Слуга Государев 3. Потешный полк

Глава 1

Москва. Кремль.

18 мая 1682 года

Она, возможно, не была красивой. Но уж точно не назвать эту женщину безобразной. Чего наверняка не отнять — Софья Алексеевна выглядела молодой. И редко какая женщина не покажется в молодости привлекательной. Нет, уж верно она не та злобная баба, которую известный художник нарисует на своём холсте в будущем.

Каждую женщину есть за что любить. У каждой найдётся та изюминка, за которую зацепится мужской взгляд. А бывает так, что иным взглядом любят. Редко, но возможно — любовь из-за каких-то особых качеств человека, не связанных с внешней красотой.

Умные, пронзительные глаза смотрели на меня. Тёмно-русые волосы царевны были аккуратно уложены под витиеватый головной убор, обрамлённый жемчугом. Такой небольшой кокошник, или диадема. Софья была полновата. Но это лишь в моём понимании. Так-то телеса Софьи Алексеевны были, по местным понятиям, очень даже привлекательными.

— Как смеешь ты в моём присутствии сидеть? — пристально рассмотрев меня из-под нахмуренных бровей, спросила царевна.

— Как сижу? Неудобно, — спокойно отвечал я. — Вот как бы подушку подложить, так было бы удобнее.

Я был уверен, что сейчас Софья Алексеевна взорвётся гневом. Ну а мне нужно было прощупать настроения царевны. А после неустанно раскачивать ее, изводить. Устроить эмоциональные качели, чтобы в итоге скорее диктовать уставшей женщине свои условия, чем спорить о каждой мелочи.

Нужно было понять, как строить разговор, чтобы он состоялся. А также чтобы этот разговор не был весь в одну калитку, когда меня так и сяк учат уважать царскую кровь, но не отвечают на вопросы.

Она приняла мой выпад спокойно. Лишь только ещё больше свела брови и посмотрела в мою сторону с особым интересом.

— Нет, ты не батюшки моего семя. Видать, что иные желают успокоить себя, что подчиняться тебе приходится. Оттого и выдумывают небылицы, — весьма мудро заметила Софья Алексеевна.

Я тоже, когда думал, почему обо мне распространяются слухи, что я, мол, внебрачный сын Алексея Михайловича, приходил к схожим выводам. Людям категорически не хотелось не то чтобы подчиняться мне, а даже позволять какому-то полковнику Стрельчину недостаточно глубоко кланяться.

Неприятно думать, что полковник и вовсе не «какой-то», а уже в определенном смысле политическая фигура.

— И откуда ж ты такой выискался? — спросила Софья, когда я подготавливал бумагу и перья для записи протокола.

Придется самому писать, причем так, как умею, ибо стану думать ятями и ерами, скорее сам растеряюсь.

— Задавать вопросы буду я, — спокойно бросил я в сторону Софьи Алексеевны.

— Не убоишься, что я, придя изнова в царские палаты, с тебя спрошу? — сделала очередную попытку меня запугать Софья Алексеевна.

— Я? Нет не страшусь ни тебя, ни кого иного. А ты сама, царевна, смерти не боишься? — с ухмылкой спросил я.

Софья лишь только в очередной раз метнула в меня грозный взгляд, но промолчала. Наверняка подумала, что с её стороны не имеет никакого смысла меня пугать. Иной бы с пеной у рта пытался доказывать, что я не прав и что хляби небесные разверзнутся и меня накажут. А царевна зря сотрясать воздух не собирается.

— Расскажи, царевна, где ты находилась во время бунта! — задал я первый вопрос.

— Молилась о спасении душ человеческих, убиенных тобой.

— А где молитва твоя случилась?

— Знамо где, и ты об том осведомлён должен быть.

— Так где же?

— В Новодевичьем монастыре, — ответила, наконец, Софья Алексеевна.

Стало понятно, что лёгкого разговора у нас не получится. Ну да я и настраивался на то, чтобы целый день провести с царевной. Как бы это заманчиво ни звучало, дело было совершенно в другом. С нею придётся повозиться, походить кругами, хитрости применить, чтобы раскачать.

Тут что ещё важно — кто кого пересидит, переговорит. Вот я, к примеру, только что поел. Уверен, что и до вечера, до ночи потерплю, с меня не убудет. Воздерживаться же от еды станет одна Софья Алексеевна.

Она может рассчитывать на то, что по первой же её воле принесут много еды, или же я отпущу. Но не всегда бывает так, как мы рассчитываем. Более того…

— Стража! — выкрикнул я. Тут же в комнату зашёл Гора. — Отведи царевну! Василия Голицына же приведи!

— Ты ещё об этом жалеть станешь! — буркнула Софья, но подчинилась и пошла впереди Горы.

Пускай немного обдумает своё положение и примет взвешенное решение — что со мной нужно сотрудничать.

Я же только пока знакомился. Это как первый раунд в боксе. Нужно противнику нанести удар, понять, как держится, почувствовать силу своего оппонента. А после, в перерыве получить установку тренера, ну и самому понять, с кем приходится иметь дело. Мы с Софьей ударили словесно друг друга. Теперь перерыв.

Как там в боксе между раундами? Девчонки выходят полуголые? У меня несколько иначе. Сейчас выйдет мужчина, холеный, считающийся щеголем. Умный и образованный.

Мне стоило немалых усилий добиться того, чтобы допрашивать Годлицына и Софью Алексеевну первоначально самому. Обходиться без каких-либо свидетелей. Уверен: был бы здесь отец Иннокентий, так уже мог бы стать на сторону царевны.

Не буду лукавить: не столь важно мне что-то вызнать. И так все понятно и без допросов. И доказательную базу я бы подогнал, даже немного бы и приврал, если нужно.

Однако, я хотел бы договориться. Да, в этом случае я иду на некоторые конфликты со своей совестью. Но ещё больше конфликт был бы, если бы я не думал масштабами государства. Мне безразлична Софья, или Голицын, как люди. Они нужны, как политические деятели.

Я понимаю, что им во-многом замены нет. И нужно придумать, как использовать этого голубя с закрученным залихватски усами, и голубку, которая носит девичью косу, но при этом почти открыто блудит с женатым князем.

Поставить свою подпись на том, чтобы казнить Софью, а также всех её приспешников — много ума не надо. У меня более чем хватает свидетельств, что она виновна. Более того — она вдохновитель и организатор всего того, что произошло.

Полуживой, но между тем охотно рассказывающий все подробности Хованский сейчас под охраной. Там, дежурит Прохор и тот десяток, который он сам себе набрал. Они должны быть верны мне. Я и серебра не поскупился, чтобы тем самым выделить бойцов из общей массы. И пока жив Хованский я могу не только брать у него правдивые свидетельства, но и подмахнуть под печать князя какой интересный документ.

Василий Васильевич Голицын вошёл, высоко подняв свой необычайно мощный подбородок. Челюсть этого считавшегося красивым мужчины была и вправду выдающаяся. Не столь комичной и несуразной, как на картине. Наверное выделяющиеся скулы и волевой подбородок можно было сравнить с тем, как выглядел один актер австрийского происхождения, Арнольд Шварценеггер. Да, похоже было на то.

Одет Голицын был в красный камзол, скорее, по европейской моде. Тут и вышивка была немного золотом на манжетах, подоле; и на рукавах и груди виднелись серебряные нити. Такой камзол будет стоит очень дорого. Ну или почти камзол, так как был пошит таким образом, чтобы, вроде бы, и на русский фасон похоже, но при этом и европейскому отдавало дань.

Василий Голицын был брит, однако его залихватские усы были закручены по последней французской моде.

— Садись, Василий Васильевич! — сказал я, сам не вставая со своего места.

Голицын со злобой бросил на меня взгляд, но всё же присел на стул напротив.

— Что для тебя важнее: порочная, греховная связь твоя с царевной али держава Российская? — спросил я.

Голицын молчал.

— Имеешь ли ты разумение, что будет с тобой и с твоей семьёй? — спросил я, но, понимая, что ответа не последует, тут же и продолжил: — Тебя четвертуют, семью твою сошлют в Сибирь. Имущество твоё казне уйдёт.

— И не казне все мое уйдет, а Нарышкиным. А ты полагаешь, как бы было иначе? — заинтересовался Голицын.

— А я предлагаю тебе, князь, спасти Софью Алексеевну и свою семью, а с ними и себя.

Василий Васильевич поудобнее сел на стул, опёрся вытянутыми прямыми руками о стол. Стал рассматривать меня с особым интересом, будто бы нависая. Я чувствовал себя монитором, в который уставился любитель социальных сетей. Но тоже молчал. Делал невозмутимый вид. Только что и не хватало, чтобы рассматривал свой маникюр. Ну или его отсутствие.

— Ты не веришь моим словам и словам Софьи Алексеевны, что мы ни в чём не виновны? — спросил Голицын.

— Нет, в том веры нет. Я ведаю, что было! Читай! — сказал я и дал ему дюжину исписанных мелким почерком больших листов бумаги.

Василий Голицын принялся читать. И чем дальше читал, тем всё больше хмурился. А ещё казалось, что его усы зажили отдельной жизнью. Они как будто бы стали егозить да топорщиться.

— Хованский живой ли? — спросил Василий Васильевич Голицын. — Сказывали иное.

И был в его словах страх. Причём скрыть это ему не удалось, пусть он и попытался взять себя в руки и состроить безразличное выражение лица.

В тех бумагах, что сейчас читал Василий Васильевич Голицын, были главные обвинительные свидетельства. Наверное, больше, чем это предполагала Софья и самые приближённые к ней люди.

— Ты, полковник, говорил, что я могу спасти Софью Алексеевну и себя, и семью свою? И как же, — он ткнул пальцем в бумаги, — мне это сделать? Тута изложено на чертвертование.

— А вот это уже правильный разговор…

Софья Алексеевна мне нужна была, наверное, намного больше, чем даже Голицын, с тем, что в иной реальности ему удалось присоединить к России Киев. Там все было несколько странным, конечно. И зачем покупать то, что уже у нас. Но все равно Василий Васильевич мог бы найти себя. Или в дипломатии, пусть даже и в Просвещении.

Да, Софья заслуживает казни. Это не по моей вине, а по её наущению пролилась кровь русских людей в сердце России, на Красной площади.

Однако впереди реформы. Кроме того, пытаются поднять голову старообрядцы. И я с удовольствием примирил бы их. По мне хоть двумя перстами, хоть бы и тремя. И как именовать Иисуса с одной ли «и». Как-то это мелочно. Можно было бы примириться. Но ведь и те такие упёртые, что и слушать ни слова о примирении не станут. И патриарх таков, что только новой крови жди. Для меня же все — русские люди!

Софья, как по мне, — отличный противовес патриарху. Это сейчас с владыкой у нас вооружённый нейтралитет. Но как только станет возможным, патриарх пойдёт на меня войной. Он не преминет раздавить меня, отомстить за то, что я прижал его шантажом. В этом я был уверен абсолютно.

Так что Софье место в монастыре. Пускай и в Новодевичьем. Однако в этом монастыре она должна играть весомую роль и быть проводником новых веяний, реформ. Да, Софье Алексеевне не удастся, даже будучи игуменьей монастыря, единолично составить конкуренцию патриарху. Однако же буду и я, который ей будет в этом помогать.

Так что вот — моя совесть. Вот то, что меня гложет. Мне приходится делать выбор между реформами и будущим России, или же справедливостью и даже прямой неприязнью в отношении Софьи Алексеевны — государственной преступницы.

Если она только согласится на мои условия, если действительно сама будет видеть, что России нужны преобразования, то будет в них помогать. Баба она умная, хитрая. Как мне кажется, даже патриарх может попасться в её интриги. Ну а если эти интриги будут согласованы со мной, так придумаем, как Иоакима сдержать и смириться.

И не будь так нужна Софья, оставлять в живых подобного противника или даже временного союзника — казалось бы, неправильно. Но тут можно поблагодарить церковную систему, где если уже принял постриг, то в мир выйти не можешь. Как только Софья станет монахиней — она не имеет права претендовать на престол.

Побег? Это может случиться, но Софья знает — народ такую царицу, которая перестала быть невестой Христа, не воспримет. Даже и без пострига Можно же организовать охрану, определенный пропускной режим. Ну и лишать ее опоры в виде преданных и умных соратников. Уедет Голицын куда-нибудь с дипломатической миссией, Щекловитого отправить в Сибирь чем-нибудь руководить.

Да и все. Милославские прижмут хвост. К ним и соваться не нужно. Нарышкины обязательно пойдут в контрнаступление, даже если не выгадают отыграться в приговорах за участие в бунте.

— Уговори, Василий Васильевич, Софью Алексеевну пойти на сделку. Иначе уже завтра я подпишу бумаги о вашей казни и предоставлю их государю на подпись, — сказал я, не сводя прямого взгляда с Голицына.

И всё-таки Василий Васильевич Голицын взял себя в руки. Его черты лица, и без того ладного и привычного к улыбке, разгладились. Мне являли образ этакого невозмутимого баловня судьбы, который к сложившейся ситуации имел мало отношения.

— Ты, полковник, не стращай меня. Чай не из пугливых буду. Что до царевны Софьи Алексеевны, так не тебе её судить, — разливался Голицын, а я молчал, решив дать ему выговориться. — Тебе не меня спасать нужно, себя спаси. Разве ж не видишь ты, что тебя виноватым во всём сделают?

Видел я. Ещё как видел. Именно поэтому я сейчас разговариваю с Василием Васильевичем Голицыным и с Софьей Алексеевной, а не приказал запереть их в холодную да скоренько повесить на дыбу.

Даже и Софью Алексеевну! У меня такая доказательная база её преступлений, что это вполне реально. Конечно, с одобрения боярской думы и государя. Проводи мы такое изыскание через полгода-год, когда несколько уже пожухли бы краски всех тех ужасов бунта, может быть, бояре и сомневались бы. А сейчас, по свежим эмоциям, вполне возможно, что даже и Софью Алексеевну казнят.

Если будет на то решение и если ничто не помешает.

— Ты, князь, всё ли сказал? — говорил я, чуть ли не зевая.

Наигранно, конечно, — сегодня я как раз-таки чувствую себя выспавшимся.

— А тебе будет того мало, что ты сам в опалу попадёшь? Али ещё того быстрее — убьют. Ты же, разгребая руками своими всю грязь, дорожку им подчищаешь, — видимо, Голицын ещё не всё высказал.

Он говорил, и в выражении его лица всё больше было заметно недоумение. И куда же ушёл тот баловень судьбы, возвышавшийся над бытием и считавший, что всё знает? Теперь Голицын смотрел на меня подняв брови, уже понимая, видимо, что говорит то, что я и прежде него понял.

— Ты… всё это знаешь? Разумеешь, что тебя ожидает? — достиг, наконец, точки просветления, Голицын.

Ведь чтобы понять, что я не только осознал своё положение, но и подготовился к последствиям, нужно признать во мне умного человека. Или даже больше — хитрого и очень опытного старикана, пусть и в теле молодого мужчины. И как раз это и сложно. Тем более, когда не перестаёшь любоваться самим собой, а тут нужно уже признавать, что юноша напротив не глупей самого «всезнайки» и «всеумейки» Василия Васильевича Голицына.

— Как-то так и Сократ говорил со своими друзьями и последователями, — усмехнулся я.

— И про Сократа ведаешь? — вновь лицо Голицына изменилось, он заинтересовался, даже подвинул свой стул поближе к столу. — И что Сократ давал другим говорить, лишь сам наталкивая на мысль? А Сократ сказал: и ведаю я, что не ведаю ничего.

— А вы не ведаете и этого, — добавил мудрец, — усмехаясь, говорил я.

Признаться, я даже подался немного назад, опираясь на мощную спинку своего огромного стула. И Голицын посмотрел такими влюблёнными глазами, что я испугался… Нет, я не боюсь, да ничего, пожалуй, не боюсь, кроме как чтобы на меня смотрели такими влюбленными глазами мужики.

— Ты чего, Василий Васильевич? — спросил я.

— Откуда? — заговорщицки, будто бы спрашивал у меня великую тайну мироздания, спросил Голицын. — Откель ведаешь ты Сократа?

Да, несколько я не подрассчитал. Ведь, действительно, то, что будет знать в будущем практически каждый школьник, здесь является высоким откровением. Ну где же колоссальное множество различных изданий о греческих философах? Да нет этого. Мало того — и в России девятнадцатого века такого и быть не могло. А уж сейчас, в связи с определённой позицией патриарха, крайне сложно представить себе печатные издания философов древности для широкой публики.

А тут я такой, в лёгкую цитирую Сократа. Впрочем, мой теперешний визави хотя бы будет понимать, что я поставлен руководить следствием не по причине того, что дурачок и не понимаю, что с любыми результатами следствия по делу стрелецкого бунта меня сожрут.

— О моём образовании я предпочёл бы говорить позже, — сказал я, беря лист бумаги и остро заточенное гусиное перо. — Нынче же слушаю тебя, князь, где ты был все эти дни, когда чинился бунт. Что видел, с кем говорил. Пиши по чести, Василий Васильевич. Иначе передумаю тебе хоть в чём-то помогать.

— А ты, полковник, мыслил помочь мне? — спросил Голицын с явной надеждой в голосе.

— А я всем, Василий Васильевич, помогаю. Кому быстрее с Богом встретиться, кому с чертями… — строго, стремясь явить Голицыну взгляд тигра, я продолжил говорить: — А кому и дале служить Отечеству нашему. Славу, может, русской дипломатии…

— Дипломат… Ты, полковник, всё больше меня поражаешь, — говорил Голицын.

Да, и слова я подбирал, по мнению Голицына, непростые. Да и в целом моё поведение наверняка выбивалось из ряда того, к чему привык бывший в каком-то там двадцать пятом колене от Рюрика князь.

А ещё насколько же я угадал, даже, наверное, интуитивно. У Василия Васильевича Голицына было множество друзей, он приобрёл по современным меркам колоссальные знания, отличное гуманитарное образование, но теперь оно лежало в душе и уме грузом и требовало выхода. С кем поговорить ему о Сократе? С кем обсудить Декарта или Макиавелли?

Может быть, именно поэтому они с Софьей и сошлись? Ведь царевна тоже получила сильное образование благодаря протекции Симеона Полоцкого. Действительно, тут и внешность, и красота уже играют второстепенную роль, когда просто находишь достойного собеседника. Такого человека, с которым можно и поговорить, да и не только. Это же уникальный случай — умная женщина на Руси! И она досталась Голицыну.

Так что, на самом деле, нечего историкам из будущего удивляться, почему такой, вроде бы, красавчик как Василий Васильевич Голицын вступил в порочную связь со считавшейся далеко не первой красавицей Софьей Алексеевной.

Уже через несколько минут пришёл Гора и проводил Голицына в ту комнату, где сейчас должна была в одиночестве пребывать Софья Алексеевна. Туда же следом должен был отправиться дядька Игнат. С его-то возможностями можно быть рядом, но оставаться незамеченным. Минутки три, не больше, Софья и Голицын будут находиться в одной комнате.

Тут же вошла Аннушка. Словно душное помещение поставили на проветривание, она принесла с собой другие мои эмоции.

— Ты уверена, что царевна не ела со вчерашнего обеда? — спрашивал я Анну.

— Тётки так сказали. Патриарх наложил на неё епитимью, так сказывают, — говорила Анна и одновременно совершала для постороннего глаза совершенно глупые манипуляции.

Как только вывели Василия Голицына, по моей задумке Анна занесла в допросную и хлеб душистый, который только-только вышел из печи, и мясо с ароматными приправами, чтобы даже не столько было вкусно, сколько одуряюще пахло.

— Сахарок же рассыпь немного по столу! — велел я.

И Анна без лишних ужимок повиновалась.

Прежде, чем мы начали допрос наиболее значимых в стрелецком бунте фигурантов, я потрудился кое-что разузнать о них. Тут, конечно, основным моим информатором был шут Игнат. Прозорливее и разумнее его информатора мне и вправду не найти. Да и вообще мудрый мужик. Нужно будет его пристроить.

Так что к приходу Голицына, а уж тем более Софьи Алексеевны, я готовился с особым тщанием. В последнее время Софья Алексеевна всё чаще молилась об одном и том же своём грехе…

Кто-то мог бы подумать, что она отмаливает греховную связь с Василием Голицыным, но это не совсем так. Умная, расчетливая царевна и вовсе считала ненужным лишний раз своему духовнику напоминать о прелюбодеянии.

А замаливала чаще Софья грех чревоугодия. Полюбила она есть. Уже сейчас можно было увидеть, как из невысокой худенькой девочки вырастает ладная толстушка.

А теперь Софья Алексеевна не ела уже сутки. Что ж… Начинался следующий акт допроса. Решающий многое. А еще успеть бы на вечерний урок к государю. У нас тема сегодня: разложение общинного строя и создание первых государств. Ну и чистописание. Подготовил я царю «завитушки да крючечки» попробуем хоть сколько выправить почерк царя.

Дел впереди очень много.

Глава 2

Москва. Кремль

18 мая 1682 года

В чём же заключалась задумка? Очевидно, что голодный человек, даже самый искушённый в интригах и переговорах, обязательно станет теряться, не зная, как вести себя. Одурманивающие ароматы будут сводить с ума. Мысли о еде, как их не гони прочь, настойчиво буду стучаться в голову. Я и собирался давить на эти болевые и уязвимые точки Софьи.

Да с такими ароматами, которые сейчас растекались по помещению, я и сам захочу есть через полчаса. И это после густого какао со сдобой.

— Иди сюда! — сказал я и ухватил Анну за её сарафан.

Наверное, девушка ожидала чего-то другого от меня, но я взял прямо из её рук пышущее ароматом мясо, раз его укусил, схватил сахарный крендель и его тоже быстро умял. Не хватало и мне думать о еде. А похоже рисковал попасться в свою же ловушку.

Анна стояла с разочарованными глазами, словно бы жаждала утишить совсем другой мой аппетит, а потом, присмотревшись ко мне, громко рассмеялась. Так что в какой-то момент мне даже рукой, всё ещё пахнущей мясом, пришлось прикрыть её очаровательный ротик. Руки же девушки были заняты большим подносом.

Ах, как же она облизнулась! В срочном порядке, одновременно со следствием, нужно провентилировать ситуацию с теми девицами из боярских, что нынче на выданье. Как в одном известном анекдоте из будущего: «Жениться вам, барин, надо». Рассчитываю, что влечение к этой девушке — это, прежде всего, влечение ко всем представителям противоположного пола.

Ведь если я влюблен именно Анну — это беда.

Ещё минуты через три ввели царевну Софью Алексеевну. Было видно, что она сменила свою тактику и теперь глядела нарочито приветливо. Я даже был удостоен снисходительной улыбки. Кстати, весьма обворожительной. Было видно, что Софья Алексеевна научилась нравиться мужчинам. Видимо, Василий Васильевич Голицын — неплохой наставник в этом деле.

Может князь и на мнение Софьи повлиял? И теперь у меня будет спокойный разговор с перечислением требований и их принятием царевной?

А потом выражение лица Софьи Алексеевны сменилось. Учуял её носик великолепнейшие ароматы. Узрели её глазки рассыпанный сахарок, будто здесь чаёвничали несколько человек, на столе. Неряшливые люди, ибо рассыпали такой драгоценный продукт, как сахар. Не сдержалась царевна — срочно сглотнула слюну.

— Садись, царевна, негоже мне сидеть в твоём присутствии, а тебе стоять, — сказал я.

— А? Что молвил ты? — растерявшись, спросила Софья Алексеевна.

Стараясь подавить смех, я повторил предложение присесть.

Сработала моя уловка. Теперь любительница вкусно и много поесть будет стараться прогнать мысли о еде из своей головы. Может быть, это и удастся, но сил и времени потратить придётся изрядно.

А это значит, что я могу полностью доминировать в разговоре.

— Выбора у тебя, царевна, не так много. Во-первых, знай: жив Хованский и говорил многое… Да ты и сама можешь догадаться, сколько он ведает, — не желая упускать эффект растерянности царевны, я продолжал нагнетать: — Нарышкины, как те жеребцы, копытом бьют, желают четвертовать тебя принародно. Бояре так не желают… Мыслят, что станем тебе голову сечь. Но сколь же они далече ушли в желаниях своих от Нарышкиных?

— Так невиновна я ни в чём! — выпалила Софья Алексеевна.

Она то и дело сглатывала слюну, и глаза у неё стали шальными, как у того наркомана. Ну так разве же чревоугодник — это в какой-то мере не страдающий аддикцией? Даже мне было слышно, как урчит живот у Софьи Алексеевны.

— Снедать желаешь, царевна? — наверное, даже немного издевательски спрашивал я.

— Желаю! — повелительным тоном сказала Софья Алексеевна. — Повелеваю принесть!

— То быстро… то сейчас же… — встрепенулся и я, будто бы намереваясь давать указание принести еду. — Ты только во всём со мной согласись, а после и кренделей сахарных, и заморскую какаву запьёшь. И мяса сколь угодно, и расстегаи с рыбой… Всего вдоволь принесут.

— Да как смеешь ты, холоп! — взвилась Софья, привстала, даже и нависла над столом.

Серьги её плясали от резкого движения, взор метал молнии.

— Сядь! — взревел я. — По твоей милости кровь православная пролилась, да не каплей — бурными реками. Кабы не я, так и царская кровь пролилась бы. Что же это?

Я пододвинул бумагу со списками людей.

Вновь удалось мне царевну ошарашить. Она смотрела на меня удивлёнными глазами. Как если бы мышь продемонстрировала кунг-фу и надавала по носу коту. Медленно, внимательно глядя на меня, царевна протянула мягкую ручку и взяла бумаги.

Ей было достаточно лишь только взглянуть, что именно я предлагаю ей почитать, чтобы тут же отодвинуть списки подальше.

— То Хованский список составил — тех, кого следовало убить, — после некоторой паузы тихо, не переставая изучать меня, сказала Софья. — Я не ведаю, о сим.

— Хованский жив, царевна! — повторил я. — Не след лжу возводить. Жив и все сказал.

— Так где же он? — строго спросила царевна. — Покажи Тараруя!

Всё-таки Софья постаралась собраться с мыслями. Наверняка, она всё ещё думала о еде, хотя запахи уже постепенно рассеивались. Мысли её должны были наполнять и тревоги о том, почему я вообще имею право на неё кричать — и угрожать, а не угождать. Может быть, строила она теперь в уме планы, как пойдёт жаловаться боярам, что с ней неподобающим образом обращаются?

Ну так пусть пойдёт жаловаться! И тогда никакой сделки быть не может! Казнят Софью Алексеевну — и делу конец. Я же немного погорюю, что не все мои планы реализуются. Да и все… Помер «Максим» да и хрен с ним. Софья тут за Максима сойдет

— Если ты не являешь пред очи мои и бояр Хованского, а они не ведают, что он живой… — наконец-таки Софья догадалась, к чему я клоню. — Ты свою игру вести вздумал?

Впрочем, я только что хотел об этом ей сказать, рассчитывая на то, что она всё ещё недоумевает от происходящего. Но она проявляла немалую прыть в соображении.

— О чём же ты хочешь договориться со мной? — спросила тогда Софья Алексеевна.

А потом она вздрогнула от того, как резко я дважды хлопнул в ладоши.

Аннушка тут же принесла какао и сахарные крендельки.

— В твоём присутствии снедать не стану, — сглотнула слюну Софья, демонстративно отодвинув тарелку с крендельками. — Не гоже царевне с мужем за столом.

Я поднял бровь, но ничего не сказал.

«Так на это же и расчёт, царевна!» — вот что мог бы выкрикнуть я, но сдержался.

Ну, знамо дело, что царевна не будет, в присутствии какого-то холопа, как она, наверняка считает, пихать в себя сахарные крендельки. Она бы это сделала с превеликим удовольствием, но одна или же с Голицыным. Мало того, что я мужчина, а принятие пищи — это некий почти интимный ритуал. Так я же ещё и следователь, перед которым нужно держать фасон.

А теперь, когда уже под самым её носиком ароматы — глиняная кружка с какао, рядом душистые хлебные завитушки, посыпанные, казалось, небрежно порубленным тёмным сахаром…

— У меня есть вот это, — сказал я, придвинув Софье признательные показания Хованского, те самые, что недавно читал Василий Васильевич Голицын.

Софья Алексеевна, разве что иногда коротко косясь на душистые крендели, стала читать. По мере прочитанного, а читала царевна бегло, словно бы по диагонали, крендели и вовсе переставали волновать Софью Алексеевну. Наверное инстинкт самосохранения сильнее, чем тяга к чревоугодию. Ну да я еще не слышал, чтобы умирающий человек устрицами сердечный приступ заедал.

— Эти показания подтверждаются иными. Ведала ли ты, что одна из монахинь Новодевичьего монастыря слушала все твои встречи… — я придвинулся к столу, нахмурился. — ВСЕ, царевна. Разумеешь, какие еще встречи?

Она побледнела. Я же понял, что попал в точку. Софья теперь спрячет гордость, да она вовсе будет иной. Мой блеф вернулся сторицей.

Не было у меня никаких показаний никакой монахини. Хотя косвенно можно было предположить, чем именно занималась Софья Алексеевна, когда оставалась наедине с Василием Васильевичем Голицыным в келье Новодевичьего монастыря.

Мало того, что сам факт, что кто-то слышал и слушал любовные игры этих двух людей, друг с другом не венчанных — это уже позор на всю жизнь, от которого не отмоешься. Так ведь это ещё случилось в обители! Такой грех!..

Влюблённые люди — они такие… затейники. В в своих затеях могущие зайти куда и глубже! И тут абсолютно не важно, в какие времена. Ведь людям в любые эпохи присущи некоторые помутнения ума во время влюблённости. Когда тело и душа принадлежат любимому, до разума ли? Природа сильнее разума.

— Патриарх… сие ведает? — каким-то опустошённым тоном сказала Софья Алексеевна.

Её глаза будто бы потухли, она опустила взор в пол, и теперь больше походила на запутавшуюся молодую женщину, деву в беде, чем на властную царевну. В этот момент мне даже стало её несколько жаль.

Но всё же стоит ли жалеть ту, кто блудил, хотя должна была девицей в монастырь уже отправится, как и иные царевны из царского терема. Или забыть, что Софья инспирировала один из самых жёстких стрелецких бунтов в истории России? Ведь это восстание ещё до сих пор некоторым образом даёт отголоски в других городах.

Приходят сведения о возмущениях не то что городских казаков или стрельцов. Нет, даже иные, словно бы впитавшие в себя флюиды вольности и вседозволенности, дворяне на государевой службе начинают роптать.

Конечно, все они угомонятся, как только узнают, насколько жёстко был подавлен бунт в Москве. Сколько крови пролито, что сейчас в стольном граде хватает войск, чтобы подавить любое возмущение. Но определённый урон экономике и социальному укладу России это нанесёт.

Для меня главное, что меньше, чем в иной истории. И не было целых недель бесчинств на Москве, не были разорены чуть ли не все усадьбы боярские, да и не только. Потому в какой-то степени, но я уже и на экономику страны влияю.

— Софья Алексеевна, ты можешь попробовать спасти Василия Васильевича, как и некоторых иных из своих приспешников, — участливым голосом сказал я. — Я не желаю всех на плаху отправлять. Но все зависит от тебя.

— Как? — чуть ли не плача, спросила женщина.

Как переменилась эта женщина от одного намека на любовные утехи в Новодевичьем монастыре! Сколь же сильно довлеют над людьми традиции и нравственность, вера! Я всё же дожал саму Софью Алексеевну! И это было для меня победой.

— А как ты можешь спасти Василия Васильевича, я нынче тебе поведаю. И то нелегко. Сама ведать должна, что бояре, яко коршуны, вьются надо мной, — говорил я.

Она кивнула — мелко, потому что не отрывала от меня взгляда, буквально впилась глазами.

Всё, что я скажу ей, будет теперь сделано.

— Ну так слушай!..

И я начал пространную речь. Говорил об угрозах русскому государству. О последствиях любой смуты. Находил отклик в глазах царевны. А после перешел уже непосредственно к предложению.

— Ты мне, Софья Алексеевна, как на духу поведай, иначе не сложится у нас с тобой разговор. Видишь ли, что России-матушке нынче потребны новшества? — спросил я царевну.

— Сдаётся, ведаешь ты мой ответ, — сказала Софья.

Действительно мудрая женщина. Прозорливая, можно сказать, уже меня прочитала. Но это и хорошо: кое-что обо мне поняла и теперь станет учитывать. Видит, что я явно не глуп, и что не клоуничаю, или в пустую присутственное место занимаю, а следствие веду. Пусть и не вполне по канонам законников.

— Так вот, царевна многомудрая, сделку хочу предложить тебе, — сказал я, наконец, переходя к сути дела.

Буду уж обрабатывать Софью Алексеевну и запахами, и словесными кружевами, и шантажом, и угрозами, и даже немного лестью… Право слово! Смекалистая, сильная женщина, заставившая меня изрядно проработать встречу. А ведь она сейчас в угол загнана. Если не полностью, то во многом именно от меня зависит то, будет ли она жить. И будут ли жить те, кто важен для её сердца.

— Ты не будешь у власти, царевна, но сможешь влиять на дела церковные. Как думаешь, если ты станешь настоятельницей, ну или столь почетной послушницей, кабы свою волю продвигать в Новодевичьем монастыре. Достанет ли у тебя силы, дабы противостоять патриарху? — ну вот, по сути, я и признался.

Конечно, Иоаким не должен знать, что я под него копаю. Если Софья попробует каким-то образом связаться с патриархом и ему о чём-то рассказать, то мне придётся рубить с плеча. Отдавать все документы, брать царевну под стражу, готовить ее к казни. Хотя это уже будет не моя работа. Не обучен нелёгкому ремеслу палача.

Придётся тогда открыто переть на патриарха. Да, используя тех же бояр, все эти письма, которые ещё у меня, по большей части. Я пойду на это сражение. Однако, прожив некоторое время и кое-что понимая, я хотел бы избегать открытых столкновений. Желаю избегать прямых лучей большой звезды, чтобы не сжечь себя. По возможности хотел бы найти тенёк, вентилятор, а лучше так и климат-контроль врубить на нужную мне температуру.

— С постригом али без в монастырь? — спросила Софья Алексеевна.

Я не мешал ей обдумывать предложение. И не уточнял, чего именно я хочу. С умным и расчётливым человеком сложно разговаривать лишь до того момента, пока не случился момент истины и не раскрылись карты. А когда это произошло, то что-то уточнять, размазывать… кхе… глину по стеклу уже и не нужно.

— Я бы предложил, кабы ты первые пять лет постриг не принимала. А там, коли всё сложится добром и ты уговор не нарушишь, то и постриг принимать не нужно будет…

— Петра жените, и он войдёт в полную силу, — конечно же, Софья догадалась, почему я говорил именно про пять лет.

Совершеннолетие в это время достигается в шестнадцать. Однако если подросток женится, то он тут же становится мужчиной, эмансипируется. Впрочем, в будущем оно похожим образом работает.

Я вот думаю: нужно ли женить Петра в пятнадцать лет? Как показывает его двойник из альтернативной реальности, поспешная женитьба для государя не принесла ничего, кроме проблем. Но об этом следует думать, анализируя характер Петра Алексеевича. Мало ли, и мне удастся несколько изменить Петра.

Но за пять лет я пойму, как ведёт себя Софья, угомонилась ли она или нет. А ещё можно будет чётко отслеживать, с кем она общается. Если там обнаружится какой-либо деятельный мужчина, способный провернуть аферу с очередным бунтом, то такового мужчину нужно убирать. Сибирь велика, работы найдется всем.

А ежели повторится дело — то саму Софью. Разве же кельи в монастыре не горят? Иногда и с теми, кто там живет.

— Что будет с Василием? — после очередной паузы спросила Софья Алексеевна.

Даже у сильного человека есть свои болевые точки. У очень умного их мало. Однако, если человек живёт, общается с другими людьми, вовсе этого не избежать.

Для Софьи Алексеевны болевая, а, может, и эрогенная точка — Василий Васильевич Голицын. И так уж совпало, что я хотел бы оставить этого человека при деле.

Однако царевне не стоит показывать, что я и сам заинтересован в благополучии и долголетии Голицына, чтобы этот человек работал для русской дипломатии. Было бы в России достаточно дипломатов, людей, которые способны договариваться и умеют провернуть даже немыслимые сделки… Разве ж я прощал бы Василию Васильевичу его злодеяния? Нет, ни в коем разе.

— Да, позабыл… — сделал я вид, что, действительно, забыл кое-что сказать. — Уж и не ведаю, как относиться к тому, что убили Петра и Ивана Толстых. И стоит ли говорить, кто это сделал?

Софья всё побелела, сжала руки в кулаки — не могла скрыть своего страха. Если бы дело касалось её, то наверняка сдержалась бы. А тут — её любимый под прицелом.

Конечно же, при штурме Кремля у меня были свои люди в каждой точке обороны. Не могу быть полностью в них уверен, но, по крайней мере, это люди из моего полка. Те, что провозглашали меня полковником.

Как топили в Москве-реке братьев Толстых, соглядатаев допрашивал Никанор. Эти показания у меня есть. А ещё эти свидетели получили дополнительно каждый по десять ефимок, чтобы поменьше болтали.

Не знают бедолаги, что в ближайшее время, в очень ближайшее, им уготовано весьма интересное место службы. Собираюсь послать их вместе с отрядом в триста стрельцов в Албазин. Конечно, на Дальнем Востоке они могут болтать всё что угодно. Пусть даже через год или два дойдут эти сплетни до Москвы — они уж никого не заинтересуют, да и предупредить пересуды можно.

— Я уж думала, что мы говорим добром с тобой, — прошипела Софья.

Ожгла меня взглядом из-под сведённых бровей — видела во мне угрозу. Я же не стал спорить, а лишь кивнул и продолжил:

— Так и есть, царевна. Те люди, кои видели Василия Васильевича на месте преступления, молчать станут. Вскоре и отправятся весьма далеко, в Сибирь. Но только в том случае, коли ты на сделку со мной пойдёшь, — сказал я.

Ну всё, теперь уже точно все угрозы и шантаж закончились — будем договариваться.

Глава 3

Москва. Кремль

18 мая 1682 год

И мы таки договорились.

План был таков: став настоятельницей Новодевичьего монастыря, Софья Алексеевна могла создать при обители сильную типографию. Что именно печатать, оговорить можно и после, да и сама Софья Алексеевна уже понимает, к чему я клоню.

Всё дело в том, что старик Иоаким никогда не даст провернуть хоть сколько-нибудь значимые реформы в России. Если только не загнать его основательно в угол.

И не только шантажом этого можно добиться. Софья Алексеевна может стать своего рода министром просвещения. Да, находясь при этом в монастыре. А что ж, разве монастырь — не колыбель знания и науки? Первоначально же она не может стать настоятельницей, так как не примет пострига.

Тут же и обучение. Детей и подростков набрать можно, и в Москве их достаточно. Кто сиротами стали, но больше тех, кто останется сейчас без отцов. Этот бунт еще аукнется социальными проблемами. Вот их можно частью и решить. Своего рода янычары, только отнюдь не обязательно, что выучившись сироты пойдут в армию. Нам нужна армия писарей, мелких чиновников. Без бюрократии не обойтись. Система держится на исполнителях и образованных людях. Воспитать же детей можно не просто лояльными людьми, а патриотами.

Ну и еще один пласт — это мануфактуры. Тут Софья заартачилась, мол не ей этим делом заниматься.

— И не нужно тебе, — отвечал я царевне. — Людишек можно найти. И монахини совладают с делом.

Так что будет пробовать. По крайней мере, пока именно так на словах. Но я же не собираюсь полностью теперь забыть о проекте, отдав все на откуп царевне. Нет, деятельно участвовать, направлять кого их ремесленников, или деятельных управленцев из мещан.

Ну разве тот, кто хоть немного знает эту женщину, станет сомневаться, что ей удастся и без назначений делать то, что захочет? Мне со своей стороны нужно только создать для этого удобную систему заключения царевны Софьи. Чтобы и свободы деятельности хватало, но и под колпаком находилась.

Я знал пример — протопоп Аввакум, пусть и не являясь церковным иерархом, способен был повести за собой толпы людей. И энергичная Софья Алексеевна сможет собрать вокруг себя прогрессивных священников. А там власть Петра усилится, и уже Софья не сможет интриговать, даже если и захочет.

Кстати! Нужно будет ещё узнать, на каком свете сейчас Феофан Прокопович. Вот уж кто в ином варианте истории был соратником Петра, при этом в рясе священника [ему сейчас лишь год отроду]. Да и вообще некоторую оппозицию Иоакиму могли бы составить Киевские священники.

И они своего рода зло. Но как противовес, чтобы патриарху было чем заняться, противостоя им, можно и поспособствовать прибытию в Москву некоторого количества священников из Киева.

Задумавшись об этом, я понял, что надо отпускать Софью Алексеевну. Та так она ничего и не съела из угощений, я наказал отнести ей их вслед. Потом же прошёл ещё разговор с Василием Васильевичем Голицыным.

— Понимаешь ли ты, князь, что кроме четвертования тебя ничего иного не ждёт… — когда вошёл Голицын, начал было я его стращать.

Однако он не обладал таким мощным характером, как царевна. Голицын был хитрым, изворотливым, великолепно образованным. Но всё-таки ему нужен кто-то, под чьею рукой бы он чувствовал себя защищённым. Это могла бы быть Софья Алексеевна.

Но теперь, в этой реальности…

— Коли всё сложится правильно, то буду думать, как лучше представить тебя государю. Так представить, чтоб он увидел в тебе мудрого и достойного своего подданного, — сказал я.

Едва узнав, что мы с Софьей Алексеевной пошли на некоторую сделку и что я не хочу более её смерти, Василий Голицын воспрял духом.

Я видел по искре в глазах — царевна небезразлична этому коту. И на этом, возможно, я ещё сыграю.

Я снова задумался: надо бы взять на себя вопросы охраны Софьи Алексеевны. И тогда именно я смогу решать, допустить ли Василия Голицына к царевне на посиделки или же не делать этого. Если сделать голубков обязанными мне своими страстными встречами, то и под контроль из возьму.

Таким образом можно дрессировать строптивых зверьков. Ведь даже коты поддаются дрессировке…

— Так… Сколь много серебра нужно? — решительно спрашивал, вырывая меня из этих мыслей, Василий Васильевич.

Хотелось ответить что-то вроде: «Много, Вася». Но подобной фамильярности я себе не допустил.

Понятно же, что я могу принимать решения, но и решения эти могут встретиться с такими препятствиями, что ни характером, ни даже силой не продвинуть. Поэтому нужно кого-нибудь подкупать. Кого именно — я знал.

Да, я уже причислил Афанасия Кирилловича Нарышкина, да и, почитай, всех Нарышкиных скопом, в ряды своих врагов. Но если для нужного дела мне предстоит договариваться с врагами, я сделаю это.

Упёртость и принципиальность нужны в каких-то делах, это факт. Но каждый дипломат, каждый переговорщик должен быть как тот уж, который выскальзывает из рук, а не как булыжник, который можно взять и швырнуть в сторону. Афанасий еще пожалеет, что решил меня убить. И пусть бы он успокоился и расслабился. Удар можно нанести, хоть бы и через год.

А еще, как я погляжу, он становится таким раздражителем для всех игроков, что они должны тратить свои ресурсы на сдерживание Афансия, как и других Нарышкиных.

Василий Васильевич — очень богатый человек. И для него потеря даже десяти тысяч ефимков — это не катастрофа. Тем более, когда на кону стоит его жизнь и его любовь. Пусть раскошеливается. Главное, сделать так, чтобы не подумали о взятке мне.

Голицына увели, и, смотря на закрывшуюся дверь опустевшего кабинета, я словно потерял стержень. Поплыл на стуле, на котором до этого гордо и с идеально ровной спиной сидел. Последние несколько часов мне приходилось терпеть боль и ряд других неприятных ощущений, которые болью не назовёшь, но мукой — вполне даже можно.

Дверь снова открылась, в комнату тут же зашла Анна.

— Вижу, соколик, яко тебе дурно, — участливо сказала Аннушка.

С трудом, но я, кивнув, поднялся. Анна сняла с меня кафтан. Сразу стало легче. И не думаю, что только оттого, что освободился от тяжёлой одежды. Это девушка на меня действовала волшебным образом.

Стало вдруг стыдно, что я лишь несколько часов назад поручил Никанору разузнать всё о том, какие у бояр или сильных дворянских родов есть девки на выданье. Женитьба — это тоже своего рода политика, но….

— А что ты знаешь про своих родителей? — спросил я.

Аннушка зарделась. Она покраснела, глазки в пол опустила. Поняла, стало быть, к чему я начал этот разговор.

— Мне было три лета от роду, брату моему, нынче почившему от хвори, десять годков стукнуло… — ища слова и смущаясь, начала говорить Анна.

В общих чертах я уже знал, что она — дочка какого-то то ли мурзы, то ли бея. То есть происхождения девушка была пусть и степного, но благородного.

Однако времени прошло очень много. Главный аманат, заложник, отданный во исполнение условий, брат Анны — умер. Он был старше, да и она — девушка, а не наследник власти.

Но да — её отцом, насколько могла сама Анна знать со слов Игната и самого аманата, её умершего брата, был знатный ногайский бей. По-нашему, по-русски, что-то вроде князя.

Её отец некогда сходил в грабительский поход на Русь. Поход тот оказался неудачным. Ответным набегом с засечной черты русские воины ударили точечно по землям бея. Вот и пришлось ему отдавать своих детей. Земли ногайский князь не отдал, а детей — да.

— Жив ли твой батюшка? — спросил я у Анны.

— Живой… токмо…

— Договаривай! — потребовал я.

Анна заплакала, но сквозь слёзы всё-таки рассказала:

— Меня снасильничали, когда батюшка вновь пошёл на русские земли и привёл великий полон…

Ну, а больше добиться от Анны было ничего нельзя. Она вдрызг разрыдалась. Я попытался было успокоить, но куда там…

Только и смог понять, что одну-единственную мысль:

— И нынче я никому не нужна, порченная. А главное… я тебе не нужна… Возьми меня в свои полонянки! Уж лучше с тобой… — причитала Анна.

Наверное, если бы кто-то был на моём месте, так и согласился б величаво на её мольбы. Да поторопился б своё право утвердить, забыв даже про раны и боль. Но то не я. Мне подобное счастье не нужно. Да и не счастье это вовсе. Если суждено, пусть будет. Но точно не после тяжелых воспоминаний.

* * *

Москва. Кремль

20 мая 1682 года

— Ваше Величество, сие нужно выучить, словно бы молитву, — сказал я, передавая Петру Алексеевичу лист бумаги, где была написана таблица умножения.

Уж и не знаю, выведена ли уже такая в этом времени. Важно другое — царь и понятия не имеет о таблице умножения. А ведь без этого невозможно осваивать арифметику.

— Скука! Не желаю я сие научать! — закапризничал государь.

— А после этого урока обязательно воспоследует история, — мотивировал я государя.

Петру история очень нравилась. Тем более, что пока не требовалось заучивать даты, учить определения. Я посчитал, что такие уж подробности государю ни к чему, учитывая, конечно, что он не так и рвался к их знанию — главное, чтобы принципы были поняты им.

Зубрить он не любил. А вот слушать, мастерить что-то своими руками — это с превеликим удовольствием.

Так что я таким образом старался составить план занятий, чтобы Пётр Алексеевич меньше скучал. А с царскими-то возможностями! Когда мы проходили тактики боя древних римлян, так во дворе чуть ли не целое сражение развернули, из почти четырёх десятков участников.

— Арифметику мне преподаёт Никита Моисеевич. С чего ты решил поучать меня ею? — всё же посмотрев на таблицу умножения и даже слегка ей увлёкшись, сказал государь.

Не хотелось мне ни в чём обвинять Никиту Моисеевича Зотова. Но если ребёнок десяти лет, да ещё и царь, пишет, как курица лапой, а счёту почти не обучен, как можно лестно говорить о таком наставнике?

Пётр Алексеевич крутит Зотовым, как угодно царю. И даже не царю — мальчишке. А Зотову и удобно. Жалование платят в срок и немалое. Землицы с душами христианскими Никите Моисеевичу тоже выделили.

Была бы Наталья Кирилловна, царица, падка до наук, так Петра учили бы исправно. Однако матушка государя, скорее, посмотрела бы какой спектакль, чем окунулась в процесс обучения своего сына. Сама не так уж и великого ума-разума. Хитра в чем-то, мудра в ином, но не образована.

А вообще мне кажется, что Петра Алексеевича не учили системно потому, что в своё время и не готовили его царствовать. Перед ним были ещё два его брата старших. И не так-то быстро определили в Иване Алексеевиче слабоумного.

Но ничего, и в десять лет можно обучаться. Пусть это и будет весьма сложным процессом. Пётр Алексеевич уже начинает осознавать свою власть. И весьма вероятно, что может и ножкой притопнуть, кулаком прихлопнуть, да послать всех наставников лесом.

Урок арифметики прошёл под недовольное бурчание Зотова и различные проявления нетерпения от государя. Но мы всё-таки усвоили с ним деление и умножение.

— Ну а теперь же, государь, — я хотел бы поговорить с тобой о причинах, по которым была разрушена Великая империя римлян. О Западной Римской империи, — начинал я урок истории.

Главное, чего я хотел бы добиться своими уроками от государя, — это понимание причинно-следственных связей зарождения государства. Потом — почему эти государства вступали в период стагнации, не развивались, а только жили на былой славе. И тогда, смею надеяться, у императора получится домыслить, почему великие державы ушли в прошлое.

— Ты, Стрельчин, сказывал мне о том, что упадок нравов привёл римлян до краха их. А я вижу, что власти сильной не было поставлено, потому и в запустение пришли, — после урока, длившегося больше часа, настал момент рефлексии и закрепления материала.

Государь задавал мне вопросы, я на них обстоятельно отвечал.

— Упадок нравов, Ваше Величество, это не только когда жёны не хранят верность мужьям, но и когда мужи не желают служить своему отечеству, когда с места срываться не рвутся и на таковые приказы негодуют, чахнут над своим златом и серебром, чревоугодничают, — отвечал я.

Пётр Алексеевич никак не мог взять в толк, почему римляне в какой-то момент просто-напросто перестали желать защищать свою державу. И почему какие-то там варвары смогли в итоге разрушить Великую империю.

Растёт всё же именно будущий самодержец. В уме Петра Алексеевича укоренилась мысль, что достаточно было императору приказать кого-то казнить, кого-то миловать, чтобы империя возродилась.

Юности присущи фантазии и излишняя самоуверенность. А ещё Петру хотелось всё упростить. Всё свести к одной мысли. Как мне кажется, это была одна из его ошибок в иной реальности. Ведь явно же недостаточно приказать, нужно ещё и проследить исполнение. И одному царю это не подвластно.

Да и хорош, умён ли был приказ — тоже проследить бы.

— А ещё в поздней Римской империи было зело мало достойных императоров, — продолжал я урок.

— И чем же они были недостойны? — интересовался Петр Алексеевич.

Вот как мальчишке объяснить и про содомию, и про инцест, и про прочие мерзости, которые бытовали при дворах многих римских императоров? Придётся. Ведь, как ни крути, а это одна из причин, почему эти императоры были всё менее эффективны. Они пали под властью своих греховных желаний.

Хм. А может, через такие уроки в Петре Алексеевиче можно будет как-то уменьшить тягу до каждой юбки?

Впрочем, я не питаю пустых надежд на то, что такой энергичный государь вдруг после моих уроков окажется степенным и добропорядочным семьянином. Тут уж если есть природная тяга к блуду, так её никакими увещеваниями или молитвами не заткнёшь.

А только бы не вышло так, чтобы русский царь всё тянул в свои царские палаты всяких баб безродных. Анны Монс или Катьки, она же Марта, русскому отечеству не нужно. Как-нибудь и без них справимся, в этом я был уверен.

— Ты нынче говоришь, яко мой духовник. Государь повинен образом своим быти чистым, — Пётр, чуть закатив глаза, передразнил приставленного к себе духовника.

— Государь, я частью согласен. Коли при дворе твоём блуда не будет, то меньше его станет и по всей Руси. Токмо дела державные я поставлю вперёд любого благочиния, — сказал я.

Признаться, несколько слукавил. Дело в том, что в общении с Петром Алексеевичем, да и с любым иным мальчишкой, всегда нужно применять некоторые психологические хитрости. Вот невзлюбил он своего недавно назначенного духовника отца Иллариона. И я не могу твердить, что священник хорош.

Там, впрочем, такое ощущение, что это обоюдное. Нет, заговора там нет. Однако Илларион гнёт свою линию, невзирая на мнение государя. И Петр для него вообще не авторитет, а заблудшая и строптивая душа. Понятно, что для церковного человека самое важное — это Святое писание и жития святых, как пример.

Однако и Пётр Алексеевич — не из тех людей, и это уже пора принять как данность, кто готов следовать за прямыми формулировками и незыблемыми догмами.

Я и сам воспринимаю этого священника если не за своего врага, то уж точно не за союзника. Мы пока присматриваемся друг к другу, но это как два дуэлянта наблюдают каждый за своим противником, изучая повадки.

Знаю, что каждое занятие с духовником начинается со слов о том, что я учу глупостям всяким. А тут поди-ка, взял да согласился с Илларионом, о нравственности сказал.

— Ваше Величество, смею надеяться, что завтра наши уроки пройдут не менее плодотворно, — заканчивал я занятия с Петром. — Матушке вашей я направил прошение, дабы дозволила пригласить на ваше учение одного немца — Патрика Гордона.

— Верно ли я понял? Того славного Патрика, что доблестно воевал при Чигирине? — радостно воскликнул юный царь.

Я улыбнулся и кивнул в знак согласия.

Никуда не деться. Считаю необходимым, чтобы будущий великий царь, а, возможно, и Император, начинал знакомиться с носителями европейской культуры.

Только я предпочитал, чтобы государь знакомился с теми личностями, которые в будущем могли бы стать весьма влиятельными фигурами при нём (под моим присмотром). Да и знакомство такое должно происходить не в фривольной форме, при распитии горячительных напитков, а при более достойных занятиях.

Более того, кукуйцев-иноземцев таким образом я хотел повязывать своим общением. Гордон — достойный офицер. И Лефорт, конечно, пригодится, если только меньше будет спаивать государя.

В целом наши занятия были усердными, но не изнурительными — в день составляли не более трёх часов. И то интенсивная учёба занимала как бы не академические сорок пять минут. Пётр Алексеевич по прошествии часа уже начинал терять интерес к обучению. Он элементарно не мог усидеть на стуле.

Так что зачастую уроки истории, упор в которых я делал на примеры комплексного управления государствами, проходили у нас в движении. Иначе просто нельзя. Гиперактивность Петра Алексеевича не позволяет.

Об этом я предпринял попытку дельно поговорить с Никитой Моисеевичем. Но пока этот наставник Петра не хочет использовать напрашивающиеся решения.

Между тем, Никита Моисеевич Зотов стал более ответственно подходить к своей службе. Как минимум, он два часа мурыжит государя науками. Так что в какой-то степени избавляет меня от необходимости превращать обучение правителя Государства Российского в рутину.

Нужно будет, чтобы ещё и Зотов принял систему чистописания. Почерк царю нужно срочным порядком выправлять. Вышедшее из-под его пера должно и выглядеть достойно.

— Ты будешь ли знакомить меня, как вести следствие? — когда мы уже заканчивали занятия и я собирал нужные бумаги, спросил государь.

— А вот послезавтра о том и поговорим, Ваше Величество, — ответил я.

Лучше всего оставлять на уроке некоторую недосказанность, интригу, чтобы после, уже завтра развеять таинственность. Однако, вновь напустить тумана. И так дальше. Этот эффект я бы назвал «Тысяча и одна ночь». Шахрезада именно так и выживала, заставляя правителя не убивать ее, ибо следующей ночью закончится рассказ сказки, остановленной хитрой женщиной на самом интересном моменте.

Это еще позволяет заставить ученика думать об уроке, вспоминать, что было сказано. Может даже и строить догадки, размышлять и анализировать. Потому такой эффект — это лучшее в отношении Петра Алексеевича.

Возвращался в свою спальню с чувством выполненного долга, предвкушая встречу в Анной. Дверь открыл чуть ли не с ноги, быстро, резко. И…

Сперва опешил. Я увидел Анну побитой. Запекшаяся кровь была под носом, сама растрепанная, порванный сарафан, под глазом наливался синяк.

— Кто тебя так? — спросил я строго, намереваясь прямо сейчас идти и наказывать обидчиков моей служанки, а, может, и дамы сердца.

Но ответа не дождался. Увидел я и другое.

— Ты что делаешь, курва? Дрянь!

Глава 4

Москва. Кремль

20 мая 1682 года

Анна стояла над блюдами и кувшинами, явно приготовленными для меня, и выливала из небольшого глиняного флакона жидкость. Лила в питье, брызгала этим еду.

«Яд!» — первая моя мысль.

— Кто подослал? — жестко сказал я.

Еще и схватил бы ее, да и без того выглядела побитой.

— Тебя били и заставляли? — спрашивал я. — Кто приказал меня травить?

Анна стояла, раскрасневшаяся, растерянная до крайности. Еще бы! Застукал ее, когда она какой-то гадостью меня опоить собиралась. Как же на сердце защемило! До крайности было обидно. Я вообще хоть кому-то, хоть на чуть-чуть могу доверять? Невозможно жить, если смотреть на всех, без исключения людей, даже на тех, кто дорог, зверем. Нельзя не доверять людям. Пусть малому числу, путь бы и одному человеку, но необходимо доверять.

Анна молчала, потупив взор.

— Кто… тебя… заставил… меня… отравить? — чеканя каждое словно, спрашивал я.

И тут девушка преобразилась. Она показала зверька, но никак не пугливого кролика. Кошку, дикую, свирепую. Не видел еще у Анны такого взгляда.

— Ты как измыслить-то такое мог? Я? Травить тебя? Любого мого? Да я кого иного, укажи перстом своим, а тебя и от сабли лихой собою прикрою! — кричала, напирала, приближаясь ко мне Анна.

Я отстранялся. Нет, не убоялся я, конечно, девицы. И сейчас даже было более чем забавным наблюдать за такими метаморфозами Анны. И забавлялся бы, если только девчонка не была избитой.

— Хорошо, примирительно я выставил руки вперед. Тогда что ты лила в питье? — спросил я.

И вновь изменения в девушке. Куда только решительность подевалась. Стоп… Догадка пришла от того, как сильно смущается Анна.

— Приворот? — удивленно спросил я.

Анна было дело попробовала расплакаться. Обычная женская реакция во все времена. Вот только я не дал этого сделать.

— Не смей слезы лить! Отвечай также и о том, кто тебя избил! — потребовал я.

— Приворот… Ты жа все никак, ничего… и мне сказано…

— Кем сказано? — жестко спросил я, цепляясь за сказанное.

Уже не так и волновали побои Анны. Неужто и вправду предала?

— Не могу сказать. И врать не буду, — отвечала шпионка.

— Мата Хари, мля…

— Что? Кто? — не поняла Анна.

— Ничего… Или говори, и я буду защищать тебя и жалеть, или… уходи! Ты нынче вольная птица. Езжай в Ногайскую Орду или куда там еще. Становись двадцатой женой бедного ногайского крестьянина, — сказал я.

— У ногаев крестьян нет… И жен двадцати нет, — пробурчала Анна.

— Уходи! — сказал я, демонстративно начиная выбрасывать в мешок всю еду, что принесла и приготовила Анна.

Ну не есть же мне все это. Даже если приворот… Боюсь подумать, из чего он может состоять. Есть с настойкой из помета и каких жаб, я не буду. Не те условия. В Кремле хватает запасов и сытной еды.

— Заставляли меня с тобой возлечь… боярин Матвеев, — тихо, но я услышал, сказала девушка.

— Возлегала с бояриным Матвеевым? — вырвалось у меня.

Как бы и не это должно было беспокоить в первую очередь. Но что тут поделать, если слова понеслись вперед разума.

— Нет! Ты же не думай, я…

— Кто избил? Он? — строго спросил я, не желая слушать, что там у нее было и с кем.

— Настасья, ее служка, Антипка со товарищи. Снасильничать удумали, что я уже не под защитой была Настасьи и батюшки ее, — Анна встрепенулась. — Токмо я отбилась.

Я сел на кровать. Наверное, сейчас выглядел уставшим. Так оно и было и остатки сил на сегодняшний день только что, казалось, растратил. Но внутри рождалась буря.

— Мне нужны те, кто тебя обидел, — жестко сказал я. — Даже не тебя. Избивая мою… служанку, они выказывают неуважение ко мне.

— Митрофан, пошли постоишь со мной рядом! — сказал я, увлекая за собой десятника, который сегодня дежурил в Следственной комиссии.

За своих нужно биться. Анна же, все равно своя. И догадывался я, почти что и уверен был, что на нее выйдут, начнут давить. Удивлялся, что этого еще не происходит. Хорошо скрывала дамочка.

А, может, я спешил драться, так как не знаю, что мне со всем этим делать? Подумать нужно, пар выпустить. Вот моя болевая точка, я бы даже сказал, эрогенная.

Интересно, а Матвеев настолько меня просчитал, что инициировал появление в моей жизни Анны? Да нет же. Ну не мог же он знать, что я всегда блондинкам предпочитал брюнеток. Что никогда не заострял взгляд на полных девушках, нравились в меру худые.

Матвеев… Этот человек, если войти с ним в прямое противостояние, станет очень сложным противником. Как бы и не сложнее патриарха. Артамон Сергеевич до своей опалы ведал и иностранной разведкой, и внутри страны смог многое сделать. Это он разгребал последствия Разинского восстания. Разгреб. Так что ухо нужно держать востро и не расслабляться.

А я кремень! Матвеев же строил медовую ловушку. Подложить под меня Анну, потом влиять на меня через нее. Или не только через нее? А каким боком тут Игнат?

Вышел с Посольского терема. Пошел в царские палаты. На страже стоял, ставший уже приятелем, Рихтер. Он все так же ротмистр. Хотя я бы хотел видеть такого деятельного офицера и в полковниках. Вот только немцы пока в России во власти не представлены.

Тут, в царских палатах, чтобы быть всегда ближе к царской семье, и жил стряпчий у крюка. Его сын и совершил насилие над Анной. Так что как бы не убить мне кого в порыве.

— Ты Антипка? — спросил я малолетнего, но детину рослого.

Видел я его в Кремле. Я тут многих уже знаю. Так что, как только Анна сказала, кто ее так, нашел быстро. Да и рядом с покоями стряпчего у крюка «большегруз» ошивался. Ребенок на лицо, телом великана, такого упитанного тролля. Впрочем, троллей видеть не приходилось, могу пользоваться образами из кино.

— Я, — испуганно сказал верзила малолетний.

— Зови всех, кто участвовал в избиении Анны! — приказал я.

— Э… Господин… Э… — замялся акселерат.

Отъелись тут на кремлевских, дармовых харчах!

— Что мямлишь? Не слыхал, что полковник повелел? — помог мне десятник Матвей.

— Так, то ж два сына были стряпчего у крюка. Иван, стало быть, и Архип, — сдавал своих подельников подросток-переросток.

Матвей посмотрел на меня вопрошающе. Стряпчий у крюка — достаточно значительная фигура. Это своего рода обер-камердинер. Главный среди служащих Кремля.

С ним мне не пришлось общаться. Но некоторых людей, что были подчинены стряпчему у крюка, выдергивал. Иван Тимофеевич Молчанов — человек, за которым стоит дворянский, без бояр, но достаточно сильный род. Связываться не хотелось. Но…

— Иван Тимофеевич, — сказал я, входя в комнату стряпчего.

— А, полковник! Видать не учили, что спрашивать нужно вперед того, как приходить до дворянина, — Молчанов был груб и надменный.

Он сидел за столом, на резном стуле с гнутыми ножками. Такие обычно в Голландии заказывают. Я узнавал насчет мебели и откуда она берется.

— А я к вору прийти могу и так. Что ж спрашивать у того, кого на плаху отправлю? — спокойно сказал я, проходя в комнату [вор в понятии изменник].

Жил стряпчий в царских палатах, путь и в угловых комнатах. И убранством эти помещения никак не уступали тому, где и бояре собираются. Или даже где живет сам государь. Может быть и чувствует себя, словно царский родич?

— Ты говори, да не заговаривайся! Не вор я. Неча напраслину возводить! — усмехнулся стряпчий.

— Батюшка! — в комнату влетела Настасья. — Что случилось-то? Чай одумалси косатик? Сватов засылать буде?

Тон девушки был в предвкушении. Она явно неправильно оценила обстановку. Болеет, наверное, желанием выйти замуж. И, видимо, я для нее симптом. Ну так пусть поспит и все пройдет. Она и Анна, Анна и она. Даже не с чем сравнивать! Конечно, Анна.

— Да нет, видать безродному наш род древний не в почете! — сказал стряпчий, посмотрел на меня. — Не убоюсь я и «кровавого полковника». Я на своем месте, я окольничим уже наречен.

— Так что, Егор Иванович, забижать меня пришел? Мало я своих девичьих слез пролила, да сама на очи твои казалась? — не менее строго, с претензиями, спрашивала Настасья.

— Пошел вон! — выкрикнул стряпчий.

— Бам! — моя нога, а рукой было недостать, прилетела в голову сидящего стряпчего.

Он свалился. Ни разу не боец. Хотя, насколько я знаю, в этом роду есть и военные.

— Свидетельства о том, что Настасья бегала из Кремля до бунтовщиков, у меня есть. Что якшался ты, Иван Тимофеевич с Хованским, також имеется. Веришь ли мне, пес? — сказал я, нависая над стряпчим.

— За девку ту пришел? Ссоры со мной захотел? За кого? За полонянку порченную? — прошипел Молчанов. — И не было такого.

— А у меня свидетельства, что были. Отпишу тебя на плаху. Веришь, что так и будет? Али есть еще тот, что не верит в слова мои? — жестко спрашивал я.

Видимо, проникся стряпчий. Или подумал, что связываться не нужно. Но я припомнил и другое.

— А тут еще иное дело… Завтра на учении обскажу все про то, что твои сыны снасильничали девицу, что была полонянкой царя и ему уготована в служанки. Скажу так, что головы полетят. Боярин Матвеев пойдет на то, я ему уступлю в ином, а тебя на плаху, — ухмыляясь сказал я, а потом прикрикнул: — Где насильники те? Коли на плаху не желаете идти и за казнокрадство и за крамолу, за участие в бунте, то с повинной придут и в ноги упадут Анне. Я все сказал. Или покаяние, али я костьми лягу, но возрадуюсь головам вашим отрубленным.

Развернулся и ушел. Но явно это не последняя моя встреча со стряпчим. Теперь буду копать под него. И тут не нужно быть семь пядей во лбу, чтобы нарыть преступление. Казнокрадство, так точно.

— На! — выходя я увидел одного из сыновей стряпчего.

Удар пришелся в пузо, к слову, не маленькое. Пухлыш сложился в острый угол.

— Хух! — мой кулак встретился с челюстью еще и Антипки-акселерата.

Того отбросило к стене, по которой он и сполз. Прикрыл голову руками, тут же начиная рыдать.

— Мразоты! — сказал я и сплюнул.

Вот теперь мне нужен дегустатор еды, точно. У стряпчего на кухню вход свободный, доступ ко всем блюдам он имеет.

И вот на такой фифе, как Настасья, я мог жениться? Вот же он — род Молчановых! Сильный дворянский род, как мне и нужно было. Вот только лучше удавиться, чем с такой женой жить. Тут не оправдает свадьбу даже и намного большая выгода, чем иметь поддержку Молчановых.

И умею же я находить себе врагов! Но нельзя не защищать того, кому обещал защиту. Защищать ту, которую со всех сторон пинают и с которой требуют. Теперь только я буду с нее требовать. И потребую, наконец. Не нужно мне приворотное зелье.

* * *

Артамон Сергеевич Матвеев не спешил покидать Кремль. Предлог для этого у него имелся. Ещё даже не начались восстановительные работы в той усадьбе, которую боярин занимал до своей ссылки.

Её не сожгли, её не ограбили. Скорее всего, потому, что и грабить там уже было нечего. Однако бунтовщики изрядно потрудились над тем, чтобы насолить Матвееву. И окна выбиты, И двери повыломаны. Внутри усадебного дома кое-где были дыры и щербины от пуль. Одна из ватаг бунтовщиков как-то целую ночь бражничала в усадьбе Матвеева.

Вот только, если бы действительно Артамон Сергеевич захотел съехать из Кремля, то и без посторонней помощи нашёл бы, куда податься. Но, в отличие от князей Ромодановских, Матвеев предпочитал оставаться в сердце России, в Кремле, и, как тот кукловод, отсюда дёргать за ниточки.

Словно паук, именно здесь Матвеев принялся плести паутину.

— Отчего не пришёл по первому зову моему? — строго спрашивал боярин Матвеев.

— Служба. У полковника не забалуешь, — нехотя отвечал Игнат Бушуев.

— Ну? Сегодня допрос Софьи случился? Сказывай, об чём говорили! — потребовал Матвеев.

От боярина Матвеева не скрылась неуверенность Игната. Придворный шут и вовсе в последнее время вёл себя странно. Артамон Сергеевич уже начал подозревать, что Игната кто-то перекупил.

Впрочем, Матвеев держал шута не благодаря деньгам. Немало общего связывало этих двух людей в прошлом. Даже та великолепно сыгранная интрига с царём Алексеем Михайловичем, когда ему подсунули молодую красавицу Наталью Кирилловну Нарышкину, не обошлась без Кульгавого Игнатки.

— Я должен выказать подозрение в твоём предательстве? — строго спрашивал Матвеев. — Али напомнить тебе чего?

Боярину не нужно было договаривать. Компромат на Игната у Матвеева имелся. Было дело…

— Полковник ведёт дела зело споро. Порядок выставил таков, что все у него бегают… — заговорил Игнат. — Не ведаю я, чтобы кто так справлялся. Работы сделано столь много, как и за месяц не справиться. А бумаги переведено так, что скоро к Кремле и бумаги не будет.

— Про Софью, пёс шелудивый, сказывай! — взревел Матвеев. — Неча мне зубы заговаривать. Я, коли они болят, рву зубы. И тебя вот так, с корнем, коли артачиться будешь.

— До допроса царевны полковник подошёл с лукавством… — нехотя, словно с трудом выдавая каждое слово, говорил тогда тот.

По сути, шут о многом и не знал. И не потому, что растерял свои навыки видеть и думать. Он специально не хотел узнавать ничего тайного, чтобы это тайное не рассказать Матвееву.

— Что? Оставил Софью без трапезы? — спросил Матвеев и рассмеялся. — И как тут не поверить, что в Стрельчине кровь царская? Кто же на такое преступление пойдёт? И мать его я видел. Справная жена, пригожая и в старчестве.

Игнат молчал. Потребовался ещё один окрик от Матвеева и уже конкретные угрозы, чтобы он продолжил.

— На Хованского все ссылаются.

— Что? Живой он? — возбудился Матвеев.

— Того не ведаю, — солгал Игнат.

— Так проведай, уды твои гнилыя! Сказывай дале!

— Из допроса выходит, что Софья Алексеевна не была головою бунта. Токмо и вовремя его не остановила. Стала это делать опосля, — выдавал полуправду Игнат.

Шут понял, что полковник Стрельчин хочет идти на соглашение с Софьей Алексеевной и с Василием Васильевичем Голицыным. О чём именно Егор Иванович хочет договориться, было неясно. Для Игната же было понятным другое: этот молодой полковник затевает собственную игру.

И как же сейчас хотелось Игнату Бушуеву находиться не в палатах Матвеева, а рядом с полковником. Рядом с Анной, с той девицей, что стала для бездетного и неженатого Игната словно дочерью родной. Как же щемило седрце старика это предательство!

Но вместо того теперь он вынужден быть с Матвеевым.

— Значит, в монастырь Софью? — задумчиво сказал Матвеев, когда Игнат ему в целом описал картину происходившего в кабинете головы следственной комиссии. — Иные сие поддержат. Царственной крови проливать никто не желает.

Ни слова не прозвучало о том, что это Стрельчин выдвигал условия, и что полковнику будет с того выгода, если Софья Алексеевна отправится в заточение в монастырь.

— Токмо лишь быть в монастыре, но без пострига — сие не лучшее. Постричь в монахини потребно Софью Алексеевну, — размышляя, говорил Матвеев. — И ты на то Стрельчина подбивать станешь.

Игнат поклонился. Он уже понял, что настаивать и спорить бесполезно, а если крепче убеждать полковника в необходимости пострига Софьи Алексеевны, то Егор Иванович уж наверняка всё равно сделает по-своему.

— А что Милославские? Какие показания они дают? — всё-таки удовлетворившись ответами по допросу Софьи, спрашивал Матвеев.

— Ивана Милославского полковник не думает привлекать по делу бунта. Зато он уже собрал немало свидетельств казнокрадства со стороны былого державного казначея, — доложил Кульгавый. — Судить за это желает Думе Боярской предложить. Там вельми много денег пошло на Милославских, мимо казны.

Матвеев преобразился, даже встал со своего стула. На лице боярина заиграла улыбка. Артамон Сергеевич как раз вступал в должность державного казначея. Так что ему были позарез нужны свидетельства преступной деятельности своего предшественника.

Матвеев пока только догадывался о хищениях из государственной казны, а если и были у него факты, то сплошь незначительные. Если у полковника есть что-то большее… Впрочем, тут боярину удалось подавить свою радость.

— Ну, о том, что есть у полковника на Ивашку Милославского, я со Стрельчиным сам поговорю. И правильно ли я уразумел, что Стрельчин у государя тебя выпросил? Что ты вольный нынча? — сказал Матвеев, буравя взглядом пожилого придворного шута.

Игнат прекрасно понимал, что если боярин Матвеев захочет, то можно переиграть даже и царское слово. Однако Бушуев думал ещё и о том, что Артамону Сергеевичу позарез нужны люди рядом с полковником.

— Добро же. Будь подле него… — Матвеев вновь изменился в лице, стал строгим. — Отчего девка твоя не отрабатывает? Стрельчин всё никак в блуд не ударится.

Словно ножом провели по сердцу Игната. Вот и Анне нужно лгать Егору Ивановичу. А ведь девица влюбилась в мужественного, молодого и красивого полковника.

Если бы Игнат действительно задался целью, чтобы Анна возлегла с полковником, то так оно было бы. Белены какой подмешал бы Стрельчину. Да и на Аннушку нажать можно так, что она безропотно ляжет, а ещё и соблазнит. Девка явно не против.

Но любил Игнат, считай, что свою дочку. Во многом получалось в последнее время ограждать Аннушку даже от унижений. То, что прежняя хозяйка, дочка стряпчего у крюка, Настасья, бивала Аннушку — меньшее из зол. Уж куда лучше пощёчину получить по своей щеке, чем быть снасилованной.

— Полковник повинен блудить. Он молод, здесь должна говорить натура, на том его и подловить, — требовал Матвеев. — А кто блудит, тот и полоняным своим порокам становится.

А Игнат думал, что и его судьба, и судьба названной дочери висит теперь на волоске. Анна уже порывается рассказать Егору Ивановичу, что появилась в его жизни не совсем случайно.

Глаза Игната стали грустными, но больше ничем не выдал он теперь своих мук. Видимо, пожил уже, можно и на прощание с жизнью громко хлопнуть дверью. Хоть на сколько часов или даже минут, но окончательно скинуть рабские оковы. Или даже в лицо послать к чёртовой матери боярина Матвеева? Да и не только его.

— Ступай, Игнатка, завтра же ожидаю тебя. И кабы девка твоя блудила с полковником! — сказал Матвеев, выпроваживая изрядно осунувшегося за время разговора пожилого человека.

Матвеев недоумевал. Ну не может же молодой полковник, который ещё буквально седмицу назад был десятником, настолько прозорливо и мудро вести себя.

Всё, что Матвеев узнавал о том, как именно происходит следствие, убеждало, что Егор Иванович Стрельчин делает всё так, что хоть дьяков к нему посылай на обучение. А если уж быть откровенным, так не только дьяков, но и много кого из бояр. Вот только в подобном Матвеев не признается даже себе.

Артамону Сергеевичу позарез нужно было хоть какое-то проявление глупости и слабости, порочности полковника. Иначе за что цепляться, чтобы Егора Ивановича делать своим рабом?

И в этом деле нельзя идти напролом, силой действовать. Во-первых, у Матвеева не так много исполнителей, чтобы он смог угрожать полковнику тайно. Открыто же — не может.

Во-вторых, странным образом, но Ромодановские пока намёками, но прозрачными, говорят, что не позволят уничтожить парня.

Была особая надежда на то, что Стрельчин совершит какую-нибудь глупость по отношению к своему обидчику, Афанасию Нарышкину. Это было бы подарком для Матвеева. Так он и полковника пришьёт к своей штанине, и уберёт зарвавшегося Нарышкина.

Но полковник бездействует… И даже девку ещё никак… А ведь все во дворце слюни глотают, когда нагайская девка проходит мимо. Да, ей бы немного набрать в телесах, уж больно тоща. А в остальном сложно сыскать девицу попригожей, чем она.

Артамон Сергеевич потянулся. Время уже позднее.

— Авдотья! — выкрикнул Матвеев.

Тут же в его горницу зашла ладная девица, молодая, и двадцати годков нет. Как для Матвеева — молодая, но так-то уже взрослая жена.

— Давай! — потребовал Матвеев, не уточняя, что именно.

Авдотья уже знала, что нужно господину. Третий день, как она греет ложе боярина. Так что девица, ставшая срамной, безропотно принялась снимать свой сарафан.

Глава 5

Москва. Кремль.

20 мая 1682 года

В свою спальню я вернулся озлобленным и решительным. Предстояло разобраться с Анной и понять, не предательство ли это. Да конечно же, предательство. Вот только еще степень вины Анны, как и ее дядьки Игната, предстояло выяснить.

Вопреки моим ожиданиям, девушка не была зарёванной. Более того, смотрела на меня исподлобья, будто бы собиралась дать отпор. Очевидно, что понимает: разговор может быть не из легких.

Характерная стервочка. Никогда мне не нравились полностью безхребетные дамы. Нет в них огонька.

— А теперь рассказывай мне всё, без утайки! — потребовал я.

Девушка посмотрела на меня с сожалением. Неприятно, что так разговариваю и своим тоном уже демонстрирую негатив? Так и шпионить не нужно было.

— Добре, — согласилась Анна. — А после ты меня выгонишь⁈

— Об том я ещё буду думать. Сперва рассказывай! — сказал я.

— Дядька Игнат со мной в сговоре, — нехотя начала говорить Анна.

— Это я уже понял. Говори дале! — потребовал я. — И боле про то, каким боком тут Артамон Сергеевич Матвеев.

— Боярин Матвеев сперва не думал меня отправлять к тебе. Не говорил ничего, покуда Настасья Ивановна пожелала быть с тобой — приглянулся ты ей. Я и вовсе с боярином не зналась. Не его поля ягода. Токмо он узрел, яко Настасья хлестала меня по щекам, что по нраву я тебе пришлась, винила меня в том, — говорила Анна. — Да причитала все, что я такая-сякая ведьма, что заворожила тебя.

Я присел на кровать. Признаться, испытывал адреналиновый откат. Когда я был у стряпчего, наполнился таким гневом, что насилу удалось совладать с собой. Да и не сказать, что полностью. Подрагивали, пусть и не сильно, колени, мурашки маршировали по всему телу.

— И тогда Матвеев и решил подложить тебя ко мне на ложе? — задал я грубый вопрос. — Повинна была блудить мо мной да проведывать все?

Анна скривилась, ей такая формулировка не понравилась. Возразила:

— Об том, кабы миловаться с тобой, речи не было. Боярин настаивал токмо на том, кабы я была подле тебя, — решительно сказала Анна.

Я не стал ей перечить. Хотя и прекрасно понимал, что кто другой на моём месте, оставшись наедине с Анной, стал бы домогаться и лез бы под подол. Она отказала бы. Возможно, в грубой форме. Вспомнилось, как я её поцеловал, а она укусила меня за губу. Но уже тогда я мог её просто прогнать за отказ.

Между тем, Анна продолжала:

— Я должна была рассказывать о том, что видела и слышала. Тако же чаще предлагать тебе вино или даже брагу, кабы выпытывать намерения твои. Из последнего, что велел боярин, — потребно было убеждать тебя, кабы ты злой был на боярина Афанасия Кирилловича. Говаривать, что Афанасий Кирилович и меня домогалси.

— А что Игнат? — спросил я.

— Не желал он, кабы так все. Но уверовал, что посля всего, меня и его отпустять на волю.

У меня складывалось четкое убеждение, что Анна сейчас и с потрохами сдавала Игната, очень убедительно говорила про действия боярина Матвеева. И своей откровенностью вгоняла меня в полное замешательство. Я настолько хотел верить Анне, что еще немного и перестану воспринимать действительность. Только бы говорила своим звонким голоском, только бы стояла рядом.

Я не мог больше скрывать от самого себя, что испытываю яркие эмоции по отношению к этой девушке. Любовь ли это? Проживая вторую жизнь, я не знаю, что именно такое любовь. Но явная страсть к этой женщине закипала внутри.

Сложно было отринуть эмоции и переживания, чтобы рационально смотреть и на Анну, и на её признания. С трудом, но пока мне это удавалось делать.

— Пошто зелье на смерть мою лила в напои? — спросил я.

Анна еще раз напомнил, что это был приворот

Наверное, даже потому задал вопрос, на который уже был ответ, чтобы ещё раз услышать все признания, которые сладки моим ушам. Чтобы разбавить поток слов, от которых ушам было больно. Мне сладко думать, что меня прямо-таки привораживать хотят. Вот только сколь много тут своего, своих чувств Анны и сколько принуждения?

— А хотела я приворожить… Ты не принуждал меня возлечь с тобой. Был ласков. А ещё, — Анна пристально посмотрела мне в глаза, — Люб ты мне. Вот бабы и насоветовали приворотным зельем тебя споить, да самой согреть тебя.

На этих словах решительности у меня поубавилось. И все же выказал сомнение:

— Бабы ли, али Матвеев?

— Бабы…

Я ещё спрашивал, но всё было предельно ясно. Наверное, тянул время для принятия решения. Оставить всё, как было, уже невозможно. Терять девушку, может быть еще больше не хотелось.

— И нынче желаешь возлечь со мной? — спросил я.

Она смотрела на меня не моргая, прожигая своим взглядом. Есть стержень внутри этой девушки, характер. И всё равно она в этом мире, который, казалось, создан для мужчин, слаба.

Продолжая смотреть в глаза, Анна стала развязывать тесёмки на своём сарафане. Неожиданно и вдруг мешковатое платье рухнуло на пол.

Моё сердце забилось чаще, а дыхание участилось. Это были непередаваемые эмоции, к которым я не был готов. Я забыл, что такое быть молодым, когда внутри тебя кипят страсти, когда пелена застилает твой рассудок.

В свете сразу двух свечей тонкая и прозрачная нижняя рубаха девушки просвечивалась насквозь. Я уже не мог смотреть в глаза Анне, я жадно рассматривал её всю. Природные естественные инстинкты рвались наружу, беспощадно выгоняя из головы рассудок.

И она была великолепна. Идеальные, манящие, линии тела, изгибы. Я видел тело молодой женщины, где все пышет жаром и здоровьем. И все это так хочется, чтобы стало моим. Но чтобы и оставался самим собой при этом. На сколько времени? Уже и не важно, но я сердцем и душой, телом и в меньшей степени сознанием, хотел соединиться с этой женщиной.

Я встал, сделал два шага к Анне. Она дёрнулась было в сторону, но тут же передумала, сама сделала шаг навстречу. Кто был инициатором поцелуя, уже не разобрать. Да и стоит ли в таких мелочах разбираться!

Этот поцелуй был самым жарким из тех, что мне приходилось испытывать. Возможно, я просто забыл эмоции из прошлой жизни. Но уже и вспоминать не хочется. Зачем? Если здесь и сейчас меня накрывает буря. Я всего-то человек. Сейчас так! Я желаю быть «всего-то», пусть через некоторое временя возжелаю быть Человеком, могущем быть сильнее всех страстей. Потом… Это потом.

Я дал волю рукам и ощутил жар женского тела. Томное дыхание Анны ещё больше будоражило сознание. Она закатила и закрыла глаза. И вот это — когда женщина видно, что чувствует, когда она желает не меньше твоего — пьянило.

Дёргаными нетерпеливыми движениями я стал приподнимать ночную рубаху девушки. Ещё более нетерпеливо я стал целовать её. Руки жили своей жизнью. И вовсе будто бы я раздвоился: с одной стороны, будто бы наблюдал за всем этим со стороны, с другой стороны, упивался теми эмоциями и желанием, которые взяли верх надо мной.

Анна жадно отвечала на мои поцелуи. А потом на меня и вовсе будто бы упал тяжелый пресс, выбивающий разум. Опомнился я, когда рычал, а девушка подо мной стонала. И даже с такими разными тембрами голосов, казалось, что мы живём и дышим в одной тональности, поём одну песню, играем музыку своей страсти. Сложно представить, что подобное может повториться когда-нибудь ещё.

В какой-то момент я рухнул рядом с Анной. Мы лежали и не думали о том, чтобы восстановить дыхание. Мы молчали, но в этой тишине, разрываемой лишь тяжёлыми вздохами, я не ощущал неловкости. Словно бы всё то, что только что произошло, — не ошибка, а закономерность.

Кровать была небольшая, я бы её окрестил «полуторкой», так что жар раскалённого женского тела всё ещё меня согревал. Мы лежали, прижавшись друг к другу. И будь это ложе втрое большее, уверен, что все равно было мало места и мы тянулись друг к другу.

И как после этого я могу быть груб с ней? Как после этого я могу выгнать Анну, думать о том, что нечто подобное с ней может испытать другой мужчина?

Мой опыт в отношениях с женщинами небольшой. В прошлой жизни, по сути, была только одна — моя жена. Остальное, что до нее — тлен и не стоит вспоминать.

И теперь всё то, что я чувствовал к той женщине, к жене Лене насколько её уважал, любил, оберегал, всё это начинал ощущать и в отношении Анны. Я хотел защищать, оградить свою женщину от всех невзгод и переживаний. И мне было сейчас настолько хорошо, что лишь единожды я вспомнил, что живу сейчас в сословном обществе. Вспомнил… Забыл…

Вот и она — медовая ловушка! Попался я-таки в неё. Но оттого, наверное, и названа она «медовой», что сладка, как мёд.

Теперь мне нужно со всем этим разбираться. Но безусловно, оберегать Анну. Если надо будет — ради неё пойду против Матвеева. Хотя ещё как можно дольше нужно продержаться без прямого столкновения с наиболее сильными игроками. Да и государственными делами нужно думать, все же.

Матвеев может только казаться мне врагом. Но делать на благо Отечеству, мы с ним можем почти одно и тоже. Этот деятель скорее поддержит необходимые для взлета России изменения. Большим западником мог быть только Василий Голицын.

Вот, наконец, ко мне и разум возвращается.

— Я… никогда… — пыталась сказать Анна, но её голос срывался, а после и вовсе девушка расплакалась. — Прости меня, не гони меня. Сделай своей рабой, но оставь подле себя.

— Куда же я тебя теперь погоню? — сказал я, поглаживая бархатное бедро девушки.

Несколько слукавил я. Погоню, конечно, если мне проблемы станет чинить. Если продолжит играть против меня, а не быть за меня.

Желание вновь начало возвращаться ко мне. Даже после таких эмоций окончательного пресыщения не наступило. Я вновь стал целовать Анну, вызывая у неё удивление. Было понятно, что так не относились. Что она не думала, что можно так — нежно, при этом решительно. Когда не требовалось слов, когда губы постоянно заняты.

И какие же сладкие у неё уста!

— Ку-ка-ре-ку! — прокричал суповой набор.

И даже в Кремле есть петухи, как бы это не звучало.

Встал. Потянулся. Улыбка тут же легла на мое лицо. А увиденное сделало мое утро, или даже весь день.

Обнаженная, лишь только чуть скрутившись ближе к позе эмбриона, мирно посапывала богиня. Ну да, так и есть. Если и могли быть греческие богини, то рядом со мной — Афродита. До чего же хороша Анна. Сколько прелестей скрывает эта женская мешковатая одежда.

Аннушка посапывала, при этом улыбалась. Не было у нее тревог, снилось что-то приятное.

Начал делать зарядку. Так, по немногу, без силовых упражнений. Все же ранения еще дают о себе знать, но это не повод, чтобы ничего не делать.

Отличное начало утра принесло и весьма позитивные мысли. Ну присматривал за мной Матвеев… Ну так как иначе? Как будто не я словно бы с ноги вышиб дверь, ведущую к власти? И умный человек, который находился за этой дверью, обязательно заинтересуется, кто же это к нему ломится.

Тем более, если бы я действовал только исключительно прямолинейными методами, то и меньше было бы ко мне вопросов. Делаю и поступаю так, как это свойственно людям этого времени. Например, «балду гоняю» по большей части, ну и еще иногда кого-нибудь напрягаю поработать.

Нет, я и сам впахиваю, того же требую и от других. И это мое преимущество. Так меня сложно контролировать. Ибо ни один боярин не станет каждый день планировать и работать от условного звонка, до безусловного окончания рабочего дня, так как наступает ночь.

А боярин Матвеев, может и не знает, сколько использовано мною хитростей. Но думаю я, что у него даже чуйка в этом направлении развита. Как-никак, но Артамон Сергеевич немало времени пробовал почти что на вершине власти.

Да и коллега он, по сути, разведчик. Ведь заведовал и контрразведкой и иностранной разведывательной деятельностью, как бы это не называлось сейчас. Ворон ворону глаз не выколет? Посмотрим. Расслабляться не стоит. Напротив…

Устрою-ка я игру с Матвеевым. Пусть Игнат и Анна передают боярину то, что мне нужно. Какую-нибудь полуправду, или даже откровенную ложь. Ну, а я, чтобы потом выгородить и девушку, возможно, и Игната, хотя с ним нужно еще поговорить, скажу, что сам догадался.

Сегодня был день, который я хотел своей семье. По крайней мере, можно поработать, но не здесь, а рядом с родными. Конечно, некоторым образом я буду использовать своё служебное положение. Ведь никто не собирался останавливать следствие.

Главные фигуранты, если только не выявится ещё кто-то, опрошены. Их показания запротоколированы. Сейчас материалы дела и вовсе компилируются. И оригиналы я хотел бы увезти куда-нибудь из Кремля. Так что главная работа с людьми выполнена.

Однако во время бунта случилось столь много происшествий, как мелких, так и достаточно значимых, что стоило бы проводить дополнительное расследование по каждому из наиболее весомых эпизодов. И это требует и времени и сил. Хорошо, что в этом времени нет множества сложных процедур, как, например, передача дела в суд.

И уже по-хорошему, можно было предавать суду и Софью и других. Вот только я вначале сделаю все, чтобы было по-моему, а уже после и суды и судилища. Главное, чтобы так, как я хочу.

А то, что могу отдохнуть, так разве же у меня нет всех тех, кто уже должен хотя бы примерно уловить смысл и систему расследования? Собрать показания теперь уже со всех десятников не составит труда. Сотников-то, оставшихся в живых мы уже опросили.

Когда я проснулся стало проявляться какое-то игривое настроение. Вышел из спальни, открыл соседнюю комнату, где должны били находиться десять стрельцов, приданных Следственной комиссии.

Они все спали. Я понимаю, что сейчас время ранее, никак не позже шести часов утра. Хотя люди уже обычно вставали в это время. Но они же спят на службе!

— Подъём! Всем встать! — кричал я.

Воины подхватывались, взъерошенные, взбудораженные, мотаясь из угла в угол. Кто-то искал свою одежду, иные пытались вспомнить, куда поставили сабли или ружья.

— Десятник Матвей! Всем доложить, что назначаю общий сбор у нашей усадьбы. Выдвигаемся на… — я задумался, куда же нам выдвинуться. — на Серпухов.

По сути, было неважно, в сторону какого города я объявлю выход. Важнее совсем другое. Вот с таким игривым настроением я хотел проверить уровень организованности стрельцов. Или уровень бардака, который должне был начаться обязательно.

Тут же послал стрельца к Петру Алексеевичу. Я предупреждал государя, что проведу подобные учения. Ну и доложу царю об итогах суеты. Пусть проникается ситуацией, чтобы после не было сюрпризом. России нужна совсем иная армия. Или по крайней мере, чтобы костяк армии был другой. От старых воинских подразделений быстро не откажешься. Иначе еще не будет достаточно нового, а старого уже не станет.

Нужно понимать, сколько времени придётся затрачивать на то, чтобы собрать полк в кулак и выдвинуться. Вот, к примеру, прорвут татары засеченную черту, обойдут Тулу, Каширу, выдвинутся к Москве. Они конные, быстрые, мобильные.

Или другой вариант, очень даже вероятный, большой польский отряд вырвется и начнет бесчинствовать. Как те лисовчики, которые делали на Руси что хотели, а поймать их не могли. И кем купировать будь какой прорыв противника?

А ещё что-то я уже давно не проявлял себя, как полковник. Нужно показать, что я существую, что помню о полке.

При этом прекрасно осознаю, какой сейчас начнётся бардак. Одним стрельцам надо будет срочно закрывать свои лавки, ремесленные мастерские. Другим с бранью отрываться от семейных дел. Иные же будут вовсе вне столицы. Ведь им никто не регламентировал оставаться в столице.

И в этом есть самая главная проблема стрелецкого войска. Они, мы, слишком увязли в своих производствах, в своих финансовых вопросах, чтобы оставаться эффективным подразделением. И мотивации воевать не может быть достаточно. Тут нужна совершенно иная система.

И не скажу, что все петровские решения единственно верные. Я, например, не понимаю превосходство пожизненной рекрутчины. Зачем? Можно же еще и мотивировать солдат к службе. Без нареканий служишь, или даже совершил подвиг — приблизился тот час, как ты получишь землю, корову, дом. И будет у России целое сословие патриотично ориентированных, могущих за себя постоять, людей. Но, похоже, я заглянул далековато.

Вернулся в свою спальню, Аннушка уже оделась и стояла смирно, потупив голову.

— Господин Стрельчин, прошу, не вини меня, что снедать не подала, что спала, — сказала девушка.

Я подошёл, приподнял рукой её подбородок, посмотрел в эти глубокие красивые тёмные глаза. А потом поцеловал.

Она хотела что-то сказать, как только наши губы перестали касаться друг друга. Но я опередил её:

— Не ведаю я, что будет дальше. А нынче… Ты словно жена мне, а не прислужница, — сказал я и улыбнулся.

Аннушка тоже испытала радость. А ведь, по сути, только что я повёл себя, словно иезуит, подменяя понятия. И даже, если она жена, то всё равно будет мне прислуживать. И никто не отменял её работу. Ну, а ещё теперь уж точно я буду повторять раз за разом то, чем мы занимались этой ночью.

Анна быстро выпорхнула из комнаты, побежала, видимо, на кухню, чтобы бабы дали чего поесть.

Как только Анна выбежала, будто бы кто-то этого и ждал, в дверь постучались. Это не особо типичная манера для этого времени. Обычно тот, кто право имеет, заходит без какого-либо стука. А тот, кто права не имеет, зайти и не помышляет.

— Повиниться пришли, полковник Егор Иванович, — сказал сынок стряпчего на крюке.

— Придет Анна, у нее и повинную вымолишь, — сказал я.

Глава 6

Москва.

21 мая 1682 года

Если бы я не проникся эпохой, то обязательно стоял бы с секундомером, отмечая время по тем стрельцам, которые должны были приходить на пункт сбора полка. А я ел булки. Такие пышные, в меду и сметане, томлёные в печке. Как есть, чревоугодничал. И это вместо того, чтобы следить за процессом сбора полка.

А зачем? Разве же в прошлой жизни я не был в цирке? Или не видел достаточно юмористических передач? Так что неинтересно. Будут приходить, прибегать стрельцы. Станут материться, крыть проклятиями. Пусть выпустят пар, а после поговорю. Бунта точно не случится.

Была ещё одна причина, почему я объявил тревогу. И сейчас, несмотря на то, что нахожусь в родном доме, отслеживаю ситуацию. Мне необходимо чётко и ясно показать Петру Алексеевичу, что стрелецкое войско уже сейчас ни к чему не годно.

Вернее, не так. Конечно же, стрельцы годные, и среди них достаточно мужественных, сильных, инициативных людей. Но, скорее, я сравнил бы возможности стрелецкого войска с возможностями Росгвардии в России будущего. Ну или полицейские функции очень даже подошли бы для стрельцов.

Они теперь не выгодны стране. Ведь что получается, когда нужно уходить в поход и Москву покидают тысячи стрельцов? Закрываются ремесленные мастерские, торговые лавки. Часть бизнеса уходит неизвестно насколько. Конечно, многие приспосабливаются, нанимают управляющих. Но это же не сильно меняет картину. Либо ты торговец, ремесленник, либо — военный.

Да и не так много стрельцов зажиточных, которые могли бы позволить себе найм людей. Сыновья могут решить проблему. Но зачастую у стрельца и сын стрелец. Так что с уходом стрельцов частью торговля замирает.

Так что страдает экономика, в том числе. А это сбрасывать со счетов никак нельзя. Напротив, часть ремесла, того, где играют роль стрельцы, никак не сможет оформиться в товарное производство. За мануфактурами нужно тщательно следить, тут не разорвешься между ремеслом от случая к случаю, и службой.

А мотивация? Во время подавления бунта я столкнулся с тем, что отнюдь не все стрельцы готовы умирать условно «за Веру, Царя и Отечество». Берегут себя, стараются уйти в сторонку даже во время боя. И это же не трусость, как таковая. Это сбережение себя и забота о других.

Ну как же помирать стрельцу, если у него большая семья? А это не редкость. Или что у него много имущества, свое дело? Нет, никак нельзя. Еще же заказ на производство нужно выполнить.

Вот и нужна более радикальная реформа армии. Мало того, так она есть у меня! Даже на бумагу положил свои мысли и алгоритм, последовательность введения новшеств. Кто бы еще помог воплощать все это в жизнь? Григорий Григорьевич Ромодановский?

— Укусно? — спрашивала Марфа. — То я стряпала. Токмо матушке не говори, что ведаешь. А то она все меня непутевой кличет, а я по хозяйству больш за нее сравляюсь.

— Не буду! — шепотом сказал я, усмехаясь. — Но и ты… Не рассказывай. Видела же, егоза?

Марфушка опустила стыдливо глаза в пол.

Да знаю я, что подсматривала сестра, когда я поцеловал, да не сдержался и долго, Анну. Ее я отправил на рынок за продуктами. Не хочу есть то, что готовят в Кремле. Это стало опасным.

Пришли с повинной, конечно, негодяи и откровенно малолетние преступники. И каялись вроде бы так искренне, самозабвенно… Переигрывали сильно. И что я могу подумать в таком случае? Время выгадывают. Мол, примерились, покаялись, я расслабился, и все, можно наносить удар. Если даже не так, то перестраховаться считаю необходимым.

Тогда возникает вопрос, а как может мстить стряпчий у крюка? Яд — как одно из решений. Контроль кухни у стряпчего.

— Ох и коса же у нее… Черная толстая… Мне бы такую. А ты блудишь с девицей той, али как? — говорила сестра.

Я чуть было не поперхнулся. Такой прямолинейный и провокационный вопрос задала. И ведь формулировки не выбирает. Прям правду-матку рубит.

— Мала еще об том думать, — буркнул я.

— Замуж, стало быть, не мала, а думать, выходит, что и рано? — ловила меня Марфа на противоречиях.

Сестрёнка одна осталась со мной за столом, мать куда-то отошла. Марфа уложила локотки на столешницу, подпёрла подбородок и с интересом смотрела, как я ем вкусную, но, если уж по-честному — вредную еду.

Если не начну тренировки, а буду подобным образом питаться, то вскоре я превращусь в Колобка. Получится такой боевой Колобок, который будет катиться по полю и сбивать вражин, словно кегли. Не лучшая тактика ведения боя. Наверное, я все-таки в достаточной мере потренируюсь и стану полноценным бойцом без лишнего веса.

Но ведь когда-то можно и расслабиться. Тем более, в отчем доме.

— А правду люди бают, что ты Кровавый полковник? — спросила сестрица.

— Ты что молвишь-то такое⁈ — строго одёрнула Марфу входящая в комнату мать.

Она несла в кувшине какой-то напиток.

— Кисельку испробуй, сын, — не менее строго, как только что одёрнула сестру, обратилась мать ко мне.

Таким приказам я подчиняться готов. Кисель был явно не тот, который я пил когда-то. Этот ягодный, на меду, по-моему, так и с какими-то специями. И еще густой при густой. И где только ягод набрала, чтобы сварить такой… пудинг? Холодильников и морозильных камер как-то в этом времени не предусмотрено. Впрочем, были же какие-то помещения для хранения продуктов?

— Где братья? — спросил я.

Пришлось прибегнуть к силе воли, чтобы отодвинуть от себя вкусные и сытные булки. Я назвал бы их даже пышками. Еще и кисель нужно попробовать.

— Так всё в мастерской и возятся, — сказала мать, решительно придвигая мне недоеденные в глиняном горшочке пышки. — Заказ жа Вяткина справляют. Аж на сто рублев дохода будет!

— А то и верно. Не наладить работу в мастерской, да лишиться заказов, то и отцовскому делу придёт конец, — сказал я, также решительно отодвигая обратно горшочек с лакомством.

— То-то и оно. А после смуты, почитай, что отцовская мастерская и осталась на Москве одна такая. На Кукуе ещё есть оружейные мастера. Ну и царския мастерские, иных нет, — сказала мама, вновь двигая ко мне пышки.

Эта игра в перестановку горшка с лакомством могла бы продолжаться ещё долго. Но я решительно встал из-за стола и поклонился.

— Благодарствую, матушка, всё вкусно и сытно, — сказал я.

Мать недовольно посмотрела на меня, а потом махнула рукой.

— А мне сватов засылать желают, — похвасталась сестрёнка.

Я посмотрел на маму, она осуждающе качала головой.

— Не пристало девице каждый час о замужестве своём думать. Нынче у нас Егор Иванович хозяин, ему и решать, — мама указала на меня.

— Кто сватается хоть? — спросил я.

— Сынок сотника Собакина. Гуляка ещё тот, — произнесла мама, своим тоном показывая своё негативное отношение к подобной партии для Марфы.

Я посмотрел на красавицу сестру.

— Найдём, кому такой цветок отдать, — усмехнулся я.

Марфа зарделась, засмущалась. А после резко поднялась из-за стола, подхватила явно большой, не по размеру, сарафан и убежала прочь.

Как есть ребёнок. По своему разумению и не думал бы отдавать свою дочь в таком возрасте замуж. Нынче же времена такие, тут ничего не попишешь. Если девицу держать до восемнадцати лет, то она уже будет считаться чуть ли не старой девой.

— Никаких сватов пока не будет! — решительно сказал я.

— Ты, Егор, по старшинству мужнему хозяин. Токмо четырнадцать годков девице. Пора и подумать об замужестве, — возражала мне мама.

— Я хозяин, мне решать! — с нажимом сказал я, недобрым взглядом посмотрев исподлобья на маму.

Она некоторое время пронзала меня взглядом, а потом улыбнулась.

— Вот так и потребно. Ты нынче хозяин над нами, тебе решать. Ну и к слову моему прошу тебя прислушаться. Собакины — ладно. У них дела идут не шибко споро. Нынче их ножи да сабли никому и не нужны. Сколь много осталось после битв кремлёвских. Но тут жа и кто сурьезнее посвататься может, — сказала мама.

Она посмотрела на горшок, решила всё-таки убрать его со стола.

— Ну, говори! Вижу, что ещё есть женихи! — потребовал я от мамы.

Жених действительно был. И вот он, пусть я его и не видел, мне уже категорически не нравится. Мать имела разговор с каким-то купцом. Вроде бы и важная птица он. Вот и думает мать о том, что для того, чтобы в нашем роду был достаток, чтобы спрос на наше оружие только рос, родниться нам нужно с купеческой семьёй.

— Да я и не против. Ну ты же сама сказала, что он не по нраву Марфе, — сказал я. — А кто не по нраву сестре, тот и мне не угоден.

— Так, когда же такое было, чтоб девку спрашивали⁈ — выкрикнула мама.

— Я так сказал! — жёстко припечатал я и ударил кулаком по столу. — Не дам неволить Марфу.

Мать немного бурила меня взглядом, но подчинилась, пошла выносить еду.

Как только вышла мама, тут же зашёл в комнату Никанор. Он с трудом сдержался, чтобы не посмотреть вслед матери. Она в свою очередь также одарила его взглядом, но засмущалась и пошла быстрее.

Полгода пройдёт — нужно будет этих людей всё-таки каким-то образом свести друг с другом. Иначе только взглядами и будут обмениваться. Никанор ждал большую часть своей жизни мою мать, подождёт ещё полгода-год. Но нам нужен крепкий хозяйственник. И чем не купец? У дядьки вполне успешная лавка, торгует не шелками, но тканями. Может и чем иным промышлять.

— Говори! — потребовал я от дядьки.

— Да что ты такое удумал, Егор Иванович? — спросил Никанор. — Стрельцы лавки свои закрывают, мастерские оставляют, все идут собираться куда-то. Коли поход наметился, так о том предупреждать нужно загодя, за две-три седмицы.

Да понял я уже, что пора заканчивать эти сборы. Прошло четыре часа с момента объявления сбора, а на пункт, сюда, рядом с моим домом и недалеко от сгоревшей усадьбы Первого стрелецкого полка, пришло в лучшем случае человек сто.

И все эти люди — сыновья, но не старшие стрельцы. Или те, кто не имеет своего дела, приработка.

— Объявляй людям, кабы расходились по домам. А сотников и десятников ко мне… К вечеру, — сказал я.

Я приехал домой не с пустыми руками. Воспользовался тем, что у меня был неограниченный доступ в хранилища Кремля. Там находились и вина заморские, и закуски вкусные. Кроме того, раз уж из Кукуя присылали мне каждое утро пиво, то попросил их сразу дать пару бочек.

Наверное, стрельцы сильно на меня серчали за то, что взбаламутил их. Так что будем подслащать им жизнь, скреплять коллектив в том числе и пьянкой. Как бы только при этом самому оставаться всё-таки трезвым.

Пойду нынче до брата в мастерскую и после еще поговорим с тобой, Никанор. Зело важный разговор будет, — сказал я, собираясь выходить из дома.

Наш дом был не богат и не беден. Три комнаты имел, да женскую комнату. Хотя последнее, когда дом разделен и выделяется женская зона — уже признак благополучия.

Кроватей, как и в Кремле, не было. Так, лежанки из тюков, набитых сеном. Но была икона. Небольшая, я бы сказал, даже маленькая. Но само наличие иконы резко повышало статус любого жилья.

Ну а пока я решил пойти в мастерскую. Она находилась рядом. Инструмент во время бунта из нее был вывезен. Была опасность, что близкое расположение к стрелецкой усадьбе грозит разграблением, или сожжением. Бог миловал, как и дом не спалили. Пограбили только, но главное добро так же вывозили в Троицу.

Так что братьям еще понадобилось время, чтобы вернуться и наладить работу. Степан и Ваня встречали меня с каким-то подозрением. Или же всё ещё обижаются, что не получилось отца правильно похоронить? Знаю я, уже Марфа рассказала, как Иван сокрушался, и как даже чуть ли не проклинал меня, что так обошлись с батюшкой. Но младший брат отходчив, об этом еще и батюшка успел мне сказать. А вот Степан… Упертый.

— Ну уже, браты? — спросил я, развёл руки, приглашая к объятиям. — Живы изнову вместе.

Младший, Ванька, было дело дёрнулся ко мне, но посмотрел в сторону среднего брата, Степана, и остановился. Степан Иванович Стрельчин смотрел на меня исподлобья, хмуро. Мы с ним, получается, погодки. Так что наверняка какое-то соперничество имело место быть.

Это нормально для подростков, детей. Но никак не приемлемо между взрослыми людьми. Нам друг друга двигать вперед. Ну или мне продвигать Степана с Иваном. Немалые надежды я на них возлагаю. После учебы со мной, только.

— Высоко взлетел ты, Егорий. Смотри, кабы крылышки не опалило солнышко, — пробурчал Степан.

— А ты, как я погляжу, ссориться со мной удумал? — решительно сказал я.

Брат замялся, а младший так и вовсе смотрел то на меня, то на Степана, казалось, что сейчас ещё и голову свернёт.

— Будет нам, родичам, ссориться. Погляди лучше, что я принёс тебе, — миролюбиво произнёс я.

Степан переминался с ноги на ногу. Было видно, что пытается совладать с собственными эмоциями и всё-таки перестать обижаться.

Я действительно не хотел никаких ссор в своей семье. Именно что в своей семье. Так ощущал и ранее, окончательно себя убедил в этом и отступаться не вижу никакого смысла.

— Ну уже, Стёпка? — в нетерпении подталкивал к правильному решению своего брата Иван. — Ну буде уже…

Степану, если мы погодки, то получается лет девятнадцать, около двадцати. Ну, а Ивану было всего тринадцать. Так что он, естественно, тянулся к старшим. Но сейчас оказывался умнее Степы, точно.

— Ну давай, погляжу, что ты там принёс, — снизошёл, наконец, Степан.

Это мне очень даже повезло, что семейный бизнес моего отца, Ивана Степановича Стрельчина, был связан с производством оружия. Можно будет пробовать какие-то новшества вводить. Пробовать.

Сперва я предлагал своему братцу лишь только воссоздать то, что уже было создано до него. Я хотел себе что-то вроде револьвера. Для начала — из тех попыток создать подобное оружие, которое были в первой половине XVII века.

Тут и русские оружейники постарались, и немцы с голландцами. Подобные многозарядные пистолеты в широкое применение не пошли. Думаю, что и вовсе это полумёртвая тема, пока не будет изобретён унитарный патрон.

Но создать единичные экземпляры многозарядных пистолей, десять-двадцать единиц, вполне себе можно. Тем более, что я немного, но разбираюсь в этом направлении. Да, там нужна сталь. Причём желательно и прочная, и одновременно гибкая.

Насколько знаю, сейчас ещё не открыли возможности марганца и других важных добавок для производства стали. И в этом направлении можно было бы поработать. Ну и без такого материала как-то же оружейники могли сделать почти что револьверы. Эти люди многое умели и умеют делать, на самом деле.

Проблема же не в том, чтобы изобрести, сделать экземпляр. Вопрос состоит в массовом товарном производстве. Можно получить шедевр, но в лучшем случае он будет положен в музей, которых еще и не существует. А вот пусть будет и менее отличное оружие, но качественное и много, — это цель.

— Видал я такие. Как бы ещё в Кремле ты нашёл образы… — с видом знатока, а, может, так оно и было, Степан рассматривал мой чертёж. — Зело мудрёная парсуна [парсуна — рисунок].

— А спытаю, есть ли такие в Кремле, — пообещал я.

А сам про себя подумал, что это будет не так легко сделать. Всё-таки если у главного стряпчего на меня имеются серьёзные обиды, то вряд ли он поможет мне в этом деле.

Когда была оборона Кремля, некоторые склады с оружием открывались. Выдачу их дополнительного оружия защитникам занимался какой-то из подручных воеводы князя Григория Григорьевича Ромодановского. Да и не так много нужно было дополнительного оружия. Все больше огненного припаса.

Сейчас воевода Ромодановский отправился в свою усадьбу. Это, конечно, рядом с Кремлём. Но вряд ли теперь люди князя будут иметь возможность копаться в кремлёвских оружейных арсеналах.

— Сделаю! — уверенно сказал Степан. — Нынче приходил ко мне подручный Григория Вяткина. Так что могу обращаться.

Степан был горд, что вызвал особый интерес у именитого русского оружейника, Григория Вяткина. Можно было утереть нос заносчивому братцу. Я уверен, что такой особый интерес к ремеслу моей семьи вызван моим резким возвышением при дворе. Не стал бы я полковником и приближенным к царскому двору, так может и не приходил бы никто.

Так что и женихи у Марфы появились, и оружейники царские стали интересоваться нашей семейной оружейной мастерской. Вероятно, я даже сам до конца и не осознаю, какими возможностями сейчас обладаю.

Но пусть не сейчас, но через года два я уже должен буду настолько влиять на государя, что и заказы в нашу семейную мастерскую посыплются как из рога изобилия. Уверен, что и женихи к Марфе табунами станут ходить.

Стоит только государя убедить сделать один или два заказа, как сразу же поймут, к кому стоило бы обращаться, чтобы получить преференции от царя.

Ничего, есть у меня ещё одна очень интересная мысль. Она денег должна принести, а также существенные выгоды и для меня, и для Отечества. Хочу со временем ввести систему поставщиков царского двора.

Это своего рода будет знаком качества, брендом. Если хочешь получить такое звание, а вместе с ним и отличительный знак, так плати. И не только плати, но и демонстрируй качественную продукцию.

— Ещё, братец, держи! — с улыбкой сказал я.

Вниманию Степана Ивановича Стрельчина доставлен чертёж. Куда как менее сложный и подробный, нежели предыдущий. Я предлагал «изобрети» штык. Не какой-то багинет, который солдаты перед штыковой атакой будут засовывать в дуло. А самый что ни на есть штык, позволяющий стрелять из ружья, даже будучи примкнутым.

Долго я думал, какой выбрать тип штыка: игольчатый или всё-таки ножевой. Вроде бы игольчатый существенно удлиняет ружьё, делает возможным увеличить дистанцию врага для его поражения. Но он только колит, не дает наносить резанные раны.

Кроме того, ножевой штык — это еще и нож, так нужный каждому солдату. Или просто ностальгия замучила по штыку к Калашникову. И моё сознание противилось игольчатому.

— Ладьте вот такие! — указал я на ножевой штык.

Конечно, было бы неплохо унифицировать оружие. Сделать его исключительно одного калибра, чтобы штык от одного ружья подходил к другому. Но такая работа мне казалась сложной: тут в рамках ремесленной мастерской никак не обойтись. Завод ставить в таком случае нужно. Или подумать все же об универсальном креплении?

А как там поживает Никита Демидов? Специально этим оружейником я никогда не интересовался. Советский фильм про Демидовых смотрел, по киноленте и ориентируюсь. Вроде как Никита Демидов должен быть уже достаточно взрослым, чтобы иметь и навыки, и некоторый опыт в создании оружия, также и организаторские способности уже мог обрести.

Будет такая возможность, так обязательно нужно поинтересоваться Демидовыми и послать в Тулу кого-нибудь. Там же они сейчас жить должны. Как минимум повод будет. Ведь вроде бы одним делом занимаемся. Можно и пригласить вероятного великого оружейника. Так сказать, для обмена опытом.

Я еще приду в мастерскую, и не раз. Но… прогресс запущен? Я сделал нетипичный для развития России шаг? И пусть пока только вооружение, будет и много другого. Было бы только время!

От автора:

В поисках БЕСПЛАТНОЙ книги для отдыха? Тогда вас ждёт новинка в жанре Бояръ-аниме!

Инженер в теле князя, своя деревня, Дальний Рубеж, интриги и орды нежити!

https://author.today/reader/491397/4619797

Глава 7

Москва

21 мая 1682 год

— Чего ты блуд в наш дом принёс? — строго спросила меня матушка, как только я вернулся из мастерской. — Девица ентая. Я ж ведаю, что вы лабызалися с нею.

— Анна — душа заблудшая. Но никак она не блудливая. И даже ты, матушка, говорить такое не станешь, — жёстко сказал я.

Мать пронзала меня взглядом. И при всех моих эмоциях, которые я испытываю к этой женщине, позволять ей манипулировать собой я не стану. Матушка же словно проверят меня на характер — так и норовит против сказать, повелеть, приказать.

Сперва я прощал такое общение, вяло сопротивлялся. Но чем дальше… Прекрасно понимаю реакцию матери. Я тот, кто только что стал дворянином и у которого впереди, казалось бы, продолжение полёта или даже ещё больший взлёт. И тут какая-то безродная.

Но для меня… Первое, и не безродная, если уж на то пошло. Второе, ну очень нравится. Красавица, на которую не налюбуюсь. И не нужно терпеть женщину. А нельзя не хотеть ее. Есть и третье… Я почти уверен, что если не будет еще признаков предательства, то Анна может стать для меня опорой. Тем самым тылом, который для сильных мужчин порой значит куда как больше, чем что иное. Тылы заставляют двигаться дальше.

— Чем тебе не по нраву пришла девица Алёхиных? — спросила матушка. — Ладная такая! И род Алехиных — дворянский в пятом колене, так точно. И мужей у них будет. Были и вторые воеводы. Нас бы усилили.

— Алехины? Нет, матушка. Вот Ивана женить на их девице, то да. Но не нынче же. Как же женить…

Хотел было сказать, что «детей». Но осознал, что не буду понят. Время такое, что мои моральные принципы из будущего не приемлемы. Может еще и потому стремятся быстрее произвести на свет потомство, что смертность большая. Не буду в этом копаться. Но и не стану в конец ломать свои понятия. Тринадцать лет девчонке? В куклы еще играть, а не замуж!

Разговор продолжился, но я отвечал однозначно, словно отбивался, как в настольном теннисе. Видимо, матушка посчитала, что для меня Анна — это временное решение мужских потребностей, не более. Матушка говорила ровно, словно бы вопрос Анны и не стоит вовсе.

— Ты не будешь больше за моей спиной хоть с кем-либо договариваться. Не по Марфе, не по мне, али по будущему братов моих, — решительно говорил я.

И всё-таки мать явно имела рычаги давления на моего реципиента. Она никак не могла отступиться и принять мои решения. По всем понятиям этого мира, именно я хозяин и глава рода.

— Апраксия Алёхина и вовсе девица тринадцати годков. Ну куда ж ей замуж-то, дитю неразумному? — возмущался я.

— Кровь пустила — уже не дитё, а жена, родить способная, — возразила мне мать.

Мне самому мысль претит думать о тринадцатилетней девочке, невесте от Алехиных, как о возможной своей жене. Так что я даже не всматривался, насколько эта девчонка миловидна или красива. Лишь одно не могло не привлечь внимание — она была толстой. Слишком. Девочку спасать нужно от ожирения, а ее откармливают.

Было такое впечатление, что весьма захудалый нынче дворянский род Алёхиных недоедал, лишь только эту девочку откормить.

— Придётся принять то, что я решаю и что буду делать, — по прежнему строго высказывался я.

— А в ином разе монастырь? — спросила мама. — Отошлешь меня в обитель? Так не пужай! И сама мыслю туда уйти.

— В ином разе я стану реже себя навещать, — сказал я.

Анна уже вернулась. Конечно, я хотел бы, чтобы мы, как спокойная и нормальная семья, могли бы посидеть за столом, пообедать и поговорить. Ну ладно, Анна не имеет статуса. Но в будущем же было нормально привести девушку, познакомить с родителями…

Очень противоречило мое отношение к женщинам, которое переместилось из будущего вместе со мной, с тем, что принято в этом времени.

Я не могу просто так взять и даже в угоду матери игнорировать женщину, перед которой чувствовал свою ответственность. И мне не нравилось, что любые отношения с противоположным полом — это исключительно про женитьбу.

Одновременно со следствием я рассматривал возможные варианты женитьбы. В этом мне помогал дядька Никанор. И за время поиска той, которая бы могла мне приглянуться, одновременно и усилить мой род, я не нашёл ни одной девушки.

Не готов я связывать свою жизнь с той, которая мне категорически не нравится ни внешне, ни по характеру. Мне будет просто неуютно и неинтересно жить с забитой домостроем женщиной.

Да и кроме того, боярскую дочь мне никто не отдаст. Уже даже потому, что рождённых в сильных родах распределяют девиц ещё когда те ходить не умеют. Это я не касаюсь вопросов сословности. Еще не готовы документы, у меня нет грамоты на дворянство. Пусть уже и считаю себя дворянином. Так что наш род будет самым молодым в России. А это имеет значение.

А что касается девиц из дворянских родов, то даже и там можно было найти только лишь либо сильно молодую, либо явно не совсем приятной наружности девушку. Как правило, еще и третью-пятую дочь побочной линии. Иные также уже распределены.

И еще один момент меня беспокоит. Так, если я возьму себе в жены девицу с сильного, пусть дворянского, не боярского, рода, то будут попытки поставить меня в подчинение. Нет… Не выйдет.

У Меньшикова, в конце-концов, не было сильного рода за спиной. Но Светлейший сделал себе карьеру при Петре, что и князья обзавидовались. И я даже знаю немало методик Александра Даниловича, как он влиял на мнение государя. Так что в худом случае, пойду по его стопам. Не хотелось бы… Ибо там есть место разврату и пьянству. Лишь, как крайний случай использую.

И что может показаться смешным, но я вот думаю… А не познакомить ли Меньшикова с государем раньше? Гад он был, вор, плут, скотина… Но Александр Данилович во многих делах оказался отличным менеджером. Давать бы только чаще по шкодливым рукам.

Так что поиски невесты я прекращаю. А дальше будет видно.

Вторая половина дня прошла в разговорах, в обсуждении со Степаном возможностей штыка. Мой брат выразил здравую мысль, что ножевидный обоюдоострый штык может стать проблемой для солдат. Они элементарно при зарядке могут резать руки.

Сперва я подумал, что это не совсем так: доступ к стволу будет вполне свободный. Однако также подумал о том, что в суете боя, вероятно, солдаты не будут чётко и выверено заряжать свои ружья. Немного дрогнет рука — и она уже порезана. Все-таки игольчатый штык? Вот же дилемма. И не думал, что придется столько сомневаться.

Так что будем думать. Мало того, нужно ещё и смотреть на практике. Вот сделаем и такой и сякой штык. Станем пробовать. Как работать винтовкой с примкнутым штыком, я знаю. Учили такой премудрости.

— Добре, брат, сделаем сразу четыре штыка, али даже пять. До Собакина обращусь, пущай куёт, — соглашался со мной Степан.

Как пошли рабочие разговоры с братом, так и отношения наладились. И это еще батец не знает о будущих сюрпризах. Мне нужно будет вспомнить, как выглядят, а еще лучше, так и пробовать сделать в металле и дереве, станки. В том числе и для нарезки стволов. Были такие в петровскую эпоху, точно знаю. Почему бы на лет так двадцать раньше не появиться им.

А ближе к вечеру я отправился в усадьбу Третьего стрелецкого приказа. Именно здесь и предполагалось собрание всех десятников и сотников моего полка.

Это, конечно, могло быть опрометчивым. Всё-таки в холодной до сих пор находится Иван Андреевич Хованский. Но другого места пока нет. Да и вряд ли кто отправится смотреть, кто именно находится в узниках тюрьмы.

— Как он? Поздорову ли? — спрашивал я у Прохора.

О ком именно идёт речь уточнять не нужно. Конечно же, я интересовался Хованским.

— Даст Бог, так и на поправку пойдёт, — отвечал десятник.

Я посмотрел на Прохора суровым и требовательным взглядом.

— На поправку он пойти не должен, — сказал я.

Реакция Прохора мне понравилась. Он пожал плечами, мол как хочешь.

А зачем мне Хованский живой-здоровый? Чтобы он мог в любой момент изменить свои показания? Разве же если Матвеев или кто иной захочет его спросить, то могу ли я отказать в этом? Нет.

По всему выходит, что мне нужно подумать, как с одной стороны всё-таки показать доказательства живого Хованского, чтобы не обесценить его показания. И одновременно — чтобы он ничего не взболтнул лишнего.

И как именно этого добиться, я уже имею представление. Наркотики. Беленой его обкормить, чтобы, когда я покажу Хованского кому-нибудь из бояр, Иван Андреевич не смог бы сказать ничего вразумительного и внятного. Ну и в скором времени, умер. Жестоко, понимаю. Но это вынужденная жестокость.

Я некоторое время размышлял, стоит ли мне встречаться с предводителем бунтовщиков. Посчитал, что это не так уж и обязательно. Злорадствовать и любоваться больным человеком, пусть и откровенным злодеем, не то удовольствие, которое я хотел бы испытать.

— И гляди, Прохор, чтоб никто не посмел приблизиться к холодной. Ты сам и будешь тут стоять и не пущать, — приказал я.

Выражение лица Прохора явило бурную эмоцию. Он откровенно возмущался, дважды открывал рот, но не находил слов, чтобы мне высказать всё то негодование, что испытывал. Рассчитывал, стервец, видимо, что примет участие, так сказать, в банкете.

Однако, судя по всему, и Прохор меняется — превращается во вполне адекватного офицера, с пониманием службы и долга.

А вот с кем я действительно хотел встретиться, кого вызвал к себе, так это с Игнатом. Анна обещала, что ничего не скажет своему дядьке. И тот не должен знать, что разоблачён как шпион Матвеева.

Я сидел в своём кабинете, в полковничей горнице, как между собой стрельцы называли рабочее место полковника. Ещё раз просматривал списки своего полка.

Теперь я считал, что в Первом стрелецком приказе теперь не только бойцы непосредственно моего полка. Сюда же я приписывал и тех, кто примкнул ко мне во время бунта. И с этими новыми людьми нужно было срочно решать.

Мне понравилось то, как действовал сотник Волкович с теми стрельцами, которые пошли за него. Безусловно, я не намерен далеко от себя отпускать Гору. А ведь он тоже назначен мной сотником. Больше сотни с собой привёл.

Вот и выходило, что по численному составу мой полк в полтора раза больше, чем до недавних событий. Сейчас неразбериха со стрелецкими полками такая, что если кто-то кого-то куда-то перепишет или переведёт — никто ничего и не заметит. Некому и замечать.

Если так разобраться, я могу приписать своему полку кого угодно. Могу даже «вольную» выписать стрельцам. То есть отправить стрельца на свои хлеба. И пока не появился кто-нибудь деятельный, кого поставят головой над всеми стрельцами, нужно ловить момент и действовать.

Например, теперь у меня, как у главы Следственной комиссии, находятся списки личного состава всех стрелецких полков. Что-то сгорело, что-то восстанавливается прямо сейчас со слов самих стрельцов. И никто не имеет больше информации, чем я сейчас.

Так что я и пользовался моментом. А ещё думал, как можно, даже не производя реформы, но уже начать реформирование стрелецких полков. По крайней мере, своего полка. И некоторые мысли на этот счёт у меня были. Жаль, что мои возможности пока не позволяют внедрять что-то по-настоящему прорывное.

— Ты звал меня, Егор Иванович? — спросил Игнат, входя в мой кабинет.

Я не стал подниматься со стула, а здесь даже был и такой предмет мебели. Сразу показал Игнату своё недовольство.

— Что случилось? Али Аннушка чем обидела, а ты решил злость на меня слить? — спрашивал Игнат.

Я понял, что он знает про наше сближение с Анной. И это мне крайне не понравилось. Тут или сама девушка рассказала своему дядьке, или же он за мной присматривает. Всё-таки второй вариант был предпочтительнее.

— Ходить вокруг да около я не стану. Всё для меня ясно и понятно. Ты — собака лживая, пёс при хозяине своём, Матвееве, — жёстко сказал я.

Увидел, как рука Игната дернулась к поясу.

— Стоять! Медленно нож достал и положил на стол, — повышая тон и добавляя в голос металл, говорил я.

Нехотя, но Игнат подчинился.

— Что? Не нравится тебе, когда я псом матвеевским называю? А как иначе? Девку под меня подложил, сам мне товарищем стал. И предал. Так кто ж ты, коли не вор? — отчитывал я старика.

Ко мне в кабинет вошёл моложавый мужчина в возрасте. Но тут он превратился в поистине старика, немощного, уставшего от жизни. Осунулся.

— Всё, что я делаю, то для Анны, для дочери моей, — пробормотал Игнат.

— И для тебя всё то. Неужто Матвеев серебром не платит? Али не посулил тебе волю вольную? — теперь уже усмехнулся я.

Некоторое время мы молчали. Не выгоняя Игната, я даже продолжил заниматься тем, что делал до прибытия этого предателя. Читал списки и черкал в них, распределяя кого куда направлю и кто, к сожалению, погиб во врмя бунта. Было время подумать у Игната. Я давал ему шанс.

Нельзя разбрасываться такими людьми. Тут же и голова на плечах, и явные способности к разведке и шпионскому делу. Он же интриган по своему и характеру и воспитанию.

Между прочим, как я уже знал, Игнат в том числе и отличный боец. Он феноменально ловко метает ножи. Даже в его шутейках есть элементы акробатики. Так что шутки-шутками, а он смог бы метнуть мне прямо в лоб свой нож. Не особо вериться, что пробил бы череп, да и я не успел бы увернуться. Но проверять, почем-то не хотелось.

— Ты хочешь, кабы я был за тебя? Так я уже за тебя. Боярин Матвеев не ведает, что Хованский жив. Не ведает он и о том, что Софья Алексеевна приняла волю твою… — чуть распрямившись, видимо, набравшись сил, говорил Игнат.

— А ты, стало быть, ведаешь, что я предложил царевне? — спросил я.

— Не все, — ответил Игнат.

Ну и как мне лишаться такого человека? Притворство и придворные интриги за столько лет явно изменили характер Игната. И этот человек, если будет в руках того же Матвеева или каких других бояр, станет в том числе и для меня проблемой.

Тут или убивать Игната, чего категорически не хочется, в том числе и потому, что это разгладит полностью наши отношения с Анной. Или же прощать и принимать в свою команду. Этого хочется. Вот только нужен строгий контроль.

В конце концов, как я говорил Анне, так могу и сказать Игнату…

— Что было до моего явления в твоей жизни, то всё прощается. Что будет нынче и в грядущем — будет без прощения. Буду считать, что не предал ты меня, а нынче решил быть со мной, — после долгой паузы сказал я.

— А теперь выкладывай всё, что ведаешь о Матвееве, что может мне сгодиться! — потребовал я.

— Боярин присылал Анну к тебе. А я за неё в ответе. Так что пошёл за дочкой своей. И не можно мне не говорить Матвееву о тебе. Я тебя поважаю, но Матвеев боярин. Пожелает, то и тебя и меня прижмет, — сказал Игнат.

— Ну это еще посмотреть… А про тебя… Что и как будешь рассказывать боярину, будем с тобой совет держать. Будет то, что говорить никак нельзя. Но если ты не будешь доносить Матвееву, то он найдёт того, кто станет это делать, — соглашался я с Игнатом.

Конечно же, Матвеев меня не оставит в покое. Ведь я не собираюсь вновь опускаться на сколь-либо ступенек в социальной лестнице вниз. Поднялся высоко — нужно понять что к чему. И пока я хотел бы на этой вершине обжиться. Я буду интересен не только Матвееву, но и всем остальным. Заблуждаться нельзя.

Подозрительно тихо пока со стороны Патриарха. Ещё некоторые бояре вернулись в Кремль в Боярскую думу. Там другие процессы. Одоевские начинают играть свою партию. Так что и меня не забудут. Начнут наживать. А отбиваться-то мне нечем. Но это только если не применять грубую силу и идти на преступление. Так что Игнат нужен.

— Осторожный он, боярин Матвеев, — начал рассказывать Игнат всё, что знает об Артамоне Сергеевиче.

На самом деле, ничего такого крамольного или компрометирующего Матвеева я не узнал. Игнат догадался, кто именно стоит над театральной постановкой, когда было покушение на Петра. Об этом и я знал. Но прямых доказательств в отношении Матвеева нет.

Заинтересовала только девка, которую он совратил. Это дочка одного из стряпчих в Кремле. Может быть, и подумаю, как эту информацию использовать.

А в целом, Матвеев взялся за свои дела вполне грамотно и со знанием. Насколько я знаю, сейчас проходит что-то вроде аудиторской проверки казначейства. Конечно же, и этот деятель будет красть. Но тут уже вопросы в масштабах и о том, что и кроме воровства нужно ещё что-то делать.

— Скажи Матвееву, что у меня есть допросные листы и показания казнокрадства Милославских, — выслушав Игната, сказал я. — Одну бумагу я могу тебе даже дать, покажешь, скажешь, что выкрал.

Игнат кивал головой. Он прекрасно понял свою роль и принял ситуацию.

А тут всё достаточно хитро получается. Если Матвеев начнёт сильно давить на Милославских, то они хоть как-то, но должны отвечать. Вряд ли уже получится поднять стрельцов или совершить какое-то вооружённое действие.

Я задумался…

— Вот ещё, что можешь ему передать. Останешься на встрече моей со стрельцами. Послушаешь меня. А после решим, что из этого следует знать Матвееву, — сказал я и улыбнулся.

А ведь приятно, когда из сложного положения получается поставить всё в достаточно выгодную позицию. Теперь у меня уже были мысли: а ведь это отличная находка, что Игнат будет докладывать и Матвееву.

Таким образом могу наталкивать этого деятельного боярина на какие-то действия. Вот пусть послушает о том, как я вижу формирование своего полка.

А потом ещё подкину каких-нибудь идей по улучшению состояния казны. Например — ввести листы с гербовой печатью. Правда, прежде всего мне нужно об этом рассказать государю, чтобы он знал, от кого именно пошла идея, и уважение большее испытывал.

Не так уж и обязательно, чтобы все новшества исходили от меня. Напротив, это даже и опасно. Вот если Матвеев предложит то, на что я его мысли направлю — вот она филигранная работа прогрессора.

От автора:

История попаданца в наполеоновскую эпоху, от самодельной лупы до первого в России оптического прицела. От беглого подмастерья до поставщика Двора ЕИВ. https://author.today/reader/486964/4575163

Глава 8

Москва

21 мая 1682 года

Скоро стали приходить офицеры. Ну, привычнее мне так называть десятников и сотников. Ещё был промежуточный чин полусотника, но почему-то в первом стрелецком полку он применялся мало. Только в сотне Митрофана Меньшова был ещё и полусотник.

Во двор входили недовольные мужики, но их лица сразу же разглаживались, как только они замечали стоящие под навесом бочки с вином и пивом. Стрельцы гладили свои бороды и чаще всего загадочно улыбались в предвкушении. Уже и забывалась утренняя тревожность и суета, связанная с объявлением общего сбора.

Люди этого времени, если не брать в расчет продуманных и хитрых бояр, чаще, словно дети. Эмоциональные, верят слову, не ждут подвоха. Далеко не все понимают, когда льется настоящая ложь. Но сегодня я лгать не собирался. А вот убеждать, да.

— Славное дело мы сделали с вами — отстояли жизнь царя истинного, Петра Алексеевича, — начинал я свою речь, когда во дворе Третьего стрелецкого полка собрались озадаченные стрельцы.

Однако уже скоро мои пафосные и бравурные речи сменились упрёком.

— Нынче утром я сбор объявил. Никак не по нраву мне, как сие дело ладилось. Оттого и подумал, а стоит ли каждому из нас службу нести? — сказал я и увидел на лицах некоторых собравшихся испуг.

Никто не хотел терять стрелецкую службу. Даже те, кто уже зарабатывали и побольше жалования, терять плату от государства не собирались. Это же не только шесть-десять ефимок, но и хлебное жалование, обмундирование, овес и сено для коней.

— Не пужайтесь вы. Никого прогонять не стану. Токмо порядок нам потребен. Вот предложение моё…

Понимая загруженность немалого количества стрельцов, я предлагал некоторым из них, у кого есть своё прибыльное дело, постоянно службу не нести. Пускай занимаются ремёслами или торговлей.

Я хотел создавать обозную службу, которую в будущем переименовал бы в интендантскую. Пусть одна часть стрельцов служит, а другая им, получается, прислуживает.

— А еще… Есть у многих из вас нынче серебро. Заработали, обороняя скарбы боярские, — говорил я, тактично не вспоминая, что были у нас эпизоды и с явным грабежом, пусть и усадеб бунтовщиков. — Можем мы создать с вами обчество с развитием ремесел, торговли, выручать дружку. У кого свадьба, так и подарок от обчества. Кто сгинет, а все мы под Богом ходим, семье выручка.

— Мудро… А заробатывать как? Растратим все, что есть на веселья, да вдовам помогая, — задали резонный вопрос стрельцы.

— На паях обчество будет, управляющий, будем торговать, производить, помогать дружке в этом деле, я внесу половину от всех долей, — сказал я.

— Обдумать потребно сие, — сказал Волкович.

— Думайте. Не все могут войти, но помощь и поддержка будет токмо тем, что вложится, — сказал я.

Предполагалось создать своего рода акционерное общество, объединить в корпорацию многие производства и торговые лавки. Пусть к куда как в меньших масштабах, но это своего рода Ост-Индская голландская компания. Не знаю, есть ли уже такая же у англичан.

Мне нужна база для прогрессорства. А это ведь не только технологии в промышленности. Прогресс может быть и в финансовой сфере, в области управления и продвижения товаров. К примеру, подготовить все к будущему созданию банка. Лет так через десять.

В будущем придумано много методик управления, регулирования предпринимательства. Не скажу, что я уж прям специалист. Но немного в процессах разбирался. На уровне менеджера среднего звена.

Начать даже со стратегического планирования и синергии многих производств-ремесел. Если объединить усилия мелких лавочников, то можно, к примеру, создать отдельный рынок, с какими-нибудь акциями, развлекаловками, то есть со стандартными обманами покупателя, что так активно применяли в будущем. Создать красивые вывески, чтобы привлечь внимание, даже платить отдельным горожанам, чтобы рекламировали и проводили соседей за товарами. Не паханное поле для деятельности, на самом деле.

Реклама, опять же. Ведь суммируя силы, можно чуть ли не открывать рекламный отдел, ну или избу. Как рекламу обозвать по-нынешнему, и не знаю, но это не означает, что ее не должно существовать. Глашатые-бирючи, например, могут быть рекламщиками. Немало уже то, что они будут завлекать людей.

Так что есть очень много способов продать то же самое, что и у соседа, но более эффективно. Развиваться будем, уверен в этом. И еще посмотрим, во что может превратиться такая вот корпорация. Думаю, что в нечто немалое, если только политики не начнут претендовать на свой куш в деле. Но тут уже моя задача, как обезопасить «обчество». А от каких вероятных бандитов стрельцы да не отобьются? Интересно, насколько криминал в Москве организован.

Более того, если будет прибыль, а она будет, то последует и создание отдельных отрядов охраны. Под какой личиной они будут, чтобы не привлекать дополнительное внимание, разберемся. А вот что им делать… Большой полет фантазии и более реалистичных планов. Но все по порядку…

— А если поход, то кто идёт? — задали вполне резонный вопрос.

— Обозные всем обеспечивают. А в поход идут строевые, — отвечал я.

— Сие, как боевые холопы? Кабы сам испомещенный не шел, а за него ратились? — уточнял один из десятников.

Да, по факту сравнивать можно. Но в нюансах, все же другое. Это военная корпорация, которая живет по своим правилам, но выставляет для государства ту силу, которую требуется.

Свой полк я собирался разделить на обозных и строевых. Строевые должны были заниматься непосредственной боевой подготовкой. При этом не допускал никаких отвлечений на сторонние дела. Пусть максимально постигают воинскую науку. А не от случая к случаю, когда главное — это научиться заряжать ружья. Нам же еще зарождать не самую простую науку штыкового боя.

Обозные же должны обеспечивать таких бойцов нужным для пропитания довольствием. При этом и обозные получали бы стрелецкое жалование.

Я прекрасно понимал, что это полумеры. Однако лучше половина моего полка будет профессиональными и вышколенными солдатами, чем все стрельцы останутся на том же низком уровне подготовки и мотивации.

— А как же жениться строевым? — последовал очередной вопрос.

— А после трёх лет службы могут и жениться, — назвал я условия.

Конечно же, в строевые пойдут в основном молодые стрельцы, либо те, у кого нет своего серьёзного хозяйства. И тут же делать из таких людей оседлых мужей было нельзя. Тогда просто не имеют никакого смысла изменения. Ну и все желающие. На то она и корпорация, что можно будет свое дело передать под управление «обчества».

— Так иные службу и нести никакую не будут? Только серебром да хлебом одаривать? — новый закономерный вопрос.

— Иные следствия будут учинять и следить за порядком в Москве, — отвечал я.

Это ещё одна полумера. Получается, что создаю прототип полицейской службы. И полицейские у меня уже сразу с нажитым имуществом. Может, тогда меньше коррупции будет? Не факт, но хочется же верить в лучшее.

А ещё в современных условиях мне кажется абсолютно необременительной полицейская служба. И отчётности, и бумажек тут будет немного. И различные профилактические мероприятия, занимающие львиную долю работы полицейских будущего, будут минимальны.

— Распределим улицы московские. Кожный стрелец-обозник на тех улицах будет следить за порядком. Нашему полку не так много и достанется. Так что сам ли стрелец, али кого просить о том — то воля ваша. Но коли случилось что на земле вашей, то идти ко мне, и разбираться станем, — описывал я службу обозников.

Как уже говорил, состоятельные стрельцы не хотят служить. При этом отказываться от жалования также не собираются. Ну так пусть наведут порядок на своих участках, да спокойно занимаются ремеслом.

А как именно, я подскажу. Можно назначить и ответственных на каждой улице из числа горожан. В этом времени еще достаточно инициативных городских низов, и не только. Купечество, например, будет заинтересовано в охране и правопорядке. Это же экономия на охране. Можно создать своего рода общины, «дружинников», милицию.

Таким образом, по моей задумке и получится, что и военная служба будет поставлена на более высокий уровень. Одновременно и другим стрельцам будет чем заняться.

У каждого из них сейчас есть излишки денег. Всё-таки не только я один заработал во время бунта. Так почему бы эти деньги не вложить в дело?

— А что предлагаешь, полковник? Чай не пищали ладить? — раздался возглас из толпы. — Мастерская рода твоего и без того не бедствует.

— Мне решение нужно от вас, как от хозяев. А уж что ладить будем, то скопом решим, — сказал я.

А почему бы не сделать действительно прототип будущего банка? Доросла ли ментально своим сознанием Россия, чтобы уже начать думать о банковских операциях? Как мне кажется, говорить о бурном развитии экономики крайне сложно, если нет места, где активные люди могут взять кредит.

Дав почву для размышления, а все иные вопросы, кроме службы, я оставлял на откуп стрельцам, пригласил их к столам.

Аннушка вместе с Марфой и под руководством недовольной матушки уже как час суетились и накрывали сразу четыре длинных стола. Особыми деликатесами своих офицеров я баловать не собирался. Но одного быка заранее пришлось купить, как и изрядное количество хлеба. А вот что выпить — я принёс из Кремля.

Сам я недолго столовался. Не такой уж я и любитель пьяных застолий. Да и было понимание, что на каждом корпоративе существует два этапа праздника: официальный, нудный — до того момента, как начальник напьётся или уйдёт; ну и тот этап, когда начальника уже нет. Тут раздолье и веселье.

Пусть расслабятся. Гайки закручивать нужно постепенно, не вызывая недовольства.

А я отправился ночевать в отчий дом. Демонстративно взял Анну за руку и повёл в ту комнату, которую отвели только для меня. Может быть, сегодня и не будем проверять на прочность мебель. Но я хотел уснуть, обнимая свою женщину.

С петухами я отправился на тренировку. Да, был там почти что в полном одиночестве. Мало того, так во дворе Третьего полка, словно те ожившие мертвецы, сновали туда-сюда стрельцы. Ну или те существа, которые были в красных кафтанах и с убийственным перегаром. Сегодня у всех выходной, отоспятся, придут в норму.

Я не перенапрягал организм. Не хотел осложнений. Но немного побегал трусцой, размялся, отжимался. Потом брал не тяжелые камни и делал умеренно силовые упражнения. Нужно приобретать нормальную форму. Я же молодой парень, я же полковник.

Позавтракал, забрал Анну и направился в Кремль. Честно, так и не особо понимаю, где мой дом. С Анной мне хорошо, и будто бы прибыл с невестой к матери в отчий дом. Не жить, а проведать матушку. А живем мы… На съемной квартире. Такие ассоциации. А, еще и дом строится. Усадьбу Хованского пока расчищают. А после так и ремонты начнутся. Никанор обещал сговориться со строительной артелью.

Не скажу, что дома прям отдохнул. Определённое напряжение, прежде всего, создавала мама. Ей, конечно же, Анна не пришлась ко двору. Королева-мать посчитала мою женщину недостаточно достойной меня, получается, что принца, если не короля. И даже увещевания, что Анна — княжна… Или как там будет называться дочь ногайского бея? Бейша? Словно бы гейша, что мне категорически не нравится.

— Пошто мне сарацинов ентих почитать? Людоловов? — отвечала тогда матушка.

Но и не сказать, что посещение дома вызвало хоть какое-то противоречие. Я чувствовал к этим людям теплые чувства. Да, была обида на мать, но такая, как обижается сын. Прощая многое. Ну а сестренка? Это же просто прелесть. Энергичная, умная. Но не образованная, конечно, читать и чуть-на-чуть умеет писать, но с огромным потенциалом к развитию. Жаль, что ее ждет домострой. Ну, по крайней мере, пока не будет кардинальных изменений в русском обществе.

Сегодня был объявлен выходной день. Следственная комиссия, все без исключения её служащие отправлялись по домам. Ну кроме тех, кто охранял подследственных.

Если мой полк занял усадьбу Третьего стрелецкого приказа, то для подследственных пришлось выделять две другие усадьбы. Привлекались разные службы для охраны бунтовщиков. И вот им, конечно, не положен выходной день.

Но разве же кого-то из моих подчиненных должно волновать, как я отчитаюсь? Они свою работу делают. Так что вчера, получается, отдохнул я, сегодня отдыхают другие. Но оно и правильно. Тот, кто хорошо работает, имеет право на достойный отдых. Как говорил не так чтобы сильно давно почивший государь Алексей Михайлович: «Делу время, потехе час». Правда, у меня закрадывается мысль, что он имел в виду несколько иное, чем я. Но в целом поговорка мне нравится.

Впрочем, я бы не назвал своё пребывание дома исключительным отдыхом. Немного, но получилось поработать в мастерской. Понаблюдал за тем, как братец Степан нарезал ствол ружья. Не думал, что среди продукции нашей мастерской есть ещё и винтовки.

Пора уже начинать заниматься исполнением приговоров. Впрочем, на днях у меня отчет в Боярской Думе в присутствии царя. Там все и решиться окончательно.

Безусловно, следствие может ещё продолжаться и месяц, и два. И это нормально, даже с учётом того, что ко многим вещам мы относимся, в сравнении с тем, как это было принято в будущем, халатно. Однако, мы последовательны и скрупулёзны, если касаться принципов ведения следствия этого времени.

Вернувшись в Кремль мне хотелось перекусить, но решил все же дождаться вечера. Ем я избыточно, мало того, так и три, если не четыре, раза на день. В то время, как принято есть два раза. Так что выдержу.

Еще раньше я запрашивал встречу с Григорием Григорьевичем Ромодановским. И сегодня рассчитывал с ним поговорить. И когда я увидел человека от князя, то обрадовался. Радости, конечно, я не показал. Фасон держать нужно всегда.

— Князь будет тебя ждать у конюшни, яко завершится Боярская дума, — сказал мне порученец от князя Григория Григорьевича Ромодановского.

— Передай князю, что я буду ждать его, — сказал я.

Не совсем приятное место для встречи — конюшня. Однако, видимо, Григорий Григорьевич решил сохранить в тайне наше с ним общение. Если бы кто другой, равного мне социального статуса, сказал ожидать его у конюшни, то я бы, может быть, и послал его к чёрту.

Вот только Ромодановский нужен был мне больше, чем я ему. Я прекрасно понимал, что те предложения по Следственной комиссии, что я буду выносить как итоговые, в том числе и с наказаниями для участников бунта, вряд ли пройдут.

То есть по-любому мне укажут, что этого нужно туда-то сослать, а с этим нужно поступить таким-то образом. Кроме того, обязательно сочтут, что приговоры крайне милостивы. Хотя, как по мне, отправка большинства бунтовщиков в Сибирь, к Албазину, — это еще то испытание.

Да, я собирался всеми правдами и неправдами, но насытить военное русское присутствие на Амуре. Как по мне, в иной реальности проср… зря потеряли русскую реку Амур.

И ведь не только дело в самой реке, хотя и она — транспортная артерия, как рыболовство. Дело еще и в том, что в регионе есть немало отличной для сельского хозяйства земли. Если получится застолбить земли за Россией, да сохранить сельскохозяйственные угодья, туда и люди прибудут. Освоение Сибири и Дальнего Востока пойдет куда как лучше.

А насколько я знал, осада китайцами-маньчжурами Албазина не была «в одну калитку». Русским почти что удалось отбиться. Пусть и численно врага было очень много, и корейцы воевали за цинцев с вполне добротным огнестрелом.

Но шанс дать бой у нас очень большой. Снабжение, артиллерия, увеличение личного состава и представительная, неглупая, дипломатическая миссия — вот те опоры для заключения с Китаем прочного и выгодного для нас мира.

Амур — наш! И уже в этом мое прогрессорство будет очевидным. А там… по стопам Семена Держнева. Жалко мне будет только известную музыкальную группу из будущего, которая пела свой хит про продажу Аляски. Ну да напишут еще что-то. Дадим хороших поводов для песен!

От автора:

✅ Новая история старого Врача в теле храброго Воина Древней Руси!

✅ Новые могучие враги, тяжкие испытания и лютые приключения!

✅ Воин-Врач: на первые книги — скидка! https://author.today/reader/448643

Глава 9

Москва. Кремль.

22 мая 1682 года

Если я хочу, чтобы все было так, как я хочу, то мне необходимо заручиться поддержкой. И не кого-нибудь, а бояр. Пусть не всех, части из них. Но количество членов Боярской Думы должно быть таковым, чтобы все запланированное мной реализовалось. Сложно это, не без того. Но и я понимаю принципы построения интриг.

Безусловно, первым человеком, к которому я обращусь за помощью и поддержкой, будет Григорий Григорьевич Ромодановский. Потом я обязательно должен буду поговорить и с другими людьми, также вошедшими в Боярскую думу. Если Ромодановский будет за меня, то, учитывая коллаборацию этих двух бояр, Языков также меня поддержит.

Более того, я готов пойти на соглашение, да хоть бы даже с самим Афанасием Нарышкиным, чтобы только прошли мои решения. Этому можно было бы и денег предложить. Судя по всему у дядьки царя какое-то психологическое расстройство на почве богатства. Как этот синдром называется? Плюшкина? Дракона? Он же удавится за копейку и крайне ревнив, если кто еще зарабатывает, кроме его. Впрочем, вряд ли Афанасий Нарышкин и зарабатывать-то умеет. Воровать — да.

Насчёт мести Афанасию Кирилловичу Нарышкину я пока не особо-то и думал. Не знаю, как оно было в иной истории, но здесь и сейчас он уже достал всех и каждого. Честолюбивый, заносчивый, откровенно грубый и бесхитростно напористый — в таком виде он даже был мне несколько выгоден.

Оказывалось, что я отнюдь не самая главная заноза у бояр. Пусть воюют с Афанасием, которого вынужденно поддерживают другие Нарышкины.

— Князь, боярин, — сказала я, поклонившись подошедшему Григорию Григорьевичу Ромодановскому.

Минут сорок мне пришлось ждать князя-воеводу. Впрочем, минуты ожидания были компенсированы общением с моим конём. Ох и зверюга! Будто бы чует человека. Своенравный конь был у Хованского. А теперь у меня.

Так что я хотел бы наладить дружеские отношения с этим свободолюбивым великолепным животным. Но ещё было бы неплохо подумать, как сохранить такое богатство при себе. Ахалкитинец был столь породистый, что даже мне, человеку не так чтобы хорошо разбирающемуся в лошадях, было понятно — мой конь, если не царь среди других коней, то уж «боярин конский» точно.

— Хотел ты чего? Нынче такие игрища в Боярской Думе, что нам видеться нельзя, — словно оправдывался Григорий Григорьевич.

— Помощь твоя нужна, боярин, — сказал я и посмотрел в глаза Ромодановскому.

Сомневался Григорий Григорьевич. Наверняка ему не очень-то и полезно будет сейчас поддерживать меня. Правда, смотря в чём. Если только не выдавать мои решения за свои. И я готов отдать пальму первенства Ромодановскому, пусть бы и сказал, что это он меня подталкивал на решения.

Действительно, сейчас что ни заседание Боярской думы, а собираются они через день, так чуть ли не с кулаками друг на друга лезут. Ещё нет заключения Следственной комиссии, не обнародованы свидетельства казнокрадства и преступной деятельности Милославских, прежде всего, в экономической сфере. А боевые действия за условно говоря «министерские кресла», что занимали представители этого рода и их клиенты, начались.

Так что-то, что касается злодеяний Милославских, обязательно будет поддержано Боярской думой и утверждено. Единственное, чего наверняка захотят — больше крови. Но я бы и в прямом, и в переносном смысле не рубил с плеча.

— Софью… разумеешь же ты… Вижу, что разумеешь, какая она, — когда я быстро, буквально за пять минут описал все свои решения по основным фигурантам стрелецкого бунта, поглаживая почти седую бороду, говорил Григорий Григорьевич: — Софью Алексеевну боятся. А патриарх так и вовсе… Разумна, поймёт, что владыка наш также замешан.

Сказав это, Рамадановский даже немного отстранился от меня, рассматривая и изучая мою реакцию. Я стоял ровно, без лишних дёрганий. Так что Григорий Григорьевич не мог найти во мне фанатичного поклонника патриарха Иоакима. Кабы не узрел Ромодановский и вовсе безбожника.

Или же подозревает меня боярин, что я знаю о патриархе куда как больше положенного?

— Помочь тебе желание имею. Как и впоследствии службу стребую. Готов на сие? — сказал Ромодановский, потом поспешил добавить: — Серебро и иные подарки придётся мне боярам подносить. В сговор вынужденный вступать с Одоевскими.

— Не могу и не стану говорить тебе, боярин, что любую службу готов сослужить. Соратником тебе на поприще развития отечества нашего — завсегда да. В том и шпага моя, и разум, и те люди, которых я поведу за собой. Но служкой уже ни для кого я не стану, — сказал я.

Наступила пауза, даже какое-то неловкое молчание. Явно, что реакция на мои слова от Ромодановского должна последовать. И тут настолько всё рандомно, что предугадать крайне сложно.

Ведь кто я такой в понимании знатного боярина? Выскочка, временщик. Лишь только персонаж в сложившейся ситуации. Но лихие дни прошли. Наступили привычные будни политической борьбы. Я ведь, по сути-то, здесь и сейчас не нужен.

— Коли бы ранее подоспели иные бояре, что кинули Москву перед бунтом, а нынче возвращаются, так смели бы тебя уже давно. Им ты никто, али и вовсе напоминание о позоре их, боярском. А нынче ты голова комиссии следственной… Иные ждут, когда следствие закончится, так и убрать подале полковника Стрельчина, — говорил Ромодановский.

На самом деле я прекрасно понимал, о чём он сейчас говорит. Прибыли тузы боярские, которые сбежали ранее. И теперь своими пузами желают растолкать тех, кто оставался рядом с Петром Алексеевичем в лихую годину. Вернуть свое положение. Да и коллективно будут жать на Матвеева. Если только тот не даст суровый отпор. Опять же… Тут было бы и мне чем заняться.

Только пока ещё не учли бояре того, что я нашёл очень действенный механизм взаимоотношений с царём Петром Алексеевичем. Это только кажется, что все продумано, что бояре взяли и договорились о чем-то важном. И все исполнилось.

Между тем, государь может такую истерику закатить, чтобы вернули ему любимого наставника, что мало не покажется. Остается только немного царя к этому подвести. А еще на ближайших уроках мне нужно быть настолько интересным, интригующим и основательным, чтобы государь спал и видел наши занятия.

К примеру, я уже распорядился двум десяткам стрельцов прибыть завтра в Кремль, чтобы наглядно еще раз повторять основные принципы тактики линейного строя. Хочу еще попробовать объяснить преимущество «косого» строя, при помощи которого в будущем Фридрих Великий одерживал свои самые значительные победы

В таком случае намного проще будет вернуть меня государю, чтобы царские истерики сильно не портили складывающуюся политическую игру между боярами.

Вот только даже и Ромодановскому, к которому я испытываю чуть больше доверия, чем ноль, о своих гарантиях я рассказывать не стану. Увлеклись бояре противостоянием, но не видят, что возле государя творится. А ведь в силу войдет будущий император… Думаю, что они это поймут пораньше, чем совершеннолетие или ранняя женитьба.

Пауза затягивалась. Григорий Григорьевич буравил меня взглядом. Пой посыл, что я не служка, ему явно не по нраву пришелся. Все тут слуги, и только бояре — слуги государя. А остальные слуги для бояр. Такая иерархия, которую я нарушаю своими заявлениями.

— А ежели ты самовольный, так отчего же мне своё серебро тратить на подкуп иных бояр? — спросил Ромодановский. — Трать свое. Есть же у тебя в достатке ефимок?

— Григорий Григорьевич, по первое, тебе самому сие нужно. Али не ведаю я, что с Василием Васильевичем Голицыным у вас добрый торг шёл? Али не разумею я, что Нарышкины удумали зажимать иных бояр своей властью… — отвечал я.

Доводы на самом деле были так себе. Ну и поторговаться же нужно было. Если нет чего-то существенного, то можно раздавать и «значительное до размеров большого».

Вместе с тем действительно прав был Ромодановский. Если я хочу быть самостоятельной фигурой или хотя бы иметь достаточно признаков своей воли, то мне необходимо как минимум за себя в ресторане платить.

Про ресторан я, конечно, образно.

— Сколько серебра нужно, кабы подкупить половину из бояр? — напрямую спросил я.

— Не все бояре стоят так дёшево, что их можно купить. Уступки нужны, назначения… — Ромодановский посмотрел на меня весёлым, хитрым взглядом, будто бы постиг какую-то истину и безмерно этому счастлив. — А ты повлияй на то, кабы я стал головой всех стрельцов.

— Как это сделать? — подобрался я.

На самом деле, чтобы именно Ромодановский командовал стрелецким войском, для меня это было самое лучшее решение и выход.

— Так пущай Васька Голицын, али ещё кто из бунтарей, поведает, что убоялись меня, — сказал Ромодановский. — Вот кабы я был головой стрелецкого войска, так и не было бы ничего.

На мой взгляд это было слишком прямолинейно и как-то… по-детски что ли. Мол, одна банда подростков не хотела связываться с другой бандой, потому как там среди бойцов есть грозный воин.

А может быть, действительно, не всегда нужно искать сложности и ещё больше погружаться и учитывать специфику нынешнего времени. Если кого боятся, значит, явно уважают и, значит, можно за этим человеком спрятаться.

А разве в будущем не так? Да нет же. Именно так, лидеров боятся. И то, что возможно при слабом лидере, недопустимо при сильном, пусть они и занимают одно и тоже положение. Лишь только прячутся за многими условностями и нагромождениями.

— Всё как скажешь, так и сделаю, — сказал я, подумав, добавил: — Еще соберу челобитную от всех стрельцов. Пусть они тебя просят быть головою над ними. Ну и ты мне чинить преград не станешь.

— Вот же… Говорю с тобой и в толк никак не возьму… Ты откель такой взялся? — усмехнулся Ромодановский. — Согласный я.

— И я согласен.

Легко соглашаться, когда делать будешь то, что и так собирался.

— А насчёт серебра… полтысячи ефимок хватит? — спросил я, ввергая Ромодановского в недоумение.

— Это ж сколько ты взял с усадьбы моей? Приказчик мог пятнадцать долей отдавал. Там столько не было, — удивился и даже несколько с угрозой задал вопрос Григорий Григорьевич.

— Сильно меньше взял от тебя, боярин. А потерял там сильно больше. Когда твоё добро и твоего родича спасали, добрых стрельцов, товарищей своих я потерял, — дозированно добавляя металл в свой голос, говорил я.

Тут бы ещё не перегнуть палку, не задеть боярский гонор Ромодановского.

В целом мы с ним решили. И этому обстоятельству я был безмерно рад. Я ещё сильно хотел пойти на контакт с Одоевскими. Что-то они лихо начали вокруг себя собирать «беглецов» — тех бояр, которые покинули Москву в преддверии бунта.

У меня есть показания на некоторых из бояр, из числа тех, что вернулись уже через день после неудавшегося штурма Кремля. Причём нисколько не поддельные. Почитай, что треть из беглецов высказывали своё одобрение в нелёгком деле, как оказалось, свержения Петра Алексеевича Романова. Они не высказывали своего желания видеть на престоле Софью, но все говорил в пользу Ивана Алексеевича.

Думаю будет достаточно, чтобы анонимно припугнуть таких деятелей, дабы они хором пели в защиту тех решений, что мной уже приняты, реализацией которых я прямо сейчас занимаюсь. Ну а не анонимно… Так разворочу выводами Следственной комиссии боярское болото так, что пищать еще станут, упыри. Дали такой инструмент в мои руки!

— Добрый конь. Видал я этого коня, — когда по моему жесту конюх подвёл великолепного жеребца, Ромодановский даже забыл уходить.

— Да вот… один болезный подарил. Ну и ему, хворому да духом сломленному, ни к чему такие кони. Подобный зверь слабого хозяина не примет, — сказал я, используя огромное количество намёков.

Получилось, что я рассказал и про Хованского, что он, дескать, не помер. А ещё, что сам себя считаю сильным, что означало к бою готовым.

Тут бы ещё мне лихо вскочить на коня и отправиться на выезд, за конюшню, на круг, чтобы учиться ездить. Но, конечно, такой воин, как Ромодановский, раскусил бы мою немощь, как наездника. Учиться мне еще и учиться.

— Лихой ты, полковник. Коли что случится с тобой, и свечку поставлю в храме, и горевать буду, — сказал Григорий Григорьевич, направляясь к группе людей, ожидавших его неподалёку.

Проводив взглядом Ромодановского, я обратился к конюху.

— Давай, Антип, десять кругов, более времени сегодня потратить не могу, — сказал я.

Антипа, если можно так сказать, «завербовал» Никонор. Далеко не все подчинялись стряпчему у крюка. Он хоть и главный среди стряпчих, но всё больше командует непосредственным бытом царя и других обитателей Кремля. А вот конюхи ему не подвластны.

Более того, мне нужен был кто-то, кто будет со мной заниматься верховой ездой. Это же просто позор какой-то, что я отвратительно держусь верхом на коне. Вдвойне стыдно, что имею одного из лучших коней во всей Москве.

Потому конюху и было выплачено пять ефимок, обещано ещё больше, чтобы он и новости какие сообщал — мало ли о чём говорят в конюшне сильные мира сего, — и учил меня верховой езде.

Туда пять ефимок, сюда… Лучше бы корову купил, да не одну, сколько уже приходится тратить. И не отобью траты жалованием главы Следственной комиссии. Не дешево все же обходятся мне моё положение и необходимые политические игры.

В этот раз я уже более уверенно держался в седле.

— Признал тебя, полковник, Буян, — придерживая за уздцы коня и поглаживая его гриву, сказал конюх Антип.

Действительно, конь будто бы чувствовал, в чём я не уверен, подставлял мне чаще свою шею, приостанавливался, как только я начинал заваливаться из седла. Такое поведение животного позволяло быть ещё более уверенным, и на девятом круге я уже достаточно бодро шёл рысью.

— Люди бают, что прогнул ты стряпчего у крюка. С повинной пришли сыны его, да стерьви Настасьи отказал… Он человек злобливый. Такого за спиной не оставляют, ежели нет желания жить без тревог, — напоследок сказал мне Антип.

— Без тревог, Антип, живет только тот, кто ничего не делает. Но за совет спаси Христос тебя. Учту, — сказал я.

Разделся, еще немного в конюшне же позанимался: качал пресс, отжимался, провел бой с тенью.

После направился в Посольский терем, домой, к еде и к Анне. Мы прибыли от отчего дома с немалым запасом продуктов и Анна должна была сама готовить. Есть хотелось неимоверно. Да и было уже достаточно поздно, чтобы ещё позаниматься шпагой или потягать камни, которые я же и собрал за конюшней.

А ещё ноги будто бы сами вели меня к Аннушке. Организм недвусмысленно намекал, что к сладкому процессу любовных утех готов. И что важнее? Еда, или это… Вот бы одновременно есть и заниматься этим… Двойное удовольствие. Но, нет, смешивать же мед с сахаром?

Открывал я дверь с улыбкой мартовского кота. Предвкушал, как поем и начну баловаться со своей кошечкой. Можно было бы и поменять местами: сперва баловство, а потом приём пищи. Так и не определился.

Зайдя в спальню, я увидел стоящие на столе горшочки, но далеко не сразу заметил Анну. Куда запропастилась? Должна же быть уже дома.

— Что случилось? — выкрикнул я, подбежав к корчившейся от боли девушке.

Она держалась за живот и согнулась под стол. Потому не сразу и заметил. Глаза Анны были красными, болезненными.

— Я укусила, — дрожащими губами пробовала что-то сказать Анна. — Я маленький кусочек укусила… Не вини меня за то, что трапезу твою порушила.

Да о чём она вообще думает?

А вот то, о чём думаю я, некоторым деятелям очень не понравится… Пора бы и оскал свой вновь явить. Все знать должны. Но действовать буду нелинейно. Подставляться так же нельзя. Мысли были…

Я тут же принялся промывать желудок Анне. Надеюсь, что все не так критично. «Кусочек» же только съела. Обманщица. Говорил же, чтобы сама готовила и не отходила от еды ни на миг.

От автора:

✅ Самый редкий жанр на АвторТудей — ОБРАТНЫЙ ПОПАДАНЕЦ!

✅ Читайте громкую новинку о нестандартном попаданце. Вышел седьмой том.

Матерый опер погиб в 1997-м, выполняя долг.

Очнулся — в теле молодого лейтенанта в нашем времени. Мир изменился. Преступники — нет.

Старая школа возвращается.

✅ Первый том со скидкой: https://author.today/work/450849

Глава 10

Москва

22 мая 1682 года

Что сделать, если нужно прикрыть откровенную глупость или ложь? У меня есть убеждение, что при такой необходимости эту ложь нужно кричать громче всех. Создать шум, панику. Условно нужен эффект массовости. Ну и верить в то, что выкрикиваешь.

Это когда все что-то делают по твоему сценарию, но до конца не понимают, что именно и ради чего. А ещё, если все вокруг кричат одно и то же, то даже умный человек, способный критически мыслить, постесняется высказывать своё недоверие к происходящему.

Вот примерно что я думал делать.

Анна тяжело дышала, её сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Моя тревога за жизнь молодой женщины при этом постепенно сходила на нет. Да, это был яд. И, скорее всего, Анна не солгала, когда сказала, что лишь немного откусила.

Я заметил тот сахарный крендель, который был чуточку надломлен, причём так, будто для симметрии отломан небольшой кусочек. Боюсь даже представить, что могло быть, если бы она съела целый крендель или несколько. Были у меня сомнения и насчёт остальной еды.

— Но ведь я же тебе говорил не брать еду у кого попало. Самой готовить. Да ещё и давать на пробу стражe и стрельцам, — тихим, почти ласковым голосом, но всё же отчитывая за провинность, сказал я Анне.

Она ничего не отвечала. Было видно, что сильно смущена. Процесс промывания желудка — вещь интимная. Особенно когда человек ещё находится под страхом смерти. Он может вести себя непредсказуемо и выглядеть далеко не образцово. Да и я не хочу вспоминать, как пришлось действовать без клизмы.

По мне, так произошедшее ещё больше нас сблизило. Теперь уж точно, я видел все… А, нет, осталось принять роды.

А вообще не знаю, как кому, но мне, человеку, прожившему жизнь, кажется: если муж и жена принимают друг друга даже в отвратительном состоянии — это и есть любовь. Анна не была пьяна. Но поведение и сам процесс очищения организма натолкнули меня на подобные ассоциации.

И, наверное, хорошо, что я сразу не бросился мстить тому, кто приложил к этому руку. Прав тот мудрец, который сказал: «Месть — блюдо холодное».

Скорее всего, кто-то был недалеко от моей комнаты и слушал, что происходит в спальне. Десятник, который прибежал на крики, успел сказать, что кого-то спугнул. Значит тот, кто решил меня отравить, а заодно и Анну, уже знал, что я жив.

Я не собирался действовать линейно, тут хитрый, нестандартный ход нужен. Так выкрутить ситуацию, чтобы с нее выгоду получить. Но при этом уничтожить своих врагов и тех, кто покусился на жизнь моей женщины.

В дверь постучали. Я аккуратно убрал голову Анны с колен, переложил на подушку. Анна попробовала возразить, но я приложил палец ко рту и улыбнулся.

— Отдыхай, — сказал я, указывая на воду. — Пей сейчас больше, у тебя обезвоживание.

— Без вошение? — сказала Анна, но я вновь приложил палец к губам.

Подошёл к двери и отодвинул массивный засов. На пороге стоял дежурный десятник, имени которого я даже не удосужился узнать.

— Полковник, стряпчий у крюка готовит телеги и собирается ехать, — сообщил мне десятник радостную новость.

Она показалась радостной потому, что теперь у меня не оставалось сомнений, кто именно покушался на мою жизнь и на жизнь моей женщины. Еще грешил на Афанасия Нарышкина, или даже на интригу Матвеева. Мало ли. У первого тормозов нет, слишком зарывается.

А у второго свои резоны могли быть. Вон, я же помню, кто подстроил покушение на государя во время бунта. Помню, но не использовал такую информацию. Правда она все больше обесценивается, но случая не представилось.

— Велишь задержать? — спросил десятник. — Нынче же изловим.

Я задумался ненадолго.

— Нет, пусть уедет, — сказал я. — Сколь в твоем десятке стрельцов?

— Так пятнадцать будет

— Пятерых отравляй за ними, те, что верхом добре скачут. Не дать как выйдут из Москвы, так взять стряпчего, повязать и ждать. Вестового токмо прислать, — сказал я

Ещё подумал и добавил:

— Сотню стрельцов велю вызвать в Кремль.

Пусть будут верные мне люди в Кремле чуть в большем количестве. Да и для общего антуража и создания необходимой картины нужно дополнительное присутствие вооружённых людей. Многие тут же вспомнят бунт и мою роль в его подавлении. Не будет лишним напомнить, что я могу.

— Пять стрельцов оставь с Анной и пусть запрутся; открывать — только мне. Остальных собери и пойдете со мной, — приказывал я.

Вскоре я шёл со всей едой, что продолжала стоять на столе, к царской кухне. Я оказался безжалостен по отношению к обитателям Кремля и не думал идти тихо. Я думал только о том, как пройти через кремлёвские палаты и спуститься вниз на царскую кухню нарочито громко.

Из комнат стали выходить дьяки и слуги. Наверняка их хозяева посылали разобраться, что же там за шум и кто не даёт им спокойно спать.

На кухне была лишь одна женщина — грузная, сидела на лавке, прислонившись к стене, и храпела.

— Встать! — выкрикнул я.

Женщина открыла глаза, резко подхватилась и побежала к столам. На столах лежали хлеба, окорока, колбасы.

Но она быстро опомнилась. Верно решила, что я вряд ли пришёл набирать еду. Остановилась, развернулась ко мне и внимательно посмотрела.

В это время я осматривал кухню: каких-то следов преступления здесь не было.

— Кто передавал еду Анне? — строго спросил я.

— Так я и передавала, — растерянно ответила женщина. — Анна пришла, приговаривала, что не успела своему касатику… тебе, стало быть, Егор Иванович, сготовить трапезу.

Получалось, что о нашей связи с Анной знает уже вся кремлёвская кухня. Придётся считать, что об этом знают все. А это — проблема. Живу, получается, в блуде.

На подобные шалости могут закрывать глаза, но ими же можно и воспользоваться против меня. Всё зависит от того, как повернуть информацию и какие цели при этом преследовать.

— Кто ещё был на кухне? Когда стало известно, что еда эта… — я указал на горшки и поднос с кренделями. — Кому она доставалась?

— Так никого и не было. Окромя токмо Марьи Матвеевны, — пожав плечами, отвечала женщина.

— Кто такая? — продолжал я, так сказать, допрос.

— Да как же ты не ведаешь? Жена она стряпчего у Крюка, — сказала женщина. — Больш за него, за мужа свого, властвует над нами.

И у меня всё срослось. Ну, или почти всё; оставалось лишь выяснить, по чьей инициативе решила меня отравить: своей ли или стряпчего. Впрочем, это не так и важно.

Тем более, если стряпчий собрался куда-то бежать, то он уже в курсе того, что произошло. Думаю, побег этого деятеля связан не только с попыткой укрыться от правосудия за отравление. Мои слова о возможном соучастии в бунте вполне могли послужить поводом для бегства. Обещал же, что добьюсь казни стряпчего. А я пока что никогда слова своего не нарушал. Да и репутация «кровавого полковника» о многом говорила.

Однако обвинения, похоже, будут другими.

— Анна не для меня еду брала. Эта снедь была для Петра Алексеевича, — сообщил я, внимательно глядя на стряпуху.

От моих слов её реакция сильно не изменилась. Значит, по всей видимости, она не причастна и не понимает, что здесь происходит.

Женщина показалась мне добродушной и простой. Аннушка не раз говорила, что на кухне есть добрые люди, которые её подкармливали. Порой Настасья, хозяйка, могла морить Анну голодом, и тогда другие помогали ей.

Я резко развернулся и пошёл в крыло царских палат, где жил государь. Там же и комнаты стряпчего. Этот, что «у крюка» должен быть всегда под рукой у царственной семьи.

Так что вначале я пошел туда. Посмотреть, что к чему и… Добавить доказательств вины стряпчего, на всякий случай.

— Ждите! — сказал я стрельцам.

Нечего им смотреть на то, что я умею вскрывать проволокой замки. Мало ли какие слухи пойдут.

Замок и не был закрыт. Сильно, видимо, спешили.

Зашел в комнату, где жил сам стряпчий. Мда… вещи разбросаны, отрезы тканей, разбитые кувшины. Я прошелся. Мало ли… Вдруг бы золотишко какое нашел. Уверен, что у того, кто регулирует быт царей, питание, одежду, всегда найдется кубышка с драгоценностями. Нет. Не было.

Брать даже шелк, и такой рулон валялся, я не стал. Не золото, в сумку не спрячешь. А вот стеклянную мензурку я подкинул. Пустую, но словно бы ею пользовались только что.

Так себе доказательство. Но хотя бы… Ведь стеклянные мензурки не так уж и распространены. И чаще всего именно лекарства в них, ну или яд. Больше ничего не наливают. Кельнская вода, духи, вроде бы вообще не распространены.

— Вперед! — уже через пять минут приказал я стрельцам.

И мы пошли к государю.

— С чего ты тут обретаешься? — спросил меня сотник одного из полков иноземного строя, останавливая на подходе к царским комнатам.

— Государя отравить хотели, — ответил я. — Треба предупредить и усилить охрану.

— Куда же усилить, ежели с ним Волат-Гора, — усмехнулся сотник.

— Го-су-да-ря отравить желали! — чеканя каждое слово, сказал я.

Сотник резко переменился в лице, подошёл ближе и положил руку на эфес шпаги.

— Кто? С чего решил? — требовательно спрашивал он.

— Не тебе меня спрашивать, — резко отвечал я. — Рында государева тут? Тут Гора?

— Так и есть. Этой ночью тут. Сторожит, — сбавив тон, отвечал сотник.

Хорошо, что Гора был в Кремле. Когда я сюда вернулся, не было возможности и времени узнать это. Но предположить можно было: в последнее время он всё чаще не отходил от Петра Алексеевича и даже получил себе спальное место в небольшой комнате рядом с царской спальней.

— Веди до государя! — потребовал я.

— Так нельзя, — уже чуть растерявшись, отвечал сотник. — Ты бы испросил дозволения

Этот командир не был в моём подчинении. По крайней мере, сейчас. Но я помнил его. Во время бунта он был одним из тех, кто незамедлительно пришёл в Кремль. Ссориться с человеком, преданным Петру Алексеевичу, к которому и я намеревался быть верным, не хочется.

Тем не менее…

— Сотник, веди до государя! Я наставник его и мне вход в палаты дозволен. А коль не сделаешь этого, — я посмотрел на пятерых человек, стоявших за спиной сотника, — то поломаю тебя и твоих людей здесь же.

— Что здесь такое? — прозвучал раскат грома.

Так спросил Гора.

— Веди меня до государя, отравить его хотели! — обратился я к охраннику Петра Алексеевича, который находился в моём подчинении и в моём полку.

Гора кивнул и с подловатой улыбкой посмотрел на сотника и его людей.

— Не серчай, Демид. Полковник до государя дороже и вернее, чем кто бы то ни был. Забыл, что это он бунтовщиков первым гнал? — пробасил Гора.

— Поднимай сотник Юрия Михайловича Долгорукова, — потребовал я.

Командир медлил, и в какой-то мере это было правильно: он не мой подчинённый. Но если прозвучало о попытке отравления государя, сотник должен был действовать немедленно и отправить за Долгоруковым.

В Боярской Думе и возле трона не только шли бои за власть. Бывали и соглашения. Что делать с Юрием Михайловичем Долгоруковым, который в начале бунта был главой стрелецких приказов, но явно сплоховал в должности? Нашли решение. Никто не хотел ссориться с Долгоруковыми. Они так или иначе, но род боярский, княжеский, знатный и богатый. Так что Юрия Михайловича и назначили комендантом-каштеляном Кремля. Если что случается, то расследовать должен он.

— Ваше Величество, я намерен взять вас под плотную защиту, — говорил я взбудораженному юному царю, когда вошел в покои Петра.

Пётр Алексеевич стоял напротив меня в рубашке и накинутом халате. Глаза его были шальные и испуганные. Ночной взлом в царские покои — вещь исключительная.

Но мне нужна была и такая реакция. Только бы не переборщить и не вызвать падучую.

Уже разнеслось по всему Кремлю, что государя пытались отравить. Я посылал своих стрельцов сообщать об этом всем встречным и не сразу понял, что в деле была замешана всего одна женщина — кухарка. Она так быстро понесла новости, что я бы подумал, а точно ли Попов изобрел радио. Или Кухарка сделала объявление по всему Кремлю.

— Да как посмел ты, полковник? — в царскую спальню влетела разъярённая царица.

Она была необычайно красива. Понимаю, почему Алексей Михайлович попал в её чары. А если учесть, какой Наталья Кирилловна, в девичьи Нарышкина, могла быть лет десять назад… Ух! Огонь женщина!

— Ваше Величество, — обратился я к царице, и от такого обращения она растерялась.

Пусть растерянность была краткой, но это охладило натиск Натальи Кирилловны.

— С чего ты думаешь, что государя травить собрались? — спросила царица.

И тут в дверях показался Юрий Михайлович Долгоруков. Одевшись лишь в кафтан, он всем видом вопрошал, что происходит и почему его подняли из постели. И почему в Кремле ночует? Лилеет надежду вернуть свое влияние, которое было до бунта? Да он сейчас даже несколько растерял свой боярский лоск и статность.

— Сии сахарные кренделя и какао я просил принести с царской кухни для государя. Поутру у нас урок, и я желал почествовать Его Величество, угощать за каждый правильный ответ, — говорил я.

— И кренделя с какао отравлены? А с чего ты какао берёшь на кухне — поутру оно холодным будет, невкусным, — скептически спросил Долгоруков.

Но он вполне резонно заметил.

— Так нашёл бы, на чём подогреть. А кто же мне с самого утра в царской кухне снедь давать будет? И как успеют поутру кренделя испечь? — парировал я подозрения.

— Кто? — выкрикнул Пётр Алексеевич, привлекая внимание. — Кто желал смерти моей? И отчего же так много крамольников развелось. Не пора ли, князь Юрий Михайлович на кол кого посадить?

И глаза такие… Строгие, бескомпромиссные. Вот он — прет наружу Петр Великий.

— Жена стряпчего у Крюка, — резко сказал я.

Долгоруков развернулся и быстро пошёл к комнате стряпчего. Юрий Михайлович лишь махнул рукой, чтобы сотник сопроводил его.

По сути, всё. Больше от меня уже ничего не зависело, паника и без того разгоралась. Долгоруков придёт к стряпчему и не обнаружит его там. Этого хватит, чтобы назначить виновного. Тот, кто бежит, тому есть от чего убегать. Нужно будет передавать стряпчего Долгорукову. Но только когда преступник пройдет через холодную, которая нынче занята под нужды Следственной комиссии.

— А как ты понял, что это отравлено? — неожиданно проявила смекалку Наталья Кирилловна.

— Служанка моя отщипнула от одного кренделя небольшой кусочек… Я не знаю, померла ли она, — с неподдельным сожалением говорил я.

Дальнейшие действия Натальи Кирилловны и Петра Алексеевича меня даже поразили: мать подошла и нежно обняла сына. Он не только позволил это сделать, но и Петр прижался к материнской груди. Между ними не было наигранности. Очевидно, такое происходило и раньше.

Важно учитывать этот момент. Если связь между сыном и матерью настолько крепка, то, как бы не бились бояре, мать скажет — и сын последует её воле. Возможно, не случайно Пётр Алексеевич начал фундаментальные реформы только после того, как Наталья Кирилловна ушла из жизни. Об этом стоит подумать.

Царица для всех была образом европейской женщины, слегка ограниченной русским домостроем. Она любила театр, сочетала русскую традицию с европейскими элементами. И вряд ли она была тормозом для петровских преобразований. Но так, совпадение получается, что большинство реформ случились только после смерти Натальи Кирилловне.

Отличная интрига — это когда при минимальных усилиях происходит много шума, и ты получаешь максимальную выгоду. Можно и без шума, но шум даёт выгоду быстрее.

Вот и сейчас я был доволен: весь Кремль превратился во взъерошенный муравейник. Попытка покушения на государя стала важнейшим событием. Во время бунта, когда всё было напряжённо и опасно, такие происшествия быстро стирались из памяти. А теперь попали на передний план.

Наверняка Юрий Михайлович Долгоруков будет проводить тщательное расследование. Ему нужно реабилитироваться за ту растерянность, которую он показал при подавлении стрелецкого бунта. Пусть занимается. Я сделал всё, чтобы его расследование прошло гладко и быстро и так, как мне нужно.

— Отправляйся за стряпчим и в холодную его. Никому не говорить об этом. Пущай до утра, али больше мается. Я после с ним говорить буду, — отдавал я приказания десятнику.

Смышленый малый. Присмотрюсь к нему.

Вернувшись в спальню, я застал Анну спящей. Это говорило о многом: вряд ли смогла спать, если бы яд продолжал действовать. Значит, я правильно поступил и качественно промыл ей желудок.

Отправив стрельцов наблюдать за происходящим и доложить мне о ходе происходящего не позднее, чем через три часа (или раньше, если потребуется), я бережно снял с Анны замазанный сарафан, укрыл девушку одеялом, лёг рядом и обнял её.

Я даже не подумал, что Анна ходит, сменяя всего два сарафана. И те не сказать, что новые. Ничего. Есть чем платить. Уж с платьями, пошить, или купить где, разберётся сама. Вспомнился рулон красного шелка в комнате стряпчего. Притащить бы его. Но если кто заметит, позора не оберусь. Так что лучше не стоит.

Удивительно — с улицы доносились крики, кто-то несколько раз пробегал рядом с комнатой, где-то стучали, ржали кони. Вокруг — суета на грани паники. А здесь, в спальне, был кокон, отгораживающий от мирской суеты.

Правильно ли я поступил? Может, стоило мстить самому, без привлечения других? Нет. Я даже зловеще улыбнулся мысли что уничтожил своего врага. Обнял Анну и улетел в царство Морфея.

От автора:

✅12-й том «Чумы»!

✅Он попал в 1942 год и превратился в настоящий кошмар для фашистов. Его оружие — тёмная магия, зло во имя добра. На первые 4тома большие скидки!

✅ https://author.today/reader/358686

Глава 11

Москва

24 мая 1682 года

Приятная погода для меня, это когда после знойной жары вдруг начинается дождь. Мощный ливень обрушился на раскаленные камни мостовых Кремля, подымая пар и резко освежая воздух. На некоторое время даже показалось, что ушел запах конского навоза. А, нет… Этот аромат эпохи не вывести никак.

Но, ничего, вон даже государь стоит и не морщиться. Чего уж мне кривиться?

Мы располагались на площадке за конюшней. Именно тут, почти что вдали от посторонних глаз, мы периодически проводили занятия. Особенно, когда Петру Алексеевичу готовил почти что театральные постановки. Например, при обсуждении прошлых и будущих тактических приемов и проигрывании их.

Наедине нас, конечно, не оставляли. Следом ходили и мамки и «папки с дядьями и иными родственниками». Условно, конечно. Дядькам государя явно не досуг думать о безопасности своего венценосного племянника. А вот другим — да.

После покушения, за Петром Алексеевичем смотрят, как за… государем. Просто раньше не было будь какого действенного присмотра. А тут, вдруг… Да еще и нагнетают. Странно…

— Вот, ваше величество, как и обещал. Вы первый после тех мастеров, что создали сие. Увидьте новинку, — сказал я, протягивая голландскую фузею с примкнутым штыком.

Не сразу увлекся государь ружьем. Не понял сперва что же такого в этом, на вид простом, оружии без украшательств. А после, когда пришло понимание, что именно новаторского в ружье, я потерял внимание Петра. Оно было полностью отдано оружию. Ну и хорошо. Мне есть и что вспомнить и о чем подумать.

Петра Алексеевича допустили вновь к занятиям только лишь на третий день после якобы покушения на него. Удивительно было, что царь всё-таки закатил истерику. Ещё не сформировавшимся своим, пока что звонким голосом, он требовал, чтобы занятия со мной продолжились. Не проходят даром наши занятия.

Однако, к моему большому удивлению, за тему безопасности государя взялись очень плотно. Слишком плотно, относительно того, как было раньше. И сперва я даже не понимал почему. И Матвеев, и группировка Одоевских — все кричали за то, что нужно оградить государя от возможных злодеев. И крика было даже больше, чем действия.

Стряпчего у крюка, я продержал в холодной меньше часа. Уже был готов к тому, чтобы использовать свои заготовки, объяснить, почему отравленная еда должна была быть подана государю. Даже репетировал мысленно, какие слова скажу, какие вопросы могут возникнуть у спрашивающих, как мне выглядеть более уверенно.

Уже и сам озадачился поиском яда. Думал убить стряпчего, да и его женушку в придачу. Но, Господь оградил от этого греха. Григорий Григорьевич Ромодановский, как выразитель общего боярского мнения, попросил как можно быстрее состряпать обвинительный приговор, и чтобы уже через день состоялась казнь.

Я был ошеломлён. Ведь самого стряпчего никто даже спросить ни о чем не хотел. Ни даже его жену, которую приказано в монастырь отправить сразу же, до приговора. Объявили виновным, и ладно. Важнее был сам факт, что кто-то покушался на государя.

А после я понял, что к чему.

Я посмотрел на Петра Алексеевича, который уже пробовал новинку, «уничтожая» соломенное чучело. Делал это неумело. Сложно удерживать ружье еще не вошедшему в полную силу юнцу. Но желания и энергетики было хоть отбавляй. Ну и не мешаю пока. Я уже знаю, когда не стоит отвлекать государя.

Так что поразмышляем.

И вот я узрел удивительное единодушие всех политических сил. Они уцепились за идею оградить государя от возможных покушений. И это объяснялось достаточно легко. Пусть я к разгадке и не сразу пришёл.

Дело в том, что Пётр Алексеевич, несмотря на свой возраст, нередко начинал вести себя весьма строптиво. Если царь присутствовал на заседаниях Боярской думы, то еще больше превращал это собрание в балаган. Хотя, казалось, куда больше. А не брать Петра Алексеевича на подобные посиделки было категорически нельзя, то, что Пётр царь никто не отменял. Как минимум он кивать головой должен.

Так что я даже корил себя за то, что переиграл. И может быть самого себя. Моя интрига, пусть и не прямо в лоб меня ударила, а по касательной, но всё же была болезненна.

Появился повод и вдруг остро встал вопрос о том, чтобы удалить Петра Алексеевича из Москвы. Как будто бы в столице российской державы юному царю грозит непременная опасность. Только что был стрелецкий бунт, сейчас ещё и отравление…

И не поспоришь ведь. Иные государи надолго выезжали из столицы, и ничего. А тут бунт, покушения… Нужно езжать.

— Нужно, кабы государь невозбранно отправился в Коломенское али в Преображенское, дабы быть подальше от опасностей, — буквально с самого утра через день после покушения, заявившись ко мне, говорил боярин Матвеев.

Самому визиту я был удивлён настолько, что не сразу сообразил, к чему именно клонит Артамон Сергеевич. Где же это видано, чтобы к полковнику, пусть даже и наставнику государя, являлся такой представительный человек! Ну да… своими действиями я и без того немало устоев попрал.

— Смотри как я могу! — отвлек меня государь.

И с разворота ударил уже обезглавленное чучело ружьем.

— Хочу пить! Квасу! — закричал Петр.

Тут же материализовались мамки, у каждой был свой кувшин с квасом.

Это еще минуты на три. Можно успеть вспомнить разговор с Матвеевым.

Я тогда не сразу ответил боярину. Поднял, куда именно он клонит, и понял другое — за идею увезти государя из столицы ухватились все политические силы. Назревало что-то вроде семибоярщины.

Мог бы я этому воспротивиться? Наверное, да. Но действовать можно было только лишь через Петра. Или жесткой и грубой силой. Устраивать новый стрелецкий бунт, чего я допускать не собирался. Если же Петр Алексеевич будет закатывать истерики — это уже немало. А если вложить в голову государя мысль, что он может попросить кого-нибудь из знатных бояр стать для него первой опорой и помочь отстоять свое мнение…

Тогда обязательно ухватились бы за эту идею любой, кого не попроси. Тот же род Ромодановских мог от имени государя сказать, что Петр никуда не едет, и с этим бы никто ничего не поделал. Ну не начинать же гражданскую войну из-за того, что государь не хочет покинуть столицу!

Так что Артамон Сергеевич Матвеев вполне здраво рассудил, что я уже имею некоторое влияние на государя, и со мной можно договариваться… Я, конечно, договороспособный, но… Без собственной выгоды от каждой сделки не останусь

Из моих размышлений меня вернул государь, который пальцем трогал штык, проверяя его на остроту.

— Государь, не делай этого! Мастер, что произвёл сей штык, расстарался и сделал его зело острым, — предупредил я Петра Алексеевича.

— Что это? Хфранцузы, али голанды выдумали? Ты сам мне рассказывал про богинеты. Токмо они вставляются в дуло… А с таким, яко ты обозвал, штыком можливо заряжать фузею, — проявлял смекалистость государь.

Я улыбался и кивал Петру Алексеевичу. Признаться, не знал точно, изобрели ли уже во Франции штыки. Вроде бы только через четыре года они начнут вооружать свою армию подобным приспособлением. А пока, да, байонетами пользуются. Это те, которые нужно вставлять в дуло, что не позволяет ни заряжать, ни стрелять.

В любом случае, в русской армии даже нет ещё и багинетов. А штыки должны появиться только в следующем столетии, если я не ускорю процесс. Нет, они определённо появятся намного раньше.

Сотник Собакин ухватился за идею массового изготовления штыков так, как тот бульдог за палку. Дела у него шли очень скверно. Кузница простаивала. А ведь у сотника было даже несколько наёмных рабочих. Они хотели зарплату. Да хоть хлеба.

Так что, со слов моего брата, наведавшегося буквально вчера ко мне в Кремль, если поступит заказ, Собакин готов раздувать меха и работать хоть днём, хоть ночью. Тем более, что механизм крепления штыка придумали несложный. Нужно только защёлкнуть собачку, как в пиве баварском. Ну или в каком другом. Что-то пива захотелось. Кукуйцы уже несколько дней не шлют. Правда я и не пил его когда слали. Но теперь то…

— Занятно. Ты, Егор Иванович, снова удивил меня. Уже гадаю, чем же увлечёшь в следующий раз, — рассудительным голосом сказал царь.

Удивлю… Возможно, даже сильно удивлю, когда начну подбивать Петра Алексеевича уехать из Москвы.

Я пошёл на сделку с Матвеевым. В какой-то момент я вкратце рассказал ему, что именно хочу предоставить в виде итоговых обвинительных протоколов. Это же для меня на данный момент чуть ли не главное. Немало стоит на кону. Если приговоры будут другими, польется много крови, но и планы не реализуются.

Боярин тогда смотрел на меня с любопытством, а иногда взгляд менялся на раздражительный. Он ждал, что я начну рубить с плеча. Что уже скоро должны полететь многие головы стрельцов, сотников. Еще и удивлялся, почему до сих пор случились только шестнадцать казней. Ну так были изверги, которых нужно было даже не четвертовать, а на кол посадить.

Что же касается Софьи Алексеевны и Василия Васильевича Голицына, то в какой-то момент Матвеев скорее всего подумал, что и отъезд государя не стоит того, чтобы эта парочка оставалась частично у дел.

— А нежели отправить Василия Васильевича в Китай? — когда в ходе разговора я уже видел, что Матвеев становится ярым противником всех моих решений, спросил я.

У меня было два решения по Голицыну. И ему я обещал дипломатическую работу. Вот, пожалуйста — перспективное направление, Китай.

Ведь главное, что должно было случиться: чтобы у Софьи не оказалось ни одного способного помощника, и она вновь не смогла взобраться на вершину власти. Монастырь в данном случае мог бы остановить её. Но тут Матвеев настаивал только на одном — постриг.

Так что сделка… Я уговариваю Петра Алексеевича отправиться в Преображенское — именно на этой локации настаивал я, ну а Матвеев поможет своим влиянием продавить все мои решения.

Причём под сделку я смог ещё и выторговать некоторые преференции для себя. Мой усиленный полк отправляется со мной в Преображенское. Не весь: обозников я буду оставлять в Москве. У них задачи другие. Они должны будут развивать нашу корпорацию.

Ну а я, за те деньги, которые будут предназначаться для якобы учёбы государя, смогу создавать государственный заказ для корпорации. Вот, например, смогу часть своего полка обеспечить штыками, а Собакина, соответственно, работой. Ну и корпорацию — взносами от Собакина и не только.

Это очень важно ещё с той точки зрения, чтобы стрельцы увидели: наше общество действительно работает. И что они свои деньги, в виде взносов, отдают не просто так, и не мне на развлечения.

Поговорить с государем, чтобы отправиться в Преображенское не представляло никакой сложности. Достаточно было сказать только лишь то, что там мы можем полноценно заниматься обучением воинскому делу. А ещё я начал рассказывать Петру Алексеевичу про потешные полки.

Конечно же, он о них знал — подобным увлекались и до него, и Алексей Михайлович когда-то в войнушку играл. Однако чёткого понимания, что потешные полки — это не столько потешные, сколько полки, у Петра Алексеевича не было.

А ведь это целая школа. Подготовка офицеров. Мотивированных, образованных, если наладить обучение правильно. Тут же и смотреть на будущих чиновников. Будет кто проявлять способности, у меня хватит опыта, чтобы понять перспективы.

— Ну, Ваше Величество, что скажете? — спросил я, когда показал государю шестизарядный пистолет.

Ружье временно было отставлено в сторону.

Пётр Алексеевич крутил в руках пистолет, правда всё равно искоса посматривал на фузею с примкнутым штыком.

— Видывал я подобные пистоли, — с некоторым разочарованием сказал государь.

Я немного разочаровался, если честно. Когда Степан сказал, что сладил барабанный пистолет, я было обрадовался первому револьверу в этом мире. Но он просто сделал реплику уже имевшегося оружия, которое некогда создал мастер Вяткин, и до него тоже.

Ну да ладно, лиха беда начало. Может, действительно необходимо вначале осознать и принять какие-то переходные модели, чтобы прийти к револьверу? Но как же я скучал по унитарному патрону! А его и не сделать пока, при всем моем желании. Тут еще и химию развивать нужно.

— А после покушения матушка просит меня отправиться в Преображенское. Я никак не желаю, — пожаловался мне, будто своему другу или старшему родственнику, государь. — А пистоль справный. Токмо таких боле десятка сладить затратно зело.

— Ваше Величество, может, сие решение и на пользу пойдёт? В Преображенском и тише и боле возможности обучаться, — спрашивал я.

— Словно бы мономашьей шапки меня лишают, — пожаловался юный государь. — А то я не разумею, что желают бояре?

— А вы, государь, зрите на сие иначе. Меньше бояр, докучавших вам. Меньше догляду. Там же будет время и обучиться. Да и забав будет куда как больше, чем здесь, в Кремле, — говорил я с улыбкой.

— И с тобой видеться не буду. Останется мне токмо скучную цифирь научать с Никиткой. Тебе с полком своим надлежит быть и в Следственной комиссии, — сказал Пётр Алексеевич, вновь беря в руки ружьё со штыком.

— Так для меня, государь, за радость и великую честь быть подле вас. И полковник я. Оттого и полк мой за вами пойти может. Там и учения справлять будем, — говорил я государю. — Ударим репой из пушек по супостату?

Царь улыбнулся.

Я уже знал, что Пётр Алексеевич пока что изрядно тяготится той своей ролью и тем образом жизни, который у него сейчас. По сути, будучи замкнутым в Кремле, этот непоседливый малолетний государь соглашался с ограниченным пространством. А он человек такой, что и огромной России мало будет.

Так что уговорить Петра уехать не составляло особого труда. Он лишь опасался того, что перестанет быть государем. Резонно предполагал, что бояре могут взять такую силу, что потом их уже не обуздать.

— У вас, Ваше Величество, будут преторианцы, гвардия, кремлёвская стража — не столь важно, как такие войска обозвать. И коли они при вас, то и сила царская никуда не денется, — пытался уверенным голосом говорить я.

— А ну, Егор Иванович, покажи сноровку! — в какой-то момент с озорством потребовал царь.

Он протянул мне ружьё с примкнутым штыком. И я показал. Руки помнили немало выкрутасов, которые можно считать чуть ли не за цирковой номер с использованием ружья. Получалось не всегда ловко, тут бы постоянные тренировки не помешали, но всё же царь впечатлился.

Ну а потом я показал несколько приёмов и ударов штыком, которые знал из будущего. Ничего сложного, но и здесь была своя, столетиями выверенная техника. Русская школа штыкового боя — сильнейшая школа!

Что ж, нашёл и я немалое количество плюсов в том, чтобы уехать из Москвы. И главным аргументом, чтобы не переживать и чтобы не думать, что это какой-то шаг назад, было то, что и в иной истории Пётр долгое время провёл в Преображенском. А потом дал жару всей России и не только. А тут я не допущу к власти Софью. Да и Петр Алексеевич не второй царь официально, а первый. Иван так… Рисует очень хорошо. И пусть.

Так или иначе, но к нему должны будут приезжать бояре, хотя бы для того чтобы отчитываться о своих решениях. Чтобы обойтись без этого, нужно не только царя подальше отправлять, но и менять государственную систему управления. Ну а вступит Пётр в своё совершеннолетие — так никуда они не денутся, будут приезжать кланяться и выслушивать решения, а не объявлять их царю.

Моя договорённость с Матвеевым была выполнена. И даже не с Матвеевым, а со всей кликой боярской. Пускай пауки грызутся друг с другом, пока главный хищник будет растить свои клыки и когти. Это я про Петра. Ну и готов быть одним из когтей царя, если нужно будет рвать врагов его.

Пётр Алексеевич сделал знак одному человеку, на вид дьяку или стряпчему. Он сегодня присутствовал на наших занятиях и находился ближе всех. Я не стал спрашивать царя, почему этот человек здесь. Даже Гора, и тот почти никогда не присутствовал на наших уроках.

Сейчас всё встало на свои места.

— Я сам вручить тебе грамоту пожелал. Нынче ты дворянин, Егор Иванович Стрельчин. С правом передать сей чин наследникам своим, — торжественным голосом говорил государь, протягивая мне немалого размера пергамент. — За что говорить не стану. Немало за тобой славных дел, как и спасение жизни моей.

Уже то, что документ был написан на пергаменте, будто бы подчёркивало его ценность. Что же, если не рассчитывать на то, что моё дворянство — это предел, я бы не прочь и графом быть. Я Александра Меншикова опередить в том, чтобы стать светлейшим князем.

Но на это нужно ещё заработать. Ведь всё только начинается. Это же еще главные события не развернулись

Глава 12

Москва

24 мая 1682 года

Петр Алексеевич смотрел на меня, ждал. Я должен был благодарить, я это сделал.

— Верен вам, государь, до смерти своей. И служба моя будет токмо вам, по мере сил моих, и даже больше, во славу вашу и Отечества, — говорил я, выказывая благодарность за титул.

— Землицу тебе потребно с моей царской руки дать. Я знаю, какие деревеньки можно будет тебе отдать на кормление, как бы неподалёку от Семёновского али Преображенского, — говорил государь, а я всё ему кланялся да также в ответ выказывал свою искреннюю благодарность.

Идея дать мне земли, выделив их из своих вотчин — это так себе… Получилось-таки у бояр оттереть царя от вопроса распределения земли и ее дарения. Однако, нет худа без добра. Проявилось хорошее качество царя — он держит слово. Сказал, что даст землю, так нарезает из своей вотчины. Все равно не отступает от своих решений.

Ну а с боярами… Придет время, решим. Петру бы в силу свою царскую войти. А мне быть в этот момент рядом с ним.

— Нынче так, опосля буде боле. Я не запамятовал, и землей одарю, — сказал царь.

Я кланялся, да всё думал, что переезд из Москвы для меня получается уже даже намного выгоднее, чем здесь оставаться. Вон, и землю получил, и госзаказ на горизонте замаячил. Можно расширять производство и нам, нашей семье, и Собакиным.

Бояре дружно хотят, чтобы царь уехал. Мало того, так и отвлекся от желания влиять на принятие государственных решений. Чтобы Петр Алексеевич не мешал заниматься «мужам державным», видимо, как они считают, важными государственными делами. И за это готовы платить и идти на многие и многие уступки для меня.

Матвеев непрозрачно намекал, когда мы с ним разговаривали, что почти все готовы подписать и утвердить любой приговор, который я буду выносить на обсуждение Боярской думе.

Что касается государя, так он теперь больше, чем кто-либо, знает, какими мотивами я руководствовался. И он первым поставит свою закорючку и потребует поставить печать на любом из моих документов. Тут было делом техники и казуистики, как правильно подать информацию. Хотя к своей сестрице старшей, к Софье, Петр не питает никаких светлых чувств.

А вот Наталья Кирилловна недовольна даже слухами, что Софья Алексеевна выкручивается из положения и уже не считается виновницей бунта. Ну а если царица имеет влияние на царя, то на Наталью Кирилловну имеет бесспорное влияние Матвеев.

Продолжать занятия после того, как меня наделили дворянством, было как-то неловко. Ведь в моей задумке сейчас государь должен был полчаса заниматься чистописанием. Тем, что он категорически не любил. Так что я отменил занятия. А то в сознании Петра Алексеевича останется моя неблагодарность.

Да и были личные планы, как сегодняшний день провести. Вернее, его остаток, так как с самого утра и до обеда я плотно поработал в Следственной комиссии. Просматривал, анализировал и составлял итоговый отчёт уже не только по самым значимым фигурантам, но и по восьми эпизодам, которые случились во время бунта.

— Собирайся, поедем со мной! — сказал я, когда пришёл в свои комнаты в Кремле, домой.

Я уже для себя определил называть домом то место, где живу я, и где живёт Анна. Уже смирился с тем, что она теперь будет жить только рядом со мной, и даже не хочу думать об ином. Вот ещё никак не докручу в голове мысль, чтобы и вовсе на ней жениться.

Нет, с чувствами всё в порядке. Они есть. Ощущение уюта и комфорта рядом с этой женщиной тоже имеются. Она обучена грамоте, прочитала как бы не все жития святых, проповеди многих видных деятелей церкви. Потому иногда с Анной интересно и поговорить не только о насущном.

Так что можно сказать, что Анна даже образованный человек. А я никогда в своей жизни не мог смириться с тем, что женщина рядом со мной может быть полной дурой. Ведь кроме того, чтобы мять её прелести, ещё и поговорить хочется. На мой взгляд, если нет разговоров в любых отношениях — будь то любовь, дружба, семья — то нет ничего. Вместе помолчать хорошо, но недолго.

Так что я ещё и занимался обучением Анны. В основном много рассказывал. Удивительно, но большая часть сказанного мной она моментально запоминала.

Да и в целом нужно подходить к процессу обучения и Петра Алексеевича, и всех, кого придётся мне встречать на своём пути педагога, с учётом специфики времени. Незашоренные умы, когда нет телефонов, телевизоров, когда мозг человеческий не забит множеством знаний, которые не факт, что когда-либо пригодятся. Такие люди готовы впитывать знания, словно раскаленный песок первые капли начинающегося ливня.

Нынешние люди, если только немного развивать в них память, могут запоминать тексты чуть ли не страницами после одного прочтения. Единственное, что им запоминать нечего. Нет книг. А есть еще и запрет патриарха читать «богомерзкое». Допустим с патриархом разберемся и получиться покопаться в книгах кремлевской библиотеки. Но… там тоже не может быть много книг нерелигиозного содержания.

Наука же находится в таком зачаточном положении, особенно в России, что и учить нечему, кроме житий святых. Нам еще в прошлом веке нужен был позарез университет. А сейчас, так и несколько.

Будем постепенно выправлять ситуацию. Вот в Преображенском и выработаю долгосрочную стратегию — как и что менять, чтобы было не хуже, чем в иной реальности, а лучше. Нужна нам славяно-греко-латинская академия? Сомневаюсь. Полноценное учебное заведение нужно и поменьше религии.

— Куда мы едем? — спросила Анна.

Даже и не смог ей сразу ответить. Домой? Может быть. Или все же в контору Корпорации? В любом случае я не мог пропустить такую недвижимость, в центре Москвы, гектар, если не больше, земли, постройки…

Усадьба Хованского располагалась сразу же за стенами Китай-города. Туда мы и отправились с Анной и с десятком стрельцов.

Москва нынче была спокойной. Все ожидали начала исполнения приговоров. Если можно обойтись без того, чтобы покинуть свои дома, лишний раз люди не выходили на улицы. Так что мы ехали верхом и встречали намного меньше прохожих, чем это могло бы быть, если бы поездка случилась недели на три раньше.

Удивительно, но Анна держалась в седле лучше, чем я. Сидела по-мужски. Да и вовсе то, что она ехала верхом, было поводом для многочисленных пересудов. Вот и одна из причин, почему стоило бы покидать столицу.

Не нужно пока стращать горожан тем, что девица села верхом и при этом смотрится более профессиональным наездником, чем стрельцы и уж точно я. Это спасибо ещё Буяну, который был в нашей с ним связке ведущим, что я не разу не упал.

А вот на въезде в усадьбу мой конь начал артачиться. Не хотел он возвращаться, видимо, к своему бывшему хозяину. Поглаживание по шее несколько успокоило животное. Но Буян фырчал все время, как мы находились на территории и рядом.

— Привыкай, Буян, — приговаривал я. — Здесь нам бывать часто.

Скоро я ходил по частично разрушенной усадьбе Хованского. Тут уже работала строительная артель, которая восстанавливала порушенные двери, убирала мусор. Опять же не нашел бы время на то, чтобы и нанять людей и контролировать их. Тут вновь спасибо Никанору. Что-то очень много я ему должен говорить слова благодарности.

Если уж не претендовать на исключительный комфорт, то здесь можно уже жить. По крайней мере, баня была нетронута. А небольшой домик, который можно было бы назвать гостиным, и вовсе стоял даже со стеклянными витражами. Внутри правда частью спален. Но кто-то умудрился вовремя потушить огонь.

У Хованского ещё был сын, который так и не прибыл в Москву. Но имущество главного бунтовщика было конфисковано. И указ об этом подписал государь. Правда, я думал некоторую сумму заплатить всё-таки наследнику Ивана Андреевича Хованского. Но явно не полную стоимость, сколько могла бы такая усадьба стоить, даже с учётом того, что сейчас по Москве прибавилось свободных жилых помещений.

— Ты мыслишь сюда перевести семью свою? — спросила меня Анна.

Мы находились с ней на втором этаже главного дома усадьбы Хованских. Тут были практически голые стены и кучи мусора. Я рассчитывал увидеть больше целой мебели. И по всему видно было, что обставлена усадьба была никак не хуже, чем царские хоромы. Вот только всё было разломано. Всё… и не поленились же!

— Нет, отчий дом я придумал как выстроить и увеличить. Того хватит, тем паче, что думаю семью свою привезти вслед за собой в Преображенское, — сказал я.

Усадьбу Хованского я думал все же сделать своего рода большим офисом для нашей стрелецкой корпорации. Здесь достаточно места для складов, можно сделать и гостиный двор, куда будут приезжать купцы. Да много чего можно сделать. Если будет возможность, так и питейное заведение открыть. Вряд ли пока что разрешат, но все же.

В усадьбе мы пробыли всего меньше часа и отправились обратно. У меня по плану была тренировка. А еще мне нужно было придумать, что и как приготовить на ужин. После отравления я питался в основном всухомятку. Покупной на рынке хлеб, там же солонина или колбасы приобретались. А горячей еды с того момента и не пробовал. Готовить на свечах же нельзя? А если хочется горячего?

Впрочем, вроде бы Анна переборола свои страхи и в сопровождении сразу двух стрельцов пойдёт на кухню готовить. Та самая кухарка, которая первоначально мною подозревалась в отравлении, уже несколько раз предлагала свои услуги, чтобы снабжать меня и стрельцов горячей приготовленной едой. Но я отказался.

* * *

Москва

27 мая 1682 год

Уже не молодые люди, умудрённые опытом государственных дел, собрались в Грановитой палате. Разукрашенные замысловатыми цветастыми узоры стены отражали громкие звуки и казалось, когда говорили многие, что тут не двенадцать человек собрались, а все тридцать.

Оказывалось, что отсутствие государя на заседании вносит еще больший бардак, чем когда Петр Алексеевич сидит на троне. Но бояре не станут думать об этом. Они почувствовали себя теми, кто и правит в стране. Нет пастуха, бараны с ума сходят.

Заседание Боярской думы началось с радостной для всех новости.

— Государь принял решение отправиться в Преображенское для успокоительного времяпрепровождения, будучи под охраной, — сообщил для всех боярских ушей Матвеев.

Никогда ещё в Грановитой палате, где проходили заседания Боярской думы, не было такого единения. Никто не высказался против. Скорее бы могли спорить, почему так недалеко уезжает Петр. Лучше бы вообще, в Тобольск. Но и без того радостная новость прозвучала из уст Матвеева.

Вопрос только возник в том, что нужно было бы отпрысков своих, боярских, у кого есть близкие по возрасту к царю, отправить вместе с Петром Алексеевичем. Была же и остаётся традиция в русской державе, когда государь шалости свои чинит с наследниками знатных родов.

И далеко не всем было кого отправить. Основные бояре, все, которые играли главную роль в Боярской думе, так и вовсе слегка приуныли. У них не было сыновей, через которых можно было бы хоть как-то влиять на царя ещё и с этой стороны. У наиболее властных бояр не было таких сыновей тоже так что вопрос быстро снялся с повестки.

— А нынче иное скажу, бояре…

Галдёж в Грановитой палате резко прекратился. Прекрасно знали собравшиеся мудрые мужи русской державы, что сейчас должно прозвучать условие, при котором государь отправится подальше от Москвы и не будет влезать в государственные дела.

— Мы повинны одобрить все результаты следственной комиссии, кои будут предоставлены. На том воля царская, — сообщил Матвеев.

Григорий Григорьевич Ромодановский с большим интересом посмотрел в сторону Артамона Сергеевича Матвеева. Внутренне воевода усмехнулся. В какой-то мере он даже восхитился тем, что полковнику Стрельчину удалось заручиться поддержкой ещё и Матвеева.

Ромодановские голову ломали, как им заставить бояр подписывать всё, что им предоставится в Следственной комиссии. А тут ещё и Матвеев.

— На том и я стою. Утвердим всё, и государя опосля именин его отправим. Коли уже второе покушение случилось, так и третьего ждать недолго. В Преображенском ему спокойно будет, — высказал свою позицию старик Юрий Михайлович Одоевский.

В принципе, оставалось только услышать, что думают Нарышкины. Но в Боярском доме к ним относились уже больше как к раздражителям, чем к тем, к кому стоит прислушиваться. Вполне резонно иные бояре намекнули Нарышкиным, что могут закрывать глаза на многие их финансовые преступления и чудачества. Это был посыл, прежде всего, к Афанасию Кирилловичу. Но он сдерживался уже второе заседание к ряду.

— Вельми милостив царь. Кабы такие решения не привели к смуте. Слабость не завсегда есть милость, — сказал патриарх.

Вы ждали осуждения от Иоакима, но все… Более владыко не высказывался против. Так что заявление патриарха было воспринято, как «воздержался». Другие же были за. Хотя задать вопросы Стрельчину хотели.

* * *

Я стоял за дверьми, ведущими в палату заседания Боярской думы, и ждал. Свой доклад я произнёс. Полтора часа, не меньше говорил, пока не попросили обождать. Также я говорил и о первопричинах бунта, сильно сглаживая некоторые очень острые углы, чтобы не обидеть многих присутствующих на Боярской думе бояр.

Имелась возможность и важные социальные проблемы поднять, и одновременно угодить всем нынешним боярам. Я и пытался. Услышали? Да. Приняли к сведению? Вряд ли. Ну а чтобы меня не посчитали бунтарем, обличающим бояр, я использовал безотказный прием. Главное в такой ситуации — всё валить на Милославских.

Конечно, этот род полностью уничтожить вряд ли получится, если только не учинить полное беззаконие и не вырезать их. Но то, что удар по Милославским нанесён мощный, и клан вряд ли сможет оправиться и войти в ближайшее время в силу, очевидно.

Так что во всём виноваты Милославские. Они казнокрады и сибариты — это главное обвинение. А в докладе нет ни слова, ни в одном из протоколов не зафиксировано, что это именно Милославские и стали зачинщиками бунта. В данном случае всё валится на Хованского.

Помер он. Вот как только человек от Матвеева увидел Хованского, так и умер главный злодей, на которого сейчас вся вина вешается. Однако Иван Андреевич, предполагая, что примерно такой исход его и ожидает, взял с меня честное слово, вернее, крестное целование, что я не стану чинить его сыну никаких проблем, а напротив, если получится, так и помогу. И я сделаю это.

Дверь, ведущая в зал заседания Боярской думы, была хоть и массивная, но бояре столь громкие, что я многое смог услышать.

— Чего молчишь, Афанасий Кириллович? — слышал я, как Юрий Михайлович Долгоруков обращался к Нарышкину. — Все порешали, а иные мысли так и не выказать?

Действительно, из того, что я знал, так это то, что на каждом заседании Афанасий Кириллович хочет показать себя первейшим боярином, встревает в каждый разговор. И не сказать, что глупец последний, хотя образования ему явно не хватает. Но чувства такта у этого Нарышкина, впрочем, как и у большинства других членов семейства, нет совершенно.

— А что молвить мне, бояре? Обстоятельно всё изложено, — чуть слышно, мне даже пришлось прижаться к дверям, отвечал Афанасий Нарышкин.

А что ему ещё ответить, если получил взятку в пятьсот ефимков, из которых моих была половина, остальное давал Григорий Григорьевич Ромодановский.

Вот в упор я не понимаю Афанасия Кирилловича. Ведь у него сейчас скапливаются очень немалые средства. Земли нахапал себе столько, что и сложно представить. И все равно за каждую копейку готов душу продать. Это явно болезнь. Ею я и воспользовался. Но так как общаться с Афанасием Нарышкиным я не хотел, да и он слишком гонорливый, подкупили Кащея, что над златом чахнет, Ромодановские.

Лишь только некоторые бояре, например, тот же Долгоруков, не были на моей стороне и явно удивлялись, почему такое происходит, что решения Следственной комиссии даже не подвергаются спорам и обсуждению.

Впрочем, от них и немногое зависело. Главные игроки в Боярской думе были либо подкуплены, либо заинтересованы иными моими уступками.

Вдруг дверь распахнулась, на пороге появился думный дьяк.

— Зайди, Егор Иванович, — сказал он.

Ну что? Будут свое решение оглашать? Приняли же итоговые протоколы. Или нет?

От автора:

Новинка от Гурова! Я очнулся в 2025-м в теле толстяка-физрука.

Класс ржёт, родители воют в чатах, «дети» живут в телефонах.

Я должен сбросить жир и навести порядок железной рукой!

https://author.today/reader/492721

Глава 13

Москва. Приображенское

24 мая — 1 июня 1682 года

Я чинно, словно бы и сам являюсь боярином, вышел в центр зала, встал напротив сидящих на лавках бояр. Поклонился — без этого в подобной ситуации было никак.

— Есть у нас вопросы до тебя, — сказал Матвеев, и началось…

Этот момент я тщательно репетировал, в мыслях прокручивал всевозможные вопросы, которые могут мне задавать бояре. Доходило до маразма, но очень много ответов проработал.

— А сколько Василий Васильевич Голицын серебра даёт, кабы в монастыре школу и типографию ставить? — первым задал свой вопрос Афанасий Кириллович Нарышкин.

Лечиться бы этому человеку не помешало. С ума сходит по деньгам.

— Сто тысяч на всё ложит! — тут же сказал я.

Многие из бояр чуть ли не засвистели. Сумма-то была очень большая. Но отнюдь не настолько, чтобы разорить Василия Васильевича. Да и нечего большинству присутствующих удивляться. У самих хватает серебра. Которое, между прочим, не работает на экономику, а в сундуках лежит.

— То не сразу все сто тысяч, двадцать лет ложить будет, — уточнил я.

Конечно, Василий Васильевич львиную долю должен будет заплатить сразу. Ведь ещё необходимо заказывать печатные станки в Голландии или в Англии. Бумаги очень много потребуется. А в России её, если и производят, то качества низкого и немного.

Так же необходимо подготовить учебные кабинеты, сделать некоторые пристройки в Новодевичьем монастыре. Буквари и азбуки закупить, если такие имеются. Ну или создать и напечатать, если их не существует.

Букварей я не видел даже у Петра Алексеевича, наверняка их нет вовсе. Ну так, такой-то учебник я уже точно смогу достаточно быстро создать. Хотя бы тот, по которому учился сам. Почему-то, но отчётливо помню и картинки, и буквы, и как они были там прописаны.

Так что в любом случае сто тысяч для такого дела — это не такие уж огромные деньги, если раскидывать их на двадцать лет. Как бы ещё не пришлось доплачивать.

— А самого, стало быть, Василия Васильевича в Сибирь… Переговорщиком? И по что сия ссылка, коли ты, полковник, отписал, что нет вины на Василии Васильевиче? — спрашивал старый Одоевский.

Чуть сидит на лавке, но приехал, вокруг себя сколотил партию. Если бы не явная старость и болезненность, то мог бы и Матвеева подвинуть своей энергией.

Матвеев этого вопроса не задал бы, так как я ему всё объяснил.

— Вина — есть суть не токмо действие, но також и бездействие. Василий Васильевич ничего не сделал, как бы предотвратить бунт. А мог. Потому и на плечах голову свою носить будет, отечеству и государю нашему повинен отбыть, — отвечал я.

О как начали переглядываться бояре. Поняли, пауки, что с такой формулировкой тут каждого второго можно было бы обвинить. Ну и пусть думают так, меньше артачиться станут.

Не хотел я первоначально Голицына отправлять в Китай. Думал, что он смог бы удачно справиться с подписанием вечного мира с Польшей. В иной же истории подписал, Киев сторговал. Хотя этот город и так был наш, по праву того, что заняли его, ну и по исторической справедливости. Сколько бы при этом поляки не спорили, что Киев — их исторический город.

Но тут упёрся Матвеев, не желающий видеть рядом с собой умного Голицына. Явно своих людей хочет продвигать, в том числе и в дела внешней политики.

Так что Голицын отправится в Китай. Полномочным представителем России. Естественно, после того, как получит ряд консультаций. От меня-то он уже их получил, пускай и в завуалированной форме. Но напомнить нужно. Я хотел встретиться еще раз, а после не единожды, с Софьей Алексеевной и Голицыным. Как минимум, нам нужно обсудить центр Просвещения.

А о том, что нужно делать русскому послу в Китае, я договорюсь с Матвеевым. Артамон Сергеевич — сложный человек и ни разу мне не друг. Более того, лично для меня он мог бы стать и врагом. Но вот в чём я уверен, так это в том, что Матвеев искренний сын своего Отечества. Так что если мы сделаем общее дело, то не вижу смысла ругаться по пустякам.

И в данном случае Голицын — есть тот самый пустяк. Ему бы только такое не брякнуть.

— А у нас что, великая война в Сибири али бунт? — всё-таки встрял Юрий Михайлович Долгоруков. — С чего посольство? Это же траты. И дары нужно и дорога.

— Там русская земля, земля государя нашего, — одёрнул Матвеев князя Долгорукова. — Оттого и много стрельцов ссылаем туда. Пущай службу сослужат добрую, а после и вернуть можем. Поиграем маньчжурам, и Сибирь не долга потерять, а там и башкирские степи и Урал.

Вот за такой спич боярина Матвеева я бы даже сказал ему спасибо. Но только в том случае, если бы Артамон Сергеевич не имел бы собственной выгоды, чтобы чуть подальше убрать государя, по крайней мере, на время. Но это же хорошо, когда даже низменные желания, но приводят к благостным решениям.

Когда Матвеев открыто за меня заступился, а после поддержал Ромодановский, Нарышкины смолчали, остальные бояре приняли всё без дополнительных обсуждений.

Выходил я из Грановитой палаты с чётким убеждением, что только что мне, прежде всего, Матвеев показал свою силу. Ведь могли бы и час, и два меня клевать, а потом и пересмотреть все решения. И это несмотря на то, что они уже были приняты в тот момент, когда я находился за дверью. Бояре могли поменять своё мнение.

Ну да и ладно. Артамон Сергеевич Матвеев, как и другие, ещё даже не подозревают, чем для них может аукнуться отсутствие государя. И то, что он не будет под пристальным их вниманием, а значит и не попадет под их влияние.

У меня же ещё больше развязываются руки. Так что будем учить государя и выжидать момент, когда мы… Очень рассчитываю на то, что именно «мы»… Когда мы Петром Алексеевичем вернёмся в Кремль. И будет государь у нас самодержцем.

На данном этапе истории я считаю, что такая форма правления, с таким государем, наиболее приемлема для России. Очень много чего предстоит развивать, а порой и менять. Характер нужен, энергия.

* * *

Даже по нынешним меркам всё Преображенское находилось ну очень близко к Москве. При желании можно было на хорошем коне утром отправиться в столицу, сделать там все свои дела и ближе к вечеру приехать обратно.

Но это моё видение расстояния. У людей, которые здесь, в этом времени родились и живут, намного отличается ощущение пространства. Тут уже и десять вёрст — расстояние немаленькое. А если передвигаться ещё и с медленным обозом, то как бы не половина дневного перехода.

Так что я на следующий день после решающего для следственной комиссии заседания Боярской думы, решил отправиться в небольшое путешествие сразу после утренних занятий с Петром Алексеевичем. Нужно же понимать, куда передислоцироваться придется.

К обеду уже на месте. Вдвоем с Никифором. Я бы с собой еще людей взял, ответственных за переезд царя. Но не было никого, кто бы сказал, как и куда селиться, с каких харчей питаться. Не царю, с ним-то все понятно — вон он, царский терем. А мне? А моему полку или хоть какой части его?

К Петру были приставлены люди, а я мог либо использовать ресурс Следственной комиссии, либо же заниматься всем сам. Скорее все же частью возложу роль «завхоза» на Никанора. Ну и на Игната. Пусть отрабатывает свое предательство. Землица-то уже имеется. А он так жаждал в ней поковыряться.

Места для дислокации целого полка здесь не было. Точнее сказать, оно-то было, но тогда государю и его приближённым, в том числе и мне, просто некуда было бы поселиться.

Из всех построек, которые имелись, конечно же выделялся добротный деревянный терем. Великолепный пример русского зодчества: резные окна, красиво уложенные брёвна, подбитые мхом для утепления. Терем был двухэтажным, и в нем, при желании, можно было бы расположить и школу. Да, для здания школы обозреваемая мной постройка была более чем хороша. Но кто же даст это сделать?

Были ещё строения. Неподалёку от терема стояли добротные избы. Такие небольшие коттеджи, если использовать образы из будущего. Рассчитывал один дом занять.

А вот для солдат не было ничего. Можно было ещё как-то попробовать приспособить одну из конюшен. Они тоже казались добротными сооружениями. И если там поставить хорошие печи, зонировать внутреннее пространство, то поселить можно было бы до двух сотен бойцов. Но и это строительство.

— Уже хоть что-то, — вслух сказал я.

— О чём ты, Егор Иванович? — спросил дядька Никанор.

— О том, что вот эту конюшню и вот этот склад можно было бы использовать под жилое для стрельцов, — ответил я.

Никанор покачал головой. Действительно, для многих стрельцов, которых я собирался с собой привезти, переезд в Преображенское выглядел резким изменением статуса в худшую сторону, наполненную нищетой.

В Москве стрельцы уже обжились: у них есть хорошие дома, у некоторых даже частично сложенные из камня. Так что недовольных будет много.

Ну да и я не хочу никого держать при себе. Не вижу никаких сложностей в том, чтобы создавать вовсе с нуля новое подразделение. В Преображенском, несколько вдали от боярских интриг, вполне можно было бы, прикрываясь волей государя Петра Алексеевича, создать что-то вроде сторожевого полка.

А, по сути, это был бы прототип первого гвардейского полка. И даже на первых началах мне не нужно тысячи или полторы бойцов. Если получится обучить батальон — условные три сотни — то увеличить батальон до полка не составит большого труда.

Да и вопросов с вооружением даже одного батальона очень много.

— Наперво сюда переедут самые молодые стрельцы нашего полка и те, кто захочет присоединиться, — говорил я Никанору.

— Ну, а то и верно. Стрельцам всем что тут делать? Вот, ежели обжиться, да слободу построить справную — это да, — сказал Никанор и разгладил аккуратно причёсанную бороду.

В последнее время дядька как будто бы помолодел. За собой стал следить. Мне, конечно, сложно говорить про «последнее время», если я Никанора знаю всего меньше месяца. Но даже сравнить его с тем дядькой, которого я впервые увидел во время первого же собрания в Первом стрелецком, с тем Никанором, который сейчас рядом со мной, — это небо и земля.

Распушил хвост перед моей матерью. Ну да я не против.

— Поедем земли мои смотреть? — без особого энтузиазма спросил я.

Да, государь мне со своего плеча, что называется, даровал землицу. И вроде бы немало даровал — почитай, что полторы тысячи десятин. Однако большого энтузиазма этот подарок у меня не вызвал.

Дело в том, что там даже нет обещанного мне количества крестьян. На это относительно немаленькое пространство была дарована лишь одна деревенька. И была бы она большой, так и ладно. Но всего-то в этой деревне, исходя из того, что мне поведал один из дьяков государя, было двенадцать дымов. То есть двенадцать крестьянских хат. Это очень мало. Обработать таким количеством крепостных душ хотя бы половину своей земли у меня не получится. Тут бы пару тракторов…

Один плюс был в этой земле. Жирный такой плюс, может, где-то и перевешивающий многое плохое. Земля находилась рядом с селом Преображенским. Мои земли начинались практически аккурат за Соколиным лесом. То есть, по сути, вёрст так семь-восемь — и я на месте, подле государя. Был ещё один плюс, немаловажный: земля моя находилась по реке Яузе.

Так что когда соберусь механизировать своё сельское хозяйство или ставить мельницу, какую-нибудь мастерскую, то сила течения воды мне в этом в помощь. Ну и полив огородов. Тех самых, экспериментальных, которые я хотел бы разбить. Будем приучать государя к новым овощам. Полезным для всего Отечества нашего.

Ещё бы хотелось уточнить у дьяков или даже у самого государя, а кому же будет принадлежать небольшой, но добротный и симпатичный домик на окраине Соколиного леса. Это был охотничий домик ещё Алексея Михайловича, жуть как падкого до соколиной охоты, и облюбовавшего эти места.

Нужна же мне, помещику, хоть какая-то усадьба. И если получится эту усадьбу ставить вокруг охотничьего домика, то уже неплохо.

И земля здесь на удивление добрая. Это та самая небольшая полоска чернозёма, которая некогда позволяла кормить средневековую Москву. Климат, правда, нынешний не очень подходит для качественного земледелия.

Однако, если мне нужен климат, то нужно каким-то образом выбивать крымских татар. Ну или отправиться на засечную черту к Курску. Там и климат и земля такая, что палка растет. Но опасно же. Пока… змеиное татарское кубло нужно выжигать. Сколько они русской крови попили?

Недолго пробыл в Преображенском. Но, что главное, понял место, смогу схематично зарисовать и планировать постройки. Может быть, да и скорее всего, обсудим с государем на уроке. Это же замечательно, если важные решения, мои решения, можно проиграть с царем и выдать за мысли Петра Алексеевича.

* * *

Софья Алексеевна смотрела на меня изучающим взглядом. В просторной комнате, где царевна изволит обычно трапезничать, кроме меня был ещё и Василий Васильевич Голицын. Князь также молчал, ожидая, когда своё слово скажет Софья Алексеевна.

Между тем, восседая на большом стуле, словно на троне, царевна мне уже не казалась величественной. Напротив, будто бы устала она, надломлена. Да и стул сравнительно маловат будет. Явно же царевна рассчитывала на другой, еще больше.

А вот Василий Васильевич Голицын казался несколько иным. Словно бы легкоатлетом, который изготовился к рывку и только ждёт, когда судья выстрелит из стартового пистолета. Ждёт, посматривает… то на меня, то на Софью. Интересно, кого именно он считает судьёй. Кто ему засчитает фальстарт? Ведь прямо сегодня ему нечего срываться и ехать на Восток.

— Пройдёт время, я смирюсь со своей участью. Может так статься, что забуду обо всём в делах, кои в свои руки беру, — взгляд Софьи Алексеевны стал ещё более концентрированным. — Нет… не примечаю схожести твоей со своим отцом. Но коли нет у тебя крови царственной, но токмо поступаешь, словно бы боярин… Кто отец твой?

Я усмехнулся. Признаться, уже начинают надоедать слухи, которые ходят вокруг меня. Почему людям нельзя принять тот факт, что кто-то и без дворянского роду-племени может быть деятельным?

Я не говорю, что принцип Владимира Ильича Ленина о том, что государством может управлять прачка или кухарка, — верный. Сперва кухарке нужно выучиться, получить какой-то опыт администрирования, а уже потом — вперёд, в политику. Но ведь в таком случае она уже перестанет быть кухаркой. И все же. Ну мог же стрелец получить образование? Или нет?

— Мы здесь, чтобы обсудить то, с чего ты начнёшь, Софья Алексеевна. Ну как в народе говорят: насильно мил не будешь. По нраву и душе ли тебе то, что я предлагаю? — говорил я, держась при этом с царевной почти как с равной.

Если Софье Алексеевне так легче, то пускай меня считает да хоть и сыном австрийского императора. И пусть тогда уже до кучи австрийского императора и османской валиде-султанши. Союз такой, конечно, может быть только в воспалённом воображении извращенца. Но, если кому-то хочется… если кому-то важно, чтобы оправдать для себя мою дерзость, так пожалуйста.

— Всё по душе мне. Окромя токмо того, что ты бумаги не порвал и не сжёг. Те бумаги, кои ты давал мне читать, — сказала Софья Алексеевна.

Я лишь пожал плечами. Если те бумаги, в которых подробно и аргументированно, с приведением фактов доказывается, что именно Софья Алексеевна и стала зачинщицей стрелецкого бунта, настолько беспокоят царевну, то пускай будут поводком, коротким или длинным. Небольшая перестраховка нужна с каждым.

Хотя я был уверен, что, как только Софья Алексеевна полностью окунётся в кипучую деятельность на ниве русского просвещения, то многие тревоги уйдут. И она станет растворяться в том, что делает. Ведь явно же, что такое ей по нутру. Тут и при деле, можно проявить себя, словно муж государственный, ну и жизнь не праздна.

— Всё же в толк не возьму, Егор Иванович, как тебе удалось бояр уговорить на всё? — Василий Васильевич Голицын задал, наконец, и свой вопрос.

Я не стал вдаваться в подробности. Уж слишком много было различных подводных камней, разговоров, поисков подходов, взятки… Ведь на самом деле убытие Петра Алексеевича в Преображенское сыграло важнейшую роль, но если бы не всё остальное, то ничего бы у меня не получилось.

— Токмо… уж больно много серебра мне отдать придётся, — посетовал Голицын.

Тут я тоже ничего не ответил. Много, но я бы хотел, чтобы ещё больше раскошелился Василий Васильевич.

— Доволен ли ты, князь, что послом отправляешься в Китай? — спросил я.

— То, что послом, в том доволен. То, что в Китай… — улыбнулся Голицын, а Софья так и залилась в смехе.

Так чаще всего так и бывает, что любимому человеку достаточно палец показать, чтобы он или она весело и задорно смеялся и чувствовал, что юмор возлюбленного на высоте.

— Да и год ещё ждать до моего отбытия. А мало ли что сложится, — отсмеявшись, сказал Голицын.

Я взял себе на заметку, что Софья и её возлюбленный на что-то еще надеются. Почему-то кажется, что вряд ли на повторение стрелецкого бунта. Может, речь идёт только лишь о божественном провидении. Мало ли как Господь повернёт политическую ситуацию в России.

— Василий Васильевич, ты только Амур-реку китайцам ни в жизнь не отдавай. Сия река русская должна быть. И кабы по её берегам китайцы не селились, — в какой-то момент, уже забывшись о сословности, я поучал Голицына.

Меня никто не одёргивал, потому как считал, что-то было вполне нормально. Слушали, причём, внимательно и потому, в чем был я уверен, что о делах китайских, или даже вернее маньчжурских, в Москве знают мало.

— Сами китайцы недовольны засильем маньчжурским. Коли получится поднять в приграничных местах китайский народ на бунт, то сие сильно облегчит дело. Ну и Албазин отстоять надо. Без этого никуда. И когда всё случится, ты, Василий Васильевич, ужимками-то, хитростями, лестью да притворством, дарами, тем же мехом — всем этим добьёшься вечного мира с китайцами. Условия я тебе сказал, — заканчивал я, по сути, свои консультации посла России в Китае.

— И всё же я в толк не возьму — кто ты? — достаточно спокойно, выслушав наш разговор с Голицыным, сказала Софья.

— Царевна, я тот, кто величия желает России. Озарило меня давеча. Может, и крест, вросший вплоть мою, помогает мне, — сказал я, приводя наиболее удобоваримую концепцию своего возвышения.

Если люди будут думать, что здесь не обошлось без божественного промысла и что меня направляет покровительница России Святая Богородица, может быть, меньше нападок будет. Да и патриарху сложнее придётся в отношении меня. Пусть опровергнет, что крест чудодейственным может быть.

— Дозволишь, царевна, то давай поговорим о том, что по первости потребно в твоих делах, — сказал я, доставая из папки жёлтый лист не самой качественной бумаги.

На нём я старательно выводил концепцию создания просветительского центра в Новодевичьем монастыре. Школа, ремесленное училище, типография с перспективой даже выпускать первую печатную русскую газету. Да и много чего иного ещё предстоит сделать Софье Алексеевне.

С её ресурсами, а я не сомневаюсь, что они обнаружатся, мне уже в ближайшее время придётся придумывать очередные занятия для царевны. Ибо с тем она справится. Есть у неё и свои люди в Коломне много таких скопилось: деятельные управляющие, приказчики, дьяки. Все те, кто сейчас не угоден из-за опалы Софьи Алексеевны. Но эти же люди не растеряли своё образование, свои навыки и умения.

Мне бы такой кадровый ресурс. А может, что-нибудь я отщипну ещё. Присмотрюсь к людям. Не осилю я сам реализовать свои планы, грандиозные они.

От автора:

🔥🔥🔥СКИДКИ ДО 50% на всю серию книг о службе советских пограничников в Афганистане.

Бывалый офицер в отставке гибнет и попадает в СССР 80х. Чтобы спасти брата, а потом и свою заставу, он должен стать пограничником на Афганской границе.

Читать здесь: https://author.today/work/393429

Глава 14

Москва

4 июня 1682 года

Из Гостевого терема я возвращался в терем Посольский. Возвращался с улыбкой на устах, так как договориться по многим пунктам удалось. Получилось очень даже продуктивно поработать.

Так, скоро был вызван дьяк, который не успевал записывать заметки царевны. Она уже знала, что кому поручить, где купить, с кем договориться о поставках той же бумаги. Может быть, всё-таки Россия потеряла очень деятельную царицу?

Нужно постараться сделать так, чтобы Пётр Алексеевич ничем не уступал такой образованной и энергичной сестре. Впрочем, не уступит. Дай только Бог мне не ошибиться в главном.

А дома меня встречала Анна. Я уже привыкаю к ее присутствию. Не нужна мне никакая девица больше. Вот так… Вторая девушка, которую я встретил в этом времени, и прямо в цель. Для меня теперь главное — взять в жены Анну, но так, чтобы не потерять при этом тот статус, что приобрел недавно. Брак со служанкой дворянину не одобрят.

Вряд ли, конечно, церковь запретит. Но даже и осуждения в обществе мне не нужно. А еще не нужно подавать дурной пример государю. Если я для него оказываюсь авторитетом, то весьма вероятно и то, что Петр Алексеевич будет повторять мои действия.

День сменялся другим днем. События уже не неслись со скоростью гоночного болида, вот только как посмотреть. Если и выходило так, что я почти не общался с сильными мира сего, если только с Голицыным и Софьей Алексеевной, то не значит, что было много времени на полежать и для отдыха.

Тренировки проводил каждый день. Теперь ко мне присоединились Прохор, Гора и еще с десяток стрельцов. Мало того, что стрельцов, так и Иван Алехин, отпрыск из того семейства, что сваталось к моей сестре Марфе, так же вошел в нашу компанию.

На самом деле, могло быть еще большее количество дворян, которые отправили бы своих сыновей заниматься в моей компании. Ведь периодически моя компания становилась компанией государя. Три раза в неделю на тренировки приходил и государь. Да, тогда они становились менее интенсивными. И доходило до маразма, когда я отдавал указания, что и как делать, например, как правильно бить в грушу, а государь в сторонке повторял. Мол, я не имею права указывать царю. Ведь такие тренировки не воспринимались, как учебный процесс.

Так что мой распорядок дня начинался зарядкой, потом была работа в Следственной комиссии. Причем, я все больше перепоручал дела Кондратию Пыжову. Хваткий парень, с характером и с понятием, не то, что его брат. Так что мелкие дела, которые остались в Следственной комиссии, я уже дорабатывать не буду.

Тут же два часа выделял на занятия с государем. Как правило, это был один сложный для царя предмет с развлекательным уроком. К первой категории относилось письмо. Ну никак оно не удавалось Петру Алексеевичу. Ну а любил он больше всего историю, географию и правоведение. Все в упрощенной форме, но с яркими примерами и даже чуть ли не с театральными постановками.

После был обед. Причем не обязательно, что в столовой-трапезной комиссии. Я больше не питался с общей кухни. Ел только то, что Анна сама приготовит. Так что… Не очень-то и хорошо питался, в лучшем случае, кашу с мясом получал. А так сухомятка сплошная. Но это же временно, скоро переезд в Преображенское.

Вечером снова тренировка, тут уже с привлечением десятников из полка. Как правило мы… Да, учились работать со штыком, помимо, конечно, общефизической подготовки. Ну и рукопашный бой. Правда, пока что деревянными ружьями отрабатываем приемы, но скоро должны появиться с десяток фузей со штыками.

Два раза в неделю я решил проводить смотр полка, той его части, которая не задействована в экономической составляющей нашей корпорации.

И на все это у меня просто не хватало тех восемнадцати часов, что я мог выделить на работу. А еще под боком очаровательная барышня, которой так же нужно уделить внимание. И не потому, что Анна этого требует. Нет, потому что я так хочу.

Но мне нравится. Вот ей Богу, даже очень! Яркая жизнь началась. А впереди еще столько свершений, что голова кругом идет. Но, как говорят в народе: «Глаза боятся, а руки делают».

* * *

30 мая 1682 года

День рождения — светлый праздник. В будущем ждали волшебника на голубом вертолёте с огромной кучей эскимо. В этом времени я даже не представляю, чего ждут современные дети.

Один десятилетний мальчик наверняка ждал этого дня, чтобы получить какие-то подарки. Но особых празднеств намечено не было. Да и ладно бы, если фейерверков нет. Ещё не пришло время для них. Но, так и других развлечений на тридцатое мая в Москве намечено не было.

Хотя нет — были мероприятия. Некоторые храмы Москвы звенели колоколами, зазывая на службу прихожан. Сегодня служить в русских храмах будут о здравии царя Петра Алексеевича. Это же он десять лет назад появился на свет.

И застолье все же намечается. Без него тут никак. Сперва Богу помолиться, а после — чревоугодничать, нарабатывая новые грехи, что бы было что рассказать на исповеди священнику. Но к столу я не приглашён. Там будут лишь родственники и первые бояре. И не горюю об этом.

Нынче в России застолье — это очень серьезно, уж точно не попойка петровская, как это было, или будет в ближайшее время. И мне больше нравится, если уж по правде, второй вариант, демократичный. Но только без излишеств и всяких всепьянейших соборов.

Так что я лишь смог передать свой подарок в виде изрядно украшенного фигурной ковкой шестизарядного пистолета, но с небольшим секретиком. В нем была остро заточенная спица, которая выдвигалась при помощи рычажка сбоку пистоля.

На последнем уроке государь говорил о том, что можно было бы приделать ножи и к пистолетам, по типу штыков на ружья. Идея подобная могла прозвучать от неопытного и воодушевлённого новинкой (штыком) парня. Но почему бы не угодить ученику, не воплотить в жизнь его же задумку? Тем более, что брат Степан, оружейный мастер, и сам заинтересовался таким оружием.

Так что в Грановитой палате был пир, а я, пообщавшись с Софьей Алексеевной и Голицыным, которых не пригласили на торжество по понятным причинам, сидел за столом и составлял план строительства в Преображенском.

Государь должен от меня видеть основные решения, тогда он в какой-то мере попадёт под мою власть. Ну и от малого к великому. Сейчас условно избу поставить, а дальше государство построить.

Я предполагал строить сразу добротные каменные казармы. Нагнать строителей в Преображенское и выстраивать это село с большой перспективой немаленького военного городка.

Тут же нужно оставлять место под строительство будущих домов офицеров, здесь же нужно планировать и здание с учебными классами. Важно выделить место под плацы. И не один, четыре, минимум. А еще и полоса препятствий будет, две полосы: малая, для каждодневных тренировок и большая, которая будет со множеством этапов и препятствий и не менее пяти километров. Стрельбища нужно расположить так, чтобы точно никому не мешать.

И тут же продумать учебные площадки и для взрослых, полноценных полков, и подростковые. Потешным полкам, конечно же быть! Вот чего терять из иной истории не стоит. Но наряду с потешными этот царь, именно что царь, имеет возможность содержать и два полка взрослых, сложившихся солдат.

Тут же запланировать ремонтные мастерские и в целом ремесленный городок. Нужно и оружие ремонтировать, обувь, шить мундиры, одеяла… Очень много всего, что нужно учесть и я уверен, что в иной истории подобного подхода к созданию места дислокации Преображенского и Семеновского полков не было.

Так что, приспособив в качестве линейки ровную лучину, я чертил, внимательно выводя каждую линию и, стараясь не наделать клякс, расписывал на плане, где какое именно здание и сооружение должны будут располагаться. Ну и обозначал цифрами очередность строительства.

Сразу же вопрос у меня возник по поводу привычной для меня метрической системы. Её плюсы относительно того безобразия, которое сейчас имеется, неоспоримы. И мне кажется, что среди будущих инженеров, кораблестроителей, конструкторов можно было бы ввести русскую продвинутую систему метрических измерений.

Может, только что заменить слова, непонятные и диковинные для слуха человека этого времени. Ну пусть километр будет «царским аршином», метр «баршином», то есть боярским аршином. Как-то так… название не важно, а вот расчеты производить, как по мне, проще делать в метрической системе будущего.

Сейчас как раз то время, чтобы сразу вводить и новый алфавит, избавляясь от яров и ятей, упрощая русский язык. Да, Петр Алексеевич учиться пока по-старому. Но при нем же и была первая реформа русского языка в иной реальности. Проведем и свою, но более радикальную.

— Дядька нашёл, как отправить письмо, — долгое время молчавшая, наблюдавшая за моей работой неожиданно сказала Анна.

Моя рука немного дёрнулась, и я поставил кляксу на своём до того почти идеальном чертеже. Хотелось взбелениться и отругать девушку. Но я взял паузу и успокоился. И так не пилит меня, не мешает, присутствует рядом, словно бы муза. А может и является ею. Того и гляди, стихи начну писать.

— Будем ждать ответа от твоих родственников, — сказал я Анне.

— Случится ли он, ответ тот? — высказала сомнение Аннушка. — А ежели ответа не будет, то мы с тобой…

— Ответ будет, — припечатал я, добавив в металл голос.

Недавно у нас случился откровенный разговор. Причём тему поднял я. Да и уже потому нужно было поговорить, что Анна явно тяготилась, не смея спрашивать меня о главном для неё. Да и для меня тоже.

А что же ждёт нас с ней впереди? Расставание, когда я буду находиться в блуде, изменяя своей жене с Анной? Подобная ситуация мне не нравилась и противоречила нормам и правилам этого мира. Да и мои ценностные ориентиры далеки от такого поведения. Жить с нелюбимой? Нет, зачем?

С другой стороны, если бы я прямо сейчас женился на Анне, то получил бы себе сиротку без рода, без племени. А ещё эти слухи, которые рисуют из Чернобровки падшую девицу. Да и я в некоторой степени подпитываю эти слухи, редко когда отпуская Анну от себя. Не может ходить девица без сопровождения. Даже если ее сопровождают стрельцы. Это не то, муж, или брат — вот правильная компания.

Но если получится так, что я заполучу хоть какое-то подтверждение знатного, пускай и степного, происхождения своей невесты, то вполне себе можно и задумываться о свадьбе. Ставший буквально на днях дворянином должен гордиться тем, что возьмёт в жёны ногайскую княжну. Наверное…

Так что ждём…

— Через два дня мы переезжаем в Преображенское. Наконец, как я рассчитываю, получится горячим трапезничать, — выразил я надежду.

Похоже, что первый этап моего восстановления в этом мире завершается. Стоит подвести итоги и строить планы на будущее. И уже по тому, что я наметил для себя и русского Отечества, могу сказать: Россию ждёт возвышение.

* * *

Село Преображенское

27 июня 1682 года

— Сено право, солома лево! — командовал я дикими крестьянами.

Не хотел бы я так называть молодых парней, из которых собирался сделать солдат. Но… Эта дремучесть была, казалось непробиваемая. Но не боги горшки обжигают.

Пётр Алексеевич наблюдал за моими действиями. Ему было позволено находиться на учебной площадке. Но только лишь с одним условием — он должен не только наблюдать за тем, как обучаются солдаты, но и заниматься письмом, а также математикой.

Своего рода — это продлёнка. Государь выполняет домашнее задание. И насколько хорошо он его выполнит, так и будет дозволено царю присутствовать, наблюдать, как я мучаюсь с крестьянами. А это порой и весело.

Понимаю, что внимание рассеивается. Но посадить Петра Алексеевича на стол и заставить делать уроки — это еще та «задача со звездочкой». Уж лучше так, чем никак.

Правда, в народе говорят: «Язык мой — враг мой.» Я объяснял государю, что рекрутская повинность на данный момент в России — выход из сложного положения в деле создания регулярной профессиональной армии. Правда говорил я о том, что не нужно пожизненно забривать в рекруты. Пятнадцать лет службы и от государства можно получить пятьдесят рублей и пойти на свою землю жить. Это и семьи с крепким и образованным хозяином. И опора для державы. А еще, при необходимости, в течении пяти лет можно призывать таких «осадников» на службу, увеличивая армию при необходимости.

Само собой разумеется, что, прежде всего, следовало бы набрать в гвардейские части мелкопоместных дворян, мещан. Они могли быть и крайне плохо образованными, но в большинстве хотя бы умели читать и писать и знали, где находится лево, а где право. Уж куда как было бы проще.

К моему удивлению, нынешнее восприятие государя крайне скептически приняло идею о том, что солдатами могут быть и простые крестьяне. И что вопрос только в системе обучения крестьян.

Вот Пётр Алексеевич и поймал меня на слове, предложив обучить крестьян. Показать своим примером, что, оказывается невозможное возможно.

А ведь я был почти уверен, что подобный подход в комплектации профессиональной армии будет известен и самому государю, и всем его приближённым. Но нет. Западное влияние на царя имело место быть в иной реальности, но несколько позже.

Крестьяне были, мягко сказать, малограмотными. А набирали не из вообще дремучих мест, а сугубо молодёжь и из ближайших сёл и деревень. И тут надо понимать, что в уме даже и шестнадцатилетнего парня, рождённого в крестьянской семье, весь кругозор заканчивался сельскохозяйственным циклом. Мол, сеять нужно на полной луне, а вот капусту квасить лучше на уходящей.

Ну ничего. Не боги горшки обжигают.

— Закончили. Десятникам проследить за тем, чтобы оружие было сложено в арсенале, — приказал я рекрутам, но еще не солдатам, заканчивая тренировку.

И все же уверен, что не пройдет и полгода, как первый результат не заставит себя ждать.

— Десятникам подвести воинов к отцу Иоанну, — последовал мой следующий приказ.

Отец Иоанн — это находка. Просто самородок для моих дел. Молодой еще мужчина, закончивший Могилевлянскую академию в Киеве. Но не опорочил себя ни временным принятием унии, ни чем иным. Говорил Иоанн… заслушаешься. Мог убедить и чертей сковородку с великим грешником поставить на малый огонь. Это наш замполит.

Его задача — влиять на мозги и боевой дух будущих воинов, мотивировать их служить. Нельзя такой подход игнорировать. Постепенно, но все будущие солдаты будут убеждены, что могут отдать свои жизни за государя. Убеждение — великая сила!

После я подошёл к сидящему за столом под навесом Петру Алексеевичу.

— Ваше величество, успели ли вы выполнить все задания? — спросил я.

Царь нахмурил брови и в отрицании покачал головой.

— Не укладываются у меня в голове те правила писания. А геометрию выполнил, — отвечал государь.

Действительно, как я ни бьюсь над тем, чтобы его величество стал писать аккуратнее и грамотнее, получается, но не так, как бы хотелось. Однако математика у Петра пошла в гору. Утром разбирали равнобедренный треугольник, биссектрису. Так, на удивление, Пётр Алексеевич схватывал всё на лету.

Особенно, конечно, ему понравилась приговорка: «Биссектриса — это крыса, которая бегает по углам и делит угол пополам». Так что про крысу он запомнил очень быстро. Глядишь, скоро к тангенсам и котангенсам перейдём. Через год-другой.

— Государь, письмо, конечно, следовало бы доработать. Но предлагаю вам проверить иных учеников, — усмехнулся я.

Петру Алексеевичу нравилось проверять домашнее задание у трёх десятков учеников, которые учатся параллельно с ним. Хотелось создать класс, где учились бы все одновременно, включая государя, но это мне не позволили. Наталья Кирилловна, почти что не обращавшая внимания на образование своего сына, вдруг взбеленилась, когда узнала, что государь может сидеть на равных с другими отпрысками дворянских родов. И даже отдельный стол с большим стулом тут не помог бы.

Тем более что не боярских детей, а именно дворянских. После серьёзного отсева, когда я проверил более ста одногодков Петра Алексеевича на разум и уровень образования, создал класс из перспективных юношей.

И в этом деле я смог использовать отличный и почти что неограниченный ресурс. Можно было запрашивать столько учителей, сколько нужно якобы для обучения только лишь Петра Алексеевича. Проблема состояла в том, что учителей взять было неоткуда. А заказывать таковых из Европы я не осмелился. Россия ещё не та, чтобы действительно массово принимать разных достаточно статусных трудовых эмигрантов. Так что учит детей и отец Иоанн, и два дьяка, приставленных к государю.

Деловитым видом, с явным интересом, государь ходил вдоль трёх длинных столов. Не получалось учеников усадить за отдельные парты, поэтому приспособили длинные столы и лавки.

Дворянские отпрыски из незнатных родов волновались и трепетали. Государь проверял у них математику.

— Ну же, остолоп, взгляни сюда. Яко ты вычислил сей угол? Неверно сие, — раскритиковал домашнее задание у одного из парней государь.

Подобным педагогическим приёмом я умудрялся убивать сразу двух зайцев: с одной стороны, Пётр Алексеевич максимально закреплял материал, при этом не теряя интереса к обучению; с другой стороны, и ученики максимально старались учиться и впитывать науку, чтобы только не получить вот такое замечание от самого царя.

В дальнейшем я предполагал производить отсев и из числа учеников. Те, кто не будет проявлять должное усердие в учёбе или же покажутся мне неспособными для серьёзных дел по причине недостатка личных качеств, будут отсеяны. Тут еще и на психологию смотреть. Выдержат, проявят упорство, так и будут дальше учится.

Мало, конечно, такого количества учеников, но я ещё рассчитывал на то, что в Новодевичьем монастыре также будут готовить будущих чиновников к службе, и я смогу приложить свою руку к их обучению.

Вместе с тем — лучше хоть сколько, чем никого.

Вот так и проходили мои дни. Мы готовились к будущему. Скоро, ну пусть и через пять лет, но царь вернется в Москву и держитесь все бояре. Правда реформы некоторые нужны уже сейчас и мне придется договариваться с боярами. Но есть что предложить и даже им.

От автора:

Двое деревенских парней становятся московскими студентами. Жизнь в общаге 2000-х, приколы, первый взрослый опыт и встреча с артефактом, открывающим портал в иной мир: https://author.today/reader/484977

Глава 15

Преображенское

7 июля 1682 года

— Говори, Игнат! — первому слово на совете моих приближённых дал я Игнату Ивановичу.

Бывший шут уже работал управляющим на моих землях. И пока я был им весьма доволен. Единственное, что только лишь быть управляющим на земле — это для Игната мало. Мне просто было необходимо знать, как там поживают пауки в Боярской думе.

У шута были связи среди стряпчих при дворе, иных служащих, которые ему вроде как по-дружески немало чего сообщали. Не самые лучшие и надежные источники информации, так как заседания Боярской думы чаще проходили при закрытых дверях. Вместе с тем, если сопоставить официальные данные и немного слухов, и те эксклюзивные сведения, что удавалось собрать Игнату, то выстраивалась общая картина.

— Боярин Одоевский преставился, — сообщил скорбную новость Игнат.

С одной стороны, не скажу, что я по этому боярину сильно горюю. Хотя душа христианская и зла вроде бы как не натворил. С другой стороны, это говорило о том, что целая партия, которую возглавлял старый болезненный человек, Одоевский, сейчас рассыплется.

А ведь там были те бояре, которые решили сильно не светиться. Своего рода «центристы» ни нашим ни вашим. И вот гадай, к какой партии большинство из них примкнет. Не приведи Господь, к Нарышкиным.

— Кто окончательно верх возьмёт? — спросил я Игната.

— Ромодановские шибко усилились. Но ходят слухи, что Матвеев возжелал направить одного из Ромодановских сюда для присмотра за тобой и всем тем, что происходит, — сообщил Игнат.

— Фёдора Юрьевича Ромодановского? — догадался я, о ком идёт речь.

— Зело прозорлив ты, Егор Иванович, — отвечал мне управляющий.

Из своего знания истории я помню, какую большую роль играл Фёдор Юрьевич Ромодановский в реформах Петра Великого в деле созидания Русского государства, пока неуёмный государь мотался то по Европам, то по необъятной России.

У меня сложились вроде бы как неплохие отношения с Григорием Григорьевичем Ромодановским. И в целом я видел этот род, скорее, своими союзниками. Так что никакого волнения по поводу того, что кто-то придёт и нарушит выстраиваемую мной систему, не было. А вот от деятельного помощника, или даже помощников, я бы не отказался.

— Что по крестьянам? Купил кого? — подымал я очередную тему.

Крайне мало у меня крестьянских душ. Половозрезых мужиков только чуть больше трех десятков. На такие площади земли, в полторы тысячи десятин столько мужиков было бы нормально, но не в этом времени. Ну еще и три трактора, минимум, чтобы было. А так…

— На три семьи и сговорилси. Твое участие повинно быть при сговоре, — сказал Игнат.

— Что умеют? — спросил я.

— Яко ты и просил, кузнеца одного сговорил. Дорог он с семьей своей. Почитай за семью сто ефимок просят. И то могли и более. Дельный то кузнец. У его сын четырнадцати годков и двенадцати годков, помогают батьке, а в учет оплаты не идут, — то ли хвалил кузнеца, то ли себе цену набивал Игнат, но описывал семью кузнеца, словно бы завод целый купил.

— Более не ищи никого. Мне десять семей дадут, — сказал я.

У нас с полковником Глебовым была тяжба. Нет, не судебная, а на честность. Дело в том, что стремянные нагнали грабителей усадьбы Хованского и разбили их. Разумеется, что взяли добро себе.

Но… Я покупал же усадьбу Хованского, ну или не покупал, а оформил на себя, со всем добром, что там находилось. И если бы я испросил разбирательства, то часть, даже большую, я бы забрал у Глебова. Но нам же нужно выносить сор из избы.

С другой стороны, полковник имел поместье. И ему, как оказалось, крестьян девать некуда. Поместье небольшое, крестьян много. Удивительная, на самом деле ситуация. Ну так десять семей — так мы договорились. Причем три семьи должны быть ремесленные, такое условие. Ну и я тогда ничего не имею и не претендую на добро из усадьбы Хованского.

Чую своей пятой точкой, что Глебов очень хорошую добычу взял. Быстро он согласился с моим предложением. И может и врет, что крестьян много, земли мало.

Ну да ладно. Важнее тут другое. Я уговорил Глебова вложиться в нашу стрелецкую корпорацию. И теперь у нас есть тысяча рублей от полковника. Немало, даже очень хорошо. Как только пойму, куда нам двигаться. А еще когда найду исполнителя, управляющего, так сразу и небольшой заводик ставим. К сожалению, мой брат-умница, но только как мастер, а не управляющий. Нужен кто-то другой.

— Никанор, нашёл ли ты его? — задал я вопрос участнику совещания.

— Кого из двоих, Егор Иванович? — спросил дядька.

Я вспомнил, что да — двоих ищу.

— Никита Демидов. Про него говори. Прибыл вестовой из Тулы? — сказал я.

— Такого нет. Никита Демидов сын — есть. Дельный малый. Его гонят, а он железом торгует.

— Это он! — перебил я Никонора. — Приглашай сюда. Нет, так силой пусть привезут. Бумагу от государя я справлю.

— Добре, — удивился моей реакцией дядька.

Ну а как не найти Никиту Демидова? Ну путь он не Демидов. Вот, правда, только сейчас вспомнил, что эту фамилию деятельный торговец и мастер получил от Петра Великого.

Звезда Демидовых стала восходить, наверное, лет так через пятнадцать. И зачем нам терять эти года? Нам нужно уже сейчас железа, пушки, ружья. Уверен, если объединить усилия моей семьи, Демидовых, еще кого… Можно смело ставить завод и ладить добрые фузеи. А потом еще механизм для нарезки стволов… Перспективы, закачаешься.

— А что по второму? — спросил я.

— Нет, Егор Иванович. В Кукуйской слободе такого нет, — отвечал мне Никанор.

Жаль, на самом деле. Александра Даниловича Меншикова я хотел бы найти. Ему сейчас примерно столько же лет, сколько и Петру Алексеевичу, а значит, могу начать и его обучение.

Безусловно, я понимал, что Меншиков в иной реальности — это имя даже нарицательное, если назвать кого-то вором. Но при этом в России крайне мало настолько деятельных людей, которые могли бы заниматься многими вещами, которые брались бы за что-то и добивались значительных результатов.

Да взять даже то, что Александр Данилович был отличным офицером-кавалеристом. Не стратегом, но как командир дивизии — отличный вариант. В Битве при Лесной в иной реальности Меньшиков проявил себя с лучшей стороны и во время Полтавского сражения не сплоховал.

Понятно, что я словно ищу себе проблему, как будто бы пожелал геморроя от того, что долго сижу на золотом унитазе. За Меншиковым нужен будет глаз да глаз, шалости его пресекать, чтобы царя в авантюры не втравливал, да девок ему не подкладывал срамных.

Но скажу словами, которые приписывают самому Петру Алексеевичу: «Я бы тебя, Алексашка, уже бы и на кол посадил за воровство твоё, да заменить тебя некем».

Так что я искал этого деятеля. Но пока безуспешно. Не было его в немецкой Кукуйской Немецкой слободе. Сам я там пока и не был, недосуг. Но обязательно наведаюсь. Нужно посмотреть хотя бы, какие там производства. Мне конкуренция не нужна, ну и, может, с кем-нибудь открыть дело какое. Всё же немцы предприимчивые ребята. Уже то, что они сорвались и поехали искать счастья в Россию говорит о их готовности рисковать и предпринимать.

— Рассказывайте о делах земельных! — повелел я.

Всё-таки огромный плюс был в том, что выделенные мне земли находились рядом с местом работы. Хотя за прошедший месяц я появился там всего лишь три раза.

Ну так основное, чем я могу повлиять на становление моего небольшого, но гордого поместья, можно сделать здесь, на месте, в Преображенском. Консультировать, крестьян находить.

А еще… Я начинаю вводить нормальную, привычную косу. Я в шоке! Нет кос тут. Хлеб снимают серпами. Какая древность и неэффективность! Так что… В мастерской Собакина ажиотаж. Только я заказал двадцать кос. А еще и государя убедил в этом.

Кстати, намечается турнир. Я с косой против двух крестьян с серпами. Думаю, что и пятерых победить смогу, если навык немного наработаю [ в реальной истории Петр Великий приказал насильно вводить в сельском хозяйстве косы только в 1721 году].

А в целом… Ни полей тебе картошки, ни кукурузы с подсолнечником. И тыквы нет и фасоли. Не говорю уже о помидорах. Это же ужас! К такому сельскому хозяйству прошлая жизнь меня не учила.

Я искал эти семена, давал поручение Игнату и Никанору, чтобы они нашли. Мало того, на Кукуе спрашивали. Так там отвечали, что знают о таком овоще, как потат, очень редко, но могут его употребить. Но сколько Игнат больше ни интересовался у немцев, где же всё-таки взять картошку, так и не нашёл ничего.

Ну да, ладно. Время терпит, и я потерплю без жареной картошки. Но уже на следующий год обязательно нужно будет заказать у голландцев этот овощ и не только его.

Так что за работу! Будем создавать малое, чтобы потом масштабировать в большее, а там и возведём в великое начинание. А чем промышленная добыча мёда и возможности создавать молочные продукты при помощи сепаратора не великое дело? Ещё какое!

* * *

Преображенское

14 июля 1682 года

Фёдор Юрьевич Ромодановскийприбыл в Преображенское уже в середине июля. Не особо он спешил. Ведь решение о его назначении своего рода куратором всех царских дел в Преображенском случилось почти полмесяца назад.

Но это и хорошо. Ведь ещё месяц назад не каждому можно было даже понять, не хватило бы фантазии, что из себя должно представлять Преображенское село, когда закончится основное строительство всех объектов.

Сейчас уже немало было зданий и сооружений, что вот-вот будут сдаваться в эксплуатацию. Или же были такие здания, ещё недостроенные, но по их очертаниям уже можно было предположить, какой функционал будут нести эти объекты.

Если еще приложить и масштабированный чертеж военного городка, так все понятно. Нужно бы еще и макеты сделать. На потеху государю и для наглядности строителям. Работали сразу четырнадцать строительных артелей. Как мне говорили знающие люди, такого масштабного одновременного строительства в этих краях, включая даже Москву, не было.

— Я изучал военное дело европейских держав, но подобного там не встречал, — сказал Фёдор Юрьевич. — Яко ты речешь? Полоса препятствий. Диковенно.

— Воины смогут более выносливыми быть, умелыми, — сказал я, вытирая воду с лица.

Погода не благоволила. Моросил дождь и в целом, было зябко. Июль… А выдался, словно бы сентябрь. Однако подход Ромодановского мне и понравился, и одновременно заставил насторожиться. Казалось, что ни дождь, ни снег с градом не отговорят Федора Юрьевича от инспекции. Словно бы не из этого времени человек, спешит работать.

— Вижу я, что стрельцы и под дождём учения проводят. Так отчего же мы в теремах тёплых сидеть будем? — сказал мне перед выездом Фёдор Юрьевич.

А не станет ли он той занозой, что будет тормозить и стопорить все мои нововведения? Если так, то мне бы хотелось в надсмотрщики заполучить у другого боярина. Такого, который бы днями в кровати нежился да чревоугодничал. А я бы еще, как только получится создать самогонный аппарат, и споил бы боярина.

Но тут был шанс заполучить соратника и союзника. Так что я старался расписывать и свою методику обучения солдат, и в целом, яркое и безоблачное будущее русской армии. И не только армии. У нас впереди экзамен Петра Алексеевича. И я уверен в своем ученике. Ну кроме только что письма.

— Сие великое дело. И узрел я, что неспроста родственник мой Григорий Григорьевич тебя нахваливает. И государь стал более прилежно учиться… — Фёдор Юрьевич направил коня в мою сторону, приблизился.

Стал рассматривать, словно я диво дивное.

— Думать потребно. Вижу я, что ты желаешь соратника во мне узреть. А я здесь, дабы пригляд за тобой учинять. И не токмо за тобой, а и за государем нашим, — откровенно признался Ромодановский.

— А мне скрывать нечего, — сказал я, развёл руками и чуть не упал с лошади.

— Дрянной из тебя наездник, — рассмеялся Фёдор Юрьевич.

Я тоже заулыбался. Наездник из меня не лучший. Но видел бы он, как ещё месяц назад я управлялся с конём. Там вообще стоял бы вопрос, кто с кем управляется. А сейчас Буян как будто принял меня за хозяина.

— Вопрос между нами стоит лукавый. Решить его потребно. Серебра государю на его науки выделили немало. А ты, Егор Иванович, заказы платишь в своей мастерской. Да и у других стрельцов заказываешь немало чего, — взгляд Фёдора Юрьевича Ромодановского был пронзительным, словно бы обличающим меня в воровстве.

— Так отчего же вам, славным князьям Ромодановским, в долю со мной не войти? И разве же я о своём благе забочусь? — отвечал я. — И заказы те на новшества.

— Долю, говоришь? — Фёдор Юрьевич разгладил свои усы.

Вот так оно на Руси бывает. Коли тратишь государственные средства, а при этом не предлагаешь делиться — ты, несомненно, вор. Ну, а если поделишься, так вроде бы и человек честный. Но и я хотел свою шпильку вставить, мокнуть, так сказать, в определенную субстанцию.

— Скажи, Фёдор Юрьевич, а сколь много серебра и поныне выделяется на соколиную охоту? И сколь средств идёт на то, кабы содержать соколов да приумножать их число? — вот и я пошёл в атаку.

Ромодановский задумался. Нахмурил брови и смотрел на меня поистине тигриным взглядом.

Ещё с не так-то давно ушедших времён Алексея Михайловича на соколиную охоту и поддержание некоторых охотничьих угодий уходили просто колоссальные средства. Хоть бюджета не было, но на эти нужды в казне всегда были отложены деньги.

Причём выходило так, что деньги откладывались каждый год, а при этом охота уже как года три не случалась. Фёдору Алексеевичу с его больными ногами было не до охоты.

Игнат рассказывал, что изредка выезжал и этот болезненный государь. Соколиная охота была своего рода ритуалом русских царей. И Федор Алексеевич выезжал лишь подышать свежим воздухом, но и потратить казённые средства.

Ведь царский выезд на охоту — это не просто, когда собрались двадцать, да хоть бы и сто человек, не сели верхом на лошадей и не поскакали в лес. Это ритуал с выездом чуть ли не под тысячу человек, а, возможно, и больше. С остановками, с оплатой работы сотен загонщиков и сокольничих, с пирами.

Я не знаю точных цифр, но по тому описанию, которое у меня имеется, примерно могу сказать: один такой выезд обходится казне примерно столько, сколько могло бы стоить вооружить, обучить и прокормить целый год добротный полк иноземного строя. Причём, это по моим меркам, когда и должна быть лучшая организация и довольствие побольше, следовательно дороже обходится полк.

— Давай договариваться, боярин. Я тебе, как на духу, поведаю всё то, к чему стремлюсь. Ну а ты государевы приказы передавать в Думу будешь, — сказал я. — Ну коли не устыдишься сесть со мной за один стол, так я всё и обскажу тебе. Великая Россия, империя — то, к чему я бы стремился.

— Империя? Белены ты не объелси? — усмехнулся боярин, но когда увидел мой серьезный настрой, то убрал свою ухмылку.

К моему искреннему удивлению Фёдор Юрьевич Ромодановский не стал местничать, а присел вместе со мной за стол. Да, он сидел во главе этого стола, и стул у боярина был куда как больше, чем тот, на котором я сидел. Да я вовсе сидел на лавке. Но мне отнюдь не принципиально возглавлять стол. Мне важнее, чтобы за этим столом вопросы решались.

— Мудрёно… занятно… сложно… добро… — говорил Ромодановский, рассматривая предложенные ему бумаги.

Написал-то я их самостоятельно, своей орфографией, но вот пришлось отдать дьякам, чтобы они переписали по нынешним правилам русского языка.

Сами-то дьяки очень быстро переучиваются писать по новым правилам. Причём настолько быстро, что я в этом почти не участвую. Лишь передал описанные мной правила, из того, что вспомнил из школьной программы русского языка.

Думал даже организовать что-то вроде семинара. А тут оказывается, что дьяки между собой договорились и сами изучают. Потом экзамен проведу среди них. И пусть начинают переучивать мальцов на новый лад.

Я заметил, что у людей этого времени феноменально развита память. Может, это связано с тем, что у них незасорённые умы, что нет необходимости держать в голове просто колоссальное количество информации, как это происходит в будущем. Но, тем не менее, те, кто уже освоил элементарную грамоту и счёт, иные знания впитывают, как раскалённые пески пустыни могут впитывать воду.

— Медку не желаешь, боярин? С моей пасеки, — сказал я примерно через полчаса, как Ромодановский нырнул с головой в бумаги и так и не хотел из них выныривать.

— С твоей чего? — спросил Фёдор Юрьевич.

— Пасеки, — улыбнувшись, сказал я. — Аккурат поутру пчелиные соты собрали и прогнали через медогонку. Знатный мёд вышел.

Ромодановский смотрел на меня, будто я только что резко перешёл на экзотический иностранный язык.

— А вот это, что нынче я сказал, подарком моим будет тебе и всему роду вашему. Отведай мёда, и коли не стомился, так пойдём, покажу сей дар мой. Но сразу обскажу, что об этих подарках не стоит всем ведать. Сперва серебра вдоволь заработаем, — сказал я.

Мы находились в бывшем охотничьем домике царя Алексея Михайловича. Теперь это дом мой. И вокруг дома строится забор. Здесь усадьба моя небольшого поместья, дарованного государем из собственных активов.

Здесь же, в одной из конюшен, были организованы сразу две мастерских, куда я хотел привести своего гостя и куратора. В одной части конюшни была кузнечная мастерская. Я бы даже хотел её назвать механической. Однако до такого многообещающего названия кузница не доросла. Ещё не дала ни одного толкового механизма. Если не считать двух медогонок, которые, впрочем, по большей части были сделаны из дерева, даже шестерёнки.

Но сейчас мастерская как раз работала над тем, чтобы эти самые шестерёнки как-то выпилить, как-то примостить вместо деревянных, чтобы мёд производить не «как-то», а вполне себе нормальным промышленным образом.

И тут же, но с другого конца, была мастерская плотницкая. В основном здесь занимались тем, что выпиливали двенадцатирамочные ульи для пчёл.

— Пахомка, о ну принеси рамку с сотами! — повелел я старшему сыну плотника.

Смышлёный мальчишка. Правда, всё норовит попасть в скором времени в набираемый первый потешный полк в три сотни отроков. А я вот думаю, что если этого парня обучить как следует, то вполне можно рассчитывать на появление в России инженера Пахома.

Уже скоро я держал в руках рамку. Передал её Ромодановскому. Он пофыркал, помычал, покрутил. Продел в соты свой палец, облизал его. Ну, никакого этикета!

А потом я забрал рамку, вставил её в секцию в медогонке. И стал крутить центрифугу. Далеко не сразу, но небольшой ручеёк мёда стал по желобку стекать в глиняную миску.

— Вот так сие и происходит. И ты же видишь, боярин, что и воск тут есть. Остаётся поселить пчелиную семью в такой домик. О том, как за пчёлами ухаживать, у меня и трактат имеется. И на словах поделюсь, — сказал я и стал ждать реакцию Ромодановского.

На самом деле, для этих времён технология пчеловодства — это не просто передовое производство мёда и пчелиных продуктов. Я бы сравнил такой бизнес с нефтяным в будущем.

Сладости любят все. Единственная сладость, которая доступна большинству русских людей, — мёд. Причём это лакомство доступно далеко не каждый день, если только не боярам. Я не говорю и про свечи, которые непременно делаются из воска.

Я уже знаю, что даже в московских церквях не хватает свечей. Да и удовольствие это такое дорогое, что далеко не каждый дворянин позволить себе может палить и десяти свечей в день.

— И сколь много можно таких пчелиных хат поставить? — интенсивно разлаживая свои ниспадающие к бритому подбородку усы, спрашивал Ромодановский.

— Да сколь угодно. Лучше на выселках ставить, там можно и сто ульев определить, да и больше. В своём хозяйстве я пока мыслю поставить три сотни, — сказал я.

А потом мы вновь вернулись в дом и стали подсчитывать все барыши, которые могли бы иметь, если бы даже три сотни ульев уже были с пчелиными семьями.

Бортничество — один из видов серьёзных заработков практически в каждом поместье. Но приносит куда как меньше, чем может пчеловодство. И расчеты были просто фантастические и масштабированные по мене увеличения числа пчелиных семей.

Я не стал разочаровывать Ромодановского, объясняя прописные истины экономики. Если на рынке продукта будет много, то цена на него естественно упадёт. Мне нужно было завлечь и увлечь Фёдора Юрьевича, чтобы продолжать заниматься теми делами, которые я только начал.

— Доброе то, — с довольным видом сделал заключение Ромодановский. — Шлю до тебя приказчиков своих. Обучи их как следует… Нынче в советниках твоих я. Коли всё исправно будет выходить, то чинить преград не буду.

В принципе, именно этого я и добивался от Фёдора Юрьевича. В реальности он стал действительным соратником Петра Великого, замещал его во время отсутствия царя. Так почему бы в этом времени ему не стать таким помощником для государя уже сейчас?

Наблюдая мою реакцию, а я не стал скрывать радости, Ромодановский сказал:

— Штык свой показывай!

Ну, прям, как Аннушка говорила мне этой ночью.

— Нынче же! — сказал я, встав с лавки.

В углу стояли три новых ружья выделки моей семейной мастерской. Тут же рядом лежали три новеньких штыка, которые только два дня назад как доставили из мастерской сотника Собакина.

Сейчас я ему покажу… Навыки работы с ружьём с примкнутым штыком я восстановил, и как бы не приумножил. Будет цирковое представление…

Глава 16

Преображенское

6 августа 1682 год

— Шаг! Шаг! — командовал я. — Да куда ты вылез, башка твоя куриная!

Я палкой ударил «солдата», загоняя его в строй. Тот быстро встал именно туда, где и должен. Знает же, зараза такая, как должно быть, но все равно не делает. Хорошо, что еще не сказал: «Благодарствую за науку». Чуть-на-чуть от этого отучил.

Это невыносимо, на самом деле. Сложно, и даже очень. Словно бы возишься с детьми детсадовского возраста, и то, кажется, что те детишки посмышленее будут. Порой создается такое впечатление, что они делают это назло мне. Но, ведь нет… Ну не мазохисты же!

Два месяца прошло, как крестьян стал обучать, а они все равно ломают строй. Но, не набьешь шишек, не научишься ходить. Но я же не ракеты учу строить? Ходить строем! Причем относительным строем. Куда там этому построению и шагистике с тем, как в будущем обучали! Идти только в ногу, смотреть на соседа, слушать барабанный бой и офицера. По сути же, все. Но, видимо, что и это сильно сложно.

Вот мы и ходим. Когда со мной, когда и несколько немцев помогают.

— С чего ты так сурово с солдатами? — смеялся Федор Юрьевич Ромодановский. — Воно как страшатся твоего гнева!

Его забавляла не только картина, как я с говорю с крестьянами, которые медленно становятся солдатами, но и в целом, как я учу их. Ведь первые недели я, набравшись терпения, объяснял, показывал. Это же прописные истины. И нет я и кричал порой. Но в какой-то момент взял-таки палку в руки и начал учить через насилие. Нет, сильно не бил, но все же. И получалось же. Понимали науку быстрее, чем словом.

— Сурово? В Европе бьют куда как сильнее, — сказал я Ромодановскому.

На самом же деле, ситуация не была безнадежной. Мы уже освоили шагистику настолько, что вот-вот и доберемся до уровня стрельцов. Не тех стрельцов, сто так же батальоном обучаются тут же. А тех, кто сюда не попал, но считает себя главной опорой обороны страны и престола.

Да, этот уровень так себе, маловат, для действительно значимых задач. Но важно же показать, что крестьяне могут быть солдатами. С ними, как с детьми нужно, но в итоге дети вырастают. Ведь правда? И мне не придется даже уже через год-другой заниматься тем же, чем и сейчас? По линейке выстраивать солдат. Хотелось бы в это верить.

— Того и гляди, Егор Иванович, а Федор Юрьевич тебя обскочит, — усмехался государь.

Петр Алексеевич сидел за столом, под навесом, наблюдал за обучением. Уроки только что закончились. Никита Зотов смог объяснить государю обыкновенные дроби. Правда до того, мы с ним вместе вспоминали эту тему. Но… Никита — лучший из моих учеников, как оказалось. Особенно, как только он перестал артачиться и, чтобы успевать за государем и не потерять свое место наставника, начал учиться у меня.

Так что порой бывает, что я сперва даю урок Зотову. А уже после он объясняет царю. Ну и переучиваю Никиту Моисеевича на новый лад. И новая грамматика и система измерений.

Интересно, а Ньютон изобрел свой закон Всемирного тяготения? У нас по плану через четыре занятия именно это открытие будет изучаться. Кстати, царю нравится химия и физика. Вот только лишь раз в неделю эти предметы будут изучаться. Побороть неусидчивость Петра оказалось невозможным. Так что и увеличивать время занятий не получается. Три часа утром и два часа после обеда — вот предел, который Петр Алексеевич может высидеть за партой.

— Так что, Егор Иванович? Проиграл ты спор? — повторил свой вопрос царь, пока я отвлекся на то, как крестьян натужно и с криками пробуют выстроить в каре.

— Срок еще не вышел, ваше величество, — сказал я и посмотрел на ухмыляющегося Федора Юрьевича.

Да, у нас с Ромодановским спор, ну или дворянско-боярское соревнование. Он набрал роту из мещан и мелкопоместных дворян, а я из дремучих крестьян. Ну, и кто из нас получит лучшие результаты за три месяца, тот и выиграл. А проигравший обеспечивает за свой счет оружием и амуницией еще одну роту новобранцев из дворян и мещан.

Конечно же, у Федора Юрьевича была лучшая стартовая позиция. У него большая часть новобранцев умела читать и писать. Как минимум, знала где «лево», а где «право». Да и в целом попонятливее люди были. А мои… Ничего, еще научу. Да уже что-то получается.

— Прошу простить меня, ваше величество! — сказал я.

Оставив государя и Ромодановского, я подошел к своим в будущем чудо-богатырям.

— В шеренгу по три, становись! Равняйсь! — командовал я своим бойцам.

Встали, грудь выпучили, подбородки кверху, чуть направо повернуты. Красавцы! Или пока не очень, но непременно таковыми будут.

— Государь, надлежаще ли команду выполнили сии солдаты? — спросил я у Петра Алескеевича.

Еще одна любимая забава царя — проверять насколько построение и внешний вид солдат соответствует нашему «потешному уставу».

Потешному? Да этот устав уже лучше и подробнее, чем те правила, что бытуют в русской армии. Может он и не выстрадан кровью, но определенную логичность имеет.

— Отчего фузея не чищена? — начал отчитывать моих бойцов царь.

Это надолго. А потом Зотов должен забрать государя на занятия по выезду верхом. Так что я воспользовался моментом и спросил Ромодановского:

— Как мысль моя про бумагу с гербовой печатью? Пришлась ли по нраву боярам?

Федор Юрьевич скривился, показывая мне, что тема для него неприемлема. Ну нет. Этот вопрос важен, причем и для нашего сотрудничества с Ромодановским.

— Что? Не пришлась по нраву сия задумка? — удивился я.

На самом деле, даже не могу представить себе более хитрый и одновременно прибыльный способ заработка для различных ведомств. Хочешь челобитную написать? Пожалуйста. Но сперва купи бумагу особую. Только на таких и можно писать, иные рассматриваются только от иностранцев и не в России писанные.

Это своего рода Государственная пошлина, зависящая от того, насколько высоко и статусное то учреждение, куда нужно обратиться. В высокую инстанцию пишешь? Покупай бумагу с большим тесненным двуглавым орлом. До рубля может стоить лист. И такой способ заработка был известен и ранее. Но в России-то об этом не знают. Так что это именно моя инициатива, я догадался.

Это не самый справедливый налог. Ведь все равно нужно же крестить детей. Свидетельство же о крещении выдается на гербовой. Или венчаться… Так что бременем ложиться на кошели людей. Вот я и прописал, что крестьяне платят медяк, мещане полушку, а вот дворяне… найдут уже ефимку, чтобы заплатить за семейное торжество.

— Так что, боярин, неужто не приняла Дума такую задумку? — Ромодановский молчал, но я настаивал на ответе.

На самом деле, уже знаю, что именно произошло и почему вопрос о принятии «закона о гербовой печати» не решен. Но хочу услышать это от Федора Юрьевича.

Я проверяю уже в который раз его честность и лояльность по отношению ко мне. Нужно определить, насколько существенным является такой источник информации, как князь Федор Юрьевич Ромодановский. Можно ли ему доверять большое, если будет врать в малом.

— Да чуть было не подрались бояре… Не уговорились, кому за то отвечать. Твоя задумка по нраву всем пришлась. Но зело много серебра на том заработать можно. Вот и делят, — сказал мой куратор, одновременно отворачивая голову.

Стыдно за коллег? Бывает. Значит, что сам — душа не пропащая. Но, что для меня важно — не стал юлить, что-то выдумывать. Мог и вовсе ответить, что не мое то дело, да и все. И я отстал бы и… отношения накалились бы. А мне очень много чего придется поведать боярину. В том числе и в вопросах экономики и промышленности. Менять в России нужно невероятно сколько всего.

На самом деле, при принятии закона «о гербовой печати» банально встал вопрос денег. Я предлагал те деньги, что будут собираться с такого сбора направить на своевременное обеспечение чиновников, прежде всего, дьяков. И моя идея была поддержана. Вот тут и обозначился вопрос, каким дьякам. Чье ведомство более нуждается в дополнительном финансировании.

Ха… дополнительном. На самом деле, дьяки получали в лучшем случае выход хлебом. Оплата их труда уже не проводилась по некоторым ведомствам несколько лет. Например, в приказе иностранных дел. Или сами бояре, которые занимали те или иные посты, «кормили» своих подчиненных, или те кормились ото всюду, где только придется.

И мы, ну, пусть я, хотим снизить коррупцию не в разы, но хотя бы немного. Да, берут все, если только занимают те должности, кому взятки дают. Таксы даже есть. Дашь столько-то, так в течение месяца получишь ответ. Ну, а больше, так и раньше. И это не считается чем-то плохим. Это норма. Ну и власть думает, что раз чиновники находят с кого содрать, то почему бы не содрать с чиновников.

Скоро государь отправился на тренировку. И это надолго. Сперва полчаса или больше верховой езды, потом полтора часа фехтования. По моему наущению, Ромодановский нашел для Петра Алексеевича хоть какого учителя фехтования. Испанский идальго Педро де ла Касс, по крайней мере, он так представился, принялся учить русского царя искусству владения шпагой. Кстати, сабелькой Петр тоже машет.

Ну и я с испанцем периодически становлюсь в пару. Он так себе мастер. Но где-то по верхам нахватался дестрезы. Для начального уровня подойдет.

У государя очень дрянной иммунитет, как я узнал. При мне он болел только раз, и не значительно. Но в целом болеет часто, да все простудными. Так что своей задачей я поставил еще и подправить здоровье Петра Алексеевича. Теперь в рационе царя стабильно присуствуют витамины в виде фруктов, даже экзотические апельсины из Персии употребляет. Ну и много занятий проходит на свежем воздухе, как правило, в форме подвижных игр или тренировок.

— Чаю хочу! — прорычав, словно медведь, сообщил мне о желании меда Федор Юрьевич Ромодановский. — Нешто к вечеру зябко становится. Кабы дожди сильно не ударили, да наши занятия не прекратили.

Чай — роскошь. Его можно только боярам да царям. Нет, купить в Москве чай не представляет никакого труда. Вот только цена на него… весьма высока. Стоит ли оно того? За месяц на чаях пропивать корову, ну и с парой куриц в придачу? Да лучше я цикория попью, да кишечник почищу. Ну или обжарю ячменя. Кофе пока — еще более редкий напиток, чем чай.

Для меня, как человека, который чаи гонял в прошлом по нескольку раз за день, это не приемлемо. Ну не могу я за скрученные листья выдавать рубль, разве что, если хоть заварок на десять хватит.

Но мне показывали статус. А я и не против. Пусть показывают, а я чайку попью. Правда, зеленого, но попью.

Боярский чай — это церемония. Не такая, как в Японии. Тут иначе, как и русская душа — на распашку. К чаю несли ну очень много всего. Раз пьешь такой дорогой напиток, то изволь ватрушки медовые испробовать, да крендельки сахарные, баранки. И… варенье. Вряд ли варят его на сахаре, только на меду. И это также статусное лакомство. Вообще любая сладость — это статус.

Ромодановский горделиво наблюдал, как все это съедобное богатство выносят и ставят на стол. А я думал, какие средства на такие столы уходят: собственные боярина, или же все же он то и дело, но залазит в кубышку государеву? Нужно пересчитать, сколько монет осталось. Это не сложно. Их должно быть не менее четырех с половиной тысяч. Еще очень много. Но мы же еще и первый этап строительства не завершили.

— Могу спросить тебя еще, Федор Юрьевич? — осторожно поинтересовался я, когда мы сидели и пили чай.

Ромодановский кивнул.

— Нарышкины ту свару устроили, кому за мое предложение серебро собирать? — я не отказался от своих намерений узнать все обстоятельства.

Это первое мое дельное предложение. Нужно понимать, как иные будут встречаться в боярской среде и стоит ли вообще пробовать проводить некоторые реформы сейчас. Хотя бы и такие, не системные, но полезные.

— Они, сучье пле… — Федор Юрьевич осекся.

Боярин посмотрел на меня, но я сделал вид, что не услышал. Впрочем, так же разделяю мнение, что Нарышкины — зло для России. По крайней мере, некоторые из них, прежде всего, Афанасий Кириллович. Помню я, что он приказывал меня убить. Месть зреет…

— Ты не слышал того, что я изрек! — требовательно сказал князь.

— Не слышал чего? — состроив серьезное выражение лица, спросил я.

— Вот так оно и верно, — удовлетворенно заметил Ромодановский.

Боярин отбил из чашки по типу пиалы чай, зажмурил глаза от удовольствия. Люди, которые не пробовали чего-то большего, наслаждаются даже не самого лучшего качества чаем. Мне именно этот напиток такого удовольствия не приносит. Но и не отвращает.

— Егор Иванович, а жениться ты когда собираешься? — в какой-то момент, поймав меня с набитым ртом, спрашивал Фёдор Юрьевич Ромодановский.

Вопрос застал врасплох. Но пока я вынужденно пережёвывал изрядный ломоть ветчины, было время подумать. Возраст я свой определил, как двадцать с половиной лет. Для мужчины не такие и лета, чтобы жениться. Это незамужняя девушка в двадцать — трагедия семьи.

Однако, определяют люди, когда уже пора обзаводиться семьей не только исходя из количества прожитых лет. Важен и статус. Стал главой семьи, ну или главным наследником достояния отцовского — будь добр обвенчаться.

Или стал полковником, да еще и наставником самого государя… А еще и небедным человеком, главой рода, с поместьем… Да по всем нынешним понятиям, со мной что-то не так, если без жены живу. Пора уже определяться с невестой. И только Бог ведает, чего мне стоило отвлечь царя от идеи меня женить. Он, мол… «ведаю, какие девки должные быти и яко их ляжки полнити». С таким подходом, даже и без Анны, я не хотел бы выбирать жену. А с ней в одной кровати, так и подавно.

Мало того, некоторые дворяне, которые привозили своих чад в «потешные полки государевы» приезжали с девками. Дело это невиданное, если только не для того, чтобы я посмотрел на «товар». Девицы и слезали с телег лишь при моем подходе.

Лишний раз убеждаюсь, что если упущу Анну по каким-нибудь причинам, то мне сложно будет найти девушку не только по нраву доброму, но и по внешним данным. Да простят меня пухлые красавицы, но я не их поклонник. Тут же… «дабы бедро было широким, рожала бы добро, ну и зубы крепкие». Как коня выбирать.

Таких и показывали дамочек. Как улыбнется, так и думаю, что вместо плоскогубцев такие зубы использовать можно. А как вильнет задом…

— С чего пытаешь, боярин? — сказал я. — У тебя же нет девок на выданье. Да и были бы они, разве жалеешь ли ты породниться со мною?

— А вот тут, и не правый ты. Разве же я не вижу, сколь ты вперёд-то рвёшься? Али не замечаю, что государь к тебе настолько благоволит, что скоро нам, боярам, идти к тебе на поклон, — говорил очень даже крамольные слова боярин Ромодановский.

— Да что же ты говоришь-то такое? — делано возмутился я, но не сдержал улыбку.

— Ой ли? — Фёдор Юрьевич рассмеялся. — Али ты полагаешь, что я слепой, глухой, на разум скудный?

— Боярин, я…

— А ну не перебивай, коли старший говорит! — Ромодановский показался мне уж излишне суровым и решительным в этом выкрике. — Я заприметил и кто тут нынче голова. Никитка Зотов? Нет. Царица? Так она на седмице день-другой проводит у сына, а сама все спектаклю свою готовит, прости Господи. Ты тут заправляешь. И мной мыслишь помыкать. Али я не правый в чем?

Что? Решил поговорить в открытую? А может, он и прав. Время пришло некоторые карты бросить на стол. Уж точно не все, но парочку мелких козырей придется раскрыть. Но князь еще не закончил свою обличительную речь.

— Вижу я, как готовишь ты государя к тому, чтобы он пришёл в Боярскую думу и тотчас бояр на колени ставил. Разве же не видно, яко в школе великие преобразования ты удумал, — Ромодановский пронзительным взглядом посмотрел на меня. — Потешныя полки? Из отроков по четырнадцать-пятнадцать годков? А сколь им будет, когда Петру вступать в свое право единого владетеля России? То-то!

Я ему не перечил. Между тем, в любой момент мог бы всю ситуацию повернуть в шутку и указать на то, что у Фёдора Юрьевича слишком разыгралась фантазия.

Вот только он прав. Нужно быть глухим, или уж совсем дураком, чтобы не понять, что именно происходит сейчас в Преображенском.

— Сколь нынче стрельцов и иных воинов ты собрал рядом с государем? — спросил Фёдор Юрьевич.

— Всего, без учёта потешных полков отроков, — тысяча сто десять, — отвечал я.

— А с той бумаги, что показывал ты мне, тут будет не менее чем десяти тысяч воинов. Так что это? Готовишь государя раньше срока в полную силу возвести? На то женить его надо. Но нынче сильно рано, — сказал Ромодановский и улыбнулся. — Раньше женим тебя.

Я и бровью не повёл после этих слов. Причём прекрасно понял, что Фёдор Юрьевич решил раскачать мои эмоции, вывести на честность и откровенность. Ну или на истерику, что вообще неприемлемо и покажет меня с худшей стороны. Устраивает мне эмоциональные качели, предполагает, что вьюноша так и должен вести себя, смущаться после каждого упоминания о свадьбе. Ну и бояться быть разоблаченным в его коварном плане мирового господства.

— А если кто на примете у тебя из княжон? Менее чем княжну себе не возьму в жёны, — ввернул я шпильку.

Он сам же, Ромодановский, и допустил ошибку в построении разговора. Если он хотел, чтобы я чётко и конкретно отвечал на вопросы по поводу того, зачем столько здесь войск и какую роль они могут сыграть, то нечего было в конце поднимать тему моей женитьбы. Я выбрал, на какой именно вопрос отвечать.

— Скажу тебе, словно родитель твой. А ты и послушай! Девку свою оставляй. Найдём какую девицу с доброго дворянского рода. Станешь нам, Ромодановским подмогой, а мы тебе, стало быть, — сказал Федор Юрьевич, внимательно изучая мою реакцию.

— И без того, могу быть подмогой вам. Ничего худого, токмо доброе и правильное вижу в родичах твоих и в тебе. И и спрашиваю тебя о княжне. Анна — дочь знатного бея… князя степного.

— Знамо то, токмо раба она! — вновь перебил меня Ромодановский.

Всем хорош князь, но даже элементарным манерам не обучен.

— Прошу тебя, Фёдор Юрьевич, как бы ссоры между нами не вышло, более таких слов не говори! — решительно сказал я, недобрым взглядом поглядев на Ромодановского. — И не раба она, а волей государя отпущена.

— Экий ты спесивый, Егор Иванович. Откуда же всё это берётся, коли ты не из княжьего или даже дворянского роду, — тон Ромодановского стал куда как мягче. — Токмо всё едино полонянка. И родители её отказались от неё.

Я не сразу ответил. Обдумывал последствия того, что прямо сейчас собирался рассказать Фёдору Юрьевичу. Одно дело — государственные вопросы. А вот лезть в мою личную жизнь я позволять не собираюсь.

— Он не отказался… отец ее, — всё же решился я. — Бей вспомнил о своём умершем сыне и о дочери. Он ответил на письмо.

Князь Ромодановский даже подобрался. Я воспользовался этим, затягивая паузу в разговоре. Пускай потомится в ожидании ответа.

На самом деле ногайских и татарских набегов на Русь до сих пор случается немало. И я даже понимаю, почему такая нелюбовь и даже ненависть была по отношению к Анне в Кремле. Из семи крупнейших прорывов кочевников через засеченные черты, три были совершены отцом Анны и его сыном.

Причём, как мне удалось узнать, активировался этот бей ровно тогда, как узнал о смерти своего старшего сына, бывшего пленником при русском царе.

— А я был убеждён, что бей Кучук уже и забыл о своей дочери. Ну так ты говори — что писал этот разбойник? — нетерпеливо говорил Ромодановский.

Я сам понимал, что обладаю эксклюзивной информацией. Теми сведениями, что дают возможность резко уменьшить количество степных набегов на русские земли. Оказывается, очень деятельный человек мой потенциальный тесть.

Он смог собрать вокруг себя союз сразу из семи знатных беев. Это ещё, наверное, неполноценное войско по нынешним меркам. Однако почти что пять тысяч — на грани того, чтобы показаться мне просто сложно решаемой проблемой на русских рубежах, а полноценной войной со Степью.

— Не томи…

— Дочь он пожелал свою узреть. Говорить желает — наконец произнёс я.

Ромодановский надолго задумался. Я же этот вопрос для себя уже решил.

Сразу, когда пришло письмо от отца Анны, она плакала, даже порывалась сорваться и ехать к своему родителю. Я даже был готов к тому, что лишусь любимой женщины. Отпустил бы. Насильно мил не будешь.

Однако, несмотря на то, что она вдруг стала серьёзной и воспылала желанием посмотреть в глаза своему отцу, который обрёк её на лишения и унижения в Кремле, уходить от меня Аннушка всё же не хотела больше.

— Нынче полюбовница твоя вольная птица. Для спокойствия державы нашей лучше её отпустить, — с суровой решимостью сказал боярин.

— Нет, Фёдор Юрьевич, — не менее решительно отказал я. — Быть ей со мною.

У меня были планы куда как более грандиозные. Реализация их поможет и мне и России.

От автора: Кто еще не читал новинку от Гурова?

Присоединяйтесь!

Я очнулся в 2025-м в теле толстяка-физрука.

Класс ржёт, родители воют в чатах, «дети» живут в телефонах. Я должен сбросить жир и навести порядок железной рукой! https://author.today/reader/492721

Глава 17

Преображенское

6 августа 1682 года

— А ты мне, Егор Иванович, казался более разумным мужем. Разве же не понимаешь, что она нынче христианка? И, даже если вы обвенчаетесь, то её отец сие не примет. Выступит с ещё большей злобой. А сколько казне обойдётся то, что нам придётся усиливать границы наши? У бея войско в пять тысяч сабель. И никогда не знаешь, где они будут прорывать засечённую черту. Оттого усилить границы наши нужно не менее, чем двадцатью тысячами воинов.

Да всё я это понимал. Но питал надежду на то, что все не так уж и худо. Ну не хотел бы бей Кучук знаться со своей дочерью, так и не отвечал бы на письмо.

И мало того, так посланник вернулся с дарами для дочери. Я не говорю про некоторые золотые украшения, которые не зазорно было бы одеть и царице. Или же о серебре, рулоне шелка и двух конях. Но сам факт, что такие подарки есть говорит в пользу любви отцовской к своей кровинке. С вещами в эквиваленте стоящим не менее восьми сотен рублей, просто так не расстаются.

— Я отправлюсь вместе с Анной на переговоры с ним. Я смогу договориться, — решительно сказал я.

— Не по чину тебе вести такие переговоры, — Ромодановский в отрицании покачал головой.

— Так ты со мной и отправляйся! Разве же не будет тебе привычно с того, что сможем договориться почти что с половиной малой Ногайской орды? — закинул я наживку.

— Чую я, спокойной жизни подле тебя не будет никому. То письмо мне покажешь. И никуда не срывайся. С родичами своими совет держать буду. Как на духу скажу тебе, что и тут вопрос денег встаёт. Решали давеча на думе, что засечные черты усиливать надо.

Я соглашался. Лететь прямо завтра и встречаться со своим потенциальным тестем у меня не было никакой возможности. К таким долгим поездкам и отсутствию рядом с государем нужно готовиться тщательным образом. Ещё не хватало, чтобы прогулка к южным рубежам державы обернулась для меня потерей важного места рядом с государем.

— А не считаешь ли ты, Фёдор Юрьевич, что пора бы уже решить вопросы с Крымом? Не позор ли это для русской державы, кабы до сих пор платить? — спрашивал я, переводя тему.

— Коли это было возможно, то уже сделали бы. За спиной у крымского хана стоит османский султан. Да и сами крымчаки не лыком шиты. Сильны, сученые дети, — посетовал Ромодановский

— А то мне известно. А ещё думаю я, что скоро османы начнут войну с европейцами. Что они осадят Вену и что войском пойдут туда бесчисленным, — я закинул очередную удочку.

Может, всё-таки на какой-нибудь крючок Ромодановский и клюнет. А это очень жирная рыба, если считать не только нынешнего моего собеседника, но и других князей из этого рода.

Я знал, что уже скоро, буквально в следующем году, начнётся грандиозная война. Османская армия числом то ли в сто двадцать тысяч, то ли ещё большим, вторгнется на территорию Австрии.

По сути, это противостояние станет главным как для Австрии или даже всей Европы, так и для Османской империи. Если турки возьмут Вену… а они были очень близко к тому… неизвестно, как история станет развиваться. И останется только гадать, когда Германия станет мусульманской страной. Возможно, даже более мусульманской, чем та Германия, которую я покинул в будущем.

— И ты предлагаешь выступить нам? С тобой я перестаю чему-либо удивляться, — сказал Ромодановский и громоподобно рассмеялся.

— Нам сейчас сложно выступать. Но это такая возможность, что не скоро появится вновь. Крымцы выгребут всех своих лучших воинов и отправят на помощь турецкому визирю. Само ханство окажется без защиты, — сказал я и пожалел о том, что не взял с собой одну из своих важных папок с бумагами.

Я вчерне уже проработал план военной кампании на следующий год. Первоначально думал о том, чтобы вместо польского короля Яна Собеского выступить к осаждённой Вене и деблокировать её. Ведь силы сторон были настолько равны, с очень малым преимуществом турок, что даже появление и десяти тысяч хорошо обученных и вооружённых русских воинов могло сыграть существенную роль в этом противостоянии.

Почти так и случилось в иной реальности, когда Ян Собеский привёл далеко не самое многочисленное войско под стены Вены, присоединив к себе некоторые отдельные отряды европейцев. Тогда он неожиданно ударил туркам во фланг. И осада посыпалась.

Меня не столько привлекало даже спасение Вены, хотя и допустить того, чтобы Османская империя её взяла, нельзя. Меня в подобном варианте решения вопроса Великой турецкой войны более всего прельщала добыча, которую можно взять, если разграбить турецкие обозы.

Россия сейчас в экономическом отношении слишком слабая, чтобы рассчитывать на резкое возвышение, в том числе и во внешней политике. Огромная Россия не получает в бюджет даже половину от того, что имеет не такая уж и огромная Голландия. Маленькая Голландия, если не учитывать её колонии, которые находятся на самоокупаемости.

Так что нам нужно зарабатывать. Пусть бы и войной на юге. Пара крупных городов, если разграбить, то уже можно пополнить бюджет на половину.

Однако, я отмёл идею помогать европейцам напрямую, но решил, что выполнить свои союзнические обязательства необходимо. Причём, сделать это не так, как в иной реальности поступила Софья Алексеевна, направляя неподготовленное войско в Крым во главе с Василием Васильевичем Голицыным.

— А не для того ли ты учения превеликое удумал? — догадался Ромодановский.

— Для того или нет, но у нас повинно быть воинство, какое мы в урочный час не собирать должны по городам и весям, а призвать и тотчас же узреть его, — говорил я.

Действительно, я провёл совещание с рядом полковников стрелецких полков и полков иноземного строя. Вернее сказать, пригласил их попировать в Преображенское. Ну и собирал их, скорее, даже Фёдор Юрьевич Ромодановский, правда, говорил всё больше я.

Мы договорились выделить из каждого из полков не менее, чем по две сотни бойцов, чтобы провести с ними масштабнейшее учение. Я не столько помышлял о каких-то сражениях и взятии крепостей, сколько попробовать провести элементарное боевое слаживание различных частей и соединений.

Ну и отобрать некоторые полки и командиров, которым можно было бы доверить большое дело. Это было важно ещё и потому, что после бунта началась серьёзнейшая неразбериха и со стрелецкими полками. Растерянность переметнулась в том числе и на полки наземного строя, на рейтарские полки.

И что удивительно, Боярская Дума такими вопросами даже не озадачилась. Утверждение Григория Григорьевича как главы стрелецкого приказа и старшего воеводы произошло буквально две недели назад.

Это вот столько времени потратили в Боярской Думе на то, чтобы согласовать уже ранее согласованный вопрос о назначении Григория Григорьевича Ромодановского. Каждая политическая сила стремилась хоть что-то урвать с клана Ромодановских за то, что их представитель становился головой Стрелецких приказов и еще и главным воеводой России.

— Как бы мы ещё успели подготовить линейных пешцев… — выразил надежду Фёдор Юрьевич Ромодановский.

— Так потому-то и хватит нам чаёвничать, боярин! Давай выводить на учебные площади стрельцов. Пора сравнить, кто лучше всего линейную науку осваивает! — залихватски заметил я.

Очень странные у нас отношения с Ромодановским. Словно бы оба мы бояре. Может, я только чуть-чуть младше возрастом, хотя по виду так оно и есть. Но в этой истории этот человек наверняка покажет себя точно не хуже, чем в иной реальности. Насколько будут внедрены новшества, посмотрим. В этом деле крайне не хватает жесткой руки самодержца. Но уже набирает ход процесс. От малого к большому.

А пока за работу. Нам категорически не удаётся даже со стрельцами организовать плотное каре. А без подобного построения идти и воевать войску, преимущественно состоящему из кавалерии, категорически нельзя.

Так что всю вторую половину дня я только и делал, что тренировался сам, логикой и какими-то обрывочными знаниями из будущего выстраивал систему обучения.

А вечером меня ждал плотный обед и вожделенная женщина. Нет, я её не отдам даже отцу, даже если мне придётся стоять против пяти тысяч его степных воинов. Но поговорить с тестем необходимо.

Тут же важно, чтобы он признал в Анне свою дочь. И это будет крайне сложно, так как она всё-таки христианка. Но ведь можно её не признавать в своём, мусульманском мире, но при этом выдать хоть какую-то бумагу, подтверждение, что не забыл о своей старшей дочери.

И тогда выходит, что это не я делаю милость Аннушке, выбирая её в жёны. А это она — княжна… Если бы только получилось привести этого ногайского бея под руку русского царя, да с признанием его титула… так и вышло бы, что Анна, действительно, княжна.

Нужно будет тщательно проработать и то, что я буду говорить своему тестю, и то, чем буду его одаривать. Может быть, и получится как-то повлиять.

* * *

Москва

17 августа 1682 года

Я смотрел, как покидают Москву многочисленные обозы. Стрельцы уходили на Восток. Недовольные, то и дело бросающие злобные взгляды на любопытствующих москвичей. Но они не были казнены. Пусть бы порадовались уже этим фактом.

Конечно, происходящее в некотором смысле авантюра. Ну дойдут они до Нижнего Новгорода, потом на Казань, в сибирские городки, каждый отряд в свой. А как встречать будут местные власти? На кой ляд им эти стрельцы? И бунт возможен, и дезертирство.

Уходили стрельцы еще и с некоторыми консультациями, как себя вести с местными. Может удастся создать из тунгусов и других народов воинские подразделения для помощи в отражении атаки маньчжуров.

И тогда на месте должен появиться Голицын, которому и предстоит доказать свою состоятельность и заключить мирное соглашение. Амур должен стать русским! И нам необходимо иметь место для военно-морской базы. Да, на будущее, может и чтобы строить там корабли лет так через двадцать. Но место должно быть.

В Москву я прибыл, чтобы увидеться с родными и посмотреть, как идут работы на предприятиях Стрелецкой Корпорации. Нам просто необходимо было создавать обувные и текстильные мануфактуры, а лучше, так и заводы. Обмундирование новых рекрутов обходится в очень серьезные деньги и закупается в Европе. Ну как же допустить, чтобы такие деньги уплывали в Голландию и Англию!

Но сперва я решил посетить Кремль, и то мероприятие, что состоялось перед отправкой стрельцов на Восток.

— Несите православие, крестите поганцев и там, где будет православный крест стоять, там и правда будет! — буквально полтора часа назад увещевал всех патриарх Иоаким.

Очень надеюсь, что к такому посылу уходящие на границу с Китаем русские люди не особо прислушаются. Кому можно, я вложил в голову, что насильно мил не будешь. Нельзя навязывать свою религию, когда вот-вот разразится война.

Тут нужно тоньше работать, на противовесе с репрессивной политикой маньчжуров. А то увидят в русских только лишь завоевателей, так и кормовой базы лишат. Без торговли с местными и ясака выжить будет сложно. Слишком много воинов отправляется в те края, некому хлеб сеять, чтобы такую ораву прокормить. Тут либо помощь со стороны местных, либо вовсе никак.

Вместе с этими стрельцами отправлялись и те, кто их сопровождал. Порядком пяти сотен стрельцов и бойцов полков наземного строя уходили в Сибирь. Нехотя, но ничего не поделать. Россия необъятная, служилые люди нужны во всех уголках страны.

Если для проявившихся и осужденных главной мотивацией было искупить свою вину и вернуться назад уже через шесть лет. То тех, кто их сопровождал, пришлось мотивировать рублём.

И по этому поводу у меня состоялся не самый приятный разговор с Матвеевым, который включил режим жёсткой экономии, оперируя тем, что казна трещит по швам. Но деньги выделены. А подводы с провиантом собирали чуть ли не всем миром. Первый стрелецкий приказ только собрал десять телег с продовольствием и с оружием.

Одной полусотне стрельцов я смог выкроить фузеи с примкнутым штыком. И вместе с ними отправляется один из кузнецов из мастерской сотника Собакина. Может быть, успеют ещё сделать штыки до начала наступления маньчжуров, и тогда немного, но усилится мощь русских бойцов на Дальнем Востоке. Но, главное — пушки. Их везли пятьдесят единиц. Не так много, но был приказ в другие городки Сибири, чтобы максимально наделили артиллерией это воинство.

Нам никак нельзя проигрывать войну за Албазин. Если удастся плотно стать на Амуре, то это в том числе и сельскохозяйственные угодья, куда со временем можно было бы отправлять и крестьян. Ну и прочный выход к Тихому океану.

— Ну, наставник государев, доволен ли ты? — с явным сарказмом спрашивал у меня Матвеев.

Я стоял на кремлёвской стене и в подзорную трубу наблюдал за тем, как уходят стрельцы. Не слышал, что боярин ко мне приблизился. Вокруг было много иных шумов, да и мое сопровождение, охрана, не пропустила бы абы кого.

Удалось сдержаться и не показать Матвееву, что его присутствие рядом оказалось неожиданным.

— Как государь? Как науки постигает? — спрашивал Артамон Сергеевич.

Хотя в этих вопросах я не услышал особой заинтересованности, будто бы они прозвучали для затравки разговора, я ответил.

— Каждая наука по-своему дается. Я передавал через Фёдора Юрьевича Ромодановского, что веду диаруш, где выставляю оценки государю за каждый урок. По требованию могу предоставить боярскую думу, — спокойно ответил я.

Диарушаем я называл дневник или, скорее, даже журнал. Говорил это на польский манер, чтобы было понятно, что имею в виду. Пока такой формы контроля за успеваемостью на Руси нет.

— То добро, то правильно, — задумчиво говорил Матвеев. — Потребно ознакомиться нам всем.

— Но ты же, боярин, не за этим спрашиваешь меня? — подталкивал я Матвеева к главной причине, почему он сам подошел ко мне, а не вызвал, как мог.

— А те нововведения, кои ты передаёшь через Ромодановского. Твои ли они? — спросил он.

— Мои, боярин, — отвечал я.

— Зело мудро, — но иное не ко времени. Табель о рангах… Токмо местничество отменили, а ты уже на иноземный манер сословность строить предлагаешь, — осуждающе сказал Матвеев.

— Такого нет ни в одной иноземной державе. Ну коли нынче построить подобное нет возможности, так нужно думать на будущее. Так каждый государев человек будет ведать, что нужно сделать, как бы продвинуться, и в службе радения будет, — сказал я.

— Так я не говорю тебе, что сие дурное начинание. Может, так бы и случилось оно. Токмо есть, кто супротив встанет… кто уже тебя жизни лишить удумал, кто и нынче супротив всего разумного выступает, — с хитрым прищуром говорил Матвеев.

Я состроил непонимающее выражение лица, однако всё прекрасно понял. Никак боярин не оставит свои идеи — моими руками красную дорожку себе постелить. Всё свой зуб точит на Афанасия Кирилловича, который, видимо, окончательно выбился из-под покровительственной руки боярина Матвеева.

Но я глазом не моргнул. Всё помню. Но если вдруг что-то и случится, то подозрений на меня должно лечь как можно меньше.

— А те новшества, асобливо что до сбережения и накопления казны, яко с гербовым сбором — всё это мне отправляй, — сказал Матвеев и покинул меня, а скоро и вовсе кремлёвскую стену.

Я уже знал, что после идеи с бумагой с гербовой печатью слова бояр Ромодановских зазвучали немного громче. Дельное предложение вызвало интерес к тем боярам, кого кроме как солдафонами и не воспринимали. Во многом я был не против того, чтобы мои новшества использовали любые бояре. Главное, чтобы они были внедрены.

Так что подумал о том, чтобы подать идею и способы её реализации относительно бюджета государства. Мысли у меня были и о том, что неплохо создать фискальную службу, а также контрольно-ревизионную. Доработаю ещё денёк-другой проект, опишу главные плюсы введения, и дам Матвееву на рассмотрение.

— Боярин, убирать таможни нужно. Ну как же торговать, коли в кожном граде своя мзда? — пользуясь случаем, я решил просить Матвеева.

— Рано, — сказал-отрезал он.

Да, если убрать внутренние таможни, то год, или два, государство будет терпеть убытки. Вот только это несомненно оживит торговые отношения. И после можно будет увидеть рост экономики. Боится.

— Так а подушный налог? — спросил я.

То же новшество, которое быстро наполнит казну.

— Рано…

Да, переписывать нужно людей, чтобы вводить такой налог. Иначе овчинка выделки не стоит. Но ведь нужно работать! Вот почему всех придется строить через Петра. Не хотят работать. Им бы только подавать вот такие вот проекты, как гербовый сбор. Где по сути и делать ничего не нужно, только бумагу теснить. А на все мои потуги… Рано… Потом чтобы поздно не было!

Скоро я отправился к себе домой. В тот отеческий дом. Было бы неплохо увидеть мать, сестру, братьев. И это то прикрытие, которое наиболее правдоподобно для тёмных делишек, что я намереваюсь сделать. Не своими руками, но алиби мне нужно железное, и чтобы в Москве. Потому, на самом деле, я здесь.

— Братец! — с криком бросилась мне на шею Марфа.

Я ощутил, что девка входит в самый сок. За последний месяц чуть поправилась, подросла в тех местах, что для женщин наиболее важны. Может не так и не права мама, которая болеет идеей быстрее выдать замуж Марфу?

Как мне кажется, если бы дети в будущем взрослели также быстро, как и в этом времени, то порог совершеннолетия точно был бы снижен на пару лет. И пусть Марфа годами ещё не воспринималась мной как невеста, но, боюсь, что для других она уже скоро может стать и перезрелой.

— Здравствуй, сыне, — вытирая тряпкой руки, на крыльцо вышла матушка.

Я поклонился, чуть отстранил от себя Марфу, первым поцеловал и поздоровался с матерью. А уже после троекратно чмокнул и сестрёнку.

В этот раз я прибыл к родителям без Анны. И было видно, что такое посещение сыном родного дома для моей матери более приемлемо. Ну невзлюбила мама Аннушку — и всё тут.

Как я понял, мама думала о том, что я мало посещаю родную обитель только лишь потому, что черноглазая ведьма мешает мне это сделать. Околдовала кровинушку, то есть меня, и всячески понукает мною. Мама ещё та свекруха, но из-за этого она не перестаёт быть моей мамой.

Скоро мы уже были за столом. Всей семьей собрались и не только. Пир был такой, что и бояр пригласить на него не зазорно. Даже лебедя подали. Никогда не ел эту благородную птицу и не начинал бы. Но тушка лебедя так аппетитно выглядела, что я не стал чиниться, а попробовал ее прежде всего.

А пироги вышли такие, что пальцы можно было откусить.

— Коли подобными пирогами торговать в Преображенском, так денежку можно иметь неплохую, — сказал я.

— Из кукуйской муки сделаны, — довольная от похвалы, сказала сестрица. — На Москве такой не купить. Но мы то нынче, не бедствуем! Воно… У меня брат в дворянах испомещенных. Эка мы, Стрельчины.

Сразу было видно, кто именно пёк пироги.

— Ох, и кому ж такая красавица достанется? — сказал я, и тут же пожалел о сказанном.

Тема замужества сестры стояла в полный рост.

— Об том поговорить потребно. Уже и не рассматриваем никого. Два дворянских рода породниться желают с нами. Степану жену присматриваю. У Алёхиных девка справная есть. Мы им почитай, что отказали и не дали Марфу, так Степан пущай женится, — завела свою шарманку мама.

Марфа так закатила глаза, мол, как же её достали эти разговоры. Я могу представить.

— А тебе, Степан, девица та Алехина по нраву? — спросил я.

— Справная девка. И телеса добрые. Не толста и не тоща. А кабы не была белоручкой, и за хозяйством добре присматривала, — со знанием дела говорил брат.

Да уж… За хозяйством мужа жена должна присматривать, это точно.

В целом породниться с Алёхиными было бы неплохо. Два представителя этого рода сейчас поступают на службу в потешный полк. Там я могу их немного продвинуть, если только толковые будут.

И в целом род не знатный, абсолютно не богатый, даже, возможно, в нём и однодворцы есть. Но род многочисленный, и родства своего не растерял, держатся друг за дружку.

— В целом жа, добрый род, — сказал своё мнение Никанор.

Интересная была реакция мамы. Пусть ненадолго, но с неё слетела властность. И посмотрела она на дядьку таким нежным взглядом… А ведь они ещё далеко не старики. Никанору лет сорок семь, вряд ли больше. Маме так и вовсе около сорока. Да и выглядит она привлекательной женщиной.

Но пусть сперва выдержит годовой траур, а то как-то неправильно это всё будет. Так думаю я, который и вовсе сожительствует с девицей.

Скоро мне пришлось отойти. Прибыл Игнат, и у нас с ним было очень серьёзное дело. За стол его я не приглашал, пусть службу несёт. То, на что я решаюсь, должно быть максимально подготовлено и продумано. Так что нечего чаёвничать и пироги поедать.

И нужно было встретиться быстро и желательно тайно. Так что наш разговор был в конюшне.

— Что скажешь, Игнат? — спросил я.

— Всё готово…

— Кто исполнять будет? — задал я следующий вопрос, моментально растеряв весёлое расположение духа.

— Есть один… сто рублев запросил.

— Много, шибко много… Тебя видели?

— Нет, как и было установлено, действовал через другого… Жалко его будет. Исправный вышел бы слуга, — сказал Игнат и посмотрел мне в глаза.

— Сам понимаешь, что все концы нужно обрубить. Ничто к тебе и ко мне не должно привести, если кто задумает этот клубок размотать, — с немалым сожалением сказал я.

Сложно решаться на то, что кого-то нужно убить, но кто сослужил тебе службу. Пускай даже эта служба и была столь низкой и предательской.

— Когда? — спросил я.

— Два-три дня, — отвечал Игнат.

Ну что ж. Главное, чтобы месть сработала. И чтобы никто не мог доказать, что я к этому хоть как-то причастен.

А если даже и не получится убить Афанасия Нарышкина, то сам факт покушения можно будет с выгодой для себя использовать. Пускай бы пауки передрались, выясняя кто кого заказал убить. Но больше хотелось всё-таки смерти Афанасия Кирилловича и сразу же ослабления влияния Нарышкиных в Боярской думе.

Говорят, что месть — блюдо, которое подаётся холодным? В нашем случае блюдо будет подано горячим…

От автора:

Бизнесмен, циник, везунчик. Таким я был, пока не умер и не вернулся назад в 90-е. Время, когда был нищим студентом. Но кто сказал, что я собираюсь повторить свою жизнь? Нет, я планирую круто ее изменить! И помогут мне в этом… видеоигры. АИ про бизнес в 90-х от Савинова и Емельянова — https://author.today/work/370409

Глава 18

Москва

6 августа 1682 года.

Богатейшая усадьба Москвы встречала гостей. К дому с кирпичными двумя этажами и ещё деревянным третьим этажом подъезжали кареты. Все экипажи были куплены даже не в Польше и не кустарного производства кукуйской мастерской. Эти английские кареты приобретались в торговой фактории в Архангельске за очень большие деньги, неприлично большие деньги.

Не мудрено. Собиравшиеся люди могли себе позволить и намного больше, чем всего лишь карету или запряжённых в неё дорогих лошадей, прежде всего, голштинской породы. Если собрать те деньги, которые эти люди уже имеют, и добавить к этой сумме то серебро, которое они уже в ближайшее время смогут заработать, то некому и сравниться в России с кланом Нарышкиных.

Афанасий Кириллович Нарышкин праздновал новоселье. Ведь ещё два месяца назад, когда он купил эту усадьбу, а сделал это тайно, будто бы и не он вовсе, а промышленники Строгановы решили построить новую резиденцию в Москве. Так вот тогда эта усадьба казалась не такой уж и богатой. Большой, с огромным домом, но не выделялась усадьба от десятка похожих.

Но прошло два месяца, и убранство дома, как и немалого по площади двора, значимо преобразилось. Правда, теперь в этот дом могли входить только проверенные и прикормленные люди, так как патриарх мог бы и проклясть, завидев стоящие во дворе идолы.

Конечно же, это не были идолы, хотя владыке Иоакиму не объяснить. Это были скульптуры. Вдруг в какой-то момент Афанасий Кириллович ощутил себя великим знатоком искусства. Ему пересказали какую-то книжку про Древнюю Грецию и Рим, он пообщался с каким-то итальянцем.

Гильермо из Рима ещё до стрелецкого бунта понял, на какую золотую жилу он наткнулся. На глупую, чванливую, но при этом обладающую огромным материальным достатком публику. Желающего всеми силами показать свое богатство.

Так что буквально недавно усадьба Афанасия Кирилловича украсилась, как он считал, поистине шедеврами. Якобы древнеримские и не менее «якобы» древнегреческие скульптуры доставлялись богатейшему человеку России из богатейшего клана Нарышкиных, как будто бы из самого Рима и Греции.

На самом деле Гильермо оказался очень предприимчивым малым. Он здесь, из России, сумел заказать скульптуры в Голландии. Причём, абсолютно было неважно качество и художественная ценность этих, с позволения сказать, «произведений искусства».

В Голландии было немалое количество художественных мастерских, целью которых было не создание шедевров. Они занимались подделками уже известных скульптур, в том числе и лепили кое-как скульптуры голых мужиков и баб на свои вольные темы, подражая античности.

Сто тысяч ефимок, не меньше, Афанасий Кириллович потратил на покупку всего этого убранства. И на что? Если бы его дом посетил хоть один, будь то голландец или итальянец, который хоть немного понимает в искусстве, то мог разразиться смехом. Некоторые скульптуры выглядели так, будто бы их лепил даже не подмастерье, а ученик мастера, причём тот, который появился в мастерской не раньше, чем пару недель назад.

Однако все Нарышкины ходили по двору и восхищались. Для них усадьба Афанасия Кирилловича уже сейчас становилась своего рода островком вольности. Главное, чтобы патриарх или его приближённые никогда не появились здесь. И тогда даже сразу после воскресной службы в церкви можно приходить и любоваться бабьими цыцками, отчего-то такими маленькими — сразу видно, что бабы не русские. А еще маленьким в скульптурах было и мужское естество. А вот этот факт не только забавлял Афанасия Кирилловича, как и его ещё более молодых братьев, но и заставлял гордиться собой.

Царица Наталья Кирилловна закрывала ладошкой глаза, когда проходила мимо мужских статуй, и с брезгливостью рассматривала женские. Ну право слово, что же это за баба, чем же ей дитё выкармливать, коли груди такие маленькие. То ли дело у Натальи Кирилловны.

Нарышкины всерьёз начинали считать себя главными знатоками искусства в России. Примеру брата уже собирались следовать и Лев Кириллович, и Мартемьян Кириллович. И деньги на это найдутся. После стрелецкого бунта каждый из них смог урвать себе немалые земельные угодья с крестьянскими душами на них. И пусть братья ещё не скоро, а, может быть, и никогда не смогут сравниться своими богатствами с богатством Афанасия Кирилловича, но они всячески стремятся к этому.

Нарышкины не менее часа ходили по двору и рассматривали безвкусно, хаотично расставленные скульптуры.

— Вот, сие изваяние славные римляне нарекали Венерой. В самом Риме такой каменной бабы не сыщешь. Сказывали, что они там без рук. Порченные, стало быть. У меня все Венеры с руками, — деловито, со знанием дела, словно бы искусствовед со стажем, рассказывал Афанасий Кириллович.

— С чего только у бабы ентой лик корявый? — рассматривая скульптуру, выразил скепсис Лев Кириллович Нарышкин.

— Чтобы ты уразумел, неуч, — усмехнулся Афанасий Кириллович. — То искусство!

— Срам-то какой! — сказала царица, при этом украдкой посматривая на фигуру Геркулеса, стремясь рассмотреть мужское естество этого, на вид могучего, с гипертрофированными мышцами мифического персонажа.

Братья посмотрели на свою сестру с одобрением. Действительно, чтобы такое увидеть, необходимо было возмутиться. А то и неприлично сие. Жена Афанасия Кирилловича так и вовсе выходила во двор с завязанными глазами. Правда бывала тут редко.

Муж ревновал свою жену даже к тому, чтобы та посмотрела на мужскую скульптуру. Пусть естество и было у Геркулеса «ни о чем», но вот телеса могучие, коих добиться Афанасий Кириллович никак не смог бы. И уж тем более после того, как после бунта он стал сильно набирать в весе. Заедал свои страхи.

— Батюшка, поди, заждался нас, — сказала Наталья Кирилловна, направляясь в дом.

Кирилл Полиэктович, будучи уже человеком пусть и не сильно преклонного возраста, но болезненным, чуть преодолел расстояние от железных ворот, ведущих в усадьбу, до второго этажа дома. Он в негодовании качал головой, когда проходил мимо скульптур. Но ни слова не скажет сыну. Может позволить себе сын такое излишество — значит так тому и быть.

Даже этот человек, который всё ещё жил понятиями домостроя, посчитал уместным увлечение своего сына Афанасия. Если купцы и Нарышкины могут себе позволить такую вольность тратить большие средства на приобщение к мировой культуре, то пущай. Уж всяко это по-богатому, как ни у кого более в Москве.

Наталья Кирилловна, женщина ещё далеко не старая, то и дело засматривающаяся на иных бояр, как на мужей, бросила взгляд на могучего Геркулеса, томно вздохнула, и первая направилась в дом. Да, такого мужчину ей не увидеть. А муж, царь Алексей Михайлович был противоположностью Геркулесу, зело толстым.

Здесь, в доме, гостей встречали десять православных икон. О чём не хотел признаваться Афанасий Кириллович, половина из образов также были привезены Гильермо. Но итальянец убеждал своего мецената, что иконы эти византийские, были некогда привезены из самого Константинополя, ещё до того, как этот город был взят турками. И потому они и написаны и вкривь и вкось, что старинные.

Конечно же, опять работали мастерские в Голландии. Такие коммерческие заказы нельзя было упускать. Мазали, скорее, а не писали. Купцы торопили беспощадно.

Мало того, три иконы из тех были подарены самому патриарху. И тот осветил их, поставил на самое видное место в красном углу часовни в патриаршем подворье.

Вместе с тем, сам того не подозревая, Афанасий Кириллович обладал тремя картинами поистине великих представителей голландского возрождения, даже Рембрандта. И почему-то именно они боярину нравились меньше всего. Он даже упрекнул Гильермо, что тот подсовывает ему какие-то низкопробные подделки.

Ну право слово! Посмотришь на некоторые из картин, и уныние берёт. Сам же Афанасий Кириллович считал, что красота должна быть яркой, красочной, чтобы глазу сразу было за что зацепиться.

Собрание клана Нарышкиных становилось уже традиционным мероприятием. В прошлый раз они попытались собраться в Кремле, в гостином тереме, который не так давно освободили наиболее родовитые преступники — участники стрелецкого бунта.

Однако родственники царя резонно посчитали, что в Кремле могут быть люди Матвеева или других бояр. А вот Матвеева все присутствующие явно боялись. Так что и поговорить в волю не получилось. Но сам факт такого единения рода, все признали правильным.

— Доколе пужаться будем Матвеева? — открывал совет рода патриарх клана Кирилл Полиэктович. — Кто он нынче супротив нас? Государь-то нашего роду-племени!

И все дружно закивали головой. Именно поэтому и собрались, чтобы обсудить, как обходить некоторые препятствия, что начал чинить боярин Матвеев. Ну куда же это годится, если Артамон Сергеевич бьёт по рукам, как только кто-то из Нарышкиных пробует залезть в казну. По рукам, которые баюкали нынешнего царя!

Почти что уже месяц прошёл, а никто из родичей не приобрёл никакого существенного поместья для себя, так по мелочи берут, правда часто. А ведь сразу после бунта не стеснялись отписывать себе даже небольшие городки. Достаточно было городок назвать деревней, и сразу можно было перевести горожан в крепостные.

— Батюшка, так не только он чинит братьям моим преграды. И убоялись бы Бога. Ведь и без того и злата, и серебра, и земли с душами христианскими у каждого есть в избытке, — как обычно проявляла сдержанность и критиковала собравшихся Наталья Кирилловна.

Царица обоснованно предполагала, что обогащаться нужно медленно. Бунт показал, что любовь Нарышкины не снискали ни у кого, ну если только не у тех, кто зависим от клана. А сейчас и вовсе происходит такое, что Петра Алексеевича, государя, начинают воспринимать не просто как нарышкинского отпрыска, а как юного, но в будущем главу своего рода.

— Моё мнение, что Матвеева потребно отлучить от казны! Нынче прознал я, что он собирается серебра дать в Преображенское ажно тридцать тысяч, — воскликнул Афанасий Кириллович, поднимая для убедительности вверх указательный палец к верху.

Все присутствующие ахнули. Каждый из них имел сундуки с серебром, где ефимок было куда как больше, чем тридцать тысяч. И всё равно такая сумма считалась просто избыточной.

— И на что же деньжища такие? — крутя головой так, что казалось, она сейчас отвалится, спросил Кирилл Полиэктович.

— А то непонятно тебе, батюшка? Кто же знает, как и куда серебро то идёт? Я сам видел, что Матвеев якшается с полковником тем, со Стрельчиным. Боярин серебро всё посылает туда полковнику, стало быть, Стрельчин Матвееву отсыпает, — тоном обличителя и обвинителя в страшных грехах говорил Афанасий Кириллович.

Конечно же, боярин мерил всех по себе. Вот он обязательно поступил бы таким образом, который только что описывал. И от этого Нарышкину было обидно, что не он проворачивает подобные схемы, как сказали бы в будущем, «отмывания бюджетных средств».

Афанасий Кириллович уже не раз пинал себя за то, что отчего-то ненавидит полковника Стрельчина. Казалось бы, где тот раб, лишь недавно получивший дворянство, и где он, Афанасий Кириллович Нарышкин, дядька государя российского. Но никак себя не мог одернуть, тихо ненавидел и думал, как это нагадить выскочке.

Более того, Афанасий всерьёз подумал над тем, как же отравить полковника.

— А я слышал, что в Преображенское набрали много юнцов и призывают стрельцов с городовыми людьми. Новые полки готовят. И за те деньги решено новым ружьём наделять воинов, — обычно молчавший, решил возразить Лев Кириллович.

Все с негодованием посмотрели в сторону младшего представителя рода Нарышкиных. Лев Кириллович атаку принял и глаз не отвернул. Хотя ранее прогибался под мнением большинства родичей.

На самом деле Лев Кириллович не особо был падок до денег. Он, даже не входящий в Боярскую думу, считал, что Нарышкины и без того получили многое. Думал он, что главной причиной стрелецкого бунта было не желание Хованского взять корону или поставить Софью править Россией. Дыма без огня не бывает, и многие стрельцы пошли на штурм Кремля, чтобы поквитаться с обнаглевшими Нарышкиными.

— А не хочешь ли ты, Лев, отправиться в Преображенское? — удивительно для болезненного человека быстро и резко сказал Кирилл Полиэктович.

Действительно, раз такие большие деньги были отправлены в Преображенское, то нужно как минимум проконтролировать, куда они пойдут. Да и вообще, через споры и борьбу в боярской Думе родственники царя, по сути, и забыли про своего главного родича, про Петра Алексеевича.

— Матушка царица, сестрица, а когда ты была в последний раз в Преображенском? Что видела там? По здорову ли племянник мой, Пётр Алексеевич? — спрашивал Афанасий Кириллович.

Мать с ужасом для себя вдруг поняла, что уже месяц не видела своего сына. Вот ровно месяц назад Пётр Алексеевич приезжал в Москву, чтобы быть на встрече с послом Речи Посполитой. Заодно Петр справил несколько обязательных для царя церемониалов. Например, отстоял службу в соборе Василия Блаженного и провёл совместный молебен с государем-патриархом.

А после Наталья Кирилловна и не видела сына. Все недосуг, спектаклю готовит.

— Послезавтра и отправлюсь проведать государя нашего, — решительно сказала царица.

Скоро совещание прервалось. Начинался обильный ужин. Столы ломились от различной еды, в том числе и почти экзотической. Особенно некоторым понравилась голландская селёдка. Причём понимали, что любая, или почти любая, рыба, даже речная, как стерлядь или осётр, гораздо вкуснее селёдки. Но блюдо это было словно бы глоток чего-то неизведанного.

И каждый, кто ел костлявую селёдку, с большим напряжением сил пытался услышать некие нотки особенного вкуса. Не получалось. Но это не значило, что следующий кусок изрядно пересоленной рыбы также не будет съеден.

— А вот сие есть патат. Голланды предпочитают его есть, — указывал Афанасий Кириллович на большое блюдо, на которое было навалено изрядное количество мелкого картофеля.

Картошку помыли, сколько-то варили, не доварили, но подали к столу. Наталья Кирилловна взяла маленькую картофелину, смело положила её в рот и начала хрустеть, при этом кривясь.

— Как же бедно живут голланды, что подобными снедями питаются, — сказала царица, но всё-таки прожёвывая и проглотив картошку.

А любитель экзотической еды, Афанасий Кириллович, тут же приказал убрать блюдо. И на место картошки была поставлена испанская курица, в Испании называемая индейкой. Вот это мясо пришлось по вкусу.

Только этот ужин, средства, потраченные на него, могли бы вооружить два десятка солдат нового строя с новым же вооружением и полностью экипированных. Но разве кто-то здесь задумывается об этом?

Глубоко за полночь Нарышкины стали разъезжаться. Вернее, все, кроме Афанасия Кирилловича, родичи отправились в Кремль. Большую часть времени и сам Афанасий жил в Кремле, но только лишь для того, чтобы подчёркивать свой особенный статус как родственника государя.

— Микулина! — выкрикнул изрядно захмелевший боярин Афанасий Кириллович Нарышкин.

Тут же на пороге показалась молоденькая девушка очень приятной наружности и с развитым телом не по годам. Вот ради неё Афанасий Кириллович и не уезжал никуда. Именно из-за этой девицы жена Афанасия Кирилловича так и не была в московской усадьбе своего мужа уже как больше месяца.

Впрочем, Нарышкин считал, что нечего достойной жене смотреть на различные скульптуры, да и вообще лезть в дела мужа.

— Звал меня, боярин? — спросила девица томным голоском, от которого у Афанасия Кирилловича побежали мурашки по телу.

— Сымай одежду свою! Ублажать меня станешь, — повелевал Афанасий Кириллович.

Если бы это было в первый раз, если бы Микулина уже не выплакала ведро слёз… А ещё, если бы священник, у которого исповедовалась девушка, не повелел смириться, то она непременно и сейчас бы залилась слезами и просила боярина не трогать её. Хотя подобное только больше возбудило боярина.

А так чего уж… Любый, сын конюха, Митрофан, уже назвал Микулину срамной девкой. И кто же такую возьмёт. А ещё… Завтра девица пойдёт к бабке, которая, по слухам, изводит дитя. Понесла она от Афанасия Кирилловича.

Микулина быстро разделась, подошла к столу и облокотилась. Что ж, ещё пару минут стыда — и она пойдёт спать.

Но сегодня было что-то другое. Не хватило боярину.

— Пойдёшь со мной в опочивальню и продолжишь, — пояснил Афанасий Кириллович, держа пояс на штанах.

В это время за дверями трапезной стоял тот самый сын конюха, Митрофан. Парень обливался слезами. Он всем сердцем любил Микулину, вот только теперь понимал, что у них нет общего будущего. Ну как можно брать девку, которая… Вот так… Митрофан даже и думать не желал о том, что у Микулины не было никаких шансов сопротивляться. Он ведь не во всём девушку винит, но и себя, что так и не решился ранее на какой-то поступок.

Недавно к Митрофану пришёл человек и предложил много денег, чтобы убить ненавистного Афанасия Кирилловича Нарышкина. Митрофан решился. Он задумал, что за такие большие деньги сможет сбежать с Микулиной. Да хоть бы и на Дон. С серебром и там жить можно.

Дверь резко распахнулась, Митрофану удалось забежать за угол, чтобы не быть обнаруженным. А потом, когда он увидел, что полностью нагую Микулину за руку ведёт Афанасий Кириллович в своё опочивальню, парень и вовсе потерял рассудок.

Он побрёл следом, даже не заботясь о том, что его кто-то может увидеть. А ведь это только видимость, что в боярском тереме нет никого. Все слуги спрятались, стараясь не показываться на глаза боярину.

Между тем, многие провожали взглядом голую девицу, несомненно осуждая её, но никак не хозяина. Видели и Митрофана, сопереживая парню, бывшему на хорошем счету у всех. Да и сын конюха вполне завидный жених. Афанасий Кириллович любил деньги, но и слугам платил исправно, тем более тем, кто отвечал за очень дорогих лошадей.

Боярин завёл Микулину в опочивальню, потребовал, чтобы девушка раздела своего хозяина. И вот, когда Микулина неловко, но уже ублажала хозяина…

— Сдохни! — выкрикнул Митрофан, ударил боярина массивным золотым канделябром.

Нарышкин упал на дорогой персидский ковер, у его головы тут же стала образовываться лужа крови. Светлый ковер напитался алой жидкости.

— Бежим! Серебро есть! Телегу я уже приготовил! — выкрикивал парень, начиная опрокидывать многочисленные горящие свечи на пол, на постель, на ковры.

Девушка стояла недвижимо. Её переполняли чувства. Больше всего Микулине было стыдно перед Митрофаном. Она уже считалась невестой парня, но не дала даже поцелуя, а тут…

Скоро вся опочивальня горела, а Митрофан набивал свою суму разными предметами, снимал перстни с пальцев ещё живого и что-то мычащего Нарышкина. А потом парень затащил Афанасия Кирилловича на кровать, которая горела ярче всего.

— Ну же! — воскликнул Митрофан.

Он взял Микулину за руку, пустыми глазами смотрящую на горящего хозяина. Но…

— Что же ты натворил! — сказал приказчик усадьбы, дядька Иван Корнеевич, тут же хватая парня за руку.

— Пусти, дядька! Ты ж крестный мой, пусти! — взмолился парень.

— Нет, не могу! — со слезами на глазах выкрикнул Иван Корнеевич и ударил своего крестника так, что тот на время потерял сознание.

От автора:

Он оказался в 1941 году. Враг рядом и нужно сражаться. Потому что он — советский человек конца двадцать первого века. Сильный, умный, беспощадный и милосердный. https://author.today/reader/438284/4061177

Глава 19

Москва.

8 августа 1682 года

Который день мне приходилось оставаться в Москве. Не думал я, что запланированная акция по ликвидации Афанасия Нарышкина случится так скоро.

Той же ночью, когда мы с Игнатом только разговаривали о вероятном скором уходе наиболее рьяного Нарышкина в мир иной, это и случилось.

Однако произошло всё не так гладко, как хотелось бы. Хотя Игнат нашёл хорошего исполнителя, мотивированного. Так что я сперва дождался доклада бывшего шута о том, что посредник между парнем, убившим Афанасия Кирилловича, и мной был ликвидирован. А уже после собрался назад, в Преображенское.

Жёстко это всё, даже очень жестоко. И не сказать, что подобные акции меня радуют. Нормальный парень пострадал. А мог бы послужить России. Между тем была надежда, что Боярская Дума станет чуть более сознательной и работоспособной организацией.

Как минимум, два центра притяжения силы — клан Ромодановских и Матвеев — в разной степени, но мои партнёры. Интересно, а когда наступит то время, когда они сами это осознают? Постоянно приходится работать с ними исподволь, словно бы невзначай рассказывать про те или иные преобразования, которые я считаю необходимыми для России.

Неловко это понимать, но Матвеев меня, если не купил, то мою лояльность на некоторое время арендовал. Шутка ли — тридцать тысяч рублей из казны дополнительно поступило в Преображенское. И я могу этими деньгами распоряжаться.

И понятно, что без надзора не остаюсь, Матвеев не тот, кто будет давать много денег, а после полениться проверить, как они осваиваются. Более того, я уже вычленил дьяка, который копает под меня, наверняка в пользу Артамона Сергеевича Матвеева. Но…

Мне не так много есть чего скрывать от боярина, или будь от кого. Ну может самую малость, что я — человек из будущего. А в остальном, деньги идут на покупку вооружения, заказы на обмундирование, и даже на бумагу, которой уходит в процессе обучения просто уйма. Ну и строительство, которое не останавливается ни на минуту. Или все же останавливается, когда меня нет рядом. А так контролирую строительные артели плотно.

Можно было подумать, что эти большие средства, переданные на обустройство Преображенского, когда и прежние пять тысяч полностью не освоены — ловушка. Матвеев хочет поймать меня на воровстве, так сказать на нецелевом использовании бюджетных денег. Но у меня «все ходы записаны». По бумагам придраться не к чему.

И я сам веду относительно аскетичный образ жизни. Земель с сотнями крестьянских семей не покупаю, в роскоши не купаюсь. Даже платья приличного не заказал, все больше в стрелецком подкафтаннике хожу, ну только укороченным, выглядящем, как куртка.

Так что стоит рассматривать «подарок» от Матвеева, как благодать. Ну и быть должным.

Теперь приходится выкручиваться и подсчитывать, вспоминать, какие ещё новшества можно внедрять, чтобы быстро получать прибыль. Первая гербовая бумага уже начала зарабатывать деньги, и Матвеев ждёт ещё каких-нибудь вывертов, чтобы казна начала быстро пополняться. У меня же на уме только долгосрочные проекты. Ну или такие экзотические и нечестные, как, например, налог на бороды.

Уезжать можно, но что мне делать в Преображенском без государя? Конечно, занятий много. Но и тут дел хватает с избытком.

Пребывать в отчим доме я могу себе позволить ещё как минимум несколько дней. Государь срочно сорвался с учёбы, со всех своих дел направился в Москву. Погиб же его дядька, черти забери этого грешника.

Между тем, Пётр Алексеевич чихать бы хотел на такого родственника, но тут, в Преображенском, появилась царица. Ранее она словно забыла о существовании своего сына, крайне редко навещая Петра Алексеевича. Но приехала и взбаламутила юную голову царя. А мать на Петра имеет большое влияние.

Нарышкинам сейчас просто необходимо было показать, что они всё-таки родственники государя. Царь должен принимать участие во всех скорбных мероприятиях, которые затеяли Нарышкины. Ну и другие видеть, что власть этого клана не пошатнулась и со смертью самого одиозного из них.

Ну да и ладно, будем считать, что у Петра Алексеевича начались каникулы. А у меня — возможность плотно поработать с бумагами и разгрести дела Стрелецкой корпорации. Не все в ней гладко.

Например, я не пойму, как пристроить гончаров. В нашей корпорации сейчас их три. Точнее, три мастерских. И пусть минимальный заказ я и мог бы сделать, все в Преображенском хватает сейчас людей. Вот только после разгрома Стрелецкого бунта много осталось не сильно то и дорогостоящих вещей стрелецких. Посуды керамической — точно на полдивизии хватит.

Ну ничего… Я вспоминаю состав фарфора. Можем же фабрику поставить. Даже внутреннего рынка хватит, чтобы одна фабрика не имела проблем с заказами. А там… Можно и на европейские рынки выходить. Вот не знаю я, насколько сейчас развито производство фарфора в Европе. Всегда же можно сделать лучше, расписать красивее.

Но пока что я занимался подготовкой уставов нашей торгово-промышленной организации. Анализировал все заработки и возможности, которые сейчас появились. Не всё радужно и не только с гончарами. Многие остаются без государственных заказов. И с этим нужно что-то делать.

Я обязательно подумаю об этом завтра.

— Прибыл! — сообщил мне Прохор, который сегодня рядом со мной и за секретаря и за товарища.

— Пусть заходит! — сказал я.

Сегодня у меня такой гость, не уделить внимания которому я не имею права. Так что отложил в сторону Устав Стрелецкого общества вдохнул-выдохнул. Настроился на рабочий разговор.

Скоро в комнату, которую я занимаю в качестве своего кабинета на время пребывания в семье, зашел человек.

Вот вроде бы мужик-мужиком, но нет.

— Никита Демидович, я рад, что вы, наконец, до меня добрались, — приветствовал я своего гостя.

Встал, не стал чиниться, жестом пригласил присесть.

Передо мной стоял мужчина, может, немногим лет за тридцать. Он уже был с лысиной, светло-русыми, даже слегка рыжеватыми волосами и бородой. Росточком маленького, но взгляд имел цепкий, чуть прищуром, словно бы прямо в этот момент он уже хочет в чём-то меня надуть.

— Почём звал меня, государев наставник? — с нотками недовольства в голосе спрашивал Никита Демидович. — Сорвался я от дел своих. Кабы не был ты наставником государя, уж не обессудь и прости, но и отказать мог. Коли дело исправное ко мне имеешь, об том описать потребно. А человек твой и не ведает, пошто я нужен тебе. Только что и сказал, что у тебя мастерская оружная есть. Должен же я знать, пошто дела бросаю и к тебе еду.

Никита Демидович, ещё не получивший фамилию Демидов, да и не владеющий пока большими заводами, говорил уверенно и, как видно, даже не опасался обидеть. Вероятно, за основу, как именно со мной разговаривать, он взял то, что я владелец оружейной мастерской.

А еще, что сквозило из тона разговора, Никита посчитал, что я зазнался, пользуюсь своим положением, что наставник государя и теперь буду к чему-то принуждать уже состоявшегося мастера и торговца, Никиту Демидовича.

— Коли без уважения ко мне прибыл и высказываться намерен в грубости, то пойди отсель с миром, добрый человек. А если желаешь и серебра заработать, и для Отечества нашего быть полезным, в будущем заводы строить и быть на них хозяином… — тут я намеренно сделал паузу.

Лицо Никиты нахмурилось. Явно в голове закрутились шестерёнки. Он думал, то и дело поднимал на меня глаза, рассматривал. Ну да, слова мои из области преданий и сказок. Между тем, я говорил серьезным тоном. И Никита, судя по тому из тех людей, кто раздобудет нужную информацию, если это будет нужно для дела.

И я знал, кто такие Демидовы, кем они стали в иной реальности. И фильм про них смотрел, и читал немало. Однако один эпизод очень сильно врезался в память. Когда России нужно было срочно перевооружиться и по сути создать армию, чтобы не проиграть Северную войну, никто не брал большой заказ на изготовление фузей для русской армии. Боялись государева гнева за неисполнение, неподъёмный заказ оказывался. Петр Алексеевич в той реальности снижать требования не захотел.

А вот Никита не испугался. Он поставки и металла организовал, нашёл, как в будущем говорят, субподрядчиков. Перераспределил некоторые технологические процессы. И выполнил заказ на тысячи новейших ружей. Причем не уступающих по качеству голландским образцам.

Так разве же в этом мире Никита Демидович должен быть сколь-либо глупее или менее изворотливым? Тем более, что я от него не жду за год десяти тысяч ружей. Пусть одну тысячу сделает, но к весне.

— Славно баешь, государев наставник. Не учёл я, что ты можешь настолько повелевать государем и его окружением, — после некоторой паузы сказал Никита.

— А что ль, повеливаешь ли государем? — пытался поймать меня на слове.

— Кто ж скажет-то тебе, Никита Демидович? — рассмеялся я.

Антюфьев развел руками и сделал наивное выражение лица. Мол, а что я? Я ниче? Мы ж мужичье лапотное. Ага! Хитрюга он еще тот. Вот даже и не знаю, кто более изворотливый может быть: Никита Демидович, или боярин Матвеев. Они стоят друг друга.

— Так Сколь много фузей на голландский манер ты сможешь сделать до весны? — задал я вопрос.

Антюфеев покачал головой, не смог скрыть удивления. Такие заказы, насколько я знаю, чтобы одномоментно и одному мастеру, в России не реальные… Были, пока я не появился.

Может вся Тула, а там хватает ремесленников-оружейников, тысячу ружей в год и делает, да и то вряд ли. Это серьезный заказ. Потому-то и Антюфееву уходит, а не в моей мастерской реализовывается.

Со Степаном мы говорили на эту тему. Я скрывать от своего брата, что хочу дать большой заказ Никите Демидовичу, не стал. Степан в обиде, а вместе с ним и я, не останемся. Я предложил на нашей мастерской изготавливать нарезные винтовки. И готов купить таких много. А еще, я начертил станок для нарезки стволов.

В иной реальности Марк Сидоров создал и после Яков Батищев усовершенствовал, механизм, позволяющий нарезать каналы ствола. И делается это должно быстрее, почти что без участия человека. Так что, если получиться создать, а описание я знаю и уже начертил, то будет большое преимущество нашей мастерской.

— А сколь потребно фузей-то? — Никита задал свой вопрос после того, как обдумал все мной сказанное.

— Десять тысяч, — усмехнувшись, сказал я.

— И сто тысяч рублев найдёшь? — вернул мне усмешку Никита.

Нет, таких денег у меня не было. И не рассчитывал я, что получиться закупить аж десять тысяч фузей. Но и Никита Демидович задрал ценник.

— Начну с того, что десять тысяч фузей стоить столько не будут, — сказал я, понимая, что начался торг.

Я уже знал, что у Никиты Демидовича самая большая ремесленная мастерская по производству и пистолетов, и разных ружей. По всему описанию могу предположить, что это уже не ремесленная мастерская, а добротная мануфактура.

Ходила слава о Никите, что он, дескать, хитрец, какого ещё мир не видывал. Что смог распределить этапы производства, разделив их на мелкие. Что у него могут найти работу даже не лучшие мастера, а и вовсе не оружейники, что злило многих ремесленников. Ну так, чем это не мануфактура?

— Побойся Бога, Никита Демидович, ну как же одно ружьё аж десять рублев будет стоить? — сказал я, для убедительности развёл руки и покачал головой.

— Так с чего бы тогда голландские не заказать за двадцать рублев? Может потому, что они стоят все двадцать пять? — усмехнулся промышленник.

— Так только они соберут за издержки морские. Дай-ка пройти кораблю до Архангельска! А там ветра бушуют, навигация нелёгкая. Один из десяти, или чаще, корабли тонут. Вот они за те риски берут. А какие риски доставить в Тулу из Москвы? — парировал я.

На самом деле я уже более-менее вник в систему производства оружия. Как-никак, но официально именно я, как глава рода, и являюсь владетелем оружейной мастерской Стрельченых.

Например, в нашей мастерской фузея по голландскому образцу без украшательств и использования дорогого дерева стоит десять рублей. В эту стоимость заложен один рубль, который с каждой фузеи отправляется в казну Стрелецкой корпорации. Ещё примерно рубль или чуть меньше обходится закупка металла для стволов в той же самой Туле, доставка материалов. При том большом заказе, который сейчас у нас есть, приходится ещё и оплачивать замки.

И всё равно выходит так, что с каждого ружья моя семья имеет два рубля прибыли. Потому-то и отец был счастлив, когда получил заказ сразу на сто ружей. По всем подсчётам семья заработает не менее двухсот рублей.

Я честно рассказал об этом Никите Демидовичу.

— Эко оно выходит… Так с чего же сами не возьмёте сделать? Али силёнок маловато, людей набрать негде, или стволы худые? — разочарованно говорил Никита Демидович.

Хотел он срубить деньжат побольше на этом заказе. Впрочем, в любом учебнике по экономике в будущем чётко прописано, что цель любого предприятия — прибыль. Это сейчас, здесь, на Руси, некоторые стесняются, или считается, что много зарабатывать — грешно. Некоторые, но, как видимо, Никита другой.

— Меньше чем за девять рублей не соглашусь, — сказал мой гость.

— А если после получишь право поставить свой завод на Урале в обход Строгановых? А если скажу, где на Урале серебро найти, и мы вместе с тобой добывать его станем? — закинул я удочку с очень жирной наживкой.

— А не брешешь? Уж ты прости, государев наставник, но всё это… будто байки. Откель ты ведаешь про серебряные руды? — насторожился он.

Но придвинулся чуть поближе, да и немного завернул голову, чтобы ухо точно уловило мой ответ.

— Скажу тебе, откель. При батюшке царе Иване, прозванном Грозным, зело много воли получали английские купцы. Дозволил государь им разведать Урал. И нашли они там серебряные руды и много меди. Там столько, что всю Европу накормить железом и медью можно. А после опричнина была… — я сделал паузу, предоставляя возможность переварить уже полученную информацию.

О царствовании Ивана Грозного в этом времени ходит много слухов и баек, наверное, ещё больше, чем в будущем. Уж очень противоречивый был царь. И вроде бы многое сделал для Московского царства, и опричники лютовали. И действительно англичане, в меньшей мере голландцы, очень даже хорошо себя чувствовали при дворе Ивана Васильевича.

Так что я посчитал, что подобное прикрытие вполне даже в духе времени. Разговоров о царствовании Грозного много, конкретики мало. Все боятся повторения подобного царствования, между тем, тоскуют по сильной государственной руке. И что-то мне это напоминает…

Не так ли в будущем? Если заменить Ивана Грозного на Иосифа Сталина, то словно бы я рассказывал про двадцатые-тридцатые годы XX века.

— И у меня записки есть и карты, которые составляли те английские рудознавцы. Царёвы слуги придушили их где-то в дороге. А после война с ляхами разразилась в полную силу, было уже не до уральских богатств, — заканчивал я свой рассказ.

Шестерёнки в голове Никиты закрутились с удвоенной силой. Его зрачки бегали из стороны в сторону, а низкорослый мужик так активно поглаживал свою бороду, что я думал, он сейчас её вырвёт с корнями.

— А ещё, я предлагаю тебе вступить в наше Стрелецкое общество. С каждой фузеи рубль отдавать будешь, и стоить они будут по восемь рублей. Присылать фузеи будешь сюда, здесь мы станем ладить штыки… Я покажу тебе после, что это такое, — судя по всему, я выловил жирного карася, сменил наживку и заново забросил удочку.

— Обстоятельно говори. Любопытство пробудил во мне, — вскоре сказал Никита. — Отдавать рубель с кожной фузеи в обчество? Для того у меня должно быть вельми много выгод. Ты, уж не серчай, но обещанки-цацаки серебряных руд — в сие веры мало. А еще…

— Дозволения будут от государя поставить заводы свои, помощь от всего общества будет. И доли обществу положишь, — перебил я Никиту Демидовича.

А потом начался новый торг.

Конечно, заполучить такого осетра, как Никита, многого стоит, если учитывать, что он будет действовать хотя бы отчасти так успешно, как в иной реальности. Ну и сейчас он начнёт свою деятельность намного раньше, чем в другой истории.

Кроме того, я действительно собирался помочь будущему Демидову, а пока — Антуфьеву. Конечно, придётся кого-то брать в долю из бояр. Но места нахождения первых и наиболее прибыльных заводов Демидовых мне известны. Там же находятся и серебряные руды, вроде как и золотишко намыть можно.

Так что, как по мне, необходимо провести некоторый набор специалистов из Европы, посмотреть тех мастеров, что есть в Туле, Кашире, в Москве. Ну и начать основывать заводы. Глядишь, лет через пять они дадут вполне ощутимую прибыль и продукцию.

— Согласен, — примерно после двух часов разговоров и обещаний с обеих сторон, мы ударили по рукам.

Вот только я настоял ещё на том, чтобы был заключён конкретный договор. Понятно, что на Руси достаточно и того, чтобы пожать друг другу руки, может быть, при свидетелях, а не вот так наедине. Но лучше иметь бумагу. Вот такой я бюрократ.

Быть Демидовым раньше сроку. Больше сделают, больше прыбытку и им и России.

От автора:

Из 2024-го в 1916-й. Со съемочной площадки исторического фильма — аккурат во времена экранизации.

Представитель артистической гламурной тусовки в аристократическом дореволюционном салоне. Каким окажется на вкус и цвет хруст французской булки?

https://author.today/work/450563

Глава 20

Преображенское. Усадьба Стрельчина

29 августа 1682 года

Я смотрел на собравшихся людей и пытался увидеть в них признаки лжи, недоверия, ненависти ко мне. Пока что выявить откровенно враждебные элементы не получалось. И даже Контратий Пыжов, предполагаемый командир этих трёх десятков будущих бойцов, тоже казался мне человеком надёжным.

В отличие от своего брата, который сейчас завершает начатую мной работу Следственной комиссии, Кондратий был человеком чести, имел собственное достоинство и был весьма боевитым. Точно не лишенный разума, смекалки и способный к обучению.

Его брат так же сейчас оставался на своем месте. Ухватив самую суть всей бумажной и оперативной работы, Потап Климентьевич Пыжов в меру своего понимания и моего наущения, проводит рутинную работу по выявлению всех обстоятельств тех или иных эпизодов Стрелецкого бунта. Как рядовой следователь, из него может быть толк.

Основная работа выполнена и мне даже не особо интересно, ее продолжать. Нет, я бы довел начатое до конца. Но тогда пришлось бы оставлять государя и откладывать другие, на данный момент, более важные дела.

У меня были мысли… Нет, уже готовый проект, который правда я не выложил на бумаге, по созданию службы, направленной на обеспечение государственной безопасности. Мы же элементарно не знаем достоверно, что происходит при дворах соседних с нами стран.

Как планировать внешнюю политику, если не знать о планах потенциальных врагов? Или как добиваться того же окончательного признания Киева русским, если мы не знаем, чего хочет взять за это Польша?

Да и в черту поляков с их хотелками! И так Киев — наш. Но Россия умудрилась в прошлом году подтвердить свое участие в антитурецкой коалиции. Так что нужно договариваться с поляками, если мы только не хотим, чтобы уже турки в скором времени угрожали и Киеву, и не только этому городу. Киев – не Вена. Уверен, что этот русский город укреплен куда как хуже австрийского.

Что, если османы не пойдут на Вену, а всем этим эпическим войском навалятся на Россию? А мы без союзников, хотя бы и таких спорных, как ляхи? Повториться история с сожжением Москвы? Разрится весь Юг, прорвут засечные черты и хлынут еще и полчаща татар? Все… Это похороны России.

Так что и сегодня я начинал подготовку людей, которые составляли бы силовое прикрытие будущей разведывательно-охранительной организации. Диверсионная работа понятна мне, как и ее огромная значимость. А еще в этом времени к такой войне не готов ни один из наших потенциальных врагов. Так что на первых порах можно сильно испортить настроение противнику. Ну если только получится выучить людей.

— Все ли из вас понимают, что ждать буду от вас? — спрашивал я у людей. — Ещё остаётся возможность отказаться.

— И отправиться в Сибирь? — с усмешкой спросил один из трёх десятков стрельцов.

Вот он как раз-таки отправится в Сибирь с последним поездом из стрельцов. Человек, только лишь с такой мотивацией, чтобы избежать большего наказания, мне в команде не нужен.

Остальные молчали и хмуро смотрели на меня. Создавалось впечатление, что они ждут, что прямо сейчас я им выдам какой-то приказ. Причём несомненно этот приказ должен быть против государства. Иначе зачем же столько таинственности и такие сложности, которые я в себе создаю? Зачем они, которые бунтовали и кто ждал сурового наказания?

Да, в некотором роде я рисковал тем, что явных преступников, матёрых бунтовщиков, а некоторые из них, даже имели кровь на руках, не на плаху привёл, а на разговор. Более того, по всему было видно, что я не собираюсь их казнить. Уже как месяц эти отобранные люди только и занимались тем, что тренировались, показывали своё умение, сытно ели, сладко спали в моём небольшом, но гордом поместье.

Но тренировки были щадящими, скорее я выявлял способность этих людей развиваться, их работоспособность. Да и присматривался. Мне нужны люди со стальными нервами, стессоусточивыми… И как я просмотрел этого стрельца, который тут только ради того, чтобы не отправиться в Сибирь?

Пришло время, после отсева, знакомится уже близко, создавать команду.

— Из больше чем двух сотен я выбрал вас. Знаю, что на многих из вас есть вины за участие в Стрелецком бунте. Вы можете искупить их службой. И скажу главное: я верный слуга государя нашего Петра Алексеевича. И кто считает, что я в том не прав, то лучше вам уйти. Ибо милость, проявленная бунташным стрельцам, не станет более милостью для вас. Работать и служить придётся много, и будет сложно, — выдал я речь.

Передо мной стоял костяк тех людей, которые будут составлять мой ближний силовой блок. Мне крайне не понравилась история с убийством Афанасия Кирилловича Нарышкина. Выполнено топорно, могло бы ничего и не получиться.

Нет, самому факту смерти своего врага, человека, который ранее заказывал моё убийство, я был предельно рад. Но вот то, что вроде бы как неплохого парня, влюблённого в изнасилованную Афанасием девицу, уже завтра четвертуют, — мне не нравилось категорически.

Подобные акции должны исполнять профессионалы. И я решил таких взрастить. Да и акции в мире… Сейчас многие государства слабы тем, что они и есть монархи. Я — государство! Говорит нынешний король Франции. А если его вдруг не станет? На год, или еще больший срок, королевство будет вялым во внешней политике.

Среди осуждённых на отправку в Сибирь стрельцов я искал, не без помощи Никанора и Игнатия, нужных мне людей. Критерии были достаточно строгие. Во-первых, они должны считаться хорошими бойцами. Никаких пузатых стрельцов в этом отряде мне не нужно было. И так в моем полку хватало пухляшей.

Во-вторых, должны обладать определёнными морально-этическими качествами: с одной стороны, способностью пойти на любое преступление, с другой стороны — не являться отъявленными бандитами и живодёрами. И насколько эти правила будут соблюдаться, ещё покажет время. Команды психологов, чтобы выявить личные характеристики каждого из собравшихся, у меня не было.

К слову сказать, эти люди должны быть способными не только проворачивать тёмные делишки, но и быть военными. По сути, я создавал отряд диверсантов с функциями охранников. Жандармов с военным уклоном.

Такой воинской специальности, как диверсант, в это время просто не было. Конечно, диверсионные методы войны использовались казаками, и, может быть, когда я более плотно познакомлюсь с донскими или запорожскими станичниками, я в том числе и их буду привлекать в диверсионные отряды.

Но мотивировался я тем, что раз в этом мире редкие случаи диверсионных действий противника, то эту нишу нужно срочно занимать: враг не будет подготовлен к военным действиям, и на первых порах должно быть немало шансов, чтобы нанести неприятелю существенный урон или даже сделать невозможным его сопротивление.

— Коли вопросов больше нет, то начнём учение, — сказал я, демонстративно скидывая стрелецкий кафтан.

Мы располагались в моём поместье, в которое я вернулся буквально двумя днями ранее. Даже присутствовал до этого на похоронах Афанасия Кирилловича. С каким же с интересом на меня смотрел Матвеев! Он явно думал, что это я устроил убийство одного из ярких и противоречивых представителей клана Нарышкиных.

Ну и пусть думает. Ведь все концы почищены. И тот таинственный мужик, с которым разговаривал убийца Нарышкина — конюх Митрофан, — сейчас кормит рыб в реке Яузе. И этому факту, на самом деле, я тоже не был особенно рад. Возможно, пришлось убить способного стать полезным, исполнительного, креативного человека.

— Ты! — я пальцем указал на одного из наиболее на вид рослых и сильных стрельцов. — Можешь бить меня.

Посмотрев по сторонам, будто бы выискивая поддержку, мужик хмыкнул, вышел вперёд и попробовал ударить. Вот только этот могучий, но долгий замах рукой, как оглоблей, был очевидным и давал время подумать.

Рука мужика рассекла воздух, где только что была моя голова. В это время я уже согнулся, чуть присел, и нанёс удар без замаха в живот. Боец скорчился и тут же получил коленом в голову. Нокаут.

Да, с этими людьми я церемониться не собирался. Более того, хотел показать ту жестокость, которая будет сопровождать их на протяжении всей учёбы. Возможно, из трёх десятков мне ещё треть придётся отправить-таки последним рейсом в Сибирь, если они будут явно не выдерживать ритма тренировок.

Может такое быть, что кто-то погибнет при обучении. Читал в будущем, что на учениях Суворова нередкими были смерти. Да и у Петра Великого на учениях десятками погибшие были. Может быть в этом времени без такой жесткости никак?

— Ты и ты! — указал я на двоих бойцов.

Они уже явно поняли, что нужно на меня нападать, так что попробовали это сделать. И даже если бы эти двое бойцов не обладали никакими навыками рукопашного боя, но при этом действовали слаженно и в команде, они имели бы реальные шансы.

Один из бойцов вырывается вперёд — тут же получает удар ногой в пах. Я делаю два шага назад, разрывая дистанцию, и остаюсь один на один со вторым стрельцом. Он явно замешкался, и я сильно, даже с некоторым ущербом для себя, бью мужика по ляжке. И мой оппонент тут же начинает прихрамывать. Простая, но неизменно эффективная «двоечка» в челюсть отправляет бойца в нокдаун.

Второй летит на меня с распростёртыми объятиями — хотел «по-братски» обнять. Я перехватываю его руку, чуть докручиваю свой корпус, укладывая бойца на свое бедро, и дёргаю руку, заваливаясь вместе с ним. Вот только он упал на спину, а я — ему на грудь. Тут же следует удар локтём в грудину — и этот явно не боец.

На самом деле главной причиной, почему происходит подобное избиение, — это сразу же, сходу попытаться создать чёткую иерархию и пресечь любое инакомыслие. Такие люди, которые откровенные бандиты, но могут использовать свои личные качества на благо Отечества, должны видеть вожака.

И, может быть, одной из причин, почему мы встретились только сегодня, а не месяцем раньше, и являлось то, что мне нужно было вспомнить немало навыков и хоть частично подготовить своё тело к подобной боевой работе.

Странное было ощущение, когда мозг прекрасно понимает, что и как сделать: как должен быть поставлен удар или последовательность тех или иных приёмов и связок, а тело исполнить не может — по крайней мере чисто и так, как это должно быть.

И за последний месяц не было ни одного утра и вечера, чтобы я не тренировался. И до этого тренировки были, но в более щадящем режиме. Теперь же я чувствую, как встал на путь становления достойной физической формы.

И нет, нельзя сказать, что современные люди абсолютно не умеют драться. Это не совсем так. Пусть техника не развита, и она действительно кулачная, в меньшей мере борцовская… Но на потешных кулачных боях уже не раз отхватывал и я. Но технику современного боя прочувствовал, так сказать на своей шкуре. Теперь понимаю, как ей противостоять.

Раньше в Москве были основные кулачные забавы, когда мужики выходили стенка на стенку и мутузили друг друга. Сейчас подобная забава существует и в Преображенском. Более того, я учредил еженедельный приз. Победитель получает рубль. И это ой как мотивирует многих более усердно тренироваться. Смотрят и на мои тренировки, повторяют движение. Ведь я в одну неделю выиграл все свои бои. Но больше не участвую в мероприятиях.

Эти бои, кстати, являются отличным методом выявлять хороших бойцов. Тут и воля к победе, выносливость и характер. Так что беру себе на заметку тех парней, которые проявляют эти благородные для бойцов качества, чтобы рекомендовать их в Школу Сержантов.

Да, такой школы еще не существует. Но когда произойдет внедрение военной реформы, обязательно появится. Я считаю, что не только непосредственный боевой опыт важен, но и характер, личностные характеристики, образование. Сержанты, когда они появятся, должны быть образованными людьми, в меру, делать их них ученых, нет, не получится и не нужно.

Но это шаг, ступенька, чтобы стать дворянином. Тот социальный лифт, который поможет России получать, пусть и в ограниченном количестве, но все же свежую кровь в элитах. Ну и опора для трона. Боярство явно же пострадает, когда у государя будет возможность опереться на плечи многочисленного служивого дворянства. Так что и вольница боярская закончится.

Так что быть русской школе единоборств. Да такой, что куда там карате. Ведь я знаю азы военно-прикладного боя, а это куда как сильнее. Ну для спорта очень даже подойдет самбо, может только в чуть большем количестве если давать ударную технику.

Я уже был уверен, что если поставить местным бойцам ударную технику, если включить ноги, а еще и вложить в голову понимание военно-прикладного рукопашного боя, — уже скоро можно будет получить отличных рукопашников и, может быть, даже инструкторов рукопашного боя для гвардейцев.

Нужно ли это? Думаю, что да. Пока еще современный бой во многом зависит от рукопашных схваток, то нужно. Ну и после пригодится. А что до благородства… Так в бою оно зачастую ведет к поражению. Впрочем, и фехтование нужно будет преподавать сержантам, как и нанимать офицерам наставников. Не гоже, кабы русский дворянин по всем статьям проигрывал в фехтовании будь какому европейцу.

Ещё пять схваток были мною выиграны, когда я почувствовал, что изрядно устал и в следующий раз обязательно отхвачу. Хотя два удара пропустил и я. Но и подопечные старались порой хотя бы разок меня достать, пока сами не отхватили. Двоим это удалось. А мне наука… Зубы в этом времени проблема. Нет зубных врачей, где можно было бы вставить. Ну или я не встречал пока.

— Всё ли понятно вам? — мужики стояли хмурые и смотрели на меня уже с некоторым даже почитанием, хотя и было видно, что некоторые обижались.

В любом мужском коллективе, если он только действительно мужской, уважают силу. А если ещё физическая сила множится коэффициентом интеллекта и врождённого высокого статуса, так и вовсе я должен стать для них своего рода батькой-атаманом.

Именно этого я и добиваюсь. Эти люди должны исполнять мои приказы не только вынужденно, но и с желанием — угодить, получить похвалу, словно бы как сын старается угодить отцу. Ну и материальное обеспечение мне в помощь. Какая бы мотивация не была, когда нечего элементарно есть, за веру, царя и Отечество не столь охотно воюют.

— А нынче бежим. Кто приходит последним или вовсе перестаёт бежать — тот остаётся без еды и получает презрение, — сказал я и сразу, развернувшись, задал темп бега.

Условно под «презрением» я понимал лёгкую форму унижения отстающего в обучении. Наверное, каждому будет неприятно, если банда выстроится в очередь, чтобы ударить с ноги под зад нерадивого бойца. Если это не будет помогать, перейду на более жёсткие болевые методы мотивации. Но хотелось бы, чтобы потеря лица была для моих воинов куда как большей мотивацией и страхом, чем получить элементарную физическую боль.

Не сказать, что мне было легко бежать. Мало того, что семь боёв, пусть и достаточно скоротечных, тоже потребовали энергии. А ещё дело происходило ближе к вечеру. Целый день я посвятил тому, что кричал, наказывал, требовал и вместе с бойцами шагал в линии. Изучали штыковой бой. А потом ещё немало стреляли, пробовали новые штуцера.

Да, братишка выдал десять нарезных ружей. Причём нарезал он и младший брат — и без каких-то механизмов, и того нарезного станка, который я знал, но который пока ещё никак не получалось сконструировать. Одно дело — увидеть такой станок в музее, другое дело — воспроизвести его в точности. Но… он на подходе.

И, между прочим, создание конусной пули с расширяющейся юбкой для нарезного оружия откладывать в долгий ящик я не собираюсь. Рота стрелков, по моим планам, через год должна быть вооружена винтовками и иметь достаточное количество таких пуль. Рота таких молодцов — это за десять минут боя, если только цель кучная, способна «заминусить» до полка вражеских солдат.

И я помню из истории будущего, как в Сталинграде, в Отечественную, отделение советских снайперов было способно остановить атаку целого немецкого батальона. У нас ситуация может быть похожей. Ну пусть не отделение, так два десятка, остановят и три сотни неприятеля, если только должным образом выучатся прицельной стрельбе.

Пока этим навыком никто не обладал и близко. Вот… Выявляем стрелков с лучшими данными для того, чтобы они стали гордо именоваться «меткие стрелки». Другого аналога слову «снайпер», я не придумал.

Ведь современное заряжание штуцера — это просто адская пытка. Мало того, что необходимо произвести все те же манипуляции, что и с заряжанием гладкоствольной фузеи, так ещё нужно и молотком забивать пулю в ствол. А она, зараза такая, не хочет заходить. Ещё такими действиями можно изрядно повредить канал ствола. Да, если прибить штуцер, ударить его прикладом вниз, то пуля чуть лучше заходит, но это все равно сильно на ситуацию не влияет.

Конусная же пуля с расширяющейся юбкой, на которой снизу есть канавки и сама пуля имеет полую выемку, должна заходить в ствол без особого напряжения, уж точно без молотка и такой матери. И заряжать штуцер немногим сложнее, или почти так же, как и гладкоствольное оружие. Можно добиться скорости в четыре выстрела в минуту.

Благодаря тому, что при сгорании пороха юбка расширяется, пуля плотно встаёт в каналы ствола. Это, ещё и вкупе с тем, что пуля имеет конусную форму, позволяет пороху максимально эффективно выталкивать пулю, и она летит и далеко, и точно, и обладает большими поражающими характеристиками.

И нет, пока я к этому процессу не приступил, хотя пулю, создателем которой является Минье, на бумаге начертил в разных проекциях. И на данный момент я думаю, кому из ремесленников Стрелецкой корпорации можно было бы поручить, в кооперации с моим братом, производство таких боеприпасов…

О них я знал не понаслышке. Моё увлечение старым оружием помогало в этом деле. Одним из факторов технологического преимущества европейцев над русскими во время Крымской войны были похожие боеприпасы. И я такими пулями стрелял. Да, под них еще нужно бы облегчить ружья-винтовки. Но и над этим можно потрудиться. А пока и с тяжелых мушкетов пострелять.

Вот… Наработаем еще и силу с выносливостью, чтобы не заваливаться на ветру с громоздким оружием, и вперед. Это такой бонус, который не требует особых технологических мощностей, а лишь гениальная идея, что не пользовать ее считаю преступлением. Вот только начинать это нужно тогда, как у нас будет несколько заводов, исправно выдающих винтовки.

А там… Как устроен унитарный патрон? Знаю, но тут еще и химик какой грамотный пригодился. Есть ли такие в Европе? Надо будет узнать. В России, к сожалению, пока с химией туго. Тут патриарх нам такое нахимичит… Еще и в дьявольщине обвинит

Мы пробежали около четырёх километров, когда я остановился и посмотрел на тех задохликов, которые не бежали, а скорее плелись у меня за спиной. И у самого была одышка, и гудели ноги, даже слегка подкашиваясь, но я старался не показывать виду.

А ведь это всего лишь четыре километра. И становится ясным, что необходимо вводить не только в отряде диверсантов такие элементы подготовки, как кроссы с полной выкладкой, но и в армии. Сложно придумать, что, кроме бега, эффективно способствует наработке выносливости.

Да, начнутся наказания, мои грозные крики и ругань. Но с дистанции сошли только два человека. И вот они покидают мой отряд уже сегодня. Лиха беда начало. Впереди большой путь становления элитных, лучших в мире, русских бойцов.

Вернувшись в усадьбу уже достаточно поздно, я лишь улыбнулся Анютке, немного перекусил. А потом рухнул спать. День выдался тяжёлым. И, может, только на утро, когда восстановятся силы, я-таки помну бока и не только их своей любимой.

А пока — спать. Я сейчас, словно бы как и Россия, которая сейчас представляется мне пробуждённым медведем-шатуном. Грозный мишка проснулся после спячки, вероятно, даже раньше положенного срока. И теперь его некоторое время будет шатать из стороны в сторону; может быть, даже он будет делать что-то необдуманно, случайно ломая ветки. Но пробуждение уже свершилось.

От автора:

Я очнулся в 2025-м в теле толстяка-физрука.

Класс ржёт, родители воют в чатах, «дети» живут в телефонах.

Я должен сбросить жир и навести порядок железной рукой!

НА ТОМ 1 скидка: https://author.today/reader/492721

Глава 21

Немецкая Слобода

17 сентября 1682 года

Кукуйская Слобода, она же Немецкая, представляла собой островок совершенно другой жизни. Я не могу сказать, что эта жизнь во многом лучше той, которую можно увидеть в Москве. Но разница была видна отчётливо. Они, как по мне не лучше, не хуже, они другие. Мы, русские, точно душевнее, но они, немцы, неизменно практичнее. Нам бы войти в сенергию. Вот, решил пробовать.

После каждого дома были небольшие палисады, доживали свой сезон цветы, в основном розы, были и астры. В целом, если сравнивать все это с увиденным в Москве, то Немецкая Слобода представлялась каким-то кукольным городком, с которым играет приученная к порядку девочка.

Всё здесь было хорошо и красиво, к месту и симметрично. У моей внучки был такой вот дом кукольный. Вот только почему-то я не увидел души, рассмотрел лишь обёртку. А люди казались какими-то картонными персонажами.

А ещё здесь все суетились. Нет, не так, как можно было бы это увидеть в Москве или в Петербурге в час пик. Такой суеты и быстроты хаотичного движения в этом мире и вовсе не добиться. И все же мне есть уже с чем сравнивать.

Москва была размеренной, словно сонная. В столице России как будто было неприлично ходить быстрым шагом, куда-то спешить. Так что люди ходили с ленцой, неповоротливо, горделиво. Невозможно было увидеть человека, который куда-то бежит. Ну уж точно это не был бы уважающий себя горожанин, и уж тем более не представитель дворянства или боярства.

Бег в это время и вовсе являлся каким-то чуждым элементом. И не только в повседневной жизни, но и на службе. На меня смотрят, когда я приказываю бегать, как на мучителя, что каленым железом пытает. Но, потихоньку, а бегать начинают многие, и уже без одышки.

И вот я в Слободе, практически в отдельном городе. Да, локальное поселение иноземных элементов по сравнению с Москвой представлялось маленьким. Но если сравнивать с другими городами России, которых я, впрочем, и не видел, но могу догадываться по рассказам, Немецкая Слобода вполне себе среднего размера русский город европейской части России.

Я долго добивался от людей, почему всё-таки «кукуй». Почему именно так было названо немецкое поселение. Понял одно — дело не только в водоёме, в ручье, который имеет похожее название. Сами жители немецкой Слободы морщились, когда их называли кукуйцами.

В народном фольклоре не обошлось без ругательств, созвучных с названием Немецкой Слободы. Уж больно веселило православных называть немчуру «куем» или «кукуем».

И что интересно, в Немецкой Слободе было немало православных, которые ходили сюда словно на экскурсию. И я даже сравнил бы эту экскурсию с походом в зоопарк.

Православные люди приходили посмотреть на кукуйцев, как будто на неведомых зверушек, которые ведут себя очень смешно.

Что характерно, представители европейских народов отвечали православным тем же. Порой они дразнили москвичей, приходивших развлечься «в мир немецких чудаков». Знали бы православные, что и над ними подтрунивают немцы, правда, делают это лишь на своём языке. И не сказать, что открыто.

Слова слышал. Варварами не называли, да и дураками в открытую не обзывали. Возможно, некоторые москвичи и смогли бы часто повторяющиеся слова понять, как оскорбления. Но поведение православного люда немцами расценивалось примерно так же, как и собственно немецкое поведение — словно в контактном зоопарке.

А ещё православные при виде меня и моей свиты либо замирали с испуганными лицами, либо пытались разбежаться или спрятаться за углом. Из чего можно было сделать вывод, что само нахождение православного москвича в Немецкой Слободе шло вразрез с теми нормами и правилами, которые устанавливала церковь.

И всё равно оставалось очевидным, что некоторые православные тянулись к этой культуре. Возможно, они тянулись бы и к китайской культуре, если бы такая была представлена в Москве. Экзотика. И товары не такие, что можно встретить в Москве, и мука… Кукуйская мука очень ценилась. Тут уже не до смеха и не до созвучия названия с ругательствами.

Я шёл по дорогам, мощёных деревянными настилами, в Немецкой Слободе, а следом за мной — десяток Прохора и Гора. Этого большого человека я взял в Кукуй, скорее, для того, чтобы он понемногу здесь осваивался, так как я предполагал знакомить Петра Алексеевича с немецкой культурой под своим присмотром и точно не оставлять его без охраны. Пусть огромный личный телохранитель государя осваивается и примечает дома, дороги в Немецкой Слободе. Пусть видят его и боятся.

Ну а если уже быть полностью честным самим с собой, то нахождение рядом гиганта моментально придавало статусности делегации, которую я возглавлял.

— Уважаемый, не подскажете ли, где находится дом ван Дервилля? — спросил я одного из прилично одетых немцев.

Своим вопросом я ошарашил немчуру. Вот, только что он пытался отшучиваться в сторону, указывая на то, что прибыли мужицкие вояки. А тут я обращаюсь к нему на немецком языке, демонстрируя, что прекрасно слышал слова немца.

— Вы говорите на моём языке? — произнёс немец.

— Да, я слышал, о чем вы только что говорили. Если я ещё раз подобное услышу, то быть вам поротым, — произнёс я, при этом с приторной улыбкой. — А нынче же отвечайте на мой вопрос.

Бедняга говорил со мной, но глаз не сводил с Горы.

— Вы можете пройти по большой улице, и там увидите дом, у которого стоят большие деревянные бочки. Это и будет и жилище, и пивоварня господина ванн Дервилля, — дрожащими губами направил меня житель слободы.

Я направлялся к этому голландцу, чтобы сказать ему слова благодарности за то пиво, которое он мне периодически шлёт. Да и в целом было бы неплохо узнать, зачем он это делает. Хотя некоторые догадки у меня были.

Ван Дервиль был одним из тех, кто стремился промышлять своей продукцией в Москве. Прежде всего, это было не пиво, а мука. И тут я, вроде бы как после бояр и немалый человек. А еще я мог, и могу сейчас, влиять на поставки довольствия стрельцам. Сейчас так и вовсе нахожусь рядом с Кукуем, имея средства.

Мукомольная промышленность в Немецкой Слободе была развита очень хорошо. Мука от немцев весьма высоко ценилась в Москве, но при этом не так просто было ее достать. Считалось несколько неприличным покупать немецкую, игнорируя собственную. Считалось, но… каждая хозяйка в небедном доме имела на отдельные случаи именно кукуйскую муку.

Мука московских мельниц была намного грубее, а часто и вовсе с откровенными отрубями. Умудрялись производить муку не слишком уступающую той, которую я иногда использовал в будущем, когда решался замешивать тесто на пирожки и пироги.

— Я был бы счастлив, что вы… — невысокого роста пухловатый голландец до красноты на щеках силился сказать мне на русском языке.

— Если для вас более близок немецкий язык, то я предпочту с вами общаться на нём, — сказал я на немецком.

Голландец, не скрывая облегчения, выдохнул.

— Так что вас подвигло к тому, что вы с неизменным постоянством шлёте мне бочонки с пивом? Считаете, что я способен столько выпить? Или какой-то у вас интерес прослеживается? — спросил я голландца, когда он пригласил меня присесть за стол.

К слову, у него были стулья, а не лавки. И стол был из какого-то экзотического дерева. Явно не из дуба, не из красного дерева, но что-то из того, что в России не произрастает. И ножки у этого предмета мебели были резные, чуть скривлённые, скорее, по-французски, чем по-голландски. У голландцев мебель хоть и красивая, но функциональная и массивная, и опоры имела всегда строгие, не гнутые.

— Я ждал вашего визита. Вы же являетесь наставником царя. А ещё вы судили стрельцов и бояр, которые участвовали в недавнем мятеже, — объяснял ванн Дервиль, почему решил одаривать меня пивными взятками.

— Ближе к делу. Чего вы хотелибы добиться от меня? — спросил я напрямую.

У меня было ещё важное мероприятие в Немецкой Слободе, которое должно было начаться по полудни. Так что особо задерживаться я не хотел.

— Мою муку почти перестали покупать, — начал жаловаться ванн Дервиль. — А ещё мне ограничили поставки зерна. Причём я готов платить за него немалые деньги.

В целом проблема была ясна. Почему кто-то строит козни этому голландцу и не позволяет полноценно торговать в Москве, я не знал. Вероятно, это происки его конкурентов прямо здесь, в Немецкой Слободе.

Что же касается продажи зерна… После стрелецкого бунта, который не удался, но наделал некоторого шума в России, зерно, как и при любых политических потрясениях, резко стало особо стратегическим продуктом. Купить можно, но либо дорого, либо… Как полковник я могу покупать на стрельцов хлебное жалование по приемлемым ценам. И сколько покупать, никто не регламентирует. Со стрельцами до сих пор заигрывают.

Ведь нельзя сказать, что бунт до сих пор полностью подавлен. Ещё не так давно удалось увещевать стрельцов в Коломне, в Вязьме, чтобы прекратили волнения. Идут переговоры, чтобы избежать кровопролития, но и целое стрелецкое войско стоит под Смоленском. Там целый полк полковника Дубнова взбунтовался. Вот туда и направлен Глебов.

Полковник Дубнов поднял мятеж в своём полку. И об этом, что удивительно, стало известно буквально три недели назад. Я и сам хотел спровоцировать смену и наказание воеводы Смоленского. Но это было сделано и без моего участия. Что-то неладное происходило в Смоленске. Заказ, не иначе. Да и поляки прибыли разговаривать не только о Киеве, но и о Смоленске.

Полк этот в составе тысячи двухсот стрельцов представлял силу, взять которую не получилось бы без серьёзного кровопролития. Так что было решение просто оставить стрельцов, не давать им возможности разгуливать по Смоленщине. Было небеспочвенное мнение, что всё-таки примут ту сторону, которая победила в Москве.

Так что последствия бунта ещё ощущались. И торговцы зерном придерживали свой товар, несмотря на то, что урожай не такой уж и плохой выдался.

Я знал об осведомлённости Боярской Думы о сложившейся ситуации. И лишний раз мозолить глаза и показывать своё рвение поучаствовать во всевозможных делах внутренней и внешней политики я посчитал опасным.

Разберутся. Не последние глупцы, особенно после смерти Афанасия Кирилловича Нарышкина. Должны понимать, да и прекрасно это знают, что, если в Москве не будет хлеба, если будет недостаток в муке, то обязательно начнутся бунты. И если в мае выходили на улицы и бунтовали стрельцы, то и москвичи могут своё веское слово сказать. И ещё непонятно, чьё слово зазвучит громче.

— Одна из причин, почему я вас посетил, — я предлагаю вам открыть мельницу в моём поместье. Оно здесь же, рядом, на другом берегу Яузы. И если у вас будут трудности с реализацией своей продукции, то произведённая мука на моей мельнице проблем с продажей не будет иметь, — предлагал я совместное предприятие голландцу.

Прежде, чем посетить Кукуйскую слободу, я немного разузнал о том, кто и что здесь делает, и что из себя представляет ван Дервиль. Фамилия как будто бы аристократическая, с приставкой «ван». Так что мне было не понятно, почему он не какой-то офицер, а предприниматель.

Но, судя по всему, приставку, обозначающую благородство, этот человек либо присвоил себе для красного словца, либо же фамилию следует читать без разделений. Да и в России можно быть хоть «ваном», хоть «фоном». Пока еще это не так и смотрят. Куй — он и есть куй, как не назовется.

Да, по сути это, не важно. Я видел перед собой типичного торгаша или ремесленника, и такое же отношение к нему и было. Не сказать, что я смотрел на голландцев свысока. Отнюдь. Но если бы я стал говорить с офицером о торговых делах, то тщательно подбирал бы слова. Здесь же мы уже торговались, ещё даже не рассмотрев основные условия нашего сотрудничества и сделки.

— И вы предлагаете мне заполучить лишь только половину прибыли? — торговался голландец.

В этот раз я промолчал, ибо на поставленный вопрос ответ прозвучал уже дважды. Я и вовсе считал, что моё предложение очень даже щедрое. Мельница будет находиться на моей территории. С меня же содействие в покупке зерна, причём, не только ржи, но и привозимой с юга пшеницы.

Я не пробыл у голландца слишком долго. Не мог себе позволить опоздать на очень важную встречу. Пожалуй, она была важнее любого бизнеса. Так что за полчаса до полудни, а в слободе были часы, я отправился дальше.

— Я слышал о вашей роли в подавлении бунта. Но вы… вы же молоды! Как у вас получилось стать ещё и наставником государя? Где могли обучаться стрельцы, чтобы иметь достаточно знаний, чтобы обучать ещё и самого царя? — то ли возмущался, то ли, напротив, восхищался, Патрик Гордон.

Да, я был в гостях у этого полковника, героя чигиринских сражений. Здесь же был ещё один персонаж, который в иной реальности сыграл огромную роль. Франс Лефорт сидел вместе с нами за столом и не прекращал буравить меня своим взглядом.

Удивительно, что уже явно немолодой Патрик Гордон задавал намного больше вопросов о том, как я выгляжу, сколько мне лет, что я за стрелец, и какое место я занимаю рядом с Петром Алексеевичем. А вот Лефорту будто бы все было безразлично. Он то и дело прикладывался к графину с вином, самостоятельно себе наливая, да и пил он то же самостоятельно.

Впрочем, Матвеев наверняка тоже спрашивал бы меня, если бы только я не действовал при нём во время стрелецкого бунта. И удивлялся бы возрасту и нетипичному для молодого человека поведению. А еще этот резкий карьерный рост…

Я встречался с этими двумя: Гордон был по возрасту словно отец для Лефорта. Гордон смотрел на меня, я смотрел на него, Лефот смотрел на свой наполненный бокал с вином. А, нет, уже пустой. Но это быстро можно было исправить.

— Эльза! Принеси еще вина! — выкрикнул Лефорт.

Одной из задач, которую я ставил для себя в своей деятельности — не навредить. Пётр Алексеевич и в иной реальности сделал для России очень много. Моя задача — видеть возможность несколько подправить реформы, снизить их негативный эффект, сохранить десятки тысяч жизней.

И если эти люди в иной реальности сыграли большую роль, в том числе и как наставники для Петра Алексеевича, то нужно понять, настолько ли они на самом деле полезны и нужны в будущей команде русского государя. Гордона я видел точно нужным. Лефорт? Не знаю. Пока не однозначное впечатление.

— Господин Гордон, могу ли я у вас спросить, почему вы решили покинуть Россию? — через некоторое время, после немалого количества вопросов и ответов, спрашивал я у полковника Гордона.

— Вы хотите вывести меня на откровенный разговор? Но не вы ли являетесь головой Следственной комиссии? Может быть, ещё и осудите меня за откровенность? — проявил осторожность Патрик Гордон.

— А вы хотите поругать армию и действия русских войск под Чигирином? — сделал я догадку и понял, что попал в точку.

— Да, я хотел бы поругать обеспечение войск, выучку войск. А ещё нынче государь в силу не вошёл. И я догадываюсь, что такое русская Боярская дума. При Алексее царе исправно платили, почёт и уважение были. А сейчас и жалование задерживают, и… — Гордон хотел сказать нечто очень крамольное по отношению к русской власти, но вовремя замолчал.

— Я прошу вас, договаривайте, господин полковник! Слово чести и дворянина! Я здесь не для того, чтобы вас осуждать. Я здесь для того, чтобы предотвратить ваш отъезд из России. Нам очень не хватает хороших командиров. А впереди масштабные военные преобразования, которых ещё даже Европа не знает, — после этих слов я намеренно сделал паузу, рассматривая реакцию двух моих собеседников.

И Лефорт, и Гордон выражали крайний скепсис по поводу реформирования русской армии. Интересно, как они отреагируют на то, что именно здесь, в России, изобрели штык. Наверняка же знают о байонетах и смогли оценить это французское новшество.

Это я ещё не говорю про конусные пули с расширяющимися юбками для стрельбы из нарезного оружия.

И ко всем этим военным тайнам они будут привлечены. Но только тогда, когда я буду уверен, что имею дело с офицерами на русской службе, которые в ближайшее время не покинут Россию.

Насколько я знал историю, Гордон намеревался примерно в это же время покинуть русскую службу. Вот только это сделать ему не дали. Уверен, что и в этой реальности не дадут. Если увижу, что это человек по-настоящему деятельный, то Гордона оставят на службе в России. Как минимум, он нужен нашим войскам как военный инженер.

— Хорошо, если вам будет так угодно, я скажу… — после некоторой паузы решился Патрик Гордон.

— Господин Гордон, вы можете навредить себе своими же словами, — недоверчиво, глядя на меня, сказал Лефорт.

Гляди-ка пьет, а рассудок не теряет!

— Но разве есть возможность промолчать? — спросил Гордон и после обратился ко мне: — Меня поставили создавать укрепления в Киеве. И я был готов выполнить эту службу, как и любую другую, которую укажет государь. Но мне не дали денег, я не получил достаточных полномочий, чтобы привлекать местных людей для строительства фортификаций. Как мне выполнить это поручение? Виноват будет кто? Я!

Не очень хорошо, если Гордон будет так реагировать на любое головотяпство в России. Ведь это не характеристика эпохи. С этими погрешностями Россия жила и будет жить дальше.

— Я приглашу вас на учение, которое состоится через неделю в Преображенском. Не хочу быть голословным, но вы увидите, что именно я стараюсь создать под крылом у царя, — после рассказа Гордона сказал я.

Сошлись на том, что нужно, конечно же, посмотреть, а потом уже продолжать этот разговор. Принесли еду. И нет, это не был богатый, ломящийся от яств стол. Подали рубленое мясо. На столе лежали нож и вилка, и я по обыкновению из будущего стал весьма деликатно есть, демонстрируя навыки работы с ножом и вилкой.

Такому способу поедания мяса весьма удивились мои собеседники. Может нужно было попросить щи, да лапти снять для их поедания?

— Господа, у меня будет ещё проект по тому, как мы вместе сможем заработать деньги, — в паузе между поеданием чего-то вроде шницеля сказал я.

Что такое самогонный аппарат, я знал не понаслышке. Был грешок в прошлой жизни. Впрочем, гонку я делал (различные напитки, включая и то, что можно было бы назвать виски), скорее, для интереса, для собственного небольшого потребления, ну или раздавал знакомым, друзьям.

Создать нечто подобное в этом мире я вполне мог. Но вот не мог я кое в чём другом…

— В Москве и в России торговать крепким хмельным не получится, — сделал я заключение. — Если вам удастся договориться с голландцами или англичанами, чтобы они брали на реализацию в свои страны, то это был бы лучший вариант.

Дело даже не в том, что я не хотел спаивать Россию, хотя и в этом была своя мотивация. Церковь не разрешит. Если патриарх пока ещё молчит, то у меня складывается впечатление, что он копит силы и скоро проявит гнев. Потому дразнить его ещё и алкоголем я не хотел.

— Для начала это всё нужно попробовать, — весело сказал Лефорт.

— Попробуем, господа. А пока я приглашаю вас всё же на учения. Господин Гордон, мне будет очень важно ваше мнение, так как не исключено, что Россия вновь вступит в войну с Османской империей. Очень важно организовать войско так, чтобы мы могли пройти Дикое поле, войти в Крым и не чувствовать особых проблем с нехваткой воды. А также исключить большие небоевые потери, — сказал я и принялся объяснять, какие новшества хотел бы ввести для русской армии, чтобы вероятные походы в Крым, а без этого развитие России просто невозможно, были менее болезненными, чем в иной реальности.

А потом в обеденный зал вошла красотка в глубоком декольте. Как же я отвык видеть демонстрацию женских прелестей в такой форме! Хороша, чертовка!

Я посмотрел на двух мужчин, внимательно наблюдавших за моей реакцией. Не было сомнений, что мне подсовывают срамную девку.

Я только лишь усмехнулся. И эта реакция обескуражила двух немцев. Как же! Ведь перед ними сидел человек, у которого только-только проступали усы. Я должен был сейчас забыться обо всём и истекать слюной, глядя на девицу, но я смотрел не на неё, а на удивлённые лица Гордона и Лефорта.

Вот так, стало быть, и в иной реальности подсунули Анну Монс Пётру Алексеевичу? Нет, моё отношение к этим людям будет определяться их личными характеристиками, а не тем, что они будут действовать на меня через легкодоступных барышень.

В целом я даже согласился бы с патриархом: Кукуй — гнездо разврата и порока. Но немцы для России сейчас катастрофически необходимы. Без них выходить на новый уровень во всех сферах жизни и деятельности государства, к сожалению, но не получится. Я буду надрываться. А найти соратников только лишь из русских… К моему сожалению.

Но понял для себя, что Петра Алексеевича ещё год-два нельзя и близко подпускать к Немецкой Слободе. Со своим характером он явно попадёт под влияние всей этой вольности и вседозволенности. Сперва правильно настроим государя, да уловки все кукуйские обсудим. А то подсунут какую Монс.

Топовая на АТ серия про Афганистан! Погибший на задании офицер спецназа получает второй шанс… СССР, 1985 год. Герой снова молод и намерен изменить ход Афганской войны. СКИДКИ: https://author.today/work/358750

Глава 22

Москва

26 сентября 1682 года

Давно Москва не слышала поступи грозных воинов Речи Посполитой. Давно москвичи не наблюдали за тем, как развиваются крылья позади польских гусар. Пожалуй, это было в последний раз лишь во времена Великой Смуты на Руси. И тогда прогнали крылатых, не позволили им топтать русскую землю.

Хотя нет, нельзя говорить, что так уж давно крылатые гусары были в Москве. Буквально три года назад здесь красовались крылатые. И тоже старались выглядеть воинственно, величественно, горделиво, как и сейчас.

В то же время, три года назад Москва увидела и конных воинов в кирасах на великолепных конях, но говорящих не на польском языке, а на немецком. И сегодня всё повторяется. Можно было собираться с духом, чтобы выгнать этих чужаков. Вот только они пришли не покорять, а скорее просить. Вот в таком тоне Россия готова принимать и крылатых, даже если у них не только крылья, то рога.

В сопровождении не менее полусотни воинов, в одной карете ехали два человека. Они спешили в нелюбимую ими столицу России и набирались мужества, чтобы не показать москвичам, что на самом деле они для этих людей — как лесное зверьё.

Но насколько же эти «звери» нужны сейчас Европе! Очень нужны. Как же не хочется только лишь самим умирать в битве с турецким барсом, хочется к битве привлечь и русского медведя.

— Ясновельможный пан, — обращался к главе имперского посольства к графу Альтгейму посол Речи Посполитой, Ян Казимир Сапега. — И всё же я до конца не понимаю, почему мы, столь недавно покинув Московию, вновь туда устремляемся? Неужели вы рассчитываете на то, что московиты примут деятельное участие в будущей войне?

— У вас есть ответ, господин Таннер? — обратился граф к своему помощнику, Бернарду Таннеру.

Поляк Коржицкий, помощник Яна Казимира Сапеги усмехался, давая тем самым понять, что Таннер, как и посол Священной Римской империи в России, наивны и не понимают очевидных вещей. Куда им вовсе знать, кто такие московиты?

Между тем, Сапега зло посмотрел на своего помощника и тот сразу же сменил выражение лица.

Четыре мужчины ехали в одной просторной карете. Такое было решение, чтобы обязательно оба посольства находились вместе. Мол, единение имперцев и поляков должны продавить любую русскую позицию. И Таннер в этом в помощь, так как уже имел, как и Сапега, впрочем, опыт переговоров с русскими. Да, закончившийся почти что и ничем. Но все же, русская позиция не была принята.

Если своего помощника Сапега заставил замолчать, то сам хотел развития разговора. Граф Альтгейм был послом Австрии в Польше, мало знает о России. В таком случае Ян Казимир блистал знаниями о Московии. А ведь еще раньше граф демонстрировал своей куда как лучшее образование. Так что Сапега продолжал:

— Ну, разве же можно думать о том, что московиты когда-нибудь могут стать плечом к плечу с европейскими державами? Впрочем, мой друг, я прекрасно понимаю, что вы хотите сделать московитов целью для османов.

На самом деле и Сапеге и его помощнику Коржицкому было неприятно, что Священная Римская империя, возглавляемая славной династией Габсбургов, решила искать союза и помощи от России. Польский посланник не считал, что московиты способны помочь европейцам, что это может сделать только лишь Ян Собеский, славный правитель Речи Посполитой.

А ещё такое внимание империи к московитам значительно ослабляет дипломатические позиции Речи Посполитой перед решающими переговорами о мире с Россией: ведь до сих пор не решён вопрос с Киевом. Да, они вместе едут. Но если имперцы начнут просить, то польские интересы для них вторичны. Московиты же могут даже большую армию послать в помощь Австрии. И нет территориальных проблемы у Вены с Москвой.

Высокая делегация подъезжала к Москве. Не проходило и получаса, чтобы два высокопоставленных дипломата не упрекали московитов за то, что они содержат в плохом состоянии свои дороги. Или вовсе их не содержат. Нужно же ругать за что-то. А то размах, с которым принимают русские иностранные посольства недосягаем для европейцев.

Когда чешский дипломат Таннер и его начальник граф Альтгейм проезжали через территорию Речи Посполитой, они дипломатично молчали о том, насколько плохие дороги в Литве. Уж никак не лучше, чем у московитов. Таннер, если бы ехал в одной карете с русским дипломатом, не преминул бы упомянуть и о дорогах в Польше.

Кучер же, который управлял каретой, являвшийся высокообразованным человеком, как он сам считал, ведь умел считать до тысячи, вёл подсчёт больших ям и ухабов, встреченных в Литве и в Московии. Пока по этому показателю выигрывала Литва.

— Жалкие подражатели, — зло, сквозь зубы сказал польский посланник Ян Казимир Сапега.

На подъезде к Москве посольство встретили две сотни стременных стрельцов. Они также имели крылья за своими спинами, притороченные к седлу так же, как это, ставшее, скорее, элементом украшения, используют крылатые польские гусары. Пики только были короче польских. Но… Что удивило, у каждого по два пистолета. Польские гусары так же стремились к такому, но хотя бы один пистолет был исправным.

Бернард Таннер промолчал, его начальник и вовсе не обратил внимание на поляка, чванливость которого уже изрядна надоела графу. Они уже настраивались на работу. В прошлом посольстве московиты чуть было не запутали чешского дипломата: очень много было условностей, традиций, обрядности. И вот сейчас всё это повторяется вновь. Нужно быть на чеку. Всякое действие может иметь свое значение.

Однако, просто необходимо держаться, не потерять лицо и показать максимальную приветливость русским. В отличие от той же Франции, московиты могли бы предоставить серьёзную помощь в будущей Великой войне. Русские могут плохо воевать, да скорее всего так и есть, но они способны собрать большую армию, оттянуть на себя немалые силы османов.

Для Габсбургов не было секретом, что турки в последнее время значительно укрепляются. Они и раньше, нельзя сказать, что были слабаками. Сейчас же и вовсе нарастили свою армию до ста пятидесяти тысяч воинов с большим количеством артиллерии. И это ещё без учёта тех отрядов, которые могут предоставить своему сюзерену крымские татары и венгры.

С такой силищей, как казалось, справиться в Европе никто не сможет. Ну, если бы только Европа не выступила единым фронтом. Однако, французы не то, что не вступили в Священную лигу против османов, они тайком даже продают своё вооружение Османской империи.

Надеяться же на то, что на помощь придёт Испания, Дания, или Швеция… не приходилось. Это не их война. Напротив, они бы не отказались, чтобы Священная Римская империя, Австрия, да и Речь Посполитая сильно ослабли в борьбе с османами. Венеция? Время ее расцвета уже безвозвратно ушло.

Так что единственным союзником, стоящим союзником, для Империи Габсбургов была Речь Посполитая. А что касается Московии, то в Вене считали, что московитов можно обмануть, бросить их впереди грозных колонн австрийских войск. Пускай бы у османских янычар закончились стрелы, которые они будут выпускать в сторону русских, истощились пороховые заряды из-за того, что они будут стрелять в русских.

Вот для этого и направился граф Альтгейм и Таннер в Московию, не успев даже насладиться столичной жизнью в Вене после пребывания в Варшаве. И сейчас австрийские дипломаты смотрели на вроде бы как своего союзника (недаром даже у них одно посольство на двоих) и были почти уверены, что поляки испортят миссию.

Сам же Сапега и Коржицкий считали, что австрийцы таким образом платят за союз с РечьюПосполитой, поддерживая поляков дипломатически в предстоящих переговорах по заключению мира с Россией. Ведь невозможно участие двух держав — Польши и Русского царства — в одной коалиции, в Священной лиге, при том, что они находятся в статусе приостановленной войны. Время перемирия после последней войны уже подошло к концу. Тут или мир, или Польше с Россией возобновлять военные действия.

* * *

Как же всё-таки своевременно я брал уроки верховой езды! Какой же я, оказывается, прозорливый, что никогда не пропускал эти занятия и даже периодически менял наставников. При этом не стеснялся спрашивать, не обращая внимания на то, что могу выглядеть нелепо и глупо, а постоянно тренировался.

Если бы этого не было, то как бы я сейчас выглядел, встречая имперское посольство? Именно мне выпала честь сопровождать австрийского и польского дипломатов. И, конечно же, я должен был это делать верхом.

Может быть, в какой-то мере на то, чтобы я встречал поляков и австрийцев, повлияло наличие у меня одного из лучших коней в Москве? Действительно, мой Буян, отошедший в качестве трофея от Хованского, выглядел величественно. Может только не настолько, как соседний конь со своим наездником.

Буян и сейчас шёл идеально ровно, придерживаясь скорости и направления движения кареты имперского посла. Будто бы все понимал и контролировал движение, облегчая мне задачу.

Конь шёл горделиво, словно бы предлагая себя рассмотреть в подробностях. А может, дело в том, что рядом были кобылы, которые везли на своих спинах австрийских кирасир? Может как-то сделать возможным, чтобы Буян покрыл какую кобылку. И мне веселье и коню в радость.

Я вынуждено возглавил конных стрельцов, вернее тех, кто остался в Москве. Полковник стремянных, Глебов, отправился подавлять бунт под Смоленск. В Москве оставалась всего лишь одна рота из его Стременного полка. Но этого было настолько мало, чтобы встречать большое посольство, что пришлось срочно выкручиваться.

Дошло до того, что умеющих хорошо держаться в седле рейтар облачили в форму стременных и добавили к той сотне, которой сейчас командовал я. Честно признаться, мне до конца и не было понятно, почему была такая острая необходимость показать именно стременных, с этими несуразными крыльями за спиной. Или мне одному казалось, что это только лишь подражание польско-литовским гусарам?

Вот только не одними стременными жива Россия. Я, сопроводив посла и посланника в Москву, должен был переодеться и возглавлять уже две роты стрельцов нового строя. Моих стрельцов, с новым вооружением.

Я пробовал убедить Артамона Сергеевича Матвеева, да и других бояр, в том, что не нужно показывать даже таким якобы союзникам (но на самом деле,как бы не врагам), что у нас появилось новое оружие.

Понятно, что долго держать в секрете использование в русской армии штыков мы не сможем. Но зачем же демонстрировать эту новинку тогда, когда только лишь в двух ротах штыки примкнутые имеются? Вот вооружили бы всех, да ещё за счёт государевой казны, вот тогда и можно было бы хвастаться. Я бы и слова не сказал. Ну и выиграли хотя бы пару сражений, обескуражили бы противника. А так…

— На то есть воля моя! — сказал мне тогда государь Пётр Алексеевич.

Безусловно, я подчинился. И теперь на въезде в Кремль, у Спасских ворот, выстроились те самые две роты с новейшими фузеями и примкнутыми штыками. Против воли государя мне идти никак нельзя. Тем более, что за последнее время, пожалуй, это первый раз, когда Пётр обратился ко мне безапелляционно и решительно. У него уже появляется вот это… самодержавие.

Не вышло ли так, что я не успел и зернышки не самодержавия, а самодурства, тоже прорастают внутри государя?

Стоило, конечно, задуматься, кто же надоумил Петра Алексеевича. Впрочем, самая главная задумка и новшества, которые я уже в этот мир привнёс, недоступны глазам представителей европейских держав. И пока не будут построены хотя бы два завода, это и не нужно.

Конусные пули для нарезняка, щитки для защиты глаз, как и другие новшества, будут только в одном отряде, тех бойцов, с которыми буду я, или в которых буду уверен.

Пуля, вооружение? Вот и нет. Я даже конусную пулю с расширяющимися юбками не считаю своим главным, якобы изобретением. Более всего я уповаю на прядильный станок. Вот где возможное могущество России!

Между прочим, это посольство не позволило провести полноценное испытание станка. Но в самое ближайшее время я это сделаю, как только освобожусь от своих дел в Москве. Если только кое кто мне не начнет сильно гадить и не нарушит все планы.

— Гора, покажись послам! — сказал я большому человеку, который ехал чуть позади меня и которого могли не рассмотреть в окошко кареты. — Пусть сразу знают, к каким богатырям прибыли договариваться.

Гора поравнялся с каретой и всячески себя демонстрировал. А куда ему ещё деваться, если он мне должен? Ведь я этому человеку нашёл поистине мощного коня. Найти то животное, которое смогло бы продолжительное время вести на себе не менее чем стопятидесятикилограммовое тело могучего мужчины, да ещё одетого в тяжелые одежды и облачённого в кирасу, практически невозможно.

Но благо, что в конюшне у Хованского был гольштинский жеребец. Такой, что под стать самому нынешнему наезднику. Ростом конь был не выше моего ахалтекинца, но мощью чуть ли не в два раза превосходил.

Так что если бы появился художник, который хотел бы запечатлеть образ Ильи Муромца, то лучшей картинки не сыскать. Вот и пусть европейцы посмотрят, какие богатыри на Руси имеются.

Возле Москвы мы должны были остановиться. Причём на таком расстоянии, чтобы отчётливо была видна столица России, при этом ни в коем разе не переступать черту города. Ладно что мурыжить собрались послов. Но мы же больше страдаем, чем поляки и австрияки.

Очень много условностей для встречи посольства. Сейчас мы простоим час, может быть, и целый день, а потом к нам навстречу отправится большая делегация: ещё не менее чем тысячи конных, кареты, запряжённые восьмёрками лошадей, столы, шатры и сокольничие с соколами на руках.

Вот не понимаю, зачем это всё! На ум приходит жаргонная поговорка из будущего: «понты дороже денег». Вся эта показуха, которая происходит и которая ещё будет, — всё это стоит настолько дорого, что можно было бы вооружить как бы не три роты нового линейного строя.

И нет, я не считаю себя занудой или скупердяем, как будущий прусский король Фридрих Великий, который вёл аскетичный образ жизни, всё время стараясь потратить деньги на свою армию. Я считаю, что придворные празднества должны быть. Но пусть они скрепляют элиты, создают общую картинку для русского государства. А принимаем мы послов так, будто приехали наши хозяева. На стол — всё самое вкусное и ценное, что хранилось до поры до времени. Одежды — самые красивые, постели стелим мы пуховые. Хорошо, что женщин своих не предлагаем, но не исключаю, что в древности и такое было.

Пускай бы имперцы просто приехали, пришли бы, переговорили, и поехали бы восвояси. Зачем перед ними вот это вот всё? Ну да, мне жалко впустую потраченных денег.

Начинал накрапывать дождь. Ещё одна серьёзная проблема. Так как менять облачение нельзя: не накинешь плащ, и вот таким образом скроешь красоту кафтана стрельца, до блеска начищенную кирасу, и в целом проявишь слабость. Куда годится, чтобы русский воин прятался от ненастья?

Чувствую… нет, почти полностью уверен, что среди своих бойцов уже завтра я получу немало заболевших. А это не только опасность для жизни, но болезнь, если не убьёт (что в этом времени случается нередко), то выключит бойца от полноценных тренировокнедели на три.

Ну да ладно, что уж поделаешь. На самом же деле меня не так часто о чём-то просят. А каждая просьба ко мне при грамотном подходе может стать просьбой к другим. Но очень все же странно, что и меня и многих моих людей словно бы вывели из Преображенского.

Три часа продержали посольство на въезде в Москву. Но вот за это спасибо. Могло быть куда как дольше. А потом кареты послов, в сопровождении их воинов и возглавляемых мной конных, отправились в одну из московских усадеб.

Точнее сказать, в усадьбу Матвеева. В прошлый раз, три года назад, этого же помощника посла Священной Римской империи Бернарда Таннера также туда отправляли. Но тогда Матвеев был в ссылке. Почему-то Матвеев отказался от идеи возродить свою усадьбу и сейчас активнейшим образом строит новую, ещё более роскошную.

Сначала вся делегация должна будет проехать мимо Кремля. Именно здесь и будет возможность у имперского посла и польского посланника увидеть встроенные ряды новых русских воинов с новым оружием, которое и им сейчас недоступно.

Я знал, и зачем приехали послы, и что в самое ближайшее время должно случиться. Разразится Великая война. Европа окажется на грани того, чтобы потерпеть стратегическое поражение от Османской империи.

В 1683 году лишь только некоторое везение и стечение обстоятельств не привели к взятию турецкими войсками столицы Габсбургов — города Вены. Как история поведёт себя сейчас, я мог только лишь догадываться.

Уверен, что своим появлением в этом времени я уже немало изменил, даже самим фактом своего присутствия. Потому можно не только предполагать, но и вершить новую историю.

Историю, в которой Россия должна стать великой значительно раньше. Готова ли она? Нет. Но даже навскидку я не мог бы назвать и пяти больших войн, которые вела моя Родина, когда Россия была бы к этому готова. И к сожалению, но без войн нам величия не добиться. Слишком много нужно брать территорий, чтобы доказывать свое право на величие.

Но мы медленно запрягаем, лишь потом быстро едем. Я сейчас пытаюсь запрячь русского медведя как можно быстрее, чтобы последующая скорость была выше.

После, как я сдам пост, послов будут закармливать. А сами переговоры могут начаться хоть и через месяц, хоть даже через два. И, скорее всего, посол останется зимовать в России.

А у меня намечаются свои проблемы. Наконец, я привлёк внимание Патриарха. Похоже, что Иоаким готов пойти в наступление. Наступил я ему на мозоль, не простит меня.

Следующая книга цикла: https://author.today/work/500037/edit/content

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Слуга Государев 3. Потешный полк

Content

Слуга Государев 3. Потешный полк

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Nota bene