Джеймс Холлис

Призмы. Размышления о путешествии, которое мы называем жизнью

© ООО Издательство «Питер», 2025

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

* * *

Посвящаю эту книгу моей Джилл и нашим детям: Тарин и Тиму, Джону и Шону, Членам Вашингтонского юнгианского общества и с огромной благодарностью Стиву Бузеру, Лену Крузу, Дженнифер Фицджеральд

Предисловие

Просто для ясности —

Не ной в дороге.

Будешь ныть – застрянешь

Где-нибудь с такими же людьми,

Как ты сам.

Стивен Данн, Перед отъездом[1]

Я все время думаю, что мог бы, а может, и должен был бы быть нормальным человеком и просто включать телевизор и смотреть спортивные передачи в свободное от работы психотерапевтом время. (Если хотите знать, моя любимая команда – «Филадельфия Иглз». По этой причине фанаты «Далласа» и «Нью-Йорка» не получат эту книгу и должны прекратить чтение прямо сейчас.) К сожалению, у Даймона, очевидно моего Даймона, похоже, другие идеи. Это как если быть серийным убийцей. У меня нормальные желания, я нормально хожу и разговариваю, а потом какая-то зловещая сила берет верх.

Что такое Даймон, спросите вы. Это дух-покровитель, руководящий посредник между богами и людьми. Это не бог и не демон. Это автономное герметическое звено между высшими и низшими силами. (Гермес был вестником богов; у римлян он стал Меркурием, его образ – логотип Western Union[2].) Платон рассказывал, что Сократ сам не говорил, это Даймон говорил через него, используя его в своих целях. Так же и художник, который пишет картины или сочиняет музыку. Даймон направляет руку, дает энергию. У человека есть только один выбор – подчиниться Даймону или нет.

Даймон обращается к каждому из нас разными способами, хотя мы часто сопротивляемся его настоятельному присутствию. Большинство из нас во многих случаях находят способы ускользнуть от его назойливого призыва. Иногда это уклонение приводит к тихой, спокойной жизни, но, возможно, оно также ведет к уменьшению длительности путешествия, а иногда и к патологии. Как однажды сказал Юнг, невроз – это подавленный или забытый бог. Так же, я думаю, обстоит дело и с Даймоном.

Когда я был молодым человеком, я добросовестно трудился над диссертацией о напряжении противоположностей, проявившемся в жизни и творчестве поэта У.Б. Йейтса[3]. Вскоре после этого я написал первую в Америке книгу об относительно неизвестном на тот момент в Америке британском драматурге Гарольде Пинтере[4] – и все это до 30 лет. Чтобы получить работу в академических кругах, я должен был продемонстрировать, что могу это сделать. А потом я остановился на десятилетия. Как ученый я должен был публиковаться или погибнуть. Но что-то внутри меня протестовало, и я заглох на два с половиной десятилетия. Если бы я хотел писать по заданию, я бы стал журналистом или копирайтером в рекламной фирме – обе эти профессии, несомненно, почетны. Но это внутреннее сопротивление было убедительным и, видимо, требовало от меня чего-то большего, чем просто продвижение по службе или рост зарплаты.

Я был профессором гуманитарных наук в частных и государственных университетах, а затем в 1977–1982 годах, стремясь, возможно, проникнуть глубже жизни сознательного ума, решил пройти юнгианское аналитическое обучение в базовом Институте К.Г. Юнга в Цюрихе. Вернувшись, я начал выступать и преподавать в Филадельфии, затем в Уилмингтоне, Оттаве, Атланте, Портленде, Сиэтле, Ванкувере и Монреале, а вскоре и повсюду, чаще всего в юнгианских обществах. Затем неожиданно появился Даймон, протиснулся сквозь стены адаптивного «я» и начал меня преследовать. Из этого получилось еще 16 книг плюс диссертация, защищенная в Цюрихе, которая стала книгой, и она до сих пор не отпускает меня. Часто мне хочется сказать: «Хватит, достаточно!» Но это не проходит.

Итак, я рассматриваю эту книгу как «поздние» эссе, учитывая, что все они были написаны в последнее время и что мне 80 лет и я имею дело как минимум с двумя видами рака. Поскольку рак уничтожил всю женскую половину моего рода, мне следовало бы сказать «итоговые», но я также знаю, что лучше ничего не предсказывать. Боги, видимо, смеются над такой инфляцией и снова отправляют Даймона с его назойливой миссией.

Причина, по которой я обращаюсь к теме, которая, казалось бы, не имеет прямого отношения к жизни читателя, заключается в том, что, возможно, я нашёл что-то, что окажется полезным. Однако, продолжайте в том же духе. Я говорил, что не хотел поддаваться давлению и публиковаться, чтобы доказать свою квалификацию, получить незначительное повышение зарплаты, продвижение по карьерной лестнице и более комфортное рабочее место. И я рад, что удержался. Но, в конце концов, противостоять мятежным требованиям внутреннего Даймона я не смог.

В первой половине жизни мы призваны построить эго, достаточно сильное, чтобы войти в мир, иметь с ним дело, соответствовать его требованиям и создать в нем жизненное пространство для себя. Это, видимо, все, чего требует взросление, и все, чего ожидает жизнь. Но если нам посчастливилось прожить дольше этого срока, мы часто обнаруживаем, что бескрайнее море внутри нас начинает подмывать наши берега другими настойчивыми требованиями. Хотя я не подчинился академической среде, в конце концов я не смог не подчиниться Даймону. На самом деле, я думаю, смысл всей второй половины жизни (вторая половина используется скорее метафорически, чем хронологически) заключается в том, чтобы найти или подчиниться чему-то большему, чем потребности нашего эго, чему-то большему, чем наши комплексы с их настойчивой болтовней.

Если первая половина жизни – это «что мир хочет от меня и как мне удовлетворить его требования», то вторая половина – это «что хочет войти в мир через меня?». Я считаю, что мне выпала честь узнать ответ на этот вопрос, который я решал разными способами на протяжении последних десятилетий. Я также верю, что все мы плаваем в тайне, и эта тайна – то, что некоторые называют голосом Бога, некоторые Даймоном, некоторые «судьбой», – ищет своего выражения через нас. Мы – скромные проводники. Неважно, хотим ли мы этого, – нас настигает. И чем больше мы подчиняемся, тем богаче становится наша жизнь, потому что мы наполняемся некой энергией и переживаем нашу жизнь как осмысленную, какой бы конфликтной и травматичной она ни была. Опыт непреходящего смысла обретается не в сфере удовольствия, достатка или достижений, как мы когда-то считали, а в отдаче себя чему-то развивающему, искупительному и расширяющему, чему-то проходящему через нас, чему-то желающему воплощения через нас.

Подчинение чему-то большему, чем наше эгоистическое мировоззрение, не кажется большинству людей привлекательным. Эго, как правило, новорожденный тиран и, хотя и заблуждается, считает, что его знаний достаточно, что оно за все ответит и сделает правильный выбор. И честный анализ нашей истории, и частое переживание мятежной психопатологии как выражения бунта внутри нас говорят об обратном. Но эго продолжает свое обесценивающее шествие. Таким образом, я пришел к согласию с теми религиозными мыслителями и мистиками, которые на протяжении многих тысячелетий утверждали, что если мы не подчинимся чему-то большему, то непреднамеренно подчинимся чему-то меньшему и тем самым окажемся недостойными войти в историю.

Как я уже упоминал, во время написания этой книги я прохожу курс лечения от двух видов рака, а также пытаюсь уберечься от пандемии. Я описываю свое отношение к этим нежелательным ограничениям как «воинствующее подчинение». Хотя прогноз хороший, впереди долгий путь подчинения лечению, как и у многих других. Давно смирившись с тем, что я смертен, и приняв тот факт, что теперь мне придется быть в плену медицинского режима, я планирую оставаться активным и развиваться настолько, насколько это возможно в данных обстоятельствах. Я хочу продолжать жить полной жизнью по многим причинам – чтобы быть рядом с моей Джилл и другими людьми, которым я могу понадобиться, и чтобы продолжать учиться, потому что жизнь становится все интереснее и интереснее. (К тому же любой год, когда мы побеждаем «Даллас», – это год, который стоит прожить.) Но я также готов уйти, зная, что мне посчастливилось прожить интересную и долгую жизнь, что не удается большинству людей. Так на что же жаловаться?

В детстве я считал своих учителей – а я могу назвать их всех до одного, начиная с Эстер Ханн, местного библиотекаря, – своими героями, потому что они познакомили меня с большим миром.

Я видел, как мой отец жертвовал своей жизнью, работая на заводе и разгребая уголь ради нас. Я видел, как моя мать жертвовала своей жизнью, работая секретарем. Оба были благородными людьми, и оба были настолько измучены и подавлены тревогой, настолько стеснены бедностью и отсутствием образования, настолько лишены надежды на что-то большее, что этот пробел заполнили мои учителя и, что-то во мне увидев, дали полезные советы.

Много лет спустя, когда я писал свою книгу о ранах и исцелении мужчин, я нашел своего бывшего футбольного тренера из колледжа и написал ему. Он был еще жив и проживал в Индианаполисе. Он был достаточно любезен, чтобы написать мне ответ карандашом: «Рад тебя слышать, Джимми. Мы помним те дни: тебя сбивают с ног, ты встаешь, застегиваешь шлем и готовишься к следующей игре». Вот и все, но это был урок на всю жизнь. Так почему бы мне не посвятить свою жизнь образованию? И вот уже почти шесть десятилетий я преподаю. Помимо работы в университетах я преодолел более полутора миллионов воздушных миль, выступая с лекциями, чаще всего в юнгианских обществах. (После всех этих взлетов и приземлений, зная физику полета, я все еще не могу поверить, что нечто, весящее сотни тысяч фунтов, из алюминия, авиакеросина и всех этих маленьких пакетиков с арахисом[5], действительно может оторваться от земли и взлететь.) Некоторые лекции, такие как «Перевал в середине пути. Как преодолеть кризис среднего возраста», «Сотворение жизни», были более 60 раз прочитаны для разных аудиторий. Я никогда не уставал повторять одну и ту же тему, потому что аудитория всегда была разной, а благодаря взаимодействию с аудиторией и я становился другим. (Как отмечал Юнг, все отношения – это алхимия, меняющая обе стороны, независимо от того, знают они об этом или нет.)

Для меня как интроверта такие публичные выступления – неестественный поступок, но вскоре я научился напоминать себе, что хорошие люди на этих мероприятиях были там не из-за меня, а потому что жаждали инструментов и идей, которые помогли бы им в жизни. Если я считаю, что аналитическая психология Юнга была для меня полезной, почему бы мне не поделиться этим с другими, как это сделали для меня мои учителя? В общем, я благодарен всем им за то, что они были рядом со мной в этот сложный период жизни. А еще я благодарен судьбе за возможность жить в то время, когда у детей, находящихся в трудных обстоятельствах, есть будущее.

Среди моих клиентов старше 65 лет большинство видят сны, в которых пересматривают свою жизнь, пытаясь, возможно, разглядеть нити преемственности, старые раны – как их понимали тогда и как понимают сейчас. Что те события, люди, исторические случайности заставили человека сделать или чему помешали? И что еще предстоит сделать – не только для завершения дел, но и для дальнейшего развития?

Благодаря автономным и неумолимым движениям психики нас постоянно затягивает в разворачивающееся будущее. Наше эго, обычно находящееся под влиянием того или иного комплекса, как правило, шагает по улице задом наперед и постоянно испытывает шок, когда попадает в какую-нибудь яму. Человеческая психика большую часть времени ужасно консервативна. Она стремится сохранить прежний статус-кво как можно дольше, даже если мир вокруг изменился. Это глупо, но мы все так поступаем. Я написал одному клиенту, застывшему от страха: «Ничего не изменится, пока вы не решите, что страх – это плохой ориентир для управления кораблем. Все, с чем вам придется столкнуться, никогда не будет таким ужасным, как жизнь беглеца. То, с чем вам придется столкнуться, возможно, испугает ребенка, но взрослого только побеспокоит». Вспомним, что Сэтчел Пейдж сказал: «Никогда не беспокойся, пока неприятности не беспокоят тебя», но взрослый рано или поздно должен взять на себя ответственность, иначе у ребенка никогда не будет рядом такого человека, как взрослый, чтобы его защитить. Как сказал конгрессмен Джон Льюис, найдите «хорошую проблему» и примите участие в ее решении. А грек Зорба добавил: «Иногда нужно подтянуть ремень и отправиться на поиски неприятностей».

Итак, хотя наша самая конструктивная жизненная позиция – это движение вперед и вверх, парадокс заключается в том, что такое развитие может также заставить сдаться – сдаться не только перед старением, проблемами со здоровьем и превратностями внешнего мира, но и перед переменой мест. Недавно подруге и коллеге приснилось, что она плывет на лодке в открытом море, а из глубины появляется огромная рыба, и она обнаруживает себя на белухе, которая несет ее и ее лодку: «Когда он движется подо мной, я плыву вместе с ним по инерции, зная что это кит, а не я управляю лодкой. Это чудесное плавание, и я улыбаюсь, когда кит уплывает».

Разве мы все не хотим подробнее узнать о тех больших формах, которые проносятся под поверхностью нашей жизни? Разве мы не хотим испытать всю радость и ужас этого путешествия? Разве мы не хотим узнать, что несет нас по этому пути, который мы называем жизнью?

Так что читатель может понять, да и я тоже, почему нормальная жизнь и футбольные матчи пока что остаются за кадром.

Джеймс Холлис, Вашингтон, округ Колумбия, 2020

Глава первая. Архетипические присутствия: Большие формы, скрывающиеся под поверхностью нашей жизни

…но свет поет вечно

бледными всполохами над болотами

где сухая соленая трава

шепчет о смене приливов.

Эзра Паунд. Кантос[6]

Строки Эзры Паунда напоминают о парадоксе: мы, мимолетные существа, в мимолетные мгновения становимся пылинками в океанах темного космоса, но в то же время воплощаем нечто непреходящее. Какой свет поет о вечном, что остается от соленого следа приливной волны? Давайте подумаем, как архетипические энергии проходят через наш биологический вид и из бурлящего хаоса атомов создают мир, который мы можем познать, и дают нам нечто неподвластное времени среди наших коротких и беспокойных переходов.

В своих мемуарах «Воспоминания, сновидения, размышления» Карл Юнг размышляет о своей жизни в форме рассказов. Он отмечает, что это не пересказ событий его жизни – это было бы просто биографией, – а описание психологических и духовных вех на его долгом пути самопознания. Аналогично, а некоторым моим клиентам уже за 65, мы отмечали, что многие из их снов – это как бы обзор их жизни. Возможно, психика продолжает сортировать накопленные обломки нашей истории и расспрашивает: «Что это было? Какова причина или смысл этого? Что стояло у железнодорожной стрелки жизни и направило поезд последствий по этой ветке, а не по другой? К чему было все это путешествие?» Если это правда, что психика клиента не просто хранит воспоминания, то возможно ли, что разум, который создает и жаждет смысла, все еще пытается найти ответы на вопросы, дающие нам возможность взглянуть на жизнь шире, чем мы видим ее в повседневных заботах и проблемах? Даже когда жизнь показывает нам лишь осколки, всполохи, отблески, разве мы не хотим увидеть картину в целом?

Когда мы подойдем к своему концу, то, если в этот момент будем в сознании, не зададимся ли вопросом, ради чего мы путешествовали? Будем ли упорствовать в своих ошибках, в непройденных путях, ранах? Или же сохраним любопытство, прослеживая, что происходило внутри нас все это время? Скорбя о неизбежной потере этого мира, вспомним слова Райнера Марии Рильке, обращенные к молодому поэту:

«И Вы, дорогой господин Каппус, не должны бояться, если на Вашем пути встает печаль, такая большая, какой Вы еще никогда не видали; если тревога, как свет или тень облака, набегает на Ваши руки и на все Ваши дела. Вы должны помнить, что в Вас что-то происходит, что жизнь не забыла Вас, что Вы в ее руке и она Вас не покинет. Почему же Вы хотите исключить любую тревогу, любое горе, любую грусть из Вашей жизни, если Вы не знаете, как они все изменяют Вас? Почему Вы хотите мучить себя вопросом, откуда все это взялось и чем это кончится? Вы же знаете, что Вы на распутье, и Вы ничего так не желаете, как стать иным»[7].

Или же в минуту цинизма мы сочтем этот вихрь и чудо жизни странным, бредовым вымыслом, короткой ролью в более масштабной драме, чем мы можем себе представить, и, возможно, решим, что наша роль была самой тривиальной? Были ли мы реальны? Были ли мы здесь на самом деле? Были ли мы чем-то большим, чем вымышленный персонаж? Дануша Ламерис задается этим вопросом в своем одноименном стихотворении о вымышленных персонажах и различных выдумках, которым мы, возможно, служим:

Вымышленные персонажи

Бывает так, что они хотят сбежать?

Выкарабкаться из плена белых страниц

и войти в наш мир?

Холден Колфилд проскальзывает в кинотеатр,

Чтоб успеть на двухчасовой сеанс.

Анна Каренина сидит в закусочной

и читает газету, пока официантка

подает ей чизбургер.

Даже Гектор, оторвавшись от Илиады,

совершает прогулку по парку,

любуясь тюльпанами.

Может, они устали

от авторского ума,

от всех его загогулин и извивов.

Или вконец измучились

болтаться по Памплоне,

в каждой руке по бутылке,

есть лотосы на берегу Нила.

Другим было просто слишком жарко

в маленьком калифорнийском городке,

где им было предначертано

пахать всю жизнь на полях.

Как бы то ни было, они здесь,

блуждают по городским улочкам,

дождь падает на их воображаемые плечи.

А вы бы решились, если б могли?

Выйти наружу из собственной истории,

прислониться к дверному косяку

в «Файв энд Дайм», потягивая свой кофе.

Ваша жизнь где-то далеко позади,

и весь ее жар и тяжелый труд – только сказка

в руках незнакомца,

а тротуар впереди мокрый и сияет[8].

Поэтому, когда Юнг продиктовал следующий абзац в своих «Воспоминаниях, сновидениях, размышлениях», я обратил внимание на нечто особенное в его предположении о множестве интрапсихических персонажей в большой архетипической драме. Мы думаем, что создали то, что происходит с нами, но не является ли это заблуждением эго-сознания, которое гордится своим суверенитетом, своей самобытностью, своей автономией? И не подобно ли такое отношение истории с блохой, которая сидит в гриве льва и воображает, что все остальные звери боятся ее величия?

Человеческое эго – это щепка, плывущая по радужному океану. Его так легко захлестнуть окружающими волнами, но оно приписывает себе привилегированное положение, воображает себя властелином в мире низших существ и принимает важные решения, имеющие большие последствия. Но как часто оно действительно руководит собой? Бывает ли человеческое эго действительно свободным от других влияний; не находится ли оно часто в плену диссоциативных сгустков энергии, известных как комплексы, и не является ли оно невольным слугой их архетипов? Не переносится ли оно большими архетипическими ветрами по переворачивающимся страницам разорванного времени?

Хотя эго-сознание, которое мы все так высоко ценим, служит конкретной цели, а именно – принимает решения, помогающие нам ориентироваться в опасностях и обещаниях повседневной жизни, оно также подвержено силам, о которых не может знать. В конце концов, общая проблематика бессознательного заключается в том, что оно бессознательно. Так что сортировка и отсев влияний, выбор, результат и все их последствия, которые я наблюдаю у своих пожилых пациентов, – это то, как сама психика информирует, возможно, учит, возможно, корректирует краткое правление эго в качестве самозваного суверена.

Но давайте сначала прочтем Юнга:

«Филемон и другие образы фантазий помогли мне осознать, что они, возникнув в моей психике, созданы тем не менее не мной, а появились сами по себе и живут своей собственной жизнью. Филемон представлял некую силу, не тождественную мне. Я вел с ним воображаемые беседы. Мой фантом говорил о вещах, которые мне никогда не пришли бы в голову. Я понимал, что это произносит он, а не я. Он объяснил, что мне не следует относиться к своим мыслям так, будто они порождены мной. „Мысли, – утверждал он, – живут своей жизнью, как звери в лесу, птицы в небе или люди в некой комнате. Увидев таких людей, ты же не заявляешь, что создал их или что отвечаешь за их поступки“. Именно Филемон научил меня относиться к своей психике объективно, как к некой реальности.

Беседы с Филемоном сделали для меня очевидным различие между мной и объектом моей мысли. А поскольку он являлся именно таким объектом и спорил со мной, я понял, что есть во мне нечто, объясняющее вещи, для меня неожиданные, которые я не готов принять»[9].

Давайте немного разберем этот абзац. Столкнувшись, как и многие из нас, с внутренним бунтом в середине жизни, Юнг решил не глотать обезболивающие таблетки и не искать гуру, в лице которого он мог бы найти авторитет, способный предложить ему ясность и направление. Вместо этого он решил посмотреть внутрь себя, обратить внимание на мысли, чувства, образы, которые наводняли его изнутри, и записать их или нарисовать. Стремясь распознать и понять эти внезапные всплески эмоций, он не только признавал их право на существование, но и наделял их достаточной осознанностью, чтобы они могли помочь ему осознать причины их появления. Возможно, его, как и всех нас, признать автономию бессознательного, инакость Другого, заставило появление депрессии, тревожного сна или разрушение психологических рамок. «Называя» Другого, он оказывал ему уважение и в то же время объективировал его настолько, что это позволяло вести с ним диалог. Только диалог – то, что он называл на швейцарском немецком языке[10] Auseinandersetzung, противопоставляющий сознательную жизнь эго «сознанию» Другого, которое до сих пор было бессознательным, – расширяет его.

Соответственно, Филемон – это имя, которое он дал или которое представилось ему для сверхъестественного олицетворения древней мудрости, которое, казалось, направляло бурю эмоциональных образов, наполнивших его. Как сообщается, Филемон и другие «говорят» ему, что он не выдумал их, но что они существуют в некотором роде как объективно «другие», поскольку противостоят эго в его ограниченности. Признавая автономию другого, Юнг начинает осознавать объективную реальность психического. Под психическим я подразумеваю те внутренние силы, которые противостоят нашей чувствительности каким-то автономным и ощущаемым способом. Когда, например, мы попадаем в сложную ситуацию, наше ощущение себя и мира меняется, мы на мгновение становимся «одержимы» соматическими проявлениями в нашем теле, нами движут будоражащие аффекты, и часто мы невольно служим рефлексивным воплощением той программы раскола, которую породила история. В такие моменты мы субъективно воспринимаем другого как объективного другого. В худшем случае это материал для психоза, когда человек общается с демонами, даймонами и божествами, которые приводят в смятение хрупкое состояние эго; но в то же время Юнг придерживался своей сознательной позиции и никогда не забывал о своей опоре в этом мире, о чем свидетельствуют его обширная научная деятельность, его практика и его социальная жизнь. Хотя он писал, что Филемон «не я», он переживал Филемона как того другого, который противостоял ему, но он никогда не терял связи с Я, которое оставалось в этом мире.

Этот другой напомнил ему, что если он видит животных в лесу или людей в комнате, то не он их создал, а они пришли к нему как Другие. И когда этот другой становится частью нас, мы призваны принять его бытие, его свидетельство. Таким образом, мы растем из всех наших отношений с другими, не забывая о том, что мы отделены от наших друзей или партнеров.

Поскольку этот Другой – другой, он не обязательно является другом, обеспечивая эго комфорт или предсказуемость. Призыв этого Другого часто пугает, даже ранит мир эго, например, когда нас призывают расти или пожертвовать чем-то дорогим нашему сердцу. Но, предположительно, этот Другой несет в себе императив и программы природы или божественности, а значит, так или иначе будет исполнен. Если мы попытаемся избежать этого призыва, он выплеснется в мир через проекции или бессознательное поведение или подкрадется к нам через болезнь или навязчивые сны.

Поэтому, когда нами овладевает этот Другой, мы рискуем отключиться от реальности имманентного мира. При устойчивом отключении это называется «психозом». Но в мире, где эго удерживает свои позиции и может записывать, вести диалог с этим Другим, учиться у него, целое расширяется и становится менее разделенным и противоречивым. Как пишет Юнг:

«Порой я ощущаю, будто вбираю в себя пространство и окружающие меня предметы. Я живу в каждом дереве, в плеске волн, в облаках, в животных, которые приходят и уходят, – в каждом существе. В Башне нет ничего, что бы не менялось в течение десятилетий и с чем бы я не чувствовал связи. Здесь все имеет свою историю – и это моя история. Здесь проходит та грань, за которой открывается безграничное царство бессознательного»[11].

В то время как комплексы являются личными и отражают нашу уникальную биографию, архетипы трансперсональны, связывают нас со всем человечеством и служат одновременно как шаблоном, так и пуповиной, связывающей с основами самой природы. Если бы мы относились к архетипам как к существительным, они были бы видны на наших магнитно-резонансных томограммах или компьютерных томограммах. Они были бы объектами. Другими словами, вы можете знать существительное – человека, место или предмет, но если вы будете думать о них как об энергиях, целенаправленных энергиях, модулирующих энергиях, вы начнете ценить их динамический характер. Но чему служат эти энергии? Конечно, природе, а не эго. Однако именно через этот врожденный архетипический процесс становления мы как личности связываемся со вселенной, а как смертные, ограниченные временем, – с вневременным. Сон, который приснится вам сегодня ночью, может повторить чей-то сон из древней Вавилонии или перекликаться со сном вашего современника из Иркутска или Самарканда.

Кажущаяся свобода поведения в этот час может быть обусловлена созидательной энергией, неоднократно воспетой в мифах и мудрой литературе древних.

Теперь я хочу прочитать два предложения Юнга. Это простые предложения, но очень емкие. И я хочу их немного разобрать. Он сказал:

«Архетипы являются нуминозными[12] структурными элементами психического, обладающимиопределенной автономией и специфической энергией, которая позволяет им привлекать из сознательного разума те содержания, которые наиболее им подходят. Эти символы действуют как трансформеры (преобразователи); их функция заключается в конвертации либидо из „нижней“ в „высшую“ формы»[13].

Это всего лишь три предложения, но они очень емкие. Давайте вернемся немного назад и посмотрим внимательнее. Архетип является сверхъестественным, то есть мы его не выбираем, и он не возникает в нашей сознательной жизни. Это автономная энергия, не зависящая от эго-сознания. Мы можем осознавать ее влияние; она может управлять нами; или же мы можем действовать в нашей жизни, даже не осознавая ее влияния.

Он также сказал: «Это структурный элемент». Другими словами, он упорядочивает. Вот почему я говорю, что это глагол. Возможно, жизнь по своей сути бессмысленна. Это всего лишь соединение и распад атомов, но что характеризует человеческий опыт, так это то, что мы организуем мир в паттерны посредством этих инстинктивных порождающих взаимодействий с окружающей средой. Из этих паттернов возникает наше чувство структуры, смысла, цели. Это наш уникальный дар грубой природе.

Возможно, эту идею можно сформулировать следующим образом: Архетипы – это наши психические картины загадочного мира, в который мы были заброшены. Они дают нам представление о мимолетных формах вещей и позволяют нам вступить в отношения с большим Другим, которое нам приносит мир.

Позвольте мне привести пример того, как архетипическое воображение работает внутри нашего вида, как оно автономно возникает, чтобы удовлетворить нашу глубочайшую потребность в отношениях, в понимании.

Каждой поздней осенью я с содроганием думаю о том, какие тяготы выпадали на долю наших далеких предков, когда солнце опускалось в подземный мир, – ежегодный катабасис[14], который должен был быть если не ужасным, то как минимум создающим проблемы для выживания. Учитывая, что мы – те животные, которые хотят знать, выдумывать истории, помогающие нам установить связь с необъяснимыми и порой чудовищными силами вокруг нас, которые первобытное, архетипическое воображение рисовало в виде всевозможных космических животных, съедающих солнце, или злобных богов, лишающих его возможности согревать наши посевы и наших людей.

В качестве примера я вспоминаю посещение Ньюгрейнджа[15], расположенного в часе езды к северу от Дублина. Несколько лет назад выяснилось, что то, что считалось просто холмами, было погребальными камерами. (Аэрофотосъемка обнаружила немало таких объектов.) Сегодня, когда правительство по праву защищает и контролирует их хрупкое состояние, можно спуститься в недра одного из этих сооружений. Издалека они выглядят почти как футбольные стадионы. Спустившись примерно на 20 метров, вы попадаете в пещеру, в которой теперь висит одна лампочка. Гид сообщает, что это сооружение было построено примерно 5200 лет назад, то есть оно старше пирамид и намного старше Стоунхенджа. Когда она выключает эту единственную лампочку, мы понимаем, какой темной может быть темнота. На какое-то время мы становимся одним целым с теми, чьи тела когда-то были помещены сюда, – обитателями подземного мира.

Далее мы видим в потолке так называемую замочную скважину размером с коробку для обуви. В конце декабря, в самый темный день, на несколько минут эта щель совмещается с солнцем, которое находится в перигее. Потрясающе, но комната на короткое время озаряется этим светом. Темная пещера, в Северном полушарии, в самое темное время года освещается. Что мы можем сказать об этой сложной конструкции, которая так явно была связана с ритуалом солнцестояния («солнце стоит неподвижно»)?

Стоя в глубине этого священного пространства, я подумал о трех вещах, которые пришли ко мне в голову в таком порядке. Во-первых, я восхищался инженерным мастерством, которое позволило закрепить камни на консоли, чтобы создать такое пространство. И я надеялся, что это искусство сохранится на много лет, учитывая, что я и другие люди находились под камнями. Во-вторых, я был удивлен их астрономическим совершенством, которое позволило так точно рассчитать движение звезд и планет, которые они лишь смутно видели невооруженным глазом. В-третьих, я осознал и был растроган осознанием того, что нахожусь в присутствии архетипа Великой Матери, о котором говорил Юнг.

Помните, что архетип распознается через свое воплощение в форме, доступной сознанию, но не создается индивидуальным сознанием. Это вневременной, структурированный процесс, содержание которого сильно варьируется, но форма которого универсальна. Великая Мать – это олицетворение сил процесса рождения, смерти и возрождения, через который проходят все люди и культуры.

И там, в этой докельтской пещере, я стал свидетелем воплощения архетипической идеи о том, что даже в смерти, даже в самые темные часы присутствует частица света, зародыш возрождения, обновления, благодаря которому великий цикл катализируется в обратном направлении к сиянию лета. (Со временем различные фестивали света, такие как Рождество и Ханука, были притянуты к этому архетипическому мотиву, как железные опилки к магниту.) Любой человек, любая культура, ощущающая свою причастность к этому великому циклу, чувствует глубокую психо-социально-духовную связь с трансперсональной энергией. И любая культура, такая как наша, которая вырвалась из этого цикла, будет испытывать ужас перед старением и смертью, будет чувствовать себя лишенной корней, брошенной на произвол судьбы и жить как чужая на этой земле.

Там, в этой мрачной впадине, я ощутил связь с архетипическим воображением, общим для всего человечества, я почувствовал связь с теми далекими предшественниками и напоминание о том, что все мы призваны воссоединиться с теми силами, которые лежат за пределами наших возможностей и в которых мы ежедневно плаваем. Мы можем поблагодарить этих предков за труд их воображения, который теперь связывает нашу эпоху с их эпохой, а также Юнга за описание архетипического поля энергии, что позволяет нам поддерживать связь с тем, что больше нас самих. В мировом древе течет бессмертный сок, и, хотя мы очень даже смертны, возможно, нам стоит помнить, что связь с тем, что больше нас, лучше всего осуществляется через архетипическое воображение, присущее каждому из нас.

Наша ветвь эволюционного древа выжила благодаря способности отслеживать эти невидимые энергии или, по крайней мере, строить догадки о них, пока не появятся более совершенные картины. Хотя мы часто оказываемся в плену своих собственных построений, принимая их за сами явления, рано или поздно их автономные преобразования приводят нас к более совершенным картинам, которые представляет нам природа, благодаря их автономным трансформациям. Немецкое слово Einbildungskraft означает «воображение», «способность создавать образ», этот эмоциональный образ затем обладает способностью обучать или информировать сознание. Немецкое Bildung, иногда не совсем точно переводимое как «образование», означает ожидание того, что человек приобретет знания и способность к выбору, ознакомится с широким спектром культурных перспектив и будет искусен во многих дисциплинах, включая науки и искусства. Первоначально слово Bild, или «картина, образ», означало, что эта способность к формированию картины представляет собой отражение в человеке Божественного разума и Божественных сил.

В качестве более позднего примера можно привести поэта и критика XIX века Сэмюэла Тейлора Кольриджа, который различал Первичное воображение, Вторичное воображение и Фантазию, чтобы проиллюстрировать это средство подражания Божественному. Фантазия – это то, что сегодня мы бы назвали модой, вкусом, эстетикой – какого цвета должен быть ковер, если учитывать вон тот диван и журнальный столик. Вторичное воображение – это отзвук Божественного действия через открытые способности, которые мы проявляем при создании искусства, музыки, литературы, архитектуры, теории, моделей и так далее. Первичное воображение лежит в наших элементарных основополагающих способностях, которые Иммануил Кант, среди прочего, определил как число, пространственность, последовательность и т. п. Кроме того, в XIX веке П.Б. Шелли в своей книге «Защита поэзии» и Артур Шопенгауэр в книге «Мир как воля и представление» — оба предположили, что именно воображение, а не разум, заложило основу формирования морали, открыв для нас сопереживание, симпатию и товарищество. В то время как разум может различать, разделять и классифицировать, воображение способно прочувствовать единство, скрывающееся за непохожестью вещей.

Благодаря способности к воображению я не полностью отделен от вас и могу представить себе ваши чувства, вашу боль, ваши страдания и даже испытать их сам. Таким образом, в соответствии с немецким Митлейд, способность «страдать вместе» возникает благодаря силе воображения, а не рациональной силе.

Так и квантовая физика возникает из альтернативных картин по мере развития контекста и наших инструментов, даже тех представлений, которые нарушают обычные требования здравого смысла: атомные частицы могут находиться в нескольких местах одновременно и обходить барьер между орбитами. Ньютоновская механика – богатое, прагматичное описание, но при всей ее полезности на протяжении веков ей не хватало воображения, чтобы охватить постоянно развивающуюся таинственную Вселенную. Э.Э. Каммингс озаглавил книгу своих стихов «5», потому что хотел напомнить нам, что существуют вселенные, где два плюс два равно пяти. Когда Эйнштейна спросили, верит ли он в Бога, он ответил в телеграмме раввину Герберту С. Голдштейну, что это «Бог Спинозы», предполагая, что тот, как и Ньютон, был заинтересован в прочтении природы вещей, не обязательно приписывая ей также и личность. И кто, как не Каммингс, напомнил нам о фиктивной природе эго-конструктов, их относительности, даже больше, чем Эйнштейн, Нильс Бор, Гейзенберг, Паули и другие, представившие себе картину, которая могла бы по достоинству оценить явления, просто отказывающиеся вписываться в картины, которые веками довольно хорошо работали? (К чести науки, когда требуется более совершенная картина, она, кажется, охотно отказывается от прежних представлений, гораздо охотнее, чем большинство теологов. Когда далай-ламу спросили, что бы он сделал, если бы наука успешно опровергла его убеждения, он ответил: «Я бы изменил свои убеждения».)

В конце концов, можно повторить, что архетипы формируют психические картины мира – картины, которые делают знакомыми его задымленные ландшафты, его страшные склоны, его надвигающийся хаос. В конце концов, мир таков, каков он есть, с нами или без нас, но то, что мы привносим в него, – это образующаяся способность чувствовать, порядок, предназначение и формирующийся смысл. Этот формирующийся порядок исходит изнутри нас и через нас проникает в мир. Это не про нас, но в конечном счете это мы сами. Архетипическое воображение – это то, что мы скромно привносим, чтобы помочь навести порядок на беспорядочном столе истории.

Жизнь каждого из нас окутана тайнами, начиная с первых разрозненных фрагментов опыта, через беспокойные островки биографии, через саванны страданий и заканчивая непрошеным возвращением обратно в бурлящую Вселенную. И все же в основе всех существ лежит родство, единая формирующая энергия. Мы несем ее в себе. Она заложена во всех живых существах. Каким-то образом невидимые нити протягиваются и соединяют всех. Некоторые называют эту энергию «любовью», по крайней мере то, о чем Данте говорил «Любовь, что движет солнце и светила»[16].

Это похоже на то, как если бы мы все служили призванию, раскрытию и воплощению энергии, а мы лишь скромные инструменты, чтобы принести ее в мир. Вместо того чтобы спрашивать: «Почему я здесь?» – а общество дало нам множество взаимоисключающих ответов на этот вопрос, – может, лучше задать вопрос: «Что хочет войти в мир через меня?» Не лучше ли задуматься о том, что может означать наше воплощение, не с позиции нашего эго или культуры, а с точки зрения природы или божественности? Разве не в этом наше призвание – служить этой цели, даже если это может потребовать от нас жертв, будь то отказ от привычного уклада жизни, эгоистичных желаний или навязчивых идей? Как объяснил мой хороший друг, поэт Стивен Данн, в своем стихотворении «Молитва, о которой ты просила»:

«Я хочу, чтобы ты поверила,

что теперь вера для меня не имеет значения,

только любовь важна в этом грандиозном

неуправляемом проекте нашей совместной жизни».

Стихотворение Элинор Лерман «На террасе стоит женщина»[17] напоминает нам, что, какими бы туманными и неясными, какими бы заумными, какими бы безымянными ни были наши пути, все так, как должно быть. Осознание архетипических форм, которые словно проносятся перед нашим взором, позволяет нам воспринимать даже самое непостижимое как нечто, что может стать другом и приглашением к познанию.

Женщина стоит на террасе. На ней

шелковое одеяние, кажется, зеленое,

бледное, как чай. Она держит напиток,

Такой ледяной, что кажется, у него вкус ртути.

Плеяды над головой, и она вглядывается

в сторону востока, туда, где Южно-Китайское море.

Как ты узнал? Ведь это после,

После того как ты выполнил всю работу,

после ухода столь многих,

после путешествия, которое привело в никуда.

После того, как ты женился и разошелся, а дети стали тебя игнорировать, и это означало, что ты выполнил свою работу.

Теперь ты настолько стар, что стал свободен надеяться.

Не нужно ничего учитывать,

кроме корня своего желания,

ставшего острым сгустком боли,

которую все доктора называли хронической,

но ты подозреваешь,

что это еще пульсирует изначальный нерв,

боль, которая всегда с тобой.

Так что позавтракай. И налегке

отправляйся в путь в глубоководный город,

отель на холме над Заливом Отражения.

Какое имеет значение, что ты «никогда не должен был здесь оказаться»?

Какая разница, что, когда ты заговоришь с ней,

она ответит по-французски?

Ты сможешь понять ее, если захочешь, и она узнает, кто ты.

Принеси ей напиток со вкусом дыни.

И когда на небе появятся звездные животные – рыба,

медведь, хитрый пес, – расскажи ей,

сколько времени потребовалось, чтобы образовались

эти созвездия.

Что люди дали им имена.

Что возможно все, и что ты, ты – тому доказательство.[18]

Глава вторая. Переосмысление нашего восприятия себя и мира во время чумы

Послушать их, так я – все что угодно. Но это ложь. Я не заговорен от лихорадки.

У. Шекспир. Король Лир[19]

Поскольку на Юнга часто давили, чтобы он дал определение своей концепции Божественного, он сдался и сказал, что называет «Богом» то, что яростно бросается на наш путь и изменяет наши сознательные намерения во благо или во вред. Это очень своеобразное определение Божественного; однако чем больше я с ним сталкиваюсь, тем более глубоким, более неизбежным оно кажется.

Человеческое эго, которому поручено взаимодействовать с внешним миром, так часто воображает себя Большим Боссом, Императором Импульсов, Прорицателем Желаний и Царем Выбора. При этом оно представляет собой хрупкое скопление энергии, полное уверток, противоречий, клубящихся страхов, рационализаций, оправданий и убогих обоснований.

И за каждый акт своего мнимого суверенитета эго подвергается насмешкам со стороны огромных сил, которые его окружают. Часто подвергаясь вторжениям, оно не имеет чувства последовательности, и все же оно воображает себя главным, подобно блохе, которая просто больше других блох. В своем своеобразном определении Божественности Юнг делает поворот, чтобы признать величественную инакость Другого, переместить империалистическое эго и преподать ему урок-другой – такой, какой получил гиперблагочестивый, самонадеянный Иов, прежде чем его жизнь и его мировоззрение рухнули. Это признание бесконечности и автономии абсолютного Другого – истинное благочестие и истинное уважение к человеческим пределам.

Проще говоря, Юнг утверждает, что всякий раз, когда рушится рамка нашего эго, мы оказываемся в присутствии тайны большого, радикального Другого. Всякий раз, когда мы вынуждены радикально пересмотреть свое ощущение себя и мира, мы оказываемся в присутствии тайны. Все, что не соответствует этому, свидетельствует о том, что эго занимается своими старыми трюками, пытаясь подстраховаться, пойти на компромисс, ускользнуть. Все, что призывает эго-сознание столкнуться со своими ограничениями и открыться для пересмотра понимания, является, согласно Юнгу, религиозной встречей. Поэтому остерегайтесь просить о религиозном опыте. Вы можете его получить.

Учитывая это невероятно раздутое представление о нашем месте в космосе, можно сказать, что наша травматическая встреча с пандемией COVID-19 – это встреча с Божественным, но не как наказание от антропоморфного персонажа, сидящего наверху и судящего всех внизу, не как опровержение дальнейших предположений, а как GPS-призыв пересмотреть реальное положение эго и человеческой жизни в целом, в более широком плане тайны. По мере того как людям пришлось изолироваться, потерять связь с привычными занятиями и столкнуться со своим бессилием перед чем-то в тысячу раз меньшим, чем крупица соли, им пришлось вернуться к своей метафизической чертежной доске во многих отношениях. Будет интересно посмотреть, что принесут долгосрочные изменения и такие перерасчеты в индивидуальные жизни и наши социальные структуры.

Чем меньше мы знаем об объекте, человеке, ситуации, контексте, тем больше мы наполняем его своими проекциями. Проекции – это наш способ попытаться преодолеть вакуум незнания, найти в нем смысл и применить все стратегии, которым нас научила история. Проекция означает, что я всегда имею дело с аспектами себя «там», на Другом, хотя я считаю, что действую объективно по отношению к этому Другому. Перенос означает, что я применяю свои прошлые стратегии к новой ситуации, чтобы придать ей смысл и, возможно, взять ее под крыло суверенитета. Но когда Другой отказывается сотрудничать, когда его «инакость» разрушает ожидания проекций, тогда из дестабилизированного эго поднимается еще большая порция тревоги. В западном мире мы так привыкли к тому, что наши чудесные ученые прилетают и объясняют, почему упал самолет, или предлагают нам таблетку, чтобы решить проблему, – все эти обнадеживающие паллиативные шаги, чтобы как можно скорее вернуть нас к ожиданию «нормальности».

В этом легко убедиться на примерах из прошлого и в том, как быстро мы чувствуем свое превосходство над нашими суеверными предками. Когда в 1348–1349 годах в Европу пришла Черная смерть, в результате которой погибло до 40 процентов населения, а все институты стали бессильны, то пытались найти магию, найти виновных, прибегнуть к экзорцизму того или иного рода. Некоторые присоединились к шествиям флагеллантов, которые бродили по деревне и били себя плетьми, чтобы очиститься от греха, который, по их мнению, стал причиной ужаса. А в августе 1349 года добропорядочные граждане Майнца (Германия) ополчились на своих соседей евреев и убили шесть тысяч из них. (Я уверен, что этими «ритуалами» и объясняли победу над чумой.)

В наше «прогрессивное» время наши неблагополучные и думающие только о себе лидеры игнорировали проблему, отбрасывали научные данные и методологию, обвиняли другие страны, утверждали, что это мистификация и заговор, обращались к сумасбродным средствам лечения вроде пищевых добавок, лгали, обвиняли, были намеренно двуличны и в целом вели себя так же, как невежественные лидеры мира в XIV веке. Тогда никому не приходило в голову обвинять микробы, ведь кто может верить в то, чего не может увидеть или представить. Никому не приходило в голову искать блох на спинах вездесущих крыс. У нас не было даже этих оправданий. Мы знаем о микробах, бактериях и вирусах, у нас есть многовековой опыт борьбы с пандемиями, и все же метод, который в конечном итоге освободил Европу, – социальное дистанцирование, – был лучшим из того, что было, пока на сцене не появились вакцины, но это произошло уже после гибели сотен тысяч людей. Но мы были слишком глупы, слишком эгоистичны, слишком самовлюбленны, чтобы извлечь выгоду из всех этих знаний. Вот вам и прогресс! Итак, теперь мы обязаны усвоить, что, когда реальность требует пересмотра наших парадигм, настает время отпустить старое и искать другие подходы.

Как бы ни была ужасна эта пандемия с ее растущим числом погибших и раненых, больше всего в таких ситуациях метастазирует человеческий страх, обвинения, отрицания, самолечение, поиск козлов отпущения и отвлечение внимания – как в старые добрые времена Черной смерти.

Ведь мы уже такие большие, не так ли? И почему мы должны воспринимать маленькие вирусы всерьез? Почему, мы ведь даже не видим этих маленьких гадов? А то, что мы не можем увидеть, мы, конечно, не собираемся воспринимать всерьез. И все же неуемные страхи, выпущенные на свободу, как воздушные шарики, которые выскальзывают из рук ребенка, поднимаются, раздуваются и поглощают нас своей угрозой. Я не знаю, как разрешить эту дилемму. Это вопрос о человеческой природе, которая столкнулась с самой собой и лишилась своего мифического суверенитета. Однако, если вспомнить Юнга, именно в такие моменты человек получает возможность кардинально изменить свое представление о себе и окружающих.

Чтобы восстановить свою точку зрения, нам нужно признать ту роль, которую страх и тревога играют в нашей жизни. Я знаю, что это звучит упрощенно, но всевозможные техники управления страхом составляют большую часть нашей повестки дня. Сам по себе страх не является проблемой. Страх – это часть пройденного эволюционного пути, благодаря которому мы выжили. В конце концов, мир, в котором мы оказались, смертельно опасен. Вот только что… что зашевелилось в кустах – это наш сородич, возвращающийся домой с охоты и несущий нам ужин, или это тигр, который собирается нами пообедать?

Те, кто изучал подобные вопросы, говорят, что, по-видимому, единственный страх, который присущ всем, – это страх падения. Все младенцы демонстрируют паническую реакцию, когда их роняют. Все остальные страхи возникают в процессе развития. Мы носим с собой всю эту историю, организованную в кластеры, называемые «комплексами», – осколки опыта, которые активируются любым новым посетителем, рассматриваемым с точки зрения старых рамок. Некоторые из наших комплексов полезны, поддерживают нас; некоторые губительны и инфантилизируют. Но все комплексы в той или иной степени 1) вырывают нас из этого момента, 2) перемещают во время и контекст его создания и 3) связывают нас с пониманием, ограниченными рамками и скованным поведением того времени, того места, а часто и бессилием того далекого часа. Все комплексы – это «истории», не реальность, а конструкты, нарративы, фрагментарные интерпретации таинственного мира вокруг нас, а не сама реальность. Невольно мы становимся пленниками своих конструкций – не мира как такового, а того, как мы его структурируем, осмысливаем, пытаемся придать ему смысл.

В дисциплине «Общая семантика» есть трюизм: «Карта – это не территория». Если я достану карту, скажем, Оклахомы и приму ее за территорию, то смогу перешагнуть через Оклахому одним махом. Сообщалось, что однажды на вечеринке Пикассо упрекнули в том, что он не рисует свои человеческие фигуры такими, какими они выглядят «на самом деле». Художник попросил своего критика показать фотографию его семьи. Внимательно посмотрев на фотографию, сказал: «Боже, у вас крошечная семья». Иными словами, критик смог без проблем принять одно видение – фотографию, но не смог принять другое – художника. Соответственно наши комплексы накладываются на реальность, мы так же конструируем реальность, как и линзы наших очков, но мы принимаем мир, который они представляют, за реальный мир, за объективную реальность.

Хотя все наши истории «логичны» в своих границах, они редко бывают рациональными или объективными. Таким образом, мы никогда не совершаем «безумных» поступков, находясь в тисках комплекса; мы совершаем «логичные» поступки, учитывая конструкцию линзы, через которую смотрим. Человеческий разум, который помнит об этих пределах, хрупкий перед лицом спешки и обычно забывается, когда появляется страх. Природа дала нам инструменты борьбы, бегства или замирания, чтобы справиться с огромным Другим. Когда мы видим это Другое через редуктивную линзу нашей истории, его инаковость еще больше возрастает. Чем больше он отдален от нашей сознательной жизни, тем более иррациональным, более регрессивным в своем послании он может быть. Чем раньше срабатывает комплекс, чем более примитивна наша история становления, тем более примитивен ее сценарий и тем более ограничены наши ресурсы для ее сдерживания. Таким образом, стресс, вызванный чумой или другим нарушающим границы опытом, скорее всего, вызовет у нас регрессивную реакцию или, наоборот, мотивирует нас к расширению нашей философии себя и мира. Как мы все знаем, комфорт, контроль и предсказуемость убаюкивают дух, тогда как невзгоды будят его и требуют роста. (Как напоминает нам средневековый афоризм, «Быстрейший конь, который донесет вас к совершенству, – это страдание»[20].)

Давайте на минуту запомним разницу между страхом и тревогой. Страх конкретен: боязнь огня, боязнь высоты и так далее. Тревога аморфна, расплывчата, абстрактна. Это как туман, пересекающий шоссе. Опустите руку в этот туман, и никакого «там» не будет, но он может преградить вам путь. Таким образом, заглянуть в туман тревоги и обнаружить там конкретные страхи – это может стать моментом глубокого освобождения.

Возбуждение страха или тревоги также запускает нашу историю, в частности наши комплексы, и часто приводит к катастрофам. Недавно я обсуждал с американским бизнесменом ближневосточного происхождения его стресс и то, как часто его одолевают обычные жизненные проблемы. Несмотря на то что он человек большого таланта, интеллектуал и способен справиться с трудностями, он легко впадает в депрессию, теряет сон и чувствует себя истощенным. К сожалению, встреча с глупыми и фанатичными товарищами по играм, время от времени подкрепляемая другими, более взрослыми идиотами, разрушила его ощущение защищенности, самоконтроля и возможности быть самим собой. Таким образом, чужое невежество, глупость и страх становятся источниками его нынешних стрессов. Из-за этого он чувствует себя незащищенным и не может сосредоточиться на управлении своим бизнесом и жизнью. Хотя на самом деле полностью осознаёт свои действия и находится в безопасности. Возможность выявить, отследить и устранить эти детские травмы и то, как они питают страхи в настоящем, приносит освобождение. Старые страхи не уходят, но он все меньше и меньше становится их автоматической жертвой. И подобно тому, как во времена чумных эпидемий наши старые страхи проснулись, как вой волка в темноте.

Когда мы признаем присутствие архаичного страха, мы также должны осознать, что 1) в реальности это вряд ли произойдет, и 2) если бы это произошло, у нас есть эмоциональные, юридические и финансовые ресурсы, чтобы справиться с угрозой. Вероятность того, что реальные проблемы окажутся катастрофическими, минимальна, но рамки старого мира этого не знают, и поэтому взрослый, призванный защитить ребенка внутри себя, сам испуган и выбит из колеи.

В популярном романе и фильме Мартела «Жизнь Пи»[21], посвященном изучению страха, автор рассказывает:

«Теперь несколько слов о страхе. Он – единственный настоящий враг жизни. Только страх может победить жизнь. Он – хитроумный, коварный противник, уж я-то знаю. Ему неведомы приличия, законы, традиции, он беспощаден. Страх выискивает у вас самое слабое место – и находит его точно и легко. А зарождается он всегда в сознании. Только что вы спокойны, владеете собой и чувствуете себя счастливым. Но вот страх, в виде ничтожного сомнения, точно шпион закрадывается в ваше сознание. Сомнение порождает недоверие – и оно пытается прогнать прочь сомнение. Но недоверие сродни слабо вооруженному пехотинцу. Так что сомнение одолевает его без особого труда. И вот вас уже охватывает тревога. На вашу сторону встает разум. И вы снова обретаете уверенность в себе. Разум сполна вооружен самыми современными военными технологиями. Но к вашему удивлению, невзирая на тактическое превосходство и число былых безоговорочных побед, разум терпит поражение. Вы чувствуете, как теряете силы и твердость духа. Тогда-то тревога и перерастает в страх».

На протяжении десятилетий я и другие терапевты обнаружили, что страх, обычно архаичный, то есть сформировавшийся на ранних этапах развития нашего самоощущения и мировосприятия, диктует многие наши модели поведения. Это тайный бог, которому мы поклоняемся с преданностью, верностью и бдительностью, потому что этот «бог» однажды пришел к ребенку и потребовал вечного повиновения.

Давайте рассмотрим два известных стихотворения, посвященных страху и той роли, которую он играет в управлении нашей жизнью. Первое стихотворение называется «Змей»[22] и написано Д.Г. Лоуренсом после пережитого им в 1922 году на Сицилии, под небом, нависающим над тлеющим вулканом Этна.

Прочитайте стихотворение вслух, не спеша, позвольте образам возникнуть в вашем сознании, а затем мы поговорим о нем.

Змей

К моей поилке подполз змей

в тот жаркий-жаркий день, когда я прямо в пижаме

спустился попить воды.

Я спустился по ступенькам со своим кувшином

и должен был ждать, стоять и ждать

в густой со странным запахом тени огромного рожкового дерева,

потому что он оказался там, у корыта, раньше меня.

Он вылез из сумрачной трещины в земляной стене

и, перевалившись через край каменного корыта,

поволок вниз свое вялое с мягким брюшком желто-бурое тело,

и уперся ртом в каменное дно, в небольшое углубление,

куда из крана капала вода.

Он глотнул своим узким ртом и, не разжимая десен,

мягко втянул воду в свое длинное вялое тело.

Беззвучно.

Некто стоял передо мной у воды,

а я, как пришедший вторым, ожидаю.

Он поднял голову от воды, как это делают лошадь

или корова,

и посмотрел на меня невидящим взглядом, как лошадь

или корова,

стрельнул меж губ своим раздвоенным языком,

на мгновение задумался

и наклонился попить немного еще,

став землисто-бурым, землисто-золотым от горящего чрева земли

в день сицилийский июльский, с курящейся Этной

на горизонте.

Голос моего воспитания сказал мне:

его следует убить,

ведь на Сицилии черные-черные змеи невинны,

а золотые – ядовиты.

И голоса во мне говорили: «Если бы ты был мужчиной,

ты взял бы палку и прикончил его прямо сейчас».

Должен ли я признаться, как он мне нравился,

как я был рад, что он был моим тихим гостем,

попил из моего корыта

и ушел безмятежно и мирно, не благодаря,

обратно в горящее чрево этой земли?

Был ли я трусом, что не посмел его убить?

Извращение ли, что я жаждал говорить с ним?

От смирения ли – чувствовал себя польщенным?

А я чувствовал.

А те голоса продолжали:

«Если бы ты не боялся, то убил бы его».

А я действительно боялся, боялся больше всего на свете,

Но еще больше был горд,

что он искал моего гостеприимства

придя из-за темной двери, за которой тайны земли.

Он выпил достаточно

и поднял голову, мечтательно, как пьяный,

и выстрелил раздвоенным языком в черный ночной воздух.

Казалось, он облизнул губы,

и посмотрел в пространство, как бог, невидящим взглядом,

и медленно повернул голову,

и медленно, так медленно, словно в тройном сне,

стал изгибаться по всей длине и карабкаться вверх

по шершавой стене.

И когда он просунул голову в ту ужасную щель,

по-змеиному расправил плечи и полез дальше,

когда он повернулся ко мне спиной,

какой-то ужас охватил меня, протест против того, как он

намеренно уходит в эту черную дыру,

медленно втягивая за собой самого себя,

и погружается во тьму.

Я огляделся, опустил кувшин, поднял неотесанное полено

и с грохотом швырнул его в корыто.

Думаю, оно его не задело, но внезапно та его часть,

что еще оставалась позади, дернулась в недостойной спешке,

изогнувшись, как молния, пропала в черной дыре,

этой трещине с землей по краям на фасаде стены,

на которую я уставился как зачарованный

в этот напряженный полуденный час.

И тут же пожалел об этом.

Я подумал, какой ничтожный, вульгарный,

какой подлый поступок!

Я презирал себя и голоса моего проклятого человеческого воспитания.

И я подумал об альбатросе.

И мне захотелось, чтобы он вернулся, мой змей.

Потому что он снова казался мне королем,

Королем в изгнании, некоронованным в подземном мире.

Теперь его снова должны короновать.

И вот я упустил свой шанс с одним из Властителей Жизни.

И я должен кое-что искупить:

Ничтожность.[23]

Для начала подумайте о своих собственных ассоциациях со словом «змей». Кто-то любит змей, кто-то равнодушен, а большинство людей змеи пугают. Они гости из подземного мира, как и наши сны. Поэтому змеи часто воспринимаются как оскорбление предполагаемого господства эго над внешним миром. Даже несмотря на то что фантазии эго постоянно низвергаются как требованиями внешнего мира, так и восстаниями комплексов, снов, повторяющихся паттернов снизу, эго постоянно хочет быть хозяином. Так что здесь, в «Змее», как нам говорят, находится этот разрушительный гость «нашего» мира. Правда? Или все наоборот? Кто пришел сюда первым?

Далее Лоуренс замечательно описывает свой внутренний конфликт. Он чувствует себя польщенным встречей с одним из Владык Жизни, и в то же время «голоса его воспитания», правила и требования, с которыми мы все выросли, советуют проявлять агрессию. (Бороться, бежать или замереть.) Более того, голос его культурного развития, активизируя миндалевидное тело, самую примитивную часть мозга, приказывает ему как «мужчине» быть агрессивным и расправиться с непрошеным гостем. Напряжение противоположностей в говорящем – впечатляющая и убедительная сага, которую каждый из нас пережил в своей жизни. Миндалевидное тело и лобная кора (более развитая, более «сознательная», более цивилизованная часть его мозга) воюют друг с другом.

И тут в нем что-то щелкает. Он бросает бревно, змей уползает в глубину, и напряжение спадает. Затем, возможно, неожиданно для читателя, идентифицировавшего угрозу, говорящий осуждает себя за свою реакцию, вызванную страхом, и осознает, что, получив благословение на встречу с тайной другого мира, он упустил ее и поддался своим самым примитивным страхам. Как часто эта регрессивная реакция ощущается в каждом из нас, и время от времени мы имеем возможность оглянуться на нее и понять, что испугались риска, испугались обязательств, побоялись открыть то, что чувствовали на самом деле, боялись быть теми, кем хотели быть. И момент уходит. Иногда навсегда.

Осознав в себе эту регрессивную реакцию, оратор обрекает себя на высокое преступление и на мелкий проступок: ничтожность. Он приравнивает себя к древнему мореплавателю Кольриджа, который должен вечно носить на шее бремя своего импульсивного выбора и каяться[24]. У нашей души часто бывают высокие желания, а у нас – мелкие. Цена растет, и жизнь, которую мы не прожили, прячется в самые темные уголки комнаты.

На мой взгляд, самое важное слово во всей поэме, помимо слова «Змей», – это слово «намеренно». Возможно, вы его пропустили. Пожалуйста, вернитесь и перечитайте: «намеренно уходя в эту черную дыру». Я думаю, что смысл поэмы в этом слове «намеренно». Там, в это мгновение, эго нисходит в подземный мир, такой, какой мы все носим в себе. Ядовитость змеи заключается не в ее яде, а в напоминании о живом мире, который находится под нашим миром. В одном из писем Юнг как-то заметил, что страх и сопротивление, которые мы все испытываем перед входом в бессознательное, вполне объяснимы, поскольку это может быть путешествием в Аид. Тем не менее мы носим эти глубины в себе, мы выросли из них, но постоянно испытываем их вторжения. Бежать от встречи с ними – значит бежать от самих себя, бежать от глубины и оставаться в поверхностных слоях внешней жизни.

У меня над столом висит открытка, присланная мне много лет назад, в начале 80-х годов. Я закончил обучение в качестве аналитика в Цюрихе и возвращался в Америку. Мой швейцарский аналитик, доктор Адольф Амманн, и его жена Иоланда совершали свой единственный визит в это полушарие. Они хотели увидеть две вещи: Диснейленд и Гранд-Каньон. Я был тронут, когда получил от него открытку с изображением ночного Гранд-Каньона. Полная луна висит над краем каньона, и слои этой архетипической местности постепенно спускаются вниз от тех, что видны в лунном свете наверху, к тем, что окутаны темнотой внизу. Это впечатляющая фотография. Он написал одно предложение, с его инициалами А.А., на обратной стороне: «Кто бы мог туда спуститься!»

Я был тронут тем, что он вспомнил обо мне, наслаждаясь достопримечательностями нового мира, но еще больше я был тронут тем, что он с любовью напомнил мне, как я истолковал его замечание: «Мы спускаемся туда. Это наша работа. Это то, что делает глубинная психология – задействует эти более глубокие слои». Это был призыв, напоминание об этой работе, этой профессии, этом призвании, которые есть в жизни каждого из нас.

И когда мы возвращаемся к этому слову «намеренно», я думаю, мы понимаем, почему оратор огрызнулся. Ни один здравомыслящий человек не спустится туда – это бездны. Наш собственный разум, как сказал поэт Д.М. Хопкинс, сталкивает нас с «отвесными скалами / непостижимыми для человека». Но, следует отдать должное, автор стихотворения и сам Лоуренс достаточно зрелы, чтобы признать и взять на себя ответственность за то, что мы во многих отношениях переживаем, поднимаясь из глубин. Это признание – всё, чего мы можем ожидать от взрослого человека.

Так и для нас приглашение, вызванное отторжением, потерей привычного во время чумы, требует, чтобы мы задействовали свои собственные глубины, справлялись и несли ответственность за все, что всплывает снизу – страхи, озарения, примитивные полеты, новые энергии. Это все, чего мы можем требовать от взрослого человека. Итак, для каждого из нас в это трудное время или в другие трудные времена, которые еще предстоят, будет много метафорических змей, появляющихся у наших дверей, просящих нас войти в жизнь глубже, чем мы планировали. И то, как мы ответим, окажет большое, очень большое влияние на путешествие, которое мы называем своей жизнью.

Еще одно стихотворение. «Бояться Парижа» Марши Трумэн Купер.

Бояться Парижа

Представь, что все,

чего ты боишься,

поймано и хранится в Париже.

Тогда тебе должно хватить мужества

отправиться в любую другую точку мира.

Тебе открыты все направления

которые показывает компас,

кроме нескольких градусов к западу и востоку

от настоящего севера, что ведут в Париж.

И все-таки ты не посмеешь

даже пальцем ступить за черту города.

Ты на самом деле этого не хочешь:

стоять на склоне горы

за много миль отсюда

и смотреть,

как в Париже

зажигаются ночные огни.

Чтобы быть на безопасной стороне,

ты решил держаться подальше от Франции.

Но и тогда

угроза кажется слишком близкой

даже к этим границам.

Ты чувствуешь, как робкая часть тебя

снова закрывает весь земной шар.

Тебе нужен такой друг,

кто узнал бы о твоем секрете и сказал:

«Сначала увидеть Париж».[25]

Здесь бегству, которое защищало говорящего в стихотворении Лоуренса, противопоставлен противоположный совет: иди в страх, справься с ним, чтобы не жить беглецом. Многие из нас – беглецы, укрывшиеся в своих убежищах. Как аналитик, я могу лишь помочь увидеть, какую роль страх играет в сознании клиента, цену избегания, стоимость жизненных потерь. Часто случается так, что со временем эго-сознание осознает потери и признает необходимость перемен.

Часто люди, которые долгое время отрицали разрушительность своих браков или вред от привычного поведения, осознают, что их потери от избегания проблем растут. В конце концов они решают действовать. Немецкий философ Хайдеггер однажды заметил, что «ужасное уже произошло». Я понимаю его замечание так, что встреча ребенка с травмирующим масштабом жизненных требований уже принесла свое горе, и после этого нам остается только путь вверх к чему-то лучшему.

То, чего я боюсь, – мой величайший вызов, а страх, который я преодолеваю, – это пропуск в большую жизнь, которой требует моя душа. Когда мы мобилизуем мужество, решимость и, наконец, начнем действовать, тогда можно будет снова сидеть на берегу Сены, смотреть на мосты, слушать аккордеон, потягивать из бокала мерло и, наконец, действительно окунуться в жизнь.

Занимаясь этими вопросами много лет, я понял, что человеческая психика, похоже, хочет двух вещей:

• максимально полного раскрытия своего потенциала;

• самоисцеления.

Когда страх управляет нашей жизнью, а он управляет ею большую часть времени, мы настраиваем себя против самих себя и разделяем души. Исцеление происходит только тогда, когда мы преодолеваем эти страхи ради лучшей и наполненной жизни, которая нас ждет. Юнг отмечал, что наши личные религии основаны на том, чему мы действительно поклоняемся, то есть куда мы вкладываем больше всего энергии. Справедливо будет сказать, что наше самое глубокое религиозное служение относится к нашим системам управления страхом.

Рано узнав о масштабах мира и его силах, мы быстро приспосабливаемся к нему и формируем функциональную личность. Эта адаптивная личность, или ложное «я», преследует две цели:

• удовлетворять наши потребности как можно лучше;

• как можно лучше справляться со своими страхами.

Юнг писал о пациенте, который пришел к нему, побывав до этого у многих врачей. Он был убежден, что умирает от рака. Юнг осмотрел его и согласился с его страшным самодиагнозом: его рак – это метастазирующая тревога. Он считал, что раковый страх съедает его тело, в то время как на самом деле он пожирал его душу. Каковы были его настоящие внутренние страхи? Мы не знаем, но с большой долей вероятности можем предположить, что это был страх перед самой жизнью! Точно так же в своем эссе на тему «Душа и смерть» Юнг отметил, что те, кто больше всего боялся смерти, были больше всего поглощены страхом самой жизни, а те, кто был наиболее способен принять конец своего пути, были теми, кто больше всего любил ее. Все мы смертны, и страх перед крошечным, невидимым вирусом или его многочисленными вариациями в карусели жизни достаточен, чтобы потерять жизнь. Жизнь – это кредит, и мы должны вернуть его Вселенной. По иронии судьбы, только осознав, что мы смертны, мы можем жить полноценно, пока мы здесь и сейчас!

Парадоксально, но мы обретаем независимость, когда признаем свое бессилие перед смертью и тем самым обретаем решимость жить здесь и сейчас. Философ, изобретатель, мистик XVII века Блез Паскаль однажды написал:

«Человек – всего лишь тростинка, самая слабая в природе, но это тростинка мыслящая. Не нужно ополчаться против него всей вселенной, чтобы его раздавить; облачка пара, капельки воды достаточно, чтобы его убить. Но пусть вселенная и раздавит его, человек все равно будет выше своего убийцы, ибо он знает, что умирает, и знает превосходство вселенной над ним. Вселенная ничего этого не знает»[26].

Кажется ироничным и пророческим, что он использует фразу «капля воды» в этот час, когда мы уже знаем, что и капля воды может перенести вирус, невидимую капельку, уравнивающую всех перед смертью. Но вопрос в следующем: что это осознание заставляет нас делать или не дает нам делать с нашей жизнью? Обостряют ли страхи наше сознание, заставляют ли стремиться к независимости или же бежать от собственной жизни?

Наши страхи в конечном итоге оставляют нас наедине с самим собой, и мы часто боимся этой изоляции, этого одиночества. И все же бегство от одиночества ведет нас все дальше от самих себя.

Наше социальное дистанцирование – это приглашение подружиться с самим собой, вступить в диалог с внутренней жизнью. Пандемия волей-неволей привела нас к самим себе, и многим не нравится человек, которого они там встретили.

Наш личный и общественный опыт, связанный с пандемией, поднимает множество вопросов, которые касаются всех нас. Изменится ли общество? Или уроки этого тревожного часа будут быстро забыты после возвращения в мир развлечений? Конечно, нам свойственно беспорядку предпочитать порядок, предсказуемость и возможность контроля. Эта пандемия идет вразрез со всем этим. Организм, который в тысячу раз меньше песчинки, могущественнее хозяев Земли? Непонятно…

Тем не менее стремление вернуться к «нормальной жизни» выявило изьяны в нашем характере. Наши нарциссические интересы требуют возвращения к прежнему образу жизни даже несмотря на угрозу неправильного выбора. Со времен Второй мировой войны не было такой серьезной угрозы для каждого североамериканца. Это явление затрагивает всех нас: проникает в наши дома, на наши рабочие места и в наши мысли. Да, было много других национальных событий: полет на Луну, убийство президента, взрыв «Челленджера», 11 сентября, но все они были «где-то там», касаясь лишь немногих из нас непосредственно.

Мы внесли коррективы, но очевидно, что перед лицом таких угроз на поверхность поднимаются катализированные комплексы. Кто бы мог подумать, что медицинские факты будут отрицаться в стране, которая гордится своей наукой? Кто бы мог представить себе моральное банкротство национального руководства, которое предпочло политическую целесообразность жизням людей? Кто бы мог подумать, что ношение простой маски для лица станет политическим, а не медицинским вопросом? Это напоминает замечание Г.Л. Менкена[27] о том, что нельзя разориться, недооценив интеллект американского народа. Раньше я мог бы согласиться с его замечанием, но не сегодня.

Число потерянных жизней, разрушенных семей, исчезнувших рабочих мест ошеломляет, и последствия этого мы будем наблюдать долгие годы. Гнет болезни и ее последствия, безусловно, порождают депрессию, а зачастую и импульсивные действия – от насилия до усиленного самолечения и враждебности в отношениях. Все это ожидаемо и достойно сожаления, и все это не дает покоя терапевтам, барменам и службам доставки, тем, кто может себе это позволить. Но что изменится в наших культурных взглядах?

1. Несомненно, будет больше уважения к телесвязи, телетерапии, обучению на дому и т. п. Например, до сих пор профессиональные общества и страховые корпорации не одобряли телетерапию. Но, как известно, необходимость – мать всех изобретений, и это отношение, вероятно, изменится. В результате мы будем меньше загрязнять окружающую среду, нам не нужно искать парковку, снизится арендная плата за офис, у жителей отдаленных районов появится больше возможностей пользоваться ресурсами, в которых им раньше отказывала география, не говоря уже об огромной экономии на офисной одежде. (Друг и психотерапевт Кэт Уайлдероттер говорит, что после того, как пандемия закончится, новым дресс-кодом станут тренировочные штаны, футболки и кроссовки, но если человек занимает руководящую должность, то носки должны соответствовать.)

2. Мне хотелось бы верить, что мы можем развиваться как общество с большим уважением к экспертным знаниям во всех областях. Пренебрежение наукой и профессионализмом обошлось очень дорого – кровью и деньгами. Перед лицом повсеместного невежества, суеверий, доверчивости интернет-троллям существует такая вещь, как знание, и знание на самом деле может освободить нас.

3. Невероятное неравенство в доступе к ресурсам вновь показало вопиющее разделение на имущих и неимущих в плане доступа к медицинском услугам, компьютерам, интернету и так далее, даже в стране, которая гордится своими демократическими взглядами. Это ужасающее несоответствие между декларируемыми ценностями может привести к перераспределению наших богатств. Но я не буду спорить с тем, что корыстные интересы богатых возобладают, как это уже было много раз.

4. Кажется, сейчас мы больше ценим тех, кто находится на передовой жизни нашего общества… не только врачей и медсестер, но и тех, кто доставляет товары, работает в продуктовых магазинах – все это работники, без которых не справиться. Возможно, немного уменьшится наш снобизм по отношению к менее образованным и менее обеспеченным. Но, может быть, я жду слишком многого. Все, что я знаю, – эти добрые люди поддерживают нашу жизнь, кормят нас и умирают гораздо чаще, чем вероятные читатели этого эссе.

5. Все мы помним, как самопровозглашенный американский философ Рональд Рейган легкомысленно заявил «Наиболее страшные слова в английском языке: Я из правительства, и я здесь, чтобы помочь». Но отношение меняется, когда ураган сровнял ваш город с землей, когда вирус свирепствует, а на местном уровне царят некомпетентность и невежество. Теперь мы знаем, что для решения действительно серьезных проблем необходимо только правительство из народа и от имени народа, достаточно большое и достаточно компетентное. Неразбериха и противоречия в действиях местных властей привели к еще большему числу погибших. Несомненно, кровь на руках тех, кто на уровне штатов и федерации предпочел политику или политическое угодничество здоровью своих избирателей.

6. Недавно я увидел политическую карикатуру, на которой человек говорит: «Я бы хотел, чтобы COVID ушел, чтобы я снова мог беспокоиться о глобальном потеплении». Когда мы сталкиваемся с такими актуальными проблемами, как расизм, экономическое неравенство, глобальное потепление, то сразу же слышим, что у нас нет ни людей, ни денег, чтобы решить эти вопросы. Если бы экономическое распределение ресурсов и национальная воля могли быть мобилизованы для того, чтобы решить эти проблемы, которые будут существовать еще долго после того, как вирус исчезнет!

7. Хотелось бы надеяться, что некоторые люди, вырванные из рутины и привычных развлечений, нашли новые интересы, открыли для себя старые, такие как чтение и общение, а некоторые стали больше дружить с самими собой просто потому, что им пришлось. Человеческая находчивость, чувство юмора, воображение и настоящий прагматизм впечатляют, когда они всплывают на поверхность.

Однако я полагаю, что по прошествии одного-двух поколений те, кто переживет этот период неопределенности и угроз, станут более осмотрительными. Они не будут принимать как должное то, что системы работают без сбоев, а потоки еды, здоровья и развлечений не иссякают. Они будут более реалистично оценивать риски и хрупкость человеческой жизни.

Мы сможем быстро распознавать проблемы, требующие немедленного решения. Но совсем другое дело – направить ресурсы и обязательства в нужное русло, когда ситуация стабилизируется.

Прежде всего, мы не можем позволить себе легкомыслие и наивность, потому что в трудные времена они могут привести к катастрофе.

Паскаль заметил, что большинство людей считают самой серьезной угрозой для своего душевного комфорта длительное пребывание наедине с самим собой. Многие наши современники выходят из себя, если отключается интернет, не работает Netflix или барахлит мобильный телефон. Недавно одна из моих клиенток рассказала мне, что ее внук не верил, что она росла не только без телевизора, но и без мобильного телефона. «Но как же вы разговаривали друг с другом, бабушка?» – спросил он. Наша нынешняя ситуация во время пандемии ничем не отличается от всех других времен; просто у нас больше развлечений, которые помогают нам игнорировать хрупкость человеческого существования. При достаточном количестве развлечений люди могут отвлечься от чего угодно и на что угодно. И какой же кошмар, когда отвлечься невозможно.

Когда я читал книгу Виктора Франкла «Человек в поисках смысла»[28], его рассказ от первого лица о пребывании в концлагере, об ужасе потери семьи, свободы, достоинства, я был ошеломлен, когда он сказал, что, как бы ни был ужасен Освенцим, это лишь гиперболическое отражение повседневной жизни. Я думаю, он имел в виду, что в повседневной жизни, как и в Освенциме, все, на что мы рассчитываем, все, что нас поддерживает, может быть отнято у нас в одно мгновение. И все же, утверждал он, как в том страшном месте, так и в более привычных для нас местах, где мы периодически испытываем ужас, мы несем ответственность за свои взгляды и действия, и смысл жизни вытекает из наших ценностей и нашего выбора жить ими. На основе своего горького опыта он разработал логотерапию – метод лечения, основанный на представлении о том, что мы – существа, которые не могут жить без смысла. У нас могут отнять семью, имущество, но мы можем сохранить внутреннюю свободу, нашу непреходящую целостность перед лицом всего. Хотя эта идея вселяет в меня ужас, я знаю, что она верна, и верю, что она указывает путь вперед.

В своей последней книге о том, как обрести личную стойкость в переменчивые времена, я привел такой призыв:

Лучше всего об этом сказал Юнг, написав: «Самый высокий и самый решающий опыт из всех… это быть наедине с… [своим] собственным „я“, или что там еще можно назвать объективностью психики. Пациент должен быть один, если он хочет узнать, что поддерживает его, когда он больше не может поддерживать себя сам. Только этот опыт может дать ему нерушимую опору». По – другому это можно сформулировать так: мы должны отыскать то, что поддерживает нас, когда у нас больше нет другой поддержки, то есть когда переживание потери наваливается и мы переполнены тревогой разлуки. Вместо того, чтобы искать убежища в ближайшей безопасной гавани, мы должны сесть и переосмыслить произошедшее. Только в этот момент мы можем увидеть, зачастую к нашему удивлению, как что-то внутри поднимается, чтобы поддержать нас. Мы не умрём и не растворимся, хотя нам так кажется. Переживая невыносимое, мы проходим через пустыню, чтобы прийти к живительному оазису, о существовании которого даже не подозревали[29].

В этом стремлении к самоконтролю нам нужно начать с переосмысления контекста наших страхов, чтобы их предпосылки не оказались трагически неверными. Итак, мы должны помнить об этих вещах ежедневно: мы смертны, мы всегда в опасности. Таков статус повседневной жизни, но главный вопрос заключается в следующем: сохраняем ли мы личное достоинство, личную целостность или живем как беглецы? Наши родители, наши дети, мы сами – все мы идем одним и тем же путем. Почему я должен считать себя исключением?

Эти жизненные головоломки всегда остаются с нами, даже когда наш набор инструментов становится все больше и больше:

Можете ли вы спросить себя:

• Живу ли я своей жизнью или вообще не проявляю себя?

• Не уменьшается ли мой путь из-за страха и моего сговора с этим страхом?

• Является ли страх движущей силой, и учусь ли я время от времени вставать и рисковать быть тем, кто я есть, невзирая на цену, невзирая на голоса, призывающие меня вернуться к жизни беглеца?

• Где я сейчас должен встать? Проявить себя?

• Помню ли я, что нужно любить и служить тем, кто меня окружает?

(В романе Альбера Камю «Чума» протагонист доктор Рье говорит, что иногда самый достойный поступок – это просто делать свою работу, на которую рассчитывают, появляться там, где вы нужны.)

• Понял ли я, что я тоже готов к этому путешествию, что у меня есть те же инструменты, та же стойкость и то же упорство, которые помогли моим предкам пройти этот путь?

Те, кто задает эти вопросы и пробует новые подходы, один из которых заключается в том, чтобы просто сидеть и общаться со своим внутренним «я» без вмешательства других, на самом деле станут сильнее в это трудное время угроз и разрушений. Те же, кто бежит от этого вызова, застрянут в старых рамках, старых увертках, старом самоуспокоении и никогда не испытают удовольствия более глубокого, более интересного путешествия. Они никогда не узнают, что эта большая жизнь, прожитая в полной мере в присутствии неопределенности, смертности и растущего количества вызовов, была предложена им, но они не проявили себя и не вышли на поле боя.

Если мы вернемся на мгновение к юнговскому определению «Бога», то поймем, что этот вирус привел нас к тому, что жестоко вторглось в наши предполагаемые миры, изменило наши сознательные планы к лучшему или худшему и перенесло нас в места, которые мы не планировали посещать. В этих местах мы сталкиваемся с чем-то большим, действительно большим, и мы должны встретить его чем-то большим, чем наши старые, безопасные, маленькие и привычные планы.

Глава третья. Кто исцеляет целителя? – Профиль раненого целителя

Сами ангелы не смогут убедить жалких и непутевых детей Земли так, как сумеет это сделать один человек, побывавший под колесами жизни.

Служить любви могут только раненые солдаты.

Торнтон Уайлдер. Ангел, возмутивший воды[30]

В каждом из нас есть раненая часть, и в каждом из нас есть исцеляющая часть. Из этих центров, знаем мы об этом или нет, рождается выбор, формируются стереотипы, и бессознательные механизмы выбора создают нашу историю. Хотя это эссе впервые было прочитано на семинаре для карегайверов[31], многие, кто не связан с этой профессией, обнаружили, что оно обращено и к ним. Разве большинство из нас не находятся в отношениях, в которых постоянно активизируются раненые части нас самих, и разве большинство из нас не находятся в отношениях, в которых мы стремимся к исцелению других? Итак, это эссе предназначено не только для терапевтов, медсестер, священнослужителей, социальных работников и т. д. Оно для всех нас: напоминание, предостережение и, возможно, помощь.

Архетип раненого целителя

Хотя труд, риск, дар и стоимость исцеления встречаются в различных историях всех культур, их мифическое происхождение восходит к исповеди Асклепия[32], греческого врача, который, основал в Эпидавре святилище для целителей, где они могли восстанавливаться и исцеляться от своих собственных ран. Об этом святилище известно немного, но то немногое, что мы знаем, говорит нам следующее. В этом убежище целитель уже избавился от людей, мест и вещей, которые были частью его растущего стресса.

Ищущие исцеления находили через сакральное пространство «инкубацию» и восстанавливали психическое равновесие.

По всей видимости, они принимали очищающие ванны – символическое возвращение к восстанавливающим силам бессознательного и архетипическому источнику нашего происхождения. Им советовали обращать внимание на свои сны как на компенсационные послания из бессознательного. Даже укусы особых неядовитых змей, которые жили в храме, были частью ритуала для пробуждения сознания и, предположительно, для исцеляющего прикосновения к бальзаму Великой Матери, как писал в своем стихотворении Д.Г. Лоуренс. Юнг много размышлял о психологии раненого целителя. На этой простой на первый взгляд схеме изображены 12 различных векторов энергии.

На высшем уровне мы видим двух людей, относящихся друг к другу осознанно, как автор и вы, читатель. Но мы оба также проявили себя такими, какие мы есть. Часть этого огромного массива данных активируется в любой момент, то есть две боковые стороны освещаются, запуская бессознательное, которое затапливает сознательного человека каким-то вариантом вопроса: «Где я был раньше?» Информация из прошлого переполняет сознание человека А или человека Б и влияет на его выбор. Это так же неизбежно возвращается в бессознательное.

Кроме того, диагональные линии указывают на то, как бессознательный материал проецируется на другого человека или ситуацию. Содержимое бессознательного может либо захлестнуть другого, искажая его реальность, либо вернуться в бессознательное. И снова вектор энергии течет в обе стороны.

И на самом глубоком уровне бессознательное одного человека влияет на бессознательное другого. Мы все знаем, что некоторые отношения по своей сути являются целительными или ятрогенными, в зависимости от того, какой материал, какой исторический сценарий послужил катализатором. Эта простая диаграмма, текущая одновременно в двенадцати направлениях, помогает объяснить исцеляющее или ранящее воздействие наших отношений, создание их паттернов и то, почему так много людей в конечном итоге оказываются в тупике повторения.

Исследуя профиль и стратегии раненого целителя, Юнг пришел к выводу, что половина любого глубинного лечения состоит в том, что целитель исследует себя и что исцеление может произойти только в том случае, если у целителя есть отношения с его/ее собственным бессознательным. Ведь «я не могу исправить в ребенке те ошибки, которые я сам все еще допускаю»[33].

Конечно, задача исцеления опасна, поскольку открывает целителю доступ к токсинам пациента, как физического, так и психологического характера. Однако «лечение дает эффект лишь тогда, когда сам врач чувствует себя задетым. Лишь „уязвленный“ исцеляет»[34].

Как мы все знаем, длительное воздействие всевозможных факторов, таких как расизм, сексизм, фанатизм, бедность и многие другие, заполняют душу человека, словно невидимый яд. Даже рутина офисной жизни может обеспечить такое постепенное отравление, как показывает Теодор Ретке в своей докомпьютерной поэме «Печаль».

Я изведал печаль карандашей,

Аккуратно лежащих в коробках,

Я знаю грусть дырокола, клея и скоросшивателей —

Боль, тоску и безродность безупречных учреждений,

Одиночество туалетов и пустоту приемных.

Обязательность кувшина и непременность тазика,

Священность авторотатора, скрепки и запятой,

Бесконечное повторение жизней, лиц и предметов.

Я видел, как сеялась пыль с высоких стен учреждений —

Тоньше тонкой муки, опаснее угольной пыли.

Невидимая почти в однообразии будней,

Она покрывала пленкой брови, ресницы, ногти,

Садилась на светлые волосы совершенно стандартных людей.[35]

В древнем искусстве шаманизма целителя иногда называли «пожирателем грехов», который помогает очистить организм от токсичных веществ, но чего это стоит шаману?

Профиль раненого целителя

Когда мы изучаем личную психологию типичного целителя, мы видим, что очень часто они выходцы из неблагополучных семей, рано узнавшие, что их «работа» заключается в попытке восстановить психологическое равновесие в семейной системе. В своей работе «Семьи, из которых родом социальные работники» Брюс Лэки отмечает, что в ходе эмпирического исследования 1577 профессиональных целителей почти три четверти из них назвали себя «ребенком, которого воспитывают, слишком ответственным членом семьи, миротворцем, хорошим ребенком, обремененным ответственностью»[36].

Наибольший процент карегайверов – выходцы из неблагополучных семей, которые, «будучи человеком, который чутко реагирует на сигналы и обладает всеми качествами хорошего, неконфликтного родителя, он испытывает недостаток базового доверия к миру и не уверен в своей способности эффективно справляться с хаосом». Поскольку ребенок действительно не может восстановить равновесие в неспокойном окружающем мире, он тем не менее будет испытывать хроническую тревогу и чувствовать себя вынужденным реагировать снова и снова, независимо от того, уместно это или нет.

Поэтому, как правило, человек ощущает «непреодолимое чувство ответственности за интрапсихический симбиоз со своей семьей». Можно добавить, что этот симбиоз естественным образом распространяется и на «человеческую семью» в дальнейшей жизни, независимо от того, является ли человек кавергейвером или нет. Например, моя коллега по университетскому городку, заведующая отделением сестринского дела, обнаружила, что 80 % ее студентов происходят из семей, где есть проблемы с алкоголем.

Лэки добавляет: «Хорошие дети видят за пределами семьи такое открытое одобрение и признание, которого не допускает их скрытая роль в семье. Они часто живут со значительным чувством вины, несмотря на свое особое положение в семье». Другими словами, бывший ребенок, каковым мы все являемся, часто действует под влиянием стыда, который, вероятно, является результатом влияния неблагополучной среды, в которой он вырос, или чувства вины за то, что ни в прошлом, ни в настоящем ему не удалось ничего исправить.

Далее Эдвард Ханна в работе «Взаимосвязь между соответствием Ложному Я и мотивацией стать профессиональным хелпером»[37][38] говорит нам, что «Ложное Я (по Винникотту[39]) сливается с идеей (призванием) помощника», поскольку «в раннем детстве он/она точно воспринимает, что он/она нужен для поддержания родительского нарциссического равновесия». Таким образом, очевидно, что как из-за давления окружающей среды, так и в угоду тщетной надежде на то, что успех сделает эту среду более дружелюбной для ребенка, он или она привлекается к спасательной операции в раннем возрасте. Более того, «когда такие дети становятся [целителями], они обычно имеют хроническое, в основном бессознательное чувство, что их используют, а также реактивные чувства права, ярости, жадности, зависти и презрения… [и] чувство вины в ответ на эти реактивные аффекты способствует пожизненной потребности возместить мнимый ущерб этим архаичным, но необходимым объектам». Почему чувство вины? Опять же, потому что я не смог исцелить эти архаичные объекты, называемые матерью и отцом. Почему правота и жадность? Потому что я пожертвовал столь многим из своей законной программы, что теперь заслуживаю вознаграждения. Почему зависть? Потому что другим легче, чем мне. А мне приходится нести это дополнительное бремя, причем незаметно. Почему презрение? Потому что я действительно выше всего этого и удивляюсь, почему все они просто не позаботятся о своей жизни вместо того, чтобы сваливать все на меня.

Эти нелогичные, но мощные фантазии возникают на основе привычного архаичного мышления ребенка и всех нас, находящихся в состоянии стресса: «Я – это мое окружение. Мое окружение – это послание мне обо мне». В книге «Контрперенос» Гарольд Сирлс делает вывод о закрытии гештальта целителя в нас: «Жизнь в основном состоит в том, что он откладывает… свою собственную индивидуализацию ради симбиотического функционирования в качестве терапевта для того или иного члена своей семьи или для всех вместе в семейном симбиозе»[40].

Юнг отмечал, что практически каждый человек носит в себе «патологический секрет» и может им управлять. Один из таких секретов может выражаться в ужасно навязчивом рефрене: «Я не смог вылечить свою семью». Я могу привести вам много-много примеров депрессии («выученная беспомощность»), гнева (угроза, обращенная вовнутрь) и выгорания измученных душ, уставших от попыток наладить жизнь, и ох как же они устали от усталости. Ужасная истина, которую должен усвоить каждый целитель, чтобы выжить, имеет решающее значение и сводит с ума: мы не можем изменить никого, кроме, возможно, самих себя. Тот день, когда человек осознает это, как написала Мэри Оливер в стихотворении «Путешествие», – это день, когда он наконец покидает дом, когда он полон решимости сделать

единственное, что ты мог сделать, —

непременно спасти

ту единственную жизнь, которую был шанс спасти.

Опасность быть раненым целителем

Расплачиваться за то, чтобы быть целителем раненых, приходится всегда, независимо от того, тратишь ли ты время на практику или придерживаешься замкнутых стратегий взаимоотношений, рефлексивных реакций, выработанных много лет назад и отточенных повторением. Эта плата включает:

1. Тревога

Тревога вызывается продолжающейся активацией нашей собственной психологической истории. (Хотя в то время это не казалось забавным, нам, студентам, проходившим обучение в Цюрихе, часто казалось, что все наши первые пациенты были посланы нам всеведущим Кураториумом, чтобы сбить нас с толку, потому что они часто имели те же самые проблемы, с которыми мы сами в то время боролись.) Такие разговоры с другими людьми, естественно, вызывают наши собственные комплексы, вездесущие сгустки истории, которые мы проносим из прошлого во все новые отношения.

А учитывая, что эти личные истории порождают аффекты, сопутствующие их порождению, раненый целитель почти всегда погружен в воды тревоги.

Активизация тревоги часто приводит к стрессу, соматическим болям и страданиям, а также к пассивному страданию или бессознательному действию.

Вот как выглядит комплекс на диаграмме:

Активация истории вызывает заряд энергии. Бессознательное быстро разбирается с историей и через фильтр личных линз идентифицирует угрозу. Эта «угроза» ставит человека перед лицом двух опасностей для выживания: подавление окружающей средой или покинутость ею – любая из них может оказаться смертельной.

Наряду с обычным механизмом переноса, учитывая, что стимул на самом деле новый, второй механизм импортирует весь диапазон реакций борьбы, бегства или замирания из нашей личной истории. Соответственно, новая ситуация нагружена энергией, привнесенной из наших психических подвалов, что часто объясняет наше поведение, о котором мы впоследствии можем пожалеть. Это также предвосхищает новый момент, потому что он теперь подшивается в ту тематическую рубрику, в которую его поместил наш придирчивый клерк из «Бюро живой истории: отдел комплексов». Учитывая, что отработка этой схемы занимает миллисекунды, мы редко осознаем ее присутствие, пока не взглянем на беспорядочный ландшафт издалека. Именно поэтому раненый целитель почти все время испытывает тревогу, хотя может совершенно не осознавать ее вмешательства в повседневную жизнь. Вот почему мы проживаем одну и ту же старую историю много, много раз. La plus ca change, la plus la meme chose[41].

2. Депрессия

Одна из центральных черт депрессии – ощущение непреодолимости ее причин, то, что терапевты называют «выученной беспомощностью». Если воспринимать депрессию буквально, то это нечто, что подавляет нас. Если мы чувствуем, что не в силах с этим справиться, логично признать, что это депрессия. По мнению студентов, изучающих классический ад, самое страшное в этой мрачной зоне то, что она вечна и из нее нет выхода. Это, а также отсутствие сервиса в номерах или кабельного телевидения, несомненно, для любого человека стало бы неприятным.

Учитывая, что чужие токсины соединяются с токсичными чертами нашей собственной истории, наша личная тьма снова активируется. И такой неизбежной она часто кажется, в частности, потому, что катализирует все архаичное поле детской беспомощности, такое знакомое, такое живучее. Почему бы переживанию выученной беспомощности, чувству, что мы навсегда привязаны к этому ужасному месту, не привести к депрессии? Только если мы сможем сознательно разорвать, по крайней мере на данный момент, на данной конкретной арене, связь между бессилием прошлого детства и гораздо большими силами мобилизованного взрослого, которым мы также являемся, мы сможем прорваться через депрессию либо к действию, либо к признанию избыточного багажа прошлого.

3. Пассивность

С депрессией тесно связан ее мрачный собрат – пассивность. Терапевты, как и большинство тех, кто осуществляет уход, не могут избавить от недугов, которые находятся в нашей компетенции. Мы снова и снова сталкиваемся со своим бессилием и часто вынуждены ждать, ждать, ждать в противовес естественному порыву решать проблемы. Терпение часто вытесняется его дальним родственником – пассивностью, вместе с сопутствующим чувством вины за то, что проблема не решена. У тех, кто час за часом сидит и слушает, как это делают терапевты, непотраченная энергия переходит внутрь тела, и накапливаются всевозможные соматические проявления. Скованность в шее, боль в верхней части плеч, напряжение в позвоночнике – все это часто является телесным проявлением заблокированных действий, сдерживаемых эмоций.

4. Отчуждение

Еще одна плата раненых целителей, будь то профессионал, член семьи или друг, – это конфиденциальность. Вы знаете это, вы сталкиваетесь с этим, вы страдаете от этого, но не можете поделиться этим. В XIX веке тех, кого мы сегодня называем терапевтами, называли «алиенистами»[42], в основном потому, что они имели дело с людьми, отчужденными от самих себя или социальных ожиданий.

Справедливо также использовать это слово для обозначения тайны, которой часто требует хорошее исцеление. Когда сами клиенты слишком часто делятся своим терапевтическим опытом с другими, накопление энергии, необходимой для преодоления проблемы, часто вытекает и рассеивается впустую. Эта работа является частной не только из соображений конфиденциальности; она частная потому, что психика сама должна участвовать в исцелении и найти для этого собственный способ. Энергии, хранящиеся в контейнере, должны накопиться и, достигнув критического состояния, запустить процесс изменений.

Это наша привилегия как карегайвейров или друзей – разделить страдания другого, и все же это увеличивает наши собственные страдания. Древний провидец Тиресий однажды сказал, что иногда мы видим то, чего не должно быть видно, и все же это должно быть видно, потому что эмоциональное присутствие, открытость и доступность критически важны для исцеляющих аспектов отношений. Мы все помним какого-нибудь врача, медсестру, терапевта или священника, который был настолько бесстрастен, что мы от него отвернулись.

Разделять и молчать – это очень важно для исцеления, но иногда это приводит к тому, что целитель чувствует отстранение от обычной жизни, которая кажется такой тривиальной, такой поверхностной и такой далекой от массы страданий вокруг. Я вспоминаю, как один коллега однажды сказал мне: «Я делаю эту работу, чтобы кто-то мог помочь мне пережить мое одиночество». Я понимаю эту позицию, и все же она чревата тем, что собственные потребности врача заменяют собой потребности клиента.

Существует древняя еврейская легенда о Ламедвовнике[43], известная также как «Тридцать шесть праведников». Идея истории заключается в том, что как бы плохо ни было на земле, Бог оставляет 36 справедливых душ, которые могут услышать и сохранить в памяти историю страдания человека. И, будучи услышанной, страдающая душа может быть уверена, что ее история была услышана Богом. Это прекрасная легенда. И хотя никогда не следует полагать, что вы – один из этих праведников, это все же стандарт, под которым можно подписаться. И хотя 36 человек недостаточно, чтобы покрыть всю базу, возможно, это число можно время от времени менять, чтобы больше нас, простых людей, могло попасть в эту компанию.

Ценой такого отчуждения может стать слишком сильное эмоциональное разделение, включая реакции подавленных чувств, слишком сильная изоляция, слишком сильное движение по спирали вниз. Оставаться открытым для чужих ран очень важно и в то же время опасно. Тем не менее существует сообщество изгнанников. И принадлежать к такому сообществу – большая честь.

Заставить раны работать

Когда меня спрашивают о моем секрете профессиональной этики, я часто в шутку отвечаю: «Ну, психическое расстройство работает на меня…» Возможно, это не совсем шутка, она близка к истине. Свои раны можно использовать на благо других. История полна примеров тех, кто поднялся из своих трудных дней и принес более глубокое осознание и стремление к общему благу. Как однажды сказал Юнг, за раной часто скрывается гениальность человека. Точка входа часто становится и точкой ускоренного осознания. Главное, чтобы человек использовал этот опыт, чтобы служить иному будущему, а не просто повторять прошлое, что происходит, если он все еще находится в тисках первоначальной травмы.

Именно поэтому психоаналитические учебные заведения настаивают на том, чтобы терапевт прошел длительный анализ, чтобы узнать больше об этих блокирующих и причинных факторах в своей собственной истории. Такой анализ, конечно, не является гарантией, но это добросовестная попытка создавать меньше проблем для других. Возможно, важнее всего то, что раны заставляют человека особенно остро осознавать определенные переживания, обращение к которым может быть целительным как для него самого, так и для других. Поэтому травмы могут стать источниками общего блага и расширенного смысла.

И все же раны могут патологизировать и отравлять работу по исцелению. Так, жертва сексуального насилия может видеть его повсюду, а его гипердиагностика иногда приводит к некоторым известным случаям недобросовестной практики. Выздоравливающие люди иногда отговаривают новичков от одновременного прохождения терапии, как будто они соперничают за душу человека. Чаще всего два человека, работающих вместе, могут впасть в совместный комплекс, так называемый folie à deux[44], неплохо ладить друг с другом и все же упустить общую картину из-за общего болезненного опыта.

Но эти страдания могут, и чаще всего так и происходит, принести целителю большую эмоциональную и когнитивную дифференциацию и рост. Короче говоря, мы учимся у наших клиентов так же, как они учатся у нас. Мы узнаем не только о том, что они могут знать в своей отдельной жизни, но и о том, как могут происходить различные пути исцеления, которые помогают обеим сторонам. Юнг был совершенно убежден, что в своей основе терапия – это работа двух увлеченных людей над одними и теми же экзистенциальными проблемами. Варясь в одном котле с кем-то, человек обязан взглянуть и на себя.

Всегда полезно задать себе вопрос: «Что бы я делал со своей жизнью, если бы не эта рана?» Возможно, кому-то богами было предначертано стать резчиком по дереву или певцом в стиле кантри-энд-вестерн, а не втягиваться в токсичную и миазматическую сферу ухода за больными. Этот вопрос может привести и приводил некоторых вдумчивых коллег к тому, что они через много лет уходили из профессии и возвращались к нереализованному таланту. Что эта история заставляет меня делать и от чего она меня удерживает? Эти два вопроса заставили многих людей, имеющих хорошую работу, узнать, что в далекой области для них есть еще лучшая работа. Как сказал Юнг, иногда хорошее становится врагом лучшего.

Почему стоит заниматься помогающими профессиями?

Среди студентов Института Юнга в Цюрихе в былые времена ходили слухи, что на вопрос «Почему вы хотите стать юнгианским аналитиком?» никогда не следует отвечать: «Потому что я хочу помогать людям». Конечно, желание помогать людям – это неплохо, но при более глубоком изучении вопроса выясняется, что человек начинает с того, что стремится исцелить самого себя. Фантазия о том, что можно исцелить другого, считается надувательством, высокомерием, учитывая, что в первую очередь мы должны исцелить самих себя. Помощь другим – это вторичный этап, который всегда зависит от правильных отношений с собственной душой.

Когда в 1970-х годах мне задали этот вопрос на одном из первых интервью, я, кажется, пробормотал что-то вроде того, что эта работа – лучший способ разобраться в собственном душевном хаосе и страданиях. В то время я не планировал покидать уютный академический мир, чтобы отправиться в мир бесконечных человеческих страданий. Но в ходе анализа я понял, что отчасти любовь к академическим кругам была моим собственным способом избежать того, что болит у меня внутри. Башня из слоновой кости и все такое. В дальнейшем, когда я метался между работой в закрытом отделении для душевнобольных в государственной психиатрической больнице и в хорошо обустроенном кампусе, я понял, что разговоры в первом были более реальными и глубокими, чем в последнем. Медленно, в течение нескольких лет, происходил сдвиг, и постепенно он становился все более правильным. Хотя мне нравилось преподавать и я до сих пор продолжаю это делать (отсюда эта книга и другие), я возвращался к своему истинному призванию после нескольких лет двойственности и избегания. Призвание происходит от слова vocatus – быть призванным. Мы можем не хотеть быть призванными, но все мы к чему-то призваны, и, как и в случае с Даймоном, лучше откликнуться, чем бежать. Художники, которые следуют своему пути, не «выбирают» быть художниками перед лицом страданий, неуверенности, неудач, обнищания и культурной маргинализации, но настоящие художники служат призванию.

Хотя в течение жизни у нас может быть несколько призваний, каждое из которых отвечает нашим интересам, талантам, ситуациям, призыв всегда присутствует, даже когда он теряется в какофонии внешних требований и внутренней срочности. По этой причине некоторые из моих коллег оставили работу, и было правильно, что они ответили на этот новый призыв. Это было не выгорание, а скорее пробуждение души, ищущей новые моря для плавания.

Поэтому закономерно возникает сопутствующий вопрос: «Как раненый целитель занимается самоисцелением?» Я рад, что вы задали этот вопрос.

Самоисцеление

Ницше однажды спросил: кто научит учителя? Вот и мы возвращаемся к этому вопросу: кто исцелит целителя? Вот несколько мыслей на эту тему, которые вы можете рассмотреть.

Неудивительно, что я благосклонно отношусь к каждому желающему заняться личной терапией, включая время от времени и терапевтов. Помните, что этимология слова «терапия» означает «слушать, обращать внимание, посещать, служить». Значит, психотерапия – это внимание к собственной душе, служение ей – что в этом может быть плохого? Основная цель терапии – вести постоянный диалог о смысле своего путешествия, задавая такие вопросы, как:

1. Каковы мои шаблоны, особенно саморазрушительные? Какие комплексы, скопления энергии в моей истории, создают эти шаблоны? Что они заставляют меня делать и от чего удерживают?

2. Что всегда тянуло меня за рукав, просило у меня признания и даже сейчас желает быть почитаемым и жить в этом мире? Что хочет войти в мир через меня, а не то, что мир хочет от меня?

Конечно, формальная терапия нужна или подходит не всем. И в наши дни порой трудно найти терапевта, который сам прошел этот путь и поэтому может погрузиться в эти глубины вместе с вами. Но, и это важное «но», все равно нужно задавать эти вопросы самому себе. Иногда полезно задать их другому и получить ответ, который поможет нам увидеть себя со стороны, но если это невозможно, то, по крайней мере, задавание вопросов самому себе приведет к большему в жизни, чем если бы управление ею было предоставлено рутине и комплексам.

Аналитики, с которыми я работал в Цюрихе, отличались тем, что они, мудрые старики, прожившие свою жизнь со всеми ее превратностями, не были болтливыми, наивными или стандартными. Также они прожили свою жизнь со страстью. Если вспомнить, что passio в переводе с латыни означает «страдание», то это означает участие в чем-то, что человек чувствует так сильно, что это причиняет боль, но в этом участии есть большой смысл. У большинства из них были и альтернативные интересы: садоводство, искусство, музыка, скульптура, спорт и тому подобное. Они были любознательны, многогранны и имели жизнь вне работы. Как отмечал Юнг, нельзя увести клиента дальше, чем он сам прошел. Таким образом, у них должна быть своя жизнь, прежде чем они могли взглянуть на жизнь другого человека с определенной долей дистанции, вовлеченности и страсти.

Любой раненый целитель должен продолжать пересматривать свое путешествие не только с помощью терапии, но и медитации, активного воображения, работы со снами, работы с телом, а также постоянного изучения и размышления о смысле нашего погружения в огромный океан тайн, в котором мы плаваем. Любопытство – наш лучший проводник, а также открытый разум и сердце, открытое для открытий.

Любой раненый целитель, терапевт, да и любой из нас, должен разработать ритуалы «разгрузки» или «очищения». Если мы поглощаем токсичный материал в нашей работе, в наших отношениях, что нас исцеляет, что нас освобождает? Я думаю, что каждый человек должен найти жизнь вне работы через спорт, работу с телом, медитацию, музыку или что-то еще, что приводит другую часть психики на передний план и таким образом компенсирует беспокойство и стресс от работы. Откровенно говоря, я никогда не читаю труды по психологии как таковой, а скорее историю и иногда шпионские романы. Можно многому научиться, читая, и то, что человек узнает, возвращает его к работе обновленным и более информированным.

В конце концов, любой «целитель» выживет, только признав свои границы и границы наших различных «наук». Люди из «12 шагов» и буддисты пришли к этому раньше многих из нас. Первая группа говорит: «Отпусти и позволь Богу», что означает: «Ты не можешь это исправить. Перестань сходить с ума, думая, что можешь. Эта работа оплачивается на несколько уровней выше твоей».

А буддисты тысячелетиями напоминали нам, что главная причина человеческих страданий кроется в фантазии эго о суверенитете. Чем больше оно желает контролировать ситуацию, тем больше жизнь уклоняется от его программы. Недавняя пандемия – прекрасный пример этого заблуждения. Самые лучшие системы в мире дали сбой, часто осложненный человеческой патологией, но под этим скрывается ужасное величие природы, которая делает свое дело. Поэтому буддизм призывает нас не подталкивать реку, а плыть по течению и стремиться, насколько это возможно, жить в гармонии с дао природы.

И наконец, что, возможно, важнее всего: необходимо восстановить или заново вспомнить причастность этого всего великой тайне. Мы здесь ненадолго, и, хотя мы полны больших желаний, наши инструменты ограничены. Чем больше мы просто сидим и размышляем, смотрим на звезды над головой или на огромные созвездия, кружащиеся внутри каждого из нас, и наслаждаемся видом, нашим кратким мгновением в этом бесконечном спектакле до нас и после нас, тем более полноценными мы чувствуем себя здесь.

Раненый целитель приносит в этот мир много добра. Но наши силы глубоко ограничены. Бегство от этого призыва – это бегство от самой жизни, а чрезмерное отождествление себя со своей работой само по себе является патологией.

Как принять страдания другого, придерживаясь собственной программы роста и быть свидетелем, – это постоянный вызов. Раненый целитель в каждом из нас просит более осознанно, более энергично участвовать в этой работе, но он также хочет, чтобы мы проявляли больше сострадания к тому в нас самих, что так сильно болит. Если мы забудем об этом, то не сможем быть полезными и для других.

Глава четвертая. О психологии комедии: над нами ли эта шутка?

Тайный источник юмора – не в радости, а в грусти; на небесах юмора нет.

Марк Твен

Проглоти утром жабу, и до конца дня ты не встретишь ничего более отвратительного.

Николя Шамфор

По дороге на кладбище произошла забавная вещь. После ужаса, рыданий и скорби кто-то рассмеялся. (Однажды у меня была пожилая клиентка, которая часто говорила мне: «Дорогой, я такая старая, что даже не покупаю теперь зеленые бананы».) Это самый безумный из парадоксов: животное, которым мы являемся, обладает сознанием, через которое мы можем принести в мир столько даров и проклятий, и все же высший дар/проклятие сознания – это осознание своей преходящей природы, наш стремительный полет к уничтожению. Как сказал Гораций Уолпол, «Жизнь – трагедия для тех, кто чувствует, и комедия для тех, кто думает». Так что идем дальше.

Но позвольте мне начать с истории. Два человека едят друг друга. Не очень аппетитная история, верно? Но если я скажу, что два каннибала едят клоуна, мы перейдем на другую территорию. И когда один из них делает паузу и говорит: «Эй, чувствуете что-то смешное?», у нас выходит шутка. Что только что произошло? Сначала вы почувствовали дрожь, кратковременное содрогание от этого образа, тревогу, а затем парадокс от того, что вы едите: о, клоун. Что-то «смешное», – и напряжение снято, и даже ужасное разрешено, нивелировано, сведено к приемлемому. И освобождение от этого напряжения – смех, который рождается внутри нас.

Некоторые из вас не смеялись над этой шуткой, я вижу. Как и моя жена, которую я ежедневно мучаю шутками: шутки про отца, плохие шутки, меташутки и многое другое. Чем хуже, тем лучше. Однажды она сказала: «Отношения – это когда у тебя есть один особенный человек, которого можно раздражать очень долгое время». Думаю, она пошутила, но если нет, то я стараюсь каждый день раздражать ее шуткой-другой. Что такое меташутка, спросите вы? Ну, священник, раввин и буддист заходят в бар, и бармен говорит: «Эй, это что, шутка какая-то?» (Хотите смейтесь, хотите нет.) Это меташутка, потому что возникает напряжение между описанной ситуацией и давней традицией шуток, объединяющих поджанры шуток про бар и священнослужителей. Бар – это сцена, в которой мета (греч. «над», «запредельный», «пересекающий») соединяет жанры, связывает обыденное с трансцендентным. Итак, напряжение снимает бармен, который позволяет двум кадрам совместиться, а затем отпускает их с помощью смеха. (Теперь вы можете смеяться.)

Является ли комедия разновидностью трагедии, как полагает Твен? Три пожилых человека говорят о своих последних желаниях на смертном одре. Первый говорит: «Мое последнее желание – чтобы вся моя семья была рядом, чтобы в конце мы были вместе». Второй говорит: «Мое последнее желание – чтобы весь народ оплакивал мою кончину». Третий говорит: «Мое последнее желание – чтобы кто-то подошел к гробу и сказал: „Эй, смотрите! Он еще шевелится…“» Роберт Фрост размышлял над иронией наших экзистенциальных абсурдов и написал в остроумном двустишии: «Прости, Господи, мою маленькую шутку над тобой, / И я прощу Твою большую шутку надо мной». Как говорят, последними словами Оскара Уайльда были: «Либо обои, либо я. Один из нас должен уйти». Если он этого не говорил, то это достаточно по-уайльдовски, чтобы быть правдой.

Откуда взялись понятия комедии, трагедии и юмора, спросите вы? Ну, комедия происходит от греческого komos[45], что означает «деревня». Таким образом, комедия, как в «Божественной комедии»[46] Данте, означает «из деревни», то есть на вульгарном языке, ритуально и непосредственно оттуда, где люди действительно живут. Трагедия происходит от греческой «козлиной песни», возникшей в результате традиционных церемоний в честь умирающего/возрождающегося бога Диониса. (Поскольку это эссе не о трагедии, в этот раз мы не будем ее рассматривать.) Юмор происходит от средневекового/ренессансного физиологического представления о характере и типологии личности человека, возникающих из относительных смесей четырех жидкостей, называемых «юморами». Так, в пьесе Бена Джонсона «Каждый человек в своем юморе» (1598) изображены комические примеры типов личности, возникающих в результате преобладания этих юморов: слишком много черной желчи вызывает меланхолию или депрессию; желтая желчь – желчность, зажатость; красная желчь – холеру или гнев; а флегма – флегматичность или летаргию. Эта типология просуществовала много десятилетий, даже столетий, и помогла объяснить наши разнообразные ориентации в мире и различные настроения.

Точно так же архетипический образ Шута (Дурака) – это переосознание потребности в некоторой энергии, чтобы опрокинуть телегу с яблоками, быть носителем ценностей контркультуры любой эпохи. Шут у Шекспира и в других произведениях, как правило, единственный, кому удается избежать наказания, высказав компенсирующую правду. Так, Шут Лира, по сути, говорит Лиру, кто дурак в королевстве – тот, кто не знает разницы между нарциссическим голодом и любовью, и ему это сходит с рук, потому что он дурак. С дураком связан архетип Трикстера. Он встречается в каждой культуре и следит за тем, чтобы все не стало слишком шаблонным и предсказуемым. Он заставляет нас забыть ключи от машины, когда мы думаем, что управляем жизнью. Он напоминает, слишком поздно, конечно, что дьявол кроется в деталях. Все эти энергии, эти воплощения в виде архетипических персонажей служат нам напоминанием о силе комедии низводить раздутые вещи до их скромного человеческого места. Какими бы важными мы себя ни считали, боги припрятали банановую кожуру, которая ждет именно нас.

Раз уж мы серьезно относимся к смеху, позвольте мне представить семь идей о том, как комедия действует на нас, социально и психологически.

1. Основная функция комедии заключается в способности удерживать на мгновение напряжение нашего опыта и безопасно снимать это напряжение через выброс эмоций, известный как смех. Впрочем, с тем же успехом мы могли бы снять это напряжение первобытным криком. У нас есть записи Аристотеля к его лекциям о трагедии, где он описывает благотворный эффект, возникающий, когда человек высвобождает подавленные эмоции, которые в противном случае могли бы породить патологию. Способность зрителя отождествлять себя со страданиями главного героя и в то же время переживать через эстетическое событие катарсис, избавление от токсичных аффектов – часть системы саморегуляции нашей психики.

Подобно трагическому видению, комическое упивается травмой, лишениями, страхом и конечным уничтожением человеческой жизни. (Комедийная разрядка напряжения, вероятно, также рассматривалась Аристотелем, но мы утратили эту работу.) Но трагедия и комедия по праву являются параллельными образами театра, потому что обе выражают наше удивление и ужас перед дилеммами человеческого опыта и возможное снятие напряжения через изгнание аффекта. После такого очищения мы чувствуем себя лучше… в некоторой степени.

Шотландский исследователь проследил неврологический эффект комедии и выяснил, что смех включает в себя ряд сложных взаимодействий. А люди с повреждениями лобных отделов правого полушария мозга не находят шутки смешными. (Предупреждаем, если вам не нравятся шутки в этом эссе.)

2. Чувство юмора помогает нам переосмыслить свой опыт, взглянуть на свою жизнь по-другому. У тех, кто живет в условиях ковидных ограничений, появился какой-то удивительный юмор. Смех – это не только механизм преодоления трудностей и эмоциональная разрядка, он помогает взглянуть на свою жизнь с другой стороны.

Приходит парень к врачу и говорит: «Когда я прикасаюсь к голове, она болит. Когда я прикасаюсь к колену, оно болит. Когда я прикасаюсь к спине, она болит». Доктор осматривает его и говорит: «Я знаю, в чем твоя проблема – у тебя сломан палец!» Иногда юмор помогает нам взглянуть на мир под другим углом и тем самым расширяет кругозор. Итак, этот парень заблудился в пустыне. Наконец, в конце своего пути он видит придорожный киоск. Он думает, что сможет купить там воды, но там продают только галстуки. Он кричит продавцу, что ему нужна вода, а не галстук. Он ползет дальше, уже совсем измученный, и вот он приходит к прекрасному оазису с фонтанами, полными воды. Когда он, наконец, подходит к входу, выбиваясь из сил, охранник говорит: «Простите, сэр, но, чтобы войти сюда, вам нужен галстук».

3. Комедия помогает преодолеть жизненные неурядицы, в мире, где царит абсурд, превалирует «уловка 22», а закон Мерфи поддерживается высшими судебными инстанциями страны. Парень приходит забирать свою машину и спрашивает, починили ли ему тормоза. Механик отвечает: «Извините, мы не смогли этого сделать, но мы сделали ваш гудок громче». Девушка из провинции заходит в калифорнийскую библиотеку и очень громко говорит: «Я бы хотела биг-мак с сыром». «Ш-ш-ш-ш, – говорит женщина за стойкой, – это же библиотека!» «Хорошо, – шепчет девушка, – а можно мне картошку фри?» (Та-дам…)

4. Комедия часто сдувает напряжение, напоминает об элементарных ограничениях нашего человеческого состояния. Стивен Райт сказал, что планирует жить вечно: «Пока все хорошо». Классический случай падения – это высокомерный человек в шляпе, поскользнувшийся на банановой кожуре, что-то вроде этого ждет каждого из нас. Напряжение снято, природное равновесие достигнуто. Наиболее серьезно к этому образу относились теологи прошлого, которые называли его, естественно, «грехопадением». Дама спрашивает врача, серьезен ли ее случай, и тот отвечает: «Боюсь, что да, мэм». – «Я хотела бы услышать второе мнение», – возражает она. «Ну… я также думаю, что вы уродливы», – говорит он. Всякий раз, когда человек забирается слишком высоко, боги замечают это, вводят закон энантиодромии[47], и наступает Падение. Местный красавчик хвастается, что собрал пазл меньше чем за месяц, тем более что на коробке было написано «для детей 3–5 лет».

5. Комедия так часто зависит от метафорического инструмента, которым мы владеем, чтобы помочь нам установить связь с необъяснимым, таким как боги, или понять, как высокое и низкое на самом деле являются аспектами одного и того же. С помощью метафоры мы можем разглядеть тайные связи, которые соединяют разрозненные вещи. Так, Билли Коллинз в стихотворении воздает должное своему псу Дхарме, рассказывая о его абсолютной верности, скромности и небольших потребностях. В конце он восхваляет Дхарму за его преданность, однако это восхищение омрачается повседневным недостойным поведением: воровством кошачьей еды и почитанием поэта как божества.

6. Комедия также иногда помогает нам выразить невыразимое, запретное, подавленное. Юнг, который был известен своим великолепным чувством юмора, никогда не писал о комедии. В 1905 году мрачный Фрейд написал книгу «Остроумие и его отношение к бессознательному». В этой работе он отметил, что юмор часто бывает жестоким, язвительным, фанатичным, похотливым и тому подобным – все это вытекает из подавления, все это выражение запретного. Как и сны, шутки используют механизмы сжатия, вытеснения, двойного смысла и так далее. Как и сны, шутки позволяют запретному, подавленному высказаться и тем самым, возможно, менее патогенны, чем монстры подавленного аффекта. Уильям Блейк, поэт XIX века, отметил цену подавления, гиперболически сказав: «Лучше убить младенца в колыбели, чем лелеять несбыточные желания».

Шутки могут быть непристойными, пошлыми, сексистскими, и если кто-то обижается, то это значит, что подшучивают над ним, потому что он не понимает шуток. Когда я учился в колледже, мне посчастливилось иметь соседа по комнате из Кореи, моего «сеульского товарища», как я его называл. Однажды кто-то сказал, что ему нужно сходить в сортир, а Ён Бэ как раз узнал, что другого студента зовут Джон. Он соединил их вместе и упал на пол от смеха[48]. Он не мог поверить, что родители могут назвать своего ребенка «Cортир» на любом языке. Вообще-то это старая шутка. В «Троиле и Крессиде» Шекспира, чью аудиторию называли то «приземленными», то «грошовыми вонючками», греческого героя Аякса часто называют А-Джейксом[49]. Да, ходить на Джейкса тогда было одно и то же. Настоящий елизаветинский удар по колену!

Одна из прелестей Нью-Джерси в том, что у его жителей достаточно чувства собственного достоинства и чувства юмора, чтобы смеяться над собой, в отличие от некоторых других регионов страны, которые я мог бы назвать. (Ты знаешь, кто ты, Одинокая Звезда.) «Так сколько членов профсоюза из Ньюарка нужно, чтобы поменять лампочку?» – «Двенадцать. У вас есть с этим проблемы?» Ладно, Техас, тебе тоже достанется. Две студентки сидят рядом друг с другом в самолете Southwest, рейс из Хьюстона в Вашингтон. Девушка из Хьюстона, будучи дружелюбной, спрашивает: «Так вы откуда?» Восточный житель отвечает: «Из места, где мы не заканчиваем предложения предлогами». Девушка из Хьюстона задумалась на мгновение, а потом говорит: «Так откуда ты, идиотка?» Однажды я получил открытку с на которой два фрейдиста говорили друг другу: «Hello…» «Hello…» Внутри каждый из них думает: «Интересно, что он имел в виду?» Или сколько юнгианцев нужно, чтобы ездить на лекции Юнговского общества? Двое: один – чтобы вести машину, другой – чтобы указать, где водитель пропустил поворот. (Спасибо, Дэвид.)

Комики от Ленни Брюса до Ричарда Прайора, от Криса Рока до Тревора Ноа могут разрушить бастионы расизма. Сексизм тоже становится смешным. Дэйв Барри замечает, что «есть две теории о том, как спорить с женщинами. Ни одна из них не работает». А комедианты парируют: «Что значит, когда мужчина лежит в вашей постели, задыхаясь, и зовет вас по имени? Вы недостаточно долго удерживали подушку!» И «Почему для оплодотворения одной яйцеклетки требуется 100 миллионов сперматозоидов? Потому что ни один не остановится и не спросит дорогу».

Юмор также может воздействовать на вегетативную систему скатологией[50]. Мой друг Мартин из Лондона рассказал мне курьезную историю о том, как Черчилль был в туалете в палате общин. Кто-то, не зная, что Черчилль занят, послал секретаря, чтобы он передал ему сообщение. Секретарь нашел его в уборной и, исполняя свои обязанности, передал Черчиллю, что лорд-хранитель Малой печати хочет потолковать с ним о проблемах в парламенте. Черчиллю это не очень понравилось, и он крикнул в ответ: «Скажите лорду-хранителю Малой печати, что я запечатан в туалете и я могу иметь дело только с одним дерьмом зараз».

Все мы знаем, что мимикрия и сатира могут быть очень действенным способом заработать очки. Многие редакционные карикатуры опираются на юмор, чтобы уничтожить оппозицию. Быть осмеянным – это лучшее лечение для надутых, самонадеянных людей.

7. Комедия также может олицетворять свет человеческого духа в самые темные времена. Несколько лет назад я читал энциклопедию еврейского юмора, и да, там была целая глава, посвященная юмору в концлагере. Как, должно быть, тускло мерцал там дух, но он никогда не угасал. Во время нацистской оккупации Голландии еды не хватало. Солдат-оккупант спрашивает голландского фермера: «Чем вы кормите свою лошадь?», надеясь заманить его в ловушку и заставить раскрыть секретный тайник с кукурузой или овсом. Фермер отвечает: «Я просто даю ей пару гульденов, и она идет и берет то, что хочет».

Сатира, ирония, каламбур и пародия – это комедийные формы, обладающие критическим потенциалом и часто служащие весьма эффективными инструментами критики. Джонатану Свифту многое сошло с рук, когда он выступил против репрессивной политики Британской империи в Ирландии, написав намеренно дикое «Скромное предложение», в котором предположил, что экономические аппетиты Англии и ирландскую бедность можно примирить, если ирландцы будут продавать своих младенцев для употребления в пищу представителями высших слоев английского общества. (Невольно задумываешься, не отсюда ли мы взяли выражение «крестьянин под стеклянным колпаком» или «как бедные дети попадают в хорошие семьи». Простите.)

В конечном счете сатира, ирония и пародия способны демократизировать, опустить возомнивших о себе до нужного уровня, ослабить власть имущих и напомнить им, что они не всесильны. Как заметил один француз, тираны могут победить противостоящие им армии, но они бессильны перед насмешкой. Какие властители действительно способны принять устрашающую позу, когда над ними смеются? Если бы немцы могли смеяться над позой Гитлера или если бы у Муссолини был выпяченный подбородок, многие из нас остались бы в живых. Кто может забыть великолепных британцев, которые приветствовали президента Соединенных Штатов дирижаблем с изображением Трампа-младенца? Остроумие, кстати, происходит от немецкого wissen, (Weisheit – мудрость) «знать». Таким образом, остроумный человек – это, как правило, образованный человек, который с помощью юмора или язвительной сатиры может сделать мудрое замечание.

А каламбуры… ну я сомневаюсь. Уважаемый доктор Сэмюэл Джонсон однажды сказал: «Тот, кто каламбурит, с таким же успехом может cрезать кошелек». Это серьезная угроза. Срезавший кошелек – это вор, срезавший с пояса чей-то мешочек с монетами, наказанием за это было повешение на Тайбернском холме, месте казни. Так что вы можете понять мое нежелание. И все, чего я хотел от доброго доктора, – это чтобы с ним случился какой-нибудь каламбур. Но мое волнение уменьшилось после того, как клоун открыл передо мной дверь, и я подумал: «Это очень милый Шут».

Один из парадоксов каламбуров заключается в том, что они требуют воображаемого скачка, иногда блестящего соединения противоположностей, и часто заканчиваются стоном, когда обнаруживается труд, затраченный на создание этой связи. Когда современный поэт Алан Тейт пишет: «Мы – веки поверженных пещер», мы не стонем, но пытаемся понять, куда он клонит. Его строка работает в стихотворении, преодолевая огромный разрыв между образами, то, что в XVII веке «поэты-метафизики» называли конструкцией «conceits»[51], – но неудачный каламбур вызывает насмешку. Но и то и другое соединяет противоположности, связывает разрозненное и открывает скрывающееся за этим тайное единство.

Так что, несомненно, комедия должна выполнять какую-то ценную функцию в нашей психодуховной жизни.

Необходимость преодолеть претенциозность, нивелировать завышенное, напомнить любому из нас о наших пределах служит признанием того, что время от времени человеческое эго необходимо возвращать к более уважительным отношениям с Дао вещей. Шутка всегда над нами, и когда мы впечатлены собственным великолепием, она – один из лучших источников, чтобы вспомнить о важном.

Существует старая легенда о том, что в «Книге жизни» чередуются страницы трагедии и комедии. Как сообщается, однажды книгу нашли и заметили, что читатель торопливо перелистывает страницы, чтобы узнать, каким окажется последнее слово. Но когда он дошел до последней страницы, наклонился, на его лице отразилась гримаса, а по щекам потекли слезы, и наблюдатели не смогли понять, смеется он или плачет.

Мы должны помнить, что под нашей кожей скрывается скелет, но я думаю, что среди двухсот с лишним костей есть одна, которая называется костью смеха. Самым забавным человеком, которого я когда-либо встречал, был мой сын Тим. Наряду с многочисленными пародиями на творчество отца он предупреждал меня, чтобы я был вежлив с ним, потому что именно он будет выбирать мне дом престарелых. Точно так же я должен быть вежлив, потому что именно он будет решать, когда выдернуть вилку из розетки. Я поспешил предупредить его, что сильная простуда или даже плохая прическа не относятся к числу признаков терминальной стадии. Настоящая же шутка заключалась в том, что именно я был тем, кто предал его прах земле на холме с видом на Санта-Фе. Вот так.

Так, ладно, еще по одной. Парень приводит в бар собаку и говорит бармену: «У меня есть говорящая собака». – «Да ну…» – отвечает бармен. «Задайте ей вопрос и, если она ответит правильно, налейте мне пива». – «О’кей, – говорит бармен, указывая вниз, – это пол, а что это там наверху?» Собака смотрит некоторое время и говорит: «Ру-у-у-у-уф-ф, ру-у-у-у-уф-ф»[52]. «Обманщик!» – кричит бармен. «Попробуйте еще раз». «Хорошо, кто был величайшим бейсболистом всех времен?» Собака немного подумала и отвечает: «Ру-уф-ф-ф, ру-уф-ф-ф». Бармен вышвыривает их обоих на улицу. Собака говорит хозяину: «Нужно было сказать Ди Маджо?»[53]

Глава пятая. Пермутации желаний

Невроз – это оскорбленный бог.

К. Г. Юнг

Да и огонь божества днем и ночью всех нас

Знай подбивает. Так вверься открытому миру,

Собственное ищи, пусть даже оно далеко.

Фридрих Гёльдерлин. Хлеб и вино[54]

Недавно я проводил терапию с женщиной бизнес-консультантом, которая чувствовала, что перешла профессиональную границу в отношениях со своей более молодой клиенткой. Последняя рассказывала о том, как она жила в отношениях без любви и секса с человеком, у которого были значительные трудности с выполнением супружеских обязанностей. Они не занимались любовью уже несколько месяцев. Моя клиентка рассказала, как она убеждала ее порвать с нынешним несчастьем и воссоединиться с мужчиной, которого та любила и который, как она знала, любил ее. «Мне было стыдно рассказывать ей, что когда-то я сама прожила в бесполом браке 30 лет, но я не могла остаться в стороне и смотреть, как она живет такой же жизнью». Она задавалась вопросом, что заставило ее вмешаться в личную жизнь своего клиента, даже если она видела, что та совершает ошибку, которую она сама совершила десятилетия назад.

Прежде чем думать, что все дело в сексе, нужно вспомнить, что иногда секс – это не про секс, хотя он всегда есть, даже когда его нет. Моя клиентка рассказала о том, о чем в последние годы мне сообщало значительное число клиентов. Многих из них приучили к мысли, что секс не так уж важен, что они должны честно исполнять обязанности и что они каким-то образом, несомненно, сами виноваты. Мы говорим о том, что можно назвать «расстройствами желания». Хотя степень желания у каждого человека разная, отсутствие или ослабление желания имеет психолого-гигиеническое и духовное значение, поскольку именно желание в наибольшей степени выражает жизненную силу. Если мы обнаруживаем нарушения других элементарных функций, например еды и сна, то относимся к ним серьезно с клинической точки зрения. Конечно, мы помним, что в классическом представлении Эроса описывали то как старейшего из богов, обеспечивающего основу самого бытия, то как самого молодого, поскольку он обновляется каждое мгновение. Бледные портреты изнеженного Купидона со свисающим подгузником вряд ли соответствуют грубой силе желания, даже если вспомнить, что все стрелы причиняют боль, когда вонзаются в нашу собственную плоть.

Фрейд, конечно, вернул нас и нашу эпоху к глубокому понимаю того, что нами движет желание. Бесспорно, мы – животные, ищущие удовольствия и избегающие боли. Когда первичные желания блокируются или тщательно охраняются культурными запретами, желание уходит в подполье, в тело, в проекции, в замещающие сублимации. Но, как обратил внимание Юнг, мы также животные, создающие символы, и эти пермутации желания представляют большие различия между душой (psyche) и телом (soma). В своей эпохальной книге «Символы трансформации», опубликованной в 1912 году, Юнг показал, что либидо – это не просто биологическое влечение; это движущая сила нашего психодуховного развития, пермутации которой обеспечивают обширный спектр наших культурных форм. (Вспомните образное выражение давшего обет безбрачия викторианского священника Джерарда Мэнли Хопкинса в его работе «Эта природа – гераклитов огонь и утешение воскресения».) Так неужели жажда теплых объятий ближнего ничем не отличается от жажды общения с Богом? Спросите Джона Донна, написавшего самые эротичные стихи о богопочитании[55], или Терезу Авильскую, которую Джан Лоренцо Бернини изобразил в оргазмическом экстазе. Или вспомните Блейка, который спрашивал:

Что мужи от жён хотели?

Быть довольными в постели.

Жёны что всегда хотели?

Быть довольными в постели.[56]

В этимологии наших слов скрыты изначальные представления, радикальная вовлеченность в чудо и полную ужаса тайну. Встречаясь с божественностью Зевса, человек испытывает совершенное изумление от «озарения». Дело не в том, что Зевс – солнечное божество, а в том, что удивление от встречи с его могуществом превосходит все сознательные категории, подобно тому как человек стоит в темноте и его заливает громоподобный рассвет, появляющийся из черноты, – опыт «озарения». Итак, этимология слова «желание» происходит от латинского desiderare, «стремиться к чему-то», производного от de sidere, «звезд». Таким образом, расстройства желания возникают из-за того, что мы теряем звезды, а именно некую звездную точку, по которой можно определить наш курс и составить карту нашего путешествия. Как мореплавателям в море Эроса, нам всем нужна эта звезда, чтобы вести нас, чтобы мы не сбились с пути и не стали жертвой чудовищ морских глубин – с разными названиями «депрессия», «отчаяние», «уныние», – которые могут случайно поглотить нас.

В старом английском lust – «желание и удовольствие»; от немецкого Lust – «желание», lustig – «комичный», затем lascivious – «сладострастный», «похотливый», а также cupidity – «алчность», особенно в отношении богатства, и происходит от латинского Cupīdō – «страстное желание». (Вспомните как эротично поет Салли Боулз в мюзикле «Кабаре» песню о деньгах.) Точно так же поклонение богине Венере становится venery – «венерическим» и venereal – «похотливым», а также порождает concupiscence – «вожделение». (Святой Августин молится об избавлении от угрызений совести, «но не сейчас», – добавляет он. Очевидно, он мучительно метался между конкурирующими божествами. Отец ранней церкви Ориген оскопляет себя[57], думая, что отрезанный орган больше не будет думать через него, хотя воображение не имеет ограничений в органах и быстро возобновляет свои убедительные и сбивающие с толку фантазии.

От французского appetence – «влечение» мы получаем аппетит. А от греческого α- без-, не- + ὄρεξις «позыв к еде, аппетит» мы получаем то расстройство желания, которое мы называем anorexia (анорексией). Так что же во времена относительного изобилия приводит к потере желания? В «Записках из подполья», первой большой работе по глубинной психологии, Федор Достоевский утверждает, что сердце и душа современного человека постепенно подавляются нашим отрывом от инстинктов и подчинением массовым идеологиям, таким как «прогресс», которые путают смысл с материальными удобствами. В таком мире у нас есть только извращенный эрос, способность показать язык господствующим, доминирующим ценностям и каждый день доказывать, что мы не запрограммированы, как клавиши фортепиано, на один и тот же аккорд при каждом ударе.

Почему так много людей проживает жизни, лишенные страсти? Почему так много отношений строятся не на любви, а на привычке? И почему мы так часто подходим к последней черте с сердцами, не испытавшими всю полноту возможных чувств? Мы – сумма наших историй и в то же время нечто большее. Вспоминаю недавний разговор с человеком, живущим в бесстрастном браке и бесчувственной жизни: «И вы, и ваш муж искренне проживаете свои сценарии, вы оба. Он принял свою мужскую историю, согласно которой он должен быть успешным – зарабатывать деньги, жить за городом, покупать вам безделушки, производить на свет потомство, по крайней мере двух детей. Вы прожили свою – удачно вышли замуж, произвели на свет потомство, занимались благотворительностью, и все пошло туда, куда должно было пойти. Почему же тогда у вас роман, и почему он так опустошен, получив повышение, за которое боролся все эти годы?» Под его сознательной жизнью что-то более глубокое знает и находит эти трофеи пустыми; под ее сознательной жизнью что-то более глубокое знает и находит эти достижения пустыми. Каждый из них стремился к «успешной» жизни, каждый достиг всего, к чему стремился, и оба оказались в пустоте.

Когда Юнг определил невроз как страдание души, которая не нашла своего смысла, он описал эту группу хороших людей. Каждый из них страдает от отсутствия подлинности, и их преследуют муки непрожитой жизни. Желания не исполняются, когда их подавляют, мешают им или отклоняют ради тривиальных целей. Эта история не закончится ни хорошо, ни легко. Они останутся вместе и будут вести тривиальную жизнь; или разойдутся и займутся другими делами. А может быть, один или оба придут в себя и рискнут начать более полную и опасную жизнь. В конце концов, passio – «страдание» в переводе с латыни, а уж в какой форме оно проявится, зависит только от нас. Страдания мы получим в любом случае.

Очевидно, что сквозь нас проходят и другие сюжеты, невидимые энергетические потоки, которые управляют нами и формируют наши истории: генетические истории, архетипические истории и усвоенные послания из наших случайных историй, более известные как комплексы. У нас есть комплексы, потому что у нас есть истории и эти заряженные осколки усвоенного опыта, изобилующие телесными проявлениями (тошнота, потные ладони, спазм в горле); прилив энергии, которая наваливается на настоящее чудовищной громадностью прошлого; архаично отшлифованная линза, через которую новое можно увидеть только через призму старого; и сопутствующий сценарий с личными занозами, стимулирующий реконструкцию мифов с теми же результатами.

В наше время слово парафилия относится к различным сексуальным расстройствам, определенным Американской психиатрической ассоциацией. Учитывая, что секс – это не всегда секс, давайте рассмотрим его как метафорическое проявление любви, которая находит свое выражение в разнообразных символических формах. Почему у нас, в самой богатой цивилизации в истории, так много расстройств пищевого поведения? Почему в нашем современном обществе, где многие базовые потребности уже давно удовлетворены, так много внимания уделяется мифам, идеологии и чрезмерному материализму? Почему этот материализм – самая соблазнительная религия в мире? Останавливаемся ли мы когда-либо перед холодильником или покупкой в торговом центре и говорим ли: «Того, что я ищу, здесь нет», или нами движет сила более глубокого желания? Какую мать, архетип заботы, мы ищем на самом деле?

Что же происходит в нас, откуда столь сильное желание? Когда мы вспоминаем, что начали это опасное путешествие с первобытного, травматического расставания с Другим, с отчуждения, от которого мы никогда полностью не оправимся, мы отчасти понимаем, почему можем потратить свою жизнь, чтобы восстановить эту связь. Неумеренные инвестиции в «романтику» – одна из таких компенсаторных программ, как и поиск воссоединения с «Богом», как следует из этимологии религии (re-legare)[58]. На время этого краткого путешествия мы одарены осознанием дара жизни и сознанием того, что она взята взаймы у неизвестной стороны. Взамен мы должны получить два дара – жизнь, прожитую полностью, и жизнь, отданную в конце. Как сказал великий американский философ, мудрец из Тупело, штат Массачусетс, «вернитесь к отправителю. / Адрес неизвестен. / Нет такого номера. / Нет такого телефона». (Для тех, кто помоложе, это Элвис[59], который, как сообщается, покинул здание[60].)

Подобные разрывы случаются как с отдельными людьми, так и с целыми культурами, когда они отрываются от своих мифологических корней. Когда человек ощущает связь с предками, богами или миром природы, он чувствует себя как дома, его ужас перед угасанием поглощается великим кругом возвращения к истокам, но когда человек переживает эрозию этих связей, он еще сильнее ощущает холодное дыхание вечной ночи и настоятельную необходимость этих преходящих и сиюминутных утешений мнимых замещающих связей, какую бы форму они ни принимали. Размышляя над этим вопросом, Рильке пришел к выводу в своей третьей Дуинской элегии, что все мы носим в себе, все увековечиваем, все передаем по наследству стремление соединиться с Другим, бесконечное желание, движимое настоятельной необходимостью, потому что «Ведь мы – не цветы. Не одним-единственным годом / Нам любить суждено. /Набухают, когда мы полюбим, / Незапамятным соком запястья»[61].

Возможно, читателю будет интересно узнать, что в психиатрических кругах наш старый друг и частый спутник, «депрессия», по большому счету ушел в прошлое, сменившись чем-то вроде «дистимического расстройства». Thymos (θυμός) – это греческое слово, означающее одухотворенность, жизненное начало, душа. Соответственно, депрессивный человек, очевидно, не будет испытывать сильного чувства к жизни. (Мне нравится, как даже психиатрические справочники прибегают к метафоре при описании этих моментов.) Несмотря на то что страдание противоречит современному характеру, с психодинамической точки зрения мы не стремимся немедленно избавиться от симптома. Мы знаем, что симптом – это послание из глубины, а именно автономная реакция нашей психики на то, как протекает наша жизнь, если смотреть на нее с трансцендентной точки зрения. Даже если мы сознательно служим всем ценностям, комплексам, маршевым приказам, которые нам предъявляют наше время и место, мы все равно можем страдать от депрессии. Что же тогда «тянет вниз», что ищет большего выражения внизу? Эти самые очевидные вопросы – последние, которые задают души нашей эпохи.

Насколько радикальным и глубоким может оказаться вопрос: что хочет от меня душа? Этот вопрос мы никогда не задавали и не будем задавать, пока душа не поставит нас на колени. Тогда мы можем обнаружить, что энергия, которую воплощает желание, не исчезла; она ушла куда-то в другое место. Где она, как ее отследить и как вернуть на службу сознательной жизни? Эти вопросы шаманы решали более осознанно, чем это удавалось нашему арсеналу лекарств и модификаций поведения.

Я неоднократно убеждался в том, что многим необходимо получить элементарное разрешение быть теми, кто они есть, желать того, чего они желают, и жить так, как требует от них жизнь. Чего они ждут? Чьего разрешения? Лишнего века, чтобы валять дурака? Как нерешительно мы все действуем. Как наш вид оказался здесь, не включившись в борьбу желаний, которые так часто порождают новую эпоху: желание летать, желание исследовать, желание творить? Возможно, существовали тысячи причин, по которым эти вещи не были разрешены, но желание победило, и наш мир стремительно развивался. Без желания жизнь хиреет, а демон летаргии торжествует.

Как сетовал У.Х. Оден в своем стихотворении «Памяти Зигмунда Фрейда»,

Глас разума умолк. Скорбят безмерно

Все наши страсти над его могилой,

В кручине Эрос, городов строитель,

И анархистка Афродита безутешна[62].

Когда мы прослеживаем эту энергию до ее логова и почитаем обесчещенного бога, которого она представляет, то обнаруживаем, что нами снова движет угасшее было желание, и мы служим жизни.

Глава шестая. Все есть огонь: воображение как вход в душу

И чуть воображенье даст возникнуть

Безвестным образам, перо поэта

Их воплощает и воздушным теням

Дарует и обитель, и названье.

У. Шекспир. Сон в летнюю ночь[63]

Возможно, создание чего-либо – это не что иное, как акт глубокого воспоминания.

Р. М. Рильке[64]

Философ-досократик Гераклит однажды заметил, что «все есть огонь» – яростная метафора мерцающей, энергичной трансформации материальных форм: создание, расчленение, пожирание себя, процесс персонифицирован. От архаичных царств воображения до открытий квантовой физики мы интуитивно ощущаем то, что приводит нас в ужас, – ничто не является значимым: за dinglichkeit (нем.), «вещественностью», материальностью, плывет небытие. Все явления (natura naturans (лат.)), природа, порождающая природу, проявляются в таких эпифеноменах, как разум, чувствительность, сознание, как стабильные, фиксированные и объективные. Но все вещи трансформируются, складываются и распадаются, даже если человеческое эго, этот самый хрупкий корабль из всех, брошенных в мрачные моря, хочет зафиксировать их, удержать, управлять ими. Любое явление для нашего восприятия – это только мгновение, снимок уже исчезнувшего, или, как напоминает «Охотничий рог» Аполлинера, история – это охотничий рог, звук которого угасает вместе с ветром. Или, как утверждает Г.М. Хопкинс, природа – это гераклитов огонь. Или Рильке, который видит богов мимоходом, всегда мимолетно, «nur ein Spur»[65], один лишь след, а затем – небытие. Natura naturans быстро становится nature naturata, природа, порождающая природу, – природной природой.[66]

И при всей быстротечности материальных форм, насколько более недолговечна psyche[67], это странное слово, которое мы переводим как душа, но в этимологическом происхождении которого есть и ветер, и дыхание, и превращение из куколки в бабочку. Так и есть: самое мимолетное постигается, воспринимается, истолковывается, оживляется, поворачивается, искажается и терзается нами – чем-то еще более мимолетным. Как отмечает Рильке в девятой «Дуинской элегии», этот мимолетный мир осознается нами как «самый мимолетный из всех», этот Sein-zum-Tode[68], вращающийся к своему неизбежному распаду, смерти, расчленению и разложению. Так мир обретает жилище и имя благодаря воображению, чей песок всегда течет по стеклу, и, как отмечает Д.М. Хопкинс, песок в песочных часах «Плавный и быстрый ток —/По стенкам песочных часов/Струюсь, но страстей поток,/Замедляя, теснит меня в ров»[69].

Когда Дэвид Юм, Иммануил Кант и другие заявили, что мы не можем познать вещь в ее вещности, а только наш опыт в отношении вещи, метафизика умерла, возможно, и теология тоже, что обусловило рождение феноменологии и глубинной психологии. Феноменология изучает условия опыта, его ограничения и возможности и воздерживается от абсолютных заявлений, чтобы не быть околдованной собственным ловким трюком, как многие теологии, политические риторики и выдвижение лозунгов. Без последовательного, дисциплинированного анализа условий и ограничений опыта мы погружаемся в самую древнюю из семантических и иллюзорных ересей – идолопоклонство. Мы принимаем наши конструкции, наши метафоры, наши фиктивные намеки за саму вещь и, таким образом, становимся слугами наших толкований, вместо того чтобы сохранять радикальную открытость тайне. Итак, образу, следу, ein Spur, оставленному уходящим богом, поклоняются, обожествляют его, овеществляют, в то время как ушедший бог уже в другом месте. А сколько людей погибло во имя окостеневших метафор? Скольких замучил буквализм единомыслия? «Храни нас, Господи, – как просил Блейк, – от единомыслия и от сна Ньютона».

Глубинная психология тоже ставит перед собой непростую задачу: установить связь с невидимым миром, проследить его перемещения и перестановки в бессознательном и сделать неосознанное осознанным. Проблема с бессознательным заключается в том, что оно бессознательно, и поэтому мы ничего не можем сказать о нем определенно. Мы предполагаем, что оно существует благодаря нескольким повседневным фактам: «вещи» продолжают просачиваться в наш мир без нашего ведома; мы переживаем множество автономных явлений, которые явно исходят от нас: паттерны, сны, симптомы; и рано или поздно мир бросает нам вызов, настойчиво напоминая о необходимости отчитываться о нашем присутствии и очевидными последствиями нашего выбора.

Мы можем лишь на мгновение обрести это невидимое царство, когда душа воплощает образ в материи, разуме, воображении, которое, как сказано в «Сне в летнюю ночь», «дает возникнуть безвестным образам, перо поэта их воплощает и воздушным теням дарует и обитель, и названье». Ньютон мог отслеживать информационные потоки материи и выводить из них «законы», позволяющие нам взвешивать, формировать, направлять, предсказывать и контролировать движение материи. При этом он верил, что читает мысли Бога, совершая акт благочестия. Если бы он думал, что другие отбросят гипотезу о Божественном и побегут с этими «законами», он, возможно, задумался бы. (Когда полтора века спустя Наполеон спросил Пьера-Симона Лапласа, где в его космической схеме находится Бог, математик ответил, что в этой гипотезе он больше не нуждается.) То, что в настоящее время на уроках физики в средней школе используются тезисы и концепции, выходящие за рамки воображаемой схемы Ньютона, ни в коей мере не отменяет его эстетического видения упорядоченной Вселенной; это просто означает, что сегодня у нас есть лучшие инструменты, лучшие вопросы и мы можем представить себе больше.

Сегодня глубинная психология призвана отслеживать движение невидимого, проявляющегося в сфере разума, тела, паттернов, в неврологии, сновидениях и т. д. То, что так мало психологов обращаются к взаимодействию с бессознательным, говорит о неспособности вступить в действительно трудный диалог. Тем не менее задача бихевиориста, когнитивного терапевта, психиатра или психоаналитика одна и та же: отследить движение невидимых, клубящихся энергий, обратив внимание на образ, который в данный момент оживлен их мнимым присутствием. Неизбежные проходы богов, их восхождение, имманентность, переселение в другие места, внедрение в организм подавленных эмоций или снов, мешающих спать, – все это следы, которые глубинный психолог должен отследить, чтобы обнаружить заражение ими, блокировки, неверно направленные векторы и конечные цели. Именно совокупность этих движений, этих переходов, прибытий и отправлений и составляет наши личные биографии и добавляет элементы в мозаику нашей истории. Чем более мы способны следовать за этими «хлебными крошками»[70] по лесам души, тем более мы укрепляем сознание, этот хрупкий остров в пенном, бурлящем океане.

Чуть более века назад К.Г. Юнг опубликовал эпохальную книгу, которую сегодня почти никто не читает, кроме моих студентов. Первоначально книга называлась «Wandlungen und Symbole der Libido» – «Трансформации и символы либидо», но сегодня она более известна в последующих изданиях как «Символы трансформации». Юнг использовал термин «либидо», потому что это была валюта того времени. Он быстро переосмысливает этот термин и тем самым навсегда отделяет себя от Фрейда. Хотя Фрейд взял это старое латинское слово libido и использовал его для создания энергетической схемы психики с ее многочисленными функциями, он ограничил его использование биологическими влечениями, фрустрациями и вторичными реакциями, которые эта огромная река, протекающая через тело, принимает в поисках утешения и насыщения. Адлер, отметил Юнг, напомнил нам, что мы – животные социальные и что значительная часть повседневной динамики возникает из взаимодействующих драм семьи и социального окружения. К этому Юнг добавил свое понимание либидо, согласно которому элементарная жизненная сила, конечно же, обусловлена биологически, формируется социально и, более того, отражает центральное, но в то же время эпифеноменальное любопытство, заключающееся в том, что это животное чего-то жаждет, тоскует, страдает от потери чего-то и движимо поиском смысла. Мы, напоминал Юнг, животные, создающие символы, и с помощью метафор, символов и образов мы стремимся вступить в некие осознанные отношения с Мистериумом, который воплощает для нас наша Вселенная. Эти инструменты выполняют свою работу через аналогии. Зная, что мы не можем познать вещи сами по себе, мы подходим к ним через более привычные вещи. Мы сразу понимаем Роберта Бёрнса, когда он говорит, что его Возлюбленная подобна красной, красной розе[71], и не думаем, что он увлечен растением на своем дворе. Мы знаем, что вызванный им образ – лишь аналог более великой мистерии Возлюбленной.

И вот мы стоим перед нашей бесконечной Вселенной, вечно раскрывающейся тайной, со множеством ее метафор: черными дырами, кварками, абляцией[72] до альбедо (тоже алхимический термин), Большим взрывом[73], Голубым сдвигом[74], даже Голубой луной[75] («ты нашел меня одинокой..»[76]). Через темную материю к парагелию и фотону (не путать с Фобосом – страхом) к Красному смещению и остатку Сверхновой, к Трояну, к скоплению Девы, к желтому карлику[77]. Что за столпотворение божественных терминов, какая масса метафор, какой амфитеатр аналогий!

В книге «Символы трансформации» Юнг исследует активное воображение, или устойчивые грезы, американки, жившей в Женеве, настоящее имя Фрэнк Миллер. На занятиях с психологом Теодором Флурной г-жа Миллер приводит пример фантазийного повествования, которое, по-видимому, спонтанно возникло из ее внутренней жизни и драматизировало ее эмоциональную изоляцию, желание иметь партнера-героя и в то же время страх перед змеей сна, которая может разрушить эти несбыточные надежды. В то время как в тексте есть некоторые аллюзии на образы из ее сознательной жизни, она разворачивает мифопоэтический призыв энергии героя подняться из летаргических, теллурических сил бессознательного только для того, чтобы регрессивный змей укусил за пятку ее носителя анимуса Чивантопеля, вождя ацтеков. Юнг диагностирует эту токсификацию энергии героя как фатальный распад, угрожающий стабильности его эго. Годы спустя, на своих семинарах в 1925 году, он признает, что проецировал свое собственное полуморбидное состояние анимы на текст рассказа г-жи Миллер. Подобно тому как он смог проследить, как бессознательное мисс Миллер автономно искало те элементы, которые срочно требовали выражения из глубины ее души, так позже он смог отследить в работе, которую мы теперь знаем как «Красная книга», свои собственные проблемы среднего возраста. Работая сначала с мисс Миллер, а затем с самим собой, он открыл для всех нас полезность поиска конкретных образов, стоящих за нашими эмоциями, и тем самым начал этот самый трудный из разговоров: Auseinandersetzung (нем.), или диалогический обмен между эго-сознанием и бессознательным.

Кроме того, Юнг определил энергию, порождающую такие образы, как проистекающую из «трансцендентной функции». Юнг полагает, что саморегулирующаяся система, которую мы называем психикой, стремится к собственному исцелению и целостности; таким образом, образные образования, несущие трансформирующие энергии в телесных состояниях, эмоциональных проявлениях, образах сновидений или симптомах, участвуют как в сознательной, так и в бессознательной сферах и понятны обоим. Когда сознание может согласовать свою иерархию выбора с кажущимся руководством со стороны бессознательного, человек чувствует исцеление, приток энергии и общее ощущение правильности своей жизни в данный момент. Большую часть времени мы воспринимаем и отвергаем подсказки бессознательного, но способность вступить с ними в союз – это служение программе развития и исцеления. Уметь стоять на мосту, проходящему через два этих энергетических потока, и не соскальзывать с него в одну или другую сторону означает, что мы расширяем наши отношения с душой.

С другой стороны, мы наблюдаем, как сила творчества проявляется в каждом из нас. Einbildungskraft (нем.) – воображение, присуще каждому из нас. Возможно, мы даже можем сказать, что выживание нашей хрупкой ветви вечного эволюционного древа связано с этой силой воображения. Всякий раз, когда мы что-то переживаем, это феноменальное событие; то, что следует за ним, – это эпифеноменальные отшелушивания. Так, если предупрежденный или не предупрежденный младенец прикоснется к раскаленному железу или яркому огню, то мгновенный сигнал тревоги, пронесшийся по его организму, быстро соединяется с образным представлением, которое можно резюмировать так: «Это больно; похоже, близость к этому объекту/ситуации вызвала это событие, поэтому избегать такой близости будет лучшей защитой от возможного болезненного опыта». Эта микроистория, раскрученная за миллисекунды, присоединится к тысячам других, которые расширяют возможности, защищают, подавляют и изменяют направление движения либидо в окружающем контексте.

Как только происходит какое-то событие, человеческая психика начинает плести вокруг этого явления повествовательную нить. Чем масштабнее или продолжительнее событие, тем более расширенным становится повествование. Таким образом, мы становимся совокупностью фрагментов повествования, одни из которых более развиты, чем другие, а другие более фрагментарны, чем третьи. Именно по этой причине, например, человек постоянно исследует, неосознанно служит, пытается уйти от нарративов родителей-и-детей или исцелить их. Вообще говоря, что может быть более сильным в нашей формирующейся жизни, чем наши первые, изначальные, устойчивые переживания себя и другого, а также взаимодействие между ними? Хотя иной опыт может позволить нам пересмотреть или даже превзойти силу этих воображаемых конструкций, они остаются в центре нашего основного повествования, когда «я» взаимодействует с «другим».

Один из способов описать большую часть глубинной психологической работы – сделать эти образные нарративы, которым человек служит, более осознанными и, по возможности, переосмыслить их. Философское заблуждение и ошибка аргументации, известная как post hoc, propter hoc[78], гласит, что только потому, что А предшествовало Б, А не обязательно было причиной Б. Но требуется много работы, чтобы отделить полученный нарратив, особенно если он так много раз в жизни подкреплялся. Мы слышим: «Ну, просто я такой», или «Так было всегда», или «Я действительно все испортил с самого начала» и так далее. Отделить свое путешествие от повествования, которое соткало для него адаптивное воображение, – зачастую дело всей жизни, учитывая, насколько сильны эти изначальные истории, насколько они подкреплены повторениями и насколько институционализированы в нашей жизни.

Эти фрактальные истории возникают из нашей архетипической потребности понять, по крайней мере, иметь какое-то отношение к тайне, в которой мы постоянно плаваем. Как древние смотрели на небо и сочиняли истории, чтобы объяснить ими расположение звезд, так и мы ежедневно интерпретируем окружающий нас мир. Мы не можем приписывать обычным способностям эго те нарративы, которые каждую ночь появляются в наших снах. В других исследованиях я, например, рассказывал о потрясающе глубоких, поражающих воображение снах, в которых эго-сознание сновидения сталкивалось со всей магией, ужасом и чудесами наших встреч с дикой природой. В каждом из нас заложена определенная сила, глубоко творческая, черпающая из осколков прошлого и заимствующая из небытия, чтобы рождать новые образы возможного.

Из тысяч снов, с которыми я работал как аналитик, позвольте мне кратко описать два, чтобы проиллюстрировать их. В одном из них 70-летнему мужчине, собирающемуся предпринять миссию по спасению своей сорокалетней дочери в другом городе, снится, что он находится рядом с фокусником в смокинге и шляпе, который ассоциируется у него с его психоаналитиком. Вместе они призваны провести вскрытие давно умершей матери сновидца. Когда они неохотно подходят к гробу, труп приподнимается, и оказывается, что это его покойная жена, которая объявляет, что она вернулась и «правит здесь». Она поднимается из гроба, целует сновидца в губы горьким, кислотным поцелуем и уплывает, оставив его в полном потрясении.

Прежде всего, кто бы мог сознательно придумать такой сон? Всю жизнь его учили заботиться о раненой женщине, начиная с матери, затем он женился на женщине с хроническим алкоголизмом, которая умерла раньше него, а в момент, когда ему приснился этот сон, он как раз собирался приступить к очередной спасательной миссии. Хотя формально нельзя критиковать отца, предлагающего помощь дочери, этот сон явился, чтобы сказать ему, что это еще одна глава в длинной истории его пленения «сюжетом».

В этом сюжете у него не было иного выбора, кроме как связать себя с раненым другим и заботиться о нем. Два конкретных персонажа были уже мертвы, но история, которую они сформировали, была жива и все еще привлекала его. В этом сне мы видим иллюстрацию к фолкнеровскому изречению о том, что прошлое не умерло и что оно даже не прошло. Признание того, что образы в нашей жизни, особенно те, которые подрывают наши собственные законные интересы, являются достаточным свидетельством живого присутствия нагруженных эмоциями образных нитей, способных уговорить эго, предоставить готовые рациональные объяснения для узаконивания комплекса и привести в действие сценарий, к которому этот образ привязан. Такие образы пульсируют в нашей жизни, направляют ход империй и определяют судьбы наций.

Проблема комплекса в том, что у него нет воображения. Учитывая, что его «нарратив» мог быть глубоким эпифеноменальным неверным прочтением изначальных событий и что индивид вполне способен на другие варианты действий, монотематический характер комплекса диктует замкнутый цикл на колесе Иксиона[79], обреченный на повторение до тех пор, пока воображение не предоставит более масштабную возможность. Дар видеть сны, анализировать симптомы, встречи с мудрой литературой и другие способы прозрения и вдохновения как нельзя лучше противостоят железному колесу комплекса и его мрачному повторению. Великолепие, образная изобретательность этого сна, эмоциональный заряд впечатлили и сновидца, и аналитика как признанием предопределенности истории, разыгрывающейся до третьего поколения, так и присутствием некоего большего силового поля, которое желает его исцеления и освобождения от железной хватки богини Ананке, ужасного божества Необходимости.

Приведем еще один пример. Самый запоминающийся сон, который мне рассказали много десятилетий назад, когда я еще проходил обучение в Цюрихе. Он приснился одной немке, потерявшей обоих родителей во время и после Второй мировой войны. В детстве у нее была только суровая мачеха. В подростковом возрасте она заболела булимией и едва не умерла, ее жизнь спасли в клинике в Цюрихе. Но теперь, в середине жизни, она жила одна, вела жесткий, строгий образ жизни, контролировала питание и отношения с людьми, зарабатывала на жизнь переводами и преподаванием иностранных языков. Хотя она была интеллектуально развита, она не пыталась получить высшее образование и жила скромно, практически в агорафобической изоляции.

Однажды она увидела сон, который потряс ее. Она держит в руках куклу, которая, как она знает и во сне, является симулякром ее собственного детства, и вот в комнату входит ведьма и крадет куклу. Она в панике бежит за ведьмой, чтобы вернуть важную куклу. Ведьма отказывается от денег, но говорит, что вернет куклу/ребенка, только если сновидица выполнит три задания (как это было принято в средневековых сказках): займется любовью с толстяком, прочтет лекцию в Университете Цюриха и вернется в Германию, чтобы пообедать с еще живой мачехой. Когда сновидица рассказывала свой сон, она прекрасно понимала, какие символические задачи ставит перед ней ведьма. Заняться любовью с толстяком – значит примириться со своим телом, которое всегда казалось ей чужим, с сексуальностью и вообще с близостью, поскольку это всегда было для нее болезненным. Прочитать публичную лекцию – значит принять свой тонкий ум и интеллектуальные способности. И самое сложное – добровольно вернуться к «злой мачехе» и преломить с ней хлеб, чтобы разорвать железную хватку ее привычной «истории», предвзятого отношения к темной стороне Великой Матери, архетипа жизни, – встречи, которая в основном принесла ей боль, унижение и покинутость.

И снова мы видим силу изначального воображения, способного соткать контробраз к образным вышивкам, которые доступны ребенку. Ограничения эго-воображения, которые сужают нас в наших «прочтениях» феноменального мира, в конечном счете преодолеваются, корректируются, компенсируются более широким «прочтением», которое может дать душа. Когда мы способны отделить предыдущие прочтения от нашего отождествления с ними, увидеть их как «прочтения», а не как реальность, тогда мы можем открыть себя более широкой сфере, которая желает быть выраженной в мире через нас. Другими словами, каждый из нас должен научиться тому, что мы не то, что с нами произошло, и что мы не привязаны к нашим эпифеноменальным историям. Мы – это то, что хочет войти в мир через нас.

Воображаемый диапазон комплексов сильно ограничен. Власть сознательной жизни, идеологий и культурных сил также ограничена. Но встречи с душой, с реальностью психики, вызывают человека к более масштабной жизни, большему риску, большему воображению, чем ограничивающая сфера эго-сознания. Как заметил Кристофер Фрай, дела тогда становятся размером с душу. В конце концов, если перефразировать цитату, взятую в качестве эпиграфа к этой главе, а об этом говорил и Платон в «Диалогах»[80], такое знание – это память души, которая находится в сфере гораздо большей, чем сознание. Философ-досократик Гераклит говорил, что «границ души тебе не отыскать, по какому бы пути ты ни пошел: столь глубока ее мера». Но мы все же попытаемся найти путь.

Глава седьмая. Бесплодная надежда Нарцисса: Исчезающий образ в слишком глубоком колодце

Что еще

В глубокой бездне времени ты видишь?

У. Шекспир. Буря[81]

О чем невозможно говорить,

о том следует молчать.

Людвиг Витгенштейн[82]

Все мы знаем в общих чертах древнюю историю Нарцисса и издалека осуждаем эгоцентризм юноши, зацикленного на собственном изображении в пруду. Мы, которые на минутку останавливаемся перед зеркалом в ресторане – поправить галстук, взбить волосы, освежить макияж, – можем позволить себе такое развлечение, ведь разве мы не выше той зацикленности на себе, которое поглотило его древнюю душу?

Нарцисс был проклят за то, что был «замечен в своей слабости», чего, возможно, не произошло с нами, и Немезида решила уличить его в односторонности. Простейшее определение невроза, данное Юнгом, – односторонность личности, черта, за которую мы сегодня получаем хорошую награду, а зачастую щедро платим. Увидев свой образ в пруду, он был очарован, одержим. Опять же, Юнг называл переживание комплекса термином Ergriffenheit (нем.) – «захват», «одержимость». Очарованное собственной красотой, либидо Нарцисса обратилось вовнутрь, питаясь самим собой, и он потерял жизненный эротический вектор. Жизнь строится на стремлении к другому, к встрече с ним, к диалогу с ним. Эта самопоглощенность – одна из форм ада. По словам поэта Джерарда Мэнли Хопкинса, вариться в собственном соку – значит непоправимо погрязнуть в своем застое без возможности движения, динамики или роста через взаимодействие с инаковостью другого.

Немезида – не бог, а одна из тех безличных сил, подобно Дике и Софросине[83], которые пронизывают космос и перед которыми, кажется, склоняются даже боги. Если кто-то из нас чувствует себя неуверенно, то эта неуверенность будет проявляться снова и снова. Немезида часто обнаруживается среди целого ряда последствий, вытекающих из многочисленных пробелов в нашем сознании. И где бы мы ни находились в бессознательном состоянии, игра возможностей огромна. Например, во всех культурах среди карнавала возможностей есть архетип, называемый «трикстер». Трикстер – это фигура, бог, животное или человекоподобный жонглер, чья цель, кажется, состоит в том, чтобы опрокинуть наши тележки с яблоками, напомнить нам, что мы не боги, что мы не так всезнающи, не так ответственны, не так могущественны, как нам могло казаться. Итак, Немезида очаровывает Нарцисса, и он впадает в предсмертную болезнь, умерщвление плоти, оцепенение либидо, которое происходит всякий раз, когда диалектика заменяется односторонностью, двусмысленность – определенностью, пытливое исследование – фундаментализмом, демократия – фашизмом и так далее.

Первым «современником», по-настоящему исследовавшим нарциссизм, был Федор Достоевский в своих «Записках из подполья» 1863 года. Этот извращенный, контркультурный анализ исследовал как коллективную фантазию мелиоризма, доктрину «прогресса», так и фантазию нравственного совершенствования, к которому, по мнению, бытовавшему в XIX веке, он так уверенно двигался. На коллективном уровне человек из подполья высмеивает нарциссическое самодовольство первой всемирной выставки, Хрустального дворца под Лондоном, зала из стекла, в котором можно было увидеть не только инструменты новой, прогрессивной эпохи, но и самодовольного гения, который их изобрел. Но человек из подполья полагает, что в следующем столетии эта же технология будет использоваться для более эффективного убийства большего количества людей, чем когда-либо прежде. Он и представить себе не мог, насколько пророческим окажется его наблюдение, и что руины Хрустального дворца впоследствии будут использоваться люфтваффе в качестве навигационного ориентира при бомбардировках Лондона, и что менее чем через восемь десятилетий эта не связанная моралью технология приведет к созданию концлагерей и ядерного оружия.

Но еще более показательно то, что человек из подполья поворачивает объектив на себя и описывает свои собственные неприкрытые эмоции и планы безо всякой цензуры. «А впрочем: о чем может говорить порядочный человек с наибольшим удовольствием? Ответ: о себе. Ну так и я буду говорить о себе»[84]. Его честность и по сей день поражает и оправдывает то, как он сам себя именует: «антигерой».

Он радуется своей способности делать других несчастными, когда громко стонет от зубной боли. Он признает, что у него нет чувства собственного достоинства, потому что, конечно же, он человек высокого интеллекта, а любой человек с высоким интеллектом, конечно же, знает, как он никчемен. Он описывает свое тщеславие, свою мелкую зависть, свои изощренные планы мести за предполагаемые обиды и считает, что оцепенение лучше глупости тех, кто проявляет активность прежде всего потому, что они тупы. Совокупный список оскорблений человека из подполья ошеломляет, но в конце концов он переворачивает все с ног на голову, обращаясь к превосходящему, осуждающему читателю, отмечая, что только у него одного хватает честности смотреть на себя в зеркало и выносить то, что предстает перед ним, в то время как читатель этого вообще не может. На фоне его позорного списка обжигающая добродетель честности сияет на читателя с ошеломляющей, убедительной и устрашающей силой.

В образе человека из подполья у Достоевского мы наконец-то начинаем приближаться к перспективе глубинной психологии. Возможно, пережив ад сибирской ссылки, Достоевский смог пережить и ад самопознания. До какой степени каждый из нас способен вынести видение себя «сквозь тусклое стекло», если воспользоваться метафорой из Послания Павла к Коринфянам?

Печальная правда нарциссизма заключается в том, что нарцисс смотрит в зеркало, и никто не смотрит в ответ. Поэтому ему приходится использовать других людей в качестве отражающих поверхностей. Если родитель нарцисс, то ребенок колонизируется, чтобы вызывать позитивное отношение к родителю. Достаточно вспомнить маму, выступающую на эстраде, или отца из Малой лиги[85], чтобы увидеть культурные стереотипы этого паттерна. Если нарцисс – работодатель, сотрудники выполняют тяжелую работу, а босс присваивает себе все заслуги. Если партнер не уверен в себе, его или ее самочувствие зависит от другого. В каждом из этих случаев дефицита в отношениях возникает героический вызов, ставящий вопрос: «О чем я прошу этого другого, что мне нужно адресовать себе самому?»

Я знаю одну светскую львицу, которая наняла пиарщика, чтобы ее видели в нужных тусовках, пока она не стала «знаменитостью», то есть кем-то, кто «известен тем, что он известен». Теперь, подкрепленная пластическими операциями и избыточным макияжем, она ходит на те же старые приемы, чтобы публика ее не забыла. Как грустно, как пусто, как одиноко должен чувствовать себя внутренний ребенок, даже в этом большом доме, наполненном слугами и подхалимами. Когда я однажды проезжал с членом одного религиозного ордена по особенно богатому району, моя гостья, посвятившая свою жизнь помощи бедным, с жалостью отметила, какое страшное психодуховное бремя накладывает на последующие поколения это управляемое долларами гетто, производящее и поддерживающее такие великолепные фасады. И жители, добавила она, ежедневно боятся, проедут ли люди вроде нас мимо их дома, чтобы увидеть и позавидовать.

Шекспир заметил, что многие стремятся к «мыльному пузырю славы»[86]. Недолговечный триумф не упускает никто из нас и сейчас, спустя столетия, в эпоху «15 минут славы»[87], селфи, пошлости, выставляемой напоказ в качестве дивертисмента. За этим скрывается наше общее желание быть замеченным и отчаянная мольба каждого ребенка о том, чтобы его ценили. Если мы хотим судить другого, мы должны сначала признать, что потребность в этом сохраняется в нас самих. В раннюю эпоху западной цивилизации, да и во многих современных частях мира насущные потребности выживания требовали сосредоточенности на внешнем мире. На протяжении большей части истории место человека в общей системе вещей очевидно маленькое, незначительное. Если и есть смысл в кратком прохождении человека через эту долину слез, то он находит его в загробной жизни, месте, где возможно преображение через объятия трансцендентного Другого. С практической точки зрения связь с этим трансцендентным Другим сегодня настолько ослаблена, что большинство людей почувствовало, как земля уходит у них из-под ног, поднимая волну экзистенциальной тоски, и раздули важность этого момента, этого часа до размеров, намного превосходящих carpe diem[88] классической Греции и Рима. Если, как все больше и больше подозревают, Другой не там, или ищут его в течение века или двух не в том месте, человек должен очистить свой собственный образ через преходящее граффити в зыбучих песках песочных часов[89].

Как часто мы слышим от людей: «Я хочу познать себя», или даже сами говорим это. Но так ли это на самом деле? Можем ли мы это вынести? Сможем ли мы вынести возможные откровения о том, что мы «люди», menschliche, alle zu menschliche[90], в конце концов, со всеми своими недостатками, способностями к жестокости и состраданию, к эгоизму и щедрости, к агрессии и заботе? Поскольку большинству из нас хотелось бы думать о себе как об улучшенной версии того, чем мы были в предыдущей истории человечества, можем ли мы вынести, что мы просто самая последняя итерация всего человеческого проекта, как предлагал Теренций: «Homo sum, humani nihil a me alienum puto»[91].

Древние осознавали нашу двойственность перед отражением в пруду. Можем ли мы позволить себе смотреть прямо на свою собственную тьму, или на тьму другого человека, или на тьму Божественного? Мы знаем, что случилось с теми, кто смотрел прямо на Медузу, и поэтому блестящий щит Афины стал спасительной отражающей поверхностью, призмой, через которую преломлялась эта первобытная сила. Как сказал Т.С. Элиот, «…человечество не может вынести слишком много реальности». Юнг признавал роль «сопротивления», создания тех табуированных областей, которых психология не должна касаться. Но ни одна война никогда не выигрывалась в обороне; чтобы прекратить военные действия, нужно начать переговоры с противником и увидеть, каковы его условия на самом деле[92].

Вот уже более двух столетий философы, психологи, феноменологи, физики и другие ученые говорят нам, что мы не можем познать вещи сами по себе: Юм, Кант, Гейзенберг, Гуссерль и так далее. Все, что мы можем «знать», – это то, что мы не знаем; но мы переживаем, и переживаем через различные модальности, категории и посредничество. Поэты и пророки всегда знали это. Поэт знает, что не может говорить о любви или горе, или о чем-то стоящем напрямую, поэтому он находит осязаемый объект, который, поскольку более доступен телесным чувствам, подходит для задачи установления моста к существенному, но иллюзорному другому. Так, «возлюбленная другого» полностью «другая» для поэта, но он говорит, что его любовь подобна цветку, и мы сразу понимаем, как он к ней относится. Томас Нэш, описывая ужас приближающейся Черной смерти, пишет: «Увянут розы мая,/Померкнет воздух рая,/Прах скроет лик Елены:/Все люди в мире бренны,/И королевы – тоже./Чума во мне, о Боже!»[93] Мы поняли, о чем идет речь. Если вы думаете, что не попадаете под пристальный взгляд лорда Смерти, подумайте еще раз. Если мы упустим этот момент, он повторит припев: «Timor mortis conturbat me»[94]. Итак, даже если мы не видим себя в тусклом стекле, мы, очевидно, видим глаз, от которого нам не скрыться.

Вспомните, как вы, читатель, впервые посмотрели в зеркало, возможно, в детстве, и вам было забавно увидеть другого человека, забавный симулякр другого, который двигался совсем как вы, но был не вами, потому что этот человек в зеркале делал это по-другому. Как это объяснить? Может быть, внутри, по ту сторону посеребренной поверхности, находился альтернативный мир? Можно ли пройти в другой мир, такой же, как этот, но не такой, как через черную дыру в альтернативную Вселенную? И если да, то что это говорило о бренности этого мира, этой Вселенной, этого Я?

Мы эмоционально дистанцируемся от Нарцисса, потому что он захвачен, одержим своим представлением о себе, но разве все мы в той или иной степени не пленники? Разве это не наша общая проблема? Не является ли центральной задачей психотерапии исследование, выявление того, какие истории, концепции, представления о себе нас пленили, привели в наш нынешний тупик, к страданию, и вынести их на поверхность, бросить им вызов и, возможно, заменить их чем-то большим, более объемным? Фрейд назвал этот процесс Nacherziehung, или «перевоспитание», учитывая, что необходимо исправить или искупить изначальную paideia, или «воспитание», которое решало за нас, кто мы такие и что должны делать со своей жизнью.

Когда мы молоды, уязвимы и полностью отданы на милость окружающего мира, мы отчаянно «читаем» его в поисках подсказок, кто мы такие, кто другие, о чем этот мир, как нам следует себя вести и так далее. Со временем основные представления складываются в сетчатый, управляемый тревогой набор автономных ответов на жизненные вызовы. Если бы не существовало психопатологии, а именно бунта Самости (юнговская метафора, обозначающая глубокую природную мудрость всего организма), мы были бы всего лишь серией сетчатых и адаптивных механизмов. Бунт Самости говорит нам о том, что внутри нас есть Другой, трансцендентный Другой. Поскольку он трансцендентен сознанию эго, о нем нельзя сказать ничего особенно полезного или информативного; поэтому лучше всего соблюдать почтительное молчание. Как сказал Витгенштейн, «о чем нельзя говорить, о том нужно молчать».

Итак, когда мы смотримся в зеркало мира, видим ли мы себя самих или не видим сквозь искажающие линзы наших комплексов, этих заряженных сгустков истории, этих фрактальных повествований, которые мы собираем, осознанно или нет? Разве большую часть жизни мы не видим то, что говорит нам наша история, то, что наш мир сказал нам или мы думали, что сказал нам давным-давно? Не является ли большая часть нашей истории повторением того образа себя, который, как мы думали, отражается в нас?

Мы – социальные животные. Те, кто лишен социального взаимодействия, социального отзеркаливания, часто страдают от анаклитической депрессии и не способны к процветанию. Мы многое узнаём о себе, когда отражаемся в глазах и реакциях окружающих. Сейчас у меня есть клиент, чья мать неоднократно говорила ему, что он был причиной ее несчастливой жизни. Что он должен был с этим делать? Как ребенок, он должен был покончить с собой, уйти с дороги? Он думал об этом, но потом вспомнил о своих младших братьях и понял, что не может оставить их без защиты. Так что он пробивался сквозь тьму, вел себя так, что его жизнь была полна работы, гиперкомпенсации и заботы о других, и только сейчас, на шестом десятке лет, он начинает думать о том, что его жизнь отражается не в том водоеме. Отправив свою дочь в колледж, он знает, что помог ей почувствовать себя желанной, безопасной, ценной и способной пройти свой собственный путь. Человек, которого она видит в зеркале, сильно отличается от того, кого каждый день видит ее отец. И она даже не подозревает, что ее отец видит себя или видел себя недостойным, нежелательным препятствием в жизни матери все эти годы. Сейчас, когда она отправляется в новое путешествие, я предложил ему рассказать ей о своей жизни, чтобы она начала видеть его таким, какой он есть, – не как, возможно, слишком скомпенсированного отличного парня, каким он был, а как человека, который достоин уважения и бережного отношения больше, чем она себе представляла.

Точно так же как «Я» является трансцендентным Другим для эго-сознания, так и встреча с «Другим» как Богом непознаваема. Это делает теологию, если ее тщательно продумать, по сути несостоятельной. Трансцендентный Другой – это то, о чем нельзя говорить, ибо только молчание уважает трансцендентность тайны; все, что не так, – это конструирование эго-сознанием и искажение комплексами. Как сказал один остроумец, можно быть уверенным, что мы создали богов по своему образу и подобию, когда они, кажется, ненавидят тех же самых людей, которых и мы ненавидим. (И сколько истории и современной политики это объясняет?) Или, как заметил древний Ксенофан, если бы лошади и львы могли рисовать, то боги, которых они нарисовали бы, выглядели бы как лошади и львы. Итак, уважение к «Я» как к трансцендентному Другому означает, что лучшее, что мы можем получить, – это «самоощущение».

При так называемом нарциссическом расстройстве личности нарцисс, по сути, теряет связь с тем Я, которое может корректировать ситуацию. Таким образом, он или она поглощены программой по умолчанию: а именно самонадеянностью как компенсацией за разрыв связи с Я. (Эту программу жизни, как сообщается, критиковала Перл Бейли, которая заметила: «Те, кто считает себя таковыми, таковыми не являются».) Большинство из нас обычные невротики, что означает, что мы знаем, что ошиблись, страдаем от отсутствия связи, знаем, что виноваты, и знаем, что должны вернуться в соответствие с каким-то более глубоким принципом внутри. Это «знание» представляет собой нашу ослабленную, но все еще живую нить, ведущую к Я.

Однако сегодня мы забыли о мудрости, которой обладали те, кто жил до нас, но слишком много знаем, чтобы восстановить прежнюю связь. Блейк беспокоился об этом более двух столетий назад и предложил «преобразованную невинность» – оксюморон, если такая вообще существует. Уильям Вордсворт и Рильке уловили печальное одиночество утраченной навсегда уверенности, моментов «целостности», которые уже никогда не вернуть. (Большая часть музыки кантри процветает на этой диалектике тоски, потери и еще большей тоски.) А по чему мы действительно тоскуем? Роберт Фрост в стихотворении под названием «Однажды, что-то» рассказывает о моменте, когда он размышлял над этим вопросом, глядя в колодец.

Я кажусь им смешным, когда у края

На колени встаю напротив света,

А в итоге внизу, на дне колодца

Вижу синее небо с облаками,

И себя самого на фоне неба,

Словно бога в венце из трав и ветра.

Упершись подбородком в оголовок,

Как-то раз, за картиной, я увидел

Что-то белое, неясный отблеск,

Там, в глубинах – и я его утратил.

Слишком чистой была воды поверхность,

И когда на неё упала капля,

Побежали круги, и то, что было

Там, на дне, вмиг исчезло. Я не знаю —

Галька, истина? Однажды, что-то.[95]

Этот старый хитрец из Вермонта[96]. Он пишет не о колодце, и мы все это знаем. Он в своей обычной манере прощупывает то, что можно прощупать «за картиной, сквозь картину», полученную историю, условную рамку эго, что-то осязаемо белое, мгновенно видимое в темной глубине. Что-то там. (Da-Sein?)[97]. Что-то из глубин. Наконец-то видимое? Но нет, капля воды с ветки стирает поверхность, и изображение рассыпается на осколки. «Что это была за белизна? Истина?» Так ли это? Была ли это обещанная истина? Обещанная? Или просто осколок камня, очередная мистификация, очередное искажение через тусклое стекло? Недоумение Фроста – это и наше недоумение.

Я представляю, что когда мы смотрим в колодец нашей души, мы испытываем то, что в конце концов, к своему ужасу, испытал Нарцисс. Он был не просто очарован своей красотой; он был ошеломлен своей сложностью, бесконечным числом «я», своей непреодолимой регрессией в черную дыру вневременного Unus Mundi[98]. Как квакер на коробке с квакерской слоеной пшеницей, держащий коробку с квакерской слоеной пшеницей, коробку, которая так забавляла, озадачивала и захватывала меня в детстве за завтраком, наш образ в колодце исчезает в бесконечном повторении, бесконечном регрессе, превращаясь в карнавальный дом зеркал, удаляющуюся коробку с головоломками, матрешку внутри матрешки и так далее. Нарцисс хочет, чтобы его видели и чтобы его видели целиком. И ценили его таким, какой он есть. Как и мы. Религиозные деятели утверждают, что только Бог обладает такой силой, такой способностью, и, возможно, они правы. Возможно, и «Я» – это та вместительная сила внутри каждого из нас, которая видит и бережно держит нас, пока мы кувыркаемся в бесконечном пространстве в глубинах наших собственных бездонных тайн. Это колодец огромной глубины, колодец, слишком глубокий для человеческого зрения, чтобы проникнуть в него, но мы все ищем и никогда не прекращаем искать.

Глава восьмая. Теогония и терапия: Юнгианский взгляд на зло

…Хотя живут боги,

Но где-то там, в вышине, да и в мире другом,

В бесконечном пути, и нет им, кажется, дела,

Живы ли мы.

Фридрих Гёльдерлин. Хлеб и вино[99]

Некоторое время назад я встретился с 61-летней женщиной, дочерью военных, злоупотреблявших наркотиками, конфликтные, жестокие отношения в семье превратили жизнь и этой женщины, и ее пятерых братьев и сестер в ад. Один из многочисленных любовников матери изнасиловал ее, когда ей было 11 лет. Она никому не рассказывала об этой травме, пока ей не исполнилось сорок, потому что знала, что подвергнется двойному насилию, поскольку презрение и вина будут возложены на нее, а не на ее обидчика. На протяжении всего детства она каждый день вставала в пять утра, чтобы разбудить, накормить и одеть младших братьев и сестер, потом уезжала в колледж. В постоянной тревоге, испытывая стыд и отвращение к самой себе, она быстро нашла мужчину-избавителя, который предсказуемо жестоко обращался с ней и предавал ее. В ее план самолечения также входило десятилетиями жить в аду алкоголизма, и, если бы у нее не было детей, за которых она чувствовала ответственность, она предпочла бы покончить с жизнью, чтобы избавиться от боли. Сегодня, трезвая и продуктивная, она по-прежнему в ужасе от отношений, боится рискнуть почувствовать что-либо и умирает от одиночества. То, что она уже давно заблудилась в сумрачном лесу, если воспользоваться метафорой Данте[100], очевидно и вызывает глубокую скорбь. Только сейчас, в последние десятилетия жизни, она обратилась к психотерапевту, чтобы, возможно, выбраться из тьмы, накрывающей ее жизнь.

Какими бы ужасными ни были обстоятельства ее жизни, история жестокого обращения, хроники стыда и самоуничижения, непрекращающийся страх, в котором она проходит свой путь, можем ли мы сказать, что она пострадала от зла? Если мы используем этот термин как терапевты, что мы имеем в виду? Откуда берется такая онтологическая убежденность? И как мы должны с ней работать? Должны ли мы избегать моральных категорий и просто управлять прагматическими издержками с помощью прагматических планов лечения? Когда в 1988 году Карл Меннингер задал вопрос: «Что стало с грехом?», был ли он прав, применив это понятие в нашей профессии, которая так часто рассматривала самые мрачные проявления человеческого поведения как следствие дефектных генов, гормонального дисбаланса, комплексов или культурного релятивизма? Нас справедливо предостерегают от навязывания собственных моральных категорий, предрассудков и комплексов нашим клиентам, но не получается ли так, что мы, пусть и неосознанно, вступаем в сговор со злом и его увековечиванием? В своей прекрасной книге «Объясняя Гитлера: поиск истоков его зла»[101] Рон Розенбаум предлагает ряд точек зрения на факторы, способствующие превращению модернизма в мальчика для битья. Сделав это, он затем бросает тревожный вызов своему собственному проекту: «Если бы было возможно „понять Гитлера“, то делает ли это его менее виновным, а его чудовищные преступления менее злыми?» (Как гласит старая французская пословица, «Tout comprendre, tout pardonner»[102].)

Как терапевты, мы сталкиваемся с основной дилеммой: должны ли мы избегать таких терминов, как зло, и просто быть прагматичными? Не вступаем ли мы в сговор со злом, не увековечиваем ли его, если используем для его описания современные эвфемизмы, такие как «расстройство»?

В этом эссе, посвященном теме «Темная сторона человечества», я уподобляю «темную сторону» человечества юнгианской концепции «тени», которая по большей части является бессознательной. Игнорирование этого энергетического поля внутри каждого из нас приводит к саморазрушительному выбору. Теневая сторона, или темная сторона, темна не только потому, что она может быть (но не обязательно является) хранилищем «зла», но и потому, что это скрытая сторона, то есть сторона, на которую не падает свет. Она темная, потому что ее игнорируют или не освещают. У всех нас есть тенденция не желать сталкиваться с тем, что бросает вызов самоопределениям мира эго. Столкновение с темной стороной, проливая на нее свет, выводит ее из тени и позволяет потенциально интегрировать ее в личность. Если мы этого не делаем, то проецируем тень на других, что может привести к истерии, поиску козлов отпущения и насилию. Более того, когда мы игнорируем свою теневую сторону, мы принижаем себя и живем робкой, усеченной жизнью. Юнг полагал, что человек без тени – это поверхностный человек, человек без ценностей, без обязательств, человек, управляемый хамелеоновским стремлением к адаптации, которые отдаляют его от богатой текстуры души.

Сравнительные представления о зле

Когда мы начинаем рассматривать проблему зла и сталкиваемся как с «природным» злом – землетрясениями, ураганами, раком, так и с «моральным» – страданиями, которые мы причиняем себе или другим в результате нашего выбора, мы сразу же сталкиваемся с проблемой «тени» в западных теологических традициях. Восточные традиции обычно придерживаются политеистического взгляда, как в индуизме, где существует множество божеств, действующих разнообразными способами без противоречий, где надежда человека возлагается на возможность провести этот этап космической истории таким образом, чтобы снять часть бремени для следующего воплощения. В буддизме проблема сосредоточена на алчной империалистической деятельности неуверенного, но раздутого эго, которое желает контроля, суверенитета и освобождения от страданий. Для буддиста ключ может быть найден в трансформации сознания эго от его иллюзорных усилий контролировать к облегчению, когда мы позволяем себе быть, плыть по течению энергий в постоянной трансформации, и в отказе от раздутого отождествления с эго-состоянием как ядром нашего бытия[103].

Западные теологии, однако, поставили все свои фишки на теистический квадрат, тот, где есть единое божество: всемогущее, всезнающее, вездесущее и обладающее моральным обликом (последнее качество, кстати, нередко похоже на наше). Учитывая эти атрибуты, такое верховное божество не может утверждать, что смотрит куда-то в сторону, озабоченно, бессильно или безразлично, когда происходят страдания или несправедливость. Из этой тревожной связи вырастает теневой аспект западных теологий, дисциплина под названием теодицея, задача которой – исследовать и, возможно, примирить зло и страдание с любовью и добротой. Сколько бы софистики или напряженной логики ни требовалось, чтобы все получилось, унитарная природа божественного должна быть сохранена любой ценой. Хотя многие аргументы теодицеи обращены к разуму, лишь немногие из них удовлетворяют сердце. Более того, этот проект теодицеи тревожит и западную терапию, учитывая наши часто не подвергаемые анализу предпосылки, что существуют коллективные ожидания поведения общества, предполагающие определение здравомыслия и ужас перед аморальным, о чем свидетельствует наша медленная терминологическая эволюция от «морального безумия» к «расстройствам характера», «расстройствам личности» и даже, возможно, современное использование эвфемизма расстройство, а не зло.

Юнгианская концепция тени

Не нужно обладать большим психологическим знанием, чтобы понять, что в целом эти теологии, эти imago Dei[104] возникают из проекций и часто говорят нам больше о психическом состоянии теолога, чем о таинственном Другом. Юнг даже написал на эту тему книгу «Ответ Иову», в которой рекомендовал культурную психотерапию для таких расщепленных племенных или коллективных образов, поскольку они перекладывают темную сторону космоса на фигуру козла отпущения, дьявола или сатану, а не на образ, охватывающий всю полноту бытия. Такие репрессивные расщепления Юнг назвал Тенью, которая может переживаться как на личном, так и на коллективном уровне. Совсем недавно была опубликована переписка Юнга со святым отцом Виктором Уайтом, английским доминиканцем, на тему зла. В этом обмене мнениями Юнг оспаривает позицию Римской церкви, согласно которой Бог – это Summum Bonum[105], и его не трогает зло, а зло – это всего лишь privatio boni, отсутствие добра. Юнг скорее отстаивает онтологический статус зла и утверждает, что любая теогония, не включающая темную сторону космоса, просто неполна.

Чаще всего Тень проявляется в нашей личной жизни через бессознательное, выливаясь в саморазрушительный выбор, нарциссические планы или даже непрожитую жизнь, передаваемую детям, которые несут ее в последующие поколения. Юнг утверждал, что самое большое бремя, которое приходится нести ребенку, это непрожитая жизнь родителя. Таким образом, где бы мы ни были заблокированы, угнетены, лишены прав, наши дети будут точно так же заблокированы, будут бороться за то, чтобы освободиться от нашего наследия, или бессознательно разработают «план лечения», начиная от обезболивания конфликта, отвлечения от него и заканчивая попытками его разрешить. В любом случае они все еще несут на себе бремя отречения от прошлого. То, как многие из нас, представителей целительских профессий, несут это огромное невыполнимое задание по «исправлению» того, что не так в других, воспроизводится через то, что Юнг называл архетипом «раненого целителя». Позорно, что так много наших учебных процессов игнорируют эту интрапсихическую патологизирующую особенность, которая лежит глубоко в душе большинства терапевтов и толкает многих к тревоге, стрессу, злоупотреблению психоактивными веществами и выгоранию. Только одна эта конфигурация, не получившая должного внимания, двигатель профессиональной идентификации, представляет собой одну из главных теней нашей профессии.

Тень не является синонимом зла как такового. Это метафора, воплощающая то, от чего эго-сознание, личное или коллективное, предпочитает отречься. То, что во мне вызывает дискомфорт, то, что я предпочитаю подавлять, отрицать, отбрасывать, это моя Тень. Соответственно Тень может также воплощать некоторые из моих лучших качеств, такие как креативность, желание, спонтанность, все эмоциональные движения, которые в какой-то момент нашего развития оказались дорогостоящими или противоречащими укладу семьи или культурного контекста.

Тень проецируется на других. То, от чего я хочу отречься в себе, я увижу в вас и осужу это. (Соринка в глазу ближнего гораздо заметнее, чем бревно в моем собственном.) Часто то, что нам больше всего не нравится в других, – это воплощения аспектов нашей собственной Тени. На коллективном уровне проекция Тени является источником фанатизма, предрассудков, сексизма, эйджизма и любой категорической враждебности. Чем более напряженным является культурный климат, чем бессознательнее и трусливее население, тем больше мы будем искать виноватого, какого-то козла отпущения, на которого можно переложить груз нашей собственной психологической лени. Лично побывав в Бухенвальде, Маутхаузене, Дахау, Берген-Бельсоне, Освенциме и Биркенау и прочитав утреннюю газету, я знаю, что рельсы подобных проекций ведут в концлагеря, к погромам и на поля убийств, разбросанные по всей планете. А поскольку я живу в охваченной страхом, разделенной стране, я вижу, как такие проекции Тени проявляются в виде истерии, назначения козлов отпущения и подстрекательства к насилию.

Можно также быть поглощенным Тенью и упиваться ею: Laissez les bons temps rouler[106] (пусть катятся хорошие времена), обкуриться, насладиться праведностью чистого гнева, сойти с ума, погреться в сладком соблазне Schadenfreude[107]. Поскольку Тень содержит в себе огромную энергию, зачерпнув ее, мы часто испытываем прилив бодрости. Как однажды заметил Ницше, «удивительно, как хорошо звучат плохие доводы и плохая музыка, когда человек идет навстречу врагу».

Тень можно сделать осознанной и призвать к смирению, чтобы избавить от самомнения, фантазий, преувеличений. Обычно мы приходим к такому выводу трудным путем из-за ущерба, который мы нанесли себе или другим, или нас призывают к осознанию накапливающиеся последствия, которые тянутся за нашими отдельными историями. Более того, большая часть наших теневых счетов возникает из-за того, что мы ведем ограниченные, приниженные, робкие жизни. Мы и многие наши клиенты живем робко, и наша собственная душа выражает свою противоположную точку зрения, скатываясь к депрессии, унынию, употреблению наркотиков, включая фундаментализм, тягу к развлечениям, расстройства желания и различных форм mauvais foi (самообмана), в которых нас обвинял Жан-Поль Сартр. Как шутил Юнг, все мы ходим в ботинках, которые нам малы. Больше всего мы страдаем от общей бесцельности нашей жизни. Призыв учитывать Тень всегда просит нас повзрослеть, перестать винить родителей или партнеров и рискнуть стать целостным, а не условно добрым. Хотя симптомы, с которыми приходят наши клиенты, могут быть разными, большинство из них страдают не столько от зла этого мира, сколько от непрожитой жизни, которая тлеет внутри них.

Кто-то может возразить, что эти рассуждения о Тени – скорее философские вопросы, чем психологические. На это я бы ответил, что да, это философские вопросы, и некоторые из величайших умов древности мучились этими же вопросами. Мне бы хотелось, чтобы в программах подготовки терапевтов больше внимания уделялось философии, поскольку в конечном итоге мы являемся суммой наших «философий», осознанных или нет. Каждый комплекс – это воплощенная философия, уходящая корнями в прошлое субъекта, осколок личности, соматическое проявление, мини-сценарий или сценарий и склонность к повторению. Многие из наших травм имеют феноменологически сформированные «философии» себя и мира, и все мы склонны совершать «ошибку чрезмерного обобщения», а именно: то, что казалось истинным тогда, экстраполируется на будущее и создает те отвратительные шаблоны, которые сбивают с толку наши сокровенные фантазии о свободе выбора. Хотелось бы, чтобы больше терапевтов научились избегать логических ошибок, которые философы выявляли на протяжении тысячелетий, потому что наши клиенты и их культура буквально в них утопают. Точно так же, каким бы иррациональным ни был мир и какими бы причудливыми и своеобразными ни были наши чувства, все мы могли бы время от времени использовать этот старый инструмент, разум, чтобы проложить путь через сумрачный лес нашей жизни. И в-третьих, развитие зрелой философии жизни, требующей от нас ответственности, признающей реальность привязанностей и потерь, связывающей нас с высшим, сослужит хорошую службу любому человеку, в какие бы бурные моря ни забрасывала нас судьба.

Кроме того, одно из главных достоинств работы со сновидениями заключается в том, что эго клиента вступает в диалог с другим, более глубоким внутренним источником. Ведь сны – это, в конце концов, чьи-то мечты, но откуда берется такая изобретательность, такая креативность и проницательность и каково их намерение? Когда клиент задумывается о том, что в нем живет глубокая мудрость, то, что Юнг называл двухмиллионнолетней личностью, он получает более широкий доступ к личному пути и может вернуть себе личный авторитет, променянный на тысячу адаптаций, к которым когда-то вынуждала детская зависимость. Как из экстрапсихического диалога терапии, так и из интрапсихического диалога в ходе самоанализа может раскрыться более широкая жизнь, мир Тени становится более светлым и предоставит возможность более широкого сознательного выбора.

Врожденная травма человеческого существования

Тиресий, слепой прорицатель, почитаемый в Древней Греции, заметил однажды, что мы иногда видим то, чего видеть не должно. Так и терапевт иногда сталкивается с самыми мрачными сторонами человечества, причем не только в переживаниях, связанных с приходом зла, но и в его сознательной практике.

Проходя несколько десятилетий назад стажировку в психиатрической больнице, я столкнулся с женщиной, которая выражала желание и нередко действовала, чтобы добиться своего: быть «скованной», то есть привязанной ремнями к кровати и полностью обездвиженной. Ее проблема заключалась в генерализованном тревожном расстройстве такого масштаба, что принятие решений в течение дня вызывало у нее такой ужас, что ей легче было быть связанной и неподвижной, чтобы вообще не приходилось делать выбор.

То, что мы делаем, всегда «логично», если мы понимаем психологическую предпосылку, которой служит или к которой обращается наше поведение. Юнгианцы многое почерпнули из работ антропологов Люсьена Леви-Брюля и Клода Леви-Стросса, которые указывали, что так называемый «разум дикаря», к которому каждый из нас возвращается в состоянии первичного стресса, воплощает в себе уникальное, хотя и символическое, ассоциативное, дереистическое[108] мышление, а не линейное, дискурсивное мышление эго-сознания. Большинство из нас почувствовали бы нарастающую тревогу, если бы оказались беспомощными, прикованными к постели. Эта несчастная женщина чувствовала себя скорее освобожденной от бремени жизни со всеми сопутствующими ей мучительными выборами. Когда я заговорил с ней о ее поведении, она рассказала, что, помимо всего прочего, ее мать каждое утро в детстве загоняла ей под ногти деревянные щепки. Поначалу я подумал, что этот и другие жуткие рассказы – плод психоза, но в ее огромном досье лежали давние отчеты, написанные сотрудником социальной службы, которому удалось забрать ее из этого дома, потому что мать действительно совершала эти чудовищные утренние ритуалы и многое другое, пока о них не узнали школьные учителя. Видеть эту взрослую женщину, настоящего ребенка, в закрытой психиатрической клинике три десятилетия спустя – это смотреть в лицо злу. Она преследует меня по сей день, как и инструменты для пыток, выставленные в Бухенвальде[109], недалеко от прекрасного Веймара, в котором когда-то жили Гёте, Шиллер, Ницше, Вагнер и другие светила человеческого духа.

Также меня преследует мысль о женщине с патологическим ожирением, которую родители использовали в качестве сексуальной партнерши для своих гостей. Так же, как и женщина, над которой смеялся социальный работник из-за того, что она говорила о трех сердцах, размещенных в ее теле: одно качает кровь, другое навсегда разбито из-за смерти сына, а третье скорбит об остальном мире. Я считаю, что она обладала большей человечностью, чем тот социальный работник и многие другие сотрудники, которые защищали свои нераскрытые жизни и хрупкую власть над вещами с помощью насмешек, дистанцирования и юмора висельника. Даже просто держать свое сердце открытым в этом месте – все равно что пригласить туда приспешников ада.

Все мы в той или иной степени страдаем от посттравматического стрессового расстройства, поскольку жизнь травматична, экзистенциально переполнена, наводняет нас слишком большим количеством переживаний, чтобы полностью их усвоить. Неудивительно, что нам приходится восстанавливать сон, чтобы психика могла продолжать перерабатывать этот материал и выводить токсины. Когда людей лишают сна и особенно сновидений в лабораторных условиях, они склонны к галлюцинациям, настолько срочно нужно переработать этот материал. Хотя такое взаимодействие с травмой достаточно сложно на индивидуальном уровне, оно может стать ятрогенным для терапевтов и профессиональных медицинских работников, поскольку мы принимаем эти токсины в течение долгого времени. Один коллега сравнил это с невидимым диоксидом кремния[110], стекающим с потолка, медленно заполняющим наши тела и души, пока пневма, дух, не отяжелеет, не насытится и, наконец, не угаснет. Я вспоминаю одного из старших аналитиков в Цюрихе, который однажды признался, что, когда заканчивалась его неделя, он плакал о своем самом проблемном пациенте. А если у того все было в порядке, он плакал о себе.

Как мы знаем, элементарное лечение посттравматического стрессового расстройства заключается в том, чтобы рассказывать свою историю другому человеку, которому доверяешь, снова и снова, пока этот материал не будет переработан душой. Не умаляя того, что некоторые из наших клиентов столкнулись со злом, терапевт должен постоянно поддерживать идею, что то, что с нами происходит, не касается нас как таковых, хотя и занимает значительную часть наших переживаний. На уровне эго-сознания мы все используем механизм магического мышления, с параноидальными тенденциями к приукрашиванию. «Я – это то, что со мной происходит» – заключаем мы, интернализируя наш мир как высказывание о нас самих и продолжая служить этому заряженному «посланию».

Укрепление идеи о том, что травма возникла в результате жизненных обстоятельств, патологии другого человека, случайного совпадения времени и воли, имеет решающее значение для развития другой области психики, которая не только может противостоять сообщениям, связанным с травмой, но и научиться их регулировать из более широкого психического пространства. Как говорил Юнг о наших основных комплексах и ранах, мы можем не справиться с ними, но мы можем их перерасти.

Если мы рассматриваем темную сторону человечества, то во имя философской честности обязаны задуматься, не является ли идея тьмы, идея зла как таковая, в первую очередь проблемой эго, проблемой расщепления, когда сама Вселенная не расщеплена, она просто есть. Как сказал один из персонажей Джона Стейнбека, «нет добра и нет зла; есть только то, что делают люди»[111]. Другими словами, что бы мы ни олицетворяли, когда говорим о природе, порождающей природу, (natura naturans) или природе природной (natura naturata), такая сила не рассматривает проблему зла, света и тьмы и не заботится о ней. Те силы, которые люди персонифицировали как божественные, по-видимому, тоже не заботятся об этом, хотя, конечно, существуют религии, такие как христианство, в которых сострадательное божество явилось в мир в человеческом облике, чтобы разделить страдания и, возможно, искупить их. В политеизме с этим проще, потому что божественные силы не обязаны быть последовательными, сострадательными или какими-то еще, кроме божественного Другого. Соответственно, классический буддизм – это скорее экзистенциальная психология, обращенная к нашему основному состоянию – страху. Эго не ставит перед собой невыполнимую задачу суверенитета, которая является основной молчаливой предпосылкой многих современных психологических и терапевтических методов. Большинство наших психологических теорий и планов лечения в значительной степени опираются на фантазии о суверенитете и контроле эго с помощью когнитивного реструктурирования и модификации поведения. Эти фантазии, по мнению классического буддиста, лишь углубляют заблуждение и настраивают эго на дальнейшие переживания, поскольку эти уловки в конечном итоге оказываются безуспешными.

Точно так же большинство популярных теологий настраивают верующего либо инфантилизируя его чувством вины и тревоги, либо соблазняя уверениями в счастье, материальном процветании и долголетии. Когда любое из этих психологических или теологических предположений рушится под бременем реальности, человеку обычно приходится объяснять несоответствие, обвиняя в неудачах богов или себя. Гаутама заметил эту тенденцию еще два с половиной тысячелетия назад, когда сказал, что проблема заключается в самом отношении к эго. Разве не интересно, что мы все еще натыкаемся на эту непокорную тенденцию раздувания эго спустя столько веков? И что скрытые фантазии об исцелении, присущие большинству наших методов, могут усугубить эту дилемму?

Природа psyche, энергетической системы, нацеленной на собственное сохранение и развитие, такова, что она состоит из компонентов, которые могут эти цели поддерживать или препятствовать им. Сама феноменология бытия расщепляет и создает такие эпифеномены, как эго-сознание и разрозненные фрагменты разнообразных влечений, комплексов и скрытых личностных и культурных сценариев. Эти поисковые системы представляют собой разновидности психики, подобные листу, цветку, стеблю и семени растения, и они реализуют свою программу с помощью множества структур и функций. Однако эта же утилитарная пестрота порождает расколы, конфликты, страдания, неврозы. В мифе об Эдеме, например, от Древа жизни можно есть, а от Древа познания – запрещено. Бессознательная жизнь в служении инстинкту – это психическая целостность; служение же разнонаправленным целям сознания ведет к фрагментации, внутреннему расколу и в конечном итоге выливается в жестокие споры внутри собственного вида. (Тогда мы, единственные среди животных, становимся проблемой для самих себя.) Различные фантазии о «возвращении домой», «рае», «целостности», «счастье», «возвращении к природе», «простой жизни» служат этой ностальгии по утраченному единству инстинктивного бытия. Но пути назад нет. Самые печальные строки в английском языке – это, пожалуй, строки Джона Мильтона, описывающие, как наши мифопоэтические предки в одиночестве покинули Эдем… навсегда[112].

Поэтому в ответ мы разрабатываем эпифеноменальный арсенал из теологии, психологии и планов лечения, чтобы увековечить фантазию о возвращении, забывая о напоминании Фрейда, что наша гораздо более скромная и, возможно, выполнимая задача – перейти от невротических жизненных страданий к нормальным жизненным страданиям. Хотя мы можем соглашаться или не соглашаться с тем, что проблема зла, темной стороны человечества, является неизбежным несчастным случаем расщепления эго-сознания, нам тем не менее придется всегда бороться с сердцем и неисчислимыми человеческими страданиями. Как заметил Паскаль в XVII веке, у сердца есть причины, которые не знает разум. И, как соглашался Йейтс, какими бы ни были наши теоретические предпочтения, в конце концов мы остаемся только «с нашими слепыми одурманенными сердцами».

Приведение Тени к осознанности

Проблема бессознательного в том, что оно бессознательно. Мы не можем с уверенностью сказать, что оно существует, но при этом имеем столько же права говорить о нем как о сущности, сколько имеют права астрофизики говорить о черных дырах, существование которых они предполагают из-за их влияния на окружающие тела. То, что столь значительная часть нашей истории проникает в мир из мест, неизвестных сознанию, кажется, узаконивает существование такой предпосылки. Однако с точки зрения ограниченного сознания вся эта предпосылка революционна и тревожна. Неприятно думать, что эго может быть лишь тонкой дощечкой в огромном море теней, когда мы так полагаемся на его мореходные качества, оседлали его хрупкую конструкцию и цепляемся за него как за что-то незыблемое. С точки зрения незрелого или находящегося под угрозой эго, даже остальная часть нашей психической реальности может считаться «темной стороной». Партнер одного из моих пациентов сопротивлялся личной терапии на том основании, что «я знаю, что я думаю», что эквивалентно утверждению: «Я думаю, что я думаю то, что я думаю». Аналогичным образом, тайный империализм фрейдовского «где было Id[113], там будет эго» также указывает на отношение эго к этой terra incognita. Итак, исследуя Тень, мы должны быть ответственны не только за неизвестное, но и за те мелочи, о которых мы можем знать, но предпочитаем не знать.

Выступая перед аудиторией на тему Тени, я разработал однодневные семинары, на которых после общего введения в концепцию Тени и примеров из общественной и исторической жизни мы исследуем эту тему на очень личной основе. Хотя конфиденциальность каждого участника защищена, его просят сразу же записать в дневник ответы на некоторые провокационные вопросы. Эти семинары привели к увлекательным беседам и, как мне кажется, к значительному росту личной осведомленности. Хотя сами вопросы достаточно просты, они будоражат воображение и поднимают на поверхность многое из того, чем раньше пренебрегали. Вместо того чтобы сосредоточиться на проблеме зла как таковой и в духе расширения темы темной стороны человечества, позвольте мне поделиться некоторыми вопросами и краткими пояснениями к ним.

1. a) Из многих, многих добродетелей, список которых слишком велик, чтобы охватить его за эти короткие несколько часов, можете ли вы выделить, возможно, три из них, которые, по вашему мнению, проявляются в вашей жизни с разумным постоянством?

б) Каковы противоположности этих добродетелей, те проявления темной стороны личности, которые, конечно, наиболее далеки от ваших намерений?

в) Можете ли вы назвать конкретные случаи, когда практика добродетелей, перечисленных вами в пункте 1а, принесла вред вам или кому-то другому?

г) Можете ли вы назвать конкретные случаи, когда в вашей жизни проявлялись противоположности добродетелей, перечисленные в пункте 1б?

Этот очень простой вопрос, состоящий из четырех частей, начинает расшатывать почву под эго и его притязаниями. Всем нам хочется думать о себе как о праведных людях, гражданах доброй воли и, как мы надеемся, приносящими пользу. Однако трезвая оценка истории, нашей и мировой, подсказывает, что даже самые благие намерения могут привести к непредвиденному ущербу для себя и других. И как бы мы ни хотели быть бдительными, весь спектр человеческих возможностей рано или поздно просачивается в мир через нас. Общий эффект от этих четырех вопросов – беспокойство и обостренная чувствительность к тому, что в мире могут действовать другие силы. Если кто-то сомневался в этом, то уже один только первый вопрос подчеркивает роль бессознательного в управлении повседневной жизнью и напоминает, что мы не знаем, что думаем, и не можем самонадеянно прокладывать курс моральной уверенности.

2. Проанализируйте ключевые отношения в вашей жизни, домашние и деловые. Где Тень проявляется в виде моделей избегания конфликта или подчинения давлению момента, что приводит к последствиям, не отвечающим вашим интересам или, возможно, интересам других людей?

И снова этот вопрос демонстрирует вездесущесть скрытых планов, старых моделей адаптации, квислинговских[114] уклонений от ответственности, которые позволяют нам ускользать от встречи с жизненными перипетиями.

3. Изучите модели ваших интимных отношений, нынешних или прошлых. Что вас больше всего раздражает в этом партнере? Где вы сталкивались с таким раздражением раньше?

Этот вопрос начинает затрагивать тему того, как мы проецируем свою Тень на наших партнеров и даже можем выбирать их для этого. Мы выбрали их по веским причинам, и лишь немногие из этих причин были осознанными. Перед лицом очень напряженных сообщений, особенно бессознательных, мы склонны выполнять инструкции путем повторения, или же мы можем впасть в состояние гиперкомпенсации, когда пытаемся уйти от динамического паттерна (и тем самым все еще определяясь им), или, разработав план лечения, такой как отупляющая зависимость, жизнь, полная отвлечений, или, вздохнув, стать терапевтом и попытаться исправить это у всех остальных.

4. Где вы постоянно подрываете свои интересы, стреляете себе в ногу, причиняете себе привычные огорчения? Где вы избегаете рисковать тем, что, по вашим ощущениям, является вашим большим «я»?

И снова Тень проявляется наиболее показательно в нашем с ней сговоре. Даже когда мы знаем, что нужно, мы часто компульсивно повторяем шаблоны. Как сказал Павел в Послании к Римлянам, хотя мы знаем что такое добро, мы его не делаем. Почему? Он склонен объяснять это грехом, невозможностью достичь совершенства и слабой волей. Все это может быть правдой, но он мало что знал об обширности бессознательного и о том, что противоположные тенденции также являются частью нашей сущности. На самом деле самое проницательное психологическое высказывание, когда-либо пришедшее из Древнего мира, принадлежит римскому драматургу Теренцию, который два тысячелетия назад сказал: «Nihil a me humanum alienum puto». Эта самоочевидная истина – суть признания Тени, нашей общей человечности, и все же в жизни каждого из нас найдется место, где отрицание, уклонение, подавление, репрессия, проекция или диссоциация рефлекторно используются, чтобы отдалить нас и сохранить хрупкий каркас эго. Никто из нас не захочет открыть доступ к своему внутреннему социопату, принять убийцу внутри себя, хотя мы ежедневно убиваем в себе что-то жизненно важное, и признаться в своем безудержном нарциссизме, и никто из нас не захочет признать, как сильно мы хотим любить и быть любимыми.

5. Где вы «застряли» в своей жизни, заблокированы в своем развитии? Какие страхи стоят как часовые, не давая вам двигаться туда, куда вы хотите, и откуда они берутся?

Я задавал этот вопрос уже на четырех континентах, и никто, никто и никогда не спрашивал меня: «Что значит „застрял“?» Они просят уточнить любой другой вопрос, но на этот они все начинают отвечать в считаные секунды. То, что мы можем с такой легкостью определить, где застряли, и при этом остаться на месте, имеет большое психологическое значение. Часто отталкивание от этих мест застревания подкрепляется повторяющимися неудачными попытками выбраться, и человек еще больше страдает от стыда, вины и снижения самооценки. Отвечая на этот вопрос, я знакомлю их с главной предпосылкой глубинной психологии, а именно: дело не в том, в чем оно заключается. Каким бы ни было место «застревания», дело не в нем, поскольку этот вопрос или задача сами по себе легко решаются. Скорее метафорическая нить тянется от места, где мы застряли, вниз, к первичной, архаичной зоне психики, где впервые были получены и выстраданы самые ранние уроки о двух угрозах нашему выживанию – чрезмерном унынии и покинутости. В этих поверхностных «местах застревания» мы неоднократно активируем первичные, архаические тревоги, и именно примесь, топливо из этой архаической области подавляет усилия обычного эго-сознания двигаться вперед. Когда человек осознает, что «дело не в том, в чем дело», тогда он может начать осознавать, что архаичным частям блокирующего механизма можно противопоставить силу и стойкость, которые человек приобрел за прошедшие годы. Многие люди, будь то творческий кризис, необходимость сбросить вес, справиться с зависимостью, что угодно, испытывали облегчение и новую решимость, когда понимали, что блокировка возникла не из-за их шаткой воли, а из-за давно минувших и далеких событий, которые теперь может решить расширенное сознание.

6. Где мать и отец все еще управляют вашей жизнью либо через повторение, либо через чрезмерную компенсацию, либо через ваш особый «план лечения»?

Непрожитая жизнь родителей, где бы они ни застряли, становится для всех нас убедительной моделью, сценарием, набором маршевых приказов, или мы тратим огромную энергию на то, чтобы не повторить жизнь своей матери, или чтобы не быть похожими на своего отца, или разрабатываем изощренные стратегии, чтобы замять эту проблему и игнорировать ее постоянную роль в нашей жизни.

7. В каких случаях вы отказываетесь взрослеть, ждете ясности видения, прежде чем рискнуть, надеетесь на внешние решения, ждете спасения от кого-то или ждете, что кто-то другой скажет вам, в чем смысл вашей жизни?

На этот вопрос, как и на вопрос о застревании, участники отвечают быстро. Все мы знаем, где мы избегаем проявляться в своей жизни. Все мы знаем, где нам хотелось бы, чтобы кто-то другой позаботился об этом хлопотном путешествии за нас. Все мы хотим разобраться со всем этим, чтобы все неясности были устранены до того, как мы шагнем в пропасть. Эта отсрочка ответственности, этот отказ от личного авторитета, это уклонение от ответственности характерны для каждого из нас в той или иной сфере нашей жизни и являются одним из главных проявлений темной стороны человечества. Для тех из нас, кто привержен демократическим ценностям, это бегство от личной ответственности не только саботирует глубину и целостность нашего личного пути, но и подрывает зрелость, необходимую для ответственной демократии, основанной на широком участии. Неудивительно, что наше общественное мнение характеризуется восприимчивостью к демагогам и гуру, соблазняется модными веяниями, демонстрирует кратковременную сосредоточенность, проявляет склонность искать козлов отпущения, предпочитает упрощенные решения сложных вопросов и так легко отказывается от личного авторитета в трудные времена. Бертольт Брехт на вопрос о том, как создается фашистская тирания, ответил: «Обращаться надо не только к людям определенных убеждений, но и к людям, убеждения которых соответствовали бы условиям их жизни. Помните, что убеждения ваших слушателей не всегда неизменны. Даже палачи могут прислушаться к вашему голосу, если им перестанут платить или если их ремесло станет для них опасным; люди меняются». В беспорядочное время люди выбрали себе в вожди самого беспорядочного из них, Гитлера. Так же поступали и другие народы, причем совсем недавно.

Смысл рождается в страдании

Стоя ежедневно на этой вращающейся планете, мы не можем не возвращаться к экзистенциальным вопросам: почему так много страданий, так много несправедливости? В какой степени можно придерживаться нейтрального, беспристрастного подхода? Когда вмешательство возможно и необходимо? Как наш собственный философский Weltanschauung[115] помогает или мешает нашей работе? Существует ли законная связь между теогонией и терапией, и если да, то какая?

Давным-давно проблема зла, несправедливости, повсеместности страданий заставила меня изучать философию и теологию в магистратуре. Какими бы богатыми и провокационными ни оказались эти тексты, я оценил критику «бескровного танца категорий» философом A.Н. Уайтхедом и остался лишь с собственным слепым и одурманенным сердцем (если воспользоваться фразой Йейтса). Я вспоминаю, как 23 ноября 1963 года, на следующий день после убийства Кеннеди, его родственник Кенни О’Доннел по радио сказал следующее: «Что толку быть ирландцем, если ты не понимаешь, что рано или поздно мир разорвет твое сердце?»[116] Не нужно быть ирландцем, чтобы понять, что лично нам уже назначена встреча в самый темный час. С тех пор я пришел к выводу, к которому большинство из нас, несомненно, приходит, или мы перегораем, или нам приходится закрывать свою духовную лавочку и становиться автоматами, а именно: повсеместное распространение страданий и несправедливости – это в значительной степени устойчивое положение дел. То, что мы отвлеклись на какое-то время, не отменяет того факта, что в каждый момент с людьми происходят ужасные вещи. Все, что мы можем привнести в эту ситуацию, – это сострадание, уравновешенность, которая иногда может помочь исцелению, и навыки интерпретации, чтобы помочь людям найти свое положение по отношению к их страданиям. Арчибальд Маклиш в своем чудесном переложении истории Иова заставляет своего главного героя, бизнесмена по имени J.B.[117], заметить, что Бог не любит, Бог просто есть. «Но мы любим», – напоминает ему его жена Сара.

Иногда мы можем помочь пациенту переосмыслить страдания, ни в коем случае не уклоняясь от них. В книге «Душевные омуты. Возвращение к жизни после тяжелых потрясений» я утверждаю, что в каждом омуте – депрессии, утрате, предательстве, чувстве вины и т. д. – всегда есть психологическая задача, решение которой может перевести человека из состояния жертвы и униженности к активному участию и психодуховному росту. Загадочным образом исцеление часто возникает из самого терапевтического альянса, этих самых интимных отношений. Более века назад Пьер Жане наблюдал то, что он назвал «лечением разговорами», – необычный феномен, когда люди каким-то образом чувствовали себя лучше, просто поделившись с ним своими страданиями. В этом феномене мы можем увидеть важность человеческих отношений, когда один человек слушает о страданиях другого и поддерживает его без осуждения.

Безусловно, одна из самых иллюзорных идеологий в нашем культурном контексте – это фантазия о счастье. Счастье – состояние преходящее и всегда зависит от контекста. (Помните пир и меч, занесенный над головой Дамокла?) Когда мы делаем то, что правильно для нашей души, то есть психики, нас время от времени будет захлестывать счастье, но постоянное стремление к нему приведет к привыканию, опошлению и усилению страданий. С другой стороны, если целью является смысл, то есть нахождение своего предназначения в нашем особом уголке сумрачного леса, то мы почувствуем богатство нашего путешествия. Часть нашей терапевтической задачи, столь часто необходимой, состоит в том, чтобы реализовать фрейдовскую идею Nacherziehung, а именно пересмотр наших ценностей. Помогая человеку найти свою задачу среди страданий, потерь, разочарований, мы продвигаем его к большей автономии.

Аналитическая психология, как сформулировал Юнг, в конечном итоге является терапией смысла. Хотя мы начинаем свою работу в таких топких болотах, как психопатология, для нас важнее всего найти смысл в этих мрачных местах. Что призван делать человек перед лицом этих обстоятельств? Какие новые установки требуются, какое упорство воли и какие изменения в системе ценностей требует этот момент в жизни человека? Когда эти вопросы решаются напрямую, человек меньше зацикливается на ране и больше вовлечен в задачу, которая может привести его или ее к расширению. В конце концов, достижение счастья может быть банальным определением жизни, но более согласованное диалектическое взаимодействие между сердцем, мозгом и душой может привести к хорошо прожитой жизни, жизни, в которой человек обретает достоинство, автономию и ценность.

Юнг неоднократно замечал, что мы не можем провести клиента дальше, чем прошли сами. Там, где застряли мы, застрянет и терапия. Поэтому мы должны привнести в работу с клиентом свою собственную рефлексию, осознание слепых зон и готовность признать то, чего мы не знаем. Мы не сможем окончательно понять темную сторону человечества, но мы здесь, чтобы быть свидетелями, чтобы передать клиенту дар сострадания и совместного путешествия. Все мы находимся в одном и том же темном лесу, хотя перед нами открываются разные пути. Более восьми веков назад автор легенды о Граале заметил, что, когда каждый рыцарь отправлялся на поиски Грааля, он шел в то место в лесу, где не было тропинки, потому что было бы позорно идти по тропе, по которой уже кто-то ходил. Прежде чем мы сможем сопровождать людей в их путешествии по темному лесу, мы должны пройти свой собственный путь. Там, где наше собственное мужество и решимость довести дело до конца забуксуют или провалятся, мы подведем и нашего пациента, ведь главное, чем мы можем поделиться с ним, – это не наше знание или наши техники, а то, кем мы стали и с какой тьмой столкнулись в мире и в самих себе.

Глава девятая. Лавка сердца из тряпья и костей: Путь Йейтса от Вечного мальчика[118] до Мудрого старика[119]

«Индивидуализуются ли люди в оранжевых комбинезонах, и если да, то как»? Согласно преданиям студентов Института Юнга в Цюрихе, этот вопрос, скорее всего, будет задан на экзамене, хотя я никогда не слышал ни об одном человеке, которому его действительно задавали. Смысл этого довольно «дзенского» вопроса заключался в том, чтобы обязать обучающегося дать определение индивидуации, что бы это ни было, и уметь отличать индивидуацию от интеллекта, положения в жизни или даже сознания. Люди в оранжевых комбинезонах были уличными уборщиками – повсеместными обитателями уютных улиц Цюриха, где я часто видел их моющими улицы, общественные здания и трамваи во время сильного ливня.

Так чем же тогда была и есть индивидуация? Если вкратце, то это воплощение самой полной возможности, кем можно стать, наименьшее противоречие самому себе, исполнение замысла природы или богов – процесс, гораздо более вероятный благодаря естественному раскрытию, чем сознательное намерение или концептуальное понимание юнгианских принципов. Таким образом, у людей в оранжевых комбинезонах, живущих ближе к природе, скорее всего, было гораздо больше шансов на это, чем у невротиков, которыми мы были, когда проходили стажировку.

Процесс индивидуации – это раскрытие в служении сверхъестественному, телосу, скрытой судьбе, движение души к чему-то неопределенному, но притягательному. Когда мы следуем этой возможности, мы не избавляемся от страданий и не получаем похвалы от людей своего племени, но можем почувствовать внутреннее подтверждение, возможно, ощущение поддерживающей энергии. Когда же мы не чувствуем этих созвучий, некоторых из нас это побуждает к тому исследованию души и диалогу с ней, который заложен в этимологии слова психотерапия.

Это эссе иллюстрирует аспекты процесса индивидуации на примере жизни и творчества одного человека – Уильяма Батлера Йейтса (1865–1939), чья плодотворная жизнь охватила позднеромантический викторианский и высокий модернистский периоды западной культуры. Он получил Нобелевскую премию в 1923 году, но не за поэзию, а за возрождение ирландского театра и за вклад в сохранение, даже воскрешение, угасающего кельтского языка и культуры[120]. Когда мне было двадцать с небольшим, я выбрал Йейтса для своей докторской диссертации. Тогда я считал, что это потому, что его поэзия мне запомнилась и вызвала отклик, хотя и не мог объяснить почему. Интуитивно я выбрал тему «Модели противостояния и примирения в жизни и творчестве Йейтса» – очень юнгианский лейтмотив. (Одна из глав этой диссертации, единственный экземпляр которой я давно потерял, представляла собой юнгианский анализ его творчества, в дополнение к литературным, биографическим, теологическим и символическим главам, чтобы удовлетворить требования взыскательной комиссии.) Оглядываясь назад, я думаю, что выбрал Йейтса, потому что что-то в моей душе подсказывало, что его путешествие, которое он описал так внятно, как никто другой, предсказало мне мою собственную сложную программу. Он прошел этот путь и оставил четкие следы наставничества для меня и других.

В ходе исследований я узнал, что между его концепциями, его психологией и символикой, а также концепциями Юнга существует невероятное совпадение, которое я описал в ранней статье, опубликованной и перепечатанной в журнале Psychological Perspectives. Юнг однажды ознакомился с переводом Упанишад[121], который редактировал Йейтс, и Йейтс очень косвенно ссылался на Юнга, но у них не было ни прямого, ни продолжительного контакта, ни даже взаимного влияния. Общим для них было неприятие упрощенных материалистических черт модернизма, признание символической жизни и особый интерес к оккультным исследованиям как пути к гностической мудрости, то есть к непосредственному, личному опыту, а не к признанным авторитетам. Таким образом, как интуиты, они ныряли на одни и те же глубины, как психолог, так и художник. Неудивительно, что их прозрения так часто совпадали.

На протяжении многих лет я обращался к Йейтсу в разные периоды своего личного пути, когда оказывался на перекрестках, схожих с теми, которые ранее проходил он. Хотя многие случайно знакомые с Йейтсом приведут строчку или стихотворение из того или иного периода его жизни, всерьез изучающий поэта поймет, что не было одного Йейтса. Есть много Йейтсов. Он периодически изобретал себя заново и запускал совершенно новый стиль, новую тематику, новую психологию, новую эстетику. Однажды, когда его критиковали за перемены, он опередил свою аудиторию, ответив:

Как я неправ, мне говорят друзья

Что песню переделываю я.

Им бы понять, на самом деле я

Себя, не песню переделываю.[122]

Эта переделка его личности – то, как органично разворачивалась индивидуация Йейтса. Поскольку он был и остается четким и ясным, мы можем проследить этот процесс развития по его творчеству.

Йейтс родился в последний год Гражданской войны в Америке, в год смерти Линкольна, в протестантской семье, в стране, где преобладала католическая культура, в стране, которой грозила опасность потерять свою душу. Как можно сохранить связь с историей своего племени, со своим связующим мифом, когда использование родного языка запрещено, когда человек стонет в нищете, когда законы оккупантов носят эксплуататорский характер, а их мученики становятся блеклыми воспоминаниями под натиском упрощающего материализма? (Его соотечественник Джойс описывал Ирландию как «старую свиноматку, которая ест свой опорос».) По мнению Йейтса, на смену аристократии, которая поддерживала искусство и передавала культурные ценности, и крестьянам, которые обрабатывали землю и поддерживали богатый мифологический мир через рассказы и поверья, пришла нация лавочников, мелкой буржуазии, которая «копошится в жирной кассе» и «добавляет полпенса к пенсу». Его личный путь психического развития неизбежно должен был проходить в контексте социального, религиозного, политического и эстетического Zeitgeist[123], который он считал вульгарным, принижающим и противоречащим его душе и душе древней Ирландии.

Его отец, Джон Батлер Йейтс, был главным портретистом своей эпохи, ярким нонконформистом, человеком, против которого Йейтс не мог восстать, потому что его старик уже возглавил восстание. Этот художественный дух и иконоборческий талант передался через всю семью, ведь брат Уильяма Джек стал преемником отца как, возможно, самый значительный художник современной Ирландии, а его сестры Лилли и Лолли основали издательство Cuala Press, выпускавшее прекрасные, художественно оформленные книги стихов, которые и по сей день остаются предметом коллекционирования. (Только семья Уайет[124] с ее сменяющими друг друга талантливыми поколениями может сравниться с семьей Йейтса. Уильям поступил в художественный институт на несколько семестров, но обнаружил, что его талант лежит в другой плоскости. Это краткое обучение стало его единственным формальным образованием, но всю свою жизнь он много читал, хотя выбор литературы был достаточно эксцентричным.

Какой бы яркой личностью ни был его отец, мать Йейтса, Сьюзен, была тихой, сдержанной, одухотворенной и совершенно лишенной эстетических интересов. Чувствительная и глубоко чувствующая, но сдержанная, она всегда считала свою родину, романтическое графство Слайго, самым красивым местом в мире и передала это чувство своим детям. Она олицетворяла собой другой тип жизни, где невежественный крестьянин имел больше достоинств, чем хорошо образованный художник. Между этими полюсами экстравертного художника и политического ритора и интровертного, овеянного мифами мечтателя и прожил свою жизнь У.Б. Йейтс. Их жизнь проходила в благородной бедности в Дублине и Лондоне. Сразу после их приезда в Лондон у его матери случился инсульт, который лишил ее рассудка и сделал инвалидом на оставшиеся 14 лет жизни.

Самые ранние стихи Йейтса, написанные в 1885–1903 годах, характеризуются ностальгией по более простой жизни, двойственностью по отношению к суровым требованиям повседневной реальности, неприятием материализма как ценности и общей настороженностью по отношению практически ко всему конфликтному. Это психология Вечного мальчика (puer), который все еще привязан к Матери, не обязательно к личной Матери, но к ощущению безопасности, сытости и удовлетворению: «О больные дети мира… одни слова, несомненно, хороши» («Песня счастливого пастуха»), «Уходи, дитя человеческое, / Ибо мир более полон слез, чем ты можешь себе представить» («Украденный ребенок»).

В этот же период он вступает в Ирландское республиканское братство, которое было своего рода предшественником Ирландской республиканской армии, присоединяется к оккультным группам, таким как орден Золотой зари[125], и встречает любовь всей своей жизни, Мод Гонн, пламенную революционерку. Он верит, что ее стремление к политическому урегулированию и его стремление к культурному возрождению вместе могут дать исцеляющую энергию пострадавшей нации. В течение последующих десятилетий он несколько раз предлагает Мод выйти замуж, но она отвергает его и выходит замуж за революционера по имени Джон Макбрайд. Йейтс так и не может забыть об этой ране. Он тоскует, он жалуется, он боготворит возлюбленную, возвышая ее в своих стихах до статуса Елены Троянской, и пророчески задается вопросом, не приведет ли ее политическая деятельность к очередному пожару, как это и случилось во время Пасхального восстания 1916 года. Временами он патетичен. В стихотворении «Он мечтает о парче небес» поэт сетует на то, что может предложить возлюбленной только свои простецкие мольбы, ибо

Но у меня одни мечты;

Свои мечты я расстелил,

Не растопчи мои мечты.[126]

В конце концов из мира романтических грез его вывел роман с замужней Оливией Шекспир, чья дочь впоследствии вышла замуж за Эзру Паунда. Появляется первый намек на конкретную сексуальность и вовлеченность в конкретный мир: «Кони Бедствия увязают в тяжелой глине: / Возлюбленная, пусть твои глаза будут полузакрыты, и твое сердце бьется / Над моим сердцем, и твои волосы падают на мою грудь» («Он желает, чтобы его Возлюбленная обрела покой»).

К 1903 году Йейтс сильно изменился. Мод вышла замуж за его соперника и живет дальше. Он нашел других любовниц. Вместе с леди Грегори он основал первый ирландский национальный «Театр Аббатства». Руководство театром, участие в политических и культурных событиях и страдание от отказа Мод делают его зрелым, а стихи – более жесткими. Как и другие puer, он призван дифференцировать и заземлить свое либидо, научиться своему ремеслу и найти работу.

Достигнув середины жизни, он осознает, чего стоит быть человеком высокого полета. В стихотворении «Простите старых отцов»[127] он просит:

Простите, что и в сорок девять лет

Ничем, увы, я доказать не в силах,

Помимо книг (иных потомков нет!).

Что ваша кровь в моих струится жилах.

Как же мы меняемся? Меняемся ли мы вообще? Остаемся ли мы практически неизменными? Ответ на все эти вопросы, безусловно, утвердительный. Иногда мы меняемся, потому что наша природа подстраивается; иногда мы поддаемся бунту, который пульсирует и толкает нас к жизни. Иногда мы меняемся, потому что нас увлекают обряды, предписания, институты нашей культуры. Иногда нас меняет травма, если не сковывает, не блокирует наш рост. Йейтс изменился благодаря всему вышеперечисленному, а также растущему сознанию, которое принесло ему намерение, намерение найти свой собственный авторитет, рискнуть быть отвергнутым и отстаивать что-то, даже если он в этом одинок. В середине жизни, спрашивая себя, что он принес, чтобы положить на стол жизни, он пишет «Плащ».

Я сшил из песен плащ,

Узорами украсил

Из древних саг и басен

От плеч до пят.

Но дураки украли

И красоваться стали

На зависть остальным.

Оставь им эти песни,

О Муза! интересней

Ходить нагим.[128]

Для человека, который так тщательно культивировал эстетику, который упивался песней ради песни, это смело – шагнуть в незащищенное пространство. Он отбросил мечтательность «Кельтских сумерек», то, что Джойс называл провинциальной, облезлой, отлучающей ирландскую литературу от мировой заразы ради более реального присутствия в этом мире.

В 1916 году мир снова обрушивается на него и на Ирландию. Вспыхивает Пасхальная революция. Диссиденты занимают здание Главпочтамта в Дублине и после нескольких героических, полных смятения дней жестоко подавлены английскими вооруженными силами. Но британцы сильно упали в глазах общественного мнения, торжественно казнив 16 лидеров повстанцев, среди которых был заклятый враг Йейтса, Джон Макбрайд.

Последовавшие затем репрессии вызвали волну сопротивления, длившегося шесть лет, и в результате в 1921 году Ирландия разделилась на две части, известные нам сегодня. Об этой катастрофе Йейтс пишет великолепную «Пасху 1916 года», в которой он парадоксально видит в багровых потоках крови возрождение ирландского зеленого, в результате чего «рождается ужасная красота».

Вскоре после смерти Макбрайда Йейтс снова предлагает брак Мод Гонн, но та опять отказывается, и тогда он делает глупое предложение их дочери Изольде, у которой тоже хватает здравого смысла отказаться. Вот вам и идеализированные прогнозы.

В 1917 году Йейтс наконец женится на Джорджи Хайд-Лис, англичанке, с которой он познакомился в оккультном обществе, гораздо моложе его, и они строят вполне счастливый брак, в котором рождается двое детей. На четвертый день их брака Джорджи, видя, что Йейтс все еще тоскует по Мод, начинает заниматься автоматическим письмом, которое якобы взывает к миру духов и приносит оттуда откровения. Йейтс настолько воодушевлен, что готов бросить литературу ради оккультизма, но, к счастью для современной литературы, духи говорят, что пришли скорее для того, чтобы снабдить его метафорами для поэзии. С этого момента многие стихи Йейтса можно читать на двух уровнях – поверхностном, доступном случайному читателю, и гностическом, намекающем на целую космологию, теорию типов личности и интерпретацию истории, которую он опубликовал в 1925 году под названием «Видение» и пересмотрел и переиздал в 1937 году. Известная поэма «Второе пришествие» – лишь один из примеров такой двухуровневой структуры смысла.

Благодаря своим четко выраженным политическим взглядам Йейтс становится сенатором в ирландском парламенте. Он добросовестно служит в течение двух сроков, с 1922 по 1928 год. Но что больше всего характеризует последние два десятилетия его жизни, так это знакомая юнгианская тема – напряжение противоположностей. Многие его стихи представляют собой диалектические структуры, в которых он оспаривает противоположности в своей собственной природе, как он пишет в стихотворении «Ego Dominus Tuus»[129]:

С помощью образа

Я зову антипода, призывая всё,

С чем я почти не знаком, почти не видел.[130]

Юнг говорил об аналитической работе как об Auseinandersetzung (столкновение) – отделении одной вещи от другой. На протяжении всей жизни и творчества Йейтса можно обнаружить эту повторяющуюся диалектику.

Безусловно, самый важный разговор, который мы когда-либо ведем, – это разговор с самим собой о многозначном смысле нашего разворачивающегося путешествия. Из качества этого разговора неизбежно вытекает качество всех остальных разговоров с другими людьми. В «Диалоге о себе и душе» Йейтса этот разговор завершается глубоким утверждением. Окидывая взглядом свою бурную, беспокойную жизнь, он заключает: «Я рад прожить все это заново». Многие ли из нас могут дойти до конца своего пути и подтвердить, что все, что было, все, что было?

Ни одному молодому человеку не дано написать эти заключительные слова. Когда Йейтс написал их, он был болен телом и страдал духом, но в то же время был полон той возвышенной уверенности, что свидетельствует о переходе от вечного мальчика, боящегося мира, к мудрому старику, который вошел в него, страдал там телом и духом и прошел через это.

Когда сумел себя простить,

Такая сладость наполняет грудь,

Только радоваться, петь.

Все тебя благословило,

Все вокруг благословенно.[131]

В 1930-е годы Йейтс слабеет телом, но не душой. На смертном одре он все еще пишет о Мод Гонн, великой безответной любви всей своей жизни, и два стихотворения из многих, включенных им в сборник «Последние стихи» (1936–1939), выделяются тем, что отражают великую диалектику его пути и нашего: любящую приверженность этому миру и утверждающее освобождение от него. (Как сказал о себе Фрост, у Йейтса тоже была любовная ссора с миром.)

В «Ляпис-лазури» он размышляет о социальных беспорядках своего времени, предвидит очередной мировой пожар (который, по сути, начинается в год его смерти) и достигает буддистского «освобождения» от десяти тысяч преходящих вещей этого мира. Его предчувствие, что «аэропланы и цеппелины появятся», оказывается пророческим в надвигающихся воздушных сражениях и атаках люфтваффе, даже когда эти тревоги и диссонансы преображают старую, старую историю, ибо «Вот Гамлет с книгой, с посохом Лир, / Это – Офелия, а это Корделия, / И пусть к развязке движется мир / И звездный занавес готов опуститься – / Но если их роль важна и видна, / Они не станут хныкать и суетиться, / Но доиграют достойно финал. / Гамлет и Лир – веселые люди, / Потому что смех сильнее, чем страх»[132]. Над историей и за ее пределами разыгрывается архетипическая драма, ибо над беспокойной равниной восседают мудрецы и «пристально взирают на всю эту трагическую сцену», но, и это глубокое «но». После многих лет общественного противостояния, политической неразберихи, брани, ревности и поражения он способен подтвердить это напряжение противоположностей и отпустить:

Но в сетке морщин глаза их юны,

В зрачках их древних мерцает смех.[133]

Опять же, только оксюморон, только парадокс трагического веселья достаточно велик, чтобы охватить те самые противоположности, которых вечный мальчик стремился избежать в своем эстетическом полете. Только трагическое веселье охватывает мудрость, преодолевая полярности через парадокс принятия/отпускания и отказа/утверждения.

В этот же период, поздней осенью 1938 года, Йейтс поднимается с постели, зовет Мод, пишет свое политическое и эстетическое завещание: «Ирландские поэты, учитесь своему ремеслу, / Пойте все, что хорошо сделано», и поручает предать свой прах земле под своей любимой горой Бен-Балбен в графстве Слайго:

Под Бен-Балбенской горой

Йейтс лежит в земле родной.

Прадед здесь его служил

В этом храме близ могил.

Место сиротливо, пусто,

Нет ни мрамора, ни бюста.

Только камень-известняк

Да завет, гласящей так:

Холодно встреть

Жизнь или смерть.

Всадник, скачи![134]

Так неужели это последнее слово этого страстного человека, эта беззаботная отрешенность от того, что он однажды назвал «лесом и трясиной человеческих вен»? Возможно.

Йейтс умер во Франции в январе 1939 года и был похоронен в общей могиле. В том же году началась Вторая мировая война и заставила мир переключиться на другие дела вплоть до 1948 года, когда ирландское правительство отправило корабль ВМС Ирландии «Маха», чтобы доставить останки поэта на родину. Когда его тело спустили с корабля в гавани Голуэя, до сих пор полной лебедей, которых он любил за их архетипическую красоту, его тело принял министр внутренних дел Ирландии, некто Шон Гонн Макбрайд, сын, которого у него никогда не было от Мод. (Последующие исследования показали, что останки Йейтса были идентифицированы в общем захоронении по тому, что на нем был металлический корсет для лечения грыжи. В то же время в одной могиле с Йейтсом был похоронен англичанин, тоже в металлическом корсете, так что существует вероятность 50 на 50, что могилу Йейтса в церковном дворе Драмклиффа занимает именно этот англичанин, некто Альфред Н. Холлис. (Как сказал один хьюстонский острослов, «Кто похоронен в могиле Йейтса? Возможно, Холлис».)

И все же я думаю, что тот самый Йейтс, который в последние годы своей жизни описывал себя как дикого, злого, страстного старика, того, кто написал ряд бравурных баллад от имени Безумной Джейн, больше похож на себя в своих последних стихах в «Побеге зверей из цирка». В этом стихотворении Йейтс анализирует свою жизнь и сравнивает себя с распорядителем манежа в цирке, который вызвал на представление множество потрясающих животных, множество акробатов, эквилибристов и теперь знает, что представление заканчивается. Искусство изящных движений, которое когда-то помогало вечному мальчику спастись, то, что он называет «путем наверх» и «выходом из грязи», теперь утрачено. Но затем он задумывается о том, откуда появились эти ранние образы полета, эти образы конфликта в середине жизни и эти образы принятия и трансцендентности в конце ее. Да, все эти образы когда-то

Те образы прекрасны и завершены

Сознаньем чистым, но взялись откуда

Там кости, хлам и битая посуда,

Тряпье, старье, что с улиц сметены.

Их бредящая шлюха сторожит,

А лестница моя исчезла,

Я должен лечь, где лестниц всех лежит

Начало, в этой грязной лавке сердца.[135]

Похоже ли это на юношу, который ищет убежища в воображаемом или спасается с помощью изящных движений? Страстная жрица, которая следит за кассой для всех нас, – это время, смерть и опустошение, и она возвращает нас всех к истокам. Но заключенное в эту тряпку/плоть и кость/клетку сердце продолжает биться. Мы остаемся с нашей человечностью, с нашей тоской по любви, по божественности, по освобождению, но в конце концов возвращаемся к сердцу, которое, продолжая биться в тревоге, открывается для жизни, для смерти и для их великой тайны.

Йейтс прошел путь от вечного юноши до мудрого старика. Он заслужил свой путь. Мы, его последователи, должны помнить, что мудрость не дается нам просто так, и нам тоже придется ее заслужить Мы благодарны ему за те знаки, которые он оставил после себя в темном лесу, куда мы все входим, но каждый из нас должен найти свой собственный путь, как это сделал он.

Глава десятая. Необходимость персонального мифа

Забыв почтенье, мы ослабим струны —

И сразу дисгармония возникнет.

Шекспир. Троил и Крессида[136]

В мире полно людей, чье представление об удовлетворительном будущем на самом деле является возвращением к идеализированному прошлому.

Робертсон Дэвис[137]

Что такое миф и почему иметь свой персональный миф необходимо? Миф, как я использую это слово здесь, представляет собой заряженные энергией ценности, которым мы служим, осознанно или нет, и цели, которым они служат, осознанно или нет. Наши мифы движут нами, делают наш выбор, и лишь часть их когда-либо всплывает на поверхность сознания. Вы когда-нибудь оглядывались назад и спрашивали себя: «Почему я так поступил? Почему я сделал такой неправильный выбор, такие непродуктивные инвестиции в свою жизнь?» У кого не было таких огорчений после раздумий?

То, что мы делаем в своей жизни, как мы уже отмечали в других частях этой книги, определяется многими источниками: нашей ДНК, голосами наших предков, заряженными сгустками наших историй, известных как комплексы.

Неврологические исследования показали, что 95 % времени нами, гордящимися своим высоким уровнем сознания, на самом деле управляет бессознательное. Более того, исследования 1980-х годов показали, что решения принимаются в бессознательном еще до того, как сознание узнает, что ему нужно принять решение. Когда машина мчится к вам, ваша психика начинает реагировать за миллисекунды до того, как вы увидите, скажете себе: «опасность» и отступите назад. Вот вам и вся наша благочестивая вера в суверенное сознание.

В большинстве культур до последних столетий жизнь индивида в значительной степени определялась структурами, культовыми практиками и ценностями племени, опосредованными учениями старейшин, мудрецов, пророков. Более того, принадлежащие племени «истории», переданные богами предкам, опосредованно связывали индивида с тайнами и страхами малопонятной природы. Эти истории, заряженные энергией, достаточной для движения души человека, помогали связать его с четырьмя тайнами, в которых все люди проживают свой путь вплоть до настоящего времени, а именно:

Космос: упорядоченная Вселенная, как следует из слова «космос», или случайное стечение событий, которые необъяснимым образом влияют на нас и для которых мы используем слово «хаос»? Этот вопрос очень актуален для нас сегодня, даже в самом хаосе мы теперь можем увидеть упорядоченные модели. Если существует порядок, то кто или что является его создателем? Являются ли они «богами». Почему мы здесь? Какова их воля в отношении нас? Куда мы отправимся после этой жизни?

Окружающая среда: как мы вписываемся в мир природы? Что происходит, когда мы преступаем границы природы, когда природа оборачивается против нас, как это все чаще случается на наших глазах.

Мы явно утратили связь с миром природы и взаимное уважение, которое подразумевает будущее. Глобальное потепление, исчезновение тысяч видов, загрязнение воздуха, моря и суши начинают создавать автономную ответную реакцию, которая буквально поставит под угрозу жизнь человека на планете в этом столетии. Возможно, наша недавняя пандемия, а также катастрофические ураганы и лесные пожары – это ответ природы на наше хищничество. Возможно, чем меньше будет людей, тем меньший ущерб они нанесут нашему дому.

Общество: какова моя социальная идентичность? Кто я, как меня определяют племя, география, социальные категории? Есть ли у меня вообще племя, чувство принадлежности к чему-то? Каковы права, обязанности и обязательства социального бытия? Каковы законные требования «общественного договора», как его описывал Руссо?

Путешествие к себе: какие ориентиры помогают мне делать выбор? Что позволяет мне различать множество ценностей, которые обрушиваются на меня, и находить свои собственные? В чем конкретно заключается мое путешествие, отличное от траекторий многих других людей?

Очевидно, что эти жизненные вопросы остаются актуальными и насущными независимо от того, поднимаем мы их на поверхность сознания или нет. Если мы этого не делаем, то можем быть уверены, что живем полученными ценностями, а не своими, и они могут оказаться как полезными, так и нет для нас и для нашего путешествия.

Как образы, наполненные эмоциями, двигают и формируют индивидов, так они формируют культуры, создают их системы, ценности и приказы на марш. До тех пор, пока образы этой культуры говорят с сердцами и умами своих представителей, миф является живым, заряженным и связывающим человека с трансцендентными ценностями. Однако когда любая культурная форма начинает терять эту энергию, перестает волновать сердца, она превращается в концепцию, догму, набор убеждений и практик, которые нуждаются в постоянном подкреплении, чтобы заставить им следовать. Таким образом, возрождение, обращение к прошлому, преходящие лозунги вроде «Сделаем Америку снова великой» – это попытки оживить образы и структуры, которые уже утратили свою энергию. Подобное преувеличение прошлых ценностей порождает диктаторов всех мастей, которые рано или поздно вынуждены принуждать к подчинению, потому что душа уже не отзывается на призывы.

Достаточно привести несколько примеров из западной культуры: смерть Пана более двух тысячелетий назад вызвала «панику» в средиземноморских культурах[138]. Пан был олицетворением аграрных и инстинктивных культур, которые вытеснялись рождением светских национальных государств Египта, Персии, Греции и Рима. В третьем веке новой эры крушение римского порядка привело к хаосу и ужасу. Святой Августин пишет свой «Град Божий», чтобы помочь верующим противопоставить власти светского порядка обещание вечного царства за пределами этого мира.

Эпидемия чумы 1348–1349 годов в Европе, унесшая жизни около 40 % населения, ускорила притязания королевской семьи и религиозных институтов на божественное право и навязывание абсолютистских требований. Эта эрозия булавы и митры привела к культурному брожению и движению к светской культуре с ее городскими кластерами, многоязычными сообществами и культурами, движимыми коммерцией и светскими ценностями. Я могу продолжать множить примеры таких коллективных потерь смысла, когда представлений племени или рода больше недостаточно, чтобы ощутимо соединить людей с жизнью духа, или стремлениями души.

Сегодня, если бы человек спросил: «Где находится рай?», как если бы там было какое-то место, с адресом и GPS-координатами, это было бы воспринято как наивная материализация психодуховного запроса. Не существует никакого «где-то там», ведь теперь мы знаем, что наша планета, некогда бывшая центром Вселенной, – это кусок плазмы, вращающийся среди миллиардов галактик. Мало кто верит, что мы появились в 4004 году до нашей эры, в то время как данные радиотелескопов, археологические свидетельства, геологические данные и прочее указывают на многие миллионы лет эволюции. В общем, положение человеческого «я» значительно изменилось. Коперник и другие ученые показали нам, что мы – крошечная часть этих больших систем; Дарвин продемонстрировал, что процесс развития мира продолжается, что мы не вершина эволюции, а ее нынешняя стадия, и многое еще впереди. А Фрейд и Юнг продемонстрировали, что мы не рациональные существа, как мы думали, а животные с противоречивыми планами, рефлекторными реакциями на мир и большую часть времени находимся в бессознательном состоянии. Шекспир и его вдумчивые коллеги в XVII веке начали понимать, что струна не настроена, что привело к еще большему разладу в коллективном мифе и в отдельных душах.

Однако на этом пути есть и множество других указателей. Например, в кантовской критике традиционной метафизики – попытки назвать и определить природу внешней реальности – мы видим необходимость современной психологии и феноменологии, изучающих инструменты, с помощью которых мы строим наши представления о реальности. Кроме того, традиционные категории веры, а когда-то считалось, что они происходят от Божественного провозглашения или природы, такие как гендерные роли и сценарии, расовые ограничения, абсолютизация моральных ценностей, институциональная стабильность и целостность, были разобраны и показаны как человеческие конструкции, подверженные предрассудкам, страхам, комплексам и социальным ограничениям. Разрушение фиксированных категорий привносит в мир порождающую тревогу двусмысленность, но в то же время освобождает современного гражданина для жизни в условиях личной целостности и самоопределения. Похоже, лишь немногие из наших современников достаточно сильны, чтобы принять этот дар, а также личное достоинство и ответственность, которых он требует. Многие все еще хотят вернуться к старым «определенностям», устоявшимся убеждениям или вездесущим отвлекающим факторам. Так проще, чем разбираться во всем самостоятельно.

Куда же идти? С фундаментализмом всех видов, воинственным и требовательным, мы видим торжество тревоги над любой возникающей истиной. С помощью фармакопеи можно растворить внутренний конфликт, и жизнь превратится в облако. В круглосуточной поп-культуре мы видим план лечения, предлагающий отвлечение и тривиализацию. Почему кого-то из нас должно волновать мнение знаменитости с большой задницей по какому-то вопросу, мне непонятно. На Западе и большей части Востока материализм, гедонизм и нарциссизм являются действующими религиями, что бы ни утверждал тот или иной человек. Что меня должно волновать, так это то, что я думаю, во что верю и что выбираю. И даже более того, почему я думаю, верю и выбираю. Потому что место, из которого исходят эти ценности, может не быть здоровым, дающим жизнь, или не соответствовать желаниям души.

Существует множество добровольных сообществ, которые служат своим членам через общение и поддержку. И многие из них пугают, инфантилизируют или унижают своих членов. Важно знать разницу. Многие из них подводят своих сторонников, когда ситуация становится действительно сложной. Но всегда можно задать несколько основных вопросов: Дает ли работа этой группы возможность людям найти свое личное призвание, пройти свой личный путь, или она стремится удержать своих членов, сохранить свой статус? Может ли человек свободно покинуть такую группу, не опасаясь санкций, осуждения или порицания? Растет ли человек, становится ли он более значительной личностью благодаря этой принадлежности, или же он игнорирует призыв к личному путешествию в угоду коллективной идеологии и корпоративному групповому мышлению?

Всем людям необходима связь с чем-то большим, чем их эго-сознание, с чем-то, что меняет обыденный опыт одного дня на другой. В своих мемуарах «Воспоминания, сны, размышления» Юнг так сформулировал эту важнейшую потребность: «Связаны ли мы с чем-то бесконечным или нет? Это главный вопрос всей жизни человека… Если мы понимаем и чувствуем, что уже здесь, в этой жизни, у нас есть связь с бесконечным, желания и установки меняются. В конечном счете, мы чего-то стоим только потому, что воплощаем это бесконечное, а если мы не воплощаем этого, то жизнь проходит впустую».

Очевидно, что наши современные планы лечения того, что нас беспокоит – нарциссизм, отвлечение, тривиализация, гедонизм, материализм, – не работают на нас, иначе мы бы уже об этом знали. А поскольку наша психика автономна, она протестует, выдает симптомы, делает нас больными. Юнг добавил, что наши неврозы, то есть внутренние расколы, следует понимать как страдания, которые еще не нашли своего смысла. Таким образом, невроз – это бегство от «подлинного» страдания. Мы не выходим из этой жизни без страданий, но наша психика требует, чтобы наше страдание имело смысл. Те, кто живет насыщенной жизнью, полной отвлечений, развлечений, изобилия, все равно просыпаются в три часа ночи и смотрят в пустоту. Что же имеет для нас такое значение, чтобы страдать осознанно? Если мы не зададим и не продолжим задавать этот вопрос, мы будем страдать, не зная, почему и во имя чего.

Главное страдание нашего времени происходит потому, что большинство, а не все, потеряли связь со сверхъестественным. Когда проситель обращается к доктору медицины или священнику с подобными душевными страданиями, Юнг отметил еще в 1931 году: «Правда в том, что и врач, и священник стоят перед ним с пустыми руками… даже когда мы ясно видим, почему пациент болен: когда он видит, что у него нет любви, только сексуальность; нет веры, потому что он боится искать в темноте; нет надежды, потому что он разочарован миром и жизнью, и нет понимания, потому что он не смог прочитать смысл своего собственного существования»[139].

Жизнь между мифами, между коллективными связями со сверхъестественным – это и тяжелый груз ответственности, и процесс смирения. И самое главное, добавляет Юнг, мы должны признать свою несостоятельность, прежде чем начнется исцеление. Он добавляет:

«Я кормлю нищего, я прощаю оскорбление, я люблю своего врага… все это, несомненно, великие добродетели. Но что, если я обнаружу, что самый ничтожный из них, самый бедный из всех нищих, самый дерзкий из всех обидчиков, да и сам изверг – что все это во мне и что я нуждаюсь в милостыне моей собственной доброты, что я враг, которого нужно любить, – что тогда?»[140]

Без этого признания нашей духовной бедности не будет для нас ни исцеления, ни более масштабной истории. Таким образом, вопрос, на который должны ответить все, кто хочет жить осознанно в современном мире: «Какими ценностями я живу, или какие ценности живут мной, без моего согласия, без моего понимания?»

Практический способ понимания этого разрыва заключается в том, что погоня за «новой блестящей штучкой» окажется столь же успешной и удовлетворяющей, как и сама новая блестящая штучка(и). Мы должны спросить: каковы наши потребности, которым мы уделяем так мало внимания, что они приобретают такие большие масштабы во внешнем мире, потребности, которые, как нам кажется, мы на мгновение увидели в новой блестящей штучке и которые теперь стали нашей Полярной звездой, нашими гироскопами для навигации в этом путешествии?

Наши эгоистические башни управления наполнены противоречивыми голосами, и поэтому нам приходится сортировать, просеивать и различать, какие из них приходят извне, какие из нашей блокирующей истории, а какие из ожиданий нашей души. Даже в Библии Иисус отмечал, что нужно заниматься «испытанием духов», чтобы определить, кто из них кто. Один из способов, с помощью которого я размышлял об этом, такой:

Если мы не столкнемся со сверхъестественным внутри нас самих, наша потребность в нем соматизируется и повреждает тело, отвлекается или анестезируется зависимостью или выходит в мир, проектируясь на объекты желания, которые затем очаровывают нас и доминируют над нами благодаря своей силе.

Итак, как же лучше разобраться в нашем персональном мифе?

Полагаю, эти вопросы помогут вам персонализировать это абстрактное понятие. Порой мы задумываемся о том, кто мы есть и что мы делаем, но как часто мы на самом деле задумываемся о том, почему мы делаем то, что делаем? Я могу думать, что совершаю ряд хороших поступков, как бы они ни определялись нашим временем, местом и уровнем осознанности, но, возможно, это просто обусловленное поведение. Иногда они могут исходить из созависимости или страха. Когда мы обращаемся к своим глубинным мотивам, мы находим рациональные объяснения, которые с готовностью ратифицируют, узаконивают и закрепляют такое поведение. Итак, первое, с чего следует начать исследование происходящего в бессознательном, начинается здесь:

1. Каковы ваши шаблоны? Особенно те, которые вы считаете контрпродуктивными для себя или, возможно, вредными для других. Если предположить, что наши поступки «рациональны, логичны», основаны на эмоционально заряженной «истории» внутри нас, то какой может быть эта история? Когда и где вы узнали эту историю? Каково ее послание вам? Придает ли она вам силы в этом мире или умаляет? И что вам нужно сделать, чтобы свергнуть ее власть?

2. Где вы застряли? У каждого из нас есть места, где мы застреваем, где мы лучше знаем, лучше планируем, лучше действуем, но все повторяется по-старому. Что это значит? Почему так легко определить эти препятствия и так трудно выбраться из них? Если мы решаем назвать что-то «застрявшим», то подразумеваем, что представляем себе некое поведение и сопутствующий результат, которые были бы лучше.

Что мешает нам вести себя лучше? Ответ всегда, всегда – страх. Как только мы начинаем двигаться к решению проблемы, наша психологическая история тут же посылает тревожные сигналы: «Осторожно, отойдите!» Мы можем не слышать этих предупреждений, но наше повторяющееся поведение говорит нам о том, что мы поддались системной тревоге.

Только истории, основанные на страхе, или комплексы, способны удерживать нас на месте еще долго после того, как воля и многоступенчатые планы исчерпали свои бесполезные возможности. Так, например, человек, который хочет бросить курить или переедать, будет испытывать постоянный ужас: «Что будет рядом со мной, что соединит меня, что успокоит, если не это?» И это очень хороший и важный вопрос. И ответить на него можно только путем сознательного решения этого вопроса.

Места застревания – это свидетельства защиты, которой мы научились в раннем детстве, – что-то вроде сетевых фильтров, которые отключают избыточную энергию, прежде чем она разрушит ваш компьютер. Мы должны всегда помнить, что внутренний механизм мест застревания в нашей жизни был заложен давно и далеко, чаще всего в самом начале нашего развития. Эти способы защиты, что они собой представляют и почему их так трудно преодолеть, проистекают из раннего опыта нашей неадекватности перед масштабом окружающего нас мира. В эти моменты мы не обращаем внимания на то, что на сцене есть взрослый, «мы», который вполне способен решать эти проблемы напрямую. Они могут быть нелегкими, они могут быть пугающими, но их участие позволяет нам вступить во взрослую жизнь, опираясь, наконец, на ресурсы большого человека.

3. Чего я избегаю? Места застревания – это, конечно, стремление избежать, но есть еще много других мест, где мы сознательно избегаем напряженных ситуаций. Только социопаты наслаждаются конфликтами. Большинство нормальных людей – нет. Тогда вопрос в том, чего я избегаю и тем самым подрываю свои ценностные установки? Допустим, я молчу и позволяю чужой реальности доминировать в принятии решений. Я могу рационально объяснить это как покладистость, но на самом деле это происходит из архаичных рамок страха. Где мне не хватает разрешения по-настоящему владеть своей жизнью? Почему я жду, что кто-то мне ее подарит? Хочу ли я оказаться на пресловутом смертном одре и сказать: «Если бы только…»? Где мне нужно честно признаться в своих желаниях, невысказанной тоске, любопытстве и склонностях? Что даст мне импульс, чтобы я смог шагнуть в мою собственную жизнь, пока я еще здесь?

4. В чем заключается моя гиперкомпенсация? Под «гиперкомпенсацией» мы подразумеваем, что мы так усердно работаем, чтобы что-то произошло, потому что наша внутренняя жизнь все еще в страхе, если этого не случится. Почему я всегда пытаюсь «починить» другого, успокоить тех, кто расстроен, пожертвовать собственным благополучием ради того, чтобы привнести в окружающую среду некий гомеостаз? (Вспомните профиль «раненого целителя» в каждом из нас.)

Учитывая большой опыт нашего становления и важные истории и способы защиты, возникшие в нас на его основе, у нас есть три варианта: повторить их в нашем поколении, бежать от них или попытаться каким-то образом их исправить. Если я посмотрю на свой жизненный выбор, на постоянные стратегии, не работает ли здесь подпольно секретная служба? Есть ли какой-то реактивный план повторения, бегства или исправления, который я реализую вместо того, чтобы прожить свою жизнь так, как будто это другая жизнь, с другим предназначением, чем у всех остальных? Если я не задаю подобных вопросов, можно быть уверенным, что жизнь проживается реактивно, а не созидательно. И это не принесет психике радости.

5. Каковы мои симптомы? Какие состояния тревоги приводят меня в замешательство, какие депрессии высасывают радость из моей жизни, какие «лекарства» я принимаю, чтобы заглушить боль внутри?

Симптомы, помните, – это способ психики привлечь наше внимание и указать на то, что душа не на шутку встревожена, то есть хочет от нас чего-то лучшего. Ну и что, что мы боимся и прячемся. Когда же мы, наконец, решим, что настало время заткнуться, надеть костюмы и показаться?

6. О чем рассказывают ваши сны? Юнг говорил, что сны говорят нам о дао момента – не о том, что думает эго, а о том, что на самом деле происходит внутри нас. Если мы доживем до восьмидесяти лет, как посчастливилось мне, то, согласно лабораторным исследованиям активности мозговых волн, мы проведем шесть лет своей жизни в сновидениях. Это, безусловно, говорит о том, что природа преследует какую-то серьезную цель в нашей жизни во сне. Да, это правда, что наши сны помогают нам обрабатывать и метаболизировать огромные стимулы, которые переполняют нас каждый день, но они также говорят на мифологическом языке. Когда Юнга спросили, почему сны так сложны, он ответил, что они не просто передают нам телесообщения о необходимости сделать тот или иной выбор, а говорят на древнем языке природы, который наша культура забыла. Итак, когда мы сидим с метафорами и символами, спонтанно возникающими в нас каждую ночь, мы начинаем понимать, что они вызывают ассоциации, иногда узнавание, иногда тревогу. Короче говоря, мы сталкиваемся с другим интеллектом внутри нас. Мы не можем отречься от этого источника, потому что это наш сон, а не чужой имплантат.

Со временем те, кто обращает внимание на свои сны, возможно, работает с психотерапевтом, прошедшим такую подготовку, а также медитирует, ведет дневник, размышляет о том, что поднимается снизу, начинают развивать более глубокие, более зрелые компетенции, а не поддаваться посланиям из внешнего мира. Следование за снами – это не только путь в бессознательное, как утверждал Фрейд, но и погружение в тень. Но все эти ночные визиты служат душе и призывают нас к исцелению, уравновешиванию жизни, росту и развитию.

В каждом из нас есть что-то такое, что не позволяет нам уйти от ответственности. Как сказал мой друг Стивен Данн в стихотворении о том, что он знает себя довольно хорошо: «…это хорошая новость, но и плохая тоже». Глубинная психологическая работа познавательна, смиряет и бросает вызов, неудивительно, что многие из нас избегают ее.

7. Жизнь по доброй воле. Жан-Поль Сартр много говорил о жизни в доброй воле по сравнению с плохой волей. Что-то в нас всегда знает, что для нас правильно, даже если путь к этому требует мужества и упорства. Большую часть времени мы живем нечестно по отношению к себе и другим, и в три часа ночи мы это знаем. Тогда трудно спрятаться или убежать.

Когда Юнг сказал, что невроз – это бегство от подлинного страдания, он не избавил нас от страданий. Жизнь, ориентированная таким образом, окажется беглой и тщетной, поверхностной и бесплодной, что мы так часто наблюдаем в нашем мире. Настоящий вопрос заключается в том, что стоит ваших страданий. Если вы бежите от этого, рано или поздно вы испытаете внутренний бунт. Если же примете его, ваша жизнь станет богаче. Вы не будете преисполнены счастья, которое и в лучшие времена бывает преходящим, но будете наполнены смыслом. Смысл делает все вещи переносимыми. Согласно Камю в его «Мифе о Сизифе», даже безнадежность его сменилась тем, что он по собственному выбору толкнул этот валун на холм, лишив таким образом самих богов их ужасной тирании над ним.

Во всех наших жизнях время от времени появляются такие камни, и мы можем бежать от них, отрицать их, но они ждут нас во сне и в непрожитых жизнях. Выбирая их время от времени, мы входим в присутствие и богатство большого. Наши души нуждаются в отношениях с большим. Как сказал Рильке в одном из своих стихотворений, «Он ждет, чтоб высшее начало его всё чаще побеждало, / Чтобы расти ему в ответ»[141]. Если мы вовлекаем в себя все более крупные вещи, значит, мы живы, растем и посреди мертвого вокруг живем своей жизнью. Сверхъестественное, поднимается ли оно из глубины нас самих или обнаруживается в опаловом сиянии окружающего мира, ведет нас туда, куда нам суждено попасть.

Эти семь предложенных установок и практик помогут нам перейти от отождествления с усвоенными посланиями, зародившимися в детстве и сохранившимися до наших дней, к более аутентичному путешествию. Что-то внутри каждого из нас всегда будет знать разницу и поддержит нас. Мы не узнаем этого, пока не рискнем. Этот риск означает оставить привычные места, зоны комфорта и привычки и двинуться в неизвестность. Но когда это наше путешествие, а не навязанное нам, всегда найдется что-то, что поведет нас вперед. Когда Юнг утверждал, что мы все должны знать, что поддерживает нас, когда ничто не поддерживает нас, он знал, и я видел это так много раз: когда мы выбираем путь, который считаем правильным для себя, путь, предназначенный богами, мы никогда не бываем полностью одиноки, мы никогда не лишены ресурсов, и мы находимся в руках чего-то, что заботится о нас, поддерживает нас.

История рассказывает об исследовании Южного полюса адмиралом Ричардом Бердом. Однажды он отделился от своей группы и ждал, что погибнет. Поэтому он написал о своей жизни и предстоящей смерти в бортовом журнале, надеясь, что его найдут позже. Его нашли, и когда потом читали эти записи, многие удивлялись тому, с каким спокойствием он принимал свою жизнь и свою смерть. В связи с этим возникает вопрос, что нужно сделать каждому из нас, чтобы достичь такой вершины ясности и спокойствия. Я думаю, две вещи: во-первых, чтобы мы прожили свою, а не чужую жизнь, что сложнее, чем кажется; и во-вторых, чтобы мы стояли плечом к плечу с чем-то большим, чем мы сами, и тем самым прожили большую жизнь, чем могли бы позволить наши опасения, наши страхи, примеры из жизни других. В этой жизненной борьбе мы находим и служим своему персональному мифу, тому, который возвращает нас к самим себе в более богатом виде, и тому, который приводит нас к встрече с душой. Парадоксально, но именно благодаря этой личной встрече мы приносим что-то ценное и другим.

Глава одиннадцатая. За каждый смертный лоскуток: Остаться живым на переднем крае парада смертных

Так человек стареющий убог,

Пальтишко драное на палке, впрочем,

Его душа поет все громче, громче

За каждый смертный лоскуток.

У. Б. Йейтс[142]

Йейтс написал эти слова, будучи в преклонном возрасте, испытывая физические мучения и душевную боль от многочисленных разочарований в своей жизни. Ни одному молодому человеку не позволено писать такие слова. Можно только сказать: «Подождите несколько десятилетий, посмотрите, что принесет вам жизнь, а потом мы посмотрим…» Такое высказывание может показаться цинизмом, даже горечью, но это не так. Это простой реализм. Позвольте мне привести пять примерных парадоксов проблемы старения в наше неспокойное время, время, когда нет более масштабных природных ритмов, которые когда-то направляли индивидуальные путешествия к космической драме искупления.

1. В годы моей академической юности я был озадачен рекурсивным изречением греческой мудрости: «Величайшее, первое благо – совсем не рождаться, второе – родившись, умереть поскорее»[143]. В начале жизни эта мысль казалась мне почти непостижимой, пессимистичной и антижизненной. Теперь я понимаю мудрость, а также язвительную, но тщетную надежду избежать жизни с ее страданиями. Как описал границы нашего человеческого состояния Йейтс в другом месте, «человек влюблен и любит то, что исчезает. / Что тут еще сказать?» Итак, читатель, является ли этот древний совет, предложенный нам, циничным, горьким или реалистичным? Как он соотносится с совокупностью нашего опыта? Способны ли мы, готовы ли мы принять зловещую полноту этой жизни со всем ее фестивалем потерь, который мы в противном случае отчаянно хотели бы продлить? Если мы проживем достаточно долго, все, кого мы любим, умрут; если нет – мы их покинем. Это не пессимизм, это сухие факты.

2. Однажды журналистка взяла у меня интервью на тему второй половины жизни для журнала, ориентированного на пожилых людей. Ее эвристические вопросы и мои ответы были изрядно отредактированы, что вызвало у нее раздражение. В конце концов она пришла в ярость, посетила офис журнала и встретилась с редакторами. К своему удивлению и ужасу, она обнаружила, что большинству из них примерно тридцать. Как они могли понять, что значит быть 70- или 80-летним? Неудивительно, что их передовицы были посвящены в основном звездам вроде Гарри Белафонте и Фэй Данауэй. Они, понятное дело, не могли представить себя иначе, чем в своих нынешних условиях и нынешнем состоянии души.

3. На более раннем этапе профессиональной жизни, когда я преподавал студентам курс «Этапы жизненного развития», я попросил их прочитать текст с весьма наглядными примерами и написать эссе, представляя себе свою жизнь на пару жизненных циклов вперед по сравнению с тем, где они находятся. Моя глупая мысль заключалась в том, что, возможно, знание того, что их ждет впереди, позволит им более осознанно ориентироваться на местности. Как же я ошибался. Они читали материал, в котором описывались типичные, даже предсказуемые проблемы и испытания, которые могут возникнуть на каждом этапе, и могли точно описать эти проблемы, но когда они переходили к представлению своей жизни в конкретных условиях или дилеммах, подобных описанным, они упирались в стену воображения, объясняя, как они, их прекрасные партнеры и их милые, преданные дети ловко обходят эти подводные камни и двигаются ко все большему домашнему, профессиональному и философскому блаженству. Это одна из многих причин, и, вероятно, самая важная, почему я оставил преподавание в колледже в поисках человека, с которым можно было бы вести диалог, основанный на реальности. Однако пределы воображения этих молодых людей довольно типичны для всех нас. Это не предел интеллекта или благих намерений; это предел эмпирических рамок и суженного воображения, управляемого комплексами, желаниями и соблазнительными способами отрицания, которым мы все подвержены.

4. Несколько лет назад меня пригласили выступить в качестве докладчика на обеде в пользу геронтологической программы близлежащей медицинской школы. Я отправился туда, ожидая увидеть собрание студентов-геронтологов и медицинских работников. Вместо этого я обнаружил группу безупречно причесанных, украшенных и усыпанных драгоценностями светских львиц. Мой доклад был посвящен величайшему неврозу нашей культуры – бегству от старения и смертности и сопутствующему обожествлению долголетия через фанты здоровья, косметической и хирургической красоты, и он был встречен прохладными аплодисментами. Очевидно, в этом прекрасном сборище весенних лаймов и мандаринов я стал таким же желанным гостем, как древний мореплаватель с мертвой птицей на шее. И каким же сумасшедшим я должен быть, чтобы сказать хоть одно пренебрежительное слово в адрес долголетия и здоровья? (На самом деле я не против ни того, ни другого, но я задавался и задаюсь вопросом, почему мы должны жить дольше и во имя чего, кроме самовлюбленного, робкого эго. И я задавался и задаюсь вопросом, почему большее количество чего бы то ни было считается превосходящим глубину, цель или смысл вещей.) В качестве напоминания всем нам я привел наблюдение Юнга о том, что «Бегство из жизни вовсе не исключает нас из подчиненности законам старения и смерти. Невротик, который пытается ускользнуть от необходимости жить, ничего не выигрывает, а только обременяет себя ношей постоянного печального предвкушения старения и умирания, которые должны быть особенно жестоки из-за полной пустоты и бессмысленности его жизни»[144].

5. Адольф Гюггенбюль-Крейг написал замечательное эссе о «старости и дураках» и сделал все возможное, чтобы развеять наши представления о «золотых годах». Он напомнил, что тело распадается на части, друзья и семья умирают, большинство планов и ожиданий рушатся, но одно остается в силе: возможность вести себя как дурак и выходить сухим из воды. В конце концов, никто не ожидает от пожилого человека иного, особенно в ориентированной на молодежь, пластиковой, одноразовой культуре. По мнению Гюггенбюль-Крейга, возможность снова стать «дураком», оксюморонным «мудрым дураком», как и sopho-more (мудрый + идиот), – это возможность вернуть себе первоначальную психологическую целостность, игривость и безудержное стремление к буйной жизни.

Итак, на что же, учитывая наш культурный Sitz-im-leben[145], я могу указать как на спасительную силу для тех, кто не желает мягко уходить в эту добрую ночь, но при этом не отрицает природу нашего естества, которое всегда настраивает, всегда ускоряет нас к нашему смертному концу? Почему я, разделяющий общее недоумение по поводу того, почему мы здесь, в чем смысл этой жизни и почему мы, по-видимому, единственное животное, способное размышлять о своем собственном распаде и гибели, должен предложить что-то еще?

Когда пыль осядет, с чем мы останемся?

Однако у меня есть скромное утверждение, которое я хочу донести до читателя. Я считаю, что, пока мы любопытны, мы все еще живы. Тело будет продолжать разрушаться в соответствии с волей судьбы, образом жизни, генетикой и множеством невообразимых действующих сил. И все же Йейтс, безусловно, был прав. За каждую прореху в нашем земном одеянии должна заплатить душа. Грубо говоря, при каждом внешнем упадке, упадке сил, разрушении окружающей среды что-то внутри нас получает вызов к быстрому росту. Среди обломков истории, кровавой бойни потерь, растущего списка горя душа призвана расти.

Сегодня я еще больше, чем раньше, верю, что качество нашей жизни напрямую зависит от значимости вопросов, которые мы задаем, вопросов, которые мы призваны задавать себе. И мы должны задавать их сами, потому что в нашей культуре очень мало того, что не возвышает и не дает привилегий банальному, отвлекающему, тривиальному, всему, что оскорбляет и унижает душу. (Одна знаменитость выразила надежду, что после этой жизни что-то есть, потому что если бы этого не было, то она была бы ужасно скучной.)

Разумеется, кровоточащий морской прилив старения и смертности вызывают особое беспокойство у тех культур, которые утратили мифическую связь с богами и теми великими искупительными ритмами смерти и возрождения, крохотной частью которых мы являемся. В то время как наши предки, возможно, жаждали воссоединения в ином мире со своими потерянными собратьями или считали себя неизбежной частью великого космического цикла, в котором жизнь и смерть едины, все это часть возвращения домой, большинство современных людей переживают свою жизнь как эго-беглецы, дрейфующие, бездомные, обделенные и оторванные от чего-то большого и неизменного.

В книге за книгой и в терапии час за часом я утверждал, что главная задача так называемой «второй половины жизни» – восстановление «личного авторитета». Будучи детьми и молодыми взрослыми, мы вынуждены приспосабливаться к обстоятельствам семьи, времени, места, эпохи, в которые мы попали, и разным превратностям личной судьбы. Так называемая «первая взрослость» проходит в принятии или бегстве от посланий, которые мы усваиваем в результате нашего феноменологического прочтения жизненного текста. Можно резюмировать это следующим образом: повестка дня первой половины жизни навязывает нам всевозможные адаптации, и все мы по-разному реагируем на требования, удары, вызовы и соблазны жизни, а вторая половина обязательно требует разобраться с последствиями выбора и последствий: виной, гневом, упреками, сожалением, восстановлением и призывом к прощению себя и других. Таким образом, вторая половина жизни – это, как правило, не столько хронологическое событие, не столько отчаянная решимость, сколько настойчивая повестка, призывающая разобраться в том огромном внутреннем потоке, который мы все несем, и определить, что для нас является истиной.

Многие из нас знают, а еще больше подозревают, что внешних всесведующих авторитетов больше не существует. Правда в том, что большинство людей, занимающих авторитетные позиции, не имеют ключей, и именно поэтому они хотят и нуждаются во властных атрибутах. Соответственно, среди множества какофонических претензий на наши ценности и выбор какие подтверждаются нашим личным опытом, а какие – нашим автономным внутренним резонансом? Затем мы призваны найти в себе мужество и настойчивость, чтобы жить в мире в соответствии с этими истинами. Звучит просто, но это действительно проект длиною в жизнь. Чтобы облегчить этот процесс у отдельных людей, в том числе и у себя, я посвятил вторую половину своей жизни терапевтическим занятиям, лекциям и книгам, поднимая вопросы, призывая людей повзрослеть, нести ответственность за эти вопросы и прорабатывать их, чтобы жизнь стала основанной на ценностях, а не на неврозах. (Юнг отмечал, что наши частные религии, алтари, в которые мы вкладываем свой самый ценный капитал и у которых проводим большую часть жизни, – это ежедневное служение нашим неврозам, а именно «системам управления», которые усмиряют наши тревоги и по мере сил удовлетворяют наши потребности.) Чтобы продолжить это задание, с которым, по-видимому, сталкивается в жизни каждый из нас, позвольте мне поделиться с вами некоторыми из этих вопросов.

В своих красноречивых «Письмах к молодому поэту» Райнер Мария Рильке советует читателю быть терпеливым ко всему, что осталось неразрешенным в его сердце. Задача всегда состоит в том, чтобы прожить наши ответы с мужеством и преданностью. Но, напоминает Рильке, зачастую человек еще не готов жить этими ответами. Поэтому задача, добавляет он, состоит в том, чтобы верно жить вопросами, пока в какой-то далекий день мы не проживем свой путь к ответам.

Так и в калькуляции выбора: чем больше вопросов, тем больше путешествий мы получаем! Как заметил Артур Мизнер, именно сомнение, а не уверенность, дает нам образование, и именно сомнение и постановка вопросов дают нам более интересную жизнь. Вот несколько вопросов, которые, на мой взгляд, могут, если жить искренне и честно, привести к расширению души, даже если смертные лохмотья множатся.

Задавать вопросы, которые расширяют

Смысл моего существования – это тот вопрос, который задает мне жизнь.

Или наоборот, я сам и есть этот вопрос, обращенный к миру, не ответив на него, я останусь с чужими ответами, и это уже буду не я[146].

1. Где страх блокировал мое развитие, держал меня в узде и до сих пор не дает мне рискнуть стать тем, кто я есть?

Тот, кто читает эту книгу, уже достаточно взрослый и мудрый человек, чтобы с горечью признать, что, по большому счету, на протяжении многих лет мы сами были своей худшей проблемой. Мы единственные, кто присутствует в каждой сцене нашей долгоиграющей мыльной оперы, и неохотно признает, что часто живем в условиях, которые Сартр называл mauvais foi, или недобросовестностью. Признав необходимость адаптации, мы стали определяться со стратегиями избегания конфликтов, искать более легкие пути, когда это возможно, и тайно переносить свою зависимость на других: партнеров, организации, идеологии. В самые темные часы мы признаемся себе в трусости, зависимостях, лжи и обмане и других формах ускользания. Мы все знаем места, где нам не удалось «проявить себя». Нас преследуют моменты, когда мы подводили других, служа собственному нарциссизму или скрытым мотивам. Неудивительно, что старость может быть такой трудной. Физическая боль и ухудшение самочувствия – ничто по сравнению с перечитыванием каталога личных недостатков.

Возможно, толстая дама уже разогревается за сценой, но это еще не конец. Как сказал известный американский психолог Йоги Берра[147], «подъехав к развилке на дороге, следуйте по ней». Спросите себя, где страх все еще блокирует вас. Если вы зададите этот вопрос, то все, что появится на вашем личном экране, станет вашей новой повесткой дня. Это не значит, что вы должны прыгнуть с парашютом или продать все и уйти в монастырь, хотя и то и другое кому-то где-то может подойти. Это значит, что вы решили, что честность с миром начинается с честности с самим собой. Это значит, что нужно говорить другим правду, а не избегать. Это значит следовать любопытству, которое лежит в основе человеческой натуры, куда бы ни позволили вам отправиться ваши физические силы и воображение. В некоторых случаях это будет означать восстановление оставленного интереса, таланта, увлечения. В других случаях это означает рискнуть и делать то, что вы хотите, со своим драгоценным временем и энергией, независимо от того, подходит ли это другим, одобряют ли это другие и трудно это или нет. Если мы сможем удержать то, что для нас трудно, мы обнаружим, что служим жизни, а не смерти, росту, а не вызывающей отвращение адаптации. И если не сейчас, то когда?

2. Что из непрожитой жизни моих родителей я все еще несу в себе и передаю своим потомкам?

Замечание Юнга о том, что самое большое бремя каждого ребенка – это непрожитая жизнь родителей, наверняка преследует каждого из нас. Перед лицом мощного внешнего примера, такого как родительско-детская динамика, наша самая распространенная тенденция – служить его посланию. Таким образом, мы можем быть заблокированы там, где были заблокированы наши родители: в эмоциональной свободе, в способности к риску, в утверждении нашей сексуальности, наших пристрастий, наших увлечений. Или мы потратим свою жизнь на компенсацию недостатков другого. Так что, утверждая, что мы не будем похожи на наших матерей или не будем жить жизнью нашего отца, мы все еще определяемся этим другим, а не естественным источником внутри нас. Или мы посвятили и, возможно, все еще посвящаем свою жизнь бессознательному плану «лечения», такому как склонность заглушить раскол внутри нас самих, проживая жизнь трудоголика или развлекаясь. (Наша современная массовая культура предлагает беспрецедентные возможности для отвлечения внимания. Люди могут оставаться на связи 24 часа в сутки, и все больше и больше из нас делают именно это. Когда-нибудь мы умрем, и как мы проведем эти последние годы, эти последние часы?)

Кроме того, наши внутренние блокировки передаются нашим детям, нашим потомкам и являются для них серьезным бременем. Мы говорим, что любим своих детей, но избавляем ли мы их от необходимости заботиться о нашей эмоциональной жизни? Вываливаем ли мы на них свои безответные потребности? Живем ли мы ими или их детьми, нашими предполагаемыми, искупительными симулякрами? И не вздохнут ли в результате наши потомки с тайным облегчением, когда им больше не придется носить нас на руках?

И разве мы забыли, что все они, даже те, кто отдалился от нас, все еще ищут в нас образец для подражания, наставника? То, как мы справляемся с нашим старением, приближающейся смертью, физическими ограничениями, потерями, разочарованиями и трудными часами, – это уроки, которые они усваивают день за днем. С каким мужеством или без него мы встречаем наш трудный и сужающийся путь, с какой незрелостью и нуждой мы полагаемся на других, какую мудрость мы воплощаем или не воплощаем – все это они впитывают каждый день, знаем мы об этом или нет и знают ли они сейчас об этом или нет.

Если мы жили маленькими вопросами, а значит, и маленькими жизнями, то и они будут жить так же или будут вынуждены компенсировать жизнь, которой мы избегали. Если мы не откликнулись на призыв повзрослеть, то как и почему мы можем ждать этого от них?

3. В чем, собственно, заключается моя духовность и делает ли она меня больше или меньше?

Для многих слово «духовность» связано с болезненными, регрессивными ассоциациями с религиозными догмами, которые им впихивают в глотку, комплексом вины и страхом. Тем не менее дух остается лучшим словом, которое мы можем использовать для описания того оживления души и тела, которое называем искрой жизни. Что оживляет нас, что заставляет двигаться вперед по жизни? Иными словами, наша духовность – это не то, что мы говорим, а то, куда мы на самом деле ежедневно вкладываем свою энергию. Такие вложения – истинный эталон и единственная мера наших духовных ценностей.

Многие ли из нас могут пройти элементарный тест Фрейда на духовность? Более века назад он заметил, что большинство людей наполняют безмерную тайну нашего космоса с помощью выдуманных теологий, воспроизводящих родительские комплексы, успокаивающих ужасную неопределенность жизни шаткими заверениями и, что удивительно, принимающих теологии и практики, которые ратифицируют наши неврозы или служат утешительным нарциссическим планам. Иными словами, наши боги удивительно похожи на нас. Многие ли из нас способны зрело исследовать свое imago Dei (а оно есть у каждого из нас, осознанно или нет) и задаться вопросом, ведет ли оно нас глубже в жизнь и ее непостижимые тайны или помогает избежать удивления и ужаса перед неопределенностью и таинственностью? Сколько тайн мы можем вынести? Сколько неоднозначности?

На самом деле эти вопросы не о тайнах нашей Вселенной; они о нас, о наших личных психологиях и нашей относительной психологической зрелости. Пока мы не признаем, что наши теологии и духовные практики говорят в основном о нас самих, исповедуя теории Роршаха[148], мы будем оставаться заключенными не столько в духовном уважении к тайне, сколько в убогом избегании ее. Цель зрелой духовности – жить в глубине, будь то в местах потерь и неопределенности или в местах изобилия.

Зрелая духовность – это та, которая позволяет старым образам уйти, потому что они были всего лишь образами. Образ – это не тайна. Тайна – это энергия, которая наполняет Вселенную, которая когда-то оживляла эти образы и которая все еще проходит через нас. Для эго-сознания естественно ухватиться за образ, закрепиться за него в угоду нашим различным программам безопасности. Но эта энергия не будет сдержана ни в образе, ни в нашем последующем понимании и практике. К тому времени, когда мы «разгадаем» тайну, она уже исчезнет. Много лет назад во время экзамена на «индивидуацию» в Юнговском институте в Цюрихе одна из экзаменаторов торжественно заявила: «Моя индивидуация началась в тот день, когда умер мой Бог». Мы все поняли, что она имела в виду. Ее imago Dei больше не было заряжено энергией, не было сверхъестественным, и тогда она поняла, что должна повзрослеть и взять на себя ответственность за свое путешествие.

Таким образом, правильный призыв к обычному сознанию состоит не в том, чтобы цепляться за то, что уже ушло, а в том, чтобы пребывать в промежутках между ними, принимать чудо неопределенности и оставаться открытым для следующего места, в котором эта тайна может проявиться. Звучит просто, но трудно быть достаточно сильным, чтобы быть настолько уязвимым. И все же энергии Вселенной будут действовать так, как они хотят, и не будут обращать внимания на то, чего мы от них ожидаем.

Самое религиозное высказывание, которое я слышал по этому поводу, это признание Юнга, что он называл Богом то, что пересекало его волевой путь и изменяло его сознательные намерения к добру или к худу. Другими словами, все, что радикально меняет представление эго о себе и мире, все, что обязывает нас заново предстать перед Другим в обнаженном смирении, – это духовная встреча. Итак, остерегайтесь искать религиозный опыт. На самом деле его можно получить. (Не поэтому ли так много религиозных институтов и практик защищают человека от религиозных столкновений и тем самым обеспечивают уменьшение числа случаев избегания, вызванных страхом?)

Обратите внимание, насколько уважительно относится к тайнам концепция Юнга. Обратите внимание, как она не потворствует страху и не манипулирует концепциями в угоду личным потребностям. Обратите внимание, как она проходит тест Фрейда, выходя за пределы нарциссических интересов и управления неврозами, чтобы встретиться с радикальной, неразрешимой «инаковостью» Вселенной. Такая открытость, такой отказ от наших ничтожных властных планов может на деле оказаться достойным слова «духовность». Она потребует от нас гораздо большего, чем то, что нас устраивает. Она потребует от нас признания нашей малости перед лицом величия тайны, но только так мы сможем по-настоящему уважать тайну и ее суверенную автономию. Такое признание, бросая вызов основанному на страхе и раздутому эго, на самом деле уже является духовным расширением.

4. Где вы отказываетесь взрослеть, ждете ясности, прежде чем рисковать, надеетесь на внешние решения, ждете спасения от кого-то или ждете, что кто-то скажет вам, в чем смысл вашей жизни?

Последний вопрос особенно тяжелый, заряженный, и все же ни разу никто не спросил меня в контексте семинара: «Что вы имеете в виду?» И ни разу никто не сделал паузу, прежде чем написать личный ответ на эти вопросы. Такой ответ говорит мне о том, что все мы «знаем» и что мы страдаем как от этого «знания», так и от застревания, которое так часто сопровождает нас. Если мы действительно «знаем», зачем нам застревать? Что ж, теперь ответ ясен: дело не в том, в чем дело. То есть «застревание» связано не с конкретной проблемой, которой мы противостоим или которая противостоит нам, а с тем, как «цепочка» от этого устойчивого очага сопротивления тянется вниз, к более раннему, непокорному месту, архаичной зоне в нашей психике, которая, активируясь, наполняет нас тревогой, знаем мы об этом или нет. Плавая в условиях такого дискомфорта, мы, естественно, предпочитаем застрять, чем испытывать этот дискомфорт, необходимый для того, чтобы переплыть на другой берег.

Все эти вопросы вызывают теневые аспекты нашей психической жизни, а именно столкновение с тем, что угрожает стабильности и безопасности эго, кажется противоречащим нашим ценностям или требует больше, чем мы можем себе представить. Таким образом, мы отдаем предпочтение прежнему положению вещей и в то же время обвиняем себя в том, что так избираем застревание. Мы ненавидим быть «застрявшими», но еще больше мы ненавидим иметь дело с дискомфортом, которого потребует выход из затруднительного положения.

Когда мы по очереди разбираем приведенные выше пункты, то видим, что «взросление» означает не только осознанность, но и ответственность за то, чтобы что-то делать с тем, что мы осознали. Представьте себе это! Взросление означает, что мы сами по себе и очень уязвимы. Но мы так давно научились приспосабливаться, избегать, рационализировать, а точнее вооружаться против такого воздействия. Этот архаичный защитный механизм завел нас так далеко, что мы боимся пробудить эти низшие силы, если можем их избежать, даже сейчас спасаясь бегством перед лицом накопившихся последствий и тревожных снов.

Робкое эго, естественно, предпочитает ясность, определенность, иллюзию контроля и даже будет искажать реальность, чтобы временно это получить, как мы можем предположить, исходя из описанных выше скользких рассуждений о духовности. Тем не менее жизнь – это риск. Хотя мы восхищаемся теми, кто в прошлом отваживался выходить в море, полное опасностей, соблазнов и алчности, мы считаем, что безопаснее оставаться на берегу и ждать, пока не придет уверенность. Но она никогда не приходит, и мы продолжаем ждать, пока кто-то не вобьет последний гвоздь в наш гроб.

Надеясь на внешние решения, мы увековечиваем свою инфантильную зависимость от родителей или, что гораздо тоньше, от их суррогатов. Мы можем вести самую ответственную, продуктивную внешнюю жизнь, если оценивать ее по материалистическим меркам нашего меркантильного времени, и все же откладывать призыв к личному авторитету и требуемым для этого изоляции и мужеству. Просто напомним себе, что личный авторитет – это умение разобраться в огромном количестве внутренних и внешних событий, «испытать духов», как сказано в Первом послании от Иоанна (4:1), и найти то, что для нас истинно, подтверждено опытом и интуицией, а затем иметь бесстрашие жить этим в мире.

Точно так же испуганный, изолированный ребенок внутри каждого из нас все еще ищет того, кто позаботится о нем. К счастью, этот человек наконец-то появился, спустя долгое время после того, как мы тщетно искали его в наших партнерах, наших институтах, наших идеологиях. Этот человек – мы сами. Лучше привыкнуть доверять ему, потому что он – лучшее, что у нас есть и что мы когда-либо получим.

Так часто мы ищем кого-то другого, кто объяснил бы нам жизнь: проповедника, политика, друга, родителя, психотерапевта, институт, вероучение, традицию. Хотя все они могут быть полезны в какой-то мере, ни один источник не даст нам достаточного понимания этого сложного меняющегося мира и невероятно запутанного лабиринта нашей собственной психики. Кроме того, то, что верно для другого, как бы искренне это ни передавалось, редко окажется адекватным для нас. Мы не можем заставить кого-то другого прожить нашу жизнь за нас, хотя многие родители пытаются это сделать. Мы не можем спрашивать у других, в чем смысл нашей жизни, потому что они редко продвигаются вперед в понимании своего пути, не говоря уже о нашем. (Это не значит, что на свете нет многих и многих людей, готовых рассказать вам, как жить дальше. Я не отношу себя к их числу. Моя задача как учителя/терапевта слушать, предлагать идеи, примеры и так далее, но больше всего просить вас разобраться в этом самостоятельно, а затем воплотить найденное в жизнь.) И что бы вы ни придумали на сегодня, это будет неприменимо через несколько лет, поэтому лучше время от времени возвращаться к чертежной доске.

Вашему эго не понравится эта неопределенность, но в конце концов у него не останется выбора. Несомненно, именно это имел в виду Юнг в своих мемуарах, когда говорил, что жизнь обратилась к нему с вопросом и что этот вопрос – он сам. Какие вопросы жизнь задавала вам? С чем вам пришлось бороться, что преодолеть, что понять? Мы можем жаловаться на то, что дала нам жизнь, но смысл всех наших путешествий сохраняется: какую часть себя вы смогли заявить, воплотить в мире, столкнувшись с препятствиями, которые преподнесла вам судьба? Где вам приходится расти, выходя за пределы своей зоны комфорта? Какой «вопрос» вы воплощаете? Ваш процесс индивидуации – это и есть ваш «ответ», так давайте решим, что это будет лучшее из того, что мы можем предложить.

Остаться живым

В 1978 году я закончил первый год учебы в Цюрихе и вместе с семьей возвращался в Люксембург, чтобы оттуда вылететь в США через Исландию. По пути, остановившись в молодежном хостеле в Париже, мы впервые услышали песню «Оставаться в живых»[149]. У меня поднялось настроение, и до сих пор поднимается каждый раз, когда слышу ее. Я думаю, что привлекательность этой диско-песни не в одноименной теме увековечивания эго. Скорее она поднимает дух своим веселым ритмом. Это, как говорят в Филадельфии, «настрой»! Так и дух проявляется в том настрое, что мы привносим в этот не слишком счастливый, удивительный, короткий транзит под названием жизнь.

Волнующая дилемма в нашем положении – или старение и смерть, или то, что называется «ранней смертью». Эго-состояние недоумевает и парадоксально осознает, что мы вечно ускоряемся к своему временному распаду. Соответственно, мы создали множество наркотиков, идеологий и отвлекающих факторов, чтобы обхитрить эту реальность, но все они – не друзья жизни, а ее враги. Платон почти три тысячелетия назад заметил, что для полноценной жизни необходимо ежедневно размышлять о смерти. Он не был болезненным; то, что мы можем так думать, это скорее болезненность нашего невроза, нашего неприятия дара этой жизни, движимой парадоксами. Платон скорее призывает к более вдумчивому путешествию, к более торжественному, взвешенному, основанному на ценностях и достойном проведении этой драгоценной, нестабильной жизни. Что касается смерти, то она наступит довольно скоро. В сущности, что бы мы ни думали об этом земном теле, это, по сути дела, не имеет никакого значения. Либо эго-сознание будет уничтожено, что сделает все рассуждения, тревоги и надежды бессмысленными, либо это будет трансформация, настолько выходящая за рамки нашего воображения, что мы не можем представить себе ее возможности. Обо всем этом мы позаботимся сами. А пока задача состоит в том, чтобы жить.

Перед лицом прогрессирующего физического истощения у нас остаются лишь воображение и любопытство. Пока они есть, мы живы, растем и развиваемся. Может быть, тем временем нам удастся перестать ныть и жаловаться? Как сказал Дж. Б. Шоу, давайте подтвердим, что мы должны «…быть силой природы, а не лихорадочным, эгоистическим, маленьким комком страданий и недовольства, жалующимся на то, что мир не посвящает себя всецело удовлетворению наших потребностей». Давайте рискнем ослабить нашу боязливую, цепкую хватку за жизнь, благодаря которой по иронии судьбы мы остаемся в рабстве у страха смерти. Давайте же примем смерть по отношению к нашей прежней жизни и страх, который удерживает нас от новой, чтобы не умереть раньше, чем мы умрем. Как сказал Гёте:

И доколь ты не поймешь:

Смерть для жизни новой,

Хмурым гостем ты живешь

На земле суровой[150].

Послесловие

Это путешествие, которое мы называем своей жизнью, началось задолго до нас, ведь каждый из нас несет в себе историю предков, культурную и генетическую историю. Открытия эпигенетики раскрыли нам, что, как показали исследования потомков, переживших холокост, и ветеранов Гражданской войны в США, даже травмы наших предков могут повлиять на наши нейронные пути, склонность к определенным расстройствам и даже на продолжительность нашей жизни. Так что, судя по всему, нас запускают в определенных направлениях еще до того, как мы делаем первый вдох.

Сначала мы плывем в безвременной жидкости, а затем, после серии конвульсивных толчков, нас выбрасывает в этот мир: крошечных, уязвимых и полностью отданных на милость судьбы в нашем травматическом перемещении во времени и пространстве. Никто из нас, читающих эти строки, не оказался бы здесь, если бы кто-то не пожертвовал своими интересами, чтобы защитить, накормить и одеть нас. То, что кто-то из нас выжил, – потрясающее достижение.

Внутри новорожденного борются и всегда будут бороться две энергии: регрессивное стремление вернуться в тот рай, бесконфликтное состояние и прогрессивное стремление двигаться вперед, расти и развиваться. Каждый день эти силы сталкиваются между собой. Одна из них служит глубокому желанию «вернуться домой», где можно обрести спокойствие среди жизненной суматохи, а другая служит развитию, где цена – борьба и сердечные страдания. Исторически люди находили меры поддержки для каждого из этих мотивов. Для регрессивной тенденции – утешительные идеологии, наркотики и алкоголь, а также способность оставаться незрелыми, чтобы избежать ответственности, которой требует от нас взрослая жизнь. Исторически, чтобы служить прогрессивной тенденции, имелись обряды посвящения, мобилизующие либидо на службу развитию зрелого видения и способностей, вдохновляющие истории героизма и достижений, а также уважение окружающих, возникающее благодаря полностью пройденному пути, чтобы помочь душам в их путешествии. В своей книге «Символы трансформации», опубликованной в 1912 году, Юнг отмечал, что, с одной стороны, каждый день мы просыпаемся со смертельной тоской по бездне, чтобы снова погрузиться в сон детства; и, с другой стороны, природа наделяет каждого из нас архетипической энергией «Героя», задача которого – служить жизни и побеждать силы тьмы, когда они приходят к нам в форме страха или соблазна отрицания и избегания.

Каждый день в каждом из нас происходит эта жестокая борьба. Каждый день судьба мира, потребности будущего и раскрытие природы или возможных проявлений Божественности – все это находится в руках каждого из нас. Каждый день. Это никогда не кончится.

Независимо от того, что мы сделали вчера или не сделали, приглашение, вызов, мучительное напряжение противоположностей возвращаются сегодня.

Когда я просматриваю этот сборник эссе, написанных за последнее десятилетие, мне бросается в глаза одна главная тема. Эта книга называется «Призмы», потому что, когда я учился в пятом классе, наш учитель принес в класс несколько стеклянных пирамид, которыми мы могли наслаждаться до и после уроков. Изначально они предназначались для перископов на подводных лодках и танках во время Второй мировой войны, но нам нравилось, как эти куски стекла искажают мир, и мы любили с ними бегать, налетая друг на друга или на стены. Но даже тогда этот непреодолимый диссонанс заставил меня задуматься о том, что же такое реальность и как мы сами участвуем в ее создании. Если мир, который я видел через стекло, был не таким, каков на самом деле, может быть, так бывает и в других случаях? Не помню, как я сформулировал это тогда, мне было 10 лет, но я помню, что задавался этим вопросом. Так, сам того не подозревая, я пришел к необходимости феноменологии и глубинной психологии, но пройдут десятилетия, прежде чем я узнаю, что у других были такие же вопросы и они тоже искали на них ответы.

Какими бы ни были наши призмы, они всегда искажают Другого. Наши глаза, наша психология, наша племенная принадлежность – все это искажает другого. Так много кровопролитий, преследований, фанатизма и горя произошло из-за того, что люди полагали, будто то, что они видят в других, это и есть их реальная сущность. Они еще не знают о проекциях и о том, как все бессознательное, что есть в каждом из нас, стремится покинуть нас и обрушиться на другого в качестве интерпретации, прочтения, краткого определения.

Итак, если я боюсь инаковости мира, даже инаковости в себе, почему бы мне не бояться и вас, не защищаться и, возможно, не враждовать с вами? Этот страх перед другим породил прискорбный перечень человеческих страданий. Помня о том, что большинство наших предков жили в племенах численностью от 50 до 200 человек, мы понимаем, что их выживание вполне могло зависеть от этой бдительности. Но мы, с нашим смертоносным оружием, с общими проблемами, разрушающие воздух вокруг нас, тонущие в вирусных патогенах, можем ли мы позволять себе такую подозрительность, такую паранойю?

Каждое из этих эссе, которые вы прочитали, родилось из попытки понять, увидеть то, что течет под поверхностью, и предложить какой-то взгляд на это, даже если это только мой искаженный взгляд, взгляд через мою призму. Точно так же, как Платон утверждал, что задача философии – рассказать тем, кто прикован в пещере бессознательного, что тени на задней стене, которые они видят, это не реальность, так и работа глубинной психологии стремится помочь нам изучить истории, искажения, разрозненные нарративы, которые в противном случае направляют нашу жизнь. Как в этой мешанине образов, в этой экзистенциальной ограниченности, которую мы называем состоянием человека, мы можем что-то узнать? Хороший вопрос. Все, что мы можем сделать, это продолжать исследовать, осознавать ограниченность наших знаний, не поддаваться соблазну настойчивых голосов нашего общества и назойливой болтовни наших комплексов. Все, что мы можем сделать, это признаться в своем невежестве, которое, как давным-давно заключил Сократ, является началом мудрости. Знать, что мы не знаем, понимать, что мы не должны предполагать, следить за движением всех вещей, внешних и внутренних, и спрашивать, откуда они берутся и чему служат, значит приобщиться к головокружительной тайне, которая всем нам несет информацию и в которой мы плаваем как невежественные рыбы. В результате этого самоотверженного исследования мы получаем все больше и больше загадок, все больше и больше развития и все больше возможностей поделиться этим с другими. А самое главное – мы получаем более интересную жизнь, и это уже хорошо. Не уверенность, друзья, а именно интересную жизнь! Просто радуйтесь, что вы здесь, что вы были свидетелем стольких вещей, хороших и плохих, и цените, что многое еще впереди.

Что касается меня, то, приближаясь к концу своего пути, я глубоко благодарен тем, кто любил меня сверх всяких моих заслуг, это называется «благодать», так что моя жизнь была благодатной. Множество лиц проходит передо мной, когда я думаю о своей благодарности. Я благодарен тем, кто научил меня чему-то, помог мне построить бесконечную школу из бревен, которые я получил, и поэтому в благодарность я посвятил всю свою взрослую жизнь профессии учителя. Это служение никогда не было жертвой; оно всегда было правильным для меня, служением моему персональному мифу. В те моменты, когда я делал выбор, причинявший боль мне или другим, я был глубоко опечален и мог только просить у них прощения, хотя простить себя мне труднее всего. (Хотя мне ежедневно напоминали о моих недостатках, я никогда не чувствовал себя выше других. Мы должны помнить, что этимология слова «снисходительность» означает «мы все падаем вместе».) Пока путешествие продолжается, нам еще многому предстоит научиться, а значит, еще столь многое пережить и многим поделиться. Школьный дом становится все больше, призмы все сложнее и поэтому путешествие – все интереснее.

Сноски

1

Пер. с англ. Е. Новиковой.

2

В логотипе Western Union не используется и никогда не использовался образ Меркурия. Он используется в логотипе GoodYear. Логотип компании существует с 1901 года и обыгрывает отсылку к изображению бога Меркурия, символизирующего скорость. Также образ используется в марке Mercury от американской компании Ford. – Примеч. ред.

3

Уильям Батлер Йейтс – ирландский англоязычный писатель, поэт, драматург, выдающийся деятель западноевропейской литературы XX в. – Примеч. ред.

4

Гарольд Пинтер – английский драматург, поэт, режиссер, актер, общественный деятель. Один из самых влиятельных британских драматургов своего времени. Лауреат Нобелевской премии по литературе 2005 года. – Примеч. ред.

5

Раньше бортпроводники раздавали пассажирам пакетики с арахисом в качестве перекуса, также автор цитирует шутку из сериала «Друзья (Friends)»: —Вот она! О, посмотрите… Правда, мать-природа удивительна? —Это самолет. —Когда тысячи пакетиков с арахисом пролетают на такой высоте, это тоже удивительно. – Примеч. ред.

6

Пер. с англ. Е. Новиковой.

7

Цит. по: Рильке Р.М. Письма к молодому поэту Избранная проза. Пер. с нем. М. Цветаевой – М., 1986.

8

Пер. с англ. Е. Новиковой. https: www.thesunmagazine.org/issues/407/fictional-characters by Danusha Lameris from The Moons of August. © Autumn House Press, 2014.

9

Цит по: Юнг К.Г. Воспоминания, сновидения, размышления. Пер. с нем В. Поликарпова. Мн., 2003.

10

В Швейцарии существует национальный вариант немецкого языка (Schweizerhochdeutsch), который имеет многочисленные фонетические, орфографические, синтаксические, лексические особенности и отличия от стандартного (литературного) немецкого языка. – Примеч. ред.

11

Цит. по: Юнг К.Г. Воспоминания, сновидения, размышления. Пер. с нем. В. Поликарпова. Мн., 2003.

12

Нуминозный – философское понятие, которое означает «божественную волю, божественное повеление, божественность или величие». – Примеч. ред.

13

Цит. по: Юнг К.Г. Символы трансформации. Пер. с англ. В. Зеленского. М., 2008.

14

Катабасис – происходит от греческого слова и буквально переводится как «сошествие в ад». – Примеч. ред.

15

Ньюгрейндж (Нью Грейндж, Ши-ан-Вру) – мегалитическое культовое сооружение в Ирландии, коридорная гробница, входящая в комплекс Бру-на-Бойн. – Примеч. ред.

16

Цит. по: Данте А. Божественная комедия. Пер. с итал. М. Лозинского. – М:, 1967.

17

«There is a Woman Standing on a Terrace». Eleanor Lerman from Our Post-Soviet History Unfolds.

18

Пер. с англ. Е. Новиковой.

19

Цит. по: Шекспир У. Король Лир. Пер. с англ. Б. Пастернака Собрание сочинений: в 8 т. – М., 1959.

20

Цит. по: Экхарт М.И. Духовные проповеди и рассуждения. Пер. со средне-верхне-немецкого М. Сабашникова. – М., 1991.

21

Цит. по: Мартел Я. Жизнь Пи. Пер. с англ. И. Алчеева, А. Блейза. – М., 2022.

22

Именно «Змей», а не «Змея», как многие переводят: в оригинальном тексте Лоуренс прямо называет его king, что означает «король». – Примеч. ред.

23

Пер. с англ. Е. Новиковой.

24

Имеется в виду поэма С.Т. Кольриджа «Сказание о старом моряке», в которой рассказывается история об альбатросе, которого старый моряк убил, считая, что эта птица принесла туман, и о том, какая вслед за этим пришла расплата. В своем стихотворении «Змей» Лоуренс вспоминает этого альбатроса. – Примеч. ред.

25

Пер. с англ. Е. Новиковой.

26

Цит. по: Паскаль Б. Мысли. Пер. с фр. Ю.А. Гинзбург. – М., 1995.

27

Генри Луис Менкен – американский журналист, эссеист, сатирик, в Chicago Daily Tribune от 19 сентября 1926 года в своей колонке «Заметки о журналистике» написал: «Никто в этом мире, насколько я знаю – а я годами просматривал записи и нанимал агентов, которые помогали мне, – никогда не терял деньги, недооценивая интеллект огромных масс простых людей. И никто никогда не терял из-за этого государственных должностей». – Примеч. ред.

28

В России выходила под названием «Сказать жизни „да“: психолог в концлагере». – Примеч. ред.

29

Цит. по: Холлис Дж. Жизнь между мирами: как обрести внутреннюю опору в эпоху неопределенности. Пер. с англ. В. Баттиста. – М., 2022.

30

Пер. с англ. Е. Новиковой.

31

Caregiver в США – лицо, осуществляющее уход. Это может быть как член семьи, так и лицо, нанятое для осуществления такого ухода за плату. – Примеч. ред.

32

Асклепий, или Эскулап, – в древнегреческой и древнеримской мифологиях бог медицины. Данных о том, что это реальное лицо, нет. Асклепион в Эпидавре – культовый религиозный и медицинский центр древности, по легенде, именно здесь когда-то жил и врачевал сам бог медицины Асклепий (Эскулап). – Примеч. ред.

33

Цит. по: Юнг К.Г. О становлении личности Конфликты детской души. Пер. с нем. Т. Ребеко, Е. Рязановой, А. Судакова. – М., 1997.

34

Цит. по: Юнг К.Г. Воспоминания, сновидения, размышления. Пер. с нем. В. Поликарпова. – Мн., 2003.

35

Цит. по: Ретке Т. Печаль. Пер. с англ. Р. Сефа Современная американская поэзия. – М., 1975.

36

Bruce Lackie, The Families of Origin of Social Workers, 1981.

37

Professional Helper в США – это специалист, который оказывает профессиональную помощь и поддержку людям, сталкивающимся с различными проблемами. К профессиональным помощникам относятся социальные работники, клинические консультанты по психическому здоровью и другие специалисты в области общественного здравоохранения – Примеч. ред.

38

Edward Hannah. The Relationship between the False Self Compliance and the Motivation to become a Professional Helper, Smith College Studies in Social Work, 1990.

39

Дональд Вудс Винникотт – британский педиатр и детский психоаналитик. – Примеч. ред.

40

Gerald Searles. Countertransference and Related Subjects, 1979.

41

La plus ca change, la plus la meme chose (фр). – «Чем больше все меняется, тем больше все остается по-старому» (Ничто не ново под луною). – Примеч. ред.

42

От alien (англ.) – «чужак, пришелец». – Примеч. ред.

43

Ламедвовник, ламедвавник – в еврейской мистической традиции тайный праведник (цадик), один из тридцати шести, присутствующих на Земле в каждый момент. Название происходит от записи числа 36 в гематрии: 36 записывается буквами ламед и вав. – Примеч. ред.

44

Folie à deux (фр.) – «безумие двоих». – Примеч. ред.

45

Термин «комедия» состоит из двух греческих слов: komos, что переводится как «веселое шествие» или «праздник в честь Диониса», и «ode» – «песня». Буквально «Веселое шествие с песнями». – Примеч. ред.

46

В «Божественной комедии» Данте комедия означала историю с мрачным началом и радостной концовкой. – Примеч. ред.

47

Энантиодромия – психологический закон, который означает, что все существующее рано или поздно неизбежно переходит в свою противоположность, термин введен К. Юнгом. – Примеч. ред.

48

John (англ.) – сортир. – Примеч. ред.

49

Речь идет о сходcтве английских слов Ajax и A-jakes, при этом jakes (англ.) – небольшой туалет, стоящий отдельно от главного здания. – Примеч. ред.

50

Cкатология – исследование роли испражнений с культурной и психологической точек зрения. – Примеч. ред.

51

Парадоксальное либо ироническое сопоставление крайне несхожих предметов с целью иллюстрации какой-либо идеи. – Примеч. ред.

52

Roof (англ.) – крыша, потолок. – Примеч. ред.

53

Дарин Кортланд Руф, Джозеф Пол Ди Маджо – известные американские бейсболисты. – Примеч. ред.

54

Цит. по: Гёльдерлин Ф. Хлеб и вино Огненый бег. Пер. с нем. В. Летучего. – М., 2016.

55

Вероятно, имеются в виду «Священные сонеты». – Примеч. ред.

56

Цит. по: Блейк У. Некоторые вопросы-ответы. Пер с англ. Р. Митин (https: poezia.ru/works/60119).

57

Евсевий Кесарийский передает слухи, что Ориген оскопил себя, буквально истолковав слова Христа (Мф.19:12). В это можно поверить, так как ранняя Церковь знает несколько случаев такого экстремального ригоризма. Однако в своих библейских толкованиях сам Ориген резко выступает против буквального понимания этого отрывка. Так что не исключено, что слухи о самооскоплении были вызваны сплетнями врагов Оригена (Дворкин А.Л., Очерки по истории Вселенской Православной Церкви). – Примеч. ред.

58

Re-legare (итал.) – «связывать повторно». – Примеч. ред.

59

Песня Элвиса Пресли «Вернуть отправителю». – Примеч. ред.

60

«Элвис покинул здание» – идиома, которая означает окончательное завершение события, вечеринки или шоу. – Примеч. ред.

61

Цит. по: Рильке Р.М. Книга образов. Пер. с нем. В. Микушевича. – СПб., 1999.

62

Цит. по: Оден У.Х. Памяти Зигмунда Фрейда. Пер. с англ. И. Рамазина «Зарубежные записки». – 2021. – № 46.

63

Цит. по: Шекспир У. Сон в летнюю ночь. Пер. с англ. М. Лозинского Собрание сочинений: в 8 т. – М., 1959.

64

Цитата не принадлежит Райнеру Марии Рильке. Однако она перекликается с его философскими и поэтическими идеями, особенно с теми, которые он выражал в своих письмах и произведениях, таких как «Письма к молодому поэту» или «Дуинские элегии». Рильке часто размышлял о творчестве как о процессе, связанном с внутренним миром, памятью и глубоким переживанием. Например, в «Письмах к молодому поэту» он пишет о том, что творчество рождается из внутреннего опыта и глубокого погружения в себя. – Примеч. ред.

65

Ошибка памяти. В другой своей книге, «Разбитое зеркало. Как обрести целостность» (СПб.: Питер, 2024), Дж. Холлис пишет: «Примерно тогда же я читал „Сонеты к Орфею“ Рильке на немецком. В одном из них герой описывает то, что остается после исчезновения Аполлона – nur ein Spur, то есть лишь след». Но такой точной цитаты в «Сонетах к Орфею» нет, и относится она не к Аполлону. Цитата выглядит так: «O du verlorener Gott! Du unendliche Spur!» – «О ты, потерянный Бог! Ты, бесконечный след!» (сонет 32). – Примеч. ред.

66

Natura naturans (лат.) у Спинозы природа, мыслимая как живое единство, которое в созидательной деятельности позволяет natura naturata, то есть отдельным вещам, модусам, происходить из самих себя. – Примеч. ред.

67

Psyche (лат.) – «душа». – Примеч. ред.

68

Sein-zum-Tode (нем.) – «Бытие-до-смерти». – Примеч. ред.

69

Цит. по: Хопкинс Д.М. Крушение Германии. Пер. с англ. Я. Пробштейна (https: stihi.ru/2011/06/29/6476?ysclid=m7egz1kbbk247093068).

70

Отсылка к сказке братьев Гримм «Гензель и Гретель». – Примеч. ред.

71

Любовь, как роза, роза красная, / Цветет в моем саду. / Любовь моя – как песенка, / С которой в путь иду. (Пер. с англ. С. Маршака.)

72

Абляция – уменьшение массы ледников в результате таяния. Альбедо – характеристика диффузной отражательной способности поверхности. – Примеч. ред.

73

Теория Большого взрыва – это предположение о том, как началась Вселенная. – Примеч. ред.

74

Астрономический термин. Если объект движется к нам, график его излучения будет казаться сдвинутым в сторону синего конца электромагнитного спектра. – Примеч. ред.

75

Редкое астрономическое явление. Его название не связано с изменением цвета спутника Земли. – Примеч. ред.

76

Цитата из песни «Голубая луна», исполнявшейся Фрэнком Синатрой. – Примеч. ред.

77

Автор продолжает перечислять астрономические термины. В частности, желтый карлик – класс звезд главной последовательности, источником энергии которых является термоядерный синтез гелия из водорода. Например, Солнце. – Примеч. ред.

78

Термин логики «Post hoc, ergo propter hoc» буквально означает «После этого значит по причине этого». – Примеч. ред.

79

Иксион – персонаж древнегреческой мифологии. Провинился перед богами и был наказан – его привязали к вечно крутящемуся колесу, которое, по разным вариантам мифа, пустили по поднебесью или отправили в подземное царство. – Примеч. ред.

80

«А раз душа бессмертна, часто рождается и видела все и здесь, и в Аиде, то нет ничего такого, чего бы она не познала; поэтому ничего удивительного нет в том, что и насчет добродетели, и насчет всего прочего она способна вспомнить то, что прежде ей было известно». Цит. по: Платон. Диалоги. Пер. с древнегреч. С. Апта, С. Маркиша, С. Ошерова; вступ. ст. В. Соловьева; сост. Н. Саркитов. – М., 2009.

81

Цит. по: Шекспир У. Буря. Пер. с англ. М. Донского. – М., 1980.

82

Цит. по: Витгенштейн Л. Логико-философский трактат / Сер. «Памятники философской мысли». Переведено с немецкого и сверено с авторизованным английским переводом И.С. Добронравовым и Д.Г. Лахути. – М., 2017.

83

Немезида – в древнегреческой мифологии крылатая богиня возмездия; Дике – в древнегреческой мифологии богиня правды, понимаемой как единый закон мироустройства; Софросина – древнегреческая концепция идеала совершенства характера и здравомыслия. – Примеч. ред.

84

Цит. по: Достоевский Ф.М. Записки из подполья. – М., 2024.

85

Вероятно, Малая лига бейсбола – спорта, популярного в США, – организует местные молодежные лиги по всей стране и далее. – Примеч. ред.

86

«За мыльным славы пузырем готовый/ Влезть в самое орудия жерло». (У. Шекспир. Как вам это понравится.) – Примеч. ред.

87

Американский боевик, название «15 минут славы» отсылает к фразе Энди Уорхола: «В будущем каждый сможет стать всемирно известным на 15 минут». – Примеч. ред.

88

Carpe diem (лат.) – «лови момент». – Примеч. ред.

89

Во время Второй мировой войны американские солдаты оставили фразу «Килрой был здесь» по всему миру. Это выражение стало очень популярным. Но означало ли оно «Убить короля»? – Примеч. авт. Автор имеет в виду «Здесь был Килрой» (англ. Kilroy was here) – рисунок-граффити, пользовавшийся огромной популярностью в англоязычных странах Запада в период с начала 1940-х по конец 1950-х годов и ставший частью массовой культуры того времени. Среди американских солдат родилась шутка: нанося это граффити, где бы ни высаживались, они утверждали, что здесь уже был Килрой. Таким образом, Килрой стал «самым результативным солдатом, который побывал везде». – Примеч. ред.

90

Menschliche, alle zu menschliche (нем.) – «человеческие, слишком человеческие». – Примеч. ред.

91

Homo sum, humani nihil a me alienum puto (лат.) – «Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо». – Примеч. ред.

92

Цит. по: Юнг К.Г. Практика психотерапии. Пер. с нем., послесл. В. Зеленского. – СПб.; М., 1998.

93

Цит. по: Нэш Т. Литания во время чумы. Пер. с англ. Г. Кружкова. (http: kruzhkov.net/translations/english-poetry/thomas-nashe/?ysclid=m7ej3iyn67412062222)

94

Timor mortis conturbat me (лат.) – «Страх смерти не дает мне покоя». – Примеч. ред.

95

Пер. с англ. А. Щетникова. https: clck.ru/3GfGkG.

96

В 1920 году 44-летний Роберт Фрост переехал из Нью-Гэмпшира в Вермонт, «чтобы найти место получше для фермы, особенно для выращивания яблок». Следующие четыре десятилетия Фрост жил в основном в Вермонте, став официальным поэтом-лауреатом штата Грин Маунтин. – Примеч. ред.

97

Правильно Dasein (нем.) – «существование, определенное бытие, наличное бытие, здесь бытие». – Примеч. ред.

98

Unus Mundi (лат.) – «единый мир». – Примеч. ред.

99

Цит. по: Ф. Гёльдерлин. Хлеб и вино Огненный бег. Пер. с нем. В. Летучего. – М., 2010.

100

«Земную жизнь пройдя до половины, я заблудился в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины» (Данте. Божественная комедия). – Примеч. ред.

101

Ron Rosenbaum Explaining. Hitler: The Search for the Origins of His Evil. 1998.

102

Tout comprendre, tout pardonner (фр.) – «Все понять, все простить». – Примеч. ред.

103

Эта идея нашла свое выражение в «Молитве душевного покоя» в программе «Двенадцать шагов» или в немецком слове Gelassenheit, которое можно буквально перевести как «состояние, когда позволяется быть». – Примеч. авт.

104

Imago Dei (лат.) – «образ Божий». – Примеч. ред.

105

Summum Bonum (лат.) – «высшее благо». – Примеч. ред.

106

Это выражение наиболее тесно связано с культурой Нового Орлеана и празднованием Марди Гра, карнавала. Этот праздник известен своими красочными парадами, общей атмосферой веселья. Выражение «Laissez les bon temps rouler» стало универсальным напоминанием о духе этого праздника и предложением еще больше веселиться и наслаждаться жизнью. – Примеч. ред.

107

Schadenfreude (нем.) – «злорадство». – Примеч. ред.

108

Мышление дереистическое (de-reistic thinking) – это концепция мышления, которая основана на идее отрицания или устранения каких-либо предположений, ограничений или представлений о мире. – Примеч. ред.

109

По другую сторону колючей проволоки находилась игровая площадка для детей эсэсовцев, которые жили там. Что должны были слышать эти дети? – Примеч. авт.

110

Пыль диоксида кремния токсична и канцерогенна при вдыхании, вдыхание приводит к бронхиту, воспалению легких и онкологическим заболеваниям. – Примеч. ред.

111

«Греха никакого на свете нет, и добродетели тоже нет. А есть только то, что люди делают. Тут одно от другого не оторвешь. Некоторые их дела хорошие, некоторые плохие, вот и всё, а об остальном никто судить не смеет». Цит. по: Стейнбек Д. Гроздья гнева. Пер. с англ. Норы Галь. – М., 1955. – Примеч. ред.

112

Оборотясь, они в последний раз / На свой недавний радостный приют, / На Рай взглянули: весь восточный склон, / Объятый полыханием меча, / Струясь, клубился, а в проеме Врат / Виднелись лики грозные, страша / Оружьем огненным. Они невольно / Всплакнули – ненадолго. Целый мир / Лежал пред ними, где жилье избрать / Им предстояло. Промыслом Творца / Ведомые, шагая тяжело, / Как странники, они рука в руке, / Эдем пересекая, побрели / Пустынною дорогою своей (Мильтон Дж. Потерянный рай. – Пер. с англ. А. Штейнберга). – Примеч. ред.

113

Id – сокращение от англ. Identificator – уникальный признак объекта. – Примеч. ред.

114

Квислинг – от имени политика Видкуна Квислинга, который возглавлял правительство Норвегии во время немецкой оккупации во время Второй мировой войны. – Примеч. ред.

115

Weltanschauung (нем.) – «мировоззрение». – Примеч. ред.

116

Эта фраза принадлежит Фрэнку Маккорту, автору книги «Прах Анджелы» (Angela's Ashes), и отражает глубокий меланхоличный взгляд на жизнь, характерный для ирландской культуры. – Примеч. ред.

117

Job (англ.) – Иов. То есть даже название пьесы и имя главного героя J.B. отсылает непосредственно к истории Иова. – Примеч. ред.

118

Вечный мальчик (пуэр) (лат. Puer aeternus) – один из юнгианских архетипов: ребёнок, который не желает взрослеть. Для этого архетипа присуще упорное нежелание принимать на себя ответственность, свойственную взрослому возрасту, своего рода неизбывный инфантилизм. – Примеч. ред.

119

Мудрый старик (сенекс) (лат. Senex) – юнгианский архетип, который, по мнению Юнга, обладает качествами, такими как знание, размышление, озарение, мудрость, ум и интуиция. – Примеч. ред.

120

В 1923 году Нобелевская премия по литературе была присуждена ирландскому поэту и драматургу Уильяму Батлеру Йейтсу (1865–1939) «за его всегда вдохновенную поэзию, которая в высокохудожественной форме выражает дух целой нации». – Примеч. ред.

121

Упанишады (санскр. , буквально – сидение около, то есть возле учителя с целью познания истины, отсюда позднее сокровенное знание, тайное учение) – древнеиндийские произведения религиозно-философского характера. «Десять основных упанишад» – это английская версия Упанишад, переведенная У.Б. Йейтсом и нищенствующим учителем индийского происхождения Шри Пурохитом Свами. Процесс перевода происходил на протяжении 1930-х годов, а книга была опубликована в 1938 году; это одна из заключительных работ У.Б. Йейтса. – Примеч. ред.

122

Пер. с англ. Е. Новиковой.

123

Zeitgeist (нем.) – «дух времени». – Примеч. ред.

124

Династия Уайетов – это три поколения американских художников, которые установили стандарт американского реализма. – Примеч. ред.

125

Герметический орден «Золотая заря» (англ. Hermetic Order of the Golden Dawn, лат. Ordo Hermeticus Aurorae Aureae) – магический орден, представлявший собой оккультную организацию, действовавшую в Великобритании в течение второй половины XIX – начала XX века. – Примеч. ред.

126

Цит. по: Йейтс У.Б. Он мечтает о парче небес. Пер. с англ. Г. Кружкова. Избранные стихотворения. – М., 1995. – (Литературные памятники).

127

Цит. по: Йейтс У.Б. Из книги «Ответственность». Пер. с англ. Р. Дубровкина. Избранные стихотворения. – М., 1995. – (Литературные памятники).

128

Пер. с англ. Г. Кружкова (clck.ru/3GfcfU).

129

Ego Dominus Tuus (лат.) – «Я твой Господь». – Примеч. ред.

130

Пер. с англ. Е. Новиковой.

131

Пер. с англ. Е. Новиковой.

132

Цит. по: Йейтс У.Б. Ляпис-лазурь. Пер. с англ. Г. Кружкова. Избранные стихотворения. – М., 1995. – (Литературные памятники).

133

Цит. по: Йейтс У.Б. Ляпис-лазурь. Пер. с англ. Г. Кружкова. Избранные стихотворения. – М., 1995. – (Литературные памятники).

134

Цит. по: Йейтс У.Б. Плащ. Пер. с англ. Г. Кружкова. Избранные стихотворения. – М., 2007.

135

Пер. с англ. Е. Новиковой.

136

Цит. по: «Много шума из ничего. Троил и Крессида». Пер. с англ. Т. Гнедич. – М., 2002.

137

Робертсон Дэвис – канадский писатель, драматург и журналист. Цитата из его романа «The Rebel Angels» («Ангелы-бунтари»). – Примеч. ред.

138

«Умер великий Пан» – крылатое выражение, означающее известие о смене одной эпохи другой. – Примеч. ред.

139

Цит. по: Юнг К.Г. Современный человек в поисках души: сборник статей / пер. с нем. – М., 2020.

140

Там же.

141

Цит. по: Рильке Р.М. Избранные стихотворения. Пер. с нем. Б. Пастернака. – М., 1976.

142

Пер. с англ. Е. Новиковой.

143

Цит. по: Софокл. Эдип в Колоне. Пер. с древнегреч. В. Мережковского Античная драма. – М., 1970.

144

Цит. по: Юнг К.Г. Символы трансформации. Пер. с англ. и предисловие В. Зеленского. – М., 2008.

145

Sitz im Leben (нем.) – приблизительно переводится как «обстановка в жизни». Оно обозначает контекст, в котором был создан текст или объект, а также его функцию и предназначение в то время. Sitz im Leben также используется для обозначения социальной, этнической и культурной обстановки места в определенную эпоху. – Примеч. ред.

146

Цит. по: Юнг К.Г. Воспоминания, сновидения, размышления. Пер. с нем. В. Поликарпова. – Мн., 2003.

147

Йоги Берра – американский бейсболист, игрок Главной лиги бейсбола, игравший на позициях кетчера и аутфилдера, впоследствии тренер и спортивный менеджер. – Примеч. ред.

148

Герман Роршах – швейцарский психиатр и психолог. Вице-президент Швейцарского психоаналитического общества. – Примеч. ред.

149

«Stayin’ Alive» (англ). – «Оставаться в живых». Песня британской поп-группы Bee Gees, написанная для культового диско-фильма «Лихорадка субботнего вечера».

150

Цит. по: Гёте И. Лирика. Пер. с нем. Н. Вильмонта. – М., 1966.

Content

Джеймс Холлис
Призмы. Размышления о путешествии, которое мы называем жизнью

Предисловие

Глава первая. Архетипические присутствия: Большие формы, скрывающиеся под поверхностью нашей жизни

Вымышленные персонажи

Глава вторая. Переосмысление нашего восприятия себя и мира во время чумы

Змей

Бояться Парижа

Глава третья. Кто исцеляет целителя? – Профиль раненого целителя

Архетип раненого целителя

Профиль раненого целителя

Опасность быть раненым целителем

Заставить раны работать

Почему стоит заниматься помогающими профессиями?

Самоисцеление

Глава четвертая. О психологии комедии: над нами ли эта шутка?

Глава пятая. Пермутации желаний

Глава шестая. Все есть огонь: воображение как вход в душу

Глава седьмая. Бесплодная надежда Нарцисса: Исчезающий образ в слишком глубоком колодце

Глава восьмая. Теогония и терапия: Юнгианский взгляд на зло

Сравнительные представления о зле

Юнгианская концепция тени

Врожденная травма человеческого существования

Приведение Тени к осознанности

Смысл рождается в страдании

Глава девятая. Лавка сердца из тряпья и костей: Путь Йейтса от Вечного мальчика до Мудрого старика

Глава десятая. Необходимость персонального мифа

Глава одиннадцатая. За каждый смертный лоскуток: Остаться живым на переднем крае парада смертных

Когда пыль осядет, с чем мы останемся?

Задавать вопросы, которые расширяют

Остаться живым

Послесловие

Сноски