Он вам не Тишайший

Пролог

Сдалась мне эта экскурсия! Какой смысл смотреть на то, как жили раньше цари? Мне сегодняшних президентов хватает. К тому же хочется жить не прошлым, а настоящим. Тем более этого «настоящего» у меня не так много и осталось. Всё-таки седьмой десяток разменял. Ещё и с сердцем откровенные нелады. Один инсульт как-никак уже пережил. И вот с этим снова шастать по музеям? Но нет ведь, — Наташа гнёт своё. Раз приехали в Москву, то надо здесь всё посмотреть. В чём-то супруга, конечно, права, но после стольких лет работы артистом провинциального Дома творчества хочется покоя. Но, видимо, не судьба. Так что сегодня у нас продолжение насыщенной культурной программы. На этой неделе уже были в Третьяковской галерее, ВДНХ, Москвариуме, музее имени Пушкина, а прямо сейчас перед нами гвоздь программы — Кремль.

Платим 2000 рублей за два билета и проходим через Кутафью башню. Внутри здесь установлены турникеты и пункты досмотра. Наверху видно пространство для смотровой площадки, но нас туда не пускают. Идём дальше по Троицкому мосту. Первое, что нас встречает внутри территории — Государственный Кремлёвский дворец. Здание резко контрастирует с остальными своей относительной современностью, что меня почему-то раздражает. Напротив дворца — жёлтое здание Арсенала. Там размещаются казармы с комендатурой и туда тоже не попасть. Здесь, оказывается, много куда не зайти. Чтобы пройти в Палату, необходимо сделать большой крюк. Идём по Дворовой улице, глазеем на Ивановскую площадь, Спасскую башню и частично Храм Василия Блаженного, вершину которого видно из-за стены. А вот и Сенатский дворец. Говорят, здесь рабочее место президента и поэтому фотографировать здание можно только с южной стороны. Пройдя через арки, попадаем на Соборную площадь. Здесь расположены основные достопримечательности — храмы, палаты, древние соборы. Успенский собор, конечно, потрясает своими фресками. Понимаю, что не зря здесь проводились коронации и бракосочетания российских царей. Очень красиво и прямо-таки вдохновляет. Грановитая палата удивила меньше. Шикарно, конечно, и говорят, здесь всякие Земские собрания проводились. Не знаю я, правда, про эти собрания, — с историей у меня не очень.

Благовещенский собор глянули мельком. Небольшой такой. Запомнились лишь куча куполов и красивое оформление внешнего входа. Жена тут потянула к Архангельскому собору. Вид вроде необычный. Заходим внутрь. Смотрю и недоумеваю.

— Это что за хрень? Гробы, что ли? — спрашиваю ошалело.

— Не гробы, а саркофаги! Здесь лежат великие князья, цари и императоры, — почти возмущённо отвечает Наташа. — Она у меня учительница и вечно пытается поучать.

— Совсем дураки! Не в курсе, что людей в земле хоронить надо!

— Их мощи должны оберегать Русское государство!

— Чего? И сколько тут этих трупов?

— Вечно ты некрасиво выражаешься! Здесь 56 тел.

— Тьфу, блин! Да это же натуральное кладбище, а не церковь! — с этими словами подхожу ближе к одному из саркофагов.

Но вглядеться особо не удалось. Сердце адски застучало, а я начал задыхаться.

— Лёша! Что с тобой? — кричит супруга.

— Человеку плохо, расступитесь, — слышу голос совсем рядом.

Пытаюсь ловить воздух ртом, но дышать не получается…

* * *

Пробуждение было неприятным. Чувствовал, что задница у меня мокрая, и не только она. Походу обосался или обосрался, а может, всё вместе. Позор то какой на старость лет. Но внезапно эта мысль перебилась осознанием того, что я не понимаю, где нахожусь. Вижу лишь красивый деревянный потолок. А почему, собственно деревянный? В соборе же каменный был. Наверное, я в больницу попал? Да и там такого не бывает. Может, в деревне, какой и есть ещё, но мы же в Москве. А это что за хрень? Смотрю на свою руку младенца и не улавливаю происходящее. Что? Почему? Выходит, я переродился? Реинкарнация на самом деле существует? Немыслимо. Осознание этого факта меня вдруг успокаивает. А смысл мне переживать? Возвращаться в старое, больное тело не было никакого желания. Хотя супруга, наверное, будет печалиться. Очень на это надеюсь. Хоть с Наташей отношения давно охладели, но всё же родной человек…

Знать бы ещё где оказался. Надеюсь, это какой-нибудь магический мир по типу книги Вадима Шведова «Путь к Силе», и я стану великим колдуном. От такого предвкушения даже внутри всё заиграло. Но пока надо решить вопрос со штанами или во что тут я обгадился.

— Эй, есть здесь кто! — говорю, забыв, про всякую конспирацию, но к счастью для меня, вместо слов издаю нечто нечленораздельное. Перед моими глазами появляется крупная женщина, хотя насчёт размера не уверен. Сейчас для меня всё, наверное, кажется большим. Меня поднимают, агукают и переодевают. Мельком вижу обстановку в комнате и точно осознаю, что это какое-то дурацкое Средневековье. Стоят сундуки, лавки, в углу висит икона. Пофиг, хотя, конечно, без интернета, тяжко придётся.

Размышления на время прерываются кормлением. Ну что могу сказать? Молоко вкусное, но сам процесс противный. Ещё какой-то голос сбоку. Очень знакомо как-то. Тьфу ты, это же русский язык, но он какой-то странный. Я что в Древнюю Русь попал? Вот дряньство! Могли же в нормальное место отправить с магией и хорошими туалетами! Я недоволен!

Впрочем, окружающих моё мнение не интересовало. Меня стали баюкать и качать, от чего глаза сами собой вдруг закрылись, и через некоторое время я уже спал без задних ног.

Следующие дни, недели, месяцы шли скомкано. Спал, ел, пытался понять, что здесь происходит. Через некоторое начал активно ползать и меня стали учить говорить.

— Скажи, Лёшенька, матушка.

— Мама.

— Не мама, а матушка, — поправляет меня женщина.

Хм, кажется, слово «мама» в этом времени означает что-то другое.

— Матушка!

— Умный мальчик. А теперь — батюшка, и показывает мне на стоящего рядом мужчину.

— Батюшка.

— Вот молодец!

Все улыбаются, и даже я улыбаюсь. Похвала всем приятна.

В два года я уже уверенно шастал по дому и двору. Ну как по дому, оказалось, что это ни черта не дом, а дворец. Мои же родители Михаил Фёдорович Романов и Евдокия Лукьяновна оказались царём и царицей. От такого факта мне сразу полегчало. Правильно, магии нет, так хоть править буду. Мир захвачу, атомную бомбу придумаю. Вот срань! Так я же ничего не знаю и не умею. Со школы помню Ивана Грозного, который всех поубивал, Суллу Великого, что своими реформами сделал Рим величайшей державой (речь идёт о Сулле из книги «Олег — диктатор Рима»), Сталина помню, Ельцина…Хотя последнего помнить не хочется. Не нравятся алкаши во главе государства. А из навыков что? Пою хорошо, роли могу сыграть, в машинах разбираюсь. Ага, что ещё…Вот ведь незадача! Знал бы, что так сложится, то учил бы историю как не в себя. И что теперь делать? Есть ли у меня преимущества? Какие-то точно должны быть. Ладно, разберусь по ходу дела…

Когда исполнилось три года, халява кончилась, и начался беспредел. Другого слова подобрать не могу. Внезапно меня стали заставлять «упражняться» в молитвах и отстаивать службы. В прошлой жизни я не был особо религиозен, так что новая ситуация меня слегка шокировала. Здесь вообще все были верующими и какой-то альтернативы не предусматривалось. Более того, мне пришлось показывать всяческое рвение в постижении божьих таинств. А почему? Сплетни, поганые сплетни…Ходили тупые слухи о «подмётном царевиче». Якобы молодой Алёшенька ведёт себя странно и не похож своим поведением на ребёнка. Надо сказать, что подобные разговоры имели под собой основания. Несмотря на весь свой прошлый артистический опыт, мне на самом деле не особо удавалось играть роль малолетнего. Постоянно отыгрывать образ утомляет. Вот не хотелось мне лишний раз капризничать, орать, плакать и возиться с игрушками. Сначала честно пытался изображать малыша, но потом плюнул на это дело. Вместо того решил заниматься физкультурой и изучать окрестности. Чтобы успокоить общественность, пришлось уходить в «духовность». Лучше прослыть глубоко религиозным ребёнком, чем каким-нибудь «бесёнком». Не доверял я этому Средневековью. Вокруг все дохли от любого чиха. Даже мои царственные братья и сестры. Когда мне исполнилось четыре, умерла Марфа, за ней Софья, Евдокия, Василий и Иван. Впрочем, последнего я не любил. Парень был чисто Джоффри из «Игры Престолов». Кучу птиц и кошек поубивал. Ещё и возмущался, почему я с ним не играю. Да сдались мне такие игры с расчленениями. Умер он, кстати, тоже как Джоффри. Сказали заболел, но я уверен, что отравили. Брат в свои шесть, на редкость здоровый был. То, что в голову не пошло, явно оказалось в другом месте. Его наверняка убили из-за страха, что такой ненароком власть получит. Здесь много кого травят. Папаня вон к трапезе не приступает, пока специальный человек всё не попробует. Так что мне приходится вести себя тише воды, ниже травы.

В пять лет меня перевели в мужскую часть. Странный, конечно, обычай. А ведь поначалу я даже не понимал, что происходит. До этого одни женщины были вокруг. Считай, кроме бородатого отца из мужчин никто и не заходил. Но потом вдруг всё резко оборвалось. Даже как-то не по себе стало. Женщины, считай всё время обнимали и целовали. Девушки умилялись, когда я их по попе шлёпал и мне было приятно, хоть и ребёнок. И вдруг ласки прекратились. С другой стороны, в Теремном дворце, куда меня переселили, весь верхний этаж достался мне лично, что тоже неплохо. Ответственным за воспитание и обучение или, как говорили на местный манер «бережения и научения» мне назначили дядьку Бориса Ивановича Морозова. Товарищем (помощником) ему стал родственник мамы, Василий Иванович Стрешнев. Обоим сразу же были пожалованы новые чины: Морозов из стольников (придворный, прислуживавший князьям и царям за столом во время торжественных трапез, а также сопровождавший их в поездках) сразу в бояре (представитель высшего сословия знати), Стрешнев — в окольничие (второй после боярина чин и должность). Такой скачок в карьере Морозова был не удивителен. До этого он служил у батюшки спальником (придворный чин, слуга, состоявший при государе для личных услуг) и выполнял множество разнообразных поручений. Для обучения грамоте был приглашён дьяк (государственный служащий, начальник органа управления или младший чин в Боярской думе) Василий Сергеевич Прокофьев, а письму — подъячий Посольского приказа Григорий Васильевич Львов. Для уроков пения были приглашены дьяки Лука Иванов, Иван Семенов, Михаил Осипов, Николай Вяземский.

Собственно учёба началась с чтения. Это дело усвоил ко всеобщему удивлению крайне быстро. Всё-таки современный русский язык является продолжением древнего. А вот затем пришлось напрячься. Мы перешли к толковой грамоте, в которой изречения Христа и толкования о вере располагались в алфавитной последовательности. Меня напрягала дурацкая методика занятий, на которых обучали вслух и нараспев. Тогда я ещё подумал, что это на какой-то рэп похоже. Так заучивались Псалтырь и Апостол. После чтения следовало письмо. Потом перешли к знакомству с нотной богословской книгой — Октоихом и сразу за этим к песнопениям Страстной седмицы. В результате уже скоро я пел по крюкам стихиры и каноны (исполнение песнопений не по современным нотам, а древнерусским знамёнам).

Разобравшись с Азбукой, принялся за обязательный Часовник — Часослов, содержащий литургические тексты суточных служб. Часть этих служб пришлось учить наизусть. За Часословом последовал Псалтырь. А ещё через несколько месяцев стал разбирать Деяния Апостолов — последнюю книгу начального обучения. Такой быстрый темп обретения знаний шокировал окружающих. И позже даже иностранный дипломат, барон Мейерберг так написал о способностях царевича: «Дух его наделён такими блестящими врождёнными дарованиями, что нельзя не пожалеть, что свободные науки не присоединились ещё украсить изваяние, грубо вылепленное природой вчерне». В конце этот товарищ, конечно, подгадил, намекая, что я не изучал философию и прочую муть, но для иностранцев подобное было в порядке вещей.

С семи лет мной стал заниматься Григорий Васильевич Львов. Подъячий «ставил» мне руку при помощи упражнений на прописях. После написания букв, слогов, слов мы переходили к образцам скорописей нравоучительных изречений. Надо сказать, что письмо мне особо не давалось. Прошлая механическая память отказывалась приводить почерк в идеальный вариант. С огромным трудом и чётким осознанием того, что никакого компьютера здесь не предвидится, мне удалось выдать нечто приемлемое, но не более того.

Учёба продолжалась. Уже на восьмом году перешёл к освоению церковных песнопений, содержащихся в Октоихе. Почти два года было потрачено на изучение ежедневных и праздничных служб. И как будто мне этого было мало, — на десятом году пришло время «Страшного пения» — служб Страстной седмицы. И поскольку именно в этот момент вновь обо мне стали болтать всякую глупость, то я от страха запел, причём так запел, что в церквях от моего исполнения народ начинало «колбасить», и люди буквально рыдали. С одной стороны, согласен, не каждый раз слышишь, как в прошлом неплохой певец, а сейчас ребёнок точно попадает в ноты, но всё же это явно перебор. Особенно мужчины удивляли. Ладно женщины, но чтобы бородатые мужики так заливались слезами. Это было нечто…

Отдельное внимание приходилось уделять «дядьке» Борису Ивановичу. Толстоватый бородач был явно неглуп, образован, хитёр. Этот товарищ имел очень хорошую библиотеку, чем я стал пользоваться совершенно бесцеремонно. Мне настолько надоели церковные книги, что светские стали восприниматься за радость. Боярин также был счастлив угодить тем, что нашёл мне учителей польского, латыни, английского и французского. Последнее увлечение вызвало некоторую оторопь среди придворных, так как подобное среди царственных особ ранее не практиковалось. Так что воспитатель на удивление показал себя человеком крайне полезным, доставая то, что мне было необходимо, и выполняя такие поручения, которые ставили других в тупик.

Жизнь не сводится к одному обучению. Меня окружали не только воспитатели и учителя, но и ровесники. Набранные для совместных игр и забав, они взрослели вместе со мной. Я же формировал себе будущую команду, в которой прежде всего, стали выделяться Ф. М. Ртищев и князь Ю. А. Долгорукий. В первую очередь я старался сближаться с ребятами из не слишком знатных семейств. Нужны были люди, преданные мне лично, а не те, кто будет продвигать интересы мутных группировок. С ребятами забавлялись спортивными играми, упражнялись в военном деле, катались на лошадках. Очень скоро наши комнаты оказались заполнены самым разнообразным оружием. Кое-что дворцу пришлось изготавливать или массово закупать. «Потехи» царевича часто ломали голову окружающим. То я требовал сукна для изготовления образцов формы, то просил географических карт, то выписывал музыкальные инструменты. Папа тоже принимал участие в воспитании, правда, понимал его по-своему. Он был большим любителем охоты и всем, что с ней связано, поэтому тащил меня на неё постоянно. Особенно же отец любил смотреть на борьбу человека с медведем. Звери драли молодцев, отрывали им части тел, но Михаила Фёдоровича подобное зрелище лишь распаляло. Не участвовать в охоте было невозможно, но поскольку убивать животных на потеху у меня не было никакого желания, то я сделал обманный ход и занялся птицами. Соколы охотились вместо меня и устраивали настоящие представления. Этот интерес был слегка необычен, поскольку всегда рассматривался как нечто побочное, но всё же укладывался в общую картину восприятия окружающих.

По достижении четырнадцатого года жизни меня предъявили народу на Соборной площади прямо перед злополучным Архангельским собором, что ознаменовало новый этап жизненного пути. Эта церемония объявления имела дальнейшие последствия. После неё я был допущен к публичному участию в приёмах послов и государственных делах. Отец торопился с моим показом, опасаясь появления самозванцев. Михаил Фёдорович от такого покушения на престол сильно страдал, да и сама страна с трудом отходила от Смутного времени. Несмотря на то, что уже прошло два десятка лет, города и села до сих пор не полностью восстановились. К тому же по Столбовскому миру со Швецией Русское государство потеряло выход к Балтийскому морю, а по Деулинскому перемирию с Речью Посполитой были уступлены Смоленская, Черниговская и Северские земли. Попытка отца вернуть отобранные Польшей земли закончилась безрезультатно. Папенька особенно сильно переживал потерю Смоленска. С его утратой страна сталкивалась с реальной опасностью своих центральных уездов и самой столицы. На юге тоже было не всё гладко. Крымские татары регулярно грабили русские земли, уводя в рабство тысячи людей. Неудивительно, что при постоянной внешней угрозе и практически пустой казне, центральная власть была крайне шаткой. Боярская дума часто диктовала нужные ей решения, а претенденты на трон, несмотря на завершение Смуты, появлялись и поныне. В головах людей прочно засела мысль о возможности поставить самим «хорошего царя». Поначалу я думал, что здесь царь принимает решения как хочет и никто ему не указ. Но и тут всё оказалось иначе. Выяснилось, что власть государя держится в тесной связи с определёнными группировками бояр. При желании можно было продвинуть свою кандидатуру или по-тихому отравить неудобную. К тому же помимо царевича, явным претендентом на престол становился датский принц Вальдемар. Он жил во дворце в качестве вероятного жениха моей старшей сестры Ирины Михайловны. Часть боярских кругов рассматривала Вальдемара как прекрасную возможность поправить своё шаткое положение. К сожалению, под их влияние попал и отец, который после навалившихся проблем и опасностей ослабел и пал духом. Осталось лишь уговорить датского принца принять православие, и Русь окончательно могла пойти потерять свою независимость.

Глава 1

Как получить власть и найти хороших плотников

Несмотря на глубокую ночь били колокола. В малом зале дворца от большого скопления людей стояла духота, которую нарушал треск свечей. Стены и потолок помещения покрывала многоцветная роспись, дверные и оконные проёмы — рельефная золочёная резьба. Им вторили великолепные светильники, парадная расписная мебель и восточные ковры. Сверкала глянцевая поверхность печных изразцов. Но сейчас цветные стёкла окон и оклады икон из благородных металлов взор не радовал и не привлекал никакого внимания. В соседних покоях слышались рыдания по почившему царю Михаилу Фёдоровичу, умершего от водяной болезни (асцита) в возрасте 49 лет. Моя мать Евдокия Лукьяновна сидела на месте отца вся белая и холодная, словно неживая, а я же тем временем без устали принимал присягу. Не ожидал, что уже в шестнадцать лет мне придётся взять на себя такую ответственность…

Всю ночь под мою руку шли бояре, окольничие, думные люди. Они шли не сами по себе. Пришлось серьёзно напрячь для этого дела Бориса Ивановича Морозова. Кроме него, вряд ли бы кто справился в такой короткий период. А лишнее промедление в подобный момент могло стоить мне не только царства, но и жизни. Но и боярин всё правильно понял. Поддержав будущего царя в самом начале пути, он точно упрочит своё положение…

И хлопотал Борис Иванович в свои пятьдесят шесть лет, сильно хлопотал. Осознавал и то, что чуть ослабит хватку и оттеснят его Никита Иванович Романов, Борис Иванович Черкасский и Фёдор Иванович Шереметев. Никита Иванович — двоюродный дядя царевича, богатейший человек на Руси. Борис Иванович — знатный вельможа, глава Поместного приказа. Фёдор Иванович — судья Стрелецкого приказа, у него же приказ Большой казны и Аптекарский приказ. Этот Шереметев всюду раскинул свои длинные руки. В Судном приказе сидит Иван Петрович Шереметев. В Разбойном приказе ещё один Шереметев, Василий Петрович. Нельзя забывать и главу Сибирского приказа Никиту Одоевского, зятя Фёдора Ивановича. Эти вельможи были богаче, умнее, хитрее и кто знает, чем закончится смена власти.

Самым опасным представлялся Фёдор Иванович Шереметев. Именно в его руках оказались одновременно и деньги, и войска. А ещё как раз он больше всех уговаривал Вальдемара принять православие. Царевичу здорово повезло, что Фёдор Иванович прямо на днях слёг после совещания у государя. Поговаривали, что возможно, чиновника отравили, но никаких доказательств не было. Опять же кто мог отравить? Покойный царь безмерно доверял и любил Шереметева. Во дворце против Шереметева не было ни одного человека, способного на подобный шаг. Разве что, может Алексей? Да нет, его воспитанник не мог такое сотворить. Уж слишком он богобоязненный, мухи не обидит, тихий как мышь. С детства не кричит, не ругается, постоянно на церковных службах словно священник какой. Не тихий даже, а тишайший. Умный, правда, не по годам. Вон додумался принимать присягу, не дожидаясь утра. Сильный ход. За ночь могло бы всякое произойти…

* * *

Тёплое осеннее утро. Солнце, ещё не набравшее полную силу, ласково греет уже пожухлую, но местами упрямо зелёную траву на обочине. Грунтовая дорога вьётся через небольшой, поредевший осенью лес. Идут пятеро. Все, кроме одного, мужчины средних лет с обветренными лицами и руками, полными мозолей. Пятый — паренёк, Мишка, лет шестнадцати на вид. У каждого за спиной — потёртый вещевой мешок, а ещё инструменты, — топоры, пилы…Путники идут, не спеша, стараясь сохранять силы для длительной дороги.

— Травой-то как пахнет, — произносит один из плотников, невысокий, коренастый Пафнутий. — Сильно пахнет. Слышь, Мишка, ведь сильно?

Мишка вдыхает в себя густой, влажный воздух, пропитанный терпким ароматом мокрой земли и травы после недавнего дождя.

— Да как ей не пахнуть! После дождя всегда так! — отвечает он недовольно. Его голос с трудом скрывает раздражение, усталость и апатию.

Шагающий рядом с Пафнутием, высокий, крепкий мужчина с густой и тщательно расчёсанной бородой вдруг усмехается.

— А ты небось хочешь бросить нас, да в лес побежать? — спрашивает Пётр лукаво, своим хрипловатым, но сильным голосом.

Мишка даже не оборачивается:

— А может, и бросил бы, да смысла теперь особо нет. Осталось пути совсем нечего. До Москвы рукой подать.

— Глупый ты, Мишка, — качает головой Пётр, привычно поглаживая свою бороду, явно гордясь ею. — Тебе коли говорят «побежал бы ты», так это не к побегу зовут. Пытают верность твою, нутро твоё смотрят…А ты — «побежал бы»! Прямо так и ляпнул. Честный, что и говорить, да уж больно простодушный.

Мишка вдруг поворачивается. Заострённое от недоедания лицо парня выражало раздражение, а глаза выдавали обиду.

— А чего мне верность-то к вам хранить, Пётр Иваныч! Работа эта? — Он машет рукой в сторону инструментов. — Топором рубить? Доски строгать? Я не хочу быть плотником! Никогда не хотел!

— А кем хотел быть? Крестьянином? В земле рыться? — усмехнулся рыжий Харитон.

— Учёным быть хочу!

— Ха…ха…ха…— начали смеяться плотники.

— Ишь ты, учёный! — усмехнулся Пётр. — Без лаптей ходит, а учёным себя мнит.

— Меня священник грамоте обучил! Читать и считать умею. Штуки разные придумываю.

— И что тогда лапти себе не придумал? — язвительно вставил Харитон.

— Сами знаете! Семья наша бедная! Не до лаптей! Меня…меня из дому выгнали. Мать плакала, да куда деваться? Хлеба не стало. Совсем. Отец сказал: «Иди с Петром. Плотники хоть кусок хлеба себе заработать могут. А здесь…помрём всё». Вот и иду. Не по воле. По нужде.

На мгновение повисает тишина. Слышен лишь шелест листьев под лёгким ветерком и шумное дыхание идущих. Пётр подходит к Мишке, кладёт тяжёлую руку ему на плечо. Глаза у него теперь серьёзные, без усмешки.

— По нужде… — повторяет он тихо. — Многих нужда гонит, Мишенька. На край света гонит. Ты думаешь, я от хорошей жизни оставил дом и теперь брожу в поисках работы? Без моих денег семье не выжить…По нужде…

Он смотрит парню прямо в глаза.

— Но слушай меня. Плотник — это не каторга. Это ремесло. Честное, нужное. Дом без плотника не поставишь. Лавку не сколотишь. Гроб…- Он сплёвывает, отгоняя дурную мысль. — Да всё что угодно! Руки золотые иметь можно. И голова на плечах нужна. Не просто махать, а понимать дерево, знать его. Это навык, Мишка. Навык, который всегда прокормит.

Парень молчит, отпустив голову. Петр продолжает, а его голос теплеет:

— Со временем научишься. Сперва грубое дело — брёвна таскать, тёс колоть. Потом — топором чище работать. После рубанок в руки возьмёшь…Глядишь, лет через пять-шесть — уже подмастерье, а там и мастером станешь. Зарабатывать будешь. Не богато, может, но стабильно. Хлеб на столе будет. Своя семья. Уважение. Это ли не жизнь? Лучше, чем с голоду помирать или по чужим дворам милостыню просить.

Невнятно что-то пробормотав в ответ, Мишка вновь поднимает пилу, намереваясь идти дальше. Остальные плотники молча кивают, соглашаясь с Петром. Вся их жизнь — подтверждение его словам. Но внезапно Пётр замирает. Его рука срывается с Мишкиного плеча.

— Стой! — вырывается у него.

Все мгновенно останавливаются, настораживаясь. Слышится непонятный шум. Сперва это едва уловимая дрожь в земле под ногами, а затем далёкий, но быстро нарастающий гул, — ритмичный, дробный.

— Скачут! — вскрикивает один из путников, самый молчаливый — Фёдор. — Много всадников! Страх мгновенный и острый, как удар ножом пронзает всех. Появление конников означает присутствие знати, а её лучше избегать.

— С дороги! Быстро! — командует Пётр, уже не раздумывая. Все пятеро шарахаются в сторону, вжимаясь в кусты у самой кромки леса. Они сбрасывают мешки, инструменты на землю, стараясь стать как можно менее заметными. Сердца колотятся. Мишка бледен как полотно. Путники знают, — если всадники несутся на полном скаку, а дорога узкая, то запросто могут сбить или стегануть кнутом для потехи.

Гул перерастает в громоподобный топот. Вот уже видна пыль столбом. Из-за поворота, как вихрь, вылетают первые всадники. Не просто всадники, — рейтары! Грозные, в латах, блестящих шлемах, с длинными пистолями у сёдел и палашами на боку. Они проносятся мимо плотников, не замедляя хода, не глядя в сторону, как неодушевлённая сила природы. Земля дрожит под их тяжёлыми конями.

Следом, чуть отстав, но тоже быстро, скачет ещё одна группа. Человек двадцать. Не такие тяжеловесные, как рейтары, но не менее внушительные. Кони под ними породистые, горячие. Всадники одеты богато: бархатные кафтаны, расшитые золотом и серебром, собольи шапки, сапоги из мягкой кожи. Лица серьёзные, сосредоточенные. Явно сопровождают важного вельможу. И вдруг — резкий, отрывистый возглас впереди. Чья-то рука вскидывается вверх. Скачущие всадники с трудом, но послушно сдерживают своих коней. Лошади встают на дыбы, фыркают, бьют копытами. Пыльное облако накрывает группу работников, заставляя их кашлять и щуриться. Рейтары уже скрылись из виду, а эта свита остановилась буквально в двадцати шагах от них.

Сердце Петра ёкнуло. Беда. Наверняка заметили. От бояр добра не жди. Угонят к себе в вотчину словно холопов (холопы в XVII веке — категория феодально-зависимого населения, по правому положению близкая к рабам; изначально не имели собственного хозяйства и исполняли различные работы в хозяйстве феодала) и прощай свободная жизнь. А может, просто решили проверить кто такие? Он бросил взгляд на товарищей по несчастью. Мишка съёжился, пытаясь стать ещё меньше. Остальные же замерли, как изваяния, потупив взгляд в землю.

Двое всадников отделяются от группы и направляют коней к кустам, у которых прижались плотники. Один — средних лет, сурового вида, с пронзительным взглядом. Его рука угрожающе лежит на эфесе сабли. Другой…Парень. Высокий, статный, с удивительно красивым, правильным лицом. Лет восемнадцати, не больше. Но в его осанке, во взгляде — не юношеская бравада, а спокойная, неоспоримая власть. Бархатный кафтан тёмно-синего цвета отливает голубым оттенком, дорогой мех опушки блестит. Сапоги тонкой выделки. Он смотрит на путников внимательно, оценивающе, без высокомерия, но и без особой теплоты.

Красивый парень легко спрыгивает с коня и подходит ближе. Его товарищ следует за ним, держась чуть сзади и в стороне. Его рука по-прежнему на сабле. Остальные всадники наблюдают издали.

— Кто такие? — Голос молодого человека звучный, чёткий, привыкший повелевать. — Куда путь держите?

Пётр делает шаг вперёд, низко кланяясь. Остальные, включая Мишку, тут же повторяют за ним.

— Милости просим, батюшка, — начинает Пётр, стараясь, чтобы его голос не дрожал. — Плотники мы, господин честной. Из-под Коломны. В Москву идём работы искать. В деревнях нонче… — он тяжело вздыхает, — совсем худо. Строек нету. Хлеба нету. Денег — и говорить нечего. Вот и тянемся в столицу, авось там прокормимся ремеслом своим.

На лице молодого человека мелькает тень. Что-то похожее на неудовольствие, досаду. Брови чуть сдвигаются. Но это лишь на мгновение. Он быстро берёт себя в руки, и его лицо вновь становится спокойным, непроницаемым. Парень кивает, как бы про себя.

— В Москву… — повторяет он задумчиво. Потом смотрит прямо на Петра. — Ситуация сия…нехороша. Понимаю. Постараюсь исправить.

Слова звучат твёрдо, с уверенностью человека, знающего, что его воля — закон. Пётр осмеливается поднять глаза.

— Батюшка…А кто вы будете, коли не в укор? — спрашивает он робко.

Молодой человек смотрит на него, и в его глазах появляется что-то новое — не то вызов, не то удивление, что его не узнали. Он выпрямляется ещё больше.

— Я — Алексей Михайлович, — говорит юноша просто, без пафоса, но так, что слова падают, как камни. — Царь.

Тишина. Кажется, даже ветер перестал шуметь в листве. Пётр чувствует, как ноги подкашиваются. Он падает на колени рядом с остальными, которые уже лежат ниц дрожа. Низенький плотник что-то всхлипывает. Мишка замер не дыша. Царь! Сам государь! И они вот так, в пыли, перед ним…

— Встаньте, — приказывает Алексей Михайлович. Голос его теперь звучит чуть мягче. — Не к лицу работным людям так унижаться.

Плотники с трудом поднимаются, отряхивая колени, не смея поднять глаз выше царских сапог.

— Когда в Москву придёте, — продолжает царь, — идите прямо в Кремль. К Спасским воротам. Скажите страже, что вас ждёт государь Алексей Михайлович и он вас велел пропустить. Поняли?

— П-поняли, государь… — глухо отзывается Пётр, снова кланяясь.

— Мне надобно будет с вами поговорить, — добавляет царь. — О положении дел в уездах. О нуждах. И…работу дам. Хорошие руки, мастеровитые — в столице нужны, да и дворцу плотники требуются постоянно.

Государь делает едва заметный знак рукой. Его суровый путник достаёт из-за пазухи небольшой кожаный кошель и протягивает Петру. Тот берёт его дрожащими руками.

— На дорогу, — коротко говорит Алексей Михайлович. — Чтобы до Москвы дошли без нужды.

Пётр снова хочет упасть на колени, но царь останавливает его жестом.

— И ещё… — Голос Алексея Михайловича вдруг теряет царственную твёрдость. В нём слышится искренняя, глубокая печаль. Он отводит взгляд, смотря куда-то вдаль, за деревья. — Помяните в молитвах…помяните матушку мою, государыню Евдокию Лукьяновну. Об упокоении души её. Отошла к Господу… — он делает паузу, собираясь с силами, — отошла к Господу вслед за родителем моим, государем Михаилом Фёдоровичем спустя три недели. Печали не вынесло сердце материнское…

В глазах молодого царя неподдельная боль. Плотники, тронутые до глубины души, крестятся.

— Помянем, государь! Обязательно помянем! — говорит Пётр, и другие хором поддакивают. — Царствие ей Небесное…

— Спасибо, — тихо отвечает Алексей Михайлович. Он снова смотрит на них, и печаль понемногу сменяется прежней сосредоточенностью. — Не забудьте. К Спасским воротам. Скажите — царь ждёт.

— Не забудем, батюшка — государь! — хором отвечают плотники, кланяясь в пояс.

Царь кивает, поворачивается и легко вскакивает в седло. Его спутник мгновенно следует за ним. Ещё один короткий приказ — и вся группа всадников, кроме ушедших вперёд рейтаров, резко трогается с места. Копыта вновь взбивают пыль. Через мгновение они исчезают за поворотом так же быстро, как и появились, лишь гул удаляющегося топота ещё долго висит в воздухе.

Плотники стоят как вкопанные. Пыль медленно оседает. В руке Петра тяжело лежит кошель. Мишка сморит вслед исчезнувшим всадникам, и его рот всё ещё открыт от изумления. Остальные переглядываются, не веря случившемуся.

— Государь… — наконец выдыхает низенький плотник, Пафнутий. — Сам государь…И монет дал…И работу обещал…

— Во дворец звать велел…— добавляет Фёдор, крестясь. — Спасские ворота…Господи помилуй…

Мишка молчит. Весь его прежний бунт, обида, нежелание — всё это смялось, ушло куда-то глубоко, вытесненное потрясением от встречи. Он видел царя! Говорил с ним! Нет, не говорил…но царь говорил с ними!

Пётр медленно развязывает кошель. Внутри — горсть серебряных копеек. Не богатство, но на дорогу в Москву более чем достаточно. Он завязывает кошель и крепко зажимает его в кулаке. Его взгляд, полный глубокой думы, устремлён туда, где скрылись всадники. Лицо его сосредоточенно.

— Царь… — говорит он наконец, очень тихо, но так, что все оборачиваются к нему. — Царь у нас, братцы… Непростой. Чувствую я это.

Он обводит взглядом своих товарищей, его глаза горят каким-то внутренним светом.

— Чувствую нутром…Россию ждут перемены. Большие перемены…

Глава 2

Венчание на царство — это вам не хухры — мухры

В конце сентября должно было состояться венчание на царство. Мне в подробностях объяснили все детали церемонии и даже устроили пару репетиций. Как бывший артист, сразу замечаю некоторые огрехи в подготовке и царственным велением нагло подправляю ряд деталей. В XXI веке это возможно бы показалось народу полной ерундой, но именно сейчас ситуация выглядела иначе. Так, ещё накануне в соборе было воздвигнуто «чертожное место» — возвышение из 12 ступеней. Утром постельничий Аничков (смотрящий за спальней) со стряпчими (дворцовые слуги и придворные чины, которые выполняли различные хозяйственные и личные обязанности при дворе царя) водрузил на него шикарный трон с приделанными к нему сотней мечей. Выглядело так же пафосно, как и в «Игре престолов», и привлекало внимание. Рядом с троном должны были установить сиденье патриарха, но увидев ещё один стул, я возмутился и сказал его выкинуть куда подальше. Портить табуреткой такой прекрасный трон никому не позволю. На трёх аналоях (высоких столиках с покатым верхом в православных церквях) были подготовлены места под царские регалии и животворящий крест. Они были принесены с Казённого двора в Золотую палату, а затем в Успенский собор — к месту венчания. После того как всю утварь, включая скипетр и державу, разложили на аналоях, подготовка к венчанию была завершена…

И вот наступает знаменательный день… Сегодня я официально стану царём. Испытываю за себя гордость. Такой карьерный рывок совершил, что прямо не нарадуюсь. Чувствую, войдёт моё имя в мировую историю. Как Сулла у Вадима Шведова заявлял: «Всех на кол посажу»! Хорошо говорил, правильно. А вот нечего тут пытаться всякие заговоры против законной власти устраивать. Ишь чего удумали, — датский принц им, видите ли, нужен. Хрен вам, а не принц! Этого женишка сестры сразу после присяги приказал из России выкинуть. С боярами сложнее…Нахапали столько власти и денег, что действовать приходится аккуратнее. Здесь повоевать точно придётся.

Иду в собор сквозь толпы, а казначей с двумя дьяками «берегут путь», чтобы никто не мог пересечь мне дорогу и нарушить счастья царствию и царству". Совершаю миропозание, причащаюсь, а затем поднимаюсь на чертожное место в Успенском соборе и обращаюсь словами Пола Атрейдеса из «Дюны» к огромной толпе:

— Это скипетр моего отца! — Кричу изо всех сил, и оглушительный голос разносится чуть ли не на два километра. Поднимаю регалию над головой, показывая всем присутствующим. — Я — Алексей Михайлович Романов! Царь всея Руси. Бог мне свидетель. Я не могу больше этого скрывать! Клянусь всеми святыми, что почти 10 лет как Иисус является мне во снах и говорит со мной о судьбе России. Нашему народу суждена великая миссия править всем миром, дабы донести свет истинной веры до каждого. Я голос Святого неба, Пастырь божий! — с этими словами бью себя кулаком дважды в грудь. — Я поведу вас РАЙ! — и показываю на небо.

Гробовая тишина. Затем взрыв эмоций, крики, визги! Безумие, настоящие безумие творилось в соборе, на площади, всюду, куда доставал взор. Наивный и невероятно религиозный средневековый народ впал в какой-то экстаз, рыдая и выкрикивая: «Пастырь! Пастырь! Пастырь!».

p.s. Смотреть видео выступления Алексея Михайловича можно по ссылке. В будущем его слова почти полностью повторит Пол Атрейдес на далёкой планете в дань уважения величайшему русскому царю, но главный герой пока этого не знает. — RU—DUNE-Part-2---Речь-Пола-Атрейдеса—Собрание-вождей-фрименов.-High-Quality—dune—dune2—дюна-21102024180409-MPEG-4—1080p-.mp4

Празднования по случаю венчания продолжались несколько дней. Торжества завершились традиционными объездами особо чтимых обителей. Сначала был Саввино — Сторожевский монастырь, потом Можайск к чудотворцу Николе и, наконец, Боровск — в Панфнутьев монастырь.

Во всей этой шумихе продолжался тихий дворцовый переворот. Для укрепления позиций царя и ослабления оппозиции был пожалован в бояре Никита Иванович Романов. На скамьи Думы садятся также такие представители старой аристократии как Я. К. Черкасский, М. М. Тёмкин — Ростовский, Ф. Ф. Куракин, А. Н. Трубецкой. Из материнской родни боярство получает второй «дядька» Василий Иванович Стрешнев. Часть фигур в Думу сумел протащить и Б. И. Морозов. Но настоящим шоком для знати стало выдвижение на реальные должности людей со стороны, приятелей царя по детским играм, а иногда просто знакомых ему шапочно. Такое назначение оскорбительно обходило порядок местничества (система распределения должностей в Русском государстве, основанная не на способностях, возможностях или заслугах претендента, а на степени родовитости и знатности рода, к которому тот принадлежит). Так, во главе Посольского приказа (иностранных дел) был поставлен умнейший человек и знаток европейских дел Афанасий Лаврентьевич Ордин — Нащокин. Разрядный приказ (военных дел, назначения воевод) возглавил опытный воевода, знающий ратное дело изнутри, Юрий Алексеевич Долгоруков. Большой приход (главное финансовое ведомство) оказался в руках Фёдора Михайловича Ртищева, человека исключительной честности и хозяйственной смекалки. Стрелецкий приказ получил авторитетный военачальник Григорий Григорьевич Ромодановский. Именно он должен был держать в узде служилых стрельцов и предотвращать бунты. Управление Поволжьем и Сибирью (Казанский дворец) досталось Илье Даниловичу Милославскому. В этой местности был нужен талантливый администратор для сбора ясака (натурального налога, взимавшегося с народов Поволжья, Сибири), управления инородцами и освоения земель, и Милославский оказался фигурой незаменимой. Ямской приказ (почта, дороги) получил знаток хозяйственных дел Алмаз Иванович Чистой. Сильное удивление и одновременно испуг вызвал появившийся из ниоткуда Приказ Внутренней Безопасности (личная канцелярия, контроль и тайный сыск) во главе с крайне преданным, умным и исполнительным Богданом Матвеевичем Хитрово.

Объявление новых чиновников произошло одним днём и поставило в тупик аристократию, не понимавшую как реагировать на произошедшее. С одной стороны, многие из них получили чины и доступ к Боярской Думе, но с другой — оказались лишены реальной власти. Был ошеломлён и Борис Морозов, ожидавший получения контроля над стрельцами и казной. Однако его воспитанник вместо этого выдвинул «дядю» на должность первого товарища (заместителя) царя и заставил того лично назвать новых начальников ведомств. Подобный ход произвёл эффект разорвавшейся бомбы. Боярские кланы пытались «переварить» произошедшее и одновременно стали, на чём свет стоит, клясть царского воспитателя, поправшего древние обычаи. Борис Иванович, оказавшись в новой для себя ситуации, испугался как потерять власть, так и признать бессилие, а потому подтвердил свою «инициативу», что вызвало ещё большую ярость со стороны конкурентов…

* * *

Тени от высоких восковых свеч плясали на резных стенах боярских хором Бориса Ивановича Морозова. Воздух в помещении густ от запаха жареной дичи, медовухи и едва уловимой тревоги. За столом, грузно усевшись на дубовые лавки с бархатными подушками, сидят сам хозяин, его ближайший родич Леонтий Стефанович Плещеев, да Пётр Тихонович Траханиотов, человек из той же крепко сбитой родственной обоймы. Посуда на столе стояла серебряная, вина — заморские, но настроение было кислым, словно недозрелая клюква.

Плещеев, широколицый и крепкий, как дубовый пень, с хрустом отламывает кусок калача, макает его в мисочке с густой сметаной. Траханиотов, худощавый и с живыми, беспокойными глазами, неспешно смакует красное вино из Венгрии. Борису Ивановичу же в рот ничего не лезет. Он уже отодвинул тарелку и теперь нервно перебирает вервицу (узелковые чётки на Руси), явно что-то обдумывая. Несколько минут тянутся в тягостном молчании, нарушаемом только треском дров в печи, да звоном ложки Плещеева о фаянс. Наконец, Пётр Тихонович не выдерживает и ставит кубок на стол с глухим стуком.

— Борис Иванович…— начинает он, осторожно, подбирая слова. — Душа, признаться, не на месте. Совсем не на месте. Умом понять не могу твоих последних ходов. Ну, ладно, царь молод, горяч, на венчании своём, как бесноватый из собора кричал…Это ещё куда ни шло. Но люди-то⁈ Люди, Борис Иванович!

Он делает паузу, глядя прямо на Морозова. Плещеев перестаёт жевать, внимательно наблюдая.

— Ордин-Нащокин? — Траханиотов разводит руками. — Откуда он взялся, этот псковский сын боярский? Посольский приказ — это же мозг государства! Долгоруков? Старый вояка, но род-то его где? Ртищев? Честный, говорят…А честность — это хорошо для монаха, а не для казначея! Ромодановский со стрельцами? Милославский с Казанью? И этот…Хитрово? Приказ Внутренней Безопасности? Да что это за зверь такой, Борис Иванович⁈ Вчера его не знали, а сегодня он над всеми тайный сыск ведёт!

В голосе Петра Тихоновича слышится искреннее недоумение и обида.

— Ты же воспитатель царя, его «дядя»! Ты держал в руках все нити! Мы родня твоя, опора! А теперь что? В Думе сидим, как иконы в красном углу, — почётно, да безвластно. А ключевые приказы — у чужаков! У людей без роду, без племени! Местничество втоптано в грязь! Как же так? Почему сам подписал своё…ослабление?

— Я⁈ — психанул Морозов. — Это вы во всём виноваты! Подставили меня перед Алексеем!

— Плещеев с Траханиотовым переглянулись, поражённые.

— Мы? — переспрашивает Плещеев, вытирая губы рукавом дорогого кафтана. — Мы то, при чём?

— Притом! — Морозов вдруг ударил кулаком по столу так, что тарелки подпрыгнули. — Совсем недавно Алексей Михайлович, только-только на престол вступив, позвал меня и говорит: «Дядюшка, казна оказывается пуста. Совсем пуста. Войско кормить нечем, чиновникам платить нечем, стройки стоят. Что делать?» — Помните мы тогда с вами совет держали, что государю предложить можно.

Пётр Тихонович кивнул, а Плещеев вдруг нахмурился.

— Ну бы дело… — начал Леонтий Стефанович.

— Было! — перебивает Морозов. — А я, дурак, решил с вами посоветоваться. Думал, свои, надёжные, а тут дело непростое. И что мы решили? А? Что решили, умники?

Борис Иванович окидывает родню взглядом полного упрёка. Леонтий Стефанович же бормочет:

— Ну неплохо же придумали. Сказать, что налоги нынешнее — тягло. Стрелецкие, ямские собирать тяжело. Народ ропщет. Воры — дьяки разворовывают. Решили…упразднить их. А вместо того ввести налог на соль. Вещь нужная всем. И собирать легче — у купцов на складах, бери да считай. Мы же… — он кашлянул, — мы же даже соли накупили заранее, чтобы потом дёшево не отдавать, когда спрос подскочит…

— Вот! Вот именно! — Морозов вскакивает, чуть не опрокидывая скамью. — Налог на соль! Идиотская затея! Как только я на неё согласился⁈

Борис Иванович зашагал по горнице взад — вперёд, тяжело ступая по дубовым половицам.

— Прихожу, значит, я к Алексею с этим «башковитым» планом. Излагаю. Мол, дядюшка Борис и верные бояре головы сложили, как царству помочь. И что же?

— Что? — Пётр Тихонович от напряжения аж разинул рот.

Морозов останавливается и поворачивается к гостям с лицом, полным стыда и злости на самого себя.

— Алексей как вскочит! Глаза так и полыхнули! «Дядюшка»! — кричит. — Ты с ума сошёл⁈ Соль? Это как людям мясо, рыбу, грибы на зиму хранить без порчи⁈ Вы что, всё население на мякину посадить хотите? Да они меня с тобой вместе на вилах поднимут! Это не помощь казне, а бунт в зародыше! Глупость несусветная!

В голосе Бориса Ивановича слышится одновременно страх и досада на собственную оплошность.

— Я…я онемел прямо, — продолжает Морозов. — Возразить нечего. Совсем нечего! А он смотрит на меня… — Борис Иванович на мгновение замолк, глядя в пустоту, словно вспоминая этот унизительный взгляд. — Смотрит и говорит: «Ну что же, дядюшка. Коль умных советов дать не можешь…тогда будешь лишь выполнять да контролировать то, что скажу. Сам теперь думать буду».

Гнетущее молчание… Даже Плещеев перестал есть.

— Так глав приказов…это сам царь назначил? Без тебя? — наконец, выдыхает Траханиотов.

— Сам! — подтверждает Борис Иванович, снова плюхаясь на лавку. Казалось, он внезапно устал и постарел. — И даже не советовался. Ни слова. Просто вызвал на днях и приказал: «Дядюшка, подготовь грамоты на назначения таких-то и таких-то. Проконтролируй, чтобы всё чисто было». И список дал. Тот самый, что в ступор всех ввёл. Я только рот открыл, а он уже: «Время не терпит, Борис Иванович. Исполняй».

Морозов берёт кубок и делает большой глоток. Его рука слегка дрожит.

— Слава Богу, хоть совсем не отринул. Место возле себя оставил. Первый товарищ… — он произносит это с горькой иронией. — Да ещё землицей отблагодарил за помощь при восшествии. Теперь вот, сиди и делай, что велят. Чётко. Аккуратно. Чтобы государь наш не подумал, что его дядька и впрямь круглый дурак оказался.

Леонтий Стефанович тяжело вздохнул, почёсывая бороду.

— Ну…ладно…назначил. А что теперь-то тебе поручил? Казна пустая, а народ доволен…Чем заниматься-то будешь?

Морозов смотрит на родственника, и в его глазах появляется что-то почти безумное. Он тихо, но отчётливо произносит:

— Водопроводом.

— Чего? — не понял Плещеев.

— Водопроводом, Леонтий Стефанович. Кремлёвским. Свинцовые трубы надо все убрать.

— Зачем? — вырывается у Траханиотова. — Сто лет пили из них! Цари, митрополиты!

Морозов пожимает плечами, разводя руками.

— Не нравятся они ему. С детства. Ещё мальчишкой был, воду из них пить отказывался. Капризничал. Пахнет дурно, говорил.

Плещеев вдруг фыркнул, а затем рассмеялся. Траханиотов захохотал следом.

— Пахнет! — всхлипывает Плещеев. — Вода…пахнет! Ха-ха-ха!

Морозов смотрит на них без тени улыбки.

— Вот-вот, — говорит он мрачно. — Смешно. Денег в казне — мыши повесились. Война с поляками на носу, бунт в любой миг может грянуть. А я должен свинцовые трубы менять на чугунные. Потому что царю они «пахнут». Блажь. Чистая блажь.

— Чугунные? — переспрашивает Траханиотов, перестав смеяться. — Как у немцев? (так называли всех иностранцев, не знавших русского языка, то есть «немых»)

— Как у немцев, — кивает Морозов. — Говорит, в Европе так делают. Мол, крепче и не пахнут. Мороки теперь — не продохнуть. И это ещё не всё. Законы, говорит, на Руси в полный беспорядок пришли. «Уложение» новое составить велит. Тоже мне поручил. Короче говоря, работы — горы. А прибыльных мест — он горько усмехнулся, — как соловьиных слёз.

Борис Иванович наливает себе ещё вина. Пьёт медленно, смакуя горечь не столько напитка, сколько своего положения.

— Посмотрим, что дальше будет, — говорит он почти шёпотом, глядя на дрожащее пламя свечи. — Неспокойно. Очень неспокойно.

— Ты главное, Борис Иванович, — вступает Пётр Тихонович, понижая голос, — о нас не забывай. Мы же твоя опора.

Морозов смотрит на него тяжёлым взглядом.

— Чины, вы получили. Это много. А дальше… — он делает паузу, — … вам надо себя проявить. Новый царь наш…шибко умных и способных любит. Покажите, что вы — не просто родовитые столбы. Покажите ум, расторопность. Тогда…может, и до настоящих дел допустит.

— Покажем, не покажем…а неспокойно, Борис Иванович. Очень уж много бояр недовольны. Обижены. Лишились тёплых мест. Шепчутся по углам. Как бы худо не вышло. Ещё и венчание это…ненормальное. Алексей-то, кажись, и впрямь возомнил себя божьим пастырем. И народ в это верит!

Траханиотов закивал головой, соглашаясь со словами Леонтия Стефановича.

— Верно. Видел я, что в соборе творилось. И после, на площадях. Люди ревут, кричат «Пастырь», на землю бросаются. До сих пор мурашки. В жизни такого не видал. Народ совсем с ума посходил. Чуть ли не Христом его величают.

Борис Иванович мрачно усмехнулся, а в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх.

— Главное, что не Антихристом, Пётр Тихонович. А то… — Морозов на миг застывает, — нас вместе с ним и впрямь запросто повесят где-нибудь на заборе…

Глава 3

Ученые мужи всех впереди

Шёл Мишка со стрельцом, долго шёл, но бежать теперь он уже никуда не собирался. Сапоги служивого стучат по мостовой, а купленные же на деньги государя лапти шуршат, цепляясь за неровные камни. Москва…Она оглушает. Крики торговцев, скрип телег, ржанье лошадей пугают привыкшего к деревенской тишине паренька. А ещё здесь почти 200 тысяч жителей, а не те две сотни, что у него в Каменке. Уму непостижимо! Ещё и люди такие разные. Боярыне в расшитых платках, купцы в долгополых кафтанах, нищие у церковных папертей, мастеровые с закопчёнными лицами, — все куда-то спешили, чего-то кричали, с кем-то договаривались. И запахи: горячий хлеб из пекарни, дым кузниц, терпкая вонь кожи из мастерской сапожника, дополняемая смрадом из выгребной ямы. Город шокировал…

Идёт Мишка, уткнув взгляд в широкую спину стрельца в красном кафтане. Бердыш (особая разновидность боевого топора с удлинённым лезвием и длинным древком) воина успокаивающе покачивается за плечом. Боязно отстать от охранника в этом людском море. Но внутри, сквозь страх заблудиться, сквозь усталость от последних событий, бурлит что-то другое. Тёплое. Надежда сильная, как никогда. Вспоминает Мишка ту беседу с государем. Как сейчас каждое слово наизусть повторить может. После разговора с плотниками, царь неожиданно обратился к нему и спросил о его чаяниях. А он взял, да и выпалил о мечте своей учёным стать. Думал, выгонят его сразу, побьют или посмеются просто. Товарищи его рты пооткрывали от изумления, а Пётр так вообще лицо ладонью прикрыл. Царь тоже поначалу удивился, не поверил и даже спросил, откуда слово такое знаю «учёный». А мне священник Тихон всё о них рассказал. Как они корабли строят, инструменты и полезности всякие придумывают. И ответил Алексею Михайловичу, что и сам не промах. Предлагал у себя в деревне, как плуг улучшить, а когда в кузне работал, то и с наваркой стальных лезвий помог. Кузнец тогда на радостях мне целых 5 копеек на сладости выдал. Да много чего ещё было, но обычно отмахивались от меня…Государь после этого вдруг задумался, а затем неожиданно похвалил и сказал, что, наверное, может мне помочь с мечтой моей. Поведал, что с детства в компании с ним ребята разные играли. Были там тоже башковитые, такие же, как и я прямо. И вот он совсем недавно решил, что не должен их ум просто так пропадать. Создал царь намедни Академию наук, небольшую, конечно. Так, два-три десятка человек, что изобретать любят, да в книжках учёных разбираться. Дал им государь помещение для работы, жильё, оклад хороший, станки и инструменты разные. И теперь Алексей Михайлович предлагает и мне присоединиться в этим ребятам. Понял я тогда, что это шанс мой на исполнение сокровенного. Так что иду сейчас с тревогой и одновременно с надеждой.

Пока вспоминал последние события, чуть не прослушал слова служилого, который внезапно их бросает:

— Скоро, парень. На Воробьевых горах, прямо в царском дворце учёные ребята расположились. Но говорят, там хотят со временем целый городок построить.

— А почему горы Воробьиные? Там что, воробьёв много? — спрашиваю с интересом.

— Да вроде нет, — отвечает стрелец слегка удивлённо. — Хотя, может…Кажется нескольких точно видел. Вот ты учёный, думаю и разберёшься (на самом деле название «Воробьёвы горы» связано с именем села Воробьево, которое существовало здесь с начала XIV века, в свою очередь, само село было так названо по имени его первоначальных владельцев — бояр Воробьёвых).

Вот, наконец, и Кремль проплыл мимо — громадный, каменный, со стенами выше самой высокой сосны в нашем лесу. Башни же крепости, словно великаны, что сторожат столицу от неприятелей. Стрелец махнул рукой куда-то вправо, к мосту через реку Яузу. Перешли. И сразу стало как-то просторнее, тише. Дома другие — аккуратнее, некоторые даже в два этажа, с островерхими крышами. Совсем они не похожи на наши избы в деревне. Под ногами здесь тоже не земля, а брёвна — мостовая. Кое-где, правда, совсем разбита, — в грязи по щиколотку. Обхожу лужу за стрельцом и чуть не цепляю телегу с сеном! Ух, опасно! Их здесь, телег, возов — не счесть. Скрипят, гремят, возчики кричат на лошадей, брань такая, что уши вянут. Наконец, проходим Земляной вал. Странное название. Здесь же и не вал по сути, а огромные деревянные стены, высотой почти в 3 сажени (1 сажень — 2 метра 16 см), простирающиеся на много вёрст вдаль. Думаю про себя, это сколько же дерева на неё извели. Тут же начинаю считать и вдруг осознаю, что на тысячи домов хватит. Богата Москва и сильна! Гордость за неё переполняет. За городом же поспокойнее стало, но люди всё равно шли и ехали: кто в столицу, а кто из неё…А путь после оказался совсем близкий. Около 3 вёрст (1 верста — 1066,8 метра) по хорошей дороге, и мы незаметно доходим.

Стрелец останавливается у ворот, невысоких, но крепких, из тёмного дуба. За ними виднеется здание, от которого у меня дыхание перехватывает. Я ожидал чего-то казённого, сурового, а передо мной стоял…будто оживший терем из сказки, которую бабка на печи рассказывала. Деревянный, двухэтажный, весь резной! Окна большие, слюдяные, поблёскивали в косых лучах солнца. Крыша — высокая, островерхая, крыта тёсом, как чешуёй. И хоть краска кое-где облупилась, видно было — строили с душой, не для простого житья, а для важных господ. Царская резиденция! Вот оно, место, где сбываются мечты.

Служивый шагнул к воротам, перекинулся парой слов с караульным, тоже стрельцом и показал бумагу. Тот кивнул, глянул на меня, и в его взгляде, несмотря на весь мой неказистый и юный вид, не было ни насмешки, ни злобы.

— Ну, паренёк, считай, что прибыл, — мой проводник хлопнул меня по плечу, отчего я чуть не подпрыгнул. — Дальше сам. Держись, не робей. Государь в тебя верит. — Он махнул в сторону здания, а сам развернувшись, зашагал обратно, и его красный кафтан вскоре растворился в пыльной дорожной круговерти.

Я стою один у ворот и не знаю, что мне делать дальше. Только думаю обратиться к скучающей охране за помощью, как вдруг меня окрикивает парень, почти мой ровесник. Лицо его открытое, с живыми, любопытными глазами. Определить, кто он по положению казалось делом невозможным, — одет просто, но опрятно. Добротная рубаха, порты (штаны) и обычные сапоги на мгновение поставили меня в тупик.

— Эге — гей! Прибыл! — крикнул парень весело, подходя ко мне ближе. — Мишка, да? Ждали тебя! Я Иван Милославский. — Он протягивает руку. Его рукопожатие крепкое и уверенное. — Ну что, город оглушил? Вид у тебя, как у совы днём!

Я смущённо киваю, не зная, как реагировать на такое простое обращение со стороны теперь уже очевидно знатного человека и, скорее всего, боярина (большинство крестьян центра России получили фамилии лишь после отмены крепостного права в 1861 году, поэтому Мишка сразу понял, что к нему обращается человек более высокого сословия).

— Да…громко очень, — бормочу. — И народу…как муравьёв.

— Привыкнешь! — заверяет Иван, хлопнув меня по спине уже по-товарищески. — Двигай за мной! Покажу, где твоя берлога будет, и всё здесь тебе растолкую. Государь велел тебя обустроить как следует.

Боярин проводит меня мимо ряда строений, на ходу кивая встречающимся по дороге работникам и служилым. Минув несколько постов охраны, оказываемся внутри дворца. И снова ощущаю контраст. Вместо городской вони и духоты чувствуется запах свежего дерева, воска и…чего-то ещё, незнакомого, чуть терпкого, может, чернил или старой бумаги? Полы скрипят под ногами, но скрипят ладно, по-хозяйски. Видно, как солнечные зайчики прыгают по стенам, выхватывая из полумрака резные узоры на дверных косяках. Иван ведёт меня по коридору, и его голос звенит от гордости.

— Вот это — отделение математических наук, — он указывает на дверь с вырезанной на табличке странной фигурой круга с треугольником внутри. — Тут наши звездочёты сидят, небесные пути считают, карты земли рисуют. Астрономия, география, навигация — всё это их вотчина.

Следующая дверь. На табличке что-то похожее на чашу и молнию.

— Здесь святая святых! Самое большое отделение — естественные науки! — Иван понизил голос, будто сообщая великую тайну. — Здесь колдуют над самой сутью вещей. Как мир движется, почему камень падает и пар из котла шипит. Или как краски сделать ярче, стекло прочнее, а сталь острее. А ещё зверьков разных изучать, травы, камни подземные…И даже…— он оглянулся и шепнул, — как человек внутри устроен, — но тсс…это в будущем и большой секрет пока.

Моя голова начала слегка кружиться. Столько слов разных! Столько неизведанного! Я мысленно представил себе всякие новые штуки.

— В этом кабинете, — Иван перешёл к следующей двери, на табличке которой изображены свиток и перо, — гуманитарные науки. История — что было до нас. Филология — про языки разные, про слова, как их понимать да складывать. Философия — о смысле жизни, добре и зле, как мыслить правильно.

И, наконец, последняя дверь в крыле. На табличке — перекрещенные сабля и топор, а над ними что-то вроде башни.

— А вот и наше военное отделение. Инженеры здесь думают, как крепости ставить, мосты через реки перекидывать, осадные машины строить, чтобы врагу мало не показалось. Умом надо побеждать, а не только саблей махать. Государь на это упор делает, — говорит Иван, пропуская мимо себя какого-то бородатого и уже седого мужчину.

Я стою, впитывая каждое слово, каждый образ. Небольшое здание вдруг раздвинулось в моём сознании до размеров целого мира. И это было только начало!

— Да ты не пугайся, — засмеялся Иван, видя моё ошеломлённое лицо. — Сам поначалу глаза пялил, как баран на новые ворота. А ведь при мне всё устраивалось! И знаешь что? — Его глаза загорелись азартом. — Вон видишь, за окном? Поляна большая? Там скоро не дом стоять будет, а целый городок учёный! Царь задумал — лаборатории новые, мастерские, избы для нас, библиотеку огромную…

Городок учёный…Я посмотрел в окно на залитую солнцем поляну, поросшую молодой травой. Там, где сейчас резвился ветер, должны были подняться здания, полные таких же, как я, парней, жаждущих знаний. Мысль о масштабах царских планов снова ударила мне в голову. Такой умный царь! Так далеко смотрит!

— Алексей Михайлович… — начал я с благоговением. — Он…он словно видит на десятилетия вперёд!

— Ага! — Иван оживился. — Я его с детства знаю, с ним в «потешные полки» играли, на штурмы деревянных крепостей ходили. Ещё мальцом он был любопытен до всего нового! Помню, я как-то водяную мельницу игрушечную смастерил из щепок да желудей, так он вместе со мной сидел и вникал. А потом вдруг выпросил у отца-государя мне настоящий верстак, инструменты, уголок в мастерской дворцовой. Мы там с ребятами чего только не мастерили! То катапульту миниатюрную, то часы водяные неуклюжие…Он всё твердил: «Русь умными головами богатеть будет, не одной силой мышц!» Книги учёные выписывал из-за моря: английские, французские, голландские…Тяжёлые такие, с картинками диковинными. Теперь вот, — Иван кивнул в сторону дверей, — почти все те книжки здесь, в Академии. Наше достояние. И некоторые из тех самых «потешных» ребят тоже тут знания добывают.

Слушая его, я чувствовал, как во мне растёт не просто уважение, а настоящая преданность этому царю-мечтателю, царю-строителю. Он дал шанс не только мне, но и многим.

— Иван, — спрашиваю, внезапно охваченный жгучим желанием прикоснуться к этому великому делу прямо сейчас. — А…а чем тут занимаются? В настоящий момент? Есть какая работа? Задачи?

Иван остановился, а его лицо стало серьёзным, деловым.

— Как же без задач! — Он понизил голос, хотя вокруг никого не было. — Государь голову ломает над одной бедой. Поташное дело.

— Поташ? — Я нахмуриваюсь. Слово знакомое. В деревне слышали, что это зола какая-то ценная, которую бояре закупали и куда-то возили.

— Да, поташ! — подтверждает Иван. — Добывают его из золы деревьев лиственных, дуба да ольхи в основном. Вещь нужная! Без него мыла не сваришь — все в грязи ходить будем. Стёкла не выдуешь, — окна слюдой завешивать. Кожу дубить, — без него она гнить будет. Краски делать — блёкнут без поташа. А уж про селитру для пороха и говорить нечего — основа! Золото это, Мишка, чистое золото! А знаешь, что мы делаем? — В его голосе прозвучала горечь. — Мы это золото…как дрова, за границу отправляем! Сырьём! Грузим возы, гоняем их в Архангельск на заморские корабли. А там уж умные головы из нашего сырья и мыло делают, и стекло, и порох и продают нам же обратно — втридорога! Государь говорит: «Жила это золотая под ногами валяется, а мы её топчем!» Он требует разобраться. Надобно не просто золу вывозить, а самим научиться из поташа все эти полезные вещи делать! Чтобы Русь себя собственным мылом, стеклом, да порохом обеспечила. Вот это задача для отделения естественных наук! Сложная, но… — глаза Ивана вновь загорелись, — интереснейшая!

Слушаю затаив дыхание. Мыло? Стекло? Порох? Из обычной золы? Это же…это же чудо какое-то! И это чудо можно было разгадать здесь, в этих стенах? Мысль ударила как молния! Вот она, польза! Вот где мои руки, моя голова, моя страсть к улучшениям могут пригодиться по-настоящему! Не просто мечтать о штуках разных, а прямо сейчас, вот так, делать что-то важное, нужное для всей страны!

— Иван! — вырывается у меня, и голос мой дрожит от волнения. — Я…я хочу! Хочу помогать! С поташем! Я в кузне работал, с огнём, с плавкой дело имел…Может, и тут пригожусь? Хоть точить, хоть дрова рубить для печей, хоть записывать что…Я научусь! Обещаю!

Иван посмотрел на меня, и его лицо расплылось в широкой, тёплой улыбке. Он снова хлопает меня по плечу, уже с одобрением.

— Вот это настрой! Так и надо! Рад буду с тобой бок о бок работать. Знаешь, Мишка, — он вдруг стал серьёзен, — главное здесь — не бояться пробовать. Ошибаться можно. Главное — понять, почему ошибся, и вперёд! Государь это понимает. Вот, — он повернулся и открыл дверь в боковом коридоре. — А пока — твоя каморка. Скромно, но своё.

Комната была небольшая, но светлая и с одним окном, смотрящим в сад. В ней стояла простая деревянная кровать с тюфяком, стул, стол у окна и сундук. Ничего лишнего. Но для меня это был дворец. Мой дворец.

— Размещайся, — говорит Иван. — Ужин скоро. Потом познакомлю с остальными ребятами. Не робей, свои все. — Он кивнул и вышел, оставив меня наедине с этим новым миром.

Захожу внутрь, ставлю свой узелок с нехитрым скарбом на пол. Потом подхожу к окну и распахиваю его. Пахнет травой и землёй, нагретой солнцем. Тишина стоит благодатная, и только пчела где-то гудит. Оборачиваюсь и снова окидываю взглядом комнату. На столе лежит толстая тетрадь в кожаном переплёте и несколько заточенных гусиных перьев. Для записей. Для мыслей.

Сердце сжимается от переполнявших чувств. Я подхожу к сундуку, открываю его и не спеша укладываю свои нехитрые пожитки: запасную рубаху, порты, обмотки для лаптей, мешочек с горстью родной земли из Каменки. Когда клал вещи, то чувствовал каждую, каждую складочку. Это было прощание. Прощание с прошлым.

Разобравшись с пожитками, со стуком закрываю крышку сундука. Потом подхожу к столу и провожу ладонью по гладкой, прохладной деревянной столешнице. Сегодня утром я шёл по мостовой, цепляясь лаптями за камни, и боялся потеряться в огромном людском море. А сейчас…Сейчас я сижу в своей комнате в царской Академии наук. Рядом — книги, приборы, умные люди. Впереди — работа, которая может принести огромную пользу для страны. Поташ…Золотое сырьё…

Открываю тетрадь, беру перо и окунаю его в стоявшую рядом чернильницу. Подношу перо к первой, чистой странице и старательно вывожу каждую букву:

«Михайло. Из Каменки. Работник Академии наук. Лета 7154 от сотворения мира…»

Глава 4

Воин пастыря

Солнце только поднималось над Москвой, а игумен Никон уже шагал по кремлёвской булыжной мостовой (в XVII веке вместо брусчатки из диабаза использовался обыкновенный булыжник). Никон шёл с трудом, ощущая тяжесть в ногах, которые, казалось, были залиты свинцом. Каждый шаг отдавался тяжким эхом в пустой груди. Он идёт на встречу с Царём. С Пастырем. И мысли его путались, словно нитки в руках нерадивой пряхи…

Чувствую, как липкий пот выступает на спине под рясой, а холодные ладони сжимаются в кулаки. Знаю, что сейчас испытываю страх. Сильный страх, но страх не перед властью земной — с боярами и воеводами я всегда говорил твёрдо и не робел. Нет. Тревога моя иная. Глубже сидит. Охватывает душу ледяными щупальцами. Простит ли меня пастырь? Примет ли? Или увидит во мне лишь грешную пыль, недостойную лика своего?

Вспоминаю свою жизнь. Мирскую — молодость бурную и страсти кипевшие. Церковную — путь от бедного сельского священника до игумена Кожеозерской обители. Сколько же я сотворил ошибок на этом пути! Сколько слабостей и сомнений допустил! Да не я один такой! Пьянство нынче среди нашей братии как моровая язва. И я борюсь с грехами, но…разве очистился? Разве моя вера всегда была крепкой скалой? Нет. Сомнения грызут словно черви!

И вот он. Алексей Михайлович. С малых лет — диво. Помню рассказы: младенец, а уже целые псалмы наизусть читает! В церквях иные попы и по складам еле бредут, а у него рекой льётся слово святое. А песнопения его! Лично их слышал. Не в храме — на площади! Тысячи людей стояли, затаив дыхание. А потом…рыдали. Рыдал и я, старый, видавший виды монах. Не стыжусь признаться. Голос его…не земной. Он проникал прямо в сердце, в самую глубь. Казалось, сами небеса раскрываются, и Господь протягивает руку. Надежда, такая яркая и жгучая, рождалась в душах очерствевших.

А чудеса исцеления его? Люди, которые прежде слепыми были — а ныне зрячи. Хромые, что теперь твёрдо стоят на ногах. Кто-то может сомневается и думает обман? Пусть, сомневаются. Я верю. Разве можно такое подделать? Разве может лжец обладать такой чистотой? Он не пьёт вина. Не знает женщин. С трёх лет служит литургию! Святость его как солнце, ослепительна и неоспорима. Иконы с ликом Алексея народ пишет самовольно. Видел я их. И…не поднялась рука велеть сжечь. Что-то удерживало. Страх? Или…признание? Страх. Вот он, мой старый знакомый. Ведь ни бояр, ни разбойников в лесу не боялся. Но однажды настоящий ужас сковал меня. Помню тот день, ясный, как сегодня. На улице какой-то безумец усомнился вслух: «Да не святой он вовсе!» Толпа…О Господи! Толпа набросилась на него, как звери. Голыми руками…разорвала. Клочья. Кровь. Никому не дали тело забрать. К утру псы растащили останки. Я стоял тогда, прижавшись к стене, дрожа всем телом. Такого страха не испытывал никогда. И этот страх просыпается во мне снова и снова, когда вижу толпы паломников, идущих за Алексеем, чтобы услышать голос, прикоснуться к земле, где ступала нога его. А после того венчания…после признательных слов государя: «Я — Пастырь Божий!»…Люди словно обезумили. Кричали, рыдали, бились в исступлении. И я опять почувствовал тот леденящий ужас. Перед силой, что движет ими. Перед Ним.

Этой ночью не сомкнул глаз. Лежал на жёсткой монастырской постели, ворочался. Мысли мои кружили словно осенние листья: «Как держать себя? О чём говорить? Увидит ли он мои старые грехи, записанные невидимыми буквами на душе?» Корил себя за маловерие, за все прошлые сомнения и падения. И дал себе зарок. Твёрдый. Если Царь — Пастырь скажет: «Умри за грехи свои», — умру. Не раздумывая. Приму смерть как милость, как очищение. Готов ко всему.

Вот и Грановитая палата. Поднимаюсь по широким ступеням. Стражи в парадных кафтанах строги и неподвижны. Внутри пахнет воском и камнем. Меня проводят в небольшую, но высокую комнату со сводчатым потолком и узкими окнами. Никого кроме меня, больше нет. Здесь тихо. Так тихо, что слышу, как колотится сердце, словно пойманная птица. Прислоняюсь к стене и стараюсь дышать ровно.

Дверь открывается бесшумно. Входит он. Алексей Михайлович. Высокий, светловолосый, почти белокурый. Лицо молодое, но глаза…Господи, какие глаза! Не могут быть такие глаза у юноши! Голубые, глубокие, пронзительные. В них бездна то ли мудрости, то ли чего-то совсем иного, неземного. Кажется, они видят не меня — Никона, а то, что внутри, самую суть, всё тайное и постыдное. Весь мой страх, всю мою грязь.

Силы покидают ноги. Руки сами поднимаются, складываются для крёстного знамения, но не доходят. Падаю на колени. Упираюсь лбом в холодный камень. Дрожь бьёт по всему телу. Не могу говорить. И только слышу стук собственного сердца, — громкий, бешеный в ушах и в висках.

— Господи…Царь…Пастырь… — хрипло вырывается из пересохшего горла.

Тишина. Тяжёлая. Давящая. Слышно, как потрескивают свечи где-то в углу.

— Встань, игумен Никон, — говорит пастырь тихо, ровно. И от этого становится только страшнее.

Поднимаюсь с трудом. Ноги дрожат.

— Благодарю за поздравление с восшествием, игумен, — говорит он. Говорит ровно, но каждое слово кажется высеченным в камне. — Кожеозерская обитель в добром здравии? Братия не унывает?

— С…слава Богу, государь…— выдавливаю из себя. — Трудимся…молимся…Голос срывается. Не могу! Не могу говорить пустые слова! Вся моя решимость, все ночные обещания испаряются под этим взглядом, который чувствую на себе. Жгучий, всепроникающий. Вновь падаю ниц.

— Что тревожит тебя, Никон? — спрашивает он вдруг. Прямо. Без предисловий. — Вижу смятение в душе твоей. Говори.

Не могу встать. Колени не слушаются, а стыд жжёт лицо.

— Встань, — повторяет он мягче. — Подойди.

С трудом поднимаюсь. Ноги ватные. Делаю шаг. Ещё. Не смею поднять глаз.

— Ты боишься, Никита? — спрашивает он, произнося моё мирское имя.

— Боюсь, Пастырь… — шепчу. — Боюсь не гнева твоего… Боюсь, что взор твой…видит все мои скверны.

— Сильно смятение в душе твоей, Никон. Молви.

От этих слов что-то обрывается внутри. Сомнения, попытки казаться достойным — всё рушится.

— Государь…Пастырь…— голос мой хрипит, как несмазанная дверь. — Грешник я пред тобой…пред Господом…Недостоин…стоять пред тобой…Виновен во многом… — Слёзы, предательские, жгучие, катятся по щекам, теряются в бороде. — Маловерие…сомнения…немощи былые…Суди меня…Если воля твоя…вели казнить…за грехи…Я готов…Готов принять…

Рыдаю, уже не сдерживаясь. Всю ночь копившийся ужас, стыд, отчаяние — всё выплёскивается наружу. Тело трясёт. Стою, согнувшись, как под тяжестью невидимого креста.

Вновь тишина. И только моё прерывистое дыхание и всхлипы нарушают её. Потом — шаги. Лёгкие. Государь подходит. Очень близко. Так близко, что чувствую тепло, исходящее от него. Вижу краешек его простого кафтана, сапоги.

Рука пастыря касается моего плеча. Его прикосновение как удар молотом. Я вздрагиваю, замираю. Рыдания стихают.

— Подними голову, Никита.

Повинуюсь. С трудом. Глаза залиты слезами, всё расплывается. Но вижу его лицо. Близко. Спокойное. Ни гнева, ни отвращения. Только…понимание? Печаль?

— Грехи твои, — говорит он тихо, но каждое слово врезается в сознание, — Многочисленны. Знакомы. Разве я не знаю немощи людской? Разве не вижу её каждый день вокруг себя? В боярах, в купцах, в мужике последнем? В тебе?

Он вздыхает. Взгляд пастыря становится отрешённым, будто смотрит он куда-то далеко, вглубь времён, которых я не знаю.

— Страх твой…сомнения…похоть…гнев…— он перечисляет мои грехи без осуждения. — Всё это — цепи, Никита. Цепи, которыми Дьявол приковывает душу к земле, к тлену. Ты их признал. Ты увидел. Это — первый шаг к свободе.

Рука его сжимает моё плечо чуть крепче. В этом прикосновении — и сила, и утешение.

— Я прощаю тебя. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Прощаю не потому, что грехи твои малы. Прощаю потому, что вижу: сердце твоё ждёт очищения. Жаждет служить. Истинно. Не из страха, не из корысти.

Облегчение? Нет. Что-то большее. Будто гора с плеч свалилась. Будто ледяные оковы растаяли внутри. Слёзы текут снова, но теперь — другие. Тихие. Очищающие. Хочется снова упасть на колени, целовать ноги государя. Но его рука на плече удерживает.

— Слушай же, Никита Минов, сын крестьянский, игумен Кожеозерский, — голос его обретает ту самую властную, звенящую ноту, что слышала вся Русь на венчании. — Прощание дано не для покоя. Дано для дела великого. Дела, равного подвигу апостольскому.

Он отпускает моё плечо и делает шаг в сторону. Его взгляд становится острым, пронзительным, полным неземной решимости.

— Запад. Земли Речи Посполитой. Там — братья наши по крови. По языку. Но души их…отравлены ядом латинской ереси. Унией (смотрим примечание). Католичеством. Они забыли истинную веру предков. Забыли пути к спасению. Души их томятся во тьме, а тела стонут под игом иноверных панов.

Пастырь подходит к столу, берёт в руку простую, нераскрашенную деревянную иконку. Смотрит на неё.

— Слово Божие там глохнет. Православные храмы стоят пустые или отданы униатам. Священников верных — мало. Их гонят. Унижают. Убивают. Вера наша — на краю гибели в тех землях.

Алексей Михайлович поворачивается ко мне, и его глаза горят.

— Я посылаю тебя туда, Никон. Ты будешь моей рукой. Моим голосом. Ты пройдёшь по городам и весям (деревням) Польши и Литвы. Ты найдёшь там православных — запуганных, отчаявшихся, забытых. Ты скажешь им: «Пастырь видит вас! Пастырь не забыл! Верьте! Держитесь!»

Государь делает шаг ко мне, и теперь мы стоим совсем близко.

— Ты соберёшь священников. Верных. Смелых. Не словоблудов, не искателей тёплых мест, а воинов Христовых. Ты будешь ставить их на приходы. Ты будешь открывать школы. Ты будешь печатать книги на нашем языке. Ты будешь возрождать веру там, где её пытаются растоптать!

Голос пастыря крепнет, наполняя Палату.

— Дело твоё — тайное и явное. Тайное — искать союзников среди местной знати, среди тех, кто ещё помнит веру своих отцов. Явное — нести народу слово Божие. Проповедовать. Крестить. Исповедовать. Служить литургию под страхом смерти! Ты поедешь не как посол. Посла убьют или выставят. Ты поедешь как странник. Как паломник. Как учитель. С малых числом верных людей. Но с великой силой в сердце — силой истинной веры и моим благословением!

Он замолкает, а глаза его не отпускают меня. В них — ожидание. Испытание.

— Пойдёшь ли? — спрашивает он просто. Но в этом вопросе — вся тяжесть креста. Все ужасы пыток и смерти, которые ждут в иноверной земле.

В груди пустота. Потом — прилив. Горячий, стремительный. Страх? Он есть. Но он отступает, затопленный чем-то большим. Огромным. Благодарностью за прощение. Восторгом за доверие. Жаждой искупить свою греховность делом. Подвигом. И…верой. Верой в него. В Пастыря.

Выпрямляюсь во весь рост. Стираю последние слёзы с лица. Смотрю прямо в эти бездонные голубые глаза.

— Пойду, Государь. Пастырь мой. — Голос твёрд как никогда. — Пойду. Соберу священников. И на Руси, и в самой Польше найду тех, кто сердцем чист и духом крепок. Понесём слово твоё. Понесём свет истинной веры. В самые тёмные углы. К самым отчаявшимся.

Делаю глубокий вдох. Слова клятвы рвутся из самой глубины души.

— Пусть ляжет путь мой через костры и тюрьмы. Пусть польские паны точат ножи. Пусть униаты плюют вслед. Я пойду. Буду проповедовать на площадях и в корчмах, в хижинах холопах и в покоях тайных православных вельмож. Буду ставить священников там, где их не было сто лет. Буду открывать школы, где дети научатся читать слово Божие на языке матери своей. Буду печатать книги, если Господь даст возможность. Сделаю…сделаю невозможное. Или умру. Умру с именем твоим на устах, Пастырь. Умру за слово Божие. За Русь. За тебя!

Молчу. Жду. Сердце колотится, но уже не от страха. От готовности. От предвкушения пути.

Алексей Михайлович смотрит на меня долго-долго. Лицо его непроницаемо. Потом вдруг…уголки губ чуть приподнимаются. Тень улыбки? Одобрения?

— Хорошо, Никон, — говорит он тихо. — Очень хорошо. Знаю, что не ошибаюсь в тебе. Готовься. Скоро дам тебе грамоты, средства, имена верных людей здесь, кто поможет. И…— он делает паузу, — … икону эту возьми.

Он протягивает мне ту самую простую деревянную иконку. На ней — Спас Нерукотворный. Лик строгий, скорбный, но полный неземного света.

— Пусть хранит тебя. И напоминает: не ты идёшь. Мы идём. Я с тобой. Всегда.

Беру икону. Дерево тёплое от его рук. Прижимаю к груди. К сердцу.

— Благодарю, Пастырь. — Кланяюсь низко. — С твоей помощью…с Божьей помощью…свершим.

Поворачиваюсь и иду к выходу. Ноги уже не свинцовые. Страх остался там, в палате, у ног государя. Теперь на его месте — решимость. Стальная. Яростная. И странное, щемящее чувство…счастья? Чистоты? Причастия к чему-то огромному, тому, что важнее собственной жизни.

За спиной слышу тихий голос:

— Помни, игумен. Ты несёшь не просто веру. Ты несёшь свет. Свет, который должен затмить все ереси. Свет, под которыми соберутся все православные земли. Начинается, Никон. Начинается великое деяние. И ты — первый его воин.

Выхожу на площадь. Солнце стоит высоко и золотит колокола. Воздух свеж. Глубоко вдыхаю. Полной грудью. Так, давно не дышал. Смотрю на иконку в руке. Простое дерево, тёплое от его рук. Смотрю на лик Спасителя. Строгий взгляд. Но теперь я вижу в нём не осуждение, а доверие. «Не ты идёшь. Мы идём» — эти слова звучат во мне как колокол.

Иду твёрдым шагом. Грудь расправлена. Спина прямая. И внутри тишина. Не пустая, как утром, а наполненная. Тишина после бури. После слёз. После прощения…Страх остался там, в палате, у ног Пастыря. Растаял, как утренний туман под солнцем… На его месте что-то новое. Твёрдая вера. Понимание, что я уже не игумен Кожеозерский, согбенный страхом и сомнениями. А воин. Посланник Пастыря. На пути в Польшу. Навстречу кострам, тюрьмам и…великому служению. Я иду нести свет. Его свет. Свет, под которым соберутся все православные земли. Я первый воин Пастыря. Первый! Орудие в его руке!

Сначала молитва. Потом — сборы. Нужны верные люди. Нужны слова. Нужно бесстрашие. Оно теперь есть. Потому что за спиной — его прощение. Его доверие. Его благословение. Его незримый, но ощутимый взгляд. Теперь только вперёд…

Примечание

Брестская церковная уния 1596 года — соглашение, по которому духовенство православной Киевской митрополии присоединилось к католической церкви, подчинилось верховной власти папы Римского и приняло католическое вероучение.

Причины подписания унии:

стремление католической церкви распространить своё влияние на восточнославянские земли;

кризис православной церкви в Речи Посполитой;

желание иерархов Киевской митрополии усилить свои позиции и добиться мест в Сенате;

намерение польского короля укрепить единство в стране.

Содержание унии:

Православные Киевской митрополии должны были подчиниться католическому вероучению.

Если существующие обряды не противоречили основам католицизма, то их разрешалось оставить.

Сохранялись все бывшие православные епархии, но они переходили под власть римского папы.

Последствия унии:

В Киевской митрополии произошёл раскол на униатов (грекокатоликов) и противников объединения с Римско-католической церковью.

Правящие круги и католическая знать Речи Посполитой во главе с королём Сигизмундом III поддержали униатов, переведя традиционное православие на положение нелегальной и гонимой властями конфессии, а также передав её имущество униатам.

Главным итогом унии стало создание грекокатолической (униатской) церкви. В ней сохранялось богослужение на церковнославянском и западнорусском языке, а также традиционные обряды. При этом она находилась в прямом подчинении римским папам.

Глава 5

Сценарий игры

У артиста нет плана, у него есть сценарий. И первый свой акт я отыграл неплохо, хотя изначальные позиции были довольны сложными. Присутствовала явная опасность со стороны Фёдора Ивановича Шереметева и его многочисленной родни, захвативших ключевые позиции в управлении государством. Нет, понять боярина было можно. Он опасался «дядьку» Бориса Морозова, справедливо полагая, что в случае моего восшествия на престол, потеряет своё влияние. Противодействуя Морозову, он стал выдвигать в качестве преемника царя, принца Вальдемара. В этой ситуации я выглядел пешкой, которую либо съедят, либо пожертвуют. Пришлось действовать бескомпромиссно и отравить Шереметева прямо в покоях батюшки. Ну а что? Меня-то никто не обыскивает, не проверяет. Единственное, что меня могло выдать, так это волнение, но я всё-таки артист. Когда-то я прочитал в одной книге, что если хочешь обрести Силу, то надо относиться к жизни как игре (имеется в виду книга Вадима Шведова «Путь к Силе»). Там, правда, речь шла о магии, но, как мне кажется, этот подход работает везде. Если относиться ко всему слишком серьёзно, то жить становится невыносимо, тем более в этом дурацком Средневековье.

В чём основные составные части игры? Прежде всего — правила, роли и позиции участников. Каков ключ к победе — надо постоянно улучшать свою позицию, достоверно играть роль и стараться подстраивать правила под себя. С чего же начинать? С того же, чем начинается любое представление, а именно обстановки. Не существует никакой пустоты. Всё уже расставлено по своим местам, и это всегда надо брать в расчёт. Играя в театре, я твёрдо приучал себя к пониманию декорации. Поменять её было невозможно, но зато реально использовать в своей роли. А что делать среди диких людей? Я этих товарищей иначе и не представлял. Такую дичь творят, что просто диву даёшься. Бояре спят после обеда, женщины загнаны под лавки, на пирах, несмотря на наличие ложек, упорно едят руками. А срать в горшок нормально? Пусть даже этот горшок очень красивый? Мне — мерзко. До сих пор неприятно, когда за мной говно выносят. Так что кругом отсталость! И даже то страшное подобие туалета, что построили в Кремле всё равно дичь! Ещё и это всеобщее православие головного мозга! Ничего против веры не имею, она на самом деле помогает расти в духовном плане. Сам молюсь, и, как ни странно, успокаивает и легче на душе становится. Но тут же реально все события ей объясняют. Бог решил то, Бог решил другое, Дьявол искусил так, черти нашептали то. Да идите вы лесом! Очень нужно Богу решать, какие штаны я сегодня на себя напялю!

Будучи не особо религиозным, попасть в атмосферу тотального христианства было непросто. Но пытаться прогнуть реальность под себя — это всё равно, что ругаться с режиссёром. Дело совершенно бесперспективное. А вот использовать декорацию — идеально. Отыгрывая роль глубоко верующего, я резко улучшал свою позицию. Во-первых, окружение переставало замечать во мне странности в поведении и речи, от которых я никак не мог избавиться. Во-вторых, у меня появлялась надежда, что меня побоятся внаглую убить. И наконец, в-третьих, это власть над душами. Не скрою, поначалу мне было плевать на эту сторону дела. Но это было лишь до той поры, пока я не ознакомился с внутренней жизнью русской церкви. А там надо сказать, всё было не очень, а точнее, совсем плохо. Церковь трясло, трясло до основания. Священники адски бухали и воровали, а в монастырях случались жуткие непотребства. И как будто не было очевидных проблем, так придумали себе новые. Стали спорить, как креститься двумя или перстами, какой поклон отвешивать, — земной или поясной, сколько должно быть букв «и» в имени Иисус. Ещё и с книгами проблемы. Мало того что множество священников даже читать толком не умеют, так ещё и в церковных книгах разночтения. Конечно, будут разночтения, — переписывают же их тоже великие грамотеи! Так, что когда я услышал о моём культе Пастыря, сразу понял, — это шанс. Вот любит наш народ себе святых создавать. И что с этим поделать? А ничего, только направить на богоугодное дело, как бы странно это не звучало. Тем более, помню из 21 века каких-то сумасшедших старообрядцев, живущих в лесу. Уверен почти на 80 процентов, что это из-за нынешнего дурдома.

Но проблема всё же есть, и серьёзная. Запутался я со сценарием. Сложновато как-то выходит. Знаний реально не хватает. Ладно, создал я эту Академию наук и запихнул туда умников из тех, кого знаю. Книг и оборудования им завёз, а что дальше? Когда результат будет? Непонятно.

Никона сплавил в Речь Посполитую. Еле отыскал этого фанатика из сброда всякого. Обычный священник же не подойдёт, нужен на голову двинутый. Чтобы ходил повсюду и говорил какой я великий. Иначе нельзя, народ не поймёт. Пусть там шороху наведёт. Опасаюсь, я этих поляков. После Смутного времени со всем близко к Москве подошли. При желании за неделю уже могут под стенами оказаться. И ведь знают, сволочи, что мы слабы и бедны. Так что, надеюсь, Никон заменит мне войска, которых сейчас кот наплакал. А что потом? Непонятно.

Бояре дурацкие… С этими товарищами, как быть? Ладно, допустим, Шереметева устранил и власть получил. Морозов так сразу начал выделываться и решил себе все «хлебные» места забрать. Сволочь такой! Мне что Шереметева было мало? Я теперь вместо него должен Бориску ставить? Совсем попутал, гад! И убирать его нельзя! Куча недовольной знати со всех сторон. Местничество, понимаешь, нарушил. Да, знаю, поставил не по правилам. Должности положены по родовитости. Но там такие дебилы среди них! Просто не смог, не захотел. Пошли на фиг, козлы! Оставил теперь Морозова в качестве своего зама, чтобы все думали на него. Типа царь молодой, и это Бориска «воду мутит». Может, на него сначала «наедут»? Подставляю зама? Конечно, подставляю. В ответку делаю. Он первый начал. С ходу воровать, гад, решил. Ввести драконовский налог на соль вместо обычных сборов? Вроде как удобнее собирать? Я же не совсем идиот. Понятно, что он схему мутит. Чёрт с этой схемой, Борис же народ провоцирует. Мужик придёт и увидит, что соль стоит в разы дороже. Тут же нет холодильников в этом Средневековье! Без соли всё протухнет! И народ такое повышение типа нормально воспримет? Держи карман шире. Мало того что Морозов воровать хотел, так он меня этим чуть не подставил. Не успел, понимаешь, Алексей венчаться на царство, а уже такую хрень творит. Нашли дурака! Так что пусть Борис громоотводом побудет. Да и самого его совсем отстранять нельзя. Он ведь может и обидеться. А у него и деньги есть, и влияние. Но сейчас ситуация всё равно подвешенная. В любой момент могут заговоры пойти со всех сторон. Бояре кокнут, и даже не вспомнят, что я Пастырь. Как дальше себя вести? Непонятно.

Ещё и крымские татары на юге проблем доставляют. Того, глядишь, прискачут на своих коняшках и тысячи людей в рабство угонят…Дороги дерьмо…Армии нет…Денег нет…Проклятье! Куча проблем! Я недоволен!

Что делать? Да не знаю. Я не политик, не историк, не учёный! Откуда мне знать⁈ Так, Лёха, не истери! Ты, мужик, Лёха! Хорош, выдохни. Подумай лучше. Есть ли у меня преимущества? Я крутой артист! Правильно! Могу сыграть любую роль. Правильно! Пою хорошо. Правильно! Хм…сценарий…Надо снова вернуться к сценарию. Молодец, Лёха!

Так, каков корень всех моих проблем в сценарии построения великого царства Русского? Без чего всё может пойти прахом? Без чего? Это же, очевидно, Лёха! Бабло! Деньги нужны! Куча денег! На них наберу армию, построю нормальные туалеты…А откуда взять деньги? Я почём знаю? Хотя вру, знаю. Налоги есть, сборы там всякие. А чего тогда не хватает? Да хрен его знает! Предприятий, может, мало, урожаи плохие. Точно, надо разобраться. Соберу совещание. Новые начальники приказов на местах уже вроде освоились. Может, они чего придумают. Кажется, толковых поставил…

* * *

Сижу на стуле. Да, в этот раз не на пафосном троне, но ведь и декорации должны быть уместны. Передо мной — стол. За ним мои новые назначенцы и боярин Морозов. Медленно всех оглядываю. У всех лица сосредоточенные и даже немного напряжённые. Ордин-Нащокин смотрит куда-то вдаль, мыслями уже в Европе, наверное. Для России у него мозгов явно избыток. Ртищев возится со свитками и что-то продолжает подсчитывать. Вот уж кто точно не рад своей должности. В бюджете дыра размером в страну. Долгоруков сидит прямо, и его военная выправка чувствуется даже в таком положении. Хитрово опять в углу, словно тень, но видно, как он внимателен к каждому. Не зря его поставил на должность. Ещё в детстве понял, что этот фрукт очень непрост. В любую дыру легко залезет, всё грязное бельё вытащит. Прямо как наша кадровичка в Доме творчества. Ромодановский опять хмур, — видать, стрельцы свой норов показывают. Милославский озабочен, — а этому что не нравится? Такой огромный край под управлением в его руках. Чистой терпеливо ждёт. Хочется прямо-таки сказать: «Ты мне дороги в Москве, когда сделаешь, сволочь?» Борис Иванович сидит с удивлённым выражением лица. Нда, ты же не видел меня в другой роли. Привыкай. Вот она, моя «новая кровь» или кость. Да какая, к чёрту, разница! Столько проблем. Пусть вытаскивают из дерьма. Не знаю сам, как вылезать, но вида нельзя подавать…

Кладу ладони на резные подлокотники. Голос звучит слегка громче, чем нужно. Непорядок. Надо чётче входить в роль.

— Господа. Благодарю всех за быстрый сбор. Особенно учитывая…праздничные хлопоты. — Останавливаюсь на небольшую паузу, вновь окидывая взглядом. — Но праздники праздниками, а дела делами. И первое дело, о коем следует поговорить без обиняков — это деньги. Вернее, их вопиющее отсутствие в государственной казне. Армия не снабжена, дороги разбиты, стрельцам и чиновникам жалование задерживают, почти все стройки заморожены. Так не годится! — Бью кулаком по столу. Звук глухой, но весомый. Все вздрагивают, а Морозов чуть не подпрыгивает на стуле. — Фёдор Михайлович! — Обращаюсь к Ртищеву, возглавляющему Большой Приход. — Ты при казне. Объясни присутствующим, в чём корень зла? Отчего казна пуста?

Ртищев поднимается и разворачивает свиток.

— Государь. Проблем, изволишь видеть, — не одна, а гнездо целое. Первая и самая обидная — белые слободы.

— Белые слободы? — Переспрашиваю, пытаясь выяснить детали. — Что с ними не так?

— Их слишком много, Алексей Михайлович. — Ртищев качает головой. — Целые слободы в городах, да и села немалые. Принадлежат монастырям, боярам, особо приближённым…Они освобождены от тягла (системы денежных и натуральных повинностей), от податей. Не платят ни пошлины, ни налогов. Торгуют, ремесленничают, землю пашут — а в казну ни гроша. Сидят на шее у государства, как… — Он запинается, подбирая слово.

— Как паразиты? (в XVII веке это слово использовалось в значении «нахлебник», «прихлебатель в богатых домах») — Подсказываю. — Говори прямо, Фёдор Михайлович. Мы здесь не на пиру.

— Именно так, государь. Паразиты. — Ртищев кивает. — Причём слободы эти богатеют, а казна нищает. И число их…растёт. Иные бояре только тем и заняты, что выпрашивают новые льготы да слободы себе прирезают.

Внутри всё холодеет. Вот срань! Знаю, чем попытка их тронуть обернётся. Но выбора нет. Деньги нужны как воздух.

— Сколько их? — Спрашиваю тихо. — Примерно?

— Государь… — Ртищев вздыхает. — Точной цифры нет, ибо учёт хромает. Но…смею утверждать, не менее трети, а то и половины торгово-ремесленного посада в крупных городах в белых слободах сидит. А то и больше.

Тишина в зале становится гробовой. Слышно лишь, как скрипит перо у дьяка в углу, записывающего ход совещания. Даже Долгоруков перестал быть статуей и смотрит на меня с немым вопросом. Морозов же только было попытался открыть рот, но тут же остановил себя. Очевидно, что и он успел хватануть лишка.

— Половина… — Произношу я, и голос звучит чужим. Потом резко встаю. — Нет. Так не пойдёт. Этому безобразию — конец. Сворачиваем. Все белые слободы — под налог. На общих основаниях. С завтрашнего дня начинаем перепись и оценку. Кто не платил, — пусть теперь платит. Наладить!

Тут из своего угла поднимается Хитрово. Лицо его без эмоций, словно маска, но в глазах просматривается предостережение.

— Государь…Позволь слово. — Голос у него тихий, но слышат его все. — Решение…радикальное. Но бояре…Монастыри…Они будут против. Сильно против. Очень сильно. Могут и…волнения устроить. Под знамёнами «старину ломают», «царя-батюшку злые помощники обманывают».

Смотрю на главу приказа Внутренней Безопасности и понимаю, что тот глубоко глядит. Но других вариантов я не вижу. Надо резать гангрену.

— Бояре и монастыри, Богдан Матвеевич, — отвечаю, глядя ему прямо в глаза, — и так недовольны. Поставь им солнышко — скажут, что жжёт. Поставь луну, — заявят, что света мало. Волнения? Они неизбежны в любом случае. Чего стоит куча недовольных нарушением порядка местничества? И раз уж им так хочется волноваться, то пусть волнуются по делу. А твоё ведомство и твои люди должны взять это дело под контроль. Заранее. Узнать, кто что замышляет, кто с кем шепчется. Предотвращать. А если не успели предотвратить… — Оборачиваюсь к Ромодановскому, который сидит, нахмурившись. — Григорий Григорьевич! Твои стрельцы готовы навести порядок, если…потребуются?

Ромодановский встаёт с суровым лицом.

— Государь, стрельцы — верные. Но… — Он запинается. — Жалование задерживается. У некоторых и за три месяца. Верность верностью, а терпение лопается. Не уверен, что в случае крупных беспорядков все пойдут безропотно. Особенно против боярских холопов, кои сыты и обуты.

Вот тебе раз. Проблема в проблеме. А если…можно обыграть? Сделать частью решения.

— Григорий Григорьевич, — говорю твёрдо. — Донеси до стрельцов. Чётко. От моего имени. Тем, кто будет помогать приказным людям наводить порядок с этими самыми белыми слободами, обеспечивать сбор налогов…Они не просто службу несут. Они казну наполняют. А полная казна — это их жалование. Вовремя. И в полном объёме. И даже…— делаю паузу для эффекта, — сверх того. Премия будет за усердие. За верную службу в нелёгком деле. Пусть знают, что их благополучие зависит от успеха этого начинания.

Вижу, как лицо Ромодановского проясняется. Углы губ чуть дрогнули — почти улыбка. Это аргумент, который стрельцы точно услышат.

— Сделаю, государь. Донесу. Думаю, поймут.

— Отлично. — Возвращаюсь к Ртищеву. — Фёдор Михайлович, белые слободы — хорошо. Огромный резерв. Но это не сиюминутные деньги, а они нужны здесь и сейчас. И побольше. Откуда ещё можно вытащить? Где у нас главный доход? Кроме налогов с чёрных слобод и крестьян?

Тот снова разворачивает свой свиток.

— Главный доход казны, государь, помимо налогов — это меха. Особенно соболь. Продажа за границу крайне выгодна и цены баснословные…

— Ну? — Подбадриваю я. — В чём проблема? Охотятся, везут, продают — казна полна!

Глава приказа качает головой, и на его обычно спокойном лице читается досада.

— Проблема, Алексей Михайлович, в том, что большую часть прибыли забирают купцы из посредников. Особенно те из них, кто имеет доступ к иностранным гостям (гостями называли крупных купцов). Они скупают мех у промышленников за гроши, а затем продают за золото. Казна получает мелочь.

Внезапно у меня в голове всплывает слово «монополия». Не зря ведь в «настолки» с парнями любил «рубиться». Сейчас точно можно использовать.

— Так, — говорю резко. — Меняем правила. Фёдор Михайлович, при твоём Приказе Большого Прихода создаётся…ну, скажем, Государева Соболиная Компания или ещё как-нибудь там её назови. Главное — смысл. Всю ценную пушнину пускать только через неё. Все иностранные гости обязаны покупать её лишь у Компании, по заранее согласованной цене. Никаких левых сделок! — Обращаюсь к Хитрово и Ромодановскому. — Ваши ведомства обеспечивают контроль. Жёсткий. Кто попытается в обход — конфискация, штрафы, тюрьма. Понятно?

Вижу, как у Ртищева загораются глаза. Он кивает быстро, энергично.

— Понятно, государь! Очень даже понятно! Это…это может дать огромный приток денег!

— На то и расчёт, — отвечаю удовлетворённо. — Что ещё? Хлеб? Ресурсы какие? Что можно поставить под контроль?

— Хлеб, государь… — Ртищев задумывается — Хлеб — это больше для внутреннего обихода, вывоз сложен. А вот…поташ. Зола. Для стекла, мыла, для краски в Европе. Очень востребован. И доход приносит огромный. Но ситуация…как с соболем. Купцы гребут, казна — крохи.

— Поташ…С этим надо повременить. Соболя, ладно. Охотники вышли и наловили. Здесь сложнее. Чтобы делать поташ, нужны предприятия с капиталом, а у государства его нет. Начнём давить, так останемся ни с чем. Но… — Вспоминаю, что поручил нашим академикам разобраться: а не можем ли мы сами что-то делать из этого поташа? Не просто сырьё вывозить за бесценок, а хоть какую-то первичную обработку здесь. Ребята, надеюсь, разберутся, а потом начнём обязывать у нас перерабатывать.

— Мысль здравая, Алексей Михайлович. Особенно если учесть, что соболя и поташ вывозить тоже проблема. Дороги… — говорит Ртищев.

Глава 6

Очень важное совещание

Перевожу взгляд на главу Ямского приказа, Алмаза Чистого. Тот сидит, стараясь выглядеть спокойным, но пальцы, нервно перебирающие край кафтана, его выдают.

Дурацкие дороги. Надеюсь, хоть здесь асфальт зимой не кладут, — мелькает у меня язвительная мысль. Глубоко вдыхаю, стараясь говорить ровно.

— Алмаз Иванович. Дороги…Соболи и поташ — это хорошо, но как их везти? Ты у нас за пути-дороги отвечаешь? Что скажешь? Почему у нас везде такая…разруха?

Чистой встаёт, слегка поклонившись. Говорит он устало, но без ропота.

— Государь. Проблемы…Они не просто есть. Они ужасные. Говорить о настоящих дорогах можно только в самых центральных уездах. И то…После дождей — грязь непролазная, колеи по пояс. Летом — пыль столбом, ухабы. Зимой можно хоть на санях, но снега заметают и проехать трудно. А вдали от Москвы? Там и вовсе направления, а не дороги. Посёлки, тропы лесные. Кое-где гати (древний тип дорожного покрытия, представляющий собой настил из брёвен) через болота, да и те гнилые, проваливаются.

— Почему так? Денег не давали на ремонт? — спрашиваю хмуро.

— Давали, государь, давали… — Чистой качает головой. — Но мизер. Хватало только на самое необходимое. Подлатать мост через реку у большой дороги, кое-где гать подновить. В основном силы и средства уходили на поддержание главных путей — на Тверь, на Смоленск, на юг к Туле и на восток к Нижнему Новгороду. Остальное…Остальное как было, так и есть. Денег на масштабное строительство новых или капитальный ремонт старых не выделяли годами. Людей не хватает, лошади казённые измучены.

В зале тишина. Все понимают масштаб сложностей. Ртищев хмыкает, мрачно глядя на столбики цифр в своих бумагах.

— Ладно, — отрезаю. — Строить новые дороги или капитально чинить старые — это дорого и долго. Сейчас не потянем. Говори, Алмаз Иванович, есть ли предложения. Что можно сделать побыстрее и с меньшими затратами? Что-то, что даст отдачу сразу.

Лицо Чистого вдруг оживляется.

— Есть, Алексей Михайлович! Реки! Наши реки — вот настоящие дороги. Широкие, глубокие. Особенно Волга-матушка. На стругах и дощаниках (русские плоскодонные парусно-гребные судна) можно перевозить грузы куда быстрее, дешевле и в несколько раз больше, чем на телегах по ухабам. Весной в половодье — вообще красота. Но и летом, осенью — путь надёжный, если наладить.

— А почему и здесь проблемы? С судами сложности?

— С ними как раз меньше всего. Надо будет, быстро поставят. Дело в другом. Во-первых, государь, разбойники. — Чистой начал загибать пальцы. — На реках орудуют ватаги лихих людей. Грабят купеческие караваны. И не только в глухих местах — под самой Москвой случается. Охраны у купцов мало, государство никак не помогает. Во-вторых, пошлины. Хаос полный. Каждый городок, уезд, что на берегу, — своих мытников (сборщиков торговых пошлин), свои сборы назначает. Торговый люд ноет, что везти невыгодно. В-третьих, пристани. Вернее, почти их полное отсутствие. Где причалить? Где товар перегрузить? Где струг отремонтировать? Всё самотёком. Портов на реках нормальных нет, в основном только естественные берега, да редкие пристанишки.

Слушаю, мерно постукивая пальцами по подлокотнику. Идея с реками кажется единственно верной в этой ситуации. Быстро, относительно дёшево, а потенциал огромный. Почему только сам не додумался? А что, прямо обязан всё знать?

— Хорошо, — решаю. — Начинаем с Волги. Фёдор Михайлович выдели деньги Чистому. Знаю, что их мало. Найди, выкрутись, но предоставь минимум, необходимый для самого срочного. Надо привести в порядок имеющиеся порты. Починить, расширить их. Кроме того, надо построить несколько простых, но надёжных пристаней на ключевых путях. Не помешает подготовить дополнительные склады для товаров. Это первоочередное.

Смотрю на Ромодановского и Долгорукого.

— Григорий Григорьевич и Юрий Алексеевич! Вам тоже придётся включиться. Выделите людей. Необходимы постоянные гарнизоны в портах и на пристанях, а также мобильные отряды на стругах для патрулирования. Разрешаю разбойников ловить и вешать без суда у всех на виду. Сейчас безопасность на реках — важнейшая задача. Купцы не должны бояться везти товар даже без охраны. Грузы пойдут по реке, — получим быструю прибыль.

Все кивают. Аргументы царя выглядят железными.

— Что касается внутренних пошлин…У нас вроде одно государство, а зачем тогда их столько? Нет, убираем всё и взамен вводим единую пошлину для внутренней торговли. Будут ворчать на местах по поводу потери денег, ответим, теперь мы наводим порядок с пристанями и охраной, а с них ответственность снимаем. Толку всё равно нет…Никаких поборов на местах не допускать. Кто попробует продолжать брать, — наказание суровое. Хитрово проследишь?

— Прослежу, государь, — тихо, но чётко отвечает глава приказа Внутренней Безопасности.

— Теперь связь, — продолжаю, меняя тему. — Тревожит южная граница. Алмаз Иванович, ты же и за гонцов, и за почту отвечаешь. Как здесь обстоят дела? Если крымские татары прорвутся, а мы в Москве узнаем через месяц, то будут и жертвы, и огромные убытки. Что можно с этим сделать?

К моему удивлению, лицо главы приказа озаряется робкой, но искренней улыбкой.

— Государь, тут…тут намечается улучшение. Постепенное, но верное. Мы…мы вводим новшество. Пытаемся наладить.

— Новшество? — настораживаюсь, не ожидав услышать такое. — Какое?

— Голубиную почту, государь, — выпаливает Чистой.

В зале на несколько секунд воцаряется тишина, а затем раздаётся сдержанный смешок. Даже суровый Долгоруков удивлённо поднимает бровь, а Морозов так вообще смотрит на Чистого, как на юродивого.

— Голуби? — недоверчиво переспрашивает Ртищев. — Алмаз Иванович, ты верно шутишь? У тебя птицы почтальонами заделались?

— Серьёзно, Фёдор Михайлович, — Чистой стоит на своём, хотя его уши начали краснеть. — В Европе уже используют и вроде как себя неплохо показывают. Быстро, надёжно…

— А почему не вороны, например? — вставляет Морозов, явно подтрунивая. — Они же покрупнее, дальше улететь могут!

Раздались смешки, но Алмаз Иванович продолжил.

— Вороны, Борис Иванович, — отвечает он спокойно, — птицы очень своенравные и наглые. Захочет ворона — полетит, а не захочет, — сядет на дерево и каркать начнёт. А то и начнёт дурачиться ребёнок словно, может и вещь какую стащить. Ненадёжные они, как гонцы. Совершенно. А голубь…голубь домой стремится. И летит прямо, быстро. Проверено.

Смотрю на Чистого и вдруг вспоминаю, что это он ведь со мной на соколиной охоте всё время ворчал.

— Алмаз… — Это же ты в детстве жаловался мне, что твой отец не хочет заводить соколов из-за их дороговизны.

Чистой оживляется, а его глаза вспыхивают.

— Точно, Алексей Михайлович! Память у вас царская! Я тогда на самом деле ныл, что очень хочу птиц, а батюшка всё не разрешал, говорил — дорого, хлопотно. И вы…вы тогда мне сказали: «Заведи себе других птиц, Алмазка. Голубей, что ли. Или воронов. Говорят, их давно приручают». Я тогда удивился страшно. Голубей? Подумал — шутите вы. Но потом…потом стал узнавать. Книги какие-то нашёл, у иноземцев расспрашивал. И понял — дело стоящее! Стал разводить, тренировать. Я ведь не просто так просился на эту должность в Ямской приказ. Знал, что могу наладить сообщение в стране.

Слушаю Алмаза, и на душе вдруг становится теплее. Неожиданно. Вот он, маленький росток нового в этом дремучем мире. И ведь случайно что-то ляпнул в детстве, а результат какой! Значит, не зря я здесь оказался! Благодаря мне почта на Руси заработает! Кто молодец? Я молодец!

— Благодарю, Алмаз Иванович! — хвалю искренне, от всей души. — Вот это понимаю — инициатива. Правильная, полезная! Действуй! Если твоя голубиная почта заработает как надо, — будешь щедро вознаграждён. Обещаю!

Чистой сияет.

— Благодарю, Алексей Михайлович! Постараюсь не подвести!

— Верю, — кивая, чувствуя прилив энергии. — С внутренней торговлей разобрались. Что с внешней? Ты что-то упоминал, Фёдор Михайлович?

— Да, государь. Наши купцы жалуются. Особенно на англичан из Московской компании. Те, пользуясь своими привилегиями ещё со времён батюшки вашего, ведут себя…ну, не по-божески. Сбивают цены на наши товары, свои продают дорого. Торгуют беспошлинно. Конкуренцию душат. Нечестная борьба.

Снова англичане. Даже в этом Средневековье достают. А тут вроде они чуть ли не сверхдержава морская. Сейчас рыпнемся и получим сразу по мордасам. Заблокируют единственный морской порт в Архангельске и конец нормальной международной торговле. А эти англичане нам и цветной металл везут, и оружие, даже корабельные канаты, что делают из русской же пеньки. Реально, как с папуасами торгуют. Тем всякие стёклышки и зеркала везут, а дикари и рады. Вот срань! Они же и нам зеркала везут!

Поворачиваюсь к Ордину-Нащокину, который до сих пор лишь молча слушал.

— Афанасий Лаврентьевич. Это твоя стезя. Надо исправить ситуацию. Чтобы отношения с Англией, Голландией, другими не испортить, но и наших купцов поддержать. Попытайся привилегии их пересмотреть, но аккуратнее. Никаких открытых конфликтов с Англией пока не допускать. Ищи варианты. И ещё. — Делаю паузу, глядя прямо на дипломата. — Начинай привлекать в страну иноземных мастеров: оружейников, литейщиков, корабелов, инженеров, врачей. Кого угодно зови, кто умеет делать то, чего мы не можем. Обещай им хорошие условия: жильё, высокое жалованье, уважение. Нам нужны их знания и технологии.

Ордин-Нащокин оживляется, а в его глазах читается понимание.

— Государь, мысль здравая и правильная. Оставим даже вопрос привилегий, — будет очень сложно, но пытаться можно. Но мастера…это в любом случае вызовет недовольство у сильных держав. Никакого согласия здесь ждать нельзя совершенно. Они своих мастеров берегут, утечку знаний не поощряют…

— Понимаю, Афанасий Лаврентьевич, понимаю…Но нам позарез нужен рывок. Не ведаю, как тебе быть. Исхитрись. Найди способ. Подкупом, убеждением, тайной вербовкой — неважно. Главное — результат. Россия должна обладать технологиями.

— Постараюсь, государь, — отвечает Ордин-Нащокин, уже мысленно прокручивая варианты. — Постараюсь.

Тут поднимается Илья Данилович Милославский, глава приказа Казанского дворца. Лицо у него озабоченное.

— Государь, позволь и мне слово. С моим приказом…Проблемы. Регион огромный — Поволжье, Урал, Сибирь. А сил? Войск — кот наплакал. Денег выделяют мизер. Ясак (натуральный налог с инородцев, преимущественно пушниной) собрать толком не могу, — расстояния огромные, контроля нет. Инородцы то платят, то бунтуют, то просто скрываются. Осваивать новые земли — нечем и некому. Казна от меня дохода почти не видит, а расходы…расходы постоянные.

Ртищев не выдерживает.

— А потому и выделяют мизер, Илья Данилович! Приказ ваш только жрёт деньги, а отдачи — пшик! Пушнины в казну поступает в разы меньше, чем могло бы!

Милославский вспыхивает и начинает возмущаться.

— Да что ты понимаешь, Фёдор! В тепле сидишь, счета сводишь! А там — дикий край! Расстояния! Бунты местных! Разбойники свои! Сам попробуй управься!

— Тише! — останавливаю перебранку выкриком, словно ударом хлыста. Смотрю то на одного, то на другого. — Спорить не о чем. Вы оба правы. — Замолкаю на минуту, пытаясь вспомнить хоть что-то из географии. А точно, там же залежи какие-то вроде есть.

— Илья Данилович, — начинаю осторожно. — Твои земли — не просто трудности. Это будущее богатство России. Но чтобы его получить, нужны не только войска и чиновники. Нужны знания, откуда это богатство выкопать. Бегать лишь за ясаком, — несерьёзно. Нет у нас таких ресурсов поставить всех инородцев под полный контроль. Зато можно действовать иначе. В ближайшее время поручу Академии наук срочно организовать экспедиции на Урал и в Сибирь. Для поиска…полезных ископаемых. Руд всяких. Металлов. Камней ценных.

Милославский удивлённо захлопал глазами.

— Руд, государь? На Урале? Почему именно там? Откуда такая уверенность?

Слегка мешкаюсь, но затем беру себя в руки. — Ну…как почему? Горы же! — Делаю широкий жест. — В горах всегда что-то есть. Руда, самоцветы…Там должно быть. Надо искать. А Сибирь…Сибирь тоже пусть попутно проверят. Мало ли? Вдруг и там что-то ценное найдётся. Академия наук отправит специалистов. Если необходимо — пусть ускоренно подготовят ещё толковых людей. А вообще, всё подряд проверять не надо. Времени совсем нет. До старости так искать будут. Пусть местных спрашивают, что где выкопать можно. Знаю, те точно что-то умеют добывать. Плохо, но умеют. Думаю, в обмен на подарки дорогие, расскажут, что где можно найти. А тебе, Илья Данилович, надо будет оказать всяческое содействие нашим академикам, — в твоих же интересах.

Милославский согласно кивнул, но по его виду было понятно, насколько ошеломлён глава приказа.

Неожиданно встаёт Долгоруков. Его военная выправка становится ещё заметнее, когда он стоит во весь рост. Лицо у служилого суровое.

— Государь, про моё ведомство все забыли? А угроза ведь никуда не делась? Ладно с Речью Посполитой пока мир. Они столько наших земель захапали, что теперь переваривают. Но крымские татары! Каждый год норовят набег устроить. Угоняют людей в полон, жгут села, грабят. Если они сейчас прорвутся на юге, то все наши планы с торговлей, реками, пошлинами — прахом пойдут. Убытки будут колоссальные! А у меня — войск не хватает, укрепления ветхие, денег на оборону — гроши!

Тяжёлая тишина повисает в зале. Ртищев бледнеет, разводя руками.

— Деньги найдём! — заявляю громко. — Юрий Алексеевич, всё правильно говоришь. Первые налоги с белых слобод вытащим и сразу тебе передадим. Пока начинаем делать по минимуму, но срочно. Твоя задача номер один сейчас — устроить оборону. Необходимо укрепить засечные черты (система оборонительных сооружений на южных и восточных границах), хотя бы самые опасные участки. Расставить заставы, дозоры. Организовать быструю передачу военных вестей. Сделать возможное, но не дать татарам пройти. А потом…- Сжимаю кулак. — Потом будем готовить базы для своих походов. Чтобы раз и навсегда избавить Русь от этой постоянной угрозы. Но сначала — оборона. Фёдор Михайлович, ты меня услышал. Как деньги пойдут, — выдели Долгорукому необходимое.

Юрий Алексеевич, получив приказ и обещание хоть каких-то средств, успокаивается и удовлетворённо кивает.

— Слушаюсь, государь. — Защитим страну, — говорит он.

Смотрю на усталые, но сосредоточенные лица. Совещание длилось долго, и пора уже закругляться.

— Итак, господа, — подвожу итог, и мой голос звучит по-прежнему твёрдо. — Решения приняты. Фёдор Михайлович, Афанасий Лаврентьевич, Алмаз Иванович, Юрий Алексеевич, Богдан Матвеевич, Григорий Григорьевич, Илья Данилович…- перечисляю ключевые фигуры. — В недельный срок все наши договорённости должны быть оформлены письменно. Указы, грамоты, инструкции…И немедленно приняты к выполнению.

Делаю паузу и смотрю на Морозова, который до сих пор сидел относительно тихо, лишь изредка поддакивая.

— За исполнением принятых решений, за координацией действий приказов будет следить мой товарищ, — делаю лёгкий акцент на этом слове, — Борис Иванович Морозов. Он — моя правая рука в государственных делах. Все отчёты, затруднения — через него. Борис Иванович будет докладывать мне. Исключение — приказ Внутренней Безопасности. Богдан Матвеевич подчиняется только мне лично. Всем всё ясно?

— Ясно, государь, — хором отзываются присутствующие.

Морозов встаёт, стараясь придать лицу выражение уверенности и ответственности.

— Будьте спокойны, Алексей Михайлович. Я лично прослежу, чтобы всё было исполнено в точности. Обо всём позабочусь.

— Верю, Борис Иванович, — киваю в ответ, успокаивающим взглядом. — На этом всё. Расходимся. Работы — непочатый край.

Один за другим начальники приказов поднимаются, кланяются и выходят из палаты. Лица у всех усталые, но с каким-то странным чувством — смесью выполненного долга и глубокого удовлетворения. Никто из них не видел и не слышал, чтобы хоть один царь так… работал. Так, напрямую вёл собрание, так быстро схватывал суть, так жёстко принимал решения, не оглядываясь на древние обычаи или мнения старших бояр. Это был не ритуал, а настоящий Совет по управлению государством. Это было ново. И немного пугающе.

Последним, медленно, словно нехотя, поднимается Морозов. Он не идёт сразу к двери. Когда зал окончательно пустеет, Борис опускается обратно на стул, тяжело, будто ноги не держат. Его лицо — полная противоположность тем, кто сейчас вышел. Ни усталости от работы, ни удовлетворения. Только растерянность. Глубокая, всепоглощающая растерянность.

Он сидит в тишине опустевшей палаты. Большой стол, резные стулья, гобелены на стенах, подаренные иноземными послами, — всё это до боли знакомо. А вот человек на царском месте…Незнаком. Совершенно.

Морозов привык видеть Алексея другим. Мягким. Послушным. Почти робким. Даже его возмущение из-за налога на соль тогда, перед венчанием на царство…Оно казалось Морозову вспышкой юношеского гнева, не более. Он был уверен, что его воспитанник, его «Алёшенька» останется под его влиянием. Что государь будет советоваться, будет нуждаться в его, Бориса, мудрости и опыте.

А сегодня…Сегодня он увидел другого. Царя. Твёрдого. Решительного. Холодно — расчётливого. Уверенного в себе. Того, кто ставит на ключевые посты людей со стороны, ломая местничество. Того, кто не боится задеть интересы могущественных бояр и монастырей. Того, кто раздаёт указания как зрелый, опытный муж, а не вчерашний мальчишка. И главное, того, кто перехватывает инициативу и ставит его, Морозова, на роль…кого? Заместителя без реальной власти, кроме как докладывать?

Мысли путаются. Страх сжимает сердце. Страх потерять всё. Страх перед этим новым, непонятным Алексеем. Страх перед реакцией бояр, которые считают его главным. Страх перед будущим, которое теперь кажется зыбким и опасным.

Он сидит, уставившись в резные узоры на столешнице. Голова гудит. Ничего не укладывается в привычную ранее и понятную картину. Опора ушла из-под ног, и он впервые за долгие годы чувствует себя старым и беспомощным.

Тихо, почти шёпотом, слова вырываются сами, будто он говорит не с собой, а с пустотой зала: «Обманул…Сильно обманул…»

Глава 7

Не злите Морозова

Климово, поместье боярина Шереметева

Стольник Пётр Лаврентьевич Фёдоров сегодня с трудом сдерживает зевоту. Раннее утро выдалось неспокойным, а день предстоит ещё более напряжённый. Он едет верхом, и его тощее тело резко выделяется на фоне коренастых стрельцов в красных кафтанах, шагающих позади. Пётр Лаврентьевич вновь оборачивается глянуть на свой небольшой отряд со служилыми и двумя подьячими, сидящими в повозке — худым, вечно испуганным Семёном и невозмутимым, как идол, толстоватым Антипом. Ухабистая дорога медленно, но верно приводит к цели — высоким бревенчатым воротам усадьбы Климово. Виден и дым из труб, низко стелющийся над заснеженной крышей огромного трёхэтажного боярского особняка. Невдалеке стоят жалкие избы крестьян, что своим убожеством лишь придают контраст хозяйскому богатству.

— Ну, началось, — думает Фёдоров, поправляя меховой воротник. Он помнит наказ: быть твёрдым, как кремень, ничего не бояться и не давать никаких поблажек.

Отряд подходит к воротам. На гульбище (наружная терраса или галерея, окружающая здание по периметру поверх перекрытий подклета, что-то вроде огромного балкона) показывается фигура в добротной овчинной шубе.

— Стой! — кричит вышедший на гульбище, хотя отряд уже и так стоит. — Это поместье боярина Ивана Петровича Шереметева. Я его управляющий — Никита Михайлович. Вы кто такие? По какому делу?

Пётр Лаврентьевич выезжает вперёд.

— Стольник Пётр Лаврентьевич Фёдоров! По государеву указу! Прибыл для переписи тяглового люда и земель в слободе Климово. Открывай ворота!

Управляющий поместьем лишь усмехнулся.

— Какая ещё перепись, стольник? Слобода наша белая. Государева тягла не тянет, знаешь ли. Боярин наш, Иван Петрович Шереметев подтверждающую грамоту имеет. Так что езжайте с миром, дел у нас своих хватает.

Пётр Лаврентьевич внезапно чувствует, как внутри его поднимается гнев.

— Старая грамота не в силе. Вышел новый указ государя Алексея Михайловича. Отныне все белые слободы на общем положении. Печать государева стоит, — смотри!

В ответ Никита Михайлович плюёт вниз прямо с гульбища. Плевок даже близко не долетает до Петра Лаврентьевича, но такое действие управляющего вызывает бурный хохот со стороны боярских холопов.

— Печать? — фыркает Никита Михайлович. — Да кто эту бумагу состряпал? Сам вор Бориска Морозов, что ли? Знаем мы его «указы»! Без Боярской думы, — бумажка зад подтирать, а не документ официальный! Иван Петрович приказал: никого не пущать! Так что скатертью дорога, стольник. Нечего под воротами стоять и гадить где ни попадя.

Пётр Лаврентьевич чувствует, как кровь бьёт ему в виски. Он, конечно, не боярин и совсем неровня Шереметеву, но унижать так себя на государевой службе никому не позволит.

— Последний раз говорю, Никита! — кричит дрожащим от гнева голосом чиновник. — Открывай ворота! По государеву слову!

— Не открою! — орёт в ответ управляющий. — Иди назад к Морозову и его бумажки там целуй!

Фёдоров резко поворачивается к сотнику стрельцов, Борису с седыми усами, до этого времени хмуро слушающего пререкания чиновника и боярского слуги.

— Сбивай запоры! Силой!

Сотник согласно кивает.

— Понял, ваше благородие! Эй, хлопцы! Таран давай!

Несколько крепких стрельцов хватают заранее подготовленное стенобитное бревно. Разбег. Удар. Дубовые ворота содрогаются, но держатся. Ещё удар! Раздаётся треск дерева. Сверху несётся поток брани управляющего, но его уже не слышно за грохотом. Третий удар, — запоры с шумом ломаются. Ворота распахиваются.

— Взять его! — кричит Фёдоров, тыча пальцем в Никиту Михайловича.

Стрельцы словно волки, бросаются вперёд.

— Разбой! Грабёж! Шереметеву доложу! Всех вас на кол посадят! — орёт управляющий.

Из боярских хором, из людских изб высыпают беломестцы (население белых слобод). В руках некоторых виднеются топоры и вилы.

— Не пущать! — кричит кто-то из толпы. — Не отдадим наших! Боярских людей бьют! Позор!

Завязывается свалка. Стрельцы, уже знающие, что жалование и награды, они получат после подчинения белых слобод, не церемонились совершенно. Мгновение и в дело пошли бердыши. Послышались крики боли, мат, треск кольев. Несколько крестьян уже лежат в крови. Женщины визжат.

Фёдоров стоит весь бледный, молча наблюдая кровавую драку.

— Хватит! — командует Борис, видя, что сопротивление сломлено, а избитого управляющего уже вытащили из дома. — Всех согнать из изб наружу!

Стрельцы выгоняют из домов и строений сотни людей и выстраивают всех в длинные ряды.

— Мужикам и бабам кнутов! За неповиновение государеву указу! — приказывает сотник.

Служивые бьют кнутами хлёстко. Теперь уже кричат все. Бабы падают в снег, визжа и закрывая головы руками. Их поднимают пинками. Дети ревут. Ярость сопротивления окончательно сменяется страхом и покорностью.

— Теперь слушать! — гремит Фёдоров, стараясь перекрыть плач. — Сейчас каждого перепишут. Говорить всё, о чём спросят. Подьячие за работу!

Семён и Антип начинают ходить вдоль выстроившихся дрожащих людей.

— Имя? Лет? Чем занимаешься? Откуда пришёл? Когда? — монотонно сыпят вопросами подьячие. Записывают. Цифры, имена. Люди бормочут ответы, глядя в землю и украдкой вытирая кровь с лиц.

После переписи всех загоняют обратно по домам, а опытный землемер Антип идёт осматривать земли поместья. Его сопровождают несколько стрельцов и местный, дрожащий от страха, староста. Подьячий ходит, сверяясь со старой, потрёпанной межевой книгой, тычет палкой в землю и мерит шагами. Наконец, с мрачным лицом возвращается к стольнику.

— Пётр Лаврентьевич, — говорит он тихо, но отчётливо. — Безобразие. По старым книгам — у Шереметева здесь пятьсот десятин (1 десятина — примерно 1,1 гектара) пашни да сто лесу. А по факту… — он показывает рукой. — Гляди. Пашни — все семьсот, не меньше. Лес вырубили ещё на две сотни десятин. Всё — самозахват. Ни грамоты, ни откупа. У казны нагло забрано.

Стольник старается не показывать вида, но внутри у него поднимается злорадство. Когда он пошёл на штурм поместья, то сильно струхнул. Боярин — всё-таки человек не из последних. Но теперь выясняется причастность его к грабежу государева имущества. А это уже совсем другой расклад. Допрыгался, гад!

— Записывай, Антип, — приказывает он хрипло. — Всё. Точные границы захвата. Оценку ущерба. Штраф… — Фёдоров задумывается. — Штраф тройной за годы незаконного использования земли. За лес — в пятикратном размере. И чтобы всё захваченное в недельный срок освободили и привели в порядок! Под расписку старосты и…этого. — Он кивает на избитого Никиту Михайловича, который теперь молчит и испуганно смотрит на происходящее.

Подьячие пишут быстро. Составляют акт и заставляют старосту с управляющим поставить свои подписи.

Отряд вновь собирается. Фёдоров окидывает взглядом плачущих баб, злобно молчащих мужиков, а ещё десяток валяющихся убитых, чья кровь продолжает растекаться на утоптанном снегу.

— Двигаемся дальше! — командует он. — Успеем проверить ещё одну слободу…

Чёрная слобода «Котельники»

В избе кузнеца Никиты душно и шумно. За вечерним столом тускло освещённом сальной свечой, собрались ближайшие его соседи, — Семён да Иван. Аромат кислых щей, лука и пота привычно смешивается с запахом горячего железа, доносящимся из приоткрытой двери кузницы. Жена Никиты, Аглашка вместе с дочкой Любавой уже накрыли стол и сейчас сидят в сторонке на лавке у печи. Но сидят они, не сводя глаз со стола. Кушанья и медовуха не должны заканчиваться, а поэтому работы у них допоздна. Сам же кузнец со своим обычно хмурым, обожжённым искрами лицом, сегодня выглядит иначе. Глаза Никиты кажутся то ли менее уставшими, то ли неожиданно подобревшими.

— Слыхали? — говорит он, отхлёбывая из глиняной кружки нечто мутное. Его голос, привыкший перекрывать грохот молота, звучит чересчур громко. — Слыхали, что у Шереметевых в Климове ворота стрельцы поломали?

— Как не слыхать? — отзывается Семен, торговец с Овощного ряда. Его лицо резко оживляется. Микитка — ямщик мимо ехал, видал! Говорит, стрельцы — звери, управляющего чуть не прикончили, холопов — плетьми. Вроде и убили кого…

— Жуть-жутью, — подтверждает сапожник Иван. С хрустом разминая пальцы, он объясняет. — Но ты подумай, Сёма, зачем? Почему царь-батюшка так круто повернул? Указ ведь ещё на той неделе на Ивановской дьяки зачитали. (В Москве на Ивановской площади в Кремле в XVII столетии располагались правительственные учреждения — приказы. На площади всегда было многолюдно и шумно, так как возле колокольни Ивана Великого оформлялись многочисленные сделки. Около приказов площадные подьячие громко оглашали различные постановления властей, так, чтобы их было слышно по всей площади. Вот отсюда и пошло выражение «кричать на всю Ивановскую»). Все белые слободы — под тягло! Как мы, теперь будут!

На миг в комнате повисает тишина. Слова «как мы» звучат непривычно, почти невероятно.

— Правда, что ли? — спрашивает Никита. — Всех? И боярских, и монастырских?

— Всех! — твёрдо кивает Иван. — Сам слышал от подьячего приказа Большого Прихода. Они уже списки составляют! Кто в белых слободах сидел, торговал, ремесло имел — все платить будут! В казну! По полной!

— Так…так это же… — Семён замирает соображая. — Это значит…налоги наши…они должны полегчать?

— Должны! — восклицает Иван, и его глаза вдруг заблестели. — Помните, раньше, как было? Бежали от нас в белые слободы кто посильнее, побойчее? Васька, Гришка к беломестцам удрали. Удрали! А налог-то остался прежний! На всех! Только нас, дураков, меньше оставалось!

— А меньше нас оставалось — значит, каждому нашему двору платить больше приходилось! — подхватывает Никита с раскрасневшимся от чувств лицом. Вот где собака зарыта! Вот отчего мы последнюю рубаху с себя снимали! Чтобы казне заплатить! А бояре да монахи в белых слободах жирели, торговали втридорога, а в казну — шиш!

— Так и было! — говорит Семён с горечью в голосе. — Я на ряду (речь о торговом месте)…Раньше народу было — не протолкнуться от покупателей. А как побежали ремесленники да крестьяне в белые, кто покупать стал? Бояре? Им со своих слобод приносят! Посад беднеет! И у меня товар залёживается…А налог с лавки — плати! Сколько в долг залезал уже!

— Не в этом дело, братцы. Не понимаете главного, — восклицает Иван. — Теперь с нас, с чёрных слобод спрос будет меньше. Нам дышать легче станет!

— Если правда…Царь-батюшка… Может, и впрямь пастырь о нас подумал? Свечку за него поставить надобно… — соглашается Никита.

* * *

Тени в боярских хоромах Морозова сегодня кажутся особенно густыми. Восковые свечи пляшут на стенах, но не могут прогнать холодок волнения и тревоги. Боярин не сидит за столом, а ходит взад-вперёд по горнице, и шаги гулко отдаются по дубовым половицам. Его лицо, обычно надменное и уверенное в этот раз искажено раздражённым недоумением.

Леонтий Стефанович Плещеев сидит за столом, грузный и неподвижный. Он медленно жуёт кусок пирога, запивая медовухой. Его спокойствие только сильнее бесит хозяина дома.

— Ну⁈ — Борис Иванович резко останавливается перед Плещеевым. — Говори, Леонтий! Почему ничего не вышло? Опять провал? Снова этот мальчишка ходит, дышит и вершит свой бред? — спрашивает он сдавленно.

Леонтий Стефанович откладывает пирог, вытирает губы рукавом. Его широкое лицо остаётся невозмутимым.

— Ничего подобного, Борис Иванович. Не горячись. Всё получилось. Как и договаривались.

— Не морочь мне голову, Леонтий Стефанович! Получилось? Сегодня утром я видел его в Грановитой палате! Живого! Здорового! Смотрел на меня своими холодными глазами, а лицо у него смурное, недовольное! Я чуть не поседел! Почему он жив? Почему до сих пор жив? Ты же клялся! — боярин нервно сжимает кулаки.

Плещеев отпивает медовухи и ставит кубок с глухим стуком.

— Я и не говорил, что он должен был упасть замертво вчера же. Не торопись, Борис Иванович. Дело делается. Терпение.

— Дело делается⁈ — Морозов вновь начинает шагать, яростно жестикулируя. — Что это значит, — делается? Ты мне внятно сказал, что точно отравим. А он ходит! Как ни в чём не бывало! Где тут делается?

Леонтий Стефанович вздыхает, почёсывая густую бороду.

— Прямым путём — никак, Борис Иванович. Уж поверь, я пробовал. Все варианты продумал. Отравление еды? Невозможно. Он осторожен как лис. Страшно осторожен. Ни куска не возьмёт в рот, пока стольники не попробуют. Ни глотка воды не сделает, пока чашник не отопьёт. Охрана утроилась. Ни шагу без десятка верных «псов». Подобраться к еде или питью — смерти подобно.

Морозов останавливается, а его глаза выдают ярость и отчаяние.

— Так что же тогда? Какой твой «окольный путь», Леонтий? Говори! Я должен знать!

Плещеев наклоняется вперёд, понижая голос до шёпота, хотя кроме них, в комнате ни души. Слышен лишь треск свечей и завывание ветра за окном.

— Я нашёл слабое место. Не в еде. Не в питье. А там, где он наиболее уязвим…где расслабляется. Где его охрана не так бдит. В его опочивальне. На его ложе.

— На постели? Что ты несёшь? — хмурится Морозов.

— Договорился я, Борис Иванович, — продолжает Плещеев, и в его голосе слышится мрачное удовлетворение. — Договорился с его постельничим, молодым Аничковым. Тот ведает царской спальней, постелью, бельём. Деньги ему в руки сунул — немалые. И поместье пообещал после…после завершения дела. Да чин повыше. Он долго колебался, боялся, но алчность переселила. Взял яд.

Борис Иванович замер, а его глаза расширились. На миг злость и страх уступили место жадному любопытству.

— Яд? Какой? И…как?

— Тихий. Медленный. Коварный, — объясняет Плещеев. — Не тот, что валит с ног сразу, а тот, что подтачивает исподволь. Как червь точит дерево. Вчера Аничков начал. Пропитал им постель государеву. Яд этот…он впитывается. Через поры. Пока царь спит. Не убивает сразу, но день за днём, ночь за ночью…он делает своё дело. Ослабляет. Травит изнутри. Вызывает недомогание, зуд, бессонницу…а потом и худшее.

Борис Иванович медленно опускается на лавку напротив Плещеева. Лицо боярина светлеет и чувствуется, как напряжение спадает.

— А…вот оно в чём дело. Постель…Хитро, Леонтий Стефанович. Очень хитро. А я уж думал… — Он усмехается. — Вот почему Алексей сегодня такой смурной, вид нездоровый…Не выспался, поди. Зуд замучил.

— Именно, — кивает Плещеев. — Аничков будет продолжать. Каждую ночь, пока есть возможность. По чуть-чуть. Чтобы не вызвать подозрение у лекарей. Несколько дней…может, неделя-другая…И конец. Тихий, естественный. От «неведомой немочи». Никто и не заподозрит. Всё точно сработает, Борис Иванович. Жди.

Морозов делает большой глоток медовухи, и его глаза начинают блестеть.

— Надеюсь, Леонтий. Надеюсь. Оставлять его живым — смерти подобно. Опасен он стал. Слишком опасен. Своими начинаниями всех нас в гроб вгонит.

— А что потом, Борис Иванович? После…когда его не станет?

Хозяин откидывается на спинку лавки, а на его лице появляется выражение властной уверенности и даже почти триумфа.

— Всё продумано, Леонтий. Я женюсь на его старшей сестре. А потом…потом буду править. Сам. От ее имени. Или даже…прямо…

— Женишься? На царской сестре? При всём уважении, но кто этому позволит? Бояре точно воспротивятся.

— Бояре? Ха! Они сейчас как щенки слепые мечутся. Одни обижены до глубины души за белые слободы и местничество. Другие напуганы нововведениями и этим «пастырским» бредом. А я…я им дам то, что они хотят. То, что Алексей у них отнял! Пообещаю вернуть белым слободам их вольности. Все льготы! И не только вернуть, — новые дать! Поместий раздарить, — сколько душе угодно! Вот тогда они запоют по-другому, мои «обиженные» бояре. За мной пойдут. А формальности…формальности соблюдём через Земский собор.

— Земский собор? — переспрашивает Плещеев, поражённый размахом плана. — Да разве он тебя, Борис Иванович, царём поставит? Не царского ты рода!

— А отец Алексея прямо царского был рода? А до него кто был, забыл? — парирует Борис Иванович с холодной ухмылкой. — Земский собор ставил не одного царя. Поставит и меня. Главное — подготовить почву. А я готовил, Леонтий. Вовсю готовил. Пока Алексей мне свои дурацкие поручения давал. То водопровод чугунный, то Уложение новое. Всё это время налаживал связи с нужными людьми. Много тех, кто кормится от моей руки, кто должен мне за милость. Кто просто…понимает, куда ветер дует. Они и обеспечат нужное «мнение» на Соборе. Голоса наберу. Уж поверь.

Плещеев удивлённо смотрит на Морозова, и его толстое лицо выражает сейчас смесь восхищения и страха перед этой безудержной амбицией.

— Умно…Очень умно, Борис Иванович. Не ожидал от тебя такой прыти. Зря Алексей Михайлович тебя, своего «дядьку» в сторону списал. Мальчишка! Обычный мальчишка, возомнивший себя божьим помазанником.

— Вот именно! — Морозов встаёт, полный новой энергии. — Алёшка недооценил меня. Его ошибка. Роковая ошибка! — Он подходит к Плещееву и кладёт тяжёлую руку ему на плечо.

— Но теперь Леонтий Стефанович, главное ты не подведи. Эта задумка с постелью…должна сработать. Без осечек. Аничкову — напоминай, подбадривай. Деньгами, посулами. Пусть не дрогнет и выполняет своё дело исправно. Понял?

Плещеев поднимается, и его массивная фигура кажется ещё больше в колеблющемся свете свечей.

— Понял, Борис Иванович. Не подведу. Будь спокоен. Всё сделаю, как ты велел. Пусть его «немощь» крепчает. Скоро конец. — Он кланяется. — С твоего позволения, пойду. Дела ждут.

Хозяин кивает, провожая взглядом. Когда дверь за гостем закрывается, он снова остаётся один в огромной, внезапно опустевшей горнице. Подходит к окну. За окном — темень московской ночи и редкие огоньки вдали. «Скоро Алёшенька» — шепчет он в стекло, и на губах его застывает ледяная улыбка…

Глава 8

Не злите бояр

Утро в Академии наук для Мишки начинается не с книг, а с запаха гари и стука молотков. Он снова идёт в соседнее с дворцом здание, где расположилась лаборатория естественных наук. Внутри уже вовсю кипит работа. Когда Мишка оказался в Академии, он думал, что таких «повёрнутых на открытии нового» единицы. На деле же «сумасшедшим» оказывался чуть ли не каждый. Если он всегда уходил вечером к себе в комнату, то некоторые даже засыпали на рабочем месте. Это одновременно радовало и пугало. Чего больше, — Мишка до конца не понимал. Вот и сейчас у печи гудел мех, а внутри сосудов что-то шипело. В воздухе же отчётливо пахло древесной золой…

Коренастый и испачканный копотью Федот достаёт совком золу. Он насыпает её в большой чан с водой. Помогаю ему вымачивать, просеивать. Федот снова и снова мешает воду длинной палкой. Часть золы растворяется, а другая, более тяжёлая — оседает. Угольки всплывают. Я аккуратно удаляю их ситом вместе с грязью. Прозрачную мутноватую жидкость переливаем в огромный чугунный котёл, подвешенный над печью.

— Кипятим, кипятим, — бормочет Федот.

Кажется, он, как и я, тоже постепенно сходит с ума. Наша первая цель — мыло. Думается, что может быть проще? В деревне бабы щёлок из золы делают для стирки. Но то жидкое, едкое и разъедающее кожу. Нам же нужно твёрдое, душистое мыло, как то, что купцы привозят из-за моря.

Пар ест глаза, жар из печи выжимает последние соки. Наконец, жидкость густеет, превращаясь в вязкую, тёмную массу. Мы берём вываренный поташ, растворяем его снова в воде, получая крепкий щёлок. Потом добавляем в него растопленное говяжье сало. Полученную смесь снова варим. Воняет ужасно и стараемся не вдыхать. Мешаем и мешаем. Через несколько часов получается густая, серая, неприятная масса. Остужаем, режем на куски.

— Пробуй, — Федот протягивает мне кусок.

Он скользкий, маслянистый. Тру им грязную тряпку. Пена есть! Слабая, серая, но есть! На мгновение вспыхивает радость, но когда я пытаюсь смыть пену, кожа на руках краснеет, начинает саднить и чесаться. Мыло получилось слишком едким.

— Не годится, — подводит итог, подошедший к нам Гриша. — Жира мало или не тот жир. А может, ещё что надо, — не знаю. Думайте.

Я начинаю злиться. «Думайте» — это он серьёзно? Уже были баранье и свиное сало, конопляное и оливковое масла. А ещё добавляли отвары трав, смолы. А в итоге мыло получалось то слишком мягким, тающим в руках, то крошащимся, словно сухая глина или как сейчас — разъедающая кожу. Задолбало! И не я один разочарован, — уже вечер, и Федот в этот раз уходит, а не остаётся ночевать в лаборатории. Я же хватаю кусок «неудачного» мыла, зачем-то нюхаю его, а затем бросаю в грязный чан с остатками жира и сажи. Надобно всё отмывать, но сил и настроения уже нет.

На следующее утро прихожу первым. Нужно убраться после вчерашнего. Берусь за чан, а там что-то странное, — пузырьки, много пузырьков. Достаю кусок мыла, а оно…изменилось. Плотнее стало, что ли…

— Гриша! Федот! Смотрите! — зову я парней, едва они переступают порог. Показываю чан, пузырьки, кусок мыла. — Вчера бросил с досады и пошли пузырьки.

Федот подходит, берёт мыло, трёт его и тоже зачем-то нюхает.

— Вода грязная…жирная… сажа… — бормочет он. — Мишка, ты гений! Возможно, дело не только в составе, но и в промывке. Наше мыло слишком едкое, потому что в поташе-сырце остаются вредные соли? Или щёлок слишком крепкий? А может, мыло нужно после варки вымачивать или высаливать?

Идея, как искра, зажгла новую волну экспериментов. Теперь к нам присоединяются Гриша с Иваном, до этого занимавшиеся своим проектом. Мы не только варим, но и тщательнее очищаем исходный поташ, вымачивая его дольше и промывая чистой водой. Пробуем делать щёлок разной крепости, а главное — после варки мыльную массу не просто разливаем по формам, а…варим с крепким рассолом. Высаливаем!

— Соль вытесняет мыло из раствора! Оно всплывает, — кричит Иван в восторге, наблюдая, как в котле с кипящей солёной водой густая мыльная масса отделяется от мутной жидкости и поднимается наверх, словно сливки.

Полученную массу снимаем, промываем чистой водой, снова варим, добавляя для мягкости немного льняного масла и отвара душистых трав. Затем разливаем в гладкие деревянные формы. На сегодня хватит. Будем ждать результата.

Новый день показывает то, что вышло. Брусок мыла твёрдый, но не каменный. Цвет — не грязно-серый, а приятный кремовый. Запах — не вонь варёного жира, а лёгкий, травяной. Беру мыло и тру между мокрыми ладонями. Получается белая, обильная пена! Она покрывает руки густым слоем. Смываю водой. Кожа чистая, без красноты, без зуда.

— Получилось… — шепчу я, глядя на свои руки. — Ребята! Смотрите! РУССКОЕ МЫЛО!

Теперь руки моют все. Минута и восторженный гул наполняет комнату.

— Молодец, Мишка! Твой случайный бросок! — Иван обнимает меня. — Без твоей досады, может, ещё месяц бы мучались!

Радость неописуемая. Это не просто успех. Это доказательство, что мы можем не только продавать сырьё, но и сами получать готовый, ценный товар! Настоящее золото!

* * *

Сегодня в горнице Никиты Ивановича Романова сидят важные гости. Стол заставлен питьём и едой, но слуг рядом нет. Хозяин опасается лишних ушей, а потому помогать им никто не будет. Ставни закрыты, а свечи пляшут, отбрасывая дрожащие тени на резные стены. За столом у Никиты Ивановича сидят Борис Иванович Черкасский и Иван Петрович Шереметев. Они медленно пьют вино, но почти не прикасаются к еде.

— Никита Иванович! Борис Иванович! Дальше терпеть нельзя — звучит голос Шереметева. — Морозовские псы уже больше половины моих белых слобод переписали! Пришли, ворота сломали, холопов избили, управляющего чуть не прикончили. А теперь — штрафы! Огромные штрафы за якобы «самозахват» земли! Грозят судом! Где это видано? Где уважение к боярскому достоинству? К грамотам, данным ещё царём Михаилом Фёдоровичем⁈

Черкасский мрачно кивает, а сам он нервно отламывает краюху хлеба.

— У меня то же самое, Иван Петрович. К моей слободе под Коломной нагрянули. Народ перепугали до смерти. Ведут себя словно «татары»! И всё — без решения Боярской думы, а просто по «указу государя». Но кто видел сей указ? Кто подтвердит? Это нарушение всех основ! Всех обычаев! Сначала местничество отменили, — казалось, он с ненавистью выплёвывает каждое слово, — мой приказ отняли и поставили какого-то худородного выскочку! А теперь на наше имущество, на наши права посягают! Немыслимое унижение!

Никита Иванович Романов откидывается на спинку лавки, а его глаза пылают.

— Я говорил с Борисом, — произносит Черкасский тише, но с тем же возмущением. — Требовал объяснений, требовал остановить этот беспредел! Знаете, что «первый товарищ» ответил? Мол, не его инициатива! Мол, сам молодой государь так решил! Он, видите ли, лишь исполняет волю царя!

При этих словах Никита Иванович резко выпрямляется, а его спокойствие окончательно рушится.

— Враньё! Бессовестная ложь! Бориска Морозов совсем обнаглел! С каких это пор «дядькой» царским возомнил себя? Кто он такой? Ни капли романовской крови в нём нет! Я — двоюродный брат Алексея! Плоть от плоти рода! А этот? Воспитатель, втёршийся в доверие обманом! Выскочка!

Он делает паузу, переводя дыхание. Шереметев и Черкасский уставились на хозяина дома, замерев.

— Я сам после начала этих злодействий обратился к государю! — продолжает Романов, ударяя себя в грудь. — Говорил о несправедливости! О попрании местничества, о назначении незнатных на высокие должности! О том, что нападение на белые слободы — это плевок в память его батюшки, царя Михаила Фёдоровича, утвердившего наши вольности!

— И что же? Как отреагировал государь? — нетерпеливо перебивает Шереметев, наклоняясь вперёд.

Никита Иванович горько усмехнулся.

— Алексей…Алексей был в изумлении. Смотрел на меня широкими глазами. Спрашивал: «Неужели, дядя? Не может такого быть! Ты, верно, ошибаешься?» Клялся, что поговорит с Морозовым, потребует объяснений и во всём разберётся!

— И? — вырывается у Шереметева. — Что дальше-то?

— Дальше? — Романов разводит руками с жестом полного бессилия и разочарования. — Ничего! Когда я вновь встретил Алексея, он был бледен, казался больным. Сказал мне: «Дядька Борис Иванович мне разъяснил. Всё делается правильно, для пользы государства. Ошибок нет». Как отрезал! Будто и не было нашего разговора!

Иван Петрович вскакивает с бешеным лицом.

— Вот видите! Видите⁈ — Шереметев мечется по комнате. — Это же Морозов! Он отравил моего дядю Фёдора Ивановича! Я теперь в этом уверен! Захотел всю власть прибрать! Гад! Трус! И ссылается на блаженного мальчишку! Совсем заврался, пёс смердящий! — От избытка эмоций боярин бьёт кулаком по столу. — У меня в ведомствах люди остались, дьяки верные! Все говорят одно: «Морозов ходит по приказам и требует отчётов! Будто он уже царь!»

От таких слов Борис Иванович Черкасский хмуро выпивает половину кубка, а затем говорит:

— А вот ещё новость, господа! Знаете, какие белые слободы пока не тронуты? Чьи не описывают?

Романов и Шереметев оглядываются на него.

— Морозовские! — выпаливает Черкасский. — Его собственные слободы стоят себе нетронутыми! Народ там жирует и налоги не платит! А нас грабят!

В комнате взрывается буря ругательств.

— С этим…с этим Морозовым надо кончать! — шипит Никита Иванович, когда первый гнев немного спадает. — Пока он всех нас по миру не пустил. Нас, наши семьи, наши роды! Кончать, и чем скорее, тем лучше!

Черкасский и Шереметев кивают, но их лица явно выдают сомнение.

— Согласен, Никита Иванович, — вздыхает Черкасский. — Но как? Он же под защитой государя! А Алексея Михайловича народ сейчас чуть ли не за святого почитает! «Пастырь»! Попробуй тронь его «дядьку» — мужики на вилы поднимут, защищая «царского человека»!

Романов хитро щурится.

— К государю идти бесполезно, Борис Иванович. Алексей болен. Серьёзно болен. Лежит, говорят. А кто теперь решения принимает? Морозов! Вся власть — в его руках. Во дворце ничего не решают — решает он в своих хоромах! Надо бить не по дворцу…Надо громить усадьбы Бориски! Его поместья!

— Болен? — переспрашивает поражённый Шереметев. — Почему никто не слышал? Почему не известят?

— Скрывают! — отрезает Романов. — Но сведения точные. Люди верные доносят. И знаете, что ещё говорят? — Он смотрит на своих гостей испытующе. — Морозов задумал жениться на Ирине Михайловне!

Черкасский аж подпрыгивает со скамьи.

— Что⁈ Жениться? На царской сестре? Да он с ума сошёл! Разве может такое быть⁈

— Ещё как может. Сведения верные, Борис Иванович. Я как никак родственник и от меня такое не утаишь.

— Тогда он точно чёрт! И медлить нельзя! Ни дня! Я подниму родню! Всех Шереметевых, всех, кто нам обязан! Всех, кого Морозов обидел! Мы соберём людей! Сильных людей!

— И я подключу своих! Всех, у кого есть счёт к Бориске! Всех, кого он обобрал или унизил! — соглашается Черкасский.

Романов удовлетворённо кивает.

— Вот и хорошо. Значит, ударяем одновременно. По всем его главным поместьям. Разграбляем их полностью! Выжигаем его опору! А самого Бориса… — Его голос становится ледяным. — Ловим. Как бешеную собаку кончаем. Чтобы и духу его не осталось.

Черкасский трёт лоб, испытывая неуверенность.

— А стрельцы, Никита Иванович? Ромодановский? Вдруг его стрельцы вступятся? У Морозова теперь большая охрана. Он богат, нанял кучу головорезов!

— Часть стрельцов точно смогу переманить! Им до сих пор жалование не полностью выплатили. А ещё у меня связи в самом приказе! Но главное, — пустим слух по всей Москве, что Борис травит государя! Пусть каждый мужик знает, что Алексей Михайлович при смерти по вине его «дядьки». Народ точно за нас будет!

— А ему…Алексею… и вправду так плохо? — осторожно спрашивает Черкасский.

— Очень плохо. Лекарей тайно вызывали. Говорят, не встаёт. Неделю точно не протянет.

— Боже! Значит, времени у нас — кот наплакал! Как только Алексей отойдёт…Морозов тут же женится на Ирине и объявит себя царём! А потом — конец нас всем! — нервничает Борис Иванович.

— Верно! — холодно подтверждает Романов. — Потому и действовать надо быстро и решительно. Собираем за два дня всех, кого можем. Готовим отряды. На третий — наносим удар. Вместе и по всем его гнёздам. По нему самому!

Наступает короткое, тягостное молчание. План озвучен, но масштаб пугает. Черкасский первый нарушает тишину.

— Никита Иванович…Допустим…Допустим, мы уберём Морозова. Справимся. А что дальше? Кто будет у власти? Если…если Алексей Михайлович вдруг выживет? Опять поставит какого-нибудь «дядьку»? Ведь снова начнётся?

Романов смотрит на Черкасского долгим, тяжёлым взглядом, а потом медленно встаёт.

— Борис Иванович…Иван Петрович… — говорит он тихо, но уверенно. — Как только мы разберёмся с Морозовым…с Алексеем…хоть мне и брат двоюродный…тоже придётся попрощаться.

Черкасский и Шереметев замирают, услышав такую откровенность.

— Попрощаться…— тихо повторяет Черкасский. Затем кивает. — Ты…ты прав, Никита Иванович. Мудрое решение. Жалко мальчика, конечно…но он сам виноват. Слаб. Доверчив. Позволил проходимцу вертеть собой и государством. Сейчас сам стал угрозой.

— Поддерживаю. Жалко, да. Но государство важнее. Нельзя оставлять такую…наивность. Алексей Михайлович показал, на что способен под дурным влиянием. А кто следующий влезет к нему в доверие? Надобно надёжную руку, — соглашается Шереметев.

Никита Иванович смотрит на бояр оценивающе, а затем слегка наклоняет голову.

— Благодарю за доверие, господа. Если…когда… я встану у кормила. — Романов делает паузу, подбирая слова. — Вольности будут восстановлены. Полностью. Имения Морозова — ваши. Новые льготы добавлю. И главное, — править будем вместе. С Боярской думой. Как исстари велось. Не самовластием, а общим умом.

Черкасский и Шереметев переглядываются.

— Ты будешь хорошим царём, Никита Иванович, — говорит Борис Иванович. — Сильным. Справедливым. Знающим род и обычаи.

— Поддержим! — клятвенно добавляет Иван Петрович. — Всею силой рода Шереметевых!

Романов удовлетворённо кивает.

— Это…планы на отдалённое. А сейчас… — Его взгляд вновь становится жёстким. — Если мы не поспешим, то Морозов окончательно захватит власть. И тогда придёт и за нашими душами. За нашими головами. За головами наших детей. Он не оставит в живых тех, кто мог бы ему противостоять. Мы для него — кость в горле.

Никита Иванович обводит взглядом заговорщиков.

— Так что же? Сможем? Втроём? Одолеть его за два дня? Сломить морозовскую охрану?

Шереметев хмурится и чешет затылок.

— Втроём…в такие сроки…Сомнительно, Никита Иванович. У Бориса теперь — не охрана, а целая дружина! Наёмники, верные холопы — все вооружены до зубов! Сам он из дому не выходит без десятка воинов! Да и родня его, вся эта морозовская свора, поднимется! Они богаты и сильны! Очень сильны!

— Тогда привлечём больше сторонников! За два дня — всех, кого только можно! Бояр, обиженных им! Дворян, лишившихся мест! И слух…слух пустим немедленно! По всем улицам, по всем слободам: «Морозов травит царя Алексея! Царь при смерти! Спасите пастыря от злодея!» Народ должен знать! Тогда у нас будут не сотни, — тысячи!

— А армия? — не унимается Черкасский. — Долгоруков? Ромодановский? Если Борис успеет призвать их против нас… если мы не сломим его сразу…

— Долгорукого я беру на себя. Знаю его. Честный служака. Не станет воевать с народом, с боярами по приказу Морозова. Постараюсь убедить его держать войска в стороне. А Ромодановский… — Он пожимает плечами. — Стрельцы — ребята мутные. Кто знает? Но если слух об отравлении пойдёт, то часть точно переметнётся к нам.

Шереметев хлопает ладонью по столу.

— Решено! С тобой мы теперь, Никита Иванович! За два дня собираем силы, пускаем слух! На третий — удар! По всем поместьям сразу! И главный удар — по Бориске!

Все трое встают с решительными лицами. Каждый поднимает кубок.

— За успех! — глухо говорит Романов.

— За успех! — подхватывают Черкасский и Шереметев.

Глава 9

Хороший царь, плохие бояре

Слух — штука липкая и быстрая. Он вырывается из тесных боярских хором Никиты Романова не как воробей, а как стая галок, чёрной кучей расползаясь по переулкам, торгам и слободам. Он звучит в тёмных углах кабаков, где медовуха льётся рекой, а страх и злоба ищут выхода. Его несёт ветер, его шепчут стены, его подхватывает каждый встречный.

Торговка Арина, толстая и вечно недовольная, привычно раскладывает нехитрый товар на прилавке. К ней подходит сосед по ряду, конопатый Гаврила. С бегающими глазами, он тихо говорит.

— Слыхала, Арин? — шипит Гаврила оглядываясь. — Про царя-то?

Торговка хмурится, отгоняя не в меру дерзкую ворону.

— Какого царя? Опять чего?

— Да нашего, Алёшеньку! — Гаврила понижает голос до шёпота, но от волнения тот всё равно слышен через два прилавка. — Говорят…при смерти лежит. Совсем плох.

Арина замирает, и пряник выпадает из её рук.

— Не может быть! Молодой ещё. Венчался на царство только…

— То-то и оно! — Гаврила кивает так, что жиденькая бородка трясётся следом. — А знаешь, кто виноват? Его дядька…Морозов! Бориска! Он, гад, травит государя! Потихоньку, исподтишка! Чтобы самому власть забрать! Жениться на царской сестре собирается!

Арина крестится широким, испуганным крестом.

— Ох, Господи помилуй! Злодей! Да как он посмел⁈ Царя-пастыря! — Голос её дрожит, но в глазах загорается ярость. — Такого пса живым оставлять нельзя!

Её слова вдруг подхватывает старик, торгующий рядом уздечками.

— Правда? Морозов? Видал я этого жирного ирода! Народ грабит, а теперь и на государя руку поднял? Скоты! Все они скоты, бояре-то! Один царь за нас, за чёрный люд стоял!

Шёпот превращается в гул. Новость облетает ряд со скоростью пожара. «Морозов травит царя!» «Царь при смерти!» «Бориска хочет жениться на царевне и сам сесть на трон!» «Морозов ест младенцев и пьёт их кровь!» Каждое повторение добавляет деталей, и каждое ухо слышит своё. Страх за «пастыря» смешивается с ненавистью к боярину, который и так был всем ненавистен за свою неимоверную жадность и спесь.

Слух в Москве словно искра в сухой соломе. Начавшись в торговых рядах и на улицах, быстро доходит и до нервных служилых. Стрельцы, которым едва начали выплачивать накопившиеся долги по жалованью, реагируют резко.

Коренастый, с некрасивым шрамом на всю щеку Васька раздражённо бьёт кулаком по столу в наполненном вонью кабаке.

— … платить нам снова перестанут. Бориска обещанные деньги себе забрать думает.

Сидящий рядом молодой Федька, бледнеет.

— Да нешто можно? Обещано же!

— Говорю тебе. Ромодановский сказал, что царь это обещал. Морозов же и при батюшке его всё себе хапал! Как только не нажрётся, морда окаянная!

— Так Пастыря из-за обещанных нам денег, травят?

— А я про что говорю! Морозов, как царём станет, так первым делом жалованье отменит и в холопы переведёт. Он же кровосос! Всех бояр переплюнул!

— Так что ж мы сидим⁈ — Васька вскакивает, опрокидывая скамью. — Царя травит! Нашего царя! Который за нас! Да мы его…мы его в клочья! — кричит стрелец с налитыми от крови глазами.

Ропот пробегает по кабаку. Теперь не только служилые, но и мастеровые с ямщиками начинают возмущаться. Кто-то кричит с дальнего стола:

— Нечего ждать! Рвём гада! Царя спасать надо!

— Где Бориска? — орёт Федька, хватаясь за бердыш, прислонённый к стене.

— В усадьбе своей, за Арбатскими воротами! — кричат из толпы. — Стерегут его холопы да наёмники!

Васька «Шрам» хватает нож.

— Кто со мной? За царя! За пастыря! Морозова — на кол!

Рёв оглушает. Кабак пустеет за минуту. Толпа, ведомая озверевшими стрельцами, вываливается на улицу, сметая всё на пути. К ним присоединяются прохожие, услышавшие крики: «На Морозова! Спасать царя!» Ряды растут как снежный ком…

Слухи, на то и слухи, что их слышат все. Но Борис Иванович поначалу не придал им большого значения. Смерть государя должна была наступить со дня на день, и тогда он как «первый товарищ» взял бы в свои руки полную власть. Алексей же тем временем «лежал» в постели, но упорно не умирал, и беспокойство Морозова, закрывшегося у себя усадьбе, начинало расти.

Беспорядочные мысли боярина внезапно прерываются неясным шумом и криками. В дверь вбегает перепуганный, с белым словно снег, лицом холоп Ивашка.

— Боярин! Боярин! Беда!

— Что? Царь умер? — оборачивается Морозов, надеясь услышать долгожданную новость.

— Чего? — на мгновенье оторопел Ивашка. — Нет! Народ! Огромная толпа идёт сюда! — Кричат: «Смерть Морозову!», «Выдай злодея!»

— Какого злодея? Меня выдать? — разъярился Борис Иванович. — Это бунт! Чернь совсем страх потеряла! Где охрана⁈ Рубить этих скотов!

— Охрана уже на стенах! Но их…их мало! А народу — тьма! Есть и служилые!

Морозов подбегает к окну, и то, что он видит, вышибает из него остатки духа. По дороге к усадьбе движется тёмная, ревущая река. Тысячи людей: мужики с топорами и вилами, стрельцы и даже хорошо вооружённые рейтары.

— Какого чёрта? Почему с ними служилые? — кричит вслух шокированный Борис Иванович.

Рёв толпы теперь доносится даже через стёкла: «Мо-ро-зов! Мо-ро-зов! Мо-ро-зов!»

— Запереть ворота! — орёт Морозов, отскакивая от окна. — Всех на стены! Стрелять! Рубить! Не пущать! Это бунт и измена! — Борис Иванович мечется по кабинету. — Где Ромодановский? Где Долгоруков? Они должны остановить!

* * *

Федька сжимает древко бердыша. Ладони потные, а сердце колотится как бешеное. Он в первых рядах. Перед ним — высокие дубовые ворота усадьбы Морозова. За ними — кирпичные стены. На них видны фигуры морозовских холопов и наёмников. У них в руках луки, пищали, копья, сабли.

Толпа ревёт как один зверь: «Выдай отравителя!», «Спасай царя!», «Смерть Морозову!». Кто-то швыряет камень. Он со звоном ударяется в обитые железом ворота. Потом ещё один. И ещё.

— Таран! Таран давай! — орёт разъярённый Васька «Шрам» рядом с Федькой. — Ломай ворота, хлопцы! За пастыря!

Из толпы какие-то бойцы выносят толстое бревно. Человек двадцать хватаются за него. Разбег! Удар! Ворота дрогнули, но выдержали. Сверху засвистели стрелы. Кто-то рядом с Федькой падает, хватаясь за шею. Кровь брызгает на снег.

— Гады! Стреляют! — рёв толпы становится яростнее. — Убийцы!

Второй удар бревна! Треск! Половина засова ломается. Третий удар — не выходит! Ещё один! Ворота с грохотом распахиваются.

— Шибай! (боевой клич в XVII веке) — рёв триумфа оглушает. Толпа хлынула во двор, как вода через прорванную плотину.

Федьку несёт вперёд. Он видит, как наёмники на стенах палят из пищалей. Дым, грохот. Рядом падает человек, простреленный насквозь. Крики боли. Но толпа не останавливается. Нельзя остановиться, сзади давят.

— На стены! На стены лезь! — орёт Васька, карабкаясь по груде дров к бойнице. Федька, не помня себя, лезет за ним. Сверху бьёт холоп в добротном кафтане. Стрелец инстинктивно отмахивается бердышом. Удар. Тяжёлый, жёсткий. Бердыш застревает в кости. Федька отталкивает раненного. Холоп с воем падает вниз, под ноги бегущей толпе.

Федька на секунду замирает. Он только что впервые убил человека. Руки дрожат. Но вокруг — безумие. Крики. Выстрелы. Звон стали. Вонь пороха и крови. Страх сменяется дикой яростью. Они стреляют! Морозовцы убивают народ! Защитников царя!

— За пастыря! — хрипит он и крепче хватает бердыш…

Борис Иванович слышит грохот. Крики и выстрелы уже рядом с домом. В усадьбе паника. Слуги бегают, как угорелые, женщины плачут. Кто-то пытается запирать двери внутри.

— Господин! — врывается в кабинет начальник его охраны, Григорий. Лицо у бойца в копоти, а на рукаве видна кровь. — Не удержали! Ворота пали! Чернь и стрельцы ворвались во двор! Держимся у крыльца, но их — тысячи! Нам не выстоять! Надо уходить! Сейчас!

— Уходить? Куда? Это мой дом! Моя земля! — кричит он, не веря своим ушам. — Где помощь?

— Никакой помощи нет, боярин! — Григорий грубо хватает его за руку. — Всех бросили! Или сами с бунтовщиками! Надо бежать! Пока не поздно! В потайной ход! В сад! К реке!

Выстрел пищали грохает где-то совсем близко. Стёкла в окнах дребезжат. Слышен яростный рёв: «Морозова! Выдай Морозова!»

Страх охватывает Бориса Ивановича. Он чувствует себя загнанным зверем и бежит к потайной двери за книжным шкафом. С ним Григорий и двое верных наёмников. Лестница вниз. Темно. Сыро. Они бегут по узкому коридору. Сзади слышны крики, — бунтовщики уже в доме. Слышен грохот ломаемой мебели и дикие вопли грабежа.

— Живо! — шипит Григорий, подталкивая Морозова вперёд. Выбегают в сад. Кругом снег, деревья. Вдали — забор и спуск к замёрзшей реке. Но там, у забора уже мечутся фигуры. Их заметили!

— Держись, боярин! — Григорий выхватывает саблю. Двое других наёмников встают рядом, прикрывая Морозова спинами. — Беги к реке! Лёд крепкий! На ту сторону!

Борис Иванович бежит, спотыкаясь о сугробы и задыхаясь. Сзади — лязг стали и крики боя. Он оглядывается. Видит, как Григорий рубится с тремя нападающими. Видит, как один из его людей падает, сражённый ударом топора. Второго пронзает копьём.

— Лови его! Морозова упускаем! — несётся крик.

Боярин, забыв о возрасте и тучности, падает с обрыва на лёд. Лед трещит, но выдерживает. Он бежит, скользит, падает, встаёт. Кто-то скатывается по обрыву за ним. Камень, брошенный с берега, со свистом бьёт в ухо. Резкая боль. Он добегает до противоположного берега, но в глазах уже темнеет. Морозов падает на снег, обнимая мёрзлую землю. И снова дикий вопль совсем рядом. Борис Иванович поднимается и видит подбегающую чернь.

— Народ! Православные! Одумайтесь! Меня оклеветали!— кричит Морозов.

— Врёшь, собака! — рычит мужик с обожжённым лицом, замахиваясь дубиной. — Ты пастыря травил!

Первый удар — по голове. Борис падает на колени, кровь заливает лицо. Он хочет что-то крикнуть, но в горле хрип. Второй удар — вилами в бок. Боярин корчится. Толпа смыкается над ним. Бьют ногами, камнями, обухами топоров. Кто-то вонзает нож. Кто-то обрубает пальцы с перстнями. Дикие крики «За Пастыря!», «За царя!», «Смерть злодею!» оглушают. Окровавленный, изувеченный кусок плоти остаётся от всесильного «дядьки». Толпа, насытившись местью, отходит, оставляя тело на растерзание собакам. Некоторые плюют и мочатся…

Весть о смерти Морозова разлетается по городу молнией. Но вместо успокоения она подливает масла в огонь. Толпы, разгорячённые кровью и безнаказанностью, уже не слушают команды заговорщиков.

Бунт приобретает свой страшный, стихийный характер. Грабежи начинаются не только в морозовских усадьбах. Под горячую руку попадают дома других бояр, заподозренных в связях с Морозовым. Слышны выстрелы, крики, женский плач. Москва превращается в ад. Именно в этот момент, когда кажется, что город погибнет в огне собственной ярости, происходит нечто невероятное. На возвышении перед Кремлём появляется фигура в сверкающем золотом и жемчугах царском облачении. Это Алексей Михайлович. Живой. Здоровый. Невероятно величественный. Сначала его замечают немногие. Кто-то в толпе у кремлёвской стены вскрикивает, тыча пальцем: «Царь! Пастырь! Жив! Глядите! Жив!»

Словно волна пробегает по площади перед Кремлём. Гул стихает, сменяясь нарастающим шёпотом изумления. Люди замирают, забыв о грабеже, драках, крови на руках. Они смотрят на него как на призрак, как на чудо.

Алексей Михайлович поднимает руку. Воцаряется абсолютная тишина. Слышен только трепет знамён над башнями и далёкий вой ветра.

«Православные!» — голос его, сильный, чистый, звенящий, разносится над оцепеневшим людским морем. Он кричит, и каждое слово падает, как камень в воду, рождая круги изумления.

— Люди русские! — пастырь обводит толпу взглядом, в котором смешаны скорбь, милость и неземная сила. — Вижу я вашу скорбь! Вижу ревность вашу по вере и по царю вашему!

Тысячи глаз впиваются в государя.

— Злодей, пытавшийся погубить меня, — пал! — голос царя крепнет. — Пал силою вашей и Божьим промыслом!

Народ замирает. Пастырь знает! Знает о Морозове! Знает об их ярости!

— Лежал я, чаял смерти, отравленный злобою человеческой! — продолжает Алексей Михайлович, и в его голосе — подлинная боль. — Дух мой изнемогал! Но… он воздевает руки к небу…явился мне во сне Сам Господь! И молвил мне Господь: «Встань, Алексей! Не время тебе умирать! Встань и спаси Русь православную от смут и злобы! Довлеет тебе милость Моя!»

Тишина становится гробовой. Люди перестают дышать. Чудо! Небесное заступничество! Царя спас Сам Бог!

— И восстал я! — голос Алексея гремит, как труба архангела. Он делает шаг вперёд! Восстал силою Божьей! Исцелился от ядовитого зелья! Видит Бог, — истину молвлю!

Слёзы наворачиваются на глаза у стариков. Женщины крестятся рыдая. Мужики сжимают кулаки, но уже не от злобы, а от потрясения.

— Благодарю вас, чада мои! — Алексей кланяется толпе, низко, по-царски. — Благодарю за вашу любовь! За ревность вашу! Вы избавили землю русскую от змия лютого!

В толпе начинается всхлипы. Кто-то падает на колени. Потом ещё один. И ещё. Волна покаяния и экстаза прокатывается по площади. Люди падают ниц, рыдают от счастья и ужаса перед явленным чудом.

— Но ныне! — голос пастыря вновь крепнет, становясь повелительным. — Ныне Бог повелел мне даровать вам, православным, истинную свободу и счастье! Не для бояр одних! Для всех! Для каждого, кто трудится и молится на земле русской!

Теперь не бунтующая масса, а паства стоит перед ним и внимает смиренно. Они верят каждому слову. Он — Пастырь. Его спас Бог! Он говорит волю Божью!

— Посвящу жизнь мою ради вас! Ради Руси! — Алексей бьёт себя кулаком в грудь. — Клянусь пред Господом и вами! Зло будет истреблено! Правда восторжествует! Следуйте за мной! Верьте мне!

Рёв толпы — уже не яростный, а восторженный, исступлённый — потрясает воздух.

«Пастырь! Царь-батюшка! За пастырем!» — раздаются крики повсюду.

Люди плачут, обнимают, целуют землю. Скажет пастырь идти за ним в огонь и воду, — пойдут сейчас, сию минуту же! Весть о чудесном спасении царя и его слова разлетаются из Кремля как благодатный дождь, гася пожар бунта по всей Москве. Грабежи стихают. Люди выходят из домов, крестятся в сторону Кремля и плачут от умиления.

* * *

Пока Алексей Михайлович говорит с народом, пока толпа рыдает от счастья и веры, в другом конце города происходит событие, о котором не кричат…

К богатой усадьбе Никиты Ивановича Романова, где всего час назад кипели страсти заговора, подъезжает отряд. Не шумная толпа, не конные наёмники. Пять десятков бойцов в тёмных, без опознавательных знаков кафтанах движутся быстро, слаженно и без лишних слов. Лишь один человек из них кажется знакомым — это Богдан Матвеевич Хитрово из приказа Внутренней Безопасности.

Охрана у ворот усадьбы малочисленна. Почти все ушли штурмовать имения Морозова. Мгновение — и хитровские ребята врываются во двор. Ещё пара минут и несколько вооружённых холопов падают под быстрыми ударами бойцов приказа.

Внутри дома, в большой горнице, за столом, уставленным недопитым вином и недоеденными яствами, сидят человек пятнадцать: бояре, окольничие, крупные дворяне. Они уже знают о смерти Морозова, слышали крики из Кремля и теперь шокировано обсуждают произошедшее.

Когда двери с грохотом распахиваются и в комнату вваливаются люди Хитрово, заговорщики вскакивают.

— Что за безобразие⁈ — пытается рявкнуть Романов, но его голос дрожит. — Кто вы такие? Как вы смеете⁈

— По государеву указу, — холодным, металлическим голосом произносит Богдан Матвеевич. — Все присутствующие арестованы по обвинению в государственной измене, смуте и организации бунта.

Бояре белеют как полотно, кто-то пытается оправдаться. Всех вяжут и выводят. Связанный Никита Романов, выйдя из дому, видит повсюду людей Хитрово, видит Москву в дыму и слышит уже не яростные, а ликующие крики со стороны Кремля…

Глава 10

Очень много размышлений и битого стекла

Стою у окна в своих покоях и передо мной ночная Москва. Город всё ещё не спит. Факелы мечутся по улицам, словно испуганные светляки, и дым пожарищ стелется низко, а я продолжаю обдумывать произошедшее.

Жизнь — это всегда игра. Вот что понимают немногие. Они думают, актёрство — это лишь притворство, ложь и маска. Но настоящая игра — это правда. Чтобы сыграть больного, умирающего царя — нужно стать им. Надо прочувствовать эту слабость в мышцах, эту тяжесть в костях, этот холодок страха под ложечкой. Нужно поверить в это самому, хотя бы на время. Иначе — фальшь. Зритель, даже самый дикий мужик с топором, фальшь почувствует. Он не пойдёт за тобой.

Морозов…старый, жадный дурак. Я, конечно, знал, что он недоволен. Чувствовал, как копит злобу, видя, как власть ускользает из его цепких рук. Но вот так решить отравить своего бывшего воспитанника? У него ведь всё равно сохранялось влияние. Какой же это бред! И яд ещё! Благо после прочитанной книги Вадима Шведова «Олег — диктатор Рима», у меня, считай, прививка от отравлений. Ничего не ем и не пью без проверки. Но даже здесь меня Борис Иванович сумел удивить. Его идея смогла бы сработать, если бы подошёл к ней с умом. А так…Действовать через постельничего Петра Аничкова — это даже не глупость. Это оскорбление моих людей, моей способности выбирать себе ближний круг. Мы ведь росли с ним вместе во дворце. Играли, читали, дарили друг другу подарки. Товарищи знают, что их сила, положение, сама жизнь — привязаны ко мне одной нитью. Каждый понимает, что без меня он никто. Уберут, задвинут сразу и поставят своего. Да и не наивен я. За всеми пригляд идёт. Даже за сестрой. Удобно ведь. Каждый враг начинает прощупывать возможность на ней жениться. Ирине только некомфортно, но что делать…Жить вообще всегда сложно.

Вот я и стал играть роль «отравленного». Лёг в постель и начал болеть. А ведь это нелегко. Надо не просто стонать и кашлять для вида, а болеть «по-настоящему». Я чувствовал слабость. Представлял, как яд медленно сочится по жилам, как темнеет в глазах и как не хватает мне воздуха. Старался мало спать, заставлял тело потеть и дрожать мелкой дрожью. При каждом разговоре мои глаза становились мутными, а речь прерывистой и слабой.

И лекарей подпускал: своих, морозовских, боярских. Каждый осматривал меня, щупал пульс, который я специально сбивал, задерживая дыхание. Каждый слушал дыхание, которое делал поверхностным и прерывистым. Каждый видел восковую кожу, синие круги под глазами, влажные ладони. И мне верили. Все верили. Даже Хитрово, мой главный паук в паутине сыска, дважды подходил с шокированным видом: «Государь…Алексей Михайлович…ты точно здоров?» Вот это была высшая похвала моей игре! Если усомнился даже он, то значит, сыграл я безупречно.

А потом…потом пустили слух. Аккуратно, словно пёрышком, понесли по тёмным углам прямо в боярские уши: Морозов не просто травит царя. Он метит на трон через брак с царской сестрой. Весть сработала, словно запал на пороховом погребе. Боярская спесь, их ревность к своему статусу, страх перед выскочкой, который посмеет сесть выше них…Это взорвало их сильнее, чем любая угроза от меня. Они кинулись на Бориса, как псы на медведя. Бояре внезапно перестали думать об «умирающем пастыре». Их ослепила ненависть к «дядьке», который возомнил себя царской ровней. Это стало роковой ошибкой.

Бояре, эти гордые львы своих родов, сами, своими руками, зубами, когтями растерзали Морозова. Я уже слышал донесения о его страшном конце. Вытащили как затравленного зверя из его каменной норы-усадьбы. Буквально растоптали «дядьку» в грязи.

А затем…Пока ещё не отзвучали крики бунтующей толпы, пока народ рыдал от счастья, увидев меня живым и невредимым, ребята Хитрово уже действовали. Без шума, без лишней крови. Они пришли в усадьбу Никиты Ивановича Романова. Туда, где ещё недавно кипели страсти заговора против Морозова. Теперь там уже строили планы на мой счет. Охрана? Её почти не было, — все штурмовали поместья и грабили добро Бориски. В итоге заговорщиков удалось застать врасплох, прямо за недопитым вином и недоеденными яствами. Думали, что я наивный и слабый мальчишка? Глупцы! А ведь Никита Иванович тоже удивил. Родня называется! Такая же сволочь, что и Морозов! Каждый второй уже царём себя видит!

Что дальше? Подхожу к дубовому столу. На нём развёрнута огромная карта. Восковые свечи отбрасывают дрожащие тени на берега Двины, Днепра, Волги. Тишина в кабинете гулкая, только потрескивают поленья в печи да стучит моё собственное сердце. Глядя на карту, вдруг чётко осознаю, что теперь у меня есть настоящая власть. Без Морозова за спиной, без Романовых, Шереметевых, Черкасских, шепчущих в Думе. Их земли и огромные капиталы, накопленные поколениями — всё это теперь в казне. Будет на что вытаскивать страну из трясины. Хочется размахнуться и начать массово строить: и флот, и университет, и дороги до самого Китая. Но тут же себя останавливаю. Денег всё равно мало, а значит, надо думать, как грамотно их вкладывать. Вроде бы основные реформы уже намечены, но вот как их правильно осуществить? Одно дело с умным видом о чём-то рассуждать, а совершенно иное исполнять. А ведь есть ещё и внешняя угроза. Польша дышит уже в затылок. Шведы крепко держат наши балтийские ворота. Крымские татары словно гнойная рана на юге.

А цена продолжает расти. Пока это запах крови и гари над Москвой…Крики толпы, рыдающей у Кремля…Это жестокая, кровавая, воняющая потом и страхом игра семнадцатого века. Что же будет дальше? Сложно сказать. Публика здесь жестока, но я знаю, как заставить её аплодировать. Или…заставить замолчать. Навсегда. Главное — войти в роль. Полностью. Без остатка. Сыграть так, чтобы поверил даже я сам. Создать сверхдержаву Средневековья, такое государство, чтобы все последующие поколения восхищались им и ставили его в пример.

Завтра начнётся новый акт. А сегодня я смотрю на догорающие факелы в моём городе и чувствую усталость. Глубокую, костную усталость. Игра порой всё ещё отнимает силы, и выходит, мне есть куда расти. Ведь сойти со сцены — это буквально умереть. А значит, завтра я снова надену корону, возьму скипетр и сыграю Царя, Спасителя, Пастыря. Сыграю так, чтобы вся Русь снова рыдала у моих ног.

Игра — это жизнь. Моя жизнь. Отныне и навсегда.

Где-то на территории Академии наук, глазами Мишки

Радость от мыла ещё не остыла в наших сердцах, как Иван Милославский ставит перед нами новую, казалось бы, ещё более невероятную задачу. Мы стоим в лаборатории естественных наук, и он держит в руках два предмета. В одной — толстый, мутно — зелёный кусок русского оконного стекла, вставленный в грубую деревянную раму. Оно волнистое, пузырчатое, и сквозь него всё смотрится будто через мутную воду. В другой руке — тонкий, почти прозрачный осколок, присланный, по его словам, из Венеции. Он лёгкий, гладкий, и солнце играет в нём чистым светом.

— Видите разницу? — спрашивает Иван, и в его голосе нет вопроса, а есть только утверждение горького факта. — Наше — «лунное» (его так называли из-за округлой формы, похожей на диск Луны), мутное, толстое. Оно гремит, если стукнуть. Легко лопается от мороза или сильной жары. А это… — он аккуратно касается венецианского осколка, — словно застывший воздух. Окна, посуда, линзы для зрительных труб, — все из такого производят в Европе, и стоит оно больших денег. А у нас? Кое-где в Москве делают оконницы, бутылки толстостенные да стаканы простые. Но качество, к чему лукавить, ужасное.

Гриша удивлённо присвистывает:

— И как нам догнать Венецию? У них секреты столетиями копят! Цеха, мастера потомственные…

— Догнать сложно, но хотя бы начать делать своё лучше прежнего, просто необходимо! — Поймите, братцы! Это не только окошки для светлиц! Качественное стекло — это ещё красивые графины и бокалы, линзы для зрительных труб, точных инструментов, лампы, светильники, посуда для опытов.

Сердце моё екает. Линзы…Зрительные трубы…Это же ключ к звёздам, к тем самым картам неба, что делают в математическом отделении! И без стекла — всё это пустые мечты.

— Так что? Задачка ясна? — Иван глядит на нас. — Научиться варить стекло не хуже заморского. Надобно такое же чистое, прозрачное, прочное. Будем использовать то, что есть под рукой. Наш поташ — вот он, первый помощник! В Европе с большим трудом соду добывают и её используют, а у нас нет таких залежей, да и покупать дорого выйдет. Поташ — наш ответ, но одного его мало будет.

Начинается суматоха. Роемся в книгах, привезённым царём, — толстых фолиантах на латыни и немецком, с гравюрами печей и схем. Гриша с Федотом что-то яростно чертят на грифельной доске, высчитывая пропорции. Я бегаю по двору, собирая разные образцы песка. Вот, обычный речной — желтоватый, мелкий. Песок из карьера под Москвой — покрупнее, с камушками. Иван ещё привёз мешочек белого песка с какого-то дальнего озера — он кажется чище.

— Главные враги стекла — железо и неплавкость, — объясняет нам бородатый мастер-стеклодув Тимофей, специально вызванный к нам на помощь. — Железо — вот отчего зелень да муть. Оно в песке есть всегда. А если песок плохо плавится, стекло выходит как каша, с зёрнами. Надо или песок очень чистый найти, или…добавить то, что поможет ему расплавиться ровнее. И известь! Без извести стекло в воде размокает, как тот кусок, что Иван показывал.

Приступаем к работе с четвёртой печью. Предыдущие развалились. Печники уже за голову хватаются, как нам угодить. Но эта — намного больше и сложена из особого огнеупорного кирпича с несколькими ярусами. Внизу устроена топка для берёзовых углей, поскольку дрова не дают нужной температуры. Выше — горнило, где будет плавиться шихта (смесь для стекла). А ещё рядом отделение для медленного остывания готовых изделий — отжига. Мы уже выяснили, что если стекло остынет быстро, то оно сразу треснет.

— Жар нужен адский, — кряхтит Федот, обливаясь потом. — Уголь, сыпь, Мишка, сыпь!

В первый день варки загружаем в чан: белый песок, очищенный поташ, мелкоистолчённую известь, добытую обжигом речных ракушек…

Мешаем всё лопатой. Засыпаем в горнило. Разжигаем печь. Уголь горит жёлто-белым пламенем. Дежурим у мехов, сменяя друг друга. Грудь давит от жары, а глаза режет дым. Через несколько томительных часов наблюдаем, как смесь сначала темнеет, а потом начинает светлеть, но…остаётся густой, вязкой массой с плавающими крупинками.

— Не плавится! — кричит Тимофей, отпрянув от жара. — Температура мала! А может песок или шихта не те!

Выгребаем остывшую массу, похожую на застывшую кашу с песком. Это провал.

На второй день пробуем речной песок, просеянный сквозь мелкое сито. Добавляем к нему больше поташа, — он должен плавить. Снова топим печь и качаем меха. В горниле смесь становится жиже, но…цвет! Он ярко-зелёный, как болотная тина. Дурацкое железо!

— Песок не очистили! — ругается Гриша. — Или в извести железо есть! Надо мыть песок, а ещё магнитом водить!

Снова работаем. Моем песок до посинения. Просеиваем. Пропускаем через воду с магнитным железняком на дне. Берём известь из самых белых ракушек. Снова загружаем. «Пашем» у мехов. Смесь плавится лучше, цвет…бледно-зелёный. Почему не прозрачный⁈

Сижу в ступоре. Впрочем, остальные тоже утомлены и растеряны. Гриша молча пинает угол печи. Федот сидит на корточках, уставившись в угли. Даже неунывающий Иван хмурится и смотрит в потолок.

— Поташ… — вдруг бормочет Тимофей, протирая закопчённое лицо. — Он ведь не сода. Сода даёт стекло твёрже, прочнее. А поташное…оно мягче. И цвет тянет. Может, ещё чего добавить? Чтобы избавиться от железа и придать твёрдость?

Я вдруг вспоминаю разговор с кузнецом в родной деревне. Он говорил, что добавляет в металл костяную муку или толчённый мел, чтобы шлак выделялся чище. А что, если…

— Мел! — выпаливаю я. — Или костяная зола! В кузне так делали, чтобы ненужное уходило!

Тишина. Потом Гриша хлопает себя по лбу:

— А ведь может сработать как осветлитель! Рискнём?

На следующий день в новую партию шихты, кроме чистого песка, поташа и извести, добавляем горсть мелкоистолчённой костяной золы. Печь пылает, а мы качаем мехи до онемения в руках. Смотрим. Масса жидкая, пузырится…но цвет! Он уже не зелёный, а…желтовато-серый? Но по мере варки становится всё светлее, светлее…почти бесцветный? Зелень исчезает!

— Давай, Федот, дуй! — кричит Иван, протягивая длинную железную трубку — понтию. Федот макает конец трубки в расплав. Навивает на конец ком светящейся, оранжево-жёлтой массы. Отходит от жара печи, садится на лавку. И начинает…дуть.

Мы замираем, глядя на творящееся волшебство. Горячая трубка на конце раздувается как мыльный пузырь, но не лопается! Она растёт, становится шариком, потом грушей…Федот вращает трубку, и форма вытягивается. Наконец, он отдаёт трубку Тимофею. Тот быстрым движением мокрой деревяшки отделяет выдутый сосуд от трубки. Горячий, светящийся изнутри кувшинчик кладём в печь для медленного остывания.

Утром достаём кувшин. Он ещё тёплый. Толщина стенок неровная, имеются выступы, где дрогнула рука. Но…он прозрачный! Не полностью, есть лёгкая дымка, но это не мутная зелень! Это стекло, сквозь которое видно!

— Водицы! — хрипит Иван. Кто-то подаёт ковш. Наливаем воду в кувшин. И видим её! Чистую, светлую воду внутри нашего, русского, поташного, с костяной золой стекла!

Иван осторожно берёт кувшин, подносит к свету из окна. Солнечный луч проходит сквозь стенку, играя на столе.

— Прозрачность…Есть! — он тычет пальцем в пузырёк. — Вот это — брак. А здесь дымка…Надо ещё очистку песка улучшать. Но, братцы… Оно работает!

Радость не такая бурная, как с мылом, но она глубже. Стоим вокруг этого неказистого, но прозрачного кувшина, и каждый чувствует: мы переступили порог. Мы заставили русский песок и русскую золу дать свет.

Следующие дни — упорный труд по оттачиванию технологии. Варим новые партии. Пробуем разные пропорции. Учимся выдувать. Сначала у нас получаются только грубые стаканы и толстостенные пузыри. Но с каждой попыткой — лучше. Федот и Тимофей становятся настоящими мастерами. Я тоже пробую — дуть тяжело, заготовка быстро остывает, форма кривится. Но сам процесс — завораживающий. Взять огненную каплю и дыханием превратить её во что-то полезное, светящееся!

Иван приносит толстую, старую линзу из какого-то сломанного иноземного прибора.

— Вот образец, — говорит он. — Сможем такую?

Мы молчим. Это новый уровень. Тонкое, однородное, идеально прозрачное стекло, да ещё и изогнутое с математической точностью. Но в глазах у каждого виден не страх, а азарт. Мы уже делаем прозрачную посуду, а значит, сможем и линзу. Надо лишь найти правильный состав стекла. Такой состав, чтобы стекло было не только прозрачным, но и твёрдым, хорошо поддающимся шлифовке. Надо подготовить точные формы для отливки заготовок и научиться их полировать. Гриша уже листает книгу по оптике, а Федот думает о новых формах для печи.

И вот спустя две недели мы смотрим на нашу первую удачную партию стекла, аккуратно разложенную на полке. Оно уже весьма недурно. Стекло прозрачно и без дымки. Есть разные его виды и формы. И проходящий свет через стекло — не только солнечный луч. Это свет надежды. Надежды на то, что теперь и окна в царских палатах будут светлее, и учёные смогут разглядеть звёзды в свои трубы, и Русь перестанет платить золотом за заморское «застывшее дыхание». Мы сделали ещё один шаг. От золы — к стеклу. И остановиться уже не сможем.

Глава 11

Начало перемен

Тяжёлые дубовые ворота Английского подворья на Варварке скрипнули, впуская Афанасия Лаврентьевича Ордина-Нащокина. В просторной, но сумрачной приёмной его ждал сэр Томас Картрайт, глава Московской компании. Лицо англичанина, обычно самоуверенное и наглое, сегодня было напряжено, а в глазах читалось тревожное ожидание. Слухи о переменах уже носились по городу, а теперь явились к нему на порог.

— Господин Ордин-Нащокин, — Картрайт поднялся и сдержанно кивнул. — Честь для нашего подворья. Чем обязан визиту?

Афанасий Лаврентьевич не стал долго тянуть. Он сел напротив и посмотрел англичанину прямо в глаза.

— Сэр Картрайт, я к вам по делу. Государь Алексей Михайлович подписал указ о ликвидации всех привилегий Московской компании в торговле с Русским царством.

Глава компании замер на мгновение. До него доходили вести, что молодой царь под давлением местных купцов может попытаться изменить некоторые части торгового соглашения. Картрайт заранее уже прикидывал, как мягче отклонить это поползновение, а потому услышанное его попросту шокировало.

— Отменяются⁈ — выкрикнул глава Московской компании с красным от гнева лицом. — Это невозможно! У нас есть грамота! Грамота царя Михаила Фёдоровича, отца нынешнего государя, подтверждённая самим Алексеем Михайловичем при восшествии! Она вечна! Вы не можете так просто её отменять в одностороннем порядке. Это нарушение договора!

Глава Посольского приказа на такие слова отреагировал совершенно спокойно. Он лишь слегка наклонил голову.

— Ваше утверждение весьма справедливо, сэр Томас. Вы очень точно говорите о грамоте. Она действительно была дана Московской компании по согласованию с вашим правительством. Но с кем именно? Английской монархией, а точнее, Карлом I Стюартом. Ведь так?

Картрайт, всё ещё стоя, кивнул, не понимая, к чему клонит его собеседник.

— Именно так! От имени Короля и Королевства!

— Вот, видите ли, — Афанасий Лаврентьевич развёл руками, и его голос стал тише и тем не менее показался от этого только весомее. — Английская монархия…где она сейчас? В Лондоне? Или, может, в Оксфорде, куда король сбежал от своих же подданных? Или, быть может, уже в плену у этих самых подданных? В Англии, сэр Картрайт, революция. Мятеж. Бунтовщики свергли законного короля. Власть узурпировал некий…парламент. Кромвель и его генералы. Так?

Картрайт молчал. С белым лицом он медленно опустился на стул. Аргумент этого Ордина-Нащокина был подобен удару ниже пояса. Англичанин знал о хаосе на родине, но не ожидал, что русские так его используют.

— Вы…вы не можете всерьёз… — пробормотал он.

— Можем, — спокойно прервал его глава Посольского приказа. — Грамота дана Английской Короне. Той самой Короне, которую ваши соотечественники сейчас, по сути, растоптали. С кем же у нас договор, сэр Картрайт? С королём Карлом, который в изгнании или в заточении? Или с парламентом бунтовщиков, с которыми у нас никаких соглашений нет и быть не могло? Договор утратил силу, потому что той стороны, с которой он был заключён, больше нет. Во всяком случае, в прежнем виде.

Англичанин опустил взгляд, а его пальцы нервно забарабанили по столу. Он пытался подобрать возражения, но их почему-то не находилось. Юридически русский дипломат был безупречен. Нашли же такого гада. Раньше одни шуты были, — всё товаров заморских себе лично выпрашивали.

— Я понимаю всю сложность вашего положения, сэр Картрайт, — продолжил Ордин-Нащокин, а его тон внезапно смягчился, став почти сочувствующим. — Московская компания в опасности. Здесь — лишение привилегий. В Англии… — кто знает, что ждёт компанию, лояльную короне, при новой власти? Кромвель, говорят, человек суровый и к казням весьма привычный.

Картрайт вздрогнул. Страх за судьбу компании и, главное, за собственную шкуру, если он вернётся в охваченную смутой Англию без доходов и с проваленным делом, сжал ему горло.

— Что вы предлагаете? — спросил он хрипло, поднимая глаза со взглядом, полным смеси надежды и подозрения.

— Помощь, — сказал глава Посольского приказа. — Лично. И возможность смягчить удар для вашей компании. Царь гневается не на вас лично. Он гневается на несправедливость. Жалобы русских купцов в вашу сторону давно известны: занижение цен на пушнину, завышение цен на английские товары, беспошлинная торговля. Отмена привилегий — ответ на эти жалобы. Но… — он сделал паузу, — есть путь сохранить лицо и доходы.

— Какой? — Картрайт наклонился вперёд.

— Подготовить поездку русской торговой делегации в Англию. Помочь организовать постоянное представительство в вашей стране. Мы же всё-таки не совсем дикари.

Картрайт отпрянул, как от удара.

— В Англию? Невозможно! Это прямое нарушение нашей монополии! Мы единственные, кто имеет право представлять английские интересы здесь и… русские там! К тому же — голос его снова зазвучал с вызовом, — без наших кораблей, Русь полностью останется без иноземных товаров!

Афанасий Лаврентьевич беззвучно усмехнулся.

— Бросьте, сэр Картрайт. Бросьте играть в монополию. Время исключительности прошло. Оно ушло вместе со спокойствием в вашей стране. В Англии хаос, и практически наверняка власть там окончательно захватят бунтовщики. А ведь через год-другой они к вам точно придут и спросят: а что это за компания, лояльная свергнутому королю? И что вы им ответите?

Томас Картрайт нервно сглотнул. Дипломат имел наглость «рисовать» перед ним именно ту картину, которую он опасался.

— Мы же, — продолжил глава Посольского приказа, — предлагаем вам безопасность. Здесь, в России. Ваше подворье, люди, капитал — под защитой царя. Английские корабли? — Ордин — Нащокин отмахнулся. — Оставьте эти угрозы. Ваш флот сейчас занят войной с роялистами, с голландцами, кто его знает, с кем ещё? Ему не до блокады далёкого Архангельска. Да и зачем? Чтобы лишить Россию сукна и железа? Мы найдём их через Речь Посполитую и Швецию. Дороже и сложнее? Да. Но переживём. А вот вы… — он посмотрел на англичанина пристально, — без русской пушнины, без доступа на наш рынок, с подмоченной репутацией в мятежном Лондоне? Что вы переживёте? Разорение? Арест? Забвение?

Глава Московской компании молчал, но его ошарашенное лицо выдавало, что сказанные слова ударили по больному.

— Моё предложение, — чётко произнёс Ордин — Нащокин, — таково. В этом году вы получаете свою комиссию за торговые операции в полном объёме. Как и прежде. Но взамен вы обеспечиваете безопасную поездку и пребывание в Англии нашей торговой делегации. Поможете нам с размещением представительства. Покажете рынок.

— А потом? — хрипло спросил Картрайт.

— Потом, — сказал глава приказа, — Московская компания будет работать на общих основаниях, как и все прочие иноземные и русские купцы. Платить пошлины, честно конкурировать. Но…вас не закроют. Ваше подворье останется. Вы сможете по-прежнему вести дела и сохраните, а может, и увеличите со временем доходы.

Ордин — Нащокин замолчал, ожидая ответа. Он видел, как в глазах англичанина борются страх, расчёт и остатки гордости.

— Вы…вы просто хотите воспользоваться хаосом в моей стране, — прошептал Картрайт и в его голосе уже не было прежней силы, а чувствовалась лишь горечь признания.

Афанасий Лаврентьевич не стал отрицать. Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то холодное, почти жестокое.

— Естественно. Разве Англия не сделала того же? Во время Смуты здесь, на Руси? Когда ваши купцы скупали богатства за бесценок, пользуюсь нашей беспомощностью? Это закон торговли и политики, сэр Картрайт. Сильный всегда использует слабость партнеров для своей пользы. Сейчас слаба ваша страна. И слаба ваша позиция здесь. Я предлагаю вам не быть раздавленным, а заработать на этом хаосе вместе. Или… — Ордин-Нащокин развёл руками, — вы потеряете всё. И здесь, и весьма вероятно, в Англии.

Тишина вновь повисла в комнате. За окном кричали торговцы с Варварки, звучал колокольный звон. Жизнь Москвы шла своим чередом, не ведая о маленькой драме в стенах Английского подворья.

Картрайт закрыл глаза, и у него в голове мгновенно пронеслись возможные варианты событий. С одной стороны, пустые склады компании и бунтующая Англия, а с другой, — наглое предложение русского дипломата.

Глава Московской компании открыл глаза, медленно поднялся и протянул руку через стол.

— Хорошо, господин Ордин-Нащокин. Считайте, что мы договорились.

Афанасий Лаврентьевич встал. Его лицо оставалось непроницаемым, но в уголках глаз обозначились лёгкие морщинки, выдающие мягкую улыбку. Он крепко пожал протянутую руку.

— Рад взаимопониманию, сэр Картрайт. Детали обсудим позже. Государь будет доволен вашим благоразумием.

Ордин-Нащокин вышел не оглядываясь. Тяжёлая дверь захлопнулась, а Томас Картрайт остался один в тишине приёмной. Он опустился в кресло и вытер ладонью лоб. Только что Картрайт согласился с отменой привилегий, но, возможно, спас компанию, а может быть, и свою голову. Кто знал, что хаос Английской революции докатится до далёкой Москвы, перевернув всё с ног на голову. Выиграл от этого хаоса пока один человек — хитрющий русский дипломат с холодными глазами. И кто только надоумил этого блаженного царька назначить на должность главы Посольского приказа такую сволочь?

* * *

Весна пришла на Русь неспешно, но ощутимо. Снег, ещё неделю назад лежавший плотным, грязноватым одеялом, теперь съёжился, оставшись лишь в оврагах, да в густой тени лесов. Земля обнажилась, — чёрная, тяжёлая, пропитанная талой водой, — она выглядела отдохнувшей. Повсюду стояли лужи-озера, а реки, сбросившие ледяные оковы, несли свои мутные воды с удвоенной силой.

На высоком берегу Волги, чуть ниже по течению от только что отстроенной деревянной пристани, стоял Алмаз Иванович Чистой. Его кафтан был запачкан глиной по подолу, а сапоги вязли в липкой жиже. Он щурился, вглядываясь в реку, где копошились десятки людей. Его лицо, обычно спокойное, сейчас было напряжено. Руки сжимали свиток с чертежами, но он не смотрел на него. Он смотрел на работу.

«Береговики! Подтянуть верёвки! Левее, левее бревно ведите! Не дать ему в ил уйти!» — кричал десятник, рослый мужчина с лицом, обветренным до красноты. Его голос, хриплый от постоянного ора, перекрывал шум воды и стук топоров. Рабочие, по пояс в ледяной воде, толкали длинными шестами огромное бревно — часть нового сруба для укрепления берега у причала. Холод сводил мышцы, но останавливаться им было нельзя.

— Тяни, братва, дружней! — подхватил молодой рабочий, упираясь плечом в скользкое дерево. — Эх, весна-матушка…Вода ледяная, а работать заставляют!

— Зато не по колено в грязи по большаку (в старину широкая, наезженная, столбовая дорога) ползёшь, как лошадь завязшая! — отозвался сосед, стараясь перехватить шест повыше. — Тут хоть вода течёт, а не стоит. И начальство, гляди, не бьёт батогами зря. — Он кивнул в сторону Чистого.

Алмаз Иванович услышал и подошёл ближе к краю обрыва, стараясь не поскользнуться.

— Как продвигается, Степан? — спросил он десятника.

Тот вытер рукавом пот со лба, оставив грязную полосу.

— Трудно, Алмаз Иванович. Дно-то илистое, брёвна засасывает. Да и вода студёная — народ коченеет. Но к вечеру, дай Бог, этот участок закончим. Укрепление держать будет!

— Должно держать! — твёрдо сказал Чистой. — Государевы струги с железом из Тулы ждать не станут. Им надо надёжно причалить. Грейтесь чаще у костров, сбитня (старинный общеславянский горячий напиток, сваренный из мёда, пряностей и трав) горячего пейте. Двойную порцию сегодня велю выдать.

Алмаз Иванович отошёл, и его взгляд скользнул вверх по берегу. Там, где ещё вчера была непролазная грязь, сейчас кипела другая работа. Артель дорожников из пятидесяти человек билась над участком пути, который связывал новую пристань непосредственно с дорогой. Работники ремонтировали и усиливали старую гать.

— Валера, давай хворост плотней! Не жалей! А ты, Микитка, землю подсыпай, а не размазывай! — командовал другой десятник, пожилой, с умными, прищуренными глазами. Сам он стоял по колено в коричневой жиже, укладывая на трясину слой толстых жердей.

Рабочие, облепленные глиной с ног до головы, носили хворост вязанками, вбивали колья, таскали землю и дёрн в корзинах и на волокушах. Скрипели не смазанные оси телег, хлюпала грязь под ногами, слышались короткие, деловые переклички и тяжёлое дыхание.

— Эх и замучает же нас эта гать! — проворчал один из работников, с трудом вытаскивая ногу из глубокой колеи. — Всё развезло и кругом вода, как в болоте.

— А ты думал, царскую работу на сухом брюхе служить? — усмехнулся Валера, наваливая вязку хвороста на жерди. — Зато гляди, начальство-то новое, не то что прежние воеводы. Чистой сам здесь по колено в грязи ходит, не брезгует. И сбитнем поит, слыхал?

— Сбитень — дело хорошее, — согласился Микитка, выковыривая грязь из-под ногтя топором. — А вот насчёт гати…Говорили, будто в государевой академии умники новые способы придумывают как дороги мостить. Камнем, мол, или чем покрепче.

— Камнем? — фыркнул Петруха, подтаскивая корзину с землёй. — Да где же его столько набрать? На всю Русь? Мечтатели! Гать — она надёжна. Деды наши так делали. Века простоит, коли толком положить. Вот только чинить её без конца…сил нет.

— А ты слыхал про голубей? — вступил Валера, стараясь сменить тему с вечного недовольства. — Говорят, у Алмаза Ивановича птицы почтовые. Письма носят быстрее самого лихого гонца! От Москвы до Нижнего — за день долетят!

— Враки! — категорично заявил Петруха. — Птица — она и есть птица. Куда ей против коня? Ишь, что выдумали…

— Не враки! — вскрикнул Микитка. — Дядя мой в ямщиках служит на московском тракте. Сам видел, в приказе у Чистого голубятню большую. И птицы там — не простые, а обученные. Говорил, письмо от воеводы коломенского принесли, когда гонец только треть пути отъехал! Вот!

На мгновение все задумались, впечатлённые. Даже Петруха промолчал, лишь недоверчиво хмыкнул.

— Ну, ежели так… — протянул, наконец, Петруха. — То может, и дороги новые появятся? Не одни гати. А то царь наш, Алексей Михайлович, он…не спроста Пастырем зовётся. Чую, дело новое затеял. И слободы белые под налог взял, и англичан потеснил.

— Тише ты! — шикнул подошедший на шум десятник. — Не твоего ума дело! Работай! Гать эту к закату поправить надо, чтобы подвода с брёвнами для пристани приехала! Валера, не зевай! Подсыпай землю на хворост и утрамбуй хорошенько!

Работа закипела с новой силой. Сплетни и мечты о каменных дорогах и летающих почтальонах отошли на второй план перед насущной задачей: укрепить этот кусок пути здесь и сейчас. Чтобы телега не увязла. Чтобы груз дошёл.

Алмаз Иванович, обойдя строительство пристани и убедившись, что сруб ставят верно, направился к временной конторе — большому походному шатру, поставленному на сухом пригорке. Внутри его, на грубом столе лежали карты, списки, образцы грунта в глиняных плошках. Рядом, в небольшой клетке, ворковали несколько сизых голубей — его гордость и главное новшество.

Он только собрался развернуть схему следующего участка реки, как в шатёр влетел запыхавшийся молодой подьячий.

— Алмаз Иванович! Голубь! Из Москвы! — Он протянул маленькую, плотно свёрнутую трубочку из тонкой кожи. Сама же птица спокойно сидела на другой его руке и в упор смотрела на Чистого, словно требуя еды.

Чистой вынул из трубочки крошечный, плотно исписанный клочок бумаги. Развернул, начал читать прищурившись.

— Плохие вести? — робко спросил подьячий.

— Не совсем, — отозвался Чистой, не отрываясь от записки. — Из приказа Большой Казны. Фёдор Михайлович Ртищев пишет… Он пробежал глазами строки. «Деньги на ремонт гатей к южным засечным чертам выделены. Необходимо срочно готовить дороги для переброски войск Долгорукого».

— Пиши ответ, — приказал он подьячему, беря перо. — Фёдору Михайловичу Ртищеву. Докладывай: работы на Волжской пристани и подъездной гати ведутся по плану, несмотря на распутицу. К концу недели участок будет готов принимать струги. Прошу подтвердить сроки отправки первой партии железа из Тулы.

Пока подьячий скрипел пером, Алмаз Иванович подошёл к клетке и взял одного из голубей — сильного, с блестящим оперением на шее. Затем аккуратно привязал к его лапке кожаную трубочку с подготовленным ответом. Птица терпеливо ждала.

— Лети, малой, — прошептал Чистой, вынося голубя из шатра на открытое место. — Лети быстро. Не подведи.

Он бросил птицу вверх. Голубь взмыл, сделал несколько кругов над шатром, словно ориентируясь, а затем уверенно взял курс на северо-запад, в сторону Москвы. Чистой следил за ним, пока маленькая точка не скрылась в весенней дымке. Быстро. Надежно. Как и он сам старался выполнять своё дело…

Глава 12

Пастырь выполняет обещание и снова думает о деньгах

Горят свечи в моей комнате. За окном — сплошная темнота, и только где-то далеко мелькает огонёк сторожевого факела. Стоит тишина. Такая редкая в Кремле. И в этой тишине гулко стучит одна и та же мысль: что же я наделал?

Прошла всего неделя с момента выхода указа. Того самого, — дарующего свободу. Гласящего, что отныне все православные на Руси — вольные люди. Никто не может быть прикреплён к земле против воли. Никто не может быть продан как вещь. Никто не может быть насильно возвращён, если сбежал от господина.

На столе передо мной лежит копия указа. Я перечитываю ключевые строки: «…и да будет воля всякому православному христианину искать себе место жительства и промысла по совести и разумению своему, без прикрепления к земле или лицу господина…Отменяются урочные лета для сыска беглых…Запрещается купля-продажа людей, яко вещей…»

Голова гудит, но не от усталости, а от понимания масштаба содеянного. Я знаю, как должно быть по тем учебникам истории, что смутно всплывают в памяти из прошлой жизни. Бояре и дворяне должны были орать и требовать бессрочного сыска беглых. И цари, вроде моего отца, шли у них на поводу, продлевая сроки — пять лет, десять, пятнадцать…Пока не прикрепили навечно, оформив крепостное право. Но что оно, по сути? Мрачное ярмо на шее России на века. Тормоз, который не позволил стране нормально развиваться. Знаю, и не могу этого допустить. Не могу!

Вот только…реальность, она сложнее учебников. Крепостное право здесь ещё не стало той чудовищной, незыблемой скалой, во что превратилось позже. Оно только формировалось. Да, беглых — тьма. Леса, южные степи, Сибирь и даже бывшие белые слободы были полны тех, кто бежал от тягла, от господина, от беспросветности. Власти их постоянно ловили, возвращали, штрафовали. «Урочные лета» — это попытка как-то упорядочить этот хаос, дать помещикам шанс вернуть работника. Но в то же время это гнилой мост к тому самому вечному рабству. И можно бы укрепить его, выстроить каменные подпорки, юридически оформив крепостной строй и введя бессрочный сыск беглых. Но вместо этого я просто сжёг этот поганый мост. Дотла.

Почему? Да потому что вижу дальше! Уже сейчас строятся пристани. Скоро начнут работать новые мануфактуры. А ведь их нужно не только возводить, там ещё и работники требуются. А откуда их брать в таком количестве? Прикреплять к станку крепостных? Но разве будет с охотой учиться сложному ремеслу тот человек, чья жизнь не принадлежит ему самому? Разве у него будет желание что-нибудь улучшить, придумать новое? Нет. Он будет делать ровно столько, чтобы не получить батогов (палки или толстые прутья толщиной в палец с обрезанными концами, которые употреблялись для телесных наказаний). И качество будет соответствующее. А мне нужны умельцы у станка. Люди, которые захотят работать, потому что их труд будет на пользу всем, в том числе своей семье. Они должны осознавать, что рост их навыков будет приводить к увеличению собственных доходов. Как я в прошлой жизни — пел не из-под палки, а потому что душа просила! Так будет и здесь.

Да и не хочу мириться с мыслью, что один человек может владеть другим как вещью. Это противно моей натуре. Противно тому чувству свободы, что горело во мне, когда я вышел к народу после «чудесного исцеления». Люди поверили в Пастыря, а он, значит, должен в ответ превращать их в рабов…

Конечно, я понимал, что бояре и дворяне взвоют. Так и вышло. На заседании Думы после оглашения указа установилась гробовая тишина. Затем началось осторожное, но жёсткое давление. Не атакуя меня прямо. После недавних событий ребята научились осторожности. Но против этого указа они выступили с сильным аргументом.

— Государь, а как же поместное войско? — первым высказался князь Никита Иванович Одоевский. — Дворянин служит тебе верой и правдой, содержит коня, доспехи, оружие за счёт доходов с поместья. А если мужики разбегутся, то кто будет землю пахать? Кто службу обеспечит? Как он явится на смотр?

За ним подхватили и другие. Голоса звучали «озабоченно», но под заботой явно сквозила паника. Всё их положение и сила держались на прикреплённом к земле мужике. Отнять его — значит подрубить сук, на котором они сидят.

Я видел лицо Долгорукова. Юрий Алексеевич, глава Разрядного приказа с трудом скрывал эмоции. Бледный, он сжимал кулаки. Поместное войско — конница, одна из основ нашей армии, оказалась под угрозой исчезновения.

Так и получилось. Назад я не сдал. В переговорах надо придерживаться одной стратегии. Если уступишь в главном, то начнут прогибать и в остальном. Указ не отменил, а на скрытый шантаж ответил мягким согласием:

— Поместное войско отжило свой век. Времена меняются. Нам нужна регулярная, профессиональная армия. Вместо поместного войска должны быть солдаты, обученные строю, вооружённые единым оружием и получающие жалованье из казны. А ещё государство хочет офицеров, имеющих не только знатность, но и что-то понимающих в военном деле.

— Вы отказываетесь от поместного войска? — не мог поверить своим ушам Одоевский.

— Отказываемся. Государству больше не нужно ополчение. Во время Смоленской войны польские крылатые гусары подозрительно часто громили дворянскую конницу. Неорганизованные части больше не могут на равных держаться с профессиональными войсками. Но это не значит, что дворяне остаются не у дел. Они могут свободно поступать на службу в любое время. Выплачиваться им будет жалованье деньгами, мехами, но никак не живыми людьми.

Вроде уступил? С одной стороны, — да. Теперь знать не обязана выставлять поместную конницу. С другой стороны — нет. Наоборот. Отказался от слабого ополчения в пользу регулярной армии. Вот только на неё нужны были деньги, а для того, чтобы добыть средства, необходимы рабочие руки. Очень рискованный ход. Если за короткий срок казна не получит дохода, то страна останется без армии.

Знать не особо любила готовить войско. Уж больно затратное это было дело, а потому у сидящих в Думе бояр отлегло. Напряжение словно спало. Да, у них отобрали крепостных крестьян, но те и так постоянно убегали. Теперь придётся, конечно, нанимать рабочий люд на землю за долю урожая, но это всё лучше, чем ломать голову, как находить деньги для выставления вооружённого отряда.

У бояр с дворянами, может, и отлегло, но зато я набрал себе проблем. С этим указом возникла гора задач, и каждая казалась нерешаемой. Ведь отмена крепостничества — это только начало. Надо обеспечить людей землёй, чтобы они не бунтовали от голода и безысходности, — сильно сомневаюсь, что бояре сумеют в короткие сроки начать приглашать к себе крестьян на новых условиях. Хорошо есть конфискованные земли мятежников. Эти огромные массивы можно раздавать вольным крестьянам на льготных условиях с обязательством уплаты налогов.

А ещё — рабочие руки для мануфактур. Не факт, что крестьяне, привыкшие работать на земле, внезапно передумают и побегут на производство. Значит, надо заманивать хорошей оплатой, условиями, возможностями учёбы. А где найти специалистов для станков? Академия наук для этого не предназначена. Надо создавать государственные учебные заведения. Сейчас на Руси есть только приходские школы, да немного частных для богатых слоёв населения. Вот прямо-таки вижу, как будущие священники и детишки бояр рванут на предприятия, чтобы целый день там «пахать». И почему я раньше об этом не додумался? Не требовалось, вот и не думал. Вот напасть!

И армия…С ней как быть? Долгоруков уже принёс первые расчёты. Цифры астрономические. Содержать одного солдата регулярного полка выходит в разы дороже, чем дворянина с его собственным конём и оружием. А их нужно тысячи! Десятки тысяч!

Ловлю себя на мысли: не поспешил ли? Может, стоило отпустить проблему. Подумаешь, крепостные. До XIX века как-то Россия ведь терпела…Вот и гадкие мысли пошли. Пастырем, выходит, назвался, пообещал рай на земле, свободу, лучшую в мире страну, а теперь «сливаться»? Нет уж. Дать крепостничеству укорениться глубже — это значит потерять время и обречь страну на отсталость. Не могу такое допустить.

Стук в дверь вырывает меня из тягостных раздумий.

— Войдите.

Это Ртищев. Фёдор Михайлович выглядит ещё более измождённым, чем обычно. В руках у него куча бумаг.

— Государь, докладываю о первых поступлениях и расходах.

— Садись, Фёдор Михайлович. Говори.

Он садится, тяжело вздыхает и озвучивает положение дел.

— Налоги с бывших белых слобод по Москве и крупным городам пошли. Медленно, с сопротивлением, но пошли. Первая партия — вот сумма. — Он показывает на цифры.

— Неплохо, значит, работу надо продолжать.

— Теперь «Государева Соболиная Компания». Первые крупные продажи меха иноземцам через компанию прошли. Цены почти в четыре раза выше, чем когда они скупали у купцов-посредников.

— Пока только радуешь, Фёдор Михайлович.

— Боюсь, на этом хорошие новости закончились. — Ртищев перелистывает бумаги, и его лицо становится мрачнее. — Расходы ужасающие. Содержание первых трёх солдатских полков и одного рейтарского, которые формирует Юрий Алексеевич…только жалование, обмундирование и провиант на первый месяц…- Он тычет пальцем. — Цифра съедает почти весь доход от соболей и значительную часть налогов от слобод.

— Хм…Что-то армия на самом деле дорого нам выходит.

— Есть возможность уменьшить расходы.

— Да? И как же?

— Можно сократить траты на Академию наук. Расходы на её содержание ужасающие. Приказано удовлетворять любые их запросы, но эти учёные совершенно не знают меры. Тратят невероятные суммы. Я посмотрел на их сметы. Они только каких-то огромных печей в специальных помещениях уже больше десятка понастроили, а ещё под сотню просто снесли как неудавшиеся, дорогое иноземное оборудование выписывают, книги всякие. Заставили площадь Академии из-за своих опытов почти втрое увеличить. Это я не говорю о том, что вся Россия уже знает об огромных жалованиях учёных. Будто те бояре какие! К ним очередь на работу из всех концов страны выстраивается. Говорят, даже пришли какие-то иноземцы! Иван Милославский немыслимые экзамены придумал для прибывающих. Опять же, не умаляю заслуг Академии, но это перебор. Их траты уже достигли уровня государева приказа, а что дальше будет?

— Ладно, про академиков я и сам слышал. Ограничь им расходы на уровень военного ведомства.

— Чего? Но государь, это ведь очередное увеличение трат.

— Знаю, но Академия пока даёт результат. Благодаря её работе Россия может выйти из отсталости.

— Но деньги, государь. Их ведь нет…

Смотрю на усталое и озабоченное лицо Ртищева и понимаю, что тот прав. Денег нет. Всё, что удалось выжать с белых слобод и от монополии на мех, тут же уходит на армию, дороги и безумные, но такие необходимые проекты Академии наук. Что делать? Траты будут продолжать расти и скоро достигнут критического уровня. Все начинания рухнут как карточный домик, и реальность растопчет меня самого. Но внезапно в голове мелькает мысль, знакомая каждому человеку XXI века в моменты острой необходимости.

— Денег нет, — подтверждаю, и мой голос звучит спокойно. — Значит, их нужно занять.

Ртищев смотрит на меня удивлённо.

— Занять? Алексей Михайлович, у кого? — Голос главы Большого прихода срывается на хрипоту. — Голландцы? Англичане? Вряд ли дадут. А если и согласятся, то заломят такие проценты, что наши внуки расплачиваться будут. А главное — это время! Не месяцы, а годы переговоров! А у нас времени нет! Крымчаки, того гляди, набегут, а солдатам жалованье платить нечем.

— Ты прав, Фёдор Михайлович. Занимать напрямую — глупость. Сразу поставим себя в положение просителя и слабого должника. — Встаю и делаю несколько шагов по кабинету. — Поэтому мы займём у самих себя.

Ртищев замирает. Он медленно моргает, пытаясь переварить эти слова. Но потом качает головой, окончательно сдаваясь.

— У самих себя? Государь, я…не совсем понимаю. У кого именно? Казна пуста. У бояр? После подавления бунта? Не дадут они, а если и захотят, то начнут выдвигать особые требования.

— Так делать тоже не будем. Правильно говоришь, знать сразу начнёт ставить неприемлемые условия.

— Но как?

— Мы создадим банк.

В горнице на миг устанавливается тишина. Ртищев, конечно, слышал краем уха это слово. Что-то итальянское, венецианское. Какие-то конторы менял и ростовщиков.

— Банк? — переспрашивает Ртищев и в его голосе сквозит неподдельный ужас. — Государь, вы предлагаете ростовщичество? Под государственные проценты? Да святейший патриарх…

— Перестань, — мягко, но твёрдо обрываю его. — Перестань думать древностью. Я предлагаю не грех, а инструмент.

Хватаю со стола чистый лист бумаги и перо. Фёдор Михайлович подходит ближе.

— Мы создаём учреждение. Назовём его, например, Государственный Казённый Банк. Он будет подчиняться лично мне и тебе, как главе Большого прихода. Его задача — привлекать вклады.

— Вклады? — переспрашивает Ртищев, всё ещё ничего не понимая.

— Да. Любой человек — купец, ремесленник, даже зажиточный крестьянин может принести в этот банк свои деньги на хранение. И не просто отдать на хранение, как в сундук, а дать нам в рост. Мы будем платить ему за это проценты. Скажем, пять процентов годовых.

Лицо Фёдора Михайловича вытягивается. Он представляет себе толпу московских купцов, несущих мешки с золотом в казну, чтобы… получить ещё больше золота. Картина кажется ему бредовой.

— Они не поверят. Подумают, что это ловушка и государство просто конфискует их деньги.

— Поэтому мы не будем конфисковывать! — Хлопаю ладонью по столу. — Напротив. Дадим им железные гарантии. Каждый вкладчик получит от нас красивую, с печатями расписку. В ней будет чётко написано: такой-то внёс такую-то сумму. Банк обязуется вернуть её с процентами через оговорённый срок. Эти расписки можно будет предъявить в любом отделении банка.

— В любом…- Ртищев впадает в ступор. — А где будут эти отделения?

— Сначала в Москве. Потом — В Нижнем Новгороде, Казани, Архангельске. Во всех крупных городах, где есть торговля и деньги. Мы создадим сеть. Единую банковскую систему.

Говорю и вижу, что до Ртищева упорно не доходит. Застрял чиновник в старых представлениях. Надо менять тактику.

— Слушай, Фёдор Михайлович. Ты же умный человек и знаешь цифры. Где сейчас лежат основные деньги? Не в казне. Они осели в сундуках у купцов, в монастырских кладовых, в подвалах у скупых бояр. Мёртвым грузом лежат. Не работают. Мы же это поменяем! Предложим людям не греховный рост у частного ростовщика, а честный, государственный процент. Безопасно, надёжно, под царское слово. Они понесут нам деньги, и у нас появятся капиталы. Огромные капиталы.

Делаю паузу и смотрю Ртищеву прямо в глаза.

— А потом мы эти деньги будем одалживать. Не им самим — это глупо. Будем одалживать их себе. Государству. На те же самые проценты. Для устройства мануфактур, на содержание армии, на строительство дорог. И будем одалживать себе под меньший процент, чем мы платим вкладчикам. Разница — это доход банка. Понимаешь? Деньги начнут рождать новые деньги.

Фёдор Михайлович молчит. Он щурится, и в его голове, привыкшей к прямолинейным статьям дохода и расхода, медленно, со скрипом, начинает выстраиваться новая, невероятная конструкция. Глава приказа представляет себе поток монет. Не разовый налог, а непрерывный поток. Казна в этой картине не просто получает деньги, — она становится сердцем, которое гонит кровь по финансовым жилам страны.

— Но… — находит он в себе силы возразить. — А если все вкладчики разом придут и захотят забрать свои деньги? У нас же не будет всей суммы на руках. Мы её будем тратить.

— Верно, — киваю. — Поэтому не будем тратить всё. Создадим резерв. Например, будем хранить в сундуках банка четверть всех поступлений. Остальное — в дело. И люди должны знать, что банк — это надёжно. Что за ним стоит государство. Царь. Я и моё слово.

— И главное, Фёдор Михайлович. Так мы будем зависеть только от самих себя и от доверия народа. Это ли не лучшая основа для силы?

Ртищев глубоко вздыхает. Он смотрит на исписанный цифрами и схемами листок, а потом на горящие глаза царя. Это безумие. Это немыслимая афера. Это гениально.

— Что…что мне нужно делать? — тихо спрашивает он. Голос его всё ещё дрожит от напряжения, но в нём уже нет страха. Теперь в нём азарт.

— Во-первых, разработать устав банка. Прописать в нём все правила: проценты по вкладам, условия выдачи ссуд, ответственность сторон. Всё должно быть прозрачно и ясно. Чтобы никто не мог сказать, что его обманули. Во-вторых, найти здание в самом центре Москве, в Китай-городе. Прочное, каменное, с хорошими подвалами для хранения денег. Каждый должен видеть, что тут всё надёжно и надолго. В-третьих, начать печатать те самые расписки. Красивые, на хорошей бумаге, с водяными знаками, чтобы их невозможно было подделать. Назовём их банковскими билетами.

— Что за водяные знаки?

— Это специальное изображение или рисунок на бумаге, которое выглядит светлее или темнее при просмотре на просвет. Надо будет заказать в Италии крупную партию, а потом поручить академикам научиться самим такое делать.

Глава приказа ошарашенно слушал, но продолжал записывать.

— А ещё Фёдор Михайлович, — необходимо найти людей. Честных, грамотных, с быстрым умом. Их нужно будет обучить и создать целый штат. Затем мы начнём выдавать жалованье только через банк, заодно рассказывая всем про вклады и их выгоды.

— Это займёт время, государь — неуверенно говорит Ртищев, но уже не в виде возражения, а как реальный прогноз.

— Займёт, а поэтому начинай прямо с завтрашнего дня. В этом году банк должен появиться. А до тех пор постараемся продержаться. Есть у меня ещё пара идей…

Глава 13

Кто ищет, тот всегда найдет

Холодный уральский ветер бьёт по лицу, забирается под одежду, заставляет ёжиться и кутаться плотнее в поношенный плащ. И даже не скажешь, что сейчас лето. Постоянно пасмурно и прохладно. Егор, сын дьяка, сотрудник Государевой Академии наук идёт по каменистой тропе за своим начальником, рослым Богданом. Его ноги ноют от усталости, и каждый камень под сапогами кажется личным врагом. Который уже месяц идут они по этой забытой богом глухомани, что на картах значится как верховья реки Исеть.

Впереди отряда из двух десятков человек, идёт проводник из местных, охотник по имени Канак. Он молчалив и смотрит на нас тяжело шагающих, московских, с плохо скрываемой усмешкой. За нами тянутся: молодой новичок — рудознатец Фёдор, двенадцать стрельцов для охраны и шесть рабочих, устало переругивающихся между собой.

— Егор, посмотри на карту, — хрипло говорит Богдан, останавливаясь и доставая из-за пазухи свёрток с выцветшими чернилами. — Мы должны быть где-то здесь. Эта река…как её…Исеть?

Карта — наше сокровище и одновременно главная насмешка. Нарисована она была лет сорок назад каким-то московским дьяком, который вряд ли сам здесь бывал. Леса изображены схематичными ёлочками, реки — синими змейками, а вместо названий — пустые места или загадочные пометки: «Дикое поле», «Камень», «Угоже». Мы идём почти вслепую.

Разворачиваю холст. Чернила выцвели, линии расплылись. Сравниваю изгиб реки внизу с тем, что вижу вокруг. Холмистая местность, поросшая густым, тёмным хвойным лесом. Скальные выходы серого камня торчат из земли, как старые, гнилые зубы. Река Исеть тут ещё неширокая, но быстрая и холодная, с каменистыми перекатами.

— Кажется, мы здесь, — показываю на пятно, обозначенное как «Камень великий». — Но уверенности нет. Карта слишком стара.

Богдан тяжело вздыхает, и от этого его лицо, обветренное и усталое, кажется ещё более мрачным.

— Опять, кажется. Уже четыре месяца тыкаемся по тайге, словно слепые котята. И ничего. Совсем ничего. Но даю слово, Егор, обратно не двинемся, пока не найдём…

Мы снова продолжаем свой полный трудностей путь. И даже наше снаряжение вместо прежнего восторга теперь вызывает горькую усмешку: компас в деревянном футляре, зрительная труба, молотки, кирки, лопаты, бумаги для записей. Это всё то немногое, за счёт чего мы должны достичь так желаемого результата. Из Москвы уже отправлены три экспедиции. Первая смогла найти железную руду под Тулой. Вторая отправилась в заволжские степи за солью и пропала без вести. Говорят, их взяли в полон степняки. А мы — третьи. Наша задача самая безумная — найти золото.

Бесконечный камень, холодная вода, колючий лес, поганые болота и страшные комары, заедающие до крови…

— Канак! — окликает Богдан проводника ближе к вечеру. — Остановимся здесь. Разобьём лагерь у реки.

Тот молча кивает, осматривая площадку под привал. Рабочие ставят палатки и начинают искать хворост для костра. Служилые берут под охрану стоянку.

Быт, как обычно, убог. Спим на шкурах, едим солонину и сухари, изредка балуясь свежей дичью, которую добывает наш проводник. Холод и сырость составляют нам компанию.

Сегодня вечером у костра особенно тоскливо. Воздух пахнет надоедливой хвоей. Комары продолжают звенеть над головами, норовя залезть в глаза, в рот, под одежду. Руки дрожат. Как же я устал… Мой товарищ по экспедиции, веснушчатый Фёдор, сидит рядом и тычет палкой в огонь. Уже больше недели он в тягостном расположении духа.

— Чего мы здесь ищем, Егор? Облазили десятки ручьёв, промыли сотни лотков грунта. Бесполезно. Может, зря всё это?

— Государь велел, — отвечаю угрюмо. — Его воля — нам закон. Да и Академия…Нам доверили.

— Академия! — фыркает Фёдор. — Кучка сумасшедших и горстка книг. Зря только батюшка настоял, чтобы сюда устроился. Думал, сидят там в тепле и деньги гребут лопатой. А оказалось, только работают с утра до ночи. Ещё и в экспедицию эту отправили. Не думал, что сыну боярина придётся нужду в кустах вместе со стрельцами справлять. Уйду я из экспедиции и Академии тоже.

Я смотрю на его искусанные и исцарапанные руки и такой же, как у меня, потёртый плащ.

— И что ты будешь делать? — спрашиваю тихо. — Вернёшься в Москву и скажешь отцу, что сбежал? Что тебе было тяжело? Он не поймёт, Фёдор.

— Пусть! — вспыхивает он. — Я живой человек! Я устал мёрзнуть, устал есть чёрствый хлеб и солонину, от которой ломит зубы. А злющие комары⁈ Я просыпаюсь каждый день в крови. И этот рыбий жир всё хуже отгоняет мошкару! Комары жрут меня прямо с ним!

Он говорит громко, и несколько стрельцов оборачивается в нашу сторону. Их угрюмые лица ничего не выражают. Служилые привыкли и делают свою работу, а может, просто сильнее нас духом…

— Академия — это будущее, Фёдор, — пытаюсь убедить теперь не только друга, но и самого себя. — Да, сейчас всё трудно. Мы в грязи и холоде. Но мы ищем. Делаем то, чего никто до нас не делал. И составляем нормальную карту, а не эти каракули.

— Золото, — с горькой усмешкой бросает Фёдор. — А есть ли оно здесь вообще? Случайно услышали разговоры туземцев про жёлтый песок и теперь ходим. А сами местные не хотят помогать. Может, и нет его. Мучаемся тут из-за чьей-то глупой болтовни.

Его слова ранят. Такая же мысль стучит в моей голове каждый божий день. А что, если он прав? Может мы зря тратим силы и время? А что вдруг вернёмся ни с чем, и нас ждут лишь насмешки и гнев?

— А если найдём? — говорю я, вопреки собственным мыслям. — Представь только! Золото, которое мы нашли для Руси. Твоё и моё имя войдут в историю. И будут нас знать как тех, кто принёс славу и богатство земле нашей. Разве это не стоит таких усилий?

Фёдор молчит, снова уставившись в огонь. Его злость понемногу уходит, сменяясь унынием. Я кладу руку ему на плечо. Он вздрагивает от неожиданности.

— Потерпи ещё немного, Фёдор. Хотя бы до конца лета. Обещаю, если к первым заморозкам ничего не найдём, я сам пойду к Богдану и скажу, что дальше идти, нет смысла. Ладно?

Он медленно выдыхает и кивает. Мы сидим молча, слушая, как на другом конце лагеря тихо переругиваются рабочие, выясняя между собой, кто должен идти за водой.

Вдруг к нашему костру подходит Канак. Он молча садится на корточки и смотрит на разгорающееся пламя. Чуть позже к нам присоединяется уставший Богдан. Теперь мы вместе глядим на огонь, и каждый думает о своём.

— Холодно? — неожиданно спрашивает Канак на ломаном русском.

— Уже терпимо, — отвечает пристроившийся ближе к костру Богдан.

Проводник вновь смотрит на огонь, а потом вдруг говорит, не глядя на нас:

— Вы ищете камень, который блестит?

Мы замираем. Начальник экспедиции медленно поворачивается к нему.

— Не только его, Канак, — разные камни. А ты видел? — говорит Богдан, стараясь не показать своего восторга. Все прежние попытки узнать что-то у местных заканчивались полным провалом. Не любили здесь пришлых, и даже наш проводник с нами почти не разговаривал. Лишь водил, куда скажут, и помогал обходить многочисленные трясины…

— Мой народ не любит те места, — говорит охотник, всё также глядя на огонь. — Там нехорошо. Духи гор злые. Но старики рассказывали…за быстрой водой, у подножья Лисьей горы, есть необычный жёлтый песок. Тяжёлый. Блестит.

Сердце колотится, и, я едва не порываюсь, наброситься на проводника с расспросами. И лишь Богдан всё так же не выдаёт своего волнения.

— Можешь отвести нас туда? — спрашивает глава экспедиции смягчившегося за месяцы поисков, охотника.

Канак, наконец, отрывает глаза от костра.

— Это в двух днях пути. И духи…

— Духи нас не тронут, — уверенно отвечает Богдан. — Мы им подарки оставим. И тебе хорошо заплатим. Красным сукном. Солью. Ножами.

В глазах проводника внезапно мелькает жадность, и он кивает.

— Согласен.

Ночью я спал плохо. В голове крутились мысли о жёлтом песке, духах, гневе и милости Пастыря. А рано утром, едва забрезжил рассвет, мы уже были на ногах.

Два дня пути…Канак вёл нас мимо дорог, прямо через буреломы и овраги. Но все шли молча, сосредоточенно, ожидая на этот раз достичь хоть какого-то результата. Наконец, мы остановились у подножия невысокого, но крутого скалистого склона, поросшего чахлыми соснами.

— Лисья гора, — коротко бросил проводник и показал рукой на каменистую площадку рядом с ручьём.

— На гору что-то не совсем похоже, — неожиданно вставил Фёдор.

— Лисий же холм, — несогласно возразил Канак. — Высота этому зверю без надобности. Главное, помните про духов.

Мы молча, словно сговорившись, бросились к ручью. Богдан первый погрузил свой лоток в воду и начал промывать вытащенный песок. Я с Фёдором позабыли обо всём и уставились на его работу. Вода в посудине мутнела, камешки перекатывались. Через несколько минут на дне лотка остаётся тёмная песчаная масса с вкраплениями. Мы впиваемся в неё глазами. И вдруг Богдан замирает, а следом за ним и мы. Казалось, на дне посудины начинают проглядываться тусклые, желтоватые крупинки. Внезапно сквозь тучи падает луч света, и эти крупинки вдруг вспыхивают ярким, узнаваемым ослепительным блеском.

На миг установилась абсолютная тишина. А затем Богдан поднял голову. С бледным лицом и горящими глазами он вымолвил: «Золото. Оно самое».

От этих слов всех прорвало. Теперь каждый бросился к лоткам, зачерпывал песок и промывал его. И золото было в каждом!

Фёдор закричал что-то бессвязное и принялся плясать у ручья, размахивая инструментами. Стрельцы, поняв, что у учёных, наконец, получилось, сняли шапки и начали креститься. И даже угрюмый Канак ухмыльнулся, увидев наше безумие.

Я стою на коленях у воды и смотрю на несколько жёлтых крупинок на моей руке. Они мокрые и холодные. Сам же я не чувствую ни усталости, ни голода. Есть только дикая, всепоглощающая радость. Мы сделали это. Нашли его. Не призрак, не сказку, а реальное золото. Прямо здесь, в этой суровой, негостеприимной земле.

Богдан уже успокоился. Он деловито вытер лицо и достал бумаги.

— Пишем донесение, — сказал Богдан властно, и в его голосе вновь зазвучали нотки начальника экспедиции. — Сего числа, такого-то…Экспедицией Академии наук в верховьях реки Исети, у так называемой Лисьей горы, обнаружены первые признаки россыпного золота. Образцы прилагаются.

Он диктовал, а я старательно выводил буквы на переданном мне клочке бумаги. Мы ведь нашли не просто золото. Мы оправдали доверие государя, так много сделавшего для всей измученной страны…

* * *

Летнее солнце уже вовсю припекало, а на берегу реки, неподалёку от Коломны, кипела работа. Здесь, на выделенном казной участке, поднимались стены первой на Руси мыловаренной мануфактуры. Неподалёку от производственных корпусов рос целый посёлок аккуратных, ещё пахнущих свежей древесиной, изб для рабочих.

Боярин Матвей Степанович Головин, засучив рукава дорогого кафтана, смотрел на стройку с плохо скрываемой гордостью и одновременно нервным подергиванием щеки. Сегодня у него в гостях старый приятель Семён Фёдорович Звенигородский, приехавший перенять опыт.

— Ну и размах, Матвей Степанович! — Семён Фёдорович снял шапку и вытер лоб. — Целый город возводишь. И всё это для какого-то мыла? Неужто дело того стоит?

Головин тяжело вздохнул, указывая рукой на стройку.

— Стоит, не стоит…Конечно, стоит. На хлебе и раньше денег сложно было заработать, а сейчас с отменой крепостного права так вообще копейки пойдут. Да и смысл в этой грязи копаться, когда такая выгода намечается?

— Что значит выгода? С чего так мыслишь, Матвей Степанович?

— С того, как иначе просто быть не может. Не скрою, сначала сам сомневался. Но посчитал с помощниками, — спрос на доброе мыло немалый. Раньше ведь что было? Везли его англичане по ценам несусветным. А теперь мы своё делать будем.

— А как это сами? — поинтересовался Звенигородский, скептически оглядывая только что возведённые стены. — Или иноземных мастеров удалось выписать?

— Куда уж нам! — Головин мотнул головой. — Мастеров от Академии наук прислали. Умники, видать, царские. Чертежи, расчёты…Без них бы ничего не вышло. Но и с ними, брат, не всё гладко.

— В чём загвоздка-то? Денег не хватило?

— Прямо в корень глядишь. Лишь часть затеи удалась. — Боярин понизил голос, словно боялся, что его услышат сами стены. — «Технологии», видишь ли, нынче дороги. Слово-то новое придумали опять какое. Академия наук продаёт их за хорошие деньги. Мне хватило только на первую часть — варку мыльной основы, щёлока да жиров особой очистки. А вот придавать ей вид, ароматы добавлять, формовать — это уже не моё дело. Полученную основу буду возить на другую мануфактуру, под Серпухов. Там уж из неё готовое мыло и сделают.

Семён Фёдорович покачал головой, не понимая смысла в такой сложности. — Заморочки одни. Раньше ведь в больших домах свои мыловары были, и ничего, справлялись.

— То мыло ужасное было. Для холопов только! А это получше иноземного будет! — вспылил Головин. — Да и масштабы какие! Одно удручает — люди. Мужиков вольных нанимать пришлось. Каждому жалование высокое положил, избы для их семей строить пришлось. А иначе кто же поедет на голое место? Благо, казна землю под посёлок бесплатно отдала и школу при мануфактуре открыла. Там этих самых мужиков грамоте да арифметике учить будут, чтобы станки понимали. Без этого никак.

— Школа? Для рабочих? — Звенигородский округлил глаза. — Слыхом не слыхано!

— Время нынче такое, Семён Фёдорович. Свобода мужицкая наступила! А те и рады, гады такие! Теперь приходится заманивать жильём да жалованием. Но даже так, выгода будет очень серьёзная. Но и риски мои одни. Казна деньгами не помогает, — только землёй и обучением рабочих. А серебро я своё вкладываю. Как дело пойдёт, докуплю «технологии» и тогда уж точно развернусь. А тебе советую, коли надумаешь своё дело: знания Академии храни как величайшую тайну. Продать их другому нельзя, хоть тресни. Люди Хитрово сразу придут с допросом. А вот ежели сам, что усовершенствуешь или новое придумаешь, — вот это в приказе Большого прихода записывай, да и продавай на здоровье.

— Понятно, — кивнул Звенигородский, задумчиво разглядывая стройку. — Я, признаться, насчёт стекла думаю. Хочу стекольную мануфактуру завести. Говорят, спрос тоже растёт.

— Дерзай, — хлопнул его по плечу Головин. — Дело хорошее. Только готовься к большой мороке…

Тем временем на самой стройке группа мастеров заканчивала кладку очередной печи для варки щёлока. Работа кипела, но лица у них были больше озадаченные, чем измождённые.

— Ну и дела, — проворчал широкоплечий Артём, укладывая кирпич. — Раньше я на барской пашне горб гнул, от зари до зари. А теперь кирпичи кладу, да ещё и за жалованье. И учить нас, слышь, грамоте потом будут.

— А тебе не нравится? — спросил его напарник, молодой Федот. — Я из беглых, родом из Смоленских земель. В лесах скрывался, с голоду чуть не помирал. А здесь работа и кров над головой. Семью перевёз — жене тоже место на мануфактуре обещали. И детям в ту школу ходить можно. Царь — Пастырь, он ведь про нас, простых, думает.

Стоявший рядом уже немолодой Тимофей его поддержал:

— Верно говоришь, Федот. Я тридцать лет на боярина пахал, а в итоге — ничего. Ни кола, ни двора. А здесь, глядишь, дело освою, мыловаром стану. Жалованье хорошее обещают, дом для семьи строят. Не жизнь, а малина.

— Только бы не обманули, — хмыкнул Артём. — Обещанного, знаешь, три года ждут.

— Не обманут, — уверенно отвечает Федот. — Государев указ всем миром читали. Воля нам дана, и право получать жалованье за труд. Да и боярин наш, Матвей Степанович, человек хоть строгий, но справедливый. И вкладывается он в это дело по полной. Барышей, видать, много ожидает. То-то как старается.

— Для Пастыря старается, — поправляет его Тимофей. — Это его всё воля. Он затеял, он и направляет. Слышал, государь лично каждую новую мануфактуру благословляет. Чтобы Русь богатела и, мы вместе с ней.

Рабочие замолчали, со странным чувством глядя на растущие стены. Это было не просто новое здание. Это была новая жизнь. Жизнь, которую даровал им неведомый прежде царь-избавитель, указавший дорогу из вековой темноты к светлому будущему. И они были готовы идти по этой дороге, связывая свою судьбу с судьбой предприятия и тем, кто дал им этот шанс.

Глава 14

Хлеб — всему голова

Солнце стоит высоко, припекает спины, но августовский ветерок уже не по-летнему свеж и порывист. Он гуляет по бескрайнему государеву полю, срывая с колосьев позолоченную пыльцу и развевая повойники (головной убор замужних женщин) на головах женщин. Сами работницы движутся ровной цепью, срезают косами тяжёлые колосья, а затем аккуратно складывают их в снопы. Дело идёт быстро, упорядоченно и как-то…по-новому.

— Ну и штуковина, ничего не скажешь, — нарушает молчание первой круглолицая Матрёна. — Острая, ладная, не натирает. Но вроде и, правда, спорится.

— Спорится-то спорится, — подхватывает молодая Арина. — Непривычно только. Всё время серпами жали, а здесь ишь чего придумали. Бабка моя, царство ей небесное, в гробу бы перевернулась, увидь она нас с этакими заморскими фиговинами. Всю жизнь горбом убирали, а тут — раз, и всё иначе.

— А ты глянь, сколько накосили! — вмешалась самая старшая, Дарья. Она обвела рукой залитое солнцем поле, уходящее ближе к лесу. — Раньше бы за и за неделю не управились, кабы по-старому. А тут за два дня почти убрано. Я уж на своём веку не припомню такого урожая. Земля-то, видно, сил набралась.

— Это они удобрение то самое сыпали, навоз особый, — уверенно заявляет Матрёна, снова наклоняясь к колосьям. — Помнишь, весной возили, вонючее такое? Вот оно и пропитало землю, силу дало.

— Не в одном навозе дело, — отвечает Арина, ловко орудуя косой. — Семена-то какие сажали? Не наши, не деревенские. Со всей Руси, слышала я, свозили, да ещё у немцев каких-то выписывали. Лучшие, отборные. И сейчас с каждого снопа самое крупное зерно назад на семена, отбирать будут. Чтобы на будущий год ещё лучше было. Голова кругом идёт!

— И скотину также отбирать хотят! — с недоумением подхватывает Дарья. — Был у меня на днях разговор с подпаском (помощник пастуха) здешним. Так он сказывал, что коров самых удойных и крепких тоже метят и в отдельный загон отводят. Думают породу улучшать. Говорил, даже из-за моря, из Голландии, новых бычков ждут. Мол, у них там бока шире и мясо вкуснее.

— Из-за моря? — округляет глаза Матрёна, прекращая работу. — Да что ты? И коровы там другие, что ли?

— Вроде отличаются, — пожимает плечами Дарья. — Сильнее, что ли. Не болеют. И травы ещё какие-то, клевером зовут, для них специально сеять будут. А ещё петрушку, помидоры, подсолнухи, картофель на будущий год обещали. Названия-то какие диковинные. Никогда не слыхала даже. Этот картофель сильно вкусный, наверное. Говорят, в земле растёт, но сытный очень.

— Ой, полно тебе, Даша, веришь всему, — отмахивается Матрёна. — В земле растёт…Как свёкла что ли? Небылицы это. Ты как муж мой. У меня Степан, так тот вообще с ума посходил, с этими задумками. И сам на голову дурной, а как узнал о них, так чуть ли не прыгает. Устроился сюда работать, а у меня теперь что ни день, то суматоха.

— Да полно жаловаться, Матрёна, — вставляет Арина, перевязывая сноп бечёвкой. — У нас в деревне после прошлого года что осталось? Изба почернела, хлебушка ни крошки. Считай, чудо, что сюда попали. Жалованье исправно платят, дом казённый дали, дров на зиму обещали подвезти. Работа тяжёлая, да не хуже, чем у боярина на барщине пропадать (барщина — принудительный труд зависимого крестьянина в хозяйстве землевладельца). Здесь хоть свои щи варятся.

— Так оно и есть, — соглашается Матрёна. — Только вот мой-то Степан после этой самой «Академии», куда его на стройку возили, больно умным стал. Вечером ляжет и давай меня учить, как землю мерить да урожай считать. Я ему: «Степан, дрова бы лучше поколол, голова болит от цифр твоих». А он: «Невежа ты, Матрёна, сейчас новые времена настали!» Портят наших мужиков, учёные эти.

— А ведь у меня мой старшенький Петька, — вставляет Арина, понижая голос, — тоже от рук отбился. Бегал на той неделе к новому амбару посмотреть, как его по уму строят. Возвращается, глаза горят и говорит: «Матушка, я тоже учёным буду!» Пастухом бы хорошим сперва стал. Эти новые порядки детям только дурь в голову вбивают.

— Ну детям-то ещё куда ни шло, — вздыхает Дарья. — А вот начальство-то наше, приказчик этот молодой, Федот Сергеич…Нос высоко задрал. Ходит, бровью водит, всё по бумажке сверяет. То ему не так вскопали, то не так посеяли. Помните, как весной заставил Анютку с Машкой целый день грядки переделывать — на пол-ладони, видишь ли, выше надо было. Умный больно!

— А слышали, — оживляется Матрёна, оглядываясь по сторонам, — будто он этот Федот, из тех самых, из столичных? Говорят, царь его сюда прислал, опыты эти самые ставить. Вот он и старается, перед Москвой выслужиться. Нам бы только урожай да покой, а ему — отчёты и цифири.

— Цифири, цифири… — ворчит Арина. — Мой-то Игнат после его цифирей домой приползает, будто его не работа, а мерин десять вёрст волоком протащил. Спасибо, хоть кормят здесь хорошо. А то бы и вовсе с ног валились.

— Ладно, — буркнула Дарья, снова принимаясь за работу. — Ворчим мы, ворчим, а урожай-то, вот он. Зерно так и прёт из земли! И дети сыты, и мужья при деньгах. Пусть уж себе ходят умные, с бумажками. Лишь бы с голоду не помирать.

Женщины на минуту замолкают, словно соглашаясь. Ветер доносит до них другие звуки, — оттуда, где у опушки леса мужики возводят новые хранилища для невиданного урожая.

Здесь уже пахнет свежевыструганным деревом, смолой и потом. Иван и Антип, два здоровых мужика с загорелыми до черноты спинами, устанавливают стропила на новый амбар. Строят его не как обычно и не абы как из того, что под рукой, а по присланным из Москвы чертежам, с двойными стенами, с зазорами для ветра и особыми люками в полу для проветривания.

— Ну и ну… — ворчит Иван, с силой устанавливая балку. — Опять эти умники из своей Академии приезжали. Ходили, смотрели, носом воротили. Говорят, мол, не так зазор делаете, духота будет и зерно запреет. Велели исправлять.

— Да уж знаю я этих голубков, — вторит ему Антип, подавая брус. — Ручки у самих белые, а учат нас, как амбар строить. Мы-то, отродясь на земле, а они по книжкам. Весной то же самое было. Приехал такой, весь из себя важный. «Пашите, — говорит, — не так глубоко. И сеять вам надо не как попало, а по новым правилам». Многополье, молвит (многополье — это система земледелия, при которой многократно чередуются посевы различных культур на одном участке земли). Глупость, думали. Ан нет, глянь, что выросло-то.

— Выросло-то, выросло, — соглашается Иван, снова берясь за топорище. — Только замучились мы с этими учёными новшествами. То плуг приволокли, то мерить землю стали верёвками с узлами. Семена протравливать велели какой-то бурдой. Теперь вот амбары по-немецки строим. Уже и не знаю, чего ещё ждать.

— А с плугом-то что? Слышал, менять хотят? — интересуется Антип.

— Да, — кряхтит Иван. — Говорят, в Академии думают новый внедрять. Чтобы один конь тянул, да легче входить стал и два слоя переворачивал. Обещали на днях привезти на опытное поле. Опять нам, значит, переучиваться.

Оба на минуту замолкают, представляя себе этот бесконечный поток нововведений.

— Ладно, — вздыхает Антип, первым нарушая молчание. — Возмущаемся мы, возмущаемся, а результат то какой. Видел когда? Я — нет. Значит, не зря они там, в своих палатах каменных, головы ломают.

— И то верно, — после некоторого раздумья соглашается Иван. — Может, они и впрямь понимают то, чего мы с нашим умом не доходим. Неспроста же царь-батюшка такие хозяйства по всей стране разводит. Говорят, если здесь всё привьётся, то и другим также велят сделать.

— Привьётся, не привьётся… — глубокомысленно заключает Антип, смотря на почти достроенное, необычное, но уже прочное и надёжное здание амбара. — А привыкать нам всё равно придётся. Новое время, видно такое. Урожай-то не врёт.

Он бросает взгляд на бескрайнее поле, где женщины, словно яркие маки, уже заканчивают свою работу. Снопы стоят ровными рядами, обещая сытую зиму и новые, ещё невиданные перемены.

* * *

Возвращаюсь во дворец с мануфактуры у Покровского. Дорожная пыль въелась в одежду, а запах дыма и металла пропитал меня насквозь. Но сейчас я думаю не о производстве. В голове бьётся одна назойливая мысль: получится ли? Получится ли у академиков воплотить в жизнь обрывки моих воспоминаний о том, как должны идти дела в сельском хозяйстве.

За окном кареты мелькают подмосковные поля. Уже август на исходе и страда в самом разгаре. Где-то там, на опытных полях под надзором учёных, сейчас жнут первый хлеб, взращённый по новым правилам. Многополье, отборные семена, «особый навоз»…Сердце сжимается от нетерпения и досады. Надо было самому поехать посмотреть, а не на ткацкие станки глазеть. Но затем я останавливаю себя, с силой опираясь на ручку кресла. Нет, Лёха, нельзя объять необъятное. Нельзя быть повсюду. Доверил — и жди. Дай срок.

Мысленно снова перебираю, что успел им наговорить, выуживая из памяти картинки давно забытых школьных уроков и смутные образы из документальных фильмов. Картофель. Это был главный козырь. Сказал, чтобы искали, выписывали у голландцев любыми путями. Говорил про томаты, петрушку, подсолнухи. Упоминал про косы и грабли, рассказывал про севооборот и что земле нельзя давать истощаться. Объяснял, что плуг должен быть иным, не нашим, допотопным, а таким, чтобы один конь тянул и пласт переворачивал как следует. Хотя ведь сейчас даже не то что убогий плуг, а больше соха используется. Неудивительно, что урожайность получается в среднем сам — 3 (отношение общего сбора хлеба к количеству посеянных семян). А ведь ещё и проблема сохранить то немногое, что выходит. Отсюда и нищета с голодом. Пришлось требовать строить амбары не абы как, а с вентиляцией и двойными стенами, чтобы зерно не портилось. Сказал начать с малого — с этих самых образцовых хозяйств, чтобы мужик увидел своими глазами выгоду и потянулся за новым без принуждения.

Вздыхаю, глядя на мелькающие мимо убогие бревенчатые домики — землянки. Как кроты живут! Проклятье! Даже если у академиков хоть что-то да выйдет в этом году, до всей Руси новшества в лучшем случае дойдут лет через пять, а может, и больше. А хлеб нужен сейчас. Казна до сих пор пуста, а народ бедствует. Пришло донесение с голубем, что вроде как нашли золото. Но залежи надо ещё разрабатывать, стройку организовывать, перевозку, охрана нужна. Да и вряд ли очень много будет. Для большего необходимы совершенно иные масштабы разведки. Но даже так, — деньги сейчас необходимы любые. Случись один-два неурожайных года или крупное вторжение неприятеля, и все мои планы рухнут как карточный домик. Армия, флот, мануфактуры — всё это требует полных амбаров и сытых мужиков.

И ещё одна мысль меня гложет. Тихо и навязчиво. В последнее время я слишком многого добился. Сломал боярскую оппозицию, начал реформы, заставил шестерёнки государства крутиться быстрее. А теперь интуиция, та самая, что всегда меня выручала на сцене и в жизни, снова шепчет: переборщил. Слишком рискованно и быстро действовал. За таким взлётом может следовать падение. Где-то таится угроза, невидимая, неосязаемая, но неизбежная. Я чувствую её кожей как приближение грозы. И это бесит больше всего. Не вижу, откуда ждать удара. Извне? От тех же поляков или шведов? Изнутри? От тех, кто притих и затаился, смирившись пока с моей волей? Это слепое ожидание выматывает сильнее любой явной опасности.

Карета въезжает в Спасские ворота, и суета кремлёвского двора ненадолго отвлекает. Приказной люд деловито снуёт между казёнными зданиями, стрелецкие патрули чётко отрабатывают службу. Порядок, а может видимость полного порядка? Все привыкли, что их государь — странный. Не спит после обеда, не пропадает на псарне или на охоте неделями, не засиживается на пирах с боярами. Он молится, работает, читает непонятные книги и требует того же от других. И эта привычка начала менять сами устои дворцовой жизни. Суета стала деловой, а молва более осмысленной.

Поднимаюсь по лестнице в свои покои. Прохожу через сени, где на стенах висят изображения святых и праведных князей в тёмных, почти чёрных от времени красках. Дубовые половицы под ногами слегка поскрипывают. Воздух прохладен и насыщен запахом воска. Вхожу в приёмную палату. Высокий потолок с мощными сводами расписан причудливыми травяными узорами и изображениями единорогов — символов чистоты и могущества. Стены обиты тёмно-малиновым сукном, на котором золотом поблёскивают широкие рамки икон. У печи, облицованной расписными изразцами с синими цветами, на резной лавке за столом что-то пишет приставленный сюда стряпчий. Он вздрагивает и вскакивает при моём появлении, замирая в почтительном поклоне. Киваю ему, прохожу дальше.

Личная опочивальня — место куда более скромное. Кровать с высоким изголовьем, большой стол, заваленный свитками и несколькими книгами в кожаных переплётах. В красном углу — складень с образами, перед котором теплится лампада. Ничего лишнего. Роскошь тронных залов — для внешнего эффекта и красочной игры. Здесь же я должен отдыхать и думать. Или пытаться думать, пока мысли путаются в клубок тревог и сомнений.

Вспоминаю, что обещал сразу по приезду навестить сестёр. После венчания и тех кровавых зимних событий с боярским бунтом что-то в них изменилось. Стали тише, отстраненнее. Раньше могли прибежать, обнять, поболтать, спросить. Теперь лишь почтительный поклон, сдержанная улыбка и взгляд, устремлённый куда-то в сторону. Боятся? А может, в них говорит родовая боярская кровь, не могущая простить расправы над «своими»? Или их смущает моя новая роль «пастыря», в которую я сам же себя и загнал? Надо понять. Нужно почувствовать их настроение. В этой вотчине интриг и шёпота, женская половина дворца зачастую видит и знает больше, чем вся моя гвардия и приказ Хитрово.

Привожу себя в порядок. Решаю идти. Выхожу из опочивальни, направляясь вглубь дворца, его женскую половину. За мной следуют двое служилых. Больше и не надо, — охраны здесь с избытком. Длинные, немного темноватые переходы. Стены расписаны библейскими сюжетами, но краски начали тускнеть. Из небольших окон льётся мягкий вечерний свет, ложась на пол золотыми квадратами. Внезапно воздух запах чем-то домашним, — печёным хлебом и сушеными травами. Охрана не идёт дальше. Я на женской половине.

Мои шаги эхом отдаются под сводами. По пути встречаю двух мамок, несущих полотенца. Они шарахаются в сторону, прижимая свёртки к груди и опуская глаза. Слух о моей святости и суровости работает безотказно, а горьковатый привкус от этого осадком ложится на язык.

Подхожу к резному дубовому порогу большой светлицы. Из-за двери доносится низкий, мелодичный, размеренный голос. Останавливаюсь в тени, не решаясь войти и нарушить атмосферу.

В горнице, залитой мягким светом от лампад и высоких восковых свечей, сидят сёстры и десяток придворных девиц. Все они заняты рукоделием. А в центре круга на низкой скамеечке, восседает старая сказочница Маремьяна. Лицо у неё морщинистое, но глаза блестят молодым, живым огнём. Она рассказывает, и все слушают, затаив дыхание.

«…И повёл тогда Иван-царевич свою суженую, Василису Премудрую, под белы руки к царю-батюшке. А та вся в шелках да в жемчугах, краше ясного солнца. Говорит царю: „Вот, батюшка, моя избранница. Не из простых она, а из мудрых. Не суди по роду, а суди по уму да по добродетели“. Усмехнулся царь, посмотрел на бояр своих спесивых, что дочерей своих прочили за царевича, и молвил: „По уму, говоришь? По добродетели? Что же, испытаем!“ И загадал он Василисе три загадки мудрёные…»

Глава 15

Дела семейные и не только

Слушаю сказочницу и мысленно отмечаю: вот она, настоящая актриса. Никаких декораций, никакого пафоса — один только голос, умение держать паузу, да игра глаз. Восхитительно! Эта Маремьяна на своём месте куда убедительнее, чем иной боярин в Думе. Она верит в то, что говорит и заставляет верить других.

Первой меня замечает младшая Татьяна. Её взгляд отрывается от прялки, скользит по моей фигуре в дверном проёме и на милом, круглом лице появляется удивление, а затем быстрая, искренняя улыбка. Она откладывает веретено и поднимается мне навстречу, тихо шурша своим шелковым платьем.

Сидящие рядом девушки следом за ней тоже замечают меня. В горнице мгновенно возникает движение: все встают, кланяются, прячут руки с работой. Даже сказочница умолкает и припадает к полу, словно старая курица. Идиллическая картина была полностью разрушена моим появлением.

— Братец! — первая нарушает тишину Татьяна, подходя ко мне. — А мы уж думали, сегодня не вернёшься из Покровского. Говорили, ты на мануфактурах пропадаешь.

Голос десятилетней Танюши мягок и непринуждён. Из всех сестёр она ко мне относится проще всего и совсем не боится. Она не присутствовала на казни дяди Никиты и, возможно, до конца не прочувствовала последние изменения.

— Дела удалось закончить быстрее, — отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал как можно теплее. — Строительство идёт, станки в пути. Скоро будем сукна делать для армии. Пока, конечно, оно грубое, жёсткое, толстое, но зато оно своё.

Из круга девиц доносится чей-то вздох. Старшая Ирина покачала головой. — Вечно ты с мануфактурами, Алёшенька, — говорит она с укором. — Других забот у тебя, что ли, нет?

Чувствую в её голосе обиду. И дело явно не в мануфактурах. До сих пор, наверное, злится, что я отослал прочь её жениха, того самого датского принца Вальдемара? Мечтала о заморском принце и другой жизни. Теперь сидит здесь в тереме, вышивкой занимается. И винит меня в этом. А что мог поделать? Выдай на тот момент за иностранца, и тут же поднимется вой насчёт веры. А что с Русью бы стало? Она ведь слабая, — не выдержит такого династического брака. По кускам её сразу растащат. А, может, за Морозова выйти хотела, чтобы царицей стать? Нет уж, спасибо. Лучше пусть дальше обижается.

Третья, средняя сестра, Анна гасит назревающий спор.

— Проходи к нам, братец, — говорит она ласково. — Отдохни с дороги. Вели подать сюда ужин. Соскучились мы по тебе.

Киваю и делаю знак одной из прислужниц у двери. Та мгновенно исчезает, чтобы распорядиться о трапезе. Прохожу в круг и сажусь на предоставленное почётное место. Девицы следом за мной робко рассаживаются. Маремьяна всё так же молчит, не смея молвить без разрешения.

— Продолжай, — киваю я ей. — Интересно же, какие загадки царь Василисе загадал.

Старуха с облегчением откашливается и снова заводит свою сказку. Но прежней лёгкости уже нет. Голос стал более подобострастным, тон поменялся. Искра ушла. Видно, что не умеет быстро приспосабливаться к обстановке, хотя постоянно выступает среди знати. Да, артисты будущего всё-таки сильнее.

Пока сказочница рассказывает, оглядываю горницу. Комната богатая и уютная. Стены обиты тёплым, вишнёвого цвета сукном. По лавкам разбросаны узорчатые подушки, прошитые золотыми нитями. В углу — большая киотка (застеклённый ящик или шкаф религиозного назначения) с древними, почерневшими от времени иконами в тяжёлых серебряных окладах. Печь — настоящая жар-птица, вся из расписных образцов с синими цветами, птицами и диковинными зверями. Горница пахнет древесным дымом, воском, сушёными яблоками и травами, что разложены по полочкам.

Сами сестры одеты по-домашнему, но богато. На Татьяне — сарафан из голубого шёлка с вышитым на нём журавлями. Шестнадцатилетняя Ирина предпочла тёмно-зелёный бархат, оттенявший её русые волосы. Анна — в вишнёвой понёве и белой рубахе с шитьём по вороту и обшлагам. Она, конечно, удивила. Обычно понёву одевают замужние, но средняя сестрёнка всегда имела на всё своё особое мнение.

Сказка подходит к концу. Василиса, разумеется, отгадывает все загадки и предстаёт во всей мудрости и красоте. Девицы вздыхают с облегчением и одобрением. Сказочница замолкает и снова кланяется мне в ноги.

Наконец, вносят ужин, а я остаюсь с близкими наедине. Но сначала поесть. Сегодня ужин у нас постный: грибные похлёбки, пироги с рыбой, солёные грузди, овсяной кисель с мёдом. Первое время едим с сёстрами молча. Но Татьяна вдруг не выдерживает.

— Скучно нам, братец, — говорит она, ковыряя ложкой в миске. — Совсем скучно. В городе, слышно, новые палаты каменные строят, немцы какие-то по улицам ходят в смешных штанах, а мы здесь сидим словно в клетке.

— Да вас же никто не держит, — удивляюсь. — Выезжайте на богомолье или подмосковные вотчины…

— Это совсем не то! — возмущается Ирина, и в её глазах вспыхивает давно копившееся раздражение. — Это не развлечение вовсе. Мы хотим посмотреть на травлю!

— Какую ещё травлю? — спрашиваю, чуть не поперхнувшись киселем.

— Самую обычную! — подключается Анна, и её обыкновенно спокойное лицо оживляется. — Батюшка всегда устраивал. Медведи с добрыми молодцами боролись…Так весело было! А ты ничего такого не делаешь. Всё работа да молитвы.

Меня передёргивает. Кровь, кишки, крики умирающего человека и рёв зверя — вот их «весело».

— Какая же это забава, — говорю, стараясь сдержаться. — Смотреть как медведь молодца калечит?

— Да не всегда же калечит! — не унимается Татьяна. — А даже если кто и помрёт, то хоть народ порадует.

— Ты всегда был странный, Алёшенька, — вздыхает Ирина. — Не любил ни охоты, ни кулачных боёв, ни травли. Всё больше по церквям да с книгами. Но мы-то здесь при чём? Почему из-за твоих странностей должны скучать?

Мысленно посылаю себя в далёкое эротическое путешествие. Зачем я вообще сюда пришёл? Сидел бы в кабинете, да карты изучал. Нет, надо было пойти, «почувствовать настроение». Почувствовал.

— Ладно, — сдаюсь, понимая, что спор бесполезен. — Велю организовать.

Три лица рядом со мной тут же проясняются. Даже Ирина удостаивает меня лёгкой, едва заметной улыбкой. Проклятье! Теперь и правда придётся устраивать это кровавое месиво. Может, хоть зверей одних травить, без людей? Или ввести какие-то правила…Бред. Отступать некуда. Обещал.

Разговор плавно перетекает на другие темы. Девушки оживляются, начав делиться услышанными от подружек сплетнями.

— А у воеводы Жданова, слышь, дочка сбежала, — тараторит Татьяна. — Со стрельцом! Представляешь? Её нашли вёрст за пятьдесят от Москвы, в телеге с сеном. Теперь её, бедную, в монастырь навечно упрячут.

— Это ещё что! — подхватывает Анна. — А у Крюковых-то, что творится! — Жена его, говорят, приворотный корень подмешивала в питье, чтобы муж по сторонам не смотрел. А он его почуял, избил жестоко и теперь судится, чтобы её силой в монастырь упечь. Скандал на весь город!

— А ко мне сваха приходила от Злобиных, — важно сообщает Ирина, снова чувствуя свою значимость, как старшей. — Просят руки одной из наших девиц для младшего сына. Но я слышала, что он, — сестра понижает голос до шёпота, не то чтобы очень здоров. Слух идёт, — падучей страдает. Так что я отказала. Негоже нашу девку за такого отдавать.

Слушаю этот поток придворной жизни, смеси из настоящих трагедий и мыльной оперы и понимаю какой же это маленький, замкнутый мир. Все всех знают, все обо всём судачат. И каждая такая история — настоящая драма для её участников. А для остальных — всего лишь повод для пересудов за рукоделием.

Постепенно беседа стихает. Ужин идет к концу. Чувствую, что пора уходить, оставляя их собственному миру.

Тут Татьяна внезапно поворачивается ко мне.

— Алёшенька, а правда, что ты велел искать себе по всей Руси невесту? — спрашивает она прямо, по-детски.

— Правда, — подтверждаю. — Обычай такой. И бояре настаивают. Надо царству наследника давать. Так что смотрите, — добавляю с лёгкой ухмылкой, — скоро у вас будет новая сестра.

— Только бы не спесивая, — тихо вздыхает Анна.

Встаю из-за стола.

— Мне пора. Дела ждут. Отдыхайте.

Прощаюсь со всеми. Сёстры провожают меня до порога светлицы. Возвращаюсь в свои покои, а в голове всё ещё стоит шум от сплетен и глупой просьбы устроить травлю. Чувствую, что несмотря на всё родство, сёстры меня не понимают и побаиваются. Да и ладно. Лишь бы не мешали. А травлю всё-таки придётся устраивать. Чёрт побери это дурацкое Средневековье!

* * *

Осень в степь пришла рано. Трава пожухла и окрасилась бурым цветом. Холодный ветер гнал по бескрайнему простору низкие, рваные тучи и выл в ушах у всадников. Именно это время крымские татары выбирали для набегов. Реки обмелели и их легко переходить, земля подморожена первыми холодами. Но главное, — урожай у русских уже убран, а значит, есть что грабить.

Двое лазутчиков, Степан и Мирон, лежали в высокой, сухой траве на вершине одного из немногих холмов. Внизу по старой Ногайской дороге, тёк нескончаемый поток всадников. Пыль столбом стояла над дорогой, сливаясь с низким небом. Воздух гудел от топота тысяч копыт, скрипа телег, гортанных криков. Степан, бывалый воин со шрамом через всю щеку, молча, с каменным лицом считал знамёна.

— Тысяча…Три…чёрт, Мирон, больше восьми тысяч, — прошептал он, и в его голосе впервые за долгую службу прозвучала тревога.

Мирон, парень с широким испуганным лицом, лишь молча кивнул, не в силах оторвать глаз от этого живого, вооружённого потока. Ему казалось, что он будто чувствует запах чужаков — даже здесь, в отдалении.

— Голубей, — резко скомандовал Степан не отворачиваясь. — Быстрее! Обоих сразу выпускай. Пиши: «Большая сила. Более восьми тысяч. Идут старой Ногаской. К Усманскому участку».

Пальцы Мирона дрожали, но он быстро и чётко вывел знакомые буквы на двух крошечных листках бумаги. Они скатали их, вложили в трубочки и прикрепили к лапкам птиц, спокойно ожидавших поручения.

— Летите, родимые, — прошептал Мирон и подбросил их в воздух.

Два голубя стремительно взмыли вверх, сделали над холмом всего один круг, словно ориентируясь, и помчались на север, к тёмной полоске леса на горизонте, где проходила Засечная черта. Степан следил за ними взглядом, пока они не превратились в едва заметные точки, а затем и вовсе не исчезли из вида.

— Успеют? — тихо спросил Мирон.

— Должны успеть. Теперь и нам самим пора. — Сказал Степан, отползая от гребня холма к спрятанным в лощине коням.

Спустя несколько часов на Усманском участке недавно отремонтированной Засечной черты царило напряжённое ожидание. Полученная голубиная почта уже лежала в руках у воеводы Ивана Безобразова. Но что он мог сделать? Под его началом был всего один недавно сформированный солдатский полк — полторы тысячи человек да горстка пушкарей. Десяток рейтар в расчёт даже не брался, — те действовали больше для разведки. Поместного ополчения, этих дворян с холопами, которые всегда составляли костяк обороны, не было и в помине. Указ царя всё перевернул.

— Будем стоять? — спросил у воеводы его племянник, молодой сотник Григорий.

— А куда деваться? — мрачно бросил Безобразов. — Сзади деревни, села. Не уйти нам. Полк на позиции! Пушки на валу установить! Резерв у ворот собрать! Господи, помоги…

Солдаты нового строя, ещё пахнущие крестьянскими портами, но уже одетые в одинаковые кафтаны, с трудом, но послушно занимали свои места за невысоким земляным валом. В их глазах был страх, но не паника. Их уже несколько месяцев муштровали, учили держать строй, заряжать мушкеты под команду. Сейчас эта недолгая подготовка была их единственной опорой.

И вот они появились… Сначала была лёгкая пыль на горизонте. Затем поток превратился в чёрную, подвижную массу. Орда растекалась по степи, как разлившееся масло, обтекая холмы и пологие склоны. Её вой доносился ветром, — дикий, многоголосый, пугающий.

Бой начался с перестрелки. Лёгкие татарские всадники подскакивали почти к самому валу, осыпая защитников тучей стрел, и откатывались назад с ловкостью волков. Русские солдаты, сжимая свои тяжёлые мушкеты, палили залпами. Грохот ружейных залпов смешивался со свистом стрел и криками раненых. Дым застилал глаза.

— Не стрелять без команды! Держать позиции! — хрипели офицеры, бегая вдоль линии.

Но дисциплина, скреплённая лишь несколькими месяцами тренировок, начала давать трещины. Ряды смешивались. Кто-то, получив рану, падал с вала в вниз. Крики стали громче, в них уже слышалась не только боль, но и отчаяние.

Татары, почувствовав слабину, усилили натиск. Основная масса конников спешилась. Под прикрытием лучников они кинулись к самим укреплениям. Это был уже не наскок, а прямой штурм!

— За мной! — закричал Безобразов, понимая, что ещё немного и враг ворвётся внутрь укреплений. Две сотни бойцов бросились в контратаку. Завязалась яростная, кровавая рукопашная. Скрежет стали, хрипы, матерная брань, дикие крики татар. Русские дрались отчаянно, осознавая, что пощады никому не будет. Но их было слишком мало. Крымчаки лезли и лезли вперёд. Уже в нескольких местах им удалось прорваться внутрь. Битва стала распадаться на отдельные очаги отчаяния.

С высокого холма, буквально в версте от боя за всем этим наблюдал предводитель отряда, мурза Али-бей. Худощавый, с длинными седыми усами, он сидел на своём белом аргамаке неподвижно, словно изваяние. Лишь его глаза, узкие и чёрные, внимательно следили за схваткой. На лице мурзы появилась лёгкая, холодная улыбка. Всё шло как надо. Эти русские упрямы, но их мало. Сопротивление вот-вот рухнет. Ещё немного — и можно будет послать в атаку свежую конницу, чтобы добить остатки и начать безудержный прорыв в богатые русские земли. Он уже мысленно подсчитывал будущую добычу и количество возможных рабов.

Но его планам не суждено было сбыться. Внезапно с северной стороны, из лесной чащи, раздался громкий, пронзительный звук рожка, за ним другой, третий. На опушке показались знамёна. Свежее подкрепление из ближайшего гарнизона спешило к месту сражения. Оно шло ровным, быстрым строем, без криков и под барабанный бой. Их появление было настолько неожиданным и своевременным, что показалось чудом.

Усталые, измотанные защитники засеки увидели это и воспрянули духом. Новые силы с ходу вступили в бой, ударив во фланг крымчакам, увлечённым штурмом. Натиск врага захлебнулся. Али-бей, увидев новые русские знамёна, выругался и резким жестом отдал приказ трубить отступление.

Татары, начавшие было грабить обоз и добивать раненых, стали быстро откатываться. Скоро их отход превратился в беспорядочное бегство. Всё было кончено. Степь перед засекой была усеяна телами людей и лошадей. Дым орудийных выстрелов медленно рассеивался в холодном осеннем воздухе.

Русские войска одержали победу. Но далась она им огромной ценой. Потери были страшными. Полк Безобразова был практически уничтожен. Свежие отряды подкрепления тоже понесли серьёзный урон.

Али-бей, отъехав на безопасное расстояние, оглянулся на дымящееся поле боя. Его лицо было мрачным, но не расстроенным. Да, пришлось отступить. Но он увидел главное: русских очень, очень мало. Они дерутся упорно, но их подготовка слаба. Русские лишь чудом успели подтянуть резервы. Вот только как? Откуда они узнали так быстро? Это слегка тревожило. Но в то же время и обнадёживало.

Он не видел дворянских всадников. Не было ни одной серьёзной конной атаки за весь бой. А это значит, что татарам не грозит ни преследование, ни стремительный контрудар. Они могут грабить и уходить безнаказанно.

«Хан должен это знать», — подумал Али-бей, поворачивая коня на юг. — Нужен не мелкий набег, а большой поход. И не на ближайшие сёла и города, а прямо на Москву. Русские починили свои стены, но за ними пусто. Они слабы. Самое время их бить!

Мурза пришпорил коня, уже строя в голове планы и подбирая слова для доклада хану. Поражение сегодня сулило гораздо большую победу завтра.

Глава 16

Время торговать и стрелять

Русь испокон веков держалась на реках. Широкие, как море, Волга и Кама, стремительная Ока, извилистая Москва-река, суровые северные Двина и Печора — все они были не просто большой водой с рыбой. Это были дороги, широкие и гладкие, проложенные самой природой. Летом и осенью по ним скользили струги и дощаники, плоты и парусные лодки. Зимой скованные льдом, они превращались в санные маршруты. Весной реки оживали, вздувались от талых вод, сокрушая всё на своём пути и напоминая о дикой, необузданной силе. Они были красотой и гордостью земли русской, её богатством и постоянным источником еды. В то же время реки выступали и большой опасностью. Помимо весенних разливов, сносивших деревни, коварных омутов, тянущих в себя неумелых пловцов, реки таили и другую беду — лихих людей.

Банды ушкуйников (пиратов) и простых разбойников с давних пор облюбовали речные крутояры и лесные протоки. Они подстерегали купеческие караваны, грабили прибрежные селенья, убивали и уводили в полон. Для них река была не дорогой жизни, а источником лёгкой наживы. Но в нынешний год на Волге, главной артерии страны, стало тесно и опасно для разбойного люда…

Старший стрелецкий десятник Иван Борода, прищурившись, смотрит с высокого берега на широкую гладь реки. Рядом с ним, затаившись в кустах орешника, сидят пятеро стрельцов из его отряда.

— Тихо вы, черти, — шипит Борода не оборачиваясь. — Словно в кабаке сидите, а не в засаде.

Они находятся здесь, отрабатывая свою смену, уже второй день, неподалёку от новой недавно отстроенной пристани, что ниже по течению от Каширы. Отсюда с высоты, виден речной плёс, сама пристань и подъездная дорога. Место здесь явно лакомое для ушкуйников — укромная заводь, новый причал, куда могут причалить для «отдыха» любые суда. Казалось бы, их дежурство должно закончиться и в этот раз спокойно, но ситуация меняется. В полдень к пристани причаливает большой, видавший виды дощаник. Люди с него сходят на берег, но ведут себя странно: не идут в посёлок за припасами, не чинят снасти, а разбредаются по окрестностям, будто высматривая что-то. К вечеру подходят ещё два струга. Заметив у прибывших много оружия, десятник окончательно понимает, что дело нечисто.

— Глянь-ка, — говорит самый глазастый из стрельцов по имени Фрол, вдруг тыча рукой в сторону пристани.

Внизу у причала, начинается движение. Тёмные силуэты людей грузятся на самое большое судно. Слышится приглушённый скрип уключин, короткие, отрывистые команды.

— Готовятся, сволочи, — хрипит Борода. — Чую, ждут караван. Фрол, беги к нашим, скажи — пусть выходят. Пора.

Они действуют по отработанному плану. Пока пятеро стрельцов остаются в засаде на берегу, ещё два десятка во главе с сыном боярским Гришкой Сухоруковым уже сидят на быстрых стругах, укрытых в той же заводи, но чуть дальше. Их задача — перехватить разбойников на воде.

Борода заряжает пищаль, выжидает ещё минут двадцать, а затем командует:

— Бей!

Грянул залп. Пять пищалей плюнули огнём и свинцом в сторону дощаника. Один человек падает за борт, а двое других отшатываются, хватаясь за раны.

Но и бандиты не лыком шиты. Их атаман, здоровенный детина в синем кафтане, что-то громко орёт, и его люди рассыпаются по палубе. Не проходит и минуты, как в сторону вспышек выстрелов летят стрелы. Одна из них противным свистом вонзается в землю почти вплотную к ноге Бороды.

— Не зевай! Заряжай — кричит десятник, отползая чуть ниже.

Увлёкшись перестрелкой, ушкуйники не сразу замечают два стрелецких струга, внезапно показавшихся из-за мыса. На носу одного из них стоит Гришка Сухоруков, держа в руке короткий бердыш. За ним плотной стеной стоят его стрельцы, упираясь в борта тяжёлыми пищалями с сошками.

— Огонь! — ревёт Гришка, и его голос гремит над водой.

Грохот от залпа закладывает уши. Дым окутывает палубу. На дощанике кричат и отчаливают от пристани. Струги идут наперехват. Несколько минут и одно из стрелецких суден уже бьётся о борт дощаника с глухим скрежетом. Дерево трещит.

— Шабай! — кричат служивые и бросаются на палубу врага.

Завязывается рукопашная. Темнота, крики, звон стали, вопли раненых. Гришка, как самый умелый боец, действует быстро и жёстко. Мгновение, — и одному из ушкуйников он отрубает руку. Тот визжит от страшной боли, а затем его просто отшвыривают словно куклу. Атаман налетает на боярского сына с тяжёлой алебардой, но служивый проворнее. Он резко уворачивается, и бандит проваливается вперёд. Бердыш Гришки со страшной силой обрушивается ему на плечо. Хруст кости слышен даже через толстый кафтан. Ещё пара минут и оставшиеся в живых разбойники бросают оружие.

— Пощады! — вопит молодой ушкуйник в разорванной рубахе.

Бой стихает так же внезапно, как и начался. Над рекой стелется едкий дым, пахнет порохом, кровью и речной водой. Слышны стоны раненых.

На рассвете пленных разбойников, человек десять, связанных по рукам и ногам, выстроили на берегу у самой кромки воды. Пойманным зачитывается решение: «…за разбой, грабёж и убийство казнить смертию через повешение, дабы иным не повадно было».

Стрельцы приступили к делу без лишних слов. Закинули верёвки на толстые ветви трёх старых вязов, нависших прямо над водой. Подвели ближайшего. Это был тот самый молодой бандит, что первым запросил пощады. Он плакал и пытался вырваться.

— Меня заставили… — кричал парень, но на его шею молча набросили петлю.

Иван Борода стоял чуть поодаль с мрачным лицом. Он не любил эту часть работы. Рубить в бою — одно, а вот это…Но приказ есть приказ. И Борода понимал его смысл. Увиденное должно отпечататься в памяти у всех. У оставшихся в живых бандитов, которые, быть может, прячутся в лесах. У местных, чтобы знали — власть на реке теперь сильная и карает сурово. У купцов, чтобы верили и везли свои товары.

Один за другим разбойники вздёргивались. Их тела медленно поворачивались на ветру, отбрасывая длинные, уродливые тени на воды реки.

В полдень солнце стояло уже высоко. Река под его лучами искрилась и переливалась, будто усыпанная алмазами. Вода, ещё не утратившая прозрачности прошедших дождей, тяжело и мощно катила свои волны на юг.

По этой величественной глади, медленно, подчиняясь течению и редким взмахам весел, двигался большой, гружёный дощаник. На его высокой корме под навесом стояли два человека в добротных, хотя и походных кафтанах — купцы Игнат и Савелий из Ярославля. Их судно, сопровождаемое четырьмя вооружёнными наёмниками и десятком работников, везло на продажу в Астрахань обычный товар: качественное льняное полотно, смолу, дёготь, партию выкованных в Устюжне железных изделий.

Путешествие было долгим, но на удивление спокойным. Игнат, мужчина лет пятидесяти с окладистой седой бородой, пристально вглядывался в приближающийся поворот реки. Здесь у высокого яра, по слухам, ещё недавно было одно из самых гиблых мест.

— Гляди-ка, Савелий, — первым нарушил молчание Игнат, хмурясь и указывая рукой вперёд. — Вон на тех деревьях…Туча воронов кружат.

Савелий, помоложе и поплотнее, поднёс ко лбу ладонь, прикрываясь от слепящего солнца.

— Медведь кого сожрал, али волки теленка задрали… — начал он, но слова застряли у него в горле.

Дощаник медленно обогнул мыс. И стало видно всё.

На крепких вязах висел десяток тел. Они качались от лёгкого ветерка, неестественно вытянутые, с посиневшими лицами. Над ними с карканьем кружила стая ворон, а некоторые уже смело садились на плечи несчастным. От всей этой картины веяло леденящим душу давящим спокойствием и неотвратимостью.

— Матерь Божия… — крестясь, прошептал Савелий. Он отвернулся к борту, сглатывая подступившую тошноту.

Их судно, подхваченное течением, шло совсем рядом с повешенными. Теперь было видно каждую деталь: грубые холщовые мешки на головах казнённых, просмолённые верёвки, врезавшиеся в шеи, разномастную, но добрую одежду покойников. На каждом трупе висела дощечка с надписью: «Смерть ушкуйникам». От этого становилось ещё жутче.

Работники на судне притихли, перестав даже грести. Все смотрели на повешенных с суеверным ужасом и любопытством. Один из парней, румяный и крепкий, перекрестился и плюнул через левое плечо, чтобы не сглазить.

— Проходим, не зевай! — сурово крикнул старший из охраны, но и сам не мог оторвать глаза от зрелища.

Только когда зловещие вязы остались за кормой, на судне вновь послышались голоса — тихие, но одновременно взволнованные.

— Видал, Игнат? — Савелий вытер платком лоб. — Да это команда Рваного Уха! Я того паренька крайнего узнал. Они с прошлого года за моим стругом гонялись. Еле тогда ушли. А их тут…на сук вздёрнули.

Игнат молча кивнул, его обычно благодушное лицо было серьёзным, а руки дрожали.

— Теперь понятно, отчего на этом плёсе тихо стало. Раньше здесь стрельбу да крики за версту было слышно. А нынче — словно и не бывало лихого люда.

— Да уж… — Савелий с облегчением вздохнул, отходя от борта. — Царские стрельцы, видно, работу знают. Не то что раньше. Помнишь, как воеводы отсиживались по острогам, а на реке ушкуйники хозяйничали.

— А как же, — хрипло усмехнулся Игнат. — У начальства другие заботы бывали. За проход по реке — плати. У каждого городка свой мытник стоит, свою мзду требует. Всем плати, а пройдёшь, смотри в оба глаза — не мелькнёт ли лихая шапка.

Он на мгновение замолчал задумавшись. — Нынче что? Плывёшь и знаешь: на плёсах стрелецкие струги дежурят. А ещё новые причалы строят, порты ремонтируют. И не у каждого городка теперь плати, а одну пошлину в начале пути внеси и иди себе на здоровье. Словно дома ходишь и никто тебя не трогает.

Савелий оживился. — И то верно! Единая пошлина — это сильно. В прошлый раз в Нижнем единожды платил и мне бумагу с печатью дали. Едешь, показываешь её на заставах — и никто тебе не указ. Никаких тебе внезапных поборов и никаких «пропуск-то твой купец устарел». Всё понятно и удобно!

— А я слышал, что разбойников стрельцы не просто так ловят. Им за каждого пойманного лихого человека из казны доплата идёт. Потому они нонча на реке, как голодные волки на зайца. Если учуяли, — не отстанут.

— Верно, — поддержал его Савелий. — Интерес он всегда двигатель дела. У стрельцов теперь интерес с нашим купеческим совпал. Им — награда и честь, нам — безопасный путь. Всё в барыше.

Дощаник тем временем поравнялся с той самой новой пристанью. Было видно, что её только недавно достроили: пахло свежим деревом, а на берегу дымилась походная кузница, где чинили какую-то тележную ось. У сходней стояли караульные служивые. Стрелецкий десятник, заметив купеческое судно, лишь кивнул и махнул рукой: мол, проходите.

— Вот видишь, — сказал Игнат, указывая на стрельцов. — Никто не бежит с криком «стой, плати!» Государь хоть и молод, а дело знает. Чует, что казна от торговли полнится и растёт.

— Так оно и есть, — согласился Савелий. — При прежних царях нам купцам приходилось меж бояр да воевод лавировать, как меж льдин в половодье. То один прищемиться, то другой обухом по башке треснет. А теперь правила ясны. Плати положенное, не нарушай указов, не вези контрабанды — и торгуй на здоровье. Никто тебя обидеть не посмеет. Вон, — он снова указал на берег, где за пристанью виднелись аккуратные амбары, — склады новые строят. Значит, и товару больше пойдёт, и хранить его можно с выгодой.

— Выходит, Игнат, теперь наше время пришло? Время купцов?

— Получается, что так, Савелий. Торговля… — Он широко взмахнул рукой, очерчивая горизонт с бескрайней рекой и лесами. — Торговля, брат, безгранична. В Астрахани продадим — в Персию выглянем. Из Персии — к индийцам проторяй дорожку. Царь-то это понял. Казне от нашей прибыли — доля, а ему — мощь государства. Вот и выходит, что нам с ним по пути. Наступает наше время, купеческое. Время, когда расчёт и договор важнее родовитости и грубой силы.

Они стояли молча, глядя на убегающую вперёд речную гладь. Никаких лихих шаек, никаких криков с берега. Только плеск воды о борт, шум чаек да мерный скрип уключин. И это молчание было красноречивее любых слов. Оно сулило долгие, спокойные и прибыльные плавания. Оно знаменовало собой новую эпоху…

В Академии наук, глазами Мишки

Отдел военных наук в Академии был местом особенным. На столах, полках, шкафах стояли и лежали не только книги, но и куча мушкетов, пищалей, доспехов, чертежи крепостей. Возглавлял всё это хозяйство человек с умными, быстрыми глазами и руками, вечно испачканными в саже или масле, — Андрей Фёдорович Головин. Он когда-то служил в пушкарском ведомстве, но его пытливый ум искал не просто исполнения приказов, а лучших решений.

Сегодня он собрал нас, кто был свободен от своих основных задач, у большого дубового стола. На столе лежала странная вещица: небольшая трубка из грубой бумаги, перевязанная ниткой с одного конца и чем-то наполненная.

— Братья учёные, — начал Андрей Фёдорович, вертя в руках эту трубку.

— Новую задачу нам государь лично указал. Задачу кровной важности. Видите сию диковинку?

Мы переглянулись. Выглядела вещица неказисто.

— Это бумажный патрон. Штука для Европы почти невиданная. Где-то в единичных полках пробуют, но толком не используют. Считают, может, баловством. А наш государь Алексей Михайлович в нём будущее видит. И я с ним согласен.

Он разорвал бумажную оболочку. На стол высыпалась порция пороха, а следом выкатилась круглая пуля.

— В чём соль? — Андрей Фёдорович обвёл нас взглядом. — Скорость, братцы! Представьте бойца на поле боя: откусит кончик патрона, подсыпает порох на полку замка, остальное — в ствол, затолкает пулю с бумагой шомполом — и стреляй. Всё! Никаких отмеренных зарядцев, никаких отдельных пульниц. В три, а то и в четыре раза быстрее. Солдатская линия даст не один залп, а три, в то время пока неприятель будет к первому готовиться. Сила огня возрастёт неслыханно!

Мы слушаем затаив дыхание. Идея и впрямь казалась гениальной в своей простоте.

— Но вот беда, — Головин смял пустой бумажный цилиндрик. — Образец этот — голландский. Для показа. В бою даже иноземцы признают, никуда не годится. Бумага слабая, отсыревает быстро, порох сыпется. Нам же надобно создать свой, русский патрон! Крепкий, надёжный, чтобы и в дождь, и в походной тряске не подвёл. Чтобы порох в нём был всегда сухой, а бумага рвалась ровно и легко. Задача ясна?

Мы с жаром взялись за работу.

Первую партию делали с восторгом первооткрывателей. Взяли самую обычную писчую бумагу, что была в Академии, скрутили из неё аккуратные трубочки. Насыпали отмеренный порох, вложили пулю, перевязали суровой ниткой. Гордо демонстрируем Головину.

— Испытаем, — сказал он без особого энтузиазма.

Выходим на учебный двор. Глава отдела пытается откусить кончик нашего патрона. Не получается. В итоге кончик рвёт руками. Порох на полку подсыпается. Мушкет заряжается. Выстрел.

— Слишком крепкая бумага, — говорит Головин. Солдат не волк, чтобы с такой силой рвать зубами. Он должен откусывать легко и быстро.

Через пару дней мы скручиваем патроны из тонкой бумаги. На этот раз Андрей Федорович откусывает кончик без проблем. Но когда он заталкивает патрон в ствол, тонкая бумага рвётся у него прямо в пальцах. Порох высыпается, а пуля падает в грязь. Зарядить не удалось

— Хлипковато, — вздохнул Головин. — В суете боя солдат будет ронять их, сжимать в подсумке. Нужна золотая середина. И думайте над пропиткой. Бумага не должна тянуть влагу.

Третья попытка стала для нас унизительной. Мы нашли бумагу попрочнее и гибче. Решили проблему с пропиткой — окунули готовые патроны в слабый раствор селитры и воска. Просушили. Патроны стали жёстче и на вид — надёжнее. Испытание на откусывание прошло успешно. Зарядили. Прогремел выстрел. Но когда стали чистить ствол, оказалось, что бумажная оболочка сгорела не полностью. Обугленные остатки намертво забили нагар в канале ствола. Чистить его пришлось долго и яростно, скребком и шомполом. В бою такая бы «чистка» обернулась бы верной смертью.

— Не та пропитка, — хмуро заключил Головин. — Или не те пропорции. Ещё и нагар. Патрон должен сгорать без остатка.

Следующие две недели окончились также безрезультатно. Мы перепробовали десятки сортов бумаги. Смешивали множество пропиток: воск, селитру, камедь, даже пробовали мыльный раствор. Всё было не то.

Перелом наступил, когда за дело взялся тихий и скромный Оська, который обычно молча наблюдал и выполнял то, что ему велят. Он принёс в лабораторию не бумагу, а… тряпьё.

— Мы же бумагу делаем, — удивился я.

— Бумагу из разного можно готовить, — ответил Оська. — Значит, и свой состав можем сварить.

Идея была безумной. Но других мыслей уже не было. Мы собираем старые льняные и пеньковые холсты, рвём их в клочья, варим в чане с щёлоком, полученным из той же золы. Выходит жидкая кашица. Сушим. Получились грубые, сероватые листы бумаги. Неказистые, но очень прочные на разрыв.

— Теперь пропитка. — говорит Оська. — Предлагаю пробовать не снаружи, а изнутри, ещё на стадии варки.

Добавляем в чан немного селитры и мёду для клейкости. Высушиваем новые листы. Получаются упругими, шероховатыми.

С замиранием сердца скручиваем из этой бумаги партию патронов. Они выглядят бледно и невзрачно, но на ощупь чувствуются крепкими и в то же время податливыми.

Выходим во двор. Андрей Фёдорович берёт патрон. Легко, почти без усилий откусывает кончик. Выплёвывает его. Подсыпает порох на полку. Вкладывает в ствол. Шомпол двинулся плавно, без задержек. Прицеливается. Выстрел грянул чётко и громко.

Застываем в ожидании. Головин принялся чистить ствол. Шомпол с протиркой прошёл легко, почти без усилий. Он вытаскивает его и показывает нам. Обугленных комков бумаги не было. Патрон сгорел почти полностью.

Минуту стояла тишина. А затем двор огласили неистовые крики радости. Смеясь, мы подбрасывали в воздух Оську, нашего скромного гения. Даже суровый Андрей Фёдорович улыбнулся своей редкой, но искренней улыбкой и похлопал изобретателя по плечу.

— Молодцы, братцы! Вышло! Надо будет записать «технологию», чтобы мануфактуры наладили массовое производство.

Начинаем расслабляться, но Головин вдруг вновь становится серьёзным.

— Патрон — это полдела, — говорит он.

Мы затихаем, предчувствуя не менее сложную задачу.

— Алексей Михайлович изволил сказать: «Пикинеры в новой армии не нужны. Дорого и неудобно». — Глава военного отдела сделал паузу, глядя на нас. — А коли нет пикинеров, то кто врага в бою остановит? Сейчас мушкетёры вместе с пикинерами сражаются, а это требует слишком длительной выучки, что государю не по душе. Значит, надобно, каждому мушкетеру дать такое оружие, чтобы он мог и стрелять, и колоть.

Головин подходит к стойке, где висят различные образцы оружия, и берёт длинную, тяжёлую пику.

— Вот она, пика. Устарела. — Он откладывает её в сторону. Затем хватает мушкет. — А вот и наш товарищ. Так вот. Задача: сделать так, чтобы к этому мушкету можно было примкнуть клинок. Короткий, прочный, чтобы солдат мог с ним как с коротким копьём ходить в атаку. Чтобы после залпа он не отступал за шеренгу пикинеров, а сам шёл вперёд, примкнув этот штык…

Глава 17

Свет знания и веры

За окном уже давно стемнело, но моя работа не закончилась. Надо принять ещё одного посетителя, но зато какого. Каждая встреча с Артамоном Сергеевичем Матвеевым, моим старым товарищем по детским играм, зажигала во мне тихий, но упрямый огонёк надежды. Казалось, вот он — человек, способный вытащить Русь из трясины дикости на светлую дорогу просвещения. Глава недавно созданного Приказа книжного учения был человеком невероятной учёности и широчайшего сердца. И вот Матвеев снова идёт ко мне. А на душе — горький привкус стыда. Ведь это он, с непоколебимой верой в будущее, предложил учредить Академию наук, а следом за ней и всякие школы. А я? Голова моя устроена иначе. Никогда сильно не разбирался ни в хитросплетениях истории, ни в тонкостях политики. Сила моя в ином — я умею читать людей словно открытую книгу.

Этому научила меня прошлая жизнь, театральные подмостки. Когда годами всматриваешься в лица, в чужие судьбы, учишься видеть душу через маску. Попробуй-ка подделать истинное чувство! Это подвластно единицам. Взгляд, жест, едва заметная дрожь в голосе — всё выдаёт. И постепенно начинаешь безошибочно отличать искру таланта от обыденности. Меня всегда удивляло это пренебрежительное отношение к лицедеям. Ведь чтобы стать артистом, надо пройти настоящие круги ада: сначала огромный конкурс в театральное училище, затем ужасная конкуренция среди коллег и бесконечные подковёрные интриги…Зато какая закалка рождается в этих испытаниях!

В дверь постучали, — уверенно и чётко.

— Войди, — говорю устало.

Она отворяется, и в свете свечей появляется высокая, прямая фигура Матвеева.

— Здравствуй, Артамон Сергеевич! Проходи, садись. Жду твоего доклада. — Указываю на стул напротив, отодвигая в сторону кипу бумаг.

Матвеев почтительно кланяется и занимает своё место.

— Благодарю, государь. Приказ книжного учения работает уже седьмой месяц. Докладываю.

— Наконец-то. Рассказывай. Как дела в новом приказе? Всё ли удалось организовать? — Откидываюсь на спинку кресла, внимательно глядя на главу нового ведомства.

Матвеев протягивает бумагу.

— Сначала о его устройстве, Алексей Михайлович. Разделил приказ на три стола. Первый — учебных образцов и литературы. Второй — подготовки учителей. Третий — контроля учения. В приказ взял подьячих и людей учёных. Приказ Большого прихода выделяет средства исправно. Жалованье учителям и дьякам платим в срок.

— Отлично. А что с результатами? Что уже сделано?

Отпечатали по тысяче экземпляров «Русской грамматики» и «Арифметики». Вот, изволишь видеть, — он протягивает учебник арифметики. — Буквы чёткие, объяснения ясные. Добавили примеры из жизни — задачи по измерению земли, расчёту товаров. Чтобы дети сразу понимали, где им пригодятся знания.

Беру книгу и пролистываю. Бумага была грубоватой, но печать чёткая. Вижу рисунки — корабль, здание с колоннами.

— Отлично. Именно то, что нужно. А кто с детьми будет работать?

— Привлекли наставников из частных школ, а ещё создали учительскую семинарию при приказе, — продолжает Матвеев. Обучаем владеющих грамотой, как просто объяснять детям сложные вещи.

Слушаю внимательно, и моя усталость совершенно испаряется.

— Теперь главное — школы. Как с ними? — пристально смотрю на Матвеева.

Тот достаёт ещё одну бумагу.

— Три десятка цифирных школ уже начали работать. Здания и мебель воеводы предоставили после вмешательства Богдана Матвеевича Хитрово.

— Надеюсь, сейчас хоть не мешают?

— Боятся, государь. Поняли, что за школами государев присмотр.

— Хорошо. А что с дальнейшим обучением?

— Лучших выпускников будем направлять в инженерные, классические, медицинские училища. В инженерных углублённо изучают ремёсла и механику. В классических — языки и делопроизводство. В медицинских — лекарное дело. Пока таких школ всего четыре: три — в Москве, одна — в Нижнем Новгороде. Но мы надеемся, что через года два подготовим ещё учителей.

— Вот это по-нашему! Значит, не зря усилия прилагаем. А что с высшим учением? С университетом? Чтобы как в Европе было.

— Государь…Будем откровенны. Пока — нереально. В первую очередь, из-за учителей. Наших мало. Знаю, предлагали иноземных звать, — те особо не хотят. Если и получится кого привлечь, так это единицы будут.

Молчу, глядя в окно, и понимаю, — губа у меня не дура. Захотел всего и сразу. Да, сказывается стресс. Когда мне Матвеев озвучил идею со школами, так я ему тотчас план-максимум накидал. Но и так неплохо.

— Понимаю. Слишком рано. Но работать над этим всё равно надо. Лет через семь свой университет хотя бы с 2 факультетами иметь нам необходимо. Мы сильно отстаём от Европы. Сейчас что-то у академиков выходит, но не будем кривить душой. В основном, они доводят до ума лишь то, что уже создано иноземцами, по их наработкам и при помощи огромных казённых вложений. Рано или поздно, без основательных знаний — Академию наук ждёт тупик. Нельзя этого допускать и собственная высшая школа — единственный здесь выход.

— Согласен, государь. Университет был бы великим делом. Отдам все силы на его создание.

— Не спросил главного. Дети как? Идут учиться? Из каких сословий?

— Идут! Как же им не идти? По твоему указу, в школах их досыта кормят. Каша, похлёбка, рыба бывает. Родителям ещё и пособия на одежду для ребятишек выплачиваем. Для многих семей это серьёзная помощь. Богатые, конечно, не ходят к нам, — выбирают себе частных учителей. Наши школы посещают дети ремесленников, крестьян, стрельцов…Идут с охотой. Люди поняли: без грамоты в дьяки, мастера не выбиться. Уже и мест для всех не хватает, но здесь пока я бессилен. Фёдор Михайлович отказывается выделять больше средств. Говорит денег в казне нет.

— Он тебя не обманывает. Сейчас непростое положение. Но всё равно будем стараться постепенно увеличивать число школ. Грамотные люди приносят больше денег. Казна в любом случае вернёт своё. А пока, делай что можешь: готовь новых учителей, печатай пособия.

— Понял, государь. Это труд моей жизни. Будет так, как ты сказал.

— Иначе и быть не может, — говорю тихо. — Ведь тогда всё это не имеет смысла. Ступай, Артамон Сергеевич. Работай. А я буду прорубать для тебя и твоих учеников дорогу в будущее.

Речь Посполитая, глазами Никона

Прошёл уже почти год, с тех пор как я вступил на эту землю. Год, что отделяет меня от Москвы, от келий Чудова монастыря, от Него. Год жизни в постоянном движении, в напряжении каждого нерва. Первые месяцы были здесь сплошной пыткой. Не из-за быта или вечного страха быть схваченным. И с тем, и другим сталкиваюсь постоянно, — это стало моей кожей. Нет. Главная мука — видеть то, во что превратили православную веру. Смотрю на это, и, мне кажется, я проваливаюсь в бездну.

Жилья у меня нет. Я — ветер, гонимый нуждой и целью. Ночую где придётся: в стогах сена, пропахших дождём и мышами, в покинутых баньках на окраинах сел, в хлевах, где дыхание скота согревает лучшей любой печки. Меня грабили дважды. Первый раз — простые разбойники. Отняли последние гроши и оставили в одной рясе. Второй — подвыпившие шляхтичи (польское дворянское сословие). Они не столько грабили, сколько издевались. Избили прикладами, пытались поджечь бороду, кричали что-то на своём лающем языке. Я лежал в пыли и чувствовал не боль, а жгучую жалость к ним. Они не ведали, что творили. Они были слепцами!

Но всё это — мелочи. Пустое. Главная рана — это храмы. Я иду по сёлам, и сердце моё обливается кровью. Знакомые купола, наши православные, либо сорваны, либо увенчаны латинскими крестами. Двери заколочены. А если церковь и действует, то это бедная, покосившаяся лачуга, а её священник — затравленное, забитое существо, которое боится поднять глаза на пана. В деревнях же народ и вовсе живёт во тьме. Перемешали веру отцов с древним язычеством, с поверьями в леших и домовых. Молятся кто во что горазд.

Но именно это плачевное состояние, эта духовная пустота, разжигает во мне тот самый огонь, что зажёг во мне Алексей. Я здесь не чужой проповедник, не проситель. Я — воин. Воин, посланный сражаться за души заблудших.

Мой план прост и опасен. Я избегаю крупных городов — Львова, Луцка, Вильно. Там иезуиты и королевские чиновники зорко за всем следят. Вместо этого я под видом странствующего монаха — учителя, пробираюсь в глухие села Правобережной Украины. Мои проповеди — не тихие беседы, а огненные откровения. Я не убеждаю — я возвещаю.

— Братья и сестры! — мой голос гремит на окраинах села. И люди внимают. — Вам вбивают в голову, что вера ваша ущербна! Что вы, православные, люди второго сорта! Ложь! Ваша вера — первая, истинная! А почему вы в унижении? Почему пан гонит вас на барщину в самый день Господень? Почему смеётся над вашими святынями? Потому что вы забыли её силу! Позволили навязать себе волчьи законы!

Я проповедую не на языке псалмов, а на языке люда. Говорю о земле, воле, простой справедливости.

— Пан не пускает тебя в церковь? Знай же — он душу твою губит! Слуга Антихриста! А есть на свете Царь! Православный царь! Он видит ваши слёзы! Он слышит ваши молитвы! Он — наш Пастырь, и он не оставит свою паству!

Вижу, как загораются их глаза. Знаю точно, что уже потом в корчмах, у колодцев и в поле будут шёпотом передаваться вести: «Слыхал, москаль-чернец говорил, Царь-Пастырь ужо войско копит, большое-пребольшое!», «А мне кум сказывал, будто сам Пастырь от боли всякой исцеляет!». Народ жадно ловит каждое моё слово. Это их единственная надежда на избавление от непосильных поборов и унижений.

Я выискиваю местных священников, в чьих глазах ещё тлеет искра. С ними говорю жёстко, без пощады.

— Ты носишь сан, а прячешься как заяц! — бросаю в лицо испуганному попу в его тёмной, пропахшей луком избе. — Твоё место на пепелище храма, что отняли униаты, а не в этой конуре! Подними людей! Говори! Или Господь простит твоё малодушие?

Я не уговариваю — я назначаю. Уже скоро вокруг меня собираются самые отчаянные. Через них выхожу на казаков. А те не доверяют никому, особенно «москалям». Встреча с кошевым атаманом была трудной.

— Опять царь ваш сулит нам сладкие помои? — хмуро говорит атаман, не стесняя выпивать передо мной горилку. — Сам за стенами Кремля отсиживается, а мы здесь должны кровь за его интересы лить.

Не оправдываюсь. Смотрю на казака так, что тот отводит глаза.

— Царь не сулит, — говорю тихо, но чётко. Тишина в курене становится звенящей. — Царь действует. Он прислал меня. Не посла, а воина. Чтобы я сказал вам? Время близится. Готовьтесь. Укрепляйте веру. И ждите знака.

— Какого знака? — недоверчиво хмыкает атаман, но в его голосе уже нет прежней уверенности.

— Узнаете, — отвечаю без тени сомнения. — Когда придёт время, вы не ошибётесь.

Алексей, мой государь, не бросил меня одного. Из Москвы по тайным тропам поступают деньги. В Киеве нахожу типографию, чей хозяин сочувствует православным. Я приношу ему не длинные тексты проповедей, а живое слово Пастыря. Простые, сильные листовки на местном наречии. В них — вся правда о зверствах униатов, о Царе — Избавителе и призыв держаться веры отцов до последнего вздоха.

Печатаем мы по ночам, в подвале, при свете одной коптилки. Скрип станка — это музыка надежды. Готовые листовки тайно развозят. Их читают вслух в кабаках и лавках, а содержание текста обрастает новыми, подчас жуткими подробностями. Власти тревожатся. Охота на «москальского смутьяна» усиливается.

Однажды ночью на хутор, где я остановился, нагрянули жолнеры. Но меня предупредили…Успел уйти в лес, слыша за спиной лай собак и грубые крики. Они сожгли хату, что дала мне приют. Божья помощь и вера Пастыря убедили меня в правильности моего пути. Уже через полгода о неуловимом «пророке с Востока» начали ходить легенды.

Я двигаюсь дальше на запад. Моя цель теперь — не просто нести слово. Я ищу тех, кто уже готов к борьбе. Ищу озлобленных шляхтичей, лишённых имений за веру. Ищу отчаянных вожаков из числа местных мещан. Ищу воинов, готовых идти насмерть за веру.

С каждым я говорю на его языке. О чести, воле и подвиге. И для каждого у меня есть один ответ на все вопросы — православный Царь в Москве. Мои слова о Пастыре, который придёт и всех спасёт, распространяются словно пожар по сухой степи.

Но сегодня всё пошло наперекосяк. Мы в селе под Минском. Только что закончили тайную вечерню в большом сарае у кузнеца. Народу много. Заканчиваем молитву и слышим — снаружи топот коней и грубые крики на польском. Двери с треском вышибают. В проёме — трое служивых с саблями наголо. За ними мелькают другие.

— Ага, крысы москальские! — хрипит старший, детина с лишаями на щеках и панцирем поверх кожуха… — Ксендз (католический священнослужитель) жаловался, что мужики к нему на службу не ходят! Вы тут ересь разводите!

Сзади из-за спин солдат, пищит какой-то мужичонка, местный шинкарь: «Он, ваша милость, этот чернец бродячий, смуту сеет!»

Меня хватают. Моих спутников бьют прикладами, валят на землю. Сердце стучит не от страха, а от гнева. Белого, праведного гнева.

— Вяжите их! — приказывает старший. — А этого! — он указывает на меня. — В отдельную телегу. Он — главный смутьян. Его к воеводе.

Меня тащат по грязи, к стоящим на дороге телегам. Местные, сбежавшиеся на шум, стоят молча, потупив взгляды. В их глазах — страх и беспомощная злоба. Я. вижу, как сжимаются кулаки у парней, но никто не решается сделать первый шаг.

Вдруг раздаётся пронзительный, разрывающий душу женский крик: «Не дадим его! Не дадим Пастырева человека!»

Это кричит молодая женщина, Марина, что час назад со слезами целовала привезённую мною маленькую иконку. Её крик, полный отчаяния и ярости, будто обрывает последние цепи, сковывавшие волю людей. Толпа обступает.

— Верно! Отдайте чернеца! — подхватывает чей-то хриплый голос.

— Довольно нас гнобить!

— За веру!

Толпа, ещё недавно покорная, вдруг оживает. Мужики хватают вилы, палки, топоры. В их глазах горит тот самый огонь, что я так старательно раздувал все эти месяцы. Огонь веры и гнева.

Служилые опешены. Они привыкли к рабской покорности.

— Что⁈ Сметь угрожать королевским слугам⁈ — кричит начальник, но голос его дрожит.

Камень из толпы со звоном бьёт ему в шлем. Начинается ад.

Толпа набрасывается. Это не бой, — избиение. Яростное, слепое. Через несколько минут служивые лежат растерзанные в грязи. Толпа, тяжело дыша, обступает меня. На лицах — пот, гнев, ужас и странное ликование. Они только что убили королевских солдат. Пути назад нет.

Я поднимаю руки. Ко мне возвращается дар речи.

— Братья! Сестры! Видите? Сами небеса вмешались! Это не бунт! Это — стояние за правду! Это — начало вашего освобождения!

Я смотрю на них, на этих простых, измождённых людей, видя в каждом лице ту самую голодную надежду, что вела меню сюда.

— Вы думали, вы одни? Нет! Пастырь видит всех! Он знает о каждой пролитой вами слезе! Он идёт! Не как завоеватель, а как отец, чтобы забрать своих детей в царство веры и свободы!

Говорю о Москве. О Царе, который не спит ночами, думая о них. О том, что скоро иго спадёт с их плеч. Что дети их будут учиться грамоте, а не гнуть спины на пана с утра до ночи. Что храмы, наконец, снова откроются для каждого православного!

Люди слушают, затаив дыхание. А потом начинают плакать. Мужики, только что крушившие врагов, падают на колени в окровавленную грязь и молят о спасении. Они протягивают ко мне руки, как первому воину Царя.

— Пастырь! Спаси нас! Приди!

Я стою среди них и понимаю — семя, брошенное мной, проросло. Кроваво, жестоко, но проросло. Поле готово к жатве.

Уходя из села под покровом ночи, оглядываюсь. Снова вспоминаю, что пережил за этот год. Десятки сел. Тысячи людей. Уже есть целые области, где местная шляхта тайно с нами, надеясь вернуть былое. Крестьяне перестают платить налоги, ожидая скорого избавления.

Работы проделано много. Но впереди — ещё больше. Предстоит долгий и страшный путь. Я сжимаю в руке простую деревянную иконку, ту самую, что дал мне Он. Помню его слова, сказанные тихо, но так, что они врезались в сердце навсегда: «Не ты идёшь. Мы идём!»

Я верю. Верю, что превращу эту искру в пожар, который осветит путь Пастырю. Я исполню его волю или умру, но не сверну с этой дороги!

Глава 18

Дела заморские и не только

Посольство боярина Ивана Нестерова в проклятой Англии

Господи, спаси и сохрани! Если это плавание не самое страшное испытание в моей жизни, то я не знаю, что может быть хуже. Сижу я сейчас в своей горнице в Лондоне, на твёрдой — претвёрдой земле, а меня до сих пор качает как пьяного. И запах этой солёной гнили, этой проклятой трюмной воды в носу до сих пор стоит. Две недели в море! Две недели мытарства!

Всё началось в Архангельске. Англичанин Джонсон так хвалил свою «Быструю Энн», что казалось не про корабль говорит, а девицу на выданье выставляет. «Молодая, крепкая, по волнам летает, как чайка!» — уверял прохиндей. А судно-то, оказалось, не очень. Старое, скрипучее. Сволочь этот Джонсон, неправославная. Но делать нечего, свои-то суда для такого пути совсем не годились. Погрузились мы с дьяком Григорием, тремя толмачами да с десятком стрельцов для охраны — и отчалили.

Первый день ещё ничего — ветер попутный, солнышко. Я думал: «Ну, Иван, не так страшен чёрт, как его малюют». Но на вторые сутки, как вышли в открытое море — Сиверское (Баренцево), кажется, — началась моя погибель. Небо почернело, ветер завыл, и волны, как горы грешные, поднялись. А наша «Быстрая Энн» начала скрипеть, стонать и прыгать словно на ухабах.

Меня скрутило так, что света белого невзвидел. Всё нутро выворачивало, голова раскалывалась. Лежал я в своей каюте, вжавшись в койку, и молился всем святым, чтобы этот ад поскорее кончился. Английские матросы, черти полосатые, ходили по палубе, как ни в чём не бывало, и посмеивались, глядя на мою зелёную харю. Один, самый зубастый, принёс мне сухаря и кружку с чем-то смешанного, грога. «Кушай, боярин, — говорит, а сам ухмыляется. — От морской болезни помогает». Я откусил кусок, — твёрдый словно камень. А грог…мягкий, согревающий, а ещё…протухший. Ерунда всё это! То ли дело медовуха! Да ведь не взяли её! А ещё еда дурацкая! Жрут они лабскаус, — ужасная дрянь: смешали солонину с солёной селёдкой да и зачем-то обильно поперчили. Для моей русской души, привыкшей к щам да кашам, это была пытка.

Но самый ужас пришёл ночью. Поднялась буря такая, что я думал — конец мой настал. Корабль бросало из стороны в сторону. Волны с рёвом били о борт, вода хлестала через палубу и ручьями текла вниз, прямо в каюты. Слышу, капитан, здоровенный детина с красным лицом, орёт что-то своим матросам, а голос у него злой, испуганный. Я уж и молиться перестал, просто лежал и ждал смерти. Думал о доме, тёплой печке, о том, что никогда больше не увижу широких русских полей. Страшно и обидно было до слёз.

Как мы уцелели — одному Богу известно. К утру буря стихла, но я уже был похож на тень. Дьяк Григорий, тот хоть и помоложе, но тоже еле ноги волочил. А стрельцы наши, ребята крепкие, и те скучнели, молчали, в потолок смотрели.

Потом плыли мы мимо каких-то скалистых, мрачных берегов. Говорили, что это Норвегия. Видели китов — страшилища огромные, из воды фонтаны пускали. Смотрели чужие корабли вдали — купеческие да боевые. Наш капитан их сторонился, говорил, сейчас в море много разбойников и военных кораблей парламента, что грабят всех подряд. Мы держались подальше ото всех, словно мыши от кошек.

Наконец, через две недели этого ада, мы вошли в устье какой-то реки — Темзы, как мне сказали. Показался Лондон. И первая мысль была: «Слава Тебе, Господи, живой!» Ноги мои дрожали, когда ступал на пристань. Я готов был расцеловать эту грязную землю, лишь бы она не двигалась…

И вот он, Лондон. Город, который пахнет дымом, углем и ещё чем-то вонючим, почти уверен, что помоями. Хожу по его улицам, и глаза мои разбегаются. Улочки кривые, грязные, толком немощёные, а после дождя — сплошное месиво из грязи и нечистот, которое выплёскивают прямо из окон. Ходить страшно — прохожие норовят тебя толкнуть, а из-за угла так и ждёшь, что на тебя набросится какой-то оборванец с ножом. Кареты тут — отдельное бедствие. Мчатся как угорелые, не разбирая дороги, а брызги летят на мои лучшие штаны.

Дома в основном деревянные, высокие, в два-три, а то и четыре этажа. Но построены они так тесно, что верхние этажи нависают над улицей, почти смыкаясь, и солнца толком не видно. Ощущение, что идёшь по ущелью какому-то. Окна у многих — стеклянные, у них этого добра хватает. Но богатство здесь какое-то неряшливое. Рядом с палатами состоятельного купца может ютиться лачуга, а из-за двери дорогой таверны доносится пьяный крик.

Люди…Все куда-то спешат, суетятся. Лица озабоченные, хмурые. Много солдат в странных мундирах. В глазах прохожих часто мелькает тревога. Она витает в воздухе, смешиваясь с этим ужасным дымом. Страна на краю пропасти, что чувствуется кожей. Английский король сидит где-то далеко, в Оксфорде, а здесь заправляет этот Кромвель с его «железнобокими». Парламент против короны. Бунт. Ересь на ереси.

Купили под Русское подворье добротный, но неброский дом на окраине города. Место спокойное, чтобы лишних глаз поменьше. Первым делом повесили на ворота наш герб — двуглавого орла. Пусть знают, чьё это представительство. Внутри — чистота, порядок. Заставил всех мыть и скрести. Не в свинарнике же жить. Расставили привезённые с собой сундуки, развесили иконы. Запахи ладана и воска сразу сделали это место своим, русским, православным. Аж легче дышать стало в этой богопротивной стране.

Ходить в нашем платье здесь нельзя. Сразу пальцами тыкать начинают: «Иноземец! Русский медведь!» Пришлось надеть английский костюм: сорочку, короткую куртку пурпуэн, неширокие штаны и плащ. По всей одежде — обилие лент, кружев, пуговиц и бантов. Ей-богу, как бабы наши одеваются. Штаны странные, — разрез, отделанный шёлком. Эти штаны надел на шелковые чулки, а под них ещё одни полотняные, к верху которых пришиты кружева. Некоторые тут и панталоны одевают, но этот стыд оставил на потом. И так чувствую себя шутом гороховым. Непривычно, душа протестует. Но цель требует.

Задание Афанасия Лаврентьевича крутится в голове без остановки. Не зря он говорил: «Пользуйся их хаосом, Иван. Беда в Англии — нашему делу подмога». Умный Ордин-Нащокин, очень. Иногда завидно даже. Ну да ладно, зато я хитрый и смекалистый. Многое уже получилось. Через мзду невеликую местным дьякам подворье организовал. Дом задёшево купил. А сейчас предстоят дела сложнее. Кроме торговли выгодной, надо и английские знания на Русь перетащить. Хорошо, англичане заняты тем, что режут глотки друг другу. Им пока не до нас. Теперь их учёные, ремесленники, корабелы остались без покровительства и денег. Королевские мастерские закрыты, многие под угрозой тюрьмы или просто голодают за свои убеждения. Мы должны их переманить. Всех, кто нам полезен. Оружейников, которые знают секреты литья лёгких пушек. Корабельных мастеров, что строят быстроходные суда. Лекарей, которые хоть что-то понимают в лечении ран и болезней. Даже этих…философов, что размышляют о природе вещей. Государь говорил, что знания — сила. Он тысячу раз прав.

Гляжу в окно на суету лондонской улицы и усмехаюсь. Сволочи они, конечно. Надменные, жадные, считающие нас дикарями. Но час их гордыни проходит. Смута выедает это богопротивное государство. А у нас — молодой, умный царь. Царь, который не боится нового и хочет вести Русь вперёд. Я видел его решимость! Он словно ветер после долгого застоя.

И ради него, ради Руси я здесь. Переоденусь в кого угодно, буду терпеть их мерзкую еду и улыбаться этим еретикам. Должен это сделать. Должен найти тех, кто сделает нашу армию — непобедимой, а наш флот — грозой морей. Чтобы наши дети жили не хуже, а лучше этих зазнаек!

* * *

По раскисшей от дождей московской дороге, утопая колёсами в чёрной грязи, к усадьбе князя Никиты Ивановича Одоевского тянулась вместе с охраной богатая карета. Сам дом, рубленный «в лапу» из отборной лиственницы, стоял тёмный и мощный, под стать своему хозяину. Дорогие стёкла окон тускло отсвечивали отблесками внутреннего огня и, казалось, взирали на окружающий мир с холодным равнодушием. Над крутым крыльцом с резными гирьками виднелась красивая двускатная кровля.

Но более всего поражала не сама хоромина, а её охрана. У ворот, окованных железными полосами, стояли не просто дворовые мужики, а четверо хорошо вооружённых бойцов в добротных кольчугах поверх кафтанов. На их шапках и плечах блестела осенняя морось. Взгляды охраны, цепкие и подозрительные, не оставляли сомнений: подходы к усадьбе зорко стерегут. В проходе между амбаром и поварней виднелась ещё пара стражников, кутавшихся от сырого ветра. Казалось, весь двор был опутан незримой, но плотной сетью караулов.

Стук колёс и ржание лошадей подняли на ноги всю многочисленную челядь. Из поварни валил густой дым — значит, торопились с угощением. Конюхи, вытирая о полы мокрые руки, отпрягали взмыленных лошадей, а служанки мелькали у дверей в сени. Двор жил своей шумной, бурлящей жизнью, от которой веяло сытым теплом и суетой.

Гостей, важных и дорогих, боярин встретил в сенях, и, обменявшись негромкими приветствиями, проводил вглубь хором, в трапезную палату. И вот здесь, за тяжёлой дубовой дверью, прибывших ожидала странность. Палата была обставлена с показной роскошью: лавки вдоль стен, покрытые персидскими коврами, массивный стол, ломившийся от яств — тут были и заливные павлины, и окорока, и пироги с визигой. Всё говорило о богатстве и гостеприимстве хозяина, но в то же время что-то казалось необычным.

В этой палате, где собрались гости, не было ни единого слуги. Ни виночерпия, чтобы поднести кубок, ни отрока, чтобы подлить в чашу, ни даже стряпчего у двери. Они остались за порогом, в шумящих сенях. Будто незримая стена отсекала гостевые покои от всей прочей усадьбы. Лишь сам князь Никита Иванович, человек с умными, чуть усталыми глазами, наливал гостям питьё, и тишину в комнате, нарушал приглушённый говор да звяканье посуды. Кроме него, за тяжёлым дубовым столом сидели двое: князь Семён Лукьянович Стрешнев и боярин Фёдор Кузьмич Репнин.

— Нет, вы только вдумайтесь, — тихо, но с надрывом начал Одоевский, обращаясь к гостям. — До чего он докатился? До чего Русь-матушку довёл? Древние устои, на коих земля наша держалась, попрал вконец. Вековые права, данные нам, родовитым людям, отцами и дедами, — всё к чёрту!

Стрешнев, мужчина помоложе и потяжелее, мрачно кивнул. Он нервно теребил свою окладистую бороду, то запуская в неё пальцы, то снова выпуская.

— И не говори, Никита Иванович, — его голос звучал раздражённо. — Возомнил себя пастырем…Пастырем! А мы, выходит, стадо безмолвное? Натравил чернь на лучших людей государства. Шереметевых, Морозовых, наших родичей…

— Пастырь, — с горькой усмешкой вставляет Фёдор Кузьмич, самый старший и самый желчный из троицы. — Возомнил себя пастухом, а нас, бояр, — овцами несмышлёными. Слыхали мы его речи после «чудесного» исцеления. «Я голос Святого Неба!» — кричал. А, по-моему, не голос, а бесовское наваждение.

Стрешнев вздыхает, поправляя камзол.

— Тише, Фёдор Кузьмич, стены имеют уши. Особенно теперь, когда этот Хитрово везде своих пауков распустил. Шепнёшь слово — и ты уже в Приказе Внутренней Безопасности соловьём под пытками поёшь. Но вы правы…Отеческое право наше, вековое, одной рукой смахнул. Как будто и не было никогда крепостного состояния. Мужик теперь вольный как птица. Раньше он у тебя на земле родился, пахал, умер. Всё было твоё, под твоей рукой и защитой. А ныне? Всяк холоп себе хозяином сделался. Полное разрушение основ государства нашего!

— Порядка нет! — ударяет кулаком по столу Одоевский так, что дребезжат чарки. — Местничество порушил! Родовитых мужей, чьи предки ещё святом Владимире Русь крестили, от власти отстранил! Поставил каких-то выскочек, что в спальне с ним росли! Думой боярской попрал! Собираемся, обсуждаем, а решения все его, царские, заранее готовы. Пустая говорильня, а не Дума!

— А войско? — ворчит Семён Лукьянович. Святое дело — дворянская конница. Поколениями так служили. А он? Набирает за деньги в солдаты всяких холопов да мужиков безродных. А родовитых, значит, от прежней службы отставил и теперь землю и людей за службу не даёт. Хорошо хоть поместья не отобрал. С него бы стало. Унизил! Сильно унизил!

— Ладно войско, а эти мануфактуры его? — передёрнул плечами Фёдор Кузьмич, с отвращением морщась, словно почувствовав дым с тех самых производств. — Чудища каменные, дымящие, гремящие. Говорят, «технологии» там какие-то. Слово-то какое иноземное, бесовское. И ведь имеет наглость ещё и продавать эти «технологии». Нашим же купцам, боярам — за огромные деньги! Грех, да и только. Знание — от Бога, а он его в продажу пустил. А всё почему? Бесовское оно, а не божье!

— И находятся же охотники! — воскликнул Семён Лукьянович, и его спокойное до этого лицо исказила гримаса презрения. — Алчные души! Платят золотом, поддерживают бесовское. Не понимают, что роют яму не только душе своей, но и укрепляют казну злодея, его мощь.

— Государь даже на пахоту покусился! — добавил Одоевский, и его щёки покрылись нездоровым румянцем. — Слыхали о его якобы образцовых хозяйствах? Возят туда всякий сброд со всей страны и показывают как «правильно» на земле работать. Выходит, мы, веками на ней жившие и народ кормившие, сами ничего не смыслим? Может, и срать он нас по-новому научит?

Несмотря на всю остроту темы, гости, услышав такие слова хозяина дома, громко рассмеялись. Напряжение немного спало…

А Никита Иванович тем временем распрямился, и в его глазах вспыхнул нездоровый огонёк.

— Говорю вам, нельзя сидеть сложа руки! — молвил он тихо, но властно. — Алексей думает, что победил, но это не так. Государь ведь даже не понял, какую глупость сотворил с дворянами. Жестоко обидел. Крестьян отнял, от службы отставил. Теперь по всей Руси сотни, тысячи хороших родовитых воинов сидят по своим поместьям и чёрной злобой на него исходят. Их предки проливали кровь за страну, а он…он принизил их!

Стрешнев и Репнин смотрят на него с непониманием.

— Ну и что? — наконец, пожимает плечами Стрешнев. — Злятся они, а что дальше? Сидят и боятся, — ничего не меняется.

— Это пока не меняется, — перебивает Одоевский. — Но если их собрать? Если дать им понять, что есть силы, готовые постоять за нашу попранную честь? А ведь и это ещё не всё. Ходят слухи, братья, страшные слухи. От верных людей знаю. Алексей не остановится на крепостных и местничестве. Он хочет всех уравнять! И бояр, и дворян, и купцов, и крестьян! Всех! Чтобы не было ни знати, ни простолюдинов, а была одна серая масса, которою он, Пастырь, будет управлять как стадом!

— Такого допустить нельзя! — вскакивает Репнин, и его лицо багровеет. — Это же конец всему! Это ад на земле!

— Именно! — кивает Никита Иванович. — И последняя капля — белые слободы! Вконец нас разорил! Веками благочестивые люди и монастыри освобождались от тягла за верную службу и молитвы. А царь и это полностью отменил! Налогом обложил! Это не пастырь, братья мои… — Он понижает голос до шёпота. — Это Антихрист. Самый что ни на есть Антихрист!

Семён Лукьянович крестится, бормоча молитву.

— Тише, ради бога.

— А знаете, что мне патриарх Иосиф через доверенного человека передал, — продолжает Одоевский. — Он нам тайно сочувствует. Алексей ведь в церковные дела власть свою протягивает. Творит безумие, кощунствует. Мало того что Пастырем себя самолично объявил, так ещё и книги святые требует привести якобы в порядок. Патриарх уверен, что совершись такое — и конец благочестию на Руси. Не верит он молитвам и праведности государя, — говорит, для отвода глаз и греха большого всё делается. И мрут почему-то вокруг него противники его…

— И брат, отец, мать его…— почти неслышно говорит Стрешнев. — Больно уж рано они отошли в мир иной. Здоровы были…Не иначе как он. С малолетства начал…

— Отравил, — без тени сомнения заключает Репнин. — Цареубийца и отцеубийца. Место ему на колу, а не троне.

— Но он силён, — снова возвращается к теме Семён Лукьянович. — Деньги, армия…

— А вот с деньгами-то у него скоро будут трудности! — с внезапной надеждой в голосе восклицает Никита Иванович. — После его указа об отмене крепостного права все крестьяне разбежались кто куда! Дьяки его по деревням бегают, пытаются их переписать, налоги собрать, а ничего не выходит! Мужик теперь вольный, и попробуй его заставь заплатить! Казна пустеет на глазах. Скоро и этой его армии, и стрельцам жалованье платить будет нечем! Всё рухнет!

Лица собеседников озаряются слабой надеждой.

— Так значит, ждать? — шепчет Стрешнев.

— Ждать и искать союзников, — поправляет его Одоевский. — Собирать верных людей. Дворян обиженных, служивых. Искать сторонников в церкви. Его безумие самого его и погубит. Нам нужно лишь быть готовыми, объединить всех недовольных. Сейчас наше оружие — не меч, а слово. Слово, которое откроет глаза тем, кто ещё слеп.

— Но как? — спрашивает Семён Лукьянович. — Хитрово везде уши насторожил.

— Осторожно, — отвечает Никита Иванович. — Через родственные связи, через доверенных лиц. Фёдор Кузьмич, у тебя много родни среди южных дворян. Шепни им, что есть силы в Москве, помнящие о старых порядках и желающих их возврата. Семён Лукьянович, ты человек острожный, присмотрись в приказах, на недовольных дьяков и подьячих. Надо собирать людей, готовиться к неизбежному…

Глава 19

Где тонко, там и рвется

Палата, предназначенная для тайных совещаний, разительно отличалась от парадных залов. Низкие сводчатые потолки давили на собравшихся, а толстые стены, поглощавшие каждый шорох, создавали гнетущую тишину. Единственный массивный стол был заставлен восковыми свечами; их трепещущий свет выхватывал из полумрака озабоченные, напряжённые лица. Воздух был густым и тяжёлым — не только от дыма, но и от непроизвольного напряжения, витавшего в пространстве. Общая тревожность ощущалась почти физически.

Я сижу во главе стола, а мой взгляд скользит по лицам сподвижников: Ордин-Нащокин, Долгоруков, Ртищев, Ромодановский, Милославский, Чистой, Хитрово. И ещё один человек, чьё присутствие сегодня было необходимо, — новый глава Разбойного приказа, Степан Иванович Сукин. Мужчина лет сорока, коренастый, с умными, быстрыми глазами, бывший губной староста из-под Твери. Он славился неподкупностью и умением наводить порядок в самых беспокойных регионах, за что и был выдвинут на должность вопреки всем нормам местничества. Его упрямый подбородок и спокойная уверенность внушали доверие. Правда, был у Сукина и один серьёзный недостаток. Степан Иванович сильно раздражал тем, что видел в людях, по словам многих, одну «грязь», а если умудрялся не найти таковую, то начинал искать её с большим усилием. За эту его черту характера, враги, а иногда даже сослуживцы, за глаза называли главу приказа «cукой». Впрочем, быстро узнав о своём прозвище, так нелепо вышедшим из фамилии, он нисколько не обиделся, лишь окончательно уверовав в пагубность человеческой души.

Уже ожидая того, что всплывёт куча неприятностей, думаю приступить с чего-то позитивного. «Нельзя сразу топить совещание в трудностях», — и с этими мыслями, решаю начать с Чистого, ожидая услышать о первых успехах в таком сложном приказе.

— Алмаз Иванович, тебе слово. Как обстоят дела с дорогами и сообщением? Уверен, здесь есть чем порадовать.

Чистой поднялся, слегка откашлялся. Его лицо выдавало удовлетворение.

— Государь, братья! Ситуация, слава богу, улучшается. Силами Ямского приказа удалось отремонтировать главные пути на Тверь, Смоленск и к Туле. Просёлки, конечно, всё ещё в запустении, но по большим дорогам ездить стало возможно. На реках — относительный порядок. Благодаря усилиям стрелецких команд, — он кивнул в сторону Ромодановского, — ватаги ушкуйников либо переловлены, либо ушли в глухие места. Торговые караваны идут уже почти без страха.

Он сделал паузу, и по его лицу скользнула лёгкая улыбка.

— Идея с голубиной почтой, государь, оказалась… удачной. Признаю, многие, включая меня, сомневались. Но птицы и впрямь летают быстро и точно. Срочные донесения из Нижнего Новгорода теперь доходят за два дня, а не за две недели. Уже несколько раз это позволяло быстро реагировать на всякие неприятности. Многие воеводы и приказные люди оценили такое преимущество.

Вокруг стола прошёл одобрительный гул. Все понимали, какое это подспорье в управлении огромной страной. Однако лицо Чистого вдруг вновь стало серьёзным.

— Но есть и затруднения, государь. Главное из них — воеводы на местах. Не напрямую, а исподтишка препятствуют работе. Они недовольны падением доходов из-за введения единой пошлины и ставят палки в колёса, где только могут. Мы строим гать — они присылают людей распахать её под пашню. Организуем пристань — местный воевода объявляет землю своей и требует неподъёмный откуп. Я не понимаю, государь, — голос Чистого зазвучал с искренним недоумением, — почему начальников на местах назначает Разрядный приказ? Ладно бы это была чисто военная власть. Но воевода — и судья, и управитель, и военачальник в одном лице! И он совершенно неподконтролен нам! Обращения к Богдану Матвеевичу, — Чистой кивнул в сторону Хитрово, — помогают, но и он не всесилен. Русь огромна, пока до воеводы «достучишься», пока найдёшь доказательства его вредительства… а они всегда найдут на кого свалить вину. Я предлагаю, — Чистой выдохнул, — изъять из ведения Разрядного приказа назначение местных управителей.

Эти слова будто подожгли фитиль. Юрий Алексеевич Долгоруков, до сего момента сидевший неподвижно, словно изваяние, резко вскинул голову. Лицо главы военного ведомства залилось густым румянцем.

— Что⁈ — его голос прозвучал, как удар бича. — Алмаз Иванович, ты, видно, кроме своих воробьёв, ничего не понимаешь! На местах — бунты, усобицы, шпионы польские и крымские шныряют! Армия перемещается, отряды новые формируются! Кто, как не воевода, должен за этим следить? И как он будет кормить войска, не имея мирской власти? Смутное время ясно показало: нет сильной руки на местах — начинается хаос! Главная задача воеводы — безопасность государства!

— Безопасность — да! Но не разорение казённых проектов! — парировал Чистой, тоже повышая голос. — Он должен защищать дороги, а не губить их!

— Спокойно! — говорю негромко, но властно, немедленно пресекая спор. Смотрю то на одного, то на другого. — Взрослым мужам, боярам и воеводам, не к лицу переругиваться, как торгашам на рынке. Мы все здесь хотим одного — лучшего для Руси. И каждый имеет право высказать своё мнение, но с холодной головой.

Оба спорщика, покраснев, умолкли, опустив глаза. В наступившей тишине внезапно поднялся Степан Иванович Сукин.

— Государь, позволь и мне слово. Моё ведомство ныне чувствует себя ущемлённым. Не пойму, по какому праву Стрелецкий приказ, — он посмотрел на Ромодановского, — берёт на себя задачи сыска и следствия. Да, стрельцы должны обеспечивать порядок в городах. Но когда они самовольно начинают вести допросы, обыски, отбирают дела у губных старост… это уже перебор. От местных властей идут массовые жалобы. Стрельцы действуют грубо, под горячую руку попадают невиновные. А бывает и наоборот — за мзду выгораживают отъявленных бандитов. Где здесь законность?

Григорий Григорьевич Ромодановский вскакивает с места. Суровое лицо начальника Стрелецкого приказа было полно гнева.

— А ничего бы такого не было, Степан Иванович, если бы твой Разбойный приказ не спал на местах! Мы не лезем в твои дела! Действуем по ситуации! Часто оказывается, что тех же ушкуйников или конокрадов направляет кто-то из местных приказных или тот же воевода! Пока этого «паука» не схватишь за руку, пока не припрёшь к стене, дело не сдвинешь с мёртвой точки! Ты будешь писать бумаги, а ватага новые деревни вырежет!

Да что за дурдом сегодня творится? Снова вмешиваюсь, поднимая руку.

— Довольно! Я понял трудность. Влезать в дела другого приказа без крайней нужды — нельзя. Это размывает ответственность. Григорий Григорьевич, Степан Иванович! Вот ваша задача на ближайшую неделю: сядьте вместе и составьте документ. Чётко разграничьте, где заканчиваются полномочия стрельцов и начинается работа Разбойного приказа. Пропишите порядок взаимодействия. Если стрельцы задержали преступника — в течение двух суток, пусть передают его губным старостам. Нужна силовая поддержка — Разбойный приказ запрашивает её у стрельцов. Понятно?

Оба, нехотя, кивнули. Сукин, однако, вновь берёт слово.

— Государь, есть ещё одна беда. После твоего указа об отмене крепостного права… преступность страшно выросла. Тысячи людей оказались без земли, без работы, пошли по миру. Кто-то в города подался на мануфактуры, кто-то к другим помещикам, а кто-то — в разбой. У моего приказа не хватает ни людей, ни сил. Я прошу поддержки.

— Понимаю, Степан Иванович. Порядок — основа государства. Обещаю, ты получишь дополнительных людей и средства. Подготовь бумаги для казны, — поможем.

Затем всё-таки решаю вернуться к начальной теме.

— Юрий Алексеевич, — обращаюсь к Долгорукову. — Слова Алмаза Ивановича о воеводах… Я и сам слышал о мздоимстве и злоупотреблениях. Нельзя ли ужесточить отбор на эти должности? Назначать людей более проверенных?

Глава Разрядного приказа тяжело вздохнул. Гнев его утих, сменившись усталой озабоченностью.

— Государь, ты верно увидел трудность. Но сложность — в людях. Если здесь, в этой палате, главы приказов — твои ближние люди, с детства с тобой, разделяющие твою волю, то на местах всё иначе. Воеводы — это чаще всего отставные военные из знатных семей. Выбор невелик. Их проталкивают свои же боярские группировки. Если начнём им сильно отказывать, то они просто не дадут новому воеводе работать. У них для этого хватает ресурсов и сил. И ещё вот какая трудность, — местничество. Ты его отменил на высших постах, но внизу, на местах, внутри самих приказов, оно живёт. Человек незнатный, но умный и честный, не может продвинуться ни в судах, ни в управлении, ни на службе. А кто контролирует воеводу-боярина? Другие бояре, часто его же родня. Круг замыкается.

Слушаю, и внутри всё холодеет. А ведь я наивно полагал, что решил проблему с управлением. Оказалось, ничего подобного. Косную, неповоротливую систему, пронизанную родственными связями и сословными предрассудками так просто не сломаешь. Стараясь не подавать вида, киваю.

— Благодарю за честный ответ, Юрий Алексеевич. Благодарю и тебя, Алмаз Иванович. Проблему воевод и дорог я услышал. Обещаю, мы найдём решение.

Перевожу взгляд на Милославского.

— Илья Данилович, теперь ваш отчёт. Как наши дела на Востоке?

Глава Казанского дворца, до этого сидевший в задумчивости, поднял голову. Его доклад, как всегда, был обстоятельным.

— Государь, идея с поиском полезных ископаемых и созданием новых слобод — удалась. На Урале, близ реки Тагил, нашли богатейшие залежи медной руды. Уже началась разработка. В Сибири по реке Нерче, нашли серебро. Но сложности, государь, огромные. Расстояния… Отсутствие дорог. Что-то везём по рекам, но этого мало. Нужны дороги. Хотя бы колёсные пути прямо от мест добычи к пристаням или в центральные уезды. Без этого все наши труды как вода в решете.

— Дороги будут, Илья Данилович, — твёрдо обещаю. — Мы направим ресурсы именно туда.

— Но они же запредельно затратны! — не выдержал Ртищев, до сих пор молча перебиравший свои бумаги. Его лицо было бледным, а под глазами залегли тёмные тени. — Строить пути в центре — одно. А тащить их за тысячи вёрст в Сибирь? Это разорит казну вконец!

— Фёдор Михайлович, — смотрю на главу Большого прихода понимающе. — Мы будем строить их не «в Сибирь», а конкретно к тем местам, которые уже дают нам серебро, золото и медь. Эти дороги окупятся. Они принесут нам новые богатства.

Ртищев тяжело вздохнул и опустил плечи, всем видом показывая, что с моей логикой он согласен, но вот с реальностью — нет.

— Государь… Тогда позволь и мне высказаться. Пока все здесь докладывали о своих успехах и затруднениях, я вёл подсчёты. И у меня, — его голос дрогнул, — назревают сложности, по сравнению с которыми всё остальное — детские игры. Я не просто не понимаю, как их решить. Я опасаюсь, что скоро у нас не будет денег не только на новые дороги, но и на самое насущное. На жалованье стрельцам, дьякам, на содержание армии, которая сейчас создаётся. Казна… казна пустеет на глазах. Мы на пороге полного разорения!

Все застывают. Даже привыкший ко всему Хитрово, перестаёт быть тенью и смотрит на главу финансового ведомства с нескрываемым напряжением. Долгоруков побледнел, а его скулы резко выступили вперёд.

Проклятье! Прервать выплаты армии и стрельцам — это верный путь к бунту, возможно, к свержению. Медленно выпрямляюсь на своём кресле.

— Фёдор Михайлович, — мой голос звучит тихо, но отчётливо, заглушая тяжёлое дыхание собравшихся. — Ты только что обрисовал картину, от которой кровь стынет в жилах. Но давай по порядку. У нас есть поступления? На что мы можем опереться, прежде чем говорить о разорении?

Ртищев вздрагивает, будто возвращаясь из мрачных дум. Он нервно поправляет ворот кафтана и снова погружается в свои бумаги, отыскивая нужный лист. Его голос всё ещё дрожит, но в нём уже появляются нотки деловой уверенности.

— Да, государь. Прошу прощения. Начну с хорошего, как ты и велел. Белые слободы. Решение было верным, хоть и трудным. Теперь все ремесленники и торговцы в городах платят налоги на общих основаниях. Сопротивление, конечно, было. Но стрельцы и люди Богдана Матвеевича ситуацию держат. Поступления идут, и они существенны. Это крепкая опора для казны. Без них мы бы уже давно потонули.

Фёдор Михайлович переводит дух, и на его лице проступает нечто похожее на улыбку.

— Академия наук. Государь, тут и вовсе неожиданность. Твоя идея продавать «технологии» оказалась золотым дном. Академики уже почти вышли на окупаемость. А вскоре, я уверен, начнут и зарабатывать. Это просто чудо.

В зале слышался одобрительный гул. Все понимали значение этого слова — «зарабатывать». Науку, которая всегда была лишь тратой, царь сумел превратить в источник дохода.

— Полезные ископаемые, — продолжал Ртищев, и его глаза загорелись настоящим огнём. — Государь, здесь и вовсе прорыв. Медь с Урала уже пошла на Монетный двор. Серебро с Нерчи — тоже. Но главное… главное, о чём я боялся сказать, пока не убедился сто раз. — Он сделал драматическую паузу, глядя прямо на царя. — Золото. На реке Исеть, на Урале, наши экспедиции нашли золото. Слыхано ли такое? У Руси своё золото! Раньше мы покупали его у иноземцев за меха, а теперь оно наше! Торговля, — Ртищев говорил уже быстрее, воодушевлённее. — За год обороты выросли в два с половиной раза. Единая пошлина, безопасность на дорогах и реках, новые пристани — всё это работает. Купцы не нарадуются. И это ещё не предел. А на следующий год… на следующий год мы ждём первые серьёзные доходы от новых мануфактур. Суконные, железоделательные, стекольные… По нашим прикидкам, сумма будет очень, очень значительной.

Глава Большого прихода замолчал, давая присутствующим осознать масштаб успехов. Картина вырисовывалась блестящая. Страна на подъёме. Но затем лицо Ртищева снова стало мрачным, как перед грозой.

— Но сейчас, государь… сейчас всё это меркнет перед одной бедой. Бедой, которую мы… которую я недооценил. — Он сглотнул, словно ему не хватало дыхания. — Мы не сможем собрать подати с крестьян.

В зале вновь воцарилась мёртвая тишина. — После твоего указа… после воли… они разбрелись. Кто в новые земли на восток, кто в города на мануфактуры, кто к тем помещикам, кто получше условия предлагает. Старые писцовые книги — это теперь простая бумага. В них записаны люди, которых на местах нет. Если мы попытаемся собрать налог по старым спискам — это вызовет бунт. И народ будет прав! Требовать платить за пустое место, за ушедшего — сумасшествие. Я сам назвал бы это безумием.

Он развёл руками, и в его жесте читались отчаяние и бессилие.

— В итоге образуется дыра в казне. Огромная. От трети до половины всех ожидаемых доходов. Мы их недосчитаемся.

Сижу, не двигаясь и стараясь не выдавать волнения.

— Фёдор Михайлович, — говорю ровно. — Те доходы, о которых ты только что рассказывал с таким воодушевлением… Разве они не могут покрыть эту дыру? Хотя бы частично? Золото, торговля, мануфактуры…

— Могут, государь! — почти крикнул Ртищев. — Могут! Но позже! Золото и серебро с новых месторождений идут медленно, их ещё мало. Мануфактуры только запускаются, они пока пожирают деньги, а не приносят их. Даже с белых слобод мы сейчас получаем налоги с ремесленников и торговцев, но не с пахотных земель, которые за ними закреплены. Эти земли теперь пустуют или их обрабатывают новые люди, которых ещё предстоит учесть. А у нас нет времени ждать! Казна иссякнет через несколько месяцев. Стрельцы, новые полки, приказные люди… им нужно платить сейчас!

— Что же ты предлагаешь? — спрашиваю холодно.

Фёдор Михайлович опустил голову. Казалось, ему невыносимо тяжело было произносить следующие слова.

— Государь… Я предлагаю… на время, до выхода из безденежья… приостановить выплату жалованья армии. Прекратить формирование новых полков. А стрельцам… урезать жалованье вдвое. Оставить деньги только тем, без кого никак нельзя. Твоей личной охране. Канцеляриям важнейших приказов. Всем остальным — объявить, что казна временно испытывает трудности…

Эпилог

Предложение Ртищева шокировало всех. Его слова, казалось, повисли в воздухе. Но мгновение тишины прервалось взрывом негодования Долгорукого. Он вскочил так резко, что его массивный стул с шумом отъехал назад.

— Приостановить выплаты армии? — голос, привыкший командовать, грохотом прокатился под сводами. — Да ты с ума сошёл, Фёдор! Хочешь, чтобы полки разбежались? Или того хуже, — взбунтовались и пошли сами грабить казну? Эти люди — единственное, что стоит между нами и крымской саблей! Без жалования солдат — это не солдат, а голодный мужик с мушкетом, что сбежит при первой же опасности или повернёт оружие против тех, кто его кормить не может!

Следом за главой Разрядного приказа, встаёт и Ромодановский. Его лицо, обычно непроницаемое, в этот было искаженно гневом.

— А мои стрельцы? — спросил он, и его негромкий, но отчётливый голос прозвучал опаснее крика Юрия Алексеевича. — Они — твоя охрана в городах, государь. Стрельцы держат в узде всех недовольных. Урежь им жалованье — и Москва будет гореть. А бунт стрельцов — это не волнения черни, его так просто не подавишь. Это конец всему. Всему, что мы здесь строим!

Фёдор Михайлович, бледный как полотно, пытался что-то возразить, разводил руками, но его голос тонул в гневных речах служилых.

— Постойте! Я же не от хорошей жизни…

— Хватит!

Мой голос прозвучал негромко, но с такой железной нотой, что спорщики моментально умолкли, обернувшись ко мне. Их грудь тяжело вздымалась.

— Перебранка не приведёт нас к решению, — говорю я, медленно переводя взгляд с Долгорукого на Ромодановского. — Вы оба правы. Армия и стрельцы, — хребет государства. Лишать их содержания — рубить сук, на котором сидим. — Затем смотрю на Ртищева. — И Фёдор Михайлович тоже прав. Он видит цифры и говорит о пустеющей казне. Глава Большого прихода делает свою работу честно и предупреждает нас об опасности. Но он не видит всей картины целиком.

Ртищев удивлённо поднимает брови. Остальные также смотрят на меня с недоумением.

— Никакого сокращения содержания не будет, — заявляю я твёрдо. — Жалование армии и стрельцам будет выплачиваться полностью и вовремя. Все государственные проекты — дороги, мануфактуры, школы — продолжат содержаться в прежних объёмах.

Фёдор Михайлович от этих слов чуть не подпрыгнул на месте.

— Государь! Но как⁈ Откуда взять деньги? Я же докладывал…

— Знаю, что ты докладывал, — мягко, но не допуская возражений, останавливаю его. — И я обещаю, что всё тебе объясню на днях. Сейчас же прошу довериться мне.

Ртищев, всё ещё бледный, но уже не от отчаяния, а от любопытства, смешанного с непониманием, медленно кивает и опускается на стул.

Я же даю всем ещё несколько секунд успокоиться, прежде чем перевести разговор на другую, не менее опасную тему.

— Афанасий Лаврентьевич, — обращаюсь к Ордину — Нащокину. — Теперь твоя очередь. Как обстоят дела с нашими соседями? Что шепчут зарубежные ветра?

Глава Посольского приказа, до этого сидевший в своей привычной задумчивой позе, выпрямился. Его умное, подвижное лицо стало серьёзным.

— Ветра, государь, дуют по-разному, но сейчас они стали очень сильными. Для начала могу сообщить хорошую весть, — удалось решить вопрос с несправедливой иноземной торговлей, а также организовать Русское посольство в Англии. К сожалению, как передаёт глава нашей миссии в этой стране Иван Нестеров, пришлось признать законность власти Парламента. Только на таких условиях удалось там остаться. Боюсь, это не лучшим образом отразится на наших отношениях с другими державами, а также способно увеличить число противников и внутри Руси.

— Неприятно, но выбора нет. Нам необходима прямая связь с Англией, — отвечаю Афанасию Лаврентьевичу.

— Теперь о трудностях. — Продолжает глава приказа. — С каждым днём они становятся все более угрожающими. Судя по донесению из Крымского ханства, в Бахчисарае сложилось твёрдое мнение, что Русь слаба. Они уже особо не скрывают своего желания попробовать нас на прочность. Следующим летом — осенью вполне возможно крупное вторжение.

Невольно удивляюсь.

— Но мы же вроде отбили их последний набег? Разве это не показало нашу силу?

Тут снова вмешивается Долгоруков, уже без гнева, но с мрачной прямотой.

— Отбили, государь, да. Но с огромными потерями. Полки «нового строя» так быстро не подготовить. Созданные части дрались стойко, но неумело. К тому же у нас практически не было конницы. Дворяне отказались идти служить на общих основаниях. Крымчаки, очевидно, сделали неприятные для нас выводы.

Согласно киваю, но внутри у меня всё сжимается. Вот она, — страшная цена отмены крепостного права. Освободил крестьян, распустил поместное войско…Русь теперь на самом деле выглядит ослабленной.

— Это ещё не всё, государь, — продолжает Ордин-Нащокин. Из Речи Посполитой прибыли послы. Требования…агрессивные.

— Это какие же? — спрашиваю, хотя уже примерно догадываюсь.

— Требуют, чтобы мы немедленно прекратили сеять у них религиозную смуту. Хотят нашего публичного заявления, что чернец Никон и все его последователи — еретики и вероотступники. В случае отказа грозят войной.

Внутри у меня всё перевернулось. Понимаю, — недооценил я Никона. Славно он там, в Польше, поработал. Теперь и не знаю, радоваться или печалиться.

— Война с двумя врагами — с Крымским ханством и Речью Посполитой — нам сейчас смерти подобна. Твоя задача, Афанасий Лаврентьевич, — сделать всё, чтобы её избежать. Тяни время, веди переговоры. Соблазняй их посулами, пугай туманными намёками на нашу силу. Но ни в коем случае не иди на открытый конфликт.

— А что с Никоном? — спросил дипломат. — Требуют его отлучения от церкви и осуждения.

— Никона мы не будем объявлять еретиком, — отвечаю твёрдо. — Негоже так поступать со своими подданными, которые занимаются благим делом, пусть и другими путями. Но возможно, тебе следует действовать более изощрённо. Не только словом.

Перевожу взгляд на Хитрово, который внимательно всех слушает.

— Богдан Матвеевич, пришла пора создать в твоём приказе отдельный «стол» (подразделение). Выдели людей — умных, смелых, знающих иноземные языки. Пусть отправятся в Крым и Речь Посполитую. Их задача — не только слушать, но и действовать. Словом, золотом, а если потребуется, то и кинжалом. Нам нужна настоящая служба розгляда (разведки), которая будет помогать Посольскому приказу не из зала заседаний, а из тени.

Хитрово медленно кивнул, а в его глазах мелькнул интерес дельного человека, получившего сложную, но понятную задачу.

— Дело новое для Руси, но уже напрашивающееся. Знаю, что венецианцы и генуэзцы давно и успешно так действуют. Попробуем и мы.

— Отлично, — снова окидываю взглядом всех собравшихся. — Сегодняшнее совещание было…эмоциональным. Это хорошо. Значит, общее дело нам небезразлично. Прошу и впредь проявлять такую же честность. Но паника — плохой советчик. Всегда надо искать возможности выхода из ситуации, а не причины для отчаяния.

Делаю паузу, собираясь с мыслями. Выслушав Сукина, Ромодановского и Ртищева осознал, что есть та проблема, которую необходимо решать немедленно.

— Ещё одно…Я понял, что дарованная свобода создала и большую трудность. Людской поток хлынул по стране, и мы потеряли возможность его учитывать и контролировать. Пускать это на самотёк — нельзя.

Все посмотрели на меня с интересом.

— Необходимо ввести по всей Руси обязательный для всех документ, удостоверяющий человека. Нечто вроде нынешних проездных грамот, но для каждого подданого, а не только для приказных или богатых купцов. Назовём этот документ…паспортом.

В комнате воцарилась тишина. Идея была простой и одновременно шокирующей.

— Я дал людям свободу, — продолжаю. — Но свобода должна подразумевать ответственность. И новый документ нам в этом поможет. Паспорт будет содержать имя, место рождения, сословие, особые приметы владельца. Без него нельзя будет наняться на работу, купить или продать землю, переехать в другой город. Поручаю тебе, Степан Иванович, организовать изготовление этих паспортов. Используй ту самую бумагу с водяными знаками, что мы привезли из Италии. Необходимо начать постепенную выдачу документа всем, достигшим восемнадцати лет. Рассчитываю, что за два года всё население Руси будет учтено.

Вижу, как у Ртищева загораются глаза. Он открывает рот, наверняка чтобы спросить, откуда взять деньги на такую гигантскую работу.

— Фёдор Михайлович, не беспокойся, — опережаю его. — Все будут сами платить за свои паспорта. Государство не только не потратится, но и должно на этом заработать. Установим пошлины за выдачу и обмен. И со следующего месяца никакие серьёзные сделки не будут считаться действительными без официальной бумаги. Не будет документа — значит, для государства сделки не было.

Ртищев медленно выдохнул, и на его лице появилось что-то похожее на просветление. Он начал понимать. Это новшество не только должно было навести порядок, но и могло стать постоянным источником казны.

— На этом сегодняшнее совещание закончено, — объявляю я, вставая из-за стола. — У всех есть задачи. Не медлите с исполнением.

Один за другим собравшиеся поднимаются, кланяются и выходят из палаты. На их лицах читается не только усталость, но и проглядывается решимость. Некоторые, впрочем, уходят с явным недоумением, особенно Ртищев, который обернулся напоследок, словно пытаясь разгадать загадку.

Дверь за последним из соратников закрывается с глухим стуком, и я остаюсь один в большой, внезапно оглушительно тихой палате. Свечи догорают, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стены. Всей кожей ощущаю страх. Мой страх.

Я только что уверенно, почти дерзко пообещал золотые горы. Пообещал, что денег хватит на всё: армию, дороги, жалованье стрельцам. Смотрел в глаза Ртищеву, видел в них панику, безвыходность и солгал. Блестяще, артистично, с непоколебимой уверенностью в голосе. Но внутри у меня — пустота и леденящий ужас.

Проблемы наваливаются, словно снежная лавина. Пустая казна. Надвигающаяся война на два фронта. Внутренние склоки, саботаж воевод. Я не политик, не экономист, не великий стратег. Я артист провинциального Дома культуры. И все мои знания — отрывочные воспоминания из школьного курса истории, обрывки из книг и сериалов. Я загнал себя в угол, нахально раздавая свободы и ломая устои, а теперь не знаю, что мне делать дальше.

Рука сама тянется к кувшину с вином. Нет. От вина голова будет тяжёлой, а мне нужно ясно мыслить. Вернее, мне нужно перестать мыслить. Хотя бы на несколько часов. Иначе сойду с ума…

Раннее утро застаёт меня на вороном жеребце. Тот тяжело дышит, взбивая паром холодный осенний воздух. Под копытами чавкает грязь, смешанная с пожухлой листвой. Я скачу впереди свиты, стараясь не замечать ни промозглой сырости, ни тяжёлых мыслей, гнетущих душу. Ветер бьёт в лицо, треплет плащ, но не может развеять тревогу.

Вот и поле — огромное пространство побуревшей, примятой травы. Ветер гуляет по равнине, гоняя перед собой опавшие листья. Сокольничий, подъехав ко мне, подаёт перчатку и моего любимого кречета — Белогорлого.

Птица гордо и нетерпеливо ворочает головой. Её тёмные, бездонные глаза видят мир иначе, чем я. Она видит в нём добычу и цель. Как мне сейчас её не хватает.

Кречет на моей руке. Ощущаю лёгкий вес и цепкую силу лап. Белогорлый издаёт короткий, резкий крик. Он чувствует моё напряжение.

— Успокойся, — говорю ему вслух. — Сегодня ты царь, а я твой слуга.

Занимаем позицию на небольшом пригорке. Охотники и загонщики расходятся по краям поля. Тишина становится звенящей, нарушаемой лишь храпом лошадей и криком какой-то далёкой птицы.

И вот — сигнал. Вдали из-за зарослей бурьяна, взлетает стая тетеревов. Чёрные, суетливые пятна на фоне голубого неба.

Мгновение — и я подбрасываю руку вверх, освобождая кречета. «Вяжь!»

Больше я не царь. Я — зритель!

Белогорлый — это стрела, выпущенная из невидимого лука. Он не летит, а рассекает воздух. Его полёт — воплощение мощи и грации. Никаких сомнений, никаких сложных решений. Есть цель и есть путь к ней. Короткий, яростный, прямой.

Он настигает выбранную птицу стремительно. Кувырок в воздухе, удар — и вниз к земле падает клубок из перьев и когтей. Всё кончено. Чётко и быстро.

Во мне что-то отпускает. Сжимавшие горло тиски страха и неуверенности ослабевают. Я бегу с пригорка, не обращая внимания на удивлённые взгляды охраны. Подбегаю к тому месту, где сокольничий уже поднимает добычу.

Кречет снова сидит на руке. Гордый и спокойный. Его грудь чуть вздымается. Я глажу его оперение, чувствуя под пальцами упругую жизнь. Вот он простой и понятный мир. Сила, скорость, результат. Никаких финансовых дыр, никаких ультиматумов из Кракова.

Мы охотимся несколько часов. Кречет делает ещё две великолепные ставки. Каждая, как глоток свежего воздуха. Каждая, как напоминание, — ты можешь быть сильным, ты можешь побеждать. Но с каждой минутой, по мере того как азарт спадает, реальность начинает подступать вновь. Холодный ветер уже не кажется таким освежающим, он становится пронизывающим. Бескрайнее поле начинает напоминать огромную, пустую казну.

Возвращаемся тем же путём. Я смотрю на дорогу перед собой и понимаю — бегство не спасло. Оно лишь дало передышку. Игру в простого охотника пора заканчивать. Время возвращаться к самой главной, самой сложной роли. К роли царя, который всё знает, всё может и ни в чём не сомневается.

Но играть в одиночку больше не получается. Одного моего мастерства уже недостаточно. Публика становится взыскательней, а сценарий сложнее. Нужно новое представление. Масштабное. Зрелищное. Такое, что заставит забыть обо всех проблемах — и моих подданных, и меня самого. Представление, где я снова стану Пастырем, Голосом Неба, а не затравленным правителем, не знающим, как оплатить выставленные счета.

Идея рождается внезапно, как вспышка. Она безумна, рискованна, но она — единственный выход. Единственный козырь, который у меня остался. Если уж начал врать и играть, то грех отступать. Надо играть до конца.

В ушах шумит ветер, но я его уже почти не слышу. Внутри меня начинает складываться план. Не экономический, не военный — режиссёрский. Я мысленно расставляю декорации, подбираю актёров, продумываю мизансцены. Это будет не заседание Боярской думы и не указ на пергаменте. Это будет зрелище. Спектакль, который увидят все — от последнего крестьянина до заносчивого польского посла.

Я не знаю, решит ли он финансовые проблемы. Я не знаю, остановит ли он крымскую саблю. Но я знаю одно — он должен заставить всех поверить. Поверить в меня. А там, глядишь, и я сам, в конце концов, поверю в себя.

Конец первого тома. Ссылка на следующий: https://author.today/work/500749

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Он вам не Тишайший

Content

Он вам не Тишайший

Пролог

Глава 1 Как получить власть и найти хороших плотников

Глава 2 Венчание на царство — это вам не хухры — мухры

Глава 3 Ученые мужи всех впереди

Глава 4 Воин пастыря

Глава 5 Сценарий игры

Глава 6 Очень важное совещание

Глава 7 Не злите Морозова

Глава 8 Не злите бояр

Глава 9 Хороший царь, плохие бояре

Глава 10 Очень много размышлений и битого стекла

Глава 11 Начало перемен

Глава 12 Пастырь выполняет обещание и снова думает о деньгах

Глава 13 Кто ищет, тот всегда найдет

Глава 14 Хлеб — всему голова

Глава 15 Дела семейные и не только

Глава 16 Время торговать и стрелять

Глава 17 Свет знания и веры

Глава 18 Дела заморские и не только

Глава 19 Где тонко, там и рвется

Эпилог

Nota bene