дождь, но пока несильный, надо же как-то насытить буренок. А это уже некий признак зажиточности.

Одна улица с битой в грязную кашу поверхностью и храм по центру всего этого пасторального пейзажа. Кустарники, деревья плодовые, а людей нет. Все по домам сидят от непогоды укрылись. Или нас испугались?

Я подъехал к нашему провожатому. Тот при виде меня как-то подобрался, вытянулся, чтобы выглядеть максимально боевито. Елецкий десятник, что был рядом с ним, тоже вытянулся в седле. Сопел.

— Как храм зовется, служилый человек?

— Церковь Димитрия Солунского, государь.

Хм, кто это такой, интересно. Святой какой-то, наверное, или мученик. Необычно как-то.

— А что за слобода?

— Да, казаки беломестные здесь, государь. Но, ушли они почти все. С воеводой к бродам Талицким. Прости, поэтому не встречают тебя.

Ага, этим ты мне сказал сразу многое. Это хорошо, все, как я и думал.

— Яков!

Сотник был тут как тут. Он тоже следовал во главе нашей колонны.

— Десять самых опытных с нами, остальные здесь. В дозор.

— Сделаю, воевода.

— Вы вдвоем. — Это касалось десятника и дозорного из Ельца. — Тоже со мной.

Они закивали.

Влетать всей сотней в деревню смысла не было. Зачем людей пугать и наводить панику. Нам с батюшкой поговорить надо. Его поддержкой заручиться.

Через несколько секунд, ушедших на отдачу приказов, мы небольшим отрядом двинулись по улице к храму. Вели нас Елецкий дозорный и десятник, бывший пленный. Двери строения открылись, и нам навстречу вышел средних лет человек.

Дождь стал накрапывать поменьше, что в целом радовало, но, скорее всего, это было ненадолго, уж очень сильно обложным было небо.

Подъехали. Я спешился. Осмотрелся.

Странное дело, не может такого быть, чтобы прямо все мужчины ушли. Старики какие-то должны остаться. Да хоть кто-то, кто мог от разбойников залетных станицу защитить. Невозможно было оставить здесь только женщин и детей несмышлёных.

Осторожнее надо. Как бы из-за угла какого не пальнули бы.

— Яков, твои люди здесь. По сторонам смотреть, а то безлюдно как-то. Вдруг засада. — Отдал приказ.

Сотник кивнул в ответ.

— Абдула. — Уставился на татарина. — Тоже здесь. — Показал на глаза, не него, чтобы как-то жестами пояснить приказ. — По сторонам смотри, все подмечай. Нечего тебе в храм православный ходить. Остальные со мной.

Понял ли татарин мои слова или нет, неясно. Но главное, суть внял, по саадаку похлопал, остался. Сидел в седле, ногу подогнул, чтобы за лук быстро схватиться. Вообще, на коне он чувствовал себя как дома. Поучиться у него бы моим бойцам.

Пантелей на знамя уставился. И верно, не тащить же его с собой, а богатырь мне нужен пешим.

— Яков, знамя лучшему воину передай.

Сотник поклонился, принял, подозвал одного из своих. Вручил. Услышал я краем уха фразу.

— Не посрами. Честь великую доверяю.

Тот принял, поклонился из седла. Ответил.

— Спасибо, не подведу.

Вошли мы на территорию церковного комплекса. Хотя слишком уж громко это было сказано. Небольшой храм, справа жилое помещение, за которым виднелись деревья, сад, наверное, а еще несколько амбаров по левую руку. Неказистых, сделанных наспех. Все это обнесено чахлым заборчиком.

Батюшка двинулся к нам. Глаза его тоже на стяг наш косились и на меня, а потом на людей моих.

Подошел я, голову склонил.

— Благослови, святой отец.

Церковник опешил. Дернулся, даже как-то отшатнулся.

— Кто ты, человек служилый? — Задал он вопрос. — Чьих будешь? Не видел я тебя в земле нашей.

— Боярин я. Игорь Васильевич Данилов. — При этих словах глаза священника полезли на лоб, а я добавил. — Их Воронежа идем.

— А как же, а что же… — Начал он лепетать что-то.

Ну а я сразу к делу перешел.

— Мы от Рождество-Богородицкого монастыря идем в Елец. Старцы Кирилл и Герасим благословение нам свое дели. Вот и к тебе, отец, заехать решили, раз по пути храм святой. — Говорил я спокойно, смотрел на него, буравил взглядом. — идем мы на север, Земский Собор собирать. А для этого и людей елецких взять хотим.

— Собор… собирать… Кирилл, Герасим. — Видно было, что я вверг в приличный шок этого человека. Он ждал иных слов, иных действий, видимо.

— Скажи, отец. А где все казаки беломестные? Куда делись? Отчего не встречают нас? — Это уже касалось возможной засады или какого иного негативного против нас действия.

— Так, это… Так…

— что-то ты опешил, отец святой. Приходи в себя, а мы помолимся пока. С разрешения твоего.

— А, эээ, так это.

Я поклонился, проговорил спокойно.

— Собратья, думаю в храме сидит отряд небольшой. Увидели нас, укрылись, думают разбойники мы. Или татары. Миром попробуем решить.

Пантелей с Богданом переглянулись, Яков кашлянул, кивнул.

— Отец, иди скажи этим славным воинам, что на защиту села встали, что мы с миром пришли. — Вновь я обратился к батюшке. — Вот те крест.

Шапку стащил, перекрестился, поклонился. Вновь надел, а то зябко больно.

Он что-то просипел неразборчивое, промямлил.

— Да что ты, как не родной, а! Отец. Мы же не жечь вас пришли, не бить. В храме свечку поставим, иконе поклонимся и в Елец. С нами пойти хочешь?

— С вами?

— Да, вон смотри, Елецкие люди служилые нас провожают. Мы же не татары, не нехристи какие. — Усмехнулся, хлопнул священника по плечу. — Один басурманин с нами есть. Но он, по своей воле и в храм ни ногой. Веры другой человек, нечего ему на порог святыни православной без уважения ступать. Верно?

— Верно. — Промямлил батюшка.

— Мы же все люди, русские, верно?

— Верно. — Он икнул.

— Засада в храме, верно?

— Верно. Ой… Нет… — Лицо его исказилось гримасой испуганной.

— Так иди, отец, скажи им, что мы молиться приехали, а не кровь проливать. Выходят пускай. — Усмехнулся я. — Не верят, если, вон ваши Елецкие двое стоят.

Он совершенно растерялся. Тогда я взял инициативу в свои руки, повернул его и чуть толкнул.

— Иди.

Он, оглядываясь нервно и напряженно, двинулся в церковь.

— Может, ворвемся. — Процедил сквозь зубы Богдан

— И что? В храме господнем людей русских бить будем? — Взглянул на него с удивлением. — Нет, собрат мой, сами выйдут.

И действительно, не прошло и минуты, как на пороге появился служилый человек преклонных лет с самопалом в руке. Шнур дымился, значит, оружие было готово к бою. Одет был достаточно бедно в какой-то потертый кафтан. На поясе висел хлыст-Волкобой, даже топора не было.

— Вы кто такие⁈ — Закричал он.

— Игорь Васильевич Данилов! Боярин с людьми!

Он дернулся, когда имя услышал. Но смотрел пристально, чуть подслеповато, подозрительно. Уставился на знамя, замер. Опустил аркебузу свою, в дверной косяк вжался спиной, перекрестился.

— Отец наш, небесный… — Услышал я, а потом что-то было еще тихое, неразборчивое.

— Мы зайдем. — Это был не вопрос. — Давай Пантелей, вперед.

Богатырь неспешно двинулся вперед. Замерший на входе боец тем временем дёрнулся, исчез внутри, выкрикнул что-то, появился вновь. Лицо его было сильно удивленным.

— Игорь Васильевич, мы это. Не думали мы. — Поклонился, но не в пояс, а так, больше уважительно, чем подобострастно.

Хоть этот государем не зовет, уже прогресс. Хотя, может, и лучше было бы, для дела.

Пантелей прошел мимо него первым, взглянул сверху вниз, оценил взглядом. Следом я двигался. Замыкали Яков и Богдан, который по сторонам все оглядывался. Это хорошо, подвоха ждет, проверяет. Молодец.

— Чего оробели? — Спросил я, проходя в дверь церковную мимо служилого человека.

— Да, думали тати какие, к деревне подошли. — Вблизи боец выглядел усталым, напряженным и оказался гораздо более пожилым, чем думалось мне изначально. Пахло от него луком, потом и страхом. Лысина приличных габаритов, зубов почти нет, на правой руке два пальца только. Бывалый ветеран на пенсии.

Хотя… Какая в то время пенсия то?

М-да.

Вошел. Внутри пахло ладаном, горело несколько свечей, но основной свет падал тускло из-под потолка. Чувствовалась сырость. Где-то в углу притвора капала вода. Все же дождь пробивал крышу. Храм вроде бы не старый, с виду, но уже ремонта требовал. Строился деревянный, на скорую руку, что ли.

Поклонился, перекрестился три раза, осмотрелся в полумраке. Впереди был алтарь в основном зале. А здесь, в малой комнате, в притворе сгрудилось еще шестеро вооруженных человек. Замерли они по бокам от нас.

Взглянул я на них.

Это те, кого в поход воевода не взял. Один без глаза, еще один с костылем. Трое совсем юнцов. С виду им лет двенадцать может, четырнадцать. Но с учетом того, как питалось здешнее население, могло быть и немногим больше. Дети еще, но уже кто с луком, кто с саблей. Последний, шестой, сидел, дышал тяжело, его слегка потряхивало. Больной или недавно раненый.

М-да, воинство.

— Доброго здоровья, люд служилый! — Проговорил я громко. — Испугали мы вас?

— Государь, как можно. — Прошамкал одноглазый. Оказывается, у него еще и половина зубов отсутствовала и, судя по шраму на лице, выбили их как раз тогда же, когда и глаз. А еще часть костей переломали. — Игорь Васильевич, мы тебя всем воинством встречаем. Остальных, не обессудь, воевода наш увел.

Он проговорил, поклонился. Хитер.

Видел я, что мальчишки нервничают, переглядываются. Дышат тяжело. Первый раз, видимо, в деле таком. В ружье их, может, и в дозор, уже поднимали. Но чтобы вот так, вроде бы с врагом или с гостем знатным — неведомо кем, в ситуации напряженной, точно впервые.

— Хорошо, спасибо за встречу. — Проговорил я, осмотрев их всех.

Маловероятно, что нападут. Не решаться, да и смысла нет. Я же не убивать их пришел. А в храм. И всем видом это показываю. Да и если попробуют. Огнестрел тут только у одного, что нас встречал, остальные абы чем вооружены. Да и по физическим возможностям, мы их в бараний рог согнем, если надо будет.

Они это знают.

— Помолимся, сотоварищи. — Проговорил я, обращаясь как бы ко всем.

Неспешно двинулся к алтарю, где в сумерках помещения маячила фигура святого отца. Беломестные казаки замерли в притворе, за мной не опешили, не слышалось их шагов.

— А вы чего? Собратья. — Развернулся. Уставился прямо на них. — И вас с собой зову. Все же мы люди русские, веры православной. Чего робеете?

Они совершенно растерялись, но тут я заметил, что один мальчишка стоит ни жив ни мертв. То ли кинуться на меня собрался, то ли… Юность — гормоны, лихость и бессмысленная отвага на грани с дуростью.

Это все невооруженным взглядом видно.

Видел я такое в афганских кишлаках, когда подросток, даже мальчик, к калашу тянется, потому что… Да потому что пришли в его дом какие-то иноземцы. А понимания кто они и зачем нет. Есть только ненависть и агрессия. Желание защитить себя от угрозы.

Здесь — мы все вроде русские, но… Мы же не Елецкие.

Время, казалось, замедлилось. Я уставился на паренька.

— Ты что, малец? Убить меня вздумал. — Проговорил серьезно, холодно.

Остальные еще больше ошалели от такого поворота событий. Смотрели то на меня, то на парня. Одноглазый сделал шаг к замершему и трясущемуся мальчишке. Урезонить вроде бы хотел, это видно. Схватить, не дать случиться глупости.

Но тот дернулся, как ошпаренный. Отстранился.

— Ты, ты! — Закричал. — Батька мой! С воеводой ушел, а ты!

— Что я, парень? — Смотрел на него холодно, пристально.

Он пытался подобрать слова, задыхался, дергался. Руки сжали копье, сильно-сильно. Вцепились так, что не будь здесь так темно, я бы увидел побелевшие от напряжения костяшки. Весь напряженный, собранный. Стоит, скалится.

— Не гневайся, боярин. — Выпалил одноглазый, все же хватая паренька. — Не…

— Пусти! Пусти!

— Пусти его. Пусть говорит.

— Да дите он, боярин. А ну, стой, дурень… — Они боролись. — Ребенок он еще.

— Раз здесь стоит, то воин он. Не ребенок. — Я нахмурил брови. — Говори, парень, что хотел.

— С татарами ты заодно! Враг, ты! Убийца! Предатель! — Выпалил громко. — Тать!

— Вот как. Это Семен Белов так вам всем сказывал?

— Да. И батька мой. Батька!

— Прости ты его, боярин. — Одноглазый пытался скрутить рвущегося и дергающегося парня. — Прости глупого. Обезумел он.

Я руку поднял.

— Убить меня хочешь?

— Да, да! — Заорал этот молодой казак что есть мочи.

— В храме Божием? — Вздохнул показательно, головой покачал. — Хочешь, биться с тобой будем, как воин с воином. Но не здесь, на улице. Здесь кровь проливать не нужно. Пойдем?

— Не губи. — Проговорил еще раз одноглазый.

А нарушитель спокойствия дернулся. Теперь на лице его я видел испуг. Ярость сменилась страхом, затем невероятным ужасом. Понял он, что сказал те слова, после которых жизни лишиться можно враз. Против него же не холоп какой-то стоял, а опытный боец. В доспехе и при охране.

— Ну, так что?

— Прости его, государь. Прости мальчишку. Не губи. — Одноглазый сжимал трясущегося бойца, а тот всхлипывать начал. — Прости. Шальной он. Мать татары убили. Отец саблей посеченный, от них горя принял много. Но, с Семеном Беловым ушел. Татар он дюже не любит. Знамо дело-то. Есть за что.

— Не за что губить. Парень, имени не знаю твоего. Смел ты и отважен. — Проговорил я, сменив холод в голосе на теплоту. — Только не татарин я. И за мной из тысячи моей только один степняк. Да и такой, что сам татар на дух не переносит. Вон, во дворе на коне он. Остальные, русские люди все. С Воронежа, с Дона. А воевода твой, ошибается. И вас всех… Слышите! Всех людей Елецких в смуту вверг, в смятение.

Сделал паузу короткую.

— Я, боярин Игорь Васильевич Данилов, иду на север. Иду, чтобы Смуте конец положить. Чтобы Собор Земский собрать. Царя выбрать. Для этого рать собираю. — Уставился на этих негодных к строевой службе вояк. Старых да малых. — А воевода ваш, Дмитрию служит, поэтому солгал Вам.

Повернулся и двинулся к алтарю размашистым шагом. Никто из этих людей не посмеет напасть на меня. Это было видно, это чувствовалось. Парень этот не в себе был. Мысли его злость и ярость затуманила. Да и реши они напасть. Уверен, я даже один бы совладал со всеми. А нас здесь было немало. Спину бы прикрыли мои люди.

Встал у алтаря, напротив замершего в легком шоке священника. Перекрестился размашисто, колено преклонил. Встал.

— Отец небесный! Господь наш всемогущий! Дай мне сил людей Елецких убедить в том, что правое дело творю. Ты, через людей святых Кирилла и Герасима на путь меня верный наставил! — Уверен, именно это хотели услышать здесь и поп, и защитники поселка. — Не оставь в деле сложно. Не дай крови русской пролиться. Чтобы миром мы все в городе решили и дело задуманное сотворил я. Собор Земский собрал, и царя избрали люди всем миром православным, русским. Дай сил, отец небесный. Аминь!

Вышло вроде неплохо. От души. Хотя некоторые слова пришлось говорить так, как нужно, чтобы услышали люди все верно и поняли.

Поднялся. Поклонился.

— Отец, с собой тебя зову. Не хочу я, чтобы кровь лилась русская. Скажи слово свое людям Елецким. Не разбойник я, не татарин. В город войти хочу, со служилыми людьми говорить. Знаю, за Дмитрия многие из вас стояли. Но, ложный он царь. Мертв сын Ивана, Дмитрий. Давно. И Шуйский, царь безбожный. Ложью на трон севший. Кровью его омывший.

Смотрел на него, а он на меня.

— Поедешь?

Молчание его продолжалось это где-то с полминуты, потом дрогнул священник. Вскинул руку, перекрестился.

— Коня дашь, воевода?

— Будет тебе конь, отец. Будет. — Я улыбнулся, развернулся и двинулся к выходу. — Идем, собратья! Елец ждет.

В притворе люди все еще стояли, мялись, жались друг к другу.

— Спасибо за службу. Не убоялись вы нас. Хоть и мало, все встали на защиту. Ценю это. — Произнес, подходя. — Только не враги мы вам.

— Государь. — Вновь речь держал одноглазый. — Дозволь с тобой идти. В Ельце меня знают, приметный я и казак старый. Атаманом раньше был. Давно, правда.

— На коня сесть сможешь? — Я смотрел на него с уважением.

— Смогу, государь. Надо, смогу.

— Идем.

Вышли. Дождь закончился. Поднялся ветер сильный. Надует ли еще туч или, наоборот, разгонит ненастье, и солнце явится нам из-за туч.

Одноглазый уставился на двоих Елецких людей, направился к ним. Хромал он знатно, сбоку на бок косолапил, переваливался. Сколько же мук тело это приняло? И до сих пор саблю поднять для защиты отечества готов был этот человек. И решения здравые принимал.

Я мешать ему не стал.

Заговорили они о чем-то. Видимо, признали.

Пришлось нам потратить еще минут пятнадцать. Часть заводных лошадей, на которых ехали бывшие пленные Елецкие дозорные выдать присоединившихся к нам одноглазому и батюшке. Как ни странно, старый казак, несмотря на увечья, довольно ловко взобрался в седло. А вот священника пришлось подсаживать.

Выдвинулись.

Скоро перед нами предстал Елец. Очень похож он был на Воронеж, по сути. Тоже деревянные стены и башни. Тоже холмы на другом берегу, хоть и ощутимо ниже, чем Воронежский правый берег. Только вот река, отделяющая нас от города, текла в иную сторону. С запада на восток. Там дальше, на востоке за бродами Талицкими она впадала в Дон.

На нашему берегу реки виднелись какие-то строения. Еще одна небольшая прибрежная, рыбацкая слободка и, казалось, мне, что виду я, о чудо, мост через реку. Но приглядевшись, понял — нет. Все же еще не дошла инженерная мысль для обустройства таких сооружений. Да и не здесь, где татары частенько ходят строить же его.

Просто хорошо сделанные с одной и второй стороны реки подходы к парому. И сам паром — массивный, крупный. Больше Воронежского.

Мы шли, не торопясь. День шел к вечеру, но до захода солнца было еще прилично времени.

Прошли через слободку. Она насчитывала буквально домов десять, жмущихся к реке. Выглядела еще более бедной, чем так, что была при церкви. Людей не было. Выглядело все невероятно безлюдно. Паром ушел на ту сторону, и, если всмотреться, женщины, перевезенные им, торопились к городу.

Там на стенах и башнях началась какая-то суета.

— Зря мы нахрапом паром не взяли. — Процедил Богдан. — Ох, зря.

В этом был, конечно, некий смысл, но налетать нужно было тогда под покровом ночи. Быстро, дерзко. Да и не соответствовало это тому статусу, в котором я сюда явился. Не захватчик я, не разбойник.

Толкнул копытами коня, двинулся вперед. Рукой махнул, оставил сотню позади, прикрываться строениями. Если вдруг со стен удумают по нам из пушки вдарить.

— Ну что, собратья Елецкие. Ваш черед говорить. — Улыбнулся я священнику и прочим местным. — Не подведите.

* * *

От автора

✅ Новая история старого Врача в теле храброго Воина Древней Руси!

✅ Новые могучие враги, тяжкие испытания и лютые приключения!

✅ Воин-Врач: на первые книги — скидка! https://author.today/reader/448643

Глава 24

Мы с сотней Якова расположились в небольшой слободке на правом берегу реки Сосны. Дождик вновь начал накрапывать, небо затянуло тучами, но зато ветер стих.

Батюшка, одноглазый, десятник, дозорный и еще несколько служилых Елецких людей, бывших пленных двинулись конными к переправе. Махали руками, перекрикивались с той стороной.

Я наблюдал.

Приди мы сюда всем войском или даже двумя-тремя сотнями, шанс на то, что паромщики согласятся вернуться, был бы крайне мал. А так — сотня. Для города Ельца, даже ослабленного уходом части гарнизона к бродам, угроза малая. Да и сразу всех же не перевезешь. Ну, человек тридцать конных может и поместиться.

Ждали. Время шло.

Минут через десять паром двинулся в нашу сторону. А ворота крепости раскрылись, и оттуда выдвинулся конный отряд в полтора десятка бойцов. Эти, в отличие от встреченных нами ранее служилых людей, выглядели хорошо снаряженными. У половины имелись кольчуги. Я приметил несколько аркебуз, что было плохо.

Встречают, интересно зачем? Заманить в город хотят? Вряд ли. Желай они навязать нам бой, удастся у них что-то дельное. Меня захватить? Одного? И как они решили это сделать. Или убить? Тогда будут пытаться из пистолета или аркебузы вблизи бить. Ножом пырнуть.

Дистанцию сокращать близко нельзя.

А могут действительно в город пригласить малым отрядом. Сотней то мы там их сколько положим?

— Так, на случай, если заманить нас надумают, собратья. — Я повернулся к своим телохранителям и замершему рядом похрипывающему Якову. — Переправляемся так. Сам я, все мои и сколько влезет на этот паром самых опытных бойцов.

Сотник закивал.

— Из местных берем троих. Поп, одноглазый и десятник, что у монастыря взят был. Дозорного, который нас встретил, обратно отошлем. От него тут толку нет уже. Пускай своим про нас расскажет. Про церковь. Больше пользы будет.

Слухи, помощники наши.

— А нам, что делать, кха… Черт… Воевода?

— Вам. Ждать. Если мы договоримся, то всеми переправляемся и всеми идем в город. И максимальная готовность. Если не договоримся… — Я криво улыбнулся. — Вряд ли вы нам с такого расстояния сильно поможете. Готовьтесь огнем прикрывать отступление.

Подумал, посмотрел на тот берег.

— Вон там, справа, храм какой-то и подворье. Вне крепостных стен. Туда отойдем, если что. Оттуда и город видно, и всех гонцов к бродам можно ловить. Отсекать.

— Хорошо. — Кивнул Яков.

Паром пристал. Здесь он был не самобеглый, медленный, как у нас на Воронеже, а с мощными воротами по левому и правому борту. Толстенные канаты тянулись от одних мостков к другим. Работали на переправе шесть крепких мужиков, и еще начальник был такой массивный, крупный. Пантелей мой, конечно, его превосходил габаритами, но не так, чтобы прямо ощутимо.

— Здравствовать вам, люди Елецкие! — Проговорил я подъехав.

— И тебе не хворать… — Главный их уставился на меня пристально, пожевал губами, на знамя глянул, добавил. — Боярин.

— Вижу, встречать нас едут. Сколько переправа-то стоит?

— Сочтемся… — Он цыкнул зубом. — Боярин.

Я махнул рукой, и мы двинулись на паром. Большинству Елецких приказал остаться с основным составом сотни Якова. Вместилось двадцать пять человек с конями. Можно было больше, но тогда прямо сильно плотно. Как мы через Воронеж переходили. Но, я решил, что так лучше. Первой партии не стоит быть пугающе большой. Но она должна превосходить встречающих.

Морально давить числом.

Да, на их стороне стены города и пушки, что стоят там. Но, не будут же они бить по своему же парому? Не поймут этого горожане. А по переправляющимся нам, тоже сложно. Раз встречают, значит, говорить хотят. Хитрый план какой-то у них есть. Скорее в город заманить и там порешить.

Надо его нарушить.

Спешились, коней под уздцы взяли, погрузились. Мужики навалились на вороты. Работа тяжелая, изнуряющая. Паром их усилиями двинулся к левому берегу. Там процессия ждала нас чуть выше причала. Метрах в пятидесяти. Вроде бы оружие на изготовку не держат, бить не планируют. Значит, все же — заманивать будут.

Не верится, что вот так просто они с нами поговорят, ворота откроют и на нашу сторону перейдут. С первым городом не должно быть просто.

Пока шли, изучил башни, что на нас выходили и стены. Погода дождливая, но вроде бы дымков, что могли бы характеризовать готовность пушек дать по нам залп, не наблюдалось.

— Как у вас здесь? — Спросил я, обращаясь к стоящему по центру руководителю переправы.

— Как сажа бела. — Ответил он хмуро. — То разбойники, то татары, то люди заезжие какие-то. Вози всех.

— Так это же, чем больше народу, тем больше доходу. — Улыбнулся я.

Он невесело взглянул мне в глаза.

— Доход был, когда батя мой жил. — Хмыкнул, криво ощерился, цыкнул зубом. — Тогда торговцы ходили. Много. С них было чего брать. А сейчас перебиваемся с воды на квас.

Суровый мужик, но дело толковое говорил. Какая торговля, когда время Смутное? Когда сама страна по швам трещит. Бандиты по лесам сидят, татары в набег идут. Денег купить что-то у людей, нет. Самим бы как-то выжить, сохранить то, что есть.

— А в городе что? Как там?

— Да как. Вон, видишь, встречать вас вышли. Они-то, казачки, вам и скажут. — В голосе слышалось недовольство. — Мы-то, мужики простые.

Здесь он, конечно, врал. Холопом он точно не был. Вряд ли бы даже простому крестьянину, хоть и выслужившемуся и как-то разбогатевшему, доверили бы переправу. Мещане или даже какие служилые люди, которым доверил город такое важное сооружение. Так что, зря прибеднялся этот человек.

— А кто там хоть?

— Да что же ты все с вопросами-то, да с вопросами. — Он вскинул на меня недовольный взгляд.

— Да ты не злись, добрый человек. — Я усмехнулся. — Новость хорошую скажу. Татар-то побили на Дону у Воронежа. Может и торговля наладиться, понемногу.

Он вздохнул.

— Слыхал я. Казаки сказывали. — Уставился на меня пристально. — Ты побил?

В вопросе этом было что-то важное для этого человека. Вся его злость, все недовольство крылось, казалось, в том, что хотел он получить ответ на этот вопрос. Узнать относительно моей персоны.

— Люди под моим началом побили. Воронежцы и донцы.

— Царь значит. — Он опять цыкнул зубом. Улыбнулся криво.

— Нет, с чего.

Лицо его из напряженного, злого и недовольного, стало удивленным.

— Говорят так. Но, боярин я. Игорь Васильевич Данилов. — Протянул руку паромщику. — А тебя, как звать, человек служилый.

Он напрягся сверх меры. Понял, что раскусил я его, что не холоп он, а какой-то, вплетенный в Елецкую иерархию достаточно важный человек.

— Яр Пеньков, имя мое… — Чувствовал, что хочет меня государем назвать, прямо на языке вериться, но промолвил иное. — Боярин.

Ворот скрипел, паром покачивался. Вот-вот и пристанем мы к нужному берегу.

— Яр, перевози моих людей. — Дальше голос чуть снизил. — Мы без злого умысла здесь. Поэтому и батюшка с нами и прочий народ Елецкий.

Он колебался секунду, я смотрел на него пристально. Не выдержал паромщик и через пару мгновений кивнул.

— Сделаю. Нынче веры-то нет никому. А тебе… Верю тебе.

— Спасибо Яр. Если пойдет все так, как мы хотим. Скоро торговля вернется.

— Хорошо бы так. — Он вздохнул тяжело. — Хорошо, господарь.

Паром толкнулся, уперся в мостки. Вышли, взлетели в седла, правда, святого отца опять пришлось подсаживать. Двинулись к встречающим. Шли плотно, вперед я не выступал. Изучал отряд. Вроде бы все мирно, но не хватало мне здесь на берегу Сосны пулю поймать шальную.

— Кто такие? — Облаченный в бахтерец мужчина на хорошем коне чуть выдвинулся вперед. Шапка богатая, сабля на поясе в хороших ножнах. Какой-то боярин, что ли? Или кто?

Но, то, что без шлема и вперед выдвинулся — хороший знак. Не опасается, что мы их здесь всех положим. Значит, миром настроен. Или прикидывается, что вполне вероятно.

— Игорь Васильевич Данилов, боярин. С людьми. К вам в Елец идем.

Народ за спиной говорившего со мной зашептался. Люди что-то начали обсуждать, переглядывались. Косились на Пантелея, замершего конным рядом со мной, на знамя, что развивалось над ним.

— Почто с тобой наши люди, Елецкие. А еще поп из храма Димитрия Солунского?

— Так, сами они с нами ехать решили. Никто не неволил.

Десятник, что близ меня был, проговорил тихо.

— Атаман это казацкий. Правая рука, есаул бывший Семена Белова. Зовут Иваном Волковым.

Ясно. Значит, вот он и противник основной мой. Раз правая рука, то за дело товарища своего стоит. За царька Дмитрия ложного. Ну, поглядим, что да как.

— А чего к нам?

— Да с воеводой вашим Семеном Беловым говорить хочу! — Я повысил голос, чтобы слышали все. — Как на Москву идти, обсудить! Вместе!

Люди за спиной атамана зашептались еще сильнее. Сам Волков пытался скрыть удивление, но получалось это с трудом. Не так он хотел строить диалог. Совсем не так.

— На Москву? — Усмехнулся как-то с натягом встречающий нас казак. Чуть помолчал, добавил. — Зачем нам на Москву идти? Нам и здесь хорошо. Мы же не татары, какие.

Я решил идти ва-банк. Нас больше, напасть он не посмеет. Нас больше, побиться.

— Так и мы не татары. Воевода твой ошибся, видимо. Людям сказал, что мы с ними идем. — Смотрел ему прямо в глаза.

Того начало малость потряхивать. Нервничал он сильно. Все же казак не был мастером интриг и переговоров. Продолжил я речь:

— Татар мы били. В Поле они ушли. А ты нас чего здесь встречаешь, а не в город зовешь, что мы, разбойники какие?

— Можно и в город. — Проговорил он и даже как-то улыбнулся радостно.

Надо же, как быстро согласился. И не скрывает даже, что хитрость задумал.

— Добро, атаман. Сейчас сотня моя переправиться и двинем. А воевода где? Ты же не Белов, ты Волков.

— Тебе этого знать не надобно. — Проворчал казак. Слова мои про сотню его очень сильно встревожили.

— Как ни надобно? Если я с атаманом твоим на Москву идти думаю. Вместе? Не с тобой же говорить. Ты же не воевода.

Говорил я по-доброму, улыбался, но специально вызывал у этого казака гнев в злость. Провоцировал. Он то думал, что мы вот-вот и двинем малым числом в город. А тут решили сотню ждать. А с сотней справиться, уже дело иное.

Сейчас начнет что-то думать.

— Что мы здесь мокнем. — Попытался как-то уйти от моей провокации казак. — Давайте в город, в терем, сядем в терем, поговорим.

— Так с кем говорить-то? Если воеводы нет. Где он? Чего не здесь? Не на посту!

— Дела. — Процедил атаман. — У него.

— Какие такие дела? Чего не встречает?

— Кого? — Я чувствовал, как злость закипает в этом человека. Зубы чуть-чуть не скрипели. Бесил я его. Раскачивал, а он поддавался. Хорошо. Глупость тогда какую-то сморозит или сделает.

— Меня. — Улыбнулся радушно, но глазами следил за руками сопровождающих Волкова казаков. — Я же ему письма писал. И до того, как татар мы били, звал помогать. И после. И что? Сидите тут.

— Да кто ты такой? — Проговорил медленно атаман. — Чтобы тебя… И встречать!

— Царь это! — Выкрикнул Елецкий десятник, наш бывший пленный. — Ей-богу! Вот те крест. Атаман. Ты же знаешь меня.

Скрипнули стремена и парень начал креститься, поднявшись в них.

— Молчи! — Заорал, что есть сил казак. — Заткни свой рот поганый! Пес! Предатель!

Ситуация внезапно накалилась. Я взмахнул рукой.

— Тихо, тихо! Собратья!

Люди, что стояли против нас сильно нервничали. Они были в меньшинстве, и вступать в заведомо проигрышный бой им вовсе не хотелось. Тем более мы не были настроены изначально агрессивно. Пока что лютовал только один их предводитель.

— Собратья, мы же не разбойники. И вы… — Начал я, осматривая их, но готовый вот-вот кинуться в драку, если будет нужно.

— Отец небесный. — Батюшка спрыгнул с лошади. — Люди православные, служилые, да вы что.

— Пошел прочь! Пес! — Продолжал яриться казак.

— Ты что творишь, казак! — Выкрикнул я. — Кому служите, бойцы? Батюшку и псом… — Покачал я головой.

Сопровождение атамана все больше паниковало. Они не понимали, что происходит. Биться — глупо, полягут все. Удирать, чтобы по нам из пушки вдарили. А как же их главный? Да и видел я в их лицах неуверенность. А главный ли он? Стоит ли доверять такому?

— Заткнись. — Процедил сквозь зубы бледнеющий от злости атаман.

Святой отец тем временем встал между нами.

— Ты на попа не при. Не смей. — Процедил я сквозь зубы. — Вы что тут, все, от веры православной отреклись, что ли? Ума лишились?

Люди за спиной зама воеводы начали креститься. Святой отец сделал еще пару шагов вперед. Руки в стороны расставил. Заговорил.

— Иван, ты же человек веры нашей, послушай! Послушай меня. — Очи в небо поднял. — Его, господа, послушай.

— В чем слушать? — Казак чуть остыл. — Царем какого-то… мужика кличете.

Хоть не пса, но так тоже к боярину относиться и говорить негоже. За такое и саблей по роже получить можно.

— Я себя царем ни разу не именовал, собраться. — Смотрел на всех Елецких зло, пристально. — И мужиком себя кликать, не позволю. Что мы, разбойники, что ли? Что здесь твориться?

Ждал, когда кто-то пистоль выхватит. Но те робели. Понимали, что начни они бой, им конец. Да и, видимо, не было в них единства. Все же слухи и наличия знамени поколебали веру их в то, что за правое дело стоят. За истинного царя, которого к тому же били уже не раз.

А здесь — может, какой-то иной потомок Ивана Грозного. Может к нему переметнуться? Отчего нет. Помирать-то не хочется.

Продолжил медленно.

— Мы идем на Москву. Собор Земский собирать. Царя выбирать. Всех желающих с собой берем. Серебром платим. Кто с нами? А?

Люди переглядывались. Посеял я в них смятение еще больше. Оплату пообещал. Видано ли такое в Смуту.

— Нам и здесь хорошо! — Выпалил атаман. — Нам царь не нужен!

— Врешь! Сам же ты, цариком кого кличешь? — Я уставился на него грозно. — Димку, вора?

В глазах встречающего я увидел вначале непонимание. Что-то типа, какой Димка, какой вор? Но через секунду, когда дошло, наконец, до него — то ярость лютая обуяла этого человека. За саблю он схватился. Потянул. Зубами скрипнул.

— Да я тебя, как щенка.

— Биться хочешь, как лыцарь, а? За вора своего? — Перевел взгляд на робеющих за его спиной. — А вы⁈ Смерть все принять хотите? Ради чего? За кого?

— Да я тебе, боярчик. — Злость бушевала в нем. — Горло вспорю.

Меня не интересовал этот человек, я смотрел на остальных.

— За кого бьетесь? Помереть решили? За вора?

Умирать они явно не хотели. Оружие не поднимали, видели, что мои люди без команды нападать не будут, а беснуется тут только один человек. Их предводитель. И к его удивлению, все они за него не горели желанием отдать жизни прямо вот здесь и сейчас. Особенно видя, что мы не проявляем агрессии.

— Убью!

Сабля вылетела из ножен. Атаман толкнул лошадь вперед.

— Стой, стой! — Закричал батюшка, но казак направил на него своего скакуна. Священнику еле удалось увернуться, отскочить в последний момент.

Упал в грязь, стал на колени, креститься начал и молиться, смотря на остальных.

— Помилуйте, не допустите крови! Помилуйте!

Но атаман его не слушал, правил лошадь в мою сторону. Неспешно, но неотвратимо.

— Стоять! — Выкрикнул я, вскинул руку. Дал понять своим людям, что не нужно пока никого убивать. Пока что все под контролем.

За спиной атамана люди пришли в полное замешательство, запаниковали. Кто-то выхватывал оружие, кто-то поворачивал коня. Нас было больше, и случись бой, а не поединок, мы бы их задавили числом. Правда, возрастал риск, что по нам потом из пушек ударят. Но после.

— Поединок! — Что есть мочи заорал я. — Не бить никого!

И быстро, тихо проговорил.

— Собратья, Богдан, за стенами следи, пушки высматривай.

— Сделаю. — Ответил он. Чуть отступил, чтобы не мешал ему шум и гам и лучше понимать творящееся на стенах. А там народу было много, во все глаза смотрели.

Атаман медленно правил скакуна на меня.

— Разорву щенка. — Проговорил злобно.

Но успех был на моей стороне.

Не желающие погибать люди Ивана Волкова начали отступать, умерили свой пыл. Они не знали, что делать. Их главный ввязался в какую-то авантюру. Втянуть наш малый отряд в город не удалось, а значит, засада, что там ждала — не сработает. Так зачем погибать здесь?

Мои люди чуть напирали на них, давили числом, пугали, теснили к воротам, шаг за шагом. Чуть понукая лошадей.

За своей спиной раздался звук пристающего парома. Пока суд да дело Ян перевез еще часть моих людей. А это уже кое-что

— Ты чего творишь, Волков? — От моего, начавшего расходиться полукольцом конного строя оторвался одноглазый. Не выдержал ветеран, полез сам. — Охолонись!

— Тебя не спросил, калека. — Он неспешно двигался вперед, сжимая саблю в руках.

— Царь, не царь! Мы же не тати! Говорить пришли.

— Заткнись!

— Вконец обезумел.

Одноглазый отъехал чуть вправо, ближе к стенам, руки поднял, заорал громко.

— Это же я! Люди служилые! Мы говорить пришли! Не воевать!

Смотреть, что там твориться мне было некогда.

Тоже двинулся вперед, неспешно ведя коня. Следил за руками атамана, чтобы он пистоль резко не выхватил. Но, настроен он был серьезно. В руках тяжелая баторовка. Надеялся меня одним ударом разрубить. Видел, что у меня-то легкий клинок. Надеялся на преимущество.

Зря.

Мои бойцы тем временем окружали их отряд. Батюшку подняли, подвели лошадь, усадили в седло. Несколько человек вместе с ним неспешно, поглядывая на стены, двинулось к воротам Елецкой крепости.

Елецкие, человека четыре, бывшие пленные из Задонска, что переправились сейчас на пароме, подняв руки в знак доброй воли, выступили вперед. Тихо что-то говорили своим.

Молодцы, сообразили. Да и священник молодец.

Только разъяренный казак не понимал, что твориться, злость переполняла его. Биться хотел и не видел препятствий. или решил уже, что только так от меня избавиться сможет?

— Что лыцарь. — Я усмехнулся, двигаясь ему навстречу. — Пешими, конными?

Тот не отвечал, скалился только.

Идея драться в седле мне не нравилась, но, да плевать в целом. Миг. Он резко толкнул лошадь пятками. Миг. Сабли наши соприкоснулись. Удар был сильный.

* * *

Уважаемые читатели, спасибо! Жду в пятом томе — https://author.today/reader/490790

Пожалуйста не забывайте ставить лайк.

И конечно — добавляйте книгу в библиотеку.

Впереди — много интересного. Приятного чтения!

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Патриот. Смута. Том 4

Content

Патриот. Смута. Том 4

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Nota bene