Патриот. Смута. Том 5

Глава 1

Тяжелая баторовка летела прямо мне в плечо. Лицо казацкого атамана горело злобой. Глаза навыкате, дыхание сбито. Хотел разрубить меня от ключицы до паха, даже вместе с доспехом. И пропусти я такой могучий удар, это бы у него вполне вероятно получилось бы. Такая сабля могла и латы прорубить, при желании.

Волков даже на стременах привстал. Глупец. Повелся на провокацию, сгорел и сделал то, что я хотел. Немного не так, но сойдет.

Верхом на лошади маневрировать было неудобно. Все же я привык к пешему бою. В седле тренировался мало. Так, чуть за последнюю неделю подтянул навыки до среднего уровня. Дерись мы на земле, я бы такую трепку показательную задал этому наглецу, а так. Аккуратнее придется.

Подставил свою легенькую саблю октавой, спустил его клинок. Сталь высекла искры о сталь, и он даже не понял, что произошло. Как так я легко парировал его мощный удар. Работая пятками еще чуть увел коня в сторону. Еще чего не хватало, скакуна моего ранить.

Миг.

Атаман по инерции заваливался головой вперед, чуть потеряв равновесие. Наклонился за ушедшей после удара вниз саблей. Вот он миг. Крутанулся в седле. Своей левой перехватил кисть казака. А правой, что отвела удар и оказалась около его головы, прямо перекрестьем своего оружия влепил хорошенько так в зубы. Можно было частью клинка задеть, рассечь лицо с непредвиденным результатом, но сильно калечить не хотелось. Еще говорить с ним, допрашивать.

— Ааа. — Вопль перешел в хрип. На землю вылетело пара передних зубов.

Резко крутанул его, заламывая руку назад.

Баторовка вылетела на землю, воткнулась под ногами лошадей. Шапка отправилась туда же. Кони наши топтались рядом, понимая, что их седоки сцепились. Они храпели, нервничали, опасались за свои жизни.

Я нанес еще один удар кулаком с зажатой саблей по уху. Попал навершием и лишил сознания. Атаман начал вываливаться из своего седла, словно безвольный мешок с картошкой. Подхватил. Перекинул бесчувственного зама Елецкого воеводы себе в седло.

Быстро осмотрелся.

Палить из пушек со стен пока по нам не будут. Раз не выстрелили до этого, залпа уже не последует. Мы же не штурмуем, на рожон не лезем. С людьми Елецкими стоим, говорим. Одному только Ивану Волкову досталось на орехи. Ну так, он сам виноват. Его святой отец урезонить пытался, к миру призывал, между нами встал. И что? Еще одноглазый старик, ветеран, известный в Ельце, вроде как, человек тоже в дело влез. Но атаман искал драки, нашел и, как это говорится в наше время — огреб по полной.

— Ждем! Пока все наши переправятся.

Я начал раздавать указания, осматривался, подмечал важное. Смотрел на стены и башни.

Паром тем временем уже почти дошел до противоположного берега за третьей частью нашего отряда. Но должна была случиться еще одна ходка. Четвертая и тогда все.

Тамошние работяги работали быстро, так что ждать недолго.

— Вроде не стреляют. — Проговорил Богдан, смотревший за стенами и башнями. Глаза он не отрывал, следил, был в любой момент готов предупредить об опасности.

— Абдулла, прими этого дурака. — Скомандовал я.

Татарин подъехал и с моей помощью перекинул пленного атамана себе через круп коня. Руки быстро, ловко связал, похлопал по доспеху, по бокам, обыскал. Забрал себе кинжал и нож. Отстегнул ножны, протянул мне.

Принял.

Сам наклонился с седла, подхватил и казацкое оружие. Взглянул. Хорошая, ладная сабля. Пригодится против доспешных противников. Я же свою татарскому сыну хана подарил при встрече. Эта, конечно, не так богата и красива, но по качеству клинка вполне сопоставима. Без выкрутасов, хороший, толковый инструмент, самое то для боя.

Толкнул коня пятками, двинулся к окруженным Елецким служилым людям.

Они жались друг к другу, но поскольку их никто не стремился убить и какое зло причинить, не понимали, что происходит. Вроде бы опасность давила их, вроде бы вокруг какие-то незванные гости. Но не нападают. А другие Елецкие люди служилые, односельчане, собратья местные, говорят что-то. Успокаивают, разъясняют, что все, мол хорошо, сопротивляться не надо и никто им зла не чинит. Господарь, государь, воевода Игорь Васильевич, человек милостивый.

И всякое прочее.

— Ну что, сотоварищи. — Подъехал, уставился на окруженных, хмыкнул. — Атаман ваш больно злой. А вы что-то оробели. Я же говорил, мы к воеводе едем, на Москву идем. Силы собираем. Не с вами воевать. Вы нам живые и здоровые нужны. Если не вы и не мы, то кто за Землю-то Русскую встанет?

Те молчали, переглядывались в недоумении. Ну а я продолжал свои пропагандистские речи, внушающие им недоумение.

— В общем так. Вижу у вас здесь неразбериха какая-то и недопонимание творится. Мы от стен в монастырь отойдем. А вы там промеж себя в Ельце решите, с нами вы на Москву или все так и дальше будете ворам да лжецам служить. — Я усмехнулся. — Димка, он же вор. То ляхи за него, то казаки, то хрен пойми кто. Сам он, никто. А Василий… — Обвел их взглядом. — Думаете за него я? Нет. Сам себя человек царем назвал, и бояре от безысходности, корысти своей ради, за ним пошли. Вот и все. А земля наша что?

Они продолжали недоумевать, переглядываться.

— Земля наша Смутой мается. И ляхи грабят, и татары, и шведы. Все, кому ни попадя. Сколько так жить можно? Подумайте. Дошла Родная она наша до самого края. — Сделал паузу. — Утром жду в монастыре всех желающих. Но… — Смотрел пристально, в самую душу каждого заглядывал. — Сразу говорю. Если кто гонцов будет к воеводе Семену Белову на броды слать. Того посечем мы. С ним иной разговор будет. Отдельный.

Чуть в сторону отъехал.

— Как все наши переправятся, отпускайте.

Сам на реку посмотрел, окрест. Красота. Где еще такие просторы увидишь, кроме как на Руси матушке.

Дождался, когда все мои люди переправились. Подъехал к паромщику, рубль серебряный протянул. Тот уставился как-то исподлобья с недоверием.

— Спасибо, Яр. Желание будет, в монастырь приходи. Мы там на ночь встанем.

— Помолиться-то можно, господарь. — Он поклонился. — Как бы ночью не пожгли нас. Мы на той стороне, пожалуй, заночуем.

— Думаешь, могут?

— Кто знает. Вы вон как атаману залепили. Видел я. Поделом. — Он опять цыкнул зубом. — Человек он, скажу вам, господарь, злой.

— А кто в это время Смутное добрый, Яр, того держаться надо. — Я улыбнулся по-доброму, вздохнул.

Он с удивлением посмотрел на меня, но кивнул в ответ.

— Это точно, господарь. Спасибо.

Паром двинулся на тот берег. Мужики что есть силы наваливались на вороты, вращали.

— За мной! Елецкие, отпускаю вас. Кто хочет, утром у монастыря жду.

С этими словами моя сотня резко развернулась и помчалась вниз по течению, чуть забирая вдаль от реки. Елецкие орудия молчали, хотя на стенах и было много людей. Это значило, что в городе нет или пока, так быстро, не нашлось замены атаману Волкову. И сейчас там у них начнется настоящая игра престолов. Атаманы и сотники за место бороться начнут. И воеводы нет, и человека им ставленного, а под стенами то ли царь, то ли… Неведомо кто с отрядом.

Еще надо учесть, что часть бывших пленных я отпустил вместе с теми, кто вышел меня встречать. А это пересуды, допросы, разговоры. Сплетни. Если им зла какого чинить начнут и вешать, скажем. Так, часть людей служилых роптать будет, это точно. Они же свои у них и дети, и жены в Ельце или окрест. Все знакомые люди. И не могут они не рассказать, что видели. Я же их не покупал, денег им не обещал. Просто были они при войске моем. Глаза, уши, что наблюдали за тем, что мне выгодно показать было.

С нами двинулся только десятник и батюшка.

А мы шли по испещренному рвами и валами пространству. Накопано здесь было прилично, трава только все покрывала. Напоминание недавних событий — битвы при Ельце.

Троицкий монастырь располагался недалеко от стен.

Обнесенное частоколом пространство, над которым возвышалась колокольня церкви.

Уверен, пушки Елецкие по нему бить не станут. Даже если могли бы. Вблизи монашеской обители имелась небольшая слободка. Дворов четырнадцать я насчитал. Дальше на север, где-то в полукилометре виднелось еще одно небольшое поселение, затем еще одно. Но отсюда виднелись только дымы.

В целом — все примерно, как и в Воронеже. Вокруг крепости обживался какой-то народ. Своим хозяйством обрастали и для городских, людей служилых предоставляли все нужное. Преимущественно крестьянским трудом жили эти поселения — казаки, что свои дома держали за стенами, дети боярские и их поместья, дворяне с земли, содержащие себя, как людей служилых, как ополчение. Разного народу было, только сейчас безлюдно все выглядело. Воевода увел всех. А женщины и дети, скорее всего, забрав все ценное, ютятся за стенами.

Добрались, встали под стенами обители.

Монастырь был окружен старым, слегка покосившимся уже частоколом. Вблизи было видно, что имеет он следы штурма и подпалин. Местами посечен пулями и ядрами, а местами чинен. Перед ним был вырыт ров, по периметру торчали надолбы. Настоящая малая крепость. Мощнее острога Жука, укрепленнее.

Ворота оказались закрыты.

Подъехал Яков, напряженный и раздраженный.

— Что делать будем, воевода? У них же там… кха… целый гарнизон. Может, сотен пять. — Он сморщился, встряхнулся.

— Нет, думаю не больше трех. Ты на слободы посмотри, нет никого. Воевода всех забрал с собой к бродам. Думал там нас встречать. Здесь оставил малый заслон из самых слабых. — Я невесело улыбнулся, добавил. — Но повозиться придется.

— А если выйдут всеми? Что тогда?

— На нас? А зачем? Мы же не напали.

— Так этот… Ты же их главного захватил.

В том и дело, что захватил. Сидел бы он в крепости сам, носа не показывал, может, и сложнее бы вышло. А здесь решил обдурить меня, в город заманить с малым отрядом и пленить. А вышло, наоборот.

— Как мыслишь, нужен он им? Когда власти нет, ее заполнить пытаются. Разве полезут спасать? — Смотрел на него пристально. — Мы не нападаем, не осаждаем, окрестности не жжем. С нами, батюшка, остановились при монастыре. Людей елецких отпустили.

— Повесят их…

— Думаешь? — Смотрел на него со все большей улыбкой на лице. — Возьмут и повесят, вот прямо так? Своих? Всех? Часть? Кто такой приказ отдаст?

Яков смешался.

— Но…

— Нет. То, что мы их отпустили, то это только польза. Может, высекут кого, а убивать, уверен, не будут. — Подумал, что ночь и утро нам все сами покажут, всю ситуацию. Приказ отдал. — Патрули, чтобы мышь из города не проскочила. А ночью отдыхать всем, кроме постовых до приказа. А мы пока с монахами поговорим.

Сотник покачал головой. Чувствовал, что вновь в моей голове зреет какой-то план, и был на все сто процентов прав. Сейчас нужно было показать городу, что мы следим за дорогой. А ночью — уже плевать. Либо перебежчики к нам придут сами, а может, какие-то диверсанты. Их ловить, первое дело. Вся армия точно не выйдет. Нужды нет. Сотня для города не угроза, зачем рисковать. Да и власти единой нет.

Захотят меня захватить, так передерутся же.

Я, раздумывая о грядущей ночи и затеваемых приключениях, нашел глазами батюшку из Дмитриевской церкви, направился к нему. Тот ожидал меня.

— Господарь, я… — Он поклонился неказисто, сидя в седле неловко у него, это получилось. Непривычен был, не служилый человек. Проговорил, выпрямившись. — Прости меня, прости, что поперек тебя полез.

— Отец, да ты что. Ты дело великое сделал. Спасибо тебе за это. Ты не дал крови пролиться нашей, русской. Этот… — Я головой мотнул в сторону татарина, через седло которого был перекинут Волков. — Упертый слишком. Не понимает, говорить не хочет.

— Видел я все и слышал, господарь. — Он склонил голову, вздохнул.

— Поговорить нам надо с монахами, попроситься на постой у них. Устали с дороги. Коням и людям отдых нужен. Помогай. Тебя же знают здесь.

Он кивнул, и мы вдвоем направились к воротам.

Как-то не думал я даже, что может мне из монастыря что-то угрожать. Не враги же мы людям православным. Не будут же они палить в нас ни с того ни с сего. Если, особенно, с уважением и вопросом придем.

В этот момент над воротами, под пристроенным там навесом появился человек в одеждах священнослужителя. Платье объёмное, темное.

— Кто такие будете? Что за шум? А… Отец Глеб, признал я тебя. Кто это с тобой, что за люди служилые, да много так.

— Воевода из Воронежа! На ночь хотят встать! — Проговорил священник громко.

— Игорь Васильевич Данилов я! — Вмешался я в разговор.

Повисла тишина. Человек куда-то исчез.

Мы с отцом, Глебом, так оказалось его зовут, переглянулись.

— Надо подождать, господарь.

Кивнул в ответ.

Через полминуты примерно ворота начали открываться. Я отдал приказ, и вся наша процессия двинулась внутрь. Здесь места было, конечно, довольно много, но не настолько, чтобы разместить сотню человек на ночлег. Да еще и с двумя сотнями лошадей, ведь у каждого из моих бойцов было по заводному.

Нет, столько просто физически не могло здесь набиться.

— Яков. — Проговорил я, увидев озадаченного сотника. — Распредели людей. Посты удвоенные. Местное население не насильничать, не разбойничать, не трогать даже пальцем. Как к своим, как к родным, ясно? Если что узнаю, всех причастных повесим.

— Сделаю. Распоряжусь, ках… Воевода.

— Закончишь, приезжай.

Мы разъехались. Примерно половина сотни зашла на монастырскую территорию, но заводных своих лошадей отдали они тем, кто двинулся севернее, размещаться в слободах и поселках.

Не очень мне нравилось силы делить, но что делать.

Когда я вошел на территорию и спешился, ко мне сразу же подошел тот самый человек, что встречал нас, стоя над воротами. Отец настоятель, судя по всему.

— Игорь Васильевич, рад видеть. Многое слышал, многое. — Он поклонился слегка.

Спешился, чтобы говорить с ним как-то глаза в глаза, а не свысока.

— И что же? — Я был даже немного удивлен такому повороту. — Видимо, казаки здесь побывали.

— Да, слухи. Что на Дону татар ты побил, что на север идешь. Правда это?

— Правда. И еще, правда, что не просто побил, а в Крым развернул.

Он перекрестил меня.

— Господь с тобой. Наконец, управа нашлась на этих басурман. — Уставился, взглядом своим чуть слеповатым буравил. — А что там у ворот Елецких было-то? Что случилось? А то мы-то здесь, а там шум, гам. Чего атаман…

Он осекся, лицо его побледнело. Мимо как раз проезжал татарин с перекинутым через плечо Волковым.

— Атаман Отца Глеба чуть лошадью не зашиб. Кричал много. — Я оскалился. — Пришлось поучить его. Не захотел нас в Ельце по-доброму встречать. Но мы их не тронули. Дали время до утра, сами сюда, к тебе. Ждать.

— Вот как. — Протянул настоятель.

Пока говорили я осматривал двор.

В целом, все довольно обыденно, хоть и более богато и обширно, чем виделось мной раньше. Деревянная церковь, но достаточно большая и массивная. Жилых строений — целых два крупных, приземистых терема, баня и достаточно много амбаров. Имелись также стойла и прочие хозяйственные постройки, прилаженные к внутренней стороне частокола.

Пространство внутри было сильно истоптано копытами коней и людей. Дождь все размягчил и превращался монастырский двор в сущее болото.

— А чего, отец, у вас здесь столько для животины места? — Удивился я.

— Господарь, так это… — Настоятель чуть замялся. — Иван Михайлович Воротынский сам у нас стоял. Вот и сладили его люди.

— Стоял?

— Да. Тут дело то какое. — Он вздохнул. — Когда его светлость Елец осаждать решили с войском. У них тут, при монастыре… Эээ… Острог был. Если желание возникнет, можно посмотреть, с колокольни окрест отлично видать. В круг Ельца же накопано. Рвы, валы. Это сейчас травой поросло за четыре года-то. Поэтому видать плохо, а так, если сверху…

Я посмотрел на него пристально.

— А за стенами что, видно?

— Ну… Так. Церкви, башни, стены. — Пожал плечами настоятель.

— Веди. — Кратко сказал я.

— Да, конечно.

Мы двинулись по грязи к храму. Я продолжил расспросы.

— Воротынский стоял, а вы что?

— Монахи в город, а я… Я здесь. Куда я от храма Божьего. Раз здесь поставлен, здесь и муки приму, и смерть, если надо.

— Не сожгли?

— Как можно. Хотя… — Он голову опустил.

— Чего?

— Да воевода, дюже осерчал на меня. Истома Пашков, царствие ему небесное…

Мы вошли в церковь. Батюшка в притворе свернул налево. Прошел в небольшую дверцу, пробубнил оттуда.

— Тут вот лестница.

— Показывай, отец, за тобой пойду.

Он не спеша начал подниматься.

— Так что Пашков. Чего разозлился?

— Да мы же… уф… ход тайный засыпали. — Говорил он, пока поднимался. Видно было, что нелегко взбираться. Человек-то не молодой уже был. В летах. — Сильно так завалили. Чтобы и отсюда, и сюда никто… Уф… — Он спину почесал. — Не татары же. Нельзя же, чтобы русские русских убивали-то. Вот. Уф… В стороне остаться хотел. Получилось, да не очень.

— Пороли. — Спросил я, идя следом за ним по крутой, вьющейся наверх лестнице.

— Пашков плетей приказал… — Вздохнул тяжело настоятель. Остановился. — Старость. Сейчас, господарь, дай отдышаться. Уф… Пашкова-то я не виню. Кару должно принять за содеянное было. Легко отделался.

— Господь с тобой, отец. — Я поклонился ему. — Но то, что русские друг другу кровь проливать не должны, это ты верно говоришь. Не в тягость мы тебе?

— Как можно, господарь. Как можно. Поговорить с тобой хотел. — Он пристально уставился на мое лицо, пыхтел тяжело. — Говорят, Царь, ты. Вот я и думаю: царь или не царь.

— Игорь Васильевич Данилов, я. — произнес холодно. — Боярин.

— Слышал я и такое.

— Кирилл и Герасим, что за Доном монастырь строят в лесах на берегу, на переправе благословение мне свое дали. — Смотрел на него пристально замерев в полумраке и ожидая, пока в себя придет настоятель. — И воинству моему слово святое сказали. На дело великое настроили, отец. Собрать силы, спихнуть Василия, убрать Дмитрия и землей всей, Собором Земским царя выбрать как положено. Так что… — Смотрел на него пристально. — Многие государем именуют, но я его только избирать иду.

— Эх… Отважный ты человек, Игорь Васильевич. — Покачал он головой. Идем, отдышался я.

Он двинулся вновь по лестнице, оставалось нам немного. Где-то треть, может даже четверть подъёма.

— Знаешь, Иван Исаевич тоже был, отважным. Уф… И что стало с ним? — Настоятель вздохнул тяжело.

Понял я, к чему клонит святой отец. Что мол, если без царя, то не встанут за меня люди. Чем ближе к Москве, тем сложнее будет. Тем больше забываться будут дела с татарами сделанные. Это же где-то там, на границе с Полем было, на Дону. Какой-то воевода что-то сделал, да и черт с ним. Здесь Смута, многие дела делают. Кто-то со славной, кто-то на погибель. Всех и не упомнишь.

Выбрались мы наконец-то на самый верх.

Сейчас увижу я многое, многое в плане моем на свои места встанет.

* * *

Уважаемые читатели, спасибо!

Пожалуйста не забывайте ставить лайк.

И конечно — добавляйте книгу в библиотеку.

Впереди — много интересного.

Глава 2

Вид здесь открывался невероятный. Всю округу видать, как на ладони. И отряды мои, десятки, что сейчас по слободам расходились и реку Сосна, что несла свои воды туда дальше на восток к Дону. Бродов Талицких, конечно, не видно, ох как далеко они. Полдня пути, если не больше.

— Ты там чего про Ивана Исаевича говорил-то? — Решил раскрутить. Понять, чего хотел этот человек.

— Так это… — Чуть смешался настоятель. — Отважный он был человек. Болотников. Но… Не царь, а только воеводой его звался.

— Да, отважный он был, как говорят. — Произнес я, продолжая вглядываться в Елецкие крепостные укрепления. — Только у него знамени не было, монахами подаренного и благословения их, видимо, а еще вот этого.

С этими словами отстранился я от обзора. И настоятелю перстень с печаткой показал, что под рубашкой носил, на кожаном ремешке.

Единорог несся куда-то вперед и норовил, наклонив морду, пронзить неведомого врага своим могучим рогом.

Замерев на самом верху колокольни, настоятель опешил. Взглянул на символ, на меня, вздрогнул, поклонился в пол и дернулся резко. Припал к рукам, поцеловал.

— Господарь. Прости дурака, не признал.

Теперь мой черед был удивляться. Не ожидал я такого, хотя в жизни своей почти ко всему привык быть готовым.

— Отец. — Процедил я зло. — Встань. Ты же человек святой. И сказал я тебе. Игорь Васильевич Данилов, боярин я.

— Скромен, господарь, вестимо. Это благодать. Сущая благодать.

Уставился на меня, как на ангела, смотрел с подобострастием.

Я потер лоб правой рукой. Что они здесь все, белены, что ли, объелись заранее, прямо к моему приходу, что ли. Но, раз так, буду пользоваться, где можно. Для дела нужно — значит применять придется.

Надел на палец безымянный. Тяжелая, массивная. Но села как влитая.

Начал осматриваться сверху более внимательно. Изучать.

Да, территория вокруг Ельца перекопанная вся. Валы, контрвалы, укрепления, что строились при осаде. Травой поросли, но общая конфигурация видна была. С умом московский воевода к укреплениям подходил.

Ну и Елец, конечно, предстал моим глазам.

Меня интересовал тот факт, что часть стен города, что ближе к реке — это частокол с заостренным верхом — как и в острогах. А часть — хорошо сложенные, как в избах бревнышко к бревнышку сооружения. Причем в месте их перехода от одного типа к другому по стене, которая смотрела прямо на монастырь, напрашивалась башня. Но ее там не было. Очень длинная, неказистая какая-то стена.

Если память мне не изменяла, то частокол именовался острожными стенами и строился вначале. Просто в строительстве и обеспечивает самую простую защиту, но что логично — был менее прочным и легче подвергался штурму. А второй вариант, это уже более капитальные стены — именовались рубленными. Внутри них иногда делали бойницы, но зачастую пространство в несколько метров засыпали грунтом, взятым из рвов, что невероятно усложняло работу проломных пищалей.

Смотрел, раздумывал.

План действий все отчетливее формировался в моей голове.

Отсюда просматривалась одна башня с воротами, в углу близ реки. Вторая проезжая, как я помнил, прямо напротив парома располагалась. Оттуда процессия вышла, нас встречать.

— Скажи, отец, а еще башни с воротами есть?

— Так, да. — Настоятель погладил бороду. — Одна на другую сторону выходит. Против нас. А еще одна, вон там. — Он рукой показал.

Получалось, что с каждой стороны крепости имеются выезды.

— Так, а внутри что? Вон там, самый дальний от реки и на нашей стороне угол. Стену вижу внутри. Кремль?

— Нет. Житейный двор там, господарь. Амбары, зерно хранится. — Проговорил он без какой-то тени сомнения. — Воевода в центре живет. Там тоже стены. Воон. — Указал пальцем и действительно было там внутри построек пространство, обнесенное частоколом. — Государевым, двор тот кличут. Он еще от старых князей, говорят, остался. Раньше там и стояла первая крепость. На холме, выходит.

— А порох где ранят?

Настоятель уставился на меня, не хотел этого говорить. Побледнел.

— Не там и ладно. Мне это важно. Охраны государева двора много?

Я всмотрелся. Точно, стены были обычные, как у острога. Не сильно укреплённый внутренний двор. Отсюда видно плохо, но вроде бы вполне старые и малость покосившиеся. Смута и досюда дошла. Плохо за имуществом следил Елецкий воевода. Или сил и средств потратить не имелось. Четыре года назад отстояли город и решили, что и так сойдет.

Кто знает, в чем причина. Но мне оно только на руку.

— Что с охраной? — Повторил я вопрос.

— Так… — Настоятель сопел рядом. — Господарь, почем я знаю. Они же воинством ушли большим. Кто остался, как понять-то. Кто-то есть, да вот кто и сколько.

Ага, это тоже интересно.

— Сколько, примерно, отец?

— Думаю… Тысяча. Там же из Лебедяни подошли, еще с Ливен. И все к бродам Талицким двинулись. — Он сделал паузу, опять вздохнул. — Тебя встречать. За Сосну не пускать.

— Знаю. А я вот здесь. — Улыбнулся, хлопнул его по плечу.

Посмотрел еще, обдумал. В целом складывалось все у меня. План действий получался стройный и бодрый. Рисковый, но это уже в обыденность вошло.

Задумался.

Постояли мы здесь еще некоторое время. Махнул рукой.

— Спускаемся.

Настоятель опять двинулся первым.

— Яков, сотник моих людей разместил, коней разместил. — Начал я. — Если есть, чем у тебя, отец, корми. И скажи мне, где у тебя здесь разместиться?

Он остановился, задумался на миг.

— В домах жилых людей бы твоих поставил, сколько поместиться. Монахов потеснил бы. Или вон при храме ночь бы провели. В молитве за дела твои. Людям твоим обсохнуть нужно, с дороги-то. Нам-то здесь сидеть, об успехах твоих и рати твоей молиться. — Перевел дыхание, продолжил. — Я сейчас баньку истопить накажу.

Вот это спасибо. Это отлично. Стоило только перстень показать, и сразу же доступ ко всем благам текущего уровня цивилизации мне обеспечился. Отлично. Людям и коням нужен был отдых и уход. Ночью нас ждут великие дела.

Когда спустились и двинулись к выходу, спросил еще.

— Скажи, отец. Где мне с атаманом Елецким поговорить. Чтобы спокойно было?

— Может, здесь, в храме, в притворе?

Эка ты придумал. Чтобы я человеку в храме Божием кровь пускал и по лицу бил. Нет, так не пойдет. Да, я мирской до мозга и костей, но бойцы мои такого не поймут. Нельзя так действовать.

— Лучше уж на конюшне или в хлеву. — Улыбнулся я. — А то у него вдруг кровь из носа хлынет. Не хочу, чтобы паперть запачкал и убранство повредил.

— Как будет угодно. — Настоятель поклонился.

Разошлись мы.

Он отправился руководить снабжением моих людей и растопкой.

Я бросил взгляд на двор. Увидел татарина и остальных своих телохранителей под крышей одного из открытых стойл.

Подошел быстро.

— Мы уже тебя искать собирались, воевода. — Прогудел Пантелей.

— Угу, этот вон в себя приходит. Казачок. — Богдан улыбнулся злобно. — Зубы бы я ему повыбивал.

Татарин молчал, сидел в седле и продолжал держать связанного, но уже начавшего возиться атамана.

— Спускайте и вон в тот угол. — Отдал я приказ. Добавил. — Сейчас потолкуем мы с ним.

Мотающего головой и приходящего в сознание Ивана Волкова стащили и отнесли, куда велено.

Я, перед тем как начать с ним работать, бросил взгляд на двор.

Якова видно не было. Видимо, ушел к другой слободке, проверять — как там. Вокруг кипела работа. Бойцы чистили коней, сушились как могли. Часть из них уже разместилась в жилых помещениях монастыря. Дождь пока что прекратился, что способствовало процессу. Под присмотром монахов прямо на площади организовывалось несколько костров. Там сушилась промокшая за день одежда.

Лагерь жил своей жизнью. Функционировал хорошо, и вмешиваться было пока не нужно.

Люди знали — что кому делать.

До сумерек времени было еще прилично. Сейчас стоял ранний вечер. Распогоживаться не собиралось, солнышко не смогло прорваться своими закатными лучами сквозь серые, низкие тучи.

Хорошо. Для моего плана сырая погода — это дополнительный плюс. Лишнее прикрытие.

Повернулся.

— Спасибо, собратья. — Улыбнулся им. — Свободны. Себя в порядок приводите. Ночью дело всех нас ждет. Только никому не слова. Пока что.

Богдан с Пантелеем переглянулись, кивнули.

— Ужин сварганим, пойду, раздобуду чего. — Весело произнес казак.

— Добро. — Ответил я.

— Ну а я пока лошадьми займусь. — Это был богатырь.

Абдулла поклонился, показал на мой доспех, на мою одежду, произнес.

— Слуга твой нет. Я чистить.

О как. Хорошо. Раз сам предложил так тому и быть, но после.

— Свое вначале. — Я указал на него, махнул. — Потом придешь и мое заберешь.

Степняк поклонился еще раз и отошел на пару шагов. Начал стаскивать свои мокрые одежды. Как-то так вышло, что мы облюбовали одно из стойл. Заняли его целиком, и стало оно по-настоящему Царским!

Улыбнулся я этой мысли. Двинулся к Елецкому атаману.

Он полулежал, привалившись к стене, приходил в себя, тряс головой. Навис над ним, осмотрел. Оружия нет. Доспех с него сняли, кафтан расхлестан, ремня нет, сапогов нет. Хорошо досмотрели его мои телохранители. Подготовили к допросу. Молодцы.

— Ну что, казак, говорил нехорошее, получил по заслугам. — Я усмехнулся. — Кара тебя настигла.

— Ууу… — Он открыл глаза. — Ты.

— Я. А ты кого увидеть хотел?

— Черт, ты. — Он попытался устроиться поудобнее, но руки, связанные за спиной, не очень этому, способствовали. — Сам Воротынский нас не взял. У него пять тысяч было. А у тебя что? — Он хрипло засмеялся. — Сотня. Смех.

Взвесив все за и против — врезать ему за черта или нет, решил, что рано. Пока рано. Он и так злой, будет только шипеть и орать, толку никакого.

— Может и смех, только Воротынский Ваське царьку служил, а я Земле Русской. — Присел перед ним на чурбачок. — В том наша великая разница. Я не за кого-то, а за идею. В том сила. И в благословении.

— Москаль. — Процедил он обидное.

Я не обратил внимания на уже второе ругательство. Вблизи святого места как-то не хотелось мне этого человека бить, калечить. Но, если такое продолжится, придется скрепя сердце. Ухо ему, что ли, отрезать или… Язык? Чтобы думал, что говорить.

— Слушай, казак. — Смотрел на него пристально. — Я в Воронеже и Димкиных и Васькиных людей извел. И тут изведу, если надо будет.

— Чего тебе надо? Пытать будешь? Хоть режь не скажу ничего.

Ох это ты зря. Знавал я страшных людей, которые могли из человека все что угодно добыть. Любого сломать. Это вы все по началу такие стойкие. А как поработает с вами мастер своего дела… Не любил я их, да и методы тоже. Привык словами все из людей вытаскивать. Но, порой и к рукоприкладству приходится прибегать. Когда надо.

— Если надо, могу и порезать. — Я показал на рукоять бебута. — Ухо, нос, потом пальцы.

— Собака.

Резко кулаком саданул ему в нос. Опять эти звериные обзывательства. Третий раз уже решил не терпеть. Казак откинулся от удара, застонал. Связанными руками засучил, но дотянуться до лица, конечно, не мог.

— Ууу…

Я вновь посадил его, как прежде. Уставился пристально. Тот сопел, хрюкал, хлюпал кровавыми соплями. Шипел что-то невразумительное.

— Слушай внимательно. Волков. И думай, если есть чем. Воевода твой сейчас у бродов. Город без защиты стоит. Так?

— Ничего… — Глубокий протяжный хлюп. — Не скажу.

— Сам знаю, что так. В городе твои же люди сейчас смуту посеют. Кто главный решать будут. Думаешь нет? Думаешь повесят их?

— Повесят. — Процедил Иван.

— И сколько верных людей там у тебя? Че-то они по нам из пушек не палили. — Сделал паузу, смотрел, как он шипит и скалится зло. Губы в кровь сбиты, из носа кровь идет. Одно слово, герой. — Скажи, за что ты бьешься? А?

— За царя Дмитрия. — Он попытался гордо поднять голову, получилось это как-то слабо, глупо.

— И что он тебе даст, царь этот? Давай серьезно. Сядет на престол и что?

— Заплатит, как обещал. — Хлюп. Втянул носом воздух. Гнусавить начал. — Волю нам всем даст. Бояр, вас всех, тварей таких, на колья посадит.

— Думаешь? Первый раз, когда садился, вроде как бояре его одолели, в пушку зарядили.

— Врешь… Жив он!

— Да ляшская шавка это, а не царь. Вон, татары на землю Русскую шли и что, где войско его? Царское? А? Сам с ляхами заодно.

— А Шуйский твой?

— Мой? Я же тебе говорю. Башка твоя дурная, чем слушаешь? Такая же он тварь, казак. Такая же. Шведам земли отдал. — Про то, что степняков он тоже звал на землю нашу решил вести, нанял, я решил умолчать, для дела это сейчас не нужно. — Вы тут ради чего сражаетесь, за кого? Я же тебе говорю. Идем вместе, и того и того разобьём, и Собор будет.

— Верш, боярин. — Хлюп. — Не будет так.

Смотрел на него. Непробиваемый идиот. Ладно, план «Б». Раз просто убедить не удалось. Слишком злой, слишком упрямый. Будем действовать иначе.

— Ладно. Сколько он с собой увел?

— Не скажу.

— Как думаешь, выручать-то тебя придут?

— Придут! Ходи оглядывайся.

— И много верных людей?

Смотрел на него, отслеживал. Это был самый важный вопрос.

— Достаточно.

— Что, думаешь сидят в тереме сейчас и решают идти тебя спасать, не идти? Сколько за, сколько против? Кому ты за жизнь свою крови попортил? А?

Важно было понять, по его эмоциям насколько силен разлад в Елецкой крепости. Есть ли там какой-то сильный лидер. Его зам. Или там возможны разброд и шатания.

— Да нас в три раза больше. В четыре! Тебе конец!

Раз. Количество уже сказано. Молодец, проговорился.

— Кто там, сотники небось? Не передерутся ли? — Рассмеялся я.

— Нет. Крепки мы. Как камень.

— Думаю, это тебе конец. Утро покажет.

Поднялся, посмеялся еще над атаманом этим.

Отошел, увидел татарина, скинул доспех, чтобы тот его почистил, протер, маслом покрыл. А то еще не хватало, что после дождя все это ржаветь начнет. Думал — идти ли в нем на дело или без брони. Пока не решил.

Зрел у меня план, что делать.

Пошел его с Яковом обсуждать. Тот как раз вернулся, у ворот приметил его с парой бойцов сопровождения. Действовать надо было резко, дерзко и, как обычно, внезапно. Ночью Елецкие точно ничего не сделают, а к утру уже и решится все.

Сотник был не в восторге от моей идеи. Я бы даже сказал, сильно негативно ее встретил, противился. Но, приказ есть приказ. Смирился.

Пока общались, приметил я, что на печатку поглядывает.

— Что, Яков, хорошо сидит? — Спросил я.

Он дернулся, глаза ответ. Но я ждал ответ, и он последовал.

— Говорил ты, Игорь Васильевич, что не Царь. А перстень-то царский.

— Собрат мой. Я также говорил, что все, что для дела нужно, сотворю. Сделаю все, чтобы мы силой большой до Москвы дошли. — Сделал паузу. Коснулся его плеча. — Я себе прислуживать не прошу. Кланяться не требую. Царем не именую. Люди сами видят и делают выводы.

Он вздохнул, головой покачал.

— Видел ты, что монахи Кирилл и Герасим сотворили. Слышал историю мою про медведя и крест. Так?

— Так… — Ответил он протяжно.

— Не знаю я, совпадение это или проведение. Каждому решать. Но я тысяче человек клялся в том, что сделать хочу. И всем другим, что к нам придут, также клясться буду. Поверь. Поклонения себе не желаю.

— А что если… — Он сделал паузу. — Что, если дойдем? Что если… собор тебя выберет.

Уставился он на меня, взглядом буравил.

— Может, ты сейчас и Игорь Васильевич Данилов. Может, боярин. А что если Земля скажет, Царь. Царь Игорь что тогда?

— Не знаю. — Проговорил я холодно. Покачал головой. — Не хочу я, не вижу себя государем. Уверен, найдется кто-то более достойный.

— Все войско за тебя будет. — Яков закашлялся. — Все.

— Поглядим.

Я понимал, о чем он говорит. Сам так думал. Но, план у меня был — Земский Собор. Что дальше, что покажет он, потом решать буду.

— Поглядим. — Повторил холодно. — Еще много всего впереди.

Мы разошлись. Яков двинулся доводить часть плана до бойцов сотни.

А я часть действий отправился обсудить с отцом настоятелем.

Сказать, что он пришел в легкий шок, не сказать ничего. От сказанного мной он бледнел, краснел и трясся. Но, получив заверение, что ему ничего не грозит и что нужно сделать так, а не иначе. Поклонился, согласился и принял к сведению.

— Пойми, отец, надо так, чтобы как можно меньше людей погибло. — Проговорил я напоследок.

— Хорошо, господарь. — Ответил он и пообещал сделать все необходимое.

Дальше была банька, что до самых костей пропарила. Хотелось мне жары после долгого промозглого дня в седле. В процессе услышал, как за стенами парилки началась настоящая вакханалия. Люди пели, орали, горланили.

Когда выходил, увидел, что воинство мое гуляет вовсю.

Наорал на какого-то постового, бутылку отобрал, выкинул. Крикнул:

— Повешу всех, твари!

— Не вели казнить! — Нестройно, как мог, ответил также громко тот.

Лично обежал все посты, орал что есть мочи, что повешу, забью плетьми, удавлю. Но крики и вопли, идущие от всего нашего лагеря, всего монастыря продолжались. Где-то даже люто и дико верещала свинья. Животное было жалко, но для общего дела пришлось пойти и на такое.

Монахи в ужасе забились в здание монастыря, и носа оттуда не показывали.

Спустя примерно полчаса отправился на сеновал и разместился там на краткий сон. Лагерь постепенно тоже затих. Привычка спать даже в орудийную канонаду и просыпаться тогда, когда нужно, послужила сейчас как нельзя кстати.

Когда время перевалило за полночь проснулся. Было тихо, лагерь спал. Отлично. Все вроде бы удалось. Нужно поднимать своих и идти на дело.

Глава 3

Прошелся по всем своим, растолкал.

Минута — и готовы.

Мы с телохранителями моими снарядились и выдвинулись. Все же доспехи я решил не надевать. Поручил Пантелею тащить их с собой. Когда в башне встретимся, там и поможет мне облачиться. А по грязи, через ров и стену лезть в железе — то еще удовольствие. Здесь ловкость нужна и сноровка в первую очередь. А металл мог еще предательски звенеть и отбрасывать отблески при свете тех же факелов.

Лагерь спал.

Хотя знал я, что дозоры только имитируют. Люди выставлены и наблюдают, чтобы враг ненароком не подобрался. Оно, конечно, вряд ли, но мало ли. Вдруг какая диверсия, кроме задуманной мной.

Вышли за приоткрытые ворота монастырского острога.

Я громко, что есть силы заорал поросенком, захрюкал. Богдан с Пантелеем засмеялись дико. Абдулла смотрел на нас как на умалишенных, покачал головой. Но, так надо было. Это сигнал. А со стороны кажется, как и все наше представление, что перепились люди служилые и дурят.

Здесь же мы затаились и тихо, стараясь не создавать шума, двинулись к Ельцу. Сделать это неприметно оказалось достаточно просто. Пасмурная погода, накрапывающий дождь, а самое важное — изрытая местность. Вечером, смотря на все это пространство с колокольни, я прикинул и проложил маршрут. Сейчас просто следовал ему по памяти.

Не доходя до стен метров двести, в одном из старых, четырехгодичных рвов, остановились.

Нужно осмотреться, прикинуть что и как. Понаблюдать пару минут за стенами и башнями.

Было темно. Так темно, что сам черт ногу сломит. Выколи глаз и не изменится почти ничего. Сырость, промозглость, грязь под ногами, скользкая, влажная трава.

— Собратья. — Проговорил одними губами. — Я иду один. Вы ждете, прикрываете. Как перелезу, подходите ближе к башне, ждете там. Следите за шумом, гамом, сами не лезете. Сигнал, факелом помашу.

— Думал я, что лихой, но ты… — Проговорил, качая головой Богдан. — Один, в город врага лезть. Воевода, уверен?

— Уверен. — Ответил я. — Не в лихости дело, а в подготовке. Пока тут, страховать будете. Если что, стреляйте, палите, орите. Я отходить буду.

Все закивали. Даже Абдулла вроде понял, о чем идет речь.

Мы двинулись дальше и минут через пять медленного продвижения оказались у рва. За ним размещался отрезок острожной стены. Место, чуть ближе к реке от ее стыка с рубленной, широкой.

Осмотрелись.

На угловой, надвратной башне имелся дозор. Было бы странным, если там его не оказалось. Там горел танцующий свет факелов. Справа. На том месте, где один тип укреплений переходил в другой, тоже пылали факела, и кто-то двигался. Как я и думал — конкретно место стыка охранялось, как самое уязвимое. Присутствует пост охраны. Сколько там человек не так уж и важно, потому что перебраться именно в этой точке, не получится. А цель моя — добраться до ворот и открыть их.

Значит, лезть на рожон не нужно.

Отдал приказ и мы прошли еще метров тридцать к реке, удалились от дозора. Здесь нас и с башни было, считай, не видать и от стыка стен. Отличное место.

— Пошел я. — Сказал одними губами. — Вы чуть ждете, неспешно двигаетесь к башне, когда шум да гам начнется. Потом ждете сигнала.

Кратко повторил им план действий.

Увидел отклик в глазах.

Отделился от оставшихся, пересек достаточно открытое, заросшее травой и невысоким кустарником пространство. Оказался на краю, у самых первых надолбов. Присел, выждал.

Наконец-то начал спускаться в ров. Осторожно, не торопясь, время в запасе было. Подошвы по грязи скользили, приходилось действовать очень и очень аккуратно, чтобы не полететь вниз и не наделать шуму.

Но то, что вокруг накрапывал дождь и стояла полнейшая темнота — только помогало.

И звуки прибивались, и сама внимательность дозорных была снижена.

Ров был с кольями и надолбами. Но часть из них оказалась сломана, часть подгнила и накренилась. Укрепления несколько лет не обновлялись. Видимо, что-то починили сразу после штурма и осады. А потом пустили на самотек.

Внизу воды было немного. Ров вообще был сухим, но погода сыграла свою роль. То, что дождь налил за день доставало буквально до середины голени. Не столько вода, сколько жижа, грязь.

Да и неоткуда здесь было взяться водяному потоку. Река находилась слишком уж низко, а естественных ручьев на холме не было.

Холодно, промозгло. Но и не в таких передрягах бывали.

Мурашки пробежали по спине, но на том все и закончилось.

Аккуратно перебрался через самое низкое место, начал подъем. Также осторожно, не спеша. Вжимался в землю, пачкался, но лез. Сырость, потоки дождевой воды, комья грязи, скользкая земля и трава под ногами и руками, которыми я цеплялся.

Все это сильно осложняло и тормозило, но…

Добрался. Чумазый, как черт, это уж точно.

Прополз последние несколько метров от края рва до частокола. Вжался в чуть покосившуюся стену. Прикинулся куском грязи. Ждать не пришлось.

У надвратной, угловой Елецкой башни началось задуманное представление. Отец настоятель отпустил по моей указке атамана. Добрался до него, развязал, вывел за ворот. И тот, преисполненный гневом и желающий войти в город здесь и сейчас, заорал на весь свет.

Его бесила ситуация, вводило в безумие то, что никто из Елецких служилых людей не пошел его спасать. Не снарядил большой отряд на выручку, не бил из пушек по монастырю и вообще ничего не предпринимал.

Судя по тому, как он кричал, чувства переполняли его с головой.

Конкретных слов я не разобрал, но слышалось что-то отрывочное про псов, матерей, отцов, детей, братьев, сестер. Описание неких телодвижений. А еще что-то обрывочное, про какие-то половые органы охраны или чьи-то еще, которой оной охране он обещал то ли отрезать, то ли куда-то запихнуть.

Атаман в приказном тоне требовал отворить ворота.

Безумствовал и орал невероятно.

Как я и думал, караул недоумевал, не очень понимал, что происходит и пребывал в полном шоке. На стенах люди тоже встрепенулись, пялились туда, смотрели в темноту. А я ждал. Было далеко и, соответственно, плохо слышно. Но, голос атамана можно было различить. Все же в Ельце его крики и муштра были знакомы почти всем.

Я ждал. Когда все это уймется, как раз самый момент лезть. Все готово, сидел, ждал.

Веревка, крюк.

Мои телохранители пока что находились на другой стороне оврага. В рытых царскими войсками укреплениях. Выжидали. По плану воеводу пускают, они ждут и неспешно двигаются к надвратной, угловой башне. И снова пребывают в ожидании уже моих действий.

Шум в этом месте продолжался недолго. На удивление поддались стражники быстро. Ворота со скрипом открылись. Шум продолжился уже внутри. Но постепенно, достаточно быстро, утих

Выждал, досчитал до тысячи и полез.

В темноте перебраться было не так сложно. Действовал на ощупь, в основном руками. Ногами в стену не упирался, слишком мокрая, скользить будет. Подталкивал, фиксировал, работая по канату. В доспехах точно было бы сложнее, и шансов на случайные звуки было бы больше.

Преодолел быстро частокол, перевалился, спустился тихо. Веревку собрал, спрятал. Затаился. Осмотрелся. Вокруг были какие-то строения. Чахлые домишки жались друг к другу. Чуть левее к центру Ельца шла узкая улочка.

Но, это я не столько видел, сколько вспоминал из увиденного вечером. Сейчас в темноте ориентирами было только несколько светящихся факелов.

Выждав, я не спеша, озираясь по сторонам и прислушиваясь двинулся к надвратной башне. Вжимался в стену. Затем, когда улицу преодолел. Рывком пересек пару метров отрытого пространства от частокола до задних стен жилых домов.

Вжался, подождал.

Все тихо. Пошел дальше.

Крики, шум и гам, созданные атаманом стихли. Сейчас он уже, видимо, добрался до кремля. Сейчас начнет творить там что-то странное. Что? Скорее всего, поднимет в ярости своей на уши город. Попытается это сделать.

В целом можно предсказать действия доведенного до белого каления казака, на что я и надеялся. Будет созывать сотников и воевод, разошлет своих людей, попытается поднять всех и вести прямо сейчас, как только будет возможность и уверенность в численном перевесе на нас. Крайний срок, поутру выдвинет свои сотни к монастырю.

Если, конечно, сможет найти в текущей ситуации поддержку тех самых атаманов и сотников.

По его мнению — мое же воинство все перепилось. Он слышал это и даже, вроде как, видел своими глазами. А еще обо всех ужасах нашего пребывания в монастыре. Ведь ему по моей просьбе рассказал о них освободивший атамана отец настоятель.

Крался, бесшумно сливался со стенами.

Наконец-то добрался до башни. Прислушался. Попытался разобрать ночью, что да как. Внутренний вход вообще не охранялся. Это как? То есть кто угодно из города может войти в башню, ночью? Подняться и сотворить с охраной все что угодно. Ведь он ударит им в тыл, как сейчас я.

М-да…

Интересно, это у них всегда так или разовая акция? Люди были сняты самим атаманом, чтобы сопроводить его до кремля и оттуда уже начать пытаться руководить подготовкой к походу. Хотелось верить, что второе. Все же такая халатность в дозорном деле могла стоить жизни всему гарнизону.

Но, мне же это на руку.

Я замер у двери, сбоку, вжался в дерево.

В руках был нож. Кинжал все еще покоился на поясе. Убивать я никого не собирался, но если будет нужно, то придется. А так — лучше оглушить, скрутить. Веревка имелась. Я ее заблаговременно подготовил, на несколько частей нарезал, как раз для связывания. Намотал на предплечья и пояс. Все в доступе и не мешает.

Начал аккуратно подниматься.

Чуть надавливал на ступени, проверял, скрипят или нет, затем наступал. Да, медленнее, но надежней. Время какое-то у меня было. В городе пока что было тихо.

Вот и дверь. Узкий проем сделан так, чтобы сверху было легко обороняться. Последние ступени очень широкие, штурмующим лезть тяжелее.

Второй этаж башни занимал как раз подъемный механизм ворот. Замер почти по центру огромной черной махиной. По факту — бабина, ворот, упоры и лебедка. Тускло горел один факел, чадил и давал минимум света. Из-за угла, от лестницы, где я замер, было плохо видно, что внутри есть еще.

Прислушался. В углу, у одной из бойниц кто-то сопел.

Поднялся на этаж, в приседе, медленно, осторожно, начал огибать механизм.

Точно. Вон стражник. Дремлет. Сморило его в сырую погоду. Запахнулся в накидку, согрелся и задремал. Смертельно опасно так делать на посту. Но, чувствовалось, что люди устали. А также во всей организации обороны ощущалась некая расхлябанность.

Сократил дистанцию. Замер в паре шагов. Он сидел в бойнице, привалившись к стене. Сопел ровно. Уснул, мне это на руку. Проснется с головной болью, связанный.

Сверху доносились разговоры. Там было как минимум еще двое. На самом верху, на открытой площадке. Это будет сложнее. Но по моим прикидкам между нами еще один этаж. Есть ли кто-то там? Неясно.

Шаг, второй. Замах!

Удар. Убивать я не стал. Оглушил, четко приложив чуть ниже затылка.

Человек как сидел, так и остался на том же месте, чуть заваливаться начал, как подтолкнутый к падению мешок с картошкой. Но не дал я этому случиться. Поддержал. Связал ему руки, а в горло запихнул кляп. Тоже перемотал, чтобы выплюнуть, закричать не мог.

Как сидел он, так и привалил аккуратно в этом же месте. Поудобнее, чтобы не упал и шума не создал.

Ворот был в моих руках. Но начни я его вращать, люди сверху это заметят. Рискнуть?

Нет — глупо, только шум подниму. Как бы кровь не полилась. Продолжил подъем.

Разговор был все ближе. Но следующий этаж оказался пустым. Я осмотрелся, прислушался. Даже не отдыхает никто, факелов нет. Мрак полнейший. На полу какие-то топчаны, у стен кадки со стрелами установлены. Бойницы с трех сторон. Внутрь, в город только стена без отверстий.

Двинулся дальше.

— Видел его рожу? Эво как его. — Разобрал четко, пока поднимался.

Болтали стражники на посту. Тоже — дело опасное. Но, они считают, что здесь в полной безопасности.

— Досталось атаману, то да. — Вздохнул второй из собеседников.

— Слушай, ну хоть кто-то его вразумил.

— Да, брат. Злой он. Чуть что, плетей. Плетей. А мы то, что, мы же служим.

— Может, зря мы его… Этого… Того.

Первый посмеивался, второй тоже хохотнул.

— Может. Но этот Царь, как его Игорь… Черт знает кто.

Я, вжимаясь в деревянную стену, поднимался. Неспешно шаг за шагом. Аккуратно, сжимая в правой руке нож.

— У воронежских вон, хорошо. Перепились в монастыре. Гуляли. Орали.

— Угу, а мы. — Судя по звукам, он встряхнулся, зашуршала одежда. — В мокряде стоим тута, черт. Сторожим. Кого? Они перепились все.

Я криво улыбнулся. Ага… Сейчас. За употребление алкоголя в походе я бы точно выпороть приказал. Да и с сотниками еще в Воронеже обсудил это и строжайше запретил. Дисциплина!

Второй ответил покашливая:

— А мы тута, брат, в ночи. В дожде, в холоде, на ветру стоим. Трясемся. Нахрена?

Я выбрался и замер прямо за их спинами. Оба стояли, смотрели куда-то вдаль. Примерно на монастырь как раз. Один чуть привалился на парапет. Второй был ближе ко мне.

— Ветрено. — Протянул тот, что ближе ко мне был.

Я оказался рядом и, что есть сил, ударил его чуть ниже затылка.

Ноги подкосились, и он рухнул, как стоял, хватая ртом воздух и закатывая глаза. Но меня рядом уже не было.

— А, что? — Второй начал поворачиваться, но тут же схлопотал от меня оплеуху. — Ууу…

Я подсек ему ноги. Поймал в падении, заткнул рот. Следом заломил руку. Начал крутить.

Кляпы были быстро отправлены в оба рта.

Тот, что сознание до конца не потерял, пытался сопротивляться. Но боль от выкрученной руки сводила с ума. Не мог он бороться нормально.

— Сам Царь тебя бьет. Радуйся. — Улыбнулся я, лишая его последних возможностей двигаться.

Треснул для верности, и он обмяк.

Быстро, уже не особо думая о скрытности, спустился к вороту, навалился. Мне нужно лишь чуть приоткрыть ворота. Совсем немного, чтобы смогли протиснуться пешие телохранители мои. Конструкция поддалась. Все же сделана она была с участием неких инженерных решений так, что два человека легко могли бы повернуть. Одному это давалось нелегко, но в целом — приемлемо.

Вновь поднялся наверх. Вынул факел из одного, из креплений. Помахал им снаружи. Повел, описывая окружность.

Это стало сигналом.

Воткнул обратно, начал спускаться. Смотреть, как мои парни идут сверху смысла никакого. Надо встречать внизу.

Первым в ворота протиснулся Богдан. За ним, пыхтя и двигаясь с трудом — Пантелей. После просочился замыкающий Абдулла. Вся моя диверсионная группа здесь. Все готово. Осталось дождаться сотню Якова, а до этого прикрыть ворота от возможного удара сил противника.

Хотя…

Судя по тому, что я слышал и видел. Город спал, и сопротивляться здесь никто даже не планировал. Может быть, только отпущенный атаман, который сейчас, по моим расчетам, должен был созывать заспанных сотников. Бегать, орать, собирать какой-то карательный отряд из верных ему людей.

Насколько быстро у него это получится — здесь сложно сказать.

Нам надо действовать быстро и решительно. А дальше, будь что будет.

В этот момент, по плану, готовая выступать сотня собиралась где-то у монастыря. Потом идти к башне. Пользуясь рукотворными изгибами местности, мы с Яковом рассчитали, как проще всего сделать этот маневр.

Несколько минут и все эти люди будут здесь. Ну а потом — пойдет потеха и захват Елецкого кремля.

Мои телохранители были в сборе.

Махнул рукой. Мы прикрыли вход в башню, поднялись наверх. Пантелей помог мне облачиться в доспех. Ночью шальную стрелу или случайный удар сабли пропустить — дело последнее. Лучше лишить себя некоей мобильности, что важна была в диверсионной операции. Сейчас все же важнее защититься от внезапностей.

— Богдан, давай наверх. Скажешь, как подойдут. — Тот кивнул, рванулся по лестнице выполнять приказ.

— Абдулла вниз, слушай, что вокруг. Если кто не наш, бей сразу из лука. Тихо и точно.

— Я делать. — Он поклонился и помчался вниз по лестнице.

— Ну а мы с тобой, Пантелей, ворот будем вращать. — Я посмотрел на богатыря. — Только вначале пленных вместе соберем.

В темноте он выглядел невероятно грозно. Огромное черное пятно, глаза блестят. Ух, такого в темноте встретишь, душа в пятки отправится. Такой и сам с этой конструкцией неповоротливой справится.

Поднялись к казаку. Тот всматривался в ночную, почти непроглядную темноту.

— Давай их вниз. К механизму.

— Ага. — Прогудел богатырь.

Начали спускать. Все же лучше всех троих держать в одном месте и связать получше. Чем мы и занялись, пока ожидали основные силы.

Время шло. В башне через бойницы задувал промозглый, сырой ветер, несший капли дождя. Я, пока вязал троих так, чтобы и пальцем пошевелить не могли, слушал. Пантелей сопел, смотря через боевое отверстие внутрь города. Что видел там, сказать сложно. Темно же. Огней почти нет. Только на башнях, да у кремля.

Где-то внизу притаился татарин, его словно и не было вовсе. Богдан наверху расхаживал, поскрипывал сапогами.

Наконец-то до ушей моих донесся звук копыт. Сверху свесился Богдан и негромко проговорил.

— Можно.

Эхо пустой комнаты, разделяющей нас, исказило его голос.

Мы вдвоем с Пантелеем навалились на ворот. Ворота заскрипели. Шаг, второй, третий. Вдвоем с богатырем делать это оказалось ощутимо проще, чем мне одному. Работа спорилась. Лебедка наматывалась, и створки раскрылись полностью.

Богдан скатился вниз, посмотрел на нас, перевел взгляд на пленных.

— В городе тихо, воевода. Только в кремле какая-то возня.

— Сейчас мы шороху наведем. — Я улыбнулся, завершив напор на ворот.

Ворота в Елец наши. Дальше — дело техники.

Глава 4

Зафиксировав открытые ворота, мы втроем двинулись вниз. Татарин замер в темноте у еще одной бойницы на подъеме. Прихватили его с собой.

Вышли.

Здесь уже было людно. Конная сотня с аркебузами, готовыми к стрельбе, вливалась в город. В темноте с дождем и ветром с других башен не особо было видно, что творится у ворот. К тому же после устроенного отпущенным атаманом представления люди потеряли бдительность. Ну, что-то уже случилось. Второй раз за одну ночь точно ничего не произойдет.

Это их и погубило.

Хотя нет, возможно, спасло. Кто знает, что решили бы делать сотники. Может быть, повели бы отряды из крепости на бой, утром. Решили бы спасать атамана или… Да кто знает? А так — никакого разорения и поджога мы творить не собирались.

Дело осталось за малым — взять кремль!

Я осмотрелся, вгляделся в другие башни. Ждал ударов набата, но его не было. То ли не видят нас, то ли решили — что так и надо, что среди ночи конный отряд в ворота входит.

Яков подвел мне моего скакуна. На лице сотника играла какая-то безумная, заговорщическая улыбка. Смотрел на меня, приподняв бровь.

— Ну ты… Воевода… Даешь. Кха. — Он рукой прикрыл рот. Говорил тихо, кашлял в рукав. — Я думал, рассказы… Кха. Преувеличение, ну… Говорят многое. А здесь сам, как увидел… Что ты творишь.

Но я смотрел не на него, а на священника, застывшего рядом. Все того же настоятеля, что привел нас в монастырь. Отец Глеб выглядел помятым, но неплохо держался в седле.

— Зачем отца святого посреди ночи подняли? — Хмыкнул я.

— Я сам, господарь. Сам. Вдруг слово мое, поможет. Без крови хочу. Хватит ее. Довольно.

Уважительно кивнул ему. Ничего не ответил, только улыбнулся криво так, довольно злобно. Взлетел в седло одним махом молодецким. Проверил рейтпистоли и карабин. Рядом мои телохранители тоже поднимались на коней.

Скомандовал:

— Вперед.

Мы, не говоря ни слова, двинулись быстро, но как можно более тихо к елецкому кремлю. За спиной у ворот, прикрывая на всякий случай наш отход, осталось десять человек дозора. Город спал, жители его даже не представляли, что сейчас на его улицах вершится их будущее и их судьба.

Наша сотня шла по узкой улице между темных домов, дворов. Кони выбивали дробь, расплескивали вокруг грязь и превращали улицу в сущее болото.

Стены елецкого кремля были невысоки, за ними горел свет факелов и даже разожженного костра. А ворота были открыты. Атаман — ты, видимо… Полный идиот!

Во дворе стоял какой-то шум, дергались тени. Что-то там происходило. Крики, приказы, ругань. Волков решил собрать среди ночи военный совет, созвать своих подчиненных людей, раздавать приказы, пробуждающимся бойцам. Все, как я и думал. Неразбериха полнейшая, наложившаяся на злость и уверенность, что все мои силы валяются пьяными в монастыре и окрест.

— Вперед. — Повторил я, направляя своего скакуна прямиком в ворота.

В руки взял аркебузу. Если будет какое-то сопротивление, придется его пресечь на корню. Да, это жестко, да, будут жертвы, но не так уж и много как могло было быть, начни мы биться с Елецкими в поле или еще как.

Надеюсь, поляжет минимальное количество бойцов с обеих сторон. При лучшем стечении обстоятельств, шума, гама, стрельбы и кровопролития случиться не должно. Постараюсь сделать так, чтобы все они сложили оружие, увидев, что происходит.

Мы неслись сквозь ночь!

Поднимались на холм.

Первые люди встретились нам метров за пятьдесят до отворенных настежь ворот. Один, увидев нас, ломанулся во дворы, в грязь, возможно, упал, уполз, но скрылся. Без шума и криков просто исчез во мраке, затаился. Второй боец, бегущий куда-то с выпученными глазами, отпрыгнул в сторону, смотрел на нас, как на призраков, явившихся из самой преисподней.

Он даже чуть присел от страха. Вжался в стену дома, начал сползать по ней.

Люди над воротами елецкого кремля всполошились, когда мы уже были под ними.

— Всем стоять! Гарантирую жизнь! — Заорал я! — Знамя!

Пантелей, до этого момента просто держащий флаг справа от себя на копье, приподнялся в седле и взмахнул им, развивая над собой.

Наш вид вселял ужас и панику в сердца видевших нас елецких служилых людей. Мгновение назад они чувствовали себя в безопасности, дремали в караулах. А сейчас? Здесь, прямо перед ними вооруженная, снаряженная и готовая к бою конная сотня сплоченных бойцов.

Страх сковывал, не давал двигаться. У каждого в голове горел вопрос — откуда они? Убьют ли? Как спастись?

Мы вошли во внутренний двор.

— Бросай оружие! Бросай! — Орал я. Другие воины сотни грозно направляли дула мушкетов на замерших у костра людей.

Их здесь оказалось с десяток и еще полагаю, столько же, находилось на постах, на стенах кремля.

Жертвовать собой и кидаться в бой никто из них не пожелал. Все замерли, чуть ощетинились. У кого было копье, тот выставил его, у кого сабля — обнажил. Стояли сгрудившись. Спиной к спине, плечом к плечу. В их глазах я видел страх.

Но падать ниц они не собирались. Будет бой, постараются отбиться, хотя и понимает каждый — им конец.

Но, мы не нападали.

— Собратья! — Обратился я к ним всем. — Слово мое. Слово Игорь Васильевич Данилов, что под Воронежем татар побил! Опустите оружие, и никто не пострадает.

— Царь… Царь… — Стали они перешептываться.

Действительно начали опускать оружия, переглядываться, пожимать плечами. Мои люди не били их, не стреляли, не секли. Они просто ворвались внутрь и принуждали числом и страхом сдаться. Не сопротивляться. Так будет лучше. Так, никто не умрет.

В этот момент из дверей терема вылетел наш старый знакомец. Расхлестанный кафтан, шапка набекрень, в руках обнаженная сабля. Еще одна баторовка, только поплоще первой, потерянной в бою со мной.

Иван Волков собственной персоной.

— Что здесь!

Увидев нас, он остолбенел.

Мои люди в это время занимали позиции. Два десятка их спешилось. Они поднялись на охранные посты над воротами, обходили кремль по внутренней стороне, сменяли караулы. Местные не пытались сопротивляться. Отступали, двигались к костру, к своим, опустив глаза и оружие.

Власть пока что неспешно переходила бескровно и спокойно в мои руки.

— Как… Как! — Глаза атамана выпучились так, что казалось, вот-вот вываляться из орбит. — К оружию! Тревога!

Но, каких-то особо бурных ответных действий это не возымело. Десяток, замерших у костра людей и подходящих к ним бывших постовых, оказался в меньшинстве, окружен. Кинься они — залп положит всех, ну или почти всех разом.

Люди это понимали, поэтому оружие убрали, отошли дружно к строению слева. Им не чинили вреда. Пятеро моих бойцов стало рядом с ними. Больше для порядка и немного для устрашения. Чтобы дурости какой не сделали. Мало ли.

До слуха моего донеслось, что говорят они, увещевают елецких не сопротивляться, и все будет как прежде. Хорошо будет. Без крови.

Я и мои телохранители оказались тем временем уже у ступеней терема воеводы. Там на крыльца замер ошалелый Волков.

— Думал, сбежал. — Усмехнулся, смотря на него. — Бросай сабельку, а то опять уронишь.

К уважению моего противника он не впал в истерику и не кинулся в драку как первый раз.

— Ты! Собака! — Выругался, сделал неуверенный шаг вперед. Вниз по лестнице.

Пришлось отложить аркебузу. Спрыгнул с коня, выхватил свое легкое, трофейное еще у Нижегородца под Воронежем оружие.

За спиной атамана, из двери в здание появились еще несколько человек. Тоже вооруженные и очень напряженные, совершенно не понимающие, что здесь происходит бойцы. Скорее сотники, атаманы — офицерский состав из тех, кто остался в Ельце после ухода воеводы с основными силами к талицким бродам.

Они смотрели на творящееся и… Уверен, в голове каждого из них сейчас стоял такой же вопрос, что и у рядовых дозорных. Стоит ли пытаться сражаться, противостоять этой силе, что пришла. И зачем? Ведь на кону жизнь. Огромный риск. Десятки конных людей с аркебузами наготове сейчас в кремле. Как им противостоять?

Нужно решать — здесь и сейчас.

Да, может быть, поднятые по тревоге подчиненные люди и смогут с нами всеми справиться. Пока соберутся, пока организуются. Прольется много крови. И, что самое важное. В случае начала острой фазы конфликта — мы же не будем просто смотреть на происходящее.

Мы можем легко поджечь город и убивать всех, кто пытается его покинуть.

Да, сейчас сыро, идет дождь, но уничтожить, к примеру, пороховой склад и склады с зерном мы вполне можем.

я решил упросить их муки выбора.

— Сдавайтесь! — Выкрикнул громко. — Всем гарантирую жизнь! Мое слово!

— Падаль! — Заорал атаман, сделал еще шаг мне навстречу. — За мной убить их. Их всех! Убить!

Он стоял на лестнице терема, спустился еще немного. Замер примерно на ее середине и размахивал саблей. Выкрикивал бранные слова и приказы.

Я поднял руку.

— Не стрелять! — Обратился к тем, кто замер за моей спиной и тем на входе в здание. — Я вам не враг! Не татарин! Имя мое, Игорь Васильевич Данилов. Воевода из Воронежа. Хватит кровь русскую лить! Собратья! Опустите оружие! Никто не пострадает!

Медленно двинулся к атаману Волкову. Шаг, другой.

Тот начал отступать.

— Да вы чо! — Он не мог озираться по сторонам. Смотрел только на меня и продолжал вопить, не очень понимая, что происходит вокруг. — Высеку! Всех! Живо! В бой! Убейте их!

Но, люди, что собрались ночью в тереме, не горели желанием идти за ставленником елецкого воеводы. Рисковать своей жизнью в этом очень рискованном мероприятии. Что-то останавливало их. А может, и не одно, а целый ряд факторов.

Безвыходность ситуации для них. Это раз. Я сделал еще один шаг. Поднялся на ступеньку.

Нас здесь слишком много. Второй шаг.

При желании — сожжем все дотла. Очень постараемся. Они боятся потерять дома и город. Третий.

Иван Волков отступил. Он замер на самой верхней ступеньке, буравил меня взглядом. Выставил перед собой саблю.

— Назад падаль! — Выкрикнул злобно. Но в голосе уже слышались нотки истерики. — А вы… Вы все… Вперед! Трусы!

Лихость и невероятность самого факта нашего здесь появления тоже играла роль. Это же настоящее божественное проведение чтобы вроде как упившийся враг ночью сотней без страха и, не встречая сопротивления, входил в город.

Мы для них сейчас выглядели как… Либо как ангелы небесные, прилетевшие на крыльях своих, либо… Как черты, поднявшиеся из земли.

— Оружие бросай, Ванька Волков. — Усмехнулся я.

— А… — Он заревел, сделал шаг в сторону. Отступать дальше ему уже было почти некуда.

Я продолжил:

— Елец мой! А кто так не считает. Утром всех отпущу к бродам Талицким. Семьи не трону! Никого не трону! Мое слово! Хотите воеводу своего навестить. Утром идите.

Это вызвало еще больше нерешительности в замерших за спиной атамана. Они перешептывались, ворчали что-то. Прятались в тенях, в проеме.

Сколько их там? Трое? Пятеро? Семеро? Черт разберешь, вроде бы впереди только два человека, но за их спинами еще кто-то есть. Это, видимо, все значимые люди Ельца, оставшиеся здесь. Офицерский «корпус» атамана Волкова.

— Да кто ты, кто ты! Кто ты Такой⁈ — Не выдержал накала и давления ситуации, истерически заорал Волков.

— Царь он! — Услышал я из-за спины громкий голос священника. — Люди! Слышите все! Кому оружием угрожаете. Это же Царь наш! Игорь Васильевич!

Я видел, как из темноты дверного проема неспешно, сильно хромая, вышел один кряжистый, коренастый, крепкий воин. Усищи его висели низко, оселедец на гладковыбритой макушке свисал сбоку.

Ну, сущий запорожец с картин про Сечь.

— Вперед! Вперед! — Продолжал орать атаман. — Убить! Запорю!

Но, я понимал. Это конец. Его приказы, лишь сотрясение воздуха.

Крепкий казак двигался молча. Подошел неспешно и, недолго думая, что есть сил, врезал не ожидавшему такого поворота Волкову по затылку обухом своей сабли. Атаман, как стоял, так рухнул. Глаза закатилась.

Даже сказать ничего не успел.

Казак поднял глаза, кашлянул, произнес:

— Прости, Игорь Васильевич, во темноте-то не признали мы тебя. — Он поклонился, чуть криво. Видно было, что с ногой у него какая-то беда.

Ох каков. Этот в руководители своей решительностью метит. Интересно, хитрит или действительно на мою сторону перешел первым. Поверил словам и решил все для себя.

— Как звать тебя, добрый казак? — Спросил я, выпятив грудь колесом и стоя на несколько ступеней ниже.

— Сава, Ус. — Он поклонился еще раз. Встал ко мне вполоборота, обратился к остальным, сгрудившимся на входе. — Собратья, это же Игорь Васильевич. Люди его. Уважим же гостя дорогого. Чишо мы как звери-то, ощерились. А? Он же гутарит, шо с миром придэ. Уже сто разов побить нас тута всех мог, спалити.

Помолчал.

— Кровь не пролил нашу. Уважить надобно.

Народ как-то расслабился.

Мои бойцы поднялись, прошли мимо меня, подхватили атамана Волкова.

— Этого куда? — Спросил один из них.

— Связать и… Клети у вас тут где? — Обратился к казаку. — Сава?

— Да вон тама, Игорь Васильевич. — Он махнул рукой куда-то вбок терема. — Только…

— Чего?

Говор выдавал в нем не местного. Все же отличалась речь очень сильно. Может и вправду — Запорожец. Только, судя по всему, прилично так здесь осел. Давно. Раз его другие слушают.

— Да там, боюся я, порешат его за раз.

Ответ меня удивил, и я решил разобраться.

— Это как? С чего?

— Да… — В тусклом свете, который отбрасывало несколько факелов и костер, была видна его кривая ухмылка. — Лютый он больно. Клети забиты людями, которых он сам тудой и саживал. Если к ним его отправить. Ей-богу порвуть. — Он перекрестился размашисто. — Вот те крест, порвуть. А человек все же, божий. Наш. Казак. Хоть и злой.

Вот оно как.

— А за что посажены-то? — Я прищурился, изучал этого хромого крепкого казака. — За дело или так?

— Это как взглянуть. — Сава улыбнулся еще сильнее. — Кто за язык длиннющай, кто за поклон малой, кто по навету какому, пометному али правому, тута не ведаю. Ну а кто и за разбой. Не без этого.

Ага. Судя по первым трем указанным нарушениям, сидели там далеко не матерые уголовники. Возможно, люди, которые пришли сегодня вместе со мной к Ельцу, и вошли за стены также оказались там. Хотя может, и нет, ведь сам атаман у меня был в гостях. И только недавно сам вернулся. Нужно смотреть, но точно не сейчас. Не ночью.

Утром.

— Разберемся. — Повернулся я к бойцу, который нависал над оглушенным атаманом, развалившимся на порожках. — Свяжите хорошо, и пускай здесь где-то на крыльце посидит. Под надзором, чтобы не удрал. Ну и, обыскать.

Бойцы начали действовать.

— Игорь Васильевич. — Обратился ко мне Сава. — Ты так это… К нам на круг в терем гутарить зайдешь, али как? Али мы это, до хат наших двинемся. — Он показательно зевнул. — Под бок к жинкам нашим? В тепло. А поутру дела делать мы все придэ?

— К жинкам, собрат мой Ус, рано. — Я показательно вздохнул. — Конь есть у тебя?

— Так в стойлах, как без коня доброго-то казаку. — Он уставился на меня, глаз прищурил.

— Объедем с тобой дозоры на башнях. Людей предупредим, что в караулах. Ну и проверим заодно. А то мало ли что.

— То дело. Но кости мои. — Засопел он, вздохнул, помолчал немного под моим взором. Больше думалось мне, для порядка. Продолжил. — Но тебе, Игорь Васильевич, отказать не смею. Никак.

— Жду. — Коротко произнес я.

Усатый казак, покачиваясь, проследовал мимо меня, свернул налево. Видимо, конюшни были где-то там. Исчез в темноте, и я потерял к нему интерес. Вернется конным, тогда и двинем, пока надо понять, что и как здесь. Все ли удалось.

Очень вовремя подошел Яков.

— Воевода. Посты я все заменил. Люди елецкие вон, собраны все. Двадцать один человек охраны кремля. Разоружить? Куда их всех?

Собранный он был, даже не закашлялся.

— Чего говорят, как настроение?

— Удивлены сильно. Кха… Поражены даже. Косятся на тебя, перешептываются. Царем зовут. Но, биться вроде не хотят. Да и смысл уже.

— Так. Не расслабляться. А то мало ли. Елецких разместить всех в тереме. Отдыхают пускай. Нашим тоже, кто не задействован, отдыхать. Строений здесь много. Занимайте. — Начал я раздавать приказы. — Оружие, думаю, пускай сдадут все. Все, до утра. Роптать будут, говори для их же безопасности. Время нервное, мало ли что.

Сотник кивал, со всем согласный был, а я продолжал.

— Сам бери людей, осмотри терем. Сидящих там тоже осмотри, поговори.

При этих словах он бровь поднял, уставился на меня.

— Ну не мне же со всеми говорить, Яков. — Улыбнулся в ответ на невысказанный вопрос. — Ты действуй, как комендант крепости.

— Кха, воевода, что за слова у тебя иноземные. — Не понял он. — Как кто?

Да, черт, действительно, слово-то не наше, не отечественное. Заимствованное из немецкого. В Москве уже могли такое знать и так говорить в высших воинских эшелонах. А здесь, в провинции вряд ли.

— Как главный, за крепость отвечающий, в общем. — Хлопнул его по плечу. — Осмотри все. Не спрятался ли кто, не затаился. Поговори с людьми. Домой не пускай никого. Все тут пускай сидят, могут отдыхать, но не шататься по кремлю. На ночь располагаются, утра ждать так будем.

— А ты, воевода?

— А я с этим Усом, своими и десятком твоих молодцев объедем стены. Караулы проверим и поясним людям, там стоящим, о том, что теперь власть в Ельце поменялась.

Он смотрел на меня с удивлением.

— Как город проснется, всем остальным скажем. А пока дозорным надо.

В этот момент Сава подъехал к терему на лошади. Конь был добрый, крепкий. Конечно, не чета моему, выделяющемуся на фоне вообще всей моей армии. Но прямо дорогой скакун. Да и если вглядеться, сам казак не был беден. Вряд ли что-то здесь мог делать на этом ночном совете кто-то меньше сотника. В целом, если сравнивать с моими офицерами, то больше напоминал он атамана беломестных казаков.

— Готов я, Игорь Васильевич.

Нас ждала ночная прогулка вблизи крепостных сцен и разговоры с ошарашенными… А какими им еще быть? Дозорными.

* * *

От автора:

Я очнулся в 2025-м в теле толстяка-физрука.

Класс ржёт, родители воют в чатах, «дети» живут в телефонах.

Я должен сбросить жир и навести порядок железной рукой!

https://author.today/reader/492721

Глава 5

Я поднялся в седло, осмотрелся.

В кремле все было уже более-менее спокойно. Сопротивления не возникло, напряжение местных служилых людей поубавилось. Их никто не бил, не пытался как-то угнетать. Просто так случилось, что в один миг Иван Волков лишился всех рычагов управления гарнизоном.

Махнул Пантелею и прочим своим телохранителям.

Они были тут как тут.

— Яков, десяток людей мне!

Он распорядился быстро, нашел тех, кто двинется со мной. И мы выступили к воротам кремля, а дальше к башне, через которую зашли в Елец. Все той же дорогой. Как-то так складывалось, что круговой объезд всей крепости лучше оттуда совершать.

Хромой казак трясся в седле рядом. Телохранители встали коробочкой, а прочие бойцы разделились — четверо чуть вперед, остальные шли следом.

— Скажи, Сава, кто ты? — Начал я.

Мне действительно было интересно, что это за казак, почему он решил перейти на нашу сторону. Все же — союзник. Так выходило. Нужно понимать, почему поддержал, на чем основано доверие.

— Я-то. — Он усмехнулся, подкрутил ус. — Казак беломестный. А еще… Сотник я. Токмо без сотни.

— Это как? — Удивился.

— Ды как? Вот так. — Он недовольно хмыкнул, скривился. — Семен Белов сотню мою к бродам увел.

Взглянул на меня косо, добавил.

— Встречать тебя, Игорь Васильевич, там надумал.

— А сам-то ты чего не пошел?

— Да, так пошло, захворал я. — Он криво улыбнулся. — Нога, шоб ей пусто было, псина этакая. — Он по ней хлопнул. — Бывает, как защемит, не в моготу. Хоть на стену лезай.

— Ясно. А чего ты меня-то признал так, сразу?

— Так, видать же. — Он говорить потише стал, чтобы слышал только я. — Царь. Как ни глянь, господарь. Про которого гутарют усе.

Я промолчал, хотя и насторожился.

— А я-то. — Он вообще перешел на шепот, этакий, заговорщический. — Не ведаю. Царь али не царь. Царев нонче много. Но…

Я бросил на него косой взгляд, и казак продолжил, поняв, что не вызвала его фраза у меня какой-то злобы. Сам то я себя государем не именовал, не звал и не считал. Так что сомнения данного товарища вполне понимал. Было интересно, почему он перешел на мою сторону.

— Так вот, я об чем. Мне Федор Шрамов, дружок мой, выходит. Товарищ боевой, побратим, коих мало про тебя сказывал. Заезжал тут он, ты же его посылал.

Вот как выходит. Оказывается, этот казак знает служилого человека из Чертовицкого. Отлично. Хоть и ушел он давно, но то, что говорил здесь с людьми, то, что письма передал — свою роль сыграло. А уже остальные гонцы, их сообщения на подготовленную почву ложились.

— Знаешь его?

— Не то слово. Мы с ним… Но это другое. Это старое. Былое. Это ладно. Так вот, он же гутарил, что супротив татар войско ты собираешь. — Шмыгнул носом, ус подкрутил. — И, это, гутарил, что сил мало у Воронежа. Помочь надо. В Рязань от нас пошел. Воеводе нашему он это все говорил. И я говорил, что идти надо. Крепко за это встал. А этот… — Лицо казака исказилось недружелюбной гримасой. — Заладил нет, да нет. Тута сидим. Придут татары, у себя бить будем. Не придут и ладно. Сила царю… — Он сплюнул. — Царьку, ты прости меня, Димитрию нужна, говорил.

— А ты, получается, не за Дмитрия? — Спросил я прямо.

Он вздохнул, глянул на меня косо.

— Как есть скажу, Игорь Васильевич. Я за жизнь. — Улыбнулся криво казак после этих слов. Головой тряхнул. — Ты вот, живой. Вижу тебя. Про дело твое слышу. А Дмитрий помер давно. Так-то, судачить про это у нас раньше как-то несподручно было. И плетей дать могли. А теперь-то, раз ты здеся власть, изрекаю открыто.

— Помер? — Удивился я.

С чего интересно, Дмитрию помирать? Или вся эта история с кучей смертей и чудесных спасений заронила сомнения в голову этого человека.

— Ну а как еще-то? Раз помер, когда малой был. Два, когда в Москве был. Сколько можно то?

Он развел руками. Повозился в седле. Повторил.

— Сколько можно? А, Игорь Васильевич?

— И то верно.

Мы наконец-то добрались до надвратной башни. Наш гарнизон стоял здесь и встретил вполне обыденно. Десятник отчеканил, доложился, что все спокойно. С момента нашего отбытия ничего не произошло. Ворота заперты из города никто уйти не пытается, тихо все. Елец спит, только в кремле возня какая-то.

Так, то — мы там суету навели.

Напомнил ему, что пленных, как в себя придут не бить без необходимости, не неволить. Отпустим их чуть позднее. Поутру лучше всего, к женам и детям.

Десятник понимающе закивал.

— А что, если полезет кто, воевода?

— Да, не полезет. — Проговорил я. Подумал, добавил. — Ну а если и прямо много. Ворота не открывать, в набат бить. Мы на помощь подойдем из кремля.

Дальше двинулись по часовой стрелке объезжать прочие посты и башни. Все же Елец крепость крупная, здесь служилых людей и укрепленных позиций даже после увода части сил хватало. Все нужно объехать, всем дать новые вводные по факту сложившейся ситуации.

Это и нам на руку. И спокойствия больше будет в самом городе.

А то власть сменилась, а те, что в дозоре стоят и не в курсе. Мало ли что начнется. Порядок должен быть. Порядок — это главное.

Двигались.

Острожные стены, выходящие к реке, охранялись плохо. Видно было даже в темноте, что гарнизона на них никакого нет. Только на башнях люди стоят и огни горят. Перебраться можно было и здесь. Да, чуть сложнее, но, скорее всего, получилось бы. Разгул для контрабанды и всяких разбойников.

Непорядок. Разгильдяйство полнейшее.

Может, непогода тому виной. Дождь промозглый, моросящий все так и не закончился. А может, люди расслабились. Опасности вроде нет. Татар же нет, или как? Воеводы нет, войска увел к бродам. Его человека захватили то ли враги, то ли… Здесь как раз сомнения и смятение начинается, за которым и стоит весь творящийся хаос. Какие-то люди странные пленили главу города. В бой не желают вступать. Ушли к монастырю.

А еще — перепились там все. Кричали, шумели. Зачем сторожить?

Вся ситуация показывала на то, что план мой вполне удался. И в Ельце Смутно было. Служилые люди не стояли друг за друга, и присутствовал некий разброд и шатания.

Охрана первых двух башен глазела, чуть ли рот не открыв на нас. Только головами кивали. Говорил я им, что атаман их, Волков — схвачен. В поруб посажен. Им, простым людям не угрожает ничего. Городу тоже. Служите как служили, утром вначале в терем, как смена придет, а потом спать.

Дозорные кивали как болванчики, не очень понимали, что происходит. Что делать и что все это значит.

Но, вид Савы, меня и узнаваемого знамени за спиной, а также спокойствие моих людей становилось хорошим доводом того, что в жизни их ничего не поменялось. Противиться, смысла нет, рисковать жизнью, а ради чего? Волкова?

Так даже он пока живой и не битый. Даже в крепость вернули его.

Отъехали от третьей по счету башни, впереди была еще одна надвратная. Та самая, из которой атаман Иван встречать меня выезжал. Видно было, что в ней народ как-то суетится чуть больше, чем везде. Факелов горит больше. Люди ходят, смотрят по сторонам. Дозор, усиленный и, ведется хорошо.

И внизу нее, окрест, чуть правее тоже какое-то движение было.

— Игорь Васильевич, там у башни, напротив, через улочку, зелейный погреб. — Проговорил Сава. — Охраны там поболе. И, мыслю. Кого-то к ним Волков послать успел, пока ты подоспел. Думаю, Фома тут, пушкарь наш.

— Спасибо. — Дальше обратился к своим людям. — Готовность, собратья. Без приказа не стрелять, но готовыми быть к плохому.

Бойцы мои изготовилась, подобрались, посуровели сразу.

Двинулись.

Справа горели огни. Подсвечивали первое, увиденное мной с момента попадания сюда, в это Смутное время, каменное здание. Серьезно! Я вот только сейчас понял, что кроме обветшалых, безликих руин по дороге из Чертовицкого в Воронеж все строения, что встречались, были только из дерева. И церкви, и монастыри, и стены крепостные. Все бревенчатое, досчатое.

А тут — камень! Что-то важное значит.

Никаких сомнений — погреб с порохом!

Приземистое, с коваными воротами строение на небольшой площади. Одна его сторона выходила на улицу, что вела от надвратной башни в центр Елецкой крепости. Остальные отстояли от дворов и стен на метров десять, а то и пятнадцать. Огромное расстояние по меркам тогдашних, очень плотных стереотипов крепостной застройки. Когда домик к домику прижимается, стенка к стенке, бок к боку и все друг на друге держится.

А здесь — вроде не плац, а пространство приличное.

И стража. Я увидел троих, но в тенях, уверен, пряталось еще столько же или больше. А еще кто-то же должен быть внутри самого склада. Плюс башня. Там тоже гарнизон. Человек пять, может, семь.

Там, где я диверсию устроил, три было. Да. Но, уверен, там атаман с собой часть людей забрал, после того как его пустили. А здесь полный контингент. Да и, вроде бы, это самые главные городские ворота. Они же напротив парома, по идее — центральные. Значит, охраны больше, должно быть.

В сумме — человек пятнадцать, примерно. Считай, как нас.

— Кто таков! — Выкрикнул вышедший вперед человек с факелом в руке. Высокий, даже долговязый, худой, чуть сутулый, смотрел напряженно, говорил чуть с надрывом. Нервничал. В левой руке сабля обнаженная. Сам кутается в какую-то накидку поверх кафтана. Видно, что продрог, промок, но бегает тут и что-то организует.

— Фома, да то мы. — Подал голос Сава, выехав чуть вперед. — Ты сабельку-то того, этого, опущай.

— Кто мы? Тебя знаю, Ус. А остальные? Кто с тобой?

Человек проявлял упорство и не хотел сдавать важный, можно даже сказать, стратегически ответственный пост. Склад пороха для крепости, это может и не кремль — как мозг обороны, но скорее как сердце. Без пороха, какая война? А вдруг мы — люди разбойные. Если сюда подберутся такие, то одного факела хватит, просто вниз его швырнуть, бочки там запалить и… Взлетит здесь все на воздух к чертям собачьим.

Так рванет, что станы содрогнутся. А потом еще и пожар начнется.

К такому подпускать абы кого нельзя.

— Богдан, за башней смотри, вдруг пушку надумают в нас целить или чего еще. Абдулла, чуть что, бей из лука, тихо чтобы. — Говорил тихо, еле слышно, чтобы только для своих ушей. — Пантелей, меня прикрывай в случае заварухи. Знамя береги.

Телохранители мои кивали, чуть расступились, чтобы удобнее им было выполнять приказы. Десятка бойцов замерла. Часть, что шла первыми, ближе к стене встали, левее. Взяли склад пороха в полукольцо. Остальные чуть правее и за моей спиной замерли. Смотрят во все глаза, оружие наготове, кони фыркают, с ноги на ногу переступают.

Пора себя показать.

— Игорь Васильевич Данилов. — Выдвинулся вперед на пол лошадиного корпуса. — Воевода Воронежский.

Глаза руководителя охраны порохового склада полезли на лоб.

— А, как… Кто?

— Сава, сотник, он, или десятник? Или кто таков? — Не обращая внимания на удивление командира охраны, задал вопрос своему сопровождающему из местных.

— Так это, сотник, над пушкарями. Фома Буйнов

— Добро. — Вновь обратился к замершему с факелом и саблей в руках человеку. — Фома, Буйнов. Все ли спокойно?

— Так, вы, это… Вы же. — Он сделал шаг назад. Его немного потряхивало и от удивления заикаться чуть начал.

— Мы не жечь и палить пришли. Успокойся и людей успокой. Посты проверяем, чтобы все тихо было. — Уставился на него, говорил холодно, размеренно. Спросил громче. — Понял меня, сотник? Нам жизни ваши ни к чему, люди служилые. И порох ваш.

— Ааа… — Он замер в недоумении.

— Если спокойно все, то дальше двинем. Если плохо, есть опасения какие-то? Людей пришлю. Для усиления охраны.

Я говорил как ни в чем не бывало. Показывал всем своим видом, что крепость уже моя и любое сопротивление или даже мысль о противодействии, какая-то глупость несусветная. Зачем, все уже ясно, все решено. И от действия какого-то малого гарнизона одной башни ничего не измениться.

Есть факт — я здесь власть!

Все — точка!

— Людей прислать? — Спросил холодно, как отрезал.

Понятно было, что он ответит. Но сказанное нужно для той игры, которую я вел.

— Так, нет… Го… — Он терялся, никак не мог собраться с мыслями.

— Вопросы какие-то есть, сотник Фома?

— А, так это… Что с атаманом? Что с Иваном Волковым? — Наконец-то выдавил он из себя что-то более-менее разумное.

— Отпустил я его, после плена. А он воду мутить начал здесь. Вот пришлось прийти и второй раз наказать. Жив. В тереме. Судить будем утром.

— Судить… — Протянул недоуменно.

— Да. А как иначе? Он нас бить хотел. Оружие поднял. На своих, на людей русских. — Говорил холодно и спокойно. Без злости. — Так что, как поутру пост передадите смене, всех жду. Тебя, сотник, особенно. С рассветом во дворе в кремле.

— Э, как, зачем, что? — Он, вроде бы пришедший в себя, все же продолжал недоумевать.

— Ты же за крепость отвечаешь. Фома. Рвы заросли, надолбы покосились, ворота скрипят. Недоброе дело. — Смотрел пристально, указывал на недостатки. — Если враг придет, что делать будем?

Я продолжал говорить с ним, как со своим подчиненным, и это хоть и вводило его в шок, все же возымело успех.

— Да, господин. — Он дернулся, поклонился.

Сломался.

— Если спокойно, мы дальше двинем.

Он сделал пару шагов назад, саблю опустил. На лице как было, так и осталось выражение полнейшего непонимания ситуации. Что-то из разряда — «Что, черт возьми, здесь происходит!»

— Никого не впускать, никого не выпускать до моего распоряжения. Ясно, сотник?

— Да, господин. — Он опять поклонился.

Все, с этим человеком мы договорились. Хороший, служилый, ответственный, вроде как. Хотя головой он еще не понимал, что происходит, как такое возможно и почему. В душе что-то подсказывало ему. Эти люди пришли, говорят, не бьют, не поджигают. Они не враги. Приказы дельные. Если атаман схвачен, паника может быть, шум, гам, выпускать никого нельзя.

А утром — все в кремль двинут, кроме постов. Там и понятно будет, что да как дальше.

— Спокойного дозора, Фома. — Обернулся к своим бойцам, проговорил. — Вперед.

— Спасибо, господин. — Ответил он и отступил.

Я рукой махнул, и процессия наша двинулась к следующей башне. После нее начинались уже более капитальные, крепкие и отлично сложенные стены — рубленные. Примерно с полчаса у нас ушло на дальнейший объезд башен.

Житенный двор с его охраной удалось урезонить даже проще, чем охрану порохового склада. Здесь не было сотника. А десятник, открыв широченные, заспанные глаза выслушал нас ошалело. Покивал, слегка трясясь от холода и удивления. Ему ничего не угрожало и дозору его. Поэтому поклонился, покивал, и мы двинулись дальше.

Чудо, но дождь к этому моменту начал стихать и вроде даже перестал.

Наконец-то, спустя примерно час после захвата терема мы вернулись в него. До рассвета оставалось всего ничего. Но часок можно было потратить на краткий отдых и приведение себя в порядок.

Жаль, зеркала не было под рукой. Уверен — чумаз я был, как черт. И, не думая, вот в таком виде ездил и караулы проверял. То-то люди косились на нас, на меня. А Сава даже слова не сказал. Почему? Скорее всего, для него неважно было — чист я или грязен, а больше-то — кто я. А раз в грязи, значит, дела военного не гнушаюсь, сам делаю многое и в его глазах это, уверен, вызвало уважение.

Внутри все спокойно.

Караулы были полностью моими, кланялись когда рядом проходил. Отпустил своих бойцов отдыхать на час. Они далеко не ушли, разместились под навесом на крыльце терема. С одной стороны сидел под охраной пленный Волков, с другой — они расположились.

А сам я узнал, где у них здесь колодец, воды набрал. Надо отмыться после лазания по рвам. Хорошо бы баньку, только долго. А у меня всего час. Быстро обмыться, отдохнуть еще немного. Еще бы переодеться, черт.

Подошел усталый Яков.

— Ну что, чумаз я? — Усмехнулся я, смотря на сотника. — Так на царя меньше похож?

Улыбнулся ему задорно. Он только головой покачал. Начал помогать мне умываться, поливать. Доспехи надо бы снять, одежду поменять. Хорошая мысль в целом. Раздобыть нужно здесь что-то.

— Если платье нужно сменить, воевода, там, в тереме, есть кое-чего. — Яков словно читал мои мысли, вздохнул невесело.

— Хороша мысль, давай, распорядись. Ух… Холодна. — Я встряхнулся. — Чего ты вздыхаешь?

— Да… кха…

— Помоги бронь снять, ну и рассказывай.

С его помощью я разоблачился. Оставшись в одних нижних, тоже довольно грязных портках, принял водные процедуры, дающие бодрость тела и крепость духа. Тем временем Яков послал за сменой одежды для меня одного из бойцов.

Ну а потом приступил к докладу.

В общих чертах ситуация выглядела так.

Здесь в тереме помимо Савы было еще четыре сотника. Главный над городскими пушкарями отсутствовал.

— Видел я его. У склада с порозом он.

— Ясно. А то насчет него опасения имелись.

— Да вроде, дельный человек. Дурить не будет.

— Кха… Ну и славно.

Яков продолжил доклад.

С сотниками он поговорил. На первый взгляд настроены они были вполне бодро. Дружелюбно и не воинственно. Но, это же только пока мы здесь сила. Над ними стоим и в город не пускаем, к людям их. А как утро придет, как люди соберутся сами под стены кремля. Чего делать?

Слушал я, пока не отвечал ничего. Обмывался холодной водой, растирался чистой, принесенной тряпицей. Радовался, что с неба лить перестало. Утром солнышко выйдет, тепло будет, славно.

Еще Яков доложил о службе Лжедмитрию.

Елец за него довольно крепко стоял. Сильнее, чем Воронеж. Пояснил, про то, что самые боевые сотни ушли к переправе. Сколько чего взяли. Подтвердил участие Ливнеских и Лебедяньских отрядов. Ну и в общих чертах обрисовал здесь политическую ситуацию. Что как, куда. Кто за кого и почему.

Переоделся я наконец-то, уставился на него.

— Я часок дреману, а потом с этими господами говорить буду. — Хлопнул сотника по плечу. — Да и люди придут. Спросят же местные, что ночью было.

Яков кивнул, и я со спокойной душой отправился отдыхать. Пока ситуация была повернута в мою пользу. Вот и отлично, вот и славно. А через час поглядим, что дальше будет.

Глава 6

Час прошел.

Солнце начало подниматься, тьма сменилась серостью, и довольно быстро мир вокруг обрел цвета. Елец просыпался, еще не зная, что произошло ночью. Большинство его жителей спокойно спали в своих домах, и только малая доля служилых людей, стоящих на страже, понимала — власть сменилась.

Я проснулся, выпал из краткого сна чуть помятый, но готовый действовать.

— Пантелей, доспех.

Богатырь тоже поднялся, выглядел он малость усталым, но все же нам удалось поспать с вечера и за полночь — это часов пять, а сейчас перехватить еще один. К тому же для людей Смутного времени равнение по подъёму с рассветом — норма. Сдюжат.

Он помог мне облачиться и снарядиться.

Пока что все было тихо, и я двинулся внутрь терема в его сопровождении. Богдан и Абдулла тоже проснулись, потягивались и присоединились к нам почти сразу. Атаманы и сотники дремали в приемном покое. В целом это строение было очень похоже на терем воеводы в Воронеже. Отличия минимальные. И, окон побольше, что говорило о большем богатстве городского правителя.

Почему? Материал дорогой, и дров на отопление зимой нужно больше.

А вот и приемный покой. Такой же стол, кафедра, где обычно, видимо, находился писец. Тоже печь.

— Ну что, граждане сотники. — Я проследовал через комнату, сел во главе стола. — Пришло время поговорить.

Они просыпались, дергались, поднимали заспанные глаза на меня. Только Сава Ус продолжал храпеть, завалившись в углу на лавку и накрывшись добытым где-то вторым кафтаном. Даже сапоги не снял.

— Писца мне найдите и подьячих, если они в городе есть. — Распорядился я, пока ждал, повернулся к пробуждающим. — Вижу, в себя пришли.

— Так мы это… Господарь. — Один из сотников уставился на меня с неким непониманием. Глазами моргал.

— За царя Дмитрия вы стояли. Верно?

Все молчали, понимали, что говорить что-то против или даже за сейчас достаточно опасно.

— Скажу так. — Смотрел на них пристально и грозно. — Как всем своим людям служилым говорю. В чем сам клянусь, и в чем они мне клянутся. А вы, слушайте и думайте.

Они закивали.

В этот момент Савва громко всхрапнул, дернулся, проснулся. Глаза открыл, на меня уставился. Сел, крякнул, за спину схватился.

— Подсаживайся Сава Ус. — Пригласил я его. — Слова говорить буду важные. Для всех.

— Благодарствую. — Он хромая двинулся к столу и сел по правую руку от меня.

Четко место обозначил. Интересный он кадр. Своего не упустит. Чувствует, куда ветер дует.

Другие смотрели на него косо, не нравилось им, что так ведет себя этот казак. Но, поскольку ездил он со мной и первый сам вызвался помогать. Вырубил их бывшего предводителя — молчали. Как говорится — кто смел, тот и съел. Смог Сава первым на мою сторону перейти, улучил момент, получил уважение мое больше чем они все вместе взятые.

На улице какой-то шум-гам начался, но небольшой. Богдан исчез, появился почти сразу.

— Там тот сотник, что порох охранял. Вас требует.

— Зови. — Улыбнулся я. — Как раз все в сборе будут. И начнем.

Время шло, я смотрел на этих людей, и, казалось, мне, что в целом все равно им за кого быть. Устали они от всяких этих перемен власти. То один Царь, то другой. Сколько можно. Устала вся Русь от этого дележа власти, хотелось уже спокойной жизни всем понятной. Когда есть свои, а есть враги.

Поэтому и не пошли эти люди к Воронежу по зову моему. Смысла не видели. Татары бы их бить пришли, тогда сами решали как-то. А так — позиция, может, пронесет в Смутное время, все острее прослеживалась.

Но со мной — не пронесет.

Через минуту вошел Фома Буйнов, взглянул на меня. Замер в дверях.

— Проходи, сотник, слева от меня садись. — Указал ему на место, почетное.

Он слегка дрожал, выглядел усталым, напряженным.

— Узнать я хочу, прежде. Кто ты таков, что во главе стола сидишь. Место воеводы нашего занял? — Сказал он это надрывно, тяжело далась ему речь.

Но, признаюсь, порадовал меня этот вопрос. Раболепное повиновение оно только до поры хорошо. А когда человек силу воли свою показывает, вопросы задает — это хорошо. Такого на свою сторону переманить — первое дело и задачи ставить хорошо, он их решать будет со всей ответственностью и не бездумно.

Поднялся я, взглянул на него

— Не признал, что ли, после ночи тяжелой, Фома? Я же был у тебя недавно. Игорь Васильевич Данилов я. Воевода Воронежский. — Руки на груди скрестил так, чтобы перстень с печаткой в форме единорога виден был. — Письма я вам писал, звал татар вместе бить, а вы…

Раз речь пошла о том, кто я, то начну не с того, с чего хотел, а чуть обработаю их.

— К тебе, Фома, вопросов нет особо, ты за пушками следишь, город на тебе, оборона. А прочие сотники… — Обвел их злым, холодным, пронзающим взглядом. — Где вы были, когда Воронеж татар бил? почему не явились по зову?

Они переглянулись. Занервничали.

— Мы в одиночку Джанибека Герайя назад повернули. В Бахчисарай! — Наращивал мощь голоса. — А вы здесь сидели, штаны протирали! Вчера я к вам в гости пришел, а вы меня бить решили. Этот ваш, атаман, как его, Волков. Саблю поднял! За что?

— Так мы это… — Начал было Сава.

— Тащите сюда этого вашего Ваньку. — Махнул рукой, и пара охранников вышла за связанным атаманом.

— Сказывают, что Игорь Васильевич Данилов, что татар побил под Воронежем, Царем себя нарек. — Проговорил хрипло один из сотников.

— Сказывают. У нас каждый, что хочешь, сказывает сейчас. — Уставился я на него. — А ты, если веришь, чего же тогда ниц не падаешь? А?

— Так… Это… Я, это… — Сотник занервничал, сжался, не знал, что делать.

— Ладно. Фома, садись по левую руку. Уважил ты меня. Несмотря на разброд, дозор свой важный не снял, не увел. Меня встретил, как положено. Ценю я такое. Садись.

Не очень понимающий, что происходит начальник над пушкарями, медленно проследовал и занял место подле меня. Уставился в стол. В голове его сейчас, уверен, творилась настоящая каша. Она началась при нашей первой встрече. Затем все же сила его духа смогла пересилить хаос и построить какую-то логику, но я вновь вверг его в сомнения.

В этот момент втащили мотающего головой Волкова.

— В угол его. На лавку. Нечего за столом сидеть разбойнику. — Махнул рукой. — И кляп пока не вынимать. Орать начнет, мешать только. Потом его послушаем, как я речь скажу. И то, если надо будет.

Зло смотрел на меня пленный атаман, сопел.

А я оперся на стол, навис над собравшимися.

— Итак. Люди служилые, люди елецкие. Скажу вам то, в чем клялся всем воинам своим, и в чем они мне все клялись. — Обвел взглядом. — Все мы, воронежцы и донцы атамана Чершенского, что за меня пошел, идем на север. Идем на Москву. Дмитрий нам не царь…

Сделал паузу, оценил, насколько удивила собравшихся эта фраза. В целом, не так уж и сильно. Либо ждали они ее от меня, либо им было плевать на то, кто уже на Руси-то матушке Царь — главное, чтобы был.

— Так вот, Дмитрия царем мы не считаем. Василия тоже. Сигизмунда и прочих ляхов считаем захватчиками, врагами. Шведов, после смерти Скопина, что с ними в союзе был, тоже. Все они враги Русской земли. Цель наша! Землю защитить от врагов! Очистить от Смуты! Москва и Земский Собор! Ясно?

Сотники переглядывались, кивали.

— А, господарь, ты-то… — Все тот же сотник, что задавал этот вопрос раньше, повторил. — Ты-то…

Договорить не смог, страшно ему было. Жизнь его в руках моих сейчас. Но, что дальше будет, когда они сами по себе воевать за меня будут?

— Я-то? Игорь Васильевич Данилов. — Уставился на него, говорил холодно. Отрывисто, как печатал. — Боярин, воевода. Тот, кто татар бил под Воронежем, это раз. Тот, кого Джанибек Герай Царем русским назвал, это два. Тот, кого под Задонском благословили святые старцы, и знамя Ивана Грозного вручили, это три. Тот, кто перстень Царский носит, это четыре. И тот, кто хочет Смуте конец поставить. Это самое важное, и это пять.

— Так Царь, ты… Господарь? — Наконец-то прозвучал этот вопрос. Из раза в раз одно и то же.

— Еще раз повторяю. Я, боярин. Игорь Васильевич Данилов. — Уставился на них злобно, оскалился, как волк. Добавил. — А там, как Земский Собор решит.

Последняя фраза далась мне с трудом. Но стоило уже признать, что если я войско приведу к Собору так, как хочу. Оно будет все за меня. А это великая сила.

— И что ты… От нас хочешь? — Подал голос Фома.

— Первое. Все, кто хочет идти на Москву, встают под мои знамена. Плачу серебром, снаряжением и фуражом. Второе. Воеводу вашего Семена Белова вразумить хочу. Вы его люди, его подчиненные. Он умом тронулся, решил, что я татар на север веду. Где я и где татары? — Жахнул для вида по столу кулаком, чтобы добавить агрессии в монолог. — Бил я их. Единственный татарин, что со мной идет. Вот.

Я кивнул на застывшего в углу Абдулу. Обвел взглядом ошалелых, замерших за столом людей.

— Третье. Уже менее важное. Но тоже с вами это обсудить считаю нужным. — Указал на атамана Волкова. — Этот человек, руку на меня поднял. На гостя, на боярина. Я что, разбойник, какой? Я что, напал на вас? Город пожег, людей побил? Я с добром говорить пришел, я письма слал. А вы, вижу… Отсидеться решили здесь. Может, струсили? Или жизнь вам под ложными царями так хороша? Что думаете, отсидитесь, глаза закроете и пронесет? Нет!

Все молчали, недоумевали. Глаза их были расширены. Один только Волков мотал головой, что-то сказать, видимо, хотел.

— Выньте кляп ему. Пусть слово скажет.

Сотники уставились на него. Мой человек развязал веревку, и атаман выплюнул тряпицу. Заголосил что есть мочи.

— Да вы что! Да я вас всех! Крамола! Твари! Всех высеку! — Разошелся он быстро и орать начал, как умалишенный. — Вы за кого решили? За пса безродного. Кто он таков? А! Людей поднимайте, собирайте и режьте их всех. Их мало, нас много! Приказ мой! Высеку! Забью, собаки!

Отдышался, уставился злобно, глаза кровью налились.

— Я тебя сам, самолично… Тварь… Меня… На ремни пущу! — Перевел взгляд на Саву. — И тебя, пес хромоногий. Скотина. Шваль. Дерьмо.

Остальное он уже не кричал, а словно выплевывал. Глаза, полные злобой, вращались и чуть не вываливались из орбит от наплыва чувств. Ругался, плевался, обматерил каждого, вспомнив и мать, и отца, и деда, и всю прочую родню. Проклинал, горланил, скалился.

— И вот этого вы слушаете? Вот так? — Улыбнулся я. — Часто он вас сек? Сотников? Своей рукой?

— Заткнись! Замолчи! — В приступе безумия Волков аж забился.

— Бывало. — Вздохнул Сава.

— Кому служите? Он вчера чуть конем батюшку не затоптал. Православного. У стен ваших. Когда я с ним говорить хотел. По-людски. Настоятеля монастыря, у которого мы на ночь встали, сек не раз. За что? Вы что, люди елецкие, умом тронулись? Кому спину гнете?

— Да я тебя…

— Заткните его. — Махнул рукой. — Хватит!

Волкова живо повалили на пол два человека из сотни Якова и насилу запихнули в рот кляп. Он отплевывался, пытался кусаться, получил пару ударов и вновь был лишен возможности говорить. Дергался, вырывался, но путы оказались крепкими.

Еще пара оплеух привела его в более-менее спокойное состояние.

— Ну что, люд елецкий, люб вам этот атаман или пора менять его?

— Семен Белов нам за него головы посечет. — Покачал головой Фома Буйнов.

Я усмехнулся.

— Если, по-моему, будет. Мы и Белова в бараний рог скрутим. Он под Дмитрием ходит. А Дмитрий кто? Какой он царь? Его Скопин бил, так он трусливо хвост, поджав, бежал в Калугу. Ляхи все разбежались от него к своим. — Я продолжал внушать им, что наше дело правое, а тот, за кого они были ранее, человек пропащий. Что в целом соответствовало действительности. — Силы с ним никакой нет. Все качаются, отвалиться думают.

Они молчали, и здесь проговорил еще один из сотников.

— Так-то, оно так. Только казаки за него. Заруцкий. И царевна.

— Заруцкий к Сигизмунду ушел, под Смоленск. — Я помнил это по историческим данным.

На момент битвы при Клушино Жалкевскому он служил полякам. А к самозванцу примкнул повторно только осенью. Незадолго до убийства Дмитрия. Возможно, это было из-за того, что атаман узнал, что Мнишек носит ребенка. А вот от кого? Тут очень большой вопрос. Официально от Дмитрия, но сам Заруцкий долго был ее фаворитом.

Стоит спросить у Фрола Семеновича Войского при встрече обо всех этих любовных делах. Он же мне как раз о том, что занимался поиском повитух для Мнишки, правда, неудачном, рассказывал. Может, тот, кто его заменил — предложил Марии более надежный способ. Эдакую замену… Мужа?

Кхм…

Я несколько отвлекся от разговора с сотниками, а они смотрели на меня, ждали.

— Так вот. Если ваш воевода под Заруцким ходит, то вы все тут ляхам служите. Вот мое слово. Заруцкий после разгрома тушинского лагеря и бегства Дмитрия с ним разошелся и ушел к Смоленску с частью войска. А ляшская принцесска, Мнишка, католичка. Детей им бог не дал.

Чудно, неужто люди эти не знали, что да как? Ведь Лжедмитрий уже рассылал бумаги, говорилось в них, что он защитник земли русской и что надо ляхов всех с земли выдворять. Тут я с ним согласен был. Только вот, с учетом того, кто за ним изначально стоял и кого он вокруг себя собирал — выглядело это смешно. Тот, кто ляхов на землю нашу водил, теперь против них встал.

Не будь трагедии Клушинской…

Ладно, не об этом сейчас.

— Ну так что? Сейчас Люд елецкий к стенам подойдет. Говорить с ними будем. Клятву давать в верности Земле Русской, вере Православной и в том, что Земский Собор решать должен, кому на Руси править. Что скажете, граждане?

Нравилось мне так не определившихся людей звать.

— А я токмо чишо мыслю. — Подал голос до этого молчавший Сава. — Волков дюже лют был. Зол и нас побивал часто. Так, собратья.

Сотники закивали.

— В этом прав Игорь Васильевич. Это ежели раз. Второе. Игорь Васильевич татар бил. Землю нашу от них сберег. Повод это уважить человека. Так?

Те кивали еще сильнее.

— Про Заруцкого, слышал я. И про Димитрия, гутарили разное. — Он вздохнул, тоже поднялся, посмотрел на меня. — Ну не могет человек два разА воскреснуть. Ну как это, собратья!

— Он же не Христос. — Проговорил я холодно. — Не господь бог.

— Вот, умно гутаришь. Сколько можно то, одним, другим. Хватит. Собор, я считаю. Дело толковое. — Он взглянул на меня, на них. — А ежели мы тута сидеть просто будем, то и развалится все. Сегодня сидим, завтра сидим, потом сидеть не на чем будет. Ляхи да татары все заберут.

— Так как пойдем то? Ушло сколько к бродам. — Выдал один из сотников. — На кого город оставим?

— Так, то наши люди. Чишо мы, не убедим их в том, что дела наши ратные, правые. А не этого. Заруцкого. Чишо нам Димка вор люб, что ли. Мыслю. Уж так больно люб, а?

Разошелся ты Сава, ух разошелся.

— Так, не очень-то и люб. — Проговорил один из сотников.

Остальные закивали.

— А Игорь Васильевич, как атаман, люб?

— Так, рано пока, Сава. — Я поднял руку. — С тем, что против Дмитрия идти не страшно, определились. Дело теперь иное. Склады ваши елецкие, что, все раскрыл воевода, все забрал, все увез?

Они переглядывались. Один под дурачка закосить решил.

— Так, какие склады, воевода?

— Которые лет пять назад здесь и в Воронеже собирались. Для похода на Крым, на Азов. Где все? Порох, свинец, доспехи, копья, аркебузы?

— Так это… Семен Белов настрого запретил…

— Чего? — Я признаться ошалел от такого.

— Запретил. — Выдал Фома Буйнов — Сказал, сам Царь ему ключи от этого имущества выдал. Не положено. Часть в моем складе хранится, под замками. Часть в житенном. Часть здесь, по разным местам.

Я что-то совсем ничего не понимал. У воеводы под боком огромный, сопоставимый с воронежским, или еще больший арсенал, а он его не использовал. Это как?

— А, почему вы это все не используете? — Задал я казавшийся мне невероятно резонным вопрос.

— Так, приказа не было.

Ох… Слов нет, одни эмоции.

— А он, почему сам? Не вскрыл?

— То не знаем. Не велено ему было. Вот и хранит. Головой отвечает.

— То есть он сам людей в бой повел, не вооружив и не снабдив хорошо.

— Ну, так… У кого серебро было, он тому выдал. За монету.

Моя картина мира наткнулась на миропонимание феодального человека. Здесь дело то какое. Я же ратовал за общее дело. А здесь получалось, что раз некоему воеводе доверено имущество, он его и хранит до приказа сверху от сюзерена. По-тихому приторговывает себе в карман. Ему не так важно, насколько хорошо вооружены его бойцы. Это их дело. Дело царя снаряжать войска, если нужда такая. Дело войск — самим себя обеспечивать, раз их на землю посадили. А сотник, воевода — только руководит. Может быть, свою личную сотню он обмундировал по лучшей форме, к себе приблизил, но всех остальных, как выяснилось, держал с тем, что у них было.

Хочешь снаряжение получить, деньги плати. Тогда из складов получишь имущество, чтобы воевать.

Интересно, во время осады Ельца царскими войсками также было. Бойцы на стенах кровь проливают, а куча новеньких аркебуз в подвалах лежит. М-да… Чудно.

— Ясно. Раз город мой. Власть моя. Все это перепишем и всем под запись выдадим, кто в караулах стоит, кто дозоры несет и в первую очередь кто со мной на север пойдет.

— А деньги?

Я не слушал, говорил, что считал нужным.

— Сотни сформируем. Мы так в Воронеже решили. Четкие, ровные, вооруженные по одному образцу. Пешие — стрельцы и пикинеры, конные — тяжелые и с аркебузами по типу рейтар. Это мое слово. В книги внесем все, в зачет жалования пойдет.

— Так это… — Они были прилично удивлены.

— Казну городскую он хоть забрал, воевода ваш?

— Ну да. Это само собой.

Здесь не промахнулся, вывез, что мог в золоте и серебре.

— Ясно.

Появился один из моих бойцов. Произнес:

— Воевода, господарь, Игорь Васильевич, там народ елецкий под стены собирается. Тебя требуют.

— Буду сейчас. — На улице действительно шумно становилось. Обратился к сотникам. — Если мы с вами договорились. То пойдем. А что с Волковым делать, потом решим.

Они закивали, и мы все двинулись к воротам в кремль.

Я взошел на конструкцию, что была над ними, защищенную от выстрелов и прикрывающую вход. Народу к холму пришло не так много, как это было в Воронеже на основном смотре. Все же многих с собой забрал воевода. Мои прикидки подтвердились, почти две трети вооруженного, служилого населения.

Но, здесь в отличие от Воронежа собрались еще и женщины. Видимо, жены тех, кто ушел.

— Здравствуй, народ Елецкий! — Выкрикнул я, смотря на них. — Игорь Васильевич, из Воронежа, воевода!

— Здорова. Здоровее видали. Кто таков. Это же тот… Который тот. Царь… А, ну… Атаманы где? Сотники? — Толпа галдела, нервничала. Радовало, что никто не выкрикивает — «убийца». «вор» или любимое здешним людом — «пес».

— Здесь. — Я повернулся к стоящим чуть ниже сотникам. — Подойдите.

Они послушались и встали подле меня. Не связанные, не плененные без следов побоев на лицах и телах. Все это показывало, что я пришел с миром.

— Пантелей, знамя! — Богатырь, который не отставал от меня ни на шаг, распахнул наш прапор за моей спиной.

Люди начали переглядываться, охать, пальцами тыкали в развивающееся красное полотно.

— Иван Волков! Атаман ваш! Напал на меня и был бит! Жив он, здесь, но связан, чтобы не дурил больше.

Народ внизу переговаривался, но громких криков не последовало.

— А что ты к нам пришел-то? — Вперед выступил какой-то казак, молодой, лихой. — Атаманов наших у себя держишь. Крепость взял. Ты же с Воронежу, а у нас тут свой закон.

— Закон везде един! А пришел я, вас звать на Москву идти.

— Ходили уже… Царь, это же Царь… Флаг, смотри, мне, батька… Убил же, бил.

Мнение толпы как-то разделилось. Единства не было.

— Так! Народ елецкий! Кто со мной хочет, тех в сотни записываю. Снаряжение даю, питание гарантирую и плату. Полрубля серебром. Пешему. Конному по рублю, если коня сам привел. В месяц.

Услышав про деньги, народ заинтересовался. Начал переглядываться, переговариваться.

— А с теми, что к бродам ушли, что! — Заорал другой казак. — Брат у меня там.

— А мы по дороге их захватим! Кто из них решит пойти!

Они недоумевали, не понимали, как так можно.

— Семен Белов ваш ляхам продался! — выкрикнул я тем временем. — Заруцкий, что поставил его над вами к Сигизмунду ушел! вы же под ляхов идти не хотите? А. православные?

— Да ну, брехня… Да, слышал это… То Царь… Да точно.

— Кто под ляхом ходить не хочет? Жду здесь. Как положено — конно, доспешно и оружно. Как в списке. Всех перепишем в сотни. Гарнизону, оставшемуся тоже оружие, выдадим. Негоже ему в закромах лежать.

Народ воспринял это все очень позитивно. Мы же имущество в пользование выдаем — а это дело славное.

Началась рутинная, учетная работа, которой Григорий у меня в Воронеже занимался.

Сотников я пока что оставил здесь, при себе — понаблюдать, последить. А Якову и его людям вместе с уже проверенными, спокойными, недавно захваченными в кремле людьми поручил найти писарей, подьячих и всех, кто читать и писать умеет. Начать имущество инвентаризировать, выдавать тем, кто в сотни будет записываться. Поднять архивы и списки тех, кто как здесь вообще приписан.

Дел было на сутки точно. Значит, Тренко с армией уже доберется к бродам. Скорее к вечеру. К нему я отправил гонца, чтобы не торопился и никаких агрессивных действий не предпринимал. И к нам пару сотен конных отправил, для быстроты. Тех самых, что с луками были. А еще Григория с писарями Савелием и Петькой.

В городе пошла работа. Из монастыря и близлежащих хуторов приходили люди, кланялись. Признавали, что власть сменилась. Дары несли, кто что мог. Народ, который поначалу воспринял произошедшее, как-то с подозрением, довольно быстро осмелел, освоился. Я никого не вешал, никого не бил, власть менял только в формате цели. Ради чего мы здесь все стоим и кому служим, для чего работаем и существуем.

Царь Дмитрий и шаткое к нему отношение сменилось идеей того что надо в Москве Земский Собор собирать и самим! Ведомо ли! Простым людям выбить царя. Идея эта укоренилась в умах достаточно хорошо и быстро.

Но, за сотниками я все же наблюдал. Не было у меня уверенности, что все они будут готовы мне вот так запросто подчиняться, поэтому к каждому приставил по два-три своих человека.

Чуть за полдень, когда я расхаживал по двору кремля, где шла запись в полнокровные сотни служилых людей, толпящихся вокруг — раздался шум. Влетел гонец, сопровождаемый одним из моих бойцов. Слетел с коня.

Уставился на меня.

— А, Волков, атаман… — В глаза его стоял немой вопрос — Что здесь происходит?

— Я здесь теперь воевода. Чего случилось?

— А, э…

— Говори. — Я махнул рукой на знамя, закрепленное у терема. Под ним спокойно, сидя на ступеньках дремал Пантелей. — Видишь что. Говори.

— А, о как… Господарь. — Он поклонился как-то рассеянно. — С юга три сотни идет. Оскольцы. Конно. К вечеру будут.

Глава 7

Дела завалили по самое горло.

Вся эта бумажная волокита и взаимодействие со складами тяготили. Не любил я всего этого в прошлой жизни. И в этой не собирался заниматься. Но, за неимением Григория, приходилось самому. Оказалось, что подьячий достаточно незаменимый в этом плане человек. Ответственный и надежный подьячий, ставший собратом, близким другом за столь короткий месяц.

Понимал я его ворчание, еще в Воронеже. Когда приходилось ему заниматься примерно тем же, что и мне сейчас.

Сидел в тереме, в приемном покое, иногда выходил, общался с людьми, приходящими для учета. Приходилось взлетать в седло, мчаться то к одному складу, то к другому.

И думать.

Проблемы было две: оскольцы и внутренний заговор. Второе беспокоило больше, но вначале нужно было решить, что с первым делом. Недовольные переменой власти, думается, воспользуются подходом каких-то сторонних сил и постараются что-то организовать.

Мысли, что и как у меня были.

Но, вот что с оскольцами?

Мне встречать. Только вот вопрос, а каков настрой у этих казаков и какие взаимоотношения с Ельцом до моего появления? С их воеводой и со стоящими за ним Заруцким и Лжедмитрием. В случае шума, гама и попытки обратного переворота, встанут ли они за повстанцев или займут выжидательную позицию.

А если учесть, что я дожидался к вечеру получить от идущей к талицким бродам своей армии две сотни в помощь. Как бы чего сомнительного не вышло. Хотя. Там и там казаки, не татары, не ляхи, может, даже знакомцы какие-то. Так что, может, и к лучшему даже, что две сотни Чершенских всадников я запросил на подмогу. Поспеют ли только или нет, тут неясно.

И еще меня интересовал один момент.

Ушел ли гонец какой-то к бродам от Ельца до того, как я в нем власть взял? Или после? Уже по факту смещения атамана Волкова. Был ли он вообще? мои люди не видели, но никто не отменял тайных ходов, и ночью я перестал контролировать выезды и окружающую территорию.

Если он ушел, проскочил, то как на это отреагирует воевода елецкий. Очень интересная ситуация. Он с войском из города ушел, меня встречать, не пускать. А я город взял. Сижу здесь и в целом, жду его.

Так-то — я к любому ответу готов. План действий имеется и накидан. Но, что сделает враг — это всегда интересно. Какими ресурсами в данном случае информационными он обладает.

И второй момент. Оскол — три сотни придут. А что Курск и Белгород? Они людей пришлют или останутся в стороне. Пока не ясно. Гонцы толкового ничего не сказали.

А мне каждый человек важен.

Но, в большом деле, приходится делегировать с навсегда предсказуемым итогом.

Работа до вечера шла в авральном режиме. Пара найденных писарей справлялась с трудом, приходилось вмешиваться самому. Люди служилые, примерно часам к трем, по моим подсчетам все прошли перепись, сверились. Большинство указало свое желание двигаться на север и дать присягу.

Дошли руки до разбора прочих бумажек.

Интересно работалось с документами, говорящими кто ушел вместе с Семеном Беловым.

Забрал он всех стрельцов, это порядка двух сотен, детей боярских две неполные сотни и казаков аж три сотни, неполного состава. Беломестных, которые ранее Саве Усу подчинялись — две. И одну, крупную, видимо, личную «гвардию».

Осталось в Ельце три сотни большего состава полковых казаков и пушкари, затинщики, кузнецы и прочие мастера. Последних — людей ремесленных было немного, но переписаны все и учтены. Как и в Воронеже, поставлены на воинскую службу. А как иначе?

Первое дело — чинить оружие и крепостные стены в порядке держать.

Также числилось, что у бродов талицких всегда сотня казаков неполного состава стоит. Стражу несет. Воевода собрал еще и дворянское ополчение, но не то, чтобы очень удачно. Станы отвечали медленно, людей присылали плохо. Полсотни набралось с трудом. И он их влил в отряды детей боярских. Это и понятно — сторожить-то степь кому-то нужно.

Да и взаимоотношения между дворянами и казаками всегда были натянутыми.

Наложился этот фактор на сбор или нет? Интересно.

Посчитал, прикинул по записям и о Ливенских и Лебедянских людях. Первые были крупной крепостью и прислали аж четыре сотни казаков. А вот от вторых пришло неполных две сотни. Вроде бы вблизи Лебедяни тоже были броды и переправа, отчего крепость там была некрепкая людьми, я не понимал.

Видимо, стратегия защиты от татарских орд и построение засечной черты была какая-то иная. Либо, несмотря на броды, дойти до Лебедяни было нелегко по каким-то географическим причинам. Сложно — мне человеку двадцатого века, привыкшему к асфальтированным трассам или хотя бы хорошо накатанным колеям понять такое. Да и автомобили, БМП, танки и прочая техника действовали в условиях маневренной войны. А здесь, какой маневр… Лошади пять десятков километров пройдут, и это уже подвиг. После такого марша в бой особо не вступишь.

Все очень медленно, и расстояния кажутся невероятно колоссальными.

Вон Кан-Темир попробовал, и к чему это привело. Полный разгром в вечернем бою. Утомленные войска, напряженные предводители, желание побыстрее завершить битву, а следовательно — больший шанс влететь в засаду. Совершить ошибку и нарваться на хитрый план опытного противника.

Вздохнул. Мысли о прошлом отбросил, уткнулся в изучение документов.

После учетных бумаг личного состава пошли бумаги учета снаряжения.

По ним выходило очень много всякого снаряжения. Прямо поле непаханое и доспехи, в том числе кирасы и копья, обычные и пики, указанные как «немецкие» полученные из Задонского монастыря. Имелась и артиллерия, и аркебузы и тяжелые мушкеты, с подсобниками. Обязательно надо будет сотню или даже две снарядить этим оружием. Чем ближе к Москве, тем больше шанс нарваться на латную польскую конницу. А даже сотня людей в тяжелой броне может натворить дел. Мои дети боярские, хоть и крепки, и готовил я их, и снаряжал для конного, копейного боя — вряд ли что-то смогут противопоставить крылатой гусарии.

Против таких — только инженерные сооружения и тактические хитрости.

Либо залп бронебойных ружей.

Хорошо, что у Василия и Дмитрия, царьков наших, такого отродясь нет. Мы с ними в одной силовой категории. Только я активно своих бойцов обучаю через француза. Насколько это возможно в целом. А они?

Судя по тому, что от Скопина, реформатора и новатора, они избавились — не так-то уж и считали они нужным формирование полков нового строя.

Бояре. В величии своем о новом не очень могли думать.

За бумагами, пока листал, вновь вспомнил план.

Клушино. Случится ли эта битва с учетом того, что происходит сейчас? Повлиял ли я настолько на ход истории? Если нет, то за еще две недели наступления на Москву и выход к Серпухову — что-то поменяется?

Почему волновало меня это? Да просто все. Клушино — триумф войск Речи Постолитой и кровавый разгром сил царя Василия.

Поражение Шуйского, это хорошо. Именно после этого его насильно постригли в монахи, освободили трон от этого дорвавшегося до власти, но не сумевшего ее удержать человека. Но, кровавая баня, устроенная русским силам — это ужасные потери. У меня каждый человек на счету. Каждый человек, спасенный, это целый род, дети, внуки и правнуки. Это прирост людей и укрепление государства в будущие времена. Это, по меньшей мере, дополнительные силы в войнах со Швецией и ляхами за оспариваемые ими сейчас, в Смутное время, земли.

Окно в Европу на сто лет раньше прорубить — дело стоящее.

В раздумьях, бумажных делах и беготне по плацу в кремле прошло время.

Что ел? Да не очень помню, если честно. Запуганные служанки кормили завтраком, затем обедом. Подавали хорошо, наверное, вкусно даже. Но голова была забита так, что ни блюд, ни их вкуса я не помнил.

Вечерело.

Момент истины наступал.

Пора было выдвигаться к надвратной башне. Скоро гости подъедут, встречать надо. Распорядился, роздал приказы. Обдумывал, что могут сделать против меня те, кто решился на мятеж.

Выходило, в целом одно.

И этому я должен был противостоять. В целом — план родился, остались штрихи, которые, как обычно, по факту воплощения в жизнь появятся.

Брал я с собой на это дело десяток из сотни Якова. Своих телохранителей, само собой. Саву и пятерых людей, которых он отобрал сам и которым можно было доверять. Одним из них на удивление оказался тот самый ветеран, что ехал вчера с нами, с правого берега сосны. Еще Батюшка Глеб, священник Дмитриевской церкви, что близ Ельца. Тоже навязался.

Но, участие священника я воспринял положительно.

Святой отец, к слову, помогал всеми силами. Писцов он как раз из монахов предложил рекрутировать, на смотре присутствовал, благословлял всех, кто в полки записывался, крестил.

Видимо было, проникся он ко мне каким-то уважением за дела.

Перед выходом с Яковом я парой слов перекинулся. Чувствовал, что силы мне противостоящие здесь в городе есть. Постараются они, как раз в момент прихода оскольских людей, до появления моих двух сотен, о которых они вероятно прознали, что-то устроить.

Сколько их? Какова сила оппозиции сказать было сложно.

Но кое-какие соображения у меня имелись.

Я надеялся, смотря на людей на плацу, что ждет меня бой не больше чем с двумя десятками преданных прежнему режиму бойцов. Возможно, они разделятся. Часть попробует отбить атамана, часть нападет на меня. Либо, что казалось более вероятным, основной задачей заговорщики эти поставят именно мое убийство.

Как? Чтобы я сделал на их месте?

Скорее всего — теракт попытался бы устроить.

Самое удобное место — это склад пороха близ ворот. Были у меня интересные мысли на сей счет и я их в течение дня реализовал. Еще в обед я переговорил с Фомой Буйновым. Он смотрел на меня ошарашено, но согласие свое дал.

— Игорь Васильевич, если все так, как ты мыслишь, то… Отчего не накрыть их сейчас? Это же не только против тебя, против нас всех. Заговор.

— А кого? — Усмехнулся я. — И как? На каком основании?

Эх, нет у тебя за спиной десятилетий оперативной работы. Сразу видно.

— Так, крамола…

— Если всех просто по подозрению в крамоле вешать и карать, в стране никого не останется. По делу надо и за дело. Только так.

Он кивнул, согласился на мой план.

В глазах его я видел зарождающееся уважение. Это меня радовало. Он из всех — и разумный, и стойкий, и толковый. Станет надежным — будет отлично.

Савва, когда с ним говорил, только глаза пучил. Проворчал что-то на тему ума моего большого и что недаром сразу перешел на мою сторону. Такого врага пожелать никому не хотелось. Покивал, сказал, сделает, что должно.

Бойцов своих я тоже предупредил. Что, может быть биться придется.

Вроде все подготовил, отрываясь от бумажной рутины. Спускался вечер.

Готовые ко всему мы отрядом двинулись к надвратной башне. Ехали молча, по сторонам поглядывали. День сегодня выдался солнечный, не промозглый, но грязь после вчерашнего затяжного дождя под копытами коней не просохла. Чавкала не так смачно как ночью, но все же наворачивалась и скользила.

Мы не торопились. Пускай те, кто хочет нас убить, понервничают, подождут.

Где-то здесь они томятся, готовятся.

Башня все ближе. Вариант атаки был в целом только один. По крайней мере, логичный и видный мне. Я бы делал так и никак иначе. Хотя нет… Сделал видимость, что делал так, но все же поступил как-то по-другому.

А так, идея проста.

Меня надо убрать, ведь без меня падет все.

Первое. Попытаться свалить меня из мушкета толково, только это же вблизи надо бить. Ведь точность огнестрела того времени очень плохая. А как подобраться? Вокруг меня всегда телохранители. Прикрывают, окружают.

Налететь отрядом, так завяжется свалка, неразбериха, и велик шанс, что мы их раскидаем. Они догадывались, на что я способен в бою, хотя и не видели дуэльного боя.

Если из лука — если такой же снайпер как Абдулла попадется, ну… Здесь только в глаз попасть или в коня, вспугнуть, чтобы на дыбы встал. Пойдут ли на такое? Скорее нет. Им же не просто убийство мое нужно, а чтобы еще и людей обратно под власть воеводы вернуть. А еще — самим живыми остаться.

Мы поравнялись с зелейным складом.

Скоро, уже вот сейчас. Уверен, вот-вот начнется.

Охрана стояла. Завидев нас, она вытянулась по струнке. Боевые ребята. Ворота со скрипом стали открываться. Мы подъехали к ним, и я подмигнул Фоме Буйнову. Он был тут как тут. Тоже должен был стать частью плана. Когда мы с ним обсуждали, сам вызвался, сказал, что от склада с порохом ни ногой, не отступит в такой-то ситуации тяжелой. Это же его вотчина, если что случиться — не простит себе. И за каждого своего человека, сторожа, которые числились в его сотне — он головой.

Смотрел на лица людей.

Ну и, опыт мой подсказывал, что вон тот не с нами и вон те двое. А остальные, видимо, где-то заседают, ждут команды. Как и думалось. Трое, для начала достаточно. Они авангард. Самые лихие и отбитые. Жаль убивать, от таких в бою толк всегда есть.

Но — против меня пошли, значит, их ждет смерть.

Ударил набат, это значило, что в паре верст уже отряд оскольский. Нужно позиции занимать, мало ли что. Стандартная, техническая процедура. Думаю, когда мы подходили к городу он тоже бил. Только сам я его не слышал, далеко были.

Застыли мы у ворот, замерли, потоптались по моему приказу.

Нужно было побесить промедлением тех, кто затеял неладное. Ведь ожидание порой сводит с ума. Если вглядеться — сразу стало ясно, кто есть, кто и что затевает. Все ясно. Я тихо проговорил: кого брать в первую очередь.

Ворота открылись, и мы неспешно двинулись в них. Вышли на простор. Начали спускаться к реке, к парому. Он пребывал на той стороне, как и должно. А мы гостей встречать здесь будем.

Надеюсь, с ними проблем не будет и с оскольскими общий язык найдется быстро.

И тут за спинами нашими началось. Как и я думал крики, шум, гам. Ворота начали закрываться, послышался звон стали. Началась рукопашная внутри. Гремел призывный крик к атаке. Наверху к бойницам сейчас подкатывали пушку. Планировали стрелять.

— Вперед. — Скомандовал я спокойно, и мой отряд понесся к другой надвратной башне. Как раз той, через которую мы все ночью попали в город. Там стоял все тот же мой гарнизон. Передавать такой важный пост местным я не планировал.

Можно было рваться назад через ворота, но мало ли что. Там сейчас неразбериха, добавлять ее еще больше — нехорошо.

Раздался дружный ружейный залп. Громкое — «ура».

Мы пронеслись под острожной стеной, миновали пару небольших башен, гарнизоны которых не понимали, что происходит. Люди просто смотрели с округлившимися глазами на наш отряд, на надвратную башню, в степь, за реку, откуда приближалось три сотни оскольских бойцов и не знали, что делать.

Тем временем мы въехали в город. На немой вопрос десятника о помощи я ответил.

— Твой пост здесь, боец.

Повел отряд прямиком к месту боя.

Там уже по идее все заканчивалось.

Да, по моему плану повстанцам удалось захватить надвратную башню. Ее часть, ходи или два яруса. Это было приманкой. Да, им даже удалось попытаться сделать выстрел из пушки. Только весь порох в башне был загодя намочен. И его было очень и очень мало.

Попытка же штурма зелейного склада провалилась.

Туда я поставил отряд своих бойцов. Сделал это под видом забора снаряжения. Служилые люди приходили, уходили, возились там полдня, что-то забирали, грузили, перегружали. И шестеро из них остались внутри. После этого туда никто не входил.

Дерзкая атака. Стража опускает оружие, сдается.

Дальше?

Воодушевленный противник открыл дверь и получил залп из шести аркебуз, затем еще и еще из пистолетов. Людей внизу снабдили лучшим образом, чтобы они смогли отбросить и положить без проблем человек пятнадцать.

Так и вышло.

Мой отряд подъехал к башне. Наверху раздавались вопли и проклятия. Бой еще продолжался. Повстанцев закрыли на каком-то этаже и выкуривали оттуда. На площади вблизи склада валялось восемь человек. Почти все у дверей. Кто-то еще стонал, кто-то уже не подавал признаков жизни.

Фома Буйнов, вжавшийся в стену, махнул мне рукой.

— Ну что, сотник как дела? — Подъехал, посмотрел на него.

— Десять прорвалось к погребу, как ты и сказал. Мы почти не препятствовали, так, для вида. Восемь здесь, двое внизу, на порожках. Положили их твои люди. Наверху пятеро. Их там теснят. Загнали наверх. Двое наших там ранено.

— Хорошо, что потерь почти нет. — Я улыбнулся ему. — Провалилась диверсия.

— Гады, как же порох. Мы же без него, как без рук. — Лицо его выражало злость и недоумение.

— Таким людям плевать. Их задача была попытаться убить меня. — Я криво усмехнулся. — Вернуть власть над Ельцом атаману и воеводе, что над ним стоит. Разворошить одну из башен, свалить ее. Но, не получилось.

Из башни доносились выстрелы, ругань. Быстро все стихло.

— Ну что там! — Выкрикнул я.

— Сдались, воевода.

— Выводи.

Через минуту заговорщики стояли у входа в надвратную башню. Трое. Двое ранены, истекают кровью, один вроде целый. Еще четверых вытащили, кинули здесь под ноги в грязь. Трупы.

— Ну что, граждане разбойники, не удалось? — Я по-волчьи смотрел на них из седла. — Зубы обломали.

— Найдется на тебя управа. — Прошипел оставшийся целым казак. Злой, чубастый, агрессивный.

— Откуда ненависть такая?

— А за что тебя любить-то? Ты нам никто. Мы тут сами по себе. А ты приперся, учить вздумал. Москва! Хрена лысого. Все мы там поляжем, никто не вернется. Ходили уже.

— Ясно. Допросить с пристрастием и казнить всех. Семьи ко мне, вечером.

— Гад, детей погубишь? Жен!

— А ты, когда затевал все это, что думал? Так просто бах-бах и отделаешься? — Зло ответил я.

Делать этого я не собирался. Выселить их куда-то из города, чтобы не пострадали они от рук других людей служилых. Наказать надо, это сто процентов, но убивать, никакого смысла нет. Припугнуть этих заговорщиков, может чего умного скажут. И все.

Распорядился здесь, а сам на второй заход с выездом из ворот и встречей оскольских людей направился.

* * *

От автора

✅ Продолжение популярной серии книг о попаданце в Афганистан, Сирию и Африку. История о мужестве, отваге и доблести человека, верного своему долгу.

✅ Главный герой выполняет рисковые и опасные задания.

✅ На первую книгу цикла действует СКИДКА https://author.today/work/371727

Глава 8

Три полновесные сотни сгрудились на правом берегу Сосны.

В лучах заходящего солнца было видно, что это вполне обычные, довольно плохо снаряженные казаки. Далеко не у всех были заводные кони, поэтому шли они так небыстро. Ведь выдвинулись они раньше, чем мы из Воронежа, и все конными продвигались, без обоза. Планировали встать на довольствие в Ельце. Иначе то как? Столько народу кормить. Судя по снаряжению — сабли, копья, луки в разных сочетаниях. Огнестрела почти ни у кого я не увидел, как и доспехов.

Грустное зрелище.

Да путь от Оскола до Ельца чуть подальше, но не вкруговую идти, а по берегу Олыма и Сосны. Ползли неспешно, не торопились.

Люди Яра Пенькова на пароме работали, крутили свои тяжелые вороты. Первый отряд примерно в три с половиной десятка человек переправлялся. Все же отсутствие заводных коней упрощало процесс транспортировки. Банально вмещалось больше бойцов.

— Пантелей, знамя. — Скомандовал я.

Прапор гордо взметнулся над нами. Багряное знамя. Не алое, конечно, которому я в юности присягал еще в учебке, но все же похожее и какое-то близкое, родное.

Дал пяток коню, и мы медленно двинулись на встречу к ним.

Оскольские казаки как-то занервничали, увидев наш флаг. На пароме переглядывались, шептались, переговаривались. На правом берегу тоже происходили движения. Но, судя по тому, что я видел, к бою не готовились. Больше удивленными казались, чем настороженными.

Шло время, отряд сошел с парома и двинулся нам навстречу.

Мы также построились и чуть спустились.

— Здравствуйте, люди Оскольские! — Проговорил я громко.

Вперед от них, чуть выдвинув коня, буквально на полкорпуса, выступил средних лет, крупный, крепкий, даже немного пузатый казак. Усы его переходили в бороду, и вообще вида он был больше дикого. Чем-то он мне напомнил лютого, опасного кабана, готового рвануться в бой. Одежда походная, без изысков. Шапка красивая, с брошью, на меху. Доспехов нет. Из оружия помимо сабли еще и пара пистолетов в кобурах.

Зажиточный.

У него, и еще у двух сопровождавших его людей были запасные лошади. Это отличало их от всех остальных казаков. Сразу видно атаман и его близкие люди, есаул, видимо, и кто-то еще.

Смотрел на меня недоверчиво, правую бровь приподняв. Провёл рукой по усам, произнес глубоким, утробным басом:

— Здравия тебе. Только вот не воевода же ты елецкий, служилый человек, а кто ты?

— Игорь Васильевич Данилов. Воевода воронежский. — Ответил я, смотря прямо на него.

— Хм. Добрался, значит. Это хорошо. Письма твои мы получали. Вот, явиться решили. Чего круг делать… — Он сделал паузу. — Сразу к ельцу пошли. И верно оказалось, да, собратья?

Остальные казаки закивали. Но по интонации я чувствовал, что есть в этом громоздком воине некое ко мне недоверие.

Переправа за их спинами продолжалась.

— А где же Семен Белов и верные его есаул Иван Волков? — Прогудел осколец.

— Да тут такое дело. — Я буравил его взглядом. — воевода Елецкий решил, что я татар на русскую землю веду. Сидит, ждет меня у бродов, а я тут…

Сделал паузу, но собеседник хоть и хмурился, но молчал. Ждал, что скажу.

— А что до Волкова. — Я улыбнулся холодно и так, агрессивно. Оскалился больше. — Бить меня хотел. Вот на этом самом месте, где мы с тобой, атаман стоим. Кстати…

Увидел, что он хочет сказать что-то, но не дал, продолжил.

— Кстати, как звать-то тебя.

— Чудно. — Он погладил усы, погладил бороду. — Чудно, воевода Игорь. Не возьму я в толк, как так вышло, что ты здесь. И ты руководишь всем.

— Вот так, атаман. Вот так. — Буравил я его взглядом. — Твоим людям прием обеспечим, постой, довольствие.

— Это хорошо. Скажи мне, Игорь Васильевич. А чей ты человек?

Вот, началось все, как обычно. Кто я, что я, почему, зачем и для чего все делаю. Ответил фразой известной.

— Ничей. Сам по себе, свой собственный. А что делать хочу, в письме излагал.

— Читали мы с воеводой Оскольским и собратьями письма твои, читали. — Хмурился атаман все сильнее. — А еще с казаками, что из Поля пришли, говорили.

— И что? — Я оскалился по-волчьи. Понимал, о чем речь пойдет.

— Говорят, царь ты. Татар разбил. Только, после плетей, сказали то, что в плену у самого Джанибека Герайя сидели. И это его слова.

— Его. Не мои. Я себя царем не зову.

— А чего знамя тогда царское над тобой веет. — Он прямо пошел в наступление.

— Я тебя встречать приехал, атаман, а не оправдываться. — Ситуация начала понемногу накаляться. — Так скажу…

Показал ему перстень.

— Знамя, перстень, благословение старцев Задонских, письма Хана. Все это лишь символ того, что я иду верным путем. Делаю то, что давно должен был кто-то сделать.

— И что же ты делаешь, Игорь? Ради чего мы… — Он подчеркнул это слово. — Идем на Москву. Ради кого кровь будем проливать. Ты молод, вижу. Мы ходили уже и за Дмитрия, и за Ивана Исаеввича, воеводу его. И опять идем. Пришли же! — Он поднял голос, говорил утробно. — Только, ради чего?

— Просто все, атаман. Мы идем Русскую землю защищать. Ее родную. Ради нее все. Она кормит нас, всех. А еще, за веру православную. Чтобы жить на этой земле, по правде, с богом нашим, а не с Аллахом и Католическими иезуитами Сигизмунда. — Сказал, как отрезал. — Мы идем Собор собирать всей земли Русской. Земский. И царя выбирать.

— Всем воинством христолюбивым? — Он был удивлен.

— Не только. Всем миром Русским.

Конь атамана переступил с ноги на ногу.

— Эка… Эка братцы. — Он чуть отступил, переглянулся с теми, кто его окружал. — Что скажете? Пойдем мы ради такого за этим человеком? Под этим знаменем.

Остальные молчали, думали.

— А скажи. Вот придем мы, зайдем в кремль и скажешь ты нам, что Царь и править теперь ты будешь. Без собора и что?

— Все мы смертны. — Улыбнулся я зло. — Я каждому человеку, что за мной идет, клятву даю и с каждого клятву беру. Нарушу ее, все, как ты сказал, все христолюбивое воинство против меня встанет.

Он погладил бороду, стоящие рядом за ним закивали. Тот, что был слева, промолвил.

— Любо.

И остальные тоже негромко стали повторять один за другим.

— Любо.

А следом за ними, сам атаман.

— Любо! Игорь Васильевич Данилов. Тогда с тобой идем. И сами поклянемся и твою клятву примем.

— На заре, за воротами, перед тем как пойдем к бродам.

— Семена Белова бить? — Чувствовал я, что в словах этого массивного человека стояла печаль. Не хотелось ему воевать с атаманом и воеводой Елецким.

Да и мне тоже.

— Нет, говорить будем. — Он буравил меня взглядом, и я сказал то, что ему хотелось. Да и сам я мыслил так же. — Негоже, считаю. Русским людям убивать других русских людей не с руки. Но, если не выйдет. Правда за нами.

В этот момент ударил одиночный набат на надвратной башне.

Атаман дернулся, уставился туда.

— Что это?

— Мои две сотни на подходе. — Улыбнулся я.

Радости моей не было предела. Бойцы подойдут, поспокойнее и надежнее станет. Да и Григорий с его уникальным навыком разгребать весь этот бумажный учет — в самое время.

Оскольский атаман кивнул, промолвил.

— Звать меня. Давыдов, Никифор. — Встал в стременах поклонился слегка.

— Переправляйтесь, собратья. Только моего человека вперед пустите. Нужен мне подьячий, без него, как без рук. — Улыбнулся я.

— Сделаем. — Он махнул своим.

Отряды казаков начали переправу.

Паром сегодня будет работать на износ. Пять сотен человек с конями и скарбом перевести, дело не шуточное. Началось все с трех сотен оскольцев, затем минут через тридцать по моим прикидкам подошла к реке в районе все той же слободки моя рать. Рядовые казаки были рады друг другу, кто-то даже узнал знакомцев, спешились, обнялись. Приятно было видеть это.

Люди говорили.

После долгого пути коротать ожидание с беседой приятнее.

И я понимал, что сейчас по присоединяющимся ко мне отрядам пойдет молва о том, как мы били татар, как я своей рукой Кан-Темира в огне и дыме порешил одним ударом. Обезглавил. Как правую руку его, Богатура Дивеева, пленил. Как не убоялся к татарам один ехать, разговоры говорить, а также о том, что с нами в монастыре приключилось. Как святые старцы приветили, как встретили и то, что воевода то наш, то есть я, немного с причудою…

Уверен говорили и это. Почему?

Да все ему говорят, что царь он, а он — нет! На своем стоит. И перстень у него, и знамя, что отцами, настоятелями даровано, и сами иноки поклон били, крест в святилище нашелся им. А все равно — не царь и все тут. Собор земский.

Людям простым обещал, все они это знают.

Людская молва — сила великая. И если ее верно использовать, превращается она в невероятно оружие. Ее-то я и хотел использовать для формирования войска. Чтобы каждый вступающий в ряды загорался идеей, которую сам я транслировал. Собор, выборы и изгнание всех интервентов. Сильный Царь, посаженный на Русскую Землю, блюдущий законы православные, чтобы ее от врага защитить.

С первым паромом, после прихода двух моих сотен переправился Григорий.

Усталого вида, напряженный, недовольный, в целом — как обычно, только чуть более помятый.

— Здрав будь, Игорь Васильевич. — Он поднялся на стременах, поклонился.

Мимо него к своему атаману двигались отряды казаков.

— Здравствуй, собрат мой. Как дорога?

— Да весь зад отбил с ней. — Он хмыкнул невесело.

— Как войско?

— Думаю, дошло до бродов. Тренко, человек толковый. В бой не полезет. Все, как ты сказал сделает. Близко не встанет, чтобы этот атаман елецкий своих разбойников к нам не послал. — Он криво улыбнулся. — Уверен, все будет. А ты как?

В вопросе его звучало что-то… Эдакое из разряда — ну давай, рассказывай, как ты в одиночку тысячи врагов одолел. Как город взял и звезду с неба снял.

— Да вот, Елец наш. — Улыбнулся я. — Но без тебя никак.

— Игорь Васильевич. — Он смотрел на меня с невероятным уважением. — Не знал бы я, что ты, именно ты сюда с сотней ушел… Не поверил бы. А так. Бог хранит тебя и направляет на великие дела.

Он перекрестился.

— С божией помощью все осилим. — Я ответил тоже крестным знамением, размашистым.

Рука привыкала к этому действию. Раньше как-то я по церквям был не ходок, да и, судя по всему, реципиент мой тоже был человеком далеко не набожным, насколько это могло быть в эпоху Смутного времени. Однако сейчас все больше приходилось проникаться религиозностью населения.

Без веры или хотя бы видимости ее в качестве ритуалов — никак.

Григорий тем временем более официально проговорил:

— Прибыл по зову твоему, воевода. — Смотрел он на меня и ждал.

— Знаю, что только ты совладаешь со всей этой, навалившейся бумажной волокитой. Только времени мало. До утра надо. Чтобы на рассвете мы уже выдвигались.

— Игорь Васильевич. — Он покачал головой. — Я все, что смогу сделаю. Но, если ты один с сотней города берешь, я не так хорош все же в делах письменных. В Воронеже на это несколько дней ушло. И там-то я город знал. Что где понимал и людей, нужных быстро, находил. А тут, за ночь. — Он замотал головой. — Нет, не проси такого.

— А где Савелий с сыном? — Я удивился. Требовал же троих. И только сейчас понял, что нет их.

— Там. — Он махнул рукой за реку. — Ты же меня одного велел переправлять.

Улыбнулся криво, посмотрел, подняв бровь.

— Григорий…

— Да, понимаю. Прости, воевода, устал. Не подумал.

Я тут же распорядился, чтобы двух писарей переправили со следующей партией бойцов на пароме, а подьячему пока что поставил задачу, что и как необходимо сделать, сотворить. Он слушал, вздыхал. Когда закончил, посмотрел на меня.

— Ты же понимаешь, здесь работы на неделю.

— Понимаю. Но надо как-то в общих чертах. Я более или менее порядок навел. Надо, чтобы ты глянул.

Все же для меня делопроизводство того времени было непривычно. Язык мудреный, таблиц нет. Запись сплошным текстом ведётся. С оглавлением все очень сложно. Системы никакой. Продраться сложно. Как будто специально для того писано, чтобы сам черт ногу сломал, читая эти записи.

— Ясно. Задача есть, сделаю. Что смогу, сделаю.

— Вот и ладно.

Еще через минут десять мы уже вчетвером выдвинулись в кремль. Переправа еще продолжалась, но ожидать всех бойцов смысла не было. Время только зря терять. А его у меня в образ. Оно самый ценный ресурс сейчас.

Пока ехали Григорий присвистнул, смотря на надвратную башню, спросил:

— И как же ты… Взял город, воевода? — Тихо так, чтобы сопровождение не слышало.

— Да как. — Я говорил ему в тон. — Ночью. Отвлек внимание. Через стену перебрался, к башне подошел. Дозор разоружил. Открыл. Сотня вошла, а дальше дело техники.

— Как просто на словах. — Покачал головой Григорий.

На лице его было видно, что он до глубины души удивлен.

Кремль встретил нас творящейся тут кутерьмой, связанной с тем, что где-то было нужно расположить пять сотен явившихся к городу служилых людей. Изначально я начал распределять сотни оскольцев в монастырь и те самые поселки, которые занимала моя сотня. Но там места для такого количества человек точно бы не нашлось. Поэтому пришлось выдумывать. Занимать городские жилища, ставить на постой.

И это создавало проблемы.

Еще фураж нужен, накормить всех, напоить, обогреть. Много организационной мороки.

Спешились. Яков, который был тут и заменял воеводу в отсутствие меня увидел своего земляка, улыбнулся. Подошел. Они обнялись.

— Порой я думаю. — Сказал Григорий, не скрывая, довольно громко. — Что само божественное провидение послало нам в Чертовицкое Игоря Васильевича. Погляди, куда мы поднялись. Я занимаюсь складами царскими, а ты города берешь.

На удивление, говоря это, он улыбался, хотя и немного натянуто. Видеть такое было непривычно. Вечно угрюмый, к тому же сейчас усталый служилый человек, был счастлив.

— Впереди, кха… Еще много всего. — Хлопнул его по плечу Яков.

— Да. Ты все хвораешь. — Настроение Григорий сменилось.

Он откровенно переживал за собрата.

— Не помру от хвори, пуля раньше заберет. — Хмыкнул Яков.

— Отставить разговоры о смерти. — Улыбнулся я. — Работаем.

И начался поистине колоссальный труд. То, что я до этого проделал с бумагами, было половиной дела. Теперь за это взялись профессионалы, и люди сразу забегали. Приказы неслись в зелейный погреб к надвратной башне и в житницу елецкую. Люди бегали, суетились, возвращались, докладывали.

Кого-то из местных служилых искали, вызывали, опрашивали, уточняли.

Григорий знал толк в своем деле. Навострился и делал его отлично. Где-то часа через полтора он поднял один из листков бумаги, взглянул.

— Воевода. А что у нас с елецикми заключенными? — Поднял бровь, на меня посмотрел. — Может, поговорить с ними? Чай люди толковые.

Подьячий говорил дело. Их же могли под стражу взять не из-за разбоя какого и лиходейства, а по… Так сказать по политическим причинам. Надо бы глянуть, кто там сидит.

За пять минут отыскался Сава Ус и мы с ним вдвоем, взяв пару человек, двинулись в подвал терема. Пока шли, расспросил у сотника без сотни в общих чертах кто и что. Оказалось, что в основном как раз — политические. Разбойников вешали и казнили обычно сразу. Судил воевода елецкий строго и быстро. А вот с людьми, которые могли еще пригодиться и смерть которых создала бы толки среди служилых людей города, приходилось считаться. Вот и сидели они.

Даже гонец был какой-то. Из Москвы вроде.

— Гонец? — Удивился я, входя под тяжелой и низкой притолокой вниз в темный подвал.

— Да, то ли из Москвы, то ли из Серпухова.

При упоминании второго, сердце мое забилось чуть быстрее. Этот город фигурировал слишком много где. Туда шли татары, там должна была ждать девушка Рюриковна своего суженого. Оттуда открывался короткий и, считай прямой, путь на Москву.

Серпухов! Там мы должны встретиться с Нижегородскими силами, если… Если они придут.

— Давай его напоследок.

— Хорошо.

Мы минут за пять осмотрели и поговорили с гражданами сидельцами.

Сава рассказывал про каждого. Каждый или отбрехивался, или молчал, смотря бирюком. Почти все, кроме двух, а это девять человек — были биты плетьми и сидели здесь за сделанные, неугодные Волкову или Белову дела. Кто-то сказал что-то про царя Дмитрия, и по доносу сел. Кто-то о Василии Шуйском хорошо отозвался и тоже присел, отдохнуть на воду и немножко сухарей.

Всех их я с богом отпустил к семьям. Наказал привести себя в порядок и приходить, записываться в войско. Они были несказанно рады, удивлены и, так выходило, что на этих людей теперь мне можно было в какой-то мере рассчитывать.

Такое добро запомнят.

Еще один сидел по дури своей. На посту заснул. Так-то за дело, но плетей ему уже всыпали, но отпустить не отпустили. Якобы провинность слишком большая, башню сторожил и при виде атамана не поднялся по стойке смирно и позу раболепную не принял. М-да, дела.

Сидел он дня два, то есть события-то недавние.

Подумав, решил тоже отпустить бойца.

Еще один — головорез. По пьяной лавочке убил двоих. Но, уважаемый вроде человек. Десятник. Плакался, божился, что виновен и искупить хочет. Что просто так помирать — ну глупо же. Подумал я, что может быть в монастырь ему дорога. Или в отряд Серафима. Там у меня как-то так получалось, боевые монахи выходили. И люди служилые и вроде религиозные люди. Хотя не все, насколько я понимал, еще постриг приняли. Но, это может быть — пока. Но, пока в моей голове перевешивало убийство. Поручил Саве, как человеку, больше понимающему в текущих законах, разобраться.

Ну и оставался последний.

Он и сидел отдельно от других, по словам Уса с месяц уже.

— Тащи его на свет. — Улыбнулся я. — Пойду воздухом подышу. Клети-то освободились, можно новых сажать.

— Тех сажать, лучше на кол. — Деловито посоветовал старый казак.

И в его словах была доля истины. Может и правда посадить оставшихся в живых после попытки подрыва порохового запаса? Казнить лютой смертью и дело с концом. Чего мурыжить? Эх, не привык я еще до конца к суровому правосудию того времени. У нас же высшая мера, это долго и муторно. Суд, следствие. На войне в бою убить — одно, казнить — иное.

Сам вышел, начал ждать.

Смотрел на заходящее солнце. Закат красивый будет. Завалится огненный диск за стены крепостные, за леса и пойдет по облакам красным заревом отблески его от багряного к желтому. Людям на радость.

Из темноты Ус через несколько мгновений явил грязного, заморенного голодом мужичка неопределенного роста и возраста. Вообще, он больше напоминал даже не человека, а что-то такое скользкое, гнусное, мерзкое и пахло от него соответствующе.

Довели человека до такого ужасного состояния, м-да…

Существо уставилось на меня, словно покойника увидел, весь затрясся. Запах от этих телодвижений усилился.

— Игорь, Данилов. Ты… Ты как?

Ус уставился на меня с удивлением.

— Ты кто?

— Да ты что, не узнаешь. Я же Сенька, Шалымов. Да мы же, ты же… — Он осекся, по сторонам посмотрел. — Тебя тоже?

Он осекся, икнул.

* * *

От автора

«Второгодка». Вышел 3й том.

Он опер Бешеный из 90х, а, заодно, обратный попаданец, ставший старшеклассником в наше время. Его методы нравятся не всем, но он действует, как привык. Он враг преступников и друг беззащитных, и он всегда добивается справедливости. Так что, лучший друг, убивший его, тоже получит по заслугам. Вот только скоро конец четверти и предстоит серьёзный экзамен, а директриса приложит максимум усилий, чтобы он его не сдал!

1 том: https://author.today/work/470570

3 том: https://author.today/reader/494848/

🔥На первый том СКИДКА

Глава 9

Память моего прошлого тела выдавала какие-то отрывочные воспоминания. Вроде бы этот человек мне знаком. Неужто такой же инструмент Мстиславского, как и мой прошлый «Я»?

— Игорь Васильевич Данилов. — Взглянул на него холодно и пронзительно, от чего он даже отшатнулся.

Изучал и с каждой секундой понимал, что предо мной нечто максимально податливое, пытающееся плыть по течению и обходить все препятствия, чтобы выжить и прожить, как можно лучше существо. Такая смесь пиявки и слизняка.

Да еще и скверно пахнущее. По объективным причинам, пребывания в заключение. Может ли он рассказать что-то толковое? Может в его голове и есть что-то ценное, но у таких людей взгляд на жизнь несколько кособок. Важное они могут и не подмечать. Ведь для них главное — сделать то, что вызовет похвалу у того, кому они подобострастно служат. Остальное — лишнее, если только не касается вопросов их выживания.

— Да мы же с тобой, мы же… — Он смотрел на меня, не понимая, что происходит.

Видно было, что он пытается найти во мне своего старого знакомца, но обнаруживает какого-то другого человека под маской того рохли и разгильдяя. Не мог он понять, почему вокруг меня люди, которые подчиняются. Озирался, искал подвох. Не принимал его разум, что Игорь, тот самый, кем он был до Чертовицкого, при сабле и в юшмане.

Его выводил из себя и ввергал в безумие взгляд. Уверен, мой взгляд сейчас сводил его с ума. Это как прийти через месяц в знакомое место, на известную улицу и осознать — что она застроена иными домами. Ведь я прошлый не мог смотреть так, как я нынешний. Не умел так себя вести и ставить, и ощущение от общения было совсем иное.

Мне хотелось отправить его обратно в темницу, настолько он выглядел отвратно, но нужно было с ним поговорить. Вытянуть крупицу полезных сведений из его головы. Но, для начала, боже, надо привести это существо в подобающий вид. Хотя бы.

— Игорь, вытащи меня, спаси, я же ничем, никогда, я всегда за тебя. — Начал ныть он.

Вполне привычная реакция включилась, ведь он не понимал и начал защищаться.

Я процедил:

— Ну давай, Сенька, поговорим. — Смотрел на него пренебрежительно. — Раздевайся.

— Чего? — Не понял, трясущийся, согбенный человек. Дернул рукой.

— Того. От тебя воняет, как от навозной кучи. Снимай одежду, окатим тебя водой. Баню некогда греть. Так, хоть отмоешься. — Я кивнул служилым людям. — Найдите ему какое-то платье попроще и как готов будет, тащите поговорить.

Он еще больше сжался, начал что-то лепетать, благодарить.

А я развернулся и пошел искать себе комнату, чтобы вне суеты, которая творилась в приемном зале, поговорить с этим новоявленным знакомцем. Неприятно, но полезно. Но и опасно. Хотя… Один человек, даже если поймет, что я, это не я — а что он мне сделает? Может это как-то повернуть в свою пользу?

Думай, Игорь, думай.

На моей стороне сотни бойцов. Плевать я на него хотел. А вот использовать… Нужно узнать у него что-то о своем прошлом. То, что может помочь мне разобраться в делах моего отца и Мстиславского.

Вошел в терем. И тут меня осенило.

Заглянул в приемную там писари и дьяки работали, было несколько охранников, замерших у входа.

— А где у нас Иван Волков?

— Так это, господарь. — Пролепетал один из писарей. — Под стражей сидит.

— Ко мне его. Буду наверху в комнате воеводы. Там кабинет сейчас обустрою. Туда ведите… — Миг помолчал, добавил. — И ты, мил человек, давай со мной. Дела оставь ненадолго.

Тот кивнул и засеменил в мою сторону.

Мы поднялись. До этого я не был в покоях местного воеводы. Открыл дверь, огляделся. В целом — примерно все, как и в Воронеже. Кардинальных изменений нет.

Надо поработать, чтобы организовать здесь личный кабинет.

Через пару минут в помещении все стало несколько иначе.

Кровать подвинули, сместили стол — писарь помогал как мог. Освободилось пространство, перетащил сундук. Писарь расположился за столом, а я сидел на кресле возле небольшого окна. Напротив меня как раз за сундуком поставил еще один стул.

Вот и поговорим!

Ввели Волкова. Два человека поддерживали его, потому что сам идти он не мог. Путы сильно сдавливали ноги и руки, которые затекли и не слушались. Весь его организм испытывал муки. Кляп душил.

— Усадите его.

Волкова пихнули вперед, и он шлепнулся на стул, начал заваливаться, но удержался благодаря застывшему сзади служилому человеку. Смотрел зло. Хотя выглядел он очень нехорошо. Помятый, потертый, какой-то, утомленный, постаревший за эти часы казак. Ярость выжгла его до самого дна. Злость бушевала, но скорее не придавала сил, а наоборот лишала их. Бессильная, бессмысленная и беспощадная ненависть.

— Так, атаман. — Смотрел на него пристально, говорил холодно. — Если ты сейчас поступишь верно и не будешь творить глупостей, то я тебя отпущу.

Глаза Волкова расширились. В них я видел злость и нежелание признавать поражение. Он был уверен, что я предложу ему предательство взамен на жизнь. Нет, все интереснее.

— Слушай внимательно. Иван Волков. От этого зависит твоя жизнь. — Я буравил его взглядом. — Я не призываю тебя к предательству. Мне это не нужно…

Еще бы, ты уже два раза сыграл так, как мне нужно. При встрече дурил, чуть батюшку конем не потоптал, напал на меня. И отпущенный сотворил все и вся в точности — как задумывалось. Но бог, как известно, любит троицу.

Продолжил:

— Мне нужно, чтобы ты доставил письмо воеводе елецкому к талицким бродам. Именно ты. Оно не секретное, писать его писарь будет при тебе под мою диктовку. Если умеешь читать, сможешь прочесть, перед тем как я запечатаю его. — Улыбнулся. — Сделаешь?

А куда ему было деваться.

Тогда… я начал диктовать.

Спустя минут десять документ был готов. Атаману его показали, он пробежался глазами. Злился, кривился, но… В письме этом не было никакой крамолы, как ему казалось. А значит, доставит, спасая свою жизнь и желая выслужиться перед воеводой.

Я отдал приказ:

— Ночь посидишь в подвале, без пут. Чтобы руки и ноги в норму пришли. С рассветом дадут тебе коня и отпустят за стены. — Улыбнулся довольно. — А еще, накормите его.

Это уже относилось к охране.

— Увести.

Уверен, он-то думает, что, поможет воеводе. Расскажет, что видел, что знает. Но… Если бы было все так просто, никто бы не отпустил пленника с таким письмом. Сделает все как нужно мне и глядишь, бескровно мы овладеем бродами.

«Иду на Вы» — в очередной раз я делал такое.

И в очередной раз оно должно мне помочь.

После озлобленного и вновь распаленного и растревоженного мной атамана Волкова служилые люди притащили немного отмытого, слегка мокрого и переодетого моего, вроде как, знакомца.

— Свободны все. — Произнес я. С этим гражданином я хотел говорить один на один. Без лишних ушей.

Комната наполнилась неприятным запахом. Не настолько ужасным, какой шел от этого слизняка на улице, но все же не чистота и свежесть.

Охрана и писарь вышли.

— Ну, рассказывай Сенька Шалымов, как ты до такой жизни докатился? — Уставился я на него, отслеживал мимику и жесты. Хотя читать этого человека было с одной стороны легко, а с иной… Он настолько был аморфен и хотел жить, что слишком уж глубоко прятал какие-то ненужные сейчас для дела эмоции.

— Игорь, да ты что, да я? — Он поглядел по сторонам, начал было подниматься, чтобы попытаться меня обнять. — Мы же у Мстиславского, мы же вместе…

— Сидеть. — Холодно произнес я, указав рукой на табурет. — Сидеть и отвечать на вопросы.

— Игорь? — Глаза его полезли на лоб.

— Как ты здесь оказался? — Я продолжал буравить его взглядом. — Кто таков, кому служишь?

— Ты… — Он начал что-то подозревать.

— Я, Игорь Васильевич Данилов, задал тебе вопрос. — Вновь проговорил я еще более холодно. — Если ты не начнешь говорить, то, что нужно мне, то отправишься обратно. А если продолжишь нести чушь, прикажу тебя пороть.

Пока не подействовало.

— Да мы же…

— Нет, Сенька. — Сказал как отрезал. — Никаких мы нет. Отвечай.

Он был невероятно удивлен, растерян, потерян, не знал, что говорить, что думать, что делать. Надежда, что появилась в его никчемной слабой душонке, улетучилась. Вот-вот, и начнется слезливая паника.

— Я здесь по приказу Мстиславского. — Он хлюпнул носом. — Как и ты.

— Я, нет. Давно нет. — Надо показать ему четкую позицию. Довести до грани безумия и тогда сделать то, что даст мне преимущество над стоящим за ним кланом Мстиславских.

Первый явный шажок к победе над этими упырями.

— Что ты вез? — Спросил я после паузы.

Если развоется, то точно выдам ему затрещину. Что за никчемные люди на этого родовитого боярина работают? Ну, это же полнейший кошмар и ужас.

— Письма.

— Что в них?

— Так это. Не ведаю. Я их воеводе передал, и… — Он вновь хлюпнул носом. — И все.

А может все же ты бесполезный кусок…

— Когда ты выехал? Откуда?

— Так это. Мы же вместе в имении… Я там еще дня три по приказу… — Он запинался, хлюпал носом. — Потом вслед за тобой и двинул. Игорь, да ты что, не признаешь меня, что ли. — поднял слезливые глаза. — Мы же с тобой…

Пора.

— Vos ex patre diabolo estis: et desideria patris vestri vultis facere. — Ощерился я. Говорил, стараясь сделать голос глухим и утробным.

Это значило в переводе с латыни: «Ваш отец — дьявол, и вы рады исполнять все похоти отца».

Добавил.

— Но, вы тем самым пробудили истинного Сатанаила…

Сенька Шалымов захлопал глазами, подобрался. Видно было, что он не знал латыни, но слышал ее. И, скорее всего, понимал, что на ней говорят мистики и всякие умудренные «немцы». А может Мстиславский как раз из таких? Если за ляхов, то не крестился ли он в иезуитов?

Интересная мысль.

Но, нужно доработать этого слизняка. Впихнуть ему в голову то, что нужно мне.

— Того Игоря Данилова, которого ты знал, нет. — Я произнес это с пренебрежением. — Мстиславский убил его. Он решил, что он сам el diablo. Но, это не так. Он даже не знает, насколько ошибается. Он звал меня. — Я медленно вытащил бебут из ножен, чуть приподнялся, навис над Сенькой. — Смотри, смотри мне в глаза. Мстиславский позвал меня, и я пришел.

Парень затрясся, замотал головой. Рука его инстинктивно схватилась за грудь, где под материей висел нагрудный крест. А я продолжал говорить, стараясь сделать голос низким и максимально грубым.

— Теперь здесь я. И лучше бы тебе, Сенька, не быть со мной знакомым.

С этими словами я провел клинком ему по выставленной вперед руке, аккуратно, чтобы порезать немного и добавить ужаса в формируемую картину. Он вскрикнул, отпрянул, но левая моя уже схватила его за горло.

— Смотри. — Я подвел к его глазам перстень с единорогом. — Видишь? Видишь!

Он хрипел, сопел, слезы наворачивались на его глаза.

— Я вернулся оттуда. — Рука с бебутом указала на пол. — И всем, кто хотел гибели Русской земли, я несу только смерть. У меня тысяча имен и тысяча ликов. — Я сделал максимально злобное выражение лица. — Ты видел мое знамя, ты видишь мою печать. Я приду и пожру всех.

Толкнул его так, что он слетел с табуретки. Черт, не перегнуть бы, а то кукухой поедет.

Сенька задергался, свернулся, подобрался и с надрывным стоном быстро отполз к стене. Вжался в нее. Начал молиться. Я слышал сбивчивое: «Отец наш, небесный…»

Рассмеялся громко, надменно. Надо было добить, но не свести с ума.

— Ты поедешь к князю. Ты скажешь, что я приду. Что я войду в его дом. Я сожру его самого, весь его род, всех, кто ему дорог.

— Нет… Нет…

— А если ты не сделаешь этого, Сенька. Я сожру тебя. Смерд!

Он разревелся, а я подошел и сел рядом с ним на корточки. Заговорил тихим шепотом.

— Ты всегда служил, червь. Ты хорошо умеешь это. И послужишь еще. И я, так и быть, не убью тебя. — Слова были страшнее дел, и такого, как он они сейчас доводили до тихой истерики. — Ты расскажешь мне все, что знаешь, и что я хочу знать. А потом, как можно быстрее, с утра, помчишься в поместье Мстиславского и расскажешь все. — Повысил голос. — Все! Что я тебе здесь сказал и что ты увидишь после. Печать, воинство, знамя. Понял!

Он закивал головой.

— Да, да, господин. — Попытался схватить, поцеловать мою руку, но я резко встал, толкнул его. Уселся на сундук.

— Говори.

И он начал лепетать, отвечая невпопад на все вопросы.

Господи, каких же друзей себе выбирал прошлый «я»? Здесь с первого взгляда видно, что этот… Как там в незабвенной классике: «Он же на этом скачке расколется, редиска, при первом же шухере!». Слабый приспособленец, который ради денег более богатого готов существовать нахлебником и нахваливать его. А как только ветер подует в иную сторону — резко переметнется и найдет нового.

Вот я этим и воспользовался.

Где-то полчаса ушло у меня на расспросы с применением психологического давления и заходов с разных сторон. В общих чертах из лепета этого доведенного до жалкого существования и почти сведенного с ума человека я понял следующее.

Мы были, эээ… Ну… Друзьями? Слово это не хотелось бы применять здесь. Оно было как-то неуместно, но был у старого меня и этого парня какой-то странный симбиоз. Пили, кутили, гуляли, проматывали деньги в Москве. Творили всякое, непотребное, насколько это вписывалось в парадигму мышления человека того времени. Отец мной не занимался, поначалу пытался, но когда понял — что из меня растет, забросил. Занимался делами на службе у Мстиславских. Когда он исчез — вроде как погиб, выполняя какое-то поставленное князем задание, пришил за мной. Ну и… Так вышло, что и за этим Сенькой.

Какого он был рода? Тоже сын боярский. Седьмая вода на киселе. Род обедневший и лишившийся кормильца. Пара сестер замужем с ранних лет. Отец погиб, мать влачит жалкое существование в каком-то «родовом имении». По факту, как я понял — дом и огород, да пара нерадивых холопов. Вот и все.

Мстиславский нас под крыло взял, но ввиду бесполезности… Это понял я, а не самолично сказал Шалымов… Относился к нам пренебрежительно. Люди его нас высмеивали.

Из интересного — чуть более стало понятно, что князь за человек. Каких-то внутренних политических игр и раскладов этот парень, конечно, не знал. Рассказал, что ведал, и то ладно.

Полезно или бесполезно — пока не ясно.

Но, два гонца поутру поедут в разные концы и будут работать на мой авторитет, сами, не зная этого. Это, в целом, дело благое.

Выгнал его. Отправил приводить себя в порядок под надзором, чтобы не удрал. Хотя. Вряд ли бы он осмелился после нашего с ним разговора. То, что перед ним сам дьявол сидел и говорил — впилось ему в подкорку мозга.

Ну а меня ждала рутинная бумажная работа и работа с людьми.

Поужинали, не отрываясь от бумаг, от дел. Повозились еще, и я скомандовал отбой. Что не сделано — то не сделано. Но, Григорий за несколько этих часов проделал по-настоящему колоссальную работу в местном архиве.

Спал я хорошо, разместившись в комнате воеводы.

Поутру до завтрака отдал приказ отпустить вначале Волкова, выдать коня и выдворить за ворота. Следом за ним, но в ином направлении отбыл трясущийся и боящийся взглянуть в мою сторону Шалымов.

Также гонец был отправлен к Тренко с указаниями.

Через полчаса я с сотней Якова и телохранителями выдвинулся из терема на перекопанное рвами и валами поле близ Ельца. Здесь собрались три сотни оскольских казаков для присяги. Мои две сотни, с которыми пришел Григорий, должны были подойти чуть позднее. Я оставлял здесь небольшой гарнизон из своих людей. Именно этим, выделением из сотен, надежных и проверенных, и их заменой из местного населения, вчера мы и занимались. Плотно.

Как раз чуть больше, чем полсотни Елецких бойцов вместе со старым сотником Савой Усом присоединились сейчас к оскольцам для дачи клятвы.

Спешился с лошади, осмотрел стоящих передо мной и вливающихся в ряды бойцов, заговорил…

Через четверть часа наше более чем полутысячное воинство двинулось от Ельца к талицким бродам. Реяли стяги, свиристели свистульки. Шли мы конно, без крупного обоза. Его город должен был собрать к следующему утру, чтобы влить вскорости в наш основной.

Шли не спеша, не тратя силы коней и людей.

Часа через три, когда солнце стремилось к зениту, но еще довольно далеко не дошло до него, впереди показались талицкие броды. К небу поднимались дымы. Правый берег здесь нависал над левым. Не сильно, но все же позиции у Тренко были чуть лучше.

До этого за час где-то мне стали докладывать о дозорах, что, видя наши передовые, высланные вперед отряды, в бой не вступают, а отходить начинают.

Так и хотелось кричать — «Иду на Вы!»

Я поднялся в стременах и громко выкрикнул.

— Собратья! Правда, за нами!

— Гойда! Ура! — Разнеслось над сотнями.

— За Землю! За веру! За Русь!

Сотни стали разворачиваться в боевые порядки, забирая вдаль от реки. На другом берегу я тоже видел движение. Мои основные силы там тоже пришли в движение. Солнце отсвечивало на бронях моей латной сотни, поэтому приметно было.

Глава 10

Поднявшись в стременах, я наблюдал, как мое конное воинство строится и готовится к бою. Было видно, что три мои сотни из-за потраченного в Воронеже времени на слаживание действуют ощутимо быстрее и увереннее. Не идеально, но приемлемо. Оскольцы процесс тормозили, но не так чтобы критично.

Противник вообще пока даже не планировал хоть как-то нам противодействовать.

На той стороне реки также началось. Тренко выполнял мои указания. Сейчас страха на елецких, ливенских и лебедянских наведем.

День будет непростой, но сдюжим!

* * *

Позднее утро. Берег реки Сосна. Талицкие броды. Острог.

Семен Белов был зол.

Спал он плохо и чувствовал накатывающую волнами усталость. Вчера вечером, дальние дозоры дошли до Ельца и подтвердили самое ужасное. Город взят. Какие-то чужаки стоят в монастыре и окрест. Несколько сотен. Сколько точно — сказать невозможно. Но — огню и мечу Елец не предан. Живет обычной жизнью. Чужих только прилично окрест.

То, что из города не было вестей и беспокоило его прошлые сутки, все больше — получило свое обоснование. Ввергло в уныние и страх. Что делать?

Он маялся всю ночь, ворочался в постели и не знал, что делать. Боже, что? Как так вышло? Предательство? Колдовство? Злой умысел?

На другом берегу со вчерашнего вечера тоже появилось войско. Откуда у противника столько сил? Как он смог быть и здесь, и там сразу. Взять наскоком хорошо укрепленную крепость, которую защищал его старый, надежный товарищ — нелегко. Считай, невозможно!

Сколько же у него людей?

В войске уже ходили слухи о том, что татар на правом берегу Сосны нет. Русские люди там стоят и… Среди бойцов возникали вопросы, а чего они, люди елецкие, здесь стоят? Почему не хотят пускать кого-то на север? В чем злой умысел идущих отрядов? Ведь они не степняки и по слухам — сам Царь ведет их. Казаков-то с Дона пускали и не раз. Зла не чинили. Даже снабжали, бывало, провиантом и фуражом.

— Царь — Злобно процедил сквозь зубы воевода. — Царенок чертов. Откуда, откуда черт.

Он изволил кушать.

В крупной комнате терема, что располагался в остроге у талицких бродов сидел за массивным столом. Каша в горло не лезла. Квас казался невероятно кислым, а хлеб безвкусным и сухим.

Даже жена, которую он взял с собой в поход, не согрела его ночью.

Наорал, прогнал к слугам и всю ночь потом мучился бессонницей. То проваливался в полный тягучих кошмаров отрывочный сон, то выпадал из него в холодном поту. И так от заката до рассвета.

Что делать? Как этот Игорь оказался в Ельце? Зараза!

— Батька. — Подал голос сын.

Мальчишка видел двенадцать зим и уже присутствовал на военных советах, умело махал саблей, руководил десятком. Достойная замена растёт. Он все чаще был при отце, помогал, выслужиться хотел.

Волновался за него Семен. За него, за жену и за дочку тоже. Ей-то всего семь было. Малая еще. Они прошли через многое. И теперь, в очередной раз, стоял перед воеводой тяжелый выбор. Момент истины!

Как защитить то, что дорого, как оборонить от этого дьявола?

— Батька. — Повторил сын. — Там люди пришли. Дядька Волков…

— Что? — Воевода поднял голову, глаза его округлились, а голос слышался невероятно злым.

— Дядька. Иван Волков говорю. Здесь. — Мальчишка нервничал, он видел, что с отцом не все в порядке. Волновался, переживал.

Старый товарищ, правая рука. Предал? Нет, не может быть. Внутри воеводы все сжалось. Как! Он громко треснул кулаком по столу. Так, что стоящие на карауле при своем предводителе казаки вздрогнули.

— Сотников ко мне, всех. И этого, Волкова. — Зубы скрипели, а голос был хриплым, безжизненным. Сорвался на крик. — Живо!

Пара минут и все руководство воинством собралось в комнате, расселось за столом. Поглядывали друг на друга. За столом чувствовалось некое недоверие и недопонимание. По местническому обычаю, среди них, не очень ясно было кто и где сидеть должен по старшинству. Казаки, сотники из дворян и детей боярских. Смешалось все.

Первыми разместились сотники самого Ельца.

Но ливенские и лебедянские не считали себя менее знатными.

Эта грызня, он чувствовал, до добра не доведет. Слишком много распрей внутри, слишком много непонятного. Все держалось только на его авторитете и на одном важном и страшном для слуха русского человека Смутного времени слове — татары.

А оказалось — не они. Не степняки шли на них, а такие же люди русские.

Стража ввела Волкова. Тот замер, взгляд на всех бросил, глаза опустил, в пол смотрел.

— Ты… — Прошипел воевода. — Как ты…

— Хочешь, голову руби, воевода. — Вскинулся Иван, уставился на своего бывшего атамана, а нынче чина более высокого. С юности они друг друга знали, в походы вместе хаживали. Лет пятнадцать, как служили. Друг за друга держались.

Повторил с надрывом:

— Хочешь, собрат, голову руби. Но я с тяжелыми вестями, взят Елец.

— Как⁈

— Не ведаю. Сам не пойму. — Его начало слегка трясти от нервного напряжения. Все же за последние сутки он натерпелся много. Истощение сказывалось.

— Колдовство! — Вскочил воевода, руку в рукоять сабли упер.

— Не сожжен, не бит. Ворота открылись… А еще… Ус, гад, предал нас.

— Ус… — Прошипел воевода, вздохнул. Сел обратно.

Мысли танцевали в голове.

Не стоило этого старого лиса оставлять там одного. Давно воду мутил — черт болезный. Надо было либо подговорить кого, чтобы дух из него выбили и стариковские кости помяли или с собой брать. Не зря говорят — держи друга близко, а врага еще ближе. Собака! Пес! Убью!

Пока в душе воеводы бушевали эмоции, сдавший город Иван Волков заговорил:

— Меня к тебе, воевода, с письмом этот черт прислал. Требовал передать.

— Что? — Слепая ярость вновь накатилась на казака.

— Вот. — Иван достал свиток. — При мне писано.

— Давай сюда.

Принял, развернул, уставился.

Грамоте они вместе, вдвоем учились у дьячка одного, чем и гордились. Далеко не все среди казаков читать и писать умели. А они вот, образование имели какое-то. Вот и поднялись. Атаман, ставший воеводой, и правая рука его, есаул — в атаманы выведенный.

А теперь все шло прахом.

Куда ушла удача казацкая, куда подевалась?

Пробежался Белов глазами, и злость заполнила его от кончиков волос до самых пяток.

— Гад! Падаль! Тварь эдакая! — Заорал он громко и шарахнул кулаком по столу. Швырнул бумагу.

— Что там, воевода? — Задал вопрос один из сотников.

Надо отвечать им, говорить что-то. Они же все вот-вот переметнутся твари такие. Предатели. Все! Кто-то из них про Уса же знал, с ним дела имел. Этот вон сидит, в стол смотрит, глаза не поднимает.

Тварь. Сейчас сотню свою поднимет и уведет!

Стой! Охолонись Семен.

— Писано в бумаге. — Попытался сделать голос более спокойным Белов и проговорил. — Что Царь Игорь Васильевич Данилов желает видеть нас в Ельце к вечеру и вместе с ним на Москву идти. Подпись и…

Он запнулся. Сразу он и не понял, что там была за печать. Вернул себе бумагу, уставился на нее. Нет, быть не может.

— Печать царская, собратья. — Проговорил он тихо. — Единорог.

Двое сотников, что постарше были и еще при Иване Великом службу несли переглянулись, перекрестились.

— Так это, воевода. А татары то где? За рекой кто? — Спросил один из них.

Что делать? Черт! Бесы! Проклятие! Что… Мне… Делать!!!

— Какой он к чертям царь. — Выпалил Волков, отвлек на себя, молодец. — Мальчишка. Сосунок.

Все уставились на него. Белов был рад, что внимание переключилось с него, на старого друга, что принес столь ужасные вести. Мальчишка-то молодец, он же татар под Воронежем каким-то чудом бил. Каким? Точно колдун. Боже, сохрани нас всех!

— Что он за человек? Сколько людей с ним? Татары? — Спросил глава лебедянского отряда.

Воевода видел, как сотоварищ его теряется. Собирается.

— Сотня. — Он сделал паузу и добавил — И еще… Еще сколько-то.

— Сколько? Сотня? Как! — Сотники переглядывались, перешептывались. — А город, стены? Что с женами нашими, детьми?

Шум поднимался в помещении. Люди, удивленные, напуганные, ошарашенные все больше поддавались панике.

— Я видел еще людей у Троицкого монастыря. — Ошалело добавил Волков. — Может, больше сотни.

— Сколько. Их. Человек? — Процедил сквозь зубы Белов. — Как сотня могла взять Елец! Как⁈ Собрат!

Эта мысль его не покидала.

— Не знаю, собрат, друг мой, я не знаю! — Волков действительно не понимал, как так вышло. — Колдун он, как есть, колдун. И знамя! И перстень! Как из могилы поднялся. Злой, лютый, хитрый.

— Знамя?

— Да… Царское.

В сенцах кто-то зашумел. Через мгновение вошел запыленный казак, поклонился.

— Воевода. От Ельца войско идет. Полтысячи.

— Сколько⁈

— Пять сотен, воевода. — Опешил боец.

С солнца он сразу не понял, что здесь сидит весь руководящий состав. Проморгался и застыл удивленный. Все в сборе, что-то решают. Напряжены до предела.

— У…у…у — Белов упер голову в руки. — Черт побери.

Что делать? Что!

Окружающие его люди переглядывались.

Но, Семен был бывалым человеком. Он водил свою ватагу на разные дела. Служил в Ельце не первый год. Стоял в обороне, когда город осаждали войска Василия Шуского под началом опытного воеводы.

— Трубить сбор. Всем построение. Готовимся к бою. — Проговорил он насколько возможно решительно.

Дело покажет, кто кого. И не в таких переделках бывали.

Чертов царек кровью умоется.

Сотники и атаманы поднимались, переглядывались, и воевода понимал, нет у них уверенности в том, что стоит оружие донимать на того человека, что идет к ним от Ельца. Значит, нужно личным примером. Силой духа, как это не раз бывало, показать им силу свою, удаль и царька этого в землю закатать.

Во всей этой кутерьме Белов не заметил, что сын его куда-то делся.

Сам он, отдав приказ, пошел готовиться к бою. Облачаться в панцирь. День будет нелегким. Вереди слава, победа или смерть.

* * *

Мои отряды заходили на лагерь воинства, стоящий у талицких бродов. Издали было видно, что по прикидкам воевода Белов собрал порядка тысячи человек. Как и предполагалось. Это, конечно, несколько меньше, чем у меня. Но сойдись мы в поле — еще неясно, чья возьмет.

Я бы, на его месте сейчас ударил именно на идущую в бой конницу — то есть по моим отрядам. А малыми силами сдерживал бы броды, сколько возможно. Затем развернулся бы и бился уже там, у воды. Получается — преимущество в количестве против каждой из моих частей армии.

Этого допустить нельзя. Да и вообще — не хотелось допускать встречного боя и кровопролития. Все должно решиться бескровно. Максимально спокойно. Самое важное — я не видел смысла в этом бое. Русским убивать русских в текущей ситуации, казалось глупостью. Все они должны перейти ко мне под знамена, и вместе мы двинемся дальше.

Тула — следующий крупный пункт.

Что там сейчас?

Заруцкий вроде возьмет ее несколько позднее. Летом, после Клушино. Значит, под Василием этот город. Насколько там тихо и спокойно? Неведомо.

Но, не о том думаю — сейчас с елецким воеводой все решить надо.

Мы двигались вперед. Приказ был не атаковать, готовиться к бою. Но постараться сделать так, чтобы не поддаться на провокации противника и самим не спровоцировать атаки. Давить морально, но в случае чего ударить резко, дерзко и сразу всей мощью.

Где-то километр оставался до вражеского лагеря.

Внезапно, где-то слева я увидел, как от лагеря, прижимаясь к седлу, мчится человек. Он вел коня буераками вблизи реки, скрывался, пытался прятаться. Нам его было неплохо видно, но от талицкого стана, скорее всего, все же укрыться ему удалось.

Кто это? Гонец? Перебежчик?

Странное дело, без белого флага идет.

— Ко мне его. — Распорядился я, махнув рукой Богдану.

Тот и еще пара человек из сотни Якова, что шли за нашими спинами, понеслись по полю перед идущими вперед конными рядами ему навстречу.

Пока происходила встреча, я наблюдал, что творится в лагере, к которому мы двигались. И окрест него.

Броды виднелись дальше справа в излучине реки, где она становилась более широкой, но и более мелкой, порожистой. Вода переливалась через камни, кипела, бурлила. Там располагался гуляй-город, были нарыты рвы и сделан вал. Просто так с наскоку, с правого берега не налетишь, не возьмешь. Вода затормозит, а огонь с левой стороны отбросит. Если прорываться — потери станут большими. Люди могут дрогнуть.

Остается стоять и вести перестрелку. Но елецкие же за укреплениями у них огромное преимущество.

В них сейчас стояло по моим прикидкам человек сто.

Воевода действовал так, как я и думал. Опытный был.

Нас от места переправы отделял основной лагерь, сформированный вокруг построенного на возвышении небольшого, круглого острога с одной башней. Окрест располагалось несколько домиков. Штук пять, может, семь — сказать сложно, потому что там же наряду с ними присутствовали еще и лагерные сооружения.

Палатки, тенты, шалаши какие-то, стояли телеги.

Тысячу человек разместить, это вам не просто так. А еще и коней. Да, не все елецкие оказались конными, но все же — сила приличная. Несколько табунов сгоняли сейчас к лагерю, там творился настоящий муравейник. Даже отсюда было видно, что неразбериха некая происходит. Отряды пытаются собраться, строиться, выйти на позиции, понимая, что враг — то есть мы, уже близко. На подходе.

Войско разворачивалось для встречного боя, но не успевало. Ударь сейчас, и мы втоптали бы их в грязь. Но нельзя! Черт. Жизни этих людей важны для меня.

Надеюсь, план мой сработал. Воевода потратил время на атамана, пришел в шок от сказанных им слов. Слишком медленно принимал дозорных, которые видели нас, неспешно отдавал приказы, и они исполнялись тоже медленно.

Да и те, кто должны были их выполнять — не торопились. Непростительно.

Уверен, лебедянцы и ливенцы не горели желанием выступать против нас, а не татар. Ради чего? Может, лучше поговорить, сговориться. Все же мы люди русские. Неужто общего языка не найдем? Зачем бить друг друга?

Расстояние неспешно сокращалось. Мы заходили на удар.

Тем временем Богдан подвел ко мне запыхавшегося гонца, что несся от лагеря в нашем направлении. Тот косился на знамя, уставился на мою личную охрану, на татарина, на Пантелея.

Совсем юнец. Черт, да ему лет двенадцать. Снаряжен неплохо, даже богато.

Спросил нервно, срывающимся голосом.

— Кто из вас будет Игорь Васильевич? — Он был бледен и нервничал очень сильно.

Руки тряслись, и я сразу понял, что он хочет сделать. Только вот мой телохранитель, что подвел его, готов был голову мальчишке отсечь. Сабля лежала на луке седла, и, как только парень бы дернулся за пистолем, который неказисто торчал из его кафтана, вроде бы спрятанный там, голова его полетела бы на землю.

Дурак. Ой дурак.

Жалко его. Нельзя таким молодым погибать. Им жить да жизнь, да будущее строить.

— Стрелять собрался. — Проговорил я, смотря ему в глаза. — Не надо, боец, тебя убьют быстрее, чем выхватишь пистоль.

Богдан бровь поднял. В глазах его я увидел уважение. Раз я распознал намерения этого юнца, значит понимаю — что мне грозит.

— Ты… Ты… — Запыхался он.

Я подмигнул, дал знак телохранителю, чтобы тот не убивал, но схватил, разоружил, стащил с коня. Тот начал медленно приближаться все ближе. Не просто на расстояние удара сабли, а чтобы садануть его по голове и свалить, скрутить.

Сам же продолжал отвлекать его.

— Ты сын его? Сын воеводы елецкого?

Он глаза опустил. Руки его вцепились в удила. Понял внезапно, что если дернется — ему конец.

— Воин, я не хочу твоей смерти. — Проговорил я спокойно. — И смерти твоего отца не хочу. Пойми. Мы идем не вас воевать, а царьков.

— Ты сам себя Царем кличешь! — Вновь вскинул он голову. — Ты. Кто ты такой, чтобы так говорить?

— Я! — Усмехнулся в лицо, следил за руками и мимикой. — Все войско мое знает, что я Игорь Васильевич Данилов. Воевода. Царем себя не звал никогда при них. Отцу твоему письмо писал, так-то… — Я рассмеялся в голос, понимая, что моя диверсия удалась еще лучше, чем должна была. — Обман. Хитрость.

— Колдун! Ты дядьку околдовал! Ты Елец сотней взял! Ты! Ты! — Он задыхался от злости.

Богдан наконец-то улучил удачный момент. Саданул его, выхватил пистолет из-за пазухи. Отшвырнул оружие в сторону. Парень отшатнулся, но в седле усидел.

— Не убивать! — Заорал я. — Не сметь.

Мальчишку схватили, сняли, начали вязать. Он пытался вырваться, стонал, выл как загнанный зверь, а я проговорил, смотря на него.

— Ты, не знаю, как твое имя, великий человек. То, что ты пришел сюда, решило кучу вопросов. И, очень помогло. Ты спас сотни жизней. Спасибо тебе.

— Колдун! Дьявол! — Просипел он.

— Возможно, сегодня вообще не прольется крови. — Я улыбнулся. — Благодаря тебе. Я обещаю, что постараюсь не убивать твоего отца.

Повернулся к Якову, проговорил.

— Собрат мой. Возьми белый флаг и иди под ним к их позициям с парой людей. Скажи. Сын воеводы у нас. Скажи, что я готов говорить с ним один на один. Готов биться с ним один на один. И если проиграю, то уйду.

Глава 11

Я замер перед своим развернутым для атаки шестисотенным воинством. В самом его центре. Впереди сумбурно и в легкой панике строились ряды противника. До них был чуть меньше километра. Видно было, неровно становятся, делают много лишнего, суетятся. Разброд и шатание. Значит, все удалось.

Произнес

— Яков, приказ ясен?

Служилый человек взглянул на меня с удивлением, покачал головой.

— Да, воевода, но… Кха. Прости за сомнения. — Он кашлянул, протянул хрипло. — Думаешь, они согласятся?

Приказы не обсуждаются. Но тут случай особый. Все же

— Да, согласятся. Нас больше, в их стане распря. Ты видишь, как они готовятся к бою? — Я усмехнулся. — А поединок, старая традиция.

— Они не лыцари. — Усмехнулся Яков. — Это казаки, а не ляхи. И воевода их казак.

— Он согласится. У нас его сын.

Это было отличным исходом ситуации, настолько замечательным, что, пожалуй, было сопоставимо с моментом нахождения мной креста в священном месте. Божественное проявление, ни больше ни меньше. То, что этот мальчишка явился сам. В наши руки. О чем он думал? Стать героем? Показать отцу, что может решать проблемы.

Ох уж этот юношеский максимализм. Или он видел, что отец запаниковал, никак не может принять решение. И, начал действовать сам. Лихо, но глупо. Делать можно что-то, только понимая шансы на успех. А здесь — мы могли убить его на подходе. Но, повезло так повезло.

Господи, может ты все же есть? И ты…

А да, не о том я думаю. Мне предстоит бой.

Трое во главе с Яковом под белым знаменем отделились, двинулись от наших рядов к их становищу. Дошли без проблем. Замерли. Противник не атаковал. Прошло несколько минут. Никакой замятни, стрельбы и прочих нападок на парламентеров не последовало. Там их кто-то встретил, и они вскорости развернулись обратно.

Двинулись неспешно.

А воинство елецкое как-то расслабилось. Видно было, что люди переглядывались, топтались, ряды в которые они худо-бедно встали, ровно не держали. Оружие опускалось. Как будто строю роздали приказ — «Вольно».

Согласен воевода, деваться некуда. А бойцы и рады. Не хотят они воевать, ни со мной и ни с теми людьми, которых я веду. Смысла не видят. И верно это.

Я перевел взгляд на правый берег. В этот момент мои тамошние силы выходили на позиции. Надеюсь, Тренко понял все верно и не начнет штурм без сигнала. Конница там строилась на фланге, вперед выступала стрелковая пехота. Подтягивались возы. А на них у нас имелись пушки. Это бы стало сюрпризом для защитников.

Интересно — есть ли артиллерия у них, и кто бы выиграл эту дуэль.

Смотрел на все это и понимал. Хорошо бы дело решить миром. И вроде бы все к этому шло. Кровь одного человека лучше, чем жизни сотен. Здесь и думать не нужно.

Яков вернулся, улыбнулся невесело, проговорил:

— Он согласен. Кха. Скоро будет. Сам Белов и двое сопровождающих.

Я кивнул.

— Пантелей и Богдан со мной. Мальчишку прихватите.

Толкнул коня сапогами и неспешно двинулся вперед. Нужно найти удобное место, занять его и поджидать там воеводу. Биться будем пешими, по всем правилам.

Местечко мы нашли вполне хорошее и знаковое.

Посреди холмистой равнины, на склоне взгорка, росла дикая яблоня. Вокруг нее было много поросли, но слева, чуть ближе к реке проплешиной возвышалась вершина этого холма. Скорее всего — курган какой-то древний. Недалеко журчал небольшой, но звонкий ручеек. Выходило, что и от наших позиций, и от недружных рядов елецкого воинства отделено это место примерно на равном расстоянии. Да, чуть ближе к талицким бродам, а не к нам, занявшим довольно хорошие позиции на подходе. Но тут и ошибиться несложно, когда на глаз расстояние меряется.

Мы были первыми.

За спиной моей Пантелей держал знамя, которое трепетало и развевалось на ветру.

Я смотрел на елецкие ряды. Готовы ли эти люди биться? Что-то подсказывало мне, что нет. Явление мальчишки — вряд ли только его глупость. Он видел что-то. Что-то понял. Не скажет, это точно. Юношеский максимализм не позволит. Раз примчался убивать меня, то что-то услышал. Почувствовал, что отец дал слабину, решил взять все в свои руки, доказать делом, что уже не маленький. Что достоин. Для этого времени — он уже воин. Так-то похвально, только глупо вышло.

Хотя не ведая того, что творит, спас сотни жизней.

Наконец-то елецкое воинство прошло в движение. Волной перекатывалось, головы вращались, сумятица небольшая пошла. От рядов противника отделилось трое всадников. Шли без знамени, не спешили.

— Смотрите в оба, чтобы еще двое не удумали чего. — Сказал я Пантелею и Богдану. — Должен быть честный бой.

Глянул на мальчишку пристально. Обратился к нему, сидящему на четвертой лошади, привязанному к седлу вообще связанному, чтобы не чудил и не удрал.

— Надеюсь, твой отец, человек чести. — Улыбнулся.

Парень уставился на меня злобно. Его трясло, и выглядел он очень бледно. Еще бы — эмоции, адреналин, юный организм с трудом справлялся с тем потоком всего, что с ним сейчас творилось. А ты думал раз и готово? Нет, такие дела так не делаются.

Они приближались, расстояние сокращалось. Метров с пятидесяти я поднял руку, выкрикнул.

— Пешими, на саблях!

— Воевода, а что, если они решат стрелять? — Спросил Богдан, приподняв бровь.

Говорил негромко, смотрел на подъезжающих.

— Вы должны выстрелить первыми. Но только не в воеводу. Этот человек мой. Он должен пасть от моей руки. На глазах у всего войска.

— Ясно. — Он чуть поудобнее сел, руку положил на кобуру своей аркебузы.

Пантелей сидел молча, смотрел пристально. Я знал, что этот человек, несмотря на свои габариты достаточно ловок, чтобы успеть выхватить оружие. К тому же от него не ожидают такой прыти, это уж точно.

Тридцать метров.

Я следил за их руками и оружием.

— Белов! Кто из вас⁈ — Выкрикнул.

В ответ тишина.

Один из них — недавний знакомец Волков. Слева. Еще один средних лет крепкий мужчина, справа, чуть в стороне и сзади. Задумал чего? Глаз да глаз за ним. Хотя и за бывшим моим пленником тоже приглядеть надо. Злой, обиженный, даже если плана у них подлого какого нет может дурь совершить на эмоциях.

И по центру.

Уверен воевода именно он — одетый в кольчугу или панцирь, с такого расстояния не разобрать. Высокий, даже, можно сказать, долговязый. Руки длинные, но вряд ли это будет проблемой. Хотя в поединке надо это учесть.

Глаза щурит, лицо точеное, холодное, сам напряжен до предела.

Снаряжен хорошо. Помимо металлического доспеха ладные ножны с доброй саблей, кинжал. Пара пистолей на перевязи. В кобуре седла — аркебуза. На голове шапка красная, бархатная, черным мехом отороченная. А за поясом еще и чекан.

Странно, вроде бы признак атаманства, это булава, а здесь — несколько иначе. Ну может ему привычнее таким оружием в бою работать. Латников-то им, польских, вполне хорошо валить.

Пятнадцать метров.

Они замерли. Кони переступали с ноги на ногу, фыркали.

Лица у двоих казаков злые, если не сказать разъяренные. Третий, что чуть отстает от них какой-то ошарашенный больше, удивленный, что ли. Справа немного дальше движется. На знамя смотрит, на меня, на сопровождающих, на пленника, что привели с собой.

На первый взгляд — вроде стрелять не намерены. Но кто их знает.

Этого нам точно не надо. Честь по чести бьемся и дело с концом.

Белов, я уже на все сто был уверен, что это он, смотрел на сына. Зубы его скрипели, челюсти двигались. Но, он молчал. Казалось, злоба не давала ему и рта раскрыть. Поднеси спичку и полыхнет он ярким пламенем. Такой злющий и напряженный был.

— Семен Белов! Сыну своему спасибо скажи! — Проговорил я холодно и спокойно. — Если бы не он, много крови пролилось бы, а так… — Сделал паузу, изучал реакцию. — Предлагаю дело миром решить. Вы под меня пойдете…

Воевода елецкий молча саблю выхватил. Спрыгнул с коня. Резким движением отстегнул с груди пистолеты, кинул их на луку седла. Из-за пояса вытащил чекан, кинжал оставил. Уставился на меня, во взгляде ненависть лютая. Крутанул клинком, на меня медленно двинулся.

Ладно, раз так, то так.

Спокойно спустился с обнаженной саблей в руках. Тоже отстегнул пистоль, мешать только будет. Оставил на коне. Пошел на встречу.

— Белов! Я предлагаю всем вам жизнь. Я не веду татар. Ты же видишь! Я иду на Москву собирать Земский Собор. — Шел неспешно, изучал манеру движения противника.

Для того, кто находился в состоянии невероятной, немыслимой ярости, перемещался он достаточно плавно. Хороший боец.

Продолжил:

— Это знает каждый в моем войске. Я клятву дал им, а они мне.

Елецкий воевода просипел что-то тихое, выругался, видимо. Произнес сквозь зубы, с трудом.

— Молчи… Колдун! — Неспешно двигался на меня. Изучал, смотрел. — Дьявола душонка.

Опытный, бывавший в деле противник, но… Если они не надумали никаких хитростей, то шансов у него немного. Если уж я француза одолел, то уж с казаком точно совладаю.

— Меня старцы за Доном благословили. — Креститься, когда в руке сабля, было как-то не с руки. — В монастыре. Знамя от них! Белов, не дури! Я не хочу твоей смерти и гибели твоих людей. Сдавай оружие и в монахи иди. С миром отпускаю.

— С миром, пес… С миром! — Он не выдержал, сорвался.

Опять эти их звериные ругательства. Нет, все… Такое прощать было нельзя.

Я двинулся вперед и тут краем глаза увидел, что Волков дернулся, потянулся к кобурам. Резко выхватил пистоль.

Бабах!

Раздалось это из-за моей спины. Случилось сразу очень много всего. Время словно замедлилось. Лошадь казака встала на дыбы, он полетел с нее вниз, хватаясь за грудь. Мальчишка заорал.

— Дядька!!! Дядька!!!

Тот третий опешил, ошарашенно смотрел на происходящее какие-то доли секунды. Он понимал, что произошло. Осознавал, что именно Волков решил нарушить дуэль. Но, его опередили.

Мой поединщик ошарашенно отпрянул в сторону, прикрылся рукой. Думал, стреляют в него. А я как ни в чем не бывало замер, выкрикнул.

— Стоять! Всем стоять!

Сговаривались они или нет, не ведомо. Но Волков, тварь эдакая, все же не сдержался. Хотел пристрелить меня во время дуэли. Точнее, до ее начала. Богдан, по моей указке, был готов к этому и шмальнул в него. Попал и, судя по всему, убил.

Парень, что был нашим пленником, смотрел на это все и не понимал. Для него этот человек, видимо, был эталоном чести и доблести. Как и отец. Недаром он стоял за него горой, ведь воевода не зря оставил его охранять город. Видимо, друг семьи, близкий человек, а не просто подчиненный.

А здесь — сговорились биться, а он. Мощный удар по авторитету.

Хотя, с другой стороны я как раз ждал чего-то такого. Только от самого воеводы, а не от его помощника.

— Ты… Ты!!! — Заорал Белов.

Он же не видел, что хотел сделать его сотоварищ. Что случилось поняли все, но только не он. Даже их третий, понимал, почему мой человек разрядил свою аркебузу. Он спешивался и шел быстрым шагом к своему павшему товарищу.

А воевода в приступе безумной ярости бросился на меня, махнул саблей.

— Убью, собака!

Опять эти ваши звериные мотивы.

Удар в левую щеку, подход, укол.

Бился он размашисто, но уверенно. По стилю мне это напоминало манеру Григория, но все же ощутимо лучше и комплексней. Там была идея просто врубить сильно с плеча и понестись дальше — чисто конная. А здесь складывалось впечатление, что человек кое-что смыслит в поединке.

Сбил его клинок, отвел в сторону. Контратаковал.

Мы обменялись быстрыми хлесткими ударами.

Очередной резкий выпад в лицо. Я отбил, ушел вбок, атакуя ведущую руку. Не вышло. Отстранился, перегруппировался. Противник умело пользовался длиной рук. Использовал легкую свою почти прямую саблю. Больше палаш. Действенное и как колющее и как рубящее. Хороший воин, знающий свои сильные стороны.

Еще укол. Я отразил удар, отвел в сторону. Попытался обойти его. Удалось! В маневре он оказался слаб. Ноги не успевали за руками.

Вот и нашлось уязвимое место.

Рубанул справа, крутанул кистью и резко направил клинок снизу слева. На инерции довел и высек искры из кольчуги. Противник отшатнулся. Часть колец упало на землю, но раны не было. Синяк — это точно. Но для опытного бойца, пустяк. Слишком легкий клинок. Против доспешного не то оружие. Но, я знал, что нужно делать. Был у меня план, которого он точно не ждал.

— Пес! — Заорал, отшатываясь Белов.

Стиснул зубы. Вновь атаковал сам.

Рубанул, целясь сбоку. Медленно, слишком медленно.

Он начал пытаться держать меня на дистанции. Осыпать ударами, отпугивать клинком. Хорошо, знает преимущество своих рук. Толку только? Меня же не достать.

Я обходил его, маневрировал. Выбивал из сил.

Рубил, колол, делал финты. Творил вокруг настоящий танец с саблей. Перемещался, напружинив ноги, как на тренировках. Достал уже раза три-четыре, но так — чуть вскользь. Все же клинок мой плохо работал против кольчуги. А из-за длины рук как-то так выходило, что постоянно он их успевал отвести. Дистанцию держал.

Видно было, что злость накатывает на Белова волнами.

Мы обменялись еще парой ударов. Он пошел в наступление, полагая, что я не смогу его достать. Глупость и ошибка.

Пора!

Резко сменил тактику. После пары ответных секущих ударов вышел в клинч. Сделал подшаг.

Все. Он в моей власти. Удар. Захват. Сабля полетела вверх, вывалилась из руки. А я с силой толкнул его. Подсек ногу. Такого он не ожидал. Так агрессивно у них никто не умел драться. Слишком рискованно лезть близко. Да, все так. Только если ты не обучен помимо фехтования еще и кулачному бою и борьбе вдобавок.

А если все в комплексе, то и применяешь совместно.

Воевода белов начал заваливаться навзничь. Рука его метнулась к бебуту. Какой неугомонный. Черт!

Отшаг.

Рубанул его по ноге, чуть выше колена. Несильно. Отрубать не хотел, так — порезать.

Он упал, но успел выхватить оружие. Перекатился. Устремился к своей сабле. Но я был уже над ним. Одна рана не останавливает, значит, сделаем еще. Убивать — смысла нет. Доказать превосходство — вот цель.

Ударил ногой.

Он извернулся, попытался ткнуть меня кинжалом. Но напоролся на саблю. Я ждал такой атаки и вонзил лезвие в предплечье, отпрыгнул.

— Ааа. — Зарычал он.

Это был не столько крик боли, сколько рык раненного, обезумевшего зверя.

Вскочил, кинулся не меня, раскинув руки перед собой. Схватить, повалить. Что за дурь? я же вооружен. Смерти ищет. Не стал убивать, ушел в сторону. Рубанул по кольчуге, сократил дистанцию пнул в бок.

Казак опять покатился по земле.

— Хватит! Белов! Мне не нужна твоя жизнь!

Он на карачках рванулся к сабле, вскинулся. Но я был уже рядом. Укол. Все было кончено. Мой клинок вонзился в правое плечо. Пробил изодранное секущими ударами полотно. Прошел через ткань, рассек кости и вышел наружу с другой стороны. Заструилась кровь.

Он попытался схватиться за лезвие, рвануться вперед. Но я был быстрее. Вырвал оружие, отшатнулся, отступил. Ноги подвели воеводу, и после пары быстрых шагов он споткнулся и рухнул на колени.

— Остановись! — Мой клинок был около его горла. — Остановись, дурень! Мне! Не нужна! Твоя! Жизнь!

— Колдун. — Прошипел он сквозь зубы. — Бес! Убей, убей меня! Я не могу, не могу больше!

— У тебя сын, семья. — Клинок упирался ему в кадык. Хотел в яремную вену, но так он бы мог совершить акт самоубийства, а мне это было вовсе не нужно.

Смотрел на него, поверженного. Проговорил.

— Ты хороший воин. Такие нужны этой стране. Руси, России. — Говорил громко, уверенно. Надеялся, что после поражения он одумается. Поймет, что служил не тому и не затем. — Я не зову тебя с собой на север. Ненависть затмила тебе сейчас глаза. Но, я дарую тебе жизнь. — сделал паузу, смотрел на него, поднявшего глаза к небу и ждущего решающего укола. — Бери сына, жену, еще детей, если они есть, и поезжай к задонским старцам. Они расскажут тебе правду. Им-то ты поверишь?

Сделал пару шагов назад

Белов со стоном схватился за рану. Кровь лилась оттуда ручьем. Перевязать надо. Казак застонал, и я услышал.

— Боже… Господь… За что! За что мне это! Господь!

Я развернулся и двинулся к своим телохранителям. Произнес.

— Богдан, развяжи его сына. Отпусти. Пусть за отцом присмотрит, перевяжет.

Мой казак уставился на меня с удивлением. Уверен, думал сейчас, не встанет ли этот парнишка против нас. Не сотворит ли чего дурного, не нападет со спины. Стопроцентной уверенности в том, что он не сделает это, у меня не было. Но казнить этих двоих было выше моих сил. Такие люди, бесстрашные и сильные духом действительно нужны. Зрела во мне надежда, что старцы действительно смогут объяснить им, всей их семье, что и как. И почему я оставил его жить.

И жизнь свою они посвятят служению отчизне.

Влетел в стремена, осмотрелся.

Парнишка, отпущенный, спрыгнул с лошади, помчался к замершему на коленях отцу. Рвал на бегу рубаху, готовился бинтовать. Главное, чтобы от раны не умер воевода. Но если так, то это значит — судьба.

Сам обратился к третьему, оставшемуся на ногах из приехавших елецких.

— Что с Волковым?

— Мертв. — Проговорил он. Поднялся от него, уставился на меня.

— Ты все видел. Иди скажи елецким, что жду всех сотников к себе. Нам незачем проливать кровь. Незачем отдавать свои жизни здесь. Наш враг там! — Я махнул рукой на север. — Наша цель, Москва! Вместе мы будем сильнее и добьемся Земского Собора. Всю Русь соберем и Царя на трон поставим сильного. А не этих, цариков.

Он поклонился, двинулся к лошади.

— Жду. И прикажи войска отводить, чтобы мои люди переправу начали. Мы не желаем вам зла. Мое слово!

Человек поклонился вновь, взлетел в седло и помчался к елецким рядам.

Я повернул голову к Богдану. Он смотрел на меня очень удивленно. В его парадигме мира я поступил… Вероятно, излишне мягко. Но, так было нужно. Именно такие деяния запоминаются и создают вокруг предводителя ту славу, которая важна. Строг, но справедлив.

— Богдан, скачи к нашим. Передай, строем ровным, ко мне. Не ломая рядов.

— Сделаю.

Он дал пяток коню и помчался к моим бойцам. Они уже неспешно двинулись вперед сами. Понимали, что происходит.

Глава 12

Прошло совсем немного времени, и Елецкое воинство сдвинулось с места. Видно было, что им идут приказы, и бойцы растерянно отступают в лагерь. Преимущественно пехота. Сворачиваются с боевых позиций, отходят. Часть разворачивается и движется вдаль от переправы. Конница. Чуть севернее. Все же часть бойцов явно пребывало в сомнениях. Вдруг мы всеми этими действиями только вводим в заблуждение. И как ударим, когда они не ждут. Спешиваться, расслабляться торопились не все.

Да, вроде бы сотники и атаманы должны явиться, говорить. Но кто знает, придут ли все. Пока что нужно держать боевую готовность. Довлеть над ситуацией. Показывать, что мы не хотим воевать, но если надо — готовы.

Я отвлекся от созерцания лагеря, глянул, как там дела у отца и сына.

Старшему было совсем нехорошо. Еще бы, несколько скользящих ударов. Но это мелочи по сравнению с тем, что пришлось пронзить ему правое плечо. Старался попасть выше легкого, обездвижить руку, не убить. Но с текущим уровнем медицины были шансы, что не переживет казак этого.

Мои бойцы подошли гораздо быстрее, чем сотники от лагеря, и я махнул рукой. Распорядился помочь. Выделить лекаря.

Яков глянул на меня с удивлением, но отрядил кого-то из обученных еще в Воронеже людей. Лучше было бы, конечно, дождаться с переправы старика Войского, но здесь дело могло идти на минуты.

Человек подошел, наклонился.

Мальчишка что-то выкрикнул, но после недолгой перебранки место уступил. Взялись они за процесс вместе.

Я, сидя верхом, наблюдал. Осложняло дело то, что раненый воевода в кольчуге. Это не ткань — ее не разрежешь аккуратно, не посмотришь, что там. Снимать? А как — рука ведь повреждена. Видимо, все же нужно стаскивать. Не будет же он все время лечения в броне ходить. От нагрузки помрет измученный организм. Да и доступ к ране нужен нормальный.

Нельзя в броне быть.

Они вдвоем начали действовать. Потянули. Казак заорал от боли. Еще бы — травмируемую руку приходилось проворачивать как раз в плечевом суставе. Рядом с раной.

М-да. Все же доспехи, это не привычные мне современные бронежилеты на стропах. Срезал их и свободен. Здесь — сложнее все. Хотя мой юшман в этом плане попроще. Он больше для дел лечебных подходит. За счет запашной системы и ремней крепления. Но — далеко до идеала. Как-то я раньше и не задумывался о том, что помимо защиты доспех еще должен быть эффективно снимаем и надеваем. Те же латы в этом плане — удобнее. Срезать ремни, стащить. А вот кольчуга, которая надевается как рубашка. Разоблачать такого бойца — мука.

Наконец, уложили потерявшего сознания воеводу, начали бинтовать. Надеюсь, все получится и выживет Белов.

Мой боец что-то говорил, действовал, а мальчишка помогал.

Дело спорится, может жить будет. Перевел взгляд. Смотрел на лагерь близ талицких бродов. Прошло еще некоторое время и от него наконец-то отделилось с десяток всадников. Как я и думал, их было примерно около тысячи. Вот и число атаманов, и воевод, соответствующее. Минута и они замерли напротив меня и моих рядов.

Снаряжение не плохое, но и не лучшее. Пожалуй сам Воевода у них был только отлично вооружен, а вся армия — ну как и мои сотни до того, как я арсеналы открыл.

Лошади фыркали, чуяли кровь. Люди нервничали.

Между нами было метров пять. Спешиваться никто не собирался, замерли друг напротив друга. Эдакие, предварительные переговоры. Чувствовался висящий в воздухе вопрос: что же дальше? Что будет?

— Здравствуйте, товарищи! — Выкрикнул я.

— Здрав будь… воевода. — Прогудели они нескладно, но вполне в один тон.

Царем не звал никто.

— Кто за главного у вас? Или не выбрали еще?

Они переглядывались, понятно было, что какого-то единого мнения на сейчас счет пока нет. Волков убит. Возможно, он, как бывший есаул Белова мог бы заменить его, но не судьба. А кто из них — неясно. Вроде бы все равны. Соберись они все, что-то бы вышло. Но на это нужно время. А я его им не дал.

Окинул взором всю эту компанию.

— Значит так! Собратья! — Начал вещать. — Проясню ситуацию для всех! Первое. Никаких татар в моем войске нет. Люди воронежские, люди оскольские и казаки донские. Все. Второе. Идем мы на север, к Москве, чтобы сильного царя на трон сажать. Земский Собор собирать и выборно… Повторюсь! Выборно! Определить, кому всей землей нашей русской владеть и править.

Смотрел на них, вроде бы понимали, кивали, перечить никто не собирался.

— Третье! Дмитрий, что царем кличет себя и с ляхами заодно, мне не друг и не брат. Негоже такого человека на трон сажать. Это мое слово. Знаю, вы здесь все, преимущественно за него стоите. Весь Елец и воевода его. Но он, иноземцам готов отдать все! И землю, и жизни ваши.

Сделал паузу. Они напряглись сильно. Память о том, как сражались против царских войск, была свежа. Всего-то несколько лет прошло от осады города. Многие друзей потеряли, близких, родных, собратьев. Продолжил громко.

— Василий! Что в Москве засел, тоже царик, а не царь. Много за ним грехов. Знаю, бились вы с его войсками. Славно и отважно. Елец не дали свой. — Обвел их взглядом. — Знаю, собратья, и понимаю почему. Как этот Василий на трон сел? Все мы знаем, что силой! Не по желанию земли всей. Собор, что он созвал, это так… Смех один.

Люди переглядывались, закивали. Чувствовалось, что в головах их появляется понимание того, что и почему я делаю. Зачем собираю силы и хочу на Москву идти. Все то, что делало первое и второе ополчения, сформировавшиеся от усталости простого люда на местах, я использовал для тех же целей. Прийти в столицу, свергнуть всех этих узурпаторов, ляхов, предателей, отравителей и жадных до власти упырей.

Выбрать достойного царя!

После краткой паузы продолжил с новой силой говорить:

— Так вот. Кто хочет со мной идти, всех беру. Но с тех, кто идти хочет, клятву делу нашему беру и сам перед ними клянусь. У нас в войске каждый знает, ради чего мы идем и почему так, а не иначе действуем. Ясно?

— Так-то, воевода, ясно. — Проговорил тот самый сотник, что был третьим в недавнем отряде, приехавшем решать дело поединком.

Судя по тому, как вели себя остальные, он претендовал на некое лидерство над всеми после выведения из игры Волкова и Белова.

— А раз ясно. — Глянул на него пристально. — Стройте сотни для присяги. Лагерь сворачивайте. Идем в Елец. Оттуда на север через день, два пойдем.

Пришлось мне смириться с тем, что не так быстро, как изначально хотел, удастся мне движение к Серпухову. Армия — это не только боевая ее часть, но еще и обоз, снабжение, фураж. Бумажная работа, которой, слава богу, будет заниматься Григорий. Это обучение, муштра, формирование четких и понятных сотен, их управления. Очень и очень много всего вне построения к битве и самих сражений.

Армия — это в первую очередь логистика.

И мне, человеку иного времени. С одной стороны, сложнее. Не так легко понять скорости и особенности ситуации Смутного времени. А с иной, у меня колоссальное превосходство в организационном понимании. Как это должно работать, как формироваться. И почему четкая структура подчинения вне местничества дает на поле боя невероятные плоды. Они покажут свое преимущество под Полтавой, а потом прославят Русское оружие во времена Екатерина Великой.

Переход от средневековья до Нового времени занял много лет. А я постараюсь сократить его. Ведь я знаю — как это должно быть.

Еще один сотник из елецких вывел меня из раздумий:

— Что с Беловым делать-то? Воевода он наш, как-никак.

— Перевязать и за Дон. — Я указал на работающего над казаком лекаря. — Мой человек уже занимается. Дальше, как на коня сесть сможет, то к монахам в монастырь. С сыном и всем семейством. — Проговорил, смотря на них и прикидывая, кто согласен, а кто нет. — Ошибся он в жизни, но человек достойный. Поединка не убоялся. Вами управлял по правде. Людей вывел татарам противостоять.

Сделал паузу краткую, добавил

— Монахи пускай с ним говорят. Через год ума если наберется, поправится, и вернется на службу, там поглядим. Что скажете? Сотоварищи!

В ответ не последовало особо ничего. Люди просто кивали. Они пока недоумевали, находились в легком шоке от происходящего. Опасались за свои жизни и места в иерархии. Нужно было провести полноценный военный совет. Собратья всеми и теми, что сейчас при мне, и теми, кто с Тренко шел и с Чершенским на лодках. Выделить полутысячных, преобразовать воинство. Нас уже больше двух тысяч набралось. Это не просто отряд, а уже приличное, хоть еще и небольшое, воинство.

Работы непочатый край.

Мы еще перекинулись несколькими фразами с атаманами. Из них я понял, что не ошибся. Здесь были и ливенцы, и лебедянцы. Все они пребывали в некоем расстроенном и удивленном состоянии. Но то, что договориться нам как-то удалось, их радовало. Лить кровь не очень понимая дальнейшие перспективы, им совершенно не хотелось.

После переговоров мы двинулись к острогу.

Сопровождали меня телохранители и конная, стрелковая сотня Якова. Остальные бойцы замерли в ожидании примерно в полукилометре. Спешивались, переговаривались, кормили лошадей.

Шли не спеша, перестроившись в походную колонну. Тут я приметил, что к переправе подходят возы. Там отсвечивает на солнце бронями моя доспешная кавалерия. Люди подходили к Сосне и начинали переправу. Кто-то тащил даже бревна, для телег видимо, чтобы укрепить места, где они пойти должны. Получится ли их так перегнать или придется разгружать, распрягать, переводить коней, потом как-то вплавь перевозить эти возы.

Из-за поворота реки следом появились лодки. Чершенский со своим «флотом» тоже подходил. Были ли они здесь раньше или только добрались, это, конечно, вопрос. По плану они должны были зайти елецкой группировке во фланг, как и я. С трех сторон ударить, лишить возможности маневра, надавить и прижать к реке.

Отлично, что боя не случилось.

Я повел рукой по лицу. Дел было много, очень много. Все это нужно контролировать, осмотреть, подсказать и проверить. Чтобы не замочили ценный припас, не потопили возы с пушками. Благо, люди толковые вокруг есть, делегировать нужно.

И строить лестницу подчинения и ответственности.

Пока ехали, я начал расспрашивать того самого сотника, что был третьим на нашей с Беловым дуэли.

— Скажи, что у вас по гонцам. Откуда приходят, что говорят? Что окрест творится? А то мы в Воронеже, больно далеко сидим.

— Да что… — Он говорил немного с опаской, нервничал. — От Димитрия гонцы приходили да и приходят обычно раз в дней десять где-то. Присылают распоряжения всякие. Вот, от поляков по городам и весям избавляться требовали. Но, это давно было.

Он погладил бороду. Подумал, добавил.

— Знаем, что в Калуге сейчас Дмитрий. Туда отступил от войск Московских из Тушино. Знаем, что Скопин умер в Москве. Вести оттуда были. Ляхи под Смоленском. И окрест него тоже. Разбойничают. Шведы на север двинулись. Большая рать наемников. Этот… Делагарди их ведет. Татары с юга… — Он осекся.

— С юга шли. — Улыбнулся я. — Джанибек Герай ушел в Бахчисарай. Кан-Темир мурза мертв.

— Да. Ну а мы тут сидим. Границу стережем. Разбойников гоняем. Были тут одни. Зимой. Ух лютые. Но ничего. Быстро их приструнили. — Он задумался, добавил. — От вас гонцы были. Казаки какие-то еще, проезжали с юга.

Пожевал губами.

— А что еще? Что с Тулой, с Рязанью.

— О, так в остроге сидит человек из Рязани. Точно. Мы его несколько дней как взяли. П приказу воеводы Белова. Получается.

Из Рязани. Хм…

— А не от Ляпуновых ли?

— Не гневись, воевода, господарь Игорь. — Он чуть сжался в седле. — Ляпуновы люди нестойкие. То заодно, то за иное стоят. Они от Дмитрия к Василию и обратно переходили не раз.

Так-то человек этот дело говорил. Рязанская военная корпорация пыталась выкружить во всей этой Смуте свое. И поддерживали они бывало то того, то иного претендента. Но, не заметил я в исторических источниках, чтобы Ляпуновы за ляхов стояли. А еще, если бы не казаки Заруцкого, может быть первое ополчение и увенчалось успехом бы. Да и Скопину же писал Прокопий о том, что ему надлежит царем быть. От сердца или с хитростью какой — тут сказать сложно, но факт есть факт.

Можно сказать, хоть и с натягом, что Ляпуновы за сильного русского царя. А это мне интересно и важно. Значит союзники они. Может и временные, но для достижения цели пойдут и такие.

— Веди. — Проговорил я односложно.

В этот момент мы как раз проехали через лагерь. Шалаши, палатки, поставленные вокруг нескольких бревенчатых домов, которые в спокойное время населяли местные казаки, видимо. Окружали они острог, нависавший над бродами талицкими. По конструкции, что-то похожее на поместье Жука. Плюс-минус. Только чуть больше пространства. Все же вокруг не лес на пологом холме, а степь до горизонта с редкими рощами и холмами. Для лошадей строений больше, а для слуг и рабочей силы — меньше. Жили-то здесь казаки, все более-менее равные. Над ними только есаул да атаман.

А вот коням особый уход нужен был. Не под небом голубым же им стоять и от дождя мокнуть. Все же дозорный без лошади, как боец без рук. Толку никакого.

Народ в лагере смотрел на меня с удивлением. Кланялись. Шапки стаскивали. Слашалось за спиной:

— Воевода, господарь.

— Да не, царь это. Царь.

— Воевода воронежский.

Знамя, что Пантелей держал, и надо мной что развивалось, радовало их. Улыбались, крестились. Значило для них это полотно нечто большее, чем просто кусок ткани. Оно и в мое время знамя — символ воинской части, важный атрибут армейской службы. А уж в Смуту, да прапор самого Ивана Грозного или очень на него похожий, внушал всем, кто стоял под ним, что сражаются они за верное дело.

За правду!

Вошли на территорию острога через открытые ворота. Охраны было мало, караулы тоже выглядели растерянными и удивленными. Суеты вокруг слишком много, кого пускать, кого не пускать — неясно. Что творится — непонятно.

Стой, да сторожи, а кого и от кого? Вопрос.

— Найдите… — Начал было я и тут громкий женский крик разнесся над острогом.

Женщину тащили из терема двое служилых людей, толкали. Там, в темноте, в помещении кричала девочка.

— Мама, мамочка! — Ребенок, судя по голосу, был еще довольно мал, может, лет пять. Не очень она понимала, что происходит. Но ей было страшно. Очень. Какие-то мужики пришли, схватили самое ценное — мать, и силой теперь куда-то тащат.

— Что здесь происходит⁈ — Я приподнял бровь.

— Так это… Бабу Белова вам. — Один оторвался от женщины и попытался поклониться мне. Но тут же получил по лицу от сопротивляющейся ногтями. Схватился за щеку. Заорал замахиваясь. — Ах ты!

— Посеку! — Громко произнес я. — Отпустить!

Бойцы, решившие, видимо, угодить мне этим сомнительным действием, опешили, но подчинились. Отпрянули от отбивающейся женщины, и та, озираясь в панике, вжалась в стену рядом со входом.

— Вы что же удумали, а? — Смотрел на них зло.

Видел, что женщина подтягивает порванное платье. Глаза ее полнятся слезами, но смотрит на меня зло. В душе, уверен, проклинает сейчас.

— Так это, господарь, мы же для вас. Мы… — Начал нервно один.

— Мы не разбойники! Не лиходеи! Не татары! — Громко и четко говорил я. — Мы своих людей русских без надобности не бьем. Мы женщин не насильничаем. Детей не убиваем. — Уперся в них взглядом, давил фразами. — Или у вас иное мнение, а?

— Так мы, как лучше… Господарь.

— С глаз моих!

Сам взглянул на супругу воеводы Белова, проговорил.

— Прости их, дураков. Жив твой муж и сын жив. Все хорошо у вас будет. Никто не тронет. — Спрыгнул с коня, саблю поправил на боку. — Это мое слово.

Она сжалась. Вся сила ее, злость и желание отбиваться на этом закончились. Пошатнулась, упала на колени, зарыдала взахлеб. К ней подбежала босоногая девочка, обняла. Вдвоем они разревелись навзрыд.

Повернулся к сопровождающему меня сотнику, проговорил.

— Распорядись, чтобы ей мужа вернули. И зла никакого не чинили. Охрану поставь. А то мало ли. Сами решат чего учудить или кто из наших их обидеть вздумает.

Сотник кивнул, ответил.

— Сделаем. Ты прости, господарь, эти двое, они… — Он кашлянул. — Дюже додельные. Как лучше хотели. Угодить…

— Мы не разбойники. — Холодно повторил я. — Ладно, веди меня к этому вашему Рязанскому гонцу. Глянуть на него хочу.

— А так это мы сейчас, это мы мигом. Мы же его сюда, господарь. Вы внутрь проходите пока. В избу. Там мы же все… Там стол и собраться можно.

Я кивнул, отправил его за пленником, сам пока замер у входа.

Терем здесь тоже напоминал что-то похожее на резиденцию атамана Жука. Махнул рукой своим телохранителям. Роздал приказы Якову и их людям. Потребовал, чтобы если что, меня здесь искать. Да и совет военный надо бы собрать тут. Обед скоро, как раз вот и поговорим за кушаньями.

Зашел внутрь, было темно, глаза сразу не привыкли.

Прошел сенцы. Вошел в главную комнату. Приличных размеров с большим столом. Здесь недавно был сбор людей. Пара женщин возилась у плиты и при нашем появлении вжались в стену.

— Работайте, красавицы. — Проговорил я. Сел во главе стола. Место господина дома занял.

Прошла минута, глаза почти привыкли к темноте. Дверь открылась, и ввели заросшего мужчину. Крепкий, приземистый, широкий в плечах. Он был мне смутно знаком, кто же…

Глава 13

Человек, вошедший в комнату, моргал. Видимо, глаза из темноты на свет и опять в темноту никак еще не привыкли. За ним толкалось двое служилых людей.

И тут я понял! Точно.

— Федор! Федор Шрамов! Ты ли это! — Я поднялся, а он уставился на меня с невероятным удивлением.

— Игорь? Как? Ты? — Моргал, пытался привыкнуть к полумраку.

— Свободны все. — Махнул я рукой на сопровождающих его бойцов. — А ты, товарищ мой, садись.

Он был совершенно растерян, ожидал увидеть кого угодно, но только не меня.

— Как?

— А, так ты в пути давно. Потом еще сидел здесь. Много не знаешь. Накормить бы. — Я повернулся к женщинам, хлопочущим у печи. — Хозяйки, дайте чего готового, давно не ел человек нормально.

Они начали спешно что-то искать, греметь, и уже через пару секунд понесли к столу кушанья.

— Садись. — Я указал Федору на лавку подле себя.

Он на нетвердых ногах сделал несколько шагов, плюхнулся. Начал есть.

— Пока ешь, сам расскажу. Ты в дороге, новостей не знаешь. — Я ухмыльнулся.

Он начал наворачивать за обе щеки какую-то кашу вприкуску с хлебом. Запивал все это квасом. Чавкал, торопился. Видно было, что голоден он изрядно. В застенках кормили дай бог сухарями, а то и вообще на воде сидел. С момента нашей последней встречи он прилично схуднул. Вестовая работа в Смутное время, не сахар.

— Пока ты ездил в Рязань, многое поменялось, Федор. — Проговорил я спокойно, медленно. — Татар мы сами побили. Чершенский, атаман донской помог сильно. Силу подвел, и вместе дело сделали. Потом… Собрали войско. Идем к Москве.

Он дернулся при упоминании столицы, подавился, закашлялся, руку поднял. Прохрипел, придя в себя.

— К Москве?

— Да, царя выбирать. Собор Земский собирать хочу. Нужно это. Устала земля вся. Царь нужен сильный, а не все эти… Ложные.

Он уставился на меня, как на умалишенного.

— Игорь, какой царь, какое войско?

Еще бы. Месяц назад, когда мы с ним встретились я был другим человеком. Какие-то три казака пытались убить меня. Просто молодой боярин, гонец, везущий письма в Воронеж. Простой, да не простой. За время пока он ездил в Рязань произошло так много всего и того Игоря на самом деле сейчас и нет. Перед ним тот, кого Царем Русским именует часть юга Руси. Воевода, ведущий армию к Москве.

Вот и опешил он, не поверил сказанному.

— Ты ешь. Потом пойдем, все покажу. Да и Якова с Григорием, и Пантелея, думаю, хочешь ты повидать. Они здесь.

— Все? — Удивился он.

— Доедай. — Я понял, что в процессе приема пищи, говорить с ним как-то бестолково. Уже один раз от удивления подавился, еще не хватало, чтобы второй за ним последовал.

Прошла пара минут, еда была оставлена в сторону и он, вытерев усы, уставился на меня.

— Ну, Игорь, московский боярин, рассказывай.

В этот момент за дверью раздался шум, голоса. Вошел Яков.

— Воевода, кха… Черт… Переправа…

Глаза его уставились на моего собеседника. Тот, в свою очередь, начал подниматься, ошарашенный видом кашляющего собрата.

— Яков!

— Дела! Вот так встреча. Обнимемся, брат!

Оба они были рады друг друга видеть. Земляки, как-никак.

Я ждал, наблюдал со стороны, пока приветствия старых знакомцев завершаться.

— Григорию скажу и Пантелею, да и еще нескольким нашим. Все здесь. Мы же… Кха… — Начал Яков.

— Правда, на Москву идете? — В голосе Федора стояло невероятное удивление.

— Да, брат, идем. Воевода наш, Игорь Васильевич, ведет.

— Воевода… — Протянул он, перевел взгляд на меня.

— Да. — Ответил я улыбаясь. — Яков, ты чего хотел?

— Переправа налажена, войско переходит. Обоз пока тяжело, но справляемся. Чершенские казаки на лодках помогают.

— Добро. — Ответил я.

— Черт, да у вас и вправду здесь войско! — Федор продолжал не верить сказанному. — Как, бог ты мой? Откуда?

Повисла тишина. Я молчал, ждал, что скажет подьячий. Лучше бы товарищу из его уст все это услышать, а не от меня. Яков собрался, заговорил, косясь на меня.

— Ты знаешь, собрат, я сам дивлюсь всему. Но за месяц этот неполный случилось столько… — Кха… — Он сделал паузу, прокашлялся. — Столько, что можно сказать только так… С божией помощью у нас и армия, и оружие. По милости воеводы Игоря Васильевича. Без него… кха, черт. Без него сидели бы, прозябали у себя в Чертовицком. Или от сабель татарских головы сложили уже. А сейчас…

Федор затылок почесал, молвил удивленно.

— Дела. И много вас?

— Да… С сегодняшнего дня, видимо, тысячи две с лишком. Приличным таким лишком. Даже, может, с половиной.

Даже в темноте было видно, что глаза посыльного дворянина полезли на лоб.

— Ладно, Федор, это все увидеть можно. И нужно. — Прервал я их дискуссию. — Ты лучше скажи, ты как? Что с тобой-то.

— Ох, братцы…

Начал он свой рассказ.

В общих чертах получалось, что от Чертовицкого до Ельца добрался он вполне успешно. Но вот тут ему уже как-то не очень рады были. Знал он нескольких местных сотников лично. Ходил с ними за Болотникова воевать. Но, знакомства не крепкие, так больше, в войске одном, виделись, говаривали.

В битве при Ельце и осаде города участия Федор не принимал, и это осложняло дело.

Рассказы его о татарском нашествии восприняты воеводой Беловым были холодно.

Он войска посылать наотрез отказался, сказал… Как татары придут, мы их здесь бить и будем. Здесь сила елецкая нужна, дома. А то, с одной стороны татары, с другой — царские войска, с третьей разбойники.

И главное. Что по поводу татар царь Дмитрий думает, неясно. Приказа нет — сидим, ждем.

В общем, отказался помогать, но и по первому делу, в поруб не посадил. Отпустил дальше на север идти.

Отправился Федор в Рязань.

Дорога долгая, земля разбойничья. Опасно на дорогах, что и не знаешь кого бояться сильнее — волков или людей. Коня одного потерял. За что прощение моего просил. Кафтан пришлось продать, обменять на еду и пороха припас.

Добрался кое-как до Рязани.

С божией помощью.

Ляпунова там не было. Ждал три дня. Наконец-то удалось пробиться, встретиться с воеводой. Он в разъездах был, окрест. Силы сам собирал, людей верных рассылал. На востоке приходилось с разбойниками разбираться. Лесовчики там лиходействовали, хотя сам их матерый лидер где-то на севере за Москвой находился. Но, отряды там какие-то оставались. То ли недобитки, то ли выдающие себя за них, а по факту разбойники. На севере давило на Рязань воинство князя Пожарского. Не давал он спокойно переписку вести с Калугой. Связь налаживать со всем югом Руси, где людей как раз и объединять нужно было.

Не нравилось Дмитрию Михайловичу, что за царя Дмитрия Ляпунов перешел, и он ему противодействовал как мог. Сил у него было немного, но вредил изрядно.

Вот и в делах был Рязанский воевода.

Но, выслушал Федора. По старому знакомству.

Правда, толку-то особо от этого и не было. Про татар Прокопий сказал, что мол… Ну а что? Мы пока здесь войско соберем, пока двинем, Воронеж твой падет уже. Да и Елец. Это к Туле только идти, там их ждать. А как идти, коли земли все бандитами полнятся? И царские войска проходу не дают. Мы татар бить пойдем, а они нас и что получится?

Ничего хорошего.

Просил Федор у него хоть какой-то помощи. Хоть малейшей. Письма писать хоть Дмитрию, хоть куда. Людей собирать. Старую службу свою вспомнить просил. Кланялся в ноги. Ну и толкового ничего в ответ так ничего и не получил. Письмо одно ему уже после писарь вручил. Что мол людей воевода Рязанский, Прокопий Ляпунов призывает собираться, татарам отпор давать.

И толку с этой бумаги?

А войско, ну… Как соберет, так может быть, когда-нибудь…

— Ясно. — Проговорил я, дослушав Федора. — В политику человек заигрался. Ему до земли Русской дела, вижу, нет. Все о троне думает, о власти. Эх…

Покачал головой, вздохнул.

Была у меня надежда на то, что с Ляпуновым, как человеком скорым на принятие решений, волевым и толковым удастся как-то наладить контакты. Объединив силы ударить вместе. Но, пока что Федор развенчивал эту мою стратегию. А значит — как всегда надежда только на себя и верных людей.

Нужно придумать что-то еще.

— Так, Федор. Скажи. А сколько человек Ляпунов может собрать? Сколько сил под его началом?

Служилый человек задумался.

Я тоже. Вспомнил, что численность первого ополчения была указана в источниках в районе ста тысяч. Но! Тут вопрос-то сложный. И моментов много. Первое. Силы эти формировались вокруг трех мощных фигур: Ляпунов, Заруцкий и Трубецкой. Каждый из них привел какие-то верные ему части. Вряд ли равные, но как тут точно посчитать? То есть сотню тысяч можно легко делить на три. Далее. Приличная часть ополчения была посошной ратью. Это не воины, а… Скажем так, инженерные части. Даже не казаки — крестьяне, взятые от сохи и прибившиеся к войскам ввиду отсутствия иных средств для пропитания.

Еще фактор. Ополчение собиралось с большого количества земель. А не только близ Рязани. Как учесть это?

Итого, если так грубо делить и как-то взвешивать. То, ну… Тысяч десять — это полный мобилизационный потенциал. Наверное. А сколько из этих людей уже воюют? Сколько из них находятся сейчас в Москве, в войске Шуйских, собираемом для деблокады Смоленска? Скорее много. Сколько разбежалось после смерти Скопина и пока не думает возвращаться домой?

Кто-то из них служит кому-то иному. Ушел разбойничать или отвалился в пользу Дмитрия?

Кто же разберет.

Поэтому, перспективы союза с Рязанью были в теории весьма положительные, а на практике… Неясно было — что сможет выставить Ляпунов здесь и сейчас. За год — да. Он к одиннадцатому соберет уже мощь всего юга.

А пока что…

Я бы не рассчитывал больше чем на пять тысяч, а объективно примерно вполовину от этого числа. То есть, уже как и нас самих. Две, может, три тысячи, которые реально можно вывести в поле и использовать как кулак, а не как вспомогательные войска. Обоз и прочие небоевые формирования, сверху.

Ну и скорость.

Даже если все это двинется к Туле, к Серпухову. Оно может завязнуть в боях с отрядами Пожарского, страдать от налетов разбойников. И плестись десятки дней.

— Ну так что? — Я вывел себя из задумчивости и повторно задал вопрос Федору.

— Сложно, Игорь Васильевич. Ох, сложно. Тут же как…

— Да понимаю я, понимаю все, Федор. Да и раз не решился он помогать нам, на татар идти, то, может, и не нужно это. Но понять хочу. Сколько на востоке от нас сил. Сколько может и нас поддержать и во фланг ударить.

Служилый человек покачал головой, пожал плечами, протянул неспешно.

— Думаю, ну тысячи три сейчас при нем есть. Это те, кого быстро поднять можно. — Мои домысли подтверждались словами человека Смутного времени. — Многие рязанцы в Москве. Кто-то у Дмитрия. Кто-то черт знает где.

— Все так. Согласен с тобой. Что еще видел? Что скажешь?

У меня был конкретный вопрос, конечно. Про монастырь и посланцев Мстиславского. Боярин Лыков-Оболенский, где он сейчас, что делает? Когда к Серпухову пойдет? Уж очень интересовала меня эта информация.

Но откуда это знать гонцу?

— Видел, да что. — Он сокрушенно мотнул головой. — Истосковалась Земля Русская по руке твердой. Чувствуется, что Царя нет. Разбойников много. Деревни, хутора, посады, пожженные стоят. Торговли почти нет. Лиходеи, убийцы, тати разные. Крестьяне, даже те, что не холопы. До жалкого состояния доведены. От голода мрут, по весне. Хлеба найти и то сложно. — Вздохнул, продолжил. — Кончать эту Смуту надо. Ой кончать. А то совсем обезлюдим и все ляхам да татарам пойдет.

— Также мыслю, собрат мой. — Поднялся, подошел, хлопнул по плечу. — Пойдем, войска поглядим.

Он резко уставился на печатку, что красовалась на моем пальце на правой руке. В отблеске свечей она была приметна для глаз.

— Это… Это что?

— Да так. — Улыбнулся я. — Дар татарский. Джанибек Герай, хитрый лис. Не мог же он войска отвести от какого-то воеводы простого, безродного. Назвал меня собратом своим, равным себе. Царем Русским. И ушел в Бахчисарай.

— Царем? — Проговорил, словно пробуя на вкус каждое слово Федор.

— Да, а еще старцы Задонские, может, знаешь их, ехал же мимо, Кирилл и Герасим.

— Ага, был у них я. Великие люди. И что они?

— Знамя подарили. — Проговорил спокойно, но реакция сотоварища была все такой же удивленной.

— Знамя?

— Пойдем, собрат. Все увидишь.

Мы выбрались во двор. Здесь была суета, но за воротами ее было еще больше. Готовился обед, а после него войско собиралось сниматься с лагеря и идти к Ельцу. Уже оттуда мы все должны были двинуться на север к Туле.

Утром присяга и если готовы обозы, в путь.

Если нет — еще сутки на сборы. Больше ждать нельзя.

Переход будет непростым. Я это чувствовал. Нужно узнать у местных, что там за поселения и как вообще жизнь происходит.

Все же от Воронежа до Ельца некое представление о местности я имел, а дальше на север, ну только по картам. Да и как-то так выходило, что вроде бы и не было там ничего крупного до самой Тулы. И в эпоху Смуты также или все же какие-то очаги цивилизации имелись. Разобраться надо.

И военный совет нужен.

Тем временем вышли из острога.

Федор смотрел по сторонам, настолько удивленный и ошарашенный, что мне его даже было малость жалко. Здесь же у ворот, спешившись, но придерживая коня, стоял Пантелей. Он хранил мой «Царский» прапор. Упер в землю и смотрел окрест на лагерь елецких служилых людей.

Завидев земляка, он махнул ему, улыбнулся.

— О, рад тебе, Федор. Яков сказал уже. Григорий тут тоже. — Пробасил богатырь. — Скоро будет. Занят пока. С переправой помогает.

— Ладно, Федор. Осваивайся. — Проговорил я. — Дел много, нужно работать.

Хлопнул его, все еще невероятно удивленного по плечу и двинулся раздавать приказы.

Прошло часа два.

Переправа продолжалась. Все же возы тащить через брод было-то еще приключение. Их разгружали, переправляли грузы на лодках, затем уже саму телегу кое-как при помощи коней и людей перевозили по заготовленному переходу. Занимало это довольно много времени.

Коней переправили уже очень много. Почти все боевые и сами всадники. Табунов на левом берегу Сосны становилось все больше. Травы окрест уже и не было. Поели кони, стоя и дожидаясь нас. А теперь еще и удвоилось число животных.

Начал понимать я, что такое бескормица для татарского войска. Я-то всего две с половиной тысячи сейчас поведу на север. Да и не все конные. И у кавалерии далеко не у всей есть заводные лошади.

А степняки — это же на каждого бойца две, а то и три лошади. А у мурз, ханов, беев — пять, семь, десять. Шатры вести. И как прокормить эту орду. Десять тысяч человек — это тридцать — сорок тысяч животных. Сколько травы надо, сколько фуража?

Невероятная работа по снабжению.

Наблюдая за переправой и понимая, что ускорить тут ничего не получится я решил. Раз такое дело и отправление к Ельцу пока задерживается принять присягу присоединившейся части воинства. Все там же, в достаточно удобном месте, на холме, где я бился с Беловым.

Сотни Якова и Тренко сопровождали меня. Лучшая стрелковая и лучшая доспешная. Элита моего воинства.

Елецкие сотни построились. Видно было, что не муштровал их мой француз. Но, все это мы обсудим. Видимо, один день на подготовку и слаживание потратить придется. Возможно как-то усилить сотни моими, более опытными людьми.

Местные — не плохие воины. Вовсе нет.

Через многое они прошли.

Только вот выучку по типу полков нового строя мало им кто показывал и в голову вбивал. Казалось бы, не так все и сложно. Но, полки, доведенные до автоматизма, творили на поле боя чудеса. Здесь и моим еще далеко до идеала, а новоприбывшие вообще ни в зуб ногой.

Все впереди.

В лучах прошедшего через зенит солнца я сказал служилым людям елецким все те слова, что произносил ранее. О Земском Соборе, о цариках слабых, негодных, о том, что нужен нам сильный, избранный Царь. Всей землей, всем миром.

Переглядывались люди. За несколько последних часов они уже успели поговорить с пришедшими вместе со мной частями. Слухи распространялись стремительно. Почти все понимали, что многие господарем меня зовут. Только я, Игорь Васильевич Данилов, только врагам о таком говорил. А для своих — слово мое. Не Царь я. Избрать мы должны повелителя, чтобы он и Землю хранил, и веру православную.

Прошло все рутинно. Воинство удвоилось и разместилось в ожидании обоза, готовое выдвигаться.

Ближе к вечеру, часа за три до заката, наконец-то последние подводы были переправлены. Оставил небольшой гарнизон в Талицком остроге. Сам отдал приказ выдвигаться в Елец. Перед отьездом проверил как здоровье и как дела у семьи Беловых. Воевода врагом мне не был, оставлял его здесь, от раны лечиться. А потом — в монастырь. На год.

Отец находился без сознания. Жар стоял сильный. Но Войский побывал у них, посмотрел рану, сказал, что шансы есть. Мне об этом доложил. Сын смотрел волком, недовольно. Супруга… Тут сложно. Видно было что и злость в ней есть и ненависть, но и благодарность за то, что жизнь оставил и ее с дочкой спас.

Пожелал выздоровления скорейшего. Казакам, оставшимся наказал никакого зла не чинить. Помогать в чем нужно.

Вышел.

Наконец-то войско тронулось. Невероятная машина — люди, подводы, кони. Пришло в движение. Диву давался я, что удалось сделать и что впереди еще предстоит. Приподнялся на стременах, застыв у ворот, смотрел окрест.

И тут раздалось. Три всадника летело с востока. Мои дозорные, точно и гонец какой-то с ними. Раздались крики.

— Господарь! Господарь, воевода! Гонец к вам! Примите.

Глава 14

Примчались.

Гонец слетел с седла, направился ко мне, а мои служилые люди, что из дозора поклонились и двинулись обратно. Сторожить. Эту задачу никто не отменял.

Выглядел приехавший гость помято. Пропыленный кафтан, грязный, пропахший потом как своим, так и конским. Сальные волосы торчали из-под сдвинутой набекрень шапки. Сабля, пистолет при нем. Сумка через плечо висит, и на ремне четыре заряда пороховых. К седлу лук с колчаном приторочены.

Две лошади выглядели еще хуже.

Гнал он их нещадно и давно. Не первый день в седле, это точно.

— Господарь, Игорь Васильевич Данилов. — В голосе не было вопроса. Сопровождающие его люди доставили его туда, куда надо, куда требовал. — Письмо вам. Срочно передать надлежит! Торопился, как мог, господарь. — Он запыхался, припал на одно колено.

Приметил я, что ноги и руки трясутся. В большом напряжении этот человек. Точно несся давно, устал. Но крепок он и телом, и духом, говорит четко, выверено.

Какой почет мне оказывается.

Чудно все это выглядело. Ох, чудно.

— Ты кто такой? Откуда? — Я принял из его рук бумагу. Взглянул на печать.

Птица какая-то, вроде с мечом в лапе. Перед собой держит. М-да… не настолько хорошо я историю знаю, чтобы все гербы отечественные даже крупные понимать. Но раз герб, значит, кто-то важный.

— Я-то… — Он переводил дыхание, косился на мой перстень. — Я человек служилый из Рязани. Прокопий Ляпунов челом бьет…

Вот как!

Давно меня так ничего не удивляло. А тут, только с одним гонцом поговорил и на тебе.

Черт! А что же изменилось с момента отъезда Федора Шрамова и до отправки этого человека? Интересно, с каким интервалом они выдвинулись из Рязани? Хм… Не провокация ли. Хотя. Человек явно ехал издалека, измотан сильно. И Федор, скорее всего, прояснит ситуацию.

В Ельце разберемся, на военном совете, а пока взглянуть надо, что там, внутри.

Сломал печать. Развернул.

«Господарю нашему, Игорю Васильевичу Данилову, Царю русскому…» Дальше шел витиеватый текст.

Так.

Пробежался глазами в общих чертах, чтобы суть понять.

Выходило, что Ляпунов признавал заслуги мои перед отечеством, говорил, что царем мне должно на трон взойти и всю Смуту завершить. Что было ему божие явление во сне, и прозрел он. Господарем меня на троне ему бог показал в шапке с державой и скипетром.

Вот лис — он же лица моего отродясь не видывал. Или?

Что если это происки Мстиславских и Ляпунов лишь пешка… Ну ладно, чуть большая фигура в игре старого интригана. Черт. Я же очень плохо пока понимаю структуру всех этих «кремлевских башен». Кто за кого, кто под кем ходит. Все познания — что Мстиславские за творящимся на юге Руси стояли и татар хотели вести внутрь страны. И в этом с Шуйским заодно были. А вот кто там еще. Там же их, бояр этих, много. Каждый свою линию гнет. Недаром с отлучением Василия придет семибоярщина. То есть семь! Целых семь группировок и за каждой свои люди.

Надо бы сесть, вспомнить. Что в истории писалось. А также послушать, что Войский скажет, он человек пожилой, опытный. А еще, может стоит Артемку Шеншина допросить еще разок. Он-то во все эти дела точно вхож. От остальных моих людей толку в таком деле почти ноль. Вояки они славные, отважные и верные, но вот…

Хотя может еще Серафим.

Отвлекся от раздумий, погрузился дальше в чтение.

Тут еще интереснее шло. Ляпунов обещал войска послать к Твери немедля. Писал, что сам их возглавит, зная, что я туда со своими людьми иду с юга. Радоваться этому или печалиться — пока не ясно. Войско хорошо, но верность Прокопия под большим вопросом. А еще дальше написано было, что по всей земле Рязанской людей рассылать воевода собрался. С письмами о том, что есть на земле Русской истинный царь.

Дочитал. Скривился.

Не было печали. Но впереди меня ждет все больше вот таких писем. И нужно быть готовым, понимать, как все это работает и действует.

— От Ляпунова, значит? — Спросил я гонца.

— Да, так точно, господарь. Он него. От воеводы Рязанского. — Гонец, стоя на одном колене, вновь поклонился. — Он тебе челом бьет.

Вздохнул. И что делать со всем этим. Как все это понимать? Подумать надо, на совете военном обсудить с собратьями. Информацию донести, что Ляпунов говорит, что союзник нам. Что скажут, посмотреть. А пока — путь до Ельца, переговорить с Федором, Яковом и Григорием, как самыми близкими собратьями, более или менее знающими и понимающими в политической ситуации.

Если успею, с Войским и Артемием. С ними бы хорошо в комнате и без свидетелей. Но, время… Время!

— Коня бы тебе свежего и с нами в Елец. — Проговорил я, думая о дальнейших действиях. — На словах что-то было еще? От Ляпунова?

— На словах, господарь, было… — Говорил, не смотря в глаза, а в землю. — Слово в слово. Прокопий Ляпунов челом бьет, воинство христолюбивое собирает, и служить тебе, господарь, верой и правдой готов.

Вот как.

— Встань.

Он поднялся, его слегка покачивало. Глаза пустые, устал человек сильно. Это все отчетливее видно было.

Я распорядился, чтобы его быстро определили в обоз, на подводу. Дали пожевать чего и поспать хотя бы пару часов до Ельца. О двух угнетенных долгой скачкой лошадях должны были позаботиться здесь. Имущество, чтобы помогли сгрузить, и не беспокоился он сам ни о чем. Отдыхал, сил набирался.

Вопросов-то к нему масса.

Также приказал пятерых бойцов поставить рядом. С него глаз не спускали. Подумал еще кого-то из своих направить к обозу, но… Да невелика же птица такой толпой сторожить?

Чай не сбежит.

Закончив все это, взлетел в седло, взглянул на своих телохранителей и спросил.

— Что думаете, собратья?

— Чудно. — Прогудел Пантелей.

— Мое дело саблей махать, воевода. — Улыбнулся Богдан. — Думать, не моя, а твоя забота.

Ну а Абдулла плечами пожал. Вряд ли он точно понял, что тут произошло.

— Найдите мне Якова, Федора и Григория. Ко мне их. Поговорить надо.

Мы выдвинулись вместе с войском.

Пока искали моих верных людей, сам я крепко задумался. Размышлял, прикидывал, что да как. Мало информации, слишком мало. Непонятно, кто за кого. Боярские эти интриги, черт. Надо в этом начинать разбираться и копаться.

Зацепиться бы за что-то, чтобы распутать клубок интриг.

Думай, Игорь! Что мы имеем исходя из письма?

Во-первых, «Царь русский» — довольно мало, если уж говорить о титуловании. Вроде бы полагалось помимо этого еще и кучу земель перечислять. Астраханский, казанский, сибирский и прочие, и прочие — вроде так, верно. Либо Ляпунов не в курсе, либо… Да точно, не может быть иначе, он же не идиот. Здесь кроется какая-то хитрость. Скорее всего, что царем Руси-то меня люди признают, а вот доказать всем иным землям, что я настоящий государь, это еще умудриться надо. Силой и волей.

Или думает, что я простачок и меня сами казаки ведут, а не я их. И простой люд будет рад и такому титулованию. Хм… Интересно. Считает ли Прокопий меня игроком или пешкой в чьей-то игре.

Важен ли этот момент? И сам факт того, что воевода Рязани уже Царем меня именует? С одной стороны — удобнее так. Но с иной — мы идем не меня на трон сажать, а выбирать законного Царя! Что важно.

Отсюда следует второе. Если Ляпунов, как обещал в письме, начнет какие-то бумаги рассылать. То что? К добру это или к проблемам дальнейшим? Как Собор собирать, если уже вся земля рязанская будет считать, что я истинный царь?

Непонятностей добавляют такие действия. Но, плохого в этом не так чтобы много.

Это же не я говорю, а молва людская.

Третье. А каким боком я могу быть Царем? Этого я пока не понял. Через кого, по какому родству. Хотелось спросить еще у Джанибека Герайя об этом, когда его письмо читал. Но, далеко он тогда был. Было там как-то так витиевато, что не через Ивана Грозного. А почему-то к Василию Третьему, он мое родство вел. Это как?

Вроде был у Грозного брат. Но, были ли дети у него? И имели ли они права на престол?

Хотя… Здесь каждый холоп себя царем зовет. То спасшимся Дмитрием, то еще кем. Отчего бы воеводе не назвать меня еще кем-то.

Но сам факт был интересен. Как так выходило, что на юге Руси появился потомок Рюриковичей. Какой-то русский царь. Кто? Бастард Грозного? Или что? У меня идей на этот счет не было. Но все, вот прямо ВСЕ, кто встречал меня, пытались знаки какие-то дать.

И татарский сын хана. И Задонские старцы со знаменем своим и… Черт! Да даже медведь! Как это ни смешно. Крест то откуда там нашелся?

Ладно.

Теперь самое важное. Четвертое. Войско! Тула!

Прокопий выдвигается туда. И как мне это понимать? Во всем этом письме больше вопросов, чем ответов. Сколько времени на поход? Сколько он приведет? Насколько эти люди будут верны? И как мы сойдемся с самим рязанцем?

Три моих Чертовицких собрата подъехали, двинулись рядом.

— Чего хотел, воевода? — Спросил Григорий.

Он был ближе всех, и я протянул ему письмо.

— Вот, взгляни и передай, чтобы Федор и Яков глянули.

— Что это? — Поднял он взгляд на меня после нескольких секунд, потраченных на чтение. Лицо выглядело ошарашенным.

— Сам не пойму. Гонец привез. Вот только.

— Что там? — Федор принял грамоту и через пару секунд недоуменно уставился на меня. — Я не понимаю.

— Вот и я, собрать, не понимаю. — Ухмыльнулся я. — Сколько ты тут просидел, Федор?

— Да… В темноте подвала сложно время считать, воевода. Дней пять, может. В дороге дни уже и не считаешь. — Он покачал головой. Сбился я.

— Сегодня вроде двадцать первое мая. Так? — Проговорил я.

— Так.

Федор почесал затылок.

— Вроде шестнадцатого я тут был. — Сделал паузу, посчитал еще раз. — Да, вроде так.

Получается, у гонца четыре дня форы было. Хорошо, предположим, что Федор обратно шел не так быстро, как в Рязань. Ну, неделя — это прямо максимум! Что такого за семь дней мог узнать Ляпунов, что так кардинально повлияло на его решение?

Хм…

Письмо тем временем перекочевало к Якову, и тот пристально углубился в чтение. А я продолжил расспросы.

— Федор, как думаешь, от Ляпунова эта бумага?

Он молчал, довольно долго, потом ответил.

— Не знаю. Гонца бы допросить.

— Это мы в Ельце сделать можем. Никуда не денется. Отдыхает пока. В обозе. Людей я к нему приставил, не сбежит. Печать, текст, что Федор скажешь?

— Герб Ляпуновых. Это точно. — Ответил служилый человек. — Писал… Да кто же разберет. Писарь или дьяк, или подьячий, какой. Мало ли их. В Рязани-то. Город же большой. — Он хмыкнул. — Вряд ли сам Прокопий время тратить будет.

— Это ясно. Но в чем смысл? Если тебе отказал, а здесь… Загнанный человек с помирающими от усталости лошадьми несся ко мне… Чтобы сообщить такое. Чудно.

— Воевода. — Подал голос Яков. — Думаю, кха… Узнал он что-то. Кто-то гонцов к нему послал, может… После битвы с татарами. А может, те казаки… Кха…

— Слишком быстро. — Перебил его Григорий. — Слишком.

— Это те казаки медленно шли. — Продолжал прокашлявшийся Яков продавливать свою версию. — А в Рязань могли спешного гонца отправить. Мог даже тот, как его, Бобров. Нижегородец.

Про это я тоже уже подумал. Мог гонец мимо идти и что-то передать Прокопию, но зачем? Нижний Новгород силу свою собирает и к Серпухову идет. Ну и Рязань тоже. С собой берет? А они заодно? Откуда такая уверенность? С одной стороны, хорошо, с иной — не очень ясно пока что.

— Да. — Ответил я, чуть помолчав, подумав. — Могло такое быть. Ты, Григорий, в Рязань гонцов слал?

— Слал, воевода. — Он пожал плечами. — Только…

— Только?

— Там про царя слов не было. Это раз. — Он пожал плечами. — А второе. Быстро как-то.

— Думаю так. Гадать кто, дело неверное. Допросим гонца и дело с концом. — Подытожил я. — А так, нам только польза от этого. Если Ляпунов не за царика Дмитрия будет, а за нас, это же отлично.

Сам я в это не очень верил, но собратьям такая установка нужна была. А если не согласны, то выскажутся. Что и последовало.

— Все так, воевода. Только…

Вопрос был не высказан, но я его понимал.

— Собратья. Вы не сомневайтесь. Я же уже перед двумя тысячами с лишним клялся. Каждый из них, из вас всех знает мое слово. Держу его. Мы идем ради Земского собора.

— Мы знаем. А Ляпунову это надо в голову вдолбить. — Проворчал Григорий. — Он пока иного мнения.

— Вот в Туле встретимся. Там и поговорим. Кстати. Пока я Елец брал, может, гонцы какие были к основному войску, может, слухи какие? Кто, где, что?

— Да нет, воевода. — Вздохнул Григорий. — Особо порадовать нечем. Думаю, как к Туле подходить будем, там больше новостей будет. А пока… — Он улыбнулся в непривычной для себя манере. — Мы действуем настолько быстро, что новости доходить не успевают.

— Вперед молвы идем. — Хохотнул Яков.

— Да, от этого и чудно, что Ляпунов каким-то чудом узнал про нашу победу и успел гонца прислать с челобитной.

— Он хитрый лис, воевода. — Проговорил, покачав головой Федор. — Очень хитрый. Свою выгоду всегда гнет. Получить хочет. Лидер он достойный, но…

— Понимаю. Палец в рот не клади, по локоть откусить может. Так?

— Если не круче. — Вздохнул Федор. — Он же переходил туда-сюда от одних к другим. Опасный он человек. И войско за ним, как мы говорили. Приличное.

— А как он двинется. Пожарский же там? — Вспомнил я наш разговор и про князя и его препятствия, что чинил он Рязанцам.

— Так князь больше на север не пускает. А на запад от Рязани только гонцов загоняет. Войско вряд ли он сдержит, если Ляпунов всей силой идти решит.

М-да…

Вот и повернул я уже окончательно ход истории. Теперь уже понять кто и где, опираясь на свои познания, не удастся. Может быть, получится предотвратить Клушинскую катастрофу. Как? Да на меня вся эта армада войск двинется, и мне каким-то образом нужно будет их разбить так, чтобы погибло как можно меньше людей.

И самое сложное в этой задаче — наемники. Они же за звонкую монету сражаются.

Хотя, если русская часть воинства смешается и ко мне перейдет, может, и немцы все эти тоже сами по себе воевать не станут за Василия. Отойдут. Шведский враг же — ляхи. Надо подумать, как Делагарди со всей этой силой на свою сторону переманить, против Сигизмунда бросить, а потом еще не допустить передачу территорий северным соседям.

Ух… Скоро вместо вылазок тайных придется мне политикой сложной заниматься. Мозги ломать.

Ну, ничего. Справлюсь.

Надо, Игорь! Надо! Уже столько сделано, нужно еще!

— Григорий! — Проговорил я, выходя из задумчивости. — А можем ли мы начать рассылать свои бумаги о сборе Земского Собора? Пора бы.

— Так-то оно, можем, воевода. — Чуть подумав, проговорил подьячий. — Только без станка печатного дело это не очень толково выйдет.

— Ясно. А станка, стало быть, нет.

— А откуда ему взяться-то. — Хмыкнул Григорий. — На границе-то. В Туле, думаю, есть. В Рязани.

Хм. Еще один повод взять Тулу и начать оттуда более широкую агитацию.

Пока шли к Ельцу, поговорил еще с собратьями. Что они думают, чем живут. Поспрашивал о том, как видят дальнейшее будущее. Оказалось, что все у них весьма просто. Служба. Земский Собор, как цель воодушевляла их, а дальше… Как Царь скажет — так и действовать будут. Где землю Русскую защищать прикажет, туда и отправятся.

Войского и Артемия на поздний вечер оставил. После совета с ними говорить нужно будет. В начале дела военные решим, а дальше к политике перейдем. Один, может, два дня здесь под Ельцом постоим и на север. Из графика чуть выбиваемся, но судя по тому, как я видел ситуацию все больше мы набирали силу и Шуйский мог повернуть основные силы не на Смоленск, а к нам.

Город встречал нас спокойствием.

Закатывающее за горизонт солнце освещало его стены и башни.

Войска размещались везде. В сам город входили местные, елецкие. За ними наблюдать и контролировать, я думал, ставить Саву Уса. Да и оставлять его в городе, когда с собой основные силы заберу — тоже. Своих людей начал ставить севернее. Привычный монастырь, заброшенные и покинутые слободы окрест. Мест не хватало. Пришлось разворачивать шатры. Благо места под них были хорошо подготовлены. Да, четыре года прошло с осады и битвы при Ельце, но там, где стояло царское войско, можно было точно определить, и лагерь вполне неплохо был подготовлен для занятия его новыми частями.

Заросло все, но это не проблема для бывалых служилых людей.

Военный совет решил проводить не в тереме воеводы елецкого. Как-то не хотелось мне окружать себя двумя рядами стен и городскими, и кремлевскими. Свободы хотелось.

Поэтому всех требовал собратья в монастыре. Там нашлось помещение с большим столом, где и планировалось провести заседание. Обозначить основные моменты дальнейших действий, назначить полутысячных, выделить сотников, пояснить им за ответственность, снаряжение и прочие дела.

Много всего впереди было.

Отец настоятель рад был нас видеть, перекрестил, уважил.

— Слава господу, вернулись все. Не дошло до кровопролития. — Как увидел, поклонился низко в землю.

Спешился, посмотрел на него.

— Да, отец, твоими молитвами. — Сделал паузу. — Мы здесь у тебя совет проведем. А поутру по делам отбуду. Придется тебе потерпеть нас.

— О, да какое тут терпение, раз христолюбивое воинство на порог к нам встало. Так-то добрый знак. Добрый.

Я с телохранителями прошел в помещение, уселся во главе стола. Они заняли места сзади, стоя. Быстро стали подходить уже знакомые мне сотники воронежского воинства.

Пока ждали, потребовал к себе гонца Рязанского. Бойцы, что сопровождали его, ввели человека. Стоял он предо мной, и видно было, не очень понимает, то ли пленник он, то ли столь особый гость, что его аж полдесятка служилых людей сторожит.

— Удивил ты меня, гонец. — Улыбнулся ему.

Тот лишь поклонился в ответ. Выглядел он все также устало, только еще и заспанно.

— Ну что, Федор, знаешь этого человека? Видел при Ляпунове?

Повисла пауза.

Глава 15

Федор смотрел пристально, изучал.

Прошла минута, тяжелая и напряженная.

— Игорь… — Он явно вспоминал мое отчество, чтобы сказать его, придав важности. — Васильевич… Ну, я же не всех людей рязанских знаю. Этого… Не помню.

— Да вы… — Гонец понял, к чему дело идет, и начал озираться. Отступил на шаг назад.

Сопровождающие его люди отреагировали сразу. Схватили под руки.

— Куда? — Проговорил один из них.

— Что прикажешь? Воевода? — Подал голос другой.

— Так, так… Спокойно! — Повысил я голос. — Пустите… Пока.

Его отпустили, чуть толкнули вперед. Но бойцы застыли за спиной, готовые пустить в ход кулаки и, если понадобится, оружие.

— От Ляпунова я. Из Рязани. — Он перекрестился широко. Стоял, нервничал, говорил суетливо. — Вот те крест, господарь. И печать, и все. Все же было. Не вру я.

— Да как тебе верить, мил человек, а? Если за неделю до этого Прокопий твой с иным письмом Федора, человека моего, ко мне отправил. — Смотрел на посыльного пристально.

Но, чем больше изучал, тем больше казалось, не лжет. Действительно, это рязанский гонец. Только вот почему Ляпунов поручил доставку вроде бы столь важного сообщения какому-то малоизвестному человеку? Не своему приближенному, доверенному лицу.

Чудно.

— Так я… Я же это… — Он и не знал, что сказать.

— Кто ты при Ляпунове?

— Так, я не при нем…

— В смысле? — Вот это уже кое-что.

— Я при дворе. Гонец. Нас же много таких. — Он продолжал нервно тараторить. — Рязань же большая. Служба разъездная. Воевода меня вызвал, письмо вручил. Я это… Быстрый я. Самый из всех, пожалуй, кто при нем.

Складывалось все в целом довольно ровно. Только почему без охраны, один, с важным письмом. Простой посыльный, а не верный, близкий человек? Такого отследить, приметить сложнее? Вопросов меньше вызовет?

А не довезет и что?

В Туле встретимся и решим, что да как. Уже по факту. Ляпунов этим письмом ничего не терял. Дойдет оно или нет.

— Толково. — Протянул я. — Ну давай, рассказывай, а сколько человек Ляпунов поднимет, да к Туле поведет? А?

— Так… Я это… Гонец я. — Он дернулся, повел плечами неуверенно. — Откуда же мне знать, господарь. О таком.

Вот и еще один момент. Подобного человека, если поймают, пытать будут. Какой с него спрос? Он особо не знает ничего. Кто, сколько и откуда, когда выдвинется. Кто поведет, какие сотники.

Домыслы свои под пытками расскажет, а не правду.

— То есть, не знаешь, сколько сил Ляпунов к Туле поведет?

— Нет, господарь. Я же и так. Все сказал.

— Федор, поговори с ним, с глазу на глаз. Знает ли он Рязань, что там да как. — Добавил после короткой паузы. — Только без рукоприкладства. Он гость наш, все же. Думаю, не врет гонец. Но, ты поговори все же.

— Сделаю, воевода.

Они вышли вдвоем. А я принялся ждать елецких. Мои воронежские сотники видели всю эту картину, переглядывались. Говорили тихо, а я наблюдал, думал. Складывал одно с другим. Строил вопросы к разговору с Шеншиным и Войским.

После совета до них дело дойдет.

Приказал, чтобы здесь оба они были, при монастыре. Как завершим все военное сборище, придется к политике перейти. С малого начать.

Спустя полчаса где-то, когда все сотники наконец-то были в сборе, я окинул их взглядом тяжелым, поднялся и заговорил.

— Собратья! Собрались мы, чтобы дела воинские решить.

Собрание, достаточно многолюдное, ответило стройным положительным гулом.

Началась плотная работа.

Часа за два мы пришли к пониманию того, как разделить войско на сотни, как влить новые елецкие части в уже сложившуюся и проверенную структуру. Выделили шестерых полутысячных. Людей, которые становились на текущий момент командирами над иными сотниками. Каждый примерно четырьмя сотнями бойцов. Сделано это было для того, чтобы в любой момент можно было расширить численный состав до пяти или даже шести сотен у каждого без сильной потери качества организации.

Из моих старых знакомцев Тренко, Чершенский и Серафим. Хотя по последнему были некоторые вопросы. Хотел он по-настоящему некую святую, если так можно выразиться, организацию в армии моей сформировать. Чуть ли не монашеский орден.

Прочие сотники ворчали, что, мол, дело православное, оно, конечно, важное, но чтобы прямо вот так его смешивать с воинской дисциплиной. Странно это. Не крестоносцы же мы, не немцы, не рыцари. Непривычно как-то такое.

Я встал на сторону сотников. Урезонил Серафима в том, что, мол, кто пожелает обеты все принять, пускай. Но только по личному желанию. И как-то выходило, что полутысяча из этого вряд ли бы вышла. Но, именно эту часть я прикомандировал к артиллерии, которой заведовал Филка, чтобы взаимодействовали вместе.

Из трех сотен оскольцев Давыдова, Никифора тоже сформировалась отдельная группа. Ну и из елецких людей, выходило две, чуть усиленные. А Лебедянь и Ливны еще по одной.

Вот и получилось шесть, да еще и Серафим с артиллерией и медицинской частью Войского.

Сказал пару слов, про знамена, музыкантов и медиков.

Последнее большую часть новых людей удивлю. Но перечить не стали. Завтра обучение начнется. Краткий курс. Времени мало, всего пара дней на сборы. А сделать надо массу всего.

Обсудили снаряжение. Все делалось по образцу, который я установил для воронежских людей. Снаряжение выдавалось из арсеналов, под запись. Они вскрывались, имущество раздавалось. Лучшие части получали лучшее, а те, кто не имел коней, записывались в пехоту. Либо огненного боя, либо копейную.

С учетом того, что в Ельце были пики немецкого образца завтра планировались тренировки с ними. Легко ли перейти от обычных копий к ним. Без потери навыка.

Франсуа качал головой. Скрипел зубами. Но выдал на ломанном русском, что сделает все возможное.

Прогресс в его обучении языку меня удивил.

Еще очень остро стоял вопрос в доспехах.

Этого имущества у нас не хватало. Елецкие склады, конечно, удвоили количество броней, примерно. Но все же этого было мало. Безмерно мало. На две с лишним тысячи человек сейчас.

Чем противостоять крылатой гусарии?

В поле — лоб в лоб, шансов никаких.

И что дальше? Будет ли в Туле достаточное количество складов для снаряжения воинства? Сомнительно. Это в Елец и Воронеж свозили для похода на татар много снаряжения, которое хранилось под замками. А там — уже все используется людьми служилыми. Все в дело пошло. Скорее так, чем иначе.

Но, надежда умирает последней.

По вопросу оплаты так же, как и своим обязался я выдавать жалование серебром. Да, небольшое, но с учетом имущества, которое они получали, вполне годное. Казну бы еще пополнить за счет дополнительных средств — это важно. Но Елецкая казна, по словам Григория, находилась в печальном состоянии.

Но, это все завтра.

Проверим, изымем все, что возможно.

Собравшиеся восприняли нововведения довольно хорошо. Пару раз упоминали Болотникова Ивана. Он тоже пытался ввести что-то подобное в войска, но получилось плохо. Не учены разгромом были еще казаки и прочие воины юга Руси. Но не зря за битого двух небитых дают. Сейчас эти люди прислушивались и ко мне, и к французу, который пару раз выдал свое веское по строению полков.

Мои требования по увеличению количества «офицеров» он также одобрил. Это повышало эффективность управления. Десятники, сотники, промежуточные между ними и мной полутысячные, считай, наверное, майоры. Если переводить на привычное мне формирование полутысяча, это батальон. Сейчас я формировал их малыми по три-четыре сотни человек, но в дальнейшем они могли благодаря вливанию новых сотен подрасти и до шести и семи.

Все это было ново, но пояснял я просто, доходчиво. Люди кивали.

Особо никто не перечил. Там, где сомневались, понимали, что если общая идея есть и она работает так, как сказано. То не все сразу осознать можно. Дело покажет.

Пришлось заложить два дня на формирование сотен по-новому. Их элементарное слаживание и учет людей, и имущества. На третий день, получается — двадцать четвертого мая воинство должно выдвинуться к Туле.

Когда речь зашла о пути, я стал задавать вопросы о дороге. Есть ли преграды, как вообще дальше дела со снабжением. Сотники переглядывались, хмурились. Слово взял Сава Ус.

— Собратья. Сказать хочу за всех. Да, постановили мы, приказом Игоря Васильевича, что в Ельце остаюсь. Но казак я старый. Есть что высказать. — Поднялся, обвел всех взглядом. — Известно всем, что дорога от Ельца идет через станицы малые Полепки, Ефремово, Плотовое, Богородицкое. Дедилов побольше будет, но он и к Туле ближе всего уже. Ну и за ним, только потом Тула. На реке Упе. И Шат там, другая речка близко. Они вместе сливаются. Воедино.

Он перевел дыхание. Собрался с мыслями.

— Оттуда, от Тулы проще на север. Там Серпухов и Москва. Путь близкий.

Это как сказать, казак. Там войска Василия нас поджидать будут. С большой долей вероятности выйдут встречать. Раз мы идем. И вся южная Русь об этом к тому времени говорить уже будет. Гонцы-то в Москву уже стремятся.

Уверен. У Василия Шуйского со дня надень появится, если уже не появилось, письмо о том, что некий Царь Игорь Васильевич идет к Москве. И будет Шуйский локти кусать, понимая, что вместо союзников татар новая напасть движется к его трону.

И верно. Бояться должен, и спать с кошмарами.

Что до пути до Тулы. Для меня названия этих населенных пунктов не значили ничего. Ефремов еще как-то на слуху был. Вроде бы райцентр в мое время. А остальное… Какие-то поселки незначительные. А сейчас, видимо — слободки, занятые переправой, может, монастыри при них или остроги, крепости. Хотя раз религиозного в названиях нет, все же — поселки.

Ни один из них не стал чем-то знаковым и значимым в мое время. Не вырос в крупный город. И что они сейчас представляют, я не очень понимал.

— Это понятно. — Прогудел другой сотник, выводя меня из раздумий. — Дальше то, что, Ус? Не тяни.

— А дальше. Первое. До Полепок, собратья, как вы знаете, мы от татей всяких землю сторожили. А дальше что? Ефремово, станица. Переправа там, через Красивую Мечу. Кто знает, в каком состоянии паромы? — Он подкрутил свои усы. — Чуров брод далеко на восток. Это круг ощутимый. Да, там надежно, перейти можно, но времени, сколько потеряем.

— Что нам время. — Проговорил кто-то из зала. — Можно и к Чурову броду. Место известное.

— Ага, и лиходейские заставы там стоят. — Ответил ему кто-то другой. — С боем будем идти.

— Много нас, сбегут! — Это был уже Тренко.

— Нет. — Поднял я руку. — Собратья! Время важно. Василий силы собрать успеет. Чем медленнее идем, тем больше он против нас людей поднимет. Больше слов охальных скажет. Больше писем с клеветой окрест напишет.

Сотники закивали. В моих словах они слышали толковый замысел.

Но я помимо того, что сказал им, еще считал: промедление, это не только больше времени на сборы врагам. А еще и ослабление Смоленска. Раз. И, второе! Чем быстрее мы пойдем к Серпухову, тем меньше шансов, что Василий царское воинство к Клушино пошлет.

Да и не терпелось мне в этом самом Серпухове разобраться с Рюриковной той. Феодосией. Там ли она или не привезут, раз не татары, а я туда иду. Как Лыков-Оболенский поступит? Что сделает? Какие у него установки, какова игра? Пока вопросов больше чем ответов.

Так что нет — время дорого! Это мое слово.

Ус глянул на меня, кивнул одобряюще, продолжил:

— Собратья! Есть в излучине Красивой Мечи, что на восток от Ефремовской слободы броды. Точно есть, знаю. Не такие большие, не такие спокойные, но есть. Думаю, к ним идти надо. Чуть стороной.

Пара сотников закивала.

— Да, знаем, слышали.

— Они, как и талицкий брод, получается. Чуть в сторону от паромной переправы. Часа два, может, полдня. Там острога нет, сторожа раньше была. И все. И здесь смотря, как идти. — Он погладил свои усы. — Но тут еще второе есть.

— Что? Давай, не томи.

— Так, я про него начал. Дело не только в переправе, други. Дело в Смуте. — Он с силой втянул носом воздух. Кулаки сжал. — Собратья. У нас здесь все же крепость. Да, татары в любой момент могут явиться. Но порядок, какой-никакой. Игорь Васильевич, скажу как есть, не гневись. Белов, хоть и лютый человек был, но строгий до дел. Порядок знал. Два дня окрест всю лиходейскую заразу изгнал, выжег, посек. А дальше что?

Он покачал головой. Собравшиеся начали переглядываться, шептались, понимали, что дальше земли будут не такими гостеприимными, как эти. Даже мои, воронежские начинали понимать — будет сложнее.

Ус продолжил мысль:

— А дальше, до Тулы земли Смутой истощенные. Кто там тать, а кто холоп, не поймешь. Уверен, разбойник там каждый второй, если не первый. Сожжено многое, поломано, разрушено. Народ голодает, с ума от этого сходит. Недоброй дорогой на север вам идти, собратья. Предостеречь хочу.

— Мудрые слова говоришь, Ус. Спасибо. — Поднялся я.

Посетила меня мысль, может все же старого казака с собой взять. Оставить крепость на Фому Буйнова. Он человек толковый, за пушкарями же следит как-то. За припасом. Может, и с управлением всей крепостью справится.

Только вот, старый больно Сава.

— Я еще скажу. Воевода, с твоего позволения. — Продолжал казак. — Берите припаса до Тулы с запасом. Лучше до Москвы и обратно. Мы здесь говорим о двух днях подготовки. Надо и три берите и четыре. Только чтобы припаса хватило. Уверен, неоткуда будет вам и фураж брать, и припас. Люди в этих землях пуганые, злые и затравленные. Постоять за них некому. Многие воюют и за Василия, и за Дмитрия, а так если глянуть… — Вздохнул он. — Только за себя, жизнь свою, и живот свой мало-мальски полный воюют. И что творится там, сам бог только знает.

Он поклонился, сел.

Говорил толково. Припаса брать надо больше, собрать все, что возможно. У нас с собой довольно много всего, но лучше иметь запас. Тула она тоже — орешек твердый. Как ее брать? Пока мыслей не было. На сам город надо взглянуть. Да и надежда была, что откроет он передо мной ворота сам. Все же он, насколько я по истории знал, колебался постоянно.

То за Димитрия вставал, то за Василия. Летом этого года, Тулу Заруцкий, который вернулся после Клушино от Сигизмунда к Лжедмитрию, взять должен будет. Но, это ближе к августу, к концу лета. К концу года, получается. Раньше же в сентябре Новый год отмечали. Не зимой.

Пока что, если память не изменяет, Тула за царя Василия стоит.

Совет военный завершился. Отужинали мы все вместе. Хлеб разделили, по старой Русской традиции, чтобы укрепилась наша клятва и вера друг в друга. Чтобы все понимали, ради чего и для чего рука об руку сражаемся.

Ночь уже вступала в свои права. Люди поднимались, кланялись, расходились.

Самому на отдых мне отправляться было рано. Как и в баню перед ним.

Потребовал к себе Войского и Шеньшина. Из своих попросил остаться только Григория. Он из всех самый книжный да разумный. Ему не саблей махать, а в документах возиться. Грамотный, толковый, может, добавит чего из своих познаний или поправит.

Телохранителей верных отпустил имуществом заниматься, лошадьми своими. Им дел прилично было, снаряжение в порядок привести. А Ванька, холоп мой, безмерно был рад меня видеть и всем имуществом незамедлительно занялся. И коней проверять, и стрелковое оружие. Даже саблю порывался взять наточить, с которой я ходил и бился. Подумав, я даже отдал, после рубки доспеха, пускай проверит, что и как там с ней. Подправит, если надо у кузнеца или сам.

Сменил оружие на менее привычную, тоже трофейную баторовку.

Войский пришел первым, поклонился, замер у входа.

— Садись, Фрол Семенович. Садись. Поговорить за лагерь Дмитрия нужно. И за Московских бояр, чтобы понять лучше, кто есть кто и за кого стоит.

Он пожал плечами, присел.

— Я, чем смогу помогу. Но… — Сделал паузу. — Не знаток я этих дел, боярских.

— Скоро еще Артемия приведут. Ты с ним, думаю, в обозе-то познакомился.

— Да, господарь. — Кивнул он. — Он-то да, он думаю знаток всего этого. Особенно про московскую всю эту боярскую долю. Как клубок этот свернут, лучше меня знает, это уж точно.

Приметил я, что уже и Войский на такое обращение, как «господарь» перешел. Чудно. Недавно просто боярином московским кликал, потом воеводой, а теперь господарем. Как быстро все меняется.

— И как тебе этот человек? Артемий?

— Ну… — Протянул старик. Посмотрел на Григория, что сидел справа от меня с каменным, недовольным лицом. — Хитрый, скользкий, язык длинный и умный. Ногу его я как смог в норму привел. Заживает. Но хромота не уйдет. На всю жизнь.

Ухмыльнулся.

— Хитрый, говоришь.

— Ну да. Все выспрашивал, интересовался. С людьми заговорить хотел, узнать, прознать, договориться, выведать. Вроде бы пленник, а вроде и нет уже.

— Дипломат, одно слово. — Вздохнул, продолжил. — Ты с ним как, много о чем говорил?

— Ох, господарь. — Сокрушенно покачал головой старик. — Я больше людей учил. Весь поход. Нелегко это. Поверь.

— Верю.

В этот момент ввели Шеньшина. Он ковылял, опираясь на костыль, уставился на меня. Чувствовал я ненависть, страх и злобу. Но на лице этого человека играла маска с более-менее приятной, хотя и натянутой улыбкой.

— Звал меня, воевода. Зачем понадобился? Чем служить могу делу твоему?

— Садись. Говорить будем. — Я махнул рукой.

Он покосился на остальных собравшихся, прошел. Аккуратно сел, ногу вытянул медленно. Скривился от боли. Костыль положил рядом.

— Я весь твой, воевода. — Опять эта елейная улыбка, за которой весь спектр негативных эмоций.

Ну что же, поговорим, господа.

Глава 16

Смотрел на них, раздумывал, с чего начать. С «кремлевских башен» или со Лжедмитрия и его фиктивного двора, собранного из авантюристов, наемников и прочих сомнительных личностей. Хотя… Если так посмотреть, боярская свора, что отиралась вокруг Шуйского не лучше.

Часть из них еще и перелетали туда-сюда. Тушинские перелеты — апогей мерзости Смуты. Служение и вашим и нашим. Попытка выгадать что-то и там, и здесь.

После военного совета голова была прилично загружена мыслями, но работать было нужно.

Провел руками по лицу, собрался. Поехали!

— Начну с простого. Фрол Семенович, расскажи, что там, в стане царика Дмитрия? Кто за него сейчас, сколько сил было?

Старик напрягся. Я заметил, что он заерзал на лавке. Не хотелось ему вспоминать всю эту историю. Новая работа, несмотря на тяготы похода, вернула ему силы. Даже как-то посвежел человек после воеводской должности.

А здесь только заговорили о Тушино, вмиг осунулся, погрустнел.

— Сложно, Игорь Васильевич. Ох, сложно.

— А ты говори как есть. Я же понимаю, ты оттуда зимой ушел. Давно, когда валилось все. Убрали тебя, как помню.

Он дернулся, посмотрел на Шеншина, на Григория, вздохнул.

— Ну да. Когда Тушинский лагерь развалился… — Он опять вздохнул. — Когда развалился, значит, лагерь все плохо стало. Резко. Все куда-то бежали, уходили. Грабеж, разбой, паника. Все разваливалось. Ну и я… В Калугу ушел. А там он, опять. И силы какие-то собирать опять начал. Но, я уже не в почете у него был. Вот и отослал Дмитрий меня в Воронеж, воеводой.

— Хорошо. А кто из значимых людей, кто из воевод, полководцев, бояр крепких и важных с ним остался? Кто мог успеть вернуться? Что думаешь, что скажешь?

Повисло молчание. Войский думал, и тяжело ему было от мыслей. Не хотелось о таком вспоминать, а тем более говорить.

— Ну, что сказать могу. — Начал он после паузы, собравшись с силами. — Дмитрий Тимофеевич Трубецкой, самый верный человек. Самый значимый из русских. Стрелецкий приказ у царика возглавляет… Возглавлял, сейчас не знаю. Человек опытный, рода знатного. Отец его при Иване Великом служил воеводой…

Я начинал припоминать историю. Вроде как один из членов будущей семибоярщины. Раз так, значит, важная птица. Выходит в боярской игре он за Димку вора выступал, на него ставил. А раз я вспомнил Семибоярщину, то еще про шестерых узнать надо.

Да и помимо них, еще вокруг же много кого вилось, толкалось.

— Давай дальше, что еще о нем скажешь?

— Да что говорить. Человек уважаемый с Ляпуновым переписку вел, насколько я знаю…

Вот как. Ляпунов всплыл. Так-то я знал, что Прокопий и весь его рязанский клан свою игру вел во всей этой Смуте. И что московское боярство, погрязшее в интригах, заговорах, подметных письмах, наветах и предательствах, вероятно, переиграть хотел. Сменить этот змеиный клубок на своих людей. Либо… влезть туда и свое почетное место у кормушки царской, государственной занять.

Ляпунов, ждать от тебя можно чего угодно. Ты и мне письмо с умыслом написал, не просто так.

— Ладно. Это боярин, один, а еще кто?

Войский почесал затылок.

— Так ну… Роман Ружинский, лях. Полководец, как я понимаю. Но, ушел к Сигизмунду он, вроде как.

Ружинский… Хм, фамилия знакомая, но что-то не помнил я его действий в стане польском. Странно. Может, погиб быстро он? От событий распада Тушинского лагеря до Семибоярщины не дошел, не всплыл нигде. Где-то в землю русскую лег. А может… Ладно. Пока просто запомню персонажа.

— Так, а о нем что скажешь?

— Да что. Воин опытный. Интриган тот еще. Злой, лютый… Прибыл два года назад к Димитрию. Быстро в дела вошел. Навел смуты, крамолы и заговор быстро состряпал. Прошлого гетмана Николая Меховецкого сковырнул. Дескать, плохо воюет, ненадежный. Убили его. — Старик вздохнул тяжело. — Тогда еще людей порезали, страху я тогда натерпелся. Ух… Ну и на меня давил постоянно, требовал…

Вскинул глаза на меня Войский.

— Требовал результата, Игорь Васильевич. А я что… Хоть сам становись, да…

Он сокрушенно упер голову в руки. Повисла тишина.

— Так, Фрол Семенович, понимаю, тяжело. С разбойниками и лиходеями, оно всегда так. Давай по существу дальше. Что с ним, куда делся?

— Да черт знает этого хитреца. Когда все в Тушине валиться начало, ушел к Смоленску, к Вазе.

Ага. Ну, ушел и ушел, с ляхами мы потом разбираться будем. Всплывет, буду думать.

— Еще кто?

Я понимал, что есть еще ряд отменных, первосортных упырей, про которых мне знать надо. Прямо очень надо. Только хотелось бы, чтобы сам Войский все рассказал, а не я вопросы ему задавал. Потому что, если вмешаюсь, информация искаженной может быть.

— Еще Заруцкий. Казак. Атаман. — Фрол Семенович поднял глаза. — К Смоленску отъехал, тоже к Вазе. А так, про него, что сказать. Казак он и есть до мозга костей. Лихой, хитрый, удалой другой бы атаманом не стал. Но, из всех в лагере Тушинском, из казаков я имею в виду, толковый. Пожалуй. Военное дело, как мне кажется, хорошо знает. Только… Сума он переметная. И…

Повисла тишина

— Чего, Фрол, давай, договаривай.

— Да… На Мнишек он смотрел, ох… Ох, как смотрел. Словно дырочку сверлил.

Криво улыбнулся старик, пошло так.

— Смотрел? — Я идею Войского понял, но решил переспросить, чтобы точно уж понять, что он имеет в виду.

— Да. Грешным делом, я уж думал, что может дело-то не в ней, а в царьке. Отсюда и деток нет. И что этот казак, раз неровно дышит к ней, то и проблему решит. Только… А как это сказать и тем более сделать? — Он плечами пожал. — Мнишка же она не сабля, кто смеет, тот и владеет. Она же свой характер имеет. Инператрица. Как о себе говорила и писала.

Понятно. За такое и голову отсечь могли, причем не Заруцкому, а именно Войскому, как предложившему компромиссное решение с зачатием. Легко на кол бы пошел.

— Еще кто?

— О… Дальше, Игорь Васильевич. Дальше сущие звери. Только они давно не за Лжедмитрия. Сами по себе. Грабят, убивают, жгут окрест все. Именем царя прикрываются.

— Лисовский? — Имя этого упыря я знал. Сквозь зубы произнес.

Попадись он ко мне в руки, недолго думая, без суда какого-то на кол бы посадил. Здесь без раздумий и всякой жалости. Такого этот человек на Руси матушке натворил, что прощения ему нет. Никакого. За подобное простить нельзя. Только на кол и смерти мучительной предать. А потом напоказ людям явить, чтобы знали, что монстр этот наконец-то дуба дал.

— Да, господарь, Игорь. — Лицо старика исказилось.

— Что, страшный человек?

Ответ я знал.

— Человек ли? — Он перекрестился, покачал головой. — Это бес в человечьей шкуре. Какие люди с ним. Чудовища, звери, нехристи. Такими только сам дьявол руководить может. Не иначе.

Он перекрестился еще раз, продолжил:

— Ну и еще несколько атаманов. Поменьше. Просовецкий, например.

Забавное имя у человека было. Советской власти-то еще не было, четыре сотни лет с небольшим до нее. А он уже. Про-совецкий. Понимал я, конечно. Что имя это от слова «просо», скорее всего. Но, все равно каждый раз, когда слышал и в литературе читал, улыбался.

— Что Просовецкий?

— Да чего. Ну, поменьше Заруцкого силы его. Хотя человек уважаемый, конечно. Не такой дьявол, как Лисовский, но тоже тот еще лиходей. Тоже сам по себе где-то на севере, за Московой дела свои делает. В Тушине его давно не видели.

— Ясно. Еще кто?

Он вновь почесал затылок, наморщил лоб.

— Сапега еще. Ян! Точно! Прости господарь, забыл про него. Он же Троице-Сергиев монастырь осаждал. В лагере мало бывал. Он на севере за Москвой там был. Не в Тушине. Вроде как Скопин его разбил, войска рассеял. Они там с Лисовским, Просовецким и еще несколькими последний год всякое творили. Но поскольку все это далеко, куда и как, когда посыпалось все, не скажу. Где он сейчас, не знаю. Думаю к Димтрию придет, или уже там.

— Много. — Протянул я.

Действительно много вокруг Лжедмитрия людей было. Именно было, а не есть сейчас. Преимущественно ляхи, конечно, поначалу. Но тот, первый, кого Войский назвал — Трубецкой. Боярин известный, член семибоярщины, которая Владислава на трон русский сажать будет, летом, после Клушино и пострига насильно Шуйского в монахи.

Так. С этим ясно, более или менее. После развала лагеря все разбежались. Ляхи к своим, казаки на Дон или просто грабить окрест. Но, соберутся опять, как только Василия не станет. Тогда силу почувствуют.

По-хорошему надо бы их сейчас бить! Пока слабые.

Хоть к Калуге сворачивай.

Отлично, пока вокруг Лжедмитрия сил мало, часть из них может и ко мне перейти. Они же все знают, что он царь не настоящий. Служат ему только потому, что, а кому еще? Он им за службу, если на престол взойдет, и почести даст и властью поделится. А к иным силам как перейти?

Ладно ляхи — там проще, свои как бы люди. Хотя Сигизмунд тот еще политик, напористый, агрессивный, жесткий. С ним договориться нелегко. Но русским, что за Трубецкого стоят, им куда деваться? Вообще, вариантов-то нет, никаких. Они против Шуйского стоят, пока он есть, история им не представляет никакой возможности свернуть с того пути, по которому шли.

Они же и сформировали, преимущественно первое ополчение. Ляпунов, Трубецкой, Заруцкий. Какую силу подняли. Сто тысяч, говорят. Дмитрий им только мешал, как и Василий. Разлад могучий был с этими царями.

А теперь новый путь появляется.

Игорь Васильевич Данилов, что на Москву идет. Что-то о Земском соборе говорит. Вполне рабочий вариант для всех русских людей служилых. Да и для казаков.

Если сила за мной будет. Если почувствуют они, что не их царик, а я смогу Шуйского скинуть, Смуту прекратить и дела творить — переметнутся.

Хорошо. Ликбез по лагерю Лжедитрия кое-какой пройден, переходим к более сложному.

— Артемий! Ты что добавишь.

Задремавший дипломат дернулся, навострился. Глазища глупые спросонья. Сидел не слушал ни черта, носом клевал.

— Я, так это, так что?

— Про Дмитрия, царика, про людей ему верных, что знаешь?

— Так, это. — Он затрясся, занервничал. — Я же царский человек. Я ничего. Татями в Москве их кличут. Вот и весь сказ.

Так, под дурачка ты мне тут зря косишь. Скорее всего, ты мог быть тем самым перелетным человеком. Который сегодня здесь, а завтра там. Туда-сюда письма возить, тем служить и этим.

Может, конечно, и нет. Шуйский тебя к такому не допускал и контролировал. Но сомнения у меня имелись.

— И сношений никаких не имел? — Я ухмыльнулся, наблюдал за его реакцией. — С Трубецким, например, а?

— Нет, нет, во… — Он икнул. — Нет, господарь, не имел. Я Шуйскому верен был. Он же в Москве. Трубецкой, он в лагере вора сидел. Я туда ни ногой. У меня иные задачи были.

Ага, уловил, значит, позицию того, что я к Дмитрию отношусь примерно так же, как к твоему покровителю Шуйскому. Может, и не дремал, а вид только делал. Сам слушал? Хитер.

Что до слов сказанных.

Ага, верен ты? Деньгам и привилегиям личным и ничему больше. Только это тебя и вдохновляет на действия. Видно же, хитрый, ловкий в словах, в поведении. Только боишься одного — смерти. Ведь она поставит точку на всех твоих достижениях.

Ладно, Москва — это хорошо. Про нее ты мне сейчас и расскажешь. Там тоже людей много. Поговорим с тобой о них. Кто за кого и что.

— Ты человек Шуйского. Мы с тобой это уже говорили. Там еще в Воронеже.

— Го… господарь Игорь Васильевич. Был его. А теперь я. Ваш я человек.

Какой лис.

— Оставь. Лесть, дело последнее. Мне знания твои нужны.

— Все, что могу, все, что знаю, господарь. Только не губите. — Заныл он. — Вы же говорили, в монастырь.

Как быстро переобувается этот человек. Невероятно. То сонным прикидывался, потом глупым сразу стал, а тут сделался никчемным жалким, страдающим. Вертится, как уж на сковороде. Подбирает ко мне подход. Только вижу я тебя насквозь.

— Не ломай комедию, давай по существу.

— Как господарю угодно будет. Все, что знаю.

Я повернул голову к Григорию, посмотрел пристально, потом на Войского взглянул. Поднялся, прошел мимо к двери в наше помещение для совета военного, открыл. Стража стояла. Ну и моих тут приметил, телохранителей во дворе.

— Так, собратья. — Обратился к дозорным. — Свободны. Богдан! Пантелей!

Служилые люди переглянулись, поклонились. Не понимая, что происходить, отошли, а двое близких моих телохранителей явились. Абдулу бы еще и не пускать никого. Говорить будем о важном, нужно, чтобы без лишних ушей.

— Чего нужно, воевода. — Прогудел богатырь.

— Чтобы никто, ни одна живая душа. Если кто орать внутри будет, шуметь, кричать… Только мой приказ. — Я улыбнулся им криво так, недобро.

Они переглянулись, кивнули.

Зашел внутрь, проследовал обратно. Григорий смотрел на меня с интересом, Войский с опаской и удивлением, а Шеньшин так вообще голову в плечи вжал, трясся.

— То, что сейчас говорить здесь будем, дела очень важные. Вам доверить их надо, чтобы вместе разобрались мы, что да как на Руси творится. Ты, Григорий, человек разумный, в делах бумажных, рука моя правая. Ты Войский, опытный человек и у Лжедмитрия бывал. — Перевел взгляд на третьего. — А ты… Тебя допросить придется. Будешь дурить, сразу предупреждаю…

Коснулся бебута так, чтобы он это видел. Продолжил, смотря глаза в глаза Шеншину.

— Я могу быть добрым, а могу не очень. Это зависит от того, что ты говорить будешь и как.

— Понял, все понял, господарь. — Трясся и кивал, когда говорил. — Вы же слово сдержите. Монастырь. Не хочу я больше. К Москве нельзя мне. Конец мне там. — Под конец заныл, шмыгнул носом.

— Молчать. По существу только. — Сел на свое место во главе стола.

Собрался с мыслями, начал.

— Знаю я, что семь семей боярских вокруг Шуйского и трона вращаются. Трубецкие, которых старик упоминал, что при Лжедмитрии больше. Раз. Мстиславские, которые меня на убой в Воронеж послали. — Руку поднял, видя, что Григорий вставить что-то решил. — Потом собратья, чуть потом. Два, Мстиславские…

Знания истории помогали. Я из уголков памяти вытаскивал фамилии родовитых людей Московских, которые Семибоярщину сформировали после свержения Шуйского и правили какое-то время Русью. Уверен был, что именно они, так или иначе все или частично к Смуте руки свои приложили. Ее и организовали, подкупом, ядами, интригами.

Конечно, еще чертов вулкан в Перу помог Годунова скинуть. Но люди этого времени даже не думали об этом. Не знали не гадали. Три года без лета для них был бич Божий.

Но теперь каждый из этих семерых знатных родов хочет ситуацию в свою пользу повернуть. Выкроить как можно больше выгоды для себя. Или, глядишь — царька своего посадить. Управляемого.

Вот и вся идея борьбы за власть и Смуты, которую она породила.

Продолжил говорить, фамилии называя.

— У Мстиславских свой план. Князь Иван Федорович с Шуйским о татарах сговорился.

Глаза Григория стали злыми. Думаю, он догадывался, что не так просто степные орды идут на Русь, видел серебро, которое Шеншин вез, и которое мы отбили. Да и я говорил на советах об этом, обвинял. Понимал подьячий, что и как. Только когда я это сказал конкретно. Упомянул о людях, причастных конкретно, в очередной раз ярость у него в душе вспыхнула.

— Так вот. Мстиславские ведут свою игру. Обхитрить хотят Василия, свергнуть, воспользовавшись тем, что войска уйдут к Смоленску, и посадить… — Смотрел на них, больше на Шеншина, но… Ответа он не знал, это видно было. Из них всех только мне про Рюриковну ведомо пока что. Продолжил — Своего кандидата посадить. Силой татарской.

Перевел дыхание, продолжил:

— Третьи Оболенские. Лыков Оболенский за Мстиславского стоит, но думаю, свою игру творит. Остаются Романовы…

— Господарь. — Подал голос Войский. — Романов-то…

— Да, говори, что Романов?

Я знал, что Филарет в Тушинском лагере сидит в статусе их патриарха. По истории писано, что не по своей воле, а пленником. Только вот так получается всегда, что книги пишут победители. А Романовы одержали свою победу, посадили на трон своего человека. Могли ли хронисты исказить участие отца царя в Смуте так, как это нужно было для красоты истории? Вопрос сложный. Вполне могли, но вот сделали или нет — неясно.

— Филарет Романов, он же патриархом у Дмитрия в Тушине был.

— Когда ты уезжал, еще бы?

— Да, господарь. Был.

— И как он там, по своей воле или по принуждению?

— Сложно сказать, воевода. Он же патриарх. К нему всяческий почет. А вот по воле или без, здесь не скажу.

Черт, не помог мне бывший лекарь Марии Мнишек разобраться.

— Аремий? Ты что скажешь?

— Отбили его. В Москве он, господарь. — Простонал, делая вид, что невероятно напуган моей речью посол.

— Хорошо. Верю тебе. — Я кивнул ему, история действительно подтверждала данный факт, я только дат не помнил. Но по идее сходилось. Лагерь пал, патриарх ушел в Москву. — Идем дальше. Осталось трое. Воротынские, Голицыны и Шереметьевы. И каждый из них свою игру играет. Свои силы у каждого.

Замолчал, повисла тишина.

— А теперь, собратья, по порядку пойдем, кто за кого и что. С кем и о чем договориться можно, а кого лучше сразу на кол сажать. — Ощерился по-волчьи.

— Господарь. — Подал голос Шеншин. — Про Оболенского, Лыкова сказать хочу. Важное!

Я уставился на него.

— Говори!

Глава 17

Шеншин трясся. Делал ли вид, или ему по-настоящему было настолько страшно и совершенно некомфортно находиться рядом со мной и говорить, пока что я не понимал. Слишком хорошим он оказался актером. Дипломат Смутного времени, что ни говори. Не зря ему доверили ответственную миссию и столько серебра и золота для татар.

— Говори. — Я снизил тон. — Раз сказал Аз, давай уже и Буки.

— Борис Михайлович Лыков-Оболенский, он же зять Филарета Романова.

Я приподнял бровь. Да, не так хорошо я историю Смуты знал, как хотелось бы. Про Семибоярщину читал, помнил этих господ. Но вот их взаимоотношения друг с другом — здесь сложнее. К тому же до нас спустя четыреста лет дошла уже сильно искаженная ангажированными исследователями информация.

Хорошо, что есть люди, которые подсказать могут, как оно здесь все устроено.

Получается, этот Борис, что должен доставить в Серпухов Феодосию, является правой рукой Мстиславского. А еще он не может не быть связан с Филаретом, патриархом воровского лагеря. Родня как-никак! На Руси династические браки играли важную роль.

Знает ли Романов о Рюриковне? Если так задуматься, конечно, знает. Не может он этого не знать. Почему Мстиславский доверяет Оболенскому при таком родстве? Скорее всего, потому что Романов, как это говорится — «в теме».

Знает ли об этой девушке Лжедмитрий?

И весь его близкий круг? Ляхи, авантюристы?

Тут все сложнее, конечно. Зависит от того волей там сидит Романов или нет. И как они взаимодействовали в Тушине. Насколько доверительные беседы вели. Черт, как же все сплетено в клубок настоящий.

Ладно, Игорь, давай распутывать дальше.

Сейчас выходит так!

Условно Мстиславский и подле него Лыков-Оболенский с Романовыми. Мальчишка, будущий царь той истории, которую я знаю — вполне мог сгодиться, как кандидат в женихи. Он молодой, она молодая — вот и пара. Михаил Романов и Феодосия Рюриковна.

Почему такого не случилось в реальной истории?

Видимо, кто-то обыграл данную ставку. Девушку, скорее всего, убили. Или, в лучшем для нее случае, уничтожили доказательства ее причастности к роду. Все же они были, насколько я понимаю, достаточно сомнительные. Ее похитили, подменили при рождении. Как давно? Восемнадцать лет прошло. Не один, не два. Целая жизнь! Повитуха сказать сможет все что угодно. Да, господь бог, кто ее помнит, бабку эту? Ну, будет свидетелей пять. Их же и купить можно. Как Феодосия могла… Точнее нет, как люди могли доказать, что Феодосия действительно дочка Федора Ивановича?

В обычной ситуации — никак.

А в Смуту. Дело иное.

Важный момент. Борис Борисович Жук, у которого я письма забрал и допрашивал с пристрастием верил в кровные узы. Когда узнал, что померла, она, кричал громко и бесновался. Раз один такой был, подчиненный у Мстиславского, значит, и иные нашлись бы.

Поверили.

— Значит так. — Проговорил я задумчиво. — Выходит, что Мстиславский, Романов и Лыков-Оболенский это, вроде как, одна партия. Так?

— Господарь, не знаю, что вы в слово «партия» вкладываете. — Проговорил раболепно Артемий. — Но, эти боярские рода да, друг друга держатся. У князя я этих людей видел.

— Мстиславский заговор готовит, так?

Лицо Шеншина исказилось, он побледнел, покраснел…

— Ты же уже мне это говорил, Артемий. — Я недовольно хмыкнул. — И про Скопина мы с тобой еще в Воронеже все решили. Мстиславский стоит за его смертью. И Василия он спихнуть хочет. Так⁈

— Так, господарь… Только…

Я чувствовал, что Григорий просто буравит меня взглядом. Вся эта информация прилично так выбивала его из колеи. Он же простой подьячий сейчас сидел и слушал о делах государственной важности, о заговорах. Это не бумажки перебирать, а в интригах самых грязных копаться.

И без того постоянно недовольное лицо подьячего сейчас выражало чувство какой-то невероятной безысходности и обреченности. «Что я здесь делаю»?

Терпи, служилый человек. Мы с тобой таких высот достигнем. Ух.

— Только что? — Задал Шеншену вопрос.

— Да… Господарь… Там считай все кто подле него, все Василия убрать хотят. Неугоден он… Боярам. Кто-то больше, кто-то меньше. Но, считай, господарь, все.

Вот как.

Истина ли это или мнение человека, служившего одному из заговорщиков.

Если правда, то выходит и хорошо, и плохо. Да и бояре, убрав его, поймут, как были неправы. Ведь не убей они раньше Дмитрия — ничего не получится с занятием трона. Воренок резко превратится в единственного законного русского царя, который воюет с интервентами. Как это и случилось в реальной истории после пострига Шуйского.

И если бы не глупейшая ситуация с касимовскими татарами, возможно, бы история повернулась иначе. Лжедмитрий второй взошел бы на престол, как Царь, освободитель земель от интервентов ляшских, татарских и шведских.

Вот те раз. Какой расклад.

Тут поверишь в то, что касимовских татар подговорили, подкупили на убийство. Чтобы иного кандидата, а именно польского Вазу продвинуть. Неважно младшего или старшего — отца или сына. Ну очень странная же история, которую в учебниках не пишут. Смерть Лжедмитрия выглядит какой-то глупой шуткой. Как мог человек, вращающийся в кругах самых настоящих упырей, поступить ну настолько глупо?

Доверить свою жизнь человеку, который обвинял его и не был надежен.

Не бывает так, когда интриги плетутся. Случайности неслучайны.

— Так, идем дальше. — Проговорил я медленно. Слишком много мыслей было в голове. — Из бояр за Лжедмитрия выходит Трубецкой только, Дмитрий, так? И Филарет Романов у него в непонятном статусе в Тушине патриархом был?

Шеншин кивнул.

— Остальные что? — Здесь я вспомнил про еще одну очень важную фигуру. — Что патриарх Гермоген?

— Старик… — Шеншин сбился, поправился. — Патриарх, он верен Шуйскому. Единственный из всех, полагаю. Ну, из бояр, что ты, господарь, назвал. Ну и войско. Войско тоже пока царю верно. То, что Скопин умер, веру, конечно, подкосило. Но не все поверили в то, что отравили его. Умер, бывает тако, от болезни. А кто поверил, сомневаются, кто виновен. Всем этот выс…

Он осекся, уставился в пол.

Выскочка получается. Герой, который стал неугоден. Если я такими темпами двинусь к Москве, не ровен час и мне кубок с какой-то гадостью поднесут. Смертельные яды в это время — штука не простая, редкая. Но для достойного человека, уверен, найдут. Осторожнее надо с пищей быть. Чем дальше, тем больше. С Ванькой на этот счет поговорить, чтобы проверено все было.

— Получается так. — После паузы промолвил я. — Войско уходит, Шуйского свергают. Так?

— План такой был. Только ждать нужно.

— Чего?

Шеншин затрясся.

— Да ты здесь уже на десять казней наговорил. Давай уже не кривляйся. — Буравил его взглядом. — Говори.

— Если Шуйского свалить, а Дмитрий жив будет, не выйдет же ничего. — Он вжался в лавку еще сильнее.

Верно мыслишь. Я об этом уже подумал, чуть ранее. Значит, бояре это как-то хотели учесть. И тут картинка стала складываться.

— Татары?

— Да, они. Только ведь теперь…

Ага, выходило, что мы прилично так сломали весь план Мстиславского на переворот в кремле. Татары должны были разбить ослабевшие силы Лжедмитрия и убить его самого. Хитро.

Только в истории все не так вышло.

Получилось по-иному. И очень плохо, если так задуматься. Оказывается, был шанс, что Смута завершится в десятом году. Хотя… Завершится ли? Может, новый виток бы начался и все по новой. Вообще, страна бы рухнула, не выстояла.

Но вышло так.

Войско не просто из Москвы ушло, а умудрилось быть разбито малыми силами ляхов. Катастрофа! А еще татары запоздали. У них свои планы были и мысли, как всегда. Шуйского свалили раньше, чем убит был Лжедмитрий. И вся конструкция заговора блока Мстиславских рухнула.

А могло бы выйти интересно. Чертовски! Кого бы тогда на престол поставили?

Ладно, не о том.

Сейчас фактор иной — татар нет. Лжедмитрий ослаблен. И есть ли уверенность у заговорщиков в Москве, что удастся им его ликвидировать, а меня остановить. А если нет? Если я и вправду на престол мечу? Получается, уже три силы будут за трон биться. Как минимум. Те, кто Шуйского спихнут, Лжедмитрий и я. А есть же еще силы, что пока в стороне.

— Давай дальше, Шеншин. — Продолжил расспросы. — Что про Ляпунова скажешь?

— Так, чего говорить. Хитрый лис он. Одной рукой с Трубецким, что за Лжедмитрия переписку ведет. Другой, знаю, с Голицыными они сговариваются. Людей его в Москве, рязанских, много.

— И что твой господин?

— А что? — Артемий не понял вопроса.

— Ну так Ляпуновы и Голицын конкуренты выходят, по свержению Шуйского.

— Господарь, тут не знаю. Не вели казнить.

Борьба за трон не только с самой властвующей особой, но и между кланами. Кто столкнет первым, кто решающий удар нанесет. Что-то такое я припоминал. В истории, известной мне, не Мстиславский скинул Шуйского. Видимо, поражение при Клушино смешало все карты князю Ивану Федоровичу. И другая «кремлевская башня» сыграла на опережение.

— Выходит, Голицыны свою игру ведут?

— Господарь. — Проговорил неуверенно Шеньшин. — Все свою игру ведут. Верить никому нельзя, господарь.

Это ты верно подметил.

— Даже тебе?

Он опешил, отшатнулся, промямлил.

— Мне… м-м-м-ожно, господарь.

Я громко рассмеялся, что вызвало у него еще большее удивление.

Знал бы он, что мы только что разыграли чуть измененную фразу из известного советского телесериала. Ох, на самом деле я чувствовал себя сейчас не просто разведчиком и шпионом, который пытается скрыться от врага. А пожалуй, больше Мюллером. Раскрутить весь этот ком интриг. Черт! Как же нелегко понять кто за кого.

Особенно, когда не можешь с этими людьми говорить. А еще лучше допросить с пристрастием!

— Итак. Ляпуновы, Василий Голицын, это еще одна партия. Причем Прокопий ведет переписку с Трубецким у Лжедмитрия. Так?

Вопрос был риторический. Выходило, что так.

Собравшиеся молчали. Я взглянул на Войского. Глаза его были круглы, удивлены до крайности. Григорий сопел негодующе, но молчал.

— Артемий, что Воротынские и Шереметьевы? Осталось двое и ты свободен.

— Шереметьев, Фёдор Иванович три года, как на Волге воевал. — Проговорил Шеншин.

Да действительно, вспомнилось мне, что Астрахань он вроде как года три назад привел к согласию под руку Василия. И Царицын, тоже.

— Вернулся со Скопиным. В Москве сейчас.

— Шуйскому верен?

— Господарь… — Шеншин пожал плечами. — Вряд ли настолько, чтобы поддержать во время заговора. Но из всех, насколько знаю, он наиболее близок к Гермогену. А тот все же за Василия стоит.

Патриарха понять можно. Измучилась Русь Смутой, порядок нужен и стабильность. Здесь неважно, какой царь, кто, лишь бы был — свой православный. Видимо, позиция сейчас у этих людей такая. Но при случае, уверен, отвернутся они от Шуйского.

Ведь в семибоярщине был. Голоса против смещения Василия не поднял.

— Последний, Воротынский.

— Сложно, господарь. Тут все. Дело в том, что Иван Михайлович женат на сестре жены Василия Шуйского. Родственники получается. И Василий ему многое поручал. Только…

— Только?

— Здесь в Ельце Воротынского били. Под Троицким его болотниковцы тоже бивали. И под Тулой. Вроде родич, а побед не приносит. Может, невезение, может умысел злой.

Хитро сказал.

И точно вспомнилось. Про Воротынского мне еще отец настоятель монастыря этого рассказывал. Что все вокруг Ельца нарыто войсками этого воеводы. Три поражения подряд. Все возможно, конечно. Но как-то нехорошо это говорит о талантах человека как полководца. Либо, как заметил Шеншин, свидетельствует о том, что он не так верен, как хочет казаться.

Свою игру ведет?

— Однако. — Продолжил Артемий. — Насколько знаю я, он с Гермогеном тоже близок. А вот с Шереметьевым не ведаю. Господарь.

— Ясно. Получается, у нас есть третья партия Гермогена, которая вроде бы и Шуйскому близка. Но, как ты, Артемий говоришь, тоже не прочь заменить его иным крепким русским царем. Шереметьев и Воротынский.

— Не уверен я, в этом, господарь.

Да ты вообще ни в чем не уверен, если тебя послушать.

— Кто, что добавить еще хочет, собратья? — Я поднялся, навис над столом.

Григорий вздохнул, глянул на меня, выдал.

— Господь бог, всемогущий. Думал ли я, что услышу такое. Игорь Васильевич, мы же сейчас такую крамолу тут развели. На всех людей, что при дворе. Самых что ни на есть бояр родовитых. В кого не ткни, то воевода, окольничий, постельничий, сокольничий и прочий приближенный к царю Василию человек. У них за плечами сотни, а может, тысячи людей, холопов и просто верных подчиненных. — Он сокрушенно помотал головой. — Что со всем этим делать, Игорь Васильевич. — поднял на меня усталые глаза. — Скажи, воевода, господарь, что? Как разобрать? Они же нас…

— Спокойно, Григорий Неуступыч. Спокойно, собрат мой. — Улыбнулся я ему по-волчьи. — Мы же не просто так здесь все это проговорили.

— Дивлюсь я с тебя. Столько узнать. Как спать-то теперь? И… Скажешь еще не говорить это никому.

— А зачем бойцам простым. Да даже сотникам и полутысячным нашим все это знать? Им приказы мои выполнять надо, а не о политике думать.

— А мне зачем. — Он сокрушенно головой покачал.

— Тебе? Григорий. Ты же моя правая рука.

Он уставился на меня. Покачал головой, но ничего в ответ не сказал.

— Игорь Васильевич. — подал голос Войский. — Я добавить ничего не могу. О людях этих слышал. О них вся земля Русская слышала. Только самые дремучие холопы, пожалуй, не знают эти фамилии. И что мы с ними делать-то будем. Мы же, выходит, с ними воевать идем? Так.

Только поняли это?

Я ухмыльнулся недобро, провел рукой по лицу. Задумался.

А вы что решили? Что все просто? Войско собрал, в Москву пришел, Земский Собор собрал и ладно? Там клубок такой, что не распутаешь просто так. Без крови, смертей и казней. Опереться об одного, свалить другого, а потом третьего и в итого того, кто за тебя был, потому что он такой же — как и они. О себе только думающий, выходит. А не о благополучии земли Русской.

Но, сложно. Говорить с ними всеми надо. Предметно, желательно жестко, держа в условиях близких к тем, в которых сейчас Шеншин находится. Возможно, давить на больное. С этими людьми не получится просто, не выйдет их легко убедить, нужно будет вести тяжелые переговоры. Жертвовать чем-то. Обещать, идти на компромисс.

Политика!

Чтобы ее.

— Так, собратья, и ты, Артемий. — На последней части фразы я сделал акцент. — Да, мы идем на Москву. Мы вооружены знаниями и пониманием. Может, не полным, но это уже кое-что. Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами, собратья.

— Хорошо бы так. — Проворчал Григорий.

— Надеюсь, вы понимаете, что все сказанное здесь, должно остаться здесь. Только со мной обсуждать и только с теми, с кем я скажу. Не нужно бойцам знать всего этого.

Все закивали.

— Господарь, отпусти в монастырь. — Простонал подобострастно Шеншин.

Я уставился на него, ответил.

— Как Земский Собор соберем, тогда. Может, даже не в монастырь, а в Сибирь, с женой, детьми. — Припомнил наш старый разговор, добавил. — Ты там грозился, что бабы еще нарожают. Вот, будешь с женой воинов для земли Русской делать.

Шутки моей он не понял, или сделал вид, что не понял. Вздохнул тяжело, проворчал что-то под нос.

На этом совет был окончен. Ждала меня банька и сон.

Проводил собратьев, вышел сам.

— Ну что, спрашивал кто меня?

— Нет, воевода. — Пантелей зевнул. — Тихо все.

— Ванька! — Парень клевал носом, сидел недалеко. — Банька и спать.

— Будет сделано. Хозяин, готово все.

Разоблачился, принял водные процедуры с удовольствием и отправился отдыхать.

Ближайшие два дня мы с Григорием с утра до ночи почти не вылазили из терема, что в кремле Елецком был. Только до складов раза три на дню и обратно. Бумажной работы было уйма. Сотни подходили, им выдавали оружие по описи. Остальные проходили слаживание и тренировались. Вечером все «офицеры» отчитывались о проделанной работе. Шло все довольно быстро, но ввиду того, что времени у нас было мало — не настолько, как хотелось мне.

В полдень второго дня примчались гонцы. Сообщили, что с юга идет рать. Это оказались курские и белгородские сотни. Первые подошли к вечеру, а из-за вторых пришлось остаться в Ельце еще на один день. Не успевали они.

Прибавилось к нам пять сотен курян, которых я сразу и сформировал в отдельную полутысячу. Конница, привычная уже с луками саадаками. Доспешных почти нет, с огнестрелом, дай бог сотня наберется.

Белгородцев пришло еще три сотни. Примерно в таком же снаряжении, привычном для поместной конницы. Только это преимущественно были казаки.

Помимо них мы еще донабрали, перекомплектовали людей из елецких служилых. А еще посошной рати, человек триста. Часть из которых к себе Серафим прибрал. Самых лучших, крепких, толковых и злых. По его словам.

Утром двадцать пятого мая, в солнечную погоду воинство наше выдвинулось на север. Было под моим начало уже больше трех тысяч человек. Каждый из них дал мне и всем собратьям своим клятву в том, что идут они все Земский Собор собирать. И я им в этом поклялся.

Ждал нас долгий переход до Тулы. Рассчитывал я его пройти за неделю. Но тут, как выйдет. Ведь идти предстояло по измотанной, истощенной Смутой земле.

Глава 18

Первый день пути выдался вполне обыденным.

Люди были отдохнувшими, лошади, преимущественно тоже. Выдвинулось войско с рассветом. Шли в темпе. Франсуа давал распоряжения, чтобы на марше и пехота и конница учились чувствовать того, кто идет по бокам. Хоть какое-то слаживание отрядов. Пускай и в походных условиях. Также были попытки утром и после привала двигаться строем, маршировать.

Получалось не очень хорошо. Особенно у новоприбывших.

Положительно выделялся отряд Серафима. Эти бывшие холопы, посошная рать с остервенением учились и пытались превзойти уже имевших некий боевой опыт людей. Хотели доказать делом, что не хуже, что на них можно положиться. Как показала битва у поместья Жука, на многих действительно можно было понадеяться.

А Серафим их гонял нещадно еще в Воронеже, во время сборов в поход на север.

Обдумав ситуацию, пришлось поговорить с французом. Потребовал не усердствовать. Делать, что можно, но без потери темпа движения.

Все же переход — это в первую очередь скорость, а не тренировка. Лучше, чтобы люди выдали лишние километры и разместились в более пригодном для ночлега такой оравы месте. А потом, когда будет возможность, заняв позиции — учились.

Дозоры уходили и возвращались.

По их словам окрест было все спокойно и даже на удивление благолепно.

Войско двигалось. Дорога, а скорее, как и от Воронежа к Ельцу — направление, петляла между холмов. Затаскивать обозы вверх, потом спускать смысла не было. Поэтому лучше обогнуть все сложности рельефа.

Сторонились болот. Пересекли несколько ручьев и речушек. Конница шла легко, а вот обозы приходилось проталкивать, тянуть. Но, препятствия были некатастрофичными и задерживали ненадолго. Шли мы кучно. Растянулись не сильно, что меня радовало. Так прикрывать сердце армии проще. Но, конечно — обоз занимал на пути приличное пространство.

Все же три тысячи кормить, это дело непростое.

На привале среди дня, считай, не задержались. По моим прикидкам час ушел и все. Лагерь не ставили.

Ближе к вечеру дозорные сообщили, что встретились с людьми из Полепок. Все тихо, врагов не видать. Служилые люди, что севернее Ельца дозор несли, уже знали о том, что войско идет. Разведку провели, кое-что про еще более удаленные от города земли могли рассказать. Что там в них и как.

Я с передовыми отрядами выдвинулся быстрее, чтобы дотемна с людьми поговорить и армию размещать уже с пониманием, где и как.

К закату воинство должно достигнуть Полепок.

Ну а я с полутысячей Тренко где-то за пару часов до этого.

Добрались. Если бы не знал я, со слов моих офицеров, что это важный, можно сказать, стратегический пункт, никогда бы не поверил. Просто небольшая станица о семи неказистых, вполне обычных, видимых мной и в Четовицком, и в иных селениях домах. Размещалось поселение на холме, чуть слева от тракта. Он как раз возвышение это огибал и шел, петляя дальше.

В Полепках стояла сторожа. Семь домов — семь казаков.

Никакой уверенной изгороди, лишь что-то вроде плетня и то с двух сторон, а не со всех. Поля раскинулись еще чуть левее за поселком. На холме к небу, посреди построек, вздымался огромный, раскидистый дуб. В его кроне было организовано воронье гнездо. Хороший дозорный пункт получался. Видно все довольно далеко. Километров на десять, пожалуй. А может, и больше. Высота у дерева большая.

Поднялись.

Женщин и детей нет, все по хатам сидят. Домики слегка курятся дымом, видимо, ужин готовится. Трое конных встречали нас у импровизированной околицы. Лошади их храпели, нервничали. Люди сами переглядывались.

Я поднял голову. Наверху в вороньем гнезде еще один человек сидел, смотрел окрест. Не спускался и верно. Дозор важнее, чем гостей встречать.

Красивый вид, наверное.

Оно и с того места, где мы встали, с холма — вполне завораживало. Земля наша, Русская, если смотреть, полна красот. В ее невероятных просторах, в бескрайнем Поле, лесах дремучих. Где идешь, идешь и человека за сутки можно и не встретить.

Даже в мое время. Не то, что в Смуту.

Кто-то скажет: простая она, краса эта. Незамысловатая. Но, здесь как взглянуть. Ведь порой простое, оно к сердцу ближе.

Солнце по левую руку к горизонту шло. Где-то на востоке, далеко — день, может, два или даже три пути стремил свои воды на юг Дон батюшка. Далеко мы от него ушли. Казалось бы, на машине — часа два. А в это время, с текущими скоростями — три дня по бездорожью…

Осмотрелся — степь кругом, кое-где лесочки. Видимо, где ручьи да родники. Справа несколько заросших балок да оврагов. На юге виднеется тянущая змея моего воинства. Пока еще маленькая, далекая, тоненькая. Опережали мы ее на два, может, даже три часа.

Ну а под холмом, с северной стороны, видно было, место под лагерь. И дорога, что на север вела, петляла.

Отлично, есть где размещаться.

— Когда отряды Воротынского к Ельцу шли, они же стояли здесь. — Улыбнулся Тренко. — Вот и нам осталось. Спасибо сказать надо воеводе Васьки Шуйского.

Он скривил лицо. Наши военные советы и клятва Земскому собору на корню убила у всех сотников и воевод уважение к двум представителям, казалось бы, царской власти — Василию и Дмитрию. И это верно. Если смещать обоих, то без сожалений и раздумий.

— Отлично. — Протянул я. — Там и встанем. Тренко, собрат! Давай размещай людей, а мы здесь поговорим пока.

— Добро, господарь. — Он дал пяток коню, махнул рукой.

Повел сопровождающих его людей к полутысяче, дожидающейся внизу холма. Всем им нужно было начинать готовить лагерь. Место было выбрано, но как-то осмотреть его обязательно нужно, проверить. Да и лошади ухода требуют, после долгого перехода.

Работы много.

Я остался со своими телохранителями и дополнительным десятком бойцов из сотни Якова.

По просьбе моей подьячий, а теперь еще и сотник без колебаний мне их передал. Наказал служить мне и хранить как зеницу. В целом, я всю сотню вечно простуженного служилого человека из Чертовицкого рассматривал, как людей ближних. Не то чтобы прямо личная охрана — для этого Богдан, Пантелей и Абдулла имеются. Но, раз мы с ними Елец взяли и первыми к монастырю Задонскому вышли, то доверия больше и на сложные дела лучше их дальше и брать.

Уставился на встречающих, оценивающе. Казаки, вполне обычные, бедноватые. Стоят, нервничают.

Надо поговорить с ними.

Тронул коня. Подъехал чуть ближе.

— Господарь! — Один из них не выдержал, спрыгнул со скакуна своего и колено преклонил.

Двое других переглянулись и неловко последовали тому же примеру.

— Встаньте! Хоть и зовут меня окрест, так, я в Москву еду Собор Земский собирать, а не на трон садиться. — Улыбнулся я. Махнул рукой. — Встаньте! Ну!

Пускай даже малые люди знают о том, ради чего мы все идем на север. Не для себя, для дела общего. Для Земли Русской и всех людей на ней живущих.

— Чем можем, господарь? Что нужно?

Они поднялись, вытянулись, пытались выглядеть как можно более боевито.

— Важно понять мне, воины, что там дальше. Что за земля? Вы же дозором стоите, что на юге?

Они переглянулись. Один, что постарше, шаг вперед сделал, заговорил чуть сбивчиво.

— Господарь. Дальше до Ефремовской переправы несколько поселков. Малых совсем. Но, у дороги вы вряд ли кого найдете. Если только лиходеев, каких. Татей. Но и те, мыслю, разбегутся, вас увидав. Силу такую. Дальше от нас, на север и… — Он сбился, замолчал, продолжил. — До Тулы думаю, гиблая земля.

— А паромы у Ефремова целы?

— Мы ходили, как лед сошел, были целы.

Так… Лед! Это же больше месяца, верно? Вечно я забываю, что здесь тридцать километров, это не полчаса, а день пути. Опасного, сложного и рискового с приличным шансом налететь на бандитов или волков. Мои разъезды туда, когда еще доберутся? Среди дня? А потом обратно ко мне. Ох… Как медленно. И чертов туман войны. Неясно, что там впереди!

Сегодня паром есть, завтра пожгли, а ты узнаешь об этом через три дня. Как пример.

Стоит ли рисковать или лучше, как предлагал старый казак Ус, обходить к бродам, что восточнее? Ответ напрашивался сам.

— Что за город, Ефремово? — Решил я расспросить их лучше.

— Город, господарь? — Человек, что говорил от лица сторожи покачал головой. — Нет там города. Села даже нет. Как у нас здесь. Станица, хутор. Несколько домов и паром.

— Паром насколько крепкий? Большой? Как в Ельце?

Я предвидел ответ, но спросить нужно было.

— Господарь, нет. Малый паром. Телегу, может, две возьмет и все.

М-да, негусто. Какой смысл тащиться туда, если пропускная способность переправы в час по чайной ложке? А еще она может вообще быть сожжена и не работать. Разъезд пущу, узнать, что да как. А сами к бродам.

Пусть крюк, но все лучше. Риска меньше. Только дорога…

— А что за дорога к бродам ведет? Не к Ефремову если, а через Красивую Мечу ниже по течению.

— Где излучина, господарь или у Дона?

— Ближе к Ефремову, не у Дона. — Я приподнял бровь, показывая неудовольствие. — Дон далеко.

— Да, господарь. — Говоривший занервничал, склонил голову в поклоне. — Простить прошу, господарь. Дорога, ну… похуже будет.

Куда уж хуже?

Я недовольно вздохнул, спросил:

— Подводы пройдут?

— Ну… Так… Ежели надо, конечно, пройдут. — Он улыбнулся неуверенно.

Как же здесь все непросто.

Эти пространства, качество снабжения, долгота переходов просто убивают. Благо, что противник в таком же состоянии. Причем он привык к тому, что все всегда медленно, а я, наоборот — быстро. И, мышление более быстрое. Решение принимать научился молниеносно. Жизнь так строилась, по-иному не выжить было в тех делах, что я делал для Родины.

Поэтому, по идее маневр и понимание его, все же мой плюс.

И то, что идем мы, чуть ли не на крыльях слухов о себе, это хорошо.

Да, приходится несколько задерживаться, тормозить. Но массовое количество гонцов через эту землю, как я понял, к Туле попросту не пройдут. Взяться им особо неоткуда, что важно. Да и по пути погибнуть не проблема. Те самые казаки, что из Поля шли и всякое про меня рассказывали. Раз. Второе — отпущенный мной Сенька Шалымов. Третье — скорее всего, все же из Ельца кто-то успел уйти с письмами к Туле еще до смены в городе власти. Но — это вряд ли что-то большее, чем слухи. А слухи, как известно, только панику разводят.

Точной информации о силе моего войска, о том, кто я такой и что затеял — уверен у противника пока нет. Домыслы одни.

— Спасибо, люди служилые.

Развернулся, оставил сторожу в покое.

Ночь все мы провели в лагере и наутро с рассветом выдвинулись дальше на север. Посоветовавшись с местными, кто хорошо знал окрестности, приняли решение, где поворачивать к бродам. Сава Ус не один был такой, кто знал эту переправу, нашлись еще люди толковые и знающие.

Нашелся еще один сотник, что дорогу хорошо знал.

Вызвался вести.

Дозоры я разослал на этот раз подальше, да еще и усилил. Раз местность такая безлюдная, глухая и лихая, лучше чтобы войско под более надежной защитой двигалось. Понятно, что малый отряд на нас не полезет. Но могут и на авангард налететь, и если растянемся, какую-то вылазку сделать на обоз. Кто знает, на что решится враг. Особенно если учесть, что неясно — кто он и какими силами располагает.

Поэтому по приказу моему подтянулись все. Подводы прикрыл конными бойцами. Пехоте поставил задачу тоже по сторонам смотреть.

Двигались в готовности к неприятностям.

Сам с тем сотником, дорогу знающим, в авангард выдвинулся, разговаривал.

— Что там за место? Сколько времени потеряем?

— Господарь. Крюк сделать да, придется. Небольшой. — Он погладил бороду. — Если через Ефремово. Думаю, за день бы управились, но… Переправа бы там, думаю, для нас еще бы в день встала. Если не больше. А ежели паром сожжен, его пока срубить, пока наладить…

Вот как, значит. Понимал сотник, что упремся мы в «бутылочное горлышко».

— А броды?

— С бродами проще. Думаю. Только иная беда есть.

— Говори. — Я поднял бровь.

— Местность там, на подходе где-то за полдня… Лесистая сильно. Ус-то там бывал, давно. Знал, но не думал. — Он почесал затылок через шапку. — А я вот, господарь, еду и мыслю. Леса. Татей там, думаю, логово. Если паром сожжен, то людям где ходить? Не вплавь же? А значит, есть что грабить. Так, господарь?

Я посуровел, вздохнул. Мыслил этот человек верно, но ситуация мне не нравилась.

— Так. Сава Ус, казак старый, видимо, не подумал.

— Да я тоже, поначалу как-то. — Он задумался. Помолчал, добавил. — Так-то много нас. Но… Засада может, какая быть. Кто знает, может, просто лиходеи, а может, со значением. За Дмитрия стоят, например.

— Спасибо тебе за науку. Думать буду.

Он поклонился.

— Господарь, время есть. День мы, думаю, нормально, безопасно пройдем. Леса как раз по левую сторону будут, но такие. Не сильно густые. Хоженные. Хуторки там раньше были. Но сейчас… — Он вздохнул. — Мыслю, Смута все прибрала. Люд либо разбежался, либо помер весь. Озера там, речушки, болотца. Дорога петляет. Ну а как пару крупных болотин, по речушкам тамошним пройдем… — Он опять вздохнул, продолжил после паузы. — Думаю это уже завтра будет, если так посчитать, прикинуть. Так вот. Там и лес густой начнется. Чаща, все темнее и темнее. И там как раз, господарь, излучина. Вся она лесом заросшая. Верст семь, а может, и все десять по нему.

После долгой тирады он уставился на меня. Добавил.

— Так вот. Господарь.

Ситуация мне не нравилась. Но вариантов особо-то не было.

Поблагодарил сотника, отпустил.

Задумался сам, взвешивал, раздумывал, какие варианты. Получалось, что сегодня нам опасаться выходит нечего, но вот завтра иной расклад. Выходило, что авангарду нужно быть максимально осторожным. Было бы отлично, если удастся всех этих татей как-то на свою сторону переманить или одним ударом изничтожить.

Кто у них там главный?

За кого стоят?

Если это такие же лиходеи, как и Маришка и Жук, то может сработать один интересный план. Память меня старого что-то подсказывала, ведь проезжал я здесь. По этим местам. Но… Никак не мог зацепиться, выудить.

Так, думай, Игорь!

Мы же татар ведем на север. Так? Слухи такие ходят. Если елецкий воевода в это верил и войска под такой момент собирал, к бродам талицким вел, то… Верно. Здесь лихие люди тоже могут ждать степное воинство.

Ну а дождутся нас.

Может еще что-то удастся узнать по пути. Языка какого найти местного. Хотя, они если не лиходеи сами, то запуганы до смерти. Уверен.

По идее так выходит, что человек по типу Жука здесь сидит и переправу контролирует. Должно так быть. Уверен, Мстиславский такое готовил.

Разузнать надо. И на привале у Артемия спросить. Он же как-то с серебром прошел!

Я задумчиво ехал в арьергарде.

Солнце стремилось к зениту. Мы добрались до развилки. Одно направление уходило западнее. Второе, явно менее хоженое, и менее прокатанное колеями от телег забирало чуть на восток. Разделял два пути лесной массив. Поначалу не густой, но тянущийся вдаль и ширящийся все больше.

Кособокая пятница стояла на перепутье.

Череп конский и остов костей украшал обочину дороги. Воронье кружило над нашими головами, недовольное тем, что его спугнули. Несколько птиц сидело на ветках близлежащих деревьев и негодующе каркало. На горизонте виднелись наползающие тучи.

М-да… Местечко.

Разъезд, посланный мной еще ранним утром к Ефремово, к паромам, должен был скоро вернуться. Есть ли смысл его ждать?

Вздохнул, принял решение.

Махнул рукой вправо.

Наш путь шел к бродам. Двинулся сам в авангарде. Приказал, и мы ускорились, чуть оторвались от основной части войска. Я все смотрел по сторонам и думал, как бы нам лучше этот лес разбойничий пройти. Наскоком, хитростью какой.

Спустя где-то полчаса дозорные доложили, что впереди сожженный хутор. До этого мы видели разрушенные и тронутые огнем избы в обжитых поселениях. Так, чтобы прямо весь населенный пункт был уничтожен — это впервые.

А здесь докладывали о пожарище.

Двинулись дальше.

Как раз до нас дошли вести от спешных гонцов. Парома нет, сожжен. Поселка нет, уничтожен. В живых, насколько видно с этой стороны реки — никого.

Значит — верное решение принял.

Отлично.

Где-то через час авангард добрался до хутора, о котором докладывала разведка. От дороги отходила едва заметная колея к опушке леса. Там виднелись остовы нескольких домиков.

— Глянем! — Я махнул рукой, и мой верный отряд двинулся, беря меня в кольцо.

Основные передовые силы неспешно двигались дальше. Но замедлились. Мало ли что. Если помощь понадобится, то полтысячи вооруженных и готовых к бою людей подойдут очень быстро.

Старое пепелище было все ближе.

Мы подошли, замерли у околицы.

Глава 19

Хутор располагался на опушке.

Вокруг к небу вздымались сосны. Крепкие, корабельные, источающие смоляной запах. Видимо, промышлял люд местный охотой, полесованием и добычей живицы, да смолы. Раньше. Сейчас выглядело это все устрашающе. Остовы глиняных печей, не привычных мне русских, а более древний еще вариант, встречавшийся повсеместно. Совсем простые сооружения, которые по черному топились.

Они, а вокруг пепелище.

Заваленные какие-то остовы строений.

Битые черепки, разваленные и разломанные кадки, ящики. Рванина какая-то пожжённая. Кости обглоданные белели в лучах солнца, что только-только перевалило через зенит. Не хотелось даже думать, человечьи они или животных.

Вот он весь — истинный лик Смуты.

Спаленные деревни, выжженные поля, посечённые люди.

— Место больно приметное. — Проговорил я. Глянул на Богдана.

— Ага. — Кивнул он, спрыгнул с коня. — Гляну, воевода?

— Да, казак, посмотри, что да как.

Он двинулся от околицы внутрь. Осторожно, пригибаясь к земле. На лес смотрел. Мы все тоже туда поглядывали. В ветвях чуть удаленных вглубь деревьев, казалось, мне, тоже какая-то рванина привязана. Может, пытали кого и оставили помирать не сняв. Меж сосен растянули. Кто знает?

Проверять самому желания не было.

Словно враг лютый по земле прошел. Зрелище удручало, хоть и привычный я к такому был. Немало зверств всяких за жизнь свою повидал. Но, когда в бою люди друг друга убивают, это одно, а когда невиновные, мирные гибнут, иное. Даже у меня, тертого калача, сердце сжимается.

Богдан походил по пепелищу. Отвалил какой-то сплетенный щит, отшатнулся.

Осмотрелся, припал к земле, словно увидел что-то. Двинулся к лесу. Пропал на минуту, появился. Устремился к нам.

— Был тут недавно кто-то. День, может, два. Думаю, дозоры. Место лихое, вольница здесь где-то малая. — Он улыбнулся.

— Ну что? — Спросил я тихо.

Богдан выглядел задумчивым. На лице, словно хитрость какая-то застыла.

— Думаю дозор здесь. — Говорил он заговорщически. — Да, хутор сожгли, но давно. Больше года точно. Кости-то старые, белые уже. Тряпье, думаю, для вида больше. Под щитом вроде как колодец. Только смердит, как сдох там кто-то…

Он сплюнул, скривился.

— Но, дальше, чуть в лес если. Там и гнездо воронье, и следы стоянки. Уверен, кострище там, если походить, найдется. А дальше, уверен, шагов сто, двести. Либо родник, либо еще один колодец припрятан.

— Разбойники. — Вздохнул я. — Там дальше на север леса, где переправа. В них, скорее всего, сидят. А здесь, сторожат. Лихая земля.

— Все, как на Дону, ниже Воронежа. — Криво улыбнулся Богдан. — Думаю, здесь они дальний дозор держат.

— Давно ушли? Что скажешь?

— Думаю, вечером или, самое позднее, утром. Землянки поискать можно, туда дальше в лес. Только надо ли время тратить?

Я секунду подумал, мотнул головой. Здесь мой телохранитель во всем был прав. Можно было поискать местных людей, разворошить их стоянку, влезть в потаенные жилища. Только ушло бы на это несколько часов. Да и, скорее всего, не обошлось бы без потерь. Я бы организуя такую сторожу, наделал бы окрест нее всяких ям волчьих и прочих ловушек неприятных.

Если незваный гость придет, кровавыми слезами умоется.

Эх, так выходило, что двадцать пять лет назад Русь у поля кусок отхватила, поставив крепости на Белгородской черте. А Смута пришла, и степь возвращала свое. Верно сказал казак — как на Дону. Там татарин гоняет казака, а тот его ищет и тоже не прочь позабавиться. Кто сильнее, ловчее, хитрее и выносливее, выживает.

Теперь это и здесь, в отсутствии крепкой царской власти вовсю процветает. Своя малая разбойничья вольница.

— Идем! — Махнул рукой, призывая людей за собой нагонять авангард нашего воинства. — Если кто живой тут и остался, он спрячется так, чтобы мы его не нашли. А найдем, что с того толку?

Богдан пожал плечами, согласно кивнул.

Мы двинулись дальше. Впереди нас ждало столкновение со всеми ужасами того, что делает гражданская война с землей, на которой она идет. Это только первая ласточка, причем довольно обыденная.

Дальше будет только хуже.

Кровь, боль, пепелища, трупы, голод. Словно четыре всадника апокалипсиса с картины известного немецкого художника промчались здесь.

Мы своим чуть отставшим отрядом догнали идущий вперед не спеша авангард.

К нему как раз подошел разъезд.

— Господарь, дозор мы видели. Чужой!

— Так! — Вот это было уже интересно. И, чего уж тут, весьма опасно. Обратился к разгоряченному дозорному. — Кто?

— Пара всадников. — Пожал плечами служилый человек. — На горизонте, на восход. Ушли сразу. Думали, уверен, что не увидели мы их. Скрылись.

— Ясно. — Я секунду взвешивал информацию. — Передать по войску, что идем мы через земли разбойничьи. Смотреть в оба. Идти плотно, не растягиваться, не отставать.

— Сделаем. — Несколько человек понеслось назад, против хода движения колонны раздавать указания людям. Доводить мою волю до сотников.

Выходит, тут все отчетливее просматривалась своя вольница.

Вряд ли местные жители распахивали поля, имели жен и воспитывали детей, хотя кто-то из них, возможно, и такую жизнь вел. Но земли не были окончательно безлюдны. Некое население здесь имелось. Одичавшее и, как это всегда бывает в трудные времена, пришедшее к самым исконным типам организации.

Либо военная демократия, по факту чем-то похожая на бандитскую общность. Крышующая все сильная банда уверенных в себе мужчин и подчиняющиеся, находящиеся под ее защитой работники.

Жизнь в таком строе завесела от конкретной персоны лидера и жестокости времени, порождающем, как известно жестокость в сердце.

Второй вариант — общинный строй. Еще более древняя формация.

Здесь, скорее всего, было первое. Более характерное для русского культурного кода заселения степных территорий.

И еще, что интересно, зачастую такие общности формировались вокруг каких-то верований и предрассудков. Взгляд их на жизнь и на то, что происходит вокруг также менялся. Мозг пытался сформировать мистическую защиту, и дать какое-то объяснение. Как правило — не рациональное.

Искали его люди в некоей высшей силе.

Что говорить о времени смуты? Откуда местным было знать, что неурожаи, морозы летом и голод — итог извержения вулкана на другом конце света. И, справедливости ради, это характерно для любого поколения. Не стоит считать людей семнадцатого века темными и дикими.

Почему?

Мне вспомнились ужасы распада Советского Союза. Сколько пророков, экстрасенсов, тех, кто заряжал целебную воду через телевизор, а по факту мошенников и грабителей повылезло. И казалось бы — заряженные идеей логического мышления люди велись на все это. Все потому, что им было страшно. А получить любую защиту, пускай и такую, выдуманную, неосязаемую в эпоху перемен — естественная человеческая потребность.

Уверен, что сейчас мы легко могли столкнуться с тем же. Но, не хотелось бы. Воевать с фанатиками — крайне неприятная вещь. Здесь это могло быть что-то искаженное, христианское. А могло тянуться из глубин веков.

Маришка, к слову, под Воронежем, была создана именно в той же логике.

Поскольку Богдан был одним из Донских казаков, подумал я, что можно расспросить у него про такие дела.

— Скажи, если здесь люди живут, так же вольно, как на Дону, чего ждать от них следует? Что думаешь?

— Воевода, господарь мой. — Он покачал головой. — Казак он тем силен, что против татарина бьется. Да, мы бояр всяких и дворян не очень-то любим и чтим. Что верно, то верно. Почему? Да потому что многие холопами были. Многие муки всякие от них приняли. Но, и веры мы православной, и народ русский без особой надобности не сечем. Храним его мы от той напасти, что из Поля каждую весну поднимается.

Он улыбнулся радушно и добро.

Да уж, порадовал. Не сечете вы народ, без надобности. Хорошее добавление к фразе. М-да… Но что сказать, в это время казаки не были прямыми подданными Русского царства. Сложные и довольно необычные взаимоотношения у них были.

К слову, как и у Запорожцев с Речью Посполитой.

Вольница на границе — свои плюсы и минусы. Свои странности взаимодействия с государственными образованиями.

Тем временем Богдан продолжал:

— А еще, и мы и бояре военное дело знаем. Только им весь почет, а нам работа тяжкая. — Он кашлянул, добавил. — Справедливость, она где? Ты вот, вижу я, господарь справедливый. Для тебя что дворянин, что казак, все едино. За дела людей поднимаешь. Тебе служить, славно и почетно. Я, признаюсь…

Он сделал паузу, потише говорить стал.

— Сетовал я и бога гневил, что на саблях проиграл тебе. А сейчас думаю, благодать Божья, что такого человека храню от бед и поручение его выполняю.

— Спасибо, Богдан. — Я был польщен такими словами.

— От души я, господарь. Не лесть это, а мысли мои. Вижу я. Вот например, Тренко, Чершенский, они же крови разной, но оба люди достойные. И я их обоих уважаю в равной степени. И ты их над нами возвышаешь, потому что достойны. А при других воеводах…

Он злобно скривился, свесился с лошади, сплюнул.

— Ух, казаки бьются, кровь проливают. А слава вся, кому?

Я молчал. Вопрос был риторический.

— Верно. Слава-то боярам. А нам, плети.

Вздохнул он негодующе.

Тем временем авангард добрался до балки. Тянулась она прямо поперек нашего пути. Влево в лес и вправо уходила далеко, петляя и ветвясь. Объехать, никакой возможности. Овраг глубокий, но там, где мы к нему вышли — укрепленный прокатанный спуск, а напротив подъем.

Здесь обоз и спускать придется, и поднимать через метров двадцать.

Естественно, ни моста, ничего такого здесь не было. Откуда такому сооружению взяться через овраг в веке семнадцатом. Тут в Поле через реки-то не всегда мосты имеются, больше паромы.

Спустились.

Внизу чувствовалась сырость, но минимальная. Грунтовые воды близко. Не болото, не ручей.

Конница перебиралась не спеша, для авангарда это не было проблемой. А вот подводы наши здесь, уверен, задержатся.

Осмотрелся я. Место гиблое. Самое то, здесь торговцев поджидать и со всех сторон наваливаться. Рядом лес, там схорониться можно. Если отпор сильный будет, в степь на восток уйти. А так — спустилась подвода, ее сверху стрелами засыпали. Охрану перебили, вот тебе и радость, и добыча.

В земле что-то блеснуло.

Наконечник стрелы.

Вот и доказательства мыслей моих. Не одного торговца здесь на нож взяли. Осмотрелся по сторонам. Ветви поломаны, земля истоптана. Были здесь люди, внизу поджидали, только ушли. Всмотрелся. А вон и пара остовов от подвод. Что утащить не удалось. Припрятаны, убраны, но оставлены все же.

Далеко разбойники хлам всякий не прятали, не убирали. Да и… Нерадивый торгаш мог решить, что ломаются тут колеса на спуске и оси трещат.

— Что, Богдан, хорошее место для засады? — Видел я, что телохранители мои по сторонам так и смотрят.

— Да, воевода. Недавно ушли отсюда. Чую я. Вот чую.

— Много нас. Налететь испугались.

Начал раздавать приказы, чтобы сотня одна ближе к лесу двинулась, там глянула, что да как. Чтобы не было, какого сюрприза, когда возы пойдут. Глупо, конечно, налетать на войско. Но кто знает. Если здесь враг наш стоит, могли и просто стрелами обсыпать, зажженными и убраться в чащу поздорову. Иди их там, ищи.

Ушла сотня.

На подъёме, опять же у леса чуть западнее приметил я еще одно сожженное поселение. Тоже какие-то порушенные, почерневшие остовы строений. Да, немного здесь жило народу. Может быть, три, может, пять семей, но все же дома их Смута разрушила, а что с ними самими.

Кто знает?

Судя по косвенным факторам, пожар здесь был лет пять, может, семь назад. Давно. А вот недавно здесь были какие-то люди. Разбойники, соглядатаи, разведчики.

Вернувшиеся бойцы подтвердили мои догадки.

Спугнули кого или нет, не поняли.

Дальше двигались напряженно. Казалось, что из-за каждого куста, рощи, леска за нами следят. Дозорные возвращались и докладывали, что действительно видели на горизонте конные разъезды.

Лес, что был по левую руку, начал отступать, забирать на запад. Дорога уперлась в реку, повернула четко на север и двигалась вдоль ее левого берега. Небольшая такая, которую и без брода на коне и пешком пересечь можно. Но на подводах — еще одна проблема. Наши основные силы задержались у того самого овражка, но постепенно перебирались и двигались вслед за авангардом, ушедшим на пару километров вперед.

Пришлось не спешить и выжидать.

Растягиваться и отрываться от основных сил — опасно. Да нас много. Но кто знает, сколько человек может собрать противник. И что у него на уме.

Время, выкроенное в ожидании, я решил потратить с делом, и мы исследовали все окрестности. Действительно на востоке, текла мелкая речка с причудливым именем — Кобылинка. Тот самый опытный сотник, что вел нас, выступал проводником, сказал, что чуть дальше будет пригодный для переправы брод. Просто по факту больший разлив реки, где ее человеку по колено перейти можно. И то, это сейчас. А к осени, и по щиколотку. Мелководье.

И на том берегу как раз стоит нам привал организовывать. На ночь ставиться.

Дело же к вечеру спорилось.

Там дальше на север Кобылинка сливалась с еще более маловодной безымянной речушкой. А может, и ручьем. Про переправу через эту преграду сотник даже не сказал ничего конкретного. Выдал, что поутру перейдем, а дальше путь все больше через леса будет. Несколько балок там есть, неприятных, но не проблема.

А вот разбойники — это да, это возможная беда.

Если с ними не схлестнемся, и все хорошо будет, то после обеда завтрашнего дня должны выйти к броду. Ну а вечер уже на другой стороне Красивой Мечи встречать.

Выходило, что на запад лес отступал немного, но с востока и севера все больше давил. Справа за Кобыленкой сейчас он становился все темнее.

Пока шли — пару раз я видел припрятанные в камышах сходни. Небольшие мосточки. Да и прочие признаки присутствия человека, его жизнедеятельности виделись. Лодок не было. Но, спрятать их в зарослях камыша — дело не хитрое. Скорее всего, здесь местные все же жили. Да, кого-то из них жгли, били, но выживал человек и в таких условиях.

А кто-то приходил из северных регионов на смену павшим.

В чем выгода?

А как жить, если через твои земли постоянно какие-то отряды вооруженные ходят? Здесь да — Поле. Опасно, но и сокрыться есть где. А подле Москвы и в северных, более густонаселенных землях что? Крупные поселения постоянно подвергались налетам каких-то банд.

Устал мужик русский от Смуты. Кто похрабрее был, тот ушел на юг.

Кто здесь осел, как получается тоже вольницу создал, хоть и не столько казацкую, сколько больше разбойничью. А кто на Дон. Так можно и в войско донское податься, если руки из верного места растут, и славы казацкой сыскать. Зачем? Да, чтобы всем тем, кто ходил и грабил, посевы жег, голодом морил, избы на дрова раскатывал, жен и дочек насильничал, а сыновей в посошную рать уводил — ответ дать. Отомстить!

Сполна спросить за зло все, что сотворили и уйти вынудили.

В этом весь смысл. Смута смешала все. Перевернула.

Близость реки радовала. Вообще, в Поле воды было довольно много и пить коням можно было.

Я шел в центре авангарда своего войска. То чуть вперед, то западнее, посылая крупные силы, целые сотни. То приказывал дожидаться обоза. Единственное, что не делал и, вцелом, специально — не пересекал речушку на восток и туда никого не засылал.

Уверен я был, что там, как раз за нами-то и следят.

Показывал всеми действиями своими — не туда мы идем. Вода не наша стихия и не сунемся к вам. Не надобно оно нам. Мы здесь сами по себе осторожничаем, боимся всего. Суету лишнюю наводим.

Всеми силами делал я такой вид.

А в чем хитрый план был? Да в том, что чем ближе подступала ночь, тем больше уверенности у меня было, что придут к нам гости незваные, как раз из-за реки с востока. Нужно показать им было, что не вижу я угрозы. Слабость и трусость показать. Выманить. Вода — хоть и не сильно глубокая — преграда явная. Ей я прикрываюсь. И верю я, как воевода, что оттуда враг не полезет.

Надеялся, что введу тем самым в заблуждение разбойничков, следящих за мной оттуда.

А ночь должна была показать — удалось или нет.

Авангард вышел к переправе через Кобылинку часа за три до захода солнца. Времени было мало. Еще через час должны были подойти основные силы и начать переправу. По моим мыслям заночевать нам нужно было в месте, где безымянный ручей или речка впадает в Кобыленку.

Зачем? Немного подставить правый, восточный бок тем самым разбойничкам.

Мы реку форсируем, а они будут за нами все так наблюдать. Глядишь, ночью полезут, а мы тут как тут.

Дело двигалось к ночи. Мы вышли на планируемый мной рубеж. Далеко от переправы не удалялись. Послал я изучить место объединения речек. Не топко ли, нет ли болота. Да и что там, в целом имеется. Еще отряд отправил чуть на север, обезопасить себя оттуда.

А на восток никого не послал.

Сам остался с остальными сотнями у переправы. Простоял полчаса или даже больше возы первые ждал. Когда же переправляться начнут.

Увидел, оценил ситуацию и двинулся к месту предполагаемого лагеря.

Местность здесь была чуть холмистая, тракт петлял. А там, где два русла соединялись, была на этом берегу приличных размеров роща. На другом она превращалась в темный лес и уходила вдаль.

В лучах заходящего за горизонт, за чащу солнца я увидел, как дозор мчится ко мне как раз от места предполагаемой стоянки. Что-то явно случилось. Что-то или кого-то они нашли, обнаружили.

Глава 20

Прискакало двое служилых людей из сотни Якова. Их всех я уже запомнил в лицо. Все мы через многое прошли и сто человек не так уж много, чтобы знать каждого хоть немного.

Запыхавшиеся, удивленные.

Один чуть вперед выдвинулся.

— Господарь. — Молвил он, ловя ртом воздух. Возбуждение нервное чувствовалось в голосе. — Мы там старца нашли. Чудного.

— Старика?

М-да, встреча с еще какими-то представителями отшельничества могли обернуться очередными чудесами. Это и интересно и… Отвлекает от выполнения основных задач — путь к Туле. После Задонска и старцев — Кирилла и Герасима, что-то еще подобное казалось перебором. Строящийся монастырь, святые люди, источник в глуши, медведь, найденный крест и подаренное знамя — куда больше-то?

Что за старец здесь меня поджидал?

— Кто таков?

— Неведомо. Седой, какой-то. Ни жив, ни мертв, сидит молится. Говорить не пытается, не отвечает. Чудной, какой-то, отшельник что ли. Да и место там… — Служилый человек перекрестился. — Мы решили к вам сразу. Непонятно там.

Серафима бы к нему, чтобы общий язык нашел, но это же ждать. Он с подводами подойдет. С пехотой моей.

— Верно вы сделали. Верно. — Поблагодарил, добавил. — Веди.

Приказал ему, а сам махнул верным телохранителям, чтобы за мной следовали.

Двинулись вперед, поглядеть, кто таков.

Старец. Чудно. То ли это какой-то обезумевший от лишений человек, живущий в этих местах и попросту наплевавший на все и на всех. Никому не интересный. Взять нечего. Убить? Зачем жизнь человека отнимать, если его существование и так тяжело?

То ли, хитрая ловушка и приманка разбойников. Ну как… Отвлекающий маневр.

Разберёмся! Людей со мной много, в засаду не угодим. Не могут же разбойники подвести сюда незаметно пару сотен головорезов. Для этой местности, две сотни, это, пожалуй, все, что могло здесь выживать на «подножном» корме без сева. Промышляя разбоем, рыболовством, охотой и полесованием.

Больше — уже хозяйство.

Оно и двести выглядело как невероятное количество.

На удивление вблизи слияния безымянного ручья и речушки Кобыленки было достаточно хорошее место для стоянки. Место возвышенное, не сырое, лес, хоть и небольшой — для растопки костров пойдет. Дышалось здесь как-то прямо, живо и приятно. Сосны, светло между ними, подлеска немного. Птицы поют, солнце светит. Эх, благодать, если только не считать, что Смута вокруг.

— И где, старик ваш? — Спросил я у дозорного, когда мы в лес въехали.

Чувствовалось, что народу тут много, моего. Сотня прошерстила холм хорошо. Поэтому человека-то и нашли. Видимо, скрывался он здесь где-то. Признаков обитания большого числа людей не было.

А один мог сидеть, жить чем-то неведомо чем.

Святым духом — выходит так.

— Ближе к склону, господарь, там его жилище. — Ответил дозорный, повел дальше.

Мы проехали еще метров двести. Среди деревьев открылась небольшая светлая полянка.

Обжитая, здесь сразу видно человек руку приложил.

Небольшой шалаш, на одного, не больше. Лапником прикрыт, чуть в землю углублен. Слева спуск к воде — ступеньки оборудованы. Ведерко какое-то неказистое сделано. Место для костра присутствует. Рогульки и жердь между ними. Какой-то чугунок вроде в углях стоит.

И центр всего этого — человек.

Замер, словно и нет вокруг никого. Своим делом занят. Стоял он на коленях, спиной ко мне и смотрел на сосну. А Там, на ветвях ее какой-то кусок доски или дерева установлен был. С такого расстояния не разобрать, что это. Размером, чуть более привычного мне листа бумаги А4.

Лучинки торчали, чуть опаленные.

Видно, жег здесь этот отшельник тонкие деревяшки взамен свечей. Масло только не было, приходилось использовать что есть.

Старик был сед, но не лыс. Наоборот — длинные белые пряди его волос спадали ниже плеч. И отсюда, сколько лет ему определить, невозможно было. Слишком худым он казался, утопающим в том, что на плечах было. Одежды — потертые, выцветшие, поношенные, широкие. Что-то безразмерное, неказистое, серое.

Роба, рубище — точно не кафтан.

Я спешился, двинулся к нему, заходя со спины. По-иному никак не подойти было. Либо обходить кругом. Замер метрах в пяти, а человек продолжал на коленях стоять, креститься и молиться.

— Отец, здрав будь. — проговорил я.

Ответа не было.

Вот черт, что орать, что ли.

— Отец! Здравия тебе!

Пришлось подождать, пока старик договорит фразу, поклонится три раза, перекрестится. Замолчал, на меня даже не повернулся.

— И тебе, и тебе. — Проговорил его тихий, спокойный, умиротворенный голос. — Коли грабить пришел, так нечего. Забрали все. Еще осенью, забрали. — Он вздохнул, но не с укором и сожалением, а больше с грустью какой-то. — А коли так, мимо проходил, ну так иди своей дорогой. Хоть и опасна она.

Я пытался понять, что он там, на дереве этом увидел, чему молился и, казалось, все отчетливее — дощечка. Вглядывался и все больше понимал, что какой-то лик там изображен, просматривается в довольно кривом срубе.

— Отец, тебе, может, помощь какая нужна? Мы тут лагерем встанем, на ночь. Тебя не потревожим, утром дальше пойдем.

— Ох, сынок. — Он тяжело вздохнул, перекрестился. — Не ходили бы вы дальше…

Поднялся с трудом на ноги, согнулся в поклоне. Распрямился не до конца. Спина, видимо, подводила уже его. Повернулся и…

Глаза его на лоб полезли. Не думал, он видимо, что увидит здесь хорошо одетого боярина да с охраной. Да еще и рыщущих окрест воинов, которые местность проверяли. Его они решили не трогать, видимо…

— Господарь… — Он на колени, где стоял, так и пал. — А я думаю, кто порыскивает окрест, а это… Воинство твое, господарь.

Начал креститься и кланяться в землю.

— Отец. Встань, скажи, кто тебя до жизни такой довел?

Вопрос был, конечно, риторическим. Большая часть страны сейчас влачила жалкое существование. И ответ был единый — Смута доконала всех.

Старик не поднимался, крестился.

— Кто тут разбойничает, а?

— Да кто же их знает. — Ответ держал, а я следил, думал, мог ли этот старик быть соглядатаем, хитрым наблюдателем. Или, это действительно настоящий отшельник.

Тем временем он продолжал:

— Людей лихих стало много. Это при царе, когда был он, на земле дело иное деялось. Господарь. А сейчас что. Разбойники да татары. Тати да степняки.

— Скажи, старик, а что у тебя здесь. Чему молишься? Кому?

— Господарь. — Он поклонился опять в землю. — Подойти, сам посмотри. Нерукотворное оно. Икона, сам глянь. Нашел я и вот…

Чего?

Я сделал несколько шагов, миновал согбенного деда. Подошел ближе к сосне.

И правда. Дело странное, но в изгибах древесных прослеживался человеческий облик. Вроде бы овал лица, нос, глаза. Да, выглядело это несколько кособоко, но даже мне, человеку светскому, показалось это… По меньшей мере чудным и странным. По спине пробежался легкий холодок.

Что говорить о религиозных людях семнадцатого века. Приметив такое, в иноки пойти первое дело.

— Спас нерукотворный? Где нашел? — Решил я разузнать. Вроде так штука эта называлась.

— Так это, в лесу. Лиходеи меня высекли, посмеялись, прогнали. Взять-то нечего. Это еще по осени было. Вот. Брел, куда глаза глядят. Думал, мож волки сожрут, или медведь заломает. Увидел, смотрит кто, а это.

Он отвесил три поклона в землю, креститься начал.

— А разбойники что?

— Они-то? Да что. Простил я их. Люди божие, такие же, как и я. Изгои. Все от Смуты тут, от голода до жизни такой дошли. Приходили зимой, потом по весне еще пару раз. Взять-то нечего. Не били даже. На него взглянули, на меня… — Он вздохнул. — Ушли.

Как этот человек умудрился пережить зиму в таких условиях? Это невероятно. Шалаш кособокий, тепла особо в таком не удержать. Да и костер же снаружи. Все говорило, что врет человек. Соглядатай он. Но, почему-то я верил ему. Что-то в глубине души подсказывало — правду говорит человек. От всей души.

— И что?

— Да чего… Ушли.

— А как ты зиму-то пережил? — Решил спросить.

— Он помог. Господарь. Бог.

Все это походило на ситуацию с медведем. На грани реальности и какого-то сакрального, невероятного вымысла. Либо, дед был здесь лиходейским засланцем. Но, как-то нехорошо так думать о том, кто сидит, да молится. Гнал я эту мысль все дальше.

На сытого да богатого он непохож, а вот на умирающего с голоду — вполне.

— Господарь. — Тем временем проговорил он. — В мороз, когда совсем плохо было. Молился я. Видение было, что звезда на юге взойдет. И Смута вся эта прекратится.

О… Конечно. Видение.

Вздохнул, но тут не поделаешь ничего. Старик, изгой, живет и господь с ним. Нам то что. Серафима к нему направлю, поговорить. Дело закрыто.

— Ясно. Спасибо отец, мы тебя не потревожим. Еды, если нужно, дадим. Только… Как бы отравой тебе не стал сытный стол.

— Мне бы сухарика два на неделю, господарь, и хватит. — Он аж прослезился. — А там, с божьей помощью, как-нибудь.

Я достал припасенные, которые с собой возил в сумке, подошел впритык, протянул.

Странно. Уверен, не мылся этот человек очень и очень давно, колтунов в голове было, видимо не видимо. Но запаха грязного тела какого-то сильного не чувствовалось. Сухари принял. Прикосновение его было чем-то легким. Словно руки его не весили почти ничего. Настолько изголодавшимся он был.

Только глаза горели эдаким религиозным, фанатичным огнем. И благодарностью.

Принял, поклонился опять. Перекрестился.

— Спасибо, господарь. Спасибо тебе. Молиться буду за тебя.

— Ты лучше за Землю Русскую помолись и за то, чтобы Смута быстрее закончилась.

— Да, господарь, да. — он вновь поклонился. — Об этом я с зимы молюсь. Как звезду видел.

Я отошел, махнул своим.

— Старца не трогать. Чудной он, но чувствую, не с бандитами. Сердце подсказывает. — Подумал еще, добавил. — Святой человек, жизнь в аскезе ведет. Как Серафим доберётся до лагеря, пускай поговорит.

Подумал, взглянул на дозорного.

— А, впрочем, давай поторопи нашего батюшку.

— Сделаю, господарь. — Он дал пяток коню и помчался к обозам, что пересекали водную преграду.

Мы с телохранителями развернулись. Выбрались из леска, встали на опушке.

Поднялся на стременах, стал наблюдать, как подводы продвигаются на то место, где планировалось ставить лагерь. Нужно было сделать несколько интересных моментов и приготовлений, чтобы выманить разбойничью рать на себя ночью. Переловить, а еще лучше, обезвредить здесь, до того момента, как войдем мы в более густой лес, где напасть могут откуда угодно и дозоры не так эффективны.

Через минут пятнадцать примчался Серафим.

Я кратко пояснил ему суть вопроса. Он брови поднял, лицо удивленное. Кивнул, двинулся к старику.

Ну а сам направил коня в пучину начавшего ставиться лагеря. Встретил нескольких сотников, пояснил план действий и расстановки. Те улыбались, кивали. Нужно это было до всех бойцов донести. Чтобы каждый знал, как действуем и почему так.

Ставились мы лагерем специально хитро.

Точнее — глупо, но целенаправленно так, а не иначе.

По-хорошему по всем правилам, надо было обозами отгородиться с востока. Но я приказал сделать иначе. Показать тем, кто за нами наблюдает, что мы очень хотим переправиться через безымянный ручей побыстрее. С самого утра, без промедления. Поэтому сгрудил их там почти все. Коней за ними, половину. Другую половину с самыми надежными и проверенными людьми после сотни Якова — бойцами Тренко, оставил на левом берегу речушки Кобылинки.

Все бы близ лагеря не вместились, пришлось идти на такие хитрости.

Туда же отрядил пехоту Серафима. Эти вояки отличиться хотят. Вот пускай, и сторожат коней. Наказал там смотреть в оба глаза. Пояснил, что ночью ждем гостей.

А в самом лагере, выходит, от Кобылинки до плотно замерших возов никакого прикрытия не поставил. Шатры разбивали прямо в поле, где выходило. Костры складывали примерно так же. Большая часть людей планировало спать под открытым небом, благо погода позволяла. Тучи, что гуляли на горизонте весь день, так до нас и не дошли. Вечер был теплым, и ничто не предвещало резкой смены погоды.

Получалось, что я открываю ожидаемому противнику вход в лагерь.

Куда ударят они? Решат коней увести с другой стороны? Там через реку переправляться, а это время. Заметить могут еще на подходе. С подвод что-то утащить — тоже опасно. Кучно стоят, скорее воевода, в моем лице, там дозоры хорошие поставит.

А вот сам лагерь, не прикрытым оставался.

Я бы, смотря на все это, почуял бы какой-то подвох. Слишком все выглядит как-то глупо. Словно заманивают.

Но, то я. А как бы поступил рядовой командир, видевший незащищенный кусок, который можно утянуть. Частью разбойничков налетел между рекой и возами. В «мякоть». А когда войско отреагирует, со спины бы через ручей ударил. С того холма. Другой часть коней бы отбил сколько смог. А может, если получится, еще бы и ошарашенных первым ударом побил, да пожег лагерь.

Такой план.

Поэтому именно таким вражеским действиям я рассчитывал противодействовать.

Солнце закатывалось за горизонт. Все сотники были введены в курс дела. А через них десятники и рядовые бойцы. Лагерь гудел. Идея с тем, чтобы показывать гуляния и отдых мне нравилась.

Под Ельцом она сработала и здесь должна была.

Казаки пели, кричали. Даже кто-то у костров танцевал какие-то дикие танцы.

Служилые люди, которым я поставил такую же задачу, вели себя менее шумно, но старались как могли. Как зашло солнце, примерно полсотни отряда Якова, ушло в Поле на восток. Метров на двести от костров и разместилось там. За внешним периметром дозоров. Ждали они нападения. Тяжелая работа, но, уверен, враг себя долго ждать не заставит. Не выдержит. Мы пошумели, покричали, сделали вид, что перепились.

Разбойники не будут ждать поздней ночи.

Полезут через час, может, два после заката.

Еще полсотни Якова я отправил к холму. В тот самый лесок, облюбованный отшельником. Весь остальной лагерь тоже был готов, но все же — сотня Якова должна не дать противнику уйти.

Вернулся Серафим.

— Ну что? — Спросил я.

Лицо батюшки оказалось вытянутым от удивления.

— Господарь, Игорь Васильевич. Сам бы не увидел, не поверил бы. Видел я старцев разных и иноков, и отшельников, и тех, кто на себя вериги надевал. Но этот… — Он уставился на меня. — Я не знаю, как он жив. На ведаю. — Покачал головой. — Мы с ним про писание поговорили, он очень далек от понимания, как служба идет, как строится все в храме Божием. Но…

Вздохнул.

— Сила в нем, внутри, великая. Я такую даже в старцах, что мы у Дона в монастыре встретили, не ощущал. А я с ними плотно говорил. О многом.

— Ясно. А эта… Икона.

Серафим вздохнул еще раз, очень тяжело и глубоко. Перекрестился.

— Милость господня. Иных слов нет. Не знаю как, но вот… Чудо, выходит.

Мы распрощались. Батюшка отправился к своим людям на другой берег Кобылинки. Там горели костры, вверх поднимался дым. Тамошняя часть войска не показывала всем окрест, что пьет и гуляет. Спокойно организовала лагерь поменьше, готовилась к отбою. Они обустроили коней на постой и выставили дозоры.

А я, подумав, погадав, прикинул, где мне надлежит быть и двинулся к той полусотне, что в Поле была. Все же противник мог оказаться не таким хитрым, и не попытаться ударить с двух сторон. Кто знает.

Удалился от постов, прокрался вперед в степь. Наткнулся на пару своих бойцов. Обошел. Схоронились они хорошо. Не имей я колоссальный опыт, не приметил бы.

Залег.

Понимал, где-то через час все начнется. А пока можно окрест поглядеть, подумать.

Ночь была теплой. Ветра практически не было. Тот маленький овражек, ложбинка, которую я выбрал, давала отличное укрытие. Вокруг росла высокая трава. Лагерь отсюда выглядел точками костров, дымящихся и отбрасывающих свет на шляющихся там людей.

Войско быстро затихло. Люди сделали вид, что усталые выпили, погуляли, и большинство отправилось спать. Вроде как нерадивый воевода не думал, что здесь кто-то может напасть на его сотни. Много же нас. Значит — не посмеет никто.

Лежал, слушал тишину.

Филин где-то вдалеке пролетел. Волки выли, но очень далеко. На грани слуха. А звук-то в ночи распространяется ох как далеко. Может, километров десять, а может, и больше. Мышки полевки возились где-то шуршали. Внезапно громко затрещал сверчок. Запел свою мелодию.

Время шло.

С другого берега реки изредка доносилось ржание. Но вот… началось. Храп конский послышался с восточной стороны. Затем еще один и еще. Приглушенный. Дальше шаги. Звуки того, как по корпусу человека шуршит трава, когда он через нее идет.

Шли, может, десять, может пятнадцать человек.

А я не смотрел, я слушал.

Две группы. Чуть правее, ближе к Кобыленке одна и вторая ближе к возам. Минута и неспешно, аккуратно они прокрались мимо нашей раскинутой в Поле и притаившейся цепи. Не заметили, значит, получилось провести лиходеев.

Эка какие торопливые.

Выждали всего час, может, полтора после заката и полезли. Глупость, конечно. Я бы ждал точно до полуночи и только потом, предварительно разведав одним, двумя людьми, отправился бы снимать часовых.

Они двигались все дальше и, уверен, удивлялись тому, что дозоры были поставлены так близко к лагерю. По факту, я с одним из сотников договорился, что вся его сотня будет краем нашей обороны. Прикинется спящей и будет ждать. Часовых, чтобы не подвергать людей риску я не поставил. Мы должны были взять их в клещи.

В этот момент со стороны леска раздался шум.

Кто-то громко кричал! Это был он. Старик!

Неужели ты все же провел меня? Или… Хочешь предупредить? Вот это спасибо, отец но… Черт, как же глупо! Ты рискуешь жизнью напрасно, святой ты человек! Я все предвидел, предугадал.

Кулаки сжались сами собой.

Крайняя сотня вскинулась почти мгновенно. В костры кинули хвороста. Люди поднимались, заорали дружно:

— Стоять! Кто идет! Кто здесь! Убьем!

Во фразах не было вопросов, скорее громкое утверждение.

Началось!

Глава 21

Костры полыхнули ярко, разгорались быстро, почти сразу озарив ночь.

Разбойники не ожидали такого и тут же побежали. Куда? Прямо нам в лапы. Думали уйти в ночь, в степь, затаиться. Но полсотни служилых людей Якова появились за их спинами, кричали, хватали, сбивали с ног, оглушали. Приказ был не убивать, не калечить по возможности, а пленить.

Нам была нужна информация, а возможно — рекруты.

Пока что я не понимал, кто эти люди, кому служат. Возможно, их удастся под присмотром пристроить в ту же разросшуюся сотню Серафима. На перевоспитание, так сказать. В Смуту люди разбойничать могли не по злому умыслу, а от безысходности. Надо разобраться, особенно с их лидером.

Мне тоже пришлось поучаствовать.

От костров в темноту мимо мчался кто-то. Силуэт виден был хорошо, летел, надеясь затеряться в высокой траве.

Атаковал, пошел наперерез. Он увернулся от удара одного из бойцов, надеялся, что уже выбрался. И тут понял, что я рядом. Опешил, отшатнулся. Лицо грязное, искривлено панической гримасой. Не тут-то было. Удрать не удастся

Я встал перед ним в полный рост.

— На землю! — Проговорил громкий приказ. — Руки за голову.

Он, одетый в какой-то серый, пропыленный, перепачканный кафтан, что-то зашипел в ответ. Рванулся вбок, но это было ожидаемо. Пара шагов и мы рядом. Ударил его прикладом аркебузы. Так, больше напугать, чем попасть. Бандит попытался уйти, отпрянул, отмахнулся тесаком. Я решил, что дистанцию лучше пока не сокращать. Налететь на сталь во тьме — дело последнее.

Ударил в ноги уже прицельно.

Тать взмахнул руками, рухнул, покатился в небольшой овражек. И здесь его уже можно было брать тепленьким. Прыгнул сверху. Врезал резко в кисть. Пинком заставил разжать сбитые в кровь пальцы. Оружие вылетело из его руки.

Но сдаваться он не собирался, попытался встать, уползти на четвереньках, хоть как-то в темноту. Закричал что-то по-звериному.

Но я пнул еще раз. Окончательно выбил дух и придавил к земле.

Он завыл от злости, боли и понимания, что пропал.

Я был уже сверху. Подмял под себя пытающегося отбиваться разбойника. Уселся на спину, вдавил. Начал заламывать ему левую руку. Но он продолжал скрипеть зубами, рваться, отбиваться. Пыхтел, как паровоз, и оказался на удивление сильным и не сгибаемым.

— Какой упертый.

— Пу-у-усти… А… А-а-а-а. — Заорал он.

Пришлось садануть его по затылку, чтобы лишить сознания. После чего крест-накрест наложить обе руки и спутать их заготовленной заранее веревкой.

Все, этот готов.

Вокруг слышались крики, голоса. Мои бойцы окрикивали друг друга. Слышался шорох травы, кого-то бездыханного или бесчувственного тащили к кострам. Кто-то еще сопротивлялся.

— Пустите, богом прошу! Христом! Не надо! Нет. — Тонкий, истеричный голос разносился далеко окрест.

Ага… ТЫ нас убивать пришел, а мы тебя пусти. Хрена! Мои на такое не купятся, они всякого повидали. Задачу выполнят, этих лиходеев скрутят. А дальше — что скажу, то и будет. Уверен, отдай я приказ убить их всех, бойцы так и поступили бы. Но, нужно допросить, расспросить и понять этих людей.

Поднялся, пнул пленника легонько, проверяя, жив или нет. Тот засопел, хрюкнул, но в себя не пришел. Живой, хорошо.

Подбежали трое моих:

— Господарь, вы как? Все ли…

Они были озадачены тем, что я сам, лично принял участие в таком действе. Завалил какого-то разбойника, скрутил. Ну не мог я, по старой привычке не лезть в пекло. Туда, где действия происходят.

А подчиненные привыкли, что главный только управляет и приказы раздает. А не личным примером, как я.

Сдал им в руки своего пленника, уставился на противоположную сторону лагеря.

Что происходит? Ведь оттуда шум начался.

Там все было как-то не так хорошо, как здесь. Слышалась стрельба, шум и гам. Вряд ли моим людям угрожает какая-то серьезная опасность. Скорее всего, то, что старик поднял шум несколько нарушило наши планы. Якову, командующему там отрядом, пришлось действовать резко. Не ждать, когда подойдут разбойники, а ударить первым на опережение.

Втянуть их к нам на территорию, выманить из леска не вышло.

Тати замешкались и получили злобный, яростный отпор. Завязался короткий ночной бой.

Да, хотелось бы взять побольше пленных. Но выбирая между шансом пленить врага и потерять своего бойца, я бы ставил на то — что лучше не терять своих. А значит, действовать без оглядки на гуманность. Если враг опасен, лучше его убить, или хотя бы вывести из строя, ранить.

Быстрым шагом добрался до близлежащих костров.

Сюда тащили ревущих, кричащих и молящих о пощаде лиходеев. Насчитал я двенадцать человек. Прямо много.

Отдали приказ всех обыскать, связать, готовить к допросу, а сам с небольшим отрядом двинулся через лагерь к его противоположной стороне.

Воинство мое не спало, все люди знали, что будет разбойничий налет. Ждали его и готовились. Идя мимо них, я видел собранные, готовые к действию взгляды, полные уважения. Считывалось в них следующее: воевода, господарь в очередной раз распознал возможные действия противника. Предугадал и сделал все, чтобы одержать верх. Нанести сокрушительный, хитрый удар и обернуть возможную угрозу в победу.

У опушки костров было больше.

Здесь служилые люди действовали по тому же принципу, что и на границе с полем. Оттянули дозоры и ждали, чтобы окружить и похватать разбойников. Но, случилось по-другому. Из-за действий старика, который хотел предупредить нас вышло все несколько хуже ожидаемого.

— Больше света! — Выкрикнул я.

— Господарь! — Тут же подбежал один из бойцов. — Поймали, почти всех.

— Веди! — Слово «почти» мне вот прямо совсем не понравилось.

Если кто-то ушел, то не атаман ли? И не будет ли этот человек строить еще большие козни после такого разгрома. Что у него на уме? Главного надо брать! Это важно.

Мы шли по темному ночному лесу. Вышла луна, но света она давала не так чтобы много. Кто-то стонал в темноте. Там же были слышны голоса. Люди искали беглеца. Еще слышны были ругань, проклятия, перемешивающиеся с хлесткими ударами. Громыхнула аркебуза. Видимо, добивали тех, кто оказывал сопротивление или пытался бежать.

— Там трое. — Махнул рукой провожатый. — Еще пятерых у старика взяли. И…

— Что старик? — Я понял, что, скорее всего, досталось ему от разбойников.

Они то решили, что он их план нарушил. А раз вмешался, значит враг.

— Господарь… — Провожатый говорил как-то неуверенно.

Понятно, пострадал. Убили, скорее всего. Да, а чего я хотел?

Мы вошли на поляну. Здесь тоже горел большой костер. Яков сидел у входа в шалаш, смотрел на пламя. Рядом лежал старик. Он был еще жив, постанывал, бормотал что-то. Несколько татей, связанных и обездвиженных валялось правее за сооружением. Там в тенях я приметил несколько служилых людей, что замерли над ними.

Уверен, каждый из них хотел сейчас прибить разбойников, но знал, я не одобрю.

Внизу у речушки, куда вел спуск, слышалась возня. Кого-то еще ловили.

Пахло жженым порохом. Стреляли именно здесь. Видимо, добивали отступающих. Надеюсь, все же никто из этих бандитов не ушел живым. Либо пленный, либо мертвый. Третьего нам не надо.

— Потери? — Спросил я, входя в круг света.

— Кха, воевода. — Яков поднялся. — Да вот…

Он указал на старика, плечами пожал, как-то неловко.

Эх, куда же ты полез… Дед. Тут в голове всплыла очень похожая сцена про Верещагина из культового советского фильма «Белое солнце пустыни».

Зачем⁈ И не смог я выкрикнуть этому деду: «Уходи с баркаса», а если бы и смог — не послушался бы меня святой человек. Отшельник. Помочь хотел, живота своего не пожалел. Зря. Черт! Зря! Как же зря.

— Наши что?

— Пара легких порезов, ничего серьезного. — Проговорил Яков. Голос его был полон грусти. — Старика жаль. Слаб, не выкарабкается.

Я сделал несколько шагов, присел на корточки. Навис над лежащим истощенным телом, закутанным в какие-то бесформенные лохмотья.

Лицо — сплошной синяк, губы сбиты в кровь. Рука перевязана, и на рану, на груди довольно грамотно тоже наложена повязка. Крови немного. Но… Он и днем, без ран, выглядел как живой мертвец. Изголодавшийся, принявший эту аскезу во имя господа.

— Отец, ты как? — Спросил я спокойно. Дотронулся до лица, аккуратно с глаз волосы убрал.

— Успел… Предупредил… — Говори он одно и то же одними губами. — Успел… Предупредил…

— Да, старик. Да, ты молодец! — Пришлось мне скривить душой, но язык не поворачивался говорить сейчас ему, что зря он собой пожертвовал. Зря все это проделал. Ведь без его помощи все было бы даже лучше.

Человек отдал все, себя не пощадил, чтобы разбойников остановить, нас предупредить.

Жаль, безмерно жаль, что так вышло.

— Старик! Спасибо тебе! — Провговорил громко. — Спасибо! Отец.

Я чувствовал, что Яков смотрит на меня с удивлением.

— Возьми… — Он открыл глаза, уставился на меня, словно в душу посмотрел. — Возьми его. Это же его дар. Бо… Божий.

Он дернулся, захрипел, не смог вдохнуть и умер.

Я ощутил это, неспешно прикрыл ему глаза, вздохнул. Поднялся.

— Все.

— Прости, воевода. — Яков сокрушался. — Кха… черт. Прости. Кто же знал, что он.

— Да никто.

— Как лучше он хотел, а вышло вон оно как. — Сокрушенно произнес подьячий. — Война.

— Бывает и так. Но, жертва его… Она же ненапрасная все же вышла. — Вздохнул я тяжело. — Для него ненапрасная. Ему она важна была. Умер уверенный, что спас всех нас. Похоронить надо, утром. Серафиму скажу, чтобы все по канону было как положено. И крест, думаю, срубить здесь. Чтобы место отметить.

Постоял, посмотрел в огонь. Пламя танцевало, облизывало новые бревна, поднималась по ним, дымило. Поленья трещали.

Добавил.

— А спас, заберем. Он так хотел.

С этими словами двинулся к тому месту, где была та самая странная икона. Яков следил, а мной. Чувствовался его изучающий взгляд.

На ветвях было закреплено несколько лучинок. Они обугленными были и немного дымили. Молился старик, видимо, перед тем, как тревогу поднять. Увидел, что лезут от реки и закричал. Не дал татям незаметно подойти.

Да и пара пятен крови здесь была. Здесь он принял свой бой. Встал за нас всех.

Ну а мои, что в засаде сидели, видимо, сразу и ударили. Как услышали шум, не стали ждать. И это верно. Хорошо сработали.

Сделал еще шаг. Отодвинул ветви, пробрался к самому образу. Вгляделся в эту деревяшку. Ночь, не видать ни рожна. Взял, считай больше на ощупь. Палец во что-то вязкое влез. Чудно. Я присмотрелся и понял, что на неровной поверхности проступили капельки смолы. Не мирра, это точно, не пахнет так, как должно в храме. Иной запах, лесной, дикий.

Наша Русская смола.

Плакал спас по старцу.

Здесь и мне, калачу тертому, человеку прожженному и видевшему многое — в чудеса, как не поверить? Но, с приличной долей скептицизма я скрепил сердце. Объяснение всегда найтись может, да и не до него сейчас. Работы вагон и тележка в придачу.

Повернулся к Якову, подошел.

Он смотрел на меня, спросил.

— Ну что? Допрашивать? Кха… Господарь.

Да, надо бы заняться пленными.

— Спас Серафиму передадим. Не знаю, что делать с ним. Пока воевать будем, пускай батюшка хранит. А дальше… — А что дальше, я признаться не думал, как быть-то с этой священной реликвией. Добавил чуть помедлив. — После Собора там и решится как-то.

— Да. Сделаю.

Я слышал, что от речушки бойцы поднимают пленников. Пиками гонят вверх, понукают, приказывают зло. Вручил нерукотворную икону Якову, тот вгляделся на нее, ахнул, на меня уставился, потом опять на дерево.

— Воевода…

В моем взгляде стоял немой вопрос. Чего, мол? Да, вижу. Да, понимаю.

— Плачет же?

— Вижу. — Вздохнул я, повернулся и двинулся к пленным, что справа от шалаша сидели под охраной.

Шагов десять.

Смерть старика была неприятна, но саму ситуацию нужно использовать. Этих гадов колоть. Подошел размашисто, настроился на разговор. Мои служилые люди подровнялись, встали более ровно, подтянуто, одежду, инстинктивно поправляли и оружие. Видели, кто подходит, встречали.

Я приметил это, но сделал вид, что не обратил внимание.

Дернулся, последние пару шагов как с цепи сорвался. Зарычал даже для вида. Схватил первого попавшегося пленного за грудки, поднял, встряхнул.

— Ах ты тварь! Вы же человека святого убили! Кто? Кто, сволочи! Всех в землю зарою! Падаль! Твари! — Орал злобно, плевался слюной. Показывал этим разбойничкам, что они откровенно ходят по тонкому льду и то, что они живы, лишь случайность.

Даже мои бойцы занервничали, переглядываться стали. Я это ощущал, затылком чуял. Не привыкли они видеть меня, всегда покойного, в таком состоянии. Да и не надо им это. Это же трюк, прием.

— Ты убил? — Я поднял второго. Толкнул, отчего он упал на спину, заныл от боли.

— Или ты? — Резко повернулся к третьему, наклонился, уставился в глаза.

Врезал пощечину хлесткую, звонкую. Тот свалился набок, застонал.

— Кто! — Выкрикнул громко. Оскалился. — Кто главный, твари?

— Он… Он господарь! — Не выдержал, заревел один из них, задергался. — Мы тут все… Мы же люди православные, господарь, а он… Он нам приказал. Не вели…

— Ах ты падаль! — Взревел мужик, на которого показывали. Говорил он как-то чуть с присвистом. — Сссволота, выссеку, сссмерд.

Ага, вот и атаман, видимо, выделился или его правая рука.

— Еще кто?

Я навис над тем, то раскололся. Если язык развязался, уже не завяжешь, не бывает так на допросе. Либо… Это надо спецшколу пройти, обработку специальную, иметь выдержку и уметь играть на грани. Имитировать.

Взял болтуна за грудки, приподнял.

— Кто! Тварь⁈

— Так вот, Пэтро ему кровь пустил. Сбег он, господарь. Ей-богу…

— Ссскот!

— Еще! — Выкрикнул я, тряхнул разговорчивого разбойника. — Кто еще? Убью!

— Нет. Нет! Господарь, я нет. Не знаю. — Он верещал, ему было очень страшно. Задергался, пытаясь отстраниться, вырваться.

Я отпустил, пнул его легонько.

Все, он сломался, заныл, заревел как мальчишка, упавший и разбивший себе колени. Силы ушли. Человека трясло.

Сам я встряхнулся, успокоился, взглянул на напрягшихся сверх меры своих бойцов.

— Нормально все, собратья. Главарь найден, теперь поговорю с ним. — Улыбнулся по-волчьи. — А эти, пускай посидят пока.

Они переглянулись, удивленные, если не ошалевшие. Стало только сейчас до них доходить, что все то, что я сейчас показал, это был трюк. Уловка, чтобы расколоть кого-то из пленных, выбить важную информацию.

— Собратья, этого к костру, соблаговолите.

Я повернулся, двинулся к теплу.

Мимо меня, кланяясь, прошло к общему сбору пленных еще несколько бойцов. Тащивших побитых лиходеев. Этих привели снизу от реки. Наконец-то загнали. Долго они с ними провозились поднимая. В круге света появилось еще несколько. Они вели пленных откуда-то слева из леса.

Итого я насчитал человек пятнадцать. Из них трое ранены. Насколько сильно — сказать сложно. Может, до утра не доживут. Но в ночи заниматься хирургией условных врагов я смысла особого не видел. Перевязали, первую помощь оказали. Поутру глянем.

— Один помер. Тело пока не принесли. Господарь. — Служилый человек поклонился.

— Да, верно все. Вначале с живыми. Раненые из наших есть?

Мои бойцы качали головами.

— Славно. — Вздохнул. Сел у костра.

Напротив подьячий разместился, а сбоку посадили этого, названного главарем, свистящего человека. Сидел криво, смотрел косо, недовольно. Рожа такая округлая, сытая вполне, наглая, бандитская, сальная. Одет неплохо, в довольно хороший кафтан. Кушак парчовый, снять не успели. Перевязь с саблей и кинжалом только изъяли и сапоги.

Глаза хитрые, усами шевелит, желваки играют.

Голова выстрижена, чуб только один свисает.

— Не Соловей ли ты часом? — Решил я с шутки начать.

Ситуация не располагала, но я прикинул, что именно такой подход его из колеи может выбить. Думаю, после моей уловки ждал он, что пытать начну его, бить, орать, сложные вопросы задавать примусь.

А я к нему иной подход нашел.

Действительно, лицо его изменилось вмиг. Гримаса удивления сменила на миг недовольную, злобную рожу. Но та, быстро вернулась обратно. Опять расплылся в мерзкой улыбке.

— Откуда уссснал, воевода. Неужто исссвестный я такой? — Цыкнув зубом, просвистел атаман.

— Да нет, свистишь, как поешь. Вот и предположил.

— Адихматием назвали. А Сссоловьем кличутссс.

Чудно. Ну, и такое, видимо, в Смуту бывает.

— Ну что, Соловушка, поговорим за жизнь.

Он скривился, ощерился.

— За жизнь, воевода? Да ты меня на ремни пуссстишь. Ссслой ты дюже, лютыйс.

— Это я так… — Улыбнулся, прищурился. — Для вида злой. А для дела, как пойдет. Интересно мне, ты тут такой свистун сам по себе сидишь или посажен кем-то. А?

Он уставился на меня, пристально. И я понял, что не просто так здесь эта тварь сидит. И не одного и не двух, а десятки человек он порешил за жизнь свою. Разбойник, душегуб, лиходей. Человек с черной душой, прожженный, матерый.

Молчал, кривился.

— Вижу, не сам. — Хмыкнул я.

— Умен… Песссс царссский.

Я резко вскинулся и что есть силы, врезал ему в плечо ногой. Хотел в лицо, но в последний миг отвел чуть вправо. Не хватало еще убить этого гада. Допросить же надо. Он вскрикнул, свалился навзничь, зашипел. Завозился, плеваться начал.

Ну а сам я Навис над ним, за грудки взял.

— Ты, соловушка, за языком следи, а то смерть тебе счастьем покажется. — Тряхнул его, взглядом буравил. — Ты не смотри, что молод я. Не думай, что зелен. Я тебя и на кол посадить могу и между соснами растянуть. Только дай повод, падаль ты такая. Резать буду, все расскажешь.

Вновь толкнул так, чтобы он затылком о землю прилично так приложился.

— Скажешь все по-хорошему или по-плохому?

— Ссс… — Просипел он сквозь зубы. — Ссс. Бессс с тобой. Все скажу, если ссслово дашьс.

— Тебе? Слово. — Я поднялся, распрямился над ним застыл. — Тебе, мое слово? Разбойник?

— Ссслово господаря, законс. Ведь такс. — Ухмыльнулся он валясь у моих ног. — Дай ссслово и я все скажус. Только, отпусссти потомс.

Эка он удумал. Отпустить, значит.

Глава 22

Разбойник смотрел на меня снизу вверх, кривился, ухмылялся.

Ну и гнусная рожа, так и хочется вмазать. Я таких, что в девяностые из всех щелей повылезали терпеть не мог. Вот и сейчас праведный гнев накатывал волнами. Но для дела нужно было с этим индивидом поговорить. А потом уж… Потом решим его судьбу.

— А не думаешь, что ты запоешь, если я за тебя, как положено, возьмусь?

— Запоюс, милс человек. Конечно. — Он лыбился все сильнее. Харя мерзкая, кулака так и просила. — Толькос, сзнаешс, что под пытками где лож, а где правдас… А сказать мне есссть, чтос…

Вот гад, цену себе набивает.

— И какую же клятву ты хочешь получить, а? Соловушка?

— Вижус, сссерьезныйс ты человекс. А я жить хочус. Житься, по землес ходитьссс… Там-то, чертис меня ждутссс. Под ней.

Что верно, то верно. Такого душегуба за порогом смерти только ад ждет. Если он, конечно, есть. Ничего хорошего, сам понимает, не светит ему.

— Ладно, черт с тобой. Если расскажешь все как на духу, отпущу.

— Э, не, еще и всссе хриссстолюбивое воинссство твое, тожес.

— Пойдет. Если толком все расскажешь.

— Расскажус, раз такойс человек клятвус даетс, то как иначессс. — Протянул он.

— Ладно, клянусь, что все воинство мое христолюбивое не тронет тебя. Яков, сотник и все, кто здесь люди мои, вот крест. — Перекрестился. — Ни один христианин, что мне верен, что мне служит, не причинит тебе зла. Только отпущу поутру, чего в ночи-то тебе лазать. Согласен? Говори.

— Тогдас… Ужинс с стебяс. — Он отвратительно улыбнулся, повел языком по зубам. — Изголодалссся ясс.

— Хорошо, при людях своих обещаю, что сам и войско мое христолюбивое тебя не тронет. Поутру отпустим, накормить, накормим.

Увидел я недовольный взгляд Якова из-за костра. Не нравился ему этот тип примерно так же, как мне. Думал он, и я уверен, что хотел, запытать его до беспамятства, чтобы на все вопросы ответил. А потом казнить. Но была у меня мыслишка на этот счет. Конечно же, тварь такую отпускать на волю, чтобы людей грабить и убивать я не собирался. Но и раз клятву дал, нельзя нарушить ее.

Мое слово крепко. Каждый из бойцов то знать должен. Но лазейка-то есть.

— Говори.

— Хорошос…

Я поднял Соловья, посадил, чтобы он не из положения лежа вещал. Вернулся на то место, где сидел сам. Уставился на него, начал вопросы задавать и ответы слушать.

Раскручивать.

Своим мерзким свистящим голосом поведал мне разбойник много интересного.

Выходило, что, как и Маришку и Жука послали его сюда всяческое зло творить. Кто? Да московские какие-то бояре. Фамилий, титулов и родов точных он не знал, не назвал. Шайку его, что по острогам сидела да казни ждала, помогли собрать. Поместье какое-то было, под Москвой вроде. Там все это и формировалось.

Я описал ему Мстиславского.

Разбойник закивал, сказал, что этого видел. Но, кто он такой, не знает. Да и не надо ему оно это было. Отпустили на волю, грабить поручили, так он сразу же в свою стихию и попал. Эта, как волку поручить овец у пастуха резать.

Это же его жизнь, иной он не знает.

Отправили Соловья сюда, сколотить еще большую ватагу лихих людей. Дальше до Ельца добраться и докучать там служилым людям. На обозы налетать, грабить, убивать, жечь. Но вышло иначе. В том году осенью пару раз сунулись разбойнички за Полепки, но там им отпор дали.

Жестко действовали служилые люди, несмотря на Смуту.

— Мы жес, не дуракис, грабить там, где самих побитьс могутс. — Проговорил он с самодовольной улыбкой. — Мы-с сссюда пришлис.

На удивление говорил он открыто, довольно честно, как мне казалось, считывая его поведение. Ну и с каждой фразой чувствовалось, что расслабляется он, ощущает себя героем, властелином положения, так сказать. Раз пообещал воевода его не трогать, то жизнь налаживается. Это он победил, а не его.

Понял, что не убьют и говорил, как на духу. Ни жалея не о чем.

Ох, как ошибался этот лиходей!

По факту ему было плевать и на Мстиславского, и на Царя, и на иных бояр, дворян и весь этот благородный люд. А еще на саму Смуту и на Русь вообще. Этого человека волновал только его барыш, день сегодняшний и, пожалуй, все. Его жизнь, его окружение и благополучие.

Вино, женщины и награбленное. Остальное — да пропади оно пропадом. Сегодня есть, завтра нет. Добыл — славно, гуляем. Нет — думаем, как добыть.

Лихой, бесшабашный, прожженный, готовый рискнуть всем ради большего.

Вот и получалось, по такой идее, к Ельцу они ходить перестали. Броды на реке Красивая Меча стали их доходным местом. Да, в Смуту торговля шла еле-еле. Но все же через реку как-то переправляться надо было. Люди ходили, возы возили, да и лодки проплывали.

Поначалу они даже паром не жгли, засады до и после него делали. Но потом смекнули, что лучше все в одно место собирать. Разгромили и разграбили поселок.

— Ефремово? — Спросил я, уточняя, о чем речь.

— Да чертс, его разберетс… Где паромс былс. То и разграбилис.

М-да, отношение этого человека к жизни раздражало меня прилично. Злило. Наплевать ему было вообще на все и вся.

Ждали в этом году путников побольше. Ведь тот боярин и его люди, что Соловья из петли вынули и помогли собрать костяк банды, говорил о гонцах и татарах. А татары — это беженцы. Куда они пойдут, к бродам, с имуществом, которое можно отобрать.

При этих словах меня аж передернуло. Отбирать у тех, кто лишился всего! Это низость ужаснейшая. Люди и так не от лучшей жизни бегут, а их под нож пускать. Грабить.

Злость бурлила в моей душе, все сильнее.

Гонцы… Я подавил накатывающую ярость. Задумался, а как я пробрался через эти броды? Тот прошлый я? Интересно. Как мой реципиент с Ванькой умудрился просочиться через всю эту землю от Тулы до Ельца? Чудом каким-то или грамотами.

Хотя…

Вряд ли разбойники умели читать и верили каким-то писанным в Москве письмам. Плевать они хотели на эти писульки.

По словам Соловья ждали они татар в этом году, вот уже вскорости. Когда мои силы увидели, даже поначалу решили, что так и есть и что это авангард татарского воинства. Думали уже с места сниматься.

Проход готовить, как боярин тот говорил? Нашли дураков.

Разбойник заливисто засмеялся, когда я задал прямой вопрос.

Да, говорил боярин тот о проходе и что? Для кого? Для степняков они проход подготовят? Ага… Да если татары сюда пришли бы, то всех их, по заверению Соловья, на ремни бы пустили.

И в полон взяли, в Крым, а там на рабские рынки.

Э не, не дураки они, чтобы так жизни лишаться.

У банды был простой план. Нажить, сколько можно, а как татары придут, убраться подобру поздорову. Все для этого было подготовлено пару недель назад.

На мой вопрос, а чего полезли-то? На нас.

Разбойник выругался, ответил, что-то в духе. Жадность! Засмеялся опять громогласно. Повторил.

«Жадность»!

Объяснил, что следили они полдня, думали. Ну и прикинули, пощипать войско нерадивое, которое стало так, что брюшко подставило. Решили, что удастся урвать что-то и уйти. Оружие же дорогое. Аркебузы, сабли, а то и кони. Все уже собрано было, все готово к отступлению.

Последнее дело. И здесь удача отвернулась.

— Сстарик… Сдал… — Процедил злобно Соловей.

— И вы его, святого человека. — Я прищурил взгляд.

— Да, бог там ссам расссберется, кто сссвятой. Ему же и лучше… Сстарику. — Хохотнул разбойник, глаз прищурил. — Он тут сухарь в неделю ел, а там в раю ангелы его манной небесной накормят.

Последнее он как-то скороговоркой выдал, даже не сипел и не присвистывал.

— И много добра у вас?

— Ссс… Многос… — Скривился Соловей.

— Ну так говори, где спрятано, что там и как.

Он ощерился, замотал головой.

— Обещал, все рассказать. А то не отпущу.

— А… Хитер, воевода…

После сложного допроса выдал все же разбойник место, где несколько лодок стоит с имуществом, готовые отправляться. Еще кое-что было припрятано, зарыто на черный день. Но поскольку банда хотела уже уходить с этих мест, становящихся совсем неспокойными из-за прохода татар — решили они добро свое, основное ценное, забрать с собой.

На мой вопрос о письмах и гонцах он улыбнулся.

Зубы показал, цыкнул, сплюнул.

Ответил что-то в духе, мы же читать не умеем. А бумага для растопки идет хорошо. То, что письма могли денег стоить, а еще и человеческих жизней, он и не думал. Ну письма и что? Раз продать их на рынке нельзя, съесть или на себя надеть — то цены никакой нет в них.

Бояре пишут что-то. А этим лиходеям плевать. У них уклад иной.

Искать людей, что-то кому-то предлагать. Так и на кол сесть недолго.

В общем, по факту примерно часового разговора ничего особо толкового узнать не получилось. Как итог — вроде бы Мстиславский его сюда направил. Но, связи никакой этот человек держать с ним изначально не собирался. Сидел тут, разбойничал. Указания из Москвы не исполнял и не считал важным и нужным это делать. Лагерь у него был дальше по дороге. Там еще было несколько человек. Пятеро, если не убежал никто. А также десятка полтора пленниц — женщин, используемых разбойниками для утех и выполнения всяческих хозяйственных нужд по лагерю.

Про татар Соловей тоже знал, только в общих чертах.

Никакого брода не готовил, но по его словам и не нужно было. Переправа весьма хорошая. Все ей пользовались. А они с этого кормились.

Просто лиходей, просто разбойник, идущий своей дорогой, но получивший поддержку из Москвы.

Все.

Я хлопнул по коленям, поднялся.

— Ну чтос… Воеводас… ужинс ждетс. — Проговорил он, кривя свой рот отвратительной улыбкой.

Костер продолжал гореть. Люди Якова оставили нескольких охранников над прочими пленными, а сами разошлись отдыхать. Лагерь тоже уже спал. В обычном походном режиме — выставив дозоры. Да, разбойников мы поймали, но расслабляться нельзя мало ли что.

Сам подьячий сидел, чуть клевал носом, похрипывал, покашливал, но слушал речь этого лиходея. Вскидывался за все это время пару раз, злобные взгляды бросал. На меня смотрел, но потом опять придремывал.

— Ужин, да.

Я повернулся к паре оставшихся дозорных.

— За этим следить особенно. Сейчас мы ему ужин принесем. — В голосе моем прослеживался сарказм. — Пошли Яков.

Подьячий встряхнулся, встал, смотрел на меня с удивлением. Мы двинулись вперед, к лагерю. Шли через лес к опушке. Тут было недалеко. В темноте, конечно, можно было свернуть не туда, но вроде бы сложно ошибиться. Через деревья почти сразу стали просвечиваться огни костров, у которых грелись, спали мои служилые люди.

— Господарь… — Подал голос мой верный сотник. — Не вели казнить, не серчай… Да только…

Он никак не осмеливался вопрос задать.

— Как я этого гада отпущу? Как слово ему свое дал?

Яков закашлялся, кивнул.

— Собрат мой. Слово мое, твердое. — Проговорил спокойно.

— Так тать он… — Сокрушенно проговорил Яков. Осекся.

— Знаю. Но слово сдержать надо. — Я улыбнулся ему. — Тут дело то какое. Не знал этот человек, что во всем христолюбивом моем воинстве есть один человек, который во Христа не верует, а Аллаху поклоны бьет. И за него я…

Яков замер, а я посмотрел на него с усмешкой.

— Сейчас мы Абдуллу разбудим, и он этому Соловью ужин-то и отнесет.

— Воевода. — Сотник рукой по лицу провел. — Я уж думал…

— Что отпущу его? Э не. Такую заразу каленым железом с Русской земли выжигать надо. Но ни я, ни один православный человек из моих, его и пальцем не тронет.

Дальше мы тихо добрались до того места, где отдыхали мои телохранители. Я растолкал Абдуллу. Пояснил ситуацию. Он уже кое-как понимал русский язык. Несколько недель обучения пошли на пользу. Татарин кивнул, спросил ломано.

— Как он встречать смерть?

— Быстро. Он все рассказал. Заслужил быстрый конец. И, покорми его. Я обещал, он заслужил.

Татарин кивнул, поднялся. Взял пару сухарей, бурдюк с водой и кусок солонины. Яков наблюдал за всем этим, покачал головой. Произнес.

— Господарь. Дозволь проследить.

Я приподнял бровь.

— Хочу видеть, как падаль эта… — Он вздохнул, закашлялся.

— Иди, только отдохни потом. День будет не простой.

Распрощавшись и посмотрев им вслед я организовал себе место для ночлега поудобнее. Скинул снаряжение, положил уже привычно так, чтобы в доступе оружие было. Лег и провалился в сон.

Утро встретило холодной росой и легким туманом, что поднялся от речушки. Зябко было. Глаза открыл, Ванька костерок теплил уже, трясся.

— Г…г…господддин. — Он улыбнулся как-то невесело. — Про…про… продрогли вы.

— Нормально Ванька, нормально. — Я поднялся, начал зарядку делать, мышцы разминать.

Ух, хорошо.

Слуга смотрел на меня, как на умалишенного, кутался в кафтан.

Лагерь постепенно тоже пробуждался. Петухов, что побудку кликают на заре здесь не было. Но привычка людей этого времени вставать с первыми лучами солнца играла свою роль. День будет непростым, нас впереди ждет переправа через броды. Работы очень много. А еще через лес пройти надо. И разделиться придется, лагерь лиходеев навестить.

Так что быстрый завтрак и в путь.

Осмотрелся. Абдулла был на месте, завозился, открыл глаза.

— Ну как? — Смотрел на него сверху вниз.

Он, не отвечая ничего, только пальцем по горлу провел. Кивнул.

Дело сделано, а теперь меня ждут броды и припрятанное где-то вблизи них имущество Соловья.

Пантелей и Богдан тоже пробуждались. Дел было много, которые до отправления еще порешать надо. Серафиму передать спас. Он вроде у Якова. Но тот и сам, думаю, справится с этим действом. Остальных разбойников то ли повесить, то ли пристроить к батюшке.

Сам справится отец или помощь нужна будет, здесь вот не очень ясно.

— Ванька. Давай завтрак, а мы по делам.

Богдан и Пантелей тоже проснулись. Вместе мы собрались и двинулись на поиски Якова. Искать пришлось недолго, он сам уже брел нам на встречу со стороны возов.

— Утро доброе. — Проговорил я улыбаясь.

— Кха… Черт. К Серафиму вот. — Он показал образ. — Несу.

В свете восходящего солнца видны были кровавые потеки на дощечке, а еще проступившую местами смолу. И саму икону. Невероятно, но контуры человеческого облика в срубе видны были. Не показалось мне вчера. И ночью не ошибся, действительно коснулся вязкой субстанции.

— Хорошо. — Проговорил, подумал и добавил задач. — Поручи ему с разбойниками этими разобраться. Поговорит пускай и решение примет, кого себе взять можно, а кого казнить придется. — Сделал еще короткую паузу, произнес. — Так оставлять нельзя здесь никого. Даже если они до этого кровь не проливали, а только на подхвате, как разведка, например, у Соловья были, от жизни дикой опять в разбой пойдут. Вариантов нет.

Яков кивнул, двинулся через лагерь к Кобыленке. Лицо его было удивленным и немного взволнованным. Нес спас как-то неловко, посматривал на него. Казалось, не знал он, что делать с этой штукой, как вести и себя.

На той стороне речушки, что вчера нам удалось перед отбоем преодолеть, я видел, что тоже поднимались люди. Лагерь начинал завтракать. Скоро все придет в движение и воинство мое двинется на север.

Туман не давал хорошего и полного обзора, но понять, что там теплятся костры, можно было. Дымок поднимался выше.

Позавтракали.

Меньше чем через час первые обозы двинулись вперед.

Я сам в авангарде вновь с сотней Якова пересек мелкий ручей, углубился в лес. Разослали дозоры, усиленные на всякий случай. Не дожидаясь, пока весь наш обоз построится и переправится через незначительную водную преграду, повел людей по извилистой дороге.

С собой пришлось прихватить двух связанных разбойников. Самых молодых и малохольных, испуганных до жути. Они должны показать нам место, где размещался лагерь.

Пока ехали, прикидывал я, успеем или нет. Будут ли эти разбойнички ждать своего атамана или уже ночью они решат сбежать с имуществом. Что победит, страх перед гневом Соловья или страх неведомого.

Главарь куда-то делся, не вернулся, что дальше?

Удирать, ждать или нового выбирать?

Шли мы быстро. Чем меньше времени потратим, там больше шанс взять лагерь в процессе сборов.

Прошел где-то час. Вокруг к небу поднимались деревья. Кое-где, то слева, то справа от дороги попадался бурелом, а порой настоящая черная, непролазная, заросшая густым подлеском чаща. Лес был почти девственным. И в нескольких метрах от тракта, местами, неопытному путнику легко было заплутать.

Дорога петляла, постов и дозоров разбойничьих не встречалось. Видимо, большинство людей собрал Соловей для ночной вылазки, оставив лишь немного в тылу. Лагерь охранять они должны были.

Да и чувствовалось, что ворью здесь живется вольготно. Они здесь главные. А все, кто на их территорию ступит — добыча.

Только поменялось все, когда я сюда с войском пришел. Закончилась их бандитская вольница. Атаман мертв. Осталось «малину» накрыть.

— Вот… Вот здесь — Просипел один из пленных.

На дороге действительно было приметное деревце такое, ветвистое, украшенное несколькими венками. От него вправо в чащу уходила протоптанная тропа. Лиходеи особо не скрывались. Не то, что Маришкины подчиненные. Тут они чувствовали себя хозяевами жизни.

Мы свернули. Двинулись неспешно между деревьями. Проезд был сложный. Конно двигаться было непросто. Так выходило, что возы сюда не загоняли. Не настолько еще обнаглели разбойнички, чтобы отвод от дороги сделать к своему логову.

Впереди раздались звуки лагеря. Крики, шум, ругань. Запахло дымом и едой.

Дозорных не было.

Я приказал бойцам спешиться. Нужно окружить все это воровское подворье и взять. Чтобы никто не ушел и ничего не унес.

Махнул рукой

Двадцать человек вместе с Яковом ушло налево, еще двадцать направо. Основные наши силы под моим личным руководством выждали. Спустя несколько минут и оставив сорок бойцов за спиной, я повел еще двадцать и своих телохранителей вперед.

Метров двести по извилистой, хорошо протоптанной тропинке и мы пешими влетели в лагерь разбойников.

Что тут началось!

Глава 23

Мы ворвались на территорию воровской «малины».

Среди высоких сосен на приличного размера рукотворной поляне, чуть на холме, к небу возвышалось три строения. Одно — больше напоминало дружинный дом. Крупное, массивное здание из сосновых бревен с высокими, узкими окошками. Кровля покрыта мхом, стены кое-где обмазаны глиной. Завалинка поднята где-то на полметра и, уверен, пол уходит в землю где-то на метр.

Топилось оно, уверен, по черному. Как и почти все жилища, что я встречал в этом времени.

Стоял дом прямо по центру, чуть вглубь от нас.

Еще одно — больше крепкий навес, чем здание, располагалось слева. Столы, лавки, жаровня какая-то каменная. Там клубился дым, что-то готовилось, пахло приятно, едой. Бочки, ящики, пучки травы подвешены к балкам, торчащим наружу. Кухня, летняя столовая.

Справа строение более длинное и приземистое с несколькими входами, а к нему с бока пристроена конюшня и небольшой сеновал.

Наш отряд стройной волной с аркебузами наперевес ворвался на поляну со стороны входа. Между двумя древними соснами.

Здесь, к моменту нашего появления уже была приличная неразбериха.

Четверо мужиков стояли прямо по центру и орали друг на друга. В чем была суть конфликта, разобрать по обрывкам фраз было невозможно. В руках у двоих уже были кинжалы, еще один сжимал волкобой, поглядывал то на одного, то на другого.

Последний держался за рукоятку хорошенького топорика, который пока еще был на поясе.

Под навесом в голос плакали, кричали, стенали женщины. Их там было человек пятнадцать, пожалуй. В полумраке и бардаке разобрать точно, сколько их там сгрудилось, оказалось сложной задачей. Еще двое парней с копьями замерли у входа и покрикивали на девушек.

Говорили вполне привычное, требовали заткнуться и заглохнуть, пока рекут те, кто поумнее.

Но, женщин это только больше пугало. А как следствие — воя и плача становилось все больше.

Тут же под ногами кудахтало несколько кур, даже пара поросят я приметил у стены правого строения. Настоящий зажиточный хутор. Если не брать в расчет, что населяют его душегубы. А женщины здесь, скорее всего, не по своей воле.

Наше появление произвело настоящий фурор. Четверо, уже почти начавших драку друг с другом мигом уставились назад, попятились как-то дружно. Распри были забыты, ведь перед ними появился более опасный и многочисленный противник.

— Стоять! Все на землю! — Заорал я. — Мордой в грязь! Руки!

Культура тактического захвата здесь была еще не развита, и простые разбойники вообще не понимали, что это выкрикивает командир двух десятков человек, двигающихся на них во всеоружии.

Тот, что с топором закричал громко и протяжно.

— А-а-а… Понесся прямо от нас к дружинному дому.

Вооруженные ножами пали на колени, заревели в ответ что-то бессвязное. Друг на друга показывали. Но, это было вполне приемлемое, безопасное поведение. Они сдавались.

А тот, что держал в руках кнут, метнулся к конюшне.

Мои бойцы уже кое-что понимали в таких операциях. Раздались выстрелы и бегущие рухнули, как подкошенные. Те же, кто замер и не показывал агрессии, а также желания удрать, остались целы.

Копейщики, сторожившие женщин, тоже запаниковали. Дернулись было прочь, но, увидев, что случилось с убегающими замерли, повернулись. Подняли руки. Бросили оружие и тоже встали на колени. Эти двое оказались совсем молоды, видимо, в банде недавно. Да и сам контингент оставленных здесь атаманом людей не выглядел опасно.

Женщины встретили нас дружным ревом, плачем и воплями, которые после выстрелов стали только громче и сильнее.

Да, им было страшно. Очень.

И с этим мы ничего пока не могли сделать.

С левого фланга из-за навеса появился Яков с еще одним отрядом. Третий чуть запаздывал, но вряд ли у них возникли какие-то проблемы. Звуков боя и стрельбы нет, значит, просто выходят на позицию. Может там какая-то болотина небольшая или ручей, вот и замешкались. Так-то плохо. Будь здесь более серьезная оборона, это могло сыграть против нас, но врагов оказалось мало, и победа уже свершилась.

Я подошел к коленопреклоненным, застывшим посредине поселения.

— Ну что, граждане лиходеи, каяться будем? — Спросил, нависая над ними.

Один рябой, второй в оспинах. Какие-то заспанные, пропитые, помятые рожи. Борода и усы в разные стороны. Запах идет весьма отвратный.

Кстати, да, где баня⁈

Людей этих явно помотала жизнь, и не от хорошего бытия они здесь очутились, может, и не по своей воле, а как говорится — судьба так повернула. Не тем местом, которым хотелось бы.

Они переглянулись, глазами бегали, сопели.

Не отвечали, вопроса точно не поняли. Слишком глубоко они впали в шок от нашего появления.

— Кого за главного Соловей оставил?

Разговор по-хорошему не пошел, уж больно они боялись.

— Его! — Выпалило сразу оба.

— Ах ты тварь! — Заорал левый и навалился на правого.

— Да ты…

Пантелей, что стоял подле меня, быстро среагировал, подхватил одного, отшвырнул. Богдан подлетел следом к павшему, пнул его. Наступил и не давал встать.

— Лежать. — Процедил сквозь зубы.

Пострадавший, что остался стоять на коленях, за ухо схватился, заныл.

— Господарь, он… Его Соловей главным поставил. Его! Мы тут повздорили, значит, мы уйти хотели, мочи нет. Разбойничать сколько же можно то, а? Кровь людскую то лить. Муки терпеть. — Он начал креститься. — Прости, господь наш.

— Ах… ты… — Завыл удерживаемый в лежачем состоянии Богадном второй.

— Ответишь на три вопроса, и бить не будут тебя, усек? — Я смотрел замершему на коленях прямо в глаза. На второго пока внимания не обращал.

— Да, господарь, я все… Все, что надо. — Он склонился, попытался ноги мне целовать.

Толкну его обратно. Не любил такого. Безмерное, бессмысленное унижение.

— Сиди как сидел. — Сделал краткую паузу. — Вопрос номер раз. Сколько вас здесь, мужиков?

— Так это… Семь.

— Парни! — Выкрикнул я. — Ищем седьмого.

— Да чего там искать. — Ухмыльнулся Яков, показал куда-то направо. Там слышалась кутерьма.

Наконец-то появился третий наш отряд. Двое вели перед собой молодого паренька с разбитым носом и заломанными назад руками.

Ага, нашелся.

— Второй вопрос. Часть ушла с Соловьем, часть тут. А еще люди где?

— Так это, господарь. Трое у бродов. Дозор, как всегда. Там.

Ясно, вот и еще нашелся небольшой отряд.

— И третий вопрос. Добро где?

— А, что? — Он захлопал глазами.

— Соловей ваш… — Я многозначительно провел пальцем по горлу. — Ушел. Откуда не возвращаются. А добро сказал нам передать, где оно?

— Так это… Покажу. Понял, понял все. — Он испуганно согнулся.

— Вот и славно. Покажешь, где добро, дозор тоже покажешь. И про остальных вот сотнику Якову все расскажешь.

Подьячий посмотрел на меня с мукой на лице. Слушать этого лиходея ему совершенно не хотелось. Но, служба есть служба.

— Г… г… — Забубнил разбойник.

— Чего? — Вновь уставился я на него.

— Так это, вначале показать, рассказать или дозор? Это же, это… Господарь, дела-то разные совсем.

— Про схрон еще кто знает?

— Так это… Он. — Мужик пальцем ткнул на того, с кем у них перепалка вышла.

— Вот и хорошо, его мы возьмем с собой, а тебя здесь люди допросят.

Я повернулся к Якову.

— Ты пока тут, а я возьму десятка четыре. Проверю что с бродами, да схрон отыщу.

— Добро, воевода.

— И на дороге дозор еще поставь, чтобы, когда силы основные подойдут, знали, что мы здесь. И к ним послать бы вестового. Да и броды бы зачистить побыстрее. Как бы не сбежали тамошние дозорные

Он кивнул озадаченно, спросил.

— С женщинами что?

А действительно, куда девать-то их? по-хорошему и, наверное, самым верным решением было бы снабдить едой на пару переходов и отправить к Полепкам. А оттуда до Ельца. Дойдут ли? Провожатых давать я как-то не видел смысла. Силы распылять. У меня каждый человек на счету. А из плененных бандитов приставлять к ним мужика — нет, не дело кого-то выделять.

— И еще, как Серафим подойдет с подводами, пускай с этими, разбойничками тоже поговорит. Может, кого к нам возьмем.

— Я, я это, я готов. — Завыл один из копейщиков, услышав о вступлении в воинство. — Я тут не по воле своей, господарь. Заставили меня.

Эх, все вы так говорите, а как глубже копнешь, так душегуб каждый.

— Серафим разберется, а пока… — Подумал, взвесил. — Связать, обыскать здесь все с их помощью. Женщин успокоить.

Подошел к валяющемуся на земле пленному. Богдан еще раз для верности пнул его.

— Ну что, пойдем, покажешь, где лодки, где схрон.

— Да, я… Я, конечно… — Он, освободившись, начал подниматься, поглядывал на своего противника, лицо кривил. — Г… Господарь, а этот, а Соловей, правда.

В глазах я видел страх и недоверие.

— Правда. — Я ответил холодно. — У чертей на сковороде уже жарится.

— Случилось, дождались. — Он широко перекрестился.

Не то чтобы я верил в его искренность, но вполне понимал, что если самых матерых из банды атаман взял с собой на дело, то здесь остались хворые, ненадежные и бесполезные. А раз так, то вполне, может быть, что кто-то из них из страха Соловью служил. В бандитских взаимоотношениях оно всегда все сложно. Попробуй противиться воле атамана и тебя высекут, или того хуже свои же изобьют, обдерут как липку, выкинут голым в лес, или зарежут. Разбойничья вольница, она такая, бескомпромиссная.

Своя жизнь, у них, свой закон, своя правда.

Нелегко там бывает людям, которые не по своей воле попали.

— Пошли. Разберемся.

И он повел.

Брели мы через лес, крупным отрядом, коней прихватили с собой, вели под уздцы. Здесь особо верхом не пройти было. Проводник, пленник вел нас осторожно. Обходил завалы павших деревьев и самую гущу леса. Судя по направлению на север — вел к реке.

Контролировал его Богдан, посмеивался, подгонял, но не особо так сильно. Больше для порядка давил.

Прошел час. Лазанье по мрачным дебрям все меньше нравилось нашим скакунам. Да и люди были тоже не в восторге. Все больше нервничали, ворчали и ругались. Но пока что тихо.

— Ты куда нас завел? А? — Проворчал Богдан. Он чувствовал настроение отряда, и сам был явно не в восторге от происходящего.

— Так я это… Уже почти. — Провожатый занервничал.

Но, не было похоже, что он подражает Ивану Сусанину и пытается завести нас так, чтобы мы не вышли. Скорее всего, путь действительно был сложный, не особо хоженый, но ему известный.

— Смотри, а то хуже будет.

Пленник дернулся, икнул как-то нервно, крутанулся и двинулся дальше, увлекая нас за собой. Прошло еще минут десять, и наконец-то мы вышли к реке. Явно не к бродам, а несколько ниже по течению.

Берег зарос лесом, чуть нависал над водной гладью. Впереди были плотные заросли камыша. Справа деревьев было еще больше, и росли они плотнее. Лезть туда не хотелось от слова — совсем. А вот левее, как раз в сторону бродов берег выглядел более пологим, и насколько было видно, начинался там луг.

Мужик посмотрел налево, направо. Пожевал губами.

— Что, пес, перепутал чего? Только скажи. — Процедил Богдан, подходя впритык к пленнику. — Запорю.

— Нет, нет. Еще малость самую. Вон туда, чуть. Вон уже. — Он указывал в чащу леса, но там как-то по краю плотного строя деревьев вроде бы да, имелся прогал.

Всмотрелся.

И правда, отсюда сложно разглядеть, но в зарослях у берега было припрятано несколько лодок.

— Там еще на берегу. На бережке пять. Мы носили, сюда возили. Хоронили все. — Он икнул, на колени упал, креститься начал. — Не убивайте только. Я не со зла же. Я же потому что есть хочется. Смута чертова. То одни, то другие. А тут… Этот Соловей. И что делать? Ну да… Ну а как, куда я?

— Людей убивал? — Спросил я вздохнув.

— Приходилось. — Он голову опустил. Понимал, что за это ждет его, скорее всего, смерть. Но не солгал, значит в душе осталось что-то еще.

— Мы не разбойники, чтобы без суда и боя казнить. Тем более здесь.

Я осмотрелся, спускаться к лодкам было той еще затеей. С лошадьми лучше не соваться. Поднять часть имущества на коней, может… Но, смысл? Проще против течения выгрести лодками. Их там штук пятнадцать. Думаю, сдюжим. До переправы.

— Пантелей, давай бери людей и вниз. Все лодки на воду и к бродам.

— Сделаю, господарь.

— Ну а мы, с лошадьми, как-то берегом. — Повернулся к пленному. — Скажи, тут путь есть какой?

— Проведу, я проведу.

— Давай.

Разделились.

Мой богатырь телохранитель с большей частью отряда начал спускаться. Лезть всем смысла никакого не было. Кто-то должен же коней вывести отсюда. Изначально я думал, что придется имущество грузить на них, но вышло-то иначе. Перегружать с лодок добро, поднимать — бессмысленная затея.

— Тут дальше, тут чуть-чуть и для коников нормально будет. Хорошо. — Пролепетал пленный.

Двинулись.

Действительно минут еще через десять лес стал редеть, больше света пробивалось сквозь кроны. Текущая справа река ширилась и получался здесь приличный такой заливной луг, как я и предвидел.

Цветы, травы, ветер гуляет — красота.

Даже лошади воспрянули духом.

Лодок пока видно не было. Но это и не удивительно пока их там на воду вытащишь, спустишь, через заросли камыша протолкаешь. Дело не простое. Да и против течения выгребать на груженых — не так чтобы просто.

Но, уверен, бойцы справятся.

Мы шли на запад, против течения реки. Впереди наконец-то увидели своих — людей из разделившейся на три части сотни Якова. Они здесь оказались раньше нас. Вышли к переправе, схватили тех троих последних разбойников, что в дозоре сидели у бродов.

Ждали.

Яков остался в разбойничьей «малине», занимался допросами и расспросами.

Осмотрелся, скомандовал привал. Нужно дождаться основные силы и организовать переправу. Отправил пару дозоров над другой берег. Нужно найти место для привала, по-хорошему узнать, что творится окрест. Есть ли кто живой или всех людей здесь эта банда извела. И добраться до паромной переправы. Да, их пожгли, но вдруг кто-то выжил. Может, помощь какая нужна. Или туда женщин отправить под защиту чью-то. До Полепок-то путь не близкий.

Скоро подошла конница Тренко. Начала переправляться. Полутысячный подъехал ко мне, взглянул, покачал головой.

— Там по дороге, воевода, видно, что лиходеи работали. Остовы подвод. Колеса кое-где валяются. Прочие остатки. Место гиблое. Особо не прятали, так на обочину и дело с концом.

— Да, было. — Улыбнулся я. — Очистили землю эту.

Он кивнул. Улыбнулся.

Я погладил подбородок. Подумал, отдал приказ людям осмотреть остовы телег. Конструкция-то не особо хитрая, не танк, не самолет. Если что-то дельное в изломанных этих средствах транспортировки имеется, забрать. Если восстановить быстро можно, сделать это. А так… Даже просто сменные части. Чинить наши телеги надо, а если здесь имеются какие-то запасные части. Те же колеса или оси — это же замечательно.

Из-за деревьев наконец-то показались лодки.

Шли тяжело, выгребали против течения.

Пантелей привел небольшую флотилию, хорошо груженую скарбом. Здесь место было удобное для причаливания. Камыши расходились далеко от брода налево и направо. Поэтому суденышки вытаскивали на берег.

Пришло время изучить, что же там награбили-то лиходеи Соловья.

Беглый осмотр показал, что много одежды. Причем неплохой. Оружия почти не было. Припасы съестные, приличный запас. Банде на несколько месяцев бы хватило, а моему воинству, ну… На день, наверное. Тоже неплохо. Вяленого мяса прямо в достатке. Конины. Еще имелись отрезы материи, пенька, бочонки с дегтем. Крупа и мука.

Из интересного — ларец с монетами и драгоценностями. Не то чтобы уж очень много и богато, нет. Но все же в казну какая-то копеечка пойдет и хорошо.

Солнце еще не успело взойти в зенит, как подошли наши подводы. Начался самый сложный этап переправы. Перетаскивание добра и перекатывание телег через водную преграду.

Я глазами приметил Серафима, который среди своей пехоты гарцевал на лошади. Подъехал к нему.

— Здрав будь, отец.

— Здравствуй, господарь, Игорь Васильевич. — Прогудел он, чуть голову наклонил.

— Что с пленными? Кого к себе возьмешь?

Он вздохнул. Посмотрел на меня пристально, подумал.

— Все понимаю я, господарь. Они же люди божие, как и все мы. — Паузу выдержал. — Смута только их с пути истинного, доброго, православного сбила…

Я слушал, смотрел на него, ждал.

Понятно, что не хочется ему брать этих разбойничков в свой отряд, свою доблестную, разросшуюся до приличных размеров особую сотню.

— Я не настаиваю, Серафим. Кроме тебя мне их пристроить некуда. Разбойники. Они либо покаются и искупят, либо вот. — Я махнул рукой на близлежащее дерево. — Тут их и повесим. В назидание и с напутствием, что теперь свободен от лиходеев этот брод.

— Понял тебя, господарь, подумаю. — Он покачал головой. — Но кого-то точно повесим.

Ответ мне понравился, значит, большинство, как ему виделось, взять все же удастся. А это жизни человеческие. Если искупят, то и служить может, будут по-людски. А пока, под присмотром уже опытных, прошедших через бой людей, побудут.

— Их жизни в твоих руках.

Он поклонился, отъехал от меня.

А я сам дал пяток коню, преодолел переправу и начал осматривать левый берег.

Форсирование реки займет многое из оставшегося дня, но, возможно, несколько километров на север мы еще сделаем. Впереди нас ждал еще один переход и Плотовое. Очередной мелкий населенный пункт на пути от Ельца к Туле.

Вроде бы про такой поселок говорили на совете сотники.

Что там? Тоже выжженные руины или все же жизнь какая-то есть?

Глава 24

Переправа шла успешно, быстро и заняла у армии не так много времени. Гонцы, пришедшие с севера, сообщили, что дальше, верстах в семи на берегу небольшой речки есть отличное место для лагеря. Холм, с одной стороны, к воде подходящий, над ней нависающий.

Если внизу обозы поставить, хорошо укрепленный лагерь выйдет.

Я отдал приказ, и передовые наши части отправились туда осматривать местность. Сам двинулся вместе с ними. Следить за форсированием смысла никакого. Сотники сами справятся. А там, впереди, могли быть какие-то люди, сведения. Чужой дозорный или гонец мог попасться моим разведчикам. И присутствие меня ускорило бы процесс получения важной информации.

Время — важнейший ресурс. Даже в эту эпоху, когда скорости так малы.

Дальние дозоры возвращались.

Мне докладывали, что окрест встречаются сожжены хутора. Людей нет, край словно вымер. Мелкие поселки на одну, максимум две семьи — все уничтожено. Также пришла весть, что паромная переправа уничтожена. Ефремово, что на этой стороне Красивой Мечи, насчитывающее несколько домиков — сожжено до основания, и люди там страшным мукам преданы.

Разбойники не пощадили мужчин, а женщин, видимо, как раз и увели с собой в лагерь. Вот и ужасы войны. Смута во всей красе.

Остаток дня ушел на какие-то мелкие дела.

Вечером мы встали лагерем, как и планировалось чуть дальше от Красной Мечи, а не на ее берегу. Имущество, добытое у разбойников, было благополучно перегружено на телеги. С лесной дороги удалось быстро восстановить несколько подвод и добавить их в наш обоз.

Григорий провел краткий осмотр и учет реквизированного. Поворчал в своей манере, что всякий хлам с собой везти приходиться. Но думалось мне, что пригодиться может. Обменять, продать, как-то реализовать.

Как вариант в Туле договорится. Все же город крупный, торг там должен быть. Без него никак.

Став лагерем и готовясь к ночлегу, я развернул карту. В лучах заходящего солнца всмотрелся в нее. Надо бы писаря попросить внести в нее правки по факту нашего движения.

Но, радовало меня то, что впереди до самой Тулы нет крупных рек. Можно идти по дороге более-менее прямо без преодоления водных преград и борьбы за броды и паромы. Только там — Шат несет свои воды и отсекает северные земли от степи. Одна из преград. А за ней еще Ока, на которой стоял Серпухов. И именно она была границей и первым рубежом, созданным еще в пятнадцатом веке от набегов из Поля.

Оттуда до Москвы рукой подать.

Вздохнул, свернул карту. Изготовился ко сну.

Завтра мы пойдем по неведомой земле, что ждет нас там, совершенно неясно. Если Соловей и его банда оказались для нас легкой добычей и поддались легко, то дальше могло быть что-то более опасное.

Пока я здесь веду войска, враги действуют. Готовят что-то, планируют.

Войска Лжедмитрия могли, чувствуя угрозу с нашей стороны, сплотиться, выдвинуться из Калуги. Скорее они пойдут к Туле, а не навстречу нам, в широкое Поле. Но, может быть, воровской царь, какой хитрый ход придумал. И можно же налететь на разбойников или какую-то банду.

Вся надежда на качество разведки и оповещения.

Эта ночь прошла без происшествий и поутру мы выдвинулись дальше на север.

Все также с первыми лучами солнца войско начало сворачивать лагерь. Дозорные уходили вперед и по бокам, были нашими глазами и ушами.

Шли по лесостепной зоне. Дорога петляла между холмов, поросших деревьями. Дозоры приходилось посылать дальше, плотнее и спрашивать с них жестче. Засаду на такой территории организовать — самое то. Нужно не просто высматривать людей, но и отслеживать косвенные факторы их присутствия. Дым, кострища, следы лошадей и телег, срубы деревьев.

Но, день проходил без происшествий.

Несколько сожженных мелких хуторов, скрывающихся на опушках и у небольших безымянных речушек и ручьев. Черепа лошадей и коров на обочине дорог, омытые дождем и выбеленные ветрами. Кресты, пятницы, холмики — признаки того, что то здесь, то там хоронили кого-то.

Это все говорило, что когда-то земля эта была хоть и негусто, но все же населена людьми, но Смута взяла свое и Поле, постепенно отвоевываемо Русским народом, решило взять реванш. Дикая природа забирала обратно то, что присвоил себе человек.

За полдень дальние дозоры сообщили, что Плотовое или Плоты, как в действительности называлось это малое селение, люди путались — занято. Жители там есть и выглядит поселение больше, как острог, а не как безобидный хутор.

Еще бы, а как иначе выживать-то?

Кто там был, дозорные ответить внятно не могли. При подъезде по ним открыли огонь, близко не подпускали. Над острогом развивалось какое-то полосатое знамя

Чудно.

С учетом того, что били, судя по рассказам, из аркебуз — там стоял какой-то хорошо обученный и снаряженный отряд.

Я прихватил из обоза Франсуа, выдвинулся к этому острогу с полутысячей Тренко.

Пока ехали, раздумывал.

Сотни Якова могло не хватить для демонстрации силы и серьезности намерений. Раз там сидят какие-то агрессивные товарищи, нужно им показать, что нас не просто больше, а ощутимо больше и какие-то излишне агрессивные действия чреваты убийством всех защитников, а также сжиганием их поселения со всем ценным и припасенным. Силы на это у меня имелись, только смысла я не видел в таких действиях никакого.

Если это не дозор Дмитрия и Василия, то в целом — плевать.

Защищают свой дом люди — имеют полное право в такое-то время недоброе.

Француза я взял, потому что наличие флага в отчете подсказывало, что есть приличный шанс натолкнуться на иностранных наемников, каким-то образом здесь осевших. А Франсуа де Рекмонт с такими людьми мог найти язык гораздо лучше, чем я сам.

Так сказать — коллеги по цеху.

Добрались до места за пару часов. Особо лошадей не гнали. Обоз сюда подойдет еще часа через два, пока лагерь разобьем, вот и солнце за горизонт зайдет.

На холме, над безымянной, узкой речушкой возвышался острог. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: стоили и укрепляли его люди грамотные в фортификации. Нарыли они там настоящих оборонительных флешей, накопали рвов, установили надолбы.

Над центральной частью укрепления виднелось голландское знамя.

Франсуа вдохнул, сделал кислую мину.

— Голландцы. — Прогнусавил он на своем, сплюнул.

— Недруги твои? — Усмехнулся я.

— Да нет. Все мы братья, наемники. Только я… — Он улыбнулся довольно, грудь выпятил. — Лев среди них.

Да уж. Самооценка француза зашкаливала.

— Лев. Задача тебе. — Проговорил я на французском. Русского языка этот человек пока не осилил, хотя и старался. Но как-то пока не очень хорошо получалось у него с пониманием, повторил. — Задача. Переговоры. Выясни, что, кто, зачем, почему здесь, в Поле. Может, с нами пойдут. Если люди толковые, отчего не нанять.

Француз посмотрел на меня как-то с удивлением. Мол, мне… С ними…

— Да, да, Франсуа. Работай.

Он вздохнул, проворчал что-то себе под нос. Я не столь хорош был в знании его языка, чтобы разобрать и понять точно смысл ругательств. Но, довольства в его голосе не было. Однако приказ мой он исполнил.

Дал пяток коню и умчался вперед.

Я наблюдал. За спиной моей в сторону укрепленного холма смотрело еще полтысячи человек. Это должен был быть веский аргумент, чтобы не стрелять, проявить уважение и пустить к себе парламентера.

К тому же — своего европейского собрата.

Француз добрался до укреплений. Задержался там на несколько мгновений, погарцевал перед ними. Видимо, перекинулся несколькими словами. Судя по всему, общий язык они нашли, и он проник внутрь. Исчез из линии видимости.

Прошла минута, две, три…

Наконец-то спустя, по моим подсчетам, пять с небольшим минут, он выбрался наружу. Поскакал к нам.

Я с телохранителями выдвинулся вперед.

Дождались.

— Ну что, Франсуа?

— Господа голландцы приглашают нас к себе. — Он витиевато махнул шляпой.

Еще чего не хватало есть и пить у каких-то иностранцев. Черт знает кому они служат и что здесь вообще делают. Еще нападут на малый отряд офицеров. Они у себя там в своем форте все знают, окопались.

Нет, риск не оправдан. Смысла нет.

— Нет уж, лучше они к нам. — Я усмехнулся. — Ты им сказал, что мы с миром? Грабить, убивать не планируем и от них того же ждем.

— Сказал.

— Кто они такие, вообще?

— Остатки наемной роты. Так вышло, что их… — Он криво ухмыльнулся. — Кинул наниматель. За Дмитрия они воевали, ну и после Тушинских событий удалось сюда им убраться. Они хотели идти к морю. Он… — Он постучал по голове. — Просчитались они. Не знали, что в степи их татары ждут. Здесь осели пока. Зиму переждали.

— О как. — Я был удивлен.

Однако включение в свои ряды профессиональных, кадровых наемников было делом хорошим. Что предложить им? Деньги? Ну… Не то чтобы хороший вариант. А может быть, землю. Возможность здесь осесть и организовать свою слободу. Хороший план.

Конечно, боком может встать религиозный вопрос. Они не православные, это точно.

Но, как бы — эти перекреститься не захотят, но они же женятся. Женщины будут иметь влияние на детей. И глядишь, под давлением через поколение, другое — постепенно обрусеют, да и православие примут.

Сколько на Руси иноземцев? Сколько из них за Русь кровь свою проливали и дела великие делали. Верно — много.

— Франсуа. Пригласи господ на ужин. У нас, конечно, все по-простому, но… Поясни, что к ним мы не пойдем, но и им зла не желаем. И если хотят они с нами идти и продолжить свой путь наемников, то буду рад с ними обсудить сей момент.

Француз надулся. Гоняли его, как слугу, и не нравилось оно ему.

— Они там русский знают?

— Не узнавал, Игорь Васильевич. Хорошо, сделаю им официальное приглашение.

Он вновь толкнул коня пятками, повел к форту.

Ну а я отдал приказ начинать установку лагеря. И всем людям передать, чтобы к холму не подходили, иностранцам зла не чинили и вообще не лезли туда, куда не следует. Нам ночь переждать и дальше двинем. Присоединяться эти голландцы к нам или нет — их дело. А наше — с ними не сцепиться.

До подхода войска еще было время. До ужина оно тоже имелось. Вроде бы иностранцев я пригласил, но пока доберется обоз, пока все организуется. Это же небыстро, не по мановению руки.

Пришлось выжидать.

Полутысяча Тренко самостоятельно ставила лагерь для самих себя, готовила территорию для остальных сил. Люди прикидывали, куда и как поставить возы, где разбивать шатры.

Прошло еще два часа. Подтянулся обоз, стали выстраивать линию обороны из телег, размещать дозоры, чтобы никто подобраться не мог ночью. Ну и пришлось приказать организовать шатер для заседания всеми моими офицерами и приглашенными голландцами.

На это ушел еще час.

Вечерело. От форта, по приглашению, спустилось трое. Одеты они были на европейский манер, но уже с некоторым русским колоритом. Где-то кушак подвязан, где-то перевязь, видно, что не европейская, а наша, казацкая. Но общий вид впечатлял — сюртуки, хоть и выцветшие, но вполне годные, шляпы, шпаги, даги, ленты в цвета флага через плечо. Видимо, обозначение принадлежности к наемной роте, чтобы в бою своих от чужих отличать.

Правда — этих господ спутать с русскими бойцами было не так-то просто.

Один вышел вперед, сделал реверанс.

Я, для формирования костяка встречающих, пригласил Франсуа, как человека, близкого им по духу, а также Григорий, Тренко и прочих полутысячных. Мы обменялись любезностями и, махнув рукой, сам указал им на вход.

— Господа, по-простому. Чем бог послал и как послал. — Проговорил я на французском.

Это вызвало приятное удивление на лицах. Доселе молчавший их предводитель заговорил:

— Вильям ван Врис, я и мои люди к вашим услугам, Ваше Высочество, инфант Игорь Васильевич. — Последнее он выдал прилично так с акцентом.

Высочество? Инфант? Это что-то новое. Если память не изменяет, так к принцам обращались в Испании. А Голландия на то время, вроде как… Ммм… Еще не отделилась, если память не изменяет, по итогам войн за независимость от коронных земель, расположенных на полуострове.

— Рад встрече.

Они перешли на ломанный русский и приветствовали моих офицеров. Шел обмен любезностями. Хотя мои на фоне иностранцев выглядели более простыми и далекими от всей этой жеманности. Обычные служилые люди, не очень понимающие слово этикет.

А может оно и к лучшему? Проще, надежнее, понятнее.

Я повторно указал, чтобы голландцы проходили, сам замешкался и подхватил Франсу за рукав.

— Ты чего им наговорил? — Уставился на него с недовольной миной на лице. Проговорил негромко.

— Господарь, Игорь Васильевич Данилов, я представил тебя, как претендента на царский трон. — Он освободил руку, улыбнулся, сделал реверанс.

Смотрел на него негодующе, ждал дальнейших объяснений.

— Дева Мария, а как я должен был тебя представить? Господарь? Воевода, мятежник, татарин, атаман? Ты же в Москву идешь. Собор, не собор. Ты против царей выступаешь, силу собрал. Кто ты? Претендент в глазах иноземцев.

И то верно. А как, действительно. Со своими, русскими людьми-то я ситуацию порешать как-то мог. Объяснить, ради чего мы идем на Москву. А вот как сказать иностранцам, что есть человек, обладающий приличной по временам Смуты армией в три тысячи сабель, просто идущий на Москву. Так, без личных амбиций.

И да — желающий скинуть Шуйского, царем себя именующего и убить Дмитрия, еще одного претендента. Дела.

Даже русские люди, которые слышали мою клятву и клялись мне сами, уверен, за спиной поговаривали, что господарь Игорь Васильевич слишком честен и боголепен… Или как там это можно было сказать-то. Что, мол, не желает он престола и… Опять же, уверен, большинство согласилось бы из моего воинства мыслило, что раз не хочет садиться, отказывается — то самое место там такому человеку.

А если добавить сюда еще и все мои заслуги…

Ситуация вырисовывалась интересная.

По факту — каждый боец моего воинства, будь сейчас Земский Собор, скажет за меня свое слово. Руку поднимает. Бояре? А скольких из них мне придется каленым железом выжечь с земли Русской? Они же все, ну или почти все, кто к семибоярщине причастен — заговорщики. Они все Родину терзали, разорвать хотели. Плели интриги. Как за спиной Ивана Грозного, так и за сыном его и Годуновым Борисом, и первым Лжедмитрием и Шуйским сейчас.

Сказанная французом правда не стала для меня откровением. Я давно думал и понимал, что, скорее всего, Земский Собор скажет свое слово и меня назовет Царем. Только верить в это мне никак не хотелось.

— Ладно. — Процедил я сквозь зубы.

Мы вошли в шатер.

Пир выдался весьма простым. Кушаний и разносолов особо-то никаких не было. Еда походная. Что быстро на кострах сварганить удалось и что еще в припасах имелось, подавали.

Голландцы говорили мало, ломано. Чувствовалось, что язык знали плохо. Вели себя почтительно, но насторожено. Слова о том, почему я не принял их приглашение, не промолвили. Понимали, что соваться в чужой, к тому же прилично так вооруженный дом — зазатея опасная.

Однако их появление говорило о доверии.

Когда официальная часть была завершена, я отпустил своих сотников. Дела постановки лагеря нужно было контролировать. Чтобы все четко было.

Остался по моему приказу Григорий, Франсуа и телохранители. А еще пригласил я Войского. Голландцы были из тушинского лагеря, и он тоже. Может, знакомцы.

Так и вышло.

Он вошел, уставился на иностранцев, улыбнулся приветливо.

— О, менер доктер, яркая встреча. — На ломанном русском проговорил Вильям ван Врис, поднялся, сделал реверанс, слегка поклонился.

Фрол Семенович был прилично удивлен. Поклонился, уставился на голландца, потом на меня.

— Как, как такое? — Лицо его выражало невероятное удивление.

— Жизнь полна сюрпризов, старик. — Улыбнулся я. — Вижу, вы знакомы.

— О да, почтенные люди. С ними в тушинском лагере было приятно коротать время за разговорами. Я учил их русскому, как мог. — Он улыбнулся.

— Ваше Высочество, инфант Игорь Васильевич. — Голландец обратился ко мне уже на французском, понимая, что я знаю его и не пытаясь ломать язык. — Мы подумали, и явление этого почтенного человека стало последней каплей в формировании непосредственного доверия к твоей персоне.

Он сделал еще один реверанс.

Чудно, заявлять такое, не опасно ли? Будь на моем месте горячий какой-то человек, мог и разозлиться. Я вас, мол, в гости зову, а вы мне тут, что? Недоверие. Но мне было важно, что они скажут, а не мишура вокруг основного факта.

Тем временем иностранец продолжал.

— У нас для тебя есть подарок. Гонец, он два дня как здесь у нас сидит пленным.

Это невероятно интересно. Бровь моя сама собой приподнялась.

— И что это за человек?

— Лучше его допросить тебе самостоятельно. Я сейчас же распоряжусь, чтобы доставили его. — Он сделал короткую паузу, посмотрел на своих сопровождающих. Те закивали, видимо, дали добро. — Как ты знаешь, мы ушли от вора Дмитрия. Он обманул нас, предал. Когда начался погром и бегство, несколько наших братьев там пропали, погибли. По его вине. Мы… Мы хотим отомстить за них.

Я кивнул, понимая мотивацию этих людей, но что за гонец.

— Так вот, два дня назад к нам пришел гонец от вора Дмитрия. Вручил письмо. Лжец требует нас вернуться в его ряды… — Он сделал короткую паузу. Инфант Игорь Васильевич, Дмитрий идет к Туле и будет там через несколько дней.

Тула — вот этот орешек будет непрост. Туда идут все: я, Ляпунов, Лжедмитрий и… Сам город же верен Шуйскому!

* * *

Уважаемые читатели, спасибо! Жду в шестом томе — https://author.today/reader/499485

Пожалуйста не забывайте ставить лайк.

И конечно — добавляйте книгу в библиотеку.

Впереди — много интересного. Развязка все ближе, как и Москва и Земский! Собор!

Приятного чтения!

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» .

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Патриот. Смута. Том 5

Content

Патриот. Смута. Том 5

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Nota bene