Джеймс Холлис

Путешествие, которое мы называем жизнью

© 2003 by James Hollis

© Перевод на русский язык ООО «Прогресс книга», 2024

© Издание на русском языке, оформление ООО «Прогресс книга», 2024

© ООО Издательство «Питер», 2025

Предисловие издателя

Джеймс Холлис пишет от чистого сердца и опираясь на собственный опыт. Однако несмотря на его впечатляющий багаж знаний, который находит воплощение во множестве книг, автор так же, как и все мы, чувствует себя сбитым с толку, когда речь заходит о том, как «правильно» жить, и не стесняется в этом признаться.

На мой взгляд, скромность, с которой он это делает, отличает Холлиса от многих других людей, которые в наши дни колесят по миру, стремясь поделиться нажитой мудростью. Их слова, может, и кажутся им самим правильными, однако значит ли это, что мы тоже должны принимать их такими? Соответствует ли внушаемая нам мудрость нашему опыту? Такие вопросы редко поднимаются в обществе, в котором живёт надежда, что групповой опыт неизбежно поможет преобразиться каждому из нас в отдельности.

Джеймс Холлис заставляет нас взглянуть на самих себя. Он делится мудростью, несмотря на сомнения, которые его обуревают, но его позиция в высшей степени сократовская, поскольку он больше заинтересован в том, чтобы побудить нас задавать вопросы самим себе, чем в том, чтобы делиться с нами ответами. Он видит большую ценность не в цветах, а в плодах; не в мякине, а в зерне; не в наносной шелухе, а в самой сути.

На ум приходит высказывание Юнга:

[Процесс формирования неповторимой устойчивой единой личности] состоит из трёх частей: из правильного понимания, выносливости и действия. При этом психология нужна только в первой части, а во второй и третьей главенствующую роль играет моральная сила[1].

Холлис уверен, что у тех, кто читает его книги, хватает психологической проницательности. И хотя он не считает, что мы в достаточной мере сильны морально, чтобы пережить конфликты, борьбу в отношениях, многочисленные страхи, чтобы действовать в соответствии с прозрениями, которые вспышками иногда озаряют наши дороги, он подсказывает, что́ именно мешает нам быть самими собой, жить подлинной жизнью.

Каждая из десяти глав этой книги посвящена одному из проблемных вопросов, которые мучают всех нас. Мы можем отмахнуться от них, как поступаем бо́льшую часть времени, поскольку предпочитаем тратить свою жизнь на решение проблем, связанных с внешней её стороной. При этом я думаю, что читатели всё-таки смогут найти в себе отголоски этих вопросов и поймут, что не так-то просто вычеркнуть их из своей жизни. Они будут преследовать вас, мозолить глаза, прилипать к вам, словно смазанные суперпрочным клеем, благодаря которому даже самолёт не смог бы распасться на части в воздухе. И возможно, именно благодаря этой их способности данные вопросы не позволят распасться нам самим.

Мы все с треском терпим неудачу, когда пытаемся стать лучше, чем есть, и Джеймсу Холлису отлично известно об этом, поскольку он сделан из того же теста. Напоминая нам об этих неудачах, он никогда не позволяет себе осуждающего тона. За это мы его и любим.

Дэрил Шарп

Смысл моего существования – в том вопросе, который задаёт сама жизнь… или, наоборот, я и сам являюсь этим вопросом.

К. Г. Юнг. Воспоминания, сновидения, размышления

Введение. Слишком тесные ботинки

Какие-то силы управляют нами, и мы притворяемся, будто знаем о них всё. Они заставляют нас любить; они выбирают направление для пули врага, который в нас целится, определяют, будем ли мы больны, и держат свою руку поверх нашей руки, двигая ею.

У. Х. Оден

Я отношусь к тем людям, которые убеждены, что К.Г. Юнг по-прежнему полон загадок, которые нам только предстоит разгадать и понять. Или, по крайней мере, он всё ещё остаётся недостаточно оценённым, несмотря на то что после его смерти в 1961 году прошло уже несколько десятилетий. Как личность, он являлся человеком со множеством недостатков – подобно всем нам; однако его недостатки были соразмерны величию, которого он достиг. В ситуациях, когда он действовал, не осознавая причин своих поступков, он точно так же, как и все мы, причинял боль себе и другим людям.

Путать эту слишком человечную личность с тем вкладом в наше самопонимание, которое она внесла, – все равно что, как сказал один мой коллега, поставить под сомнение теорию относительности только лишь потому, что её создатель Эйнштейн завёл когда-то отношения вне брачных уз. Юнг иногда демонстрировал тщеславие, мог похвалиться своими заслугами и надавить на других, чтобы они сделали, как он хочет, но кто из нас не вёл себя так хоть раз?

Как провидец, осмысливший ландшафт модернизма и проследивший по нему духовное/психологическое перемещение смысла от священных институтов к человеку, Юнг не имел себе равных. Хотя никто из нас не должен воспринимать его теории как руководство к жизни или позволять им властвовать над нашим личным опытом, именно Юнг предложил более глубокое понимание нас самих, чтобы путешествие, которое мы начинаем, едва родившись, однажды стало осознанным во всей его глубине и полноте. И всё же в конце жизни Юнг признавал, что чувствует себя так, словно не справился с жизненной миссией.

Его миссия заключалась в том, чтобы показать людям: в каждом из нас есть дух, обладающий свободой в самом широком смысле, и что при желании возможно обрести новую, более глубокую связь с ним, к какой бы религиозной традиции мы себя ни относили. Он также считал, что те, кто чувствует себя некомфортно в рамках институтов какой-либо конфессии, могут найти дорогу к духовной жизни через личное соприкосновение со спонтанно возникающими символами, которые поднимаются из недр души на поверхность. Эти символические воплощения, считал он, напрямую связывают нас с великими энергиями, вызывающими движение Вселенной. Энергиями, стремящимися к своим целям через процесс индивидуации, в котором участвует каждый из нас.

У меня вызывает недоумение тот факт, что многие из тех, кто готовится стать юнгианским аналитиком, не читают и не перечитывают Юнга, предпочитая других авторов в области аналитической психологии или другие психологические метафоры и традиции. Как бы ни были они ценны в качестве дополнения, я считаю, что к oeuvre, или творчеству, Юнга нужно возвращаться снова и снова.

Когда я сам был участником аналитических сессий во время учёбы в Цюрихе, специалист, который со мной работал, часто задавал вопрос: «А какую именно книгу из собрания сочинений вы сейчас читаете?» Естественно, я изучал много разных предметов и много разных подходов в рамках исследования психики, но так получилось, что мы оба с одинаковой ясностью понимали: в Юнге можно найти столько мудрости, что осознавать её можно десятилетиями, и всё равно останутся смыслы, до которых только предстоит докопаться.

В некотором роде книга, которую вы держите в руках, родилась в Ирландии, в аэропорту Шаннон. Я только что завершил недельный образовательный семинар, который проходил на полуострове Дингл, и вместе с группой ждал рейса от Aer Lingus, когда вдруг ко мне подошёл один из кардиологов, который также принимал участие в семинаре. Он сказал: «Продолжайте писать ваши книги. Они нам нужны, и ваши вопросы – тоже».

Он имел в виду некоторые вопросы, которые я включил в программу семинара, – те, которые считаю необходимыми для осознанной жизни. Стоит вспомнить Сократа, который был убеждён, что жизнь, текущая стихийно, без участия воли человека, не стоит того, чтобы её проживать. И хотя все мы так или иначе стремимся отсиживаться тихонько в земле, как неразумные овощи, свободные от насущных проблем, тревог и желаний, которые невозможно исполнить, мы очень страдаем, если не живём соответственно истинным стремлениям нашей психики. За такую экзистенциальную безответственность люди всегда будут расплачиваться болезнями и немощью тела, неудавшимися отношениями, тревожными сновидениями или бременем, которое придётся нести за нас следующим поколениям.

Во время другой беседы, в которой мы затронули идею осознанной жизни, одна женщина из аудитории спросила:

– Почему я должна думать о чём-то подобном?

– Потому что, – ответил я, – если вы не сделаете этого, то рискуете прожить чужую жизнь.

– Какое это имеет значение, если я счастлива?

– Возможно, глубочайшее намерение вашей души не имеет ничего общего с достижением счастья; возможно, она хочет, чтобы вы отправились в путешествие, полное поражений и страданий, и нашли дорогу в долину печали.

– Но я не хочу этого, – воскликнула она.

– Никто не хочет, – ответил я. – Но ваша психика всегда будет стремиться к достижению своих целей; вы можете назвать это волей богов. Более того, если перекрыть ей дороги, психика станет отыгрываться на вас, заставляя болеть и тело, и душу, повергая вас в пучину эмоциональных срывов. А если вы не проживёте собственную жизнь, кто, по-вашему, получит её в виде бремени, которое нужно будет нести вопреки своему желанию? Ваши дети.

Хотя я не считаю, что убедил эту женщину, думаю, что её мысли созвучны мнению большинства из нас. Вместе с тем наша психика обладает своей волей, ставит свои цели и совершенно не собирается считаться с желаниями эго. Что было бы, если бы Иисус прислушался к голосу эго, которое всегда жаждет комфорта, и покинул Гефсиманию на первом же верблюде? А Бетховен? Разве не мог он предпочесть постоянной борьбе с богами сытую и безбедную жизнь зажиточного горожанина? Как и Гаутама Будда, которого с детства окружали построенные родителями дворцы, полные удовольствий и роскоши.

Что случится, если мы отклонимся от жизни, к которой были призваны? Сможем ли тогда утверждать, что действительно живём или присутствуем в этом мире? Разве выбор другого пути, обратного потребностям души, не приведёт к ещё бо́льшим ошибкам? Тут можно вспомнить старую притчу о человеке, которому царь поручил доставить послание и который забыл о нём. Подобно этому гонцу, мы тоже не можем завершить тягостное путешествие, в которое нас отправили. Мы бродим без цели, потому что не понимаем, какую драгоценную ношу держим у сердца. Нас можно сравнить с чинди – индейцы навахо так называют призраков, которые беспокойно скитаются по миру в поисках дома, не способные пробудиться и осознать, что уже находятся там, куда так отчаянно стремятся.

Говорят, что, будучи при смерти, Гертруда Стайн спросила:

– Каков ответ?

А потом, немного подумав, приподнялась на каталке и спросила:

– А каков тогда вопрос?

Так какие ответы на какие вопросы нам нужно найти в течение жизни? Это правильное направление для размышлений, но оно – одно из многих.

Если внимательно посмотреть на путешествие, называемое жизнью, можно увидеть два больших вопроса, которые перед каждым из нас ставит психика. Первый сопровождает нас от рождения и до зрелого возраста и звучит следующим образом: «Что окружающий мир хочет от меня?»

То есть что я должен делать, чтобы соответствовать ожиданиям матери и отца. Позже вопрос обрастает новыми смыслами: «Как мне соответствовать требованиям школы, места работы и окружающих, с которыми я нахожусь в отношениях?» Чтобы ответить на него, наше эго должно достигнуть определённого уровня развития, а самость ощущаться как сила, способная действовать и достигать. Мы не можем познать самость, которая является метафорой организующих, целеустремлённых энергий психики, имеющих жизнь и telos, то есть цель, являющихся трансцендентными по отношению к сознанию, но мы должны обрести отчасти временное, адаптивное чувство идентичности в мире, в который нас забрасывает судьба[2].

Второй вопрос встречает нас после того, как мы покидаем первую половину жизни; он звучит следующим образом: «Чего теперь просит от меня душа?» Если вспомнить, что слово psyche в переводе с греческого означает «душа», становится понятно, что в первой половине жизни мы следуем биологической и социальной программе, а во второй – психологической и духовной[3].

Каждый из этих вопросов необходим для развития личности. Сначала поиски ответа помогают эго развиваться и социализироваться в окружающем пространстве, затем перемещают его в более широкий контекст, заставляют переосмыслить опыт, который выходит за пределы ограниченных возможностей эго. У человека, достигшего середины жизни и до сих пор не создавшего эго-идентичность, не включившегося в социальное окружение, за плечами много незавершённых дел. Но человек, который продолжает цепляться за ценности и идолов первой половины жизни – молодость, статус, постоянное желание получить признание от окружающих, – попадает под власть регрессивного паттерна, который вызывает чувство отчуждения, и это отдаляет от призвания, к которому стремится душа. Таким образом, не только у нас есть вопросы к жизни, но и жизнь способна ставить вопросы перед нами.

Во второй половине нашего путешествия, по собственной воле или по необходимости, мы вынуждены научиться распознавать то, что находится на поверхности, чтобы суметь заглянуть внутрь самих себя. То есть мы вынуждены стать развитыми личностями, которые не просто скользят по верхнему слою реальности, но стараются понять причины тех или иных её, а значит и наших, движений. Развитая личность – это человек, который спрашивает: «Что здесь происходит? Какова этому причина? Что в моей истории или истории другого человека этому поспособствовало?» Желание оставаться в неведении и нежелание спрашивать, чтобы докопаться до сути, означает быть во власти автономных, аффективно заряженных идей, которые Юнг назвал комплексами. Это энергетические кластеры, которые живут собственной жизнью и, если с ними не бороться, вынуждают человека существовать на автопилоте, проводить каждый свой день, действуя машинально, не прикладывая сил, которые даёт осознание. Наши эго-идентичности часто с трудом противостоят нашим же собственным внутренним регрессивным тенденциям, желанию забыться во сне и бездействовать, а также капризам и превратностям требовательного общества, которое нас окружает.

Естественно, не так-то просто передать сознанию контролирующую роль и далее узурпировать его, однако иногда у нас получается, пусть и ненадолго. Этого хватает, чтобы породить паттерны, основывающиеся на бесконечном повторении содержания комплексов и их рефлексивных ответов на внешние воздействия. Когда мы признаем силу, с которой генетический и культурный коды влияют на нас, а также силу действующих изнутри автономных кластеров запрограммированной и перепрограммированной энергии, может показаться, что у нас не так много возможностей для того, чтобы выбирать то, что хочется. Какой бы свободой выбора мы ни были одарены, истинная свобода возможна только после того, как мы осознаем собственную автономную историю.

Я убеждён, что главная цель второй половины жизни и, кстати, психотерапии – научиться жить как можно более интересно. Человеку, испытывающему глубокую боль, подобное утверждение может показаться поверхностным, однако путешествие, в котором мы проводим всё своё время, от рождения и до смерти, также разворачивается перед нами, словно мы не только его главные герои, но и изумлённые зрители, и в этом заключается главная тайна жизни. Какой бы незначительной ни казалась наша роль, каждый из нас – носитель космической энергии и важнейшая часть великого паттерна, ежесекундно расширяющегося, подобно Вселенной. Мы не можем увидеть всех его хитросплетений, но должны сыграть свою роль до самого конца. Нет такого мозаичного узора, в котором бы не было ярких и красочных фрагментов. Нечто живёт нами даже больше, чем мы живём им, и именно в детстве мы ощущали это наиболее полно. Сохранить в себе это знание на пути взросления – важная и ответственная задача, которую каждый из нас должен стремиться выполнить.

Наша история вплетена в мировую историю, а мировая история обёрнута вокруг нашей личной истории. Нравственная и духовная её плоть представляет собой постепенное раскрытие множества вопросов, некоторые из них задаются с полным осознанием, а другие остаются бессознательными. Чем более осознанно мы интересуемся своей жизнью, тем более способны её осмыслить.

В детстве нам обязательно приходилось вслух или про себя спрашивать: «Чего хотят от меня мои родители? Чего хочет от меня мир? Как мне лучше всего выжить, удовлетворить свои потребности?» Вопросы, вокруг которых строится наша жизнь, либо расширяют её, либо сужают. Если во второй половине жизни мы задаёмся вопросом, как стать финансово независимыми, как найти человека, который будет заботиться о нас, как нравиться людям, тогда наша жизнь будет сжиматься в комок, потому что, как бы естественны и понятны ни были эти заботы, они слишком малы для программы души. Как сказал Юнг, мы ходим в «слишком тесных ботинках»[4].

В слишком тесных ботинках мы проживаем слишком тесные жизни. Если в детстве родители ставили перед нами задачу понравиться соседям, то, скорее всего, мы вынужденно учились быть жонглёрами, фокусниками, бриколе́рами, – в общем, теми, кто изворачивается, юлит и паясничает, чтобы заслужить одобрение. Вырастая, мы должны преодолеть детскую зависимость, но как подобная поведенческая программа способна помочь нам это сделать? Если бы родительский запрос звучал иначе, например: «Как добиться ощущения безопасности?», то, скорее всего, наша нынешняя жизнь основывалась бы на страхе, а многочисленные усилия по обретению искомого лишь отдаляли бы нас от него. Допустим, родители бы задали вопрос по-другому: «Как нам избежать Божьего гнева?» Однако именно это мы и делаем, когда не становимся самими собой и не позволяем замыслу Бога относительно нашей жизни воплотиться в реальность.

Вопрос, невысказанный вслух, но оттого не менее явный, не только определяет жизнь родительской семьи, но и становится нашим путём к интериоризации и ассимиляции. Наряду с генетической составляющей – разумеется, также полученной от родителей, он единственный оказывает наиболее формирующее влияние на нашу личную психологию.

Вероятнее всего, наше детство наполняли и другие вопросы, более полезные, но озвучивать их вслух считалось непозволительной роскошью, редко находившей одобрение у взрослых. Помню, как, будучи ребёнком, спрашивал: «Что всё это значит?» Я представлял себе, что затянутый облаками свод неба над головой образует своеобразную клетку и эта клетка – часть мозга великого мыслителя. Таким образом и я, и весь мир являлись лишь мыслями этого невидимого великана, воплощающего своего рода космический разум. Также мне приходило в голову, и это вызывало экзистенциальный frisson, или трепет, что у этого мыслителя может появиться другая мысль, другая прихоть – и мы все исчезнем.

Странно, что я боялся рассказать о своей фантазии кому-либо ещё, опасаясь насмешек. Но меня не пугала эта картина, скорее наоборот – завораживала. Несмотря на то что эта фантазия придавала миру некую зыбкость, она если не отвечала на мои самые сокровенные вопросы, то, во всяком случае, обращалась к ним. «Откуда эта мысль, это сновидение, эта жизнь?» Метафора космического мыслителя позволяла, требовала, чтобы я раз за разом углублялся в вопрос, и обещала раскрыть ещё больше тайн, чем виделось в начале. Подобные вопросы – это жизнь в её самом интересном проявлении. Детям удаётся задавать их спонтанно и получать такие фантастические образы, но, взрослея, они учатся откладывать их в сторону, и со временем мир теряет свой блеск и превращается в серую обыденность.

Как же мне откликнулись строки из автобиографической книги Джеймса Эйджи «Смерть в семье», где он пишет: «Рассказывая о летних вечерах в Ноксвилле, штат Теннесси, я вспоминаю, как жил там, удачно притворяясь ребёнком»[5].

Главный герой Руфус отдыхает на траве после вечерней трапезы и, как и все мы в детстве, вдруг постигает размах мира, который можно объять только движением духа. Его чувствительность оказывается настроена на закатные небеса, у которых нет времени и нет границ, но которые разыгрывают небывалую по масштабу драму. Его тело остаётся телом ребёнка, но душа участвует в чем-то большем, чем всё то, что возможно в это время и в этом месте. Руфус задаётся вопросом, как получилось, что таинство смогло объединить всех его близких:

По какой-то случайности они все здесь – люди, которые живут на этой земле; но кто сможет из нас рассказать о том, какое невыносимое счастье быть здесь сейчас, лежать на одеялах, на траве, летним вечером, среди звуков наступающей ночи?.. Пройдёт время, и меня занесут в дом и уложат спать… и сон примет меня, спокойно и ласково, обращаясь со мной, как со знакомым и любимым в его доме; но никто не скажет, не скажет, ни сейчас, ни когда-либо, кто я такой[6].

Вопрос, который задаёт себе каждый из нас, и этот ребёнок в том числе, звучит так: «Кто я?» Руфус – сын своей матери, сирота, потерявший отца, но этого недостаточно, чтобы разрешить дилемму. Ответ должен быть дан на каком-то более глубоком уровне, чем тот, который вмещает вехи автобиографии, доступные сознанию.

Для людей, чей темперамент и призвание более склоняют их к инженерному делу, системному анализу, поиску и устранению неисправностей, в детстве преобладающим вопросом является: «Как это работает?» Прагматик, для которого идеи – это инструменты, может задать вопрос следующим образом: «Что из этого получится?» или «Насколько хорошо это работает?» Люди с повышенным эстетическим восприятием спрашивают иначе: «Каково это на ощупь?», «Почему этот цвет так сильно на меня влияет?» Все написанные выше вопросы отражают аспекты нашего самого первого, изначального удивления при столкновении с жизнью и предполагают желание проникнуть под поверхность, в самую суть вещей, чтобы разглядеть движение невидимого.

Но если, будучи взрослым, я задамся вопросами: «Как мне быть в безопасности?», «Как вписаться в общество?», «Как найти человека, который обязательно будет меня любить?» или «Как понравиться другим?», значит, я окажусь в зависимости от мира, который не способен дать определённый ответ. Всякий раз, когда мы передаём власть над инстинктами и интуицией внешнему окружению, что часто является результатом уязвимой и зависимой позиции, в которой мы находимся в детстве, это приводит к тому, что мир полностью подчиняет нас своей воле. Как однажды сказал мой коллега, когда к нему на сессию пришла супружеская пара, находящаяся в ссоре, «в этих отношениях вы пожертвовали независимостью, чтобы обрести безопасность, а в итоге не получили ни того ни другого». Поскольку мы являемся слабыми и уязвимыми существами, которые в сущности всегда остаются одинокими, понятно, почему нам так важно почувствовать себя в безопасности, но когда стремление достичь тихой гавани превалирует над всем остальным, глубина и масштаб нашей жизни неотвратимо уменьшаются.

Например, уже будучи взрослым, Джеймс Эйджи вернулся к ключевому событию своего детства, которым стала гибель отца в автокатастрофе, и попытался восстановить его глубинный смысл. Он исследовал эту тему на страницах своей рукописи и переписывал её не менее семи раз, пока смерть не забрала его в 1955 году. Однако, как бы ни была важна смерть отца для автора, главным оставался вопрос: «Кто я?»

Потеря родителя оказывает огромное влияние на ребёнка – настолько огромное, что его трудно измерить, в отличие от самой потери, которая имеет свои обозримые последствия. И так во всём, потому что мы всегда больше, чем любые происходящие с нами события. Недавно, беседуя с женщиной, переживающей развод – несомненно, пугающее и одинокое время, – мы вместе пришли к выводу, что это был всего лишь её брак. А связанные с разрывом в отношениях переживания являются частью чего-то огромного и неизмеримо важного – жизни. Несмотря на это, её дальнейшее течение зависит от того, как женщина проведёт период, наполненный страхом покинутости, сможет ли стравиться с его гнётом и снова расправить крылья.

Поэт Райнер Мария Рильке также исследовал свои воспоминания о детстве. Он возвращался мыслями к детской площадке в Праге и своим друзьям. Их спонтанный энтузиазм, их невинность и буйное веселье медленно стирались с годами, истончались под тяжестью взрослых проблем и трагических событий. И всё же Рильке задавался вопросом, что́ было реальным в потоке ощущений и ярких эмоций, которые заставляли их детские тела вспыхивать, подобно спичкам, и, не зная усталости, гореть энергией. Он задавался этим вопросом, потому что тот не теряет своей актуальности в настоящем, когда бы оно ни происходило. Человек, который не сортирует и не просеивает мусор повседневной жизни, живёт бессознательно.

…что настоящим было из всего, что жило в тот момент?

Ничто. Не дети… Лишь бесконечно круглый мяч

И временами один из этих мимолётных маленьких людей,

Случайно вставший на пути летящего мяча[7].

Удивительно, насколько точно и ёмко Рильке всего парой строк может вызвать ощущения, свойственные детству. Одним-двумя словами он возрождает образы, спрятанные в глубинах нашей памяти, и развёртывает их перед нами, словно мы сидим в первом ряду удивительного театра, на сцене которого разыгрываются сцены из нашей детской жизни. Мяч фигурирует во многих играх и служит не только предметом, буквально хранящим воспоминания, но и заставляет нас интуитивно ощущать кривую его полёта, которая всегда проходит через детские руки, а потом взмывает, чтобы пресечь время и пространство и вернуться обратно на землю – и так до бесконечности. Так тянемся к небу и все мы, которые были однажды детьми – этими драгоценными, хрупкими, смертными существами, которых крепко держит земное притяжение. В памяти Рильке мяч всегда парит в небесах, бросая сатурнианскую тень на замершую в ожидании землю, и изредка накрывает бесценных созданий – детей.

За метонимическим образом мяча Рильке скрывается не только память о детстве. С его помощью приоткрывается завеса над смертной кривой, которая ведёт всех нас – вечно устремлённых в небо и так же вечно вынужденных возвращаться к земле. Дети, которых он описывает, находятся между бытием и смертью – уязвимые, испуганные, бесстрашные, невинные, бессознательные, предчувствующие вечность. Что они могут знать о жизни? Игра для них центр существования, бытие; они не осознают её глубину. И только взрослый, проходящий мимо детской площадки, случайно заметив мяч, может окунуться в этот миг в поток жизни, который поднимет на поверхность чувства, переживаемые в момент прыжка, когда до приземления ещё далеко, и осознает, насколько они постоянны. Это наша тайна, и забыть о ней значит прожить жизнь пусто и обыденно.

Вспомните моменты, когда вы бывали одни: во дворе, на дереве, в своей комнате. О чём вы думали? Какие образы рождались в глубинах ваших мыслей, какими бы фантастическими они ни были? Над какими вопросами вы задумывались из раза в раз? Какие монстры таились под кроватью, ожидая, когда вы наконец ляжете вечером спать? (Днём мы с братом устраивали забеги, отталкиваясь от пружин матрасов и вздымая хлопья пыли, постоянно соревнуясь, как все дети. А ночью под теми же кроватями обитали аллигаторы. И неважно, что в Иллинойсе никогда их не видели – все аллигаторы каждую ночь собирались под нашими кроватями, ожидая, когда можно будет откусить пятку какому-нибудь неосторожному мальчику, который вздумал высунуть её из-под одеяла.)

В детстве события мчались к нам навстречу, как каждое новое лето, но мы не могли их увидеть. Спустя время мы уверенно и хладнокровно смотрим в прошлое, но тогда мы не могли совершить мысленный рывок в будущее и узнать обо всех достижениях и потерях, страданиях и радостях, горе и счастье, которые неумолимо встретятся нам на пути. Какое же это чудо! Яркие ощущения ужаса и восхищения, которые могут притупиться в ежедневном круговороте нашего бытия, но умереть – никогда. Когда мы вырастаем, мир требует от нас подчинения, и мы идём у него на поводу. Однако, забывая о вопросах, которые ставит перед нами жизнь с самого рождения, мы забываем и о том, кто мы такие. О том, что призваны делать с даром жизни.

В более поздние годы человек разглядывает обломки, из которых складывалась его история. Иногда он нравственно возвышается, иногда погружается в сожаления, но всегда, всегда смиряется.

Теперь мы знаем, что родители не могли помочь нам прожить свою историю во всей её полноте. Точно так же не могли помочь школьные учителя, министры с жадными улыбками и продажные политики. И никто бы не смог – никогда, ни в прошлом, ни сейчас. Поэтому так важно, чтобы каждый из нас однажды сделал паузу и попытался разобраться во всём сам. То, что мы не осознаём, тоже является частью нас. И, будем честны, как бы мы ни старались, осознать всё, с чем имеем дело в настоящем, просто невозможно. Юнг бросает нам вызов: «Самый страшный грех человека – бессознательность, но он с величайшим благочестием прощается даже тем, кто должен служить человечеству в качестве учителей и примеров для подражания»[8].

Это грех, в котором виновны все мы. Возможно, первый шаг, который нужно предпринять, чтобы отдалиться от него, – это признать, что мы не только не живём той жизнью, которую ожидали или планировали, но и позволяем действовать внутри нас силам, которые влияют на наш выбор, вынуждают следовать шаблонам поведения, сбивают нас с пути или заставляют служить древней судьбе. Некоторые из этих паттернов были созданы автономными силами старых комплексов, и их невидимые нити тянутся в глубь истории, заставляя её двигаться, даже если этого не видно.

Мы также знаем, что с самого рождения нечто большое и значительное планировало реализоваться через нас, и когда мир навязывал себя или мы делали неправильный выбор, это нечто получало рану и выражало свои страдания через наше тело, аффекты, сновидения и поступки. Нашу жизнь усложняют не только комплексы, но и Самость, которая возможна только тогда, когда осуществляется. Теперь мы знаем, что не мы создаём свою историю, а история создаёт нас. Как заметил Юнг, «я не создаю себя, а, скорее, я случаюсь с собой»[9].

Далее следуют десять глав, десять вопросов, ответы на которые, на мой взгляд, способны углубить смысловую составляющую нашего путешествия. Я не претендую на то, чтобы предложить ответы на них, хотя и представляю возможные варианты. Также это не единственные вопросы, достойные включения в книгу, но те, которые в настоящее время кажутся мне наиболее полезными. Как писал Рильке в письме одному другу, не стоит ждать, что ответы появятся сразу:

Будьте терпеливы ко всему, что остаётся неразрешённым в вашем сердце, и… постарайтесь полюбить сами вопросы, представляя, будто каждый из них похож на запертую комнату или книгу, написанную на чужом языке. Не ищите сейчас ответов, которые не могут быть вам даны, потому что вы не сможете их прожить. Смысл в том, чтобы прожить всё. Проживите вопросы сейчас. Возможно, постепенно, сами того не замечая, в какой-то далёкий день вы обнаружите, что наконец добрались до того, чтобы узнать на них ответы[10].

Мы обязаны набраться мужества и прожить эти вопросы. Тогда, как заметил Рильке, однажды наш путь приведёт к долгожданным ответам.

1. Какими истинами я живу?

Руководствуясь какими автономными и мифологическими истинами я живу, или, точнее, какие истины мной проживаются? Обычно философы, теологи и даже большинство современных психологов игнорируют этот вопрос.

Когда на первом курсе института я изучал философию, то наивно считал, будто, погрузившись в труды известных мыслителей, смогу познать природу истины. Конечно, воображал я, Платон и Аристотель, Кант и Ницше, Рассел и Витгенштейн обладали превосходным умом и разобрались во всём, что их когда-либо окружало. Сегодня подобная наивность кажется мне постыдной, но даже в то время я довольно быстро понял, что главный дар отцов философии заключается в том, чтобы дать нам возможность перейти от идеи одной «истины» к идее существования множества «истин». А в перспективе вообще отказаться от подобных недосягаемых постулатов и вместо этого искать вопросы, над которыми стоило бы поломать голову.

Я научился ценить теологию, то, как ум и сердце откликаются на трансцендентного Другого или пытаются сформулировать отношение к таким масштабным, вечным проблемам, как происхождение зла, например. В конце концов, никакая логика, никакие авторитеты и традиции не могли бы убедить меня, если у меня не было непосредственного переживания нуминозного. Доказательством может являться только то, что прожито.

Решившись посвятить себя психологии и начав долгий процесс обучения, я руководствовался желанием узнать, как мы устроены, надеждой на то, что смогу получить какое-то особое преимущество в понимании работы разума. Может быть, думал я, та самая «истина» сокрыта именно в этой науке.

Принципы функционирования психики могли бы увлечь меня настолько, что я углубился бы в их изучение, или наоборот – оттолкнули бы от выбранного пути, но с каждым новым курсом, который я постигал, во мне только укреплялось ощущение, будто на самом деле я не приближаюсь к пониманию, а отдаляюсь. Некоторое время я надеялся, что пласт за пластом эти курсы сложатся наконец-то в пирамиду знаний и она придаст вес затраченным на постройку усилиям. Наделит мои труды смыслом. Однако этой надежде не пришлось сбыться.

Хотя я очень ценю всё, что узнал за те годы, сегодня я по-прежнему считаю свои юношеские ожидания глупостью. Как бы я ни уважал философию, теологию и психологию, более глубокое удовлетворение мне удавалось получить от литературы, потому что именно в ней для меня воплощалась наибольшая глубина человеческого опыта. Со временем я понял, что большинством из тех учёных мужей, на которых я ориентировался, как и мной, на самом деле двигал скрытый комплекс власти: желание знать в них базировалось на стремлении с помощью знаний контролировать.

В каждом из нас живёт империалист, желающий завоевать мир и сделать его своим. Вы когда-нибудь задумывались, почему главный язык Бразилии – португальский, в то время как большая часть Южной Америки говорит на испанском? Ответ заключается в том, что правящий папа римский в период расцвета европейского освоения западного мира был верен испанской короне и уступил ей гораздо больше сфер влияния, чем её сопернице Португалии, к слову буквально проглотившей львиную долю Африки. Так кто же назначил Ватикан вершителем судеб другой цивилизации? Тот самый империалист, двигающий нашими помыслами, как ни печально это признавать. Просто обычно мы пытаемся контролировать не континенты, а своих детей или партнёров.

Чем больше я учился, тем меньше чувствовал себя удовлетворённым. Только литература и искусство, казалось, были близки к тому, чтобы дать мне ощущение наполненности. Со временем я понял, что они приносят больше удовлетворения, потому что по сознательной задумке авторов «говорят» на языке метафор и символов, чтобы указать направление в сторону великой тайны. Они довольствуются тем, что не пытаются дать им название и охотнее, чем другие дисциплины, мирятся с тайной и двусмысленностью. Литература и искусство буквально являются воплощением вопросов, а не конкретных ответов, и быстро становятся артефактами эго-сознания, стремящегося удержать ускользающих богов. (Именно поэтому многие из примеров, которые я привожу в своих книгах, взяты из литературных произведений, а не из клинической практики.)

Из всех отраслей знаний мне легче всего было концептуально освоить психологию, которая сегодня определяет человека как совокупность паттернов поведения, мышления и психофармакологических процессов. Измерение и манипулирование каждой из этих модальностей – дело относительно лёгкое и стоит на службе у фантазии о контроле, причём неважно, о контроле над собой или другими. (Как сказал однажды Фрейд, оговорившись: там, где есть Id, там будет и Ego.) По причине фрагментации человеческой души современная психология и психиатрия далеко не всегда приближаются к тайне человеческой природы. Тем не менее скрытая фантазия, которой служит современная психология, заключается в том, чтобы подчинить мир господству сознательного разума, хотя при этом каждый из нас, возможно, на самом деле знает, что для него лучше. Один бихевиорист как-то признался мне, когда мы начали нашу первую аналитическую сессию: «Знаете, когда мы проводим собственную психотерапию, то выбираем психодинамический подход»[11]. Его работа, с точки зрения клиентов и их страховых компаний, несомненно, была добросовестной, но она также была недостаточной – и он знал об этом, потому что принял решение более пристально посмотреть на собственный путь.

Сложите все достижения философии, теологии и психологии, и, какими бы великими они ни были, вы всё равно получите загадку, у которой нет решения. Она звучит так: кто мы такие, что нами движет и чему мы служим?

Только когда мы можем отказаться от фантазий о контроле и просто разрешим себе принять тот факт, что мы – тайна, через нас осуществляется куда большая, чем мы можем себе представить, жизнь со своей собственной целью, тогда мы и сможем приблизиться к постижению сути всего, что составляет наш мир. Признав, что существуют автономные энергии, которые двигают нашими жизнями, мы сможем соответствующим образом смириться с их силой, их недоступностью и их существенной инаковостью. Мы ошибаемся, когда пытаемся считать их просто артефактами сознания; скорее, сознание является эпифеноменом, или придатком, этих энергий, а чаще всего – их слугой. Как неоднократно говорил Юнг, тот, кто открыл силу бессознательного, начинает понимать, что он не хозяин в собственном доме.

Признание того, что я не хозяин в собственном доме, могло бы смутить и обескуражить, но благодаря ему мы снова оказываемся там, где нам и положено быть: перед большим, а не перед малым. Всё, что становится артефактом сознания, имеет тенденцию уменьшаться. С другой стороны, когда сознание сталкивается со всем, что не является им самим, оно расширяется. И делает это не за счёт контроля и овладевания чем-то другим, а за счёт величины тайны, с которой вступает в диалектические отношения.

Из всего многообразия открытий, внесённых Юнгом в наше осознание самих себя, лишь немногие превосходят концепцию комплекса. Само слово стало частью популярной культуры, и говорить об этом – значит повторять очевидные вещи. Но в то же время популярная культура недооценивает радикальную роль комплекса в нашей жизни, и главное заблуждение эго сводится к тому, что оно знает, где, когда и что контролирует, когда на самом деле всего лишь подчиняется при этом какому-то автономному квазимифологическому фрагменту. Только во время феноменологического отклика, испуга, внезапной спонтанности, похожих на ощущения, которые возникают в ду́ше, если нам на голову вдруг полилась холодная вода, мы действительно находимся в данном конкретном моменте. Бо́льшую часть времени мы служим той заряженной истории, которую предоставила нам судьба.

Комплекс – это мифологическая подсистема, которая является результатом накопления личного опыта вокруг определённой идеи. У нас есть комплексы, потому что у нас есть история. Как отмечал Юнг, наличие комплексов само по себе не означает наличия невроза… и тот факт, что они болезненны, не является доказательством патологического нарушения. Страдание – это не болезнь, а противоположность счастью, которая является нормальной. Патологическим комплекс становится только тогда, когда мы думаем, что у нас его нет[12].

В каждом из этих исторически заряженных фрагментов содержится скрытая на первый взгляд идея. Когда Юнг называл их чувственно-окрашенными реакциями на жизнь, он подчёркивал, что каждая основная идея является аффективно заряженной. И такой аффект сам по себе является воплощением идеи, которую психика предварительно сформировала вокруг данного опыта. Научиться расшифровывать эту скрытую идею – главная задача, которую необходимо решить каждому человеку в процессе рефлексии и психотерапии.

Однако комплекс – это ещё и картина ситуации, которая воплощается в образе. Юнг говорит, что комплекс –

это образ определённой психической ситуации, которая эмоционально предельно акцентирована и, кроме того, несовместима с привычной установкой сознания[13].

Как образ опыта, комплекс представляет собой трансформацию, воплощение невидимого, и только благодаря обретению им неких очертаний и форм мы наконец можем различить и отследить его. Подобное внешнее проявление происходит в подходящих для этого областях, например в теле, которое реагирует на активацию комплекса изменением в ощущениях: мы словно цепенеем. Отследить его можно и в поведенческих моделях, потому что оно оставляет за собой сложный, изменчивый след, больше похожий на волны, которые сопровождают движение огромной рыбы под водой.

Легко понять, почему модификация поведенческого паттерна так заманчива. Она обращается к образу, выбранной линии поведения и стремится заменить их чем-то другим. Также мы можем понять, почему людей привлекает когнитивная психология – она ратует за влияние на саму скрытую идею, стоящую за неугодными поступками. Но никакое из психологических направлений не обращается к лежащей в основе мифологии, то есть к превращению пережитого опыта в чувство, идею, поведение и систему ценностей, источник которых лежит совсем не в сознании.

Таким образом, фантазия об обретении контроля над этим глубинным источником, как утверждает психология, сама по себе является комплексом, вызванным нашей тревогой от присутствия необъяснимого, неразрешимого, невидимого.

Аналогичным образом, насколько бы искренний посыл не несли наши теологии, на какую бы глубину не пускали корни наши верования, всё равно боги ускользают из первоначального вероучения и ритуала, чтобы подорвать сознание и, изменив свою форму, переместиться глубже и вновь появиться в другом месте и в ином обличье.

К сожалению, как многим из нас известно, простое осознание комплекса не делает его безвредным, поскольку аффективный заряд, который он несёт, продолжает вырабатывать свой ресурс ещё долго после его обнаружения. Юнг пишет:

Комплексы вмешиваются в намерения воли и нарушают сознательное исполнение;…они появляются и исчезают по своим собственным законам;…одним словом, комплексы ведут себя как самостоятельные существа[14].

Называя комплексы «осколками психики», Юнг отмечал, что часто они возникают из-за внутреннего морального конфликта, «который в конечном итоге проистекает из очевидной невозможности человека утвердить целостность своей природы»[15]. Такого рода конфликты особенно интересны во второй половине жизненного пути, когда мы хотим взять на себя более осознанную ответственность за прохождение своего путешествия. Таким образом, мы представляем собой несколько систем ценностей, которые вступают друг с другом в конкурирующие отношения. В конечном итоге неудивительно, что наше поведение бывает противоречивым.

Когда в основе ценностей лежит опыт, обусловленный переживанием той или иной истории – давайте будем честны, чаще всего это так и есть, – мы находимся в тисках прошлого выбора, который не обязательно был совершён по нашему желанию. Выбор часто диктуют окружающие обстоятельства. Таким образом, ценности, связанные с ним, принадлежат другому времени и месту и чаще всего не осознавались нами; в отличие от настоящего момента, который обладает другими возможностями для их осознания. Историческая подлинность этих систем ценностей – вот что вызывает повторения в нашей жизни, и это больше всего смущает тех, кто свободен в выборе своего собственного пути.

Пробуждение сознания относительно таких осколочных мифологических систем психики лишь отчасти решает проблему. Комплексы как таковые не исчезают, ведь они – наша история, но их могут вытеснить другие, более сильные комплексы, или их энергия перераспределится и затронет сферу эго. И все же Юнг со всей мудростью утверждает, что, как это ни парадоксально, путь к большей свободе пролегает через эти комплексы, а не в обход них:

По-настоящему преодолеть комплекс можно только в том случае, если прожить его в полной мере. Другими словами, чтобы продолжить развиваться, мы должны принять и осушить до дна всё то, что из-за комплексов держали на расстоянии[16].

Что это может значить? Юнг приглашает каждого человека к расширенному принятию того, что де-факто является моральным конфликтом, ценностным расщеплением, а также к более осознанному проживанию этого расщепления моральных ценностей. Этот совет в полной мере противоречит оптимизму, который звучит в рамках поведенческой и когнитивной психологии. В юнгианском подходе к психотерапии задача состоит не в устранении комплексов (как будто это вообще возможно), а в признании их силы и автономии, через которое возможно вырваться на свободу.

Пусть мы предпочли бы, чтобы психотерапевт взял на себя роль хирурга и удалил наши комплексы; мы хотели бы обезболить наш моральный конфликт или выйти за пределы собственной истории, а не тащить её ценности в каждый новый момент нашей жизни, именно позиция принятия повышает востребованность глубинной психологии.

Осушить комплекс до дна, по Юнгу, значит сильно страдать. Когда мы задаёмся вопросом, где чаще всего спотыкаемся в жизни и топчемся на месте, всегда всплывает значительная моральная дилемма. Почему мы топчемся на месте? Потому, что под поверхностью любого вопроса нас ждёт пучок нитей, которые ведут настолько глубоко внутрь, что мы, если пойдём за ними, запросто можем обнаружить себя в начале нашей личной истории. Чтобы повернуться спиной к тупику и снова сделать шаг куда-то, нам нужно принять на себя аффективный заряд дилеммы, позволить себе выстрадать возвращение ценностной линзы, через которую смотрели тогда, когда были беззащитны и слабы. Это сложно, поэтому неудивительно, что мы чаще предпочитаем противиться развитию. У.Х. Оден говорил:

Погибнем лучше мы, чем выберем меняться.

Пусть ужас исказит привычные черты.

Всё лучше, чем на крест текущего взобраться,

Чем смерть иллюзий наших дожидаться[17].

Оден тоже видит, насколько закостенела наша личная история. Почему мы предпочитаем разрушение переменам или жаждем умереть, охваченные ужасом? Ответ заключается в том, что нас пугает едва уловимый страх перед масштабом, которого требует от нас настоящее, а также отказ от старых ценностей (какими бы негативными они ни были) – мы скорее выберем стазис, выберем повторять из раза в раз одно и то же, испытывать всё тот же ужас, но только не впервые для нас разгневаться. Таким образом, когда Юнг наставляет прожить комплекс, он говорит о следующем: то, чего мы боимся, становится точкой для роста. Если устаревшая система ценностей блокирует жизненные силы человека, её нужно выстрадать и подвергнуть сомнению, но только через сознательный выбор целеустремлённо пройти через неё и оставить позади.

Рассуждать вслух просто, но постоянно поддерживать приверженность прежней системе ценностей чрезвычайно трудно. Помогает осознание того, что голос прошлого зачастую является архаичным и нашёптывает нам самые примитивные наставления, основывающиеся на страхах. Например: «Если я буду вести себя так-то и так-то, то меня перестанут любить», «Если я скажу, что думаю на самом деле, меня накажут». Для детского сознания (а мы все были детьми) каждая такая развязка эмоционально разрушительна, и именно это придаёт важнейшим проблемным вопросам нашей жизни столько энергии. Уже не так важно, что в настоящем наши действия вряд ли приведут к страшившим нас результатам, имеет значение осознание целостности жизни и её требований, которые гласят, что в этом мире, в это время и в этом месте каждый из нас должен научиться выбирать, а не подчиняться диктату архаичных страхов.

Обращение к страху напрямую становится актом великого освобождения. Человек, которым мы стали или хотим стать, способен действовать, делать выбор, и именно перед лицом таких архаичных страхов это раскрывается наиболее ярко. Крест, о котором пишет Оден, угрожает разорвать нас на части противоречивыми системами ценностей, каждая из которых тянет в свою сторону, но динамика, которая возникает при их сталкивании, рождает третью для нас возможность. Этот «третий» вариант приводит к развитию личности через сдерживание напряжения противоположностей. Мы уже согласились, что не можем оставить ценности нашей истории в прошлом; мы можем только преодолеть их гнёт с помощью психологической стойкости, которая даёт нам ещё одну возможную развязку: «Если я буду рисковать собой, то могу потерять одобрение, которое мне выказывают. Но если я потеряю это одобрение, то всё равно продолжу расти и развиваться, потому что заслужу своё собственное одобрение».

Одна женщина буквально схватила себя за горло, когда ей необходимо было произнести вслух какую-то очень значимую личную истину. Её комплекс, отвечавший за самосохранение, работал так долго и исправно, что она даже не замечала, насколько он на самом деле владеет её жизнью и способностью выражать мысли и эмоции. Как только она узнала об этом, перед ней появилась ясная и понятная задача. В итоге эта женщина рискнула откровенно поговорить с мужем, а также качественно улучшила коммуникацию с друзьями, психотерапевтом и обнаружила, что мир не рухнул, наоборот – вернулось уважение окружающих, а внутри появилось чувство целостности, потому что какая-то старая рана в ней затянулась. Сегодня, когда эта женщина в процессе разговора снова ловит себя на том, что хочет закрыть себе рот, она проглатывает ком в горле и продолжает говорить. Её мир стал шире.

Так каковы же истины, которыми мы руководствуемся в жизни или которые живут в нас? Везде, где можно обнаружить поведенческие паттерны, действуют комплексы, а там, где они, наша индивидуальная история преобладает над настоящим. Именно здесь мы и застреваем, начиная топтаться на месте, а значит, именно здесь оказываемся перед моральной дилеммой, которая вынуждает нас испытывать беспокойство. Мы страдаем, потому что не можем выбрать верный путь, который позволит разрешить дилемму, но вырасти над собой можно только тогда, когда мы осознаем её и примем, чтобы двинуться дальше, создать новые паттерны и новую историю. Выбирая обновиться в настоящем, мы делаем наше путешествие более осознанным, масштабным; оно начинает соответствовать требованиям, которые предъявляет к нам судьба.

Выявить скрытое послание, заложенное в каждом комплексе, сложно, но реально. То, что было непосильным для ребёнка и давило на него всей своей тяжестью, взрослый уже способен вынести, особенно если процесс его развития и созревания проходил осознанно. Поскольку нити, о которых мы говорили выше, пролегают под поверхностью сознания и ведут напрямую к архаичной тревоге, мы закрываемся от настоящего и рефлекторно реагируем в соответствии с мировоззрением, которое исторически запрограммировало нас поступать именно так, а не иначе. Тем не менее, когда мы растём над собой, то становимся способны выдерживать тревогу, особенно если понимаем, что поддаться ей значит потерять всё, что мы смогли обрести к этому моменту – нашу личную целостность и свободу.

Если взрослый человек сможет осознанно воспринимать тот или иной свой комплекс, избавится ли он от поведенческих паттернов? Увы, это невозможно, поскольку комплексы успевают пустить слишком глубокие корни, и в итоге мы трепыхаемся в их переплетениях, словно в паутине.

Юнг попытался следующим образом отобразить этот механизм: «Когда человек не осознаёт того, что происходит у него внутри, всё, что случается с ним вовне, воспринимается как акт судьбы»[18]. В этом простом предложении содержится столько же мудрости, сколько в древнегреческой трагедии, которая, по сути, прочно удерживается именно на этой динамике. Нечто, чего я не знаю внутри себя, делает за меня выбор, но я считаю, что все случающиеся события послал на мою голову кто-то посторонний. Таким образом, я называю судьбой свой внутренний голос.

Достаточно трёх примеров, чтобы проиллюстрировать, как сливаются, по мнению Юнга, границы сознания и властной судьбы.

1. Оставшиеся с детства потребности, как правило, вызывают у нас влечение к человеку, который, по нашему мнению, может их удовлетворить или, что бывает часто, вынуждает снова испытать разочарование.

Таким образом, получается, что глубокие, близкие отношения основываются на старой ране, болезненном шаблоне, а не на здоровом диалектическом взаимодействии с другим человеком[19]. Мы в целом склонны повторять предыдущие отношения, особенно с родителями, давшими нам первые яркие уроки по выстраиванию стратегий взаимодействия между нами и Другим, который находится рядом. Поскольку внешний мир всегда кажется разным (и это правда – он таким и является), мы не осознаём динамики, которая протекает под поверхностью, поэтому стремимся придерживаться первоначального шаблона, даже если он предсказуемо приведёт к разрушительным и разочаровывающим результатам. Мы не осознаём, что выбрали этого конкретного Другого не просто так, а чтобы специально повторить уже пережитый негативный опыт и потом винить этого человека в неосознанности, которая на самом деле является нашей. Именно судьба сводит нас вместе – та самая, которая подаёт голос из самых наших потаённых глубин.

2. Жизнь имеет свойство наносить раны, которые могут отзываться болью десятилетиями. Помимо этого, они способны остановить наш рост и тем самым ограничить диапазон доступных возможностей для выбора. Мы зацикливаемся на более узкой части спектра и не понимаем, что на самом деле область, в рамках которой мы можем выбирать, гораздо больше, чем вообще можно себе представить. Это прямо влияет и на наш потенциал, который тоже оказывается ограничен. Если детская травма подчинила себе рефлексивную способность эго, то человек оказывается заперт в рамках нарушенного отношения к Самости, которое выражается в форме расстройства личности. Хотя каждый из нас в той или иной степени способен проявлять черты различных нарушений, те, кто ранен слишком глубоко, чья боль стала хронической, обычно не способны психически или морально рефлексировать и, следовательно, воспроизводят паттерны из очень ограниченного диапазона поведенческих реакций.

Ограничения, которые накладывают на нас собственная семья и принадлежность к определённой культурной группе, сужают диапазон нашей свободы. Попытаться исправить это мы можем, когда получаем образование и знакомимся с другими культурами, потому что именно в момент соприкосновения с ними обнаруживаем ограниченность нашего личного опыта, системы ценностей и возможностей. Как дети зажаты среди ожиданий, которые устанавливаются окружающими, так и каждый взрослый смотрит на мир через линзу комплексов. Неудивительно, что мы проживаем жизнь своих родителей или повторяем те или иные эпизоды из собственного прошлого опыта – часто видимый спектр возможностей настолько мал, что не может включать в себя больше того, что мы уже успели узнать.

Когда человека ограничивает полученная ранее травма, а не воздействие культурной группы, сила фиксации возрастает. Разрушение этой фиксации всегда будет связано с процессом реорганизации комплекса, или его перевоплощения, которое Фрейд считал задачей психотерапии.

3. Мы отождествляем себя с ценностями и диапазоном возможностей, ограниченных нашим культурным контекстом. Таким образом, поскольку мы впитываем неявное послание о том, что материализм – лучшее средство, помогающее от духовной нищеты, когда нам удаётся достигнуть желаемого, мы всё равно остаёмся недовольными и несчастными. Объекты наших желаний получают над нами власть, и нам приходится ещё сильнее увязать в рабстве, чтобы сохранять их и пополнять запасы.

Один человек в недавнем разговоре со мной высказал глубокую мысль, что мало кто заинтересован выполнять работу, которая является обязательной для психотерапии. В основном людей интересуют деньги и хорошее здоровье, и обе эти ценности возводятся на пьедестал в качестве божков, что лишь сильнее отдаляет человека от решения психических проблем. Дело, конечно, не в том, что стремиться иметь крепкое здоровье – это плохо, а в том, какую ценность мы ему придаём. Если забота о теле вынуждает постоянно прибегать к косметическим операциям и омоложающим процедурам, которые могут изменить лицо до неузнаваемости, если желание быть здоровым приводит к фиксации на определённом состоянии тела, которое будто бы игнорирует время, перед нами невроз. Если бы одержимость деньгами и здоровьем приводила к позитивным изменениям, мы бы это знали, однако обе эти темы являются частью комплексов, связанных с культурным контекстом, в котором мы живём. Это культурные комплексы, и мы все им подвержены. Каждый из нас стремится к чему-то, чего не осознаёт в полной мере, а значит, как мы можем утверждать, что свободны или развиваемся в своём жизненном странствии, если на самом деле постоянно находимся в плену самой преходящей реальности, которую диктуют гонка за успехом и капризы моды?

Именно такие сложные мифологические комплексы, присущие массовой культуре, владеют нами, и освободиться от них можно лишь в том случае, если мы бросим им вызов и откровенно зададим себе несколько важных вопросов. Самый главный из них – тот, который рассматривает тему в целом, – звучит так: «Какими истинами я живу?»

Чтобы найти на него ответ, стоит обратиться к списку, который приведён ниже. Задавайте себе эти вопросы достаточно долго, чтобы ответ, который в вас родится, звучал искренне. И тогда они помогут вам перенестись в другое место на вашем пути.

Какие паттерны я воспроизвожу в своём поведении?

Где я чувствую, что топчусь на одном месте, потому что застрял?

Что вызывает у меня тревогу, когда я обдумываю альтернативные варианты?

Какие именно страхи можно обнаружить в туманной, неясной, но парализующей меня тревоге?

Какие из этих страхов идут из моего детства, когда я имел ограниченные возможности и не понимал окружающий большой мир?

Что из этих страхов действительно реально и может произойти?

Как я перенесу, если случится то, чего я страшусь?

Что произойдёт со мной, если я не выдержу и впаду в ступор?

Могу ли я рискнуть стать более развитой личностью?

Смогу ли перенести боль, которая возникнет, когда я психически буду расти над собой? Смогу ли предпочесть её боли от страха, мелочности и ощущения потерянности?

Если я не живу своей жизнью, то смогу ли я на склоне лет мужественно признать это?

Вынесу ли правду, если окажется, что всё своё время был всего лишь чинди – неприкаянным призраком, – жертвой судьбы и тем, кто только и делал, что бежал от неё?

Смогу ли принять, что был лишь беспокойным гостем на этой земле и не сделал своей хоть какую-то её часть?

Смогу ли когда-нибудь ответить на эти вопросы?

Если я теперь знаю о существовании данных вопросов, смогу ли продолжать жить так, словно по-прежнему остаюсь в неведении?

Смогут ли эти вопросы вернуть меня на дорогу, по которой я совершаю путешествие?

И если да, вернусь ли я?

Но пока ты не узнал,

Как расти, погибнув,

В этом мире будешь гостем,

Что во мраке сгинет[20].

2. Что такое моя тень и как её познать?

Одним из самых полезных терминов, который ввёл в обиход Юнг, стало представление о тени, хотя оно что раньше, что сейчас часто трактуется неверно. Проще говоря, тень – это всё, что меня не устраивает в самом себе. Я могу не осознавать её или не желать замечать, но она есть, тревожит меня, подрывает мои сознательные ценности или заставляет с переменным успехом им противостоять. Тень – это то, чем я не хочу быть. Говоря словами Юнга:

Тень – это моральная проблема, которая бросает вызов всей эго-личности, поскольку никто не может осознать тень без значительных моральных усилий. Осознать тень – это признать тёмные аспекты личности как существующие и реальные[21].

Тень не является синонимом зла, хотя на личном, коллективном и архетипическом уровнях зло – это те места, где тень чаще всего противостоит нашим осознанным надеждам на разрешение конфликтов, мир и справедливость. Проблема зла, личного или космического, более масштабных и убедительных вопросов теодицеи – тени нашего imago Dei, или богообраза в ядре нашей психики, – и социопатии, нашего системного зла, выходит за рамки этой книги.

Мы воплощаем свою тень по крайней мере четырьмя разными способами. Во-первых, бессознательно: оставаясь неосознанной, она совершает выбор за нас. Во-вторых, через проекции: мы проецируем её на других и отвергаем в них то, что на самом деле не можем перенести в рамках своей личности.

В-третьих, через отождествление: мы идентифицируем себя с тенью и проживаем её без возможности критически относиться в себе и последствиям поступков, которые совершаем.

В-четвертых, через признание: мы признаём, что есть то, что вызывает у нас дискомфорт, и оно является частью нас самих, тем самым мы увеличиваем наши возможности работы с энергиями тени и осознанно их усваиваем.

Мы узнаем о тени разными способами. Получая обратную связь от наших близких, мы на собственном опыте убеждаемся, что излишняя эмоциональная реакция в ответ на незначительные события и даже провокации всегда является признаком работы комплекса и часто указывает на проблемы, лежащие в области тени. Мы изучаем свои ошибки, паттерны, конфликты, чтобы понять, где могут присутствовать скрытые мотивы. Исследуя содержание и динамику несостоявшихся ожиданий, пытаемся понять, какая часть нас самих была спроецирована на другого человека. Неожиданно встречаем тень в сновидениях, где она поджидает встречи, потому что на этой территории эго не имеет полномочий вмешиваться и отфильтровывать реальность. Подавленные энергии и скрытые программы, нарушающие самоощущение эго, проявляются и в фантазиях, а затем, став осознанными, доставляют ему немало проблем. Хотя мы не создаём свои сны, может показаться, что в конечном итоге именно мы несём ответственность за их содержание. Римский поэт Теренций, живший в I веке до н. э., однажды заметил, что ничто человеческое нам не чуждо, и эта фраза остаётся лучшим и полным смирения напоминанием нам о том, что всё, что есть в мире и других людях неправильного, есть и в каждом из нас.

По мере взросления мы обретаем всё бо́льшую способность адаптировать тень в рамках своей личности, вместить в себя больше противоположностей, признавать те части нас самих, которые нам не нравились. Чем более зрелым становится наше сознание, тем больше противоположностей нам приходится принимать без отговорок и тем чаще эго делает сознательный этический выбор. Лилиан Фрей-Рон выразила этот парадокс в лаконичной манере: ««Избыток морали» укрепляет зло во внутреннем мире, а «нехватка морали» приводит к разобщению добра и зла»[22]. Марши современных борцов за нравственность, которые следуют своим идеям бездумно, олицетворяют первый дисбаланс, а второй является расплатой за бессознательное поведение как в личной, так и в общественной жизни.

Насколько бы мы ни осознавали наши поступки, даже если они являются злыми, вероятнее всего, тень никогда не обретёт такого влияния, какое имеет наша непрожитая жизнь. В младенчестве, а затем и в детстве мы учимся отграничивать себя от своего естественного и лучшего «я», потому что его воплощение в жизнь обходится слишком дорого. С ранних дней каждый ребёнок получает и усваивает от родительской семьи следующие послания: «Мой смех вызывает у матери тревогу», «Моё независимое мнение вызывает неприятие у отца», «Я должен отказаться от самых глубоких чувств, чтобы получить ощущение безопасности».

Кто из нас, будучи ребёнком, не шёл на компромиссы, чтобы добиться признания и спокойствия в семье? Мы не только усвоили бессознательные потребности других – «просто такова жизнь», – но и развили навык «считывать» их малейшие реакции, интонации, а затем проглатывать стыд, который следует за каждым нашим квислинговским[23], или приспособленческим, поступком. Кто со временем не стал использовать эти защитные механизмы на бессознательном уровне? Кто с тех пор не носит в себе багаж депрессии, ярости, стыда? И кто сейчас, будучи взрослым, не продолжает идти на те же компромиссы, на которые шёл будучи ребёнком?

Ценой, которую нужно заплатить за приспособление ради принятия, одобрения и управления тревогой, является потеря инстинктивной целостности, то есть невроз. Наша тень лежит в основе наших неврозов, которые, словно симптомы, сигнализируют о том, настолько мы отдалились от управляющего центра – своей Самости. Юнг писал:

Аналитическая психология – это реакция против преувеличенной рационализации сознания, которое, стремясь контролировать природу, изолирует себя от неё и тем самым лишает человека его собственной естественной истории[24].

В другом труде он говорит, что невротическое страдание «является бессознательным обманом и не имеет реальных достоинств, которые приносит реальное страдание»[25].

Часто в ключевые моменты непрожитая жизнь оказывается на поверхности, например в виде проекций нашего противоположного сексуального Другого – Анимы или Анимуса – в любовных отношениях, или в хронической депрессии, или во внезапной энантиодромии[26], которая побуждает человека к срочному, компульсивному изменению своего жизненного курса на противоположный. Подобное можно часто заметить в отношениях супружеских пар, где вину так легко переложить на партнёра, игнорируя тот факт, что один человек выбрал другого человека – причём именно этого, а не какого-то другого, – чтобы спроецировать на него свою тень. В тех местах, где партнёры соприкасаются, часто проявляется не только притяжение, но и конфликт, срабатывает паттерн, поэтому становится очень трудно определить, что находится в одном человеке, а что принадлежит другому. Многие супружеские ссоры, таким образом, на самом деле являются танцем теней, folie à deux, или парой, переживающей «безумие на двоих». В этом танце каждый играет хорошо знакомую ему роль, со знакомым партнёром, с предсказуемыми результатами.

Поскольку тень обитает в основном в бессознательном, извлечь её наружу сложно. Она превращается в головоломку: «Скажи мне, чего ты в себе не осознаёшь?» Однако то, что не осознаётся, владеет нами и часто причиняет вред людям, о которых мы заботимся или которые находятся в нашей власти. Добавьте к этому склонность эго отчуждаться от всего, что доставляет дискомфорт или вызывает трудности, и получите вполне закономерный результат – неуловимую тень.

Для подтверждения готовности относиться к тени со всей серьёзностью, что подчас требует героических усилий, предлагаю ответить на следующие семь вопросов. Если вы ответите на них со всей искренностью, то сможете расширить знания о себе и той части вашей личности, которая скрывается в тени, а также лучше понять других людей.

Семь вопросов для размышлений о тени

1. Что вы считаете своими достоинствами? Можете ли вы представить, где они противятся вашим намерениям? Можете ли представить их противоположности в вашем бессознательном? Где эти противоположности проявляются в вашей сознательной жизни?

Наверное, каждый из нас уверен, что скорее является добродетельным человеком или, по крайней мере, стремится к этому. Часто список наших добродетелей можно с лёгкостью составить самостоятельно. Однако, когда любая из них доводится до крайности, то есть до автоматизма, становится однобокой, она может перейти в разряд догм, а со временем приобрести демонический ореол. Тогда благоразумие превращается в трусость, которую можно заметить, когда мы пасуем перед новым; бережливость – в скупость; благие мотивы – в потребительство; праведность – в ханжество; уступчивость – в потерю целостности и так далее. До тех пор, пока выбор не будет осознанным и каждый раз чуточку иным или новым – соответственно постоянно меняющимся условиям, – добродетель, как овечья шкура, может скрывать нечто совершенно противоположное.

Когда добродетель или благие намерения проявляются на автомате, мы можем быть уверены, что в бессознательном присутствует её тень. Нам говорят, что благими намерениями вымощена дорога в ад. Как такое возможно? На самом деле мы не можем знать, где заканчиваются круги, которые бегут по воде, когда мы бросаем камень нашего выбора, а также кого они затрагивают, какие другие ценности нарушают в каждой конкретной ситуации.

Тех из нас, кому посчастливилось жить в стране так называемого первого мира, вряд ли удивит то, насколько часто наши соотечественники любят превозносить свои достоинства, хотя мы, по сути, живём за счёт стран второго и третьего мира. Сколько детей трудилось в поте лица, чтобы произвести мои кроссовки? Сколько семей оказались раздавлены отказом американских фармацевтов делиться формулами спасительных лекарств и секретами их производства? Кому причинила боль моя самоуверенность? Где проявляется тень моих собственных добродетелей, когда я направляю их, чтобы взбаламутить водоём семейной жизни? А бизнеса, политики? Через мои проекции, феномен переноса, однобокость?

Такие рассуждения требуют поистине героических усилий и тщательного самоанализа, а результаты могут всё поставить с ног на голову. Выбор всегда сложен, даже если кажется наоборот, потому что цели, которые преследует тень, так же остаются в тени сознания.

2. Каковы ключевые паттерны ваших отношений? Иными словами, где проявляется тень, реализуясь, например, через паттерны избегания или повторения, которые приводят к предсказуемо негативным последствиям?

Скрытая программа неудовлетворённых потребностей влияет на отношения, затрудняя коммуникацию между партнёрами. Таким образом, каждый в паре требует слишком много, и большинство отношений терпит неудачу. Нарциссические травмы, которые являются неизбежным результатом личной истории человека, напоминают о себе завышенными ожиданиями, проявляются в неуместных стратегиях и регрессивных сценариях. Как при такой динамике можно не ожидать повторения?

В тех ситуациях, в которых жизнь ребёнка была мучительной, взрослый станет спотыкаться и конфликтовать. Там, где правда тщательно скрывалась, подгнила сама основа. А если мы чувствовали себя ущербными и не получали того, в чём нуждались, мы проявим себя через время как властные манипуляторы, помешанные на контроле. Как заметил Юнг, «там, где царит любовь, нет воли к власти; а там, где воля к власти имеет первостепенное значение, нет любви»[27]. Если бы можно было посмотреть на мужчину и женщину у алтаря сквозь психологический фильтр и зафиксировать картинку, как это делали спиритуалисты в конце XIX века, когда пытались запечатлеть душу, покидающую тело, то в пространстве между парой можно было бы наблюдать клубящиеся облака и астральные лучи, пронизывающие окружающее пространство.

Упрёки, которые мы обрушиваем на своих партнёров, можно уравновесить только способностью замечать собственные поступки. Достижение разумно здоровых отношений требует некоторой доли душевной щедрости и готовности смириться с массой теневого материала, которая скрывается не только в нашей половинке, но и в нас самих. Неудивительно, что многие люди, ставящие во главу угла отношения, так часто испытывают острое разочарование, когда они не складываются.

Пока мы не осознаем, какую программу выполняет тень, влияя на наши отношения в браке или любые другие связи с людьми, мы обречены на повторение, гиперкомпенсацию и бесконечные попытки найти способ исцеления. Каким бы странным это ни было, но человек всегда стремится повторить болезненные ощущения и для взаимоотношений бессознательно ищет такого партнёра, который сковырнёт корочку со старой раны и снова заставит её кровоточить. Очевидно, что такая контрпродуктивная стратегия противоречит намерениям эго, но эго, находясь под неявным воздействием старого шаблона, знает только возможности для повторения, замкнувшись на них и пуская по проторённым дорожкам весь потенциал. Иногда только спустя годы становится очевидно, что действия, казавшиеся разными, имели знакомую динамику, поэтому каждый раз приводили к похожему результату.

Человек также склонен к гиперкомпенсации и даже не пытается выбирать противоположное, но и в этом случае его попытки определяются изначальным опытом. Найти кого-то, не похожего на мать или отца, – значит всё равно стремиться почувствовать на себе их влияние. Однобокость компенсаторного выбора влечёт за собой уже свои проблемы. Мы обращаем внимание на человека как на потенциального партнёра в тайной надежде, что на этот раз всё сложится правильно. Но поскольку в конечном итоге изменить другого человека невозможно, только мы сами можем одёрнуть себя, когда в отношениях появится смутное знакомое ощущение, что всё это уже было. Учитывая всё вышесказанное, неудивительно, что супружество бывает таким непрочным и разочаровывающим.

Единственный способ освободиться – понять, как складывались отношения в нашей личной истории ранее: каковы были их динамика, сценарий, как распределялись роли и почему мы по-прежнему находимся в плену у сил, чьи истоки лежат не в настоящем, а в далёком прошлом. Такой подход может показаться редукционным, даже разочаровывающим и унизительным, но когда мы начнём так глубоко копать внутрь своего опыта, мы определим фильтры, через которые каждый из нас смотрит на мир и находит людей, подходящих для воспроизведения личной истории. А значит, мы обнаружим и механизм, запускающий болезненное воспроизведение. Только благодаря глубокому самопознанию мы можем сделать другой выбор и изменить ход нашей истории взаимоотношений. Принятие на себя ответственности за выполнение этой работы – это лучший способ любить партнёра.

3. Что раздражает вас в вашем партнёре? Забудьте на время о своих рационализациях, поскольку вы выбрали этого человека не просто так, а чтобы он воплотил аспекты вашей тени.

Моя жена считает, что вступить в долгосрочные отношения – это «найти такого особенного человека, которого вы сможете раздражать очень долго». Мне кажется, она говорит это в шутку, хотя я не уверен. Тем не менее на протяжении жизни мы чаще всего испытываем раздражение именно во взаимодействии с партнёром, что заставляет задуматься, не озорное ли божество заставило нас выбрать именно этого человека.

Зачем мы стремимся к тому, кто будет нас выводить из терпения? А, собственно, почему бы и нет? Мы не только запрограммированы реагировать на других посредством интрапсихического имаго, которое влияет на все наши социальные взаимодействия, но скрытая мифология этих образов тоже стремится к повторению первоначального опыта. Почему ребёнок, подвергавшийся насилию, вырастает и выбирает себе в партнёры насильника? Загадка для всех, но такие пары образуются постоянно. Чем устойчивее воздействие определённой программы на человека, тем выше вероятность того, что он повторит прошлый опыт, особенно если история отношений сформировалась в нём на раннем этапе, причём чем раньше, тем более бессознательной будет её теневое присутствие в настоящем. Двигаясь в другом направлении, сверхкомпенсируя и/или пытаясь исправить что-то в нашем партнёре, мы попадаем под власть других, менее мощных парадигм. Поскольку эти запрограммированные образы в основном бессознательны, их трудно не только обнаружить, но и ограничить во влиянии на наш выбор, поскольку они действуют независимо.

Признать, что причина, по которой в отношениях возникает застой, находится именно в нас самих – по-настоящему самоотверженный поступок, через который выражается любовь. Такое признание требует огромной силы, потому что побуждает взять на себя моральное бремя собственной тени, а не пытаться превратить партнёра в его лучшую, по нашему мнению, версию. Почему так выражается любовь? Потому что освобождает на какое-то время другого человека и сами отношения от необходимости испытывать давление программы, которую несёт наша личная история.

Парадокс отношений заключается в том, что в тех точках, где партнёры соприкасаются благодаря притяжению, и возникают чаще всего конфликты. Разбираться, какие проблемы наши, а какие – партнёра, и при этом испытывать разочарование от неоправданных ожиданий, – это всегда работа над собой. Таким образом, мы постоянно разрываемся между стремлением к самостоятельности и желанием близости, тоской по объятиям, в которых можем окунуться в тёплую, уютную зависимость, и стремлением к свободе.

Иногда другой несёт нашу тень через наши запрограммированные повторения прошлого, а иногда становится тем, на кого можно переложить ответственность за наше бегство от других видов обязательств. Там, где человек прячется за типичным для избранной роли поведением, или не может совладать с чувствами, или использует другого для оправдания застоя в процессе собственной индивидуации, действует тень. Мы словно говорим: «То, чего я хочу избежать в своём собственном диапазоне возможностей, – это тень, и я перекладываю её на тебя, мой друг, чтобы ты её нёс». Такое разделение тени, возможно, сработало бы для кого-нибудь вроде Джека Спратта[28], героя детских стишков, но всем остальным оно приносит только неудобство.

Хорошая новость – встреча лицом к лицу с тенью в отношениях помогает их конкретизировать, осознать в динамике. Жизнь открывает нам глаза, и всё, что мы воспринимаем своим, может меняться. Мы никогда не освободимся от образов, которые диктует нам наша программа, но осознание добавляет более широкие возможности для выбора, а вместе с ним – и возможность свободы от повторения. Мы можем даже сделать вывод, что нечто в нас, желающее исцеления, выбрало этого конкретного партнёра, провоцирующего нас на воспроизведение прошлого, чтобы мы могли проработать то, что не смогли сделать, когда были ребёнком. Пересекаясь, судьба и выбор возвращают нас к задаче развития, и сколько бы мы ни жаловались, ей нужно следовать.

4. В каких аспектах вы постоянно разрушаете себя, фигурально стреляете себе в ногу и причиняете ужасную боль? Когда вы убегаете от лучшего, что в вас есть, от готовой на риск Самости?

Самым сильным раздражителем являются для нас отношения с самим собой, то есть с человеком, который появляется на подмостках в каждой сцене пьесы, разыгрывающей нашу жизнь. К тому моменту, когда наступает время антракта, проблема, с которой нам приходится иметь дело, связана вовсе не с болью от ран и разочарований, неизбежно сопровождающих нас на пути, а с нашими постоянными попытками отождествлять себя с тем человеком, которым мы становимся в результате адаптации к окружающей среде. Именно это удерживало и удерживает нас от более масштабного путешествия в направлении индивидуации. Как гласит старая поговорка, от судьбы не уйдёшь. Куда бы мы ни отправились, груз собственного «я» всегда остаётся с нами. Адаптивные стратегии, насколько бы важны они ни были, стали институционализированными и авторитарными. Некоторые из них всё ещё могут быть необходимы, но, чтобы пользоваться ими с умом, мы должны осознать их и таким образом отделить зёрна от плевел.

Мы платим за подчинение бессознательным силам дорогую цену, и это уменьшает возможности для обретения целостности. Если мы сможем подтвердить, что представляем собой нечто большее, чем то, что с нами произошло, включая все сопутствующие рефлексивные реакции, тогда сможем выйти на более широкую дорогу и сделать наше путешествие полноценным.

Представление о том, что человек приходит в психотерапию, чтобы обвинить в своих проблемах других, заманчиво, но представляет собой обман. Хотя нам необходимо понять характер влияющих на нас переживаний и возникающих под их влиянием стратегий преодоления, суть психотерапии в том, чтобы вернуть себе руководство над собственной жизнью. Если во второй её половине человек будет обладать хоть каплей осознанности и моральных сил, то он признает, что винить в своих неудачах можно только себя самого.

5. В какой сфере своей жизни вы застряли? Где остановились в развитии? Какие страхи блокируют ваш личностный рост?

У каждого из нас есть сферы интересов, в которых мы топчемся на одном месте, не знаем, как продвинуться дальше и активизировать свой личностный рост. Как правило, они хорошо нам известны, однако мы всё равно продолжаем оставаться в застое. Почему же так происходит? Неужели знания не хватает, чтобы освободиться из пут стагнации? И да, и нет.

Мы остаёмся в тупике, потому что под поверхностью нашего сознания лежат комплексы и застревание корнями всегда уходит в какой-то конкретный из них. Когда мы приближаемся к месту, где спотыкаемся, внутри нас активируются энергии, которые в свою очередь подпитывают двигатели, запускающие тревогу. Это переживание эмоционального дискомфорта способно переполнить эго и заблокировать альтернативные варианты реагирования. В такие моменты мы не осознаем, что наша внутренняя система управления берёт под контроль управление нашей жизнью, наоборот – нам становится комфортно, и это нас успокаивает.

Связь тревоги с эго всегда уходит корнями в прошлое, которое часто бывало к нам несправедливо. Таким образом, происходит не только ущемление силы эго, но и навязывание ему системы ценностей уже пережитого периода. Мы застреваем в каком-то конкретном моменте именно из-за этой цепочки действий, которая заслоняет настоящее фильтром нашей личной истории и поэтому лишь усиливает её регрессивную силу. Таким образом, выбраться из тупика становится всё сложнее.

Но кто сказал, что будет легко?

Чтобы выбраться из затруднительного положения, необходимо быть готовым вынести тревогу, вызванную работой невидимой цепочки действий, проходящей под поверхностью сознания. Как уже говорилось, преобразование обобщённого парализующего страха в конкретные страхи приводит к возможности противостоять им в настоящем. Например, риск потерять одобрение значимого человека может вызывать во мне постоянную тревогу. Однако если моя жизнь определяется этим соображением во взрослом состоянии, подобно тому, как это происходит с детьми, я утрачиваю власть над настоящим и, возможно, свою личную целостность. Как отмечал Юнг, мы все ходим в слишком тесных ботинках, то есть живём ограниченно, вопреки своим возможностям и потенциалу.

Наша тень, таким образом, находится в сговоре со страхом и приспособленцем, который живёт в нас и в трудные моменты всегда вынуждает пасовать. Лучше предать себя и окружающих, чем встретиться лицом к лицу с угрозой собственного роста. Могу ли я жить с этим? А вы можете?

6. Когда образы Матери и Отца становятся настолько сильны, что снова берут на себя управление вашей жизнью? В результате ли повторения, компенсации или в соответствии с планом исцеления?

Мать и Отец здесь обозначают реальных людей – это шаблоны наших ранних представлений о надёжности мира, враждебном или благотворном воздействии природы, об отношениях между людьми и том, как мы должны себя вести, чтобы быть угодными миру. Мать и Отец – это также обобщённые названия для всех других сил, которые властвовали над нами в ранние годы. Именно они учили нас, как себя вести и кем быть.

Кто не узнавал в настоящем старые поведенческие паттерны, интонации родительских голосов, навязываемые ими ценности, которые, казалось, остались далеко позади? А кто не пытался пойти в обратном направлении и взять за правила жизни совершенно противоположные ценности? («Я стану кем угодно, только не таким человеком, как моя мать!») Разве вслух или мысленно мы не ловим себя на фразах, которые произносил кто-нибудь из родителей, даже если всеми силами пытаемся выкинуть их из головы? Кто не заедал свои переживания, не напивался, не тревожился или не пытался забыться, думая, что это поможет заглушить их голоса? Кто до сих пор воплощает в себе что-то из непрожитой родительской жизни, например через отрицание или компульсивную компенсаторную программу?

Размышляя метафорически, как мы и должны делать, если хотим понять логику и динамику бессознательного, мы должны признать, что прошлое на самом деле не в прошлом, что родительские образы всё ещё с нами, что их брошенные когда-то слова лежат в основе нашей нынешней жизни. Люди, жившие за тысячелетия до нас, были ближе к истине, чем мы, потому что более открыто признавали присутствие предков. Мы перестали верить в призраков, поэтому эфемерные присутствия фрагментов нашей истории в настоящем становятся ещё более автономными. Даже постоянно возрастающая власть человека над природой подпитывает иллюзию, что мы свободны от прошлого и контролируем его, но на самом деле у нас много информации, немного знаний и мало мудрости. Вот почему призраки населяют наши дома.

7. В каких аспектах вы отказываетесь взрослеть, ждёте определённости, прежде чем сделать выбор? Надеетесь, что появятся готовые решения, вас спасут или какой-то гуру объяснит за вас всё в вашей жизни?

Несомненно, урок, который мы все носим в себе, звучит следующим образом: «Мир большой, а ты – нет; мир силён, а ты – нет. Вот и всё, на несколько десятков лет придётся с этим смириться». Это наша общая экзистенциальная истина. Она была различным образом опосредована нашими родительскими семьями, смягчена, усилена полученным опытом, но всё равно является основным посланием нашего путешествия. Вездесущность и всемогущество этого послания настолько прочно вошли в ткань нашей жизни, что мы не можем представить себе альтернативы. Наша слабость проистекает из слишком обобщённого утверждения, которое постоянно погружает нас в теневой комплекс: «Я не хочу противостоять этому отношению, которое несоразмерно миру; не хочу противостоять бесправию, поэтому буду цепляться за фантазии о том, что другие меня спасут, дадут абсолютно однозначный и простой набор указаний, чтобы я мог быть уверен в своём выборе. Или буду ожидать, что религия, или психология, или мой партнёр сделают это за меня. Пока спаситель не появился, я продолжу обвинять своё происхождение, винить бывшего (или бывшую) или искать более простую идеологию».

Фундаментализм, будь то религиозный, политический или психологический, – это бегство от взрослости, и он привлекает многих, потому что жизнь часто кажется ужасной. Если я обращу свою двусмысленность на жёсткость догмы «или-или», передам пастору, психотерапевту или гуру решающее мнение в моём выборе, примкну к мифу, который объяснит, почему я так страдаю, тогда я обрету «счастье». Такое счастье, даже если оно достижимо, является воплощением тени, поскольку основано на избегании таинства путешествия, его масштабности и мужества, которое требуется, чтобы сдвинуться с места. Бояться – не преступление, но преступление – вверять контроль над нашим путешествием кому-то или чему-то другому. Бегство от живых богов, тех, кто приносит и ужас, и исцеление, не может считаться добродетельным поступком.

Если вспомнить, что тень воплощает всё то, чем мы не хотим быть, то предательство Самости заключается в неспособности признать: тот, кем я не хочу быть, и есть я. Задуманное богами имеет мало общего с тем, что задумало эго, и избегание этой целостности, в котором мы все виновны, является психическим эквивалентом первородного греха. Юнг писал:

Процесс примирения с Другим в нас сто́ит всех усилий, потому что таким образом мы узнаём те аспекты нашей природы, которые не позволили бы показать никому другому и в которых никогда бы не признались[29].

Тень, таким образом, не может быть просто злом, поскольку она необходима для обретения целостности. Расширенное понимание Самости основано на встрече с тем, что бросает вызов эго. Более того, Юнг говорил следующее:

Если до сих пор считалось, что тень человека является источником всего зла, то теперь при более тщательном исследовании можно убедиться, что бессознательное человека, то есть его тень, состоит не только из морально предосудительных склонностей, но и проявляет ряд хороших качеств, таких как нормальные инстинкты, адекватные реакции, реалистичное понимание, творческие импульсы и т. д.[30]

Для тех, кто привык считать тебя хорошим или послушным на рефлекторном уровне, бегство от тени также становится отказом узнать лучшие стороны своей Самости. Человек без тени сам по себе является противоречием, потому что тот, кто считает, что у него её нет, просто живёт и действует, оставаясь поверхностным и бессознательным, и вполне способен причинить очень большое зло – и себе, и другим.

Задаваясь вопросом «Что же представляет из себя моя тень?», стоит ответить так: «Это то, что находится внутри меня, с чем я не хочу сталкиваться, но что, тем не менее, содержит в себе зародыш моей целостности». Если мы захотим узнать больше о собственной тени, нам нужно продвинуться в глубь личной истории и, что будет более продуктивно, в наши нынешние страхи. Потому что там, где они обитают, разворачивается царство тени, которая руководит нашей жизнью, постоянно меняя маски: то она прячется за проекциями, которые ложатся на других, то за подавлением жизненно важной части нас, то за теснотой ботинок, в которых мы проходим своё путешествие.

3. Что из себя представляет мой миф?

Когда мы слышим слово «миф», то привычно ассоциируем его с чем-то выдуманным. Суть этого всеобъемлющего понятия настолько запятнали, что мы часто используем его с целью принизить кого-то и обвинить во лжи. Поэтому нет ничего удивительного, что, когда человека спрашивают о его мифе, его первая реакция будет такой, словно ему указали на некую неполноценность. Словно человек сознательно служит негативным ценностям или живёт в мире иллюзий.

Когда я использую слово «миф» на страницах этой книги, то имею в виду совсем другое. Миф происходит из драматических воплощений имаго, то есть образов, которым служит наша душа, независимо от того, знаем мы об этом или нет, полезны они или нет, навязаны ли они культурой или имеют какое-то иное происхождение, для каждого человека своё. Короче говоря, наш личный миф – это наша скрытая система ценностей, те интернализованные авторитеты и контролирующие идеи, которые управляют нашей жизнью независимо от того, знаем мы о них или нет, нравятся они нам или нет, выбрали мы их или нет.

Велика вероятность того, что в любой конкретный день бо́льшая часть нашей жизни является рефлекторным ответом на активацию этих образов. Действительно, довольно легко представить, как человек проводит свои будни, не осознавая себя, а его действиями управляют рефлекторные реакции, которые с течением времени закрепляются, усиливаются, отвечая на определённые потребности, и формируют паттерны и фиксации либидо.

Например, если нас спросят, какой религии мы придерживаемся, скорее всего, ответом станет название какой-нибудь известной конфессии или признание в агностицизме. Но это признание эго, и только в отношении определённого набора убеждений, которые зачастую являются не столько результатом сознательного выбора, сколько результатом действия других сил, чьи корни лежат в мире, располагающемся глубоко в нас.

Чтобы более точно определить природу личного мифа, нужно отслеживать каждое решение, каждую реакцию на внешние или внутренние стимулы, а затем пытаться определить, какой ценности они принадлежат. Подобный мониторинг невозможен, поскольку сознание не в состоянии всё время размышлять о себе, постигая свою суть со стороны. Обычно различить ту или иную ценность возможно только при старательном размышлении в течение долгого времени и/или при помощи определённого психотерапевтического анализа. Поскольку наш повседневный выбор часто коренится в бессознательном, различить ценности, из которых он проистекает, может оказаться непосильной задачей, хотя при этом мы способны их обосновывать, пользуясь готовыми решениями, высказываться или оправдывать.

На самом деле бо́льшую часть времени жизнь человека служит его комплексам – глубоко укоренившимся системам ценностей, которые сформировались в другом времени и другом месте. В любой конкретный день человек, скорее всего, воспроизводит мифологическую систему, усвоенную из популярной культуры или из своей родительской семьи. Наши коллективные способы осознания обусловлены Zeitgeist, или духом времени, поэтому, если бы мы попали в другую цивилизацию, в другую эпоху, наши сознательные ценности и условные рефлексы были бы совершенно иными. То, что мы принимаем за надёжную, незыблемую истину, создано этноцентризмом или является мимолётным веянием моды.

Ранее было высказано предположение, что нашими богами сегодня выступают деньги и хорошее здоровье. Смешно, но чем больше вы будете размышлять, действительно ли всё обстоит именно так, тем правдивее покажется эта мысль. Проецирование на деньги и стремление к ним – самые активные болезнетворные организмы в психической артериальной системе современной западной культуры. Мы верим, что деньги заставляют мир крутиться, приносят счастье, власть и удовлетворение и даже поддерживают наши фантазии о спасении. Вне зависимости от нашей убеждённости в своей правоте, дух времени, в котором мы живём, таков, что наши неудовлетворенные желания, связанные с домом, помощью, божественностью, без сомнений проецируются на бумагу и металл.

После одного моего выступления на тему современных мифов какой-то из слушателей в аудитории сказал, что его герой – Билл Гейтс, «потому что это по-настоящему счастливый человек». Я спросил, знаком ли он с Гейтсом лично, и он ответил, что это не обязательно, поскольку само собой разумеется, что Гейтс является счастливым человеком, потому что он богат. Я сказал, что тоже не знаком с ним, но знаю много богатых людей, которые были совершенно несчастны, поэтому не отождествляли счастье и материальные блага. Мужчина просто не мог понять, что я говорю серьёзно. Несомненно, он ушёл со встречи, считая меня дураком. Такова сила овладения культурой мифологически заряженным имаго.

Сколько угодно можно критиковать материальную культуру, но кто может утверждать, что он против хорошего здоровья? Однако здоровье – это тоже культурная икона, комплекс. Конечно же, мы все стремимся продлить жизнь. Зачем и во имя каких ценностей? Считая, что хорошее здоровье даётся нам по праву рождения как защита от смерти и форма мирского спасения, мы забываем, что большинство авторитетных фигур мировых религий, большинство научных открытий и произведений художественного творчества, а также бо́льшая часть смыслов, которые расширяют наш кругозор, рождаются из страданий и неуклонного движения к смерти. Каждое наше столкновение с потерей денег или здоровья поднимает на поверхность глубокие смыслы, требующие от нас большей осознанности, чем мы обладали до этого момента, и так же часто тянет нас обратно, ниже ватерлинии, как задумала природа, хотим мы того или нет[31].

Когда мы танцуем под соблазнительную мелодию, которую диктуют нам деньги или хорошее здоровье, то живём в мифологической системе, имеющей мало общего с путешествием души. Но хотя эти два образа составляют преобладающий миф для многих, существуют и другие мифы – менее яркие.

Даже в большей степени, чем зарабатывание денег или увлечение фитнесом, нас околдовывают заряженные образы, берущие начало в родительской семье. Эти мифологемы полны первобытной, часто не поддающейся анализу энергией, порождённой в моменты, когда мы были наиболее уязвимы, наименее способны к рациональному осмыслению и не осознавали существование альтернатив тому, что испытывали. Самая главная из подобных высокозаряженных мифологем, как уже говорилось выше, такова: «Мир большой, а ты – нет; мир силён, а ты – нет». Мы все усвоили это послание, в каких бы вариациях оно ни звучало и какие бы стратегии выживания ни прививало. Кто-то стремится контролировать мир с помощью знаний или власти, кто-то держится подальше от потерь, потому что они внушают ему опасность, а кто-то искусно подстраивается под неравенство, имея в арсенале тысячи способов адаптации.

Взаимодействие систем ценностей нашей культуры и родительской семьи является основой личного мифа каждого из нас, и мы находимся под его влиянием бо́льшую часть жизни. Учитывая тот факт, что мы не выбирали ни семью, в которой родились, ни культурный фон, влияющий на наше развитие, наши родственники и традиции обладают одинаково огромной властью над нашей жизнью. Так насколько же сильно зависит от них личный миф?

Наши предки интуитивно ощущали эти автономные формирующие силы, а иногда даже давали им имена. В греческом воображении, например, они находили воплощение в неких образах: Мо́йры, представляющей собой судьбу, Ди́ке – правосудие, Немези́ды – возмездие, Софросю́не – благоразумие, Прооризмо́с – предназначение. Сегодня у этих великих непримиримых сил нет имён, но они продолжают противостоять и зачастую мешать разворачиваться судьбе человека. Более того, их внутреннее столкновение способно пробиваться наружу, через характер, этимологически восходящий к знакам, меткам, начертанным прямо на ткани души. Несмотря на безличность этих сил, в классической мифопоэтике утверждается, что человек тем не менее ответственен за последствия своей жизни. Хотя наш характер может предрасполагать нас к определённому выбору, а значит, и к определённым последствиям, данная Мойрой линза, через которую мы видим искажённую картину мира, влияет на этот выбор и меняет ход нашей жизни.

Способность наших предков обожествлять эти силы и наделять их реальными образами позволяла им чтить их могущество. Благословлённый такими образами, воспитанный на трагедиях, отражающих их влияние, простирающееся на многие поколения, разве человек мог не верить, что проживает жизнь как на мифологическом (то есть психическом), так и на мирском уровне? Разве он был способен не уважать, пусть и испытывая трепет, эти великие божества? Люди мыслили так: «Если судьба свела с ума мудрого Эдипа и могущественного Агамемнона, то что же будет со мной?»

Мы все по-прежнему живём на этом мифологическом уровне, поскольку являемся существами, которыми руководит то, что спрятано в глубине, а не на поверхности, хотим мы в это верить или нет. Материалистические эксперименты, подобные марксизму или утопическим сообществам, создавались человеческим разумом, поэтому и были обречены на провал – они стремились построить новый мир на поверхности, не признавая богов, которые действуют на протяжении всей истории изнутри, в каждом из нас. Так и религиозный фундаментализм оскорбляет ценность и глубину личности, настаивая на существовании чёрно-белой системы ценностей, на господстве внешнего авторитета над внутренним опытом, утверждая, что моральный абсолютизм – это лучший способ упростить двусмысленность мира и неопределённость характера, который разделён на внешний и внутренний.

Таким образом, мы видим, что безобидный на первый взгляд вопрос «Что из себя представляет мой миф?» имеет глубокое значение, поскольку под ним, словно второе дно, имеются другие вопросы: «Каким осознанным или бессознательным ценностям я служу? Что владеет мной? Чего я не осознаю?»

На эти вопросы нельзя ответить прямо, поскольку они ускользают от ограниченного диапазона действия эго. Но подобные бессознательные системы ценностей управляют нашей жизнью, заставляют нас делать выбор, жить его последствиями и способствуют развёртыванию паттернов.

Различать эти мифологемы возможно при пристальной, постоянной концентрации на них. Когда мы размышляем над паттернами, определяющими нашу жизнь, то помогаем скрытым мифологемам появиться на поверхности. Напомню, что под «мифологемами» понимаются аффективно заряженные идеи или мотивы, или группы мотивов, а также то, как они совместно реализуются и какую систему ценностей порождают. Подобные размышления нам легче даются в первой половине жизни, но гораздо более необходимы они во второй её половине.

Для целенаправленного размышления необходимо достаточно сильное эго, которое сможет заглянуть в личную историю и возьмёт на себя ответственность за то, что там обнаружит. Очевидно, необходимо прожить достаточно долго, чтобы образовать поведенческие паттерны. В них как раз и можно найти действующие мифологемы, заряженные идеи, которые могут звучать так: «Мне нужно найти раненую личность, за которую я смогу взять ответственность, ведь я вырос с этой ролью в своей семье» или «Я не могу сблизиться с этим человеком даже в браке, потому что знаю, что в конце концов он/она меня бросит, как это всегда делали значимые для меня люди».

Такие заряженные мифологемы являются «идеями», которые мы в значительной степени не осознаём, что делает их ещё более мощными. Кроме того, они часто представляют собой ошибочные выводы, которые сформировались в реальных ситуациях, когда мы находились на таком уровне развития, что ещё были не способны на альтернативные интерпретации. Зачастую можно выделить модель поведения, например связанную с тем, как мы ведём себя в конфликтах, или обходимся с проблемами, которые часто возникают в отношениях, или касающуюся саморазрушающего поведения, и определить, какая идея лежит в основе этой модели. Вероятнее всего, она не будет иметь смысла в настоящее время, но в момент возникновения являлась единственной интерпретацией событий.

Если в детстве человек узнал, что выражение чувств беспокоит его тревожного родителя, то впоследствии ему, скорее всего, будет трудно или даже невозможно раскрывать свои чувства. В результате человек может испытывать гнев или депрессию, не осознавая связи, которая уходит корнями в детство. Если ребёнка часто стыдили и позорили в родной семье, то, скорее всего, он перенесёт уязвлённое чувство собственного достоинства во взрослую жизнь. Когда он вырастет, то тоже может находиться в депрессии, постоянно подавляя личные желания и не замечая, что текущие жизненные стратегии служат старой мифологеме.

Распознать такого рода заряженные идеи редко бывает легко. Иногда их может разглядеть психотерапевт, поскольку находится вне субъективного цикла, по которому, как по кругу, движутся эти мифические паттерны. Но если человек хочет справиться самостоятельно, то задача становится вдвойне сложной, потому что: а) он уже сформировал целый ряд рационализаций в отношении поведенческого паттерна и может с лёгкостью использовать их для оправдания его перед собой или другими; б) оспаривание этих установок обычно вызывает определённую тревогу, так как человек приближается к тому месту, где скрывается старая рана.

Поскольку психика никогда ничего не теряет, все заряженные переживания нашей личной истории в большей или меньшей степени активны и потенциально способны захватывать сознание, чтобы повторять изначальную парадигму. Неудивительно, что нас называют результатом наших привычек. Иногда меня обвиняют в том, что я пессимистично отношусь к возможностям личностного роста и переменам. Хочу сказать, что это не пессимизм, а реализм, который утверждает, что чем больше скрытых идей и энергий, связанных с ними, мы обнаружим, тем сильнее преисполнимся масштабной задачей сделать их осознанными и оставаться осознанными в любой момент, чтобы иметь возможность нового выбора.

Метафорически сложность этого переплетения причин и следствий равна сложности организации нашей нервной системы. В конце концов, психика логична, поскольку она снова и снова воспроизводит разумную реакцию на ранний опыт. Эта идея может быть ложной интерпретацией или менее удачным выбором из тех, что позже станут доступны взрослому человеку, но это всегда идея, глубоко заложенная в психику в результате превратностей личной истории. Незнание глубоко заложенных идей обязывает к их повторению, что, в свою очередь, мешает и сдерживает мотивы развития Самости.

Ещё один способ выявить скрытые мифологические системы, в рамках которых мы действуем, – внимательно относиться к своим сновидениям. Мы не знаем, откуда они приходят, но знаем, что если прислушиваться к ним со всей возможной чёткостью, то они смогут открыть нам мудрость, которая будет для эго трудновыносимой, но обязательно расширит его возможности. Хотя сновидения говорят на весьма запутанном и странном языке, наша способность распознать в их метафорах мифологию, которая противоречит той, что разыгрывается в нашей повседневной жизни, может помочь изменить ход личного мифа. Что-то в нас знает гораздо больше, чем эго, и со временем учит его расширять свои рамки, чтобы использовать эту новую мудрость. Так человек извлекает пользу из компенсаторной силы бессознательного, стремящегося расширить наше зашоренное сознание.

Также можно обратиться к близкому человеку, который всегда готов сказать, что с нами не так, где мы облажались, где нужно изменить курс, чтобы мы взяли от путешествия всё, что оно предлагает. И иногда наши близкие оказываются правы.

Можем ли мы сознательно, намеренно изменить свой миф? И да, и нет. Некоторые взялись за такой проект вполне осознанно. Например, Уильям Блейк выразил мнение, что если он не создаст собственный миф, то окажется в рабстве того, что был создан другим человеком. А Уильям Батлер Йейтс смог отчасти благодаря активному воображению своей жены, отчасти благодаря собственным знаниям по теософии создать чрезвычайно проработанную историю/психологию становления индивидуальной и мировой культуры. Но мифологические системы и Блейка, и Йейтса построены на настолько своеобразном и личном материале, что большинству из нас нужна помощь, чтобы понять их и расшифровать роль, которую те играют в их творчестве.

Недавно в Музее современного искусства Хьюстона была представлена выставка работ тех, кто стремился создать личные мифологические системы. Среди них можно выделить женщину, которая записывала всё, что могла вспомнить о пьесах Шекспира. У неё была хорошая память, но все созданные ею списки составляли не более одной десятой процента от того, что написал Шекспир. Другой человек создал линию времени из маленьких кубиков, которые представляли собой каждый день его жизни или жизни современной культуры, начиная со дня убийства Кеннеди и заканчивая последним днём прошлого тысячелетия. Третий творец представил свой, возможно, параноидальный взгляд на международные корпоративные заговоры, изобразив их в виде линий, проведённых между крупными компаниями и общественными группами, в которых они заинтересованы. То, что получилось в итоге, напоминало мандалу или розу ветров.

И снова каждая из этих личных мифологических систем была выстроена осознанно, но представляла собой нечто настолько трудно поддающееся пониманию, что оказалась малопригодна для других людей. Более того, каждый фрагмент являлся отражением лишь малой части осознанной психической жизни их авторов. Я не критикую: ни по эстетической части, ни по психологической. Скорее, я восхищаюсь попыткой этих людей обратиться к невидимому миру и хоть в какой-то мере сделать его осознанным, даже если созданные ими продукты остаются фрагментарными, а глубинные боги – неуловимыми.

Гораздо более трогательную личную мифологию создал человек, который вернулся в родную деревню на востоке Польши. Вся его семья была убита, как и еврейская община этой деревни, – остался только он один. Когда он вернулся и обнаружил, что еврейское кладбище разрушено, а каменные фрагменты разбросаны повсюду, то взялся за дело, которое стало целью всей его жизни, – восстановление. Он принялся собирать разрушенное из маленьких деталей, словно пазл, посвятив себя всего душераздирающему проекту, который воздал должное его общине и подарил ему самому осознанную мифологию[32].

Обычно наши мифы менее драматичны, менее осознанны. Когда человек искренне исследует свои паттерны, ищет движущие силы, которые их создают, обращается к сновидениям, наблюдает за повторением комплексов и слушает, что говорят его психотерапевты и друзья, он действительно поднимает и выводит из бессознательного мира ценностную ткань, которая лежит в основе нашей повседневной жизни. Считаем ли мы правильными эти мифологемы, соглашаемся ли с ними, хотим ли их развить? Можем ли мы согласиться с тем, что они представляют лучшее, что есть в нас, или то, из-за чего мы страдаем? Являются ли они тем вызовом, который сознание должно принять, чтобы вести более скромную и этически выдержанную, более зрелую жизнь, путешествовать по дорогам судьбы в направлении индивидуации?

Каким бы трудным ни был этот проект, он является главной работой второй половины жизни. Подумайте над словами Юнга, которые достаточно убедительны, чтобы не сомневаться в них:

Причина существования сознания и стремления расширить и углубить его очень проста: без сознания всё идёт не так хорошо[33].

Конечно, насколько бы осознанными мы ни стали, это не убережёт нас от страданий и борьбы, которые являются частью жизни, но благодаря самоанализу мы можем время от времени идти по своему собственному пути, а не пути своих родителей, своей культурной системы или психотравмы.

Мы неизбежно являемся мифологическими существами. Вопрос только в том, какой миф и чей при этом воплощаем: собственный или чужой.

4. Каково моё призвание?

Когда мы размышляем о том, что пережили в юности сами или те, кого мы знаем, то не можем не задаваться вопросом о том, что же закладывает в нас основу социального-культурного мифа, даёт чувство принадлежности к определённому месту на ткани истории, связывает нас с трансцендентными энергиями, формирует родовую идентичность, посвящает в таинство нашего личного путешествия. Кажется, звучит запутанно.

В более древних культурах практиковались обряды перехода из детского в подростковый возраст с целью разорвать прочную связь с родной семьёй, но это всё равно не значит, что наши предки с большим вниманием относились к развитию личности. Их приоритетом было преодоление детской наивности и незрелости, чтобы сформировать и выпустить в мир независимых взрослых, которые могли бы взять на себя роли, необходимые для выживания всего племени.

В западной культуре понятие «индивидуум» получило распространение в последние четыре столетия; это произошло, с одной стороны, в результате ослабления власти государства и церкви, а с другой – из-за размывания родовых, общинных мифологий. По словам Юнга, современность упала с крыши средневекового собора в бездну Самости[34]. Вместо величественной архитектуры замков и церквей, которые одним своим видом несли успокоение и ощущение обители, где о тебе всегда позаботятся, вместо посоха и митры сегодня мы видим башни коммерции, иконы бизнеса, а также бездушные картинки, которые перемещаются из компьютера в компьютер.

Сегодня мы учим нашу молодёжь, что нужно «одеваться, чтобы достичь успеха», освоить компьютер, найти партнёра, стать финансово независимым – и когда-нибудь это даст весомый результат. Однако это не залог счастья. Идея призвания, то есть того, к чему человека призывает его жизненная энергия, заменяется планированием карьеры. Такие советы только кажутся благими, на самом же деле они упрощают нашу человечность, низводят её до банальности. Конечно, нет ничего плохого в том, чтобы усердно трудиться, совсем наоборот, но смысл в том, что, выбирая профессию на всю жизнь, руководствуясь только размером зарплаты или будущей пенсии, мы обрекаем нашу душу на глубокие разрушения.

На разных этапах жизни наше призвание имеет свойство меняться. В детстве оно, конечно, заключается в играх, познании мира и исследовании своих сил, интересов и талантов. На следующем этапе жизни оно подталкивает нас освободиться от привязанности, а на самом деле зависимости от родного дома, потому что это необходимо для выбора взрослой роли, подразумевающей взятие на себя ответственности за свою жизнь. Мы должны развивать в себе достаточную силу эго, чтобы удерживаться на работе, преодолевать трудности, поддерживать отношения, отвечать за других, даже если мы всё ещё хотим, чтобы кто-то заботился о нас. Тот, кто не справился с этими задачами эго, продолжит нести груз незавершённых дел дальше. Всё это можно отразить в следующем вопросе, свойственном первой половине жизни: «Хватит ли мне энергии, смелости, находчивости, чтобы вступить в мир, принять его требования и осознанно выбрать в нём собственное место?»

Заметьте, что эти задачи возлагаются на нас без специальных обрядов, которые бы символизировали отделение от родительской семьи и подтверждали наш переход в мир взрослых, как это было принято у наших далёких предков. По этой причине в наше время стать родителями, партнёрами, ответственными работниками и надёжными друзьями пытаются многие незрелые личности, которые сами ещё не отделились от собственной инфантильной программы. Хотя условия материальной жизни, в которые входят еда, здоровье, комфорт, сегодня легко доступны большинству из нас, стать психически зрелым гораздо сложнее, чем когда-либо в истории человечества.

Во второй половине жизни вопросы становятся другими: «Если отринуть роли, которые я исполняю, кто я на самом деле? Чего от меня требует моя душа? Есть ли у меня силы сменить курс, переделать идентичность, которую я построил через боль и страдания, и, рискуя потерпеть неудачу, сознательно стать изгоем и потерять одобрение окружающих?»

Задача не из лёгких.

Вся вторая половина жизни призывает нас к духовности, то есть к психической мудрости, которая позволяет поддерживать участие в жизни сообщества.

Юнг снова и снова говорил, что мы должны психически развиваться. Начиная с Иммануила Канта и заканчивая Вернером Гейзенбергом и созданием квантовой физики, люди каждый раз вынуждены были признавать, что наше ощущение реальности субъективно и искажено. Наш опыт – это просто наш опыт, а не то, что произошло на самом деле. Наши предки могли верить в реальность своих родовых мифов, расширять или уменьшать своё участие в них, но современная наука показала, что всё, на что мы реагируем, – это наша реакция, наш смысл, наш идиосинкразический, понятный только нам конструкт. Действительно, мы должны становиться психически развитыми, потому что именно в человеческой психике, в сфере личного опыта, мы способны найти для себя смысл, и чаще всего это субъективный смысл.

Я не утверждаю, что за пределами нашей психики не происходит никаких событий. Скорее, наше восприятие их одновременно как первично, так и предвзято благодаря нашей субъективности. Очевидно, что в нашей культуре растёт уважение к силе внутреннего мира, хотя бо́льшая часть современной психиатрии и психологии пытается это отрицать. Предательство, которое совершает моя профессия по отношению к людям, позорно и недальновидно. Это бегство от сознания, ограничение человечности, нервный срыв перед масштабностью вызова, брошенного современной западной культуре.

Да, мы воплощаем и поведенческие паттерны, и процессы познания, и различные психопатологии, но если сложить всё вместе, то получится загадка из идентичности, поисков призвания, испытываемых страданий, осознания смыслов. И ни психиатрия, ни психология в том виде, в котором они в основном практикуются сегодня, не решают ни одной из составляющей этой загадки. Как же мы можем не страдать от душевных болезней, когда настолько важная часть нас игнорируется? Какие бы преимущества или, наоборот, недостатки ни приписывали аналитической психологии, по крайней мере, Юнг и те, на кого он оказал влияние, разделяют общее убеждение: вопросы души имеют значение.

Мы накапливаем всё больше и больше информации, искусно манипулируем природой, поэтому неудивительно, что часто впадаем в фантазии о собственном всемогуществе. С трудом обретая силу эго, чтобы вырвать свою младенческую Самость из сна инстинктивных желаний, мы отдаём предпочтение сознанию, переоценивая свои интеллектуальные способности, с помощью которых пытаемся рационализировать всё, с чем сталкиваемся, и тем самым оставляем себя открытыми для неожиданных атак со стороны бессознательного. Результат, которого мы достигли, позволив эго контролировать первобытные силы природы, уже привёл к тому, что будущее человечества рисуется в мрачных тонах из-за перерасхода энергии и гибели окружающего мира по причине загрязнения. Империализм материализма приводит к личным и коллективным неврозам, к отрыву от естественной среды, что лишь убеждает: природа, подобно богине древних Немезиде, будет вынуждена мстить, а когда вступит на эту дорогу, то вторгнется и узурпирует привычный нам мир, ограниченный эго. Равновесие между эго и природой настолько хрупкое, что его легко могут нарушить неведомые силы, таящиеся внутри нас.

Я твёрдо верю в человеческую волю, ибо она способна развеять горы, или если не все, то по крайней мере многие из них. Но одна гора, которую она не сможет превратить в пыль, – это время, которое в конце концов победит всех нас, состоящих из плоти, крови и костей.

Я также верю в силу намерения. Некоторые вдумчивые наблюдатели говорят о том, что молитва помогает, независимо от того, слушает ли её кто-то божественный. Она является формой намерения, которая привносит цель в жизнь человека. Всё больше исследований доказывает, что читает ли человек молитву для себя одного или обращает к группе людей, в результате активируются целительные энергии. Намерение является средством, с помощью которого энергия может служить развитию. Она также является предпосылкой к обретению смысла. Когда я определяюсь с намерением, его цель попадает в фокус, на котором концентрируется моя энергия.

Утверждение намеренности отражает экзистенциалистскую точку зрения, которая позволяет оценить человеческое достоинство и ответственность. Я существую, потому что я выбираю; я есть то, что я выбрал. Таким образом, моё существование является суммой ценностных выборов, совершаемых тоже мной, и с этим мало кто может поспорить. Однако более внимательный читатель напомнит, что чаще всего выбор за нас делает бессознательное, особенно когда мы игнорируем его, существующие в нём комплексы и влияние, которое оказывают на нас усвоенные системы ценностей предков и культуры. Как бы я ни восхищался Жан-Полем Сартром и Альбером Камю, как бы ни советовал принимать ответственность за наш выбор, опыт требует от меня признать присутствие тёмных богов во всём, что мы делаем.

Представьте себе человека, который всегда стремится помогать другим. Он входит во все местные комитеты, будь то школьные советы, скаутские отряды, фонды по сбору средств и так далее. Со временем его бурная деятельность позволяет ему стать незаменимым для общества и получить звание «Гражданин года». Однако никто даже подумать не смог бы, что ради всего этого ему, возможно, пришлось пожертвовать своим собственным индивидуационным императивом, своим призванием, потребностями семьи, назначенной встречей с душой – и всё в угоду инфантильной потребности в одобрении окружающих. Мы не берёмся утверждать, что точно знаем, что всему виной нереализованная первичная потребность, но предполагаем, что данный «Гражданин года» получал в детстве мало одобрения от родителей, а значит, его истинный путь был вынужден сконцентрироваться вокруг желания услышать наконец похвалу. То, что кажется бескорыстным служением другим, на самом деле может быть глубокой нарциссической раной, которая привела к тому, что призвание личности получило смертельный удар и было принесено в жертву. Может ли безупречное добро происходить от чего-то несовершенного? Подумайте об этом.

Или вот другой пример. Представьте себе женщину, которая работает в большой компании и является для начальства и коллег «палочкой-выручалочкой». Она всегда вежлива, продуктивна, старательна, готова выполнить любое новое задание, безупречна, не делает ошибок и более чем компетентна. Её хвалят и продвигают по службе, ставя в пример другим. Между тем никто даже не подозревает, что она настолько боится критики, что это породило внутри неё чудовищное существо, обвинителя, который не даёт ей покоя ни на минуту. Эта женщина настолько боится, что кто-то может обнаружить в её работе несовершенство, сделать ей замечание, что позволила уродливому перфекционизму, движимому навязчивой потребностью в одобрении, полностью себя контролировать. Конечно, руководство любит её, эксплуатирует, вознаграждает, и для всех она является образцовым сотрудником, но внутри неё не утихают слёзы. Почему же так произошло? Потому что она давно выбрала носить слишком тесные ботинки и, увы, знает об этом.

Короче говоря, нам неизвестно, что вынуждает других людей действовать и что движет нами самими. Вспомните, как часто посреди добродетели можно отыскать тень, а если добро не уравновешивается осознанием своей противоположности, то оно приобретает демонические черты. Это неизбежно.

Кто из нас свободен от воздействия болезненных установок, которые гласят, что мы должны добиваться любви другого человека, или держать его на расстоянии, чтобы он не задушил нас, или использовать его, чтобы сохранить контроль над нашим неустойчивым состоянием? Неужели кто-то из нас застрахован от порой губительных последствий адаптации к требованиям внешнего мира, который всегда больше и сильнее нас? Вестники экзистенциализма призывали к ответственности и выбору, и я хотел бы, чтобы их аргументы по-прежнему звучали для меня убедительно, но сегодня я вынужден признать, что они недооценивали соблазнительность тёмных богов, их страшную силу вклиниваться в нашу жизнь, когда мы меньше всего подозреваем об их присутствии. Как же мы можем верить тому, что выбираем, если не знаем, откуда исходит наш выбор?

Я часто размышлял о смысле истории, рассказывающей нам об Иисусе. Для меня наиболее убедительной частью является не воскресение, которое могло произойти, а могло и не произойти, и даже не смирение, проявленное Христом во время страданий, в которое я могу поверить. Сильнее всего меня всегда трогала тёмная ночь в Гефсиманском саду, когда он терзался от противоречий. Спуститься в город означало умереть ужасной и бесславной смертью. Бегство в пустыню должно было казаться более привлекательным выбором. Кто из нас не воспользовался бы возможностью бежать? Кто не страдал бы потом в пустыне, в этой ужасной свободе, уводящей нас от истинного призвания? Любой путь приносит боль и мучения, но одно – испытывать страдание, которое подтверждает подлинность ценностей; и совсем другое – терзаться от чувства, что проживаешь не свою жизнь. Последнее нам всем хорошо знакомо, ибо это наше общее состояние, в то время как первое – это наш общий призыв.

Роман Никоса Казандзакиса «Последнее искушение Христа» – мощная интерпретация этой дилеммы. Самым большим искушением плотника Иисуса была обыденная жизнь, без забот, в комфорте, в котором он бы женился и завёл детей. В современной интерпретации Иисус бы заглядывался на жизнь в пригороде, откуда бы ему пришлось каждый будний день ездить на работу. Как можно предпочесть такой идиллической картине зов, который ведёт на Голгофу? Фундаменталисты раскритиковали и роман, и одноимённую экранизацию, постаравшись высказаться по каждой мелочи, но их слова только подтверждают, насколько может пугать встреча с призванием. Борьба, которую Казандзакис изобразил через жизнь Иисуса, – это именно то, что делает Христа актуальным и значимым сегодня.

Древняя ересь, которую пропагандировали приверженцы докетизма[35], утверждавшая, что на самом деле это история о развоплощении духа и тела, причём последнее разыгрывает на земле призрачную драму, в которой льётся ненастоящая кровь, страх наигран, а страдания показные, – всё это унижает плотника и делает его страсти неактуальными для нашей повседневной жизни. Только в его выборе и страданиях мы видим модель нашего собственного путешествия. Ключевой момент наступает, когда Иисус говорит: «…не как Я хочу, но как Ты» (Мф. 26:39). Конечно, эти слова таят тревожный смысл, но готовность эго служить призыву, идущему от Самости, – вот что делает эту историю универсальной. Возвысить еврейского пророка, чтобы он превзошёл любые человеческие масштабы, значит отделить его от нашего всеобщего положения, которое полно несовершенства; увидеть его борьбу как нашу собственную значит определить парадигму нашей собственной повседневной жизни.

Как мы находим своё призвание? В конце концов, это происходит благодаря способности эго отказаться от потребности в безопасности и комфорте, чтобы служить какой-то более глубокой силе. Но сделать это нелегко. Как понять, когда призыв исходит от Самости, или Божественного, а когда от комплекса? Именно поэтому процесс выбора не должен быть стремительным, его должны сопровождать постоянный анализ и размышления на протяжении долгого времени. Только в кино великие решения приходят в одно мгновение, а вещие сны меняют картину мира для героя полностью и однозначно. Реальный выбор в жизни всегда связан с конфликтом между конкурирующими ценностями, каждая из которых имеет на нас какие-то значительные притязания, иначе не было бы никаких трудностей.

Обычно при ближайшем рассмотрении оказывается, что выбор, который мы должны сделать, требует от нас покинуть привычную жизненную позицию и отправиться в неизвестность. Обычно для этого нужно уметь справляться с тревогой, амбивалентностью и двусмысленностью того, что мы считаем для себя комфортным. Выбор требует от нас роста, который часто сопровождается болью, однако сложность, с которой мы его наконец делаем, наши страдания в действительности убеждают в том, что мы находимся на правильном пути. При этом, даже если нам удаётся в процессе отыскать в себе давно утраченный талант или стремление действовать, что вызывает всплеск поддерживающей энергии, мы редко способны избавиться от старых проблем, связанных с заниженной самооценкой, неуверенностью в себе, отсутствием моделей поведения, которые помогли бы нам справляться со страхами. Эти предательские сорняки невозможно вырвать с корнем раз и навсегда, поэтому они растут в нас ещё долгие годы, если не всю жизнь, и иногда показываются на поверхности, создавая проблемы.

В конце концов, выбрать призвание – это ещё и признать, что нечто на самом деле выбирает нас. Эта данность может не иметь никакого отношения к тому, чего желаем мы, или эго, потому что призвание всегда определяется тем, чего желают наши внутренние боги. Можем принять эту истину и служить ей? Тогда боги и наше призвание послужат нам, каким бы опасным ни было наше путешествие. Как заметил Юнг, «вы ощущаете, что находитесь на правильном пути только тогда, когда конфликты долга, кажется, разрешились сами собой. Тогда вы ощущаете, что стали жертвой решения, принятого за вашей спиной»[36].

Взаимность энергии, которая возникает, чтобы поддержать нас, когда мы поступаем правильно исходя их потребностей души, а не по велению родительского комплекса, является ясным подтверждением среди множества неопределённостей, которыми наполнена наша жизнь. Поиск этой энергии эквивалентен легендам о поиске Священного Грааля и может быть современной формой древнего вопроса, который звучит так: «Кому служит чаша Грааля?» Полагаю, что ответом на него стала бы фраза, которая так сильно пугала многих рыцарей и пилигримов: «Грааль служит тем, кто служит ему».

Таким образом, истинный вопрос, сокрытый в легенде о Граале, звучит следующим образом: «Чему я призван служить?» А ответ на него каждый должен найти сам, и для разных людей он тоже будет разным, ведь у каждого из нас своя судьба, свой vocatus. В любом случае то, к чему мы призваны, будет служить в свою очередь нам.

5. Каковы мои духовные ориентиры?

Quod licet Jovi, non licet bovi.

Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку.

Этот вопрос является одним из самых сложных, потому что уходит в интимную, очень личную тему. Сегодня принято свободно говорить о сексе, о размере своего кошелька, психотерапии и лекарствах, семье, но касаться своей духовности – нет. Возможно, это нежелание можно считать признанием того, что духовность давно обрела высшую степень интимности. А возможно, ведущие активную социальную жизнь поборники той или иной религии настолько опошлили серьёзность вопроса, что мы не желаем связываться с таким мишурными подделками.

И всё же вопрос о духовных ориентирах имеет очень важное, решающее значение. В нём таится суть модернизма, то есть коллективного опыта последних четырёх столетий, который гласит, что ответственность за поиск ответа лежит в первую очередь на человеке, а не на сообществе, к которому он принадлежит. Можно бежать от этой ответственности, бездумно погружаясь в попытки подорвать массовую культуру и с головой нырнуть в то, что получилось; можно удариться в фундаментализм и позволить ему околдовать наш здравый смысл и личную целостность – вопрос от этого никуда не денется. Если он не мучает нас, когда мы бодрствуем, то всё равно исподволь влияет на наше путешествие: оставаясь без ответа, он превращает его в поверхностную и банальную прогулку.

С одной стороны, у нас есть фрейдовская критика религии, которую любой серьёзно настроенный человек должен принимать во внимание, поскольку она объясняет процесс проекции наших инфантильных потребностей, страхов и ожиданий, несущих на себе неповторимый отпечаток родительских комплексов на космический экран. К сожалению, религия часто является опиатом для народа, как предполагал Маркс, успокаивая его в условиях ужасающего социального неравенства. Но религия также может быть личным и культурным неврозом, при котором ужасы космоса опосредуются инфантилизирующими концепциями и ритуалами, призванными уберечь от зла.

Кто может сказать, что Фрейд не прав? Разве мы не делаем мир пригодным для жизни, ужас – терпимым, а хаос – осмысленным, создавая фантазии о спасении, рационализируя теологические противоречия, мантры о смысле, а затем благословляем их историческими утверждениями, доказательствами, которые никогда не подтвердятся в суде, и принудительно прививаем чувство вины тем, кто бросает вызов этому запутанному консенсусу, и подвергаем их остракизму? Как гласит одно викторианское изречение, «мы всего лишь дети, которые беспокоятся о том, что скоро придётся ложиться спать». Так мы и живём: в мире, где полно опасностей, в атмосфере неуверенности, с неясными перспективами на будущее.

Тот, кто хочет быть честным с собой, должен без предубеждения взглянуть на окружающую систему верований с её значительной долей магического мышления, отрицания и сложившейся структурой ритуалов, спасающих от зла, и спросить у себя, может ли он на самом деле жить в ней.

Мы все следуем установленным правилам жизни, которые диктует эта незримая система. Так работает наше отчасти магическое мышление, которое проецирует инфантильные фантазии о контроле, умиротворении и внешних изменениях на мир природы или на других людей. Мы продолжаем переносить мифологемы Матери и Отца на высший космос, потому что с рождения взаимодействовали с этими образами в лице родителей. Мы кричали и плакали во сне, и они приходили к нашей постели; мы подчинялись их приказам и взамен получали ласку и поддержку, словно наше поведение имело силу исцелить их, отвлечь, удержать рядом. Какой ребёнок не успокаивал свои страхи подобными мыслями, становясь соучастником этого магического механизма?

Аналогичным образом действуют всевозможные амулеты, жесты или практики, отгоняющие силы, которые несут неприятности. Среди таких «эффективных» способов можно выделить традицию скрещивать пальцы, носить с собой кроличью лапку, стучать по дереву, ставить на приборную панель автомобиля статуэтку на удачу и многие другие, в том числе обсессивно-компульсивные повторяющиеся акты. В эти формулы и ритуалы вкладывается надежда умилостивить негативно настроенные силы и противопоставить им защиту. (Одна женщина сказала мне: «Теперь, проходя психотерапию, я не заболею раком, не так ли?») Неважно, что эти стратегии не работают; возможно, они – это всё, что у нас есть.

Самой примитивной из наших защит является, конечно же, отрицание. С его помощью мы отгораживаемся от того, что не можем вынести, и сохраняем себя для нового дня.

Подобные архаичные идеи, защитные стратегии магического мышления, спасительных ритуалов и отрицания остаются с нами на протяжении всей жизни, при этом вторгаясь в нашу духовность. Отвергая её институциональную форму, мы можем чувствовать себя комфортно, но если уж берёмся претендовать на честность и целостность, нам придётся искать, в каких ещё местах нашей жизни проявляются эти архаичные идеи и защитные механизмы. Дело не в том, чтобы осуждать их, а в том, чтобы понять, как они могут продолжать привязывать человека к детскому мировоззрению и тем самым препятствовать взрослению[37].

Недавно я обнаружил, что в течение одного дня сказал, по сути, одно и то же трём разным клиентам. Каждый из них переживал серьёзный жизненный кризис, связанный с браком, карьерой и пониманием жизни, то есть страдал от неразрешимости универсальной дилеммы Иова. Её осознал и описал 26 сотен лет назад какой-то талантливый еврейский поэт. Эта дилемма поджидает каждого из нас, потому что все мы испытываем неуверенность из-за слишком маленькой, инфантильной и отчуждённой от Божественного духовности.

Иов думал, что заключил выгодную сделку, которая позволяла ему считать себя хорошим человеком. Он жил по правилам, был добрым, заботливым гражданином и семьянином, следил, чтобы другие вели себя соответственно, то есть праведно. Однако все мы знаем, к чему это привело. Когда с позволения Яхве на него обрушилось огромное горе, Иов, конечно же, спросил у Бога: «Почему я?» На что получил единственный ответ: «А почему бы и нет?» Тогда он, как сделали бы мы все, задал вопрос: «Что я сделал не так?» На что получил новый ответ: «Ничего».

Иов даже набрался наглости (метафорически выражаясь – прибегнул к хуцпе) и попросил Бога свидетельствовать о его праведности. Естественно, подобные просьбы имели мало шансов осуществиться. Тут появились самозваные утешители, которые попытались убедить Иова, что он, должно быть, сделал что-то не так, ведь Бог не наказывает праведников, «не играет в кости со Вселенной», как сказал когда-то Эйнштейн.

Иов и три его утешителя, которых Арчибальд Маклиш в своей пьесе «JB» сравнил с фундаменталистом, марксистом и фрейдистом, разделяют одно духовное предположение, по которому между нами и тем, кого мы называем Богом (или между нами и Вселенной), существует договор. Если мы принимаем утверждение о существовании такого контракта, ощущая его как часть нашей личной истории, или позволяем магическому мышлению рефлекторно создавать его, или воспроизводим как ритуал, который позволяет справиться с тревожностью (например, когда боимся, что наш самолёт упадёт, ребёнок заболеет или мы впадём в хроническую депрессию), то, сильнее увязая в панических настроениях, лишь убеждаем себя: всё плохое, что с нами происходит, неслучайно. Западный мир, возводя на пьедестал такие ценностные конструкты, как здоровье, материальный комфорт, безопасность, прогресс, наделяет их полномочиями выступать в качестве важнейших условий нашего развивающегося контракта со Вселенной. Стремясь к ним, мы убеждаем себя, что благо – это быть лучше других, свободнее, достигать большего успеха…

Но очевидно, что между всемогущими силами Вселенной и нами – слабыми существами, которые подчиняются автономным силам времени, рождаются и уходят, подобно приливам и отливам, – не может быть никакого договора, никакой сделки.

Яхве настаивает на том, что Иов его неправильно понял, а утешители только вводят в заблуждение. Последних он осуждает, а самого Иова благословляет за искренность борьбы, и тот принимает это. Он признается, что до сих пор только слышал о Божественном, но теперь пережил живую встречу с истинно трансцендентным. Благодаря этому он перешёл от инфантилизации первичных составляющих и узурпации их автономии к уважительному отношению к тайне, которую они воплощают. Другими словами, он возвысился над контрактом, который определял, как ему поступать, над предположением, что благочестие обяжет вторую сторону к взаимности, и приблизился к религиозному переживанию абсолютной автономии Божественного[38].

Поскольку главными качествами религиозного переживания являются благоговение и смирение перед mysterium tremendum, или мистическим ужасом, Иов перешёл от коллективного сознания к личному переосмыслению, болезненной трансформации себя, или, как говорили греки, метано́йе. Уверены ли мы, что хотим получить религиозное переживание? А в том, что хотим встретиться с живой психикой, которая не зависит от контроля нашего эго? Разве богословие не должно помогать человеку чувствовать себя защищённым? А работа со сновидениями не должна быть захватывающей и давать человеку преимущество, заключающееся в возможности управлять собственной жизнью, благодаря на миг мелькнувшей подсказке о Дао или духовном пути? Неудивительно, что проще цепляться за инфантильные суеверия, защитные обряды и магическое мышление. Неудивительно, что легче раз за разом избегать серьёзного анализа, чем обратиться к собственной тьме и испытать потрясение, проиграть демоническим комплексам или вынужденно переродиться в более широкую систему координат, на которой не будет места ценностям, обеспечившим когда-то комфорт и духовную опору.

Возвращаясь к страданиям моих клиентов, которые совершенно не были связаны друг с другом, я неожиданно почувствовал, как в каждой из бесед меня потянуло обратиться к старому доброму Иову и вспомнить, какой путь он вынужден был пройти, чтобы отказаться от истинно верующего отношения к Вселенной и испытать подлинно религиозное переживание. Мои клиенты испытывали глубокое чувство предательства, хотя его нельзя было назвать таковым. Предательство ощущалось в отсутствии взаимности от Вселенной, хотя они, казалось, руководствовались в жизни правильными принципами и делали всё, чтобы получить в ответ равноценное отношение.

От них требовалось создать новую теологию, сформировать новое отношение к этому вихревому скоплению молекул, которое является нашим хрупким пристанищем. Они должны были изобрести новую психологию, которая бы преодолела фантазии о контроле эго и приблизила к тайне нашего путешествия.

Одно из главных отличий аналитической психологии от бихевиоральной, когнитивной и психофармакологической терапии заключается в том, что она не даёт даже призрачной надежды что-либо контролировать. Контролировать стресс, депрессию, свою жизнь! Глубинная психология признаёт соблазнительность этой мечты, поэтому говорит о силах внешнего и внутреннего мира как о «богах». Над богами нельзя насмехаться; у них есть своя жизнь, своя воля, своя автономия, и они сопротивляются нашим попыткам контролировать их.

Этот метафорический язык очень раздражает представителей других психотерапевтических школ. Пусть так и будет. Говорить о богах – значит уважать автономию и глубину энергий космоса. Как утверждал Юнг, именно встреча с нуминозным является истинной целью психотерапии. То есть не адаптация, не достижение счастья, не обретение статистически выверенной нормальности, а встреча с Божественным, которая одна только может помочь нам вернуться к своему месту, но на совершенно другом уровне. Наше путешествие переосмысливается и перестраивается, а благоговение и смирение становятся важными направлениями, которые ведут к религиозной или психической истине, приносят каждому из нас возможность жить по-новому, если мы способны справиться с этим даром.

В юности я не хотел посещать церковь. Мне довольно настойчиво объясняли, что только через коллективное соблюдение правил можно действительно подтвердить истинность своей веры. Но я сомневался, потому что, во-первых, видел большое несоответствие между исповедуемыми ценностями – теми, которые воплощал и проповедовал Иисус, и теми, которых придерживались в обычной жизни знакомые мне люди. Я относился к церкви, которая считалась «белой»: людям с другим цветом кожи не запретили бы войти в неё, но быстро дали бы понять, что им тут не рады, хотя и без использования расистских высказываний, которые ежедневно звучали в других заведениях и на улице.

Во-вторых, хотя меня и привлекали взгляды и учение Иисуса, я глубоко сомневался в чудесах, а также был разочарован тем, в какие закостенелые догмы превратила церковь его наставления, сделав из них список практик, которые должны определять повседневную жизнь каждого уважающего себя христианина. По причинам, которые я не мог объяснить, мне казалось, что всё это неправильно.

Частично ощущение неправильности возникало из-за тех социальных ожиданий, которые сводились к «всё или ничего», «либо-либо». Кроме того, позиция церкви основывалась скорее не на объединении, а на исключении: причём не только людей, но и других религиозных традиций и представлений. Однако, когда я попытался поделиться своими робкими возражениями, мне сказали, что я просто не понимаю, что группа важнее личности, но обязательно когда-нибудь пойму. Тогда, лет в 10–12, мой дух оставил церковь, хотя тело ходило на богослужения, пока мне не исполнилось 18. Не хочу принижать добрые намерения вне всякого сомнения хороших людей, но мне до сих пор не даёт покоя их пренебрежение к моим вопросам и рассуждениям, которые возникали совершенно естественно. В процессе психотерапии мне удалось познакомиться со многими людьми, которые пострадали от такого отношения даже больше, чем я. Восстановить религиозное мироощущение, когда поиск личных ответов осквернён страхом и властью, рождёнными из тени, – задача не из лёгких.

Однако вопросы, которыми я задавался в детстве, оказались настолько важными, что после колледжа я пошёл в богословскую школу в надежде найти там ответы. За это время мне удалось познакомиться с удивительно богатой традицией духовного опыта, рассуждений и даже сомнений, которые стали частью моей жизни. Однако я также знал, что мой личный путь пролегает extra ecclesium, или вне церкви; что я не могу поступить иначе, как бы мне этого ни хотелось.

Труды некоторых выдающихся религиозных писателей, которым я до сих пор благодарен, поддержали мою уверенность в своём выборе. От Пауля Тиллиха я узнал, что человек «религиозен» не в силу набора конкретных убеждений, а по характеру вопросов, которые задаёт. Религиозность человека является продуктом не убеждений эго, а живого стремления применить себя в соответствии с высшей целью. Именно от Тиллиха я узнал, что являюсь религиозным человеком, хотя и не мог вписаться ни в одно из существующих течений или традиций. Для юноши, страдавшего от чувства вины и остракизма, подобное открытие стало целительным.

От Дитриха Бонхёффера я узнал, что человек призван к служению чему-то независимо от метафизической основы. Перед тем как его убили в концентрационном лагере Флоссенбюрг за оппозиционные гитлеровскому режиму взгляды, Бонхёффер заявил, что слово «Бог» не следует употреблять в течение столетия – настолько оно обросло коллективными ассоциациями. Я понял, что это человек, который выбрал, как сказал, определяя понятие веры, Сёрен Кьеркегор, стоять в абсолютном отношении к абсолютному. В свою очередь Кьеркегор показал мне, как легко запутаться в ловушках, которые расставляет наша культура, поддаться соблазнам этических систем и в то же время, испытывая ужас, состоять в подлинных отношениях с Абсолютным Другим.

Каждый из них, получается, отстаивал приоритет личного переживания, призыв к размаху, духовную целостность, а не магическое мышление и особые ритуальные договорённости.

Позже именно работы К.Г. Юнга открыли мне то, как быть добросовестным религиозным человеком и иметь глубокую связь со своей личной психической реальностью. Находясь под влиянием Канта, Юнг понимал: то, что не переживается, не является реальным, и наоборот – всё реальное переживается. Оно может относиться или нет к области нашей психики, но, чтобы иметь к нам личное отношение, оно должно стать частью нашей психической реальности.

В немалой степени истерика, с которой фундаменталисты отстаивают свои взгляды, основана на том, что их догмы не только выступают руководствами по лечению тревожных расстройств и инфантильных культурно-нравственных систем, но и выдают тайну, что их убеждения не являются для них по-настоящему психически реальными. Сила истеричной уверенности прямо пропорциональна ощущению неопределённости бессознательного. Вместо того чтобы принять её и сделать достойной религиозной позицией, которая уважает Божественное как нечто иное, чем артефакт сознания, фундаменталисты обязаны подавлять неопределённость. А когда они агрессивно атакуют других, пытаясь вызвать в них сомнения, их собственный страх рационализируется и снижается.

Какую бы благочестивость ни приобретала риторика, если целостность личного переживания нарушается в угоду групповому неврозу, человеку наносится огромный вред. Когда ему отказывают в разрешении отправиться в путешествие за личными открытиями, наступает крах. К сожалению, многие институты, опасаясь раскола, психоза, анархии, продолжают считать коллектив более значимым, чем индивидуальность. Но какими бы благородными ни были их намерения, такая позиция приносит огромный ущерб. Служа страху, они саботируют личное путешествие, которое является обязательным, и тем самым лишают богов возможности найти выражение через каждого из нас. Это плохая теология и плохая психология, потому что они приводят к насилию над душой и высшей степени неблагочестивости. В конечном счете они вынуждают человека избегать подлинной религиозной встречи.

Помимо прочего, призыв жить масштабно требует, чтобы робкое эго вышло из-за спины своего страха и стало настолько большим, насколько этого требует наше путешествие. Мы уже знаем, что такое слишком тесные ботинки и как они ограничивают наш мир, но Юнг затрагивал и более мощные по своему смыслу понятия:

Дух зла – это страх, запретное желание, противник, который заслоняет жизнь в её борьбе за вечное существование и препятствует каждому великому делу; он вливает в наше тело яд слабости и старости через коварный укус змеи; это дух регрессии, угрожающей нам гнётом материнской любви, растворением и исчезновением в бессознательном. Для героя страх – это вызов и задача, потому что только смелость может избавить от него. А если не рискнуть, то значение жизни так или иначе нарушится, и всё будущее будет обречено на безнадёжное устаревание, на унылую серость, полную блуждающих призраков[39].

Стоит поразмышлять над этими словами.

Зло – это то, что мешает жизни, блокирует её цель, намерение, телеологию, и источник его неизбежен сам по себе, ибо страх – вездесущий. Он является основой нашего общего состояния.

Мы слышим, как жизнь говорит каждому из нас с ранних лет: «Мир большой, а ты – нет. Смирись с этим». Наша уязвимость, наше бессилие могут в какой-то мере смягчаться благодаря поддержке семьи и родового мифа, а если обстоятельства так сложились, что нет, – мир прорвётся сквозь иллюзии и напомнит о том, насколько мы бессильны. Страх, таким образом, – это враг. Если мы не осознаём его, велика вероятность, что создаваемые нами теология, психология, политика станут ростками, которые вырастут на почве страха, будут компенсироваться и направляться им и множить зло. Мы уже не раз видели, к каким катастрофическим последствиям могут привести даже самые разумные решения, потому что они служат чему-то зловещему.

Когда Юнг говорит о регрессии, он напоминает нам о ежедневной борьбе между прогрессией и регрессией, о желании скользнуть назад и вернуться под крыло матери. Под «матерью» здесь подразумевается, скорее, источник, от которого мы произошли, всеуспокаивающий, защищающий, питающий другой, предлагающий свободу от боли, которую причиняет сознание. Эдемское древо жизни питает, а древо познания изгоняет, навсегда. Юнг не предлагает быть невосприимчивым к регрессии или полностью избегать её, но когда дух регрессии преобладает, мы живём жизнью, загнанной в узкие рамки, и любая бо́льшая цель становится недостижима.

Герой в приведённом выше отрывке олицетворяет специфическую энергию, которую создаёт Самость, чтобы мобилизовать либидо и направить его на развитие личности. Герой – это архетипически заряженная структура, которая ежедневно противостоит страху и разнообразным соблазнам, поднимающимся из глубин. Вспомните, как Одиссей и его команда совершали свой великий путь и с какими опасностями, многочисленными соблазнами сталкивались по мере продвижения. Они так и норовили отвлечь их или испугать, чтобы путешественники канули в гибельных, пьянящих тёмных морских водах.

Мы склонны использовать своих партнёров в качестве источника успокоения. Любовь не любовь, если мы не можем утонуть в объятиях возлюбленного, когда того пожелаем, и это главная фантазия массовой культуры. Помимо этого, мы возлагаем на школы и институты роли суррогатных матерей, которые должны заботиться о нас, укрывать в безопасности, помогать подольше оставаться детьми и даже не думать о взрослой жизни. Кто хочет оказаться на морозной пустоши, в пенных волнах, на краю бездны? А кто хотел бы задержаться в невинном сне детства, в сладком рабстве пустоты?

Если нам не хватает смелости, если отказываемся от риска, то нарушаем смысл нашей жизни. По правде говоря, именно этим мы и занимаемся бо́льшую часть нашей жизни – избегаем трансцендентной цели. И всё же что-то глубоко внутри побуждает нас двигаться вперёд, постоянно обновляя возможность воплощения смысла через дар индивидуального самовыражения.

Вслед за процитированным выше отрывком Юнг пишет:

Естественный ход жизни требует, чтобы молодой человек пожертвовал своим детством и своей детской зависимостью от кровных родителей, иначе он останется зажатым телом и душой в сети бессознательного инцеста. Эта регрессивная тенденция с самых древних времён сталкивается с сопротивлением великих психотерапевтических систем, которые известны нам как религии. Они стремятся создать автономное сознание, отучая человечество от сна детства[40].

Под «психотерапевтическими системами» Юнг подразумевает родоплеменные мифы, те заряженные образы, которые мобилизуют либидо на службу взросления и выживания сообщества. Такие архетипические символы действуют как трансформаторы, которые преобразуют психическую энергию в паттерн, направление, придают ей форму. Мы часто называем эти формирующие паттерны инстинктами, и это недалеко от истины. Потребность в поиске смысла, в трансцендентной связи настолько же глубоко инстинктивна, как чувство голода или сексуальность. Уберите эти образы, постепенно разряжающие энергию, и ребёнок останется дома, защищённый, зависимый, в состоянии регрессии.

Такое состояние разрушения символов – центральная дилемма современной эпохи. Родовые образы выхолощены, а то и вовсе отсутствуют. Надуманные ценности, такие как финансовая безопасность, гедонизм и эгоцентричность, являются нормой. Неудивительно, что мы являемся невротичными, зависимыми, лишёнными корней – и дрейфуем вместо того, чтобы двигаться. Миллионы людей отказываются от ценности своего пути в пользу поиска всё новых и новых материальных благ. Другие пытаются восстановить древнюю религию, тщетно вливая новое вино в ссохшиеся от старости бурдюки. Это кризис смысла, но есть и люди, которые видят в нём личный вызов.

Укрепить духовную целостность, которая является одной из важнейших ценностей любого человека, сложнее всего, поскольку дух современности опустошён.

Перед лицом страха мы ждём помощи от магии и стремимся к тому, что воспринимаем как правильное: обращаемся к Богу, идём к психологу или садимся на диету, ищем подходящую мантру, идеального партнёра – всё что угодно, лишь бы оно было способно отсрочить наступление времени, когда надо будет ложиться спать. В стремлении к магии лежит наше желание мгновенного преображения, спасения и защиты, но это фантазия первобытного ума, который продолжает просвечивать под тканью цивилизованности. Когда мы не в силах справиться самостоятельно, нас тянет к чуду, однако его необходимо оставить позади, хотим мы того или нет. Нам придётся открыть себя Вселенной, которая полна не только чудес, но и ужаса. Рано или поздно мы должны столкнуться с необходимостью повзрослеть, и если это сделаем, то каждый день будем повторять этот процесс заново, потому что страх, который преследует нас, обновляется с каждым рассветом.

Духовная целостность обязывает каждого из нас ценить приоритет личного переживания, ведь именно через него божества приходят к нам. Если мы не чувствуем внутри себя правильности того, что испытываем, значит, этого переживания просто не существует. Можно сколько угодно пытаться менять своё поведение, отрицать чувства, пытаться подстроиться под ожидания общества, но в конечном итоге это не будет иметь никакого эффекта. В детстве большинство из нас знали это, но мы оставались слишком малы и бессильны, чтобы создавать свою собственную жизнь, поэтому вынужденно адаптировались и лишь глубже уходили в себя. Спустя годы неравенство никуда не исчезло, и мы продолжаем жить, скрываясь под той или иной маской, за которой молча, тихо, злобно, отчаянно переживаем своё несогласие с таким положением дел.

Однажды я навестил моего отца в доме престарелых. Мы пошли в местную церковь. Служба была оживлённой и весёлой, но мне показалась несколько фальшивой. Словно радость была хорошо спланирована и оттого казалась чрезмерной, своеобразной формой отрицания. Уже на парковке отец повернулся ко мне и сказал, не зная о том, что я думал по этому поводу: «Мы здесь просто готовимся к выпускному экзамену». После он улыбнулся со знанием дела и подмигнул, намекая на ироничность фразы. Я испытал глубокое облегчение оттого, что он знал, и оттого, что не стал скрывать этого от меня. Между нами возникло ощущение духовного сближения, сделав нас соучастниками тайны, полной честности и откровенности по отношению к происходящему.

Духовная целостность означает, что мы учимся быть честными с самими собой. Приближаясь к этому откровению, человек настораживается, и в нём говорит полный тревоги голос его комплексов, которые день и ночь остаются на страже, чтобы защитить нас от ещё большей тревоги. Эти вечно бодрствующие дозорные блокируют чувства, отвлекают мысли, вынуждают нас сильнее слиться с сообществом. Преодолеть настолько сильную систему защиты – трудная задача. Но когда нам наконец это удаётся, мы обнаруживаем в себе сильный инстинкт, который подсказывает, что для нас правильно.

В сновидениях и сказках этот управляющий инстинкт может представать в образе собаки, чья способность слышать звуки, выходящие за частоту воспринимаемых человеческим ухом, видеть, что невидимо для человеческого глаза, и улавливать то, что находится за пределами нашего восприятия, приравнивается к нашей внутренней способности обнаруживать верное направление, и мы все ею обладаем. Подобное стремление к познанию присутствует в каждом организме и служит его выживанию и благополучию. Но когда-то в прошлом оно стало дорого нам обходиться, поэтому мы научились отключать этот инстинкт, тем самым вступая в сговор против самих себя. Теперь, стоит только приблизиться к этой рискованной зоне на достаточное расстояние, как демагоги тут же бросаются в разглагольствования о духовном лицемерии. Знать, что является истиной для нас, чувствовать то, что мы действительно чувствуем, верить в то, что имеет смысл в нашем уникальном путешествии, – вот суть жизни, в которой есть духовная целостность. Достичь этого нелегко, и не каждому удаётся испытать.

В одной из своих книг я выделил три характеристики духовного переживания, которые хочу привести здесь. Во-первых, принцип резонанса; во-вторых, встреча с нуминозным; в-третьих, устремлённость к глубине.

Принцип резонанса (ответного звучания) предполагает, что если что-то подходит нам и оно созвучно потребностям души, то мы услышим, как наш внутренний камертон отзовётся на него гудением. Этот резонирующий звук подсказывает, что какой-то образ, религиозное убеждение или практика совпадают с нами, мы словно на одной волне. Подобное откликается на подобное. Очевидно, что эго не способно вызвать самостоятельно это явление; резонанс автономен и является выражением Самости. Мы можем пытаться заставить что-то быть истинным, но оно никогда не будет таким для нас, если на самом деле не истинно нам.

Пробираясь сквозь завалы духовных традиций, мы можем найти множество образов, которые до сих пор несут в себе заряд энергии. Конечно же, какие-то их особенности в зависимости от человека будут отличаться, но наша задача – собрать эти фрагменты в единое целое, причём в ту форму, которая будет подходить именно нам и поддерживать намерения именно нашей психики. Сшитый из пёстрых лоскутков, этот мифологический плащ станет нашим индивидуальным одеянием, и лишь немногие смогут передать его в первозданном виде другому человеку. Крайне маловероятно, чтобы два совершенно разных индивидуума смогли испытать одинаковое переживание, хотя традиционные религии и убеждают нас, что это является нормой. Всё равно что сказать, будто огромное количество людей способно влюбиться в одного и того же человека, причём так, что все испытываемые ими чувства будут равноценны. Насколько бы невероятной такая ситуация ни показалась, она гораздо реальнее, чем случившееся у двух разных личностей одинаковое религиозное переживание.

Таким образом, принцип резонанса является индивидуальным способом, с помощью которого человек может определить, что происходит у него внутри. И никто другой не имеет права предопределять его переживание. Евангелистский энтузиазм – это империалистическая компенсация бессознательного сомнения, и он представляет собой травму, которая может быть нанесена духовной целостности других людей.

Вторым пунктом следует встреча с нуминозным, которая тоже может оказаться переживанием. Человек способен испытать его в повседневной жизни, когда становится чувствительным к движению души. В гностическом Евангелии от Фомы Иисус говорит, что Царство Божие распространяется по всему миру, а мы его не видим, и этим он подразумевает, что нуминозное вездесуще. Когда Уильям Блейк видел вечность в песчинке и в недолговечности цветения растения, он переживал нуминозность повседневной жизни, макрокосм в микрокосме.

Слово «нуминозный» происходит от латинского numen, что в том числе означает «кивком головы» или «по мановению». Таким образом, автономная энергия кивает, манит, призывает внимание. Она нуждается в нас, как утверждает Рильке в своих «Дуинских элегиях», чтобы мы пустили её в сознание. И когда поэт Поль Элюар предположил, что есть другой мир, и он – тот самый, другие сюрреалисты подхватили его идею и призвали обратить внимание на присутствие невидимого мира среди видимого. Мы, как всем известно, достигли высочайшего уровня контроля над материальным миром. Но в то же время почти полностью утратили ощущение присутствия невидимого. Тем не менее этот мир существует, он активен, манит, подзывает кивком тех, кто готов испытать переживание и честно осмыслить встречу с ним.

Наконец, устремлённость к глубине означает, что мы должны откликнуться на призыв сделать своё путешествие более масштабным, пройти по нему взрослыми людьми, а не испуганными детьми. Одно дело чувствовать себя таким маленьким внутри – мы все боимся и иногда чувствуем себя слабыми; и совсем другое – перепоручить нашему несмышлёнышу вести нас по жизни. Одна моя коллега однажды сказала, что за первый же час работы может определить, кто пришёл к ней – взрослый или ребёнок. Первые готовы повзрослеть и взять на себя ответственность, насколько бы болезненной она ни была, а вторые всё ещё ищут маму и папу, которые сделали бы так, чтобы боль ушла. Серьёзный анализ или психотерапия наиболее продуктивны именно с потенциальными взрослыми, потому что с их появлением на сессии у них появляется и серьёзная жизнь.

Устремлённость в глубину требует от нас признания: все договорённости со Вселенной, хитрые попытки прийти к соглашению, все наши рационализации просто не существуют. Они сошли на нет просто потому, что мир вокруг нас автономен, независим. Нам предлагается ощутить глубину таинства, которое осуществляется через нас и оживляет окружающий мир, принося и в нашу жизнь смысл и красоту. Иногда эта устремлённость может погружать нас в ужас, что, однако, способствует процессу индивидуации, согласно которому мы следуем воле богов, желающих через нас исполнить задуманное. Часто люди, которые пережили ужасные несчастные случаи или прошли тяжёлые испытания, говорили мне, что, поразмыслив, не стали бы ничего менять, потому что этот опыт сделал их теми, кто они есть.

Следовательно, на вопрос «Каковы мои духовные ориентиры?» каждый должен ответить себе сам. Мой опыт является только моим, поэтому духовные поиски, которые сделали меня именно таким человеком, не будут к вам применимы. Чего же ищете вы и на что ориентируетесь в своём путешествии?

Наши души жаждут трансцендентности, смысла, связи. Это суть нашей глубинной потребности, которая часто подавляется страхом, затмевается божками, что подсовывает нам для поклонения массовая культура, проецируется на других людей. Когда мы попадаем в эту западню, наши души претерпевают ужасное страдание. Но стоит только научиться смотреть в лицо своему страху, открываться Вселенной без желания тут же спрятаться, стоит только откликнуться на зов, который манит нас к истинному духовному пути, как мы ощутим под ногами опору и сможем сделать первый шаг.

Подобные поиски когда-то символизировал образ Грааля. В средневековой легенде рыцари оправлялись в полный тайн лес, чтобы найти заповедное место. К нему не вела ни одна тропа, и неспроста, потому что, когда дорог нет, нет и соблазна выбрать не свою. Хотя легенда о Граале больше не откликается большинству из нас, образ, который лежит в её основе и представляет собой нечто загадочное и желанное, что мы ищем и что манит нас, всё ещё остаётся самым убедительным из всех в нашей реальности. Перебирание зёрен, чтобы отделить их от плевел, противостояние страху и попыткам запугать нас, которые предпринимает окружающий мир, глубокое стремление следовать замыслу богов в повседневной жизни – вот что приближает наше путешествие к божественному. Юнг напоминает нам, что «это вопрос не веры, а опыта»[41]. Достаточно ли наша личность масштабна, чтобы со смирением принять реальность нашего опыта и действовать в соответствии с ним? По мнению Юнга,

никто не может знать, какова конечная суть вещей. Соответственно, мы должны воспринимать их такими, какими переживаем. И если этот опыт помогает, делает жизнь более здоровой, красивой, совершенной и удовлетворяющей и вас, и тех, кого вы любите, вы можете смело сказать: «Это была милость Божья»[42].

6. Какой вымысел является моей правдой?

Когда представление, которым является наша жизнь, и быть может, трагическое представление, заканчивается, зритель уходит своей дорогой. Для него действо на сцене было только вымыслом, плодом воображения.

Генри Дэвид Торо. Уолден

Когда мы стараемся больше узнать о том, как жили люди раньше, то часто поражаемся сознательным или бессознательным, личным или культурным ценностям, которые определяли существование в другие времена. Например, в Древнем Египте после смерти фараона, который почитался за бога, ритуальному умерщвлению подвергались десятки членов его свиты, после чего их вместе с повелителем клали в гробницу. Когда мы погружаемся глубже в эту историю, то не можем не задаться вопросом, как такое вообще было возможно. Никто не противился такому положению дел и лишь безропотно принимал страшную судьбу. Неужели все эти люди не ценили свою жизнь, как ценим её мы? Если посмотреть с другой стороны, то им, возможно, даже можно позавидовать, потому что, находясь в структурированной системе образов, эти, на наш взгляд, несчастные на самом деле ощущали себя на своём месте, в своей социальной роли и были предельно сосредоточены на духовном пути, который вёл их по заданному свыше направлению, обещая, что оно продолжится и после смерти.

Когда мы узнаём о людях, спокойно принимающих свою судьбу, роль или идентичность, то часто возмущаемся, думая, что выступаем против несправедливости. Поэтому героические поступки, которыми полна литература древних времён, кажутся нам бессмысленными. Мы называем суевериями системы верований наших предков, снисходительно осуждая их за наивность, но будем честны: взглянув назад, на убеждения и практики, которые были частью нашей жизни и от которых мы отказались, мы с ужасом обнаружим, что тоже были наивны. Истина – это то, во что мы верим в данный момент, но для кого-то она является вымыслом и вызывает сомнения. Так сложилось, что мы все, вместо того чтобы стремиться вернуть себе то, чем когда-то обладали, или то, что обладало нами, наоборот – вычёркиваем из нашей жизни и делаем вид, будто этого никогда с нами не было.

Смена эпох меняла и представление об истинности. На данный момент под истиной понимается то, что мы смогли подтвердить собственным опытом, однако объективный мир, который является источником опыта, часто обманчив, и с течением времени отношение к нему пересматривается. Истиной часто считают согласованную большинством совокупность представлений о реальности, при этом мы неоднократно встречали и встречаем группы людей, одержимых истерическими вспышками или охваченных психическим «вирусом». Например, они внезапно принимаются считать своих соседей источником своих бед и с благословения священных институтов начинают их преследовать. Одержимые причудами, модой, коллективными проекциями, коллективным отрицанием, они верят, что боги благословляют их грязную работу. Пример подобного убеждения можно увидеть в книге Джозефа Конрада «Сердце тьмы».

Истинность также может определяться внешним авторитетом, в роли которого выступают правитель или учреждение, обладающее высоким уровнем власти. Их последователи с неистовством исполняют миссию, которая основывается на заблуждениях, находится под влиянием комплекса или свидетельствует о невежественности исполнителей – всё это можно увидеть с течением времени, которого у истории достаточно. Однажды мой дед в шутку сказал, что как-то в него выстрелил индеец и в месте, куда попала стрела, образовался пупок. У меня имелась такая же «рана», но сколько бы я ни силился, так и не смог вспомнить, когда же стреляли в меня. Всё это не повлияло на мою веру в правдивость слов деда, которая оставалась непоколебимой долгие годы – настолько для детей велик моральный авторитет значимых для них людей.

Американские прагматики конца XIX века – Джосайя Ройс, Чарльз С. Пирс, Джон Дьюи, Уильям Джеймс – по-своему воспринимали понятие истинности. По их мнению, истинное является практическим результатом идеи, полезность которой оценивается в зависимости от волевого усилия. Или же истина может быть условной, в таком случае её определяют собственные предположения: пусть X равно Y и прочее. Также она способна являться эмпирической, поддающейся проверке и подтверждаемой точностью наших органов чувств, хотя и они часто способны ввести нас в заблуждение. Как отмечал лауреат Нобелевской премии по физике Вернер Гейзенберг, мы не можем наблюдать объект, не изменяя его, и не можем зафиксировать его во времени и пространстве, следовательно, мы занимаемся самообманом, на который идём, когда считаем, что действительно взвешиваем и измеряем этот объект и производим с ним какие-то действия.

При рассмотрении личного мифа мы пришли к выводу, что истина определяется комплексом, который владеет нами в данный момент. Например: я верю, что влюблён, что человек, которого я люблю, именно такой, каким я его воспринимаю, и это восприятие неоспоримо и однозначно. Но если моё настроение изменится, то и облик партнёра будет ощущаться иначе, вплоть до неприятия. Какое же тогда из чувств истинное? В момент возвышенного переживания привязанности человек готов клясться в верности, которая, по его мнению, бесконечна; позже, в зависимости от ситуации, тот же человек способен воспринимать партнёра чужим и непонятным. Таким образом, под истиной понимается психический конструкт, чья энергия динамична и колеблется от одного состояния к другому.

Благодаря Канту мы вынуждены принимать во внимание нашу психическую реальность, то есть субъективное восприятие мира, тенденцию отдавать предпочтение своей субъективной реальности перед радикальной инаковостью внешнего мира, а также учитывать тот факт, что на наше восприятие зачастую действуют определённые механизмы, такие как подавление, проекция, вытеснение, расщепление и прочие. Юнг, конечно, был посткантианцем и отмечал, что, как это ни парадоксально, даже когда общепринятое представление о реальности нарушается представлением одного человека, оно образует для данного конкретного человека его собственную психическую реальность. О женщине, которая верила, что побывала на Луне, он сказал, что она действительно там была, поскольку данный опыт являлся для неё истинным и психотерапевт обязан с уважением относиться к такой реальности, не пытаясь как участвовать в ней, так и разрушать её своими доводами.

Мы можем считать переживания другого человека бредом, галлюцинацией или ошибкой. Однако это его реальность. Однажды мне довелось поработать с женщиной, которая верила, что её давно умерший любовник, который был лётчиком-истребителем, прилетал к ней в больничную палату, чтобы напомнить о своей любви. Поскольку больница находилась недалеко от аэропорта, над ней часто пролетали самолёты. Эта женщина расспрашивала других, слышали ли они или видели самолёт, и когда получала положительный ответ, то чувствовала, как её вера находит подтверждение и укрепляется. Несмотря на то что этот лётчик был убит в конце войны, можно ли с уверенностью сказать, что для любящей его женщины он тоже умер и стал частью прошлого? Можно ли сказать, что любовь не способна пережить смерть? А что, умершие не продолжают сопровождать нас по пути, которым мы идём? Смерть не прекращает жизнь, равно как и развод не оканчивает брак.

Итак, мы живём в соответствии с теми вымыслами, которые властвуют над нами. Независимо от того, что их порождает: внешний авторитет, традиция, родная семья, массовая культура, – вымыслы управляют нами и определяют нашу индивидуальную истину. В стихотворении Уоллеса Стивенса «Воскресное утро» перед нами предстаёт хоровод людей, в ритуальном танце поклоняющихся солнцу «не как далёкому богу, но как тому, кто нагой меж них плещет энергией, будто бьющий первозданный источник»[43].

Эти строки мог написать только современник, уже оказавшийся за пределами пространства, в котором божественное постигалось непосредственно, но всё ещё прекрасно понимающий необходимость метафоры в приближении к недоступному. Слово «будто» свидетельствует об осознании образа, то есть о сознательном вымысле, необходимом для того, чтобы постичь переживание и передать опыт о нём.

Такое сознательное использование образа – суть здравомыслия, в противовес ему, как форма безумия, выступает буквализм. Находясь у него в плену, человек может погрязнуть в собственных конструктах. Это самый древний из религиозных грехов – грех идолопоклонничества, и ему навеки подвержены все мы, потому что внутри каждого из нас живёт свой собственный буквалист. Только осознание вымысла может избавить нас от падения в этот грех, который вынуждает нас, подобно больным психозом, видеть вместо солнца огромное чудовище, разинувшее пасть. Когда мы смотрим вглубь образа, то понимаем, что на самом деле солнце является мощным символом чего-то, что может поглотить, то есть уничтожить, нечто в жизни человека в данный момент.

Буквализм завораживает фундаменталистов всех мастей, которые стремятся найти убежище в пределах образов, вместо того чтобы вспомнить, что сакральный образ указывает за пределы себя – на невидимое. Точно так же, как мы не стали бы использовать компьютерную томографию для поиска анимы или тени, нам не следует цепляться за родовой опыт, приобретённый в другое время и в другом месте.

Слово «фикция» (которым мы здесь заменяем слово «вымысел») происходит от латинского facere, то есть «делать или изготавливать» (factory в английском языке, или «фабрика», в немецком звучит как Fabrik). Аналогично слово «поэзия» происходит от греческого poiein, что также означает «делать». Таким образом, уже на уровне самого слова в вымысел заложена способность к созданию, творчеству, которая является нашей величайшей силой. Она делает возможным смысл и передачу этого смысла.

Исходя из всего, что было сказано выше, вопрос «Какой вымысел является моей правдой?» становится большим вызовом современному сознанию. Родовые мифологии и священные институты утратили свою нуминозность для большинства из нас. Поэтому ответственность за создание мифов ложится на плечи человека. Либо мы создадим свои мифы, свои вымыслы, как говорил Блейк, либо окажемся в рабстве у мифов, придуманных другими.

Сёрен Кьеркегор описывает вымысел, с помощью которого Сократ проживал путешествие своей души:

Сократ не мог доказать бессмертие души, он просто сказал: «Этот вопрос занимал меня настолько, что я решил строить свою жизнь так, словно бессмертие является неоспоримым фактом, – если это не так, то хорошо. Я до сих пор не жалею о своём выборе, ибо это единственное, что меня волнует»[44].

По словам Кьеркегора, Сократ избежал ловушки и не позволил чарам, какими обладают вымыслы, соблазнить его и заключить в оковы конструктов сознания. Его мудрость была отмечена дельфийским оракулом и заключалась в том, что он знал, что ничего не знает. Жизнь Сократа стала поиском таких конструктов, которые бы придавали смысл и цель его существованию. Он служил достойному вымыслу, который на самом деле совсем не о том, существует ли бессмертие, а о идее бессмертия, которая сто́ит того, чтобы посвятить ей всю жизнь.

А как насчёт нас? Нашли ли мы нечто достойное, чтобы оно придало ценность нашему собственному путешествию? Какой вымысел может наполнить нашу жизнь? После долгих размышлений я пришёл к выводу, что проживаю своё путешествие, служа Гермесу, – каким бы абсурдным это вам ни показалось. Гермес является богом-посланником, всегда находящимся «между», то есть где-то посередине, и его теневое присутствие способно проскальзывать через границы. Так и я, будучи учителем, писателем, аналитиком, провожу свою жизнь «между»: знаниями и учеником, тезисом и читателем, бессознательным и клиентом. Я не выбирал эту жизнь; она выбрала меня. И продолжает выбирать раз за разом, с самого первого дня.

Сказать, что я служу богу, значит вспомнить и принять позицию Уоллеса Стивенса, который сознательно использовал вымысел. Сказать, что служу Гермесу, – это признаться в том, что воплощённая в образе бога энергия, которая движет космосом, управляет историей, властвует и надо мной. Но я могу назвать этого бога и выбрать, как хочу его чтить, а это означает быть осознанным, а не порабощённым его силой. Открывая в себе способность использовать подобные вымыслы с полным пониманием, мы учимся сопротивляться убаюкивающим чарам буквализма и наивности и двигаться по нашему пути, оставаясь в сознании.

Достойный вымысел ведёт человека к достойной жизни. Какой же вымысел является вашей истиной, путеводной звездой, которая направляет вас в настоящий момент? Соответствует ли эта истина высоким требованиям вашего путешествия? Возможно ли, что ваша выдумка уже изжила себя? Что является её источником: мать, отец, культура, психотравма? Нравится ли вам то, что вы приобретаете в процессе вашего пути? Вы выбираете или вас выбирают? С помощью какого вымысла ваша жизнь соответствует истине, предаёт её или избегает?

Чтобы обрести собственную истину, мы должны путешествовать осознанно, продвигаясь по дороге своих вымыслов.

7. Каков мой долг перед миром?

Летняя молния скажет:

«Неважно,

знает ли случайность,

прочертившая линию между двумя телами,

об одиночестве или любви».

Роберт Эли. Близость

В основе всех отношений лежит парадокс. Мы не можем познать себя без диалектической встречи с другими людьми, которая обязывает нас сначала определить, кем мы являемся, а затем психически развиваться, вбирая в себя опыт, который рождается в процессе восприятия и взаимодействия с этими другими. Однако личностно мы растём над собой с гораздо большей тщательностью и широтой, чем над отношениями, при этом влияя на их развитие. Парадоксальность этой истины в том, что мы должны сдерживать напряжение этих противоположностей, которое является ключевым аспектом в разрешении вопроса, вынесенного в название этой главы. Уровень подобных отношений и ответственности перед собой и миром представляет собой линию, за положением которой мы должны неустанно присматривать, чтобы она не ушла вверх или вниз.

Слишком часто люди воспринимают идею Юнга об индивидуации как призыв к самолюбованию или даже к нарциссизму. Нет ничего более далёкого от истины. Юнг писал:

Человеку, который не связан отношениями с другими людьми, не хватает цельности, поскольку её можно достичь только через душу, а душа не способна существовать без своей второй стороны, которая всегда находится в каком-либо «ты». Целостность – это сочетание «я» и «ты», которые проявляют себя как части трансцендентного единства, чью природу можно постичь лишь в символическом плане[45].

Это наблюдение требует некоторых аналитических усилий, поскольку не настолько прозрачно, как может показаться на первый взгляд. На самом деле Юнг таким образом подчеркнул диалектику, необходимое напряжение противоположностей, которое по определению требует наличия «я» и «не-я», поскольку без другого человек остаётся замкнутым в нарциссическом круге, где его ощущение реальности непоколебимо и остаётся недостижимым для притязаний окружающего мира с его многообразием возможностей. Чаще всего мы предпочитаем оставаться зацикленными на себе, потому что прочные стены защищают нас и дарят чувство безопасности, но они же и вынуждают нашу психику подпитываться только тем, что она сама производит в таких условиях – невежеством, ксенофобией, фанатизмом и застоем.

Взаимодействие с «не-я» может вызывать тревогу, но оно же является катализатором личностного роста и осознанности. Можно сказать, что сознание зарождается в тот момент, когда младенец впервые осознаёт, что он больше не является частью своей матери. Травма сепарации порождает в каждой личности стремление вернуться к безопасности первоначальной связи, хотя этот регрессивный импульс является враждебным жизни[46]. Появление противоположности – того самого «ты» – становится необходимым условием для личностного роста, потому что приводит к расширению, которое необходимо, чтобы вместить «не-я» и таким образом сделать путешествие души более масштабным. Всё это соответствует словам Юнга о целостности как сочетании противоположностей.

Наблюдение Юнга легко подпитывает романтические фантазии о единении, слиянии с другим как с созданной именно для нас половинкой. Лежание в объятиях другого, или le petite morte, то есть «маленькая смерть» – высшая точка сексуальной близости, которая, в сущности, очень похожа на смерть. А привлекательность последней подпитывается не чем иным, как борьбой противоположностей. Фантазия о другом, в которого мы можем погрузиться и вернуться к той самой желанной первоначальной связи, является главным топливом для регрессивного поведения, будь то зацикленность на романтических фантазиях, наркомания или потеря индивидуальности ради слияния с группой или идеологией. Одно только не даёт нам покоя в приведённой выше цитате Юнга: как найти другого ещё и в самом себе – об этом он рассказывает в другом своём труде.

Поиск другого в себе предполагает диалог, который может препятствовать достижению единения с партнёром или, наоборот, усиливать его. Наша романтическая идеология ищет другого для обретения конечной целостности, но в то же время сеет семена, которые прорастут и могут уничтожить её саму. Не найти другого в себе, не прочувствовать, как внутри раскрывается во всей полноте таинство, не познать свои причуды, тень, комплексы, неврозы и стремления – значит не создать самые интересные отношения из всех, которые возможны. Самая большая загадка для нас кроется в нас самих, и мы способны только приблизиться к тому, чтобы открыть её смысл, но никогда не изведать полностью, поэтому нам есть чем заняться на протяжении жизни, есть куда двигаться и развиваться. Человек, который испытывает скуку, ещё не пробудился для грандиозной драмы, которая разыгрывается у него внутри.

Нарциссическая петля, оказавшись в которой мы приемлем только идеи, известные эго, приводит нас к оцепенению, а озабоченность слиянием с другим – к краху. И наоборот, напряжение между «я» и другим способствует процессу индивидуации.

Добиться подобного взаимодействия, или Auseinandersetzung, что означает «столкновение ради сотрудничества», как раз и помогает работа Самости. Юнг называет её трансцендентной функцией, объясняя, как Самость проявляется в поиске целостности, примирения противоположностей. В качестве примера можно привести наши попытки после пробуждения вспомнить детали приснившегося. Нам неизвестно, что находится в нашем бессознательном – это неоспоримый факт, но мы знаем, что сознание не способно создавать сновидения. Соответственно, образы, которые мы видим, когда спим, занимают промежуточное положение между бессознательным и сознанием. Сосредотачиваясь на них, мы можем углублять отношения между двумя мирами, которые на самом деле являются единым целым.

Аналогичным образом с точки зрения глубинной психологии проявляются симптомы, отсылающие к точке встречи сознательной и бессознательной жизни через аффект, сому или поведение. Психотерапию можно понимать как фокусировку на таких точках для выявлений намерения психики и мобилизации сознания для их поддержки. Такая взаимность намерений Самости и эго способствует исцелению и обретению благополучия, независимо от того, поддерживается ли это отношение окружением. Юнг пишет:

После того как бессознательное содержание обрело форму, а смысл формулировки оказался понят, возникает вопрос о том, как эго будет относиться к этой позиции и как эго и бессознательное должны прийти к согласию. Это второй и более важный этап процедуры сведения воедино противоположностей для образования третьего: трансцендентной функции. На этом этапе ведущую роль играет уже не бессознательное, а эго[47].

Глубину нашего путешествия можно найти в этой диалектической взаимосвязи. Бессознательное играет корректирующую или компенсаторную роль в личностном развитии человека. А эго в свою очередь помогает понять эту программу и способствует её реализации через мир сознания и этический выбор. Как говорит Юнг,

из деятельности бессознательного теперь возникает новое содержание, в равной степени констеллированное тезисом и антитезисом и находящееся в компенсаторном отношении к обоим. Таким образом, оно образует ту необходимую середину, на которой противоположности могут быть объединены[48].

Благодаря этому диалогу можно преодолеть застойные места, и жизнь получит возможность двигаться дальше – в соответствии с программой её развития.

Осознать и глубоко прочувствовать наличие такой компенсаторной функции, понять, что она не является патологической даже при наличии указывающих на это симптомов, – значит вступить в более глубокие отношения с душой. Откуда берутся наши сновидения? Нам неизвестно, но они, несомненно, появляются и являют нам мудрость, которая помогает расширить и углубить наше сознание. Тот, кто по-настоящему усвоил этот факт, проникся им, прочувствовал его, уже никогда не будет в полной мере одиноким. Такой человек теперь связан трансцендентными отношениями, которые навсегда качественно изменят его личное путешествие. Это и отношения, которые открывают более осознанные возможности в диалоге с другим, и неизменное чувство причастности к таинству.

Человек, который пережил первоначальную связь как захватническую, скорее всего, в последующих отношениях будет испытывать потребность дистанцироваться. А раннее чувство покинутости, наоборот, вероятнее всего проявится как потребность в получении одобрения, которое всегда будет ощущаться недостаточным. Эти шаблоны настолько прочные и цепкие, что человек останется в их плену, пока другие переживания не сломают их рамки и не расширят новыми значениями. Таким образом, диалог с другим и с самим собой абсолютно необходим для преодоления судьбы, которая выстроилась под давлением ранних переживаний.

В месте встречи противоположностей обычно появляется символ, ибо только он, в отличие от эго, может их охватить. Таким образом, когда в различных культурах отношения с богами приобретают форму детски-родительских, например, к высшим силам обращаются как к Небесному Отцу или Земной Матери, используется промежуточный родительский образ, помогающий выразить определённые качества или стремления, которые человек испытывает по отношению к тому, что является полностью другим, трансцендентным для сознания, относящимся к таинству. Использовать такой образ совсем не то же самое, что сказать: божество – это родитель; иначе подобное воплощало бы наивный буквализм в действии. Скорее, речь о том, что качественные признаки отношений, объединяющих детей и родителей, позволяют утверждать силу безусловного влияния, которое они оказывают на психику.

Трансцендентное третье, возникающее в любых отношениях, будь то образ из сновидения, романтическая привязанность или встреча с богами, служит воплощением противоположностей; оно действует в обоих направлениях и сдерживает аффект до тех пор, пока его не удастся трансформировать в опыт переживания. Подлинные отношения, в какой бы форме они ни проявлялись, – это таинство, встреча между «я» и другим, независимо от того, является ли этот другой внешним или внутренним. Такое таинство не является регрессивным, в отличие от желания потерять себя в другом; оно неизменно развивает, придаёт масштаб, поскольку человек вынужден расти, чтобы вместить опыт противоположностей. Не стоит идти на поводу у романтических фантазий, поскольку в реальности желаемое может оказаться не тем, к чему на самом деле стремится душа. Отношения должны развивать, а не погружать в застой; не упрощать, а усложнять, потому что без этого умение сдерживать напряжение противоположностей, которое воплощает в себе каждая сторона, не развить.

Таким образом, косвенно мы возвращаемся к вопросу, которому посвящена эта глава: «Каков мой долг перед миром?» Как уже можно было догадаться, всегда и во все времена существовали и существуют двойные обязательства. Ранний опыт иногда чрезмерно жёстко программирует дальнейшие обязательства человека перед миром, из-за чего он оказывается в тисках шаблона, располагающего крайне узким набором реакций на окружение, в котором игнорируются намерения Самости. Отношения со своим внутренним миром такому человеку выстроить гораздо труднее, потому что он вынужден все силы тратить на внешнюю адаптацию.

Значительная часть взрослой жизни обусловлена сверхобобщениями раннего опыта. Дело не в том, что человек не способен на альтернативный выбор, а в том, что его модель, в которой отношение к себе зависит от связи с миром, автоматически склоняет его идти по пути шаблона. Таким образом, человеку может быть крайне сложно признать, что у его души есть законные требования, и действовать в соответствии с ними.

Так что же человек должен миру? Для себя я определил такой ответ: должен уважительное отношение, должен вести себя в соответствии с этическими нормами и принести в дар самое лучшее, что в нём есть, – себя самого. Когда мы являемся такими, как задумали боги, то можем действительно помогать другим. Юнг писал:

Индивидуация отсекает человека от личного конформизма и, следовательно, от сообщества. Это вина перед миром, которую индивидуум оставляет за собой; вина, которую он должен попытаться искупить. Человек должен предложить выкуп вместо себя, то есть ценности, которые компенсируют его отсутствие в коллективной личностной сфере[49].

И ещё:

Индивидуация не отгораживает человека от мира, а помогает ему собирать мир в себе[50].

Социальное окружение стремится пробудить в человеке конформизм, ведь когда он станет удобным и примет общепринятое положение вещей, то с наибольшей вероятностью удовлетворит свои потребности, обретёт безопасность и даже любовь. Но каждая адаптация рискует нарушить его душу. Поскольку Самость всегда реагирует на каждый акт насилия, направленный на неё, человек может страдать от депрессии, потери либидо, которое необходимо для выполнения поставленной задачи, череды повторяющихся кошмаров. Таким образом, он будет вынужден уделять внимание новой программе, которую окружающие могут счесть неподходящей. Когда Юнг говорит о чувстве вины, возможно, он на самом деле имеет в виду тревогу, беспокойство, которое возникает, когда его безопасность подвергается риску.

Эволюция космоса зависит от индивидуации каждого из нас. Это очень высокое предназначение, на которое влияют судьба и наши ежедневные компромиссы; также это императив, размах которого может пугать. Когда мы отказываемся от компромисса, то открываем возможность преобразовать энергию в нечто совершенно уникальное – личность.

Никто из нас не может достичь целостности как таковой, поскольку масштаб этого требования превышает наши ограниченные возможности. Юнг считал, что Иисус Христос для Запада и Гаутама Будда для Востока служили культурными образами идеала целостности. Но, просто подражая им, мы не можем добиться того же, потому что наш путь всегда пролегает иначе, чем чей-то. Всякий раз, когда мы откликаемся на зов Самости, когда эго склоняет перед нею голову и принимает требования, которые превосходят шириной и глубиной доступные пределы, мы движемся к целостности. Если боги, или Самость, так распорядились, то кто мы такие, чтобы отказываться? Конечно, нас часто многое пугает, но, возможно, гораздо страшнее не стать тем, кем нам суждено, чем оказаться лицом к лицу со страхами, которые неизбежно стоят на нашем пути.

Наш долг перед миром заключается в уважении к призыву быть уникальным, которое сопровождает каждого человека в его путешествии. Мы должны поддерживать в обществе среду, принимающую возможности каждой личности, и сами следовать нравственным нормам, привнося в мир самое лучшее, на что способны. Именно своей уникальностью, особым талантом, способностями или призванием мы делаем мир богаче. Как сказал Джерард Мэнли Хопкинс, из глубин Бытия исходит «всё причудливое, оригинальное, пёстрое, странное»[51].

Это скромное достижение уникальной индивидуальности со всеми её престранными изменениями достойно величайшей похвалы и является тем, что мы более всего должны миру.

8. Так, хм… со смертью-то что делать?

Мы движемся от одной тьмы до другой. В сущности, единственные, кто мог бы нас просветить о них, – младенец и труп, но и тот и другой не в состоянии это сделать.

Э. М. Форстер

Думаю, вы никогда бы сами об этом не спросили. О смерти, конечно же.

Хм… Давайте по порядку…

Те из нас, кто следит за новостями, обращает внимание на статистику и не первый год живет на белом свете, неизменно удивляются, насколько же велик существующий уровень смертности. А всего-то нужно оглянуться по сторонам и приглядеться к людям. Любой из них может носить в груди опухоль или сдать анализ на простатический специфический антиген и обнаружить, что их содержание в крови повышено – и… хм. Тут можно вспомнить слова Э.Э. Каммингса о Буффало Билле, который олицетворял жизненную силу, стремление к приключениям, магию, бессмертие и, как американец, несомненно, должен был обладать безусловной свободой от любых ограничений, даже тех, что накладываются смертью:

Буффало Билл

стал мертвецом

а раньше был молодцом

на атласном серебристом жеребце

верхом

и бил на раздватричетырепять всегдаточновцель

Боже

Красавчиком был

Буффало Билл

И вот что хочу я спросить

Понравился ли вам этот голубоглазый юнец

Господин Смерть?[52]

Однако даже тот, кто, казалось, вышел за рамки обыденности, показал, что является ещё одним гражданином страны смерти, в которой все равны. Настоящий Буффало Билл умер от почечной недостаточности; никаких софитов, никакой магии – просто «ржавые трубы». Как отмечал Мартин Хайдеггер, мы все являемся существами, «приближающимися к смерти»[53], то есть теми, кто обладает ограниченным временем, которое тратится на то, чтобы достичь исчезновения. Мы движемся к распаду с самого рождения и с каждым мгновением становимся всё ближе к цели.

Мы знаем, что в любой момент можем оказаться на краю пропасти и шагнуть вниз. Лев Толстой в своей повести «Смерть Ивана Ильича» даёт нам один из примеров того, как обычный человек может находить в смерти неожиданное и исключительное. По сути, Иван Ильич проходит пять типичных стадий, описанных Элизабет Кюблер-Росс в книге «О смерти и умирании»: отрицание, гнев, торг, депрессию и, наконец, принятие. Необычность повествования Толстого заключается в том, насколько обыденно он преподносит переживание героя, который постепенно примиряется с неизбежностью смерти. Однако интересно и другое: что побудило автора написать такую историю? Разве не сама русская культура подтолкнула его воображение, потому что отрицала смерть, – подобно тому, как это происходит и в американской культуре? Сказал бы даже, что мы намного превзошли Россию XIX века в желании отвергнуть неприятный, болезненный для нашего ума факт того, что все мы умрём. Поэтому мы тратим миллиарды на операции, «волшебные» таблетки, пересадку волос и криогенетику – всё, чтобы сдержать «врага», – и только сильнее погружаемся в невроз. Стремление достичь идеального здоровья почти вытеснило в западном мире материализм и уже готово называться новой религией.

Недавно я услышал дискуссию на тему Чёрной Мадонны, растущее увлечение которой, несомненно, отражает попытку компенсировать однобокий образ бледной, неземной Богини-Девы, фигурирующий в западном христианстве. Однако, несмотря на отождествление Чёрной Мадонны с телом, землёй, хтоническим началом, её воспроизводящие способности наделяются такой же сентиментальностью, как если бы она была самой Девой в облачении небесно-голубого цвета. На самом деле тёмной стороной богини-Матери являются не только тело и земля; это болезнь, депрессия, отчаяние, истощение, распад, деградация и… смерть. Как напоминает нам один поэт,

Я знаю розовый, и он прекрасен,

Но если он не цвет растущей опухоли;

Я знаю зелёный; в листве, траве,

весне приносит он исцеленье,

Но если он не созревает гнойниками на руках[54].

Поклонение богине, если отринуть сентиментальность, требует признания цикла жертвоприношений, который, наряду с развивающим образом духовного поиска, является одной из двух великих организующих мифологем человечества[55]. Воплощением взаимосвязи жизни и смерти в индуизме является богиня Кали, которая носит на шее ожерелье из черепов. «Та сила, что цветы воспламеняет через зелень, / сожжёт и зелень моих юных лет», – заметил однажды поэт Дилан Томас[56]. Мы все убиваем, чтобы выжить, и Смерть, или Чёрная Мадонна, постоянно пожирает нас. Мы, плотоядные и травоядные, едим и сами будем съедены. Перемалывая тела богов и богинь, мы превращаем их в хлеб насущный (Цереру, богиню урожая и плодородия, – в зерно); давим виноград, делая из него вино (воссоздавая тем самым расчленённого Диониса, который может как освободить наш слабеющий дух, так и сковать). Те из нас, кто помнит подобные древние драмы, повествующие о взаимности смерти и жизни, знают, что они участвуют в более масштабном и великом представлении, которое несёт в себе глубокие смыслы. Люди, которые отрицают это, пребывают в страхе перед смертью, а значит, и в страхе перед жизнью. Юнг усиливает этот парадокс:

Люди, которые больше всего боялись жизни в молодости… впоследствии так же сильно страдают от страха смерти. В юности, можно сказать, они испытывают инфантильное сопротивление естественным требованиям жизни; то же самое происходит, когда они вступают в старость, поскольку страх продолжает сопровождать их, мешая принять то, что является частью жизни – её естественное завершение. Мы настолько убеждены, что смерть – это просто конец процесса, что обычно даже не пытаемся представить её себе как цель и свершение, хотя в юности без колебаний представляли себе цели и задачи, которые сопровождали наш жизненный подъём[57].

Одной из таких целей, по-видимому, является реализация телеологии Великой Матери, как бы ни противилось эго.

Чёрная Мадонна воплощает откровенное признание тёмной стороны природы, которая сама по себе является откровенным признанием тёмной стороны Бога, без лишней таинственности уравнивающего в правах жизнь и смерть.

Только робкое эго пытается расщепить это единство, боги же бездействуют. Противостоять естественному циклу рождения и умирания всё равно что сделать невротический шаг к саморазрушению – самый неправильный вариант из всех доступных, который мы так часто выбираем. Для такого хрупкого конструкта, как эго, в котором умещаются сразу черты задиры и труса, храбреца и глупца, служащих различным комплексам, вполне естественно отрицать всё, что его подавляет. Разве могло бы эго без определённой способности к отрицанию вставать каждое утро с постели и понимать, что оно обречено?

И всё же отрицание, этот отрыв от естественной реальности, препятствует нашему движению к сознанию, настоятельному стремлению к смыслу и важному обязательству делать ценностный выбор. Как заметил английский эссеист Сэмюэл Джонсон, ничто так не пробуждает разум, как петля на шее. Разве подобный толчок не заставляет нас становиться более человечными и деятельными, чтобы мы как можно меньше походили на спящие в тепле и достатке своих коконов личинки?

Таким образом, отрицание при всей его практичности наносит огромный вред нашей жизни. Конечно, осознание смертности вынуждает нас ускоряться; оно становится наиболее частым катализатором, приводящим к совершению выбора. Всё это делает нас похожими на жалких и крохотных светлячков, чьё недолгое свечение служит источником жизни для следующего поколения.

Сигналом к спариванию у светлячков служит световой узор, который рисуют в воздухе самцы. Они мигают в определённой последовательности и надеются увидеть ответную вспышку от самки. Каждый из 200 видов светлячков имеет особенный сигнал… Светлячки живут два года в виде личинок: они находятся в почве и питаются червями; и всего две недели – как взрослые особи. Четырнадцать ночей для полёта, свечения и спаривания, а затем всё заканчивается. «Для них этот период времени является очень коротким и насыщенным»[58].

Наше время жизни тоже можно назвать коротким и насыщенным.

Как же мы относимся к смерти? Разве мы не должны бежать от неё так долго и так быстро, как только можем? Давайте пойдём за покупками! Или поедим! Или, допустим, будем думать о смерти в стиле Вуди Аллена, который предпочитает выходить в соседнюю комнату, когда она случается.

Если мы окажемся в нашем собственном Гефсиманском саду, разве не захотим, чтобы наша индивидуация обошлась без Голгофы? Неужели они обязательно должны идти друг за другом? Утверждается, что, умирая, Генри Джеймс сказал: «Ну наконец-то, удивительная…» Эти слова определённо в его духе, и даже если они являются вымыслом потомков, Генри Джеймс не мог бы желать себе лучших последних слов.

Возможно, наиболее поучительным является пример Сократа. В трёх диалогах, которые носят названия «Апология Сократа», «Критон» и «Федон», Платон рассказывает, что афинский мудрец был осуждён горожанами за якобы имевшие место беззакония и развращение молодёжи. В свою защиту Сократ заявил о своём великом почтении к богам, о том, что всю жизнь посвятил изучению их воли, а также стремится воспитывать в молодых людях смиренное любопытство. Увы, его сомнения в устоявшихся ценностях стояли как кость в горле не у одного политического деятеля, поэтому в конце концов Сократа приговорили к смерти большинством голосов: 280 против 220. Его ученики утверждали, что решение было предвзятым и Сократ должен был всеми силами избежать его, но тот ответил, что обязался соблюдать законы своего города-государства и поэтому примет решение его властей. Точно так же он возразил против свершения мести за него и предложения сбежать, посчитав эти варианты неблагородными.

Парадоксально, но Сократ утверждал, что философ всегда стремится к смерти, ибо она является величайшей тайной. Он интуитивно представлял себе время и пространство, не имея возможности воспринимать их непосредственно, и верил, что психика (душа) переживёт своё материальное существование. Таким образом, он воспринимал смерть как освобождение от ограничений чувств – не поражение, а именно освобождение. Сократ верил, что если существует загробная жизнь, то он с новой силой займётся поиском ответов на мучившие его вопросы и насладится встречей с Гомером, Гесиодом и другими великими душами, которые ушли раньше него. Если же смерть подарит вечный сон, то отдых никогда не помешает. Что касается несправедливости, то Сократ отметил: никто не может сделать человека, который живёт праведно, грешником, а значит, Афинам придётся ответить за притеснение одного из своих самых законопослушных граждан – того, кто со всей заботой и вниманием исследовал фундаментальные предпосылки, на которых была основана цивилизация того времени.

Итак, мы видим в Сократе портрет человека, который прежде всего сохранял достоинство на протяжении всего своего путешествия. Став жертвой несправедливости, как это рано или поздно происходит с каждым из нас, он остался верен своим ценностям и создал такую жизнь, которая имела смысл для него самого, даже если этим смущала и пугала других. Он жил со страстью, с достоинством, мужеством, честностью. И в конце концов встретил смерть так же, как провёл жизнь, потому что они в его понимании составляли единое целое.

Сократ решил, что́ именно является значимым для него, и жил в соответствии с этим решением. Никакой институт, никакая семья не могут определять, что имеет смысл и ценность для другого человека. С этим убеждением Сократ прожил жизнь и умер, ни разу не поступившись выбранными принципами, став, образно выражаясь, суммой совершённых им выборов. И они до сих пор служат каркасом для создания парадигмы личности. Слишком тесные ботинки, о которых говорил Юнг, кажутся особенно привлекательными, когда на горизонте маячит смерть, но Сократ учит нас как своей жизнью, так и своей смертью сознательно пускаться в масштабное путешествие и идти по его дорогам.

Что бы мы ни думали о Сократе, нам следует вспомнить один очевидный факт: какой бы ни была смерть, всё, что мы думаем или чувствуем о ней сейчас, – просто наши фантазии. Либо, как считал Сократ, эго трансформируется в вечность, лежащую за пределами возможностей нашего восприятия, либо растворяется, а вместе с ним сходит на нет и наш экзистенциальный страх с тревогами, заставлявшими нас терзаться. Если загробная жизнь существует, то будет отличаться от той, что мы проживаем в настоящее время, и значит, мы должны прожить её в соответствии с условиями, отличными от всего, что можем себе представить. Если же смерть является уничтожением, то мы окажемся в положении светлячков, которые имели всего несколько ночей, после чего их свечение навсегда погасло.

Хотя в литературе, посвящённой танатологии[59], Юнг не занимает большого места, его можно считать одним из самых глубоких исследователей темы смерти. Он полагал, что жизнь всегда должна быть устремлена вперёд, ориентироваться на перспективу – так она лучше всего соответствует принципу развития. Мы все знаем людей, которые печалятся по прошлому, оплакивая старые добрые времена, которые никогда не повторятся; хотя на самом деле в эти старые добрые времена они так же страдали из-за трудностей и так же печалились из-за ушедшего. Нам свойственно цепляться за музыку прошлого, его нравы и взгляды, но хотя эта ностальгия понятна, предаваться ей – прямой путь к регрессу. Стоит вспомнить, что слово «ностальгия» происходит от греческого nostos, что означает «боль по дому», и это щемящее, трогательное чувство открывает другое дно, на котором хранится потенциальная опасность.

Конечно, мы хотим сохранить ценность, принесённую в нашу жизнь друзьями, значимыми местами и переживаниями. Держать их всегда при себе – значит чтить эту ценность. Но ностальгия – это ещё и повод избегать личностного роста, отказываться от следующего этапа нашего пути, особенно тех его стадий, которые, возможно, заставят нас страдать. Принятие на себя обязательства любить другого можно приравнять к обязательству его потерять, поскольку когда-нибудь один неизбежно покинет другого. Точно так же нам придётся покинуть безопасную гавань и отправиться в неизвестность, потому что без этого не бывает личностного роста, к которому мы должны стремиться. Именно там, где на карте нашей души остаются белые пятна, она и будет расширяться.

Если учесть, что мы не можем избежать выбора между тревогой, которой мы расплачиваемся за личностный рост, и депрессией, распахивающей объятия, если мы выбираем регресс, то объективно первый путь принесёт нам больше пользы. Некоторые из творческих личностей, которыми мы восхищаемся, – Йейтс, Генри Мур, Пикассо (и этот список можно продолжать до бесконечности) – и в преклонном возрасте продолжали бороться с собственными ограничениями.

Но никто так красноречиво и точно, как Юнг, не говорил о психологии второй половины жизни. Наше общество готовит нас к первой половине, призывая отождествить себя с различными ролями: партнёра, наёмного работника, родителя, – но почти не даёт указаний, как себя вести во второй половине.

У нас нет школ для сорокалетних… В прошлом их роль исполняли религии, но многие ли продолжают черпать в них мудрость сегодня?.. Человек просто не смог бы жить до семидесяти или восьмидесяти лет, если бы это долголетие не имело значения для всего вида… Тот, кто переносит на вторую половину дня закон, которому следовал утром… должен заплатить за это ущербом, который получит его душа[60].

Вот вам и ностальгия.

Неудивительно, что многие из нас чувствуют себя обманутыми во второй половине жизни, когда ослабевает сила ролей, которые нам навязало общество и в которые мы направляли всю полноту своей психической энергии. Когда человек ностальгирует, он тоскует о времени, когда правила казались более чёткими, цели – достижимыми, а награды – достойными. И всё же, как говорит Юнг, цепляться за психологию и установки первой половины жизни – значит наносить душе вред. Разве это не должно сильнее мотивировать заняться наконец личностным ростом?

Во второй половине жизни, конечно, можно ставить перед собой цели, но с умом. В них должны быть отражены глубина, а не изобильность; мудрость, а не знания; смирение, а не высокомерие; поиск, а не безопасность; рост, а не комфорт; смысл, а не душевный покой. Юнг писал:

С точки зрения психотерапии… было бы желательно думать о смерти как о переходе, как о части жизненного процесса, масштабы и продолжительность которого нам неизвестны[61].

Некоторые из самых важных размышлений Юнга о смерти можно найти в его эссе 1934 года «Душа и смерть», которое подходит для того, чтобы подвести некий итог по этой теме. Юнг не снижает откровенности: «Люди, которые больше всего боялись жизни в молодости, впоследствии так же сильно страдают от страха смерти»[62]. Чтобы понять его мысль, мы должны взглянуть на нашу историческую традицию, определяющую отношение к неоднозначности самой жизни.

Если мы интерпретируем нежелание молодых людей следовать требованиям жизни как невроз, доминирующий комплекс, то неприязнь старшего поколения к идее смерти нужно рассматривать как отчуждённость от своего пути. Фантазии о достижении целей, здоровье и империалистической экспансии, которые сопутствуют юности будто бы по праву, приводят к тому, что мы ведём себя непоследовательно и в страхе отшатываемся от смерти, которая так же является важным ориентиром. Попытки отсрочить, предотвратить свою кончину понятны, но мы не в состоянии иметь сразу всё, хотя наша одержимая молодостью культура побуждает нас так думать. Получить любой ценой в своё пользование и то и другое – это невроз. Соответственно, современную культуру в её отрицании очевидного можно считать глубоко невротичной.

Одну из нитей этого невроза можно найти в наших метафорах, в которых смерть предстаёт врагом, а не естественным спутником, который сопровождает нас на завершающей стадии жизненного пути. Принимая героическую позу перед парнем в чёрном балахоне и с косой, мы попадаем в ловушку фантазии, которая может закончиться только поражением. Конечно же, стоит поблагодарить учёных за открытие пенициллина, томографию, шунтирование сердца, пересадку почек и тому подобное, но конец всё равно наступит, сейчас или позже. Как пишет Т.С. Элиот (ссылаясь на Эндрю Марвелла): «Но за спиной в порыве ледяном я слышу / стук костей и смех довольный, / что из ухмылки, растянутой до ушей, исходит»[63].

Всё, что противоречит природе, наносит серьёзный ущерб душе. И снова Юнг:

Естественная жизнь – это питательная почва для души. Тот, кто не идёт в ногу с жизнью, отрывается от земли и остаётся в подвешенном состоянии. Вот почему так много людей в старости будто коченеют: они оглядываются назад и цепляются за прошлое с тайным страхом смерти в сердце… но не имеют возможности снова испытать живое отношение к настоящему. Перевалив за середину жизни и далее, только тот остаётся живым, кто готов умирать вместе с жизнью[64].

Если наша личная психология основана на страхе, как это часто бывает, и отрицает конечность личной реальности, насколько здоровой она может считаться? Разве дерево, которое отравлено, может дать полноценный, здоровый плод? Строительство собственной империи, ожидания благодарности от партнёров и детей, любовь к фантазиям о бессмертии – всё это уводит нас всё дальше от самих себя и того смысла, который мы могли бы отыскать в нашем масштабном путешествии.

Вопрос о том, что ждёт нас «в конце», придётся оставить на потом; на него может быть дан ответ, а может, и нет – в зависимости от того, как эго справляется с идеей смерти и в какую форму способно её определить. Хотя есть люди, которые в силу веры или личного опыта убеждены, что загробная жизнь существует, большинству из нас придётся подождать, чтобы лично узнать, почему Генри Джеймс воспринял приход смерти с облегчением.

Сам Юнг, погружаясь в эту тему, придерживается осторожности. Он не просит нас принять нечто столь важное только по его рекомендации: «Не стану, конечно, утверждать, что человек должен верить в то, что смерть – это второе рождение, ведущее к последующей жизни»[65]. Однако он отмечает, что все существующие мировые религии и сама человеческая история прямо намекают на бессмертие. Следуя за Фрейдом, можно поддаться искушению и, подобно современной рациональной традиции, отрицать возможность жизни после смерти, но Фрейд говорил о том, что никогда не испытывал религиозного переживания – того, чему дал название «океаническое чувство». А Юнг отвечает:

Однажды кто-то изобрёл Бога и различные религиозные догматы, чтобы водить человечество за нос с помощью «исполняющей желания» фантазии. Но этому мнению противоречит тот психологический факт, что наш разум не самый лучший помощник в придумывании религиозных символов. Они приходят вовсе не из разума, а из какого-то другого пространства, возможно, из сердца; и конечно, оно находится на таком глубоком психическом уровне, которое очень мало похоже на сознание… Именно поэтому религиозные символы имеют ярко выраженный характер откровения… Они не придуманы, а, напротив… развились, подобно растениям, как естественные проявления человеческой психики[66].

Юнг не делает здесь метафизических утверждений; он признаёт: то, что психически для нас неоспоримо, является автономной функцией создания символов, которая приближает нас к таинству. Идея загробной жизни психически убедительна, потому что она распространена везде, где есть человек. Дело не в том, что последнее слово остаётся за какими-то общими договорённостями, иначе мы голосом большинства могли бы решить, например, что Луна – это сыр, Элвис всё ещё жив, а инопланетяне скрываются среди нас. Дело в другом: то, что активирует психику человека, становится реальным для него и создаёт определённый смысл. Помните женщину, которая сказала, что побывала на Луне? Так и есть.

Юнг добавляет:

Опыт постоянно доказывает, что религии ни в коем случае не являются результатом конструирования, которое предпринимает сознание. Они возникают из естественной жизни бессознательной психики и каким-то образом дают ей адекватное выражение. Вот что объясняет их повсеместную распространённость и огромное влияние на развитие человечества. Подобное воздействие было бы необъяснимым, если бы религиозные символы не представляли собой не что иное, как истины психической природы человека[67].

Символы берут начало глубоко внутри нас. Они говорят нам о направляющих энергиях космоса, частичкой которых является наша психика. Те, кому нужна определённость, пусть найдут группу единомышленников, проголосуют и примут решение, которое будет действительным раз и навсегда. Разумеется, их голосование не будет иметь никакого отношения к реальности, а желание яростно отстаивать свои догмы лишь выявит тревогу, которая лежит в основе неосознанного страха перед неизвестным. Остальным же лучше прислушаться к тайне и позволить себе развиваться, пытаясь ответить на один из важнейших вопросов.

Каждое утро и каждый вечер я разговариваю с моим любимым псом Шадрахом, который умер у меня на руках несколько лет назад. Я разговариваю и со своими родителями, которых тоже уже давно нет в живых. Не знаю, существуют ли они в каком-то другом пространстве, но я знаю, что для меня они не умерли. Я признаю и чту их постоянное присутствие в моей жизни. Можно подумать, что во мне говорит сентиментальность, но на самом деле то, что я чувствую, является свидетельством того, что смерть, хоть и прекращает один определённый вид отношений, не затрагивает другие.

Юнга критиковали за то, что он «психологизирует» религию, пытаясь придать религиозным убеждениям исключительно психологический характер. Это несправедливо, потому что для Юнга психика всегда была единственной реальностью, которую мы способны познать, и он уважал все её проявления. Юнг писал:

Причина всех нервных расстройств лежит прежде всего в отчуждении от своих инстинктов, в отмежевании сознания от некоторых базовых основ психики. Поэтому рационалистические суждения неожиданно оказываются близки к невротическим симптомам[68].

Более того, Юнг считал, что наша природа с момента появления на свет сразу же толкает нас к смерти:

Безразлично, что думает по этому поводу индивидуальное сознание. Но субъективно есть огромная разница в том, идёт ли сознание рука об руку с психикой или придерживается мнений, о которых сердце ничего не знает[69].

Согласно клиническому опыту Юнга (и моему тоже), люди, которые обречены на смерть, не думают о приближающемся конце. Они мечтают о путешествиях, изменениях, выздоровлении. Все мы думаем о смерти, но редко – о телесной, той, которая заставляет наш организм перестать функционировать. Скорее, это способ, с помощью которого психика даёт нам понять, что какая-то позиция или этап жизни должен быть вытеснен другим. Юнг говорит:

Я был поражён, увидев, как мало внимания бессознательная психика уделяет смерти. Из-за этого может показаться, что смерть – это нечто относительно неважное, или, возможно, нашу психику не волнует то, что происходит с человеком. Но на самом деле, думается мне, бессознательное гораздо больше беспокоится о том, как человек умирает, то есть соответствует ли установка сознания смерти или нет[70].

Мы должны уподобиться психике, которая игнорирует границы времени и пространства, и переосмыслить нервозные переживания нашего эго по поводу «конца». То, насколько мы осознаём свою смертность, влияет на наше отношение к смыслу путешествия, в котором мы находимся. Это осознание не является болезненным; оно ускоряет работу сознания, помогает нам отличать обыденное от бессмертного, призывает совершать выбор, а не сомневаться, и перед лицом смерти помещает нас в контекст захватывающего таинства.

Мы все ежедневно находим способы отрицать, отложить до лучших времён, обойти в своих мыслях тему смерти. Для сознания, которое мы с таким трудом завоевали, вполне естественно отрицать своё собственное исчезновение. Кэтрин Пиксток так написала о французском философе Жаке Деррида:

В эссе «Апории», представляющем собой деконструкцию хайдеггеровского анализа смерти в «Бытии и времени», Деррида вслед за Бланшо утверждает, что к смерти нельзя подходить феноменологически, поскольку она не «появляется», а значит, нельзя иметь «более» или «менее» подлинные отношения с тем, что не появляется, то есть с совершенно неизвестным и непостижимым[71].

Далее звучит следующее: «По сути, он отождествляет факт того, что смерть неизвестна, факту, что смерть – это ничто»[72].

Ничто – это ничто, то есть пустота, но пустота в свою очередь не есть ничто. Очевидно, что смерть – это другой, совершенно неизвестный и с позиции эго – непостижимый; это путешествие, из которого не вернулся ни один путник.

Но является ли смерть другим? Подумайте об этом. Разве она не сопровождает нас ежедневно, неотступно следуя за нами, как невидимый спутник? Мы много раз умирали, и не только когда ложились спать и проваливались в бездну или переживали «маленькую смерть» в объятиях любимого партнёра. Наши нервные клетки, участвующие в процессах познания, тоже отмирают, как и память, а вместе с ней и мы – те, кем были раньше. И всё же жизнь, несмотря на это бесконечное умирание, каким-то необъяснимым образом продолжается. Каждый из нас находится здесь, в этом моменте, но каждый может в любой момент попасть под колесо Фортуны. В самом деле, природа жизни заключается в том, чтобы двигаться дальше, и нуждается в постоянной смерти, позволяющей обновиться.

Существует множество способов умереть. Смерть – лишь один из них. Юнг приходит к выводу, что «отклонение от истин крови порождает невротическое беспокойство… Беспокойство порождает бессмысленность, а отсутствие смысла в жизни – это душевная болезнь»[73]. То, как человек живёт, неразрывно связано с тем, как он переживает присутствие небытия посреди бытия, – вот что придаёт его путешествию глубину, а ему самому – чувство собственного достоинства.

Греческий миф о Титоне рассказывает о божественном даре бессмертия, который не принёс счастья его обладателю. Наоборот, вечная жизнь сделала его выбор пустым, а существование наполнила беспокойством, потому что оно повторялось изо дня в день и было лишено глубокого смысла. Титон попросил богов принять дар обратно, чтобы вернуть себе осмысленность бытия. Мы тоже получили такое благословение от богов, но сможем ли смириться с его содержимым? Попытаемся ли, в конце концов, пережить религиозный опыт? И сумеем ли совладать с таким глубоким, тёмным даром? Как написал Рильке в одном из своих сонетов к Орфею:

Кто лиру смог поднять

среди теней,

Тот мир прославит

Вечностью своей[74].

Итак, по нраву ли пришёлся тебе, господин Смерть, голубоглазый парнишка?

Ах… Хм…

9. Что поддерживает меня?

Верить не значит

иметь веру,

думается мне.

Однако вот ты где,

один из верующих,

что в ожидании надевает

галстук и свой

единственный хороший костюм.

Николь Ингрэм. Родственная душа

Если я спрошу, что или кто вас поддерживает, кто-то ответит: «Бог»; кто-то: «Ничего». А студент колледжа обязательно скажет: «Мои родители».

Если я попытаюсь на вас надавить, чтобы вы дали более полный ответ, то первые два человека вряд ли смогут сказать что-то более определённое. Скорее всего, их размышления оформятся в расплывчатые или шаблонные фразы. Идея Бога для большинства является не переживанием, а универсальной концепцией, удобным и привычным способом уйти от вопроса. Понятие «ничто» столь же расплывчато и позволяет избежать очевидного факта: что-то действительно привело нас в это путешествие, а теперь автономно направляет процесс развития как на клеточном, так и на духовном уровне, создаёт сознание как эпифеномен и обязывает нас задавать вопросы вроде «Что поддерживает меня?» Жемчужина образуется благодаря тому, что некий раздражитель в слизистой оболочке моллюска вызывает защитную реакцию и вынуждает его мантию вырабатывать слой за слоем перламутр. Точно так же этот вопрос является раздражителем для нашей психической ткани и вынуждает нас создавать произведения искусства, нашу духовность и даже наши зверства.

Недавно мне посчастливилось принять участие в конференции в Ассизи (Италия), посвящённой теме слияния материи и духа. В её рамках глубинная психология встретилась с так называемыми новыми науками, включая квантовую физику, теорию хаоса и системный анализ. Одна из дискуссий развернулась вокруг технологии голографии, при которой лазерный луч фракционируется на более тонкие лучи и поражает объект на нескольких уровнях одновременно, создавая иллюзию глубины и третьего измерения, несмотря на то что он представлен на двухмерной поверхности[75].

Мне пришло в голову, что голография заново поднимает древние споры о природе реальности, интерактивности пространства между субъектом и объектом – зрителем и наблюдателем. Платон утверждал, что конкретный объект доступен сознанию только потому, что он является частью большой Идеи, её архетипической основы, а Аристотель утверждал обратное: что конкретный объект сам по себе является реальностью, благодаря которой наш совокупный опыт оперирует возможными категориями.

Голография, похоже, возвращает глубину в наш опыт восприятия, но так ли это на самом деле? Поскольку мы находились в Ассизи, где на вершине холма располагается базилика, которую украшают великие работы Джотто, мне показалось уместным пересмотреть наше отношение к объекту. Искусствоведы считают творчество Джотто поворотной точкой, благодаря которой наметился сдвиг в чувственной восприимчивости западной культуры от искусства как иконографии к искусству как воплощению. Художественное мастерство в Средние века служило в основном неграмотной публике, изображая библейские истории в виде икон – объектов, которые должны были призывать наблюдателя к размышлениям и вере. Особенно к вере в то, что мир, находящийся за пределами восприятия человека, гораздо значимее и важнее быстротечной человеческой жизни.

На фресках, созданных Джотто, можно увидеть развитие перспективы, trompe l’oeil, или оптическую иллюзию, которая помогает создать на двухмерной поверхности ощущение глубины. Например, тени на лицах – с их помощью подчёркивается объём. Перед взором наблюдателя постепенно воплощается объективный мир, а вместе с этим происходит и приобщение к Weltanschauung, то есть мировоззрению, возникает уважительное стремление к объективности, которое, помимо прочего, способствует развитию естественных и социальных наук. Это история, полная драматизма и открытий, и она написана кистью великого Джотто, чьи фрески на стенах базилики, расположенной высоко над Ассизи, готовы рассказать её каждому, кто будет готов услышать.

Столетиями после Джотто художники воплощали мир, пытаясь таким образом изобразить объект, чтобы зрители могли оставаться в иллюзии, будто видят нечто объективное. Круг людских интересов, который был полон догматических представлений, стал расширяться, потому что появилось желание узнавать о мире больше. На полотнах Караваджо Дева Мария уже выглядит иначе: она предстаёт во всей красе плоти, которая передалась её образу от проститутки, которая позировала художнику; и эти произведения искусства выходят за пределы догм, которые сами же иллюстрируют. Можно сказать, что нас интересует она сама, а не её аллегорическая роль Пресвятой Девы.

В последующие столетия предметом искусства становится «реальный» мир – это и политические события, такие как коронация Наполеона кисти Жака Луи Давида, и флорентийская битва, запечатлённая Уччелло, и воспетые Коро и представителями барбизонской школы лесные пейзажи, сцены крестьянской жизни, написанные Брейгелем, портреты отдельных уважаемых людей, увиденные глазами Бронзино, Дюрера или Гольбейна.

Художник всегда лучше знал, что ему делать. Любое искусство – это оптическая иллюзия, расположение цвета и формы на поверхности, двухмерный монтаж, который активизирует нашу психику и создаёт интерактивное пространство между наблюдателем и тем, что он наблюдает. Искусство приглашает нас вступить в преднамеренный folie a deux – безумие на двоих или процесс глубокой эстетической вовлечённости. Однако с изобретением дагерротипа в 1830-х годах игра закончилась, потому что художник освободился от рабства перед объектом. Теперь он мог оставить груды мертвецов у реки Энти́тем-Крик[76] команде фотографа Мэтью Брэйди, а портреты знаменитостей – фотолабораториям, появившимся в каждом городе.

Те, кого мы сегодня называем импрессионистами, были первыми, кто по полной воспользовался этой свободой и отказался от власти объекта[77]. Они понимали, что мы видим не объекты, а скорее отражённые и преломлённые лучи света, которые, попадая обратно на сетчатку глаза, возбуждают разнообразные молекулярные структуры. Именно импрессионисты задолго до появления лазеров догадались об усилении и преломлении света, который исходит от объектов, поэтому предметом их изучения стал именно он – свет. Убедиться в этом можно, взглянув на работы английского художника Дж. М.У. Тёрнера, который предвосхитил попытки художественных мастеров отказаться от сосредоточенности на объекте. Его гениальность заключалась в старом добром приёме – заставить наблюдателя ощутить, будто реальность является массой стабильного света, даже если на самом деле он представляет собой не массу, а энергию.

За импрессионистами почуяли вкус свободы от тяжести буквального отображения объекта пуантилисты, которые разложили свет на составные части, отдав предпочтение не теории волн, а теории частиц. Сезанн продолжил разборку объекта: его художественный метод, заключавшийся в пронизании изображаемого плоскостями, привёл к образованию нового течения в искусстве – кубизма. Кубисты предположили: то, что мы видим, будь то склон холма или человеческое лицо, представляет собой поверхности, пересекающиеся под разными углами. А экспрессионисты и вортицисты напомнили, что мы видим не статичный материал, а энергии.

Дадаисты торжествовали окончательное освобождение от объекта и аллюзий на него, приняв за средства выражения своих идей абсурд, бесцельность в выборе изображаемого и передачу искусственно созданных сочетаний ощущений. Сюрреалисты – Магритт, Танги и Дали – быстро подхватили идею (к слову, ту, которой придерживались Фрейд и Юнг) о том, что реальность является воплощением психики, а не разума. Они считали, что причудливые образы сновидений, хаотично собирающиеся в различные комбинации, в конечном счете более реальны, чем восприятие внешнего мира. Сны отвечают логике психики, а не сознания. В нашу эпоху искусство полностью освободилось от гнёта объекта – благодаря абстракционизму и абстрактному экспрессионизму. Лидер последнего Джексон Поллок проходил юнгианский анализ. Его демоны были не менее реальны, чем демоны Мазаччо в церкви Санта-Мария-дель-Кармине во Флоренции, но его полотна не ставят целью вернуть нас к иллюзорному объекту.

Голография, которая привносит в процесс изображения объекта новую, изощрённую технологию, тоже обманывает нас иллюзией глубины. Хотя она обещает дар третьего измерения, на самом деле в её двухмерном пространстве голографический мир, полный объектов, недолговечен: он исчезает, стоит нам только поменять угол зрения. Это снова возвращает нас в царство психики. Эго соблазнилось своей старой фантазией о мировом господстве и быстро стало пленником собственного заблуждения. Как показали уже многие современные художники, центр внимания полностью переместился с объекта на психику. Наша задача, таким образом, состоит в том, чтобы наша психика, оставаясь субъектом, который способен к наблюдению и отражению, могла наблюдать и отражать сама себя. Каким бы головокружительным ни было это перемещение, с его помощью мы возвращаемся к таинству – интерактивному пространству, в котором наше ограниченное сознание сталкивается (угадайте с чем) с тем, что нас поддерживает.

Современное искусство в своём отстранении от объекта напоминает нам о Тейяре де Шардена и его представлении о том, что материя – это дух, движущийся достаточно медленно, чтобы его можно было увидеть. Естественно, прежнее эго желает заморозить и зафиксировать это движение, овладеть им. Как и в нашей теологии, в тот самый момент, когда мы вдруг ощущаем, что обнаружили местонахождение богов, они уже снова спрятались. Допуская независимость эго, мы лишь порождаем чудовищ. К большому сожалению, во имя религии погибло больше людей, чем по всем остальным причинам, вместе взятым.

Немногие из нас пойдут умирать или убивать других ради превосходства нашей метафоры, но когда мы забываем, что нечто невидимое поддерживает нас, то впадаем в ересь буквализма. Там, где символ и метафора указывают на таинство, девизы и догмы имеют под своей основой буквализм. Неспособность смириться с невидимым миром, который поддерживает мир видимый, приводит к страданиям, и многие люди ещё только будут вынуждены их испытать. Если раньше родовой миф указывал на невидимую энергию и служил её воплощением, то теперь мы вынуждены обратиться к психологии. Поскольку немногие из нас хотят брать на себя ответственность развивать способности своей души, большинство современных политиков и религиозных служителей остаются на таком же уровне, как их какие-нибудь предшественники времён Войны Алой и Белой розы, – они закостенели во взглядах, придерживаются тесных рамок и оторваны от действительности.

Более конкретное проявление этого нежелания терпеть саму мысль о существовании невидимого, мириться с ним и вести диалог находит выражение в современной психологии и психиатрии. Несмотря на большую пользу, которую могут принести изменение поведения, перепрограммирование устаревших когнитивных установок и восстановление баланса нашей психики с помощью фармакотерапии, чаще всего с подачи приверженцев современных направлений психотерапии и на радость страховым компаниям закономерно наступает фрагментация личности с сопутствующими ей нестабильностью нервной системы и моральной трусостью перед лицом великого таинства, которое мы все воплощаем. Верить в то, что человек – это совокупность его поведения, установок и биохимического состава, само по себе оскорбительно.

Таким образом, современная система оказания помощи занята тем, что унижает наш дух.

Почему мы вообще способны меняться, расти над собой и исцеляться? По сути, нам это неизвестно. Даже Фрейд при всей его увлечённости психоаналитическими техниками и искусством интерпретации в конце жизни вынужден был опустить руки и признаться, что наиболее исцеляющей силой в нашем мире считает любовь. Центральной метафорой последних четырёх столетий можно назвать метафору машины, потому что именно с развитием технологий мы смогли овладеть всеми аспектами материальной жизни: от повышения уровня здоровья и качества жизни до развития транспортных и коммуникационных систем. Мы даже сравниваем свой мозг с компьютером. Свой мозг, который и создал компьютеры! Но нас самих нельзя назвать машинами, потому что в основе наших изменений, программ, которых мы придерживаемся, стремления развиваться, чтобы расширить границы своего духа, лежит не конкретная механика. Поэтому и психотерапия не может считаться инженерией.

Наши комплексы – это не просто непригодные для работы микросхемы, которые нужно заменить. Наши инстинкты – не проводка в основном каркасе, который нуждается в переоборудовании, а поведение – не результат работы неудачно написанных программ, которые можно заменить. Сложите всё это, и мы всё равно останемся.

Известно, что материальный прогресс не приводит к тому, что мы чувствуем себя более счастливыми, наоборот – чем больше у нас возможностей для получения комфорта, тем дальше ощущение удовлетворённости. Моральные компасы сосредоточены в руках боязливых людей с зашоренными умами, время, в которое мы живём, отмечено тяжестью духовного разлада. Мы смогли достигнуть такого материального изобилия, о каком даже не могли мечтать наши предшественники, в какую бы эпоху они не жили, но при этом наш мир переполнен потерянными и несчастными людьми.

Как ни странно, архаичный язык древнего мира полезнее любой современной терминологии или инструментария. Если объединить нашу историю и наше сознание, то можно узнать много ценного, хотя, и это очевидно, исцеление, или восстановление смысла, нельзя гарантировать. (В «Любовной песне Дж. Альфреда Пруфрока», написанной Т.С. Элиотом, приводится прекрасный пример человека с высокими нравственными намерениями и интеллектуально развитым сознанием, который, находясь в непрекращающемся осмыслении деградации мира и самого себя, постепенно опустился на самое дно.) Что бы нас ни исцеляло, какие бы смыслы мы ни придавали тому, что нас поддерживает, мы не можем создать ни то, ни другое с помощью одного лишь эго. То, что мы называем медитацией, психотерапией или иногда даже дружбой, – это интерактивная встреча с поддерживающей нас энергией, или, говоря архаичным языком, приглашение богов поприсутствовать в нашей жизни. И иногда они приходят. Исцеление человека и исцеление мира, тиккун олам – на иврите, невозможно без присутствия энергий, которые мы метафорически называем богами.

Объединение сознания и истории даёт нам хороший старт, но то, что мы ищем в глубинной психотерапии, и то, что испокон веков люди пытались обрести через молитву и религиозный ритуал, представляет собой активацию «третьего». Она не регулируется какими-то техниками, не поддаётся интерпретации, какими бы полезными ни были эти инструменты. «Третье» – это спонтанное возникновение квантовой энергии, которая способна устранить травму. Другими словами, процесс исцеления всегда требует приглашения богов, которые когда-то в коллективном воображении имели физическую форму и которых сегодня мы ощущаем как энергию.

Я не говорю, что метафора человека как машины совершенно бесполезна, но ограниченность этой метафоры – самый древний из религиозных грехов, представляющий собой поклонение идолам. Когда Данте писал, что место чревоугодников – в аду, он не был противником еды. Его произведение наполнено метафорами, которые раскрывают, как нечто, что несёт нам пользу, переходя из сферы божественного в видимый мир, начинает превозноситься людьми и превращается в культ.

В аду Данте можно наблюдать и материалистов, которые, добившись желаемого, оказываются обречены вечно толкать валуны; гневливые люди горят в своей ярости, ленивые тонут и так далее. Все они забыли о «третьем», о божественном, которое приходит к нам как энергия, а не материя. Оставаясь в рабстве у объектов, соблазнёнными материальным миром, они лишаются связи с неуловимым трансцендентным.

Именно в восстановлении нашего восприятия мира как энергии пересекаются глубинная психология и новые науки. Возможно, со временем нам придёт в голову, что какая-то другая метафора, кроме «энергии», будет выражать наши ощущения более точно, но пока она служит нам напоминанием о том, что окружающие нас предметы, мир природы, мы сами – всё это совокупность движущейся энергии, чья целеустремлённость значительно превосходит нашу возможность её осознать.

Как призвание открывается в служении своему daimon, то есть божественному, так смысл и цель нашей жизни обретается в движении этой энергии, несмотря на то, что кажется, будто мы просто плывём по течению. Да, это правда, что мы потеряли старые мифологические ориентиры, координаты души, которые когда-то помогали нашим предкам составлять карты для своих путешествий. Но теперь у нас есть возможность восстановить нашу психику, которая является той таинственной землёй, из которой приходят все подобные образы.

Юнг пишет:

Жизнь всегда казалась мне похожей на растение, которое существует благодаря своим корням. Именно в них скрыта его истинная жизнь. Та часть, которая появляется над землёй, живёт всего одно лето. Затем она увядает, исчезая как эфемерный образ. Когда мы думаем о взлётах и падениях жизни целых цивилизаций, то не можем избавиться от ощущения, насколько они преходящи и ничтожны. И всё же я никогда не терял ощущения чего-то живого и вечного в этом нескончаемом потоке. То, что мы видим, – это цветок, который обязательно увянет. Но корни его останутся[78].

Естественно, каждый из нас стремится достичь цели в своём уникальном путешествии – так и должно быть. Если мы отказываемся от индивидуации, то совершаем предательство в отношении большого потенциала, которым обладают данные нам возможности. Но Юнг напоминает, что при всей нашей индивидуальности мы продолжаем оставаться общими носителями универсальной энергии: «В конечном итоге каждая индивидуальная жизнь – это звено в вечной жизни, которую проживает наш вид»[79].

Юнг находит естественным существование истины в противоположностях. Мы глубоко одиноки, индивидуальны, отделены от других и, как говорится в старой песне индейцев чиппева, носимся по небу на больших ветрах. Наша роль в общей картине – загадка, а события жизни, которые кажутся такими важными в данный момент, на самом деле мимолётны при ближайшем рассмотрении. И всё же, как заметил поэт Джерард Мэнли Хопкинс об углероде, являющемся основой материи, – об алмазе, которым мы все являемся: «О, этот Джек, чья-то насмешка, жалкий черепок от глиняного горшка, заплатка, щепка, отколотая от полена, бессмертный алмаз, / Да, он бессмертный алмаз»[80].

Нет ничего более элементарного, чем углерод, который закономерно считается стержнем органической химии. Однако как он получает энергию и с какой целью – вот над чем нам всем надо поразмыслить, чтобы хотя бы немного приблизиться к решению головоломки, которую представляет наша жизнь. Как заключает Юнг, отвечая на вопрос о том, что движет, несёт и поддерживает нас: «В конце концов, единственные события моей жизни, о которых стоит рассказывать, – это те, которые возникали, когда нечто божественное, бессмертное прорывалось на поверхность преходящего бытия»[81].

В конце концов, всё превратится в пыль, и даже углерод, но благодаря вопросам, над которыми мы бьёмся всю свою жизнь, мы можем остаться чем-то гораздо большим.

10. Что имеет значение в самом конце?

«Кто ты на самом деле, странник?» –

на вопрос тот,

как бы тёмен и холоден ни был мир,

отвечая, будь смелей:

«Может, я из рода королей».

Уильям Стаффорд. Сказка, которая может быть правдой

Жизненный прогресс поддерживается проекцией, без которой мы впали бы в оцепенение и депрессию. Эта проекция неизменно присутствует в каждом новом моменте, поскольку мы пытаемся понять неизвестное и управлять им, опираясь при этом на старые знания.

Как уже отмечалось ранее, проекции и перенос – главные причины, по которым в нашей жизни многое повторяется, словно мы застреваем и не можем двигаться вперёд, однако они же вынуждают нас преодолевать себя. Невозможно просто отказаться от проекций, и в первой половине жизни они, убаюкивая обещаниями безопасности, личной идентичности, удовлетворения эмоциональных потребностей, направляют либидо в сторону нашего развития. К середине жизни те же самые проекции исчерпывают себя, вынуждая наполнявшую их энергию вернуться в бессознательное и проявляться в симптомах скуки или депрессии. Возможно, самая мощная из наших проекций, та, что поднимает нас с постели и вдохновляет на путешествие, – это идея о том, что всегда есть место, где нам будет хорошо, только нужно работать, двигаться над тем, чтобы его достичь.

Метафорически изображая жизнь как великое путешествие, можем ли мы сказать, что знаем, куда в таком случае идём? Что является целью, конечным пунктом, тихой гаванью, смыслом существования этих масштабных усилий? В своём произведении «Снежный барс» Питер Маттиссен пишет не только о путешествии в прямом смысле этого слова, в котором ему довелось побывать, но и о духовных поисках – о тоске, которая знакома всем как:

…ностальгия, но не по дому или ещё какому-то месту, а по утраченной невинности – утраченному раю, который… остаётся ничем иным, как раем. Детство полно тайн и обещаний, и, возможно, страх перед жизнью приходит к нам, когда мы пускаем свет в её потаённые местечки, достигаем того, чего хотели, или думали, что хотели. Именно в момент кажущегося исполнения нас накрывает чувство неотвратимого предательства, подобно огромной волне, которая молчаливо поднимается за спиной и подминает под себя без всякой жалости. Предательство истины, которая ускользнула сквозь пальцы, заставив нас стремиться к подделке. «Все мирские стремления имеют лишь один неизбежный и неотвратимый конец – печаль: приобретения рассыпаются в прах; здания разрушаются; встречи заканчиваются разлукой, а рождения – смертью…» Столкнувшись с безжалостным призраком старости, болезни и смерти, мы возвращаемся к настоящему, к этому моменту, здесь и сейчас, ибо это всё, что нам доступно[82].

Посмотрите на это восхитительное описание этимологии слова «ностальгия»:

Есть два постоянных и противоположных возгласа. Один из них вырвался у поэта:

Я хочу уехать следующим поездом,

И неважно, куда он направляется.

Другой часто мелькает в детском плаче: «Я хочу домой!» – но по-прежнему созвучен с тем, что мы испытываем в некоторые моменты. Ностальгия – буквальный перевод последнего ощущения. Само слово происходит от греческих слов nostos, что означает «возвращение домой», и algos, то есть «боль» (так же, как невралгия = «нерв» + «боль» и т. д.). Таким образом, одним из самых первых страдальцев по прошлому был всем известный Одиссей[83].

Есть шанс, что вы, держа эту книгу в руках, ностальгируете по тому времени, когда ваши ожидания от жизни были настолько же вдохновляющими, сколь и значимыми; когда вы верили, что однажды окажетесь в каком-то очень хорошем месте. Однако, скорее всего, многие из вас уже достигли того, к чему стремились, и обнаружили, что жизнь по-прежнему не приносит удовлетворения и не даёт покоя. А может, и осознали, что попросту никогда бы не смогли реализовать задуманное.

Было время, когда многие люди считали Калифорнию центром притяжения для всех, кто хочет исполнить свои мечты. Теперь мы все оказались там. Гертруда Стайн говорила, что Лос-Анджелес – это два Ньюарка, а Окленд больше не похож сам на себя. Калифорния на фоне периодических отключений электроэнергии может отколоться и упасть в Тихий океан, если загрязнение не погубит её ещё раньше. Разумеется, я не пытаюсь проявить неуважение к Калифорнии или калифорнийцам, это просто метафора достижения цели, которая неизменно связана с разочарованием, потому что оказывается, что, даже добравшись до места, о котором мечтали, вы всё равно не там, а где-то поблизости. Получив от Калифорнии всё, что она обещала, найдёте ли вы другое место, куда можно стремиться?

Теоретически проекции можно постоянно обновлять. Где-то есть нужный человек, который освободит нас, поможет нам, воспитает нас. То же и с правильной работой, правильным домом, правильной идеологией… Наверняка они находятся за следующим горизонтом. Когда человек осознаёт проекции, приходит в себя среди последствий неудачного выбора, начинает чувствовать скрытое присутствие смерти, подобно Генри Джеймсу, возможно ли найти альтернативу депрессии, развлечениям, призванным только затуманивать наш разум, и духовному нигилизму? Возникает соблазн отказаться от всего этого, однако подобная духовная неопределённость не снимает вопроса. Он просто уходит в подполье и выливается в социопатию, депрессию или, в лучшем случае, обретает символическое выражение. По этому поводу Юнг пишет:

Любая неопределённость в отношении образа Бога вызывает глубокое беспокойство в Самости, поэтому этот болезненный вопрос обычно игнорируется. Но это не значит, что он не задаётся в бессознательном. Более того, ответом на него становятся материалистические, атеистические взгляды и убеждения и подобные им заменители, которые распространяются подобно эпидемиям[84].

Стивен Данн пишет в своём сборнике, удостоенном Пулитцеровской премии:

Пришло время отказаться от поисков невидимого.

Даже в самые лучшие дни мы обнаруживаем только лишь слабые признаки его присутствия…

Думаю, я продолжу писать обо всём, что меня окружает, чтобы убедиться, что оно действительно было[85].

И всё же Данн одержим невидимым, даже если опускает руки, не в силах его обнаружить. Даже когда он прославляет чувственное настоящее, осязаемую поверхность, которая позволяет ему ощущать боль или удовольствие, воспевает мимолётное ощущение реального, им движет стремление к невидимому – незабываемое, настойчивое. Сколько бы он ни отрекался от богов, человек, подобный Данну, носит их при себе и постоянно, пусть и неявно, опьянён их присутствием. Он более верен в своём искреннем сомнении, чем все благочестивые евангелисты, которые терпят, когда устами торговца по продаже ширпотреба, облачённого в кричащий костюм, со странной причёской, им пытаются продать божественное, как какую-то некачественную мебель.

Чтобы быть честным человеком, который ищет честного Бога, приходится платить высокую цену. В другом стихотворении Данн пишет:

Всё больше и больше вы учитесь жить

с тем, что совершенно неприемлемо.

Вы чувствуете, как всегда скрытый Бог

сильнее отдаляется.

Испуганы или смущены.

С таким же успехом вы могли бы быть клоуном,

облачившимся в глупый наряд, прикрывающий ваши истинные желания[86].

Но желание остаётся и иногда просачивается на поверхность, потому что мы такие, какие есть, – придавленные тревогой, ищущие божественность клоуны с нарисованными улыбками, у которых нет другого выбора, кроме как продолжать свой поход через то, что Йейтс назвал «истерзанным плавниками, измученным звоном морем»[87]. Оно резонирует с нашим бессознательным, которое тоже похоже на море, измученное и дьяволом, и богом.

Что же имеет значение для нашего путешествия? Что мы возьмём с собой, потому что оно пригодится в самом конце пути? У читателей, несомненно, есть свой собственный список, к которому я предлагаю добавить несколько пунктов. Вряд ли их можно назвать оригинальными, но для меня они служат своеобразным чек-листом и программой, на которую я ориентируюсь каждый день, всегда оставаясь начеку.

Выполняйте свою работу

Дело, к которому мы призваны, – это не та работа, за которую нам платят. Дело, или opus, связано с поиском богов, своего призвания, невидимого; это дело, посвящённое личностному росту встречи с самим собой. В наше время потребность в отношениях является насущной, навязчивой и тревожной, и чем шире это распространяется, тем сильнее нарушается чувство общности в мире. И всё же парадокс заключается в том, что самым верным решением, способным улучшить наши отношения, является решение работать над собой, перестать навешивать на других людей программы, которым они не могут соответствовать и тем самым удовлетворять наши ожидания, избавить их от бремени нашей индивидуации.

Недавно, получив приглашение выступить перед юнгианским сообществом на тему взаимоотношений, я предложил поговорить об их психодинамике, но организаторы попросили заменить название: «Может, вы расскажете о том, как улучшить любовные отношения?» – поскольку, видимо, хотели привлечь внимание как можно большего числа слушателей. Я пошёл на компромисс и вывел в заголовок сочетание слов LoveWork (то есть ЛюбовьРабота), поскольку аудиторию гарантированно привлекло бы всё, где есть упоминание о любви – о, волшебный эликсир. Однако сам я, конечно же, сосредоточился на истинной теме своего выступления, которая была вынесена в подзаголовок: «Грёзы об Эдеме: психодинамика отношений».

Ярко проиллюстрировал необходимость работы над любовью Т.С. Элиот, творчество которого и личная жизнь тесно переплетались. Исследовали обратили внимание, насколько такие стихи, как «Любовная песня Дж. Альфреда Пруфрока» и даже поэма «Пустошь» перекликались с событиями из биографии автора (биографии его неврозов). Он часто цитировал строки из диалогов с супругой:

Что мне теперь делать? Что мне делать?

Я выйду как есть и пойду по улице.

С распущенными волосами, значит[88].

И ещё:

Сегодня мне плохо. Да, очень. Останься.

Почему ты никогда не говоришь? Не молчи.

О чём ты думаешь? О чём думаешь? О чём?

Я никогда не могу догадаться, о чём ты думаешь.

Думай[89].

Элиот, как и все мы, нёс в себе большой груз, доставшийся ему от родительской семьи. Одарённый ребёнок нарциссической матери, он «нашёл» себе в жены болезненную, требовательную женщину и страдал от расщепления со всеми его симптоматическими проявлениями. Как выразился один из его биографов,

невозможно отрицать, что многие ранние стихи Элиота свидетельствуют о сексуальных проблемах – не об отсутствии желания, а о запретах, недоверии к женщинам и определённой физической брезгливости. [Его жена] Вивьен, постоянно страдающая от нездоровья, была окружена дурно пахнущими лекарствами, а нарушение гормонального фона приводило к обильным, непредсказуемым менструациям, пачкающим простыни… Уже через год он сказал, что живёт «в самом ужасном и тревожном кошмаре, который только может представить себе человеческий разум»[90].

После нескольких приступов буйства, которые намекают на то, что Вивьен имела расстройство биполярного характера, она до конца жизни должна была находиться в больнице. В этой ситуации и к Элиоту, и к его супруге мы можем испытывать только глубочайшее сочувствие. Однако даже чувство вины из-за долгого периода госпитализации Вивьен, из-за развода, который вынудил его искать освобождения у всепрощающего Бога, не помешали Элиоту вступить в новые отношения – с любовью всей его жизни Эмили Хейл – и держать её в подвешенном состоянии десятилетиями.

Долгие годы Эмили мечтала о браке с Элиотом, ездила в Англию и не раз ставила под угрозу своё академическое положение, лишь бы быть рядом с ним. Но его комплексы, взращённые матерью и супругой, приправленные примесью чувства вины на почве секса, заставляли его держать возлюбленную на расстоянии. Когда же Вивьен наконец умерла в больнице, Элиот, к тому времени уже пожилой и больной, неожиданно женился на своей гораздо более молодой секретарше Валери. Тогда Эмили сожгла их страстную переписку (за что ей можно только поаплодировать).

Я не собираюсь осуждать Элиота, он прожил несчастную жизнь, бедняга. Преследуемый демоническими комплексами, связанными с женщинами, сексом, способностью выражать эмоции (прочитайте «Пруфрока», держа в уме, что перед вами своеобразный автопортрет самого поэта, и вы поймёте, что он чувствовал), Элиот отчаянно, навязчиво искал духовность, чтобы выйти за пределы мира, полного боли и конфликтов. Этим страданиям можно только сопереживать.

Однако своей неспособностью работать над собой он принёс огромное горе другим людям, в первую очередь Эмили. То, что он глубоко любил её, не вызывает сомнений, как и то, что он принёс ей огромную боль из-за своих неврозов. И хотя мы можем только порадоваться тому, что в последние годы жизни, уже после смерти жены, он получил некоторое облегчение от своей вины, другие люди ещё долго скорбели о горе, которое принесла его загнанная в рамки, застойная жизнь.

И снова: важно не осуждать, а помнить о том, что каждый из нас должен делать всё, чтобы исцелиться. Застревая на своём пути, мы приносим вред тем, кто рядом с нами. Таким образом, выполнение нашей работы становится этическим императивом, поскольку она представляет собой главное благо, которое мы можем принести тем, кто находится рядом с нами.

Выполнять работу – мало, ещё нужно принять на себя ответственность, найти силы, чтобы освободить других людей от наших собственных проекций, и постоянно находиться в диалоге с внутренним миром, из которого исходит наш жизненный выбор. Всё, что мы оставляем за пределами нашего внимания, оказывает на нас влияние, заставляет повторяться и страдать, через нас принося порой разрушительные последствия в жизнь окружающих. Таким образом, задачей всей жизни для нас становится постоянное отделение одного от другого.

Когда обязательство выполнять свою работу самостоятельно, со всей тщательностью оказывается написанным на бумаге, то переходит в разряд очевидного. Но выполнить его не так-то просто. Это обязательство требует, чтобы мы повзрослели, приняли на себя полноценную ответственность за свой выбор и его последствия и смогли вынести одиночество путешествия, которое каждого из нас ведёт по отдельной дороге. Даже если нас окружают другие люди, их пути пролегают в других направлениях, поэтому бесполезно ожидать, что кто-то способен взять на себя нашу судьбу или облегчить её ношу. Принимать эту реальность и есть работа, которую можно выполнять только от большой любви. Таинство отношений заключается, как это ни парадоксально, в постепенном углублении нашего знакомства с возлюбленным, которым являемся мы сами, – и этого человека нам труднее всего любить.

Пытайтесь понять, для чего вы страдаете

Вспомним описанную в Библии борьбу Иакова с Ангелом (Быт. 32:26–32). Хотя его бедренный сустав был повреждён, Иаков не отпустил Ангела, пока тот не благословил его. Ангел сделал это, сказав: «Потому что ты боролся с Богом» – и дал Иакову новое имя: Израиль.

Итак, нас просят противостоять нашим страданиям, чтобы узнать, для чего они нам даны; бороться с ними, хотя это приносит ещё большую боль. Во снах мы обращаемся к пугающему бессознательному, которое хранит ответы на все наши вопросы, но точно так же должны обращаться и к жизни, чтобы понять, какую задачу она приготовила нам на данном этапе, и, решив её, вырасти над собой. Как говорит Юнг в начале этой книги, наша жизнь сама по себе есть вопрос, который она задаёт нам. Чего же она хочет? Что от нас требуется, чтобы мы могли прожить её более полно?

Психодинамический взгляд на депрессию наглядно демонстрирует, насколько отличаются друг от друга разные виды подобных состояний. Некоторые имеют биологическую основу, другие возникают как реакция на внешние потери и прочее, но депрессия, о которой я говорю на этих страницах, – та, что приходит к нам всем и которую Черчилль называл «чёрным псом, который караулит у двери». Суть психодинамического взгляда на природу напоминает, что мы не просто сумма поведения, установок и биологических процессов, а обладатели динамичной психики, с которой должны научиться взаимодействовать и находить общий язык. Юнг выразил это следующим образом:

Депрессию следует… рассматривать как бессознательную компенсацию, содержание которой необходимо сделать осознанным, чтобы она имела эффективность. Это можно сделать, только сознательно отступая назад, вслед за депрессивной тенденцией и интегрируя активированные таким образом воспоминания в сознание – именно на это изначально процесс депрессии и был направлен[91].

Это замечание настолько радикально, что спустя столько лет всё ещё не вошло в обиход и не стало важной частью общей психотерапевтической практики.

Юнг подчёркивает динамичный характер психики, которая способна автономно выводить энергию, направленную на планирование будущих проектов, и заполнять ею переживания и проекции, уже прожитые и вытесненные. Психика всегда нацелена на то, чтобы мы развивались, как бы ни хотелось нам пребывать в привычных ролях и условиях, которые дарят ощущение безопасности. Ради этого роста она легко пожертвует нашим комфортом и бросит на решение новых задач. Депрессия в её руках становится мощным инструментом – компенсацией, которая вынуждает нас обратить внимание на изменённую реальность.

«Сознательно отступать назад» – значит идти вместе с депрессией, нырять на дно колодца, чтобы отыскать спрятанные там сокровища. То, что мы найдём, либо заставит нас направить обретённый смысл в новом направлении, которое, возможно, совершенно противоположно тому, куда простирает свои ожидания эго, либо обогатит нашу чувственную сферу, подарив встречу с внешним другим, который не зависит от воли эго.

Так, например, если мы станем слишком отождествлять себя с нашей работой, психика отведёт от неё энергию, и мы будем вынуждены определять себя иным образом. Человека, который после выхода на пенсию впадает в депрессию, она вынуждает по-новому взглянуть на свой путь, а того, кто по какой-то причине оказался обездвиженным, – развивать более богатую внутреннюю жизнь. Для обоих это возможность заниматься новым делом, которое ранее никогда не становилось для них центральной целью.

Для Юнга психика всегда была телеологической. Она к чему-то стремится, и прежде всего, к собственной целостности, ради достижения которой может легко наплевать на наш комфорт. Он пишет:

В жизни человека бывают моменты, когда перед ним открывается новая страница. Появляются новые интересы и склонности, которые до этого не привлекали его внимания, или же происходит внезапное изменение личности… Это новое отнимает у сознания необходимую для развития энергию, вынуждая испытывать упадок сил. Подобный спад энергии наиболее отчётливо виден перед началом некоторых психозов, а также в состоянии блаженной опустошённости, которая предшествует всплеску напряжённой творческой работы[92].

Смысл можно найти даже в бурных проявлениях, которые мы называем психозами, влюблённостью, воздействием комплексов или приступом ярости. Наши предки не были глупы, когда спрашивали о таких припадках: «Какой бог это творит?» Их интуиция подсказывала, что виной всему некая сила, лежащая глубже сознания; она действует невидимыми руками и ждёт, что мы будем вынуждены найти способ войти с ней в контакт. Именно в самые трудные периоды нашей жизни мы более всего росли над собой.

Вспомните предательство Иова, о котором шла речь в одной из предыдущих глав. В нём виновата как наша собственная наивность, так и недостаточное понимание сложности процессов, которые проходят на другой стороне, с которой мы взаимодействуем. Хотя нам больно, через это переживание мы развиваемся.

Задаваясь вопросом о смысле, который несут наши страдания, мы стремимся вывести чувство собственной значимости за пределы узкой сферы действия одного лишь эго. Да, оно является необходимым инструментом сознания, но его одного недостаточно. Подчиняясь чему-то большему, чем оно само, эго переосмысливает опыт и включает в него гораздо больше, чем оно может достичь самостоятельно. Вот почему мы должны обращать внимание на сновидения. Когда психика обращается к нам через них, она просит о развитии, независимо от того, насколько по-разному мы можем относиться к этой потребности. Это борьба с ангелом, который скрывается у нас внутри, и именно благодаря ему мы получаем благословение. Мы созданы для борьбы, а не для понимания и управления.

Сам я в первой половине жизни полагал, что должен стремиться понять жизнь и научиться ею управлять. Нетрудно догадаться, насколько иллюзорными оказались мои представления. В середине жизни психика благословила меня глубокой депрессией, хотя в тот момент я был далёк от того, чтобы благодарить её. Как и Элиоту, мне было предложено противостоять старым правилам, угасающим комплексам и открыть для себя более полную жизнь и обрести качественно новую связь с внутренним миром. Именно тогда, отбросив мнимый суверенитет эго, я открыл для себя богатство психической жизни.

Сейчас кажется, что моя метано́йя, или сожаление, в середине жизни была равносильна религиозному переживанию. Я должен был, смирившись, спросить депрессию: «Чего ты хочешь от меня?» Этот вопрос всегда будет расширять масштаб нашей психической жизни, и, если мы продержимся достаточно долго, наш тёмный ангел благословит нас на развитие, обретение смысла и более интересное путешествие. Юнг писал:

Аналитическая психология – это реакция на преувеличенную рационализацию сознания, которая, стремясь контролировать природу, изолирует себя от неё и тем самым лишает человека его собственной естественной истории… Аналитическая психология пытается разрешить возникший конфликт не путём «возвращения к природе» вместе с Руссо, а удерживаясь на том уровне разума, которого мы успешно достигли, и обогащая сознание знанием основ психики[93].

Важной стороной, участвующей в этом диалоге, является эго, но сознание не может быть чем-то бо́льшим, чем то, что уже дала история. Чтобы совершить новый виток развития, мы должны ощутить силу другого. Возвращение к природе не означает, что мы должны уединиться в лесу и жить в диких условиях; это умение вести диалог с природой и уважать её. Отказ от этого порождает чудовищ, патологизирует нас самих и отравляет отношения с окружающими, а также сужает диапазон нашего путешествия. С помощью этой диалектики наш путь становится шире. Если мы сможем выдержать встречи с тёмными ангелами, которые иногда заставляют нас вступать в битву, то в конце концов мы будем благословлены.

Продолжайте спрашивать себя о том, что в конечном итоге имеет значение

Внешний мир значительно превосходит ребёнка по силе, поэтому вынуждает его ограничивать свой потенциал, чтобы быть таким, каким его хочет видеть окружение. Такое поведение обеспечивает его выживание и помогает удовлетворить потребности. По сути, у нас есть три варианта: 1) обрести власть над окружением, что мы делаем, когда учимся управлять своим поведением или получаем новые знания; 2) держаться подальше от опасности, а значит, избегать или игнорировать призывы к путешествию; 3) адаптироваться и надеяться на поддержку и заботу.

Существует бесконечное множество разновидностей этих стратегий, на которые во многом влияют родительский пример, массовая культура и индивидуальный характер. Каждый из нас живёт с такими стратегиями так долго, что, когда оказывается в отчуждении или теряет целостность, может винить в этом в том числе самого себя. Мы все невротики, которые разрываются между императивами нашей природы и адаптивными привычками. Наградой за ответ на вопрос, заданный ангелом, становится возвращение в такое место, в котором мы можем восстановить императив личного путешествия.

Другими словами: что причиняет гораздо бо́льшую боль – тяжесть на плечах, которую мы несём, двигаясь по пути индивидуации под пристальным вниманием могучего окружения, или бесконечные страдания отчуждённой души? Что в итоге имеет значение?

Возможно, самое лаконичное определение невроза дал Юнг, сказавший, что он есть односторонность:

Невроз – это, как правило, патологическое, одностороннее развитие личности, незаметные предпосылки которому можно проследить практически до самых ранних лет детства[94].

К какой бы реальности, предложенной судьбой, мы ни адаптировались, она вынуждает нас развивать только какую-то одну свою сторону. Более того, наша культура часто вознаграждает нас за эту односторонность. Но с каждым новым выбором A, Б и В оказываются в подполье и требуют, чтобы их питали – и неважно, каким образом.

Эту дилемму часто поощряет современная потребность в узкой специализации или любовь к ней. Я знаю одного рентгенолога, который решил посвятить себя этой направленности своей профессии не потому, что чувствовал призвание именно к рентгенографии, а из-за стипендии, которую мог получить. В середине жизни он ощутил тоску, впал в депрессию, потому что не чувствовал никакой связи с пациентами и проводил день за днём в разглядывании снимков, лишь, по его словам, «изредка отвлекаясь на что-то, что могло бы представлять интерес». Очевидно, что исправить ситуацию можно было бы, сменив род деятельности, но большая зарплата, дающая финансовую независимость, мешает даже задуматься о новом опыте. Боюсь, что его депрессия может только усугубиться. Юнг писал об этом так:

Если наука становится самоцелью, то raison d’être, или смысл существования человека, заключается в развитии одного только интеллекта. Если самоцелью является искусство, то единственная ценность человека заключается в его способности к воображению, а интеллект отправляется на растопку. Если же самоцелью является зарабатывание денег, то и наука, и искусство могут спокойно закрывать лавочку. Никто не может отрицать, что наше современное сознание, преследуя эти взаимоисключающие цели, стало безнадёжно раздробленным. Такое положение дел возникло из процесса обучения, который требует от человека углублённо развивать только одно качество; они сами становятся инструментами[95].

Если мы относимся к себе как к инструменту, а не как к душе, стоит ли удивляться, что бунт психики проявляется в наших тревожных сновидениях, зависимостях, соматических заболеваниях и депрессии?

Много лет назад, будучи преподавателем, я постоянно призывал молодых людей следовать их личным интересам. Мы часто выбираем то, к чему принуждают нас родители, прикрываясь пожеланиями лучшего будущего; то, что гарантирует более высокий доход или точно обеспечит нас работой, но рано или поздно мы об этом обязательно пожалеем, и не факт, что из этого плена удастся так легко вырваться. Многие даже годы спустя всё так же несут тяжесть не своего решения, и лишь некоторые смогли воодушевиться настолько, чтобы признать свои истинные, идущие от души желания и сказать им: «Да!»

Неудивительно, что большинство людей в середине жизни или позже чувствуют себя обманутыми. Они вложились в нечто под давлением общества или из-за ограниченности кругозора и не смогли этого исправить. Иногда мы слышим о том, как какой-то смельчак решился на радикальные перемены в критический момент своей жизни, но гораздо чаще подобные ему остаются в ловушке первоначального выбора, зажатые мнимой неспособностью изменить курс и воплотить намерения своей души.

Работая психотерапевтом, я чаще, чем другие, встречал таких людей, однако они появлялись в моменты настолько сильной боли от внутреннего разделения, когда уже не могли её отрицать, и главным пунктом в программе исцеления вынужденно становилась необходимость облегчить их симптом. Борьба с ангелами тьмы, вопросы о том, что действительно имеет значение, – всё это изначально находилось за пределами их воображаемого горизонта. Таким образом, моя задача в значительной степени состояла в перевоспитании этих людей и обучении новым знаниям.

Напоминание о конечности времени, которое нам отведено, об «удивительной» (по словам Генри Джеймса[96]) служит для нас мощным стимулом выбирать жизнь с особым рвением, тем более что она стремится выбрать нас, но он по-прежнему часто остаётся неузнанным. Мы стремимся рационализировать всё, что нас окружает, в том числе и инструменты, призванные помогать нам познавать себя; наши патологии усугубляются, а бремя непрожитой жизни переходит на плечи наших детей, – и всё из-за того, что мы побоялись сделать выбор.

Каждый день надо спрашивать себя о том, что в конечном итоге имеет значение, то есть создавать альтернативы для выбора, потенциал для свержения тирании нашей истории, чтобы с уважением отнестись к тому, что всегда было в нас и ждало, когда мы достаточно осмелеем. Желание иметь только хорошее здоровье и материальные блага ограничивает нас и, говоря языком Юнга, «закрывает перед нами лавочку». Поддавшись ему, спустя время мы можем почувствовать, что нас предали, точно зная, кто именно.

Если же мы приложим усилия, чтобы осознать свою расщеплённую природу, то сможем отказаться от послушного следования её требованиям и тем самым получим возможность самостоятельно решать, как и положено взрослым людям, что, в конце концов, действительно важно для нашей души.

Страдайте осознанно

Как сказал Гаутама Будда двадцать шесть веков назад, жизнь – это страдание, но какова его цель, ради служения чему или кому мы страдаем? Сегодня я навестил коллегу, который болен раком: его опухоль дала метастазы. А на прошлой неделе присутствовал на похоронах старого друга. На фоне всего этого беспокойство о деньгах, показателях продаж, пробках и о том, спадёт ли жара, кажется пустяком. Конечно, это так, но в сравнении с чем? Страдание относительно, его нужно рассматривать в контексте и учитывая личный фактор. В мире так много обездоленных людей, которые испытывают огромные страдания, что большинству из нас, имеющих привилегию находиться в более благоприятных условиях, приходится отворачиваться, чтобы иметь возможность вести свою обыденную жизнь.

В XVII веке философ Паскаль заметил, что бо́льшая часть того, что называется современной культурой, на самом деле отвлекает от каких бы то ни было страданий. Парадоксально, но это приводит к обратному эффекту, и мы страдаем ещё сильнее, поскольку, избегая очевидного, отдаляемся от более глубинной встречи с нашим путешествием. Несколько лет назад я разговаривал с одной женщиной, которая утверждала, что цель психологии, вне всяких сомнений, состоит в том, чтобы избавить людей от страдания. В прежние годы я, возможно, согласился бы с ней, но пережитый мной опыт позволил мне усомнился в её мнении; я сказал, что часто целью психотерапии является знакомство с более глубоким страданием, чем то, что человек уже испытывает. Она покачала головой, по всей видимости списав мои слова на неисправимый пессимизм.

Юнг также говорил или, по крайней мере, подразумевал, что невроз можно рассматривать как бегство от подлинного страдания[97]. Лично я считаю, что мы действительно страдаем, когда переживаем конфликт противоположностей, между, скажем, долгом и тем, чего действительно хотим. Например: «Должен ли я пытаться сохранить эти отношения или уйти?» Если человек остаётся, то он страдает от отрицания своей Самости, а значит, последующие депрессия, зависимость и обида могут только усугубиться. С другой стороны, если человек уйдёт, то останется один, возможно, его будут осуждать, вынуждая оттеснить истинные страдания на второй план и терзаться сомнениями в правильности поступка. И как же тут поступить?

В контексте духовного путешествия страдание от напряжения между противоречивыми желаниями, потребностями или обязанностями может привести к осознанию того, что действительно является для нас значимым. Так, например, человек может обнаружить, что на самом деле пытается отстоять свою взрослость, самостоятельность в принятии решений, право на уважение, и ради этого он готов пойти на отвержение близким кругом и выдержать критику. Пока глубинные проблемы остаются неосознанными, мы испытываем сильное искушение выбрать ту или иную сторону, просто чтобы снять напряжение, но тем самым увеличиваем и расщепление, и наши страдания, которые далеки от истинности, и бремя непрожитой жизни на своих плечах. Лучше, на мой взгляд, удерживать напряжение до тех пор, пока не появится наиболее подходящее решение – кристально ясное и откликающееся душе. Иначе, отказавшись от одной формы страдания, мы легко можем впасть в другую, гораздо более тяжёлую и неотвязную.

Дитрих Бонхёффер, на мой взгляд, является одним из достойнейших восхищения людей прошлого века. В конце 1930-х годов он решил вернуться в родную Германию и выступить против гитлеровского режима, хотя к этому времени, получив предложение стать преподавателем в Нью-Йорке, мог благополучно обосноваться в США. Он был убит незадолго до окончания войны в концентрационном лагере Флоссенбург. В то время как современная религия с её удобной набожностью позволяет людям умело избегать религиозного опыта, его книга «Цена ученичества» продолжает бросать нам вызов. Подобно Иову, Бонхёффер пережил настоящую встречу с Божественным и, боясь за свою жизнь, как боимся мы все, тем не менее вступил в борьбу, как того требовали его убеждения. Он услышал призыв к более великой духовной жизни, основанной на истинных ценностях, и выбрал её, даже если таким образом обрёк себя на смерть. Умерев, он продолжает жить в нашей коллективной памяти.

Современный кризис ценностей, представляющий собой расщепление родового мифа и неадекватность культурных суррогатов, лишь углубил значение страданий. Исторически такие кризисы всегда вызывали регрессивные тенденции, подобные тем, что теперь можно наблюдать у радикальных приверженцев религии, – склонность к чёрно-белому мышлению, упрощённым моральным суждениям, проецированию тени на более слабых и принятию заверений, что всё хорошо, даже если рядом происходит преступление. Убегая от истинного страдания, такие люди не могут исцелиться от боли и продолжают жить поверхностной жизнью, тем самым нанося вред и себе, и окружающим. Юнг писал:

Когда метафизические идеи утрачивают способность вызывать в памяти первоначальное переживание, они не только становятся бесполезными, но и препятствуют более обширному развитию. Человек цепляется за вещи, которые когда-то имели ценность; и чем более бесполезными, непонятными и безжизненными они кажутся, тем упорнее люди за них цепляются…

В итоге мы получаем… дух высокомерия, лжи, истерии, помешательства, преступного цинизма и фанатичного догматизма, навязывающего некачественные духовные товары, поддельное искусство, философское пустословие и утопическую чепуху – то, что годится лишь для того, чтобы кормить современное общество[98].

Эти строки были написаны несколько десятилетий назад, но разве они не описывают нашу реальность? То, что раньше способствовало духовному обогащению, теперь сохраняется ради одного только накопления. Чем сильнее расщепление, тем больше упрямства, компенсаторного высокомерия, истерии и психического превосходства одних над другими. Наши духовные блага дефектны. Это заставляет страдать нас всё сильнее и сильнее.

Какой же может быть альтернатива банальности, истерии и потребительству? Разве не истинное и очень личное страдание, которое возникает как ответ на вопросы, представленные в этой книге? Тот, кто страдает, продвигаясь по дороге духовного развития, будет честнее служить миру, чем тот, кто придерживается массовой идеологии – материализма, фундаментализма или нигилизма, – потому что любая идеология отрицает правдивость индивидуального странствия, в котором находится душа.

Позвольте уточнить: я не отстаиваю превосходство индивидуальных интересов над коллективными. Это свойственно индивидуализму, который не следует путать с индивидуальностью или индивидуацией. Юнг описывает разницу:

Индивидуализм означает намеренное подчёркивание и придание особого значения какой-то предполагаемой особенности, а не коллективным взглядам и обязательствам. А индивидуация – более полную и эффективную реализацию коллективных качеств человека, поскольку правильное отношение к его особенностям помогает ему наилучшим образом проявить себя в обществе, чем когда его уникальность игнорируется или подавляется[99].

И снова мы возвращаемся к парадоксу: хорошее самоощущение не может считаться мерилом, которым измеряется ценность жизни. Подумайте о тех, кто действительно вложился в путешествие души, кто вдохновлён и проживает его масштабно – они редко испытывают чувство удовлетворения. Осмысленная жизнь, полная вопросов и поиска ответов на них, неизменно приводит человека туда, где он почувствует подлинный интерес к происходящим событиям. Как писал Юнг своему другу,

непереносимый на первый взгляд конфликт – доказательство правильности вашей жизни. Жизнь без внутренних противоречий – это только полжизни, или иначе жизнь в Запределье, предназначенном только для ангелов. Но Бог любит людей больше, чем ангелов[100].

Такова наша жизнь, со всеми её противоречиями и конфликтами, которые мы как-то умудряемся пережить. Истинное страдание, которое мы переживаем осознанно, является единственной альтернативой всем другим видам страданий. Это дар, который мы делаем сами себе, и дар для тех, кто нас окружает, потому что благодаря ему мы снимаем с них бремя наших надежд. То, чего мы избегаем в себе, мы перекладываем на ближнего. То, что мы несём осознанно, его освобождает. Нет большей любви, чем та, которую мы проявляем, когда сознательно принимаем собственные страдания и тем самым защищаем своих друзей, партнёров и детей.

Заключение. Вспомнить о психике

Что такое «психика», о которой мы говорим в этой книге? Психика, которую по иронии судьбы изгнали из современной психиатрии, психологии, психопатологии и психотерапии? Кто вообще о ней помнит?

Психика гораздо больше любых наших представлений о ней, и сузить её до конкретного понятия практически невозможно. Она представляет собой совокупность всего, что в нас есть: крови, мозга, внутренностей, истории, духа и души, – любые наши попытки загнать в рамки смысл этого понятия не будут соответствовать действительности. Слово «психика» восходит к древнегреческому psyche, которое происходит от двух корней: «дыхание» – что наводит на мысль о невидимой жизненной силе, которая появляется на свет и исчезает после смерти; и «бабочка», отсылая нас к телеологически обусловленному процессу эволюции и трансформации, который в конечном итоге одновременно прекрасен и неуловим.

Конечно, в нашем расщеплённом состоянии мы способны только интуитивно понимать, что осмысление психики имеет отношение к исцелению – нашему личному и мировому, которые взаимосвязаны, тиккун олам. Хотя у нас может возникнуть искушение романтизировать психику как место обитания сладких грёз, она также является источником пожирающих энергий, саморазрушения и демонических влечений. Юнг замечает:

Психика отнюдь не является однородной единицей. Напротив, она представляет собой кипящий котёл противоречивых импульсов, запретов и аффектов, и для многих людей конфликт между ними настолько невыносим, что они готовы спасаться от него даже в проповедях теологов[101].

Последняя фраза очень поучительна. Конфликт между этими внутренними противоречиями настолько невыносим, что многие соблазняются искушениями тоталитарного мышления того или иного рода. Бегство к ангелам помогает избежать обязательств перед этим миром в это время и в этом месте.

Итак, зачем же нам вспоминать о психике? Для себя я решил так: 1) делая это, мы активизируем в памяти ощущение, что являемся существами, обладающими психикой; 2) таким образом мы стремимся вступить с психикой в диалог, который может исцелить как нас, так и тех, кто находится рядом; и 3) нечто большее тоже желает вспомнить нас.

Во-первых, как существа, которые обладают психикой, мы также являемся уникальным источником многообразных возможностей бытия в процессе становления. Юнг отмечал:

Психика – это отправная точка всего человеческого опыта; все знания, которые мы приобрели, в конечном итоге ведут именно к ней. Психика – это начало и конец всего познания. Она является не только объектом, но и предметом науки. Это обеспечивает психологии уникальное место среди всех других наук: с одной стороны, её существование постоянно окружено сомнениями в том, что она вообще может быть наукой, а с другой – психология получает право ставить теоретические проблемы, решение которых станет одной из самых сложных задач для будущей философии[102].

Психика не является однородной, как того желает эго и как утверждают многие психологи, – она представляет собой сплетение переживаний, сборку фрагментов. Но что же поддерживает её непрерывность, веру, сохраняет последовательность и побуждает к сознательным действиям? В детстве я задавался вопросом: что происходит с нами, когда мы засыпаем? Остаёмся ли мы на месте или куда-то уносимся? Некоторые наши предки считали, что мы буквально блуждаем вне себя, но сегодня я знаю, что «я», которое мне известно, – это лишь малая часть большего «я», которого мне незнакомо, «не-я», в котором содержится даже это недоумённое, раздираемое вопросами без ответов сознание, которое мне свойственно принимать за «я».

Даже память нельзя считать надёжным проводником психики. Мы не только забываем целые куски жизни, но и знаем, что существуют ложные воспоминания и переживания, которые подавляются, искажаются, сгущаются и подчиняются комплексам. Мы знаем, что существуют автономно заряженные кластеры энергии, называемые комплексами, некоторые спасают нам жизнь, а некоторые привязывают к колесу, подобно тому, как боги привязали Иксио́на, чтобы покарать за дерзость. Но мы никогда не сможем избежать того, чтобы стать психологичными в полной мере. Всё, что мы говорим, делаем или во что верим, происходит из этого первичного источника. Как каждая школа психологии является формой субъективной исповеди её основателя, так и всё, что мы производим как индивидуумы или ощущая себя частью культурного континуума, происходит из нашей психической матрицы, которую эго, убеждённое в своей независимости, всё меньше и меньше способно контролировать.

Во-вторых, вспоминая о психике, мы обращаем внимание на то, что она хочет сказать, – на тысячи исправлений, которые мы ежедневно находим в теле, в образах сновидений и паттернах, которые мы создаём благодаря своему выбору на протяжении всей личной истории. Вспоминать – значит снова возвращаться домой. Одна пациентка недавно сказала: «Каждый раз я думала, что следующий шаг принесёт мне счастье». Я спросил её, почему она считает, что счастье – это то, чего хочет для неё психика, и эта женщина смутилась. Она признала, что принимает желаемое за действительное. Но кто из нас не поступал так же?

Чаще всего психика стремится к исполнению собственного намерения, к масштабной жизни и воплощению в мире. Однако эти замыслы часто идут вразрез с желанием эго получить деньги, безопасность, счастье или что-то ещё. Бегство от более великого императива вполне понятно, но если мы пустимся в него, то никогда не почувствуем себя в полном порядке, потому что не сможем заполнить себя.

В-третьих, что-то ищет свою полноту через нас. Существует архетипическое поле, энтеле́хия, или внутренняя сила, которая движет нами даже в те моменты, когда мы не осознаём или не желаем сотрудничать. Позже мы часто признаём, что наши страдания имели какую-то цель – то, что вытащило нас из привычного в неизвестное. Психика объективна, то есть это не просто наше сознательное переживание, а нечто, что волевым усилием проникает в нас через нашу историю и опыт, который мы проживаем. Эти организующие потоки, которые развивают нас, защищают, ведут через опасности, мы называем инстинктами. Что же такое инстинкты?

Под инстинктом мы понимаем самоорганизующиеся и эсхатологические[103] аспекты бытия. Психика помнит о нас независимо от того, помним мы о ней или нет: через телесные ощущения, которые полны движения крови и мышц, а также через динамику души. Нас действительно несут великие течения, которые воплощают историю через каждого из нас. Психика помнит нас во всех направлениях: и в прошлом, и в будущем.

Вспоминая о психике, мы отмечаем четыре качества, которыми она обладает: таинственность, автономность, процесс и диалог.

Как мы уже могли наблюдать, несмотря на то, что наши философии, психологии и теологии являются не чем иным, как вымыслами, некоторые оказываются полезны. Вымысел, или фикция (от лат. facere), не является ложью – в той же степени, в какой не является ложью миф. Это созданная вещь, конструкт, который служит нам подобно тому, как опоры поддерживают мост через реку. При этом вымысел всё равно нельзя назвать истиной, поскольку, будучи созданным искусственно, он позволяет ускользнуть от нашего понимания чему-то большему, похожему на подлинное знание. Когда мы пытаемся осмыслить психику, она обрастает чертами артефакта сознания, и наша с ней связь истончается.

Психика автономна; она заявляет о себе независимо от того, хотим мы этого или нет. Также она представляет собой процесс, который эго стремится конкретизировать, удержать, зафиксировать, чтобы управлять тревогой, но безуспешно, потому что психика ниспровергает его фантазии. Пытаясь зафиксировать представление о себе и своей жизни, мы лишь погружаемся в скуку и депрессию, забывая, что на самом деле всё, что происходит внутри нас, обладает неостановимой динамикой. Психику не удержать.

А раз она постоянно находится в движении, нам нужно научиться выстраивать с ней диалог, на что нужны мужество, сила, смирение и регулярность. Только диалог может помочь нам обуздать автономность, с какой психика воздействует на нас. Иными словами, когда мы не наблюдаем присутствие психики в симптоматике повседневной жизни (а «терапия» происходит от греческого слова therapeuein, что означает «наблюдение»), она становится патологичной и у отдельного индивида проявляется как невроз, а на уровне группы – как конфликт, истерия, насилие или массовая одержимость.

Таким образом, если мы не оказываем психике исцеляющего внимания, то ужасно страдаем; а если отказываемся быть частью социума – испытываем чувство вины. Наше искупление заключается в том, чтобы привнести в группу обновление, нечто уникальное. Именно так мы можем наиболее эффективно помочь коллективу – будучи теми, кто мы есть, раскрывая свою собственную уникальность и делясь ею с другими.

Ложная самость, которую мы были вынуждены создать в ответ на требования семейного и культурного окружения, заставляет нас терзаться от непрекращающегося ощущения неправильности, тем более что через сновидения, интуицию и различные симптомы до нас постоянно пытается достучаться нечто, чего мы не понимаем, но что имеет колоссальное значение.

Как-то один молодой студент-раввин спросил своих учителей, почему в нынешние времена Бог не является так ярко и масштабно, как это было с Моисеем и Авраамом. Ему ответили, что мы не склоняемся достаточно низко, чтобы услышать голос Бога. Обычно, чтобы услышать голос психики, сначала требуется, чтобы нас сбили с ног и заставили слушать. Хорошо бы всё обстояло иначе, но так не бывает. Все наши попытки неизменно терпят поражение.

Вспомните, что вопрос первой половины жизни звучит следующим образом: «Чего хочет от меня мир и могу ли я удовлетворить его требования, невзирая на собственные страх и бессилие?» Вопрос же второй половины жизни звучит так: «Чего хочет от меня моя психика (душа)?» Полноценная жизнь требует, чтобы мы страдали и боролись за то, чтобы найти в себе ответ на оба вопроса.

Воссоздание психики через попытки вспомнить о ней является задачей, которая направляет нас домой – к себе. Несколько лет назад кто-то спросил у меня, где я живу. На мгновение я отвлёкся, и перед моим мысленным взором появился своеобразный внутренний монитор, по которому побежали слова. Через несколько неловких секунд я почему-то решил ответить: «Цюрих», хотя в то время жил в США. Уже открыв рот, я сообразил, что подобный ответ не будет понят, поэтому наконец взял себя в руки и назвал город, в котором проживал, – Нью-Джерси.

Позже, размышляя над этим необычным опытом, я понял, что моя психика сказала мне нечто очень важное. Место, где мы живём, не обязательно является тем самым, где физически обитает наше тело. Мы принадлежим царству психики, и в моём Цюрих был и остаётся символом смирения и развития, а также окончательного принятия того, что моей жизнью управляет нечто большее, чем эго. Неважно, где я живу, моё путешествие – это мой дом.

Даже если мы забываем о психике, она помнит о нас всегда. Не случайно немецкое слово Erinnerung, которое переводится как «память», буквально означает «то, что внутри». Воспоминание о психике открывает осознание постоянства, непрерывности внутренней жизни, того, что движет нами изнутри и впоследствии создаёт личную и культурную историю во внешнем мире. Это возвращение домой, то есть в место, которое всегда с нами, несмотря на то, что мы совершаем путешествие. Среди постоянно меняющихся ландшафтов психика является нашим постоянным спутником.

Этой темой занимались многие мыслители, так что её нельзя назвать новой. Вспомним Платона, который написал двадцать шесть веков назад в своём труде «Менон»:

Человек не может искать ни известное ему, ни неизвестное. Ибо если человек знает, ему нет необходимости искать – он знает предмет поисков; а то, чего он не знает, он не может искать, поскольку даже не знает, к чему стремиться[104].

В третьем веке святой Августин писал:

Я ищу счастливую жизнь… Но как же мне найти её? Неужели по воспоминаниям, как будто я её забыл?.. Если мы не знали её, то не должны были бы её любить[105].

И снова Августин:

Вот, Ты был внутри меня, а я искал Тебя вовне. Я, безобразный, бросился на поиски Тебя в благообразный мир, полный красоты, которую Ты создал. Ты был со мной, но я не был с Тобой[106].

В XVII веке Паскаль написал: «Утешь себя, ты не искал бы меня, если бы уже не нашёл»[107]. А в XIX веке немецкий поэт Фридрих Гёльдерлин сказал: «То, что ты ищешь, находится рядом и уже движется тебе навстречу»[108].

Во все времена мыслители признавали воспоминание, которое напоминало услышанную когда-то мелодию, звучание вечного в той части нас самих, которая так же вечна.

Чтобы вспомнить о психике, требуется придерживаться четырёх установок, или практик.

Во-первых, мы обязаны «считывать» окружающий нас мир духовным взором. Приниженные, презренные, забытые боги находятся повсюду; их следы можно отыскать в новостях, которые печатаются в ежедневной газете, в сновидениях и нашей полной страданий истории.

Во-вторых, мы должны выполнять то, к чему были призваны, – личностно развиваться и тем самым помогать миру. Как писал Уильям Стаффорд,

…не спи, неспящий!

Не то разрыв строки нас мужества лишит, и мы уснём опять.

«Да», «нет», «быть может» – сигналы чётче быть должны,

Мрак, что окутывает нас, иначе нам не разогнать[109].

В-третьих, наша жизнь – это не место, а путешествие, не ответ, а вопрос, и об этом тоже нужно помнить. Процессом является и индивидуация, которую нельзя считать пунктом назначения. Мы – это не наша история, хотя она от нас зависит; мы – это качество и характер нашего путешествия.

И в-четвёртых, мы должны научиться благословлять эту хрупкую жизнь в том виде, в каком она находится, и быть благодарными за неё. В конце концов, это единственная жизнь, которая у нас есть. Какими бы ни были наши страдания, насколько бы бессмысленными они ни казались и как бы сильно ни раздражали, причина им – наша душа и наша Самость.

Сострадание и воображение

Что имеется в виду? Сострадание и воображение – именно они. Для меня сознание имеет значение, но, если бы дело дошло до драки, я бы поставил на первое место сострадание, на второе – воображение, а сознание – на третье. Сострадание (от латинского passio – страдание) – это способность разделять переживания других людей, в то время как эмпатия и симпатия (от греческого pathos – печаль) подразумевают, что мы способны выйти за пределы собственных переживаний и проникнуться чужими.

Буддизм внёс огромный вклад в размышления на эту тему, потому что акцентировал внимание на страданиях как естественном и постоянном ощущении, с которым мы живём и которое только усиливается из-за стремления эго контролировать или сдерживать его. Нам говорили, что жуткого вида статуи, стоящие у входа во многие буддийские храмы, олицетворяют собой страх и желание; что внутрь можно попасть, только если пройти между ними и не испугаться. Справиться с этой задачей способны немногие, но ещё меньше тех людей, которые способны любить ближних, как учил Иисус, или соблюдать десять ветхозаветных заповедей.

Страх инаковости способен не только захватывать и держать в заложниках целые сообщества людей, но и проецироваться на тех, кто находится по другую сторону, как, например, это можно наблюдать в Северной Ирландии, где столетие не утихает конфликт за определение статуса региона, или в ситуации со Святыми землями. К примеру, первым признаком беспокойства по поводу своей сексуальности является попытка принизить противоположный пол. Почему так много энергии тратится на гомофобию – тема для другой книги, но мы можем быть уверены, что источник подобного отношения кроется в страхе перед другим, ощутив который, мы продолжаем носить его в себе. Справиться с ним можно будет только в честной встрече, лицом к лицу, с этой инаковостью. Хорошим примером служит рассказ Д.Г. Лоуренса «Прусский офицер».

В общем, больше всего мы стремимся подавить то, с чем не можем столкнуться внутри себя, поэтому так важно открыть свою тень и принять её.

В то же время, стремясь узнать другого человека или другую культуру, мы склонны отождествлять себя с ними, тогда наши агрессивные импульсы сходят на нет. Дегуманизация врага, как известно, является главной целью пропаганды в военное время. Однако ещё больше мы страдаем от недостатка воображения: чем оно беднее, тем более восприимчивы мы к агитации, будь то политической, коммерческой или религиозной.

Почти двести лет назад поэт Перси Биши Шелли предположил, что секрет нравственности кроется не в нашем мозге, а в органе, отвечающем за сферу воображения[110]. И чем более чахлым он является, тем менее мы способны выйти за пределы личного опыта. Защищая ценность поэзии в частности и искусства в целом, Шелли утверждал, что великий секрет нравственности заключается в воображении, которое усиливается благодаря искусству.

Безусловно, Шелли прав. В поляризации человеческих обществ слышится не только вопль агонизирующего страха, который ни на кого конкретно не направлен, но и плач ограниченного воображения. Чем сильнее нарушено эго, как в случае серьёзного психического расстройства, тем сложнее нам противостоять страху. Мужчина бьёт свою супругу, потому что она напоминает ему его собственную жестокую мать, и не способен выйти за рамки этой тесной фантазии. А супруга остаётся рядом с ним, потому что не может представить себе партнёра, который бы не походил на её жестокого отца. Каждый из них находится под контролем страха, и каждый страдает от недостатка воображения.

Недавно одна женщина сказала мне: «Хотелось бы стряхнуть пыль со старого слова «воскресение». Хотя оно слишком обросло церковными смыслами, в моей группе анонимных алкоголиков я вижу воскресение каждый день». Она смогла не только посмотреть в лицо своему страху, но и рискнула переосмыслить мир вокруг себя. Древний архетипический мотив воскресения действительно встречается нам ежедневно. Нужно только принять возможность того, что страх не всегда властен над нами и что образ другой возможности – надёжный проводник. Пока мы не сможем заново представить себе свои возможности, мы будем оставаться пленниками в старом силовом поле, создаваемом судьбой. Ограничение нашего воображения является нашей величайшей трагедией и источником глубочайших травм.

В конце концов, мы всего лишь крошечные испуганные существа, делающие всё возможное, чтобы выжить среди других крошечных испуганных существ. То, что мы боимся, – неизбежно; то, что пытаемся атаковать, – слишком очевидно, как показывает история мира, полная жестокости. Но у нас также есть душа, в которую изначально заложено воображение, чтобы мы имели возможность представить себе, как старые формы рушатся, а новые, альтернативные, варианты обнаруживаются рядом. Без сострадания и воображения наши жизни навсегда останутся ограниченными чем-то малым и ничтожным.

Риск позволить себе сострадать и фантазировать расширяет и углубляет нашу жизнь – исцеляет её, это неизбежно. Важно выйти за пределы своих ограничений, увидеть страдания тех, кто причинил нам боль, увидеть логику их поведения и прочувствовать эти мучения в контексте их ограничений. Подобно бодхиса́ттвам, или существам, стремящимся к просветлению и осуществляющим практику альтруизма в буддийской традиции, человек, действуя из сострадания, отказывается от помощи, когда она предложена ему. В пьесе Йейтса «Графиня Кэтлин» героиня отказывается от спасения, пока другие продолжают страдать.

Говоря о борьбе Кьеркегора с его ограничениями, теолог Поль Рикёр замечает:

В «Понятии страха» Кьеркегора представлены два пути, следуя которыми человек может потерять себя: в бесконечном без конечности или в конечном без бесконечности; в реальности без альтернатив или в воображении без продуктивного его применения, брака, профессии, политической деятельности[111].

Кьеркегор понимал, что погрязнуть в повседневной рутине без воображаемой возможности бесконечности – значит оказаться в ловушке; дрейфовать в туманности, полной возможностей без конкретных обязательств, – значит оставаться пассивным и ни к чему не стремиться. Таким образом, сострадание привязывает нас эросом к этому миру, который является нашим домом, а воображение добавляет миру масштабности, как того и хочет судьба.

В стихотворении Линды МакКарристон сразу две спасительные ценности – сострадание и воображение – образовывают единство. Она описывает, как героиня, путешествуя ночью на лошади, наблюдает за миром и за собой:

Лошадь несёт меня на себе, как грация,

и я чувствую, как становлюсь лучше, чем была,

а то, что я думаю, говорю или вижу,

становится целостным, а не мелким

и фрагментарным. Ибо из

непостижимой земли образовалось моё тело,

как и тело моей кобылы –

оба ущербные, страдающие и обиженные. Кто тогда

сказал: «Будьте здоровы, радуйтесь»;

кто захотел, чтобы мы неслись

над этой долиной, и дальше –

над всеми другими долинами, как две птицы,

ставшие единым целым в полёте,

прижимая к груди

печальное и нежное,

плачущее тело мира?[112]

Живя вопросами

Если вы начали читать эту книгу вопросов, чтобы в конце её найти ответы, то, полагаю, вы уже основательно разочаровались. Если бы у меня были ответы, я бы не стал их скрывать, но правда в том, что их не существует, потому что не существует единого и верного решения для всех и на все времена. То, к чему мы пришли сегодня, завтра будет отменено или переосмыслено, потому что дилемма расширится за счёт совершенно иных ценностей. Эти разные ценности обеспечивают диалектику роста и служат целям природы. Таким образом, депрессия, которую мы переживали вчера, конфликт, который казался неразрешимым, сегодня стали катализаторами роста, следующего этапа нашего пути. Признать воздействие сил обновления человек сможет значительно позже, когда разглядит их кропотливую работу, которая делается в тёмной ночи души. Таким образом, мы не можем ждать, что кто-то даст нам ответы, поскольку, какие бы решения ни появились сегодня, завтра мы можем столкнуться с новыми вопросами, которые потребуют новых решений.

Невероятно, но в конце концов мы можем прийти к выводу, что ответы, которые мы когда-то так отчаянно искали, не так уж и важны. Но вопросы останутся: они никогда не исчезают. Рискнув прожить их в ближайшее время, мы с удивлением обнаружим, что приблизились к подлинности, к полезному осознанию, которое в данный конкретный момент уникально.

Чем мы моложе, тем сильнее нас расстраивает отсутствие ясности, но с возрастом вероятность того, что мы смиримся с двусмысленностью, возрастает. Будучи зрелыми, мы оказываемся способны терпеть не только двусмысленность, но и тревогу, которую она может породить. В конце концов мы понимаем, что наше путешествие – это наш дом, и его благополучие зависит от вопросов, которые мы задаём. Если наш главный вопрос связан с тем, как обрести безопасность или получить признание от других – в общем, как избежать путешествия, то мы навсегда останемся потерянными детьми потерянных и испуганных родителей, которые бредут по бескрайним внутренним пустыням.

Если вопросы приведут нас к другим, ещё более сложным вопросам, то наша жизнь станет более глубокой, богатой, полезной, интересной и, как бы удивительно это ни звучало, нашей собственной, предназначенной именно нам. В итоге речь никогда не идёт об ответах, которые всегда условны и временны. Скорее, суть в том, чтобы принять вызов, который несут вопросы. Питер Маттиссен писал:

Секрет гор в том, что они просто существуют, как существую и я сам: горы существуют не по какой-то причине, а просто так, а я – нет. Горы не имеют «смысла», они сами есть смысл; горы есть. Солнце круглое. Во мне звучит жизнь, и горы тоже звучат, и когда я слышу их, то чувствую, что мы звучим в унисон. Я понимаю всё это не умом, а сердцем[113].

Когда я был молод, мне хотелось большего. Сегодня подобное переживание настолько велико, что я едва могу его вынести.

Маттиссен поднялся на каждую гору, претерпевая множество лишений; он так хотел увидеть снежного барса, но ему это так и не удалось. Когда его спросили: «Вы видели снежного барса?», он ответил: «Нет. Разве это не чудесно?»[114] Это замечательный ответ в духе человека, постигшего дзен и обнаружившего, что снежный барс – это не цель, а метафора путешествия.

А если бы мы встретили барса своей мечты: счастье, Бога, идеального партнёра – что угодно, смогли бы мы, во-первых, выдержать подобное, а во-вторых, прекратить поиски? Не стали бы мы, подобно Одиссею, скитаться в поисках ещё более далёкого берега? Теолог XVIII века Готхольд Лессинг сказал, что, когда мы стоим перед двумя руками Бога, одна из которых держит истину, а другая – её поиск, – мы должны взять последнюю во имя первой.

Если мы откажемся брать готовую истину, то можем испытать чувство вины и тревоги, но именно они, вызывая волнения души, удерживают нас в религиозной, то есть психологически честной, позиции. В старом буддийском коане говорится: если встретишь Будду на дороге, убей его. Это означает, что мы наиболее открыты для величайшего таинства именно тогда, когда сопротивляемся расшифровывать его как артефакт эго-сознания и, прежде всего, когда должны вернуться назад, чтобы следовать за его парадоксальными трансформациями.

Вспомнив, что наша жизнь начинается с травматического разрыва пуповины и что колыбель родовых мифов опустела, подобно дереву, потерявшему все листья, мы приходим к неизбежному выводу, что именно путешествие – наш единственный дом и наша единственная надежда на обновление.

Хемингуэй как-то сказал, что, если история не заканчивается смертью, значит, она не закончена; а стало быть, хоть Гомер и возвращает Одиссея домой, «Одиссея» завершается преждевременно. Греческий поэт Константинос Кавафис задавался вопросом, что испытал бы Одиссей, если бы действительно вернулся домой. В стихотворении «Итака» он просит своего героя немного поразмыслить над путешествием к Итаке и подумать, что оно на самом деле значит. Он предлагает этому мифическому путешественнику, несущемуся по волнам, поднимаемым ветром, понять, что служение Итаке для него является не эсхатологической целью, а убедительным мотивом самого путешествия. Зачем медведь пытается подняться на вершину горы? Ответ: чтобы увидеть то, что он может увидеть. Вот поэтому мы все движемся.

Именно путешествие делает Одиссея архетипическим странником, а не сидение с пивком в одной руке перед телевизором, по которому показывают игру афинян со спартанцами. Именно идея Итаки как призрачный образ воссоединения принесла ему насыщенную, полную страданий, интересную жизнь.

О, это странствие, что подарила

Итака! Не будь её, ступил бы на дорогу приключений?

И в этом дар её великий и сила.

Исчерпаны теперь они. Найдя её ничтожной,

Не думай, что обманом был ты в путь отправлен.

Ты мудростью оброс, за это был прославлен,

И понял, на какие прихоти она способна[115].

Живя вопросами и, возможно, даже научившись любить их, мы сохраняем нашу жизнь открытой новым горизонтам и готовой развиваться. Вопросы направляют изнуряющий страх и непостоянные желания в энергию, вынуждая к её распределению, которое приведёт к прогрессу. А самое главное – они делают жизнь более интересной и для нас самих, и для окружающих. Если мы принимаем тот смысл, который имеет для нас наша собственная Итака, значит, мы живём в уважительных отношениях с великой тайной, которая проходит через нас, а не стремимся материализовать и ограничить её потенциал.

Это важно. Наше путешествие может страшить, но благодаря ему великий, многоликий космос расцветает через нас – его единственных, крохотных, удивительно своеобразных обитателей. Вспомните слова Юнга: «В конечном итоге каждая индивидуальная жизнь – это звено в вечной жизни, которую проживает наш вид»[116]. А Рильке напоминает: «О, когда сердце наше научится расцветать, / Оно сможет преодолеть все мелкие опасности и рискнуть открыться Величайшему»[117].

Для чего нужны эти опасности? Для того чтобы мы научились расцветать здесь, сейчас… Подобно самым недолговечным цветам, расцветать здесь, сейчас.

Если Самость переживается как процесс, как самоосуществление психики, которая проявляется через нас, то все мы – слуги некой большей силы, цель которой неясна, хотя её намерения были открыты нам ещё в детстве. Будучи зависимыми от событий, которые произошли с нами на заре жизни, мы все пострадали от вмешательства в наши отношения с этой трансцендентностью. Возможно, это и есть то, что наши предки называли грехопадением, или грехом. Но восстановление наших отношений с намерением Самости, несомненно, является тем, что мы называем исцелением.

Наше духовное/психическое состояние никогда не будет излечено, но оно может быть исцелено. Как физическая боль, так и духовное страдание. Соответственно, все мы воспринимаем ограничения нашего состояния как источник неприятных ощущений, но должны продолжать бороться с Ангелом Страданий, чтобы получить его благословение. И хотя он, как и в случае с Иаковом, повреждает наше бедро, мы не должны разжимать объятий, пока он не благословит нас.

Стэнли Кьюниц писал стихи до девяноста лет. Его произведение «Слои» резюмирует всё, о чём вы прочитали в этой книге. Он использовал метафору постепенно углубляющегося опыта своего путешествия, которое слой за слоем продвигается в выбранном направлении. Стихотворение отражает и желание эго распластаться на поверхностности, и приглашает нас преодолеть страх остаться в таком состоянии – через вечную встречу с глубокими разломами и хрупкими возможностями. Куниц пишет:

Чрез множество жизней я прошёл,

Чрез некоторые из моих;

Я уже не тот, что когда-то был.

Но всё же некий принцип бытия

С усилием я соблюдаю[118].

Далее он продолжает оплакивать или праздновать всё, что оставил на предыдущем слое, будь то его друзья и вре́менные личности, которые были ему оболочками. Он бы с радостью остался, отдохнул немного, а потом вернулся в старые знакомые места; жил бы на поверхности среди «мусора», ходил бы по магазинам, впадал в беспамятство, предавался утехам, а потом успокаивался, но он не может, да и не хочет.

И всё же я иду за поворотом поворот,

отчасти торжествуя,

и воля невредимая моя

идёт за мною…

И в самый чёрный час…

сияниеподобный голос

мне говорит:

«Живи в бездонной толще,

не в мусоре, разбросанном по полу».

И пусть уменья во мне нет

расшифровать её,

уверен я, грядущая глава

моей книги трансформаций

уже написана.

Не перестану изменяться.

Мы тоже ещё не достигли состояния, в котором должны были бы остановить рост.

Вопросы, которые обращаются к нашим главным проблемам, призывают к масштабной, полноценной жизни. А пока мы не зададим их себе, продолжим ходить в слишком тесных ботинках. В путешествии, которое мы называем жизнью, лучше всего помогают не ответы, которые лишь соблазняют вре́менными истинами, а вопросы, которые заставляют нас расти и каждый день прикладывать ладонь к стволу, чтобы посмотреть, насколько выше мы вчерашней отметки. Добросовестная борьба может помочь нам достичь большей жизни, а потом смерти, которая будет достойна всего того, что мы пережили. На этом пути мы также можем обрести немного любви, немного понимания, много сострадания и, если повезёт, много неприятностей.

Хотя конечная цель путешествия и наша уникальная роль в великом мироустройстве так и останутся загадкой, наши вопросы помогут нам удержаться на пути. Что-то хочет жить в нас, и мы должны позволить ему. Где начинается это путешествие и куда оно простирается – вопрос всем вопросам. Но теперь, когда мы больше о них знаем, можем и сами ощутить: вся наша жизнь есть вопрос. Как мудро сказал Юнг,

Смысл моего существования – в том вопросе, который задаёт сама жизнь… или, наоборот, я и сам являюсь этим вопросом[119].

Литература

Agee, James. A Death in the Family. New York: Bantam, 1957.

Auden, W.H. Collected Poems. New York: Random House, 1976.

Augustine, St. Confessions. London: Liveright, 1927.

Bloom, Harold, ed. The Book of Job. Philadelphia: Chelsea House Publishers, 1998.

Bly, Robert; Hillman, James; Meade, Michael, eds. The Rag and Bone Shop of the Heart: Poems for Men. New York: HarperCollins, 1992.

Bonhoeffer, Dietrich. The Cost of Discipleship. Chicago: Simon and Schuster, 1976.

Cavafy, C.P. «Ithaca.» In The Complete Poems of Cavafy, Trans. Rae Dalven. New York: Harcourt, Brace and World, 1961.

Conrad, Joseph. Heart of Darkness. New York: W.W. Norton and Co., 1963.

Dunn, Stephen. Different Hours. New York: W.W. Norton and Co., 2000.

Edinger, Edward F. Encounter with the Self: A Jungian Commentary on William Blake’s Illustrations of the Book of Job. Toronto: Inner City Books, 1986.

Eliot, T.S. The Complete Poems and Plays: 1909–1950. New York: Harcourt, Brace and World, 1952.

Ellmann, Richard, and O’Clair, Robert, eds. Modern Poems: An Introduction to Poetry. New York: W.W. Norton, Inc., 1973.

Foster, Thomas E., and Guthrie, Elizabeth C., eds. A Year in Poetry. New York: Random House, 1995.

Frey-Rohn, Liliane. «Evil from a Psychological Point of View.» In Spring 1965.

Gordon, Lyndall. T.S. Eliot: An Imperfect Life: New York: W.W. Norton and Co., 2000.

Guthrie, W.K. C. A History of Greek Philosophy, vol. 1. Cambridge: Cambridge University Press, 1982.

Heidegger, Martin. Being and Time. San Francisco: HarperCollins, 1962.

Heidegger, Martin. Existence and Being. New York: Vision Press, 1949.

Hollis, James. The Eden Project: In Search of the Magical Other. Toronto: Inner City Books, 1998.

Hollis, James. The Middle Passage: From Misery to Meaning in Midlife. Toronto: Inner City Books, 1993[120].

Hollis, James. Swamplands of the Soul: New Life in Dismal Places. Toronto: Inner City Books, 1996.

Hollis, James. Tracking the Gods: The Place of Myth in Modern Life. Toronto: Inner City Books, 1995.

Hopkins, Gerard Manley. A Hopkins Reader. Ed. John Pick. Garden City, N.Y.: Doubleday, 1966.

Hunter, J. Paul, ed. The Norton Introducton to Poetry. New York: W.W. Norton and Co., 1991.

Jung, C.G. The Collected Works (Bollingen Series XX). 20 vols. Trans. R.F. C. Hull, Ed. H. Read, M. Fordham, G. Adler, Wm. McGuire. Princeton: Princeton University Press, 1953–1979.

Jung, C.G. Letters (Bollingen Series XCV). 2 vols. Ed. Gerhard Adler and Aniela Jaffe. Princeton: Princeton University Press, 1973.

Jung, C.G. Memories, Dreams, Reflections. Trans. Richard and Clara Winston. Ed. Aniela Jaffe. New York: Vintage Books, 1965.

Kazantzakis, Nikos. The Last Temptation of Christ. New York: Simon and Schuster, 1960.

Kierkegaard, Soren. Papers and Journals: A Selection. Trans. Alastar Hannay, London: Penguin Books, 1996.

Kübler-Ross, Elizabeth. Living with Death and Dying. New York: MacMillan, 1951.

Kunitz, Stanley. Passing Through: The Later Poems, New and Selected. New York: W.W. Norton and Co., 1995.

Lawrence, D.H. «The Prussian Officer.» In The Prussian Officer and Other Stories. Oxford: Oxford University Press, 1995.

Matthiessen, Peter. The Snow Leopard. New York: Penguin Books, 1987.

MacLeish, Archibald. J.B. Boston: Houghton-Mifflin, 1956.

McCarriston, Linda. Talking Soft Dutch. Lubbock, TX: Texas Technical University Press, 1984.

Michaelson, Carl, ed. Christianity and the Existentialists. New York: Charles Scribner’s Sons, 1956.

Pascal, Blaise. Pensées. New York: Dutton and Co., 1958.

Pickstock, Catharine. After Writing: On the Liturgical Consummation of Philosophy. Oxford: Blackwell, 1998.

Recer, Paul. «Scientists Solve Firefly Mystery.» The Associated Press, June 28, 2001.

Rilke, Rainer Maria. The Duino Elegies. New York: W.W. Norton, Inc., 1963.

Rilke, Rainer Maria. Letters to a Young Poet. Trans. M.D. Herter Norton. New York: W.W. Norton and Co., 1962.

Rilke, Rainer Maria. Sämtliche Werke. Frankfurt am Main: Insel Verlag, 1955–1966.

Rilke, Rainer Maria. Sonnets to Orpheus. New York: W.W. Norton Inc., 1962.

Sharp, Daryl. Chicken Little: The Inside Story. Toronto: Inner City Books, 1993.

Shelley, Percy Bysshe. Critical Theory Since Plato. Ed. Hazard Adams. New York: Harcourt, Brace, Jovanovich, 1970.

Shipley, Joseph T. Dictionary of Word Origins. Totowa, NJ: Littlefield, Adams and Co., 1967.

Stafford, William. The Darkness Around Us Is Deep: Selected Poems of William Stafford. Ed. Robert Bly. New York: Harper, 1993.

Thomas, Dylan. Collected Poems. New York: New Directions Publishing Co., 1946.

Tolstoy, Leo. «The Death of Ivan Ilyich.» In The Death of Ivan Ilyich and Other Stories. New York: New American Library, 1960.

Yeats, W.B. The Countess Kathleen. In The Collected Plays of W.B. Yeats. New York: Macmillan, 1965.

Yeats, W.B. Selected Poems and Two Plays. Ed. M.L. Rosenthal. New York: MacMillan, 1962.

Сноски

1

Letters, vol. 1, p. 375.

2

Так называемое ощущение самости зачастую оказывается ложной, адаптивной стратегией, которая со временем превращается в тюрьму, ограничивающую наше развитие. Подробно я рассказываю об этом в своей книге «Перевал в середине пути. Как преодолеть кризис среднего возраста».

3

Выражение «половина жизни» здесь имеет метафорический смысл, поскольку факторы, направляющие ко второму категоричному вопросу, зависят от нас самих и обстоятельств, в которых мы находимся. Описываемое изменение фокуса внимания часто происходит на рубеже 30–40 лет, но может произойти в любое время.

4

«Analytical Psychology and ‘Weltanschauung’», The Structure and Dynamics of the Psyche, CW 8, § 739. [Сокращение CW здесь и в дальнейшем означает The Collected Works of C.G. Jung, то есть избранные сочинения К.Г. Юнга.]

5

«A Death in the Family», p. 11.

6

Ibid., p. 15.

7

Sonnets to Orpheus, II, 8.

8

«The Phenomenology of the Spirit in Fairytales», The Archetypes and the Collective Unconscious, CW 9i, § 455.

9

«Transformation Symbolism in the Mass», Psychology and Religion, CW 11, § 391.

10

Letters to a Young Poet, p. 35.

11

Психодинамический подход – это форма разговорной психотерапии, сосредоточенной на анализе бессознательных процессов психики, которые влияют на решения и поступки. – Примеч. ред.

12

«Psychotherapy and a Philosophy of Life», The Practice of Psychotherapy, CW 16, § 179.

13

«A Review of the Complex Theory», The Structure and Dynamics of the Psyche, CW 8, § 201.

14

«Psychological Factors in Human Behaviour», ibid., § 253.

15

«A Review of the Complex Theory», ibid., § 204.

16

«Psychological Aspects of the Mother Archetype», The Archetypes and the Collective Unconscious, CW 9i, § 184.

17

«The Age of Anxiety», Collected Poems, p. 407.

18

«Christ: A Symbol of the Self», Aion, CW 9ii, § 126.

19

Психодинамика отношений более подробно разбирается в моей книге «The Eden Project: In Search of the Magical Other».

20

J. W. von Goethe, «The Holy Longing», Robert Bly, James Hillman, Michael Meade, eds., The Rag and Bone Shop of the Heart: Poems for Men, p. 382.

21

«The Shadow», Aion, CW 9ii, § 14.

22

«Evil from a Psychological Point of View», статья была опубликована в журнале Spring в 1965 году.

23

Слово «квислинговский» произошло от имени Видкуна Квислинга, главы правительства Норвегии во время немецкой оккупации в период Второй мировой войны, и стало синонимом слова «предатель-коллаборационист». Сам термин был изобретён британской газетой The Times, статья в которой от 15 апреля 1940 года вышла под заголовком «Квислинг повсюду». – Примеч. ред.

24

«Analytical Psychology and Weltanschauung», The Structure and Dynamics of the Psyche, CW 8, § 739.

25

«Analytical Psychology and Education», The Development of Personality, CW 17, § 154.

26

Энантиодромия (буквально «бег навстречу») – психологический закон, означающий, что рано или поздно всё превращается в свою противоположность. Изначально был предложен греческим философом Гераклитом, само слово было придумано византийским писателем-компилятором Иоанном Стобеем в V веке, в западной психологии принцип введён Карлом Юнгом в 1921 году. – Примеч. ред.

27

Two Essays on Analytical Psychology, CW 7, § 78.

28

Самый известный стишок про Джека Спратта и его жену звучит так: Джек Спратт не кушал жирного, / Его жена не ела постного. / Однако эта парочка сумела / За ужином подчистить все тарелки дочиста. – Примеч. ред.

29

Mysterium Coniunctionis, CW 14, § 706.

30

Aion, CW 9ii, § 423.

31

См. обширную дискуссию на эту тему в моей книге «Swamplands of the Soul: New Life in Dismal Places».

32

Эту историю мне много лет назад рассказал Милтон Рокич, который лично беседовал с этим человеком.

33

«Analytical Psychology and Weltanschauung», The Structure and Dynamics of the Psyche, CW 8, § 695.

34

Letters, vol. 2, p. 569. Дальнейшее обсуждение этой темы смотрите в моей книге «Tracking the Gods: The Place of Myth in Modern Life».

35

Докети́зм – еретическое христианское учение, отрицавшее реальность страданий Иисуса Христа и его воплощение как противоречащие представлениям о бесстрастности и неограниченности Бога и утверждавшее иллюзорность его существования. – Примеч. ред.

36

«Mysterium Coniunctionis», CW 14, § 778.

37

К этим тенденциям, конечно, следует добавить неизбежное антропоморфирование imago Dei, образа Божьего. Как заметил Ксенофан 26 веков назад, если бы у львов и лошадей были руки, они бы изображали богов в виде львов и лошадей. (См. W.K. C. Guthrie, A History of Greek Philosophy, vol. 1, pp. 399f.)

38

Психологический анализ истории Иова можно прочитать в книге Эдварда Ф. Эдингера «Encounter with the Self: A Jungian Commentary on William Blake’s Illustrations of the Book of Job».

39

«Symbols of Transformatioin», CW 5, § 551.

40

«Symbols of Transformatioin», CW 5, § 553.

41

«Psychology and Religion», Psychology and Religion, CW 11, § 167.

42

«Psychology and Religion», Psychology and Religion, CW 11, § 167.

43

Richard Ellmann, Robert O’Clair, eds., Modern Poems: An Introduction to Poetry, p. 94.

44

Papers and Journals: A Selection, p. 503.

45

«The Psychology of the Transference», The Practice of Psychotherapy, CW 16, § 454.

46

Более подробно это напряжение рассматривается в моей книге «The Eden Project: In Search of the Magical Other».

47

«The Transcendent Function», The Structure and Dynamics of the Psyche, CW 8, § 181.

48

«Definitions», Psychological Types, CW 6, § 825.

49

«The Symbolic Life», The Symbolic Life, CW 18, § 1095.

50

«On the Nature of the Psyche», The Practice of Psychotherapy, CW 16, § 432.

51

«Pied Beauty», Ellmann & O’Clair, eds., Modern Poems, p. 23.

52

«Buffalo Bill’s Defunct», Thomas E. Foster & Elizabeth C. Guthrie, eds., A Year in Poetry, p. 14.

53

Being and Time, p. 353.

54

Dannie Abse, «Pathology of Colors,» J. Paul Hunter, ed., The Norton Introduction to Poetry, p. 156.

55

О том, как эти две мифологемы определяют человеческое поведение и создают духовную динамику культуры и индивидуальной жизни, можно прочитать в моей книге «Tracking the Gods».

56

Collected Poems, p. 10.

57

«The Soul and Death,» The Structure and Dynamics of the Psyche, CW 8, § 797.

58

Paul Recer, Scientists Solve Firefly Mystery.

59

Танатоло́гия – раздел теоретической и практической медицины, изучающий состояние организма в конечной стадии патологического процесса, динамику и механизмы умирания, причины смерти, клинические, биохимические и морфологические проявления постепенного прекращения жизнедеятельности организма. – Примеч. ред.

60

«The Stages of Life», The Structure and Dynamics of the Psyche, CW 8, §§ 786f.

61

Там же, § 792. Моё собственное изучение этого «послеобеденного императива» привело к тому, что я работаю как аналитик только с теми, кто находится во второй половине жизненного пути, и сотрудничаю с образовательным центром К.Г. Юнга в Хьюстоне, который ежегодно предлагает множество курсов и конференций, способствующих личностному росту и просвещению общества.

62

«The Soul and Deat», The Structure and Dynamics of the Psyche, CW 8, § 797.

63

«The Wasteland», The Complete Poems and Plays: 1909–1952, §§ 42f.

64

«The Soul and Death», The Structure and Dynamics of the Psyche, CW 8, § 800.

65

«The Soul and Death», The Structure and Dynamics of the Psyche, CW 8, § 804.

66

«The Soul and Death», The Structure and Dynamics of the Psyche, CW 8, § 805.

67

«The Soul and Death», The Structure and Dynamics of the Psyche, CW 8, § 805.

68

«The Soul and Death», The Structure and Dynamics of the Psyche, CW 8, § 808.

69

«The Soul and Death», The Structure and Dynamics of the Psyche, CW 8, § 808.

70

«The Soul and Death», The Structure and Dynamics of the Psyche, CW 8, § 809.

71

After Writing: On the Liturgical Consummation of Philosophy, p. 108.

72

After Writing: On the Liturgical Consummation of Philosophy, p. 109.

73

«The Soul and Death», The Structure and Dynamics of the Psyche, CW 8, § 815.

74

«Sonnets to Orpheus», 1, 9.

75

В качестве примера можно привести смещающиеся изображения на некоторых кредитных картах. (Слово laser является аббревиатурой от Light Amplification by Stimulated Emission of Radiation.) Описание того, как сделать простую голограмму, см. в книге Дэрил Шарп «Chicken Little: The Inside Story».

76

17 сентября 1862 года в ходе Гражданской войны в США у города Шарпсберг и реки Энтитем-Крик произошло сражение между федеральной армией и армией Конфедерации. Сражение считается самым кровопролитным однодневным сражением в американской истории: с обеих сторон погибло около 3600 человек. – Примеч. ред.

77

По иронии судьбы именно импрессионисты в своё время подвергались насмешкам критиков, которые ещё долго ошибочно считали, будто задача искусства – точно передать объект. Они называли работы художников просто «впечатлениями», а не законченными произведениями.

78

Memories, Dreams, Reflections, p.4.

79

«Psychology and Religion», Psychology and Religion, CW 11, § 146.

80

«That Nature is a Heraclitean Fire and the Comfort of the Resurrection», A Hopkins Reader, p. 81.

81

Memories, Dreams, Reflections, p.4.

82

The Snow Leopard, pp. 132f

83

Joseph T. Shipley, Dictionary of Word Origins, p. 244.

84

Aion, CW 9ii, § 170.

85

«Sixty,» Different Hours, p. 22.

86

«Before the Sky Darkens», ibid., p. 19.

87

«Byzantium», Selected Poems and Two Plays, p. 133.

88

«The Wasteland», The Complete Poems and Plays, 1909–1952, строки 131–134.

89

«The Wasteland», The Complete Poems and Plays, 1909–1952, строки 111–114.

90

Lyndall Gordon, T.S. Elliot: An Imperfect Life, p. 124.

91

«The Sacrifice», Symbols of Transformation, CW 5, § 625.

92

«The Psychology of the Transference», The Practice of Psychotherapy, CW 16, § 373.

93

«Analytical Psychology and Weltanschauung», The Structure and Dynamics of the Psyche, CW 8, § 739.

94

«The Therapeutic Value of Abreaction», The Practice of Psychotherapy, CW 16, § 257.

95

«The Therapeutic Value of Abreaction», The Practice of Psychotherapy, CW 16, § 257.

96

См. с. 143. – Примеч. ред.

97

См. с. 53.

98

Aion, CW 9ii, §§ 65, 67.

99

Two Essays on Analytical Psychology, CW 7, § 267.

100

Letters, vol. 1, p. 375.

101

«Psychological Aspects of the Mother Archetype», The Archetypes and the Collective Unconscious, CW 9i, § 190.

102

«Psychological Factors in Human Behavior», The Structure and Dynamics of the Psyche, CW 8, § 261.

103

Эсхатология – религиозное учение о конечной судьбе человека и всего сущего за пределами истории и нынешнего мира – в «вечности». – Примеч. ред.

104

Stanely R. Hopper, «On the Naming of the Gods in Holderlin and Rilke», Carl Michaelson, ed., Christianity and the Existentialists, p. 161.

105

Confessions, X, xx, p. 29.

106

Confessions, X, xxvii, p. 38.

107

Pensées, p. 149.

108

Цитируется по Мартину Хайдеггеру, Existence and Being, p. 285.

109

«Ritual To Read to Each Other», The Darkness Around Us Is Deep: Selected Poems of William Stafford, pp. 135f.

110

«A Defense of Poetry», Critical Theory Since Plato.

111

«The Reaffirmation of the Tragic», H. Bloom, ed., The Book of Job, p.8.

112

«Riding Out at Evening», Talking Soft Dutch, p. 71.

113

«The Snow Leopard», p. 212.

114

«The Snow Leopard», p. 246.

115

The Complete Poems of Cavafy, pp. 36f.

116

«Psychology and Religion», Psychology and Religion, CW 11, § 146.

117

«The Almond Trees», Sämtliche Werke.

118

Passing Through: The Later Poems, New and Selected, p. 108.

119

Memories, Dreams, Reflections, p. 318.

120

Холлис Дж. Перевал в середине пути. Как преодолеть кризис среднего возраста. – СПб.: Питер, 2024. – Примеч. пер.

Content

Джеймс Холлис
Путешествие, которое мы называем жизнью

Предисловие издателя

Введение. Слишком тесные ботинки

1. Какими истинами я живу?

2. Что такое моя тень и как её познать?

Семь вопросов для размышлений о тени

3. Что из себя представляет мой миф?

4. Каково моё призвание?

5. Каковы мои духовные ориентиры?

6. Какой вымысел является моей правдой?

7. Каков мой долг перед миром?

8. Так, хм… со смертью-то что делать?

9. Что поддерживает меня?

10. Что имеет значение в самом конце?

Выполняйте свою работу

Пытайтесь понять, для чего вы страдаете

Продолжайте спрашивать себя о том, что в конечном итоге имеет значение

Страдайте осознанно

Заключение. Вспомнить о психике

Сострадание и воображение

Живя вопросами

Литература

Сноски