Джеймс Холлис

Разбитое зеркало. Как обрести целостность

Посвящается моей возлюбленной Джилл.

А также нашим детям Тэрин, Тимоти, Джоне и Сии.

Я снова выражаю слова благодарности друзьям из Chiron Books – Дженнифер Фитцджеральд, Стиву Бьюзеру и Лену Крузу.

Спасибо, мои дорогие друзья: Карл Колдуэлл, Констанс и Роберт Мартиндейл, Ларю Оуэн, Констанс Эйвери-Кларк, Брайон Макуильямс и Гейл Хартман, – за то, что приложили руку к этой книге.

THE BROKEN MIRROR

Refracted Visions of Ourselves

JAMES HOLLIS, PH.D.

Переводчик А. Усачёва

© ООО Издательство «Питер», 2024

The Broken Mirror: Refracted Visions of Ourselves

© Chiron Publications 2022

© Перевод на русский язык ООО «Прогресс книга», 2024

© Издание на русском языке, оформление ООО «Прогресс книга», 2024

© Джеймс Холлис 2024

Предисловие

За каждым нашим, казалось бы, благим деянием наблюдает дьявол, который по-отечески похлопывает нас по плечу и одобрительно шепчет: «Так держать!»

Юнг К.Г. CW[1] 10, A Psychological View of Conscience, параграф 837

Этот сборник эссе появился благодаря тому, что мне довелось одновременно выполнять задачи, которые ставила передо мной преподавательская деятельность, наблюдать за жизнью анализандов (то есть анализируемых личностей) и описывать происходящие со мной события. Например, первые три эссе я написал, согласившись поразмышлять на тему «Множество ликов истины», которую предложили на летнем семинаре «Юнг на Гудзоне» в 2021 году. Столь эффектное название сразу же навело меня на мысль о том, как редко истина, которая всегда воспринимается нами субъективно, удосуживается объективного отношения, и эта мысль немедленно обрисовала перед моим внутренним взором сразу три темы для обсуждения. Их можно выстроить в таком порядке: 1) внутренние препятствия, которые мешают познавать себя и окружающий мир: страх, скепсис и апатия; 2) поглощённость необходимостью приспосабливаться к окружающей действительности; 3) одержимость «историями», опираясь на которые мы пытаемся постичь смысл своей жизни.

В своих эссе я с разных сторон рассматриваю пропасть, лежащую между внешним миром и миром внутренним, который воспринимает, осмысляет и даёт свою интерпретацию воспринимаемого. В помощь нам досталось наследие Дэвида Юма из Эдинбурга и Иммануила Канта из Кёнигсберга, которые ещё в начале XIX века убедительно доказали, что человек не может постичь «вещи в себе», а располагает только оттиском, который они оставляют внутри него.

Мы с вами можем смотреть на один и тот же апельсин, но воспринимать совершенно разные реальности, каждый пребывая в своём уникальном «апельсиновом» пространстве. Решив фундаментальную задачу метафизики по распознаванию «реальности», философы взялись за вопросы эпистемологии, которая занимается исследованием процесса познания и границ знания, и аксиологии, фокусирующейся на том, что мы делаем с тем, что, на наш взгляд, познали. Эта смена философского курса породила ещё одно направление – феноменологию, которое изучает обусловленность процессов чувствования, восприятия и воображения. Наряду с повсеместным упадком этнической и институциональной мифологии всё вышеописанное в конце того же века привело, как отметил Юнг, к неизбежному «изобретению» глубинной психологии. Он, Фрейд, Адлер и другие на рубеже XIX и XX столетий представили миру учение о бессознательном и разработали способы установления с ним диалога в попытке исследовать то, что нам по определению неизвестно. Спустя десятилетия мы продолжаем идти через тёмный лес психики по дороге из хлебных крошек, развивая таким образом проект, который родился на стыке миров модерна и постмодерна.

Окружённое величественными руинами давней традиции «определённости», человеческое эго неоднократно вынуждали спускаться с его предполагаемого престола, разбираться со своенравными, поднявшими бунт крестьянами и признавать, что на самом деле никто не знает, что нас ждёт за следующим поворотом истории. Я часто с удовольствием вспоминаю меланхоличную поэтику Библии, которая известна как Библия короля Якова, особенно строку из Первого послания Павла к коринфянам: 13:12. «Пока мы видим неясно, словно глядим в тусклое зеркало, но после увидим лицом к лицу; пока я знаю лишь отчасти, но следом познаю так же совершенно, как я был познан». Возможно, нас «познал» Господь, как полагал Павел, или наша собственная душа, к чему склоняются многие современники, но так или иначе внутри каждого из нас есть нечто, что знает больше, чем знаем мы, знает нас лучше, чем знаем себя мы сами. Кажется, оно ищет удобного случая завести беседу с сознанием, насылая сны, симптомы и озарения, чтобы разрушить ветхую защиту эго. Большинство из нас, живущих сейчас на этой планете, всё ещё смотрит на мир через отражение в осколках тусклого зеркала; нам остаётся только пытаться из искажающих смысл фрагментов сложить полную и достоверную его картину. И если это всё, что нам дозволено иметь, то лучше отнестись к ним со всей серьёзностью.

На восемьдесят втором году жизни я познал больше, чем когда-либо знал раньше, и знаю меньше, чем мне было открыто, когда я был ребёнком. Я попрощался с концепцией спокойствия ума. Всё несётся слишком беспокойно, слишком стремительно, чтобы в неё вписаться. В 1970-х годах я сидел на лекции в Институте К.Г. Юнга в Цюрихе. Там я впервые услышал вопрос, который когда-то мог родиться только в таком незаурядном уме, каким обладал Юнг. Куда, интересовался он, отправились боги после того, как покинули Олимп? Ведь если они боги, то по определению бессмертны. Где же сегодня Зевс, Гера, Афродита, Арес, Аполлон, Артемида и вся остальная блистательная компания? Юнг предполагал, что энергия, которая некогда освещала и одухотворяла эти имена, должна была давно утечь от них прочь. Таким образом, нам следует признать, что «боги» суть «энергия», а не антропоморфные существа, взирающие свысока на нашу потрёпанную планету. Согласно ходу рассуждений Юнга, далее они вошли в солнечное сплетение современности, где, покинутые и никому не нужные, стали загнивать и превратились в болезни, терзающие наш век и нашего брата.

В тот момент я понял, какой теме посвящу свою дипломную работу в Цюрихе: поиску того места, куда утекла эта извечная энергия. Примерно тогда же я читал «Сонеты к Орфею» Рильке на немецком. В одном из них герой описывает то, что остаётся после исчезновения Аполлона – nur ein Spur, то есть лишь след. Пришедшая мне в голову метафора «поиска следа» богов показалась какой-то нерешительной и неточной – так появилось название «В поисках божественной обители», под которым позже я издал полноценную книгу. Проследив, в каком аспекте человеческой жизни эта энергия проявляется сегодня, мы поймём, куда нужно направить сознание и вместе с ним ответственность.

Как я писал в книге «Жизнь между мирами»: «Боги ушли и оставили нас наедине с самими собой, но ничего хорошего из этого не получилось. Мы старательно совершенствуемся в отрицании, убеждённо отстаиваем наши заблуждения, хватаемся за тысячи отвлекающих, отупляющих, затягивающих и соблазнительных идей, думая, что они спасут, но в итоге остаёмся одинокими, покинутыми и исполненными безнадёжной тоски»[2].

Таким образом, мой сборник эссе посвящён отслеживанию движений духовного мира через материальные формы. Этот проект вдохновлён глубинной психологией, и он призван принести обновлённую энергию, импульс, озарение, чтобы расширить наши горизонты. Я надеюсь, что мои эссе в какой-то степени подтолкнут вас понаблюдать, как эта энергия проявляется в вашей жизни.

Джеймс Холлис, доктор философии Вашингтон, 2021 год

Глава первая

Страх, скепсис, апатия: излечение внутренней жизни

Сопротивление всегда соизмеримо с тревогой, которую вызывает новый вызов или испытание. Внутри каждого из нас бушует гражданская война, и обычно защитные инстинкты сразу же пугаются грандиозности задач, которые ставит перед нами жизнь. Кроме того, нас часто с головой накрывает скептическое отношение к своим внутренним ресурсам, необходимым для прохождения испытания, а также врождённое отвращение к преодолению трудностей. Эти столкновения, конфликты внешнего и внутреннего мира, разрешаются только в том случае, если мы приходим к необходимости изменить своё отношение, поставить более рискованную, но вместе с тем тщательно обдуманную цель и регулярно, каждый день стараться сместить баланс от регресса к прогрессу.

Когда психотерапевты беседуют друг с другом или разбирают случаи с супервизором, они часто ломают голову над удивительным парадоксом: клиенты обращаются к ним за помощью, потому что хотят перемен в жизни, и при этом всеми силами сопротивляются этим переменам. Всем известно, что сопротивление и страх – прямо пропорциональные величины. Юнг отмечал, что уже на первый сеанс его клиенты приходили с примерным представлением о том, какие проблемы и задачи их ждут впереди. Он утверждал, что психотерапевт должен постоянно задаваться вопросом: какой ответственности этому человеку помогает избежать его образ жизни? Многие полагают, что психотерапевт обладает какой-то магической силой, которую он развил в результате успешного разрешения подобных затруднительных вопросов в своей жизни или которую открыли в нём некие мистические приёмы и практики, освоенные во время профессиональной подготовки. Несколько лет назад в книге «Сотворение жизни» я написал, что очень немногие пришли бы на терапию, и из них ещё меньше людей стали бы её продолжать, если бы этический кодекс психотерапевта предписывал придерживаться в рекламе своих услуг принципов честности.

Если бы появилась необходимость полностью раскрыть все профессиональные секреты, то психотерапевту пришлось бы без околичностей указывать всем новым клиентам на суровую реальность:

Во-первых, вам придётся иметь дело с вашей ключевой проблемой всю жизнь. Представьте, что ведёте бесконечную войну с самим собой – вы сможете одержать победу лишь в нескольких стычках, и это будет хорошим результатом. Возможно, спустя десятилетия вы обнаружите, что, сражаясь на одном и том же фронте, даже не заметили, как местность вокруг изменилась, но на самом деле всё, с чем вы продолжите иметь дело, останется тем же, чем оно и было.

Во-вторых, вам придётся разобраться с многочисленными силами, которые вы собрали для защиты от раны, которая продолжает в вас кровоточить. Чем дальше вы на пути к исцелению, тем чаще именно эти защитные силы будут вас тормозить, но избавиться от них не так просто, потому что без этого спасительного кокона вы снова в полной мере ощутите, насколько сильна боль от раны.

И в-третьих, вы не будете избавлены от боли, не удостоитесь мудрости и не почувствуете себя защищённым от будущих страданий[3].

Прочитав эти три абзаца, мой друг из Хьюстона сказал: «Ну что ж, за сим самопомощь погибла как жанр». Далее я соглашусь с тем, что всё это опровергает поверхностные рассуждения многих людей о пользе краткосрочной терапии, потому как исследования эффекта, который даёт длительная психотерапия, демонстрируют более многообещающие результаты. Работа над собой даст если не передышку от зыбкой борьбы за независимость от прошлого, то хотя бы возможность жить более интересной жизнью.

Может показаться, что награда за такой напряжённый и неустанный труд совсем не велика. Однако понимание того, какие механизмы двигают вашей жизнью, в какие моменты осознанность и решимость могут изменить ситуацию к лучшему, а ещё призыв объединиться со своей душой ради следования по высокому и достойному пути самодисциплины – это неоценимый дар.

В книге 1912 года «Символы трансформации» Юнг описывает универсальное напряжение между стремлением духа к прогрессу или регрессу. Утром после пробуждения часть нашей личности хочет остаться в нижнем мире сна, под надёжной защитой от неизбежных жизненных трудностей, паря за плотной завесой тумана. Наши предки, сообщает автор, полностью сознавали силу этого искушения и в результате разработали величайшие «психотерапевтические системы» под названием религии, мифы и обряды перехода. Присущие каждой из них символы несут в себе силу пробуждения, движения и даже направления либидо или психической энергии к развитию, без которого живые существа навсегда оставались бы инфантильными и, вероятно, сгинули бы при столкновении с жёсткими требованиями природы.

Но в то же время ещё в далёком детстве каждый из нас узнал об экзистенциальной пропасти, которая зияет между нашими нарциссическими желаниями и ресурсами для их удовлетворения. Нам говорили: «Мир большой, а ты – нет; мир силён, а ты – нет. Вот и всё, на несколько десятков лет придётся с этим смириться». Вместе с этим внушением мы неминуемо должны были получить неспособность принимать мир, желание прятаться и надеяться на чью-то великодушную помощь, и получили. Поэтесса Энн Секстон, которая очень хорошо запомнила, как страшно слышать в детстве подобные слова, удачно передала мысли, посещавшие её в то время. Её стихотворные строки словно распахивают перед нами окно в забытые детские страхи:

Темно,

куда ушли все взрослые,

когда уже и я туда приду,

делая огромные шаги

весь день

и каждый день,

не придавая этому значения?[4]

Это неотделимое друг от друга сочетание страха и летаргии (апатии) одолевает нас неустанно, зачастую принимает за нас решения, не даёт бороться за жизнь и реализовывать свои желания во внешнем мире. Много лет назад в книге «Перевал в середине пути» я персонифицировал эти силовые поля в образе двух злых близнецов, которые каждое утро поджидают нас около кровати. Один запугивает, другой искушает провалиться в забытьё, и оба – враги жизни, которых мы таскаем с собой повсюду. И даже если у нас получится их одолеть сегодня, завтра они снова объявятся в ожидании момента, когда мы откроем глаза. Можно сколько угодно робеть перед мировыми силами зла и угрозами, но самое большое препятствие всегда будет находиться внутри нас самих. Эта настырная парочка, ухмыляясь, будет дежурить у нашей постели, пока мы не выберемся из тревожного сна и не столкнёмся с ними вновь.

И всё же в каждом из нас присутствует скопление энергии, которую Юнг называл «архетип героя». Она увлекает выйти за очерченные пределы, несмотря на боязнь перед миром. Злое начало, как утверждает Юнг, – это отрицание жизненной силы из-за страха или искушение впасть в летаргию. Только когда мы открыто выступим против этих непреодолимых сил, перед нами откроется возможность прожить жизнь со смыслом, иначе говоря, не препятствуя себе, а служа самой жизни, которая стремится к выражению через нас.

Например, исследование творческих процессов может полностью перевернуть понимание творчества, которое разделяет подавляющее большинство[5]. Люди привыкли думать, что художнику «есть что сказать». Те, чья деятельность исходит из этой предпосылки, зачастую оказываются проповедниками, политиками и обычными торгашами, потому что риторическая повестка их занимает больше, чем посещение музы или Даймо́ния. Одна моя бывшая коллега мечтала прожить целый месяц в избушке, затерянной в глуши штата Мэн, чтобы закончить роман. Когда ей наконец удалось добраться до уединённой обители и провести там ровно 30 дней, она воротилась с подробнейшим изложением всевозможных оправданий – уважительных причин, пустячных аргументов и отговорок, – которые не позволили ей написать хоть что-то дельное, ради чего стоило браться за перо. Этот рассказ получился и смешным, и грустным. С другой стороны, художники не устают делать акцент на тяжком труде, готовности пожертвовать земными благами и суровой дисциплине, которая призывает творца стать перед кузницей души и поднять орудие ещё раз, выдержать ещё один день. Автор статей о спорте Ред Смит говорил, что писать легко – достаточно сесть перед клавиатурой и вскрыть себе вены. Историк Хилари Мантел досадовала на тех, кто считал, что сочинительство ей слишком легко даётся. Напротив, она говорила о неусыпной бдительности, которую требуется проявлять из-за постоянных отвлекающих обстоятельств, возникающих посреди процесса работы, и желания пойти у них на поводу. Покойный художник Чак Клоуз, который страдал от тяжёлого заболевания и был вынужден полностью поменять стиль и методы работы, как-то сказал: «Вдохновение – это для любителей. А всем остальным нужно просто брать и работать». Я написал 18 книг, две диссертации и по своему опыту могу сказать, что часто меня будто одолевает нечто, имеющее надо мной власть, – я вынужден ему подчиняться. Никогда не бывает легко и весело, хотя момент, когда нужное слово встаёт на свое место, поистине чудесен. Томас Манн говорил, что писательство вызывает особенные трудности у авторов. Тем, кто хочет что-то написать, сочинить, нарисовать, я всегда мысленно говорю: «Добро пожаловать на каторгу – здесь всё добывается потом и кровью. Вы готовы к этому?»

Однажды меня спросили, считаю ли я, что пропорции эго и бессознательного примерно равны. Я ответил, что эго – это крохотное утлое судёнышко, которое колышется в тёмных водах бескрайнего моря. Любой моряк вам скажет, что корабль очень мал, а море огромное. Я смотрю на швейцарскую открытку XIX века с изображением Рейнского водопада и Альпийских гор – как раз в этих местах родился Юнг. На этом старом фото раскинулась необъятная панорама – как будто смотришь на пейзаж глазами Бога. Помню, как я стоял у края этого водопада и чувствовал себя ничтожно маленьким, ощущал всем своим существом оглушающий, бешеный грохот, с которым он обрушивал свои воды вниз. Любое видимое изображение вещей – это всего лишь форма, а загадочный Другой гораздо больше любой формы, которую мы только можем себе представить. Придерживаться форме эго и одновременно не забывать о величии Другого – значит удерживать шаткий баланс, выполняя свою работу, будь вы художник или просто человек, пытающийся разобраться в своей жизни.

Если главный посыл живым существам состоит в том, что внешний мир огромен, а мы ничтожны, то как же подавляет и пугает беспредельность внутреннего мира ту хрупкую композицию, которую мы называем сознанием. Роберт Фрост в стихотворении «Пустыни» так выразил эту мысль:

Меня не напугать вселенской пустотой,

Раскинувшей меж звёзд безмолвия покой.

Она живёт во мне самом, гораздо ближе к дому,

И внутренней пустыни страх всегда со мной[6].

Внутри нас бескрайние океаны пустоты, вихри энергии, сумбурная движущая сила желаний, жуткие бездны и высокие чертоги стремительных дерзаний. Всякий раз, когда я слышу из уст очередного благообразного евангелиста, что ему открыт особый доступ к посланиям Божественного, мне становится любопытно, какая надменность или скопище комплексов держат в тисках его эго. Любое эго, которое не сжимается от внутренней беспредельности, попросту неразумно или лишено сознания. Это неизменное уважение к несоизмеримости эго и бессознательного привело Юнга, когда его в тысячный раз попросили дать определение Богу, к следующему заключению: «На сегодняшний день у меня слово “Бог” предназначено для наименования всего, что пресекает моё своенравие жестоко и беспощадно; для всего, что противоречит моим субъективным взглядам, планам и намерениям и меняет течение моей жизни к добру или худу»[7]. Довольно необычное определение, но оно выражает глубокое и смиренное уважение к тайне и признаёт, что людские теологии и психологии ограничивают рамки наших способностей рационально мыслить и фантазировать. Соответственно то, как мы рассуждаем о непостижимом, говорит больше о нас самих, нежели чем о разгадке тайны. Его уважение к тайне, однако, не помешало ему пуститься в исследования «непознаваемого» и разработать методы нашупывания движений невидимого, когда оно проходит через покров видимых, недолговечных материальных форм нашей мимолётной жизни.

Можно без труда заметить, как легко ошеломить и напугать эго грандиозностью проектов, которых требует расширяющееся сознание. Кроме того, нас часто с головой накрывает скептическое отношение к своим внутренним ресурсам, необходимым для прохождения испытания, а также врождённое отвращение к преодолению трудностей. Помню, как в детстве лежал на траве и разглядывал раскинувшийся надо мной купол неба. (Много лет спустя я заново пережил этот незабываемый момент, когда в стихотворении Шелли прочитал описание висящего над ним «купола из разноцветного стекла».) И вдруг я подумал: а что, если весь мир – всего лишь капля воды или одна клетка внутри мозга Великого сновидца? И этот Великий сновидец видит сон, в котором, как мне кажется, я существую. А что, если – сразу же пришла ко мне вторая мысль – сновидец проснётся или ему начнёт сниться другой мир? Что тогда станется со мной? Насколько я помню, меня не испугала это головокружительная перспектива, я лишь осознал свою малость и зависимость от безграничных сил, превосходящих моё понимание.

С тех пор я много лет изучал различные карты вселенной, но ту загадку из детства так и не разгадал. Вероятно, похожий образ пришёл к математику и мистику XVII века Блезу Паскалю, когда тот писал, что человеческий дух – обыкновенная тростинка, которую в любую минуту могут скосить беспощадные силы природы, но тростинка мыслящая, которая всё же может творить магию вместе со Вселенной, губящей её лёгким дуновением. Позже поэт эпохи романизма Сэмюэл Тэйлор Кольридж задавался вопросом: «Что, если ты заснёшь и во сне отправишься на небеса, где сорвёшь необычный и прекрасный цветок, а пробудившись обнаружишь этот цветок у себя в руке?»[8] Да… у каждого из нас есть свои сокровенные тайны.

Не удивительно, что многие люди живут в ожидании харизматичного пророка или странствующего гуру, который передаст им воплощённое в осязаемой форме краткое содержание Картины Мира. Гораздо проще вобрать в себя готовую картину, чем отыскать собственную, исследовав извилистые лабиринты души. Ни одна эпоха не обходилась без своих шарлатанов, напыщенных ортодоксов и патриотически настроенных скандалистов, потому что они проделывают за нас огромную работу. Не удивительно, что Великий инквизитор из притчи Достоевского, вставленной в роман «Братья Карамазовы», увещевает пришедшего на землю Христа, что его подвиг никогда не привлечёт столько же человеческих душ, сколько соберут вокруг себя обладатели чуда, тайны и авторитета. Бывают дни, когда встать с кровати – уже победа, так зачем же изводить себя экзистенциальными вопросами, которые будят по ночам и мешают работать днём? Разбираться со всем этим мучительно тяжело, должен же быть способ полегче. В старину говорили, что дьявол побеждает, когда нашёптывает на ухо именно то, что ты хочешь услышать. Не удивительно, что он с таким успехом на разные лады твердит о существовании лёгкого пути с гарантией выгоды.

Кроме того, мы скептически смотрим на свои шансы справиться с тяготами этого пути, потому что неоднократно совершали промахи. Даже те, кто искренне стараются, нередко возвращаются в старую колею. А сколько анализандов ужасно досадовали на идею психического прогресса? Сам Юнг часто описывал это разочарование, которое испытывает эго: «Я лечил множество пациентов, которые сознавали истоки всех своих комплексов в мельчайших подробностях, но это откровение не оказывало им никакой помощи»[9].

Ни один полученный опыт не исчезает навсегда. Он впечатывается куда-то в нервную систему и хранится под высокими сводами бессознательного, даже если не сохраняется в памяти. Эти наслоения насыщенных прошлых событий внутри нас помогают справляться с изменчивыми требованиями жизни либо проецируют на новые обстоятельства старую информацию, историю или сценарий поведения, тем самым развивая предвзятость к новому и создавая поведенческие шаблоны. Таким образом, наша биография представляет собой палеолитические наслоения комплексов, которые время от времени можно изучать, как изучают пещеры неандертальцев во французском департаменте Дордонь. Мы пользуемся хронологическими периодами, чтобы датировать пребывание тех или иных людей на этой планете, но некоторые слои, как обнаружил Юнг, находятся вне времени и связывают всех людей, когда-либо живших на земле, в одну большую семью. Пробовать докопаться до дна этой богатой сокровищницы всё равно что пытаться вычерпать океан ведром, но всё же пережитые встречи, диалоги и дискуссии с бессознательным обычно оказываются самыми содержательными беседами в жизни.

Недавно меня спросили, обладает ли само бессознательное сознанием. (Например, кто или что пытается общаться с нами через сны?) На этот вопрос невозможно ответить, хотя совершенно очевидно, что бессознательному присуща интенциональность. По-видимому, оно прежде всего ищет для нас роста и развития, хотим мы того или нет. Это «развитие» ведёт нас от состояния зиготы через все этапы жизни, в том числе через постепенное одряхление, к кончине. Хотя у эго есть свой взгляд на этот процесс, его мнение не оказывает никакого влияния на последовательно разворачивающийся план природы.

Кроме того, бессознательное ищет исцеления от всех травм, которые выпадают на нашу долю. Лекарства не могут заживить сломанную кость или залечить следы от ударов молота судьбы, но они могут создать условия, в которых происходит эта магия исцеления. Следовательно, врач – это священнослужитель у алтаря архетипа Великой Матери, управляющей процессами рождения, смерти и перерождения, которые всё время протекают внутри нас. Модернизм может без основания приписывать себе божественные силы, но в итоге оказывается, что деяния богов всегда незаметны, удивительны и выводят на следующий уровень тайны.

И пусть бессознательное обладает «интенциональностью», как я осторожно выразился, оно всё равно приглашает область сознания к диалогу и диалектике. И уже само это приглашение зачастую пугает. Тот факт, что у нас есть теневая сторона, несомненно, доказывает наличие желания скрывать улики и замалчивать последствия, которое голосом строгого полицейского, отгоняющего зевак от места преступления, говорит нам: «Не задерживаемся, не на что здесь смотреть». Когда Эдип поклялся отыскать виновника, поступок которого привёл к появлению в Фивах страшной болезни, пусть преступник даже окажется в его собственном дворце, знавшая правду Иокаста сразу же принялась отвлекать его, убеждая, что от пророчеств и тревожных виде́ний, подобных блуждающим огонькам, нужно отмахнуться, как от пустого вздора. Другими словами, предложила «замять дело». Но Эдип настаивал и нашёл в себе силы встать лицом к лицу с тем, что оказалось непереносимым, потому что злодеем, которого он искал, оказался он сам. Юнг писал, что боязнь и нежелание исследовать глубины своей личности вполне понятны, потому как для этого может потребоваться спуститься в царство Аида[10].

Некогда существовала тенденция романтизировать бессознательное, подходить к нему как к явлению эстетическому, салонной игре или неспешной прогулке по парку. Но мы животные – прямоходящие, разговаривающие, сложно устроенные, но всё равно животные, – и внутри нас сокрыта примитивная природа со своей аморальной программой. В каждом из нас живёт убийца, мошенник, трус, лжец, предатель, зверь с окровавленными клыками, и даже святой может затесаться в эту разношёрстную компанию. Как высказался римский драматург Теренций два тысячелетия назад: «Ничто человеческое мне не чуждо». Если мы отрекаемся, подавляем свою природу и всё её сборище праведников и негодяев или проецируем её на других, значит, мы снова отказались принять смиренное приглашение познать самого себя. Так ли сильно мы хотим познакомиться с собой? Мы сможем это выдержать? Поэтесса Максин Кумин ярко выразила неоднозначный вопрос о том, что может прятаться в подвалах нашей души, в стихотворении «Сурки». Что, если эти шумные мятежники, которых мы хотим держать под контролем, прогонять и подавлять, заставляют нас взглянуть на себя в новом и неприятном свете? Что же, о что же тогда делать?

Травля сурков газом пошла не по плану.

Газовая бомба в фермерском магазине

продавалась как милосердное, быстродействующее

средство,

и мы взялись за дело со всей решительностью,

плотно завалили оба выхода камнями,

но они спрятались глубоко-глубоко в норе,

докуда было не достать.

На следующее утро они снова вылезли и после цианида

чувствовали себя ничуть не хуже, чем мы после сигарет

и дешёвого виски.

Они, само собой, поломали бархатцы,

потом забрались на грядки,

обкусали брокколи, объели морковь.

«Забрали еду у нас изо рта», – сказал я, сотрясаясь

от праведного гнева

и нащупывая гладкие головки пуль 22-го калибра.

Я, бывший пацифист, доведённый до греха,

налившийся дарвиновским пиететом перед

кровопролитием,

нацелился прямиком в мордочку сурка.

Он упал замертво под пышный розовый куст.

Десять минут спустя я уложил мать. Она

кувыркнулась в воздухе и грохнулась, а в её острых зубах

так и остался торчать лист молодой свёклы.

Следом ещё один щенок. Первый, второй, третий,

убийца внутри меня воспрянул,

соколиный глаз не подводил умелого стрелка.

Остался последний сурок. Старый пронырливый плут.

Заставлял меня быть начеку дни напролёт, день за днём.

Всю ночь я выслеживал его согбенную фигурку. Я засыпа́л,

и даже во сне продолжал устремлять взгляд поверх ствола.

Ах, если бы они только согласились тихо умереть от газа, нацистским способом,

и лежали бы невидимые, под землёй[11].

Если мы обыкновенно противимся заглядывать в зияющую пасть огромной пещеры, которая разверзлась внутри нас, то что же заставляет в спешке искать ответ на этот вопрос? Зачем, например, Юнг совершил путешествие в свой личный ад в «Красной книге», вступил с ним в диалог, запечатлел его характерные особенности, а после возвратился к обыденности семьи, практики и академического дискурса? Зачастую поиск ответа становится необходимостью, которая проистекает из разочарования в своих действиях и смятения по поводу их последствий. Нередко вторжение патологии нервной системы, депрессии и зависимости вынуждает делать запрос на проведение «вскрытия». В молодости меня вели вперёд мой интеллект и любознательность, и благодаря им я защитил докторскую диссертацию в 26 лет. Но глубоко внизу непокорные повстанцы выжидали своего часа, скрываясь в густых зарослях, подстрекали к мятежу, саботировали устоявшееся течение моей благоприобретённой жизни и к 30 годам взяли здание парламента. Это и привело меня на первый сеанс психоанализа, а в конечном итоге и в Цюрих, но меня влекло не желание сменить род деятельности, а потребность докопаться до сути бушевавших внутри меня безжалостных боевых действий. Как метко выразился мой друг Дэрил Шарп: «В Цюрих приползают на коленях». Только он имел в виду не богобоязненность молящегося в храме паломника, а надломленность и страдание отчаявшегося изгнанника.

Вспоминая о том, что слова, составляющие термин «психопатология», означают «проявление страданий души», мы осознаём, что наружу просачивается кризис историй, конфликт мифов и противостояние сторон, которые соревнуются за полноправное владение душой. Я не из простого любопытства занялся исследованием этого извержения из недр своего существа, мне предстояло либо угомонить этот бунт, либо умереть. Мария-Луиза фон Франц любила повторять средневековый афоризм: «Страдание – самый быстроногий конь, несущий к совершенству». Я не совсем согласен с утверждением о совершенстве, но уверен, что страдание приковывает к себе наше внимание. Долгое время после переезда в Цюрих я не до конца понимал, что я там делаю, но все же шёл по следу из хлебных крошек через тёмную чащу, и наконец он вывел меня к затейливому узору из смертей и перерождений, внезапных озарений и постоянного противоборства с самим собой и моими незавершёнными делами. Раз всерьёз начавшись, эта работа никогда не прекращается. А если не начнётся, то с жизнью будет покончено, и нам останется только плестись по дороге, постоянно сходя с неё и возвращаясь на то же самое место.

Как только история, которая завела нас в такую даль, изживёт себя, после того как мы устанем от тщетных попыток воскресить в ней былую притягательную силу, мы обнаружим себя в ужасающем «между», в голой пустоши. Здесь нам придётся сложнее всего, потому что без карты мы будем блуждать в пространстве между историями, между богами и между сложившимися представлениями о себе и о мире. Даже когда адаптивные механизмы позволяли создавать вокруг себя всего лишь дешёвую имитацию жизни, они всё равно помогали обрести ясность, определённость и выполнять знакомые команды. Не будь их, мы бы захлебнулись в тревоге или оцепенели бы от депрессии. Мне на ум приходят два примечательных случая, когда я приходил на сеанс к аналитику, садился напротив него, старался подобрать слова, путаясь в своих гордиевых узлах, а потом, так ничего и не сказав, вежливо прощался до следующего сеанса. А однажды, когда я проходил через заключительный этап устных экзаменов перед защитой диплома и меня в течение восьми часов испытывали специалисты разных областей, мой аналитик сказал: «Знаете, вам бы пошло на пользу перестать читать книги». А в другой раз он дал совет: «Садитесь на трамвай, доезжайте до конечной на любом из четырнадцати цюрихских маршрутов, сойдите и прогуляйтесь по лесу. Мать-природа исцелит вас». У большинства, почти у каждого, в жизни бывают периоды полного опустошения. И всё, что остаётся делать – это продолжать двигаться дальше. Как говорил Черчилль, если вдруг окажешься в тёмном лесу, иди и не останавливайся. Юнг был убеждён, что на дне каждой депрессии – а у каждой депрессии есть дно – человек находит задачу, выполнение которой поворачивает его жизнь в новом направлении. Так же я, как и множество других, получил чёткие указания, заглянув в свои самые тёмные душевные омуты.

Накрепко усвоив бессилие детства и до сих пор успешно избегая всевозможных жизненных испытаний, мы не можем поверить, что нашего запаса сил и прочности хватит на смерть и перерождение. (Я называю это «муа-комплексом», от французского «moi», то есть «я».) Чутье мне подсказывало, что я оказался в нужном месте и делал то, что до́лжно, хотя окружающие не могли этого понять. Только оказавшись в одиночестве в этом пространстве, ты встречаешься с душой. Она будто ведёт тебя за руку. Альбер Камю так описал эту встречу: «Посреди зимы я обнаружил у себя внутри вечное лето. И это осчастливило меня. Мне стало ясно, что, как бы сильно ни подавлял меня окружающий мир, некая внутренняя могучая и светлая сила снова вытянет меня наверх».

Когда человек исполняется ощущением присутствия внутри себя чего-то, что по собственной воле целенаправленно вытягивает его наверх, его отношение начинает меняться. И тогда он получает приглашение начать доверительные отношения. Но доверие всегда сопряжено с риском. Помню, как на четвёртом году жизни в Цюрихе после сеанса психоанализа мне снова приснился сон, в котором повторился этот посыл. Если я провёл здесь уже четыре года, значит, я со всей определённостью был предан делу и старательно трудился, но всё же меня никак не покидало назойливое ощущение, возможно, сомнение, которое из укромного уголка нашёптывало: «Всё это глупости». Но я не мог опровергнуть того, что видел. Мы не можем сознательно выбирать сны или ими управлять. Это нечто приходит к нам, как неведомый гость. Внутреннее противостояние с таинственным Другим, дождавшееся своего выхода. И в это мгновение внутри меня что-то изменилось, образно говоря: убеждённость разума превратилась в чувственный опыт сердца. В этот момент я тоже обнаружил внутри себя вечное лето.

Юнг отмечал, что невроз, которым мы называем глубокий внутренний раскол между инстинктами и обусловленной аккультурацией, суть страдание, пока не раскрывшее своего смысла. В мрачные часы я, подобно многим другим, обрёл смысл, который превосходил любые утраты, любые разочарования, любые неоправдавшиеся ожидания.

Ранее Ницше утверждал, что человек может вынести почти всё, если опирается на твёрдую причину «зачем», дающую смысл всему его существованию. Разумеется, этот экзистенциальный компромисс не удовлетворяет желания эго, и, собственно, по этой причине юнгианская психология никогда не пользовалась большой популярностью. Она не приводит на землю обетованную, даже не даёт короткую передышку от страданий. Разве будет пользоваться спросом метод, который не предлагает эго выгодную сделку или хотя бы равноценный обмен? Любая психология, которая просит человека в каком-то фундаментальном смысле умереть, никогда не сможет отвлечь массы от приёма бесполезных, но зато привлекательных усыпительных средств.

Ещё по этому поводу Юнг писал, что любой реальный сдвиг в психической конструкции требует от эго существенно, порой тотально, изменить свою позицию. В текущем состоянии наше эго демонстрирует фундаменталистские тенденции: страшась неоднозначности, оно требует ясности, определённости и контроля. Эти запросы закономерны, потому что лежат в основе плана лечения эго от замешательства, однако они обречены на провал, потому что реальная жизнь лежит за пределами этих жалких уловок. (По этой причине многие люди, воспитывавшиеся в фундаменталистских традициях, так много страдают и так яростно защищают свои убеждения. Их дух уже перешагнул через оскудевшую панацею паллиативных пророчеств, но эго по-прежнему пугается и сопротивляется, забывая о том, что некогда их же проповедники говорили: «Умри, чтобы жить».)

Юнг рассуждал об этом так: «Повсеместно бытует ложное представление о психоанализе как о “лечении” в больнице, куда можно лечь на какое-то время, а потом выписаться после выздоровления… Аналитическую психотерапию можно описать как реорганизацию имеющейся психической модели отношения к окружающему с помощью врача». Однако никто не обещает, что после этой реорганизации в жизни всегда всё будет гладко. Из-за присущей ей сложности и автономности жизнь всегда остаётся вне нашего контроля. Более того, само слово «лечение» в этих фантазиях вводит в заблуждение. Жизнь – это не болезнь, а невроз – это не раковая опухоль, которую нужно вырезать. То, к чему мы приходим сегодня, нужно обязательно пересматривать завтра, потому как психика – это движущийся поток, и любое, казалось бы, удачно принятое решение сегодня оборачивается проблемой завтра. По этой причине Юнг добавил: «Не существует таких изменений, которые сохраняют свою безусловную актуальность на длительное время. За жизнь нужно браться каждый раз заново».

Если мы понимаем, хотя бы на время, что́ мы делаем и зачем, наше эго может сместить баланс в сторону расширения, а не сжатия. Оказавшись на перепутье выбора, мы должны немедленно обратиться к себе со следующим вопросом: «Этот путь, этот выбор способствует моему расширению или сжатию?» Обычно ответ приходит сразу. Но если нет, нужно продолжать спрашивать, и мы его обязательно получим. Здесь мы видим, какую роль эго может сыграть в присутствии угрожающих сил, соперничающих за первенство внутри нас. Приведу простой пример: будучи завзятым интровертом, я всё равно постоянно выступаю перед аудиторией. Я начал преподавать в колледже, когда мне было 25 лет, но до сих пор перед выходом на публику меня прошибают, как я их называю, «неврастенические припадки». У меня всё начинает болеть, резко пропадают силы и появляется убеждённость в том, что мне совершенно нечего сказать, кроме прописных истин. И всё же жизнь зовёт, и как бы мы себя чувствовали, если бы слышали зов и не стали отвечать на него? Разве лучше продолжать бежать от своих страхов и страдать от постепенно просачивающейся в нашу жизнь фальши? У каждого из нас есть призвание, призыв к индивидуации, уготованное богами предназначение, которое нужно исполнить в этом мире за небольшой отведённый нам срок. В этот момент сознание может и должно проявить себя и сместить баланс сил. Поэтому я говорю себе: «Прекрати ныть. Это всего лишь невроз, объединивший усилия с голосами из прошлого. Такова цена за билет в жизнь. А без билета в жизнь не пустят».

Душа всегда понимает и страдает от досады, когда мы опускаем руки или терпим неудачу. Разве можно было себе представить, что однажды нас убедят видеть в психопатологии друга, ибо она суть набатный колокол, тревожный сигнал, который предупреждает о том, что мы идём наперекор велению души. С признательностью улавливая эти проявления смятения духа, мы можем научить эго жить в гармонии с другими, несопоставимыми с ним сущностями. Психопатология, можно сказать, выступает за экологию души. И теперь предостережённое и бдительное эго призывают соответствовать интересам души.

Каждый день зовёт переступить за пределы. Каждый день разворачивается битва между регрессом – желанием провалиться обратно в сон наивности, зависимости, бессознательности – и прогрессом, который призывает принести тайну земного воплощения в неизведанное, но благодатное поле возможности стать человеком.

Страх, скепсис и апатия борются внутри каждого из нас, но, несмотря на них, та же непреодолимая тяга влекла наших предков через бушующие моря к ожидавшим их новым землям, хотя они навсегда оставляли за спиной дом и родных. Мы унаследовали тот же генетический код, что присущ герою из стихотворения Теннисона – Улиссу. Данный код неукротимо вёл этого просоленного, измученного качкой мореплавателя древности вперёд:

И смурый дух объят желаньем

лететь за знанием сорвавшейся звездой —

за дальний край изведанного мира.

Миссия привела героя домой. Своя миссия, своя Итака ждут каждого из нас, приглашая проявить всё, на что мы способны, чтобы однажды отыскать обратную дорогу домой, к самому себе.

Глава вторая

Дзэнский парадокс: то, кем ты стал, есть твоя главная проблема

Люди – творения бесконечно адаптирующиеся. С самого начала наш способ приспосабливаться к миру состоит из предубеждения перед каждым новым моментом и потенциального саботажа препятствий, ведущих к развитию деятельности в будущем. Тяжело признать, что те приёмы, которыми мы успешно пользовались на протяжении жизни, сегодня ограничивают нас отбирающими силу и сдерживающими посланиями из прошлого. По этой причине снятие тесных оков вызывает нестерпимую тревогу, располагает к повторениям, рационализации и застою. Только когда мы осознаём ту власть, которую имеет над нами прошлое, мы получаем шанс вырваться из-под его гнёта и вырасти над собой, удовлетворяя потребность души.

Роберт Фрост писал: «Прости, Господь, мои насмешки над тобой, и тогда я прощу ту злую шутку, что ты сыграл со мной». Создаётся впечатление, что у Фроста, умудрённого сединами поэта из Вермонта, имеются претензии к вышеозначенной особе, однако он признаёт, что едва ли получит какие-либо объяснения или додумается сам, в чём был смысл этой шутки. Сэмюэл Беккет в пьесе «В ожидании Годо» помещает двух своих персонажей, плохую копию комедийного кинодуэта Лорела и Харди, на бесплодную равнину, а затем на протяжении двух часов заставляет их размышлять над тем, зачем они здесь, что им следует сделать, и кто – если он придёт – поможет им во всём разобраться. Большинство полагало, что Беккет описывал эпоху между двумя Божественными Законоцарствиями, а парочка бродяг ожидает ответов и спасения от Бога, причём Бога любого. Но Беккет на это отвечал: «Если бы я имел в виду Бога, то я так бы и написал – Бог». Во Франции, а Беккет изначально написал пьесу на французском, милым прозвищем Шарло[12] называли Чарли Чаплина – обожаемого Маленького бродягу. Так что если бы этот «бог» и правда объявился, то в нём было бы куда больше от героев Чаплина, чем можно предположить, учитывая общепринятую репутацию Всевышнего.

Британский драматург Гарольд Пинтер написал пьесу, которую я смотрел в одном из небольших нью-йоркских театров в 1965 году, – она называлась «The Dumbwaiter», или «Кухонный лифт». По сюжету двое потрёпанных гангстеров сидят в подвале в ожидании деталей предстоящей операции. Тем временем сверху спускается кухонный лифт для подачи блюд, в котором лежит листок с написанным на нём заказом на очень изысканные блюда. Чтобы не раскрывать свои истинные гнусные намерения, бандитам приходится кое-как сварганить заказ из жалких припасов и отправить лифт обратно. Ситуация повторяется, и ещё раз, с каждым спуском становясь все более абсурдной. Когда наконец все ресурсы исчерпаны, герои вынуждены криком сообщить об этом заказчикам – им больше нечего предложить их возросшим аппетитам. (Обратите внимание на название пьесы «The Dumbwaiter» (в прямом значении «кухонный лифт»), состоящее из слов dumb и waiter. Персонажи невежественны (по-английски dumb), не могут говорить (также по-английски dumb), и единственное, что им остаётся, – это ждать (wait), пока сверху им не дадут внятные инструкции.) Затем приходит сообщение о том, что убить нужно одного из их парочки, а убийцей назначают второго. В этой аллегорической зарисовке, когда двое находятся на нижнем уровне сознания в ожидании ясности, но вместо этого тратят все свои ресурсы без остатка и остаются с пустыми руками на поле боя, легко усматривается потеря мистической связи, которую испытывают многие наши современники, с заботливым и оберегающим божественным порядком, с толкованием происходящего и с трансцендентным Другим. Ещё она напоминает, как в «Ответе Иову» Юнг страстно грозил кулаком Яхве. Во всех приведённых примерах человека оставляют без доступа к пониманию картины мира, без разъяснений относительно цели, и ему приходится приспосабливаться, чтобы выжить. Иногда человеку доступны только адаптации, но не ответы на вопросы, почему, во имя чего, как это вписывается в общую канву повествования и существует ли это общее повествование.

Иронично получается. Мы всё ещё здесь благодаря тому, что наш вид – один из многих появившихся на земле, но пока не исчезнувших под давлением суровых условий – обладает умением приспосабливаться. Адаптация обеспечивает выживание, а неспособность адаптироваться ведёт к истреблению. Возьмём, к примеру, работу писательницы о природе и моей подруги Барбары Хёрд. В последней книге «The Epilogues: Afterwards on the Planet», или «Эпилог: Планета после нас», она оплакивает безвозвратно ускользающее великолепие природы и приводит пример, с которым столкнулась лично. Когда она плавала на Галапагосских островах с огромными величавыми морскими черепахами размером с небольшого бегемота, то узнала, что черепаха-мать по велению инстинкта покидает безопасное пространство ласковых морских волн и выбирается на берег, где попадает в полное распоряжение недремлющих хищников. Она делает кладку, возвращается в воду, а яйца на восемь недель остаются созревать. На момент откладывания зародыши в яйцах не имеют пола. При температуре ниже 26 градусов из них получаются самцы, а если становится жарче, то вылупляются самки. Из-за глобального потепления в последнее время соотношение между самками и самцами составляет 99 % к одному. Барбара подчёркивает, что ни один вид не может выжить при настолько неравном соотношении полов, и совсем скоро эти поразительные создания останутся только в наших воспоминаниях, заняв своё место в печальном списке роковых достижений человечества. В то время как мы выживаем благодаря способности адаптироваться, другие виды исчезают, потому что их судьба связана не с адаптацией, а с преемственностью.

Представители нашего вида – самого хрупкого, самого сложного – нуждаются в родительской защите дольше всех других созданий природы до тех пор, пока не научатся самостоятельно добывать себе пропитание. Жизнь неотделима от тяжких испытаний, и условия, в которых психотравмы появляются, опосредуются или усиливаются, зависят от того, в какой семье нам выпадает расти, в какой обстановке мы вынуждены развиваться. Закон природы жесток и неумолим: не сможешь приспособиться – умрёшь. А к чему мы приспосабливаемся? Сколько так называемых особенностей личности, сколько рефлексивных стратегий запускают бесконечные травмирующие нападки окружающего мира на беззащитного ребёнка? Кому удаётся жить, исходя из своей подлинной сущности? Под действием каких сил складываются наше мировосприятие и механизмы психической защиты? Насколько послушно мы принимаем перемены, заменяя старые адаптации на новые, более актуальные и целесообразные в постоянно меняющихся окружающих условиях? Т.С. Элиот в трагедии «Убийство в соборе» пишет, что в мире дезертиров единственный идущий верным направлением человек кажется сбившимся с пути. Что нам присуще от рождения и кем мы стали из-за адаптаций?

С тех пор как я начал изучать психоанализ в Цюрихе, мне неоднократно приходилось сталкиваться с одним фактом, который было тяжелее всего принять: то, кем я стал, и было моим самым главным препятствием. То, кем я стал, кем стали мы все – это серия ответных реакций. Нагромождение переплетающихся между собой причинно-следственных связей управляет нашими решениями, заставляет их придерживаться и в итоге создаёт наши истории и шаблоны поведения. В качестве наиболее душераздирающего подтверждения этому приведу слова одной женщины из Викторианской эпохи, которая после смерти мужа записала в дневнике, что и его, и её жизнь превратилась в «череду ответных реакций». Когда не стало её мужа Эдварда, архиепископа Кентерберийского, она поняла, что у неё напрочь отсутствует ощущение себя как личности – настолько сильно у неё было развито умение приспосабливаться. Она чувствовала себя как лопнувшая нитка жемчуга, и в конце этой записи она возносит мольбу к Богу, чтобы он ниспослал ей индивидуальность. Конечно, этот пример относится к числу чрезвычайных, но подобные истории из прошлого не редкость, и их повторение можно обнаружить даже среди наших современников. Кем бы мы были без определённых условий, способствующих возникновению определённых адаптаций и паттернов, которые со временем срастаются с нами.

На протяжении многих лет меня просят подсказать, с чего лучше начать самоанализ, и я всегда отвечаю: «Начинайте с шаблонов поведения, особенно с тех, которые смущают сильнее всего, возможно, саморазрушительных или причиняющих вред другим. Мы не творим безумства: мы всегда поступаем логично, если понимаем активизировавшуюся интрапсихическую предпосылку или “идею”». Хотя мы не способны взаимодействовать с бессознательным напрямую, мы можем прорабатывать паттерны в обратном направлении, чтобы по частям собирать полное представление об «идее» или предпосылке, с которой внутри нас всё началось. На другом конце шёлковой нити, которая скользит змеёй через самые плотные слои личностной истории, находится сложный, сформированный аффектами сценарий с привязанным к нему поведением. Под действием катализатора запускается сценарий, и неразрывно связанное с ним поведение выходит на передний план. Со временем эти механизмы превращаются в паттерны поведения, с которыми мы настолько сживаемся, что, даже когда их присутствие становится очевидно, мы прибегаем к рационализации и резюмируем: «Уж такой я человек» или «Я всегда был таким». Редко мы готовы признать, что наблюдаемое и даже одобряемое собственное поведение суть непроизвольно всплывающая история и набор связанных с ней адаптаций.

Нам невдомёк, что только что совершённый поступок – агрессивная реакция, бегство или приспособленчество – уходит своими корнями в далёкое прошлое. Мы недоумеваем: «Почему я так повёл себя вчера? Что на меня нашло?» Редко мы догадываемся, что сегодняшнее поведение зародилось в том месте и времени, когда ещё не было возможности его осмыслить и принять другое решение. Не удивительно, что паттерны прирастают, последствия нагромождаются и мы перестаём узнавать самих себя. Мы и вообразить не можем, что живём в заложниках слепой указки судьбы и знай себе приспосабливаемся к её крутым поворотам. Но самое неприятное – что мы накладываем обусловленное прошлыми впечатлениями поведение на новые ситуации (а каждый момент нашей жизни представляет собой совершенно новую ситуацию) и считаем, что сложившиеся обстоятельства ограничивают нашу реакцию только повторением старого доброго шаблона. До тех пор, пока мы не удовлетворим исходящее изнутри требование к росту и не решимся на новый и трудный опыт, как, например, тот, который мы пытаемся получить здесь, мы едва ли сможем вырваться из оков устоявшегося шаблона. Не удивительно, что мы часто ощущаем, будто «упёрлись в стену», выгорели, потеряли направление, заскучали. Ощущение тупика – это отсутствие направляющей энергии, и когда мы входим в колею этой истории и связанных с ней адаптаций, то теряем управление и позволяем потоку из прошлого нести нас вперёд. Скотт Фицджеральд завершил роман «Великий Гэтсби» строчкой, которая выгравирована на их общем с супругой Зельдой надгробии, установленном на церковном кладбище в Роквилле, в штате Мэриленд: «Так и плывём мы, направляя лодки против течения, а оно уносит нас в прошлое». Какая грустная, но жизненная эпитафия.

У каждого из нас есть хорошо знакомые «трясины». Мы часто сокрушаемся над слабостью своей воли, которая не даёт нам выбраться из того места, где мы завязли. Но мы не понимаем до конца, насколько глубоко в нашей личностной истории зарыты эти адаптивные реакции и что они возникли в качестве самозащиты и как средство спасения от тревоги. Что бы мы делали, оставленные без защиты, без возможности унять тревогу? Мы бы оказались полностью во власти угроз, исходящих из внешнего мира. Однако наша защита в то же время выстраивает вокруг нас тесные рамки – раз приспособившись, мы уже не можем без предубеждения смотреть на новое. То, что сослужило свою службу раньше, теперь накрепко привязывает нас к прошлому и лишает воли. Учитывая, что большинство паттернов поведения возникли из-за ограниченных способностей и скудных ресурсов уязвимой детской личности, можно пронаблюдать, как эти «трясины» утягивают в прошлое, подрывают и саботируют окрепшую, опытную, имеющую доступ к широкому диапазону поведенческих реакций личность взрослую. Также учитывая, что покидание болота автоматически повышает уровень тревожности, мы понимаем, почему стараемся рационализировать, повторяться и сидеть на одном месте. Там, где постоянно возникает тупиковая ситуация, можно отыскать конец невидимой нити, протянувшейся в глубинные области психической истории человека. Когда человек пытается вырваться из трясины, эта нить натягивается. По ней проходит короткий электрический импульс, который активирует тревогу и защищающий от неё древний механизм. Таким образом адаптация, которая некогда защищала ранимые части нашей личности, не даёт выбиться из старой колеи. На Западе ещё остались места, где видны глубокие борозды от колёс тяжёлых старых обозов, на которых переселенцы прокладывали путь в Калифорнию и Орегон. Такие же следы выдавлены и на нашей психике, и они углубляются с каждым повторением защитного сценария. Поэтому перемены, рост, индивидуация даются с огромным трудом. Развитие требует от нас покинуть кажущийся защищённым уголок и выйти на открытую местность. Поэтому ничего удивительного, что мы предпочитаем оставаться в трясине.

Отчасти проблема изменений коренится в готовности заново проигрывать прошлое вкупе с архаичной экзистенциальной тревогой. Но мы забываем о том, что в нашу жизнь пришла другая личность, обладающая благоразумием, здравым смыслом, жизненным опытом, многочисленными вариантами поведения и, самое главное, психической устойчивостью, которая была недоступна ребёнку. Эта новая личность и есть мы сами. Неизбежное взросление и острая необходимость поднимают нас над миазмами прошлого и возносят в настоящее, где мы обладаем большей силой и властью. Однако внутри каждого из нас сохраняются заболоченные места уязвимости. Прежде всего архаичная специфика защитных комплексов в подавляющем большинстве случаев заставляет «катастрофизировать» и представлять себе наихудшие исходы из возможных. Например, перспектива необходимости «высказаться» в детстве во многих вселяла ужас, и теперь она катастрофически искажается до «партнёр меня бросит, и мы никогда не будем больше вместе» или чего-то подобного. Пример ещё одной установки: «Если я буду откровенным, то пострадаю от бушующего гнева другого человека и не смогу вынести этого». В большинстве случаев худшее не случается. А если страшное всё же произойдёт, то врождённая или приобретённая психическая устойчивость взрослой личности поможет нам перебраться на другой берег этой ситуации. Только смена детской точки зрения, только отказ от восприятия обычных ударов судьбы через призму гиблого болота травмы развития поможет освободиться, вырваться из этой топи. Как однажды на лекции высказался Фрейд, наша задача перейти от невротического страдания к дежурному страданию, которое предполагает обычная жизнь. Как говорил Льюис Кэрролл: «Нам, как детям, сильнее хочется играть, когда приходит время спать». Когда мы находим в себе силы сделать этот переход, мы взрослеем, превращаемся в «больших», которые в состоянии справляться с дежурными страданиями жизни.

В качестве иллюстрации к обширному набору защитных механизмов, которые мы приобретаем в период взросления, давайте рассмотрим следующую схему:

Экзистенциальные адаптивные паттерны

1. Подавление:

А. Избегание: уклонение, прокрастинация, супрессия (угнетение), репрессия (вытеснение), проецирование на других, притупление чувств, нестабильность внимания, диссоциация.

(Расстройства личности: избегающее, шизоидное, шизотипичное.)

В. Комплекс власти: демонстрация власти над ближним с помощью грубой силы, контролирующее поведение, манипуляции, пассивная агрессия.

Доброкачественный комплекс проявляется через обучение, рост и способность справляться с жизненными трудностями.

(Расстройства личности: антисоциальное (социопатическое), обсессивно-компульсивное.)

С. Повиновение: готовность дать миру то, что он требует, уступчивость.

(Расстройства личности: зависимое расстройство личности, созависимость.)

2. Отвержение:

А. Дефицит идентичности, существенный удар по самооценке:

1. Самосаботаж, избегание, поведение, направленное на самоуничижение.

2. Гиперкомпенсация за счёт грандиозности.

(Расстройства личности: параноидальное.)

В. Комплекс власти: использование других с целью нарциссического самовозвеличивания.

(Расстройства личности: нарциссическое, истерическое.)

С. Бесконтрольная потребность в самоутверждении, чрезмерное желание одобрения окружающих.

(Расстройства личности: пограничное.)

Экзистенциальный философ Мартин Хайдеггер считал, что нас «забрасывают в жизнь» (нем. geworfen). И вот мы здесь, обнажённые, одинокие, брошенные на милость богам, неизвестно что уготовивших нам. Мы нуждаемся в защите до тех пор, пока сами не сможем добывать себе пропитание, не встанем на ноги, не научимся сносить удары судьбы. А до тех пор нашему выживанию и благополучию угрожают два ключевых негативных фактора: подавление и отвержение. Эти угрозы сопровождают нас на протяжении всей жизни и зачастую превращаются в угнетателей, которые самостоятельно принимают решения, создают шаблоны и отравляют отношения. За известным исключением большинство стратегий, которые мы разрабатываем в детстве с целью приспособиться и защититься, мы проносим с собой через годы во взрослую жизнь и активно используем в качестве ведущих, пытаясь справляться с повседневными трудностями. Кажется, что эти некогда полезные механизмы защиты внутри нас оформляются в некий управляющий орган, который даже можно назвать «теневым правительством». Они исподтишка управляют нашей жизнью до тех пор, пока мы не доберёмся до достаточно высокого уровня сознания и психической силы, чтобы сбросить надетое ими ярмо со своей души.

Подавление

Каждого из нас жизнь заставила усвоить урок, который звучит примерно так: «Мир большой, а ты – нет. Мир силён, а ты – нет. Вот и всё, на несколько десятков лет придётся примириться с этим экзистенциальным несоответствием». Наши ограниченные возможности очерчивают пределы вокруг способности делать выбор, однако богатая палитра адаптаций создаёт практически ничем не ограниченный диапазон возможных стратегий. Сталкиваясь с вездесущей и неизбежной травмой подавления, мы выбираем один из трёх основных вариантов поведения: избегание, повиновение и, по возможности, захват власти.

Наша первая и самая примитивная линия обороны – это избегание, и мы прекрасно умеем избегать любых реальных или предполагаемых угроз, которые фиксирует наша чуткая система сигнализации. Первая и самая примитивная тактика – это простое уклонение, а простейший защитный механизм – отрицание. То, что я отказываюсь принимать, попросту не существует, не происходит, не представляет собой угрозу. Я заткну уши пальцами, закрою глаза, не пойду к специалисту и не буду узнавать неприятную правду до тех пор, пока обстоятельства меня не вынудят сделать это. За отрицанием стоит простое уклонение: на всякий случай спрячься, не связывайся с задирой на детской площадке, не ходи на матанализ, если получится сбежать, и так далее. В период становления личности мы довольно скоро открываем для себя прокрастинацию, которая заключается в оттягивании неприятного для нас занятия: мы не приступаем, когда нужно, к работе, например не считаем налоги, и надеемся на то, что всё каким-то волшебным образом решится само собой. Некоторое облегчение от стрессовой ситуации нам даёт супрессия: мы тянем резину и договариваемся с собой заняться проблемой позже. Иногда подавление идёт на пользу, потому что позволяет в первую очередь заняться более неотложными делами. («Я разделаюсь с этим, но только на следующей неделе, потому что мне сперва нужно закончить с другим вопросом».) Супрессия – это сознательное, волевое усилие, и мы понимаем, что, ведя себя таким образом, пускаемся на уловки. Репрессия же, которую так подробно изучали Фрейд и Брейер, – это бессознательное блокирование неминуемой опасности. Мы вытесняем её в подсознание, однако она никуда не уходит, вместо этого запечатываясь где-то внутри нас: перетекает в тело и превращается в психосоматическое расстройство. Она выдаёт себя через неосторожно оброненные фразы, забывчивость, скрытые мотивы или ночные кошмары. Фрейд называл это «возвращением вытесненного в бессознательное». Вытесненное словно убитое во втором акте чудище – в третьем акте оно всегда возвращается ради мести.

Мы отрекаемся от всего, что противоречит нашим ценностям или угрожает идеалам эго, за счёт проецирования собственных отвергнутых качеств на других. «У Кассия сухой и тощий вид, а всё от дум: такой народ опасен»[13]. Мы открещиваемся от собственных тайных мыслей. Юнг филигранно описал, как мы проецируем на других Тень – те части своей личности или группы, которые наше сознание считает пугающими и идущими вразрез с желаниями. Как верно подметил Христос: я вижу соринку в глазу брата своего, но не замечаю бревна в своём глазу. В совокупности это проецируемое отречение привело к фанатизму, расизму, сексизму и насилию, которые раздирают нашу историю. Только когда инаковость Другого проглядывает сквозь брешь в нашей проекции, у нас появляется шанс увидеть его в истинном свете: перед нами собрат, личность, человек менее ужасный, чем мы сами. Работать с Тенью решаются редко, потому что это занятие требует обратить сознание на то, чего мы пытаемся избежать, поэтому теневые проекции стараются не рассматривать. Наш мир раздирают проекции Тени – это происходит сейчас и так было всегда. Очень тяжело отыскать подходящее пространство, где мы могли бы встретиться со своими недругами и воспринять их такими, каковы они есть, отбросив навязанные Тенью заблуждения. Учитывая, что проекции берут начало в бессознательных защитных приёмах, человеку проще оставаться в трясине невежества, предпочитая её комфорт необходимости допускать предосудительное в себе самом.

Когда мы размышляем о своих болезнях и расстройствах и о том, как массовая культура предлагает их лечить, то обнаруживаем, что единственный сколько-нибудь существенный вклад массовой культуры в улучшение ситуации – это создание назойливого, отвлекающего, притупляющего чувства гула. Куда бы мы ни пошли, нас всюду оглушает шум, блеск новых вещей и неисчислимые соблазны что-нибудь купить – не важно что. Сегодня люди считают друзей по количеству подписчиков в социальных сетях, их ценности витают в воздухе лёгкой пыльцой, готовые приклеиться к любой усладе, их философия проистекает из уст таких мудрецов, как семейство Кардашьян и других знаменитостей вроде Пэрис Хилтон. Последняя однажды выразила надежду на существование жизни после смерти, поскольку если бы её не существовало, то было бы очень, очень скучно. (Знаменитости прославлены единственно своей известностью. Им нет нужды добиваться чего-то большего, чем гротескные задницы, или изрекать нечто жизнеутверждающее.) Если утолить тревогу помогает отвлечение и притупление чувств, то зачем нам разбираться с тем, чего мы пытаемся избегать? Зачем нам искать ответы на извечные вопросы: кто я, зачем я здесь, на что я должен потратить свою жизнь? Если Сократ, который сказал, что неосмысленная жизнь не стоит того, чтобы её жить, был прав, что же нам делать со множеством душ, которые, придя на землю, ни разу не задумывались над вопросами, которые придают жизни вкус и интерес? И что нам делать с культурой, которая поощряет сонное оцепенение души? Такая культура ятрогенна, то есть обеспечивает ухудшение состояния, а не выздоровление, и в этом заключается проблема.

Последней стратегией избегания является диссоциация. В крайнем проявлении избегание жизненных трудностей выливается в диссоциативное расстройство личности. В действительно травмирующих обстоятельствах, как выразился мой коллега Дон Калшед, эта крайняя мера демонстрирует изощрённые попытки самости обеспечить выживание духа. Рано или поздно всё, чего мы избегаем, появится у нас на пороге. Как красноречиво по этому поводу выразился Юнг, подавляемое имеет склонность проявляться тем или иным способом в нашей жизни, и мы называем это судьбой. Мы, сами того не ведая, сеем семена своей будущей судьбы.

Следующую линию обороны за избеганием образует повиновение натиску Другого. «Иди на уступки», «Дай им всё, что они хотят, и они от тебя отстанут!» – так мы увещеваем себя. Мы срослись с этой установкой, которую ежедневно подкрепляло зависимое положение, которого невозможно избежать в детстве. Она делает людей инфантильными, вынуждает их бежать к «мудрецам» и спрашивать, как поступить, или ещё лучше – просить решить проблему за них. Редко кто готов признать свою зависимость, но она проявляется в моменты кризиса, испытаний, поражения, утраты и разочарования. Гораздо большему количеству людей удаётся признать некую меру, которую сегодня называют созависимостью. Согласно правилам созависимости, Другой всегда сильнее. Он расстроится, если мы ослушаемся его. Другой имеет больше прав, чем мы. К тому же это ведь не у нас проблемы с зависимостью, не так ли? Созависимость – это ещё одно наследие ранних установок о силе окружающего мира и о собственной слабости перед лицом этой силы.

Со временем созависимая личность теряет связь с мудростью и руководством самости. В худшем случае она становится психическим хамелеоном, который меняет окраску в зависимости от обстановки, в которой находится. Американская психиатрическая ассоциация какое-то время подумывала включить созависимость в «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам», библию современной диагностики. Но страховые компании выступили против этого предложения, – как будто их голос должен учитываться при решении таких важных вопросов! – и Ассоциация отказалась от своей идеи, потому что если какой-либо диагноз можно поставить подавляющему большинству представителей той или иной культуры, то эту особенность уже нельзя считать болезнью, патологией. Вылечиться от созависимости невероятно сложно, потому что она представляет собой рефлекторную реакцию на раздражитель. Но каждый из нас должен постараться перестать непроизвольно реагировать, должен научиться обращаться к своим чувствам и суждениям, на которые мы имеем полное право, и поступать в соответствии со своими интересами. По этой причине я иногда называю себя «выздоравливающий Славный парень». С детства нас всех учили быть очень, очень хорошими. Такая бессознательная «приятность» – это патологическая потеря связи со своей душой, а в этом нет ничего хорошего. Антиподом бессознательной приятности выступают аутентичность и целостность личности.

Третий категорический ответ на подавляющее величие окружающего мира и собственной ничтожности в сравнении с ним требует демонстрации власти. В самой пошлой форме она проявляется, когда один человек убивает другого из-за неповиновения. Внутри каждого диктатора сидит напуганный, забитый ребёнок, ослеплённый желанием компенсации. У каждого из нас бывают минуты, когда комплекс власти берёт верх и заставляет совершать поступки, о которых мы потом жалеем, – впрочем, если утруждаем себя анализировать и взвешивать последствия. Разве бывают отношения без силы? Сила как таковая не представляет собой проблемы. Сила – это энергия, которая помогает нам решать жизненные задачи. Сила, обратившаяся в комплекс, становится слепой, неразумной, жестокой и неспособной к анализу. Всякий раз, когда мы чувствуем себя наиболее слабыми, наиболее уязвимыми, наиболее смущёнными, комплекс силы проявляется с наибольшей вероятностью. Когда человек чувствует себя бесправным, он прибегает к пассивно-агрессивным стратегиям. Например, начинает контролировать другого путём изощрённого саботажа: «Ты не выполняешь взятых на себя обязательств», «Ты постоянно опаздываешь», «Ты негативно влияешь на ситуацию» и тому подобное. Пассивно-агрессивное поведение всё равно демонстрирует агрессию. Это сила слабых, которая иногда бывает губительной.

Разумеется, существуют доброкачественные формы комплекса власти, и наша попытка установить диалог, чтобы научиться друг у друга новому, – одна из них. Мы учимся, путешествуем, собираем информацию – словом, делаем всё, чтобы расчистить для себя пространство на этой суматошной перевалочной базе, которую мы называем жизнью. Такие инструменты, как воля, медитация, трактование сновидений, посещение семинаров и курсов, книги и тому подобное, представляют собой русла для конструктивного направления власти.

Каждая из этих стратегий – избегание, повиновение, власть – время от времени даёт о себе знать. Более того, нам необходимо пронаблюдать, как каждый из этих шаблонов функционирует в разных областях нашей жизни. Даже относительно психически здоровые люди должны смотреть на себя со стороны и исправлять или модифицировать своё поведение. Мы называем их «здоровые невротики». Но существуют и те, кто по причине отягощённой биохимической наследственности или, что встречается чаще, всепоглощающего травматического опыта не могут поступать иначе, кроме как де-факто служить этим стратегиям. Эти обстоятельства мы называем «расстройства личности», которые с большим трудом поддаются лечению и коррекции. Такое впечатление, что вся жизнь этих людей сконцентрирована вокруг стратегии защиты и им нечего рассчитывать на освобождение от этой стальной хватки.

Отвержение

Ещё одну экзистенциальную тревогу представляет собой отвержение. При появлении на свет, в самом своём уязвимом состоянии, без защиты и заботы Другого мы попросту погибли бы. Даже во взрослой жизни радикальное отвержение, как в случае с отбыванием наказания в одиночной камере, приводит к развитию «анаклитической депрессии». Человек – существо социальное, и без общения, прикосновения, человеческого взаимодействия в какой-либо форме системы нашего организма дают сбой, что приводит к обездвиживанию, заболеваниям физического тела и душевным недугам. Некоторые считают, что наша потребность в Другом навсегда остаётся неудовлетворённой и какая-то часть нашей личности будет неизменно ощущать себя покинутой и забытой. Однако многим в большинстве случаев удаётся с этим справиться. Последняя пандемия, несомненно, из-за изоляции довела людей до отчаяния. В настоящее время в нескольких странах даже введены должности на уровне кабинета министров, отвечающие за решение проблем одиночества в обществе. Но большинство из нас справляется с недостаточным проявлением чего бы то ни было в своей жизни с помощью трёх основных реакций, по аналогии с реакциями на угрозу подавления.

По своей сути наши субъективные реакции на спонтанно обрушившиеся обстоятельства сводятся к тому, что мы – дети, взрослые, находящиеся в условиях стресса, – начинаем практиковать «магическое мышление», чтобы объяснить внешние события через внутреннее состояние психики в данный момент. Эта особенность заставляет ребёнка, а иногда и взрослого, приходить к выводу, что он есть результат того, что с ним случилось. Вместо того чтобы воспринимать себя как самостоятельный, обладающий собственной волей организм, мы воспринимаем внешние условия, такие как отсутствие любви в семье, эмоционально травмирующая атмосфера, злоупотребление наркотиками и алкоголем, неблагоприятные социальные условия и дух времени, как утверждения о нас и для нас. Мои родители выросли в бедности, а я – в трудные времена, поэтому одна из онтологических установок, которые я вынес из окружавших меня обстоятельств, заключалась в полной убеждённости, будто бы я от рождения неполноценен. Мне казалось, что я не имею права рассчитывать на что-то стоящее, просить о большем или считать себя достойным лучшего. (Сразу вспомнилась старая шутка: «У меня комплекс неполноценности, только он недостаточно хороший».) Каждый из нас в какой-то момент жизни испытывал нехватку чего-либо и в дальнейшем сделал это ощущение неполноценности определяющим аспектом своей личности.

Соответственно, первая разновидность реакции на отвержение – это отождествление себя с недостаточностью: «Этого мира мало. Всегда всего мало, а значит, и меня мало». Это предположение естественным образом приводит к ударам по самооценке, от которых часто страдает наш вид. Из этого преуменьшения берут начало два противоположных друг другу паттерна поведения. Первый и самый распространённый ведёт к самосаботажу, то есть к избеганию риска и возможностей, и самоуничижению. Многим знакома потребность в фундаментальном «разрешении» жить своей жизнью, испытывать свои чувства, хотеть того, что хочется, и реализовать свои желания любой ценой. Сколько раз мы сами подрезали себе крылья? Сколько раз мы подходили к развилке на жизненном пути и не сворачивали на неизведанные тропы? Как часто «если бы да кабы» окрашивает жизнь унылыми красками. На самом деле наша жизнь объективно полна возможностей, у нас могут быть скрытые таланты, интересы и энтузиазм, но мы выбираем привычное. Как правило, от самых старых предпосылок трудно избавиться, и мы приучаем себя довольствоваться, даже любить свои ограничения, потому как они с точки зрения личной безопасности уже знакомы и защищают от риска пройти путём настоящих жизненных испытаний. Мы живём в духоте тесных тюрем своей души.

Параллельно этой развивается обратная стратегия: у нас появляется склонность к гиперкомпенсации за счёт внешних атрибутов власти, успеха, достижений: «Посмотри, какой у меня дом, посмотри, какие у меня гениальные, талантливые дети, посмотри, какие символы статуса я выставил перед домом». Людей из этой категории постоянно преследует страх раскрытия их неполноценности и обмана. Они с ужасом представляют, что однажды к ним на порог явится специальная комиссия, которая во всеуслышание объявит, что они ровным счётом ничего из себя не представляют. Совсем скоро «они вычислят меня, значит, мне нужно работать усерднее, чтобы приобрести ещё больше символов власти и успеха. Интересно, когда их наберётся достаточно, чтобы доказать мою состоятельность?» Разумеется, ответ «никогда». Приходит на ум остроумное высказывание Пёрл Бейли: «Думают, что они есть, а они уже перестали быть».

Вторая стратегия – это бесконтрольная потребность в самоутверждении, эмоциональная зависимость от других. Потребность в одобрении является неотъемлемым качеством человека, потому как ни один из нас не в состоянии полностью соответствовать множеству испытывающих на прочность требований, которые предъявляет к нам жизнь. Однако эмоциональная зависимость отпугивает от нас окружающих. У каждого был опыт общения с человеком, которому постоянно было что-то от нас нужно, и со временем мы переставали сносить это давление и отдалялись, а он оставался, как всегда, с пустыми руками. Ключевое слово здесь «бесконтрольная», или «чрезмерная». Как увидеть тонкие различия между ситуацией, когда я могу попросить о помощи в трудный момент, и ситуацией, когда мне необходимо самому разобраться со своим делом? В книге об отношениях, которую я назвал «Грёзы об Эдеме», сказано, что в отношениях – начиная от интимных и заканчивая отношениями с обществом – каждому из нас необходимо задать себе героический вопрос: «Что я должен сделать сам, чтобы не перекладывать этот груз на ближнего?» Я назвал этот эвристический вопрос «героическим», потому что он зовёт нас войти в энергетическое поле героя, продвигаясь по своему жизненному пути, взять на себя ответственность и самостоятельно завершить проект индивидуации. Это поступок любящего человека, потому как мы освобождаем близких, супругов, детей и товарищей от необходимости влачить на себе ношу нашей жизни и даём им возможность полноценно заняться своей.

Третий шаблон поведения в ответ на ощущение недостаточности уже хорошо нам знаком – это комплекс власти. На душе каждого человека есть нарциссические раны, которые наносили по самому средоточию чувства собственного «я». Даже если в детстве родители были от нас без ума, жизнь всё равно рано или поздно даст пощёчину. Придёт день, и судьба вынесет нас на обочину событий. Если этого ещё не произошло, просто дождитесь своей очереди. Поэтому в поведенческом арсенале каждого из нас есть неосознанные и осознанные манипулятивные приёмы, которые служат для нарциссического самовозвеличивания. Чем ближе отношения, тем выше вероятность воспроизведения чувства дефицита, пережитого в прошлом, и тем изощрённее будут силовые манёвры, которые захочется отрабатывать под прикрытием отношений. Поэтому «героический вопрос» всегда актуален.

Наличие нарциссических ран не делает нас отъявленными нарциссами. В отличие от классической этиологии Нарцисса, древнегреческого юноши, который влюбился в собственное «селфи», отражённое в воде, настоящий нарцисс смотрит в зеркало и не видит там никого. По этой причине ему требуется использовать других людей, чтобы восполнить ощущение пустоты. Как говорится в шутке про нарциссов: «Ну, хватит обо мне. Давайте поговорим о вас. Что вы думаете обо мне?» Нарциссическая рана никогда не затягивается, напротив, она обращается в бездну. «Что ты делал для меня последний раз?» Если нарцисс начальник или родитель, то находящиеся в его зоне влияния никогда не получают настоящей взаимности и заботы. Настоящий нарцисс будет напоминать о многочисленности своей свиты, станет называть в честь себя улицы или использовать других, а потом выбрасывать их за ненадобностью. Но его путь проложен по безлюдной пустыне и всегда заканчивается пустотой.

Мы должны рассматривать все упомянутые шесть шаблонов поведения как адаптивные меры, которые были необходимы и служили для защиты в прошлом. Необходимо проследить, как они продолжают играть свои разные по значимости роли и в сегодняшней жизни. (Быстро ещё раз их перечислим: избегание, повиновение, сила, а также выученное отождествление с недостаточностью, бесконтрольная зависимость от других и снова сила.) Если вы считаете, что какой-то из шаблонов не имеет к вам отношения, то как раз он и проявляется, пока вы сами того не сознаёте. Не стоит спрашивать других, как они умудряются вас выносить, если вы не готовы это услышать.

Теперь мы можем посмотреть, но без осуждения, на все эти рефлективно-адаптивные системы, которые превратились в автономные органы управления, руководящие принятием решений, шаблонами поведения и систематическими последствиями к добру или худу. Мы все растрачиваем попусту дарованные нам драгоценные часы, бездействуя в трясине тупика. Я рекомендую распечатать схему «Экзистенциальные адаптивные паттерны» и повесить её на видное место, чтобы каждый день анализировать себя и пытаться отыскать следы деятельности теневого правительства, осуществляющего контроль над вашей жизнью. Мы не творим безумства, мы поступаем логично, если понимаем, какая предпосылка из прошлого активизировалась. Когда мы узнаём шаблон, то можем сказать себе: «Это поведение обусловлено опытом бессилия, который я получил в отношениях. Я на самом деле бессилен? Могу ли я как взрослый человек поступить иначе, воспользовавшись изобилием настоящего момента и богатым арсеналом вариантов поведения, которые были недоступны мне в детстве?»

В процессе обучения практикам дзен-буддизма новичков знакомят с коа́нами, загадками или парадоксальными головоломками, на которые невозможно дать рациональный ответ. Цель этого упражнения – выбить эго из седла с помощью его же оружия, устанавливающего рамки восприятия, и создать условия для получения нового опыта от проживания первичного, настоящего момента. Дзенский парадокс нашей жизни заключается в том, что то, кем мы стали или должны были стать, теперь представляет собой главное препятствие на пути к более наполненной, ёмкой жизни. Те же самые адаптации, защитные механизмы и старые приспособленческие приёмы сегодня привязывают нас к ограничениям прошлого. Что-то должно расковать ржавые кандалы и вывести нас на встречу с настоящим моментом, чтобы прочувствовать его радикальное присутствие. Только таким способом мы сможем освободить свою жизнь от гнёта прошлого. Только так мы сможем начать расти в согласии с желанием своей души. Только так дух сможет объединиться с пробудившимся сознанием, чтобы полнее проявить себя в нашей жизни. Только так для меня слово «взрослый» начнёт означать нечто большее, чем крутая тачка и высокое положение в обществе. Только так я смогу начать служить чему-то более стоящему, чем собственные страхи. Только так я смогу разделить тяготы пути с Улиссом из поэмы Теннисона, который обращается к каждому из нас: «Ещё не слишком поздно новый мир найти… Деянием себя ещё отметить можно, достойным тех, кто в бой вступал с богами».

Глава третья

Необходимые вымыслы: психотерапия как критика «историй»

Человек – особое существо, которому необходимо прояснить ситуацию любой ценой. Поэтому мы превращаем свой опыт в «истории», и эти истории – вре́менные, локализованные, часто сформированные в раннем детстве – становятся определяющими нарративами. При всём этом разбор прошлых событий позволяет нам выйти на «метаистории», которым мы служим на протяжении многих лет. Терапию можно рассматривать как процесс распознавания и критического анализа наших оперативных или «мета-историй». До тех пор пока мы не выведем на чистую воду свои «нарративные интерпретации», мы остаёмся их пленниками. С помощью серии вопросов мы сможем исследовать те истории, у которых находимся в услужении, и переключиться на новые, чтобы помочь внутри себя раскрыться тому, что хочет выйти на свет.

Мы рассказываем себе истории, чтобы жить.

Джоан Дидион

Мы поговорили об умении приспосабливаться, которое помогало нам выживать и отыскивать своё место в жизни вопреки беспомощности. Ещё мы обсудили напряжённую атмосферу, которая царит внутри большинства людей бо́льшую часть времени из-за конфликта между обоснованным желанием находиться в безопасности, сытости и попытками избежать напряжения, пусть даже вездесущие жизненные испытания постоянно призывают нас к ответу. Между молотом и наковальней этих двух энергетических систем – потребностью в выживании и неоднозначной реакцией на жизненные трудности – неустанно выковывается нечто особенное и уникальное. Все животные рефлекторно реагируют на стресс, голод, опасность и желание, но одно непохожее ни на кого животное, возникшее из амальгамы бушующего моря и зыбучих песков, – впрочем, по большей части состоящее из воды, пышно убранной в скоропортящуюся оболочку из гумуса, – привносит новую грань в этот устоявшийся порядок вещей. Это животное умеет рассказывать и придумывать истории. Другие звери живут, повинуясь исключительно инстинктам, пульсирующим внутри, но мы, будучи необычными созданиями, научились отражать происходящее в повествовании. Иногда наши повествования затрагивают важнейшие вопросы поиска своих истоков, в другие минуты они помогают справиться с непосильной ношей страдания, порой они примиряют нас с окружающей действительностью, а бывает и так, что те же самые истории отбирают у нас свободу и запирают внутри надуманных образов. В одной древнееврейской легенде сказано, что Бог создал людей, чтобы ему было с кем обмениваться историями. Сразу же найдутся те, кто скажет, что боги – это тоже истории, хотя этот вымысел куда приятнее, чем мысль о том, что наша жизнь проходит в пустой, холодной ячейке огромного дома.

Хотя у наших историй есть неотъемлемая эстетическая составляющая, первая и основная задача, которую они решают, – это дать нам информацию, необходимую для выживания. Когда ребёнок впервые дотрагивается до горячего утюга, этот момент запечатлевается в истории, которая в дальнейшем его сопровождает и защищает. Но что, если эта история начнёт распространяться и на другие, схожие по форме блестящие объекты, имеющие шнур? В этом случае защитная история сразу же превращается в ограничивающий фактор. Человеку свойственно распространять свои измышления, передавать их как можно большему кругу слушателей, чтобы извлечь из своих историй ещё больше пользы. Вскоре на основе этих историй возникают суждения, которые диктуют поведение, и иерархии ценностей. То, что некогда служило для понимания и осмысления только что пережитого опыта, со временем превращается в фобии, идеологии, причины, сценарии и даже личные священные писания. Давайте рассмотрим пример. Когда моя дочь Тэрин только училась ходить, нас пригласил к себе на пикник ректор университета. Там её очаровала огромная мохнатая английская овчарка, и пёс тоже был рад с ней поиграть. Когда он толкнул её, она не смогла устоять на нетвёрдых ножках и полетела вниз с небольшого пригорка. А пёс радостно кинулся следом, наступая на неё, пока та катилась вниз. Достигнув подножья холма, она составила совершенно другую историю, в которой её проглотил страшный белый монстр. Примерно в то же время её ужалило какое-то насекомое, которое мы обобщённо назвали «пчелой». Через какое-то время эти две истории в её детском воображении слились в одну. Она стала называть всех животных «пчёлами», все они представляли собой угрозу и вызывали страх. Даже соседская собака доводила её до лёгкой панической атаки. Феномен – это её столкновение с силами природы, а эпифеномен – это история, которая помогла ребёнку придать смысл пережитой травме. В конце концов мы купили маленькую белую собачку размером не больше ботинка, которая, несомненно, относилась к категории «игрушки», а не «монстры», и пока собака росла, рядом с первой возникла новая история. Обе истории остались внутри, ибо ничего из случившегося с нами никогда полностью не изглаживается из памяти. Теоретически любая из них может всплыть на поверхность в любой момент. Невзирая на то что естественный процесс взросления превратил Тэрин в личность с телом взрослого и обширными внутренними ресурсами, эти две истории продолжали соревноваться за первенство. В итоге моя дорогая дочь живёт на севере Далласа и у неё аж три собаки. Очевидно, какая из двух историй помогла поместить примитивный феномен в контекст и стала доминирующей. Но появление более обширной истории не всегда помогает выйти из ситуации. Зачастую древние, архаичные истории продолжают диктовать своё восприятие мира и со временем облекаются в твёрдую форму. Они никуда не уходят и остаются с нами навсегда. Мы суть скопление историй, интерпретаций, эпифеноменальных толкований только что полученного опыта, которые помогают нам через повествование придать смысл происходящему.

Мой покойный сын Тимоти однажды прислал мне по электронной почте стихотворение «Встреча с собой», в котором ему пришла в голову «идея» историй. В последних двух строфах видно, что он находит утешение в историях и понимает их ценность. Хотя вымыслы и не стоит воспринимать буквально, они всё равно привносят в нашу жизнь свет посреди тёмных пучин окружающих тайн.

Наши представления о совершенстве —

нечаянно услышанные проклятья, нечаянно

упущенная из виду доброта,

или наши журналы и соседи —

настолько же абсурдны, как и идея о том,

что у нас есть вдосталь всего,

что осчастливит Бога

или что Богу желанно.

Разве у Бога столько же желаний,

сколько их у нас?

История знает и психопата, и

монаха, который поджёг себя во имя мира;

и разве есть такой Бог, которому нужно

что-то, кроме

нежного поцелуя,

который, я думаю,

изведал даже самый неисправимый грешник?

хоть раз?

Можно сделать вывод, что Тим не находился во власти своих историй, а сознательно играл ими, делая это одновременно и с юмором, и с убийственной серьёзностью. Ему была ясна вымышленная природа всех наших высказываний. Когда мы произносим слово «вымысел» или «фиктивный», мы не имеем в виду «фальшивый». Как раз наоборот. Слово «фикция» произошло от латинского глагола facere – «делать», от которого образовались слова fabric (фабрика) и factory (завод) – места, где производятся вещи. Вымыслы – это инструменты, необходимые для поддержания отношений со всем, что иначе осталось бы неизъяснимо. Эти инструменты приносят огромную пользу, помогая постигать непостижимое, но горе тому, кто забыл о вымышленной природе историй. Людям свойственно влюбляться в собственные творения, тяготиться в плену у собственных метафор. История изобилует примерами, когда люди одичало рвались проливать кровь, дабы утвердить превосходство «своей» истории над историей соседа. Думаю, ни одно войско не отправлялось на войну под громогласное: «Наша метафора лучше вашей, наша выдумка полезнее вашей».

Утрата воспоминаний о вымышленной природе историй буквально заточает людей в тюрьму. Помню, как в 1973 году в Арканзасе я выступал от имени Национального фонда гуманитарных наук и рассказывал, как исследования учёных помогают современному человеку понять, что именно имел в виду неизвестный автор Евангелия от Иоанна во вступительных строчках: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Тут одна взволнованная слушательница объяснила всей аудитории, а заодно и глупому докладчику, что её брат, вообще-то, посещал воскресную школу и всегда говорил, что в послании Господа, как оно было некогда записано, никоим образом нельзя менять ни единого слова. Тогда я поинтересовался, понимает ли её брат арамейский, на котором говорил Иисус, или греческий, на котором был записан священный текст. Она парировала тем, что оба вышеупомянутых лица, Иисус и Бог, говорили по-английски, в чём может лично убедиться любой дурак, раскрыв книгу. Ну а этому дураку пришлось продолжать свой доклад, как только вернулся дар речи.

Принимая во внимание потребность выживать и приспосабливаться, мы облекаем в «истории» свою среду и происходящее вокруг. Создание историй – это уловка, на которую мы пускаемся из любопытства и страха, чтобы настолько уразуметь неизъяснимое, насколько это возможно. В XIX веке Иммануил Кант сказал, что человек никогда не постигает Ding an sich (вещь в себе), но воспринимает лишь свои субъективные представления о ней. Учитывая, что каждый из нас стоит на своей субъективной почве, имеет за плечами свой опыт, вписанный в навязанные аналогичные шаблоны, «истории» об одном и том же событии получатся не похожими друг на друга. (Так, например, свидетели несчастного случая дают разные показания.) Каждому из нас доводилось возвращаться в места, где происходили действия прошлых лет, например, в школу, которая раньше была огромной и гулкой, а теперь парты и даже учителя кажутся крохотными. Но в прошлом, как нам часто напоминают истории, они были совсем не маленькими. В XIX веке из-за постепенного разъедания несущей конструкции незыблемого «объекта», то есть некогда бытовавшего восприятия Другого как неизменяемого, твёрдого и познаваемого, мы оставили реализм в пользу импрессионизма, затем экспрессионизма, дадаизма и абстрактного искусства. Нам пришлось «изобрести» феноменологию и глубинную психологию, чтобы изучить если не сам ускользающий объект, то хотя бы свои субъективные инструменты для наслаивания на него историй.

Французский поэт Гийом Аполлинер в одном из своих стихотворений назвал память cors de chasse, то есть охотничьим рогом, чей затихающий позыв уносится вместе с ветром. Мы храним в себе множество ложных, искажённых воспоминаний. Мы готовы поклясться, что всё произошло именно так, а минутой позже обнаруживается крайне правдоподобное свидетельство, которое заставляет полностью пересмотреть ход событий. Учитывая, что мы постоянно ведём «повествование» о своей жизни, мы с лёгкостью можем стать заложниками не того, что действительно произошло, а своей субъективной интерпретации, своей истории об увиденном. В лучшем случае истории получаются субъективными, вре́менными и локализованными, а самые основополагающие и настойчивые из них – те, что мы придумали в детстве. Начиная с младенчества, мы неустанно интерпретируем свой опыт. Выживание и благополучие ребёнка зависят от таких вопросов, как: «А Другой стабильный, надёжный и достоин доверия или всё наоборот?» Разумеется, выборка ребёнка ограничена небольшим кругом лиц, но придумывание историй, так называемых интерпретированных нарративов, – это единственный доступный ему инструмент, и он обязательно начнёт им орудовать во взрослых отношениях. Можно сказать, что этот вопрос, как и многие другие, в составе главных элементов уже содержит каскад предварительных допущений. Вот ещё несколько примеров таких вопросов: «Я имею право просить то, что мне нужно, или от этого станет только хуже?», «Мне позволено выражать собственную реальность или она должна меняться под действием очередных Sitz im Leben (обстоятельств), чтобы становиться безопасной и приемлемой, или нет?», «А что можно сказать обо мне? Я приемлем таким, каков я есть? Или я должен исхитриться втиснуть себя в какую-то форму, которая будет приемлема и, возможно, любима?» Вре́менные, приблизительные и зачастую инфантильные отражения мира, а также истории, которые возникают на их почве, складываются в полноценную операционную систему, которая управляет жизнью человека. Я называю её «метаисторией», или повествованием об историях. И неважно, насколько сознательной или зрелой стала личность, она всегда будет в поиске современных решений, реакций, ожиданий, чтобы пропустить их через перегонный куб своих исторически сложившихся повествований. Игнорировать это преобладающее влияние, эту предвзятость настоящего момента – значит оставаться пленником истории. Не важно, сколько этажей в небоскрёбе, лифт всё равно сперва проезжает через нижние. Насколько мы свободны в тот или иной момент времени и в какой степени мы познаём окружающий мир через искажённую призму своих надуманных представлений, вопрос парадоксальный, одновременно озадачивающий и дающий возможность ясно видеть. Значит, можно определить интенсивную психотерапию как непрерывную критику нарративных структур[14].

На протяжении многих лет самая полезная, самая прагматичная с практической точки зрения концепция Юнга касается комплекса. Хотя он и не сам предложил этот термин, он использовал его, чтобы объяснить, как любой стимулирующий момент извне может стать катализатором фрагментации нашего прошлого опыта. Все наши системы восприятия фиксируют энергетический запас, травматизацию, значимость каждого момента, и у этого кластера энергии есть не только обязательная к представлению программа, но и возможность проявить себя через наше физическое тело. Он де-факто снабжает нас призмой, через которую мы смотрим на новый, уникальный момент своей биографии. Это выдающееся открытие, с научной чёткостью выверенное описание того, что прошлые поколения людей выразили в народной мудрости. «Напиши письмо, но повремени с отправкой несколько дней и проверь, не пропадёт ли у тебя желание высказать всё то, что там написано». Или: «Посчитай до двадцати, прежде чем ответить». Человечество давно признало существование спектральной энергии, которая проходит сквозь нас, овладевает нами на короткий момент, а затем снова откатывается назад в бессознательное. Даже «современный» Гамлет мог бы осознать присутствие независимой силы внутри себя, когда сетовал: «Так блекнет в нас румянец сильной воли, когда начнём мы размышлять, и робкий путь склоняет прочь от цели»[15]. Какое блестящее описание души, стеснённой оковами комплекса. Блекнет румянец воли от размышлений… Интересно, можем ли мы заметить, как это происходит? Или понять, как старый, порядком истрёпанный шаблон снова заменил собой доступный в настоящем моменте спектр возможных реакций взрослой личности? Как отмечал Кант, сквозь очки с синими стёклами видится только синий мир, в котором доступны только синие варианты выбора.

Мысль древних греков тоже интуитивно постигла внутреннее присутствие «историй», сценариев и искажающих призм. То, что мы называем трагическим ви́дением, драматизировало работу этих невидимых сил по построению нашей жизни и её результатов. Судьба (мойра) ограничивает и направляет нас. Предназначение (proeiroismus) тянет в беспредельное будущее. Но мы смотрим на него через гама́ртию, что я перевёл бы как «трагический изъян». Как часто нам удаётся в любой произвольно взятый момент поднять взор и взглянуть на происходящее сейчас не через призму семьи, религии или культуры? Древние вполне резонно задавались вопросом, может ли человек в принципе быть свободен, учитывая недремлющие силовые поля внутри нас. Неизменно главный герой трагедии попадает в беду в тот момент, когда он выбирает тот или иной путь в полной уверенности, что его выбор является проявлением сознательной, свободной воли. Из этого допущения разматывается целый клубок событий. А посему единственно верная позиция – это смирение, принятие ограниченности своих знаний и понимание того, что за каждым проявлением неразумного высокомерия наблюдают боги. В Библии именно эта мысль вложена в предостережение «бойся Господа». «Бояться» – не значит трепетать от страха перед хулиганом из космоса, а помнить о том, как силён соблазн думать, что мы знаем достаточно, когда на самом деле мы никогда не сможем вдоволь накопить знаний, даже чтобы вынужденно принять решение.

Думаю, что вероятнее всего «бояться» следует «определённости», раздутого самомнения.

На основании этого сложного интрапсихического механизма мы строим свою жизнь. Я чувствую себя обязанным повторить предостережение Юнга: всё, что мы отрицаем внутренне, имеет тенденцию налетать на нас коршуном из внешнего мира, которого мы принимаем за волю судьбы. Если бы мы могли визуально представить свою прожитую жизнь, то увидели бы вихри сконцентрированной энергии, разноцветные стремительные потоки, пронизывающие каждый момент, которые, удаляясь, блекнут, а затем появляются вновь. Даже обладая воображением художника, тяжело нарисовать перед мысленным взором эти потоки психической энергии, тем не менее глубинная психология взяла на себя труд разобраться в них. Сумятица эпизодов из прошлого, повторяющиеся компульсии, как называл их Фрейд, заболоченные места, внезапно открывшиеся сочащиеся раны и окружающие люди – всё это путевые знаки, ведущие к «историям», которым мы служим на протяжении многих лет. Как мы можем понять, что такое бессознательное, если оно визуально неразличимо? Едва оно проявляется в образе – будь то состояние физического тела, сюжет сна, поведенческий паттерн, – у нас появляется шанс постичь этот невидимый мир. До тех пор пока мы не вытащим на свет свои истории, мы обречены повторять их.

Как правило, мы и все остальные люди на протяжении жизни, день за днём сознательно рассказываем себе определённые истории. Но параллельно им всегда развиваются другие. Помню, какой шок я испытал, когда открыл старый альбом с фотографиями, который нашёл в вещах у своей покойной матери. Под одним из фото – на нём стояли она и шестилетний я – была подпись. То время оставило у меня тяжёлые воспоминания, потому что нам всем постоянно приходилось угадывать её настроения и либо не попадаться под руку, либо задабривать её. Однако под снимком стояли слова: «Джимми всегда старался рассмешить маму». Конечно, я был рад узнать, что она видела ситуацию в таком свете и, не сомневаюсь, сделала эту подпись совершенно искренне, но я сразу же подумал, не подводит ли этот случай к какому-то выводу относительно опыта ребёнка, который с самого начала попал в «историю» и которому ничего другого не оставалось, кроме как разряжать обстановку шутками. Хотя мне не хочется придавать слишком большое значение данной конкретной фотографии, всё же этот пример, подкреплённый множеством подобных, заставляет задуматься, могло ли семя роли «раненого целителя», заронившееся очень рано, уже предопределять поступки. И если это верно – если, – то насколько действительно я был волен сам выбирать свою профессиональную стезю?

Поэтесса Наоми Реплански в своём стихотворении «Наследие» пишет:

«Пять долларов, четыре доллара, три доллара, два,

Последний потратили, снова та же беда?»

Об этой проблеме упорно молчали,

Но мама всегда пребывала в печали.

И очень мрачно хмурил брови отец,

Потому до детей всё дошло наконец.

Заботы опустились, как сажа, как снег,

В сонном Бронксе, где не бывали уже много лет.

Тряхнув головой, я прочь их прогна́ла.

Жевала свой хлеб, в мячик играла,

Со свистом в ушах с горки катилась.

Но всё же слышала, как не противилась.

И даже сейчас застаёт врасплох

Из прошлого мамин горестный вздох,

И сама я теперь на отца похожу —

С нахмуренным видом часто сижу[16].

У многих в детстве в семье были проблемы с деньгами, или со здоровьем, или со злоупотреблением веществами, и какая бы ни царила атмосфера, она погружала нас в контекст «истории» воспринимаемого опыта. Подобно тому как разлетающиеся осколки шрапнели ранят до крови, так же и эти невидимые частицы энергии впиваются в нас и заставляют кровоточить внутри. Спустя много лет, когда жизнь давно наладилась, какая-то часть духа всё продолжает настороженно ждать удара и готовиться к худшему. Природный энтузиазм, способность получать удовольствие от жизни, действовать спонтанно – всё это пресекает и даже начисто устраняет история, через которую, как через мелкое сито, ежеминутно проходит настоящий момент. Напомню слова Юнга, который всегда говорил, что мы не в силах разобраться с «метаисториями», но мы в состоянии вырасти над ними. Над ними особенно сложно возвыситься, если мы не осознаём, как они окрашивают своими красками окружающий мир и заставляют воспринимать его таким. До тех пор, пока мы не выведем на чистую воду эти «нарративные интерпретации», мы остаёмся у них в плену. И покуда нашу жизнь, как сказал Шекспир, «пачкает клеймо порабощенья, как руку маляра, малюющего дом!»[17].

Наряду с историями, которые мы рассказываем себе, существуют и повествования, «объясняющие» нас, о которых мы даже не подозреваем. Эти истории черпают силу из полного отождествления личности с произошедшими с ней событиями. Исходя из этих посылов, мы оправдываем ложные чрезмерные обобщения и за счёт повторов и подкреплений встраиваем их в структуру своей психики. Во многих семьях дети, подобно просыпавшимся горошинам, скачут каждый в уготованное им будущее. Одной суждено оставаться ребёнком-невидимкой даже в 50 лет, другому – быть козлом отпущения, который совершает возмутительные поступки, только подтверждающие его статус. Точно так же культурная атмосфера, такая как гендерные роли и ограничения, расовые, этнические и экономические категории, – всё это отполировывает грани той призмы, через которую личность смотрит на спектр возможностей, доступных взрослому человеку. Первый ребёнок будет вынужден заново проиграть этот сценарий в своей жизни, второй будет стремиться делать «всё что угодно, кроме этого», в действительности находясь в плену у «этого». Третий будет пытаться отделаться от сценария либо изменить его с помощью отвлекающих факторов и наркоза или осозна́ет его власть над собой через работу с психотерапевтом.

Ещё Фрейд в подробностях описал, какими приёмами мы пользуемся, чтобы осознанно или неосознанно справиться с этими историями: вытеснение, проецирование на других, расщепление, то есть восприятие реальности через крайности, и другие. Наши истории воскрешаются снова и снова, проигрываясь по кругу день за днём. Оглядываясь назад, на свою жизнь, мы начинаем подозревать, что внутри нас происходит какая-то скрытая работа. Затем нам наконец становится ясно, как движение этих невидимых сгустков энергии проявляется через реально принятые решения, последствия и поведенческие паттерны.

Внутренние кризисы идентичности, роль, истощение ресурсов, всплывшая старая история, вмешательства других людей… что угодно может навести на следующие вопросы: кто я такой без своей истории? Что моя история заставляет меня делать и за что не позволяет браться? Когда я принимаю жизненно важное решение, стоя на очередном перепутье, во благо чего внутри меня оно на самом деле работает? А изредка мы даже задумываемся над тем, что́ именно хочет проявиться через меня во внешнем мире. Последний вопрос заставляет вырваться из цепких лап историй своего прошлого и послужить высокой цели индивидуации. Это момент, когда судьба покоряется предназначению. Чтобы подвести себя к этому моменту духовного перерождения, трансформации сознания, нужна помощь терапии или другого жизненного опыта, который направляет к просветлению. В этом новом состоянии мы, разумеется, не сможем избавиться от будущих конфликтов и противостояний, но отныне противостояния будут служить расширению, а не сжатию. Юнг говорил об этом так: «Индивидуация… означает полное осознание конфликта. Вы никогда не сможете избежать конфликта, пока живы, в противном случае будете мертвы ещё до наступления своей кончины. Конфликт нельзя устранить. Если показалось, что это удалось, то это лишь иллюзия. Конфликта не может не быть, если человек вообще живёт. Вопрос в том, какой способ вы выберете, чтобы с ним справиться, – спасуете перед ним, потонете в нём или отождествите себя с одной из сторон конфликта. Индивидуация означает, что вы просто находите свое место посреди всеобщей суматохи. Вы остаётесь в пространстве конфликта, но вместе с тем возвышаетесь над ним»[18].

Давайте рассмотрим несколько примеров, первый из которых я взял из жизни моего недавно почившего друга, поэта Стивена Данна. В университете наши кабинеты располагались рядом, и в ту пору мы часто обсуждали влияние семьи на его жизнь. В детстве он ощущал присутствие метаистории, разворачивавшейся под внешним покровом обычной жизни. Она выражалась в напряжении между отцом и матерью, которым было пропитано всё, однако никаких объяснений этому он не находил. В стихотворении «Несмотря ни на что» он вспоминает, как много раз ему приходилось вытаскивать отца из пабов, как за семейным столом царила леденящая тишина. Однажды отец взял его посмотреть на прибой, когда на полуостров Рокуэй надвигался ураган. Стивен был в восторге от сближения с отцом, от неистовства грозной красоты природы, но когда они вернулись домой, мать уже в напряжённом ожидании стояла в дверях. Его снова окутала старая знакомая атмосфера, которая на этот раз окрасилась ноткой «ты подверг ребёнка опасности». Стивен завершает своё путешествие по детским воспоминаниям и свою встречу с мрачной, смутной историей, которая незримо присутствовала с ними на семейных ужинах, тяжёлыми словами: «Должно быть, я думал, что катастрофа – это то, что происходит всегда»[19]. Только вдумайтесь в это предложение – ребёнок пользуется теми инструментами, которые ему доступны, чтобы примириться с действительностью: «катастрофа – это то, что происходит всегда». Значит, катастрофа – это норма, не что-то неправильное, не что-то поддающееся объяснению, а просто естественный порядок вещей. И тогда возникает вопрос: «А как эта интерпретация событий проявляется в нашей жизни в будущем?» Она заставляет быть чувствительным, конфликтным, избегающим – каким? В другом стихотворении он высказывает предположение, что в конфликт научился вступать, будучи закованным в доспех молчания.

Только много лет спустя Стивен узнал, в чем заключалась метаистория, которая сгущала над его головой – и в его душе – тяжёлые тучи. Отец матери, его дедушка, жил с ними. Однажды женщина, которую он любил, заболела раком, и он попросил у отца Стива в долг, чтобы оплатить её расходы на медицинское обслуживание. Дед так и не вернул деньги. Когда мать Стивена поинтересовалась у мужа, куда девались все их сбережения, он сказал, что проиграл их на ставках. Стивен не только вобрал в себя метаисторию, которая сочилась сквозь стены, но и приучился думать об отце как об изгое, который каждую ночь засыпал в гостиной с томиком Юджина О’Нила или Шекспира в руках. Раскрытая правда помогла ему понять причину напряжённости, царившей в их доме, но самое главное – он смог реабилитировать образ отца и превратить его из бездельника и пьяницы в человека, который был верен своим принципам. Он сносил тяготы всеобщего непонимания и неодобрения безропотно и героически. Редко выпадает шанс посмотреть на произошедшее с точки зрения взрослых, и нам в большинстве случаев остаётся только придумывать повествования на основе скудной информации и ограниченного детского восприятия. Так и входим мы в жизнь, выбиваясь из сил, служа известным – или не очень – историям.

Много лет спустя Стивен с женой жили в Испании, и однажды ночью что-то жутко забарабанило по жестяной кровле, подняв их с постели. Дождя не было, над крышей не росли деревья, которые могли бы создавать этот грохот. Они сразу же почувствовали присутствие сверхъестественного, и, вопреки доводам рассудка, оба подумали, что некая призрачная сущность пытается пробраться внутрь. Наутро пришла телеграмма из Нью-Йорка, известившая о смерти отца, которого не стало как раз в тот час. Позже он написал стихотворение о той ночи под названием My Ghost или «Мой Призрак»:

Отец мой, некогда весёлый человек, скрыл истину

однажды, которая могла б его спасти от участи

несчастной.

Теперь он, неприкаянный, скитается в ночи, и бремя

доверенной мне тайны я ощущаю в каждом слове.

То возвращается,

то исчезает вновь – не в силах он найти себе

пристанище ни в том, ни в этом мире[20].

Стивен пришёл к выводу, опять же вопреки здравому смыслу, что его отец, лишённый крова, ищет тепла, ищет места, где его наконец-то примут.

Если мнение Стивена об отце было искажено всепроникающей историей, притом лживой, то его взгляд на мать лёг в основу метаистории, которая распространилась и на других женщин. Она брала начало в заботе и открытости, с которой его воспитывала мать. Он рассказывает об одном случае, который произошёл с ним на тернистом пути подросткового возраста, где в изобилии встречались непростые испытания:

когда мне было двенадцать,

в 1951 году, когда мир ещё

не обнажил все свои прелести,

я спросил маму (весь трепеща),

могу ли я взглянуть на её грудь,

она отвела меня к себе в комнату

без тени смущения и кокетства,

и я таращился на них,

не смея просить о большем[21].

В стихотворении Стивен рассуждает о том, как этот момент повлиял на его дальнейшую жизнь. Открытость и доверие матери, как он подозревает, позволили ему создать историю о доверии и спокойствии в отношениях с женщинами на всю оставшуюся жизнь. А вот если бы я, например, озвучил подобную просьбу, то, уверяю, в тот же день моя голова красовалась бы на пике за воротами.

Отец моей матери был шведским шахтёром, который приехал в Америку в поисках лучшей жизни. Но немногим позже шахта, в которой он работал, обвалилась и похоронила его под обломками. Мама тогда была совсем маленькой и не успела хорошенько запомнить его. (То была одна из угольных шахт, за закрытие которых по причине небезопасных условий труда в Иллинойсе и Пенсильвании боролась знаменитая Матушка Джонс[22]. Тогда за погибших ничего не давали – ни золотых часов, ни страховых выплат, ни пособия.) Её мать была чудесной женщиной, но умела только шить, чем и стала зарабатывать на жизнь. В начальной школе моя мама носила платья из мешков из-под муки, которые в то время делали с узорами. На всех её учебниках и школьных документах стояла печать «I». Многим позже она узнала, что буква «I» означала «Indigent» (малоимущий). Она росла в нищете и, разумеется, через это обстоятельство вобрала в себя по уже знакомой нам схеме экзистенциальной защитной системы подавляющее чувство собственной неполноценности и изначальной никчёмности. Возможно, вы подумаете, что те два случая, о которых я намереваюсь рассказать, просто нелепая выдумка, но всё это было на самом деле. Поразмыслив над ними, вы поймёте, что они не лишены своей «логики», обусловленной неодолимой силой предпосылки её основной истории, которая властвовала над ней в детстве и продолжала управлять её жизнью. Когда у мамы уже был я, она узнала, что соседского мальчика, который занимался теннисом, родители отдают на музыку. Тогда она сказала, что я не должен больше дружить с этим мальчиком. Она не хотела меня чем-то обделить – она пыталась меня защитить. По её мнению, каждый, кто имел доступ к таким признакам роскоши среднего класса, как музыка и теннис, наверняка вращался в кругах более обеспеченных, чем наш. Не пуская меня туда, она старалась оградить меня от унижения, которое постоянно испытывала сама. Эта история, интернализация, то есть процесс превращения убеждений, ценностей, оценок других людей и норм поведения в качества собственной личности, её тяжёлых бытовых условий, доминировала в нашей семье.

Во время нашего последнего разговора, когда мы оба знали, что рак отмерил ей считаные дни, я решил порадовать её, сообщив, что мою книгу «В поисках божественной обители» перевели на шведский, родной язык её отца, и даже удостоили премии Министерства культуры Швеции. В ответ на эту новость она пришла в ужас. Она боялась, что, даже написав что-то, я лишил себя защиты, оказался «брошенным» один на один с внешним миром, безжалостными критиками и, разумеется, людьми более влиятельными. Естественно, она была права, но она и представить себе не могла, что к этому моменту её сын сумел обзавестись надёжной защитой, научился справляться с неудачами и даже приучил себя к мысли, что порой нам необходимо делать то, что до́лжно, даже если страшно. В последнее наше свидание в ней ожили старые страхи и то забытое ощущение, которое лишало её права жить свободно. Воспоминания об этой минуте до сих пор наполняют меня скорбью.

Эти наблюдения естественным образом подводят к некоторым выводам, которые накладывают на нас определённые требования. Когда мы начинаем разбираться со своей историей, в особенности с той, которая оказывает влияние на принятие важных решений, с какого конца за неё следует браться? Как я говорил, даже взгляд на старую фотографию из маминого альбома заставлял меня, уже взрослого человека, размышлять о том, какие указания в детстве мне «спустили сверху», а до каких я додумался сам. И как они направляли и ограничивали меня в дальнейшем. Иногда пропустить истории через сито помогают сны. Я обнаружил, что многим старикам, мне в том числе, снятся люди и места, которые мы давным-давно оставили позади, а это может означать, что психика продолжает перерабатывать этот материал. Возможно, они помогают нам вывести на передний план скрытых персонажей и сценарии, по которым они разыгрывают свои призрачные действа на подмостках нашей души. Наяву же нам необходимо изучать свои паттерны поведения, привычку инстинктивно избегать конфликтов, казаться хорошими или впадать в безудержный гнев от малейшей провокации. Так в руках у нас окажется ключ, приглашение провести вскрытие своих истоков, первобытных историй и операционных систем.

Мы должны, даже обязаны, проводить процесс вскрытия по большей части самостоятельно. Необходимо задавать себе эти вопросы, чтобы высечь искру, от которой займётся пламя работы с бессознательным.

Я знаю свою биографию, своё резюме, хронику своей жизни, но какие скрытые истории они могут в себе воплощать, какие метаистории обрисовывают контур вокруг моей биографии?

Какая предпосылка, интерпретация или совокупность пережитых событий легла в основу поведенческих паттернов, которые я у себя наблюдаю, в особенности контрпродуктивных для моего развития и, возможно, приносящих другим боль?

Какие истории я мог получить или какие коррективы я невольно стараюсь вносить из своего психического наследства? (Сам Юнг чувствовал необходимость разобраться с теми вопросами, которыми в его обширной родне, насчитывающей шесть представителей духовенства, никто и не думал заниматься, учитывая плачевное состояние духа в современную эпоху.)

Какие истории ищут выхода во внешний мир через меня?

Какие истории требуют, чтобы я разрешил вопросы, поставленные передо мной непрожитой жизнью, которая манит и томит меня?

Какая непрожитая история призывает меня быть храбрым, отважиться на нечто большее, чем комфорт множество раз повторённого, и пойти на значительный риск?

Внимательно приглядевшись, мы обнаружим, что в нашей жизни кишмя кишат фрагменты историй и обрывочные повествования, которые борются за наше внимание или энергию. А под скопищем этих поверхностных историй притаилась в ожидании одна, покрупнее прочих – именно ей нужно послужить через процесс, названный Юнгом индивидуацией. Когда мы берём на себя ответственность за эту масштабную историю, каждый наш день наполняется драматизмом, каждое решение подводит к перепутью, где необходимо выбирать между расширением или сжатием. Каждый день преподносит нам возможность верно послужить тому, что желает проявиться через нас во внешнем мире. С каждым часом появляются всё более осознанные задачи, которые необходимо решать. И тогда мы обнаруживаем, что жизнь становится интереснее. Она приглашает нас стать соавтором разворачивающихся в ней событий, сюжетных поворотов и тайных свиданий с предназначением. Каждый час жизнь спрашивает нас: «Как ты хочешь жить? Как ты хочешь умереть? И погибнешь ли ты до того, как смерть приберёт тебя к себе?» С каждым часом наша история либо ширится, либо сжимается. Львиную её долю пишет судьба, не меньшую – другие люди. Но хотя бы какую-то малую и, возможно, самую лучшую её часть нам предстоит написать самим. И час души, в котором мы пребываем сейчас, задаёт вопрос: «Как ты станешь творить свою историю отныне и впредь?»

Глава четвёртая

Горемыка из Цюриха: для тех, кто считает, что учиться на юнгианского аналитика – это круто

Автор попытается предостеречь тех, кто считает, что учиться на юнгианского аналитика – это круто, что это путешествие освобождённого духа, взмывающего над сутолокой и мерзостью обыденности. Он предусмотрительно просит вас остерегаться того, с чем вам предстоит столкнуться, и той цены, которую вам придётся заплатить. Однако он не сможет успешно достичь своей цели, потому что в конце истории вас ждёт счастливый финал. И всё же он надеется, что читатель им не обманется и не станет игнорировать суровую расплату за преодоление этого пути, а также возможную расплату за отказ от приглашения пройти по нему.

На протяжении многих лет ко мне десятками подходят люди – раньше лично, а теперь через электронную почту, – чтобы сообщить примерно следующее: «Я прочитал “Воспоминания, мечты, размышления” Юнга и теперь собираюсь стать юнгианским аналитиком». Или даже: «Ваша книга вдохновила меня стать юнгианским аналитиком». Я могу понять людей, которые так реагируют, по крайней мере под влиянием минуты, ибо они соприкоснулись с нуминозным. Пока тебя перемалывает рутина со всем своим однообразием, разочарованиями и непрерывным стрессом, ты дивишься этим моментам как редким драгоценностям. И эти моменты действительно заслуживают почтительного отношения.

«Что значит “нуминозное”?» – спросите вы. Это понятие восходит к латинскому глаголу numen, который означает «приветственно кивать или манить». То есть это нечто, пытающееся установить с нами контакт, дотронуться до нас, позвать нас за собой. Если бы внутри нас ничто не жаждало, возможно отчаянно, этого прикосновения, то мы сохраняли бы равнодушие. Но что-то изнутри отвечает на зов, и мы открываемся переменам. Рильке в стихотворении «Архаический торс Аполлона» воплощает этот призыв. Лирический герой рассматривает иссечённую ветрами, разрушающуюся от времени статую бога и внезапно замечает, что нечто, заточённое в неподвижном, однако живом куске камня, внимательно изучает его в ответ. Стихотворение заканчивается как будто невпопад: «Ты должен изменить свою жизнь». Главный герой по вертикали возносится над горизонтальной чередой будней навстречу высшему, на свидание с неведомым иным, призывающим его извне, и ему отзывается неведомое иное, сокрытое в нём самом. После этой встречи он уже не может вернуться к себе старому. Он должен измениться. Так и волхв из стихотворения Т.С. Элиота «Поклонение волхвов» до конца не осознаёт, что именно он пережил в Вифлееме при появлении младенца в хлеву, но твёрдо уверен, что прежний дом стал ему чужим, что он больше не понимает некогда знакомых, а теперь таких далёких людей, вцепившихся в чуждых ему богов.

Не удивительно, что моим читателям приходят в голову подобные мысли. Они посещали и меня. И всё же я внутренне вздрагиваю, потому как мне знакома страшная сторона той сказки, которая называется обучением на аналитика. Никому не удаётся пройти этот путь и не заработать новые шрамы. На семинарах всем без исключения приходится растравливать старые раны жизни с родителями, через которые, как казалось, они перешагнули ещё много лет назад. Никому не удаётся избежать соперничества, изначально присущего отношениям между братьями и сёстрами, с другими кандидатами и повторения других бестолковых семейных динамических процессов, которые мы пережили в далёком детстве. Но самое изнурительное – это неизбежное пребывание в неопределённости на протяжении нескольких лет. Человеческое эго не выносит неопределённости. Оно создано для ясности, решительности и осуществления контроля в той мере, в какой его можно вырвать у капризной действительности. Эти три тёмные стороны, которых на самом деле много больше, неизбежно проявляют себя во всех учреждениях по всему миру, где проводится подготовка аналитиков.

Обычно пыл моих собеседников охладевает, когда я даю им просмотреть список требований к поступлению и рассказываю о серии испытаний, которые являются неотъемлемой частью процесса обучения. Последнее испытание, которое выходит за рамки стандартной академической подготовки, это встреча со своей душой и главным незавершённым делом, которое мы повсюду таскаем за собой. (Коротко говоря, бойтесь познать себя – скорее всего, вам не понравится человек, с которым вы познакомитесь.) Первыми отсеиваются те, кто приносит с собой выдающийся академический талант, который не даёт им двигаться дальше, потому как – о чём мы уже знаем из предыдущего эссе – то, во что мы превращаемся, становится нашим главным препятствием. Самые бойкие умы цепенеют, сникают и, встрепенувшись последний раз, гаснут при встрече с демонами, которых неизбежно призывает процесс погружения.

В центре процесса подготовки находится растянутый на много лет личный анализ, которому необходимо посвятить сотни часов интенсивной работы с самими собой. Сюда нужно добавить регулярные встречи с оценочным комитетом, задача которого наблюдать за развитием этого процесса. Помню, как один из кандидатов пришёл на первое собеседование и сказал, исходя из имеющегося академического опыта: «Я понимаю, что вы здесь для того, чтобы провести меня через процесс». «Нет, мы здесь не для этого», – тихо ответила моя коллега. Молодой человек подумал, что она плохо его поняла, и повторил сказанное, но она снова ответила: «Нет, не для этого». Так между ними завязалась очень интересная беседа.

Можно много лет упорно трудиться, сдавать экзамены, писать научные работы, повышать квалификацию и всё равно оказаться, по заключению комиссии, не готовым для перехода на следующий этап процесса. Этот качественный анализ, пусть даже несовершенный и необъективный, успешно справляется с миссией принудить воспринимать со всей серьёзностью наставление Юнга, которое он дал всем раненым целителям: «Ты не сможешь провести пациента дальше той черты, до которой дошёл сам». Человек не может проводить, вмещать, понимать и иной раз облегчать процесс, который не выстрадал сам.

Когда я перевёз семью в Цюрих в августе 1977 года, прошло всего несколько дней после смерти Элвиса. Я с удивлением заметил на девственно чистой швейцарской стене одинокое граффити Elvis lebt. Я не только понял смысл этого всеобщего девиза, но и осознал, как мало я на самом деле знаю о жизни, которая продолжается после смерти. Сначала мы неделю жили в пансионе – общежитии для приезжих. В первую ночь после того, как я перетаскал восемь чемоданов по лестнице на четвёртый этаж, я лежал и слушал скрежет тормозов курсирующих внизу трамваев. На рейсе 747, который нёс нас над бурными волнами океана, во время полёта настойчиво играла песня «Hotel California». Голос всё повторял и повторял: «You can check out any time you like, but you can never leave», то есть «Ты можешь выписаться из номера в любое время, но уехать никогда не получится». И вот я лежал в темноте и думал: «Что я наделал? Я увёз из дома всю семью на целый год ради этого глупого приключения, а добравшись наконец сюда, я ума не приложу, что делать дальше».

Пансион быстро вытянул из нас все отложенные деньги, и тогда я осознал разительное, при том постоянно меняющееся отличие американского доллара от швейцарского франка. Но беспокоиться было не о чем. Я взял займы в Нью-Джерси, откуда мы как раз приехали, которые покрыли бы все наши расходы. Одна беда: деньги всё никак не приходили. Я лихорадочно ждал этих чеков до декабря, когда доллар резко упал по отношению к швейцарской валюте. Наконец перевод пришёл, но вместо суммы, эквивалентной, условно, десяти тысячам долларов, я получил едва ли не половину… Как это произошло? Благодаря узколобости Америки, которая не обращала внимания на весь остальной мир, паритетные отношения доллара и швейцарского франка изменились в пользу последнего приблизительно в два раза по сравнению с июнем того же года, когда я оформлял займы в Нью-Джерси. Но что же случилось с нашими чеками? Я имею в виду не колебания обменного курса, а почему деньги так долго не приходили. Мне всё стало ясно, когда я взглянул на конверт. В то время отправка письма первым классом по Америке обходилась в 13 центов, а послать письмо за границу самолётом стоило как минимум 26 центов. Какой-то гений в Нью-Джерси об этом не знал и приклеил на конверт более дешёвую марку, и письмо отправили морем, после чего оно задержалось из-за забастовки британских докеров. Когда оно наконец прибыло, то потеряло 45 % своей изначальной стоимости. Поэтому первый месяц я был весь объят паникой и искал работу. Первым делом обратившись в специальное агентство для этих целей, я оплатил его услуги только для того, чтобы узнать, что швейцарцы очень нехотя выдают разрешения на работу, а без разрешения трудиться нельзя.

Через две недели мы смогли найти приличное жильё, познакомились с одним милым швейцарцем, и я начал убирать дома за сумасшедшие шесть франков в час, что на тот момент равнялось примерно одному доллару. За эти деньги я начищал туалеты и всё такое, но вскоре мне пришлось узнать, что моё представление о том, что такое «чисто», совершенно не соответствует представлению об этом швейцарцев. Поэтому я начал обходить языковые школы, вооружившись единственным, чем довольно сносно владел – английским языком. Кажется, я посетил больше десятка разных учебных заведений, прежде чем попал в школу, из которой буквально перед моим приходом уволился преподаватель. Был четверг, а курс начинался в понедельник, поэтому они, как и я, были в отчаянии. Я начал вести группу, и через шесть недель по результатам первых проверочных работ оказалось, что мои ученики обогнали другие классы, где преподавателями были швейцарцы. Вскоре я вёл уже три группы и зарабатывал благословенные франки – единственные деньги, которые имели значение. Когда я впервые зашёл в аудиторию, ученики – все уже достаточно взрослые – сидели так ровно, словно аршин проглотили. С тетрадками наготове, они собирались ловить каждое слово, будто я принёс им откровения Святого Духа. Со временем мы научились весело проводить вместе время. А один юноша так поразился, когда узнал, что значит слово money. Он мог наизусть напеть песню группы ABBA «Money, Money, Money», но понятия не имел, о чём она. Нам стало легко, когда они научились быть раскованнее и видеть радостную, а не только строгую сторону обучения и когда я научился любить их так, как всегда любил своих учеников.

Тем временем моя семья привыкала к суровости жизни в другой культуре. Из-за того что наши чеки так долго шли, пришлось отдать наших дорогих детей Тэрин и Тима в швейцарскую школу, а не в международную, куда их записали сначала. Через несколько недель они уже вполне сносно говорили на швейцарском немецком, в отличие от нас, которым он давался труднее. Позже они вспоминали об этом опыте как об увлекательном приключении, но я до сих пор чувствую себя виноватым за то, что им пришлось тогда вынести.

Спустя две недели после переезда в новую квартиру плотная завеса облаков наконец развеялась, и я впервые увидел Восточные Альпы. Исполненный благоговения я вымолвил: «Боги». Как же близко мы теперь оказалось к обители богов.

Когда я посещал Институт Юнга, располагавшийся в ту пору по Гемайнде-штрассе, 27, он представлял собой массивное каменное здание с крохотными кабинетами и тесными аудиториями. Секретариат – администрация института – состоял целиком из швейцарцев, очень важных и не слишком доброжелательных. Когда я обратился к ним за помощью с поиском жилья и работы, они ответили мне в дарвиновской манере: «Если тебе суждено здесь прижиться, то ты найдёшь способ решить свои проблемы». Позже я понял, что за этим негостеприимным фасадом скрывалось важное послание: «Это этап твоего процесса индивидуации. Ты либо должен его прожить от и до, либо ехать домой». Однажды заведующий библиотекой напустился на меня: «Герр Холлис. Eselsohren, Eselsohren!» И что, скажите на милость, я должен был на это ответить? Какие ещё «ослиные уши»? Оказалось, что я, по швейцарским меркам, совершил смертных грех – загнул уголок страницы, чтобы отметить место, где я остановился, и вернул книгу в таком виде. Какое-то время я был уверен, что за мной придёт Fremdepolizei, полиция по делам иностранцев, которая уже вышвырнула из страны нескольких студентов.

Здание, где располагалась наша квартира, было в аварийном состоянии, да и Цюрих временами действовал угнетающе, но зато мы подружились с несколькими швейцарцами и остаёмся верными этой дружбе до сих пор. Когда моя семья вернулась домой, а я начал жить на чемоданах, мне стало очень горько за те испытания, которые мы вынуждены были там на себя принять. Следующие несколько лет я двигался по кругу: работал в Америке, преподавал и обучался в Швейцарии и только и делал, что пересекал границы туда-сюда. (Стивен Данн о том времени говорил, что видел только мою спину, постоянно куда-то удалявшуюся.) Кажется, я тогда потратил больше денег на перелёты компанией Swissair, чем на психоанализ. Деньгами, которые я получал в Америке, пользовалась семья, а то, что я зарабатывал на преподавании в Швейцарии, уходило на аренду, еду, плату за обучение и анализ в Цюрихе.

И это были ещё цветочки. Зимы в Цюрихе обычно серые и дождливые, и вид на величественные Альпы открывается редко. Некоторые коллеги в США всё повторяли, как же мне повезло иметь возможность кататься на лыжах в Альпах. Я уж не стал рассказывать им, что снимал жалкую хибару, питался только супом и хлебом и целыми днями носился между институтом, анализом и преподаванием в школе. Так как я заслужил репутацию хорошего учителя, меня направили вести занятия у высшего эшелона управленческого персонала местной фабрики. Сперва мы тоже начали общение довольно холодно, но позже подружились, и меня, бедного иностранца, эти радушные люди стали приглашать в гости, за что я им до сих пор благодарен. Я не только учил их английскому языку, но и показал им, что значит быть американцем в лучшем смысле этого слова. Мы читали статью о засыхающих деревьях в Шварцвальде, и тут я сказал, что Швейцария должна перейти на неэтилированный бензин, на что они ответили: «Но ведь невозможно изменить всю страну». Я сообщил, что в Америке этот переход осуществили несколько лет назад, и теперь автомобилистам на всех заправках предлагают бензин Bleifrei. Ещё один обмен культурными особенностями произошёл, когда всё руководство фабрики страшно переживало за своих детей, которым предстояло сдать экзамен Matura. Это испытание принято проходить в 14 лет, а по его итогам становится ясно, куда в дальнейшем пойдёт ребёнок – в университет, профессиональное училище или в рабочие. Я сказал на это, что в 14 лет невозможно решить, кем ты хочешь стать. «Но, – возразили они, – невозможно же просто взять и изменить свою жизнь!» Тогда я ответил: «А как вы думаете, что делаю в вашей стране я, сорокалетний человек?» В Америке я был профессором университета, и вопрос с моей профессиональной деятельностью был решён раз и навсегда, а здесь я учу английскому, работаю уборщиком – словом, тайно выполняю Schwarzarbeit, чёрную работу, из-за которой меня могут в любой момент выдворить из страны. Они уставились на меня, с удивлением осознавая последствия моего решения. Должно быть, им ярче запомнился наш культурный обмен, чем новые английские слова.

Тем временем я познавал всю убогость одинокой жизни. Помню, как я взял в магазине банку с каким-то содержимым, подумав, что там курица, а дома обнаружилось, что я купил свиную рульку. Но зато я выучил новое слово. Каждый день преподносил уроки, и зачастую суровые. Однажды мне пришло письмо от дорогого сына Тима, который от руки переписал всю первую страницу газеты Philadelphia Inquirer, чтобы порадовать отца. Я никак не мог унять слёз и всё плакал от понимания силы его любви, и даже сейчас, много десятилетий спустя, я чувствую прилив благодарности. Зима в Цюрихе – это месяцы сплошного серого тумана и мороси, которые лишь изредка дают возможность вспомнить, что на небе есть солнце. У меня было настолько мало денег, что в качестве «развлечения» я катался на трамвае, выбрав какой-нибудь из 14 маршрутов, только чтобы не сидеть дома. Как-то мне удалось выучить названия аж 150 остановок. У меня был оформлен студенческий проездной на месяц, так что я мог объезжать город «бесплатно» с утра до вечера хоть каждый день. Не очень-то похоже на катание на лыжах в Альпах. Да, в институте были богатые вдовы, и иногда к нам заносило эстетов, которым удавалось устроить себе красивую жизнь. Но большинству из нас приходилось влачить жалкое существование, еле сводя концы с концами. Как мне напомнил друг из Монреаля Жан Бауэр, наши аналитики не говорили нам, как выбраться из депрессии, а рекомендовали возвращаться назад в квартиру и сидеть со своей тьмой, пока не сойдёшь с ума, не уедешь домой или пока значение депрессии себя не проявит. Мы – Жан, Гай, Присцилла, Гэри и Дэннис – приехали из разных регионов и редко теперь видимся, но нам всем пришлось пережить самый чёрный ночной час своей души. Несмотря ни на что, мы выстояли. А имена тех, кто уехал домой, я уже и не помню.

Итак, прошло ещё шесть лет моих бесконечных вояжей между США и Швейцарией, между семьёй, академией, интернатурой в психиатрической больнице, анализом и попытками справиться со спартанскими бытовыми условиями. Даже когда мне казалось, что всё это чистое безумие – а так, вероятно, и было, – я не мог остановиться. Я чувствовал, что напал на след чего-то совершенно мне необходимого, без чего моя духовная жизнь пойдёт прахом. Пока я из кожи вон лез, чтобы всё успевать, не переставал думать – не перестаю и сейчас – о том, на какие жертвы шла моя семья. То были мои ежедневные муки.

Много лет прошло, а я до сих пор разрываюсь между желанием служить другим и желанием служить душе. Юнг часто повторял, что нам приходится вязнуть в подобных неразрешимых дилеммах до тех пор, пока их значение не проявит себя. (Ещё он говорил, что невроз – это страдание, которое пока не обнаружило своего значения.) Как я уже предупреждал выше, рано или поздно нам всем придётся снять с себя защиту, очутиться в ужасающем «между» на неопределённый срок и потом, если повезёт, выйти на другом краю тёмного леса. Наш дзенский парадокс заключается в том, что сегодняшние «достижения» и есть наши самые серьёзные препятствия. В это трудное время мы с женой приняли решение развестись и пройти через процесс расставания настолько мирно, насколько это возможно. Если бы не прекрасные дети Тэрин и Тим, наши пути давно бы уже разошлись. Последним и самым труднопреодолимым препятствием для меня стала установка, которую я глубоко усвоил на своём родном Среднем Западе: «Хороший парень никогда не сдаётся и никогда не проигрывает». Наконец, спустя несколько снов, которые тоже указывали на это направление, я почувствовал себя полностью побеждённым. Мой аналитик, который был типичным консервативным швейцарцем, сказал: «Теперь я уверен, что вам нужно развестись. И вы не должны винить себя, потому что это решение принято на более глубоком уровне, чем ваше эго». И мы развелись, хотя с женой (ныне покойной) поддерживали дружеские отношения и совместно занимались воспитанием детей до последнего дня её жизни. Я приезжал домой в скрытой надежде «спасти» наш брак, но понял, что спасать нечего – тех людей, которыми мы были, когда вступали в отношения, уже не было: они умерли много лет назад. (Несмотря на мудрые слова моего аналитика касательно чувства вины, я так и не смог простить себе эту «неудачу», хотя понимаю, что это дело на пути своей индивидуации я так и не завершил.) Последние два года обучения я жил один, но не сходил ни на одно свидание, хотя вокруг были женщины, с которыми я дружил. Я уже не надеялся – да и не хотел – завести новые близкие отношения.

Маятник истории качнулся, но не в сторону какого-то духовного просветления в стиле нью-эйдж, а прямиком в тёмные недра ада. (От этого и предостерегал Юнг в цитате выше.) Не бывает восхождения без сошествия на дно. Продаётся не так много книг, но те, что удаётся найти, не работают. Поэтому каждый раз, когда кто-то говорит: «Я решил учиться на юнгианского аналитика», я вздрагиваю. Я никогда не говорю этого вслух, но всё время думаю: «Вы хотите спуститься в ад и, возможно, никогда оттуда не вернуться? Вы хотите на многие годы подвергнуть себя анализу, критическому тщательному исследованию, готовы писать курсовые, сдавать экзамены без гарантии на то, что вас не отсеют на последнем этапе?» Но я родом со Среднего Запада, поэтому всегда стараюсь быть вежливым. И мне не удалось разобраться с этим комплексом даже в Цюрихе.

Я долго не решался включать этот раздел в эссе, где с небывалой прежде искренностью раскрываю читателям подробности моей жизни, потому как он не слишком согласуется с тем тоном, который я стремился придать нашей беседе. Но погодите, это ещё не конец истории. Когда срок моего пребывания в Цюрихе подходил к концу и оставалось всего три недели, один пациент-американец спросил меня, не знаком ли я с американкой, которая работает в библиотеке Института Юнга. Я ответил, что понятия не имел, что здесь работает американка. Вероятно, я здоровался с ней по-немецки и принимал её за швейцарку из-за внешности и манеры одеваться, но решил для себя, что в следующий раз, когда окажусь в библиотеке, скажу этой таинственной незнакомке «привет» по-английски. В конце концов, хоть будет с кем поговорить на родном языке… Вот так, почти перед самым отъездом из Швейцарии я познакомился с Джилл. Она рассказала, что переехала в Швейцарию из-за мужа, а теперь, после развода, с двумя детьми на руках, она кое-как перебивается только своими силами. Улетая в Америку, я сказал, что вернусь к ней, но она с сомнением отнеслась к моим словам. Я действительно прилетел обратно, только ради неё, а через два года после нашей первой встречи мы поженились.

На этом можно было бы и закончить мою историю, но я должен доверить читателю ещё одно переживание, а именно: как порой необходимо подчиняться непостижимой таинственной силе. За шесть лет до этих событий, когда я только переехал, мне приснился сон, который потряс меня до глубины души. Мы разбирали его на первой встрече с аналитиком, и я был средневековым рыцарем, который стоял на зубчатой стене крепости, атакуемой противником. С неба дождём сыпались стрелы, и вдруг я почувствовал, что крепость скоро падёт. У кромки леса я увидел колдунью, которая руководила осадой. (Разве можно придумать более архетипический образ для перевала в середине жизненного пути?) Аналитик сказал, что мне нужно опустить подъёмный мост, выйти наружу и выяснить у колдуньи, чем мне удалось ей так насолить. Помню, я подумал тогда: «Ты в своём уме? Она же хочет меня убить!» А потом: «Не для того я зашёл так далеко, чтобы сейчас свернуть с пути. Надо рискнуть».

Прошло шесть лет, и я пришёл на заключительную встречу с аналитиком с новым сном: я стоял на крыльце поместья Грейсленд, того самого, которое принадлежало Элвису Пресли, только я никогда не видел этого места наяву. Вдруг из дверей вышла прекрасная женщина, которая напевала неземной красоты мелодию и разбрасывала лепестки роз. Когда она приблизилась ко мне, я подумал: «Это не обычный человек, это богиня, это Афродита». (Юнгианцы постоянно изъясняются таким образом – ничего не могут с собой поделать.) Она подошла, улыбнулась и вручила мне пригоршню розовых лепестков. Выслушав меня, аналитик откинулся в кресле, припомнил, что мы начали сессии с чернейшей депрессии, сковывавшей мою душу, и сказал: «Ты завершил внутреннюю работу. Теперь она придёт к тебе в реальном мире». И спустя два дня она действительно пришла. Всё это время она была буквально у меня под носом: работала на полставки в библиотеке Института Юнга. А теперь мы готовимся отмечать сороковую годовщину свадьбы. Похоже, сошествие в ад стоило того, чтобы история закончилась счастливо.

Глава пятая

Кораблекрушение: роль неудачи в нашей жизни

В этом эссе я рассматриваю значение неудачи и риски, связанные с жизнью, исполненной комфорта, защиты или избегания. Рано или поздно жизнь ставит человека на колени. Как мы поведём себя в этой ситуации, сможем ли мы встать и найти внутри себя ресурсы, о существовании которых прежде не догадывались, – вот что определяет всю дальнейшую траекторию жизни после этой трагической минуты.

«Человек с ясной головой – это человек… который смотрит жизни в лицо, осознаёт, что всё в ней проблематично, и чувствует себя потерянным. В этом заключена простая истина: жить – значит чувствовать себя потерянным. Тот, кто принимает это, уже начал отыскивать себя, уже ступил на твёрдую почву. Инстинктивно, как потерпевший кораблекрушение, он ищет вокруг глазами что-то, за что он сможет уцепиться. И его затравленный, хищный взгляд абсолютно искренен, потому что решается вопрос о жизни и смерти, о возможности упорядочить хаос в его жизни. Только такие идеи можно назвать неподдельными – идеи, которые приходят потерпевшему крушение. Всё остальное – риторика, позёрство, фарс. Тот, кто не чувствует себя по-настоящему потерянным, не достигнет ремиссии, то есть ему никогда не удастся обрести себя, выплыть наверх против течения своей реальности».

Эрнест Беккер. Отрицание смерти

Человеческое эго – это хрупкая, уязвимая штука, неохотно идущая на риск. Она десятилетиями складывается из разрозненных фрагментов опыта. В момент появления на свет у человека отсутствует эго, нет ощущения меня и не-меня. Но постепенно из миазматического потока событий начинают выплывать клочья травматических эпизодов, которые срастаются, слипаются друг с другом и со временем заставляют младенца понимать, что другой человек на самом деле «иной». Этот раскол между субъектом и объектом обязателен для сознания. Сознание изначально заставляет эго страдать, что обусловливает не только бесконечную тягу к наркотикам, алкоголю, захватывающим аттракционам, отвлекающим факторам и упрощённой жизненной философии, но также общую незрелость, которая характерна для массовой культуры.

Я как-то видел фотографию, где новорождённый полностью захватил ртом щёку матери. Его стремление ясно: однажды он целиком находился в ней, и теперь ему самому хочется полностью поглотить её, чтобы восстановить первичное единство, абсолютное слияние одного с другим. Эта тяга настолько сильна, что проявляется во всех наших последующих отношениях в том или ином виде. Она, будучи архаической силой, создаёт нечто, что несколько лет назад я рассматривал в книге «Грёзы об Эдеме», где изучал психодинамику отношений. Метафора «Грёзы об Эдеме» иносказательно воплощает собой желание восстановить связь с истоком, даже полностью раствориться в первородном ином. (Адам и Ева могли вкушать плоды Древа опыта и пребывать в согласии с природой, но они осознали сепарацию и отчуждение, когда вкусили от Древа познания. С этого момента они стали служить двум принципам – велению инстинкта и отличающемуся от него требованию социальной среды.) Когда архаичный, упадочный принцип торжествует над процессом развития, как это нередко бывает, отношения становятся регрессивными, инфантильными и служат исключительно уничтожению сознания. Неизменная привлекательность «романтики» действует в угоду этой архаичной надежде на слияние с другим, что позволит ещё разок вернуться во времена до появления сознания. Как вы думаете, что ещё может означать французское выражение le petit morte, то есть «маленькая смерть» или оргазм, как не временное уничтожение сознания за счёт слияния с другим?

В книге «Грёзы об Эдеме. В поисках доброго волшебника» я делаю предположение, что во всяких отношениях постоянно присутствует напряжение между архаической фантазией, которая внушает надежду на то, что партнёр окажется «хорошим» родителем, и призывом к диалектике, обусловленной неодинаковостью, которая единственная может привести к росту и зрелости. Не случайно наши предки тратили уйму сил на разработку обрядов, отмечающих переход из одного состояния в другое, потому что им была ведома сила регрессивной тяги, присущей каждому человеку.

Хочется напомнить, что в книге 1912 года «Символы трансформации» Юнг писал, что каждое утро после пробуждения часть нашего существа сразу же хочет провалиться назад к своему истоку, вновь забыться детским сном и избежать пугающей необходимости вступать в конфликты и решать проблемы действительности. Этой тенденции, как он отмечает, противопоставлены величайшие психотерапевтические системы, которые мы называем этнической мифологией и традиционными обрядами, ставившие перед собой цель направить либидо в сторону взросления, без которых «у руля» того или иного этноса оказались бы дети. Но что происходит, когда обряды и эмоционально заряженные образы, которые пробуждают либидо, исчезают? Что происходит, когда молодёжь по-настоящему не отделяется, не начинает пользоваться инструментами для самостоятельного преодоления трудностей взрослой жизни, когда рядом не оказывается мудрого наставника, способного безопасно провести через мостик, соединяющий детство и первичное состояние зрелости? Что происходит, когда молодёжь выбирает компьютерные игры вместо испытаний мужества, порно вместо реальных требований настоящих отношений? Что, если рядом нет мудрых старейшин, готовых поделиться с ними тайнами племени? (Всё это касается не только стран Запада. В Японии молодые женщины (20–30 лет) жалуются, что их ровесники мужского пола больше не заинтересованы в занятии сексом с ними. А в газете The Washington Post появился репортаж о том, что в Китае молодые люди как можно дольше сопротивляются необходимости устраиваться на работу, называя своё состояние «лёжа плашмя». И конечно, мы должны вспомнить культуру американских подростков со всеми её отвлекающими раздражителями, суматохой и одурманивающими средствами, которых сегодня море.)

На сегодняшний день у меня есть несколько клиентов, с которыми до сих пор живут их дети, уже окончившие колледж. Они всё ещё ждут, что на них как снег на голову свалится прекрасная работа и что масса электронного оборудования, в которое они вцепились зубами, гарантирована им Конституцией США. Недавно один выпускник колледжа пожаловался, что родители отправили его искать работу, а он никогда не думал соглашаться на что-то меньшее, чем шестизначная сумма, которая способна выманить его из комфортной домашней обстановки (!). Зачастую молодые люди считают, что жизнь среднего или выше среднего класса им положена по праву, и не задумываются над тем, что кому-то до их появления пришлось очень, очень тяжело работать ради этих благ. Моему отцу потребовалось уйти из восьмого класса (восьмого класса!) и трудиться до конца своих дней. Мать выучилась печатать на машинке и шить. Оба они поняли достаточно рано, что им придётся каждое утро подниматься на работу, чтобы оградить себя от нищеты. Я смотрел на них и понимал, что мне придётся жить так же, чем я до сих пор и занят. Единственное преимущество, которое мне обеспечило не доступное для них образование, заключается в том, что я смог совместить работу и призвание и по сей день радуюсь этому чудесному сочетанию. Честное слово, в 81 год я всё ещё не вышел на пенсию потому, что не смог придумать способа потратить свою жизнь с большей пользой, чем выполняя работу, которой мне выпала честь заниматься. У родителей не было возможности выбирать, как у меня, и я всю жизнь благодарен за те жертвы, которые они принесли, чтобы дать мне шанс на лучшую жизнь. (Разумеется, здесь я говорю о проблемах «сытой» жизни стран первого мира, которые касаются только части их представителей. Сегодня множество людей вынуждены каждый день бороться за выживание, и зачастую унизительными способами.)

Но в чём смысл проговаривания очевидного? Уже немало написано о нашей незрелой культуре – культуре, которая хочет получать то, чего она хочет и когда она этого хочет; которая сильнее боится сделать укол, чем отчаянно хватать воздух поражёнными ковидом лёгкими в больничной палате; которая верит, что материализм, гедонизм, нарциссизм и развлечения – это достойные способы потратить отмеренный им срок. Какую роль могут сыграть риск, тяжёлые испытания и неудачи в этом новом фантастическом мире?

Наши далёкие предки измыслили обряды посвящения, чтобы помочь молодёжи, особенно мальчикам, но и девочкам тоже, по-своему войти в таинственное пространство взрослой жизни. Да, они жили в простом обществе, где жизнь была, если говорить словами Томаса Гоббса, «бедна, грязна, груба и коротка», а подростковый возраст для многих был серединой жизненного пути. В давние времена не существовало некоего общего центра, из которого рассылали бы указания о надлежащем проведении этих тщательно продуманных ритуалов, но всё же в удалённых друг от друга разных обществах их прилежно практиковали. Дело в том, что они хорошо понимали природу непомерного желания психики довольствоваться земными благами, избегать конфликтов, работы и трудностей. Если бы они позволили этим тенденциям завладеть ими, то среди них не оказалось бы ни одного взрослого, на которого можно было бы возложить важнейшую миссию выживания.

Хотя местные особенности ритуалов делают их внешне непохожими друг на друга, в целом общая форма, структура и последовательные этапы перехода сделаны по одному образцу, что поражает.

Первый этап – отбытие. Ребёнку не давали выбора, не вручали торжественное приглашение. Нередко старейшины его просто «похищали» посреди ночи. Раскрашенные лица или маски превращали их из родственников в пришельцев из мира духов или даже в богов, снизошедших даровать своё благодатное присутствие. Второй этап – смерть. Ребёнок проходил через некую ритуальную смерть, которая навсегда умерщвляла его самого и его психические защиты. Пути назад отрезаны. На следующем этапе ждали мучения, когда молодые люди сталкивались с трудностями, выживали, проявляли выносливость и часто получали ритуальные раны. Последний пункт можно счесть издевательским по отношению к детям, но он символизировал неизменный закон quid pro quo: чтобы что-то получить, ты должен чем-то пожертвовать. Следующий этап, который иногда меняют местами с предыдущим, называется обучением. Старейшины передают тайные знания племени на трёх уровнях: первая, «архетипическая», структура даёт представление о богах, а также легендах о происхождении и предназначении племени; второй уровень касается гражданского устройства, который рассказывает о правах, обязанностях, ожиданиях от взрослых, принятых в этой культуре; третий уровень – оккупационный, который сообщает о выживании людей путём охоты, собирательства, набегов, сельского хозяйства и тому подобного. А сегодня мы учим детей что-то делать на компьютере, а потом говорим им: «Иди найди себе какую-нибудь работу». Завершающий этап – это возвращение в обычный мир, которое дозволяется совершить только после успешного прохождения мучений, где ребёнок учится справляться со страхом, находить ресурсы и полагаться на внутренний стержень. Да, древние люди жили в простом обществе, но им удавалось подобраться к взрослой жизни ближе, чем это теперь получается у нас. Сегодня такое отношение к детям кажется жестоким, но их действительность была поистине к ним жестока и выживание никто не гарантировал. Без взрослых ни одно общество не сможет выжить. А среди нас есть взрослые? Крутые тачки, большие суммы на счету и большие роли в жизни не могут превратить человека во взрослого, в чём мы можем убедиться, оглядевшись кругом.

Доктор Нэн Хендерсон, основательница института Resiliency in Action, что означает «Выносливость в действии», является той нашей современницей, которая всецело понимает необходимость испытаний, решения задач и противостояния своим страхам. Исходя из успешного опыта работы с подростками, она делает вывод, что нечто внутри ребят на самом деле жаждет испытаний, хочет показать, чего они стоят, даже при наличии огромного количества отвлекающих факторов, наркотиков и подстрекательств к психическому оцепенению, которые в изобилии поставляет современная культура. Каждый раз, когда я прохожу мимо стадиона, мне хочется снова оказаться на поле, всей гурьбой бороться за мяч, даже отхватить тумаков – в общем, ответить на новые вызовы, обнаружить в себе новые ресурсы, которые помогут мне справиться с испытаниями. Я написал своему тренеру по американскому футболу, которого знал ещё с колледжа, когда готовил книгу, посвящённую проблемам мужчин, и спустя много лет в ответ он прислал мне замечательные слова: «Когда тебя сшибают с ног, Джимми, ты встаёшь, застёгиваешь шлем и готовишься к следующему периоду». Не могу выразить словами, какое огромное значение для меня имела эта мудрость в молодости и как сильно она помогала мне все последующие годы.

Большинство согласится с тем, что первоочередная обязанность родителя – защитить своё дитя, но вскоре мы понимаем, насколько на самом деле непосильна эта задача. Родителям, бабушкам и дедушкам хорошо знакомо состояние одновременной радости и тревоги, которое приносят дети. Разумеется, это неоспоримо, что те же невидимые боги, которые одаривают нас до краёв наполненной чашей радости, в придачу к ней посылают пожизненные переживания. Много лет назад я признался в главе «Тревога» в книге «Душевные омуты» 1996 года, что в момент появления на свет первой внучки Рэйчел Эрин к моей радости немедленно примешалась мысль: «Вот и ещё один человек, о котором нужно беспокоиться». Я допускаю, что подобная мысль в такой час может быть невротической, но также она реалистична, особенно помноженная на домашнюю атмосферу моего детства, где тревога и беспокойство были неотъемлемой частью жизни – они были столь же реальны и осязаемы, как миска хлопьев, которая ждала меня каждое утро на столе. Словом, переживание о детях – явление естественное. Рано или поздно с ними случится что-нибудь ужасное. В конечном итоге мы обязательно потеряем их – или они нас.

Теперь, когда я вам как следует поднял настроение, давайте подумаем, как мы можем подступиться к этой дилемме. Честно признаюсь, что долгие годы неустанного беспокойства никак не спасли ни моего сына, который умер раньше меня, ни моего младшего брата. И всё же, судя по всему, переживание и оберегание – неизменный удел любого чувствительного родителя. Помню, что много лет назад мне попалось одно стихотворение, которое я больше нигде не смог найти. В нём рассказывалось, как молодой отец склонился над колыбелькой маленькой дочурки и воображал всевозможные ужасы, которые могут подстерегать её на пути, отчаянно надеясь, что если он сейчас проиграет их все в голове, то, по закону магического мышления, они никогда не произойдут с ней в реальной жизни. И он страшно переживал, что не может продумать наперёд все опасности до единой. «Я проснулся среди ночи и пишу эти строки» – насколько я помню, так заканчивалось стихотворение. И я полностью разделяю его чувства.

В доме моего детства, где дышать было нечем от вездесущего беспокойства по любому поводу, я, что вполне естественно, рос, горя желанием пуститься в приключения и исследовать мир. Когда я понял, что мои поползновения в этом направлении вызывают дома бурю переживаний, которые, как полчища мух в грязном хлеву, поднимались из давнего опыта родителей, я перестал спрашивать разрешения и начал действовать тайком. Я ходил в гости к соседям, лазил по деревьям и крышам с друзьями и воображал, что могу увидеть целый мир с этой высоты. Тогда я и не подозревал, что впереди меня ждут миллионы километров на борту самолёта, откуда я буду наблюдать за крохотными объектами внизу на земле. Я бы не сказал, что за нами недоглядывали – мы просто исследовали мир. Именно за этим мы и приходим на землю, именно этим и нужно заниматься ребёнку. Страхи моих родителей были естественны, а желание защитить вполне обоснованным. Но если бы они преуспели в своих стремлениях, а это у них почти получилось, то мой дух был бы сломлен.

Максимально мой рост составлял метр семьдесят три, что в мире спорта считается небольшим достижением. И вот, будучи парнем небольшого роста, я побаивался, что меня поколотят ребята покрупнее. Как же невысокому парню разобраться с этим страхом? Записавшись на американский футбол, конечно же! Родители, само собой, не разрешали мне играть в футбол, но когда я достаточно подрос, то начал ускользать из дома, тренировался, и в итоге меня взяли в команду. К этому моменту моё неповиновение уже зашло слишком далеко. Родителям гораздо труднее было бы отвадить меня от игры, чем позволить мне продолжать. Я вознаградил их за веру в меня и за боязнь всего на свете тем, что сломал себе палец, что, конечно же, мигом подтвердило обоснованность их теорий. В колледже я хорошо играл, и меня направили в команду третьего дивизиона. Сегодня команды третьего дивизиона не считаются серьёзными игроками, но для нас это был успех. Двух ребят из моей команды, тайтэнда и лайнбекера, пригласили играть в Baltimore Colts и Dallas Texans. Никому из них не удалось стать профессионалом, но всё же это доказывало, что хоть немного, но в футбол мы играть умели.

Зачем я совершил этот глупый поступок и занялся спортом, который со всей очевидностью подходил парням повыше? Ответ прост: я сильнее боялся своего страха, чем крупных ребят, и для меня было гораздо хуже сидеть и бояться, чем пойти и рискнуть. Вот в чём была соль. Я не жду, что аудитория поймёт меня, и даже могу представить, как какой-нибудь въедливый читатель обратит мои слова (взрослого человека) против меня и задаст мой же знаменитый вопрос: «Что страх заставляет тебя делать и от чего он тебя удерживает?» Могу лишь ответить, что сейчас я говорю с позиции взрослого человека, и я рад, что в молодости сильнее боялся страха, чем крепких ударов больших парней. Так я смог подготовиться к тому, что меня ожидало дальше.

Когда наши предки вводили в обиход продуманные до последней мелочи обряды посвящения и поэтапные испытания, они всегда включали в программу нанесение ритуальных ран – делали надрезы, обрезание, рассекали мочку уха и тому подобное. Современному человеку эти практики кажутся варварскими и рискованными для здоровья ребёнка, однако в них была заключена глубокая мысль, которую необходимо усвоить каждому из нас: «Жизнь – это не шутки. Она будет наносить удары, а ты должен выдерживать их и двигаться дальше. Ну а если ты захочешь по-взрослому взяться за нечто большее, то сработает правило равноценного обмена – quid pro quo. Не получится остаться плаксивым малышом на всю жизнь. Если хочешь чего-то, то работай, заплати цену – и тогда ты заслужишь желаемого».

С детства, учитывая, что я вырос в семье представителей рабочего класса, я никогда ничего не ждал от других, если не заработал на это сам. В дальнейшей жизни множество раз, будь то в моменты тяжелейших испытаний, раздирающего душу горя или схождения в тёмную долину старости и немощи, я черпал силы из этого опыта и гнал от себя соблазн сдаться на волю отчаяния и опустить руки. Как далеко всё это от естественного желания родителей защитить своих детей от трудностей. Я ни в коем случае не выступаю за то, чтобы понуждать ребёнка делать то, чего ему совсем не хочется, но в жизни этого маленького человека будут моменты, когда ему придётся встретиться с собой, своими страхами, эмоциональной зависимостью и рискнуть чем-то важным для себя, чтобы выбраться на другой стороне.

В книге о мужчинах «Под тенью Сатурна: Мужские психологические травмы и их исцеление» я рассказывал об одном случае, который хотел бы привести и здесь. Как-то раз в Нью-Джерси наступил День труда. Утренний холодный океанский бриз накатывался на берег навстречу тёплым порывам летнего ветра, рождая дымку, которая пеленой заволокла окрестности. Когда мы собирались выводить нашего косматого пса Шадраха породы лхасский апсо на ежеутреннюю прогулку, то услышали через дорогу бодрую речёвку старшеклассников, которые занимались гимнастикой. Моя жена, преисполнившись добротой материнского инстинкта, выразила сожаление о том, что тренеры не дали детям выспаться хотя бы в праздничный день. В ответ я выдал несколько замечаний, одно мудрёней предыдущего. Нет, на разные лады твердил я, «они хотят быть там, а не лежать в кроватях. Они ищут на приволье своих братьев. Ищут своих отцов, которые научат их, наставят, приоткроют завесу взрослой жизни. И… и им даже хочется набить себе шишек, ведь чутьё им подсказывает, что за этими ударами последуют многие другие и нужно учиться справляться с ними уже сейчас». Разумеется, для моей жены эти высказывания прозвучали необычно, особенно последнее. Я уже не стал говорить ей, что был рад сломать когда-то в юности палец, – тот случай дал мне возможность преодолеть себя. Я не утверждаю, что высказанные мной мысли с полным осознанием крутились в головах тех молодых спортсменов, но я твёрдо уверен, что они сидели в их бессознательном. И эти глубоко скрытые побудительные мотивы были достаточно сильны, чтобы вытащить их утром из постели под бойкую речёвку.

Когда я говорил своей любимой женщине, что те молодые люди сами хотели поступиться комфортом мягкой постели в праздничное утро, то понимал, что они жаждали испытать себя, наполниться общинной энергией эндогамного (или родственного) либидо, которое возможно только в команде. Им отчаянно хотелось отыскать мудрых наставников, которые помогут им одолеть свои страхи и научат действовать, несмотря на робость. Они понимали, что им необходимо показать себя, познать боль и заработать шрамы, чтобы справиться с внутренним ребёнком и понаблюдать, не появится ли вместо него новая, взрослая личность. Интуиция подсказывала им, что они должны принять вызов, получить тумаков, удариться оземь и проверить, смогут ли они снова подняться на ноги. Если смогут, если у них получится, то они узнают много нового о своей жизни и своих возможностях и будут отныне знать, что им есть на что опереться внутри себя в трудную минуту. Этот бессознательно протекающий процесс становился частью репетиции взрослой жизни. Жаль всякого, кто не обретёт этого знания, ибо он будет влачить жизнь, полную пугающей неуверенности перед будущим.

Я никоим образом не утверждаю, что спорт подходит всем. Вовсе нет. Также я не рекомендую вам отдавать ребёнка на американский футбол, обычный футбол, лакросс или любой другой контактный вид спорта. (Никто из моих детей не интересовался командными играми, но каждый из них нашёл для себя свой путь.) Я лишь утверждаю, что каждому из нас необходимо встретить лицом к лицу трудности, поражение, огорчение и даже кораблекрушение. Можно не играть в футбол и всё равно рано или поздно дождаться, когда наступят тёмные времена и душа станет особенно уязвима. На нас навалится физическая и эмоциональная боль, которой будет достаточно, чтобы сломить волю… и что же мы станем делать тогда? Те, кто уже ранее пережил разгром, смогут не единожды опереться на свой опыт. А те, кто не переживал подобного, будут страдать от непонимания, откуда им черпать силы в трудный час. Тем, кто не наработал опыт, всё равно придётся рано или поздно повстречаться с бедой, ибо нет сегодня таких обрядов, которые помогают дать бой своим страхам, повзрослеть и преодолеть их, чтобы в решающий час справиться с ситуацией наилучшим образом.

Каждому из нас суждён свой срок пережить кораблекрушение, несмотря на изнурительную отсрочку, проведённую в страхе и немощи. Каждый день зовёт нас выйти на игровое поле – в какой бы уникальной форме оно ни присутствовало в нашей жизни, – и каждый день мы обнаруживаем, насколько легко игнорировать этот зов, скатываясь в избегание. Сколько раз я был на реабилитации после операций и представлял себя на стадионе, призывая на помощь усвоенную тогда дисциплину, чтобы пройти до конца свой путь к выздоровлению. В жизни я много падал и убегал, но всё равно каждый раз, проходя мимо стадиона и глядя на молодёжь, я думаю, что променял бы всё ради ещё одной возможности выстроиться с ними на поле. Соберись, подготовься к игре, ввяжись в борьбу, повались с ног, затяни потуже шлем, соберись и приготовься к следующему рывку. Пошла четвёртая четверть, остался последний пас. Ты в игре. И после этого матча начнётся следующий. Конечно, всё это не более чем глупости старика, но у тех, кто с молодости слушал подбадривающий голос тренера, навсегда остаётся внутри то, что поднимает дух и пульсирует, как си́стола и диа́стола сердца, как ритм жизни и смерти.

Каждый из нас (и я в том числе) в той или иной степени по сей день раздирается от сомнений в себе, неуверенности и изнурительных комплексов. И их хватка никогда не ослабевает. Вопрос в том, станем ли мы открыто встречать жизненные трудности, когда они появятся на нашем пути, или будем по-детски хныкать, ища глазами отеческую фигуру, способную за нас во всём разобраться? Каждый должен понять, что он в состоянии делать, как высоко он может взлететь, где проходят границы его талантов и возможностей, и затем воспользоваться этой информацией самым выгодным образом. Каждому стоит попробовать отделиться от инфатилизирующей и усыпляющей повсеместно распространённой культуры, которая заставляет перескакивать с одного на другое, уводит в сторону и отрицает призывы к становлению. Страх подстерегает повсюду, только психотики и одуревшие от наркотиков ничего не боятся. Главное – понять, что вы предпринимаете, когда испытываете страх. Вы продолжаете избегать, скрываетесь или решительно действуете, покуда хватает сил? Большинство людей в этом мире пребывает в страхе и находится на грани гибели от нужды, войны или беспокойства и при этом не может позволить себе роскоши воспользоваться теми средствами отвлечения, какие есть у нас. Каждый день для них борьба за выживание. А что же мы, которые находятся, хоть порой и не хотят этого признавать, в привилегированном положении? Мы готовы сами постоять за себя? И это снова возвращает нас к главному вопросу: что страх и сомнения заставляют тебя делать и от чего вынуждают отказываться в жизни?

Когда этот путь подойдёт к концу, сможем ли мы, если останемся в сознании, сказать, что, несмотря на промахи, поражения и потери, мы делали всё, что могли? Сможем ли мы сказать, что перед лицом невзгод, без которых не обойтись, мы обнаружили у себя внутри стойкость, о которой прежде не знали? Сможем ли мы осознать, что природа наделила нас, как и наших предков, внутренней силой, которая помогает справиться со всеми несчастьями? Сможем ли мы понять, что жизнь не защитит нас от трудностей, но поможет отыскать в себе скрытые ресурсы? Я не сторонник бессмысленного утверждения о том, что «Бог не посылает человеку испытаний, которых он не может вынести». Я видел множество сломленных душ и сокрушённых сердец и даже с некоторыми из них работал. Находясь в таком состоянии, после всего пережитого, из тягот, невзгод и неудач многим на моих глазах удавалось восстать из пепла и отыскать ту часть своей индивидуальности, которая осталась цела и невредима.

Некоторые читатели уже знают, что весь прошлый год я боролся с раком предстательной железы и мочевого пузыря и до сих пор остаюсь под пристальным надзором врачей. Кроме того, перенёс тотальное эндопротезирование коленных и тазобедренного суставов. С самого начал я поклялся себе, что моим девизом станет «непокорное подчинение». То есть я подчиняюсь смертной природе и болезненности плоти, что потребуется сделать каждому из нас, но всё же выбираю не тратить больше своей психической энергии, чем того требует от меня лечение. Всё то время, когда мне требовалось подниматься в 5:15 утра и проходить 40 сеансов лучевой терапии, я продолжал практику, проводил обучение по Zoom и выпустил две книги. Рассказывая об этом, я не приглашаю вас восхвалять меня. Как раз наоборот, я являю собой пример довольно-таки эгоистический: я решил вести привычный образ жизни по мере сил, часть которых уходила на лечение, но всю остальную энергию я направлял на поддержание жизни, которая мне по-прежнему кажется наполненной смыслом. В этот трудный период я часто раздражался, но никогда не чувствовал себя подавленным. Я понимал, что какое бы лечение и годы последующих наблюдений мне ни пришлось вынести, достоинство личности и независимость духа я не утрачу, пока крепко держусь за них.

Иногда, если жизнь течёт слишком упорядоченно, нам нужно понимать, где проходит дальняя граница того, что нам достаточно. Как говорил сумасшедший мечтатель Уильям Блейк: «Дорога излишеств ведёт ко дворцу мудрости». Как мы можем определить эту границу для себя, если хоть изредка, хоть где-то не пытаемся выйти за привычные рамки? Каждому требуется временами решаться на риск и переживать кораблекрушения, потому что в этом состоянии мы получаем приглашение разобраться в том, кто мы есть на самом деле и что для нас имеет значение. В стихотворении «Секрет Одиссея» Стивен Данн описывает древнего морехода, но его строчки касаются каждого из нас: «Человек в поисках своего кораблекрушения». Где-то впереди нас ждёт наше собственное, уникальное кораблекрушение. И то, что мы предпримем после кораблекрушения, окончательно определит направление нашей жизни.

Многие плывут по жизни непоколебимо: кого-то сопровождает удача, кого-то наивность, а кто-то всем обязан полной темноте своей души. Для них этот разговор о кораблекрушениях не имеет ни малейшего смысла. Но есть те, кто соскребает себя с пола, восстаёт из обломков, внемлет внутреннему голосу, который требует упорствовать, и тогда они познают свою внутреннюю опору, поддерживающую их всякий раз, когда мир грозит развалиться на части. Познать, что поддерживает нас изнутри, когда никакой поддержки уже не осталось, – это величайшее сокровище. Как сказал персидский поэт Хафиз в стихотворении «Божественное приглашение»: «Мы можем прийти к Богу сами, танцуя в праздничном облачении, либо нас, искалеченных, приволокут к Богу на носилках». В конце концов, так или иначе жизнь призовёт к ответу каждого.

Склонные к гиперопеке родители не помогают своим детям – даже те, которые проплачивают им поступление в колледж. Что эти дети будут делать, когда реальная жизнь постучится в дверь? Что они предпримут, когда тёмные боги окажутся у них на пороге в тёмный час? Как они и все мы будем жить, пока не получим свой горький опыт? Откуда мы станем черпать ресурсы, когда наш корабль пойдёт ко дну? С удивлением мы обнаружим, что умеем гораздо лучше держаться на плаву, чем нам всегда казалось. Мы сможем вынырнуть обратно на поверхность и доплыть до манящего берега.

Глава шестая

Проведение сложной психотерапии

Слово «терапия» восходит к греческому therapeuein, что означает «заботиться» или «слушать», а слово «психика» по-гречески означает «душа». Итак, психотерапия – это проявление заботы о душе или выслушивание души. Мы как психотерапевты уже пребываем в совершенно ином пространстве, которое многие и вообразить себе не могут. И наше обращение к «душе» немедленно наводит на размышления о смысле. Существует три группы людей, подход к которым особенно труден, когда дело касается заботы о душе: это пары, мужчины и духовно незрелые личности. Какие трудности неразрывно связаны с каждой из этих групп и как нам подойти к их разрешению в рамках нашей задачи? Если читатель не ведёт практику, ничего страшного: обсуждаемые здесь проблемы касаются каждого незримо тонким, но очень весомым образом.

I. Работа с парами

Я проработал с парами почти 20 лет, но потом перешёл исключительно к людям среднего и старшего возраста. Сейчас расскажу, почему принял такое решение.

Чаще всего пары приходили ко мне в кабинет со словами «мы хотим поработать над отношениями», когда было уже слишком поздно. Слишком много крови они успели выкачать из тела близких отношений, и его уже нельзя было оживить. А перспектива поддерживать в этом бескровном го́леме дальнейшее существование меня совершенно не прельщала. Большинство пар воспринимали процесс почти как встречу на ринге, где психотерапевт присуждает очки то одному, то другому бойцу, а в конце поднимает руку одного из них и объявляет его победителем. Каждому искренне казалось, что его взгляд на проблему, его речь в свою защиту более достойны такой награды. Нередко один из партнёров полагал, что угодит в «ловушку», которую ему расставили вступившие в тайный сговор психотерапевт и второй партнёр. Обычно, но не всегда, так думали мужчины. Сама по себе терапия уже воспринималась как нечто «женское», и жёны, как правило, заранее старались тщательнее продумывать свои аргументы (подробнее об этом во второй части).

Начав работать с парами, я довольно скоро заметил некоторые особенности. Во-первых, те вещи, которые раз за разом проговаривались дома, представлялись в новом свете на сеансах, либо вовсе партнёру удавалось впервые прислушаться к словам, когда их произносили в присутствии третьего лица, свидетеля в суде по семейным делам. И это приносило пользу, так как основная проблема наконец получала долгожданное признание. Во-вторых, я обнаружил, что один из партнёров был более открыт к глубокому разговору, чем второй. Чаще всего, но не всегда, это была женщина (подробнее об этом также во второй части). Поэтому в идеале каждому нужно было проходить индивидуальную терапию со своим психотерапевтом, но далеко не у всех на это хватало финансов. Кроме того, многие считали эту эмоциональную нагрузку слишком высокой. Как и следовало, я решил приложить героические, как мне казалось, усилия, чтобы быть справедливым и беспристрастным слушателем. Мне хотелось, чтобы каждый из них выходил из кабинета с чувством, что его выслушали и поняли, но на самом деле добиться этого сложнее, чем кажется. Иногда я инстинктивно проникался большей симпатией к одному клиенту, чем к другому, склонялся доверять именно его версии событий, но этический кодекс напоминал мне сохранять, насколько возможно, беспристрастность.

Очень ярко мне запомнился случай, когда я работал с парой, в чьи отношения, как мне казалось, проблемы ещё не успели пустить глубокие корни, и прогнозы были благоприятными. Когда прошёл год, в течение которого каждый из них дал обещание ходить на терапию, муж сообщил мне, что всё это время он встречался с другой женщиной и изначально не планировал сохранять свой брак. Он намеревался передать свою жену в мои «заботливые руки», так как был уверен, что я присмотрю за ней и помогу разобраться с последствиями шока. Меня поразило его предательство, потому что он раз за разом лгал мне в лицо на протяжении 50 недель, но я ничего не мог поделать с этой ситуацией. После жена приходила ко мне всего несколько раз. Думаю, я навсегда стал ассоциироваться у неё с тем бесчестно проведённым годом, и она заключила, что это безвозвратно испортило нашу совместную работу. Скорее всего, так и было.

Почему-то принято считать, что задача психотерапевта – «спасти» брак любой ценой. Разделяющие эту точку зрения никогда не задаются вопросом: «Душа каждого из партнёров в этих отношениях процветает и растёт, или, может, у них есть хотя бы возможность развиться до этого уровня?» Многие уверены, что отношения нужно спасать, даже если основные силы, которые до сих пор держат их на плаву, – это обвинение, принуждение, сентиментальность и пугающий груз ожиданий окружающих. Я встречал множество чутких душ, которые сильнее любили идею брака, чем человека, с которым его заключили. Вы не представляете, сколько раз я слышал: «Когда настал день свадьбы, я чувствовал, что не хочу жениться, но… приглашения уже были разосланы, родственники уже съехались, да и моих родителей это довело бы до отчаяния, к тому же я не хотел огорчать свою будущую жену…» и так далее. Всего не перечтёшь.

Одна из наиболее настораживающих тенденций человеческой природы заключается в том, что даже при самом отвратительном исходе и самых сомнительных мотивах мы всегда найдём «уважительную» причину, чтобы продолжать делать то, что мы делаем. Мне кажется, что никто бы не стал действовать, намеренно исходя из негуманных побуждений… однако это случается, и очень часто. Как-то Фридрих Ницше сказал: «Удивительно, как хорошо звучат безосновательные причины и безвкусная музыка, когда маршем идёшь на врага». Несколько лет назад я занимал пост директора Образовательного центра Юнга в Хьюстоне и услышал от одной преданной своему делу сотрудницы, что её близкая подруга, жена влиятельного политика, никогда в жизни не ступит на порог нашего центра, сколько бы ни было у нас различных программ и докладчиков. На вопрос «почему?» она ответила: «Потому что её сын посещал юнгианского аналитика и развёлся». Вполне вероятно, что тот аналитик – не я – прекрасно выполнил свою работу и помог паре во всём разобраться, но в понимании этой властной женщины задача психотерапевта заключалась в том, чтобы удержать их вместе любой ценой. А раз так случилось, то Образовательный центр Юнга только нанёс дополнительный ущерб.

Иногда психотерапевт понимает, что предпосылки, на основании которых пара вступила в союз много лет назад, уже изжили себя или изначально были проблематичными, и объяснять через них очевидную теперь токсичность в отношениях было бы весьма прискорбно. Разумеется, само наличие подозрительных предпосылок не означает, что пара не сможет отыскать более зрелые, благотворные предпосылки для того, чтобы по-новому держаться на плаву. Но тогда необходимо, чтобы их первый брак умер, чтобы дать шанс воссозданному второму на существование. Самые счастливые моменты в работе с парами я переживал как раз в такой достаточно нетипичной ситуации. И, как это ни странно, к наиболее успешным примерам своей работы я отношу те случаи, когда мне удавалось помочь парам разобраться в отношениях, и это приводило к расставанию по взаимному согласию. Это было не поражение, а успешный результат терапии, которая ставила перед собой главный вопрос: поддерживали ли эти отношения душу каждого из партнёров, способствовали ли они взаимному росту и обретению независимости или отношения можно было перестроить так, чтобы всё это в них начало получаться? Если ответ отрицательный, то это неизменно вызывает глубокую скорбь. Каждый брак – это ценный вклад в надежду, в тело и в душу. Когда корабль тонет далеко от берега, мы не можем спасти весь экипаж, но можем оплакать их потерю и воздать почести надежде, которая в какой-то момент у них была.

Сильнее всего меня изнуряло постоянное напряжение и необходимость балансировать между конфликтующими интересами внутри самой пары. Иногда один из них подскакивал, принимался нервно шагать по комнате и изливать из себя всё наболевшее, но чаще оба партнёра вели себя сдержанно, потому что они были заинтересованы предстать с лучшей стороны перед посторонним человеком (или судьёй), к которому они пришли на сессию. Бывало, что в воздухе повисала угроза насилия, и нередко я задумывался, а не предпочтёт ли огорчённый супруг убить гонца, потому что ему не понравилась весть, которую принесла терапия. Помню, как однажды один запальчивый врач указал в заявлении на развод, что у его жены якобы роман с психотерапевтом, потому что она называла меня по имени, а не «доктор», хотя уважаемый врач настаивал на использовании этого слова. Ещё был случай, когда мне открыто угрожали, и после мне приснился сон, будто я находился в каком-то огромном подземном распределительном пункте, напоминавшем иммиграционный центр. Со мной беседовал человек в форме и спрашивал, где бы мне хотелось жить. Тут я понял, что попал в программу защиты свидетелей, потому что моей жизни угрожала опасность. Во сне я долго и напряжённо обдумывал свой выбор и в итоге ответил, что отвергаю предложенную защиту, потому что я психотерапевт и разбираться с подобной дрянью – моя работа. Воспоминания об этом сне ещё много лет действовали на меня ободряюще. Меня поразило, что моя психика не только смогла верно различить опасность, но и взмыть над нею, чтобы отыскать высший смысл моего внутреннего конфликта «бей или беги».

Спустя много лет работы с парами я пришёл к выводу, что предпочитаю проводить сессии с одним клиентом и вести его в самую глубь процесса самопознания. Хотя я часто вспоминаю опыт работы с парами, не могу сказать, что мне его недостаёт. Я понимаю, что пару образуют две личности, и никакие отношения с другим человеком не помогут вырасти им так, как их собственные переживания. В книге «Грёзы об Эдеме. В поисках доброго волшебника» я рассматривал, как психика каждого из нас вмещает в себя архаичные образы Другого. С одной стороны, в нас живёт интрапсихический образ Доброго волшебника, который наладит нашу жизнь, станет идеальным родителем, о котором всегда мечталось, удовлетворит все потребности и, если повезёт, избавит от необходимости взрослеть. Но с другой стороны, человек нередко ищет возможности повторить с партнёром превратности своей судьбы, чтобы снова пережить насилие, созависимость и тревожную нестабильность, которая шла в довесок к жизни с глубоко ранеными родителями. Задача психотерапевта – помочь клиентам вытащить на поверхность интрапсихические образы, исследовать их и начать расти над сокрытыми в них материалом и дьявольской программой. Когда человеку открывается этот скрытый материал, он снимает тяжкую ношу с плеч партнёра. Таким образом мы переходим от романтической влюблённости, какой бы привлекательной она ни была, к настоящей любви к близкому человеку. Каждый раз, когда мы снимаем лишний груз с партнёра, мы совершаем акт любви. И эта работа никогда не заканчивается, потому что трюм корабля, на котором мы покоряем жизнь, доверху забит психическим мусором и стоячей водой.

Если бы я решился снова взяться за психотерапию пар, то предпочёл бы работать по совершенно иному методу, о котором я уже рассказывал другим психотерапевтам на семинарах и конференциях. В «Грёзах об Эдеме» я делаю несколько общеизвестных, но тем не менее ценных замечаний о нашей жизни. Мы появляемся на свет путём радикального, болезненного отделения от Другого, проходя через конвульсивный процесс, называемый рождением. Почему бы нам, голым, беззащитным и бессильным, не заползти назад в безопасное место? Этот глубоко скрытый мотив, архаичная надежда продолжает теплиться внутри нас, несмотря на растущее тело и развивающуюся психику. Он присутствует до некоторой степени во всех отношениях между людьми. Зрелые личности умеют держать это побуждение в узде, даже если не знают, что оно в себе несёт. А незрелые личности и люди, испытывающие сильный стресс, этого делать не могут. Они ждут, что другой человек возьмёт на себя их проблемы. Их желание можно понять, но оно несбыточно, не рождается из любви к инаковости Другого и не имеет ничего общего с реальностью. Но если это происходит, отношения становятся инфантильными, обременяют партнёра и нередко превращаются в источник огорчений, гнева и разногласий.

В «Грёзах об Эдеме» я предлагаю ответить на «героический» вопрос: «Что я должен сделать сам из того, о чём я прошу другого?» Я считаю этот вопрос героическим, потому что с его помощью человек снимает груз с партнёра и взваливает его на себя. В этот момент отношения превращаются из романтической фантазии в подлинный и рискованный акт любви. Это звучит так: «Я не нагружаю своего партнёра, которому и так есть что тащить. Эта ноша предназначена для меня, и в глубине души каждый из нас это понимает». Взрослеть означает принимать ответственность за себя. Если вы не в состоянии этого сделать, то отношения будут только расстраивать и тяготить вас обоих.

Сегодня мне хотелось бы задавать более конкретные вопросы. Знаю, в прошлом я уже касался их в несколько иной форме, но прежде никогда не расписывал их так чётко и систематизированно. Так как каждый из них обладает огромной эвристической ценностью и вытаскивает на поверхность пласты материала, нуждающегося в проработке, я бы рекомендовал разделить перечень вопросов на несколько сессий.

1. Попросите каждого партнёра заглянуть в себя, подумать немного и озвучить самые потаённые и глубинные страхи. Что будит их по ночам в так называемый час волка? Как страх, сопровождающий их по жизни, проявляется в изменчивых формах? Это вопрос не о партнёре и даже не об отношениях с ним, а о пути через затяжной, страшный перевал, который каждый из нас называет жизнью. Читателю может показаться, что этот вопрос прозвучит несколько неуместно. Но я молю о снисхождении: из своего опыта я могу заключить, что поведение, избегание и ощущение тупика чаще проистекает из страха и способов с ним совладать, чем из других факторов. Когда психотерапевт предлагает одному из супругов сосредоточиться на преследующих его страхах, второй, как правило, тихо взирает на него иногда с уважением, а иной раз с удивлением. В этот ускользающий момент он становится свидетелем человеческого проявления своего партнёра, которое обычно заслоняет категоричная собственная проекция. Его душа начинает смягчаться, и сердце открывается чуть больше.

2. Спросите обоих партнёров, какие их собственные проявления в отношениях раздражают партнёра или причиняют ему боль, часто приводя к ссорам, конфликтам и обидам. Этот вопрос помогает сместить акцент и покончить с парадигмой «психотерапевт – это судья». Обычно он ставит людей в неудобное положение, и порой стоит задать его снова, чтобы клиенты поняли, что им нужно серьёзно над ним подумать, а вы настроены дождаться ответа. Если они сопротивляются, я продолжаю настаивать.

3. Далее попросите их подумать, какой груз они могли бы снять с партнёра, особенно теперь, когда им открылись его страдание и ранимость. Этот вопрос смещает акцент со взаимных обвинений на необходимость принять ответственность и предложить конкретные действия, которые помогут облегчить участь сидящего рядом человека.

4. Затем спросите каждого, в чём заключаются их глубинные потребности и как они собираются удовлетворить их самостоятельно, а не за счёт партнёра. Этот вопрос ещё труднее, чем предыдущие, из-за архаичной фантазии о райских кущах, где один партнёр закрывает все потребности другого по списку. А так как он работает над этим списком довольно вяло, то второй начинает убеждаться в его полном провале. Этот вопрос продолжает медленный, мучительный переход ко взрослой жизни. Без взросления отношения застревают на низшем уровне психической зрелости одного или обоих партнёров.

5. Затем спросите, как им начать с бо́льшим вниманием относиться к глубинным потребностям партнёра. А если они не способны удовлетворить эту потребность, то они могут хотя бы признать её существование. Здесь мы подходим к тому факту, что во всех здоровых отношениях с человеком, который по-настоящему дорог, присутствует понимание его ран, истории и потребностей. По мере возможности мы можем оказывать помощь, совместно искать решение, а не усугублять проблему. Эта идея не опровергает и не противоречит сказанному выше. Она выражает собой изначальный посыл отношений, который представляет собой желание помочь ближнему и заботиться о его благополучии.

6. После у пары необходимо спросить, какой багаж каждый из них принёс с собой в отношения – позитивный и негативный, – который до сих пор о себе напоминает. Матрица семейной жизни присутствует у каждого из нас в форме первичной модели, идеи и мотива, которые накладываются на текущую динамику. Мы служим этим посланиям, повторяем их, что свойственно большинству, или бежим от них и попадаем в силки гиперкомпенсации. Либо мы стараемся отчаянно, но тщетно «исправить» формат истории. Нам никогда полностью не освободиться от старого психического дома, старой динамики. Но мы не должны пожизненно от неё страдать. Сознание время от времени приходит на выручку и помогает встать на другой путь, избрать другую, лучшую жизнь.

7. И наконец, мы спрашиваем их вместе и каждого по отдельности, какие пункты в негласном «контракте», на основании которого они заключили союз, на самом деле не идут им на пользу. Затем мы просим их привнести конструктивные идеи для нового контракта, который можно было бы «составить» на основании открывшейся информации друг о друге и о себе. Последний вопрос открывает реальную возможность на новый брак. Если в старом всё шло гладко, то почему мы проходим через этот процесс? Чтобы каждый, с энтузиазмом, был действительно волен выбирать свое альтернативное будущее, нужно поверить, что оно возможно, реалистично и стоит усилий. Мне кажется, все перечисленные вопросы служат для открытия этой возможности.

Если бы я начинал работать с парой, то попросил бы каждого из них записать эти вопросы, подумать над ответами и, возможно, позадавать их друг другу дома. Я не могу дать гарантию, что эти вопросы сработают, но мне кажется, у них неплохие шансы. Парная психотерапия всегда направлена на то, чтобы начать или облегчить разговор, который не получается дома. Терапия – искусственный конструкт, её глубина может поставить под удар всё дело, и она очень требовательна к тем, кто её проходит. Но это лучше, чем смотреть, как корабль, на борту которого прекрасные души, идёт ко дну, и не предпринимать героических усилий по их спасению.

II. Психотерапия для этих странных созданий, которых называют мужчинами

Меня до сих пор удивляет, печалит и удручает тот факт, что мне потребовалась уйма времени, чтобы подступиться к проблемам мужчин. В конце концов мои коллеги, вдохновившись примером отважных феминисток, уже начали публично высказываться по этим вопросам, да я и сам справлялся с ними вот уже полвека. Однажды Юнгианский центр в Филадельфии пригласил меня выступить с докладом на эту тему в рамках подготовки к визиту цюрихского коллеги Гая Корно с презентацией его книги «Ушедшие отцы, потерянные сыновья». В несвойственной мне манере я откладывал работу над речью, оттягивал момент и прокрастинировал до тех пор, пока время окончательно не вышло. В итоге мне пришлось прибегнуть к излюбленной хитрости психотерапевтов и спросить себя: «Что бы ты сказал клиенту, если бы он обратился к тебе с такой проблемой?» Ответ был готов: сопротивление прямо пропорционально страху. Значит, тема доклада всколыхнула во мне какие-то страхи. Но какие? И тут откуда-то из глубины прозвучал голос: «Мы не будем это обсуждать». Ого… это ещё что такое, откуда взялась эта фраза и что она означает?

И вдруг я осознал… что человек, которым я стал, подчинялся условиям и контролю со стороны секретов, о которых молчат мужчины. Каких секретов? Но ведь если я расскажу, то это уже будет не секрет, верно? Однако я понимал, что мне придётся их разболтать, поэтому построил свой доклад вокруг тайн, которые хлынули из меня неудержимым потоком, стоило только приоткрыть дверцу. Когда я издал их под обложкой «Под тенью Сатурна. Мужские психические травмы и их исцеление», то получил много отзывов от мужчин. Все они благодарили меня, потому как до книги им всегда казалось, что их чувства и убеждения обнаруживают в них неудачников, пародию на настоящих мужчин и неполноценных людей. Но что меня больше удивило, это обилие положительных отзывов от женщин, потому как мои рассуждения помогли им лучше понять и даже проникнуться сочувствием к этим странным, склонным к саморазрушению, боязливым существам под названием «мужчины».

На протяжении многих лет разные женские организации приглашали меня проводить с ними беседы об этих удивительных созданиях, с которыми они разделяют свою жизнь. Я с радостью принимал эти приглашения, потому что мужские коллективы не спешили звать меня выступить с докладом на тему «Как нам понять женщин?». Обычно я начинал разговор с трёх зарисовок, а потом просил аудиторию представить, что на этой конструкции держится жизнь мужчины.

1. Представьте, что вы навсегда лишились всех близких друзей. С этими друзьями вы могли делиться переживаниями о детях, говорить о проблемах в отношениях с женой, об интимной жизни или её отсутствии, о здоровье – словом, обо всём, что вас тревожит. Но этих близких друзей больше никогда не будет в вашей жизни.

2. Представьте, что ваша внутренняя система навигации – её можно назвать инстинктом или интуицией – отключилась и вы потеряли с ней связь.

3. Представьте, что о вашей ценности как человека всегда будут судить только по количеству побед и поражений в конкурентной борьбе. Представьте, что вашу значимость в целом определяет способность соответствовать зыбким стандартам продуктивности, которые придумали совершенно посторонние вам люди.

Если женщинам удаётся всё это вообразить, то они составляют примерное представление о перманентном состоянии мужчины: изоляция, отчуждение от себя и других, стыд, гнев и отчаяние, которое часто выражается через срывы. Чаще всего слушательницы приходят в ужас от осознания того, в какую бездну одиночества и самоотчуждения ввергает их это состояние. Они сразу же спрашивают: «Что сделать, чтобы им помочь?» – «Ничего, – отвечаю я, – разве что время от времени напоминать себе, что у его дурацкого поведения есть серьёзные причины, о которых даже он сам ничего не знает. Его поступки не имеют отношения лично к вам, как часто может показаться. Мало того, мужчина должен сам выяснить, в чём заключаются причины этих поступков».

Прежде чем перейти к ядру этого эссе, а именно к методу проведения психотерапии у мужчин, позвольте мне кратко изложить восемь секретов, которые часто скрываются в мужском сердце. (Подробнее о них можно прочитать в книге «Под тенью Сатурна», здесь же я приведу сжатые версии, чтобы заострить внимание на нашей теме.)

1. Ограничительные ролевые ожидания управляют жизнью мужчины сильнее, чем жизнью женщины.

Женщины героически и неустанно ставят под вопрос ролевые ожидания гендера. Мужчины не так преуспели на этом поприще. За тысячелетия они настолько срослись с определёнными условиями, что сегодня попытка поставить под сомнение понятие мужественности уже рассматривается как риск этой мужественности лишиться. Это означает, что женщины и дальше будут обгонять мужчин в борьбе за освобождение и обретение индивидуальности, успех которой мы можем наблюдать практически во всех сферах жизни. Роли меняются, и теперь мужчины оказались в промежутке между определёнными формулировками, между чётко очерченными направлениями, что сбивает их с толку, доводит до психической энтропии и недугов.

2. Жизнью мужчины в значительной степени управляет страх.

На протяжении тысячелетий мужчинам приходилось прятать, отрицать и отвлекаться от фундаментальных страхов из-за ошибочного предположения, что другой мальчик не боится ошеломительных трудностей и стойко сносит страх оказаться неполноценным. Это противоречие, присущее аккультурации мужчин, означает, что они навечно обречены притворяться, обманывать и лгать самим себе. Отвага – это не отсутствие страха, а способность принимать вызов, который бросает жизнь, несмотря на страх. Недавно ведущий подкаста спросил меня, с каким историческим персонажем я хотел бы побеседовать больше всего. Сперва я подумал о Линкольне, но потом ответил: «Я бы хотел встретить себя десятилетнего. Я бы сказал этому мальчику, что он даже представить себе не может, насколько насыщенная жизнь его ждёт впереди. Ещё сказал бы, что его страхи – вещь нормальная и естественная, все остальные боятся того же самого, поэтому посоветовал бы успокоиться и радоваться миру вокруг». Представляю, насколько бы облегчил ему – и мне – жизнь этот совет.

3. Сила женского начала в полной мере присутствует в психике мужчин.

Мужчин рожают женщины, и в большинстве случаев первые отношения у них строятся также с женщинами. Тем не менее им уготована иная судьба. Как мальчику превратиться в мужчину, что бы это ни значило, если в его жизни так скупо представлены модели поведения, учителя и наставники одного с ним вида? Этот перекос в образовании стал особенно выраженным после того, как мужчины поменяли работу в поле и ремесленные мастерские на офисы и заводы, с которых они возвращаются домой уставшими, злыми и нередко подвыпившими.

4. Мужчины верны клятве сохранять молчание, цель которого – скрыть свою подлинную эмоциональность.

К пяти-шести годам мальчик понимает, что выражать свои чувства, плакать или показывать, что происходит внутри, крайне рискованно. Он уже познал стыд, насмешки, травлю и изоляцию. Если ему не хочется провести свою жизнь в этих мрачных декорациях, то придётся держать рот на замке. Со временем, если он будет редко открывать рот, то научится держать закрытым и свой разум, из-за чего он потеряет связь с тем, что на самом деле чувствует по отношению к чему-либо. Поэтому всякий раз, когда мужчина говорит: «Я не знаю, мне совершенно всё равно, что мы будем делать», – он обычно говорит искренне, потому что его внутренний компас пришёл в негодность. У многих из них область сердца иссушена, как пустыня.

5. Поскольку мужчинам необходимо оставить Мать и преодолеть материнский комплекс, они не смогут избежать душевных ран.

Материнский «комплекс» не синоним настоящей матери, хотя она может программировать и оказывать на него влияние. Её потребности, взаимодействие с ней, вовлечение в её планы существенно изменяют ход жизни мужчины. В то же время регрессивные аспекты его жизни проявляются в огромном желании материнской заботы, чтобы она избавила его от тягот предстоящего путешествия. В дальнейшей жизни у него появится склонность обременять партнёра глубоко противоречивой потребностью в близости и страхом перед посягательством на его свободу. В разных культурах предки создавали обряды перехода из одного возрастного периода в другой, необходимые для пробуждения либидо, которое помогает развиться психологии и поведению мужчины. В дополнение к обучению трём сферам ценностей – племенным богам и первобытным историям, обязанностям и ожиданиям от взрослого человека, а также практическим задачам повседневности – они понимали, что раны в той или иной форме необходимы для выполнения условия quid pro quo, поставленного жизнью. Если вы чего-то хотите, то должны заплатить за это трудом, преданностью делу, иногда страданиями. По-настоящему важные достижения наделяют эти страдания смыслом.

6. Жизнь мужчин полна насилия, потому что их души подвергали насилию.

Мужские души подвергаются такому же насилию, как и женские, но из-за того, что у них в распоряжении меньше психических ресурсов для протеста и поддержки, мужчины часто прибегают к насилию. А те многочисленные роли, которые их ожидают впереди, ещё больше изувечат их души. Немногие мальчики сегодня хотят вырасти и быть похожими на своих отцов. Они знают цену, которую пришлось заплатить отцам, поэтому откладывают взросление на длительный срок – насколько это возможно. Чтобы «вылечить» свои искалеченные души, они прибегают к наркотикам, сексу, выпивке и жизни, наполненной отвлекающими факторами. Очень многие мужчины злятся на себя, и, к сожалению, как мы знаем, от этого нередко достаётся женщинам.

7. Каждый мужчина тяжело тоскует по отцу и собирательному образу отца племени.

Отцы тоже могут любить своих сыновей, заботиться о них, обучать и наставлять, но лишь немногие способны на это, потому что они – сами дети мужчин, выросших без наставника и без отеческой заботы. Когда мужчины плачут на сеансе психотерапии, что случается с ними нечасто, в девяноста процентах случаев это происходит, когда они вспоминают своих потерянных, подавленных, сердитых отцов. А затем, удивлённые прорвавшемуся наружу всплеску эмоций, они обычно извиняются, как будто сделали что-то неуместное. И правда, они нарушили клятву молчания и в очередной раз не смогли переступить через своё самое большое желание и неутолённую потребность, которые принято гнать от себя, подавлять и которых всеми силами нужно чураться.

8. Если мужчины хотят исцелиться, они должны активизировать внутри себя то, чего не получили извне.

Женщины не могут упорядочить этот хаос. Только сами мужчины могут это сделать, и всё больше представителей сильного пола осознают это, таким образом повышая своё качество как партнёра и отца. Сегодня многие мужчины пришли к пониманию необходимости мужского Эроса, мужской дружбы, мужской любви и занятия более значимого, чем конкурентная игра с начальной нулевой суммой, в которую мы по традиции ввязываемся. Всё больше мужчин с готовностью поднимают эту тему на сеансах психотерапии или в разговорах с другими мужчинами – это не признак слабости, как нас приучали думать, а акт мужества и первый шаг к настоящей свободе.

Из этого краткого обзора на обусловленное существование мужчин можно вывести несколько очевидных моментов. Мы знаем, что женщины, как правило, свободнее делятся своими проблемами с другими женщинами, чем мужчины с кем бы то ни было. Возможно, этому способствует накопительный эффект от сочетания природных качеств и воспитания, но факт в том, что женщины намного превосходят большинство мужчин в эмоциональном интеллекте и способности делиться чувствами с другими. Парадокс мужчин заключается в следующем: «Зачем мне с кем-то делиться своей слабостью, неудачами и уязвимостью? Другие могут использовать эту информацию против меня». Это не просто паранойя, а отголосок того, что в период становления, а может и позже, их стыдили за любой намёк на то, что они не являются полноценными мужчинами, что бы это, чёрт возьми, ни значило. Для таких мужчин интимность, к которой призывает терапия, исповедальный характер её дискурса, изначально вызывает недоверие как нечто слишком «женское» по своему характеру и возложенным ожиданиям. Когда американская гимнастка Симона Байлз в 2021 году снялась с соревнований, так как не смогла выдержать сильного психического давления на Олимпийских играх в Токио, женщины и товарищи по команде встали на её защиту. Они понимали, какая это «нервотрёпка» – пребывать во всепоглощающем беспокойстве, которое отделяет человека от его внутреннего центра. Высокопоставленный чиновник в правительстве штата Техас, откуда Байлз родом, не упустил возможности назвать её «национальным позором». Возможно, он действительно живёт по законам каменного века, но скорее всего через него в этот момент говорил мужской мир первенства, которого нужно достигать любой ценой. В этом мире, где «ничто не заменит победу», он вырос, впитав принципы жизни мачо, для которых приемлема только победа, а всё остальное – постыдно. Чем выразительнее в мужчине мачо-составляющая или чем выше культура ценит это качество, тем сильнее страх перед внутренней жизнью, связанный с острой чувствительностью к стыду. Вот почему самая страшная тайна мачо-мужчин – это несказанный ужас перед всем «женским». Этот страх настолько велик, что они должны скрывать его даже от самих себя[23].

Большинство мужчин, и я в их числе, приучены не только к изоляции от других мужчин, которым они с детства не доверяют и которых побеждают, но и к безнадёжному отчуждению от самих себя. (Помните мой первый сон в Цюрихе, в котором я был рыцарем, защищающим замок, а мой внутренний проводник, А́нима, была ведьмой? Насколько в тот момент крепка была связь этого сновидца со своим внутренним миром?) Отсюда возникает очевидный вопрос: как, учитывая отчуждённость большинства мужчин от самих себя, они могут поддерживать подлинно интимные взаимоотношения с близким человеком, когда само присутствие партнёра вытаскивает на поверхность эту неприятную правду? Соответственно, они стремятся либо доминировать над «другой», либо тратят свою жизнь на то, чтобы угодить ей, что в совокупности является результатом неуравновешенных отношений, пережитых в прошлом. Таким образом, вопрос заключается в том, как начать осознавать невыразимую боль и сокрушительную бурю внутри каждого мужчины – озёра слёз и горы гнева – и помочь ему достичь инсайта и личного освобождения.

По схеме, которая легла в основу разработки вопросов для супружеских пар, я выделил несколько вопросов, которые вы можете задать клиенту-мужчине на сеансе психотерапии или мужчине, который присутствует в вашей жизни. Надеюсь, они помогут растопить скованные льдом моря в их душах, хотя и не сразу. Мужчины могут убегать от этих вопросов, отшучиваться или высмеивать их, но что-то внутри них сразу же всё поймёт и скажет: «Тебя вычислили. Они знают, что на самом деле ты не тот, за которого себя выдаёшь». Каждый мужчина, как и все женщины в этом мире, на деле всего лишь выздоравливающий ребёнок, которому отчаянно необходимо придерживаться стратегий совладающего поведения, таких как отрицание и агрессивность, приведших его в эту точку жизни. Но эти импровизированные средства защиты всё чаще оказываются исчерпавшими себя и неэффективными. Способность женщин противостоять угрожающим вызовам внешнего мира, обращённым к их составной и ложной самости, помогает им в наш век уверенно идти вперёд. Мужчины нетрадиционной ориентации также смелее выражают себя, чем робкие мачо. Чтобы мужчины во всём мире смогли наконец проснуться, кто-то должен задать им эти вопросы. Пережив бегство, отрицание и слёзы, они, возможно, когда-нибудь поблагодарят вас… но это не точно.

• Что вам кажется наиболее трудным в жизни мужчины? Кажется, что это такой очевидный вопрос, но можете не верить, однако большинство мужчин никогда об этом не задумывались. И конечно, они никогда не обсуждали это с другими мужчинами. Вы делаете первый шаг к тому, чтобы подвести его к более полной осознанности своего опыта. Некоторые мужчины начинают изворачиваться, приводить примеры, шутить, чтобы отвлечь внимание от серьёзности поднятой темы, а другие мужчины просто спрашивают, что под этим вопросом имеется в виду. Не забывайте, что это всего лишь уловки, к которым они прибегают, чтобы оттянуть момент, отразить удар и по возможности не открываться собеседнику. Мало кто из них сразу поймёт этот вопрос.

• Когда, по-вашему, вы «закрылись»? Из-за чего это произошло? Клиент может спросить, что значит «закрылись», на что вы должны спокойно ответить: «Когда-то давно вы были счастливым, жизнерадостным ребёнком. А потом в какой-то момент вы поняли, что это опасно, и начали прятать себя от других, по крайней мере, свои самые нежные стороны. Это было до начальной школы? В начальной школе? Позже?» А затем задайте следующий вопрос: «А вы поддерживали связь с теми частями самого себя, которые вы спрятали, или они потерялись для вас безвозвратно?», «Как вы думаете, от их возвращения вам стало бы лучше, или, может, сегодня вы нашли бы им применение?»

• Считаете ли вы, что у вас есть душа, какой бы смысл вы ни вкладывали в это слово, и вне зависимости от того, «религиозный» ли вы человек или нет? И если да, то чего она просит от вас? Я задавал этот вопрос как мужчинам, так и женщинам, и до сих пор никто, ни один человек, как бы сильно они ни чурались религии, какими бы далёкими от духовности они себя ни считали, ещё не отрицал наличия у себя «души». Каждый из них носит глубоко в себе особые ценности, которые имеют большое личное значение, хотя они могут попытаться опровергнуть это утверждение с помощью каких-то оговорок или рассуждений об их прикладной пользе. Эти глубоко спрятанные ценности указывают на то, кем они себя на самом деле считают, даже если они скрывают эту свою сторону от других. И, что удивительно, у большинства людей уже есть готовый ответ на вопрос о том, чего от них требует душа. Они слышат внутри себя зов души на протяжении некоторого времени, даже если не осознают этого, не говоря уже о том, чтобы сделать его приоритетом.

• Что вы больше всего хотели получить от отца, но так и не получили? Вы осознанно отнеслись к этому запросу, злились на отца, оплакали его судьбу, простили его? Большинство мужчин довольно успешно отстраняются от своей глубокой внутренней боли. Они тоскуют по мудрому, отзывчивому отцу-наставнику. Многие из них проводят свою жизнь в поисках этой отеческой фигуры, хотя они могут и не понимать, что и кого ищут. Не меньше они жаждут услышать от «мудрого отца» рассказ о более масштабной истории, получить наставление перед долгой дорогой и даже научиться у него переносить страдания, которые преподносит жизнь. Эту незаживающую рану крайне важно вскрыть, потому что до тех пор, пока мужчина не осознает свою тяжёлую утрату и те способы, которое помогают ему убегать от неё, его жизнь будет поверхностна. Многих мужчин злит предательство собственного отца, как и предательство собирательного отеческого образа. Они не хотят становиться такими же мужчинами, у которых на уме одна бутылка, и они устали убегать от вопроса: «Кем, чёрт возьми, я должен быть, если не одним из них?» Им необходимо найти возможность вспомнить, что их отцы однажды тоже были сыновьями мужчин, недополучивших отеческой заботы, чувствовали себя потерянными, плыли по течению в материалистической культуре соперничества и были полностью лишены доступа к информации и смягчившимся строгим рамкам, в которых живут современные мужчины. Если они смогут погоревать над потерянной и одинокой жизнью своего отца, то они, как правило, находят в себе силы его простить. Без этой работы отцовский комплекс останется незаживающей душевной раной.

• Как вы думаете, что «исцелит» вас? Как вы собираетесь привнести это в жизнь своими силами вместо того, чтобы ждать, пока кто-то другой даст вам это? Это сложный вопрос, и многие мужчины не знают, как подступиться к слову «исцелять», но ответить на него необходимо. Все они нуждаются в исцелении и хотят получить подсказку, которая поможет им начать к нему движение. И кроме того, они, как и женщины, давно искали того, кто мог бы устроить для них это исцеление. Во всех мужчинах заложена эта программа, и всех их на протяжении долгого времени окружало множество знаков, указывающих путь к внутреннему исцелению. Но сейчас настал момент, когда решение этой задачи стало неизбежным. И большинству для этого потребуется начать с самого начала, а именно разобраться с тем, что осталось позади, что они успешно подавили.

• В каких аспектах вам следует «повзрослеть»? Всем известно, что высокий пост, богатство, статус и доступ к инструментам культурной жизни не делают человека взрослым. Взросление должно по меньшей мере обязывать к чувству полной ответственности за осуществляемый выбор, его последствия и за то, чтобы найти в себе мужество подчиниться постоянным требованиям, которые предъявляют к нам жизнь и душа. Отсрочка принятия этой ответственности, перекладывание её на других и способы заглушить боль от пренебрежения уготованным путём – это жизнь во введённом Сартром понятии mauvais foi, или «плохой вере». Около моего компьютера стоит принтер, и на нём красуется цитата из «Одиссеи»: «Я буду держаться и стоически преодолею мучительные трудности. И как только бушующее море разнесёт мой плот на куски, я продолжу путешествие вплавь». Забыть о своём пути очень легко, поэтому эти строки каждый день напоминают мне о том, что нужно прекращать ныть и делать свою работу наилучшим образом. Одиссей был полон решимости пережить опасности винно-цветного моря и одолеть сильных противников, которые нападали на него извне. Но куда большей опасностью грозили ему страх и летаргия, одолевавшие изнутри. Взросление требует, чтобы мы осознавали внутри себя этих неразлучных врагов и боролись с ними изо дня в день, насколько хватает сил. Именно этого от нас требует жизнь и душа.

• Что вас вдохновляет, приносит радость, наполняет энтузиазмом, дарит смысл жизни? И как вы можете привнести больше этого в свою жизнь? Отчуждение мужчин от женщин, от других мужчин и от самих себя – это фундаментальная, истощающая силы и опасная проблема. И всё же, несмотря на взваленный Сатурном на мужские плечи груз ролевых ограничений, его свободная, спонтанная душа всё ещё стремится к освобождению и самовыражению. Радость, энтузиазм, история более масштабная, чем земные тяготы, – всё это станет возможным, если мужчина снова почувствует свободу и позволит своим стремлениям подняться из глубины души. Эти жизнеутверждающие аффекты погребены под тектоническими слоями подавления, вытеснения и угнетения, и всё же они хотят снова вырваться на поверхность его жизни, подобно пробитому буром нефтяному фонтану.

Проводить психотерапию у мужчин – дело пугающе трудное. Она практически бесполезна, если клиент приходит на сессии под дулом пистолета, кто бы ни навёл его – разгневанная супруга или решение суда. (У меня было и то и другое во время вынужденной терапии.) Мужчина должен достичь той точки, где он снова поймёт, что его жизнь – это нечто большее, чем необходимость угождать или сопротивляться. Если он когда-нибудь придёт к мысли, что может жить более полнокровной жизнью, то он искренне погрузится в процесс. Чтобы ступить на этот путь, нужно преодолеть отрицание, защиту и страх.

Я надеюсь, что эти семь вопросов приоткроют дверь к душе мужчины и, возможно, помогут ему установить доверительные отношения с психотерапевтом. И тогда, ощутив награду за предпринятый риск раскрыть психику и душу, он постепенно придёт к мысли сделать следующий шаг, привнести в мир свою более богатую индивидуальность и поделиться ею с супругой, детьми и товарищами. Этот процесс, как и большинство других целебных процедур, требует терпения, времени и большого риска, но от него буквально зависит благополучие этого мира.

III. Работа с духовно наивными и незрелыми людьми

Сомнение неприятно, но состояние определённости абсурдно.

Вольтер

Как психотерапевты мы должны сохранять нейтралитет, когда речь заходит о политических или религиозных вопросах, и на то есть веские причины. Не раз мне приходилось сдерживать свой ответ, чтобы ни один из указанных факторов не вмешался в процесс клиента. Однажды я отказался от услуг врача, которого считал внимательным и компетентным, – потому что он начал давать мне политические брошюры и предлагал забирать их домой. Не имело значения, что я думал об этих брошюрах, важно было то, что в нашем рабочем пространстве появилось нечто третье, постороннее. Хотя мне не всегда это удавалось – нашу реакцию на события в стране трудно скрыть, – тем не менее добросовестное стремление к соблюдению нейтралитета, безусловно, является нашей целью. В конце концов, благополучие клиента важнее достижения согласия по этим вопросам. Однажды коллега из другого города предложил простое и надёжное правило для принятия правильного решения: «Если вам неприятно, что ваши коллеги наблюдают за тем, какое решение вы принимаете сейчас, возможно, вам стоит пересмотреть его и воздержаться». Я много раз думал об этом предостережении, и оно оказалось для меня очень полезным.

С учётом всего сказанного выше, в этом эссе я хотел бы затронуть вопрос духовности, который имеет решающее значение для работы, направленной не только на помощь клиенту в преодолении трудностей, приведших его на сессию, но и на рост и обретение зрелости. Взрослые клиенты встречаются реже, чем можно было бы себе представить.

Возможно, вам знакомо такое выражение: «Религия нужна тем, кто боится попасть в ад, а духовность – тем, кто там уже побывал». Чтобы терапевтические отношения действительно оказались эффективными, они должны способствовать укреплению, а иногда и становлению зрелости в человеке, с которым вы работаете. Дети нуждаются в утешении, защите и наставничестве. Взрослым нужно взять себя в руки, перестать ныть, обвинять и начать решать проблемы безотлагательно. Да, некоторые клиенты приходят основательно побитыми жизнью, погружёнными в мрачные заболоченные места души, но следует помнить, о чём я говорил в книге «Душевные омуты: возвращение к жизни после тяжёлых потрясений» три десятка лет назад: в каждом омуте скрыта задача, решение которой выводит человека из состояния жертвы и направляет его к активному участию в разворачивающихся событиях собственной жизни. Чтобы справиться с этой задачей, мы должны, пробираясь среди миазмов несчастья, поддерживать, перевоспитывать, а иногда и на своём примере показывать клиентам, что значит быть взрослым и что нужно сделать, чтобы таким стать. Этот проект возник не из-за недостатка сострадания к страждущим, а из эмпирической перспективы, лежащей в основе того пути, который привёл нас в пространство, где мы можем сопереживать, анализировать и моделировать более целостный и зрелый подход к жизни.

Меня нередко приводила в изумление, как я решил назвать её, непродуманная «жизненная философия», которую многие клиенты приносят с собой на встречи. Как правило, психотерапевты объясняют такое положение дел причинно-следственными факторами, берущими начало в семейной динамике и/или травматических перипетиях детства. Однако я всё чаще убеждаюсь, что эта психическая незрелость в нынешней действительности проистекает из подростковой поп-культуры, затопившей собой всё. К своему обвинительному заключению я также хотел бы добавить пагубное влияние социальных сетей и, кроме того, очень, очень вредную теологию. Часто современное религиозное воздействие на клиентов приводит к инфантилизации; эксплуатируя родительские комплексы, заставляет взрослых оставаться детьми, ощущать беспомощность и болезненное чувство вины. Либо она соблазняет их приятными обещаниями, которые быстро исчезают под натиском реальности. (Что интересно, эти два заблуждения – единственные, которые приобрели популярность после Второй мировой войны. Очевидно, повторение семейных сценариев и обещание лёгкого пути пользуются большим спросом.)

Размышляя об этом чересчур широко распространённом состоянии незрелости, я определил семь конкретных признаков, характеризующих инфантильный, нереалистичный взгляд на жизнь, который, что самое неприятное, заводит клиентов в тупик. Я не предлагаю превращать этот список в программу открытой конфронтации, а лишь считаю, что нам стоит обращать внимание на эти проблемы и признавать их, когда они себя проявляют. Кроме того, нам следует искоренять их, предлагая клиентам опору и уместное отношение. В противном случае, сами того не желая, мы вовлекаемся в их ограниченную духовность, которая в действительности должна помогать справляться с трудностями, и одобряем их беспомощность.

Ниже приведены семь убеждений/установок/идей, составляющих незрелый взгляд на жизнь:

1. Фантазия о стабильном счастье.

На свете есть очень много людей, которые несчастливы просто потому, что они бо́льшую часть времени не ощущают счастья. Может кто-нибудь сказать мне, где высечена та надпись, которая обязывает людей быть счастливыми? Действительно, в Декларации независимости США гарантированы жизнь, свобода и стремление к «счастью». Но учёные XVIII века пришли к выводу, что в ту эпоху Джефферсон подразумевал под этим словом право вести жизнь, приносящую личное удовлетворение, жизнь, в которую человек вкладывает свой смысл, а не пользуется составленными кем-то шаблонами. Счастье преходяще, зависит от контекста, и вне нашей власти выработать его усилием воли, как бы мы ни старались. Счастье чаще всего приходит неожиданно, в момент внезапной встречи или когда мы находимся в гармоничных отношениях с самими собой вопреки тяжёлым обстоятельствам. Я знаю людей, которые несчастливы из-за того, что их друзья в социальных сетях захлёбываются счастьем, демонстрируя своих детей, внуков или фото из отпуска – по крайней мере, так они заставляют думать окружающих. Как часто эти любезные друзья в социальных сетях действительно рассказывают что-то правдивое? Например: «Сегодня я наступил на грабли в очередной раз, хотя знал, что так делать не стоит». Или: «Я знаю, что дети не хотят навещать меня, но всё равно приезжают в гости, потому что чувствуют себя обязанными, и, кроме того, я даю им знать, если они вдруг не наносили мне визит слишком долго». Или: «Ну вот, мы с Ральфом сегодня опять поссорились. И такой, главное, повод был…» Если необходимость честной рекламы была бы прописана в законах, то люди перестали бы публиковать отчеты о постоянном пребывании в нарочито блаженном состоянии. Но есть и те добрые души, которые действительно пытаются всё делать «правильно», что бы в их понимании это ни значило, но жизнь регулярно ставит им подножки. И поскольку они не «счастливы», то считают свою жизнь трагической ошибкой, а себя – главным виновником этого провала. Такое представление о «счастье» – пагубная современная фантазия. На протяжении всей истории жизнь человека представляла собой отчаянную борьбу за выживание, и счастье для него, вполне возможно, заключалось в куске хлеба или безмятежном сне. Счастье переоценивают, потому что, как это ни странно, оно не делает нас счастливыми. Как раз фантазия о счастье постоянно и делает людей несчастными.

2. Мы можем найти убежище, по-настоящему безопасное место, где спасёмся от всякого вреда.

Для людей, живших в дикой природе, было естественным объединяться в союзы для защиты от хищников и животных, разграбляющих хозяйство. По их представлениям, апотропеические ритуалы – оберегающие действия и заговоры – были способны отогнать зло. Эти ритуалы – способ вписать некий порядок в независимый и непредсказуемый внешний мир. Сегодня у спортсменов и звёзд шоу-бизнеса тоже в обиходе есть свои ритуалы, призванные принести удачу. Много лет назад, когда я шёл на дипломные экзамены в Цюрихе, мой немецкий коллега прошептал мне: «Hals- und Beinbruch» – аналог «Ни пуха, ни пера». Дословно эта фраза означает: «Пусть ты сломаешь себе шею и ногу». (Эти немцы, по-видимому, серьёзные ребята.) Внутри каждого из нас теплятся фантазии о безопасности. Пожалуй, наиболее понятной, восходящей к истокам человеческих цивилизаций является просьба к богам о благополучном движении по жизненному пути в полном опасностей мире. Я мог бы перечислить длинный список испытаний, которые нередко выпадали на долю этих добрых душ, чем разбил бы вам сердце, но история понятна любому, у кого хватит мужества изучить её. Кому-то доступно привилегированное положение, деньги и власть, с помощью которых он ограждает себя от мерзости этого мира, но рано или поздно его защита даст трещину, через которую мерзость хлынет внутрь, смешивая даже самые продуманные планы. Или, например, многие жители США бросают насиженные места и переезжают в географически безопасные зоны, предпочитают слушать только один источник новостей, чтобы обеспечить себе псевдобезопасность в кругу единомышленников со схожими мнениями. Недавняя коронавирусная инфекция красноречиво указала на то, что нет на нашей планете такой неприступной цитадели, такого неуязвимого убежища, которое было бы защищено от крошечных вредителей. Наша уязвимость неотступно следует за нами туда, куда мы направляемся. Не важно, как далеко мы убежим – стоит только открыть чемодан, как она тут же выберется из него. Везде и всюду смертная природа человека раскрывает свои объятья. Как выразился писатель Томас Гарди в своём стихотворении 1866 года «Слепой случай»:

Как же случилось, что погибло счастье,

И отчего надежды цвет увял, что пышно рос?

Неумолимость жизни застит солнце и ненастье,

А Время радости пустилось под откос.

Вот вам и убежище, и доморощенные гарантии от неумолимой поступи времени, переменчивых веяний и извращений человечества.

3. Пространные ожидания справедливости от Вселенной.

Даже те, кто читал Иова или Екклезиаста, всё ещё ждут, что жизнь будет к ним «справедливой», то есть каким-то образом благоприятствовать. Возможно, если бы жизнь была действительно справедливой, то дела у нас шли бы ещё хуже, чем сейчас, потому что мы могли бы непреднамеренно порой выезжать за счёт тех, кому повезло меньше, загрязняли бы нашу бренную землю, да и сами не лучшим образом соблюдали принцип «справедливости» в повседневной жизни. Кто из нас достаточно мудр, чтобы сказать, что такое «справедливо»? Можем ли мы утверждать, что высшая справедливость – это демократия смерти, которая всех переправляет в одно и то же место? Удовлетворяет ли эго такое чувство справедливости? Джон Кеннеди однажды сказал: «Жизнь несправедлива». Он сказал это, когда посылал ещё десять тысяч военнослужащих во Вьетнам. И им, и ему пришлось выполнить тяжёлую обязанность, возложенную на их плечи. Как и всем нам. Иногда мы чувствуем, что жизнь «предаёт» нас. Мы изо всех сил стараемся поступать «правильно», но она всё равно сбивает нас с ног. Даже поступая правильно, мы никогда не можем полностью предвидеть последствия, которые эхом разносятся от наших поступков. Бывает так, что сегодняшние достижения влекут за собой трудности и непредвиденные последующие события. Возможно, слова «всякое случается» или «дерьмо случается» не служат утешением, но в них заключена правда: реальность часто опровергает наши ожидания. Например, Э.Э. Каммингс говорил об этом, когда превозносил молодцеватость и ловкость Буффало Билла, которые приводили в восторг его современников, а в конце стихотворения «Покойный Буффало Билл» добавил строку: «Понравился ли вам этот голубоглазый юнец, господин Смерть?» Или, как часто замечал писатель Курт Воннегут, «такова жизнь».

4. Мы предполагаем и ожидаем, что за хорошее поведение с нашей стороны жизнь ответит нам взаимностью.

Почти три тысячи лет назад неизвестный еврейский поэт решил поставить под сомнение бытовавшее предположение, что его народ заключил сделку, подписал «контракт» со вселенной. Вдохновившись местным преданием, он в стихах записал речь Иова, души праведной и нравственной, который настолько стремился к жизни правильной, что даже надзирал за благочестием других.

Но на его голову свалилось огромное горе и разрушило его жизнь, его семью и его мир. Не в силах стерпеть эту муку, он попытался призвать Бога в качестве главного свидетеля того, что он честно соблюдал правила, но когда вышеозначенное лицо явилось в образе голоса из вихря, то оно принялось упрекать Иова за самонадеянность, ибо он решил, что может заключить контракт со вселенной и принудить Трансцендентного Другого к подчинению. Короче говоря, нет никакого контракта! Но все мы время от времени пытаемся заключать «сделки» со вселенной, по крайней мере, надеемся на эту возможность. «Если я сделаю то-то и то-то и не сделаю того-то и того-то, то мне будет обеспечена безопасность в пути, пятёрка по математике, мои близкие не умрут и жизнь в целом будет благосклонна ко мне… верно?» Учитывая, что в предыдущем абзаце мы определились с тем, что случается всякое, эта «сделка» в лучшем случае оказывается эфемерной, и всё же кто из нас прекращает попытки поторговаться за лучшую долю? Добираясь до среднего возраста, люди, которые всю жизнь честно исполняли всё, что от них требовалось, часто впадают в депрессию, разводятся и ведут беспутный образ жизни, задаваясь вопросом, что пошло не так с принципом quid pro quo, на который они рассчитывали и в соответствии с которым добросовестно трудились. Или, например, родители, старательно воспитывавшие своих детей, вдруг обнаруживают, что подрастающее поколение принимает другие решения, выбирает путь, к которому, возможно, у них с самого начала лежала душа, и оказывается в довольно трудных ситуациях. Добавим сюда и тех, кто считает, что правильное питание, физические упражнения и другие полезные привычки гарантируют здоровье и долголетие, но внезапно попадают под грузовик или находят у себя опухоль, которая ни с кем не собирается считаться. Представление о том, что мы можем заключать сделки со вселенной, много старше, чем легенда об Иове, и его никогда не удастся полностью искоренить. Приучить себя и других к тому факту, что всякое случается, – значит сделать первый шаг. А случись это – от нас требуется определить конкретную задачу, которая восстановит бо́льшую целостность и достоинство психики и духа. Поиск и выполнение этой задачи помогают восстановить чувство контроля над ситуацией, без которого мы погрязли бы в состоянии жертвы, гнева, обездоленности или отчаяния.

5. Мы старательно ищем человека, программу или идеологию, которая за нас решит наши проблемы, позволит никогда не взрослеть и не предпринимать самостоятельных действий.

Если мы спросим себя, что значит быть «взрослым», то, конечно же, ответим, что это нечто большее, чем иметь дорогую машину, высокую должность и носить строгую причёску. Представьте только, что, пока мы тут разговариваем, незрелые люди, которые на самом деле являются детьми, зачинают детей и передают проблемы от своего поколения следующему. Быть взрослым, в сущности, означает нести ответственность за всё, что приходит в мир через нас, несмотря на все события, обусловившие жизнь. Это значит сказать: «Я не могу винить только данное родителями воспитание, каким бы влиянием оно ни обладало. Не могу винить невежество. Не могу винить бессознательное». Как однажды отметил Юнг, непростительный грех – это выбор оставаться в бессознательном положении. (Для осуществления этой соблазнительной перспективы современный мир предлагает бесчисленные возможности.) Взрослая позиция – это понимание, что то, что случается со мной, не характеризует меня. Меня характеризует принятие ответственности за всё, что я сделаю или в чём оплошаю, и я отвечаю за последствия, которые отражаются на последующих поколениях. Конечно, эта ноша кажется чересчур обременительной. Но взрослые каждый день взваливают её на себя, отвечая на призыв подвергать сомнению свои действия или бездействие и нести за них ответственность. Остальные люди, обладающие только телами взрослых, убегают от этого призыва и продолжают совершать грубые ошибки, причинять вред и укреплять железное правило, согласно которому их проблемы перейдут на окружающий мир, на их детей и на род человеческий в целом. Современная массовая культура, которая напоминает подростка, падкого на отвлекающие факторы, практикующего бинарное мышление, с нетерпением ожидающего следующей сплетни, следующей блестящей вещи, следующего развлечения, способствует нашей общей незрелости.

Внутри каждого из нас живёт трепещущий ребёнок, который надеется найти «родительскую» фигуру, организацию, идеологию для решения жизненных вопросов и задач. Мы надеемся получить от них защиту, тайные подсказки, указания, где можно срезать по короткой дороге, а если повезёт, то и избавления от бремени взросления. Этот ребёнок внутри нас зачастую инфантилизирует взрослые отношения, увлекается предложениями благообразных, причёсанных телепродавцов мыла для духовного совершенствования и избитыми прописными истинами, в которых видит непреходящую мудрость и указания для сбившихся с пути. Реальная жизнь гораздо сложнее и требовательнее, чем эти представления, а из-за упрощения и оттягивания момента принятия ответственности на себя они кажутся ещё более привлекательными. Пусть кто-нибудь другой думает за меня. Роберт Фрост в одном из самых известных стихотворений «Ремонт стены» не призывал следовать принципу: «Добрые соседи могут быть только за добротным забором». Это строчку часто цитируют вырванной из контекста. Фрост имел в виду нечто более глубокое. Он критиковал нашу ленивую привычку отгораживаться от других, отгораживаться от различий, вместо того чтобы вовлекаться в них и расти, отталкиваясь от них.

Внутренний ребёнок украдкой глядит на окружающий мир и спрашивает: «Кто же мне всё объяснит? Кто же освободит меня от тягот моего пути? Кто же поможет мне навсегда остаться маленьким?» Совершенно нормально, даже ожидаемо, носить в себе этого «внутреннего ребёнка», важнее не позволять ему водить за вас машину на опасной дороге. Только вы должны управлять вашей жизнью.

6. Imago Dei человека по-детски наивно и воспринимает всё буквально.

Большинству известно, что Фрейд в целом с презрением относился к религии и духовности как к неизученным неврозам и инфантильным проекциям, что было слишком пренебрежительно. У него были свои комплексы по этому поводу. Ещё мы знаем, что если попытаться взять в толк глубину Тайны, в пучинах которой мы пребываем, то в лучшем случае можно остаться в рамках своих ограниченных человеческих категорий и вернуться к знакомым аналогам, таким как парадигма родитель/ребёнок. Но всем нам по-прежнему необходимо проанализировать допущения, которые мы привносим в наши концепции, метафоры, практики, и пройти «тест по Фрейду». Являются ли мои образы и практики чем-то бо́льшим, нежели проекциями личного опыта и страстных желаний на чистую скрижаль вселенной? Не замыкают ли эти образы и практики меня на детском плане и не служат ли они хитроумным способом избежать решения трудных жизненных вопросов, которые возникают при подлинном столкновении с тайной Тайны?

Любая точка зрения, которая заставляет нас чрезмерно упрощать или утончать границы Тайны, говорит больше о нас, чем о ней самой. Известен анекдот, в котором парню показали чернильные пятна Роршаха, и он воскликнул: «Зачем вы мне показываете эти неприличные фотографии?» А в другом варианте этой байки он спрашивает: «Откуда у вас столько фотографий моей матери?» Видимые нами образы – это только наши образы, а не радикальное Другое. Все они невольно выдают, как на духу, сокровенные секреты о ситуациях, в которых мы завязли, скрытых планах или тайных сделках с великим непостижимым, которое Мартин Лютер называл Deus Absconditus, или Бог сокровенный.

Быть взрослым, как сказано выше, означает занять зрелую позицию, которая уважает неопределимость течения жизни, в достаточной мере сознаёт многосложность истины и позволяет ей оставаться непостижимой для нашего ограниченного ума и воображения, может мириться с двусмысленностью и неопределённостью. Очевидно, что эти условия являются для нас обременительными, отсюда и стремление изворачиваться и заключать сделки, характерные для нашего вида. Однако обрести духовную зрелость означает жить среди неизвестности и при этом делать всё возможное, чтобы быть свободным и ответственным человеком. Это означает, что теперь перед нами стоит чётко сформулированная задача – определить свои ценности, понять, где внутри нас они берут начало, и придерживаться их настолько добросовестно, насколько это возможно. Жизнь не даёт никаких гарантий, но всё равно приходится рисковать, чтобы продолжать жить. Проблески определённости случаются редко, но выбор приходится делать каждый день. Какая часть нас делает этот выбор, ребёнок или взрослый?

7. Мы ищем того, кто объяснит нам, как жизнь устроена в целом, и разложит всё по полочкам.

Когда мы испытываем неуверенность и ищем ответы, то полагаем, что где-то там найдётся множество людей, готовых подсказать нам, что думать, чувствовать и как себя вести. В книжных магазинах полно книг по самопомощи с простыми «рецептами» и гарантированными результатами за 30 дней. Если бы они действительно помогали, то достаточно было бы всего одной книги. А на деле на каждом углу и на каждом канале по телевизору вещают мнимые пророки и поставщики сомнительных духовных товаров, которые предлагают определённость, ответы на насущные жизненные вопросы и, конечно же, ждут, что вы отсыплете им несколько звонких знаков одобрения в чашу для подаяний. Всем известно, что жизнь гораздо требовательнее и замысловатее – она не ограничивается удовлетворением этих запросов. Вот почему мои книги находят отклик у одних людей и отталкивают других. Я намеренно не ищу разгадку тайны, поощряю личную ответственность и по возможности предлагаю инструмент, который окажется полезным на жизненном пути. Маловато – покажется кому-то, но это всё, что я могу предложить. Желаю удачи в поисках большего.

Учитывая незримо присутствующие признаки незрелости, которые я выявил выше, вполне естественно, что внутренний ребёнок или запуганный взрослый будут искать гуру, какое-то авторитетное лицо, конечно, если сам ищущий давным-давно сложил с себя все полномочия. Вот почему так необходимо восстановить личный авторитет: научиться справляться с непрекращающимися атаками из внешнего мира и плотным потоком, идущим изнутри, чтобы различить голос собственной души. Если мы не станем прикладывать усилия неустанно и добросовестно, чтобы найти свой голос, мы будем вынуждены подчиняться тем требованиям извне, которые на данный момент звучат громче всего. Или станем рабами своих автономных комплексов, которые будут управлять жизнью за нас. Снаружи нет никого, НИКОГО, кто знает ответы, а те, кто знают хоть что-то, предпочитают сохранять молчание. Итак, взросление требует научиться доверять собственному внутреннему устройству, которое подсказывает, какой путь для нас правильный. Только приложив усилия, мы сможем обрести нечто большее, в противном случае станем либо подражать и идти чужим путём, либо бежать от чужого примера. (Вот почему Юнг советовал христианам не придавать буквального значения imitatio Christi, то есть подражанию Христу, поскольку этот путь уже был пройден, а проживать свою жизнь так же полно, как Иисус прожил свою.) Необходимо задать себе простой вопрос: «Если я не проживаю жизнь, которая у меня есть сейчас, в соответствии с тем, что согревает мне душу, то зачем я вообще здесь оказался?»

Так что теперь нам вменена задача дать определение более зрелой духовности, или философии жизни, как вам угодно это называть.

Пожалуй, самый простой способ проникнуть в искомую сферу – это спросить, что на самом деле будоражит наш дух. Ну, во-первых, это страх, а во-вторых, прикосновение к оголённому проводу. Но есть и другие переживания, которые воспламеняют и волнуют душу, поднимают дух. Чтобы глубже исследовать этот момент, давайте вспомним концепцию нуминозного. Этимология слова «нуминозный» предполагает, что нечто извне подталкивает или манит, и этот призыв активизирует дух внутри нас. Нас «воодушевляет» именно это музыкальное произведение, а не какое-то другое; нас трогает та или иная картина; мы наслаждаемся одним переживанием и впадаем в уныние от другого. Каждого из нас отличает уникальный способ нуминозного войти в нашу жизнь, а также проявления, которыми та или иная конфигурация нашей внутренней матрицы отвечает на этот стимул.

Но говорить о «зрелой» и «незрелой» духовности – значит поднимать необходимые вопросы: «Кто её определяет?» и «Каковы её критерии?». У новорождённых есть руководящий авторитет, который называется инстинктом. Но, как мы уже убедились, связь с руководящим источником быстро нарушается и даже исчезает из-за непрекращающихся требований окружающего мира. И снова это подводит нас к дилемме, касающейся восстановления «личного авторитета» в последующие десятилетия жизни человека. Что для вас истина? А что нет? Почему вы так говорите? Откуда вы знаете? А теперь скажите, вы готовы жить в согласии со своей истиной и принимать её последствия или хотите жить, разгребая последствия постоянных уклонений от личной истины?

Когда психотерапевты проводят анализ, помогая анализанду отделиться от родительского поля влияния, которое расставило силки и опутало их психику, им необходимо напомнить себе те удивительные слова странствующего раввина Иисуса: «Кто с матерью и отцом, тот не со мной» (Мф., 10:37). И ещё одну фразу, сказанную, когда Он увидел свою мать на свадебном пиру в Кане: «Женщина, что мне твои заботы?» Так проявлялся сильный материнский комплекс и необходимость в анализе или Он интуитивно понимал необходимость отказаться от общепринятого авторитета ради обретения собственного, подлинного жизненного пути?

Проводя индивидуальные сессии с представителями постмодернистского мира в контексте шквала раздражителей, который ежедневно на нас обрушивается, я пришёл к следующему выводу: если мы не ощущаем нуминозное внутри себя, не слышим его среди множества какофонических требований извне, оно овладеет нами через проекции божественного присутствия, которые мы набрасываем на мирское окружение, либо обращается вовнутрь, превращаясь в болезнь, и позже просачивается наружу через симптомы.

В первом случае это материализм, заполнение внутренней бездны самыми последними новинками из мира блестящих материальных вещей, обернувшийся национальной манией. Во втором случае глубоко неудовлетворенные потребности превращаются в зависимости или автономные ритуалы преодоления тревоги и избегания. Следовательно, если духовную жизнь не подпитывать, она станет патологией, или, как однажды выразился Юнг, боги войдут в солнечное сплетение современности и превратятся в болезни. Он также отметил, что наши реальные духовные инвестиции в меньшей степени привязаны к вероучению, конфессии или иному объединению, чем мы предполагаем, так как они поступают туда, откуда мы чаще всего черпаем энергию изо дня в день. Когда мы проводим такого рода критический анализ, то обнаруживаем, что подпитывание неврозов и использование их в качестве защиты от всего, что тревожит нас по ночам, фактически являются нашей религией. Этот факт объясняет, почему многие люди в США поддерживают политических деятелей и политические решения, которые прямо противоречат догматам их вероисповедания. Словом, они находятся во власти своих комплексов, своих страхов и поиска апотропеических, отводящих беду «ритуалов» для нового наступившего мира. На самом деле это не религия или духовность – это психопатология во всей красе, где парадом командуют страхи и тупиковые ситуации, из которых люди не в состоянии выбраться. Те, кто отрицает знания, накопленные человечеством, кто игнорирует открытия современной медицины, астрономии, физики и других наук, кто регулярно избегает самоанализа, те живут в мире отрицания, «склонности к самоподтверждению» и условиях постоянно сужающегося духовного горизонта. Их боги ненавидят тех же людей, которых ненавидят они, их катехизисы наводят мосты дружбы с их комплексами, а их понимание самости и мира как Другого приходит в соответствие с основанными на страхе программами, сопротивлением переменам и двусмысленности, рефлексивным предпочтениям определённости перед сложностью и уверенности перед главным фактором изначального религиозного опыта: чудом.

Здесь полезно сделать краткое замечание о различии между феноменом и эпифеноменом. Когда люди сталкиваются с нуминозным, будь то неопалимая купина́ или улыбка возлюбленного, они на чувственном уровне проживают опыт, в некотором роде их преобразующий. Но как человек может цепляться за переживание, которое лежит за пределами сферы сознания? Когда к нам приходит такой опыт, возникают образы, которые предстают перед сознанием. Поскольку мы не можем ухватиться за саму автономную энергию переживания, мы цепляемся за образ в очевидном стремлении зафиксировать его, удержать, сделать своим. Но образ – это не сам феномен. Это эпифеномен, вторичный продукт первичного опыта. Таким образом, люди в конечном итоге доходят до поклонения образу, а не тайне, породившей этот образ. А это уже древнейший из религиозных грехов: идолопоклонство, зацикленность на образе, а не на трансцендентном динамизме, который напитал это изображение. Таким образом, люди ещё долго продолжают поклоняться реликвии, возможно, пустой оболочке после того, как её покинула энергия. Многие люди больше влюблены в образ любви, чем в тех, кого они решили любить, – в свои фантазии о браке, чем в реальных партнёров.

Каждая встреча с нуминозным способна вывести нас на подступы к тайне. Вот как говорил об этом Юнг:

Только через психику можно определить воздействие на нас Божьей воли, но мы не в силах провести различие между действиями, исходящими от Бога и идущими из бессознательного. Мы не знаем наверняка, можно ли считать Бога и бессознательное разными сущностями.

Оба эти понятия являются концепциями, ограничивающими трансцендентное содержимое. Но эмпирическим путём можно вычислить, правда, с большой долей предположения, что в бессознательном присутствует архетип целостности. Строго говоря, Бог как образ совпадает не с бессознательным как таковым, а с его особым содержанием, то есть архетипом самости.

Разумеется, под самостью Юнг имеет в виду не эго. Самость – это органичная и упорядочивающая энергия, которая даёт импульс жизни. Она есть проводник, энергия и цель. Самость телеологична, она ведёт человека к конечной цели через все промежуточные этапы, от зиготы до призрака. Она несёт, подталкивает и возмущается, если её подавляют.

Каким бы таинственным ни был мир внешний, мы ощущаем его тайны в мире внутреннем. Следовательно, бережное отношение к духовной жизни неразрывно связано с необходимостью ценить методы глубинной психологии, направления теории и практики, которые стремятся установить контакт с непознанным, вступить в диалог с бессознательным, чтобы постепенно начать считывать, отслеживать и уважать динамику невидимых энергий, движущихся через видимые физические формы. Но я не утверждаю, что это взаимодействие может происходить только на «психическом уровне». Просто дело в том, что мы способны воспринять их лишь при тесном взаимодействии психического анамнеза, ограничений и комплексов, через которые, как через сито, просеивается и преобразуется полученный опыт.

Допустим, что мы успешно разобрались с семью проблемными особенностями, о которых говорили выше. Значит, пришло время пройти пять испытаний, иначе говоря, примерить на себя характеристики зрелой духовности или жизненной философии.

1. Принцип резонанса.

Когда встреча во внешнем мире пробуждает внутреннее нуминозное переживание, мы входим в резонанс. Мы звучим в ответ, многократно отражаем звучание, звеним, когда внутренний камертон начинает вибрировать. Когда мы видим сочетание красок на холсте, слышим Дельта-блюз или вступаем в мрачные чертоги души, нас пронизывает словно молнией, – охваченные этим опытом, мы гулко резонируем. Стоящего рядом то же событие может совершенно не затронуть, таким образом, одному посчастливилось встретить нуминозное, а другому – нет. Мы можем испытывать нуминозное переживание сами, но не в силах поделиться им с другим. Из этого истока берут начало фрустрации родителей, которые хотели бы передать детям свои вкусы, политические взгляды и ценности. Но внутри у детей свои независимые матрицы, которые по-своему откликаются на происходящее – пробуждаются, резонируют или молчат. Ребёнок может соответствовать насаждаемым ожиданиям из необходимости быть послушным, но он никогда не войдёт в резонанс. Таким образом, этот опыт остаётся для него чужим.

Меня озадачивает и настораживает, что огромное количество благонамеренных формирований, будь то религиозные организации или университеты, стараются передать опыт, а не открыть «двери восприятия», если выразиться словами Блейка, чтобы их паства смогла испытать переживание самостоятельно. Как бывший магистрант и профессор, я поначалу, от чего сейчас зябко подёргиваю плечами, стремился воспроизвести свои переживания в студентах. Иногда мне это удавалось, но не так уж часто. Сегодня, конечно, я бы стал по-другому подводить их к долгожданной встрече с нуминозным.

В конце концов, если что-то находит отклик у нас, значит, это правда наше, по крайней мере, на данный момент. Если мы попытаемся подражать опыту других, то, скорее всего, останемся с пустой оболочкой, с осмыслением произошедшего, но не испытаем незримую трансформирующую встречу. Остаётся главный вопрос: действительно ли дух приходит в волнение? Юнг однажды сказал, что без пробуждения духа человечество снова погрузится в лень, в оцепенение души, не знавшей преодоления трудностей.

2. Умение доверять реальности собственного переживания.

Проблема передачи нуминозного переживания другим людям недостаточно изучена с психологической точки зрения, и поэтому родители и организации, как правило, полагаются на общее мнение и ожидания товарищей и единомышленников. Сколько членов разнообразных общин на самом деле ощущают пробуждение духа? Юнг рассказал о том, как он был разочарован, даже ошеломлён, когда прошёл через обряд крещения в угоду ожиданиям семьи и не ощутил никакого душевного подъёма. С ним было что-то «не так»? Разумеется, нет. Сила этого ритуала значительна: возвращение к истоку, к первозданным водам материнской утробы, символически обусловленное, хотя и не всегда инициируемое, возрождение психодуховного взгляда на мир. На одних ритуал срабатывает, на других – нет. Кто из них прав? Глупый вопрос, но на него не ищут ответа, поскольку многие поколения страдают без прямого доступа к тайне. А что, если бы они получили этот доступ? Многие из них вполне могут выбрать путь, отличный от того, которого хотели бы для них старшие. Поэтому некоторые общественные деятели и преподаватели опасаются, что прихожане получат без их ведома преобразующий религиозный опыт, а студенты – преобразующий опыт обучения. Так они могут даже покинуть стены учреждения. Мне было отрадно, когда бывший преподаватель, с которым я работал много лет назад, подарил каждому первокурснику футболку с надписью «Подвергай сомнению авторитет». Я уверен, что многим студентам эта идея до сих пор не приходила в голову, и они впервые увидели, что старшие готовы поколебать свой авторитет.

Когда мы рождаемся, мы доверяем своему авторитету: мы плачем, когда хотим есть, испражняемся, когда насытились, и спим, когда больше не в силах справляться с происходящим. Но позже мы начинаем ощущать себя в меньшинстве, осознавать свою ничтожность, бесправие и молча присоединяемся к группе. Помню, когда мне было, наверное, около десяти лет, я мыслил так: «Мне кажется это бессмыслицей, но я всего лишь ребёнок, а они взрослые, значит, должно быть, они правы». Но они не были правы, а я тогда не верил в реальность собственного переживания, и позже мне пришлось на горьком опыте научиться верить себе. Большинство взрослых, с которыми я встречался на терапии, тоже получают это знание ценой страданий. Датский философ-экзистенциалист Кьеркегор сказал: «Толпа – это ложь», а Юнг добавил, что чем больше группа, тем ниже уровень сознания. И все же, оказавшись в меньшинстве, ощутив свою малозначительность, мы капитулируем и маршируем под ритм чужого барабана. Рано или поздно всё, что для нас истинно, что по-настоящему находит отклик, нужно уважить, иначе что-то внутри начнёт болеть и портиться, и своего места в жизни найти не удастся.

3. Понимание того, что суть тайны выражена исключительно глаголами, а не существительными.

Никто из моих знакомых не коллекционирует использованные лампочки, не вешает их над камином ради уютной атмосферы. Зачем хранить стеклянную оболочку с кусочком металла, если в ней уже погас свет? Тем не менее люди продолжают верить в старых богов, иногда на протяжении столетий, ещё долго после того, как свет внутри них померк. Позвольте мне объяснить свою точку зрения.

В тот момент, когда мы вливаем энергию в существительные, мы изготавливаем подделку. Когда Юнг задался вопросом, куда делись боги Античности, он заключил, что населявшая их энергия ушла, оставив от себя только шелуху, к которой намертво прицепилось сознание. На самом деле «божественное», если так можно выразиться, – это энергия, а не её оболочка. Тейяр де Шарден предполагал, что материя суть «замедлившийся дух, который виден глазу». Следовательно, боги – это архетипичные энергии, движущиеся достаточно медленно, чтобы их можно было ощутить. Архетипы – это созидательные энергии, а не инертное содержимое. Содержимое меняется в зависимости от контекста. Энергии никогда не исчезают, они на время перестают быть видимыми, а затем появляются вновь: под новыми именами и в новой форме. Как это ни иронично, но люди, чей век так короток, стремятся ухватиться за извечные трансцендентные энергии. В этих попытках мы служим собственным неврозам, а не фундаментальной тайне жизни.

Один мой клиент, которому было около восьмидесяти, почувствовал желание вернуться к религии, к которой его приобщили в детстве, чтобы понять, осталась ли в ней хоть какая-то живая искра. Следуя своему намерению, он посетил кружок по изучению Библии, из-за чего в итоге у него появилось больше вопросов, чем ответов. После этой встречи ему приснился сон, будто он вернулся в группу и донёс до собравшихся, что «божественное» – это электрический ток, который заставляет гореть свет, а не вместилище света. Другие участники встревоженно отрицали его откровение, и всё же во сне к нему пришла истина. Никто из моих знакомых не оставляет у себя электрические лампочки после того, как они теряют способность источать свет. Свет ненадолго посещает нас, а после оставляет пустой стеклянный сосуд.

Понимание этого различия лежит в основе как глубинной психологии, так и по-настоящему открытой теологии. И та и другая наука пытаются отследить движения и мотивы неуловимой энергии, хотя эго предпочитает более доступные концепции, овеществлённые и материализованные в знаках. Символы указывают на тайну за пределами самих себя, знаки несут возложенный на них смысл. Смысл может достучаться до разума, но он редко трогает сердце. Только беспричинная энергия автономного Другого способна на это.

Представления большинства людей о «божественном» или загробной жизни овеществлены в понятиях, существительных, и всякий раз, когда факты или противоречивый опыт подтачивают авторитет этих конструктов, всё нагромождение начинает опасно раскачиваться. Так вторгаются фундаментализм и догматизм, которые отказываются признавать, что энергия покинула своё вместилище, оставив только безжизненный остов концепций. Как утверждает мой друг, священник Лару Оуэн: «Настойчивое стремление к определённости порождает ядовитую теологию». Чувственное переживание в момент получения этого опыта не поддаётся определению, и всё, что следует за ним, является эпифеноменом, который стремится ухватить и сохранить чувствование. Существительные материализуют энергию в иконы, а глаголы возжигают дух. Цепляться за оболочку после того, как энергия иссякла, – всё равно что беречь перегоревшие лампочки. В сущности, это почитание образа, а не того, что за ним скрывается, – а это принято называть «идолопоклонством».

4. Согласие с призывом к долгожданному взрослению.

Ни боги, ни животные не создают теологии – это удел людей. Отчасти это предприятие функционирует из-за стремления понять непостижимое, но в остальном оно, что вполне допустимо, осуществляет попытку в той или иной форме контролировать непознанное. Различные психологии и теологии скорее проливают свет на душевную организацию людей, которые их исповедуют, чем на тайны. В действительности мы изучаем космогонические мифы, обряды и литературу других народов в том числе для того, чтобы реконструировать их внутреннее устройство, ценности и комплексы. Такая первобытная материя открывает, как тест Роршаха, антропологам и тем, кто изучает мифологию и глубинную психологию, доступ к сокровенному. Любая религиозная практика и психологическая школа должны в первую очередь дать возможность проникнуть глубже в тайну бытия, а не ограничиваться тем, что Альфред Норт Уайтхед называл «бескровным танцем категорий». Кроме того, такие практики должны постепенно способствовать взрослению, которое освобождает от зависимости и страха, ведя к зрелости. Буквальное восприятие сказок, институт родительства – всё это предназначено для детей любого, даже преклонного возраста. Понимание житейской мудрости и духовное прозрение, к которому приводят сказки и практики, углубляют и обогащают путь взрослого человека. Коллега-юнгианец Альдо Каротенуто так говорит об этом в книге «Трудное искусство»:

Конечная цель психотерапии заключается не столько в археологическом исследовании инфантильных чувств, сколько в постепенном и требующем больших усилий обучении принимать собственные ограничения и нести груз страданий на своих плечах всю оставшуюся жизнь. Психологическая работа (и по-настоящему глубокая теология) вместо того, чтобы избавить от причины ощутимого дискомфорта, усиливает его, чтобы научить клиента быть взрослым и впервые в жизни встать лицом к лицу с чувством одиночества, со своей болью и покинутостью[24].

Что ж, можно понять, почему эти идеи никогда не пользовались особой популярностью. Но число людей, нуждающихся в утешении, намного превышает число тех, кого нужно разбудить и направить к взрослению.

5. Наконец, уход вслед за зрелой жизненной философией или духовностью из зоны безопасности в царство тайны.

Как и зрелая психология жизни, зрелая духовность измеряется способностью терпеть и функционировать под давлением трёх «Н»: неоднозначности, неуверенности и нервозности. Одна «Н» или все вместе вызывают в нас желание подавить неприятные эмоции, чтобы привычно справиться с ними. Но именно эта естественная тенденция заставляет нас чрезмерно упрощать, искажать открывшуюся истину, отрицать противоречия и ловко обходить оставленные без ответа вопросы. Такое поведение снова ведёт к самообману, а не к откровению, и уж точно не к духовному росту. Наше эго, не говоря уже о шумном разноголосьи комплексов, испытывает тревогу из-за неоднозначности и неуверенности, и поэтому мы часто становимся на сторону отрицания, упрощения и подлога. Когда лучшее превращается во врага хорошего? Однажды я видел, как далай-лама явил собой пример подлинной зрелости, к которой каждый должен стремиться. Его спросили, что бы он сделал со своими взлелеянными убеждениями, если бы обнаружил, что некоторые из них противоречат достоверным научным данным, и он ответил: «Что ж, тогда я бы изменил свои убеждения». Как чудесно! Он не привязан, не ограничен и не обременён догмами, непроницаемыми для чего-то более аргументированного[25].

Человеческое существо легко обмануть, даже сбить с толку собственными концепциями. Например, мы влюбляемся в свои представления о мире и воздвигаем им памятники и соборы. Однако, как однажды заметил теолог Кьеркегор, бог, которому можно дать имя, – уже не Бог, а Пауль Тиллих добавил, что Бог – это тот, кто проявляется за исчезнувшим образом бога. То есть когда мы рассматриваем тайну как раскрытие и движение трансцендентной и имманентной энергии – и именно в тот момент, когда нам кажется, что мы её уловили, – она покидает образ, концепцию, практику и трансформируется во что-то другое. Вопрос в том, может ли человеческое существо быть достаточно духовно и психически открыто к тому, чтобы последовать за этой энергией в новое место, в которое она утекает, где его ждёт чудо или ужас.

Остерегайтесь поисков «религиозного» опыта – вы действительно можете его получить. А что, если этот опыт поставит под сомнение многое из того, что задумывало провернуть эго в последующие пять лет? Единственный способ благополучно ужиться с тайной, в которой мы пребываем, – это уважать её непостижимость. Если мой бедный маленький мозг и чахлое воображение решат, что постигли тайну, значит, у меня временное помешательство. В завершение доклада на «Лекциях Терри» в Йельском университете в 1937 году Юнг сказал: «Никто не может знать, что представляют собой конечные вещи. Мы должны принимать их такими, какими они поддаются нашему восприятию. И если полученный опыт делает жизнь нравственнее, красивее, полнее и приемлемее для вас самих и для ваших близких, то можно с уверенностью говорить: это была милость Божья»[26].

С учётом предостережения Юнга о том, что мы не можем вести наших клиентов или прихожан дальше той точки, до которой дошли сами, нам необходимо проанализировать свои убеждения – или отрицание убеждений – и спросить себя: откуда они взялись? Может, это результат моего чувственного переживания, резонансного опыта? Чему они служат: удовлетворению моих потребностей в безопасности или заставляют меня изумляться великой тайне всего сущего?

Глава седьмая

Жизнь в доме с привидениями: последние новости толпы, беснующейся внутри нас

Мы помним о бесценном даре Юнга, который распознал «комплекс», приглашающий собрать воедино невидимое множество личностей, которые каждый из нас носит в себе. Внутри нас живёт, если так можно сказать, больше людей, чем мы когда-либо встречали во внешнем мире. Тем, кто читал о комплексах в других моих книгах, я рекомендую пропустить эту главу, только если вы не хотите освежить информацию, потому что сталкивались с ними в последнее время или угодили в комплекс из-за чтения этой книги.

Нет вещи более редкой в человеке, чем волевой поступок… Большинство людей проживает чужую жизнь.

Оскар Уайльд

Наши предки верили в призраков, пришельцев с того света, одержимость демонами и другие потусторонние вмешательства. Поскольку эти переживания были далеки от сознания и часто противоречили явным намерениям эго, имело смысл рассматривать их как пришествие из оккультных или тёмных сфер. «Я не хотел такого исхода, – говорит разум, – и значит, мне помешало незримое чужое присутствие». Я начал книгу «Призраки вокруг нас: В поисках избавления» со следующего предложения: «Все мы живём в домах с привидениями…» Я выбрал эту метафору, чтобы отразить регулярно подтверждающийся факт: прошлое никогда полностью не уходит в прошлое. В каждом из нас постоянно действуют заряженные кластеры пережитого опыта. Иногда проявление этой энергии приносит пользу, а иногда и губит. Не проходит ни одной аналитической сессии, в течение которой я бы не размышлял об идее комплексов, а именно о том, какое интрапсихическое энергетическое поле формируется и перемещается в пространстве между клиентом и аналитиком. Если я не думаю об этом, то, возможно, потому, что невольно попал под влияние одного из них.

Когда в начале прошлого века Юнг окончил медицинскую школу в Базеле, он устроился на работу в ведущее психиатрическое учреждение Швейцарии – больницу Бургхольцли в Цюрихе. Под руководством директора Эйгена Блейлера, пионера современной психиатрии, нозологии, диагностики и автора термина «шизофрения», Юнгу было поручено провести исследование в рамках так называемого Лингвистического ассоциативного эксперимента, который завершился в Германии при участии Вильгельма Вундта и других учёных. В этом «эксперименте» испытуемому предлагался ряд самых обычных слов с целью отслеживать его реакцию. (Это мероприятие называется «экспериментом», потому что носит открытый характер. Не существует «правильных» реакций. Есть только реакции отдельных людей в любой конкретной ситуации.) Из наблюдений за так называемыми нормальными субъектами Юнг выявил более десятка «нарушений сознания», то есть движений тела, пауз, забывчивости и так далее, которые указывали на то, что у человека что-то внутри сработало и вызвало помехи в его сознательном течении мыслей.

Совершенно отдельно от этой работы Юнг написал диссертацию, в основу которой вошло его исследование медиума, молодой женщины, которая впадала в сомнамбулическое состояние и становилась проводником «голосов». По мнению наблюдателей, ей удавалось с точностью передавать звук голоса, интонации и характерные особенности умерших. Ему стало интересно, была ли она мошенницей, скрывавшей родственную связь с кем-то из знакомых, которому он доверял, или же была психопаткой, но эти предположения не подтвердились. Какой же вывод остаётся сделать человеку, скептически настроенному к способности живого индивида вызывать в этот мир умершего? Он рассудил, что её эго было очень неустойчивым, текучим, проницаемым и что она могла подавлять сознательную волю, погружаться в состояние транса, и в этот момент разрозненные части её психики получали возможность свободно выражать себя через неё. То «я», которое мы «знаем», уверенные в том, что это и есть мы, – это, попросту говоря, флуктуации эго, способность размышлять о самом себе. Но эго не знает, сколько фрагментированных «я» также могут быть участниками психодрамы. Ограниченное воображение эго, похоже, не способно представить себе огромное скопище «других», которые также присутствуют в нас, автономных энергетических средоточий, которые невидимо перемещаются по телу, проникают в сны и играют свою роль в нашей истории. (Юнг, например, отмечал, что в сновидениях мы являемся наблюдателями, сценой, зрителями и всеми действующими лицами, даже если некоторые из них нам не нравятся.)

В последнем десятилетии XIX века берлинский психиатр Теодор Циген, также проводивший ассоциативный эксперимент, ввёл в обиход термин «комплекс» (по-немецки – Komplex). Само по себе это нейтральное слово, но под ним скрывается кластер энергии, который может быть активирован либо внешними раздражителями, либо внутренними побуждениями нашей психики и который влечёт за собой изменения в теле, перестройку сознания, а также часто сопутствующее поведение. Юнг осознал богатство этой концепции и совершил революцию в современной психологии.

Думаю, многие из нас использовали этот термин, возможно, не понимая, что он означает. Я считаю, что акцент на комплексах является, пожалуй, самым полезным вкладом Юнга в практику психотерапии. Мы спрашиваем себя, каким комплексам подвержен человек, и с этого начинаем проводить вскрытие его истории. Итак, что же на самом деле представляет собой комплекс, как его описывал Юнг?

В третьей главе мы говорили о том, что Юнг настаивал на центральной роли комплекса – на создании предварительного «повествования» о прошлом, через которое мы воспринимаем каждый новый момент. Фрейд аналогичным образом говорил об этих нарушениях сознания в своей книге 1904 года «Психопатология обыденной жизни». В этой работе он утверждал, что нам не обязательно посещать психиатрическую лечебницу, чтобы увидеть повторяющиеся вспышки бессознательного, так как мы можем пронаблюдать их во снах, забывчивости, оговорках, избегании болезненных тем и так далее. Позже он даже отдал должное Юнгу за то, что тот придал центральное значение комплексу как определяющему фактору поведения, и какое-то время цюрихская аналитическая школа называлась «Комплексной психологией».

Я попрошу вас представить перед собой циферблат. В полдень вы сталкиваетесь с раздражителем. В три часа дня психика занята поиском информации, прочёсывая обширные архивы истории, и спрашивает: «Что это значит?», «Что мы знаем об этом?», «Это друг или враг?» В шесть часов бессознательное хранилище истории, вечная внутренняя сокровищница, выбирает какую-нибудь папку, содержащую всю доступную информацию по данному кластеру. В девять часов тело готово к действию, на мгновение перед глазами появляется призма прошлого, и мы смотрим на настоящий момент сквозь неё. Следом подключается поведение, основанное на стратегии, изложенной в папке, которая отыскалась в архиве. Эта пыльная папка часто оказывается полезной: «Осторожно», «Пригнись, мяч летит тебе в голову», «Готовься к бою» и так далее. Но нередко эта же самая папка всё портит по той простой причине, что накладывает на настоящее – ситуацию уникальную, не бывавшую ранее в нашей истории, – светофильтр, интерпретацию и поведенческую реакцию, связанные с прошлым. Можно представить, как вихри энергии следуют за нами по пятам, подобно водоворотам созвездий на картине Ван Гога «Звёздная ночь», и опускаются на настоящее, добавляя ещё один похожий на предыдущий слой к шаблонному поведению. Эти паттерны закрепляются потому, что они генерируются по заранее утверждённому сценарию, который мы получаем из направленной снизу пыльной папки. И так как внутри нас живёт несколько персонажей, у нас подготовлено для них много сценариев.

Юнг называл эти аффективные энергии «расщеплёнными личностями». Однажды у меня была клиентка, которая, осознав богатство этого способа отображения бессознательного, принесла на следующую встречу целый каталог внутренних персонажей: «любимчик учителя», «уклончивый политик», «обольстительная наивность» и так далее. Я понял, что её прогноз благоприятен, потому что она научилась пользоваться этим даром, чтобы осознанно персонифицировать внутренние энергетические системы. Те, кто не умеет обращаться, вынуждены неосознанно проживать эти персонификации из прошлого. Ещё была клиентка, которая любила начинать сессию с предложения: «Давайте я расскажу, чем занимались дети на этой неделе». Мне нравилась её способность облекать внутренние события в истории, поскольку она поняла, что большинство настырных, непрошеных гостей, вторгающихся в её сознание, появились в раннем детстве. Понимание через нарратив оживляет работу по самопознанию и даёт сознанию более твёрдую почву для проведения различий и вступления в диалог с этими персонажами. Только когда мы сможем дать им имена или определить их присутствие, у нас появится шанс жить осознанно. Но чаще всего бо́льшую часть времени мы подчиняемся этим пришельцам из прошлого и служим их архаичным программам, знаем мы об этом или нет.

Можно также охарактеризовать комплекс как «эмоционально заряженный рефлекс», поскольку к конкретному моменту всегда привязаны кванты чувств. Учитывая, что их появление носит практически рефлекторный характер, мы спрашиваем себя: «Как мы можем предотвратить их вторжение?» Мы не можем, потому что носим свою историю с собой и тащимся сквозь отмеренное нам время, навьючив прошлое на спину, как галапагосские черепахи. «Как же я могу понять, что у меня комплекс?» Ну, с этим разобраться проще. Поскольку в теле всегда присутствует эпифеноменальный опыт, мы можем начать распознавать определённые соматические изменения. В разгар зимы мы обливаемся потом; конечности коченеют; желудок скручивает тошнота; к горлу подкатывается комок и так далее. У каждого есть знакомые места, где проявляется эта энергия комплекса. Мы распознаём их, локализуем, уделяем больше внимания, чтобы дать себе возможность поскорее понять, что мы вошли в это изменённое состояние, и начать выпутываться из него.

Аналогичным образом всякий раз, когда комплекс получает импульс, он вызывает прилив энергии, превышающий рациональные запросы текущего момента. Проблема в том, что охваченный комплексом человек легко подстраивает свои рациональные рамки, чтобы оправдать уровень энергии. Поэтому мы часто задаёмся вопросом, почему накануне мы впали в ступор во время конфликта или дали волю гневу, посчитав его праведным. Агрессивное поведение на дороге – классическая иллюстрация того, как комплекс может привести к чрезмерной реакции и часто к очень печальным последствиям. Дело не в том, что какой-то водитель вас подрезал – это часть обычного движения на дороге. Проблема заключается в том, что в этот конкретный момент активируется скрытый комплекс, и на поверхность всплывает примерно следующее сообщение: «Ну вот, опять они за своё. Они никогда тебя не уважали. Неужели ты позволишь, чтобы им это сошло с рук?» Таким образом, из прошлого поднимаются обиды, отягощающие влияние момента, и архаическая энергия выплёскивается в настоящее. Исторические «они» из прошлого переносятся в новый момент, накладываются на нового человека, и мы получаем долгожданное приглашение наконец-то отыграться за неутихающую обиду.

Помните, как детские страхи некогда доминировали в нашей жизни, а затем отошли на второй план, когда мы повзрослели. Большинство из нас боялись, что их вызовут к доске, и, вероятно, каждый помнит хотя бы один случай, когда на виду у всего класса у нас что-то не ладилось. Этот комплекс, вероятно, останется с нами на всю жизнь. Хотя я уже 57 лет преподаю студентам и тем, кто продолжает обучение в университете, и сотни раз выступал перед аудиторией, всё равно перед выходом я регулярно борюсь с тошнотой и неврастенией. После стольких лет! Но я также понимаю, что на карту поставлено нечто более важное, чем страхи, идущие из детства и семьи. Если я собираюсь полноправно вступить на свой путь, служить целям, которые имеют для меня большое значение, то как мне удастся не преодолеть свои страхи и не сделать всё, что в моих силах? Гораздо страшнее поддаться пугающим комплексам, чем выбираться из них. Нужно понять, что они эфемерны, что они являются средоточиями архаичной истории, в которых не больше вещества, чем в тончайших нитях паутины. Несмотря на всю её угрозу, с помощью настоящего момента всегда можно «преодолеть» паутину, а не замирать в нерешительности перед ней. Вот почему Юнг заметил, что мы не «разрешаем» накопленные в прошлом комплексы, поскольку история о прошлом заложена в нашей неврологии и психике, но мы можем вырасти над их умаляющими и регрессивными планами в отношении нас. Возможно, расти именно таким образом и означает становиться взрослым. У нас есть прошлое, психоактивная история, которая тащится за нами повсюду, куда бы мы ни отправились, но нам не обязательно всегда подчиняться ей.

Выявление комплексов имеет решающее значение для восстановления ведущей роли в собственной жизни. Чем раньше мы сможем распознать их повторяющиеся вспышки, тем скорее вернём себе настоящее. И рано или поздно нам придётся столкнуться с непредвиденными внутренними трудностями, с антагонизмом между различными притязаниями прошлого и имманентной актуальностью настоящего. Мы никогда не сможем претендовать на сознательное поведение, если не сместим баланс сил в пользу настоящего момента, тем самым переосмыслив свой путь и обогатив его бо́льшими возможностями выбора, которых нас лишали железные кандалы истории. Без этого осознанного взгляда и борьбы мы остаёмся запертыми в тюрьмах, хотя не подозреваем, что в них сидим. Работа Юнга помогла многим людям открыть двери своих темниц.

Глава восьмая

Польза и ограничения психотерапии

Эта глава представляет собой переосмысление общепринятых ожиданий от психотерапии. Помня о её многочисленных преимуществах, необходимо также понимать, что первостепенная цель терапии – вернуть человеку право самостоятельно распоряжаться своей жизнью и определять, что с ней можно сделать. Из-за этого недопонимания терапия часто оказывается безрезультатной либо клиенты даже и не думают предпринимать никаких шагов. А иногда те, кто понимает цель, не хотят прикладывать усилия для её реализации. Они выбирают наркотики, алкоголь и отупляющую массовую культуру в качестве привычной альтернативы.

Я, конечно, никогда не ожидал, что окажусь на психотерапии. Будучи мужчиной, я думал – хотя это глупо, – что всё зависит от силы воли. Если мы проявим достаточно воли, если усердно поработаем над своей проблемой, то всё наладится. В тот далёкий день, когда в возрасте 35 лет я впервые попал на сессию психотерапии в Филадельфии, я и подумать не мог, что положил начало второй половине своей жизни. Скорее мне казалось, что я допустил сокрушительное поражение. И так оно и было: разрушились все мои глупые предположения. Как это ни странно, но пока мы не потерпим неудачу или не переживём по-настоящему крупное крушение, мы не будем даже пытаться ставить под сомнение свои способы приспосабливаться к жизни, отключать защитные механизмы, перестраивать приоритеты и возвращаться к началу.

Прежде чем мы перейдём к сути этой главы, давайте немного отступим от темы. Существует множество видов психотерапии для решения различных задач: долгосрочная и краткосрочная, разговорная, поведенческая, когнитивная, фармакологическая и так далее. И все они находят применение, потому что мы приходим к такому моменту в жизни по разным причинам, обладая уникальными качествами и пребывая в самых разных контекстах. (Давным-давно ещё Уильям Джеймс в книге «Многообразие религиозного опыта» 1902 года скорее воспевал, чем критиковал множество конфессий и духовных традиций именно потому, что изобилие выбора лучше отвечало условиям жизни и разнообразным человеческим потребностям и способностям.) В интернете читатель может найти подробную информацию о лонгитюдных исследованиях, которые доказывают эффективность или несостоятельность тех или иных подходов. Я же в этом эссе описываю преимущества и недостатки только одного процесса, известного как разговорная терапия, а точнее – аналитическая психотерапия. Понимая, что у многих людей нет свободного времени или денег на долгосрочную терапию, я вынужденно признаю эти реалии и сожалею об этих ограничениях. Тем не менее для решения большинства психодуховных проблем, не обусловленных биологически, хотя и некоторых из этой категории тоже, лучше всего подходит долгосрочная разговорная терапия. Она доказала свою высокую эффективность, что подтверждают несколько лонгитюдных исследований. Теперь вернёмся к нашей теме.

Часто возникает желание найти новый подход к решению обычных жизненных неурядиц: потеря энергии, конфликты в отношениях, ощущение тупика или кризис карьеры. Все эти неприятности являются частью повседневной жизни, и человек так или иначе справляется с ними, погрязает в них или находит новый подход к их решению. Также верно и то, что старые клише, связанные с присутствием материнского и отцовского имаго, действительно нужно раскопать и извлечь на свет божий. Эта работа может стать делом всей жизни, потому что мама и папа никогда полностью не покидают закоулки нашей психики. Английский поэт Филип Ларкин так сказал об этом в своём известном стихотворении 1971 года «Это будет стих»:

Мама и папа твою жизнь загубили.

Непреднамеренно, просто так получилось.

Свои неудачи тебе на плечи взвалили,

Добавив и то, что у них не случилось.

Далее он напоминает нам, что они когда-то тоже были детьми своих родителей. Мы повторяем их жизнь, их послания, убегаем от них или невольно пытаемся исправить их с помощью каких-то неосознанных стратегий. Когда мы, наконец, выбираемся из-под купола их назидательного примера, сообщений, ограничений на открытый воздух собственного пути, мы совершаем большое достижение.

Как было сказано в предыдущем эссе о повсеместно распространённой философской и духовной незрелости нашего времени, принятие на себя полной ответственности за свою жизнь очень пугает, но в конечном счёте помогает обрести свободу. Ныть запрещено. Как выразился Юнг: «Люди готовы на всё, даже на самое абсурдное, лишь бы избежать встречи со своей душой. Они будут практиковать индийскую йогу, старательно выполнять упражнения, соблюдать строгую диету, изучать литературу всего мира – и только потому, что они не могут поладить с собой и ни на секунду не верят в то, что из глубин собственной души можно извлечь что-то полезное». Конечно, Юнг не имел ничего против йоги, правильного питания и обучения, совсем наоборот. Он скорее спрашивает нас, не пытаемся ли мы удовлетвориться чем-то хорошим, избегая лучшего.

Последняя ошеломительная фраза звучит очень убедительно: мы «ни на секунду не верим в то, что из глубин собственной души можно извлечь что-то полезное». Представление о том, что из такого источника, как собственная душа, может проистекать будущее исцеление и наставничество – мысль по-прежнему радикальная. Это предположение можно подтвердить, только рискнув воспользоваться такой возможностью. Как мы неоднократно отмечали, вера в собственные силы ослабевает из-за того, что нас обступает страшный, шумный и требовательный внешний мир, вынуждая приспосабливаться к нему. Для многих идея о способности человеческого организма к самолечению до сих пор кажется революционным открытием. Помню, как отвёз нашего пса Шадраха к ветеринару на операцию. Позже я вернулся забрать его домой и спросил доктора, когда я смогу выпустить его погулять. Он недоверчиво посмотрел на меня: «Это же собака, он сам скажет, когда придёт время». Тогда я осознал нечто очевидное и глубокое: природа знает. Я понял, но ещё не до конца, что природа в изобилии забрасывает нас подсказками, стимулами и корректирующими средствами, даже когда мы отвлекаемся, пытаемся быть продуктивными и ведём «успешную» жизнь.

Хотя мы об этом уже говорили в первых главах, позвольте мне кратко остановиться на присущих каждому из нас признаках, потому что для большинства читателей они покажутся новыми и вместе с тем до боли знакомыми. Прежде всего, мы должны помнить об автономии психики и даже быть благодарны за это. Мы никогда не сможем управлять всеми системами комплексов, от которых человек зависит каждую минуту, и мы даже не узнаем, что принесло этому организму пользу, учитывая, что мы так легко приспосабливаемся к меняющимся нагрузкам.

Первым признаком того, что мы сбились с курса, потеряли свой путь, в списке стоит сама психопатология. В то время как лекарства и большинство психотерапевтических подходов направлены на немедленное облегчение симптомов, мы должны скорее задаться вопросом, почему патологии появились, на что они реагируют; и даже более глубоким: чего может на самом деле желать психика? Будь то тревога, депрессия или какой-то неудачный план лечения, который мы разработали, психика всегда раскрывает наши карты и оспаривает наш выбор. Чего хочет психика (душа) – это последний вопрос, который мы, вероятно, зададим, поскольку он ведёт эго к необходимости – от которой оно давно открещивалось – подчинения, а не завоевания. Другими словами, нам придётся отказаться от нашего прежнего образа действий ради чего-то, что вызывает ещё больший дискомфорт. Неудивительно, что, как обсуждалось выше, мы сопротивляемся росту и переменам. Если защита не выполняет свою функцию, как тогда вообще двигаться вперёд? Это затруднительное положение похоже на то, с которым сталкиваются на первом этапе программы «Двенадцать шагов»: «Ваша нынешняя система управления дала сбой, и вам придётся найти способ жить дальше без неё. Думаете, вы сможете справиться с этой задачей?»

Во-вторых, чувство выносит качественное суждение о том, как обстоят дела, ещё до того, как сознанию будет позволено взглянуть на происходящее. И вновь мы можем отрицать, подавлять, проецировать или забивать наркотиками это чувство, но оно уже возникло. Животные сбежали из хлева, и как же ошарашенному эго загнать их обратно? В-третьих, сны регулярно ворошат наши страхи, тупиковые ситуации, проекции и выдвигают на авансцену забытые программы. Бывает трудно понять их смысл, поскольку работа со сновидениями – это искусство, а не наука, но все усилия окупаются, поскольку мы процеживаем и помешиваем эти чудотворные образы до тех пор, пока не начнём осознавать их скрытое значение. Те, кому приснился сон, который решил какую-то загадку или помог увидеть то, что они боялись признать, начинают меняться. У них нет выбора, потому что теперь они знают, что нечто внутри приобретает для них всё большее значение. С этого момента им приходится считаться с тем фактом, что нечто внутри них, какая-то сила, какая-то мудрость знает их лучше, чем они сами знают себя. Те, кто думает, что познают себя с помощью логических рассуждений или даже тщательного, осознанного выполнения чужих обязанностей, как я когда-то полагал, просто заворожены, околдованы настойчивостью эго на неоспоримости его суверенитета. Мы не только по определению не знаем бессознательного, этого бескрайнего внутреннего моря, но чаще всего мы даже не знаем, какой комплекс овладел эго и через какие искажающие линзы оно воспринимает и интерпретирует мир в данный момент.

В-четвертых, наши энергетические системы подтверждают или опровергают то, во что вкладывается эго. Суровые требования реальности заставляют всех нас разбираться с тем, что преподносит жизнь – не с тем, чего нам хочется, а с тем, что происходит. Но если мы сознательно продолжим вкладывать энергию в направления, идущие наперекор потребностям нашей души, то вскоре испытаем упадок сил и депрессию, как это случилось со мной в середине жизненного пути. Если мы будем упорствовать, депрессия, автономный отказ души от поддержки, будет только усиливаться. И снова эго поступает предложение отказаться от своей системы управления и сменить приоритеты. Мы редко радуемся подобным предложениям, поскольку в очередной раз убеждаемся, что сознание со всей его пользой и ответственностью на самом деле не занимает главенствующего положения.

И в-пятых, самый трудноуловимый и самый важный вопрос – это обретение смысла. Мы можем выдержать много трудностей, страданий, потерь, если нас ведёт чувство цели. Мы можем потерять всё и по-прежнему чувствовать мощную поддержку души в самые тёмные минуты, если будем знать, что наши действия имеют для нас смысл. В самые мрачные часы моего пребывания в Цюрихе – когда я был без гроша в кармане, сломленный и одинокий, – множество голосов в голове твердили мне всё бросить, но я знал, что делаю единственное, что поможет мне выбраться на другую сторону. Когда умер мой сын Тимоти, я присоединился к идущим в тех рядах, в которые никто бы не хотел вступать. Но я знал, что смогу почтить его память, пронеся его с собой через всю жизнь и служа ценностям, которые мы разделяли. Как лаконично высказался Юнг, самые крохотные вещи, наделённые смыслом, всегда значительнее огромных бессмыслиц. Как бы мне хотелось, чтобы наша одурманенная культура, стремящаяся к власти, статусу и броским вещам, помнила об этом. Но люди об этом позабыли, и поэтому те, у кого всё это есть, так отчаянно несчастливы и пусты.

У Боба Дилана есть песня с такими словами: «Ты должен служить кому-то». Я бы лишь слегка изменил эту строчку: ты должен служить чему-то, но тебе придётся решить, будет ли это нечто большим или маленьким и заслуживает ли оно того, чтобы ты посвятил ему всю жизнь. Как сказал Мартин Лютер Кинг, когда ты понимаешь, за что готов умереть, тогда ты начинаешь по-настоящему жить. Если мы не будем служить чему-то большему, чем наша история или страхи, то так и не войдём во вторую половину жизни. В первой половине на законных основаниях приходится удовлетворять потребности семейной жизни, учёбы, работы и отношений, и всё это имеет решающее значение для укрепления нашего эго и обозначения своего присутствия в мире. В последующие годы, когда мы задаёмся серьёзным вопросом, акцент смещается на принцип «что хочет войти в мир через меня?». Многие грани моей личности могли бы уже давно уйти на пенсию, но я по-прежнему ощущаю огромную потребность писать, преподавать и участвовать в аналитической работе, пока в песочных часах остаётся всё меньше песчинок. Страсть, напор, призвание никуда не делись, и взамен за служение им меня наполняет всеобъемлющее чувство цели и смиренная благодарность за счастье познать и служить тому, для чего я был рождён.

Глубинная психотерапия поднимает гораздо больше вопросов, чем даёт ответов. И это зарождение мудрости. Иногда понимание того, какой вопрос следует задать, и осознание того, чего ты не знаешь, является необходимым условием для перехода на следующий этап развития. Иногда этим вопросам выделено особое место во внешней жизни. Как мне улучшить эти отношения или двигаться дальше? Как мне восстановить свой личный авторитет? Как мне справляться с неудачами и потерями? Как мне расти духом, когда физические возможности ослабевают? Как мне понять, какую задачу ставит передо мной душа на этом отрезке пути? Недавно передо мной встал вопрос: как мне сохранить чувство самостоятельности и свободу, когда приходится подчиняться схемам лечения препаратами с серьёзными побочными эффектами? Как мне сохранить чувство самостоятельности при ограничивающихся возможностях? Эти и другие вопросы встают перед каждым, кому посчастливилось прожить достаточно долго. Мы с женой считаем себя очень самостоятельными, независимыми личностями и до сих пор содрогаемся при мысли о том, с чем придётся столкнуться, когда один из нас умрёт. Ролло Мэй любил повторять, что многие люди так боятся быть сами по себе, что вообще никогда не находят себя. Рано или поздно, в окружении людей или нет, мы все остаёмся в одиночестве.

Взглянуть на это можно так: ответы дают ясность на данный момент, но вопросы зовут нас в путь, и по дороге мы узнаём, что вчерашних ответов уже недостаточно для того, чтобы ответить на вызов нового дня. Я предлагал клиентам во время психотерапии задавать себе следующие вопросы. Некоторые я уже упоминал ранее, другие покажутся читателю очевидными, но они не всегда очевидны для человека, мечущегося в незавидной ситуации, когда дальнейший путь неясен и любые действия вредят тому, что для вас важно. Только в такие моменты для нас формируется следующий этап процесса индивидуации. Простые проблемы имеют бинарные ответы: делай это или то! Но на настоящих перекрёстках роста никогда не бывает простых решений.

Конечно, мы все хотели бы остаться позади, спокойно отдыхать в той безопасности, которая окружает нас в данный момент, но Эрос движется вперёд, непрестанно сжигая свечу до конца. Мы спрашиваем себя: был ли я здесь раньше, когда сталкивался с сомнительным выбором, поведением или привычным результатом? Дело в том, что, опираясь на свой опыт, мы часто навязываем новым ситуациям рамки, откровения и стратегии, сработавшие в старых. То, что это во мне задело, – ещё одна форма того же вопроса. Кроме того, ведёт ли этот выбор, этот путь меня к расширению или сжатию? Обычно мы знаем ответ, и перед нами стоит задача жить в согласии с тем, что мы считаем правильным. Что действительно важно для меня сейчас, на этом перекрёстке жизни? Цепляюсь ли я за что-то из-за страха, сентиментальности? Какие первобытные страхи всё ещё держат меня, уже взрослого человека, в своих когтистых лапах? Этот вопрос сразу же выводит на поверхность план и задачу, которую мы больше не можем игнорировать. Что мне следует отпустить, если я собираюсь сделать следующий шаг? Что необходимо поставить на первое место в моей жизни сейчас? Я всё ещё жду разрешения жить своей жизнью? Я всё ещё боюсь оставаться в одиночестве во внешнем мире? Упускаю ли я очередной шанс выйти на простор своего пути? Наступит ли когда-нибудь момент, когда мы поймём, что движемся от страха к чуду, от заточения в комплексах к свободе, о которой никогда не знали прежде?

Вот некоторые вопросы, которые возникают в ходе долгосрочной глубинной психотерапии. Есть место для решения проблем, для преодоления острых кризисных ситуаций, но в нашей жизни также есть место для того, чтобы, наконец, понять, почему мы очутились в этом мире, в это время и в этом контексте. Если мы не разберёмся с этим сейчас, неужели мы правда рассчитываем, что оно перестанет терзать нас глубоко внутри? Неужели душа хочет, чтобы я вечно жил мелкой, полной страха жизнью? Неужели я правда думаю, что не могу знать того, что знаю сейчас? И то, что я знаю теперь, не зовёт ли меня пройти испытания сегодня или завтра?

Когда мы тем или иным образом задаём себе эти вопросы и отвечаем на них, тогда мы входим в глубинное взаимодействие, возвеличивающее душу. Тогда мы заботливо прислушиваемся (therapeuein) к душе (psyche). И да, этот вид психотерапии можно практиковать дома.

Глава девятая

Невидимая поддержка: происхождение богов по Стивену Данну

Поэт, лауреат Пулитцеровской премии Стивен Данн был одним из самых выдающихся американских поэтов последнего пятидесятилетия. У нас с ним были смежные кабинеты в университете, и мы близко дружили и доверяли друг другу на протяжении 48 лет. Он скончался в июле 2021 года в свой 82-й день рождения, но навсегда остался в сердцах тех, кто любил его и восхищался его глубоким пониманием современной жизни. Я написал это эссе в 2015 году для публикации в юбилейном сборнике «Комната и мир: эссе в честь поэта Стивена Данна». Оно было опубликовано под редакцией одной из наших лучших студенток Лоры Маккалоу и перепечатано здесь с её любезного разрешения.

Возьму на себя смелость утверждать, что в последний раз западный мир представлял из себя нечто вразумительное, объединяющее разные сословия в одно целое, примерно в 1320 году, когда вышла в свет «Божественная комедия» Данте. На это короткое время и король, и простолюдин по правую руку от себя видели средневековый замок, претендующий как на духовную, так и на гражданскую власть, а по левую – средневековый собор, претендующий на то же самое. Вместе они служили психодуховными ориентирами, исходными точками и системой координат, которые позволяли человеку понять, где его место на карте жизни в масштабах космоса. Более того, в ви́дении Данте чётко оформилась неявная иерархия ценностей, направляющая к определенному выбору, определяющая его значимость и предвидящая его долгосрочные последствия.

Но к 1348–1349 годам почти половина Европы погибла от Чёрной смерти. Вены королевских особ начали медленно и долго кровоточить, и стремящийся к выгоде буржуазный светский город возник как альтернатива отмершему старому. После того как разрушились ветхие иерархии и пошатнулись устоявшиеся ценности, где оказался человек? Как ему теперь следовало делать свой выбор? Первые настоящие «модернисты» появились уже в 1600 году: мы видим их в духовном опустошении Макбета и невротических страданиях Гамлета, ибо, как говорит Улисс в пьесе «Троил и Крессида»: «Ослабь эту струну и услышь, какой разлад последует».

Коротко говоря, интеллектуальный и эмоциональный долг литературного, философского и художественного модернизма заключается в критике общепринятых структур и демонтаже их иерархии ценностей. И проект постмодернизма, от Беккета до Стивена Данна, состоит в том, чтобы выяснить, как человек должен жить в последующих условиях нестерпимой духовной неопределённости: как он делает выбор, во имя чего и в рамках какой более масштабной перспективы, если она вообще существует?

В качестве эпиграфа к одному из своих ранних стихотворений Стивен Данн цитирует остроумное высказывание Оскара Леванта об атеисте – это человек «без невидимой системы поддержки». Несмотря на то что в богатом творчестве Данна есть множество тем для плодотворных исследований – перипетии интимных отношений, призраки семейного прошлого, тщета и банальность повседневности, – постмодернистом его делает выявление едва заметных, исчезающих следов ушедших богов, что вызывает у меня неизменное уважение. Его работа на протяжении десятилетий созвучна ядру постмодернистской дилеммы, согласно которой человек в этот час вынужден находиться, как сказано в названии одной из его книг, «Среди Ангелов». Немецкий философ Хайдеггер так описал это состояние: между богами, которые испарились, и богами, которые ещё не пришли. Поскольку все мы обитатели этого мрачного времени, объект исследований Данна достоин уважительного рассмотрения, ведь он озвучивает извечный вопрос: что происходит с душой сейчас, куда лежит её путь и на свет каких маяков она ориентируется в мрачных потоках нашего времени?

Другие поэты эпохи модерна и постмодерна воплотили этот духовный переворот в своих метафорах. Соответственно, мы больше не находим привычных аналогий, например, возлюбленной в образе «красной, красной розы» (Бёрнс), а видим диссонирующие, нарушенные представления: «распростёртый на столе пациент под наркозом» (Элиот) или «веки умолкнувших пещер» (Тейт). Вполне осознанно Данн берётся за труд, обозначенный С. Дэй-Льюисом в следующем виде:

Влечение вперёд новым желаньем,

туда, где жизнь бывала и любовь,

в бесплодный край,

и только призракам под стать

меж двух огней метанья.

Начиная с первой книги и заканчивая последней, Данн не изменяет своей задаче: его противоречивое призвание – жить в мире, в равной степени населённом и покинутом богами. Стоит ему только уклониться от этой задачи, как её важность вновь заявляет о себе. Как сказал Кеннет Берк, строка «того истерзанного плавниками, измученного звоном моря» из стихотворения Йейтса провидчески перекликается с бессознательным как «измученным дьяволом, истерзанным Богом морем». В первой книге «В поисках дыр на потолке» Данн описывает, как лирический герой его стихотворения сверлит дыру в потолке, отвечает на глупые вопросы по этому поводу, оборачивает всё в шутку, пока его не посещает мысль:

Я забываю постепенно,

и лишь паук то тут, то там

напоминает мне,

что я предвидел,

хотя мне не бывало откровений,

ни столба,

ни огнеборца.

(«Исповедь атеиста»)

В этом почти комическом тропе «дыра в потолке» можно увидеть, тем не менее, разрушенную иерархию, разорванную связь между метафизическими слоями, которые когда-то обеспечивали священные писания, мифы, ритуалы племени и церковная власть с трансцендентным Другим – «тем, кто живёт наверху», если угодно. Эта тема звучит не только у Беккета, описывавшего двух бродяг, вечно ждущих на обочине, но и в упоминавшемся ранее «Кухонном лифте» Пинтера, где два неумелых головореза ждут указаний «сверху». Им предъявляют гротескные, абсурдные требования на клочках бумаги, исписанных зловещими каракулями, которые доводят до убийственной развязки. Или снова вспоминается Йейтс, который объявляет, что с тех пор, как его «лестница» исчезла, у него осталась на руках только «сердца грязная лавка тряпья и костей».

Дантовская иерархия, лестница Иакова, вращающееся мировое древо Иггдрасиль, священная гора, тотемный столб, центральная ось шатра или скинии, изумрудная скрижаль Гермеса Трисмегиста – всё исчезло! Когда вертикаль исчезает, остаётся только горизонтальный план, хотя эхо продолжает звучать: «Мой голос всё ещё вспоминает то время, когда я верил в молитву как в способ получить желаемое» («Биография от первого лица»). И мы отправляемся на поиски прекрасного симуля́кра духа: «Откопай бренди, которое зарыл в прошлом году. Отпей. На вкус оно покажется как мускус религии, от которой ты отвернулся ради сладкого вкуса женщины» («Подтачивание смерти»). В этих последних строках мы видим два никогда не теряющих актуальность, но пресных суррогата богов: выпивку и секс среди многих других соблазнов души.

Элементарный психодуховный факт, или, лучше сказать, психодинамика, заключается в том, что, не ощущая «богов» как высшее присутствие, мы проецируем нашу потребность в них на объекты вожделения. Ответом на духовную засуху модернизма послужили либо инфантилизирующий регресс фундаментализма, либо отвлекающие факторы массовой культуры.

Ни то ни другое не ново. В XVII веке мистик и математик Блез Паскаль заметил, что современная ему популярная культура служила одним большим divertissement, или развлечением, дабы никто случайно не осознал масштаб опустошения души. Или, как выразился Юнг в одном из писем, «модерн» упал с крыши средневекового собора в бездну бессознательного. Когда исчезают боги, оставленный после них вакуум порождает расстройства влечения. Так наркотики различного назначения и материализм служат нашими основными средствами лечения этой экзистенциальной дилеммы. Если бы хоть один из этих анальгетиков помогал, то мы бы уже это заметили. Маленький грязный секрет нашего времени заключается в том, что мы все знаем, что они не работают, но делаем вид, что не знаем этого. Однажды у меня был клиент, который постоянно покупал автомобили, по нескольку штук в год. Дитя бедности и суровой атмосферы в семье, он спроецировал нуминозное на блестящие куски металла, которые курсировали мимо его эмоционально стерильного дома. Машины для него олицетворяли свободу, мобильность и, самое главное, эмоциональную связь. Хотя он и смеялся над своей одержимостью автомобилями, неудачным поклонением неизвестному богу, он не мог избавиться от их влияния на свою психику, что свидетельствует о том, насколько глубока в нас потребность в связи с трансцендентным Другим. Все виды зависимости, все расстройства влечения, как метко окрестил их Рембо, – une saison en enfer, «одно лето в аду», главным образом потому, что мы не устаём снова и снова выбирать этот ад.

Так в чём же состоит альтернатива? Как человеку смириться со своей отчуждённостью, жить в этом мире и находить в нём хоть какой-то смысл? Бо́льшая часть работы Данна направлена на решение именно этой дилеммы. Но всё же ясно, что полученные ответы принадлежат только ему и не предназначены в качестве общих рекомендаций. Он презирает пророков, педагогов, демагогов, проповедников и политиков. Что касается его собственного отчуждения, он с готовностью признается, что держит метафоры в опасной близости к самодовольству, спрятанному под каблуком его ботинка («Узнал, что авиакомпании будут выявлять потенциальных угонщиков самолётов по психологическому профилю»), и тем не менее пишет: «Они хотели, чтобы я сказал правду, я ответил, что жил среди них долгие годы, как шпион, но всё, чего я хотел, заключалось в любви» («Чего они хотели»). В целом Данн нашёл свой путь в окрестностях любви – любви к друзьям, хорошей выпивке, баскетболисту, который забрасывает мяч в кольцо, к абсурдности напыщенного, к иронии, извращённости, неожиданностям и переменам и, самое главное, к самому сокровенному, в чём только мог признаться мужчина: «Я люблю само материальное тело, созданное для того, чтобы сносить неудачи, и разум, беспомощный разум, который так часто вынужден думать о них». Разве, кроме, пожалуй, Йейтса, который считал, что «человек влюблён и любит то, что исчезает. Что здесь ещё сказать?», кто-то ещё мог дать более лаконичное определение нашего нынешнего состояния? Получив два подарка – жизнь и осознание её драгоценной быстротечности, – мы должны ответить за две вещи: жизнь, прожитую в полной мере, и жизнь, от которой в итоге отказались. А пока наша задача – использовать лишь ветхие инструменты, которые не слишком годятся для работы. Мы «обречены на неудачу», но вынуждены размышлять над её хитросплетениями. И снова Йейтс напоминает нам, что из ссоры с другими вырастает риторика, а из ссоры с самими собой расцветает поэзия или, возможно, честная психология. Созданный для поражений, но вынужденный сокрушаться – разве можно найти лучшее определение для внутреннего раскола, для невроза, которому мы служим? Из таких руин может родиться только творчество, которое смягчает и облагораживает наши страдания, ведя от простой патетики к подлинной трагедии.

Р. М. Рильке предположил, что призвание поэта в глубине души – восхвалять. Восхвалять то, что есть; восхвалять чудо и ужас мира. В стихотворении «Среди ангелов» Данн изображает метафорического ангела-хранителя, которого можно рассматривать как личность и миссию самого поэта:

…задержавшись надолго, пытаясь жить,

вопреки отчаянию он верит, ему нужно

верить,

что все его деяния пускают корни

глубоко под кожу этого мира.

Эта надежда возникает не из высокомерия. Веря, творческая душа делает бесценный вклад в разобщённый мир, мир, в котором поэзия, как заметила Эдна Сент-Винсент Миллей, не строит мостов и не сращивает сломанные кости, но всё же может питать душу. А без внимания к душе мы страдаем, болеем и умираем задолго до того, как наступит смертный час. Рильке говорил о поэте как о «пчеле Невидимого», Эзра Паунд называл поэта «антенной рода человеческого», а для Данна сопровождающий его гул – это звук Dasein, или да́зайн («бытие» Sein + «здесь» da), который врывается в мир и бурлит в наших венах. Это те же резонансные энергии, которые движут звёздами и когда-то собрали в созвездия мифы наших предков.

«Миф» Данна для обедневшего мифами времени состоит в том, что сейчас мы находимся среди ангелов, и их древнее предназначение, как это ни абсурдно, становится нашим.

Среди ангелов на земле,

абсурдно среди ангелов, я

пытаюсь идти верным курсом

по компромиссному пути с оттенком блюза…

(«Среди ангелов»)

В каком бы блеске ни воплощались боги древности, когда один из Них является перед Данном в «Танце с Богом», его наряд уже изрядно потрепало время, но он по-прежнему говорит загадками, запутывает и неизменно исчезает: «Тогда он ушёл, не поблагодарив, не подав никакого знака, что что-то почувствовал кроме земного мгновения…» («Танец с Богом»). А говорящий остаётся растерянный, озадаченный, полностью осознающий, что он, как выразился Йейтс, «болен желанием и привязан к умирающему животному».

Данн признаёт абсурдность настоящего момента, которым мы наделены. Когда Камю заметил, что жизнь имеет смысл именно потому, что она абсурдна, он, как мне показалось, утверждал, что любой «смысл», предлагаемый нам, – это чья-то чужая посылка, и не обязательно наша. Нашу же надлежит собрать воедино ценой экзистенциального бунта в нашей безнадёжной, обречённой на вымирание, но светлой передышке между великими мистериями. И Камю, и Данн обратились к Сизифу как к прототипу этого парадокса. Когда он принимает решение закатить предначертанный судьбой камень на предначертанный судьбой холм затем, чтобы лишь скатиться назад по предначертанному судьбой пути, он отнимает у богов их ужасную независимость, а вместе с ней и некоторую долю духовной свободы. В этот момент Данн представляет, как:

Боги тяжело откинулись

в своих небесных креслах, и Сизиф почувствовал,

что отобрал у них что-то,

став сильнее, чем когда-либо прежде.

(«Принятие Сизифа»)

Как художник, пребывающий посреди Сизифовой стези, именуемой жизнью, Данн озвучивает последнее пожелание к человечеству:

Я пытался

расчистить для нас в конце века местечко

от осколков. Приляг,

скажи, что тебе нужно.

Здесь прелесть может уживаться

с неудачей, и ничто не завершено,

мне нравится, как мы идём дальше.

(«Любови»)

Итак, сейчас мы здесь, а потом нас здесь не будет… а пока мы идём дальше. В книге «Идущий свет: эссе и мемуары» Данн одобрительно цитирует своего современника, поэта Стэнли Кьюница: «Я мечтаю об искусстве настолько прозрачном, чтобы сквозь него можно было увидеть мир».

В этом заключается достижение Данна: призма, через которую мы видим самих себя, которая на мгновение проясняет нелепости и неясности текущего момента и с которой – через связующие нити искусства – мы входим в резонанс с гулом, скрытым под поверхностью. Стихи Данна – это безмолвное обращение к тайне и откровенная исповедь о том, что даже мы можем время от времени испытывать невидимую поддержку.

Глава десятая

Внутренние ресурсы

Мгновение – это не атом времени, но атом вечности.

Сёрен Кьеркегор

Это напоминание о том, что природа или Божественное наделили нас врождёнными ресурсами не только для выживания, но и для того, чтобы мы постепенно могли стать полноправными хозяевами своей жизни и добавили свою крошечную деталь к великой мозаике бытия.

Мы несём в себе энтеле́хию, цель и конечный результат (telos), к которому стремится наша психика. Но как мы узнаём, и довольно рано, жизненные обстоятельства со временем заглушают этот зов дерзанья и неведомой дороги. Из всех травм, которые на нас обрушиваются, без сомнения, самая прискорбная – это потеря связи с внутренним источником. Только в моменты одиночества или во снах нам иногда удаётся снова испытать мимолётное ощущение этой изначальной связи. Более двух столетий назад к Вордсворту пришло, и, должно быть, интуитивно, понимание вертикального времени (кайро́са – трансцендентального перехода линейного времени в царство безвременья, которое отличается от медленного течения сменяющих друг друга дней, вдохов и выдохов хро́носа). Это на мгновение приоткрывшееся окно в детство вернуло его к тому, что когда-то было, но чего больше нет. Среди красот Озёрного края на северо-западе Англии в стихотворении «Прелюдия» он пишет:

Когда, надолго разлучившись с лучшей

Стороной своей под грохот мира, в изнеможении

Пресытились суетой и наслаждениями,

Мы превозносим милосердие и ласку Одиночества!

Немногим позже его земляк Мэттью Арнольд тоже различил присутствие «другого» внутри. В стихотворении «Погребённая жизнь» он пишет:

…часто в толчее на дорогах мира,

посреди горячих разногласий

Возникает невыразимое желание

Постичь смысл нашей погребённой жизни,

Жажда потратить свой огонь и неуёмную силу

на поиск истинного, изначального истока,

Стремление разгадать

загадку сердца, отчаянно мятущегося

глубоко в груди, – познать,

Откуда жизнь пришла и куда она идёт.

А вслед за ним американский поэт Уильям Стаффорд пришёл к заключению, которое выразил в стихотворении «Как оно есть»:

Ты следуешь за путеводной нитью.

Она протянута сквозь

мир изменчивый. Но сама остаётся неизменной.

Люди гадают, куда тебя влечёт.

Ты должен рассказать им про нить[27].

Он добавляет, что, пока мы держимся за эту нить, мы не собьёмся с пути. Все хорошее и ужасное случится так, как предначертано, и что бы мы ни делали, это не избавит нас от страданий и смерти, но всё же он предостерегает нас: «Никогда не отпускайте нить».

Основная идея, заложенная в этих примерах, ясна: в каждом из нас есть нечто, некое присутствие, некий интеллект, некая мудрость, которые превосходят ограничения нашего эго. Юнг идёт ещё дальше и олицетворяет Другого в следующем отрывке:

В каждом из нас живёт Другой, которого мы не знаем. Он обращается к нам во сне и рассказывает, насколько иначе он видит нас по сравнению с тем, как мы видим себя сами. Поэтому, когда мы оказываемся в трудной безвыходной ситуации, он иногда может зажечь свет, который радикально меняет наше отношение – то самое отношение, которое привело нас в трудную ситуацию[28].

Из детства мы унаследовали страх перед перспективой жить полноценной жизнью, справляться со всем, что на нас сваливается, и, естественно, мы обращаемся к другим за подсказками и поддержкой. Ранее я уже рассказывал, как сильно полагался на книги, которые учили превращаться во взрослого, и как жадно я искал подсказки, чтобы справиться со страхом, конфликтами и сомнениями. Только позже я узнал, что эти эмоциональные состояния относились к норме, а не к патологии. Поскольку больше никто не сознавался в своих переживаниях и не разубеждал меня, я предположил, что во мне что-то безнадёжно испорчено. И большинство моих клиентов с самого детства и до сей поры тоже пронесли с собой эту мысль. Вот почему я написал «Душевные омуты» – чтобы «нормализовать» те ощущения, которые казались неуместными, и вывести их из статуса патологии.

Юнг напоминает нам: «Психика не возникла вместе с нами: её происхождение уходит корнями на многие миллионы лет назад. Индивидуальное сознание – это всего лишь цветок и сезонный плод, прорастающий из вечно живого корневища под землёй. И сознанию удалось бы достичь более полной гармонии с истиной, если бы оно принимало в расчёт существование корневища»[29]. Эта вневременная зона, это архетипическое энергетическое поле является наследием каждого из нас. Наши предки бережно хранили истории, которые связывали их с достоянием рода. Космогонические мифы древних стран передавали своей пастве знание об этом далёком надличностном происхождении и живой преемственности, которую они несли в себе. У нашего поколения, управляемого органами чувств и одурманенного гонкой со временем, эта связь оборвалась. Мы считаем себя существами без корней и пребываем в основном в сфере планов эго. Это великая иллюзия, и, как и любое убеждение, она владеет нами до тех пор, пока мы не сможем ступить за пределы очерченного ею круга и спросить: «Насколько на самом деле это мне помогает?» (Бывший клиент, посещавший сообщество анонимных алкоголиков, на одной из наших встреч высказал очень ёмкую мысль, которая, как я думаю, касается каждого: «Эта практика мне не помогает, но я успешно её выполняю».)

Не нужно заходить слишком далеко, чтобы проникнуть в первобытные области нашего вида, в нашу неприручённую дикую сущность. Здесь мы точно так же, как и наши предки, способны ощутить «одержимость» силами, о которых не подозреваем. Поскольку сознание проницаемо, всё, что поднимается снизу, облекает текущий момент в действующее вымышленное повествование. Только когда мы сможем выйти за пределы самих себя, мы начнём осознавать важность радикального настоящего момента в этом мире и в этот час.

Возможно, вы помните, как ощущали совершенное очарование любовью и совершенное опустошение после её утраты. Вы и не подозревали, что находились в плену лимеренции – проекции вашей самодостаточной системы, находящейся под чарами комплекса, принижающего ваши способности, – которая убеждала вас, что вы неспособны жить полноценной жизнью без необходимого Другого. Сколько покинутых душ лишили себя жизни, полагая, что они не могут существовать без опоры Другого, поддерживающего их пошатнувшееся «я»? В старших классах моменты лимеренции, как правило, овладевали нами по крайней мере раз в полугодие. А некоторым довелось испытать это ощущение гораздо позже.

Вообще говоря, главная цель эго состоит в том, чтобы обеспечить себе полную безопасность, обрести главенство над внешним миром в той степени, в какой это возможно, и максимально подавить волнения, которые поднимаются изнутри. На практике мы все сталкиваемся с тем, что психика идёт наперекор этой программе систематизации, снова заводит в привычную колею или спутывает карты, отменяя планы, предложения, проекты и прогнозы. В моменты замешательства эго мы, что естественно, ищем виноватого. Если не находим никого подходящего на эту роль, то начинаем винить себя, и стыд, вина и упрёки становятся нашими постоянными спутниками. Вот почему Юнг отмечал, что то, что мы отрицаем внутренне, имеет тенденцию приходить из внешнего мира, хотя мы склонны возлагать вину за случившееся на судьбу или действия других людей. Его наблюдение пугает, по крайней мере, меня, но оно даёт отрезвляющий подзатыльник, который заставляет эго собраться и осознать, что лишь после того, как мы исправим что-то в себе, мы сможем надеяться исправить что-то вовне.

Именно это воспрепятствование проявлению воли также помогает пересмотреть своё отношение к тому непознанному, сокрытому внутри нас. Однако обычно требуется пережить значительное количество разочарований, прежде чем мы начинаем заглядывать внутрь себя. Как я уже упоминал, в жизни я достиг всего, что прилично было совершить человеку, – по крайней мере, так верило в прошлом моё сознание. И только в тот момент, когда психика решительно отказалась сотрудничать, я начал подвергать происходящее сомнению. Большинству людей рано или поздно приходится задаваться вопросами: «Что здесь происходит?», «На что мне нужно обратить внимание?», «Откуда во мне это берётся?» и другими подобными. Только тогда позиция и отношение эго начинают смягчаться.

В то время как эго хочет избавиться от дискомфорта с помощью быстродействующего средства, ряда упреждающих действий или тридцатидневной программы самосовершенствования, факт остаётся фактом: ни один из этих подходов не даёт долговременного эффекта. Юнг считает, что этот процесс должен быть более глубоким, и просит полностью пересмотреть часто повторяющиеся конфликты, симптомы и страдания:

Мы должны не пытаться «избавиться» от невроза, а скорее прочувствовать, что он означает, чему он может научить, какова его цель. Нам даже стоит научиться быть благодарными за него, иначе мы бы прошли мимо и упустили возможность узнать себя такими, какие мы есть на самом деле. Невроз по-настоящему излечивается только тогда, когда он устраняет ложную установку эго.

Не мы лечим его – он лечит нас[30].

Это грандиозное переосмысление привычной позиции эго. Мы желаем обладать полной властью над жизнью, контролировать её, но всё же что-то другое берёт верх. Разве можно быть благодарным за это низвержение? Даже в мемуарах «Воспоминания, сновидения, размышления» Юнг неоднократно повторял, что он постоянно узнавал о себе что-то новое, но чувствовал, что терпел поражение. Как же это может быть поражением, когда этот бунт спровоцирован психикой (душой)? Если только это не эго, которое снова плачет по своим вытесненным фантазиям.

Рано или поздно состояние эго, как мы убедились, должно чему-то подчиниться. Если оно не подчинится более масштабной истории, вдохновляющему повествованию, зовущему к свершениям, оно подчиняется чему-то производному, умаляющему и, в конечном счёте, ведущему к сжатию.

В 1929 году, когда Юнг написал «Цели психотерапии», он заметил, что терапевтический проект в меньшей степени походит на «излечение», поскольку жизнь – это не болезнь, а скорее продолжающийся эксперимент, который нужно пережить. Таким образом, наша работа, как он утверждал, «не столько вопрос лечения, сколько вопрос развития творческих возможностей, скрытых в пациенте»[31].

Являясь творением природы, мы обладаем безграничной способностью приспосабливаться, жизнестойкостью и находчивостью. Без этих качеств животные, к которым мы относимся, не смогли бы выжить в условиях опасностей, подстерегающих нас на этой планете. Итак, мы приспосабливаемся к различным силам вокруг, но именно эти адаптации часто искажают и даже насилуют наши души, и мы стараемся втиснуться в сжатые формы, где внешние воздействия часто манипулируют нами. Хотя адаптации позволяют нам вписаться в структуру семьи или в социальное окружение, за них, как правило, приходится очень дорого платить. Любая адаптация, каким бы внешним давлением она ни была вызвана, чревата дальнейшим повреждением психики, которое не останется без внимания души. Итак, под градом сыплющихся нестройных требований современной культуры мы находим возможность приспособиться к ней, и скрытая цена, которую мы платим за благополучие, проявляется в тревожных снах, притупляющих чувства зависимостях, различных формах отрицания или отвлечения внимания. Многие ли из нас, например, пытались поступать «правильно» в соответствии с семейными устоями, культурными императивами и запретами, или смиренно склонялись под давлением времени, а затем, опустошённые, чувствовали, что нас использовали и предали. Горькая ирония заключается в том, что те же самые адаптации, которые позволили нам «вписаться» в жизнь, становятся ловушками, силками, которые сдерживают или деформируют наше стремление к развитию.

Только когда мы понимаем психопатологию как вполне законный протест психики, призыв всерьёз рассмотреть широкий спектр вариантов выбора в нашей жизни, мы осознаём, что внутри нас действительно находится система-путеводитель. Если я делаю всё «правильно», то почему я должен по-прежнему насильно вливать энергию, бороться с сомнениями, депрессиями и продолжать пытаться бежать впереди того, что меня преследует?

Юнг говорит об этом распространённом явлении достаточно ясно и убедительно. Он отмечал, что очень многие из его пациентов «страдают не от какого-либо клинически определимого невроза, а от бессмысленности и бесцельности своей жизни. Я бы не возражал, если бы это состояние назвали неврозом нашего времени»[32].

Большинство действительно «знает», что для нас правильно, хотя мы можем пугаться этого знания. Как выразился Юнг: «Многие мои пациенты знали глубинную истину, но не жили в соответствии с ней. Но почему они жили без согласия с истиной? Из-за предубеждения, заставляющего всех нас жить, руководствуясь эго; из-за предубеждения, которое происходит из завышенной ценности сознательного разума»[33].

И под «сознательным разумом» Юнг обычно подразумевает ум, который зачастую находится во власти комплекса, вызванного текущим моментом. Поэтому мы редко бываем «в своём уме». Бо́льшую часть времени мы подчиняемся вбирающему в себя невидимому «посылу» и служим ему, то есть действуем в интересах навязанного авторитета, а не по собственным глубинным побуждениям.

Обманчивый жанр самопомощи то и дело трещит о «счастье». «Тридцать дней, и вы гарантированно станете…», «Пять простых шагов к…» – вы сами заполняете пробелы. Но эти наивные идеи не питают душу, не воспламеняют дух, не создают новый мир. Погоня за «счастьем» иллюзорна. Это побочный продукт тех редких моментов «разрядки», созвучия внешнего выбора с внутренней реальностью. Как Юнг пишет в эссе «Психотерапия и философия жизни»: «Основная цель психотерапии состоит не в водворении пациента в несбыточное состояние счастья, а в том, чтобы помочь ему развить непоколебимость и философское терпение перед лицом страданий. Для полноты и самореализации жизнь требует достичь баланса между радостью и горем»[34].

В конце концов, мы оказываемся не просто социальными животными. Мы – существа, ищущие смысл и созидающие его. Как отмечает Юнг: «Самые крохотные вещи, наделённые смыслом, всегда значительнее огромных бессмыслиц»[35].

Немного подумав, мы приходим к выводу, что естественное желание и тенденция сознательной жизни – это решать проблемы, а затем двигаться дальше. Эта склонность действительно помогает разрешать многие, если не большинство жизненных дилемм. Но не самые существенные. Сам Юнг разделял наше стремление к немедленному и счастливому разрешению конфликтов и тупиковых ситуаций. Он писал об этом так: «Я всегда был безрассудно убеждён в том, что, добравшись до дна, нельзя столкнуться с неразрешимой проблемой, и опыт оправдывал меня, поскольку я много раз видел, как одни пациенты просто перерастали проблему, которая разрушала других. Но это “перерастание”, как я раньше его называл, на поверку оказалось новым уровнем сознания. На горизонте пациента появлялся какой-то более возвышенный или масштабный интерес, помогая раздвигать границы миропонимания, и неразрешимая проблема теряла свою актуальность. Она не получала как такового логического разрешения, но исчезала, когда её затмевали новые и более сильные жизненные стремления»[36].

Нередко старая народная мудрость «с этой мыслью надо переспать» приносит некоторое облегчение на следующий день, когда мы можем выбраться из эмоциональной трясины и каким-то образом переосмыслить ситуацию. Мы даём бессознательному тоже поработать над ней и предоставить новую точку зрения. Многие выдающиеся художественные и научные открытия также стали результатом такой диалектики внешнего и внутреннего мира.

Тем не менее многие жизненные проблемы неразрешимы. Например, иногда кванты травмы остаются в организме и из глубины посылают весточки, которые мешают нам жить. Таким же образом десятилетиями всплывают на поверхность обломки затонувшего океанского лайнера. Иногда предательства, тяжёлые потери, упущенные возможности продолжают преследовать человека и омрачать его настоящее. Мы никогда не сможем «разрешить» эти переживания, поскольку они навсегда остаются частью нашей психоактивной истории. Но мы можем направить на них сознание, чтобы уживаться с ними в настоящем моменте. Мы задаём себе вопрос: «Что эта старая, постоянно напоминающая о себе проблема заставляет меня делать или от чего удерживает?» И он обязывает нас взять на себя ответственность за то, что приходит в этот мир через нас. Ещё он помогает нам вырваться из беспомощного прошлого и начать жить в увлекательном, требовательном настоящем.

В другой работе Юнг выразительно пишет о тех дилеммах, для решения которых нет очевидного решения или решения, не требующего затрат.

Он предположил, что мы поддерживаем напряжение противоположностей, которые разрывают нас на части, до тех пор, пока не появится нечто «третье». «Третье» означает не то и не другое, не «да» и не «нет», но задачу развития, которую ставит перед человеком эта дилемма. «Где меня просят вырасти над доступными вариантами выбора, чтобы переосмыслить, заново пересмотреть это непредвиденное затруднение?» – задавая этот вопрос, мы в очередной раз выходим из паралича, ступора и потери самостоятельности навстречу к принятию ответственности. И, как мы все вынуждены признать, быть ответственным – значит быть действительно взрослым.

Для тех, кто время от времени чувствует себя полностью побеждённым своими злоключениями, какой-то упорно возникающей дилеммой и винит во всем себя, богов или кого-то рядом, Юнг подводит итог: «Величайшие и важнейшие проблемы жизни принципиально неразрешимы. Таковыми они и должны быть, поскольку выражают необходимую полярность, присущую каждой саморегулирующейся системе. Их никогда не получится решить, их можно только перерасти»[37]. Между тем задача жить здесь и сейчас продолжает осуществляться как с нашим сознательным участием, так и без него.

Часто мы можем поймать себя на том, что завидуем другим, полагая, что в жизни им всё даётся с лёгкостью или что они обладают какой-то магией, которую мы ещё не нашли у себя. Но любая зависть к другим опосредована впечатлением, что у другого есть то, чего я хочу или в чём нуждаюсь. На самом деле, четыре из так называемых семи смертных грехов помогают на уровне бессознательного прийти к выводу о том, что «я сам по себе недостаточен, и поэтому я должен каким-то образом заполучить себе другого» – это жадность, похоть, зависть и обжорство. В частности, зависть – это неспособность вспомнить, что все мы сделаны из одной и той же космической пыли, из одного и того же душевного вещества, движемся к одной и той же уравнивающей цели и, одинаково перенося жизненную силу в следующий эон, в настоящее время обеспечены всем необходимым для выживания и процветания.

Да, это правда, кромка жизни оторочена семью фазами: поражение, упадок, пассивность, устаревание, депрессия, отчаяние, смерть.

Зачем вообще о чём-то беспокоиться, когда за краем шумной цирковой арены поджидает смерть? Это голос Искусителя – независимо от того, доносится ли его шёпот извне или изнутри. Он нашёптывает, что жизнь слишком тяжела, что борьба бесполезна и что нам нечего узнавать о самих себе, друг о друге и о великой тайне, окутывающей нас. И всё же мы слышим призыв к новым открытиям до самого последнего вздоха, и зов затихает только тогда, когда мы перестаём проявлять любознательность, удивляться и изучать.

Томас Мертон заключил: «Чего мы собираемся добиться, отправившись на Луну, если не способны преодолеть бездну, отделяющую нас от самих себя? Это самое важное путешествие первооткрывателей, без которого все остальные не только бесполезны, но и губительны». Мы начинаем преодолевать ту пропасть, которая разверзлась у нас внутри, когда учимся доверять своим глубоко скрытым чувствам, энергетическим системам, мечтам и всем естественным побуждениям, на которые указывает животный компас, тот же самый, который помогает другим зверям ориентироваться во внутренней жизни. Стремление откликнуться на зов вкупе с поиском смысла характеризует это животное и отличает его от других. Это животное может не раздумывая пожертвовать своей жизнью во имя абстракции, дела, флага, идеологии. Это животное страдает от потери смысла, и хотя все мы стараемся примириться с этим, всё равно изнутри что-то продолжает тянуться к нам, касаться нас и напоминать о необходимости продолжить путь.

Более ста лет назад Юнг записал слова, которые прекрасно характеризуют наше время: «Сегодня живёт бесчисленное множество невротиков, которые становятся невротиками просто потому, что не могут быть по-своему счастливы – они даже не знают, что вина за это лежит на них самих»[38]. Далее он говорит, что такие люди, считающиеся «нормальными», безвольно плывут по течению, потому что у них тоже нет манящего символа, который направлял бы либидо или психическую энергию в русло развития. Они не знают масштабной истории, которая обеспечивала бы повествование, открывающее дорогу к месту, неподвластному времени, к координатам души.

Разрушение мифических систем, которые когда-то связывали предков с четырьмя порядками смыслов – космосом, природой, племенем и самостью, – привело к тому, что у многих в красном углу поселились привлекательные, но духовно бедные и обманчивые образы, такие как новая машина, дорогущий телефон, отупляющие вещества или основанная на комплексах идеология. И всё же из снов, из вещества души приходят символы, которые поддерживают и направляют нас. Если мы когда-нибудь научимся доверять тому, что поднимается изнутри, вступать в диалог и высоко чтить это, мы снова приблизимся к обители старых богов. Нам не пригодятся их ветхие имена, но мы сможем вновь открыть доступ к их энергиям и вернуться в жизнь, чтобы прожить её по-новому, более полно.

Глава одиннадцатая

Заметки для возможных мемуаров

Ты, ушедший безвозвратно, ищешь границы желанья.

Р. М. Рильке

Здесь я предлагаю читателю взглянуть, почему считаю исследование ранних воспоминаний, оказавших формирующее воздействие на жизнь, не просто ностальгией, а скорее призывом к более глубокому осознанию того, что до сих пор управляет нами и подрывает наши силы. Также путём этой работы можно вывести на поверхность скрытые незавершённые дела.

Я никогда не планировал писать мемуары или автобиографию, отсюда и ключевое слово «возможных» в названии главы. Итак, это эссе – скорее обработка воспоминаний, которые продолжают всплывать на поверхность, очевидно потому, что связаны с каким-то серьёзным аффектом. Я пишу не для того, чтобы потешить себя или отнимать время читателя, а надеюсь, что каждое из этих воспоминаний поднимет какой-нибудь вопрос из прошлого, заслуживающий внимания. Я обнаружил, что у очень многих людей старше 65 лет такие воспоминания действительно выходят на свет или появляются самопроизвольно во снах, то есть без участия сознания. Не думаю, что это пресловутая «старческая» ностальгия, из-за которой пожилые люди «живут прошлым». Скорее, я считаю, что это способ психики продолжать работать над тем, что произошло, обдумывать, как прошлое событие влияет на нас, что оно заставило нас сделать или как помешало поступить, а также поиск ответа на вопрос, как мы понимали событие тогда и как мы понимаем его сейчас. Иногда этот процесс помогает достать на поверхность неоконченные дела.

Следовательно, психика не бездействует, она продолжает процесс мифотворчества, и пристальное внимание помогает глубже понять тайну нашего путешествия по этой земле. В новой книге «Четыре тысячи недель» мой друг Оливер Беркман напоминает, что если человеку посчастливилось дожить до 80 лет, как мне, то жизнь как раз укладывается в этот срок. Это прискорбно короткий промежуток времени, особенно если учесть, что мы осознаём, как отсчитываются песчинки в наших песочных часах. (Известная нам история человечества на этой планете насчитывает немногим более 300 000 недель). Итак, перед вами несколько воспоминаний, несколько отголосков, несколько персевераций.

Я родился в 1940 году – в расположенном в штате Иллинойс городе Спрингфилд, где появился на свет и навеки упокоился Линкольн; когда в Америке ещё чувствовалась Великая депрессия. Бо́льшая часть мира уже участвовала в жестоких сражениях. За три года до этого Япония вторглась в Китай, породив такие шокирующие события, как резня в Нанкине, а Гитлер превратил бо́льшую часть Польши в руины и уже создавал концентрационные лагеря, в то время как Англия и Франция держались из последних сил. Когда я родился, вермахт теснил британские экспедиционные силы к городу Дюнкерк. Несмотря на то что моя семья была далека от этих ужасов, я вскоре понял, что они повлияли на моих родителей, как и чрезвычайные экономические трудности, которые сказывались на повседневной жизни. Пока я находился в безопасности, в мире было неспокойно, и я впитывал общую атмосферу, которая окутывала мою страну и весь мир.

Когда Пёрл-Харбор заставил нас ввязаться в войну, мой отец и его младший брат Дейл записались в армию. К тому времени мой отец считался уже слишком старым, у него была семья, и он работал в важной отрасли. А именно в компании Allis-Chalmers, которая производила тракторы и грейдеры, а вскоре должна была заняться производством танков. Но Дейла приняли, и он отправился на юг Тихого океана, где участвовал в боевых действиях в Новой Гвинее и на Филиппинах. Он уехал, когда ему было чуть за двадцать, с угольно-черными волосами, а вернулся домой осенью 1945 года совершенно седым. В те далёкие годы, когда мы гуляли по окрестностям, в окнах домов висели вымпелы со звёздами, указывающие на то, что сын служит в армии. Некоторые из них были золотыми, это означало, что он не вернётся домой. Папу отправили в Расин в штате Висконсин для поддержания связей с тамошней танкостроительной промышленностью, и он приезжал на поезде каждые две недели. Он всегда прятал среди вещей в чемодане какой-нибудь маленький сувенир или игрушку, поэтому мне не терпелось увидеть не только его, но и то, что он привозил. Тогда мы жили в условиях строгого ограниченного рациона, и найти апельсин, банан или мои любимые инжирные батончики было большим событием. А ещё мне удавалось подслушать то, чего детям слышать не следовало. Например, однажды они шептались, что под почтовой маркой на открытке от военнопленного было зашифровано: «Они отрезали мне язык». Были ли это только слухи о зверствах военного времени или нет, но на сегодняшний день официально задокументированы вещи и похуже. Излишне говорить, что ребёнком я обдумывал эти перспективы по ночам. Я привык ходить на вокзал и смотреть, как солдаты и мой отец забираются в поезд и исчезают в шуме и дыму. На этих станциях проливалось много слёз.

В конце 1945 года, когда мне исполнилось пять, дядя Дейл вернулся. До этого мы не общались много месяцев, и он пришёл к нам домой посреди ночи, потому что у дедушки было больное сердце и он не хотел шокировать его, внезапно появившись на пороге. Я помню ту ночь так отчётливо, как будто она была на прошлой неделе. Родители разбудили меня, чтобы познакомить с дядей Дейлом, которого я не помнил с тех пор, как он ушёл на войну. Мама сказала ему: «Я так рада, что война наконец закончилась». Он ответил: «Да, но говорят, что она продолжится, но по-другому» – «Где, с кем?» – спросила она. И Дейл сказал: «Говорят, что теперь будем воевать с Россией». Тогда мама поинтересовалась: «А какой у них флаг?» – «Красный, с серпом и молотом». Я знал, что такое молот, но спросил: «Что такое серп?» Взрослые объяснили. Что меня больше всего поражает, так это то, что обычный солдат осенью 1945 года уже знал, что мы вступаем в так называемую холодную войну.

Цель моих воспоминаний состоит не в том, чтобы воскресить какие-то любопытные детали, а в том, чтобы отразить атмосферу того времени, которая повлияла на меня в прошлом и остаётся со мной до сих пор. Я всё больше осознавал, что мир полон конфликтов, страданий и боли. Более того, будучи ребёнком, я верил, что мне предначертаны только работа, война и беспокойство. Они сопровождали меня неотступно. Когда мне было примерно от четырёх до семи лет, я любил выходить на улицу, вставать на углу и громко петь, не обращаясь ни к кому, кроме себя и вселенной, популярные в то время песни: «Настал час» (когда мы должны попрощаться), «(Когда полетят синие птицы) над белыми скалами Дувра» и «Мы встретимся снова (не знаю где, не знаю когда)». Всё это были песни о разлуке, потерях и надежде на лучшие времена. Они воплощали собой то, что в эпоху Возрождения называлось compathia, или «совместное страдание».

Я думаю, что пел эти песни, чтобы выразить солидарность с мировым горем. Я находился в безопасности, но её покров был очень проницаемым, и я остро ощущал страдания вокруг себя. Всё это осталось со мной и окрасило мою жизнь, хотя я даже не подвергался такой опасности, в какой вынуждены были жить другие, менее удачливые дети. Я думаю, что из-за этого приобрёл несколько меланхоличный взгляд на мир, который я пытался «лечить», веселя других, занимаясь спортом и получая как можно больше знаний. Наш библиотекарь стал моим «дилером», когда распознал во мне заядлого читателя и разрешил поглубже зарыться в библиотеку. Тогда я вернулся домой, неся столько книг о войне, сколько поместилось в руках. Одной из первых я прочитал не детскую книжку «Смотри, Дик бежит, смотри, Джейн бежит», а рассказы о кровавых боях на Гуадалканале на Соломоновых островах. На самом деле, я не помню, чтобы читал какие-либо детские книги после шести или семи лет.

Люди, которые профессионально занимаются оказанием помощи, не удивляются тому факту, что современная атмосфера, начиная от динамики семейной жизни и заканчивая международными конфликтами, влияет на мировоззрение и ценности человека. В качестве примера вспомним рассказ из жизни Стивена Данна, который я приводил несколькими главами ранее, – о слоне, которого никто не приметил, и тем не менее он управлял отношениями его родителей и заставлял ребёнка молча жить в обход этого невысказанного конфликта. Похожим образом, у меня с самого детства, даже в лучшие времена, в голове всегда звучал голос, напоминавший: «Да, но не забывай, что где-то рядом люди страдают или подвергаются ужасному насилию». Эта мысль не вгоняла меня в депрессию, мрачное состояние или дисфорию, но в самые светлые дни, когда я по-настоящему оптимистично смотрел на происходящее, она неизменно отрезвляла и уравновешивала мой взгляд на жизнь. Ещё один жизнерадостный человек Сэмюэл Беккет напоминает нам о том, что количество слёз в мире всегда постоянно. Если кто-то смеётся, то в другом месте кто-то обязательно плачет. Кто-то сочтёт такое отношение невротическим, я же считаю его реалистичным, заботливым и уравновешенным. Этот голос из детства сопровождает меня уже девятый десяток лет и не даёт забыть о великих космических весах, чаши которых заполнены поровну – не слишком много и не слишком мало. Или, как я часто говорю, жизнь шутить не любит, рано или поздно она разобьёт вам сердце… и, кстати, «всем хорошего дня!».

* * *

Моя бабушка Эдна Линдгрен потеряла мужа, шведского шахтёра-иммигранта, в результате обвала шахты. В то время не полагалось ни страховых выплат, ни пенсий, ни даже соболезнований, и поэтому она выживала благодаря навыку шитья, которым овладела в совершенстве. Мне кажется, что она была очень умной и любознательной, но у неё не было возможности получить образование. Когда я был совсем маленьким, она спросила, что мне интересно изучать, и я ответил, что среди прочего «историю». «Современную или древнюю историю?» – решила уточнить она. Я немного подумал и пришёл к следующему выводу: «Для меня вся история древняя, и поэтому правильнее сказать “древнюю”». Когда настал мой день рождения, бабушка подарила мне книгу о Греции и Риме, и в ней меня больше всего поразила репродукция одной картины. На ней были изображены римские женщины, отправлявшие своих сыновей, бойцов фаланги и колесничих, на войну в далёкие края. В наше время я тоже видел такие же «фаланги», только с вкраплениями танков. Под картиной был написан материнский наказ сыновьям: «Возвращайтесь со щитом или на щите». Серьёзность тона древних матерей поразила моё детское воображение, и я, безусловно, ещё больше уверился в том, что я как мальчик тоже должен принять этот вызов.

Кроме того, в это время мы гуляли в парке неподалёку от дома, где случайно столкнулись с тремя солдатами китайской национальной армии. Мы понятия не имели, что они делали посреди Среднего Запада[39]. Бабушка была радушным человеком, и мы присели поговорить с ними. Они плохо говорили по-английски, но мы друг друга понимали, и даже мне стало ясно, что они ужасно тоскуют по своей объятой тревогой родине. (Японская армия разгромила бы китайскую, если бы не прибытие британской, индийской и американской помощи. Их главный враг, банда Мао, вскоре двинулась на них со скоростью паводка на Янцзы.) Бабушка пригласила их пообедать, и мы впятером отправились к ней домой. Они, казалось, были очарованы американским ребёнком, будто сами чувствовали себя потерявшимися детьми, и были очень ко мне добры. Они достали из карманов китайские монеты и подарили их мне, а я никогда раньше не видел монет с дырочкой посередине. Очень тронутый их подарками, я поклялся хранить их всегда. По сей день я сожалею о том, что потерял их в потоке лет и переездов. После войны бабушка получила письмо от одного из них, в котором он сообщал, что они вернулись в безопасный материковый Китай, и выразил нам благодарность. Я никогда не забывал о них и всегда задавался вопросом, как долго им удалось прожить после этого, ведь они все же были солдатами армии Чан Кайши. Это событие тоже усилило моё меланхоличное восприятие болезненных разлук, потерь и великой скорби, которые война приносит в этот мир.

* * *

Мы жили в Спрингфилде, чья история тесно связана с огромным следом, который оставил Великий Лесоруб[40]. Буквально в паре километров от нас стоял его дом, а также располагалась его могила, здание парламента штата Иллинойс, а также адвокатская контора на углу, где он работал. Нью-Сейлем, где Линкольн повзрослел и впервые влюбился, а Энн Ратледж умерла от лихорадки, находился всего в 38 километрах. Я умолял своих родителей возить меня туда хотя бы раз в год. (В старших классах я учился с мальчиком по фамилии Херндон, он был прямым потомком Уильяма Херндона, партнёра Линкольна по юридической деятельности.) История, которая оживала в реальности, была очень насыщенной и всегда будоражила моё воображение. Каждый год 4 июля представитель штата, а затем, в эпоху Эйзенхауэра, федеральный представитель по имени Дж. Уильям Хорсли (1910–1996), долговязый бородатый мужчина, стоял на ступенях дома Линкольна и громогласно произносил Геттисбергскую речь. Однажды мы с бабушкой вышли пораньше, дошли пешком до перекрёстка 8-й улицы и улицы Джексона и оказались там первыми. Я всё время стоял (напомню, что речь короткая), весь обратившийся в слух, держал руки за спиной и ловил каждое слово. К моему удивлению, на следующее утро мы с бабушкой красовались на первой полосе местной ежедневной газеты Illinois State Journal. Я всегда очень серьёзно относился к словам и ценностям Линкольна, и мне больно видеть, что сегодня в соответствии с ними поступают очень редко. Линкольн и Лу Гериг в качестве образцов для подражания были вполне уместны для ребёнка, поскольку они оба являли пример человека, который вырос из ничего и благодаря труду и дисциплине ступил в большую жизнь. Оба ушли из жизни трагически, гораздо раньше срока, и я стремился быть похожим на них всю свою жизнь. Не то чтобы я ожидал какого-то всеобщего признания, просто хотел подражать тем личностям, которых в них разглядел, – тихим, серьёзным и добросовестным. Есть герои и похуже как для мальчиков, так и для взрослых мужчин.

* * *

Как и другие мальчики, я время от времени попадал в неприятности и так же, как они, совершал поступки, которых стыдился. Об одном я готов рассказать. У всех мальчиков тогда были пневматические ружья Daisy BB, стрелявшие крошечной дробью примерно на 60 метров. Однажды, сидя на дереве во дворе у бабушки, я услышал, как в соседней кроне поёт птица. Я слышал щебет, но не видел её. Не отдавая отчёта о последствиях своего поступка, я закрыл глаза, положил винтовку на изгиб ветки и, ориентируясь только на слух, попытался представить, куда направить дуло. Я выстрелил, пение прекратилось, а с дальнего дерева слетел комок перьев и, трепеща, рухнул на землю. Я перелез через забор и нашёл её, мёртвую. Меня поразило, что я смог так точно прицелиться только по звуку. И мне тут же стало стыдно за то, что я сделал. Это был мой альбатрос из «Сказания о старом мореходе». Я убил кого-то «беспричинно». Только ради того, чтобы убить. Неразумный мальчик, необдуманный поступок, и я никогда его не забуду. После я прочитал повесть Достоевского 1863 года «Записки из подполья», в которой он развенчивает убеждение Платона в том, что человек может творить зло только по невежеству, и утверждает, что иногда человек может совершать поступки беспричинно, без повода и без какого-либо рационального объяснения. Наверное, тогда я был невежественен, но я понимал, что несу ответственность.

Этот момент вызвал у меня тревожный вопрос: если бы я стал солдатом, то как бы я смог выстрелить в другого человека? Гораздо позже я прочитал исследование военного и историка С.Л. А. Маршалла, которое показало, что во многих войнах, даже в тех подразделениях, которые непосредственно участвовали в боевых действиях против врага, менее 25 % действительно стреляли из своего оружия. Эта статистика ошеломляет, но другие исследования также подтверждают её, что говорит о том, как и утверждал Маршалл, что в глубине души люди не хотят убивать других людей. После этого мне не хотелось никого убивать. Когда у меня появился дробовик, я стрелял из него только по неодушевлённым мишеням. Хотя мы происходим из культуры, которая с момента своего появления на берегах Американского континента вела себя жестоко и хищнически, из культуры, поклоняющейся насилию, я подозреваю, что мой опыт присутствует в душах большинства других людей, даже тех, кто стрелял из своего оружия. Я никогда не осуждаю их, потому что знаю, что и сам ощущал это в сердце и душе.

И, как и другие мальчишки, я хотел рисковать, от чего мои осторожные и заботливые родители, узнай они о моих проделках, остолбенели бы от ужаса. Мы со школьным другом Люком Хаагом, который позже стал специалистом по баллистической экспертизе, решили, что обнаруженный нами ручей впадает в реку Сангамон, которая впадает в реку Иллинойс, которая, должно быть, впадает в могучую Миссисипи, которая, вероятно, течёт, как пронизывающая город Центральная железная дорога Иллинойса, до самого Нового Орлеана. Итак, мы начали одалживать… точнее воровать куски дерева и большие жестяные банки из-под кулинарного жира и медленно, без шума и пыли построили себе плот. Наконец мы закончили с ним возиться, набили сумки едой и приготовились к спуску на воду. Чёртова штуковина была невероятно тяжёлой, но мы старались изо всех сил, таща её через кусты к берегу ручья. И вот мы, Отважный мореплаватель и Синдбад-мореход, спустили плот на воду и подняли парус. Мы прошли менее ста метров, прежде чем наше могучее судно налетело на песчаную отмель и безнадёжно застряло. Мы оставили плот там и никому не рассказали об этом позорном провале. В конце концов, это приключение было вполне безобидным. Впоследствии мы с Люком пережили и более достойные порицания моменты.

Рядом с нашим домом тянулся высокий железнодорожный мост, взмывавший примерно на 15 метров над землёй – смертельная для прыжка высота. Итак, мы проникли на закрытую территорию у моста, взобрались на полотно и весело отправились в удивительное приключение. Примерно на полпути мы вдруг услышали гудок поезда и увидели, как состав нёсся прямо на нас. Мы не успевали добежать до конца моста и не могли спрыгнуть. Это был один из тех решающих моментов, которые описал Сёрен Кьеркегор, когда событие уже разворачивается и пути назад нет. У нас был только один выход – мы уцепились руками за мост и болтались под ним, пока поезд с рёвом проносился над нами. Если над вами когда-нибудь проезжал громыхающий поезд, то вы представляете, насколько это громко. Грохот пробрал нас до костей. После мы сбежали, предполагая, что машинист вызовет полицию, и были настолько травмированы случившимся, что потеряли дар речи. Я думаю, что мы мгновенно заключили молчаливое соглашение никогда никому не рассказывать об этом инциденте, зная, что эта история может дойти до наших родителей. До сих пор я думаю о том бедном машинисте и его травме, когда он подумал, что вот-вот убьёт двух мальчиков, потому что не смог вовремя начать торможение. Я бы извинился, если бы мог. И мне всё ещё интересно, сообщил ли бы кто-нибудь в полицию и узнали ли бы об этом, в конце концов, наши давно почившие родители. Тем не менее я рад, что мы это сделали.

* * *

Я получил два намёка на будущее – будущее, которое уведёт меня подальше от Спрингфилда. В моём детстве было очень мало самолётов. Когда я слышал звук крылатой машины, то выбегал на улицу и бежал за ним так далеко, как только мог. Когда я был маленьким, по дорогам ещё двигались конные повозки, на которых дважды в неделю привозили молоко и куски льда для ящиков-холодильников, которые не давали продуктам разморозиться. Крупный, дородный мужчина вставлял в лёд крюкообразный зажим, взваливал его на своё широкое, обтянутое кожей плечо, приносил к нам домой и складывал в металлический контейнер. По сей день я всё ещё заставляю себя говорить «холодильник», а не «ледяной ящик». За городом была одна взлётно-посадочная полоса, Флекс-Филд, и по выходным мы отправлялись туда, стояли за забором и ждали, когда взлетит или приземлится какой-нибудь самолёт. У меня возникло непреодолимое желание отправиться туда, куда летают самолёты. Сегодня, в разгар пандемии, преодолев более полутора миллионов миль по воздуху, я благодарен судьбе за то, что могу из дома оставаться на связи удалённо. Но тогда меня как будто несли бешеные кони… и всё внутри откликалось на этот зов, это повеление. Я до сих пор люблю летать, хотя и ненавижу аэропорты.

Ещё одним туманным намёком стал первый увиденный в жизни телевизор. По вечерам мы, бывало, ехали в центр города к универмагу Херндона – там раньше располагалась юридическая контора Линкольна-Херндона, – потому что сбоку на окне у них стояла коробка с круглым экраном примерно 30 сантиметров в диаметре. На этом крошечном экране чудесным образом появлялись говорящие головы из Нью-Йорка. Если поблизости пролетал самолёт, весь экран покрывался дёргающимися помехами до тех пор, пока самолёт не исчезал. Через стекло мы не могли расслышать ни слова из того, что они говорили, но стояли, разинув рты, ошеломлённые мыслью о том, что по воздуху передаются живые картинки. Я снова почувствовал, что мне нужно окунуться в этот большой мир. Любящие родители хотели, чтобы я остался в родном городе навсегда, но я знал, что должен уехать, и сделал это.

Позже, в штате Индиана в больнице Уобаш, когда я учился в колледже на втором курсе и жил только спортом, а не учёбой, я проснулся и услышал слова хирурга о том, что моя проблема лежала глубже, чем просто разрыв хряща из-за блока защитника во время матча. «У тебя дегенеративное заболевание костей, и ты не только попрощаешься со спортом, но и не сможешь ходить к сорока годам». Что ж, на данный момент мне 81 год с лишним, и благодаря замене двух коленных и одного тазобедренного сустава я хожу каждый день для поддержания себя в форме, но постоянно мучаюсь от хронической боли из-за заболевания костей. Причина болезни неизвестна. Я родился с увеличенной щитовидной железой, которая буквально грозила перекрыть доступ воздуха и убить меня, поэтому мне была оказана самая гуманная медицинская помощь того времени – мощное облучение, после чего щитовидная железа уменьшилась. Многие дети, получившие из благих побуждений такое лечение, с тех пор умерли от рака этого внутреннего органа. Некоторые предполагают, что облучение повлияло на мои кости, но реальных доказательств в поддержку этой теории нет. Итак, лёжа в темноте и размышляя, что же мне делать со своей жизнью, я подумал со всей зрелой мудростью второкурсника: «Я учусь в колледже. Думаю, я мог бы поступить в университет». И это сразу перевернуло мою жизнь. Но подробнее об этом позже.

Вот ещё случай, которого я болезненно стыжусь, – один из длинного списка происшествий, вызывающих у меня те же чувства. Отец всю жизнь работал не врачом, как ему мечталось, а стоя на сборочной линии компании Allis-Chalmers. В цеху стояла изнуряющая летняя жара, потому что температура в помещении дополнительно сильно повышалась из-за включённого оборудования, выделявшего огромное количество тепла. Завод занимал территорию нескольких кварталов и был слишком велик для использования кондиционеров. Позже отца вместе с товарищами по цеху вознаградили за самоотверженную пожизненную работу в условиях, где повсюду летала металлическая стружка, где приходилось весь день носить защитные очки и обувь со стальными носками, тем, что им отказали в выплате пенсий либо уменьшили их до минимума, когда итальянский автопроизводитель Fiat купил компанию Allis-Chalmers, сократил расходы и в конечном счёте вообще закрыл завод, что, как я подозреваю, положило начало упадку Спрингфилда. (Американские компании, само собой, должны были соблюдать программы пенсионных выплат при покупке компании, а иностранным компаниям этого можно было не делать. Мне всегда было интересно, какие гении в Конгрессе США до этого додумались.) Как бы то ни было, одним жарким августовским днём, когда мы с отцом, держа в руках контейнеры с обедом, перемазанные промышленной смазкой и мокрые от пота, вышли на улицу, я неосмотрительно сказал: «Я так рад, что наступил сентябрь и я могу вернуться в школу». (Это было ещё в те времена, когда я занимался спортом, и моим окружением стали друзья по команде и одноклассники.) Мой отец сказал: «Для меня сентябрь никогда не наступает». Он сказал это спокойно и совершенно беззлобно. Среди его героических качеств меня восхищало то, что он никогда не жаловался на свою судьбу, да и вообще никогда не жаловался. (У него были страшные мигрени, от которых он валился с ног.) Я почувствовал себя ужасно и возненавидел себя за такое легкомысленное замечание. Я мог выбраться отсюда в значительной степени благодаря его работе, а у него никогда не было такой возможности. С тех пор как его забрали из восьмого класса и отправили на работу, у него не было шанса осуществить свою мечту. Я же мечтал, и у меня была возможность уехать из города, увидеть мир и найти в нём свой путь. Позже, когда он лежал на смертном одре, я поблагодарил его и сказал, что многое из того, что я делал, было ради него. Я не уверен, что в тот последний час он был в состоянии полностью понять то, что я сказал, но очень надеюсь на это.

* * *

Смысл этих рассказов, как и многих других, которые я не планирую здесь записывать, не в том, чтобы потешить себя. Я считаю, что жизнь предоставила мне больше возможностей, чем многим людям в прошлом и уж точно больше, чем большинству живущих на нашей планете в настоящее время. Каждый из этих незначительных моментов произвёл на меня сильное впечатление, и другой может почерпнуть из них что-то своё. Без сомнения, у читателей тоже есть в запасе подобные истории, и я призываю вас достать их из глубины памяти, записать, рассказать своим детям и продолжить обдумывать, какое влияние они на вас оказали. Сейчас я хотел бы попытаться проиллюстрировать вам этот процесс осмысления.

Возвращаясь к началу этого эссе, в первую очередь необходимо установить то, что интуитивно известно всем нам, а именно что все мы унаследовали не только уникальный генетический код вкупе с воспитанием, примерами родителей и множеством других влияний, но и климат своего времени. Некоторые называют это «культурными комплексами», которые так же реальны, как и любые другие, которые мы приобретаем, следуя по своему пути. Кажется, что всё, что мы испытываем, тоже проходит через этот атмосферный фильтр и формирует наше ощущение реальности. Читателю, возможно, будет полезно провести небольшое исследование – например, поговорить с родственниками, братьями и сёстрами, просмотреть газеты, поискать информацию в интернете – и выяснить, что происходило во времена вашего детства. Как вы восприняли эти события в то время? Как они повлияли на вас? Как думаете, что этот опыт вынудил вас сделать или от каких поступков заставил воздержаться? Как вы воспринимаете его сегодня? Как вы оцениваете пережитое с точки зрения взрослого человека? Вы заметили, что на поверхность всплыло какое-то незавершённое дело? Вы смогли бы определить, где вы зашли в тупик, отыскать глубинное течение, которое всё ещё сопровождает вас и, возможно, делает выбор вместо вас? Теперь, глядя с более выгодной позиции взрослого человека, как вы можете вписать это событие в окрепшие способности справляться с приливами жизненных трудностей?

Рассказывая о своих воспоминаниях времён Второй мировой войны, я отмечаю, что находился в безопасности, но мир вокруг меня – нет, и эта реальность проникла в моё существо и наделила меня серьёзным, смутно тревожным взглядом на мир и жгучим желанием выяснить, что же на самом деле происходит «там». Этот неугасающий внутренний огонь побудил меня посетить главные поля сражений в Европе и шесть концентрационных лагерей: Дахау, Маутхаузен, Берген-Бельзен, Бухенвальд и, наконец, Аушвиц-Биркенау. Жена попросила больше никогда не возить её в такие места, и я сдержал данное обещание. Но если мы когда-нибудь окажемся в Праге, я хотел бы один съездить в Терезиенштадт. Первые четыре лагеря мы посетили с детьми, и послание этого ужасного места – крайняя степень ксенофобии – не ускользнуло от них. В Бухенвальде мы с женой прошли через Straffenblock, штрафной изолятор с орудиями пыток. Всего в нескольких метрах от него, почти за забором из колючей проволоки, находилась игровая площадка для детей офицеров СС. В Освенциме (Аушвице) виселица располагалась рядом с домом коменданта, и его дети были свидетелями того, что там происходило. Зачем я потащил туда, в те места, свою семью? Я чувствовал, что им нужно знать, по крайней мере увидеть то, что там происходило. С самого детства мне приходилось сталкиваться с худшим, быть свидетелем того, что разворачивалось на моих глазах, и чувствовать ответственность за страдания, которые до сих пор наполняют современный мир. Поэтому в далёком детстве я пел те песни на улице «безопасного города», которые до сих пор звучат во мне. А какие песни, позабытые или глубоко спрятанные, отзываются в тебе, читатель?

Я называю место, где вырос, «безопасным городом», и всё же безумная волна убийств на расовой почве в Спрингфилде, родном городе Линкольна, в 1908 году, мало чем отличающаяся от жестокой резни чернокожих американцев в Талсе в 1921 году, привела к созданию Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения (NAACP). Возможно, какие-то страшные события тоже оставили на вас свой след, вам тоже есть о чём горевать, что осмыслять, на что откликаться в этом тревожном мире. (За всё время, проведённое в Краю Линкольна, как написано на местных номерных знаках, в том районе, где я вырос, ни разу не говорили ни единого слова о беспорядках в соседних кварталах.) Что сделали или не смогли сделать ваши предки? Что сделали мои? Не задавайтесь этим вопросом, если вы не готовы вскрыть нечто тревожащее. Но только честный рассказ о прошлом даёт нам надежду на светлое будущее.

Во-вторых, у всех нас были образцы для подражания. Некоторые из них были пагубными, причиняли боль и преследовали всю нашу жизнь. Мы должны понимать, что, какими бы ни были события прошлого, они буквально не имели к нам никакого отношения. Но как объяснишь это ребёнку? Что случилось, то случилось, и хотя это происшествие напугало, направило или ограничило, на самом деле оно нас лично не касалось. Итак, нам следует спросить, каковы были мои образцы раньше? На что я равняюсь сейчас? Они поддерживают и укрепляют меня или унижают и выбивают почву из-под ног? Если я считал Линкольна и Лу Герига своими идеализированными героями, то мои ежедневные примеры для подражания подчас были совсем другими.

В те дни ко мне раз за разом приходило сообщение, и теперь я понимаю его смысл следующим образом: жизнь тяжела, она постоянно требует упорного труда, жди только то, на что сам заработал, и старайся непременно быть порядочным. Это неплохое послание, и оно практически полностью описывает мою жизнь. У моих клиентов встречались иные, более деструктивные посылы, с которыми им приходилось жить. Работа психотерапевта сконцентрирована на поиске скрытых сообщений, притаившихся под наносами отвлекающих факторов повседневности, выявлении их характерных паттернов и осмыслении их безмолвного наставления или установки, которой они служат.

В-третьих, все мы тихо храним тайные истории, например, о болезненных неудачах, моментах нерешительности и трусости, о совершенных поступках или о тех, которые совершить не удалось, и они терзают нас до сих пор. Это роднит нас со всеми людьми на земле. Как сказал Марк Твен, мы – единственные животные, которые умеют краснеть от стыда, и поводов для этого у нас масса. Он также отметил, что только человек среди всех животных может быть намеренно жестоким. И это слова человека с юмором. Интересно, что бы сказал по-настоящему едкий циник.

Поскольку эпизоды стыда, неудачи, сожаления так или иначе преследуют нас, возможно, нам следует понять, что в тот час, в том конкретном контексте, в той давящей обстановке, на том этапе психического развития мы просто рефлекторно защищались. То, что мы позже осуждаем случившееся, говорит о впечатляющем росте сознания и моральной ответственности. Проблема же возникает, если мы позволяем случившемуся по-прежнему определять себя. Нас определяет не то, что с нами произошло, и не то, что мы делали когда-то. Скорее, мы есть то, чему мы помогаем осуществиться в мире сегодня. Я, конечно, не предлагаю закрывать глаза на тревожные события прошлого, совсем наоборот. Но возможно ли обратить пронзительный, раскалённый добела взгляд на потаённые тёмные моменты и сжечь их дотла? Признать их существование, помнить о необходимости нести ответственность, не забывать следить за их зловредными появлениями в минуту принятия решений и демонстрации определённого поведения. Помнить о прошлом – лучший способ не привязываться к нему. Нести ответственность за своё будущее, которое столь же реально и неизбежно, как восход солнца, – значит перенести энергию, фокус и локус духовного притяжения в самую подходящую точку.

В-четвертых, жизнь ставит на нашем пути различные препятствия. Наверное, вы тоже помните, как кто-то из ребят из вашей школы умер или стал инвалидом из-за болезни. Для них не оказалось места в жизни. Для всех, кто продолжает жить, тоже рано или поздно наступят трудные времена. И всё же препятствия, которые жизнь ставит на нашем пути, дают возможность совершить героический рывок, столь характерный для нашего вида. Зачем человек взобрался на горы, пересёк колышущиеся волны, устремился в космос? Потому что это делает нас нами. Мы хотим знать, хотим открывать, учиться, расти, участвовать. Я искренне верю, что одним из показателей полноты жизни является наш способ проживать её, несмотря на препятствия, которые преподносит судьба. В какой степени судьба продиктовала наши поступки, в какой степени мы открылись, приняли, подчинились своему предназначению, в какой степени мы, под одновременным воздействием этих двух силовых полей, решались ступить в жизнь и бороться?

Сейчас, оглядываясь назад, я воспринимаю это заболевание костей как благословение. Однако раньше я так не думал. Скорее, считал его сокрушительным поражением. У меня не было будущего в спорте, но жизнь разума и путь пытливого духа открыли для меня альтернативу, которая многократно обогатила меня. Я не представлял, что опустошительная депрессия среднего возраста заставит меня заглянуть внутрь себя, найти другой путь вперёд и приведёт к настолько полнокровной жизни, о которой я прежде не мог и помыслить. Проще говоря, несмотря на все неудачи, на этом пути жизнь преподносит подарок. А как вы планируете им распорядиться?

Наконец, мы должны пересмотреть осколки своего тяжёлого прошлого и почувствовать благодарность. Я не могу выразить словами, насколько благодарен за то, что с самого детства меня любили люди, и эту любовь мне не нужно было покупать достижениями и заслуживать как-то иначе. (Отсутствие необходимости заслуживать любовь называют «благоволением», и я признаю это благо.) Как лаконично и остроумно выразился Октавио Пас: «Мы – игрушки времени и случая. Болезни и старость уродуют тело и заставляют душу сбиваться с пути. Но любовь – это одно из изобретений человечества, которое помогает смотреть смерти в лицо»[41]. И я знаю, что на нашей планете живёт множество людей, которые никогда не получали этого дара.

Я также благодарен за то, что родился в такое время и в таком месте, где ребёнок из бедной семьи мог выбрать свой путь. Вспомните роман Томаса Гарди «Джуд Незаметный», в котором он поведал о психодуховной стоимости жизни в культуре с закрытыми дверями. (Реакция в Англии на его правдивый портрет была настолько бурной, что он бросил писать романы и посвятил остаток жизни сочинению стихов.) Самых близких мне людей, которые, безусловно, были лучше меня, скосило безжалостной косой времени. Многие в современном мире, возможно большинство, никогда не найдут свой путь через дремучий лес угнетения, который душит ростки их возможностей. Всё, что есть у нас внутри или вокруг нас, что может помочь нам выйти на собственные пути реализации, нужно высоко ценить. И… мы должны бессменно нести ответственность за то, что нам выпала честь обладать этим даром.

Я надеюсь, что эти краткие заметки к возможным мемуарам не покажутся вам потаканием моим слабостям, а скорее послужат приглашением для читателя углубиться в изучение своего прошлого. Прошлое на самом деле никогда не остаётся позади. Оно продолжает играть активную роль в настоящем. Всегда задавайте себе вопрос: что сейчас заставляет меня так поступать или удерживает от действий? Тогда мы всецело погрузимся в радикальную суть этого часа со всеми его открытыми возможностями.

Каждый из нас, как сказал Рильке в эпиграфе к этой главе, отправляется безвозвратно на поиски пределов своих желаний. Это то, что составляет нашу жизнь, со всеми её обещаниями, опасностями и переменами. И это стремление никогда не закончится, пока мы сами не остановимся. Так что, дорогой читатель, желаю тебе продолжать неустанно стремиться… туда, навсегда оставив за плечами старую безопасную гавань, туда, в мрачные и истязающие морские пучины, откуда нет пути назад.

Послесловие о материи души

Даже погружённая в сон душа продолжает тяжело трудиться и помогает постичь смысл окружающего мира.

Гераклит

Недавно один очень вдумчивый анализанд задал такой вопрос: «Что заставляет вас думать, что душа существует?» Мне никогда раньше не задавали этого вопроса, и всё же он показался мне честным и очевидным.

Обычно, когда глубинные психологи используют слово «душа», они не вкладывают в него догматический смысл, а подразумевают перевод греческого слова psyche. Этимологически оно происходит от двух метафор. Одна из них – «дышать», намекающая на невидимую силу, которая входит в новорождённого и покидает его после смерти. Вторая связана с «бабочкой», указывающей на таинство превращения жизни, проходящей через стадии развития, утверждая её одновременную прелесть и скоротечность.

Очень многое зависит от того, как мы сформулируем этот вопрос: существует ли душа? Какие образы нам приходят на ум? Мы не можем представить сущность, не облекая её в образ. Сформулированный образ овеществляет её, превращает в существительное, если можно так сказать. При слове «стул» у вас возникнет образ какой-то «вещи». Если я скажу «душа», возможно, к вам тоже придёт образ, хотя и более расплывчатый, чем тот, что пришёл в голову при слове «стул». Вот почему людей так волнует и будоражит вопрос о том, существует ли Бог. Для многих эта идея предполагает некий образ, для других этот образ – всего лишь артефакт воображения, генерирующего планы и видения. Хочется спросить, где находится или чем является объект проекции этих людей, раз они выбрали в качестве средства выражения этой идеи существительное? Однако если выразить её через глаголы, а именно через сравнения с другим «как будто», то человек воистину добирается до царства надличностной тайны.

Сказать, что боги делают божественное дело, то есть «божествуют», как бы странно это ни звучало, это значит подойти ближе к истине. Итак, для христианина – выберем этот пример, хотя существует и множество других, – воспринимать догмат о вознесении Христа как существительное – это одно. В таком случае тело Иисуса как физический объект всё ещё находилось бы в пределах досягаемости наших спутников и космических радаров. Для верующего воспринимать эту часть Священного Писания как метафору, обозначающую закрепление события в вечной памяти, – это совсем другое.

Итак, если бы мы представляли душу как существительное, такое как семявыносящий проток, островки Лангерганса или селезёнка, то её было бы видно на компьютерной томографии. Но если мы понимаем в ней метафору энергии, процесса, функции, то мы не окажемся под чарами образа, не попадёмся на удочку буквального восприятия, которое полностью лишает идею живого содержания.

Много лет назад у меня в университете был коллега, который говорил всем своим студентам, что тратить время на аналитическую психологию – значит расточать его впустую, потому что в конце концов всё равно будет доказано, что причина в неврологии. Вот был человек, обладавший определённостью взглядов. И его определённость существовала в рамках его вопросов. Конечно, все наши переживания регистрируются в нервной системе и более или менее поддаются измерению. Но здесь пока нет ничего сложного. А как же расценивать горе, радость, печаль, томление? Эти состояния бытия глубоко реальны, регистрируются в нервной системе и представляют собой нечто большее, чем просто неврологические проявления. В XIX веке физиологи и философы осмыслили, что такое разум. Мозг был очевидным, осязаемым органом, но функция этого органа, который мог не только думать, но и размышлять о себе, отражала концепцию под названием «разум». Они не смогли решить проблему, которую назвали «духом из машины». Что ж, мы действительно машины, и внутри нас бродит много духов, обитает множество эфемерных существ.

Таким образом, душу можно рассматривать как метафору, как стрелку компаса, как намёк на энергию, заключённую в каждом из нас. Она не только управляет сложными процессами физиологии, но и выражает свою независимую волю через эмоции, симптомы, сны и тому подобное. По-видимому, это «орган смысла», потому что мы готовы снести какие угодно тяготы, когда у нас есть смысл, и опуститься в бездну отчаяния, если у нас его нет.

Моим вторым аргументом в пользу существования того, что мы называем душой, является любовь – любовь во всех её проявлениях: неистовая, неизменная, порождающая, самоотверженная любовь. Это и любовь к партнёру, любовь к детям, но также и любовь к справедливости, прямолинейности, красоте, совершенству и стремление к осуществлению замысла души.

Мой третий аргумент в пользу существования того, что мы называем душой, очень прост: музыка. Конечно, я мог бы выбрать любое искусство, особенно литературу или живопись, но я думаю, что музыка напрямую устанавливает связь с душой. Почему она существует? Она не помогает строить мосты или сращивать кости, она не спасает нас от смерти. Возможно, как однажды сказал о джазе Луи Армстронг: «Если вам нужно это объяснять, то вы никогда не поймёте». И, как добавил Ницше: «Без музыки жизнь была бы ошибкой». Она находит отклик в бьющемся сердце и притоптывающей ноге, она присутствует в ритмах природы, пульсирует, как си́стола и диа́стола жизни и смерти. Возможно, в музыке наша душа входит в резонанс с архетипическими ритмами, которые пронизывают само бытие, отзываясь бесконечным эхом в мимолётных поколениях людей.

Как-то раз меня спросили: «Какую вещь я бы отправил в космической капсуле инопланетянам, жаждущим узнать, кто мы такие и что из себя представляем?» И я ответил: «Диск с блюзом». Что может лучше описать такое животное, как человек, чем тот факт, что наша крошечная ветвь великого древа эволюции изобрела блюз? Жизнь невыносима: жена ушла к другому, дети ненавидят тебя, пора платить за квартиру, нет ни гроша в кармане, крыша прохудилась и даже собака смотрит на тебя с насмешкой – и тогда… и тогда ты берёшь гитару и сочиняешь музыку. Что может лучше описать присутствие некой невидимой, но ощутимой движущей энергии, которая связывает нас с чем-то превышающем границы личности?

Почти 3000 лет назад Гераклит, ещё до Сократа, сказал, что даже погружённая в сон душа продолжает тяжело трудиться и помогает постичь смысл окружающего мира. Откуда он это узнал? Откуда мы это знаем? Мы каждый день проживаем эту тайну, и если мы обходим вниманием ниспосланное чудо, то нам должно быть стыдно.

Итак, я прошу читателя включить свою любимую музыку. Или послушать, как Аметист Киа и группа Her Chest of Glass исполняют «Trouble so Hard» на YouTube.com, или «Will the Circle Be Unbroken» группы Nitty Gritty Dirt, Джонни Кэша, или трибьют Бадди Гая в исполнении Бет Харт и Джеффа Бека на церемонии вручения премии Кеннеди, или Пятую симфонию Бетховена, или последнюю часть Девятой симфонии. У меня очень, очень длинный список любимых композиций, но вам может нравиться что-то другое. Включите любимую музыку, понаблюдайте за собой, почувствуйте, а затем скажите, что у вас нет души.

Когда я задал этот вопрос о душе своим друзьям Констанции и Роберту, вот что они прислали в ответ по почте: «Для нас идея души заключается в том, что внутри нас есть нечто, что хочет соединиться с чувством, не зависящим от времени и пространства. Когда мы чувствуем любовь, то выходим за пределы обыденных переживаний. То же самое относится и ко всему, что поднимает дух: музыка, танцы, восхождение на гору, бег на Олимпийских играх – всё это может принести личное переживание души. Мы думаем, что чувствовать душевный подъём как в обычном, так и в более глубоком понимании – это желание каждого».

Здесь они попали в яблочко. Нам всем нужно чувствовать некую связь с трансцендентным измерением, быть частью более масштабной истории, чем путешествие нашего эго. (В конце концов, что значит «улететь» от принятого вещества, как не подняться над горизонтальной плоскостью своей жизни?) Много лет назад последователь неоплатонизма Плотин говорил о «полёте одинокого к Одинокому». Независимо от того, по какому руслу направляются эти искания, они происходят в каждом из нас, осознанно или нет.

Что такое душа? Ни вы, ни я не знаем, что это такое, да нам и не нужно этого знать, но мы ощущаем её присутствие. Ещё мы чувствуем, когда теряем с ней связь. Хотя нам очень трудно увидеть себя целиком в разбитом зеркале, но мы должны держаться знания, что нас тем не менее видят… видят полностью.

Литература

Buchman, Lorne M. Make to Know: From Spaces of Uncertainty to Creative Discovery. London: Thames & Hudson, Ltd., 2021.

Caratenuto, Aldo. The Difficult Art: A Critical Discourse On Psychotherapy. Asheville, NC: Chiron Publications, 2013.

Dunn, Stephen. Everything Else in the World. New York: Norton and Norton, 2006.

Dunn, Stephen. Not Dancing. Pittsburgh, PA: Carnegie-Mellon University Press, 1984.

Hollis, James. Creating a Life: Finding Your Individual Path. Toronto: Inner City Books, 2001.

Hollis, James. Living Between Worlds: Finding Personal Resilience in Changing Times. Boulder, CO: Sounds True, 2020.

Hollis, James. Swamplands of the Soul: New Life in Dismal Places. Toronto: Inner City Books, 1996.

Hollis, James. The Eden Project: In Search of the Magical Other. Toronto: Inner City Books, 1998.

Hollis, James. Tracking the Gods: The Place of Myth in Modern Life. Toronto: Inner City Books, 1995.

Hollis, James. Under Saturn’s Shadow: The Wounding and Healing of Men. Toronto: Inner City Books, 1994.

Hollis, James. Why Good People Do Bad Things: Understanding Our Darker Selves. New York: Gotham/Penguin, 2007.

Hurd, Barbara. The Epilogues: Afterwards on the Planet. Berkeley, CA: Standing Stone Books, 2021.

Jung, Carl. The Collected Works of C.G. Jung. Edited by Herbert Read, Michael Fordham, G. Adler, and Wm. McGuire. Princeton: Princeton University Press, 1953-79 [в этой книге помечена сокращением CW].

Jung, Carl. Memories, Dreams, Reflections. Edited by Aniela Jaffe. New York: Pantheon Books, 1961.

Paz Octavio. The Double Flame: Love and Eroticism. New York: Harcourt, 1995.

Примечания

1

Сокращение CW здесь и в дальнейшем означает The Collected Works of C.G. Jung, то есть избранные сочинения К.Г. Юнга.

2

Hollis, Living Between Worlds, p. 190.

3

Холлис Дж. Сотворение жизни. Поиск своего пути. – СПб.: Питер, 2025. – Примеч. пер.

4

https://allpoetry.com/The-Fury-Of-Overshoes

5

Например, Лорн Бухман в своём превосходном исследовании креативности «Make to Know» разбирает творческий процесс и творцов и приходит к выводу, что они не знают, что хотят «сказать» своими работами, лишь чувствуют потребность высказать нечто, что вынуждает их становиться проводниками этого «нечто» в мир.

6

https://www.poemhunter.com/poem/desert-places/

7

https://thesethingsinside.wordpress.com/2013/01/07/carl-jung-says-god-isreality-itself/

8

https://quoteinvestigator.com/2017/05/29/flower/

9

Jung, CW 8, § 714.

10

Jung, CW 12. Psychology and Alchemy, § 439.

11

https://poets.org/poem/woodchucks

12

В пьесе напрямую не говорится, кто такой Годо. Но многие исследователи, в том числе и Дж. Холлис, считают, что это Бог. Он так понимает этимологию имени Годо: Сэмюэл Беккет был ирландцем, его родной язык – английский. По-английски Бог – God. В оригинале (то есть на французском) пьеса называется «En attendant Godot». Можно провести параллель с общераспространённым именем Шарль и его уменьшительно-ласкательной формой Шарло, то есть God (Год) – Godot (Годо). При этом именем Шарло французы ласково называют Чарли Чаплина. – Примеч. ред.

13

Шекспир У. Юлий Цезарь. Перевод А.А. Фета. – Примеч. пер.

14

Старый афоризм гласит: «Сплетни – это живая история. А история – это окаменевшие сплетни».

15

Перевод А. Кронеберга. – Примеч. пер.

16

https://poets.org/poem/inheritance-1

17

Перевод Н.В. Гербеля. – Примеч. пер.

18

Jung C.G., Dream Symbols of the Individual on Process, p. 35. Семинар на острове Бэйли, штат Мэн, 1936.

19

Dunn S., “Regardless,” Landscape at the End of the Century, p. 34.

20

Dunn S., “My Ghost,” Everything Else in the World, p. 23.

21

Dunn S., “The Routine Things Around the House,” Not Dancing, p. 39.

22

Мэри Харрис Джонс – общественный деятель и активистка, которая выступала против использования детского труда и поддерживала бастующих шахтёров. – Примеч. пер.

23

Недавно Лэйн Джонсон, превосходный игрок команды по американскому футболу Philadelphia Eagles, рассказал, как он справлялся с тревожностью и другими трудностями в период восстановления после травмы. Мужество, с которым он решил открыто поделиться своей историей, должно вдохновить и других встать на этот рискованный путь.

24

Carentenuto, The Difficult Art: A Critical Discourse on Psychotherapy, p. 54.

25

Бертран Рассел тоже однажды заметил, что не станет умирать за правое дело или веру, ибо вдруг его убеждения «окажутся ошибочными».

26

Jung, CW 11, Psychology and Religion, § 167.

27

https://wordsfortheyear.com/2017/10/19/the-way-it-is-by-william-stafford/

28

Jung, CW 10, Civilization in Transition, “The Meaning of Psychology for Modern Man,” § 325.

29

Jung, CW5, Symbols of Transformation, p. xxiv.

30

Jung, CW 10, Civilization in Transition, “The State of Psychotherapy Today,” § 361.

31

Jung, CW 16, The Practice of Psychotherapy, “The Aims of Psychotherapy,” § 82.

32

Ibid., § 83.

33

Ibid., § 108.

34

Jung, CW 16, The Practice of Psychotherapy, “The Aims of Psychotherapy,” § 185.

35

Ibid., § 45.

36

Jung, CW 13, Alchemical Studies, “Commentary on the Secret of the Golden Flower,” § 17.

37

Jung, CW 13, Alchemical Studies, “Commentary on the Secret of the Golden Flower,” § 18.

38

Jung, CW5, Symbols of Transformation, § 342.

39

Позже я узнал, что китайцев посылали на Средний Запад для формирования новой армии и отправки обратно в Китай для борьбы с захватчиками. Это как минимум подтвердило, что наша встреча не была галлюцинацией.

40

Прозвище президента Линкольна. – Примеч. пер.

41

Paz O., The Double Flame, p. 160.

Content

Джеймс Холлис
Разбитое зеркало. Как обрести целостность

Предисловие

Глава первая Страх, скепсис, апатия: излечение внутренней жизни

Глава вторая Дзэнский парадокс: то, кем ты стал, есть твоя главная проблема

Экзистенциальные адаптивные паттерны

Подавление

Отвержение

Глава третья Необходимые вымыслы: психотерапия как критика «историй»

Глава четвёртая Горемыка из Цюриха: для тех, кто считает, что учиться на юнгианского аналитика – это круто

Глава пятая Кораблекрушение: роль неудачи в нашей жизни

Глава шестая Проведение сложной психотерапии

I. Работа с парами

II. Психотерапия для этих странных созданий, которых называют мужчинами

III. Работа с духовно наивными и незрелыми людьми

Глава седьмая Жизнь в доме с привидениями: последние новости толпы, беснующейся внутри нас

Глава восьмая Польза и ограничения психотерапии

Глава девятая Невидимая поддержка: происхождение богов по Стивену Данну

Глава десятая Внутренние ресурсы

Глава одиннадцатая Заметки для возможных мемуаров

Послесловие о материи души

Литература

Примечания