Эми Сариг Кинг

Натюрморт с торнадо

Still Life with Tornado

A. S. King

Copyright © 2016 by A.S. King

Cover art copyright © Carolina Fuenmayor, 2025

© Екатерина Юнгер, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025. Popcorn Books®

Посвящается Джулии

Чем дальше забредать в правду, тем она глубже.

Банкэй Ётаку

Все, что ты можешь вообразить, – реально.

Пабло Пикассо

Торнадо

Никогда ничего не происходит.

Ну, если точнее, никогда не происходит ничего нового.

Моя учительница по изобразительному искусству, мисс Смит, как-то сказала, что на свете не существует оригинальных идей. Мы все считаем, что наши идеи оригинальны, но это не так. «Ты ходишь по кругу. Я хожу по кругу. Мы все ходим по кругу». Так она сказала. А потом перекинула волосы через плечо, как будто эта фраза ничего не значила, и велела нам остаток урока разбирать всякое барахло, которое ей жертвуют на наши арт-проекты. Она взяла половину виниловой пластинки и показала классу. «Все, что мы считаем оригинальным, – как эта пластинка. Обломок чего-то другого».

Две недели назад Кармен заявила, что у нее появилась оригинальная идея, и нарисовала торнадо. Но в торнадо нет ничего оригинального. Торнадо такие древние, что небо создавало их даже до того, как появились мы. Кармен сказала, что на наброске изображено не торнадо, а все, что оно в себе содержит. Я увидела только вихрь пыли. Она сказала, что там внутри машина. Сказала, что там любимый домашний питомец. Колесо телеги. Обломки дома. Пачка молока. Фотоальбомы. Коробка лежалых кукурузных хлопьев.

Я видела только вихрь, и все остальные тоже, и Кармен сказала, что мы просто плохо смотрим. Она сказала, что искусство нельзя воспринимать буквально. Но это не отменяет того факта, что на наброске было нарисовано торнадо, и все.

Нашим следующим заданием было нарисовать натюрморт. Мисс Смит принесла три миски фруктов и сказала, что мы можем расставить их как хотим. Я взяла грушу, уставилась на нее, уставилась на свой альбом – и ничего не нарисовала.

Я вела себя спокойно, как будто просто задумалась, но на самом деле меня парализовало. Кармен посмотрела на меня, и я пожала плечами, как будто мне все равно. Я не могла пошевелить рукой. Я вся оцепенела. Я была готова заплакать. Я часто так себя чувствую, и не только на занятиях рисованием.

В конце занятия я подала мисс Смит пустой лист и сказала:

– Я потеряла желание участвовать.

Мисс Смит думала, что я говорю о занятии. Но я имела в виду, что потеряла желание участвовать во всем. Я хотела стать листом бумаги. Белее белого. Пустее пустого.

На следующий день мисс Смит сказала, что мне стоит заняться слепыми зарисовками своей руки. Слепая зарисовка – это когда ты рисуешь, не глядя на бумагу. Я сделала двенадцать таких. А потом задумалась, сколько человек на свете делало слепые зарисовки своих рук, и поняла, что это самое неоригинальное занятие в мире.

Она сказала:

– Но это же твоя рука. Никто другой ее не нарисует.

Я ответила, что никогда ничего не происходит.

– Никогда ничего не происходит, – сказала я.

Она согласилась:

– Это, пожалуй, правда.

Она даже не подняла взгляд от бумаг, которые листала. У мисс Смит были голые плечи – уже загоревшие, а ведь еще и половины апреля не прошло. Я стояла и смотрела на ее плечи и думала, что Никогда ничего не происходит. Много чего происходило с мисс Смит. Это я знала.

У меня дрожали руки, потому что я не смогла нарисовать грушу. Она подняла глаза, и я знаю, что она увидела, как я дрожу. Она могла бы что-нибудь сказать. Что-нибудь приятное. Что-нибудь утешающее. Вместо этого она повторила:

– Это, пожалуй, правда.

И я перестала ходить в школу.

Это правда – насчет того, что, если перестать ходить в школу, тебе начинают слать письма. Где-то через неделю тебя ловят и отводят на встречу с директором. Но это все уже было, совсем как торнадо, и ни капли меня не впечатлило. Родители проводили меня в школу и сто раз извинились за мое поведение, но я не извинилась ни разу.

Я не смогла придумать ни одной оригинальной реакции на встречу с директором. Извиняться, плакать, кричать, плеваться, драться, молчать – все это не оригинально. Я попыталась левитировать. Я попыталась самовозгореться, как просроченный фейерверк.

Вот это было бы оригинально.

Остановка автобуса

Я на автобусной остановке в двух кварталах от школы, идет дождь, я забралась как можно глубже под навес, и я не думаю и не делаю ничего оригинального. Я еду в ратушу, сменить имя. Все еще ничего оригинального, но по крайней мере я больше не буду Сарой.

Папа сегодня утром находился в бодром расположении духа. Он сказал:

– Вот бы ты провела эти дни с пользой. Нарисовала что-нибудь, слепила. Тогда по крайней мере сделала бы что-то продуктивное. – Он не слышал пустоты между слов. Он не слышал паузы между нот. – Но я знаю, что сегодня ты в школу идешь, – у нас ведь уговор, так?

Уговор. Жизнь с папой – это череда уговоров. Он думал, что я поеду на автобусе в школу, и я и правда еду на автобусе, но не в школу. Я слезла на остановку раньше, чтобы пересесть на другой автобус, как и восемь дней до этого. Я могла бы колоться , или баловаться , или курить . Я могла бы флиртовать после школы с мальчиками, как нормальные девочки. Я могла бы забеременеть. Конечно, все это не оригинально, но зато я бы проводила время с пользой и продуктивно, а это как раз то, чего хочет папа. Сейчас я еду в ратушу.

Я пока не знаю, какое имя выберу. У меня есть еще двадцать минут, чтобы решить. Вместо этого я ловлю свое искаженное отражение в окнах проезжающих машин и думаю о том, как люди тайком бегут в ратушу и женятся, никому не говоря ни слова. Я делаю так же, только я сбегаю сама с собой. С новой мной. Я выйду оттуда с новым именем, но у меня останется то же лицо, и все будут звать меня Сара, но на самом деле я буду той, кем решу стать. Я запутаю администрацию социального обеспечения. Мой номер будет соответствовать другому имени. Я не скажу родителям, какое у меня новое имя. Я даже себе не скажу.

Женщина подходит к остановке и садится рядом со мной. Она говорит «привет», и я говорю «привет», и это тоже ужасно неоригинально. Я смотрю на нее и вижу, что она – это я. Рядом со мной сижу я. Только она выглядит старше, и на лице у нее такое выражение, как будто у нее только что появился щенок: отчасти влюбленность, отчасти усталость – от того, что щенка надо воспитывать. Но влюбленности больше. Она говорит:

– Ты была права насчет слепых зарисовок рук. Только ленивый этого не делал, так?

У меня раньше не бывало галлюцинаций.

Я говорю:

– Ты галлюцинация?

Она говорит, что нет.

Я говорю:

– Ты… это я?

– Да. Я – это ты, – соглашается она. – Через семь лет.

– Мне двадцать три? – спрашиваю я.

– Мне двадцать три. Тебе только шестнадцать.

– Почему ты такая счастливая?

– Я перестала переживать об оригинальности.

Когда подъезжает автобус, она садится в него вместе со мной и, чтобы доказать, что настоящая, останавливается и платит за проезд. В автобусе две Сары. Мы едем в ратушу.

– Мы тайно сбегаем в ратушу, – говорит она.

Я не знаю, что думать. Вот так выглядит тайный побег с новой мной? Поездка в ратушу на автобусе вместе со мной? Как мне обмануть администрацию социального обеспечения при свидетеле? Даже если свидетель – я сама? Я пытаюсь сосредоточиться на именах, которые мне нравятся. Странных именах. Удивительных именах. Я ничего не могу придумать. Я просто смотрю на двадцатитрехлетнюю Сару, и в голове крутится одно имя. Сара. Сара. Сара. Мне не убежать от себя.

Как хочешь

И вот я в автобусе с двадцатитрехлетней Сарой. Мне отсюда никуда не деться. У нее модная стрижка и мелирование. Мои волосы уныло висят длинными тонкими прядями, как и всегда. Это не мешает окружающим смотреть на нас, как будто мы сестры-близнецы. Она комедия, а я трагедия. Даже в этой мысли нет ничего оригинального.

Она говорит:

– Но если серьезно, ты же не будешь менять имя, да?

– Это ты мне скажи, – говорю я.

Она снова улыбается, и меня подмывает велеть ей не улыбаться так часто. У нас совершенно непримечательная улыбка, и это меня раздражает.

– Я все еще Сара, – говорит она.

– А я все еще собираюсь в ратушу, – говорю я.

– Я не против.

– Не хочу, чтобы ты шла со мной.

Она усмехается:

– Ты в принципе пока не можешь сменить имя. Тебе всего шестнадцать.

– Это репетиция, – говорю я.

Она закатывает глаза:

– Ну допустим.

Автобус подъезжает к следующей остановке, и я повторяю:

– Я не хочу, чтобы ты шла со мной.

– Как хочешь, – говорит она.

Она выходит на следующей остановке. Из отъезжающего автобуса я смотрю, как она идет по 12-й улице, и понимаю, что она все еще носит наш любимый зонтик.

Может, у меня крыша едет. Может, она уже съехала, и это я так возвращаюсь к реальности. Может, это экзистенциальный кризис. Я сейчас не смогла бы ответить, есть у моей жизни смысл или нет. Я даже не знаю, живу ли я вообще. В любом случае я еду в ратушу. В любом случае я сменю имя.

Автобус едет на восток, и мы проезжаем кампус Университета Искусств. Я все время повторяю, что хочу туда поступить. Только вот я прогуливаю школу, так что в колледж, скорее всего, не поступлю. Хотя кто знает. Поступать в колледж – не слишком оригинально. Не поступать тоже не оригинально, если только я не придумаю какое-нибудь оригинальное занятие вместо поступления.

Я думала, что стать художником – это правильное решение. С детства мне все говорили, что у меня талант. Каждый год на день рождения папа дарил мне что-то для настоящих художников: деревянного человечка-модель, набор масляных красок, палитру, мольберт, гончарный круг. Когда мне было девять, летом он каждое утро будил меня со словами: «Пора творить искусство!» И я творила. Иногда получалось что-то по-настоящему замечательное, и я это понимала, потому что, когда люди смотрят на настоящее искусство, они меняются в лице. Когда мне исполнилось десять, после поездки в Мехико, он перестал меня так будить, но я все еще творила. До истории с мисс Смит и грушей. Груша не виновата. Это копилось во мне месяцы, потому что шестнадцать – это тот возраст, когда все перестают нахваливать рисунки ребенка и начинают задавать вопросы типа «Куда ты хочешь поступать?».

Просто, мне кажется, колледж не место для художников. Им место в Испании или, например, в Македонии.

Зонтик

К тому моменту, как я добираюсь до ратуши, я понимаю, что идея сменить имя больше не оригинальна. Этой идее уже два часа. Я даже не поднимаюсь на шестой этаж за бумагами, чтобы порепетировать, как я сменю имя в восемнадцать.

Я решаю, что возьму имя Зонтик, но никому об этом не скажу. Даже администрации социального обеспечения. Много кто придумывал себе новое имя, не меняя его официально, но вряд ли кто-то еще называл себя Зонтик.

Я сажусь на следующий подошедший автобус. Дождь прекратился, что придало иронии моему новому имени. Я теперь бесполезна во всех смыслах. Я шестнадцатилетняя прогульщица. Я – Зонтик в день, когда нет дождя. Я пуста, как белый лист бумаги в мире, где нет карандашей. Пусть это все звучит глупо и истерично, но меня это утешает, так что мне плевать, как оно звучит. Все равно весь мир считает шестнадцатилетних девочек глупыми и истеричными. Но на самом деле мы не такие. Даже если меняем имя на Зонтик.

В окно автобуса я вижу все одно и то же. Улицы, тротуары, люди – все одно и то же. Бездомные сидят по углам. Бизнесмены и бизнесвумен идут куда-то по делам. Туристы смотрят на карты, пытаясь сообразить, где тут Колокол Свободы или домик Бетси Росс. Большинство прохожих торчит в телефонах или по ним разговаривает. Другие держат телефоны так, как будто в любую секунду может раздаться звонок: как солдаты в военное время, ружья всегда наготове. Но никогда ничего не происходит.

Снова начинает моросить, и я вспоминаю урок мисс Смит две недели назад. Я не могла нарисовать грушу. Я даже свою руку не могла нарисовать. Если кто-то сейчас попросит меня нарисовать хоть что-нибудь, я не смогу. У меня рука не поднимется. Мама часто рассказывает, как пациентам, которых доставляют в приемный отдел, требуется ампутация. Рук / ладоней / нескольких пальцев. Это люди, которые ездят, свесив руки из окон машин. Неудачливые мотоциклисты. Газонокосильщики. Снегоуборщики. У меня хоть руки на месте. Мне не на что жаловаться.

Но я не могу нарисовать грушу. Не могу вообще ничего нарисовать.

В моих руках закончилось искусство.

Я просто-напросто Зонтик. Я – прослойка между моросящим дождиком и женщиной, которая идет по Спрус-стрит, разговаривая по телефону, может, только что выяснив, что ее кошку вырвало на новый берберский ковер. Я – барьер между фигней, которая падает с неба, и людьми, которые не хотят, чтобы эта фигня приземлилась на их костюмы. Вот вывод, который я сделала за восемь дней поездок туда-сюда. Идет дождь из фигни. Причем не прекращаясь.

Двадцатитрехлетняя Сара снова заходит в автобус. Она садится рядом со мной и улыбается, как в прошлый раз. Но теперь в ее улыбке есть что-то снисходительное. Черствое. Что-то, что показывает мне, какая я глупая и истеричная. Мы не говорим друг другу ни слова, и к моменту, когда мы слезаем на остановке возле дома, дождь снова льет как из ведра. Она открывает зонтик и направляется на север. Я направляюсь на юг и иду под дождем, промокая насквозь.

Прогульщица

– Она сказала, что хочет этот год прогулять, – говорит мама. – Записаться в летнюю школу и на следующий год поступить обратно в одиннадцатый класс.

– Нет, – говорит папа. – Ей шестнадцать. У нее талант. Как же ее будущее?

– Видимо, для нее это не так важно, – говорит мама.

– Ты сказала, что поддержишь меня. У нас был родительский уговор. Нельзя, чтобы она бросала школу.

– Либо так, либо исключение. Исключение останется у нее в ведомости.

– Надо было мне позвонить. Ты не умеешь разговаривать с людьми, – говорит папа.

Я сижу, скрестив ноги, промокшая насквозь, на ковролине на верхней ступеньке лестницы и залипаю. Никогда не слышала диалога банальнее. Родители обсуждают дочку-прогульщицу, и спустя всего пять реплик один обвиняет другого в чем-то, что вообще не имеет отношения к проблеме.

И все же этот разговор – новинка. Редко случается, что они дома в одно время, да еще и оба бодрствуют. Сегодня папа пришел домой до семи только потому, что ему нужно было с кем-то встретиться насчет того, чтобы проверить, цела ли крыша. На прошлой неделе был град, а папа работает в страховой компании. Поддержание фасада и целостности здания – его бзик. Он все на свете знает о «протоколе» и о том, что наша ванная не укладывается в «протокол», потому что слишком маленькая. Я не вписываюсь в протокол, потому что прогуливаю школу. Мама тоже не вписывается в протокол, потому что у них был родительский уговор, а она свою часть сделки не выполнила.

Слушая, как они спорят насчет того, кто должен был позвонить директору, а кто обеспечивает мне крышу над головой, я замечаю, что они зовут друг друга по имени. Передо мной они никогда так не делают. Передо мной они зовут друг друга «мама» и «папа», и, честно говоря, это подбешивает. Но когда они ругаются, то пускают в ход «Чета» и «Хелен».

К примеру:

– Вот скажи, почему все самое важное оказывается на мне, Чет?

– В этом вся твоя проблема, Хелен. Ты не ценишь то, что я делаю для семьи.

– Ой, прекрати уже, Чет. Я каждый день спасаю жизни и ничего не жду взамен, а ты выносишь мусор и ждешь, что тебе медаль выдадут.

Мы ужинаем вместе. За столом тихо, и я ем, как будто умираю с голоду, потому что так и есть. Я сегодня не обедала. Да и не завтракала, кажется.

Папа говорит:

– Я слышал, ты не сдержала наш уговор.

Мама поворачивается ко мне и говорит:

– Из школы звонили.

Папа говорит:

– Всего один день, Сара. Ну ради меня?

Мама бормочет что-то себе под нос, мне не слышно что. Папе слышно. Он смотрит на нее очень знакомым мне взглядом. Как будто кто-то отклеил его лицо, а на том месте оставил человека, который всех ненавидит. Маму, меня, даже себя самого.

Полагаю, завтра я иду в школу.

На прошлой неделе, на третий день катания в автобусе, я решила, что буду пересаживаться каждый раз, когда увижу повторяющуюся рекламу на остановках. Мне показалось, что это довольно оригинальная игра. В конце концов я очутилась в районе, где никогда раньше не была, перед заколоченной досками школой. Это было старое здание, с покрытыми граффити колоннами у главного входа и именем какого-то давно умершего просветителя, высеченным в камне над дверьми. Я решила, что это будет моя новая школа.

На тротуаре по другую сторону улицы стоял парень в узких джинсах, тщательно подобранных высоких кедах и угловатых хипстерских очках, уставившись в камеру на треножнике. Он все высовывался из-за камеры и оглядывался по сторонам. Видно было, что нервничает. Я решила, что он явно студент каких-нибудь искусств. Они наводняют город, как тараканы-хипстеры. Каждый убежден, что очень оригинален.

Этот по виду занимался съемкой руин: когда ты вламываешься в заброшенные здания, карабкаясь по балкам, и фоткаешь обрушившиеся потолки и кучи хлама. Это сейчас модно. Вуайеризм развалин. Но этот парень даже в здание не вломился, только снимал все снаружи. Сначала с треножника, а потом начал ходить вокруг, по-всякому наклоняя камеру, снимая вблизи все, что в таких ситуациях обычно снимают: граффити, ржавчину, разбитые окна. Я знала, что если поищу хорошенько, то найду его страничку в Социалке и смогу посмотреть портфолио. Может, он закончил Университет Искусств. Может, он продал бы мне . Но я не стала искать его страницу. Слишком банально. К тому же я не хочу пробовать . Я хочу поехать в Испанию или Македонию. И у меня хватает духу не ограничиваться взглядами снаружи.

Я просыпаюсь по будильнику и разглаживаю одежду руками, даже белье не переодев. Я слышу, как мама возвращается с ночной смены, как она плюхается в кровать и включает машину белого шума, которая нужна ей для дневного сна. Звучит как помехи в телевизоре.

Я достаю свой любимый зонтик и кладу в рюкзак, несмотря на то что сегодня дождь не обещают. Папа на кухне, готовит мне завтрак, но я иду прямо за дверь, в кафе, где делают самые вкусные сэндвичи с яйцом, сыром и ветчиной, и, когда продавец спрашивает: «Соль, перец, орегано?», я на все три отвечаю «да», хотя не люблю орегано. Потом я сажусь на обочину и медленно съедаю все до последнего кусочка.

Я опоздала в новую школу, потому что не очень помню, как именно доехала сюда в прошлый раз. На этот раз никаких фотографов не видно.

Зайдя в здание, я тут же представляю, что это моя старая школа, в самый обычный день. Я открываю зонтик. Время суеверий. Все ведут себя так, будто я прокляла это здание, но только потому, что они не знают, что тут все и так было проклято. Проклятие вот какое: никто не обращает внимания на настоящее.

На первом уроке, английском, учительница просит меня закрыть зонтик, и я слушаюсь. Она говорит: «Приятно снова тебя видеть, Сара». Я улыбаюсь. Я как будто чем-то больна.

К ланчу я уже готова выйти из школы и уехать на автобусе куда глаза глядят, но в итоге решаю остаться. Я сижу за столиком с остальными десятиклассниками из художественного кружка. Кармен все болтает о торнадо. Генри рисует свою пачку молока а-ля Уорхол. Вивиан один за другим ест сливочные бисквитики Tastykake и запивает бездонным термосом черного кофе. Никто из них не знает, что меня теперь зовут Зонтик. Одиннадцатиклассники и двенадцатиклассники из кружка искусств теперь сидят за разными столиками.

Три недели назад у нас в кружке случился раскол.

Двенадцатиклассники скажут, что в схизме виновата я, но это неправда.

Надо было на завтрак купить два сэндвича. Я голодная, но на пустые автоматы с закусками обвалился потолок.

Следующий урок – физра, я ее прогуливаю и стою в одной из кабинок душа в раздевалке. Я представляю занавески на местах, где должны быть занавески, но занавесок нет, потому что школы тут больше нет. Внутри кабинки граффити. Отсутствие насилия – это еще не любовь. Я минуту размышляю об этой фразе, но понять не могу.

Я закрываю глаза и прислушиваюсь.

– Я слышала, что [имя популярной девочки] себе нос сделает.

– И правильно.

– Я еще слышала, что она заодно и сиськи увеличит.

– Мне бы таких богатых родителей.

– Боюсь, я завалю контрольную по английскому.

– Я помогу подготовиться.

– Ненавижу контрольные.

– Ты слышала, Джен порвала с [имя популярного мальчика]!

– Это значит, что ты теперь можешь к нему подкатить.

– Блин, мы опаздываем.

– Не одолжишь мне пару носков?

– Бери.

– Спасибо.

Вот и доказательство, что Никогда ничего не происходит. Доказательства повсюду. Нужно только остановиться где-нибудь и прислушаться.

– Дзын-н-н-нь! – ору я на комнату пустых туалетных кабинок. – Дзын-н-нь! – Мой голос эхом отражается от покрытых граффити шкафчиков. От некоторых оторваны дверцы. В одном из таких шкафчиков я нахожу диораму: тюремная камера из крепких веточек, а внутри шар из папье-маше. Шар покрашен в красный. Веточки – в серебряный. На полу диорамы черным маркером написано: ТУТ БЫЛИ МЫ.

Следующий урок – ИЗО. Я представляю, как остальные десятиклассники идут на занятие, и присоединяюсь к ним, но никто со мной не здоровается.

На середине коридора кто-то подает Вивиан записку. От ее как-бы-парня. Она зачитывает нам текст: «Очень разочарован. Увидел твое имя на стенке в мужской раздевалке, в списке „согласны на анал“. Я думал о тебе лучше».

– Как оригинально, – говорю я.

– Генри, сходи закрась все это, – говорит Кармен.

– Я не хожу в раздевалку. Они все меня педиком называют, – говорит Генри.

– А как ты на физкультуру переодеваешься? – спрашивает Вивиан.

– Я прогуливаю физкультуру, – говорит Генри.

– Я пойду с тобой. Скажем, что в туалет, и всё зарисуем. На следующем уроке, – решает Кармен.

– Да там наверняка и нет ничего, – говорит Вивиан. – Он просто козел.

– Тогда зачем тебе с ним встречаться? – спрашиваю я.

Она не отвечает. Я решаю, что ее ответ такой: «Очевидно, мне просто очень нравятся козлы».

Я не думаю, что буду нервничать, заходя в класс. Я знаю, что могу делать что хочу. Могу говорить что хочу. Но когда я разбиваю пирамиду пивных банок Pabst Blue Ribbon (ничего оригинального), которую соорудили у входа в класс, то понимаю, что нервничаю. Старшеклассники постепенно заходят в класс, садятся за задние парты, раскладывают свои новые проекты. Меня почти две недели не было в школе, так что проект я не подготовила. Хочется просто забрать вещи и уйти. Это очень легко сделать, когда все вокруг меня игнорируют, потому что тут никого нет. Ну, я тут есть, а никого другого нет. Или все есть, а меня нет. Я сажусь на трехногую парту и снова закрываю глаза.

Мисс Смит, которой по-хорошему надо делать перекличку, сидит на задних партах со старшеклассниками и крысиным дерьмом, болтает про разные художественные институты и про ее четыре года в Техасском университете в Тайлере. Я слышу только: «А тусовки какие!» Мисс Смит – козлина. Вот бы одно из тех торнадо, которые рисует Кармен, засосало ее и не выпустило. Для меня это решило бы кучу проблем, учитывая, что я знаю о мисс Смит.

Вивиан и Генри собирают свои проекты и материалы и садятся за работу, и старшеклассники нарочито с ними здороваются. Кто-то говорит Вивиан, что у нее классная футболка. Кто-то подходит к Генри и вдруг его обнимает.

Кармен дружит со всеми. Такой она человек. Она говорит: «Как жизнь?», и все старшеклассники машут в ответ. Я стою у всех на виду. Первый раз за несколько недель. Ни одна душа не скажет: «С возвращением!» или хоть: «О, смотри-ка, Сара тут!» Все озабоченно перебирают разбитое стекло у окон в поисках идеального кусочка. Ни одного пореза, хотя все подбирают стекло пригоршнями. Я разворачиваюсь и выхожу из класса.

Даже Кармен не думает со мной попрощаться.

Я делаю пару шагов, останавливаюсь и прислушиваюсь.

Сначала – тишина.

Мисс Смит говорит:

– Неловко получилось, не правда ли?

Ей сыплются ответы:

– Не знаю, зачем она вообще вернулась.

– Она такая стремная!

– Драма!

– Нужно быть толстокожей, чтобы стать художницей.

Смех.

На этом я двигаюсь с места. Иду к своему шкафчику, забрать все, что там осталось. Толстокожей? Я очень толстокожая. Они и представить себе не могут насколько.

Перед шкафчиком, который я назначила своим, кто-то спит. Первыми я замечаю его розовые резиновые сапоги. Голову он сложил на свернутое в клубок пальто, лицо прикрыто грязной кепкой. Одна рука продета в лямку рюкзака. Другая, как плюшевого мишку, прижимает к себе баллончик с краской.

Я решаю, что он может забирать себе все, что найдет в шкафчике.

И вообще, дело вовсе не в толстокожести. Дело в том, что кто-то из них врет. Или все врут – даже мисс Смит.

Долгая история.

Выйдя из здания, я открываю зонтик и иду домой пешком. Дождя нет. Никому, кажется, нет дела до того, что у меня открыт зонтик. В Филадельфии полно разных психов. Может, и я теперь одна из них. Вчера я разговаривала с собой через семь лет. Может, это значит, что я псих. Вчера я сменила имя на Зонтик.

Когда я возвращаюсь домой, меня встречает миганием сообщение на телефоне. Я его прослушиваю. Это ежедневное «Сары сегодня не было в школе». Я его удаляю и поднимаюсь на второй этаж, в свою комнату. Мне ничего не задано, потому что домашка – это не оригинально, а еще я завтра не иду в настоящую школу. Может, я вообще туда не вернусь.

Наверху у лестницы висят декоративное зеркало и три фотографии, со мной и родителями. Я не единственный ребенок. Мой брат на девять лет старше меня, живет на Западном побережье и больше с нами не общается. Он написал мне личное сообщение в Социалке месяц назад: номер телефона, и все. Я потом удалила свой профиль, потому что какой смысл иметь профиль, когда никто с тобой не общается?

Последнее, что я слышала о Брюсе, это что теперь его семья – это церковь. Мама с папой нас не крестили, так что Брюс крестился сам. Вроде ему даже надо было голым лезть в речку или что-то типа того. Папа сказал, что поэтому он с нами и не общается. Папа сказал, что Брюс считает себя лучше нас, потому что поверил в Бога.

Это было еще давно, так что я не знаю, есть ли в этом хоть доля правды.

И рассказывал все это папа, так что не знаю, стоит ли ему вообще верить насчет Брюса.

Думаю, поэтому Брюс и прислал мне свой номер. Может, он хочет рассказать правду. Может, он хочет обратить меня в веру. Может, у него рак и он скоро умрет. Может, он женился и у него ребенок. Если не звонить ему, ничего не произойдет.

Мама возвращается из магазина и, разгрузив покупки, поднимается по лестнице. Она видит, как я стою посреди площадки, и спрашивает, все ли у меня в порядке.

– Все нормально.

– Ты ходила в школу?

– Да.

– Ну и как?

– Никогда ничего не происходит, – говорю я.

– Ясно, – отвечает она и идет в ванную.

Когда она оттуда выходит, я все еще стою там же, где стояла, и слушаю мир. Мир довольно тихий. На улице проезжают машины, но никто не гудит в гудок и не орет сигнализацией. Соседи по обе стороны от нас работают до пяти, а их дети начнут орать на всю улицу только около шести.

Мама выходит из ванной.

– Ты что, под кайфом? – представляю я ее реплику.

Меня часто об этом спрашивают. Чисто для протокола, нет, я не под кайфом.

Я говорю:

– Я думаю куда-нибудь съездить.

– У тебя школа, Сара.

– Может, на выходных.

– Не думаю, что это хорошая идея.

– Может, я съезжу навестить Брюса.

Она смотрит на меня встревоженно. Мы не упоминаем Брюса. Не понимаю, что в нем такого страшного.

Когда домой возвращается папа, я все так же стою на вершине лестницы в темноте. Я молчу, так что он заговаривает первым: «Ох черт, Господи Иисусе, что ты, нафиг, тут делаешь в темноте? Боже! Ты меня до смерти перепугала». Так и говорит.

Фиговая прическа

Я снова на автобусной остановке. Не на той же, что и вчера. В Филадельфии много автобусных остановок.

Вчера я думала о нашей поездке в Мехико, когда мне было десять. Это был последний раз, когда я видела Брюса. Я не все помню с той поездки. Помню рыбок. Помню еду. Помню обратный полет – мы с папой на креслах спереди, чтобы папа мог вытянуть ноги, мама с Брюсом сзади, через пару рядов, хотя Брюсу тоже ноги мешают. Может, ответ на то, почему Брюс ушел, кроется здесь, в самолете. Может, если я найду десятилетнюю Сару, как меня нашла двадцатитрехлетняя Сара, я смогу ее спросить.

Она в автобусе, сидит на длинном заднем сиденье. Я сажусь рядом с ней.

Я говорю:

– Ты знала, что оригинальных идей не существует?

– Ясно, – говорит она.

– Я хочу придумать оригинальную идею, – говорю я.

Она говорит:

– Мы постоянно придумываем что-то оригинальное. Тот, кто тебе такое сказал, просто козел.

Я раньше страшно много ругалась. Я говорю ей, что она станет меньше ругаться, когда подрастет. Она смеется, как будто я ненастоящая. Вообще-то это она ненастоящая. Я – Сара-доминант. Мне шестнадцать.

Я спрашиваю:

– Ты помнишь поездку в Мехико?

Она вытягивает руку и показывает мне свой загар и плечи с облезлой на солнце кожей:

– Это было месяц назад.

– Помнишь, как ты рисовала на песке, а вода все смывала? – спрашиваю я.

– Да.

– Вот так выглядят оригинальные идеи.

Она некоторое время на меня смотрит, потом хмурится. Я думаю, что она сейчас скажет что-нибудь про Мехико или про то, как песок смывал ее рисунки. Вместо этого она говорит:

– Чего ты волосы не моешь?

– Не груби, – говорю я.

– Я просто не хочу, чтобы у меня тоже была фиговая прическа, – поясняет она.

Я спрашиваю:

– Ты помнишь Брюса? – Это глупый вопрос. Я перефразирую. – Не в смысле, помнишь ли ты его, а в смысле, ты помнишь, он был хороший или не очень? Он вел себя как брат?

– Он классный брат. Он покупает мне мороженое в «Бен и Джерри», когда папа задерживается на работе, – отвечает она. «Бен и Джерри» закрылись триста лет назад. – Погоди, – говорит она, – он что, умер?

– Он не умер, – говорю я.

Она выглядит расстроенной:

– Он еще не вернулся?

– Нет, – говорю я. – Прошло уже шесть лет.

– Помнишь, что он мне сказал в Мехико?

Я не помню, что Брюс сказал в Мехико. Я вдруг чувствую себя ужасно глупо. Как будто я с ума сошла не только из-за того, что сижу рядом с собой в автобусе. У десятилетней Сары веснушки и смуглое лицо. Она, кажется, совсем не против ехать со мной на автобусе, хотя тут все пахнет пердежом. Я не хочу портить ей день. Я даже не знаю, настоящий у нее день или нет. Я даже не знаю, настоящий ли день у меня. Я говорю:

– Можешь повторить, что именно Брюс сказал, чтобы я убедилась, что помню все правильно?

– Он сказал: «Ты всегда можешь приехать жить ко мне. Где бы я ни был». А еще он плакал, – говорит она.

– Я помню, что он плакал, – говорю я. – Но не знаю почему.

– А я знаю, – говорит десятилетняя Сара.

Люди в автобусе думают, что мы с десятилетней Сарой сестры. Они улыбаются, как будто я везу ее на какое-нибудь развивающее мероприятие. Они нами довольны. Они не думают, что мы прогуливаем школу. Они не рассматривают других вариантов. В основном они думают о себе.

Я выхожу из автобуса у художественного музея. Десятилетняя Сара идет за мной.

Мехико – Возраст Десять Лет – Наша Семейная Поездка в Мехико

«Олл-инклюзив». Для десятилетки в этих словах нет особого смысла. Вот что понимает десятилетка: это не похоже на пляж в Нью-Джерси. Вода здесь была другого цвета – очень разного, но в данном конкретном случае – бирюзового. В воде плавали разноцветные рыбки, а не розовые аппликаторы от тампонов и сигаретные окурки. Мама с папой разрешали мне есть сколько угодно чипсов тортилья, даже на завтрак. Всю неделю я питалась в основном кукурузными треугольничками. Мама с папой целыми днями пили фруктовые коктейли и в целом были в хорошем настроении.

Маме было легко оставаться в хорошем настроении в олл-инклюзиве в Мехико. Она медсестра ночной смены. Вахты по двенадцать часов в приемном отделе скорой, от семи до семи. Единственное, что ее немножко раздражало, это солнце, потому что она считала себя почетной вампиршей. У нее много потрясающих рассказов про вампирскую смену. В приемной посреди ночи много чего происходит.

Раньше ее рассказы были смешными. А теперь она не приносит домой ничего оригинального – даже пациентка с засунутой в задний проход банкой виноградного джема звучит банально. Уже проходили. Невозможно себе представить, что люди засовывают себе в задний проход. И что проглатывают. Детали машин. Электронику. Гвозди. Цемент. Что ни назови, кто-то это проглотил или засунул в такое место, откуда достать это могут только врачи.

Папе хорошее настроение обеспечивала пина колада. Он даже не читал ничего на пляже. Просто сидел в своем белом лежаке – одном из сотни таких же, выстроившихся идеально прямой линией параллельно морю. На каждом лежаке – полотенце. Синее полотенце. У каждого четвертого лежака был соломенный зонтик-навес. У некоторых к полену, к которому крепился сам зонтик, были приспособлены круглые столики; у некоторых – нет. Почти все курортники оставались на своих лежаках. Только немногие заходили в воду – так что папа не особо выделялся на их фоне. Он просто играл свою роль в стерильной, геометричной пьеске на пляже, которую называл «Наша Семейная Поездка в Мехико».

Брюс представлял собой коктейль эмоций. Каждый день разных. Мама с папой в целом его игнорировали. Ему дали собственный ключ от номера. Если Брюс хотел сидеть в комнате, мама с папой разрешали. Если он хотел поздно вечером сходить прогуляться вдоль пляжа, они только говорили: «Будь осторожен». Брюсу было девятнадцать. Он мог сам о себе позаботиться.

Я много плавала, покрытая миллиметрами водостойкого крема от солнца. Мама с папой сидели под соломенным зонтиком и увеличивали размер чаевых для официанта из бара каждый раз, когда он к ним возвращался, так что он возвращался часто. Мне разрешали заходить в воду только по грудь, но это было не страшно, потому что я могла лечь на спину и покачиваться на волнах. Я много покачивалась.

Помню, как я покачивалась, закрыв глаза от палящего мексиканского солнца, и разговаривала с морским богом. Мне было десять. У меня не было имени для морского бога. Он был просто – морской бог. Я помню, как просила морского бога помочь мне лучше рисовать. Помню, как обещала, что если он позволит мне лучше рисовать, то я по-настоящему оставлю свой след в мире. Что буду знаменитой. Как Пикассо или Рембрандт. Я тогда не знала никаких художников-женщин, потому что в школе проходят только художников-мужчин. Если бы знала, то, может, надеялась бы стать Джорджией О'Кифф или Александрой Экстер.

Я заметила рыбок только на второй день. Первая стайка окружила меня, и, пока я стояла как можно неподвижнее – насколько возможно в спокойных волнах, – они подплывали ко мне ближе, касаясь рук, и я говорила: «Привет, рыбки!» – и представляла, что они говорят мне в ответ: «Привет, Сара!», только рыбы не разговаривают, так что вряд ли так оно и было; но я хотела, чтобы они говорили: «Привет», и решила, что это они и говорят. Я была единственным человеком в воде. Это были мои рыбки.

За неделю я увидела еще двадцать стаек рыб. Иногда та же семья, что и в первый раз, – похожие на белых ангелов. Потом маленькие голубые рыбки, потом кругленькие желтые. Рядом со скалистым причалом жили серые, более крупные рыбы. При виде новых рыб я каждый раз делала то же самое. Говорила: «Привет, рыбки!» – и представляла, что они отвечают: «Привет, Сара!» Мама с папой все пьянели, но это было не страшно, потому что пустые бокалы не накапливались. Они словно каждый раз пили из того же, первого, идеального бокала.

На ужин мы чаще всего ходили в ресторан при отеле со шведским столом. Пару раз мама с папой ходили в другой курортный ресторан, но мы с Брюсом каждый вечер в Мехико ели за шведским столом. Когда мы ели все вместе, мама, папа и я ели мексиканскую еду, а вот Брюс брал себе пасту и салат «Цезарь». Всю неделю Брюс питался исключительно ими.

Каждый вечер я рассказывала им, что видела сегодня в воде, и все очень радовались, что я хорошо провожу время. Папа сказал, что, когда мы вернемся домой, он поможет мне найти, что это за рыбы и как называются. На второй вечер мама сказала, что ужасно гордится тем, какая я самостоятельная и хожу купаться одна. «Мы много лет не ездили в настоящий отпуск – ждали, пока ты подрастешь и сможешь сама за собой присматривать», – сказала она.

Это был комплимент, и я его так и восприняла, но Брюс на это цыкнул и покачал головой. Дальше было только хуже.

В последний вечер, после того как я рассказала им, как здороваюсь со своими друзьями-рыбками, а они здороваются со мной, Брюс сказал:

– Они не твои друзья. Их видят все, кто тут отдыхает.

Мама с папой сказали Брюсу заткнуться.

– Да, заткнись, Брюс, – сказала я.

Брюс сказал:

– Рыбам не нравятся люди, Сара. Даже такие, как ты.

– А я считаю, я им нравлюсь, – сказала я.

– Ты бредишь, – сказал он.

– Ей десять, – сказала мама. – Неужели так сложно притвориться, что тебе весело?

– Зачем притворяться? Разве мы и так недостаточно притворяемся?

На этом моменте папино пина-коладное хорошее настроение закончилось. Последний ужин в Мехико.

– Господи Иисусе, Брюс. Мы тебя сюда привезли. Мы оплатили всю неделю. Что ты нам отдых портишь?

Брюс встал из-за стола и ушел в номер.

Я съела свой последний мексиканский десерт – торт «Три молока», такой вкусный, что я расплакалась, пока его ела. Папе не удалось выпить достаточно, чтобы восстановить свое хорошее настроение. Мама сказала, что замечательно отдохнула, и поблагодарила за это папу раз десять. Они держались за руки прямо на столе.

В этот вечер Брюс и сказал мне то, что сказал.

Он сказал:

– Ты всегда можешь приехать жить ко мне. Где бы я ни был.

Художественный музей

Десятилетняя Сара была здесь уже пять раз. Я помню, что она обожала рыцарские доспехи и большую картину Пикассо «Три музыканта». Десятилетняя Сара хотела стать художником. Мама с папой ее поощряли. Сейчас шестнадцатилетняя Сара не в состоянии понять, зачем они поощряли невозможное.

Я спрашиваю:

– Хочешь туда?

Она закатывает глаза, как будто я задала идиотский вопрос, и, не говоря мне ни слова, поднимается по знаменитым ступеням Рокки. Сзади я вижу в ней себя. Худенькие, как спички, ноги. Полное отсутствие бедер, из-за которого мне не купить подходящих по размеру джинсов. Поднявшись на вершину лестницы, она останавливается подождать меня. Затем говорит:

– Однажды мы тоже будем в этом музее. Однажды мы станем знаменитыми.

Мне хочется сказать ей, чтобы перестала говорить «мы». Хочется сказать ей, что в настоящее время мы даже грушу не можем нарисовать, даже нашу собственную, сука, руку.

Мы подходим к стойке, и, хотя я все еще не отмела версию галлюцинации, я знаю, что десятилетняя Сара правда здесь, потому что дама за стойкой спрашивает, сколько ей, и, когда десятилетняя Сара отвечает, что десять, дает ей браслетик бесплатно. Мне приходится заплатить четырнадцать баксов за то, что мне шестнадцать.

По дороге к Пикассо мы молчим. Мы обе знаем, где он. Папа говорит, что искусство – это умение остановиться и найти в себе тишину. Так я и делаю. Десятилетняя Сара тоже так делает, как дрессированная собачка, но я вижу, как ее маленькие ручки тянутся потрогать картину. Я вижу, как она оглядывается в поисках охранника. Я помню, как была ей и думала: «Всего разочек», как будто прикосновение к вещи, которой касался Пикассо, даст мне талант стать им. Вечно какая-нибудь хитрая схема – просить о помощи морского бога, прикоснуться к Пикассо… Жажда гениальности, такая же, как жажда денег, заставляющая взрослых покупать лотерейные билеты.

Десятилетняя Сара говорит:

– У Пикассо были оригинальные идеи.

– Допустим, – говорю я.

– Не допустим, – возражает она. – Это – оригинально. Никто до него так не делал.

– Ну да, наверное.

Мы бродим по залу, разглядывая похожие картины. Брак, Гри, все современники Пикассо. В них я вижу один и тот же стиль. Одно движение. Пикассо не был единственным кубистом. (В принципе нет такого понятия, как «единственный – ист».)

– Ну кто-то же должен был стать первым кубистом, так? – спрашивает она.

– Кто-то был. Да. Но, может, это был не Пикассо.

Десятилетняя Сара пожимает плечами:

– Ты адская зануда.

– Я реалистка.

Она снова пожимает плечами и скрещивает руки на груди.

– Сама подумай. Можем мы с уверенностью сказать, что Пикассо не заметил эту картину под кистью какого-нибудь уличного художника, проходя по дороге? Откуда мы знаем, что он это все изобрел, не полагаясь на идеи других людей? Не знаем. Мы вообще ничего не знаем.

– Я мало знаю об истории искусств, – замечает десятилетняя Сара.

– Никогда ничего не происходит, – говорю я.

– Ты и правда зануда.

– Реалистка. – Я отказываюсь объяснять ей, что даже книгам по истории все равно доверять нельзя, потому что книги по истории писали люди, которые хотели выглядеть знатоками.

Мы оставляем кубистов позади. Десятилетняя Сара не идет рядом и не обсуждает картины. Она скрестила руки на груди, как будто я ей осточертела. Она напоминает мне двадцатитрехлетнюю Сару. Такая же отстраненная – как будто она лучше меня. В конце длинного коридора – того, который ведет к современной живописи, – висит Лихтенштейн. Я раньше не видела его вживую, наверное, он тут временно. Если честно, мне не кажется, что репродукции старых комиксов так уж оригинальны, но в этой что-то есть. Может, выражение лица девушки. Десятилетняя Сара останавливается перед картиной и щурится на точки. Она делает три больших шага назад – нарочито, как все маленькие дети, – и снова щурится. Я подхожу справа и читаю описание.

Рой Лихтенштейн, американец, родился в 1923 г. «Спящая девушка», 1964, масло и магна на холсте.

Десятилетняя Сара стоит напротив холста, руки свободно висят по бокам. В отличие от зала кубистов, где она скрещивала руки, Лихтенштейна она пропускает внутрь себя. Она чувствует эту спящую девушку. Я встаю рядом, в такую же позу. Ноги на ширине плеч, руки по бокам, дыхание ровное, как будто я занимаюсь чем-то типа музейного тай-чи. Я тоже пытаюсь пропустить спящую девушку внутрь. Я смотрю на ее нахмуренные во сне брови и чувствую, как ей больно во сне. Чувствую, как что-то в ее жизни остается незавершенным. Чувствую, что она несчастна.

С минуту я молча смотрю на нее и вижу, что десятилетняя Сара плачет. Это мамина музейная привычка. Каждый раз, когда мы следовали папиному завету – остановиться и найти в себе тишину, – мама находила какую-нибудь одну картину, которая вызывала в ней тихие слезы. Это был священный ритуал. Слезы беззвучно сбегали по ее щекам, пока она смотрела на картину, а потом мы шли дальше, смотрели на другие картины. Папа никогда не плакал, но, мне кажется, ему хотелось.

Я перевожу взгляд обратно на спящую девушку. Я вижу красоту точек, простоту цвета, и мне хочется плакать, но я будто вся онемела. Десятилетняя Сара делает шаг вперед, оказываясь почти нос к носу с девушкой Лихтенштейна, и к нам направляется охранник. Я оставляю свои попытки расплакаться, поднимаю голову и улыбаюсь. Мы одновременно говорим десятилетней Саре отойти от картины. Она отходит.

– Сорок пять миллионов долларов, – говорит охранник.

– За это? – уточняет десятилетняя Сара.

– Ага.

– Это же просто точки, – отвечает она. Я молчу.

– Точки Лихтенштейна, – говорит охранник. – Сорок пять миллионов долларов.

Я недолго думаю об этом. Сорок пять миллионов. Это как в лотерею выиграть.

Десятилетняя Сара вытирает кулачками слезы и качает головой:

– Даже я могу нарисовать кучу точек.

Охранник говорит:

– Ты не первая, кто это говорил, можешь быть уверена.

Я не знаю точно, что она имела в виду, но рада, что она это сказала. И правда ведь – точки. А на сорок пять миллионов долларов можно накормить многих людей или создать приют для женщин или для сирот. А в чем толк от покупки скопления точек?

Я хочу зайти в зал Твомбли, но десятилетняя Сара говорит, что ненавидит его. «Там одни каракули», – говорит она. Я пытаюсь было возразить, но знаю, куда она направляется, и следую за ней. Мы идем к коллекции доспехов. В Художественном музее Филадельфии самые крутые доспехи. Тут не нужно думать об оригинальности. Доспехи – это не про оригинальность. Даже у некоторых животных есть доспехи – они с ними рождаются.

Десятилетняя Сара довольна. Никаких скрещенных рук, слез, слов про то, какая я зануда. Сейчас мы возле саксонских доспехов под названием «Броня для ристалища», со странным шипом на грудном доспехе. Это мои любимые доспехи еще с тех пор, когда я даже не доросла до того, чтобы стать десятилетней Сарой. Сначала я ничего про них не поняла. Потом, когда мы вернулись домой, я зашла в интернет узнать, что такое ристалище. Оказалось, что это площадь для конной схватки на турнире – эти доспехи были для турниров, – когда двое рыцарей скакали друг другу навстречу с копьями наперевес, пытаясь сбить противника с лошади. Шип на доспехе был для того, чтобы лучше удержать щит на уязвимой стороне рыцаря. Мы останавливаемся и несколько минут смотрим на доспехи. Я читаю описание, как читала уже сто раз до этого. География: сделано в Саксонии, Германия, Европа. Дата: около 1575. Материал: сталь, кожа (реставрировано), текстиль.

Десятилетняя Сара поворачивается ко мне и говорит:

– Ты помнишь ссору в Мехико?

– Наверное.

– Помнишь, что сказал мне Брюс? В ресторане?

– Не очень.

– Он правда до сих пор не вернулся? – спрашивает она.

Сейчас мы разговариваем, глядя на рыцарские доспехи. Я вдруг понимаю, что моя жизнь так примерно и ощущается. «Броня для ристалища».

Жизнь – ристалище. Меня недавно сбили с коня. А я ничего не чувствую.

– Не звонит. Не пишет. – Я не говорю десятилетней Саре, что у меня есть его номер.

– Это я виновата, – говорит она.

– Сомневаюсь. Я не считаю себя виноватой.

– Ты, наверное, просто вытеснила это из памяти. Было жестко.

– А ты у нас психолог-любитель, что ли?

– Мне десять. Я не дура, – говорит она.

Вот что я думаю. Я думаю, что в детстве мы очень умные. Десятилетняя Сара умнее меня, потому что я на шесть лет старше. Двадцатитрехлетняя Сара глупее меня, потому что мне шестнадцать. Где-то кто-то гораздо старше, богаче и глупее всех нас заплатил сорок пять миллионов долларов за скопление точек. Я думаю, что такой ум нельзя измерить тестами. Я думаю, что это как быть экстрасенсом или блаженным. Если бы я могла выбрать, кем быть всю оставшуюся жизнь, то выбрала бы маленького ребенка.

Завтрак

Когда я возвращаюсь домой, мама как раз проснулась и завтракает. Времени четыре часа дня.

– Тебя исключат, – говорит она.

– Ясно, – говорю я. Слово «исключение» шипит и пенится у нее во рту. У меня колотится сердце, я чувствую прилив адреналина. Раньше я такое чувствовала, когда рисовала что-нибудь классное. Когда не могла дождаться следующего штриха, одновременно пребывая в ужасе, что этот штрих может испортить все, что я уже нарисовала.

– Может, что-то произошло? – спрашивает мама. – В школе?

– У нас никогда ничего не происходит.

– Без диплома ты не поступишь в колледж.

– У Пикассо не было диплома.

– Я за него рада, – говорит мама. – Ты не можешь бросить школу в шестнадцать.

Она выглядит усталой. Она всегда выглядит усталой. Для медперсонала на вампирской смене в приемном отделе это не в новинку. Иногда «усталость» – слишком мягкое слово, чтобы описать ее состояние. Обычно это значит, что случилось что-то очень жесткое.

– Тяжелая ночь?

– Авария на автостраде, – говорит она. – Очень страшная.

– Кто-то умер?

– Да.

– Мне очень жаль, – говорю я.

– Никогда не веди машину по-мудацки, Сара. Девяносто процентов аварий происходит из-за того, что кто-то был мудаком.

– Обещаю, что не буду водить машину по-мудацки.

– Хорошо.

Мы живем в центре города. У нас даже нет машины.

Мама поднимается налить себе еще чашку кофе. Я сижу, пытаясь вспомнить десятилетнюю себя, которая наблюдала это четыре-пять дней в неделю. И всегда по выходным. Я пытаюсь придумать причину, по которой мама брала смены по выходным, хотя это были единственные дни, когда я была дома.

– Помнишь, когда мне было десять?

Она размешивает в чашке три кубика сахара:

– Кое-что помню.

– Помнишь Мехико?

Она перестает помешивать кофе. Уставившись на стол, она медлит с ответом на секунду дольше, чем стоило бы.

– Ты в последний день совсем сгорела, – говорит она.

– Забыла про крем, – говорю я.

Она садится обратно за стол:

– Я всегда чувствовала себя виноватой. Надо было убедиться, что ты намазалась.

– Все зажило, – отвечаю я. Я думаю о своей толстокожести.

– И все же.

– Мы тогда потеряли Брюса, – говорю я.

– Мы не теряли Брюса.

– В смысле, тогда он от нас ушел. После поездки.

– Неужели? – спрашивает она. Я еле сдерживаюсь, чтобы не сказать ей перестать строить из себя дуру. Как мать может забыть последний раз, когда видела своего сына? Может, он – ампутированная конечность, призрак которой все еще болит. Но ведь люди не забывают день, когда потеряли конечность. – Что ты вдруг так внезапно вспомнила о Брюсе?

– Не знаю, – говорю я. Я тоже отлично строю из себя дуру.

– С ним все в порядке, – говорит мама. Она отхлебывает глоток кофе и ставит чашку на стол чуть резче, чем требуется.

– Он не звонит.

– Ему не обязательно. Он взрослый человек.

– Но он все равно мой брат, – говорю я. – Он даже на мой день рождения не звонит.

– Тут мы ничего поделать не можем, – говорит она и делает финт ресницами, чтобы они захлопали снисходительно. Взрослые: обожают хлопать ресницами, но только попроси их что-нибудь тут поделать.

– Я хочу ему позвонить.

– Удачи с поиском его номера, – говорит она.

– Ты вроде злишься, – говорю я.

Мама вздыхает:

– Я не хочу, чтобы меня разбудило очередное сообщение из школы. Я не хочу, чтобы тебя исключили. Осталось всего три с половиной недели.

Она говорит о школе. Я говорю о более важных вещах. О потерянных братьях, которые болят даже спустя шесть лет.

– Прости.

– Разве ты не можешь вернуться в школу и сдать долги? – спрашивает она.

– Не могу.

– Тебе шестнадцать, – говорит она. – Все шло так хорошо. Что-то произошло, а ты мне не рассказываешь.

– Никогда ничего не происходит.

На этом месте я вдруг осознаю, сколько я вру. Настоящие художники так много не врут.

Хелен не брешет

Самая частая причина ампутации не травма (от взрывов на войне или аварий), что бы вам ни рассказывали в кино и во всей прочей хрени. Диабет, или заболевания периферических артерий – всякий мрак с сосудами, – вот что приводит на стол патологоанатома ноги в мешках для медицинских отходов. С бирочкой. Мы в скорой помощи не занимаемся распилом костей, но я видела достаточно искореженных, покрытых язвами ног, чтобы понять, что произойдет, когда мы отправим бедную старую бабушку, которая не может позволить себе инсулин, наверх на консультацию хирурга. Их обычно привозят из домов престарелых на три недели позже, чем надо было, потому что отношение количества пациентов к количеству медсестер там просто ужасающее. Иногда 30:1. Я принимаю их немытыми, в двух подгузниках, с пролежнями, проникающими до самых костей. Когда мне было тридцать, я написала в своем завещании, что ни в коем случае не хочу попасть в дом престарелых. У меня двое детей. Уж один из них обо мне позаботится, думала я. Только теперь осталась одна Сара.

Мы назвали Сару в честь бабушки ее отца. Бабушка Чета была чудесной женщиной и всегда хорошо ко мне относилась, а это больше, чем я могу сказать о его матери.

Бабушке Саре было девяносто семь, когда она умерла. Все конечности при себе, и никакого дома для престарелых, потому что она до самого конца была яснее стеклышка – жила в своем маленьком кирпичном особнячке в Старом городе, с соседями, которые за ней приглядывали. Она пережила своих двух детей, мужа и практически всех знакомых. Кроме нас.

Когда она умирала, я была рядом. Чет не смог отпроситься пораньше с работы.

– Где Чет? – спросила она.

– Едет. Он несколько минут назад вышел из офиса.

– Вечно мальчишка опаздывает, – прошептала она.

– Он так и не научился вставать вовремя, – сказала я, и мы с ней засмеялись, медленно, как смеются пожилые женщины с юга США в фильмах. Но я знала, что она умирает. Я тысячу раз видела, как умирают люди. Она тоже знала.

Она закашлялась:

– Я думала, вы с ним расходитесь.

– Где вы такое слышали? – спросила я.

– Там же, где услышала, что вы уже год не спите в одной постели, – сказала она.

– Мы в разные смены работаем, – сказала я.

У нее захрипело в груди.

– Не в твоем стиле вешать лапшу на уши умирающей женщине, Хелен.

Мне не хотелось разговаривать на эту тему. Она умирала.

– Давайте не будем о печальном.

Мы с минуту сидели в тишине. Ей было не больно. Мне кажется, это справедливо. После девяносто семи лет на этой планете было бы справедливо умереть безболезненно. Я держала ее за руку, потому что знала – конец близко. В ее дыхании слышался предсмертный хрип. Глаза были закрыты, на губах играла легкая улыбка, потому что бабушке Саре всегда было суждено умереть с улыбкой.

Она открыла глаза и прошептала:

– Не умирай несчастной.

Я наклонилась и сказала ей на ухо:

– Не буду.

– Ты можешь умереть завтра.

– Я знаю.

– Чет тебе никогда и в подметки не годился. – Она сделала два коротких, напряженных вздоха. – Этот мальчишка просто не способен ни во что вкладываться.

И она умерла.

Она не знала, что я беременна. Я не хотела говорить ей, что беременна, потому что тогда разговор стал бы еще мрачнее.

Чет приехал десять минут спустя, и медсестры дали нам задержаться в палате, чтобы он мог выдавить из себя пару слезинок и скорчить грустную мину. Главной медсестрой в ту смену была Джули, полная лохушка. Она зашла сочувственно погладить Чета по спине. Я закатила глаза и отошла в туалет.

Предавалась ли я мечтаниям, что медсестра Джули и Чет прямо в эту же секунду занимаются горячим сексом прямо на трупе бабушки Сары? Да, предавалась. В те дни я мечтала, чтобы он в кого-нибудь влюбился – в одну из молоденьких сотрудниц, в случайных официанток в барах, в мою соседку, в мужика, мне было плевать – лишь бы он убрался наконец нахрен из моего дома.

Но я ждала Сару. И у нас был Брюс.

Мы согласились остаться вместе ради детей.

Зануда

Мне просто нужно понять, почему Брюс такое сказал. Ты всегда можешь приехать жить ко мне. Где бы я ни был.

Мама с папой нормальные родители. Не жестокие, ничего такого. Свозили нас в Мехико. Я помню, что что-то случилось, но не помню что. Знаю, что было страшно. Знаю, что папа кричал, что Брюс кричал, что мама кричала. Знаю, что я плакала. Знаю, что раздвижные двери балкона не звуконепроницаемые.

Но я не знаю, почему Брюс такое сказал. Не знаю, почему надо было заходить так далеко – до Орегона и до Ты всегда можешь приехать жить ко мне. Где бы я ни был.

Это было не так уж и давно. Я должна помнить. Только не так все просто. Я сама себе вру, но не знаю почему. На каминной полке керамическая сова. Я слепила ее в первом классе, и это моя любимая работа, хотя с тех пор у меня появилось много гораздо более совершенных работ. Папа не переставал хвалить меня за сову, когда я принесла ее домой. Тогда все и началось – разговоры про мой талант, мои перспективы, и папино стремление несколько раз в год ходить в художественный музей. Он говорил, что ему нравится искусство, но на самом деле он просто изучил его, как изучает износ и порчу строений. Он изучил язык искусства, но рисовать может только кружочки и палочки.

Я смотрю на сову и гадаю, какая ее часть – вранье. Я спрашиваю: «Эй, сова, ты тоже врешь?» Сова не может ответить, но если бы могла, то, уверена, сказала бы: «У-ху». Так говорят совы. Объяснений не требуется. Но слова Брюса требуют объяснения.

Я говорю, что иду гулять, и мама говорит мне быть осторожной. Я поднимаюсь к площади Риттенхауз навестить большую статую лягушки, а потому сажусь на парковую скамейку, слушая разговоры прохожих.

Ни одной оригинальной фразы.

Хотела бы я еще раз поговорить с двадцатитрехлетней Сарой. Десятилетняя Сара не понимает моих сложностей. Она еще до них не дошла. Она еще не дошла до места, где мое настоящее не значит ничего, где все говорят только о моем будущем.

Двадцатитрехлетняя Сара садится рядом со мной. На ней пара туфель, очень неудобных на вид. Меня под пушкой не заставишь надеть такие туфли.

– Как дела? – спрашивает она.

– Не знаю. Вроде нормально.

– Как школа?

– Все прогуливаю.

– Беда.

– Не особо. Школа не то место, где может родиться шедевр, знаешь?

– Не все могут стать знаменитыми, – говорит она.

– Проблема вообще не в этом, – говорю я.

– У тебя просто переходный период, – говорит она.

– Никакой у меня не период, – говорю я.

– Как скажешь, Зонтик, – говорит она. С усмешкой.

Когда я вижу, что она как будто собирается встать и уйти, я спрашиваю:

– Почему ты такая язва?

– Потому что ты зануда, – отвечает она.

Я уже третий раз за день это слышу. Может, я и в самом деле зануда.

– Я хочу у тебя кое-что спросить, – говорю я.

– Позвони Брюсу, – бросает она, а потом встает и уходит на север в своих идиотских туфлях, не оглядываясь.

Я сижу там еще минут десять. Думаю о том, что я зануда. Думаю о том, что я не зануда, но что-то тут происходит, хотя я не знаю что. Думаю, не позвонить ли Брюсу, но даже не достаю телефон из кармана. Вместо этого я слежу за бездомным, который рисует на асфальте у фонтана на площади Риттенхауз. Я не поднимаюсь посмотреть, что он рисует, и даже не пытаюсь пересесть на скамейку поближе, просто смотрю на него через весь парк.

Был ли он когда-нибудь в Мехико? Разговаривал с собой двадцатитрехлетним? Есть у него брат, который больше не звонит?

Двадцатитрехлетняя Сара язвит, потому что она не воспринимает меня серьезно. Я шестнадцатилетняя девочка. Глупая и истеричная. Ни один человек в мире не воспринимает меня серьезно. Но в глубине души я знаю: что-то не так. Настолько, что кому-то нужно отнестись к этому серьезно. Может, начало должна положить я. Может, я первая должна отнестись к этому серьезно.

Снежинка

Бездомный художник спит в дверной нише дома с заколоченными окнами в четырех кварталах от моего. Я впервые увидела его еще до того, как стала десятилетней Сарой. Он никогда не просит денег. Большинство бездомных в городе сидят на перевернутых коробках от молока и говорят что-то типа «Четвертак не пожалеете?». У некоторых есть таблички. «БЕЗДОМНЫЙ ВЕТЕРАН», «ПОМОГИТЕ ЧЕМ МОЖЕТЕ». «ПОМОГИ БОЖЕ», «НУЖНА ЕДА», «ВЫРУЧИТЕ БРАТА».

Некоторые под кайфом или пьяные. Есть белые и есть черные, есть мужчины и есть женщины, есть иностранцы с акцентами. Этот – который спит в дверной нише дома с заколоченными окнами в четырех кварталах от моего – белый, с клочковатой бородой и, скорее всего, сумасшедший.

Он мастерит шапочки из фольги. Мне кажется ироничным, что он показался в этот момент. Я пытаюсь не думать о головных уборах со времени фиаско в художественном кружке. Так вот, у него каждый раз новая шапочка. Сейчас он рисует на асфальте у фонтана, и даже коп на мотоцикле, который иногда тут тусуется, не просит его уйти. Художник чиркает, тушует, и все так ритмично, как будто у него в голове играет музыка. Время от времени он что-нибудь выкрикивает: Атас! Нахрен! Что это вообще за хрень, сынок? Ты дерьмо без палочки! Он ни к кому не обращается. Это как будто слова песни к его музыке. Музыке в голове. Иногда он выпрямляется и вскидывает руки в воздух, как будто только что забил гол. Иногда он с силой прыгает на кусок мела и вдавливает его в асфальт. Подпрыгивает вверх-вниз, подтягивая колени прямо к груди. У него искусство – это истерика.

Он приемлемая диковинка нашего района. Ходячая фреска. Граффити, которое никто не соскребает. Один из тех котов, которых подкармливаешь, но не трогаешь. Он всегда одет в несколько слоев, даже летом. Он носит мешки поверх ботинок. Наверное, от дождя помогает.

У него всегда есть художественные принадлежности. Филадельфия – город искусств. Студенты оставляют ему принадлежности, пока он спит. Добрые феи художественных принадлежностей.

Он рисует везде, всегда, весь день. Фанерные доски на окнах здания, где он спит в дверной нише, всегда меняются. Каждый день он что-то на них рисует, понемножку. Тротуар перед его спальным местом всегда разноцветный. Если ему не удается найти подходящий цвет, он роется в мусорках, чтобы подобрать то, что даст ему нужный оттенок. Куриные кости, засохшая пицца, резинка с подошвы. Иногда он жжет деревяшки и делает как бы уголь.

Он не пишет слов. Редко рисует что-то, что люди могут распознать. Только абстракцию. Иногда, когда он рисует на асфальте и тушует пальцами, то оставляет за собой кровь.

У него есть миссия. Настоящая миссия.

Я хочу миссию.

Не чью-то чужую. Я хочу свою миссию. Что-то, что придумаю сама. Что-то, что мне хочется делать. Что-то, от чего мне захочется подпрыгивать, вверх-вниз.

Социалка – вот все, о чем я думала последние два года. Старшая школа живет Социалкой. Я создала аккаунт в ту же минуту, что перешла в девятый класс, чтобы быть готовой. Мы с Кармен постили наши проекты и фото, которые снимали, гуляя по городу. Три недели мы с ней были единственными подписчиками друг у друга. Потом мы законтачились с Вивиан-черный-кофе, хотя она вечно писала пассивно-агрессивные комментарии. А Вивиан была знакома с Лесли, чья лучшая подруга – Вики-победительница-выставки, так что мы и с ней законтачились. А потом Вики законтачилась с нами. Постепенно родился художественный кружок.

Пару месяцев назад я увидела в Социалке статью о том, что от Социалки у людей развивается депрессия. Я спросила себя: я в депрессии?

Я не в депрессии.

Я в порядке.

Социалка показывала мне, что я в порядке, каждый раз, когда я туда заходила. Все стенали о своих простудах, оценках, родителях, несварении. Я так устал! Бессонница, бессердечная ты сука! Вивиан и ее подтекст: Сами знаете, кто вы, крысы плебейские! Вики-победительница-выставки: Нет двух одинаковых снежинок. Природа – вот единственная оригинальность.

В Социалке оригинальности не существует. Даже когда речь об оригинальности.

В Социалке идет дождь из брехни.

К тому моменту, как я пошла в старшую школу, я получала дозу адреналина каждый раз, когда что-то постила, а потом стирала пост, пока никто не увидел. Кармен как-то спросила меня: «Слушай, ну чего ты все свои посты стираешь?» Я ответила: «Не знаю». Она сказала: «Ты такую смешную штуку вчера написала!» Даже тогда, когда я еще не знала про дождь из брехни, до раскола в художественном кружке, до груши – даже тогда я не могла определить, смешная была та штука или нет. Даже тогда я знала, что слишком статична, чтобы быть художником, и вообще сомневалась во всей этой афере с Социалкой. Вот что я видела. Аферу. Каждый раз, заходя на сайт, я чувствовала, что меня обманом превращают в снежинку.

Бездомный художник – другое дело.

Он подпрыгивает, вверх-вниз. Он – снежинка.

И люди это чувствуют, потому что его никогда не прогоняют с площади Риттенхауз за рисунки на асфальте. Никто не выгоняет его из ниши, где он спит. О нем заботятся. Ему дают деньги, потому что он никогда их не просит. Ему дают художественные принадлежности, потому что он никогда их не просит.

Он никогда не заходил в Социалку. По нему сразу видно.

Я хочу быть такой же, как он.

Он – Испания. Он – Македония.

Линия горизонта

Этим утром солнечно – я не хочу садиться в автобус и не хочу идти в какое-то определенное место, так что я иду по Пайн-стрит.

Сейчас выходные, поэтому сегодня за прогул не считается, но я проверяла, и мне осталось всего три прогула до исключения. Я не сказала маме с папой, что иду гулять, так что, может, они переживают, а может, и не заметят, что меня нет. Мама отсыпается после ночной смены, и папа будет ходить по дому на цыпочках. Это вообще-то неважно, потому что в таунхаусе по выходным гораздо больше шума, чем на неделе. С одной стороны у нас тихие соседи, которые редко выходят из дома. А с другой стороны – три семьи, у которых примерно девятьсот детей, если считать вместе. Но маму даже это не разбудит.

Весь квартал между 15-й и 16-й улицами занят распродажей студенческого творчества. Не знаю, чему учат этих студентов, но цены там всегда завышенные. Кармен рисует лучше, хоть и слишком часто выбирает сюжетом торнадо.

Я иду по левой стороне, чтобы избежать распродажи творчества, и сворачиваю на 15-ю улицу. Там я вижу бездомного в шапочке из фольги. Он стоит спиной к улице и рисует на пустой, безоконной стене продуктового на углу. Он только начал – пара линий и пара фигур, куском угля из сожженной деревяшки. Я перехожу на другую сторону улицы и нахожу себе подходящий порог, чтобы за ним понаблюдать.

Отсюда он кажется чудищем. Типа Бу Рэдли. Дети от него убегают. Родители показывают на него со словами: «Не подходи к этому дяде». Не представляю, сколько пальто и одеял он напялил себе на спину, но на вид – не меньше десяти. Слоями. На улице почти двадцать градусов, и я не могу понять, почему он не снимет эти пальто. Я видела его в той же одежде в середине августа.

Он добавляет цвета одной фигуре, и на минуту кажется, что это груша. Он добавляет темно-зеленый и светло-желтый и тушует их пальцем. Он орет: «В чем, нахрен, проблема? Не трахай мне мозги! Давай серьезно!» Он некоторое время бежит на месте, глядя на рисунок. Затем сосредотачивается на левой стороне стены, где резкими, толстыми штрихами он рисует что-то вроде линии горизонта. Мисс Смит нам про нее рассказывала. Линия горизонта разделяет предметы на первый план и второй план. Хотя у картины нет никакой узнаваемой формы, как только он проводит эту линию, я понимаю, где тут первый план, а где второй.

Я гляжу на улицу, на машины, проезжающие мимо, на людей, идущих с детьми или покупками, и вижу, как линия горизонта разделяет предметы: на первый план и на второй план.

Десятилетняя Сара – второй план. Я гляжу вперед, и все мои будущие Сары – позади меня. Они еще не на виду.

Линия горизонта – это я.

Когда я поворачиваюсь обратно к стене, мой бездомный уже начал рисовать какой-то размытый натюрморт на первом плане. Во второй раз за пять минут он напоминает мне о груше. Я не смогла нарисовать грушу. Не знаю, почему я сижу и мучаю себя этим зрелищем. Он – художник. Я – Зонтик. У нас нет ничего общего.

Проходящие мимо люди не обращают внимания на то, кто он, что он делает, что он создает. Они на него даже не смотрят.

Я тоже раньше была такой.

Я проходила мимо его дома с раскрашенными фанерными окнами, наверное, раз сто.

– Его зовут Эрл, – говорит десятилетняя Сара.

– Ты не знаешь, как его зовут, – возражаю я.

Она садится на ступеньки возле меня:

– Нет, знаю. Я его спросила прошлым летом в парке, помнишь? Когда он коробку раскрашивал?

Я пытаюсь вспомнить день, когда мне было девять и я спросила бездомного художника, как его зовут, но не могу.

Она говорит:

– Это было в тот день, когда ты купила фруктовый лед и выбрала арбузный, потому что папа всегда говорил, что он хороший, но тебе он не понравился, а папа не разрешил купить новый.

– Это я помню, – говорю я.

Я до сих пор ненавижу арбузный фруктовый лед. Папа и про творчество говорил, что я хороший художник, а теперь творчество ненавидит меня.

– Ну так вот, по дороге домой вы шли через парк, и вот он разрисовывал старую коробку. Ты спросила, как его зовут.

Я качаю головой:

– Эрл, значит?

– Эрл.

– Папа доел за мной тот арбузный фруктовый лед, – говорю я.

– Ага. Помнишь ссору?

– Нет.

– Ты что, курить начала, что ли? Все на свете забываешь. Тебе сколько, шестнадцать?

– Я не курю . – Курить не оригинально. И Кармен курит столько, что на нас обеих хватит.

– Ну так вот, его зовут Эрл, и мама с папой в тот день страшно поругались, – говорит она.

– Из-за того, что он доел за мной арбузный фруктовый лед?

– Откуда мне знать? Они же все время ругаются, – говорит она.

К нам подходит женщина, и мы поднимаем на нее глаза. Она говорит:

– Девочки, может, подвинетесь, чтобы я могла зайти к себе домой?

Это не галлюцинация.

Шарады Хелен

Вчера к нам в приемный отдел привезли беременную девочку-подростка, которую мучали галлюцинации. Она пребывала в полной уверенности, что вот-вот она в таком порядке: родит, умрет, переродится в птицу и нагадит на меня. Так она и сказала. «Когда я перерожусь в птицу, я тебе все мерзкое лицо изгажу».

Она отказалась говорить, какие приняла. (Они всегда отказываются.) Она и близко не подошла к тому, чтобы родить. Или умереть. Или переродиться, чтобы нагадить мне на голову. Она была младше Сары. Ей только-только исполнилось четырнадцать. У нее с собой была мягкая игрушка – пушистая лошадь, которая изначально была белой, а теперь как будто искупалась в грязи. Когда один из санитаров попытался эту игрушку забрать, она стала яростно сопротивляться, а потом пнула его между ног. Пришлось ее удерживать механически. Это всегда подавляет. И когда речь об обычном пьянице или торчке, и когда, как сейчас, речь о беременной девочке. Если бы не беременность и не галлюцинации, мы бы могли дать ей успокоительное, но тут пришлось полагаться на старые добрые смирительные ремни. Правила есть правила. Если бьешь моих сотрудников, будешь сидеть в ремнях, пока не дашь слово, что это не повторится. Если бы эти правила работали и во внешнем мире!

Брюс, когда учился в старшей школе, как-то сказал мне, что если мы с Четом не перестанем ругаться, то Сара вырастет в одну из таких девочек, которые беременеют в тринадцать или подсаживаются на . Я тогда отмахнулась, но идея засела у меня в голове, и я никак не могла перестать думать о моих родителях, и об отце Чета, и о том, что ссоры взрослых для нас были обычным делом.

Не то чтобы Чет когда-то приставлял к моему горлу нож или уходил из семьи, как это сделал его отец.

Но мы испортили жизнь Брюсу. Я не хотела испортить жизнь еще и Саре.

Я объявила перемирие. Чет пожал плечами. Это он умеет лучше всего – пожимать плечами. Даже когда он не пожимает плечами, я вижу, как он это делает. Теперь это для меня как мираж. У него, наверное, самая натренированная трапециевидная мышца во всей Филадельфии. А у меня самый натренированный средний палец, что говорит о многом, учитывая, где мы живем.

Каждый раз, когда он пожимает плечами, я показываю ему средний палец. Игра в шарады длиною в жизнь. Чет всегда в роли человека, не знающего, что делать, а я всегда в роли человека, который показывает средний палец не знающим, что делать.

Я постоянно показываю Чету средний палец, а он и не в курсе. Под столом, через стену, в кармане, за занавеской возле дивана. Я выросла в доме, где материться не разрешалось, и я гадаю: что бы обо мне подумали мои родители сейчас, увидев, как я все время показываю Чету средний палец. Думаю, они бы не стали возражать.

Мои родители удочерили меня в довольно пожилом возрасте. Если честно, то, пожалуй, слишком пожилом, чтобы удочерять младенца, но они меня любили. Они часто ссорились, когда я росла, потому что только вышли на пенсию и им осточертело вечно маячить друг у друга на глазах. Но они не ссорились со зла.

Иногда я думаю о папиных рассказах, о работе над высокими небоскребами в Филадельфии – как он ходил по железным балкам пятидесятиэтажной высоты, спаивал детали, карабкался по строительным лесам – и не могу понять, как я вышла замуж за человека, который весь день сидит в своей кабинке, подписывает документы и заключает сделки. С одной стороны, это не так опасно и приносит больше денег. С другой стороны, приводит к постоянному пожиманию плечами.

Что приводит меня к тому, что я постоянно показываю ему средний палец.

Когда мы еще спали в одной постели, до рождения Сары, я спала, направив одну руку в его сторону, пальцем вверх. Перемирие перемирием, но я не могу жить враньем.

Только вот я живу враньем.

Все сложно.

Предположительно Эрл

Предположительно Эрл оставляет рисунок на стене продуктового неоконченным. Я встаю, и десятилетняя Сара уходит обратно по 15-й улице. Она говорит: «До встречи!» Волосы у нее в заплетенных хвостиках. Это была моя любимая прическа. Может, моя миссия – вернуть в моду заплетенные хвостики. Может, мне нужно нарисовать точками поп-арта заплетенные хвостики, и когда-нибудь эта картина продастся за сорок пять миллионов долларов. Не оригинально, но хотя бы – мое.

Предположительно Эрл сует коробку с мелками в подмышку, и ее тут же проглатывают его пальто и одеяла. Он шаркает при ходьбе. Он не такой уж и старый – может, сорок с чем-то. С ним, наверное, что-то не так, раз он так медленно ходит. Я вспоминаю мамины рассказы о ногах, покрытых язвами, и мне хочется помочь ему что-нибудь понести, но тут он вдруг кричит: «Я не обязан тебя слушаться!», так что я просто иду в паре метров позади него, оставаясь в его тени.

Учитывая, что скорость задает Предположительно Эрл, у меня должно уйти около получаса на то, чтобы завернуть за угол и пройти один квартал Спрус-стрит. И куда он дальше направится? Не голодный ли он? А то я голодная.

На то, чтобы прошаркать мимо пиццерии, уходит целая минута. По ощущениям – час. У меня урчит в животе. Мне хочется спросить, почему он оставил рисунок неоконченным. Я представляю, что спрашиваю его, и решаю, что он ответит: Потому что мне так захотелось. Потому что я делаю что хочу. Потому что не твое дело, девочка, иди домой к родителям. Конечно, я ничего не спрашиваю, а он ничего этого не говорит. Он только шаркает и время от времени останавливается поправить шапочку из фольги или коробку с художественными принадлежностями.

В окно пиццерии я вижу посетителей, которые едят за столиками, и представляю, как однажды зайду туда с Предположительно Эрлом. Девочка среднего класса угощает бездомного пиццей = ни капли оригинальности. Я решаю, что он откажется, если я его приглашу. Я уже вижу завирусившийся видосик на Социалке. Она хотела купить ему кусок пиццы, но его ответ заставит вас расплакаться.

Я решаю, что он наверняка знает, что я увязалась следом, но ему вроде бы все равно, так что я иду за ним до самой 17-й улицы, где он начинает идти на юг. За Южной улицей 17-я становится небезопасной. Увидев, что он направляется туда, я сворачиваю на Ломбардную улицу, по направлению к дому. Мысленно я прощаюсь с ним и решаю, что он отвечает: «До свидания, Сара». Решаю, что он добавляет: «Увидимся завтра». Как рыбки в Мехико. Раз – и мы друзья. Есть с кем поговорить. Но, конечно, на самом деле это не так.

Я думаю о десятилетней Саре и ее прощальных словах о моих родителях на ступеньках. Они же все время ругаются.

Я пытаюсь вспомнить моменты, когда они ругались. Они спорят иногда по мелочам, как про то, кто должен был позвонить директору, но я не помню серьезных ссор. Мне шестнадцать, и у меня что-то вроде амнезии о родительских ссорах. Брюс сказал в Мехико: Ты всегда можешь приехать жить ко мне. Где бы я ни был. А теперь десятилетняя Сара говорит, что они все время ругались.

Не может быть, что они врут.

Может, я просто притворяюсь, как с рыбками в Мехико или сегодня с Предположительно Эрлом. Может, я притворяюсь, что мои родители говорят друг другу: «Я тебя люблю», встречаясь между сменами. Может, я притворяюсь, что у меня нормальная семья, зная, что брат, сбежавший из дома, – это ненормально. Может, я всю жизнь живу внутри воображаемой картины. Не могу определить, что я по поводу этого всего чувствую. Но знаю, что мне неуютно. Постоянно.

Стоя в разных случайных местах

Я наблюдаю за мамой и папой в течение двух часов, которые они проводят вместе. Я наблюдаю за ними, стоя в разных случайных местах, – это моя фишка. Я стою за кухонной дверью, пока они обсуждают ужин.

– Сделаю феттучини «Альфредо», – говорит мама.

– Только с чесночным хлебом, – говорит папа.

– Ты его и приготовь, – говорит она.

– Ладно, – говорит он.

Затем тишина, пока мама не подключает к телефону наушники и не включает себе тяжелый металл. Я за комнату слышу грохот басов Ларса Ульриха. И если вы думаете, что медсестры приемной скорой помощи / травматологии, которые слушают «Металлику», – это оригинально, то вы ошибаетесь. Многие ее коллеги тоже обожают металл. Мама говорит, что металл дает им чувствовать себя дома, когда они находятся вдали от хаоса аварий, хамящих пьяниц и инсультов.

Папа ненавидит металл. Он готовит чесночный хлеб. Я слышу, как открывается дверь духовки. Слышу, как закрывается дверь духовки. Слышу, как он заводит таймер. Он говорит: «Двадцать минут, и готово».

Мама не говорит ничего, потому что не слышит его сквозь наушники. Если слышит, то, наверное, просто кивает. Я их не вижу. Только слышу.

Я поднимаюсь в коридор на втором этаже и слушаю, как папа говорит по телефону в своей комнате. У него своя комната. У мамы своя. Я никогда не думала, что в этом есть что-то необычное.

Я мало что слышу. Я слышу, как папа дважды говорит: «Прости». Слышу, как он говорит: «До свидания». Услышав, как поворачивается ручка двери, я не двигаюсь с места. Мне все равно, что он меня увидит. Я поздравляю себя с тем, что оригинальнее большинства подслушивающих.

– А. Я тебя и не заметил, – говорит он.

– Я тоже, – говорю я.

Мне хочется спросить, перед кем он извинялся, но я молчу.

Спустя пятнадцать минут я кручу черный перец из мельницы на дымящуюся тарелку «Альфредо» и грызу кусок чесночного хлеба. Я жду, что они будут разговаривать за ужином, но не дожидаюсь. В перерывах между едой они говорят только со мной.

– Где ты сегодня была? – спрашивает папа.

– Просто гуляла по городу, – отвечаю я.

– Надо было сказать нам, куда идешь, – говорит он.

– У меня телефон был с собой. Могли позвонить, – говорю я.

Папа кивает и пожимает плечами.

Мама на секунду убирает руку под стол, и я было думаю, что она вытирает ее о салфетку, но ее салфетка лежит на столе возле тарелки.

– Я видела на твоем комоде билет в музей, – говорит мама. – Ты прогуливаешь школу, чтобы смотреть на живопись?

– Ты заходила ко мне в комнату?

– Доставка чистого белья. Мы не можем позволить себе дронов, – поясняет она. – Пока что.

– Что ты будешь делать со школой? – спрашивает папа.

– Буду исключаться, – говорю я.

– Отличный жизненный план, – говорит он.

Я пожимаю плечами и киваю.

Мама с секунду смотрит на меня, потом делает глубокий вдох. Но прежде чем она может что-то сказать, заговариваю я:

– Думаю, я просто отчислюсь на этой неделе, если не возражаете.

– Я возражаю, – говорит папа.

Мама жует свой чесночный хлеб.

– Без диплома ты не поступишь в колледж, – говорит папа.

Мама говорит:

– У Пикассо не было диплома.

Папа пожимает плечами. Мама убирает руку под стол. Я сижу и ем, потому что, что бы они ни говорили, в школу я не пойду.

Я стою в кабинете, пока они убирают со стола.

– Ты разгрузил посудомойку? – спрашивает мама.

– Нет, – говорит папа.

– Чем ты весь день занимался? – спрашивает мама.

Папа молчит. Я представляю, как он пожимает плечами.

Мама выключает воду и говорит:

– Мне нужно собираться на работу.

Проходя через кабинет, мама пятится, держа руки в карманах худи и направив их в папину сторону, пока не замечает меня. Тогда она разворачивается и через гостиную идет нормально, а потом поднимается наверх – принять душ и собраться на работу.

Не думаю, что они любят друг друга. Не думаю, что они друг другу даже нравятся. Не могу решить, что об этом думать, но я вдруг чувствую себя очень одинокой.

С тех пор как я удалила свой профиль в Социалке, у меня не осталось ничего, кроме реальной жизни. Вот это и есть моя реальная жизнь. И вообще, к тому моменту, как я удалила профиль, все мои контакты со мной расконтачились. Вики-победительница-выставки написала бредовый пост о том, что ее оклеветали, и что она невиновна, и что все, кто знает, о чем она, должны заблокировать клеветника.

Я ни на кого не клеветала.

Я просто задала вопросы, которые задал бы любой другой на моем месте.

Вики-победительнице-выставки еще повезло, что я не задавала вопросов по другим темам. А то другие темы были.

Долгая история.

Мехико – День Первый – Вомиторий

На первый день, когда мы приехали в отель и зарегистрировались, нас должны были отвести в номер, но вместо этого работник отеля отвел нас к своему рабочему столу со словами, что должен «провести нас по карте курорта». Мы с мамой хотели пи'сать, но сели в кресла перед столом, потому что нам так сказали. Папа не сводил глаз с наших чемоданов, которые лежали на тележке рядом с двадцатью другими тележками. Лобби было большое и просторное. Мягкие скамейки, вентиляторы на потолке, бар, маленькое пианино, пение экзотических птиц. Рай.

С Брюсом тогда еще все было хорошо. Он очень ждал нашей совместной поездки. Он только закончил первый курс в колледже. Сказал, что ему очень надо было отдохнуть.

Работник за столом, Алехандро, так тараторил, что мы за ним не успевали. Он не говорил ни о карте, ни об отеле. Он говорил о возможности, которая предоставилась нашей семье, взять от этого отпуска по максимуму. Это не таймшер, сказал он, это клуб отдыха. За десять минут его речи мы оказались владельцами лотерейного билета и приглашения встретиться завтра в десять утра для… На самом деле мы были не очень уверены, для чего именно. Но мы наконец-то могли подняться в наш номер и пописать.

Я пустила маму первой, потому что она сказала что-то про свое «тазовое дно». Я понятия не имела, что такое «тазовое дно», – если задуматься, то я до сих пор этого не знаю. Но, мне кажется, это такая штука, которая у тебя заводится с возрастом.

Когда наконец настало время мне пописать, я зашла в ванную и увидела, что там есть биде. Я первый раз в жизни столкнулась с биде и не знала, для чего оно. Я решила, что это специальный туалет для того, чтобы в него тошниться. Биде было чистое. Со шлангом. Без воды на дне, так что бояться всплесков не стоило. И находилось оно рядом с туалетом. Я слышала про «Месть Монтесумы», и мама предупредила нас не пить в Мехико воду из крана. Она взяла с собой все возможные таблетки от тошноты, рвоты и диареи. Я решила, что эта штука рядом с туалетом – вомиторий. Я слышала это слово, но знала про него только то, что по-английски vomit значит «рвота», и не понимала, что оно обозначает. А теперь вот поняла.

Я включила воду в биде, сидя на унитазе и писая, как писали сотни маленьких девочек, которые только что сошли с самолета в Канкуне после того, как на протяжении полета соглашались на каждое предложение стюардесс выпить газировки, и попыталась направить шланг в биде, но перестаралась, и вода полилась прямо на пол, и, хотя я сразу выключила воду, на полу уже разлилась порядочная лужа. Когда я закончила писать, то взяла полотенце для рук и вытерла пол, а потом бросила полотенце под раковину, чтобы все поняли, что оно грязное.

Я не думала, что это станет проблемой.

Я была ребенком и никогда раньше не видела вомитория.

Полчаса спустя, когда мама намазывала меня кремом от солнца, а Брюс уже переоделся в плавки и шлепанцы, папа вышел из ванной, сжимая в руках грязное полотенце.

– Кто им что вытирал? – спросил он.

Брюс сказал, что не знает. Мама сказала, что не она.

Я сказала:

– Я случайно пролила воду на пол и вытерла полотенцем.

– Как ты умудрилась? – потребовал папа.

– Ну… Так.

Он слишком уж рассердился для первого дня в Мехико. Может, он понимал, что нас только что облапошил Алехандро.

Мама сказала:

– Чет, не делай из мухи слона.

Папа сказал:

– Мы тут и часа не провели, а они не могут вести себя как взрослые.

Брюс сказал:

– Я взрослый.

Я сказала:

– Я просто хотела посмотреть на вомиторий.

День первый: окончен. День первый: максимум отпуска, грязное полотенце и вомиторий.

Нарастающее презрение Хелен

Вомиторий не имеет никакого отношения к английскому vomit, то есть «рвота». Если вы бывали на бейсбольном матче, то, скорее всего, побывали и в вомитории. Слово происходит от латинского vomō, что значит «извергаться, изливаться». А бейсбольные фанаты после матча как раз «извергаются» из стадиона через вомиторий, чтобы добраться до парковки.

Какой-то болван в какой-то момент все перепутал, и теперь люди убеждены, что речь о каком-то желудочно-кишечном заболевании, от которого Цезарь блевал в вомиторий. Ирония иронией, но все-таки рвота тут ни при чем.

Ненавижу, когда люди считают, что у них есть твердое знание о предмете, о котором они в жизни не задумывались. Мне приходится с этим сталкиваться каждый вечер в приемном отделе. Все заходят в интернет за медицинским советом и магическим образом превращаются в дипломированных диагностов. Вчера вот парень с несварением был уверен, что у него желчные камни, еще один принял насморк за рак горла, а одна женщина с жаром уверяла, что у нее солитер, то есть ленточный червь. Впрочем, тут она оказалась права. А вы слышали, что по ночам эти черви высовывают головки из вашего ануса? Чистая правда. Если хотите стать медиком, готовьтесь к тому, что в один прекрасный день увидите, как вам приветственно машет солитер.

Не знаю, что Чет видит в своей кабинке за рабочий день, но это не сравнить с тем, что вижу я. А то, что видит Чет, он вымещает на детях. Бедный Чет. Отличное название для его мемуаров. Бедный Чет. Только мемуары у него будут не особо длинные. Он только и делает, что работает, пожимает плечами и ест хот-доги из лавочек по дороге домой, потому что я отказываюсь покупать сосиски. Нитриты. Лучше их избегать. Уж поверьте мне.

Вы, наверное, думаете, что я слишком строга к Чету. Так и есть. Жить тяжело. Жить в браке тяжело. Растить детей тоже тяжело, а если сложить все вместе, то становится еще тяжелее. Чет все еще ведет себя так, будто живет дома с мамочкой. И относится ко мне так же, как относилась она при жизни. Зловредно. Как будто это моя проблема, что он ничего не может сделать как надо.

Я знаю, в чем моя проблема. Моя проблема в том, что Чет не может ничего делать как надо и прибавляет мне работы. Когда дети были маленькие и я работала с семи до семи, Чет говорил, что он «бебиситтерит». Я возвращалась домой в 7:30 утра, и меня встречали немытая посуда с ужина в раковине, бардак в доме и дети, опаздывающие в школу с несделанным домашним заданием. Это даже не бебиситтерство.

Зарубите себе на носу: если планируете жениться и завести детей, найдите человека, который никогда не скажет, что «бебиситтерит» собственных детей. Он станет ждать призов чисто за свое присутствие, и к тому моменту, как дети вырастут и съедут из дома, единственное, что вы будете испытывать по отношению к такому человеку, – это презрение.

Тогда, в Мехико, когда он наорал на Сару за то, что она побаловалась с биде, а потом вытерла за собой, я отвела Брюса и Сару на пляж. Брюс молчал. Я сказала Саре, что горжусь тем, как она все вытерла.

– То, что ты за собой убрала, показывает, какая ты самостоятельная, – сказала я.

Она видела только то, что папа на нее злится.

Водка с клюквенным соком

В воскресенье утром мама возвращается домой со своей смены – с семи до семи – и делает себе ужин-на-завтрак. Коктейль из водки с клюквенным соком, стейк слабой прожарки, запеченную картошку и морковь. Пока она готовит, из наушников у нее льется Rage Against the Machine. Она подпевает каждому слову, и особенно громко тем, которые fuck you.

Папа не встает с постели, хотя не может быть, что его это все не разбудило. Я насыпаю себе миску хлопьев. Мама снимает наушники, выключает музыку и жестом приглашает меня присоединиться к ее ужинозавтраку.

– Хорошая выдалась смена, – говорит она. – До ухода освободила весь приемный покой. Беспрецедентно.

Я хрущу хлопьями.

– Три дня выходных, – говорит она.

– Круто, – говорю я.

Мама похлопывает меня по плечу, и это выбивает меня из обычного утреннего ступора. Она улыбается мне, склонив голову к плечу. Она всегда такая агрессивно-веселая, когда послушает Rage Against the Machine. Она говорит:

– Хочешь, развлечемся как-нибудь?

Меня так и подмывает спросить: «Что это с тобой?» Мама не звала меня развлекаться с моего тринадцатого дня рождения. Но я просто говорю:

– Смотря чем.

– Ты же решила бросить школу в шестнадцать. Значит, у тебя нет никаких важных планов, так?

Я смотрю на нее непонимающим взглядом и прямо слышу, как промокают мои хлопья.

– Ну?

– Так ты не против, что я бросаю школу? – спрашиваю я.

– Я не против ничего, я просто хочу развлечься.

– Это что-то новенькое.

Она смотрит на меня непонимающим взглядом, потом кладет в рот кусочек стейка.

– Значит, не хочешь развлекаться с мамой. Понимаю, понимаю, – говорит она. – Какие у тебя в таком случае планы?

– Мне шестнадцать. Я могу найти работу или что-то такое.

Ее порожденное Rage Against the Machine веселье улетучивается. На лице появляется выражение «озабоченная мать». Она говорит:

– Тебе надо пойти в летнюю школу и получить диплом. Потом поступить в художественный институт. Не порти себе планы.

Я как будто выступила зрительницей на шоу фокусов. Помощница заходит в ящик для пронзания мечами в одном костюме, выходит в другом, целая и невредимая. В руках голубка или кролик или еще кто-нибудь.

– Не знаю, – говорю я. – Я не уверена, что все еще этого хочу.

Снова непонимающий взгляд.

– Но у тебя настоящий талант. В смысле, всамделишный. Ты хочешь его закопать?

– Я просто не могу представить себя художницей. И вообще, что за мечта такая – рисовать? Слишком субъективно и глупо. – На стенах вокруг я вижу бесконечные воображаемые точки Лихтенштейна.

– И когда ты это осознала?

– Где-то за неделю до того, как перестала ходить в школу.

– А, тогда неудивительно.

– Ага.

Мама смешивает себе вторую водку с клюквенным соком. Минут через пятнадцать начнет клевать носом.

– Прости, что запугала тебя этой тирадой, – говорит она. – Я просто хотела бы развлечься немного, пока у нас есть свободная пара дней. Я по этому скучаю.

– Ясно.

– Ты уверена, что больше ничего не случилось? – спрашивает она. – В смысле, в школе? С мальчиком, там, или… Или с девочкой…

– Уверена, – отвечаю я. – Ничего не случилось, ни… с мальчиком, ни с девочкой.

Я не рассказывала ей о выставке. Открытие было в пятницу, она работала. Проект был такой секретный, что я даже не показывала его ни ей, ни папе. План был: отвести их на выставку на следующий день – выставка длилась с вечера пятницы по день воскресенья – и представить им проект, как представляют призовых коров на ярмарках. Я думала, они будут мной гордиться. Но, конечно, к субботе мне было уже нечего представлять. Корова испарилась.

Долгая история.

Я мою тарелку из-под хлопьев и ставлю на сушилку. Мама возвращается к ужину и водке. Она больше не заговаривает о развлечении. Только жует свой кусочек стейка двадцать раз и проглатывает. Знаете, сколько людей попадают в неотложку из-за того, что съели непрожеванный стейк? Вы не представляете, сколько от этого проблем. Я вас предупредила.

Я нахожу Предположительно Эрла в восемь тридцать, он свернулся в комочек в своей нише, спиной к миру. Я сажусь на тротуар спиной к стене, поджав колени к груди, и жду. Спустя час я начинаю думать, что Предположительно Эрл умер. Под слоями пальто и одеял я не вижу, дышит ли он. Он совершенно не шевелится. Интересно, ему снятся сны?

Я не принимала душ перед выходом. У меня на голове банданка и два кое-как заплетенных хвостика, а одета я в старую толстовку и джинсы. Прохожие в основном меня не замечают, но, когда замечают, отводят взгляды. Наверное, думают, что я тоже бездомная. Сначала мне от этой мысли смешно, но потом я задумываюсь над ней серьезно.

Это могу быть я. Я вот-вот брошу школу без особой на то причины, кроме той, что школа – это неоригинально, и, хотя бросать школу тоже не оригинально, но я необычный случай. Хорошие оценки. Художественный кружок. Даже мама говорит, что у меня талант, а мама врать не станет.

Сейчас я чувствую себя глупо за то, что сказала ей за завтраком про работу. Кто будет нанимать шестнадцатилетнюю девочку, которая бросила школу?

Предположительно Эрл шевелится. Переворачивается на спину и кашляет. Кашель влажный, и он сплевывает в угол ниши. Он медленно садится, такое ощущение, что у него где-то болит. Он спит на асфальте. Должно быть, дико неудобно. Он роется в своих пальто и одеялах, выуживает оттуда пакетик «Доритос», открывает его и пригоршнями начинает есть чипсы. Кусочки дорито сыплются ему на огромную бороду и кажутся мне точками Лихтенштейна. Предположительно Эрл знал бы, что делать с этими точками. Я не знаю. Он опирается спиной на заколоченную дверь и протягивает ноги, как маленький, – буквой V. Я смотрю на то, как сидит он и как сижу я. Вытягиваю ноги перед собой, хотя так об меня может споткнуться любой прохожий. Может, в этом и смысл.

Медленно поднявшись на ноги, Предположительно Эрл перешаркивает через Спрус-стрит, бросает пачку от «Доритос» в мусорку и шаркает на восток.

Я иду за ним.

Я иду за ним до самой 12-й улицы, где он сворачивает направо и садится на скамейку автобусной остановки. Не знаю, почему я никогда не думала о том, что Предположительно Эрл ездит на автобусах. Видимо, когда у нас есть собственная постель, мы иногда делаем поспешные умозаключения.

Я проверяю карманы – проездной у меня в кошельке. Еще в кошельке: моя школьная карточка, копия медицинской страховки и, за отделом для банкнот, бумажка с номером Брюса.

Это больше, чем вся собственность Предположительно Эрла. У Предположительно Эрла нет даже адреса. Когда подходит автобус, я захожу в него и сажусь напротив Эрла. Теперь он меня видит, но кажется, что смотрит мимо меня. Я улыбаюсь и говорю: «Здрасьте».

Предположительно Эрл ерзает на своем сиденье и смотрит вправо. Автобус останавливается дважды, но он не сходит, и я тоже. Я решаю, что сегодня куда он – туда и я. Даже если это опасно.

Автобус поворачивает и едет по Ломбардской улице. На Брод-стрит в автобус заходят трое человек, а я смотрю на Предположительно Эрла и пытаюсь понять, как он выглядит, какого цвета у него глаза, кожа под грязью, но он все еще спрятан под кипой пальто, а его капюшон натянут до самого носа. Сегодня он без короны из фольги. Он как будто в своей версии доспехов. Может быть, это его ристалище. Его копье – это восковой мелок или кусок обычного мела. Его противник – все, кто не верит в искусство. Может быть, теперь это и ко мне относится. Не уверена, верю я еще в искусство или нет.

Десятилетняя Сара садится рядом со мной. Она говорит:

– Не думала, что ты встанешь так рано в воскресенье.

– Я бросаю школу, – говорю я.

Она это обдумывает:

– Тогда разве не выходит, что тебе не нужно просыпаться так рано в воскресенье?

– У меня каждый день воскресенье, – говорю я.

– А, – говорит она. – Почему мы бросаем школу?

– Не говори «мы».

– Я считаю, у меня есть право знать, что ты делаешь с моим будущим, – говорит она. – Или, по крайней мере, почему.

– Ты видела двадцатитрехлетнюю Сару?

– А ты? – спрашивает она.

– С нами все нормально будет, – отвечаю я.

– Ты сегодня снова ходишь за Предположительно Эрлом?

Предположительно Эрл наверняка это услышал. Он не обращает внимания. Может, Предположительно Эрл глухой? Кто знает? Я лично не знаю. Все, что я знаю, это кучка идей, которые я сама себе вообразила, – как десятилетняя Сара с рыбками в Мехико. Мы все так делаем. Готова поспорить, тысячи прохожих решили у себя в голове, как Предположительно Эрл до такого докатился, совсем как Сара тогда решала, что ей говорят рыбки.

Предположительно Эрл слезает с автобуса на углу 16-й и Ломбардской. Я следую за ним. Десятилетняя Сара – за мной. Мы проделали большой круг, по сути.

– Мы в квартале от дома, – говорит десятилетняя Сара.

– Я знаю.

– Он отводит нас домой, – говорит она.

– Вижу, – говорю я.

Проходя мимо нашего дома, десятилетняя Сара переходит дорогу и направляется к входной двери.

– Что ты делаешь? – окликаю ее я.

– Мне надо пописать.

– Ты не можешь просто так зайти туда пописать.

– Это мой дом, – говорит она.

– Это… – Я понятия не имею, как закончить фразу. Я разговариваю с призраком или с галлюцинацией. Я не знаю, с чем я разговариваю. Предположительно Эрл ходит медленно; мы его не потеряем, если зайдем пописать.

Так что я тоже перехожу дорогу и захожу в дом первая. На всякий случай.

Неудачник

– Знаешь, кто ты такой? Ты неудачник, Чет. Просто неудачник.

– Значит, ты вышла за неудачника. В этом я виноват?

Десятилетняя Сара закрывает за собой дверь туалета первого этажа. Я слышу, как она писает. Галлюцинации не писают.

– Я всегда был неудачником.

– Так почему бы тебе не попытаться им не быть?

– Ты не даешь мне шанса.

– Господи Иисусе! Значит, теперь я должна давать тебе шансы не быть неудачником? Я только что с двенадцатичасовой смены. Я валюсь с ног. Разбирайся сам.

Десятилетняя Сара выходит из туалета, я захожу. Наш туалет на первом этаже, возле кухни, меньше, чем туалеты в самолетах. Теперь, когда я выросла, я не могу, сидя на унитазе, закрыть дверь. Так что я смотрю, как десятилетняя Сара бродит по кухне.

Она говорит:

– Они тут все поменяли. Симпатично.

– Я уже не понимаю, зачем мы все это делаем! – орет папа наверху. Он говорит что-то еще, в конце – «развод».

Я говорю:

– Ага. Трубу прорвало, и всю кухню пришлось заменять.

Я заканчиваю, сливаю унитаз. Когда я выхожу, то вижу, что десятилетняя Сара смотрит на старую картину за пианино, на котором никто никогда не играет.

– Она до сих пор моя любимая, – говорю я. Рисунок яркий, абстрактный. Когда я его нарисовала, то сказала, что это цветы, но на самом деле, пока краска ложилась на холст, я не знала, что это. Тогда папа рассказал мне о «музе». «Муза – это воображаемая фигура, и, когда ты рисуешь, она закладывает тебе в голову картинки», – так он это описал. Не знаю, где моя муза теперь. Это все, о чем я думаю, когда смотрю на свои старые картины. Я думаю: Куда запропастилась моя муза?

– Я ее во втором классе нарисовала, – говорит десятилетняя Сара. – Мама купила мне канву и акриловые краски. И сама тоже нарисовала картину.

– Выйди уже вон из моей комнаты и дай мне поспать! – кричит мама.

Папа спускается со второго этажа, пока мы стоим в кабинете и смотрим на нашу картину абстрактных цветов. Он проносится мимо нас в кухню, открывает заднюю дверь и останавливается:

– Сара?

– Да?

– Я думал, ты гуляешь.

– Гуляю. Просто зашла в туалет.

Я слышу, как он возвращается в кабинет, и пытаюсь спрятать десятилетнюю Сару за спиной, но она не дается.

Папа смотрит на нас – на нас обеих – от дверного проема из кухни в кабинет и говорит:

– Не знал, что у тебя подруга в гостях.

А

Десятилетняя Сара улыбается папе, и я говорю:

– Мы обратно гулять. Вернусь к ужину.

– Я тебя где-то видел, – говорит папа, обращаясь к десятилетней Саре.

– Ага, – отвечает она. – Я живу на соседней улице, вот там. – И указывает на восток.

Папа часто моргает, а потом говорит:

– А.

На его лице еще не сгладились следы злости от ссоры с мамой. У него над носом есть морщинка в форме буквы «С». Когда мы ездили в Мехико и он загорел, эта морщинка осталась белой, потому что папа злится, даже лежа на пляже.

Десятилетняя Сара первая выходит из входной двери, и я иду за ней. Папа так и стоит в дверях кухни, провожая нас взглядом. Я это чувствую.

Я иду за Сарой на восток, хотя знаю, что Предположительно Эрл ушел на запад. Мне вдруг становится плевать на Предположительно Эрла. Мне не плевать на развод моих родителей. Или на то, как они друг друга поносят. Или на то, что мне сказал Брюс в Мехико. У меня в груди засел репейник, прямо за грудной клеткой. Там живут мои слезы. Они никогда оттуда не выходят. Может, моя муза тоже там. Застряла в репейнике у меня в груди.

Мы идем дальше, я следом за десятилетней Сарой, и доходим до Брод-стрит. Сегодня воскресенье, и тут довольно пустынно. Банки закрыты. Театры пока тоже закрыты, они откроются к дневным спектаклям, на которые начнут съезжаться люди из-за городской черты.

На Брод-стрит я вижу Кармен, которая что-то фотографирует. Она никогда не боялась лечь на асфальт, чтобы поймать хороший кадр, и, когда я ее замечаю, она как раз садится, отряхивая футболку, и проглядывает фото на телефоне. Половине меня не хочется с ней заговаривать, но другая половина знает, что Кармен единственная, кто остался моим другом после раскола в художественном кружке. Мы подходим к ней, и она говорит:

– В школе по тебе скучают.

Она смотрит на десятилетнюю Сару и улыбается той же странной улыбкой, как и у папы. Я дружу с Кармен с первого класса. Она знала десятилетнюю Сару, когда ей самой было десять.

– Когда я уходила, со мной никто даже разговаривать не хотел, – говорю я.

– Ну, я по тебе скучаю.

– Я по тебе тоже, – говорю я.

– Говорят, что тебя исключили.

– Не исключили.

– Говорят, что тебя застукали с ###########.

На это десятилетняя Сара хохочет. Она так хорошо смеется. Я не смеюсь так.

– Я не принимаю ##########, и ты это прекрасно знаешь.

– Ага. Я всем сказала, что это вранье.

Десятилетняя Сара спрашивает:

– Так почему все-таки ты не ходишь в школу?

Я вижу, как Кармен, моргая, смотрит на нас с десятилетней Сарой и пытается сообразить, что к чему.

– Я нарисовала еще четыре торнадо, – говорит Кармен. – Крупные. На панелях переработанного дерева. А на следующий месяц у нас акрил по холсту.

Десятилетняя Сара говорит:

– Звучит здорово!

– Ага, – соглашаюсь я, но без энтузиазма. Кармен может рисовать сколько угодно торнадо. Я не буду рисовать ничего. Муза, репейник, грудь.

– Я тебя знаю, – говорит Кармен десятилетней Саре.

– Я живу на соседней улице, – говорит десятилетняя Сара. – Вон там. – И она показывает на юг.

– Слушай… Ты собираешься возвращаться? – спрашивает меня Кармен.

– Не думаю, – говорю я. – Сейчас все слишком сложно.

– Мисс Смит думает, что это она что-то не то сказала, – говорит Кармен. – Я ей помогаю после школы. Она говорит, что думает, это из-за нее ты перестала ходить в школу.

Кармен была рождена, чтобы быть любимицей учительницы ИЗО. В этом нет ничего оригинального. Я только надеюсь, что Кармен держится подальше от губной помады мисс Смит. Но что-то мне подсказывает, что Кармен все равно не в ее вкусе.

В любом случае мисс Смит в целом права, что виновата она. Но в том, чтобы говорить это Кармен, нет ничего оригинального, потому что Кармен и так знает, просто не может об этом разговаривать. Так что я отвечаю:

– Да нет. Мисс Смит ни при чем. – Я опускаю взгляд на тротуар и кусок жвачки, который в него втоптан. – Ну, увидимся, – говорю я. Десятилетняя Сара последнюю минуту ходит вокруг столба, и у меня от нее голова кружится.

– Надеюсь, скоро все исправится, – говорит Кармен.

– Удачи тебе с твоими торнадо, – говорю я.

Я иду по Брод-стрит, а десятилетняя Сара – за мной, но потом я осознаю, что это она нас сюда привела, а я понятия не имею, куда она направляется.

– Мы потеряли Предположительно Эрла, – говорю я.

– Он будет возле ратуши, – говорит она. – Воскресенье же.

– Тебе десять. Ты за ним не ходила, когда тебе было десять, – говорю я.

– Ты и правда совсем ничего не помнишь, что ли?

– Я много чего помню.

– Ты не помнишь, как спросила его имя. Ты не помнишь, что по воскресеньям он ходит к ратуше. Ты даже думаешь, что мы первый раз такое делаем.

– Так эта идея не оригинальна? – спрашиваю я.

– Оригинальных идей не бывает. Мы ведь знаем.

Десятилетняя Сара проходит в арку под ратушей. Я было спрашиваю, знает ли она, что ратуша Филадельфии – самое высокое муниципальное здание Америки, но вспоминаю, что она – это я и, конечно, знает, потому что я знаю, и знаю сто лет.

Она говорит:

– А ты знаешь, что ратуша Филадельфии – самое высокое муниципальное здание Америки?

– Ага, – говорю я.

– А знаешь, что это тут папа сделал предложение маме? – продолжает она. – А потом они сразу поднялись наверх и расписались?

Я пролистываю свой ментальный архив. Похоже, я и это забыла. Я говорю:

– Не очень-то романтично, я считаю.

Предположительно Эрла в ратуше нет. Десятилетняя Сара говорит:

– Видно, он поменял свое расписание.

Она идет на запад, к художественному музею, а я обратно на Брод-стрит.

– Увидимся завтра, – говорит она. – Может, ты расскажешь мне, почему мы бросили школу.

– Хватит говорить «мы».

Мехико – День Второй – Сукины дети, только о себе и думают

Мне было ужасно стыдно за то, что мама надела бикини. Она никогда не носила бикини на пляжах в Нью-Джерси, но в Мехико все были в бикини. Я смотрела, как пьяные взрослые – большинство моложе мамы с папой – шатаются по пляжу в своих бикини, и чувствовала, что Мехико – это про секс.

Секс и алкоголь.

Даже в десять лет это было очевидно. Так что смотреть на маму в бикини, которая заказывала коктейли у Мартина-пляжного-официанта, мне было противно.

Все остальные курортники тут были настоящие животные. Они оставляли в песке пустые банки из-под пива. Они круглые сутки разговаривали громко и пьяно. Как-то я увидела парочку, которая целовалась так яростно, что это был практически секс, прямо там, у кромки воды. В отеле был детский клуб – бебиситтеры, по сути, – но там паслась только стайка маленьких ребятишек. А само бунгало с соломенной крышей располагалось прямо возле навеса со всяким спа и массажем, между бассейном и пляжем, так что детишки могли любоваться животно-людьми и их животным поведением, пока мастерили ожерелья из макарон.

На каждом соломенном зонтике на пляже красовался прибитый к ножке деревянный плакатик, на котором было выведено: Резервировать лежаки и зонтики СТРОГО ВОСПРЕЩЕНО. Не оставляйте личные вещи или полотенца на лежаках. Если ваши вещи унесли с лежаков, проверьте бюро находок. Такой же плакатик висел на стене за лежаками. Еще один – в домике с полотенцами. Даже в номере один висел. Но каждое утро, когда мы приходили на пляж, восемьдесят пять процентов лежаков было занято полотенцами или вещами, а вокруг – никого. Если вы опаздывали на пляж, то зонтик можно было получить, только подождав, пока не станет понятно, какими лежаками действительно пользуются, а какие «зарезервированы», пока «резервисты» ушли на завтрак. Иногда люди начинали прохаживаться по пляжу в поисках таких лежаков, а иногда зазывали на пляж работников, чтобы те убрали чужие вещи, чтобы не убирать их самим. Всех это выбешивало. Курорт – никаких правил, даже когда правила есть.

Наша семья была «правильная». Это было у нас в крови. Папа работал со страховками. Мама – медсестрой. Мы никогда не резервировали лежаки. На второй день мы осознали, что мы тут такие одни.

День второй начался с двухчасовой таймшер-презентации «Клубный отпуск». Я бы вам про нее рассказала, но она была такая скучная, что смысла в этом нет. В результате мы могли похвастаться только двумя вещами: курортными кредитами – нам с Брюсом досталось «приключение на каяках», а маме с папой – «романтичный ужин на пляже» – и моим свежеприобретенным восхищением людьми, которые могут решать арифметические задачки вверх ногами. Я до сих пор время от времени пытаюсь это повторить. Лучше всего у меня выходят нули и единицы.

Когда мы наконец добрались до пляжа, было одиннадцать утра и все лежаки были заняты – отчасти как положено, отчасти нет, но понять, где разница, было очень сложно. Папа обошел пляж раза три, пока не нашел зонтик с одним лежаком, через который было перекинуто сухое полотенце, как то делают резервисты. Папа убрал с лежака полотенце, и мама сказала: «Придется делиться, пока не найдем еще лежаки». Папа отправился на поиски работника, который бы достал нам второй лежак. Мама взяла лишнее полотенце, расстелила на песке, села на него и стала смотреть на море. Я сказала, что хочу в воду, поэтому мама покрыла меня слоем крема от солнца, бросила взгляд на часы и сказала: «Только не больше часа».

Я побежала в воду, забежала до лодыжек и замедлилась.

Вода была не такой, как я себе представляла. Мама с папой сказали, что она будет прозрачной, бирюзового цвета. Но из Атлантического океана на пляж приплыли водоросли. Это нам потом объяснил наш гид по отпуску из «Амстара». Он сказал: «Тут ничего не поделаешь. После грозы всегда так». За облаками водорослей вода все еще выглядела грязной, потому что водоросли потрепало по дороге сюда. Если слишком долго на это смотреть, на ум приходят мысли о жидкой диарее. Никаких рыбок тут не увидишь. Ног тоже, да и рук, если опустить их под воду. После такого зрелища мне уже, если честно, не хотелось в воду, но я зашла. Мысленно я представляла себе, как должно было выглядеть море. Прозрачное, сине-зеленое, с белыми рыбками-ангелами. Совсем как на фото на сайте, которые мне показывала мама. Час я не продержалась. Минут пятнадцать я полавировала между волнами и облаками водорослей и больше не смогла.

Когда я вернулась к полотенцу, папа уже был там и на взводе, потому что работники отказались выдать ему второй лежак. Он все указывал на соседние с нами пару кресел и говорил: «Кидают на лежак журнал или камень какой-нибудь и весь день где-то гуляют. Сукины дети, только о себе и думают». Сукины дети. Он это повторял всякий раз, когда видел зарезервированный лежак. Послушные правилам не знают, что делать с сукиными детьми.

Мама переключилась в режим медсестры. Она решила проблему. Сказала, что пора нам с Брюсом воспользоваться своими курортными кредитами, и мы втроем направились к домику с каяками, оставив папу беситься насчет сукиных детей.

Приключение на каяках нельзя было назвать особо увлекательным. Не настолько, чтобы величать его «приключением». На улице стояла сорокаградусная жара, а на нас с Брюсом надели спасательные жилеты. На мне были тонкая водолазка и широкополая шляпа от солнца, потому что никакой крем не спас бы меня от полуденного карибского солнца. Я, конечно, все равно намазалась, но на всякий случай поверх натянула и водолазку.

Я раньше никогда не плавала в каяке, так что этот аспект можно было назвать приключением. Брюс показал мне, как надо грести, и мы выплыли за буйки, где волны были беспокойнее, чем планировалось. Мы с трудом добрались до дальнего конца курортной акватории и обратно. Морская вода попала мне в нос, и я чуть не расплакалась, так она щипалась. Брюс сказал, что если догребем до закутка между песчаными косами, то сможем найти спокойное место, чтобы просто посидеть в каяке и поболтать.

Мы так и сделали, и, как только мы немного перевели дух, Брюс спросил меня: как я думаю, мама с папой сильно рассердятся, если он бросит колледж? Вот так. Первым делом. «Как думаешь, мама с папой сильно рассердятся, если я брошу колледж?»

Я сказала:

– А тебе важно, если они рассердятся?

– Ну да.

– Почему? Тебе же почти двадцать.

– Ты же знаешь, каково это, когда они сердятся, – сказал он. – С возрастом тут ничего не меняется.

– Я думаю, тебе надо делать, как ты сам хочешь, – сказала я.

Он не ответил. Просто сидел, глядя на воду:

– Господи, вода тут мерзостная.

– Знаю.

– А в бассейне полно пьяных.

– Ага.

– Отвратный отпуск получается, – сказал Брюс. – Спорим, папа просто выбрал самый дешевый отель и даже не взглянул на отзывы.

– Не думаю, что он планирует плавать.

– Поплыли обратно?

– А наш час уже закончился? – спросила я и посмотрела на солнце, как на часы.

– Я просто хочу уже смыть с себя эту дрянь. – У него к рукам прилипли кусочки коричневых водорослей. Я оглядела себя. Та же картина.

Мы начали снова грести по крутым волнам. Путь обратно был чуть легче, чем туда.

– Почему ты хочешь бросить колледж? – спросила я.

Брюс перестал грести, и каяк закружился на месте, пока я тоже не остановилась.

– Просто это как-то бессмысленно, – сказал он.

– Я думала, ты хочешь стать психологом, – сказала я.

Он посмеялся:

– Мне кажется, мне нужно сходить к психологу, а не им становиться.

Мы догребли до берега, сдали наши жилетки и пошли к пляжному душу сполоснуться. Брюс сказал, что ему водоросли попали в плавки, и попросил сказать маме с папой, что он пойдет примет душ в номере. Я вернулась к нашему соломенному зонтику и все доложила. Мама сказала:

– Ты разве не пойдешь еще купаться, солнце?

Мне хотелось сказать ей, что там не вода, а унитаз, но решила, что это слишком грубо, – папа сидел прямо там. Так что я сказала: «Ага» – и вернулась в воду. Я закрыла глаза. Я вообразила рыбок и поздоровалась с ними. Они поздоровались в ответ.

Вечером за ужином я вообразила, что мне нравятся тако с морепродуктами и водянистая фасоль. Брюс ел свою лазанью с «Цезарем». Я рассказала про рыбок, как будто они были настоящими. Я съела три порции десерта, и по дороге обратно в номер мы остановились сфотографировать полуметровую игуану. Мы все заснули сразу же, как только легли в постели.

День второй: окончен. День второй: приключение на каяках, купание в туалете, сукины дети.

Треугольники

В воскресенье мама просыпается в четыре часа дня. Для нее это полноценный отдых. Я слышу, как она заходит в душ, пока папа в гостиной полуубирает сидячую зону. Он проходится по поверхностям перьевой метелкой, не обращая никакого внимания на грязный экран телевизора.

Я шла на кухню, но останавливаюсь в дверях посмотреть, как папа пылесосит. Он водит пылесосом в разные стороны и пропускает почти всю грязь. Он даже телевизор не смотрит, его ничто не отвлекает от кусочка салфетки, который лежит на ковре прямо у него под носом, но, не дойдя до него, папа выключает пылесос и ставит обратно в шкаф. Потом он садится в кресло у двери, берет «Таймс» и начинает его проглядывать.

Я все смотрю на кусочек салфетки. Если я вижу его отсюда, папа тоже должен. Он белый, а ковер темно-синий. Человек не может быть настолько ленивым по незнанию. Читая «Таймс», папа ковыряет в носу и вытирает козявку о подлокотник кресла. Я жду, пока он снова засунет палец в нос, и захожу.

– Привет, – говорю я.

Он вынимает палец из носа и на этот раз не знает, что делать с козявкой. В итоге он вытирает ее о штаны.

– Есть что интересное в «Таймс»?

– Не особо, – отвечает он. – Ты сегодня убиралась у себя в комнате?

– Я убиралась вчера. Сегодня воскресенье.

– А, – говорит он. – Ну да, точно.

– Что у нас на ужин?

– Скорее всего, завтрак, – отвечает он.

– Сделаю вафли, – говорю я. – Мама обожает вафли.

– Ладно, – говорит он.

Я знаю, что папа ненавидит вафли. Мне плевать. Перед тем как уйти в кухню готовить тесто, я рисую на пыльном экране телевизора три треугольника. Маленький символизирует меня. Средний символизирует вафли. Самый большой символизирует то, насколько мне плевать, что папа ненавидит вафли. Потом я подбираю с ковра кусочек салфетки, смачиваю слюной и приклеиваю в самую середину маленького треугольника.

Я готовлю кукурузные вафли и ставлю кофейник для мамы. Она поет в душе. Сегодня она поет песню School группы Nirvana. Я ее обожаю. Я как-то включила ее для Кармен, но та сказала, что в ней слишком много ярости. А ведь она рисует торнадо. Что может быть яростнее торнадо?

Папа.

Папа на ужинозавтраке яростнее торнадо.

Он просто машина по пожиманию плеч. Он готовит себе яичницу с тостом, пока мы с мамой едим за столом кукурузные вафли.

– Папа говорит, ты сегодня гуляла с подругой, – говорит мама.

– Ага. Девочка, которая живет по соседству, мы часто видимся.

– Хорошая девочка?

– Да, вполне.

– Она для тебя маловата, – замечает папа.

– Она что-то типа младшей сестренки, – говорю я.

Мама кивает:

– Завтра понедельник.

Я понятия не имею, зачем мне человек-календарь, пока она не добавляет:

– Как думаешь, ты вернешься в школу?

– Вряд ли, – отвечаю я.

– Это школьный диплом, не китайская грамота, – говорит папа. – Он тебе нужен. Найти работу. Поступить в колледж.

Мама кивает.

Я говорю:

– Я подумаю.

– Отлично, – говорят они в унисон. Потом, видимо, подавляют раздражение, что сказали что-то в унисон. Потом фальшиво улыбаются друг другу, но я начинаю понимать, что улыбка – это просто способ оскалиться.

Песня Хелен

Ко мне в приемную часто заходят актеры. На прошлой неделе была студентка, заявившая, что проглотила скобки из степлера. Мы – срочно рентген, и что же? Ни одной скрепки. Она рыдала, вопила, пиналась и сказала, что точно проглотила скобки. «Целый рулон!» – сказала она.

Скобки не хранятся рулонами.

Она умоляла меня дать ей обезболивающее. Сказала, что умирает. Сказала, что засудит больницу, потому что ее отказались лечить. И это даже не менталка, ей просто было скучно, мне кажется. Через полтора часа она без всяких сложностей ушла домой.

Иногда я пою одну песню. Это ужасная песня. Мне стыдно, что я ее пою, но я знаю, что правда дает мне дышать. Я называю эту песню «Ты Тупой Козел, Ненавижу Тебя».

Слова в ней всегда разные, кроме припева, который звучит так: Ты тупой козел, ненавижу тебя.

Я начала петь эту песню года через два после того, как вышла за Чета. Я никогда не пою ее никому другому. Только Чету. Я посвящаю песню Чету, как в те дни, когда мы были молоды и можно было позвонить на радио, и, когда тебе наконец отвечали, ты заказывал песню, и ведущий зачитывал, кому песня посвящена и кто ее заказал. Иногда перед тем, как начать петь, я говорю: «Посвящается Чету, от Хелен».

Ненавижу ли я Чета? Может быть. Думаю, да. Здесь это выглядит гадко. Я выгляжу гадкой, ужасной, склочной, и вы читаете и думаете: «Хорошо, что она не моя жена» или: «Я никогда не буду так относиться к своему мужу». Вы просто не понимаете.

Чета здесь нет. Чета здесь и не было. Я вышла за него, когда еще не до конца понимала, как он будет исчезать из-за того, что знал только мужчин, которых видел вокруг себя. Жестокий отец. Спортивные комментаторы по телевизору. Бесячий метеоролог с первого канала. Коллега, который все выходные смотрит порно.

Он говорит:

– Зато я тебя не бью.

Он говорит:

– Зато я не мастурбирую на порно.

Он говорит:

– Хотел бы я показать тебе, как я тебя люблю.

Я тоже хотела бы. Если бы метеоролог всю программу только пожимал плечами, люди разве знали бы, какая будет погода? Мог бы он сказать: «Хотел бы я показать вам, какая будет погода» – и не потерять работу?

Чета все устраивает. Настолько, насколько возможно для него, мне кажется.

Он прирожденный актер.

А у меня нет времени на актеров.

У меня есть песня. Я пою ее громко у себя в голове, а когда я одна дома и вижу арахисовую скорлупу, которую Чет разбросал по ковру, когда смотрел накануне бейсбольный матч, то пою ее вслух, во все горло.

Это как глотать скобки.

Как глотать скобки каждый день. Тем не менее я не могу четко сказать, ненавижу я его или нет. Но я почти уверена, что да.

Дети Обожают Тако

Я стою в коридоре возле маминой комнаты. Папа тоже там.

Мама: Надо пригласить ту подружку Сары на ужин.

Папа: Ладно.

Мама: Может, во вторник. Я тогда восстановлю себе режим, приготовлю карри.

Папа: Слишком остро. Она может не съесть.

Мама: Тогда тако. Дети обожают тако.

Папа: (тишина).

Мама: Я думаю, что, давя на Сару, чтобы она вернулась в школу, ты делаешь только хуже.

Папа: Она бунтует. Ей нужны четкие границы.

Мама: У нее раньше никогда не было проблем. Может, ей просто нужно с кем-то поговорить.

Папа: Разговоры – это к тебе.

Мама: (тишина).

Папа возвращается к себе. Я стою у открытого окна в своей комнате. Сейчас вечер воскресенья. Машин мало. Никто не разговаривает. Собаки не лают. Дети не играют по соседству. Нечего слушать.

В 6:30 я стою у входной двери и прощаюсь с мамой, которая отправляется на работу, уже в медицинской форме. Мама всегда носит однотонную форму. Она говорит, что все эти цветочки и мультяшки – для дневных медсестер.

– Подумай насчет школы завтра, – говорит она мне.

– Подумаю, – вру я.

– А еще твоя подруга придет на ужин! – говорит она. – Жду не дождусь, чтобы с ней познакомиться!

Я не знаю, что на это сказать, и просто киваю.

– Может, достанешь свой альбом и нарисуешь мне комикс какой-нибудь? – предлагает мама. – Что-нибудь, где мы с тобой как-то развлекаемся.

Мне хочется сказать ей, что она звучит как мама шестилетки, но я вижу, что она старается, и просто говорю: «Попробую», – хотя я никогда в жизни не рисовала комиксов.

Обнимая меня, она шепчет:

– Может, на этой неделе сходим в музей или еще куда-нибудь? Пообедаем в кафе. Развлечемся.

Она уходит и не видит, как у меня на глаза наворачиваются слезы. И хорошо, потому что я сама не знаю отчего. Может, потому, что теперь ей приходится такое проговаривать – насчет развлечения.

Мои прогулы сбили ее с толку, но она выправляется, потому что она медсестра в однотонном халате. Она сегодня идет в приемную скорой помощи и не знает, чего ждать. Она мастер неожиданностей.

Иногда ее ждут студенты с простудой. Иногда – припадок без видимой причины или покрытая порезами Джейн Доу. Иногда – маленькие дети, которые сломали ногу или ключицу или их случайно подстрелил из пистолета кто-то из кузенов. Мама запускала руки в грудь человеку и заставляла сердце продолжать биться. Маме приходилось привязывать к кровати пьяниц, которые в нее плюют. Маму не волнуют планы, потому что мама очень часто видит, как необратимо и внезапно они могут поменяться в три часа ночи.

Мы с твоей мамой

Папа сидит на диване и смотрит бейсбольный матч. Мои треугольники все еще на месте. Кусочек салфетки, который я прилепила на самый маленький треугольник, тоже на месте. Когда камера смотрит из-за плеча отбивающего, салфетка загораживает правое поле. Папе, кажется, все равно. Сколько кусочков салфетки мне надо прилепить на экран, чтобы он отреагировал? Я решаю, что ответ – пять.

Я сажусь на диван и на куске бумаги рисую пустую рамку для комикса. В нем пять панелей. Я решаю в каждой рисовать что рисуется. Не думая, не планируя. Просто рисую, прямо на диване рядом с папой.

На первой панели торнадо.

На второй панели моя семья – вся, включая Брюса.

На третьей панели торнадо врезается в мою семью.

На четвертой панели снова просто торнадо, но, как с торнадо Кармен, я вижу в нем много всего. Мисс Смит, моя учительница рисования. Предположительно Эрл. Орегон тоже. Два юриста и судья.

На пятой панели – мы с мамой в три часа ночи. Впереди крупно нарисованы часы. Мы с мамой – крошечные фигурки вдалеке, и мы меняем планы.

Я понятия не имею, что значит этот комикс. Маме я его уж точно показывать не планирую.

Реклама. Одна из тех, которые дико громкие, как будто чем громче реклама, тем больше вероятность, что мы купим то, что в ней продается.

Папа перекрикивает рекламу вместо того, чтобы уменьшить громкость.

Он говорит:

– Ты совершаешь большую ошибку.

Он говорит:

– Ты слишком умная для того, чтобы делать такие глупости.

Он говорит:

– Тебе правда стоит прислушаться к тому, что говорим я с твоей мамой.

Я говорю:

– Мы.

Он говорит:

– Что?

Я говорю:

– Мы с твоей мамой.

Он говорит:

– Не умничай.

– Я умничаю, только потому что ты всегда умничаешь.

– Туше, моя креативная маленькая копия.

Папа с его креативностью. «Пора творить искусство!» Он, наверное, очень разочарован после всех наших походов в музей, художественных летних школ и подарков на день рождения. Я тоже. Я тоже разочарована. Я же только что нарисовала комикс, почему я не могу нарисовать грушу? Мою руку? Вазу с весенними цветами?

Я отключаю звук у рекламы. Я спрашиваю:

– Ты думаешь иногда о Брюсе?

Папа говорит:

– Нет.

Я говорю:

– Как-то это слишком хладнокровно, не находишь?

Папа, не сводя глаз с экрана, говорит:

– Брюс принял решение оставить нашу семью. Я мало что могу с этим поделать.

Я говорю:

– Ты могу бы ему позвонить.

– У меня нет его номера.

– Ты мог бы разузнать.

Снова начинается игра, и папа возвращает звук, и громко говорит:

– Он не хочет с нами общаться. Он ясно дал нам это понять.

– И ты по нему не скучаешь?

– Нет.

– Ну, а я скучаю. Он мой брат.

– …

Игрок в телевизоре выбивает страйк, и папа оживляется и восклицает:

– Да! Вот это удар!

Я оглядываю гостиную. Здесь все нормально. На каминной полке – фотографии меня в детстве в рамках. Моя керамическая сова тоже там. На стенах картины – распечатанные копии классических шедевров, несколько работ маслом, которые папа купил на студенческих распродажах. Много натюрмортов.

Я думаю о натюрмортах. До встречи с десятилетней Сарой это была моя жизнь. Натюрморт. Чем больше я размышляю, тем яснее понимаю, что на самом деле все не так просто.

Я смотрю на свой комикс и сверху пишу название.

НАТЮРМОРТ С ТОРНАДО.

Выставка

Сегодня понедельник, и Предположительно Эрл свернулся калачиком в своей нише, как обычно. Я даже не садилась на автобус. Просто съела завтрак, дождалась, пока папа уйдет, и пошла сюда пешком.

Сидя на тротуаре возле Предположительно Эрла, я думаю о школе, о том, что случилось. Иногда меня накрывает, как река, вышедшая из берегов. Что бы я ни делала, не могу перестать об этом думать.

У меня была однажды оригинальная идея.

Скульптура, третья четверть, десятый класс. Финальный проект, два с половиной месяца назад.

Первым делом мисс Смит выдала нам материалы. Несколько мотков проволоки, большая коробка разноцветного оргстекла, ведро расколотой плитки на случай, если кто-то захочет сделать 3D-мозаику, глина. Тогда еще мы все были друзьями. Вики-победительница-выставки была особо с мной обходительна, потому что знала, что́ я видела. Она послала мне личное сообщение на Социалке в тот же день. Сообщение было такое: Давай это останется между нами, ладно?

Все в кружке выбрали оргстекло, потому что мы с ним никогда раньше не работали. Мисс Смит объяснила, что подготовила для нас специальную эпоксидную смолу, чтобы соединять куски стекла вместе. У нас был целый день на то, чтобы сделать наброски, прикинуть, какого цвета и какой формы куски нам понадобятся. На второй день, когда некоторые еще рылись в коробке в поисках нужного листа, я вырезала свои три куска – три основных цвета – маленькой пилой, которая была у нас в классе, ей никто не пользовался. Я вырезала фигуры. Треугольники, квадраты, прямоугольники. Пила плевалась пластиковой пылью и страшно воняла, но было что-то от катарсиса в том, чтобы превращать одну большую вещь во много маленьких. Мисс Смит игнорировала мои действия. Она даже не сказала мне надеть защитные очки, что, скорее всего, незаконно. Мисс Смит не волнуют законы. Это я знала.

В итоге у меня появилась кучка разных маленьких фигурок, красных, желтых и синих. Я планировала приварить эти фигурки на большой лист оргстекла нейтрального цвета. Все остальные разрисовывали свое оргстекло, и большинство уже выстроились за мной в очередь – вырезать свое оргстекло в более интересные фигуры, чем у меня. Я видела изгибы, нарисованные маркером на их листах. Художественный кружок – это вечное соревнование. Если я что-то делаю, то все должны сделать то же самое с плюсиком.

Я взяла свои кусочки стекла с собой домой, показала их маме и пожаловалась, что мой проект кажется мне скучным. Она спросила, не пыталась ли я его согнуть, и показала, как сгибать оргстекло над жаром нашей электрической плиты. Дала мне силиконовые перчатки-прихватки, но они мне мешали, и я их сняла, как только мама вышла из кухни. Я провела час, сгибая свои вырезанные фигурки – мои квадраты стали волнистыми, прямоугольники превратились в цилиндры, треугольники – и то, и то. Я немного обожгла пальцы, ничего серьезного, и включила вытяжку, чтобы дом не пропах жженым пластиком, хотя дом уже давно успел пропахнуть жженым пластиком. Закончив сгибать, я выложила свои новые фигурки на стол, и они были уже не такими скучными, и я осталась довольна своим проектом из оргстекла.

Когда я на следующий день вернулась в класс, пила была уже включена, и Вики-победительница-выставки вырезала изгиб на своем листе оргстекла. Мисс Смит стояла за ее плечом и улыбалась. На Вики-победительнице-выставки были защитные очки.

Я достала свой лист нейтрального оргстекла, а затем начала доставать свои согнутые фигурки, одну за другой. Вивиан спросила: «Что ты с ними сделала?», и я объяснила – наверное, зря. К концу дня мисс Смит достала с полок за своим столом электрическую плитку. К концу недели все члены художественного клуба тоже обзавелись проектами с согнутым оргстеклом. Они сказали, что хотят добавлять к своим рисунки. Кармен из большого треугольника скрутила торнадо и планировала нарисовать все, что должно было быть внутри. Мой проект все еще казался мне скучным. У работы с оргстеклом есть свои границы. До сдачи проекта оставалась неделя.

Так что я поменяла проект. На этот раз я никому не сказала, что делаю. Я начала плести корзинку из тонкой проволоки. У меня была проволока из нержавеющей стали, бронзы и меди. Пальцы у меня еще не оправились после плавки оргстекла, и, когда проволока впивалась мне в кожу до крови, я этого почти не чувствовала. Пока я плела, я впадала в транс. Это было гораздо интереснее, чем работать с пластиком. Чем быстрее я плела, тем глубже погружалась в транс. Чем дольше я была в трансе, тем больше мне хотелось сотворить что-то другое, не корзинку. Я уставилась на то, что успела сплести. Перестала плести. Открыла альбом и начала рисовать. Я знала, чем может стать этот проект. Я знала, что он может стать настоящим произведением искусства. И когда Кармен спросила: «Ты корзинку плетешь?», я соврала ей. Я сказала: «Да».

Но на самом деле я плела не корзинку. Я плела головной убор. Я сплела изогнутый прямоугольник, сантиметров десять на двадцать, и вплела в него сложные узоры и украшения – бусины и подобную мишуру. Все были так заняты своим оргстеклом и точками поп-арта на нем, что мисс Смит даже не заметила, что я сменила материалы. Большинство финальных штрихов я заканчивала дома, чтобы никто не украл мою идею.

Когда я закончила плести, вместо того чтобы отрезать лишние хвостики проволоки, которые торчали из убора, я загнула их вверх, так, что казалось, будто на голове солнце. Наконец, последние выходные я провела, пришивая к убору подкладку. Стежок за стежком я понимала, что это самое лучшее, что я когда-либо создавала. Руки у меня были страшные – красные пальцы в старых ожогах и новых уколах, порезах и нескольких кровоподтеках там, где я ущипнула себя пассатижами. Сшивая черный флис и набивая его, я чувствовала усталость – усталость художника, который вложил душу в свое творение. Все было тихо, спокойно, совсем не как в шумном классе клуба. Закончив, я отполировала проволоку и положила свое изделие в коробку, чтобы отнести в школу в день, когда мы представляли законченные проекты.

Все остальные не отошли от своих изогнутых проектов из оргстекла. Торнадо Кармен было из них лучшим. Она даже вырезала несколько тонких полосок оргстекла и согнула их, чтобы изобразить ветер.

Все получили пятерки.

Я получила пять с плюсом.

Мисс Смит была поражена. Она сказала, что хочет представить мой убор на ежегодной выставке. Она сказала: «Просто потрясающе, Сара! Претендент на победу!» Я помню, что чувствовала себя смущенно, потому что художникам положено быть скромными. Я опустила глаза на свои руки. Потерла царапины на пальцах.

Я видела, что старшеклассники в клубе все на взводе – жалеют себя, утешают себя тем, что их проекты лучше, – но мой был оригинальным.

В любом случае до выставки мой головной убор не добрался.

Так они ясно дали мне понять, где мое место.

Как мир дал понять Предположительно Эрлу, что его место – в нише? Я считаю, неправильно, что кому-то приходится спать на улицах. Что кому-то приходится рыться в мусоре в поисках еды. Как ни крути, это неправильно. Если человек беден, ему надо помочь. Если человек ментально нездоров, ему надо помочь. Что это за мир такой, в котором стольким людям приходится жить на улице?

В этом нет никакого смысла, если не знать, что люди хотят указывать другим людям, где их место. И Предположительно Эрлу место в нише. А мне место – не-в-школе.

У нас у обоих оригинальные головные уборы, но он мастерит новый каждый день, а я смастерила только один, и его украли.

Долгая история.

– Снова школу прогуливаешь? – спрашивает десятилетняя Сара.

Я даже не заметила, как она ко мне подошла, потому что так сосредоточенно смотрела на Предположительно Эрла.

– Ну да, – говорю я.

– Давай прогуляемся, – говорит она.

Я встаю с асфальта и иду рядом с ней.

– Что-то случилось в школе, – говорит она. – И поэтому ты не хочешь возвращаться.

– Да нет. Просто не хочется.

– Что-то случилось. Хватит кукситься.

– Я не куксюсь, – говорю я.

– Тут нечего стесняться, – говорит десятилетняя Сара. – Что бы это ни было, наверняка это не первый случай в мире.

Я задумываюсь. Она права. Уверена, у многих пропадали вот так проекты. Ничего оригинального. Может, если бы со мной случилось что-то оригинальное, я бы чувствовала себя лучше.

– Я не стесняюсь.

– Помнишь Джулию? – спрашивает она.

– У нас в школе есть несколько Джулий.

– Нет. Ту, из ресторана. Маленькую девочку.

Я помню Джулию. Не думаю, что когда-то ее забуду.

– Да, – говорю я.

Мне было шесть. Мы пришли в наш любимый ресторан на Dia de Muertos. Мы заказали еду, и, как обычно, сразу после этого мама повела нас с Брюсом в туалет. Брюс начал ныть, что ему пятнадцать и ему уже не нужно говорить, чтобы он шел в туалет. Мы с мамой зашли в женский туалет и увидели, что открыта только одна кабинка. На другой висел рукописный листок с надписью «не работает».

– Заходи со мной, пописаем по очереди, – сказала мама. Мы зашли в кабинку, и я села писать. Пока я писала, дверь в туалет открылась, вошла женщина и начала орать на свою дочку. Так злобно, что я перестала писать. Она сказала:

– Иди сюда.

Девочка тихонько застонала.

– Что это за выходки в ресторане!

Шлёп.

– Я же говорила, сегодня надо быть хорошей девочкой!

Шлёп.

– Веди себя прилично, Джулия!

Шлёп.

На третий удар девочка разрыдалась. И я поняла, что она очень маленькая. Мне было шесть, а я так уже не рыдала. Женщина сказала:

– Ну, ты готова вернуться за стол? Хватит реветь! Ты готова?

Девочка притихла и еще пару раз всхлипнула. Наконец она ответила: «Да», – и тут мы с мамой поняли, что она даже разговаривать толком не умеет. Ей было, наверное, около двух.

Мама застыла, в одной руке кусок туалетной бумаги, который она подавала мне, другая рука на двери. Прошло не больше пятнадцати-двадцати секунд, когда дверь туалета наконец захлопнулась. Я сумела дописать, но все в туалете переменилось.

Флуоресцентные лампы на потолке мигали. Сначала я этого не заметила. Слышно было, что один из кранов не закрутили. Мама села писать, и, хотя у нас было правило отворачиваться, когда мы делили кабинку, она сказала: «Посмотри на меня».

Она сидела на унитазе, и ее глаза были вровень с моими. Она плакала. Слезы текли у нее по щекам. Она выглядела постаревшей. Усталой. Испуганной. И смотрела на меня с минуту таким взглядом. Со слезами. Я не знала, что сказать.

– Я никогда тебя не ударю, Сара. Хорошо?

– Хорошо.

– Я никогда в жизни не сделаю тебя больно.

– Хорошо, – сказала я снова. Мы обнялись.

После объятий мама жестом показала мне развернуться. Закончила писать и смыла воду.

Пока мы мыли руки, она сделала несколько глубоких вздохов. Вытерла глаза чистым куском бумаги и помогла мне высушить руки. В тот момент я не понимала, что такого случилось. Грустно, что девочку отшлепали, но я раньше никогда и не думала о том, что кто-то может меня ударить, и не понимала, почему мама так странно себя ведет.

Когда мы вернулись за стол, мама оглядела ресторан в поисках женщины и ее дочки. Я залезла на диванчик к Брюсу и сказала:

– Какая-то тетя побила свою маленькую дочку в ванной, и мама заплакала.

Мама опустила глаза на свою вилку.

Брюс опустил глаза на свою салфетку.

Папа посмотрел на меня, как будто рассердился, что я принесла эту сцену с собой за стол.

Нам принесли еду. Я ела энчилада. Вот и вся история про Джулию.

Я смотрю на десятилетнюю Сару:

– Да. Я иногда о ней думаю. Ей сейчас должно быть десять. Как тебе.

Она говорит:

– Так вот, тебе не нужно стыдиться того, что случилось в школе.

– Я не стыжусь.

Стыжусь. Мне ужасно стыдно, хотя я не сделала ничего плохого.

– Брюсу тоже было стыдно. В Мехико. Ну, тогда. Ты знаешь, о чем я.

– Не знаю, чего бы стыдиться Брюсу.

– Как с Джулией. Ты не помнишь, как была зубной феей? – спрашивает десятилетняя Сара.

Я останавливаюсь.

Я помню, как была зубной феей. Для девятнадцатилетнего мальчика. Моего брата.

Я помню, как запустила маленькую ручку под его подушку в нашем номере.

Я помню, как положила туда два четвертака, три ракушки и записку.

В записке было сказано: «Я тебя люблю».

В записке было сказано: «Извини».

Я не сделала ничего плохого, но извинялась. Как с художественным клубом. Как и со всем в моей жизни. Что-то происходит, в чем я не виновата, и я извиняюсь.

– Я больше не хочу обсуждать Мехико, – говорю я.

Мехико – День Третий – Манго Танго

Мы с Брюсом решили, что после нашего приключения с каяками хотим утром заняться чем-нибудь в отеле, так что мама с папой отправились на пляж, а мы пошли играть в пинг-понг, и все договорились встретиться в час на ланче. Брюс побеждал в каждом втором матче. Мне было десять. Ему было девятнадцать. У него был очевидный перевес, но он давал мне победить, потому что так мне хотелось играть дальше.

Мы прятались от солнца, от мутной воды и от мамы с папой, которые говорили о курорте как о каком-то райском местечке, хотя вчера речь шла только о сукиных детях. Вот где разница: в шесть утра папа зарезервировал лежаки двумя журналами и камнем. Он сказал: «Когда ты в Риме». Я не понимала, что это значит.

Мы пришли на ланч, и папа явно был пьяный. Мама сказала, что после ланча мы должны вернуться на пляж, повеселиться. «Мы не для того столько сюда добирались, чтобы вы игнорировали Карибское море!»

Так что после ланча мы с Брюсом пошли купаться, я в своем закрытом купальнике, а он – в шортах-плавках, которые были ему велики и на его худощавом теле казались только больше. Других детей на пляже не было. Они все купались в кристально чистом бассейне, окруженные пьяными взрослыми в бикини. Мы забрели в водорослевую туалетную воду, и мне было даже не так противно, как вчера. Я даже взяла пару облачков водорослей и посадила себе на голову. Брюс сделал так же. Мы короновали себя принцем и принцессой водорослей. Я почувствовала, как моих ног касаются маленькие рыбки, но все еще ничего не увидела. Я старалась не смотреть вниз. Я легла на спину и некоторое время плавала так. Я попросила морского бога убрать водоросли, пожалуйста. Я попросила его сделать так, чтобы курортники прекратили быть такими сукиными детьми. Я попросила его сделать меня великой художницей.

Мы с Брюсом вышли на место, где вода доходила мне до груди, а ему до пояса. Я все время старалась бросать маленький мячик как можно выше, чтобы Брюсу приходилось подпрыгивать. Каждый раз, когда он подпрыгивал, его плавки сползали все ниже и ниже.

Мне это было смешно, а Брюсу нет, так что мы перестали играть в мяч.

Под соломенным зонтиком я спросила Брюса, почему он так рассердился на меня за то, что я высоко бросала мяч.

– Я не хочу, чтобы все вокруг видели мои причиндалы, – сказал он.

– Причиндалы?

– Ну, ты знаешь, мой пенис.

Мама не разрешала нам использовать эвфемизмы для частей тела. К четырем годам я знала, что такое небный язычок. И коленная чашечка. И грудина. И пенис. Не знаю, чему там Брюса учили в колледже, но причиндалы – это явное ухудшение, как по мне.

Брюс заказал себе пиво. Ему было девятнадцать, и в Мехико в этом возрасте уже можно пить пиво. Когда пиво принесли, Брюс выпил его, как будто пил «Виндекс».

– Чего ты заказал пиво, если оно тебе не нравится?

– Не знаю, – сказал он.

Мартин-официант-из-бара вернулся, и Брюс заказал «Манго Танго» – напиток дня. Когда его принесли, он выпил его, как будто пил лимонад. Он дал мне отпить глоточек, было вкусно. Я пошла к кромке воды, куда набегали волны, и стала рисовать пальцем в песке. Сначала рыбу. Вода ее смыла. Тогда я нарисовала свои ноги. Вода их смыла. Потом я нарисовала пеликана. Пеликан получился отличный, и я хотела показать его маме с папой, но они все еще сидели под зонтиком и пили «Манго Танго», а потом набежала волна и смыла пеликана.

Во всем этом не было ничего оригинального, но, когда я была десятилетней Сарой, мне было наплевать на оригинальность. Я просто хотела провести веселый день на пляже со своим братом. Я соскучилась по Брюсу за его первый год в колледже. Хотя он был на девять лет старше, мы хорошо ладили. Мы оба знали, как правильно называть части тела (хотя Брюс и перестал это делать). Мы оба убирались в комнатах с утра по субботам, как нас научили. Мы оба одинаково делали сэндвичи с джемом и арахисовым маслом, и, хотя Брюс был гораздо старше, у нас были одинаковые походка, логика и интерес к миру.

Единственное, где мы различались, это в том, как мы видели маму и папу.

Он сказал мне в Мехико – на третью ночь, когда мы с ним были в ресторане со шведским столом, а мама и папа забронировали себе столик с хибати в японском ресторане на курорте:

– Кажется, мама с папой наконец разводятся.

– А вот и нет, – сказала я.

Я помню, что посмотрела на него – как будто он разбил мне сердце. И помню, что он посмотрел на меня – как будто знал, что разбивает мне сердце.

Он сказал:

– Я думал, ты знаешь.

– Они нормальные.

– И что? Нормальные люди часто разводятся, – сказал он.

– Они даже не ссорятся.

– Они постоянно ссорятся, – сказал он. – Они даже не спят в одной постели.

– Это брехня какая-то, – сказала я.

– Извини.

– Они не будут разводиться, – сказала я.

– Они вместе только ради нас, – сказал он. – Это единственная причина, по которой они еще вместе. Ради тебя. Они ждут, пока ты не поступишь в колледж.

– Врешь, – сказала я, набивая рот тортильями.

После этого Брюс говорил мало.

Тем вечером в театре было шоу фокусов, и мы все на него пошли. Ничего банальнее я в жизни не видела. Ведущая вступления говорила по-испански и иногда переводила, чтобы зрители поняли, о чем она. Громко орала музыка, и вступление заключалось в том, что та ведущая на высоких каблуках приглашала зрителей поиграть в игру. После игры появился фокусник – в облаке дыма и калейдоскопе разноцветных софитов. У него были широкие рукава, и он постоянно поправлял свой воротник, снова и снова.

Мне было десять, и я знала, что каждое потягивание обозначало новый фокус. Каждое потягивание продуцировало голубку. Видите пустую шляпу? Смотрите! Голубка! Раз. Видите пустую коробку? Смотрите! Голубка! Два. Видите клубок шарфов, который я вытянул из рукава? Видите, что тут нет ничего, кроме разноцветных шарфов? Видите, как я сжимаю его в комочек? Три. Смотрите! Голубка! Между голубками уместились обычные фокусы и обычные облаченные в стразы помощницы. Участие зрителей заключалось в том, что женщина из Канзаса удивленно глядела на утку, которая до того была пустой коробкой. Сколько раз можно засунуть женщину в ящик, пронзить ящик мечами, а потом презентовать женщину целой и невредимой и все еще считаться фокусником? Но голубки были классные. И утка. Утка тоже была классная.

Мама с папой заказывали коктейль за коктейлем. Папа пожаловался, что их разбавляют. Мама сказала: «Просто закажи в следующий раз сразу два». Они дивились каждой голубке. Хлопали, когда было положено. Они выглядели хорошими родителями. И не выглядели так, будто собирались развестись.

Я не знала, почему Брюс мне про это наврал. Но каждый раз, когда я думала о его словах, у меня в грудной клетке как будто ворочался репейник.

По дороге обратно в номер Брюс, мама и папа шептались. Я шла впереди, надеясь увидеть на дорожке диких зверей. Говорили, что там жила обезьяна-ревун, но я ее никогда не видела. Только слышала. Ужасный звук – не рев, а скорее рык.

Когда я надела пижаму, почистила зубы и залезла в кровать, Брюс наконец снова со мной заговорил.

– Я тебя завтра кое-куда свожу, – сказал Брюс. – Это сюрприз.

– Куда?

– Спи давай. Завтра долгий день.

Я стала мечтать, что он отведет меня нырять на глубину или на пляж, где я смогла бы видеть в воде свои ноги, такой, про который мне говорила мама в Филадельфии, когда рассказывала про Карибское море. Я заснула, и мне снилось, что я вижу настоящих рыбок в настоящем Карибском море, не похожем на канализацию.

День третий: окончен. День третий: причиндалы, фокусы и брехня.

Контрольная

Когда Предположительно Эрл поднимается и вылезает из своей ниши, он потягивается и оставляет свою коробку с мелками в углу. Он идет на запад, и я иду за ним. Он идет на север, и я иду за ним. На углу 18-й и Маркет-стрит он останавливается, тычет пальцем в небо и кричит: «Вы все в один прекрасный день умрете! Вы только тратите время!» Я замечаю, что он тычет в направлении небоскреба, где работает папа.

Мимо проходит какой-то парень и говорит: «Ой, захлопнись». Предположительно Эрл говорит: «Я бы тебя убил спелым персиком и двумя зелеными яблоками». Парень, в ожидании зеленого света, отвечает: «Ты бы меня убил своей вонью. Надо себя уважать, чувак. Обратись за помощью». Прежде чем Предположительно Эрл успевает ответить, парень переходит улицу, и Эрл берет воображаемый спелый персик и два воображаемых зеленых яблока и швыряет их в спину парню. «Мудак», – бормочет он и идет дальше на запад по Маркет-стрит.

Он идет быстрее, чем обычно. Все еще медленно, но не со скоростью улитки. Но тогда почему в другие дни Предположительно Эрл ходит так медленно? Иногда я даже думаю, что он на самом деле не сумасшедший. Когда он швырнул в того парня воображаемые фрукты, он не выглядел психом-психом. Скорее казалось, что он просто эксцентрик или что его достало, как себя ведут другие люди. Это у нас с ним общее. Меня страшно достало, как себя ведут все остальные.

Через некоторое время мы переходим через мост, и я вижу, что он направляется к вокзалу. Не представляю, какие у него там дела, но я иду за Предположительно Эрлом на вокзал.

У вокзала на 30-й улице в Филадельфии – коринфские колонны. Галерея. Такая архитектура смотрится инородно в окружении уродливых рельсов и граффити на бетонных барьерах между рельсами и остальным миром. Бездомные здесь тоже смотрятся инородно, так что вокзал на 30-й улице для Предположительно Эрла недоступен, если только у него нет билета, а непохоже, чтобы билет у него был. Он просто заглядывает внутрь, поднимает голову вверх, а потом принюхивается, как будто здесь, за мостом из центра города, воздух другой.

Университетский городок не наша территория. Предположительно Эрл – бездомный художник. Я – бросившая школу шестнадцатилетка. Он шаркает на юг, к Честнат-стрит, а я иду в том же темпе в пяти метрах позади. Может, он думает, что я какая-то поехавшая девочка, которой нечего делать. Может, он прав. Он останавливается на углу 32-й и Честнат-стрит и достает из кармана пальто кусок мела. Он садится на тротуар – прямо посередине, мешая людям, которые идут на работу или на пары, – и рисует курицу одной линией, не глядя на асфальтный холст. Как слепой рисунок курицы, только курицы тут нет. Он рисует курицу по памяти, ярко-голубым мелком. Рисунок абстрактный, но я вижу, что это курица: не настолько абстрактный. Он заканчивает, добавив сверху петушиный гребешок. Гребешок похож на головной убор, как будто голова курицы выливается сама из себя. Из другого кармана Эрл достает кусок ткани – старая футболка, или полотенце, или что-то такое, – потом плюет на курицу и втирает слюну в головной убор и в лапы, грубые и узловатые. Он плюет, пока не заканчивается слюна, а потом встает и танцует на курице. Туда-сюда, как в свинге. Вальсирует по курице. Он говорит: «Не сегодня!» – и идет дальше по Честнат-стрит. Я останавливаюсь сфотографировать курицу на телефон. Кое-где я вижу красно-коричневые крапинки – в местах, куда Предположительно Эрл плевал. Он плюется кровью? Когда он в последний раз ходил к стоматологу? К доктору?

Мы доходим до 37-й улицы. Он заходит в здание, на котором написано: «ИНТЕРНАЦИОНАЛЬНЫЙ ДОМ». Я остаюсь снаружи, потому что не знаю, что такое Интернациональный дом, и не хочу, чтобы меня выгнали из места, о котором я ничего не знаю.

Я захожу в магазинчик через дорогу купить себе бутылку воды. Не представляю, как мне было бы жарко, если бы я ходила под кипой пледов и пальто. Я покупаю вторую бутылку воды для Предположительно Эрла – может, ему понадобится. Я сажусь в тень под козырьком магазинчика и пью свою воду. Через пять минут оттуда выходит менеджер и говорит: «Будьте любезны удалиться».

Кто так разговаривает? Будьте любезны удалиться.

Тут я вижу, как из Интернационального дома выходит Предположительно Эрл вместе с каким-то молодым человеком. Молодой человек на высоте. Так бы сказала мама. На высоте. Он одет как надо, в элегантную одежду студента Университетского городка. У него светло-коричневые волосы, он побрит, со стильной прической. Он улыбается, а Предположительно Эрл что-то ему говорит, и только тогда я осознаю, что Предположительно Эрл может смеяться и вежливо разговаривать. Он никогда ни слова не говорит людям, которые подают ему деньги. Ни «спасибо», ни «благодарствую». Он плюется и швыряется воображаемыми фруктами. Но вот – он улыбается. Со смехом откидывает голову назад. Обнимает молодого человека за плечи своей обернутой в пледы рукой, и они вместе идут по направлению к центру города. Я не знала, что кто-то может быть так близок Эрлу – что он кого-то подпускает так близко. Теперь, когда я вижу, как он смеется и идет рядом с этим стильным студентиком, оказывается, что у нас с Эрлом еще меньше общего, чем было минуту назад. Или я еще большая фальшивка, чем думала. Или что-то такое.

Они заходят в небольшое кафе, и я иду за ними. Я покупаю черничный маффин и сажусь за столик на другой стороне кафе. Маффин такой сухой, что я открываю вторую бутылку воды, которую купила для Предположительно Эрла.

Умяв полмаффина, я вдруг вижу, что молодой человек идет ко мне. Я жду, что что-то почувствую – страх, нервозность, что-нибудь, – но не чувствую ничего, потому что решаю, что он идет к кому-то другому, пока он не говорит:

– Можно присесть?

– Ладно. Если хотите.

– Мой папа говорит, что ты последнее время повсюду за ним ходишь.

– Он ваш папа? – спрашиваю я.

Молодой человек кивает.

Вот сын оригинальности. Я понятия не имею, что ему сказать.

– Он не хочет моей помощи, если ты это хотела спросить.

– Я не собиралась этого говорить.

– Он хочет, чтобы ты перестала его преследовать.

– Он – оригинальность, – говорю я. – Я им очень восхищаюсь.

Молодой человек не улыбается:

– Перестань его преследовать.

– Не знаю, – говорю я. Это застает его врасплох. Меня это тоже застает врасплох, потому что я хочу поговорить с Предположительно Эрлом. Последние дни я только этого и хочу, но никогда не делаю, и вот он со мной в одном кафе, и вот его сын со мной разговаривает, и он может ответить на столько вопросов, вот сейчас…

Я встаю и выхожу из кафе. Может, это самое оригинальное, что я могу сделать. Девочке наконец выпадает шанс познакомиться со своим кумиром, но она встает и уходит. Вроде довольно оригинально. Переходя через мост обратно в центр, я пытаюсь придумать, что еще оригинального я сделаю.

Хотела бы я уметь левитировать.

Хотела бы я стать Испанией или Македонией.

Хотела бы я иметь в кармане кусок мела, чтобы нарисовать курицу на углу 17-й и Спрус-стрит.

Я сажусь на автобус. Потом на другой.

Я захожу в свою новую школу и иду на седьмой урок, который я завалила, потому что две недели не была на занятиях. Сидя на сломанном трехногом стуле и слушая, как учительница рассказывает об американской политической системе, я невольно замечаю, насколько она неоригинальна. Она преподает этот предмет уже лет десять, не меньше. Она вяжет крючком, пока мы заполняем распечатки или пишем контрольные. За ней на стене граффити, двухметровые разноцветные буквы – ВНИМАЙ. Так и написано. ВНИМАЙ. По пыльному полу в кусок гипсокартона перебегает таракан.

Когда учительница выдает нам тест по материалу этой недели, я понимаю, что могла бы сидеть в кафе и разговаривать с Предположительно Эрлом. Я могла бы узнать, зовут ли его Эрл на самом деле. Я могла бы узнать, в каком университете учится его сын. Я могла бы слушать его рассказы об искусстве, или о форме, или о цвете, или о том, что делает идею оригинальной.

Я беру бумагу с тестом и пишу на ней: Мне надо перестать ходить за Предположительно Эрлом. Он – оригинальный, но ходить за ним – неоригинально. Завтра я попробую что-нибудь другое. Пока не знаю что. Ненавижу этот предмет. Сейчас я встану и уйду.

Я складываю бумагу и кладу в карман. Учительница говорит: «Ой, привет, Сара, я…»

Больше я не слышу. Я уже в коридоре, прежде чем кто-то успевает меня остановить. Снова граффити. Снова кучи плесневеющего гипсокартона. Окна на дверях на лестницу разбиты в миллион осколков безосколочного стекла. Они отливают зеленым и синим и похожи на драгоценные камни. Я набираю пригоршню и кладу себе в карман. Только снаружи я замечаю, что у меня порезана рука. На улице мне что-то кричат какие-то ребята, но я их не слышу. Только вижу, как у них шевелятся рты и как они показывают пальцами. Они надо мной смеются.

Надо было взять зонтик. Фигни вокруг слишком много.

Хелен этого дерьма не заслуживает

Три раза в месяц я хожу на собрания. Собрания по отделам, по скорой и собрания медсестер. Поскольку большинство людей не работают по ночам, эти собрания назначают на самое идиотское время. Обычно на десять утра. Так что я работаю с семи до семи, потом не сплю еще три часа до собрания, а потом сижу на собрании, пока дневные медсестры в халатах со Снупи едят пончики и обсуждают своих детей. Иногда я медленно бьюсь головой об стол. Иногда я говорю: «Кто еще не спал с четырех часов дня?» Иногда я засыпаю. Иногда я просто встаю и ухожу.

К счастью, меня любят. Я хорошо работаю. Моя начальница спрашивает меня, почему я так веду себя на собраниях, и я говорю ей, что на следующей неделе стоит назначить собрание на три часа утра. Раз в месяц будет справедливо.

Она всегда отвечает:

– Три часа утра? Я сплю по ночам!

Я работаю тут достаточно долго, чтобы понять – никто не уважает ночную смену. Пока у тебя самого не случится что-нибудь посреди ночи, всем плевать на тот факт, что кому-то приходится этим заниматься.

У нас с Четом собрания проводятся раз в месяц. Мы их назначаем. Один раз мы попробовали семейного психолога. Чет продержался три сессии. Две с половиной, если быть точной. Он встал и вышел во время третьей сессии, потому что психолог сказал, что у него проблемы с гневом и что он должен с этими проблемами разобраться и перестать выливать на меня дерьмо, которого я не заслуживаю.

Его решением «терапии на минималках» стали вот эти ежемесячные собрания.

На ежемесячных собраниях мы никогда ничего не решаем. Разговаривать с Четом – это как разговаривать с человеком без рабочей краткосрочной памяти. Он не помнит, зачем мы устраиваем эти собрания. Он не помнит, что сделал не так с последнего собрания.

Он оправдывается, манипулирует, газлайтит, и в итоге мы каждый раз начинаем друг на друга орать. Вообще, я уже даже не знаю, зачем я туда хожу. Если я могу прогуливать рабочие собрания, почему не могу прогулять эти? Обычно я заканчиваю эти собрания в полном ощущении, что я совсем одна на этом свете, и утешаю себя тем, что зато у меня хотя бы есть Сара.

Но в этом месяце, с тех пор как Сара бросила школу, я вдруг осознала, что каждый день, когда я выполняю свою часть сделки, а Чет выполняет свою, – это шаг к тому, чтобы на Сару начало выливаться дерьмо, которого она не заслуживает.

Из услужливых получаются первоклассные жертвы.

Я все время вижу это на работе.

Мехико – День Четвертый I – Развалины

Тулум. Древние развалины майя, в часе езды от нашего отеля.

Мама дала Брюсу семейный фотоаппарат и велела быть с ним осторожным. Еще она дала ему двести американских долларов и сказала: «На всякий случай». Брюс достал свой телефон из сейфа и вбил туда номер отеля, а папа напомнил нам, что они с мамой потратили на вечер свои кредиты на романтический ужин, и на 18:30 у них запланированы закат и шампанское.

План был таков: в 7:30 автобус заберет нас от отеля. Час мы будем ехать до Тулума. Там мы сходим на экскурсию по развалинам, а потом отправимся купаться в кристально чистых водах под обрывами. Автобус выедет из Тулума в 13:30, и к 14:30 мы вернемся в отель, где приятно проведем остаток дня.

Такой был план.

Но случилось все не так.

Нас забрал автобус, и я была счастлива. За завтраком я прочла брошюрку про Тулум. Нам с Брюсом пришлось торопиться, потому что завтрак начинался только в семь. Я заказала свой омлет сама, на испанском. Jamon, queso y dod huevos por favor. Съесть я успела только половину.

По дороге в лобби я засыпала Брюса фактами о Тулуме. Тулум был последним городом майя, где еще жили люди. Он был важным портом региона. Болезни, которые привезли испанцы, скорее всего, убили все население. Тулум был построен между 1200 и 1400 годами до н. э. На пике развития там жило 1600 человек. Одним из главных продуктов торговли тут был обсидиан. Я не знала, что такое обсидиан, и попыталась спросить Брюса, но он шел впереди быстрым шагом, пытаясь найти представителя «Амстара», чтобы не пропустить автобус. Так что я просто стала повторять это слово снова и снова. Обсидиан. Обсидиан. Обсидиан. Классное было слово.

Мы сели в автобус – микроавтобус – с шестью другими людьми.

Я была единственным ребенком в автобусе и понимала, что надо вести себя прилично и нельзя никого раздражать. Мы с Брюсом сели в конец, где кондиционер почти не работал, было жарко, а ремень безопасности врезался мне в шею, потому что сиденья были очень низкие.

Водитель заговорил с нами, начав рассказывать про Тулум. Я смотрела в окно, пока мы выезжали с безопасной территории нашего отеля на главную дорогу на юг. Вне курорта все было гораздо менее картинно. Много маленьких городков, где люди вывешивали белье на веревках, протянутых из окна одного здания до окна другого. Был отрезок дороги, где справа от нас растянулись глухие джунгли, и я все думала, сколько там рычит обезьян-ревунов. Водитель слишком резко наехал на кочку на дороге, выругался по-испански, потом извинился. Он сказал: «Сколько я тут ни проезжаю, вечно забываю про эту новую кочку!» Взрослые посмеялись. Я поправила ремень, чтобы он не врезался в меня так больно в следующий раз.

Брюс несколько раз за поездку поглядывал на меня и спрашивал, все ли у меня хорошо, показывая большие пальцы и поднимая брови. Я отвечала теми же большими пальцами и улыбкой – «Все в порядке». На самом деле я хотела спросить его про развод мамы и папы. Но мы сидели в микроавтобусе, вместе с чужими людьми. Не самый подходящий момент.

Водитель рассказал нам много интересного о Тулуме. Как он укреплен. Сколько там зданий. Что-то про Нисходящего бога, или Ныряющего бога, или что-то про пирамиды, и еще какие-то непонятные слова. Я теряла ход мысли к середине каждой его фразы.

Мы снова слишком резко наехали на кочку. Всех тряхнуло, и несколько взрослых что-то сказали водителю. Он извинился. Он сказал, что с микроавтобусом что-то не то. Подо мной и Брюсом что-то скрежетало. Прошел уже час с нашего выезда из отеля, так что я думала, что мы почти приехали, но нет. Водитель, паркуя микроавтобус у дороги, сказал, что мы в двадцати минутах езды от Тулума.

Он оставил нас всех в салоне и вылез наружу позвонить по телефону. Он изучил все четыре шины, потом нагнулся заглянуть под автобус и зачастил в телефон.

Он повысил голос. Сказал: «Окей, окей!» – и повесил трубку.

– Леди и джентльмены, придется запастись терпением. У нашего транспорта проблемы. Помощь уже в пути!

Взрослые спереди начали жаловаться. Нам надо вернуться к половине третьего! Я за это деньги заплатил! А вы сами починить не можете? Мы с Брюсом молчали, но в салоне было так жарко, что я спросила, нельзя ли мне выйти, и, когда я вышла, все остальные тоже захотели проветриться.

Один парень, как потом выяснилось, из Мичигана, пошутил, что наша экскурсия к развалинам развалилась. Никто не засмеялся.

На той стороне дороги не было тени. По ощущению было градусов сорок, и Брюс помог мне намазать спину и плечи кремом от солнца. На мне была шляпа, но лицо я тоже намазала, на всякий случай. Каждый туристический автобус до Тулума, проезжая мимо, бибикал нам, но никто не остановился помочь.

Водитель открыл багажник и выдал нам всем по бутылке воды. Она была горячая. Мама всегда говорила нам с Брюсом не пить горячую воду из пластиковых бутылок, но мы решили, что если существует ситуация, когда это необходимо, то вот она настала. Не знаю, сколько прошло времени, но наконец к нам подъехал микроавтобус.

Водитель припарковался позади нас, и я заметила, что в его микроавтобусе уже сидели люди. Столько, что мы бы туда не влезли. Я спросила Брюса, сколько времени, он проверил телефон и сказал, что почти полдвенадцатого.

– Полдвенадцатого?

Один из пассажиров все приставал к нашему водителю насчет компенсации, но тот был слишком занят беседой со вторым водителем. Они, казалось, пытаются придумать план действий. Я пыталась следить за разговором, но знала только un pocito Espanol.

Но с тем, что такое autobus, все было понятно, и я доложила Брюсу, что за нами приедет автобус.

Это тоже оказалось не так.

Наш водитель сказал нам достать все вещи из микроавтобуса, и мы все вместе перешли на другую сторону дороги – он взял меня за одну руку, а Брюс за другую. Он сказал, что мы поймаем автобус. Нам пришлось минут десять идти по палящему солнцу до остановки. Все взрослые, включая Брюса, пропотели насквозь. Было уже за полдень. Автобуса ждали с минуты на минуту. Наш водитель сказал, что нам всем выплатят компенсацию, что ему очень жаль и что мы можем попытаться съездить в Тулум завтра.

Человек из Мичигана снова пошутил свою шутку про развалины, и на этот раз многие засмеялись.

Автобус был публичный. Наш водитель заплатил за проезд за нас всех. Внутри было людно, кондиционер не работал, но окна были открыты.

Люди в autobus уставились на нас. Некоторые улыбнулись, но немногие. Большинство смотрели на нас потому, что человек из Мичигана говорил очень громко, а тот, который с компенсацией, жаловался на автобус и на то, что зря потратил утро своего отпуска, и я вдруг поняла, что мы и есть те самые назойливые американские туристы, которые заработали назойливым американским туристам их репутацию. Глупые шутки, ожидание роскоши, громкие разговоры – и все это в общественном автобусе с людьми, которые, скорее всего, едут на работу, стирать американским туристам простыни и полотенца или еще что-то в этом роде. От их взглядов мне было не по себе, но зато я смогла увидеть ту часть Мексики, которую мама и папа никогда бы не увидели из своих идеально расположенных лежаков за краями своих нескончаемых бокалов. Я увидела, как кто-то плюет из окна автобуса. Я увидела, как женщина вручную подшивает подол белой одежки своего младенчика. Я увидела, как водитель пустил в автобус человека, у которого не хватало песо на проезд.

Мы вернулись в три. Автобус останавливался, казалось, раз сто. Вот тебе и Тулум. Вот тебе и приключение: пирамиды, скалы и настоящее Карибское море – кристально чистое и бирюзовое.

Когда мы вошли в холл, Брюс сказал:

– Прости, пожалуйста, Сара.

– Ты не виноват.

– Мне теперь крышка.

– Не из-за тебя же автобус сломался, – сказала я. Довольно резко. Я устала и проголодалась. Я весь день ждала момента поговорить с Брюсом о маме, папе и разводе. – Можно мы пойдем поедим?

– Надо сказать им, что мы вернулись. Мама, наверное, волнуется.

Мы нашли их на пляже. Под соломенным зонтиком, попивая сегодняшний напиток дня – «Морской конек». Мама сказала: «Уже вернулись!»

Переглянувшись, мы с Брюсом хором решили притвориться, что все прошло как надо.

– Ну, как впечатления? – спросил папа.

Я ответила:

– Просто супер! Но я проголодалась, так что мы к домику с закусками.

Закуски. Куриные наггетсы и хот-доги. Я знала, что это неправда. За два часа в автобусе я не увидела ни одного «домика с закусками». Побывав в реальном мире с 7:30 утра до 3 часов дня, я поняла, что весь курорт – это сплошная ложь.

Поев, мы вернулись в номер, и Брюс принял душ, потому что от него очень плохо пахло. Я сидела на балконе и наблюдала за мамой и папой на пляже. Они так и сидели под зонтиком и пили, пили, пили, мама читала книгу, а папа дремал, и они ни разу не подошли к воде. Четвертый день на курорте, и наверняка они даже не заметили водорослей. Я посмотрела на море и попросила морского бога о помощи. Уточнять я не стала. В этом не было необходимости. Как по мне, помощь нам нужна была во всех сферах.

Потом, после шведского стола за ужином, мы с Брюсом сели на балконе, намазавшись мексиканским спреем от насекомых. Я не знала, что ему сказать, и только проводила в уме математические расчеты, пока мама с папой притворялись, что любят друг друга, в палатке на романтическом ужине, который они заработали, просидев на презентации клубного отдыха.

Математические расчеты считались сами по себе. Если мама и папа не спят в одной постели с тех пор, как Брюсу исполнилось восемь, а я родилась, когда Брюсу было девять, значит, они прожили вместе еще год, а потом…

– Я случайность! – сказала я Брюсу.

– Добро пожаловать в клуб, – сказал он.

– Нет, но я правда-правда случайность, – сказала я. – Когда я появилась, они уже даже не хотели оставаться вместе!

– Разницы особой нет. Уж поверь мне.

Снова математика. Они поженились за год до того, как у них появился Брюс. Они уже перестали любить друг друга к моменту, когда Брюсу исполнилось восемь. Получается, максимум семь лет, когда они, возможно, были счастливы. Я появилась у них по меньшей мере через два года после того, как они стали несчастны, и теперь они женаты двадцать шесть лет. Семь счастливых лет. Девятнадцать несчастливых лет.

– Откуда ты знаешь, что они разводятся? – спросила я его.

– Они мне сами сказали. Я думал, и тебе тоже, – сказал он. – Они обещали, что на этот раз точно скажут.

– Ничего, – сказала я. – Лучше знать, чем не знать.

– Они собирались сказать тебе, – сказал он.

– Совершенно очевидно, что они ненавидят друг друга, – сказала я.

– Это да.

– На прошлой неделе я слышала, как папа назвал маму словом на букву «П».

– Они думают, что их не слышно, – сказал он.

– Я подслушиваю.

– Ты не подслушиваешь. Ты просто живешь с ними в одном доме. Они думали, что я их тоже не слышу, пока мне не исполнилось пятнадцать и я наконец не сказал.

– И что ты им сказал?

– Я злился на них, потому что они не пустили меня на пробы в пьесу в том подростковом театре, в Ардене, – сказал он. – Кажется, я сказал что-то вроде: «Вы можете хоть каждый вечер обзывать друг друга задницами, но это не значит, что я должен сидеть здесь и слушать!»

– Надо думать, мама бы сказала «ягодицы», – сказала я.

Брюс от шока выплюнул набранное в рот пиво, и мы оба захохотали и смеялись где-то с минуту. Наверное, сказывался день, проведенный за поездкой-не-поездкой в Тулум. Потому что это было так очевидно нам обоим. Мама правда назвала бы задницу ягодицами.

Мы отмыли пиво с плитки балкона водой из бутылки. Мы посмотрели вниз на палатку, установленную на пляже, где мама с папой ели свой притворный романтический ужин. Курорт очень постарался с этими романтическими ужинами – теплый приглушенный свет, лепестки роз, разбросанные по палатке, романтическая мексиканская музыка. Я подумала: пытаются ли мама с папой разгадать слова песен? Мама немного говорит по-испански, по работе. Папа считает, что bandadigo означает «шикарно», потому что кто-то ему когда-то сказал, что это так, он никогда не проверял и теперь продолжает, искренне веря, что говорит на испанском. Только это неправда. Он говорит на языке, который сочинил в колледже один из его соседей по общежитию.

Я спросила:

– Как думаешь, какие слова у той песни, которая играет там, внизу?

– Мне не расслышать, – ответил Брюс.

– Нет, в смысле, понарошку. Если сочинить. Например: «Ты мудак, не надо было заводить с тобой детей». И так далее.

– А-а, – сказал Брюс. – Как насчет «Ты такая сука из-за месячных и просто не понимаешь, что это медицинское»?

– Ой, знаю. «Однажды ты поймешь, что я самый лучший мужчина на свете и перестанешь постоянно меня пилить».

– Ага, конечно, лучший на свете, – говорит Брюс. – Как тебе такое: «Ты тупой козел, ненавижу тебя».

– Эта песня мне знакома, – говорю я.

К шестнадцати годам я забуду про этот момент. Но потом вспомню снова. И все изменится.

Шесть дней

(Торнадо)

То, что происходит следующие шесть дней, не ново. То, что происходит следующие шесть дней, не оригинально. Я не хочу видеться с десятилетней Сарой, потому что она хочет говорить о Мехико, а я не хочу говорить о Мехико, потому что там не случилось ничего оригинального. Я держусь подальше от Предположительно Эрла, потому что я не хочу его видеть, потому что он оригинальный, и я не хочу, чтобы моя серость его заразила. Такое случается, знаете? С людьми.

Вот есть парень. Сегодня он полон энергии и идей и готов взять жизнь штурмом, а завтра он вдруг знакомится с другим парнем – который любит сидеть дома, смотреть футбольные матчи и пить пиво. И вот искра первого парня становится все меньше и меньше, пока он не становится таким же, как второй. И это постоянно случается.

Утром во вторник я ухожу из дома еще до того, как папа проснется. Я вижу рассвет. Я вижу, как люди торопятся на работу. Я вижу студентку колледжа, которая идет и подпевает песне в наушниках, которую никто другой не слышит. У нее приятный голос. Я вижу, как люди выходят из перехода метро и заходят в метро. Подземные переходы с улицы выглядят странно. Как будто каждый день тысячи людей берут и проваливаются туда. Я решаю, что подземные переходы как порталы. Ты заходишь в них в восемь утра и возвращаешься в пять тридцать, в той же одежде, с тем же чемоданом в руке. Но было бы гораздо круче, если бы подземные порталы переносили людей не на работу, а куда-нибудь пооригинальнее.

Я решаю не думать об искусстве неделю. Я решаю, что искусство тщетно. Я решаю, что есть куча вещей получше искусства. Я решаю неделю не садиться в автобусы. Я решаю, что если я захочу куда-то попасть, то пойду пешком.

Во вторник я решаю пойти к Колоколу Свободы.

Колокол Свободы находится в Зале Независимости. Формально это национальный парк, но он никакой не парк. Просто часть города, где я живу. Я встаю в очередь и, когда дохожу до комнаты с колоколом, слушаю все то же, что слушала в свой последний визит. Трещина. Починка. Вторая трещина, которая испортила колокол окончательно. Цитата. Из чего он сделан, кем и когда.

Знаете, никто из живущих сейчас людей не слышал, как звонит Колокол Свободы.

Думаю, это метафора, но не уверена – чего.

Мне приходится притормозить мысль, потому что метафора – это искусство.

Я замечаю школьную экскурсию. Многие ребята не могут стоять смирно. Большинство не слушают. Некоторые пытаются дотянуться до колокола – знают, что это запрещено, но все равно пытаются, пока их не останавливает учитель. В этом нет ничего оригинального, но в эту секунду я не могу припомнить, что такого важного в оригинальности. Какая разница?

Я не могу заставить мозг перестать думать об искусстве. Я смотрю на детей и думаю: Эти дети – искусство.

Я думаю: Этот колокол – искусство. Экспонат, как все произведения искусства, и на него смотрят миллионы как на искусство, и он – символ искусства. Свободы. Свобода – это искусство.

Ланч. Я встаю у мусорки и жду, когда кто-нибудь выбросит еду. Не проходит и получаса, как один из туристов покупает хот-дог в ларьке, откусывает кусок и тут же выкидывает остальное. Я дожидаюсь, пока турист завернет за угол, и вытаскиваю хот-дог из мусорки. Он заказал его с горчицей, а я ненавижу горчицу, но вытираю ее салфеткой и ем хот-дог, прямо там, у мусорки.

Этот хот-дог – искусство. Салфетка, измазанная горчицей, – искусство. Мусорка – искусство.

У выхода из «Данкин Донатс» какая-то женщина выкидывает пакет с половиной недоеденного пончика. Я никогда не ела пончика вкуснее, хотя с одной стороны на нем след ее помады.

Не знаю, почему я это делаю. У меня в кошельке есть деньги. Пять баксов. У меня есть проездной, который пропустит меня на любой автобус, троллейбус или станцию метро в городе. Вместо этого я слоняюсь по туристическим аттракционам и ем из мусорок.

Кажется, я пытаюсь стать Предположительно Эрлом.

Глупость какая. Я скучная девочка среднего класса, у которой есть дом, кровать и любимый зонтик.

Но во вторник я открываю для себя, что чужая еда в два раза вкуснее. И еще то, что Колокол Свободы не слышала ни одна живая душа. Можно многое узнать, если просто походить вокруг и прислушаться. Мама спрашивает насчет ужина с моей подружкой, и я говорю ей, что подружка заболела. «Ну, на следующей неделе», – говорит мама.

В среду я выхожу в школу, потому что папа встает и заставляет меня притворяться. Он стоит в дверях и говорит мне хорошо провести день и не забывать про наш уговор, а мама еще спит, хотя вчера не работала, и перед уходом я пакую в рюкзак все мелки, которые нахожу в доме.

И выхожу.

Я останавливаюсь у кафе, где продают лучшие сэндвичи для завтрака. Искусство – в улыбке продавщицы. В том, как она произносит «орегано». В том, как ее муж жарит яйцо, чтобы оно поместилось в лепешку, в том, как он кладет сверху сыр и ветчину, – в том, как складывает это все пополам, когда сыр тает, – в том, как он подхватывает эту конструкцию и кладет на лепешку. Все это – искусство.

Я дохожу до угла Южной и 4-й и смотрю, как туристы пытаются решить, какие чизстейки выбрать. Пэта или Джима? Вот в чем вопрос. Это самый главный вопрос. А истина такая: разница между двумя чизстейками так огромна, что надо попробовать оба. У всех свое мнение о том, кто из них аутентичнее, но кого сейчас волнует аутентичность?

Чизстейки – это искусство. Есть Рембрандт. Есть Ротко.

Я нахожу подходящее место, чтобы начать рисовать своими мелками. На мне вчерашняя одежда. Около полудня кто-то кидает мне четвертак. Как будто я фонтан, а они загадывают желание.

Я решаю, что они загадали: «Знать, какой из чизстейков выбрать».

Спроси они, я бы предсказала им будущее. Берегитесь чизстейков, где сыр ярко-оранжевый и жидкий.

Я ничего не рисую. Просто большие разноцветные фигуры. Ничего не приходит в голову. Видели, как люди мелками создают настоящие шедевры, да еще и в 3D? Я хочу нарисовать такое. Но не знаю как. Я даже не знаю, с чего начать. Так что я просто тру мелок об асфальт и создаю пыль. В этом нет искусства – наверное, потому что не приносит мне никакого удовольствия. Ну хоть та пара с сэндвичами для завтрака любит свое дело. А может, это просто работа. Не знаю. В любом случае в моих мелках искусства нет, и мне плевать. Хорошо, что я из себя это выплеснула. Дурацкое искусство. Кому оно нужно?

За ужином мама и папа замечают, что на мне одежда с понедельника. Мама что-то говорит о том, что мне стоит помыть голову. Папа говорит, что у меня грязная футболка, и указывает на следы мела на джинсах.

Никто не спрашивает, где я была весь день.

Мама с папой выглядят вымотанными. Такое с ними бывает, но не от работы. Это другое. Они вымотали друг друга. Это видно по тому, как они избегают смотреть друг другу в глаза. Может, у них было «родительское собрание». Полагаю, это на них они заключают свои родительские уговоры. Выглядят они так, как будто провели день на ристалище, скача на лошадях в пудовых доспехах. Судя по всему, победил папа.

В четверг и пятницу я иду по Брод-стрит, так далеко, как могу, и пою. Пою что попало. «Джингл беллз», хотя сейчас май. Детские считалки. Песни, которые я учила, когда ходила на занятия фортепиано.

На Брод-стрит никто не говорит мне ни слова. Я бы все равно не услышала ни слова, потому что не слушаю. К вечеру пятницы я начинаю думать, что сошла с ума. Я не та Сара, какой была. Я другая Сара. Я больше не слышу людей. Я слышу птиц. Я пытаюсь разобрать, что воркуют друг другу голуби. Я ем еду из мусорок, хотя у меня в кошельке пять долларов. Я хожу, хотя у меня есть проездной.

Мне плевать на грушу, которую я не смогла нарисовать. Мне плевать на Брюса. Мне плевать на Мехико. Мне плевать, если я останусь такой навсегда.

Я хотела на этой неделе сходить в мою новую школу, но не добралась. Я понятия не имею, что делаю, и понятия не имею почему. Часть меня хочет встать голой посреди Брод-стрит, намазаться ананасовым соком и бросаться в людей воображаемыми овощами. Другая часть хочет забраться на вершину небоскреба Либерти-Уан и начать распевать йодли, пока не охрипну.

Наверное, мне стоит сходить к психологу.

В пятницу на полпути к дому я вижу девочку с собакой. Я слишком устала, чтобы идти за ними, но мне хочется, потому что я не могу понять, как такой маленькой девочке разрешили одной гулять с собакой в этой части города.

Может, я не понимаю район. Может, я не понимаю собаку. Может, я не понимаю девочку.

Что-то в этой девочке оригинальное.

Что-то в этой собаке оригинальное.

Я спрашиваю девочку: «Что такое искусство?» Она отвечает: «Искусство – это то, во что ты веришь, что бы ни говорили другие». Я кряхчу. Я кричу: «Да мне по мандарину на то, что ты там думаешь, девчонка! Думаешь, я друзей себе ищу?»

Они с собакой отшатываются, а я пытаюсь понять, почему вдруг на нее наорала.

Думаю, что я превратилась в Предположительно Эрла, хотя он больше не хочет, чтобы я за ним ходила.

Думаю, что мне не плевать на искусство, как бы мне этого ни хотелось. Мне не убежать от себя.

Я вижу десятилетнюю Сару возле ратуши. Я машу ей рукой, но она меня не замечает. Разговаривает с какой-то другой девочкой ее возраста. Я рада, что она нашла подружку. Ее подружка похожа на десятилетнюю Кармен.

Я думаю о Кармен, о том, как я по ней скучаю. Не особо скучаю. Я ни по чему особо не скучаю. Думаю, это побочный эффект того, что со мной происходит.

Кармен знает про «что-то» из «Что-то случилось в школе?».

Она одна понимает, каково быть внутри торнадо. Она одна понимает, что внутри у меня и у любого, кто хочет стать художником, – торнадо. Ее, кажется, не смутила мысль мисс Смит о том, что оригинальных идей не бывает. Не знаю, как ей это удается.

У нее иммунитет к обескураживанию.

Я останавливаюсь у ратуши и вынимаю кусок мела. Я рисую огромное торнадо. Завихрения обломков и пыли. У вершины торнадо я делаю три больших шага – шириной оно тут три метра. Единственный оставшийся у меня мелок небесно-голубого цвета, и торнадо небесно-голубое, а внутри торнадо все, что важно мне, и все, что важно вам, и каждый турист, и каждый Колокол Свободы, и каждый хот-дог с горчицей, и каждый чизстейк, и каждая спетая мною песня, и каждый воркующий голубь. Это все внутри моего торнадо. Я не замечаю, смотрит ли на меня кто-то. Никто не останавливается посмотреть. Никто не просит остановиться меня, хотя, если бы попросили, я бы все равно не услышала. Я глуха ко всему, кроме искусства – искусства, которое не важно. Это торнадо тоже не важно. Даже с полоской кожи с костяшки моего указательного пальца. Даже с каплями пота, упавшими с моего носа.

Затем я оборачиваюсь, спиной к ратуше, лицом к художественному музею по ту сторону парковки, и испускаю йодль, так громко, как могу. Я похожа на дешевую имитацию Тарзана. Если йодли – это искусство, то у меня с ним хреново. Я беру свой хреновый йодль, помещаю его в небесно-голубое торнадо и иду домой.

Я чувствую свой запах. Я столько дней не мылась, что чувствую не только свой пот, но и саму пятидневную грязь. Грязь – это искусство.

Когда я прихожу домой, мама уже на работе, а папа внизу в гостиной, смотрит телевизор. Он что-то говорит мне, когда я прохожу мимо на кухню, но я ничего не слышу.

Я вижу, как открывается его рот, но совсем не слышу слов.

Он глубоко хмурится.

Он преувеличенно улыбается и указывает на себя пальцем.

Я понимаю, что он говорит мне улыбнуться.

Как будто от улыбки мое торнадо исчезнет. Как будто внешность что-то значит. Вот чему меня научила Кармен. Вот о чем были ее вечные торнадо.

Я улыбаюсь и насыпаю себе тарелку хлопьев.

Уношу тарелку к себе в комнату, не переставая улыбаться, и засыпаю со своей пятидневной грязью, и не чувствую себя искусством.

Когда я просыпаюсь в субботу утром, мама ложится спать после длинной ночи. Я решаю покрасить свою комнату. Цвет стен в ней ужасный. Самый отвратительный зеленый, который только можно себе представить. Неудивительно, что я не смогла нарисовать грушу. Я живу в желчи. У этого есть последствия.

Я ищу на ноутбуке приятные цвета и нахожу идеальный. «Ванильный молочный коктейль». Он не совсем белый, не совсем желтый, не совсем коричневый. Теплый. Но это молочный коктейль, так что он и холодный тоже.

Этим цветом я крашу комнату.

Я сдвигаю всю мебель в центр комнаты. Я ложусь на кровать и для начала смотрю в юго-восточный угол комнаты и воображаю себя на раскладной лестнице с валиком в руке. Слишком фальшиво. Я иду в кладовку за лестницей, и ставлю ее в комнату, и катаю воображаемый валик в таз с «Ванильным молочным коктейлем», и провожу им по стене. Так, против часовой стрелки, я обрабатываю всю комнату. С пола до потолка. Закончив, я сажусь на кровать и вижу реальность. Реальность такова: нельзя перекрыть желчь одним слоем краски.

Я воображаемо ложусь подремать, а когда просыпаюсь, решаю, что комната высохла и я могу нанести второй слой. В ногах кровати сидит Сара. Она еще старше.

– Сорок, – говорит она.

– А, – говорю я. – Привет.

– Хочешь поговорить о том, что случилось в школе?

– Нет.

– Я знаю, что ## ####### мисс Смит ########## # Вики.

– И что?

– И то, что такое не закрасишь, – говорит она.

А я думаю, могу. Я думаю, что могу закрасить то, что видела, и развидеть это, и никому не рассказывать. Я думаю, что обязана это делать.

– Ты боишься что-то говорить, потому что будет их слово против твоего? – спрашивает Сара.

– Ты же я. Ты сама знаешь.

– Ты неправа. По ней плачет увольнение. Поверь мне. Вики не первая и не последняя.

Я застываю, глядя на нее. Она спокойна. Как будто мягче. Добрая и не собирается издеваться, как двадцатитрехлетняя Сара. Эта Сара выглядит так, будто может нарисовать хоть тысячу груш. Ей плевать на модные туфли – сейчас на ней разношенные ботинки. Она рассказывает мне о мисс Смит из будущего. Полезней было бы дать мне выигрышный номер в лотерею.

– Я не хочу в это ввязываться, – говорю я.

– Сколько мерзостей происходит потому, что люди не хотят ввязываться?

– Мама с папой меня убьют.

– Мама тебя зауважает. Папа вообще малозначительный.

Она все еще спокойна. Я не знаю, что сказать.

– Как ты сюда попала?

Она встает, открывает окно и слезает вниз по пожарной лестнице.

Я оглядываюсь на свои уродливо-зеленые стены и решаю, что без второго слоя не обойтись. На этот раз я иду по часовой стрелке, и к ночи, когда просыпается мама, я покрасила всю комнату. Я избавилась от желчи.

У себя в голове я теперь живу внутри ванильного молочного коктейля.

Я надеваю новую одежду на себя пятидневной свежести. Я решаю, что не схожу с ума. Мне не нужен психолог. Я решаю, что я художник внутри торнадо, которое меня не отпускает.

Прошло шесть дней. Я все еще не хочу видеть десятилетнюю Сару. Я все еще не хочу говорить о Мехико. Я хочу поделать что-нибудь интересное и веселое, но я понятия не имею, что такое веселье. Я серость, которая меня заразила. Такое случается, знаете?

Достаточно

(Снова Торнадо)

Я выхожу из дома через заднюю дверь.

Папа был бы вне себя, если бы узнал, что я в полночь гуляю по 17-й улице. Это – искусство. Я даже не беру с собой перцовый баллончик. Не беру ни телефон, ни кошелек. Мама в двадцати кварталах отсюда собирает людей по кусочкам. В субботу приемный отдел скорой наверняка забит. Я дохожу до площади Риттенхауз и сажусь на скамейку. Я решаю, что сегодня буду спать здесь.

Я нахожу скамейку поудобнее – хорошо освещенную, но в стороне. Я ложусь на нее и пытаюсь заснуть, но на каждый звук шагов приоткрываю глаз.

Я делаю глубокий вдох, потом еще один, потом еще один. Я думаю: если у меня лопнут легкие, я не смогу никому рассказать про мисс Смит и Вики. Я думаю: если у меня лопнут легкие, мне не придется никому рассказывать про мой головной убор и как я расплакалась, когда его нашла.

Я слышу, как по парку ходят люди и разговаривают. Я надеюсь, что они меня не заметят, и становлюсь невидимой. Сливаюсь со скамейкой. Очень тихо. Растворяюсь. Исчезаю.

Пока меня нет, происходит вот что: я вспоминаю ссору.

Я вижу, как Брюс стоит у кромки воды в Мехико. Я вижу, как он что-то швыряет в волны. Искусство.

Когда я открываю глаза, вокруг светло, но все еще ночь.

У меня потеет лицо. Я хочу спать, но не могу уснуть.

Я на площади Риттенхауз, это не место для сна. Я сажусь и вижу десятилетнюю Сару у моей скамейки. Она говорит:

– Сара?

Я пододвигаюсь, и она садится возле меня. Напротив нас на траве, скрестив ноги, сидит студентка. Она смотрит прямо на нас, широко улыбаясь. Десятилетняя Сара говорит:

– Она тут уже час сидит. Смотрит на свои руки и смеется.

Я гляжу на студентку. В ней не видно ничего оригинального. Она под кайфом, скорее всего, на психоделиках каких-нибудь. Смеяться над своими руками – верный признак.

В художественном кружке все принимают ###. Принимают, потом идут в парк аттракционов «Грейт Эдвенчур» на «Нитро» – самые быстрые американские горки в Нью-Джерси, высотой с двадцатиэтажный дом. Может, врут, но рассказывали они именно так. Иногда они принимают в школе. Кармен – их связная по ######. Именно поэтому они ее при себе держат. Кармен не знает. Она думает, что влилась в их группу, но она не влилась, потому что она не такая, как они. До этого момента вы думали, что члены художки – обычные снобы-тинейджеры из старших классов, которые воруют мои идеи. Это потому, что я говорю правду постепенно. Мне кажется, правда иногда проявляется вот так. Постепенно.

Я сижу на площади Риттенхауз, глядя, как какая-то студентка смеется над своими руками. Я думаю о своих руках. О рисунках вслепую. Смогла бы я нарисовать свои руки, не глядя на бумагу или на руку, как Предположительно Эрл рисовал курицу в Университетском городке? Я роюсь в кармане куртки и нахожу последний завалявшийся кусочек небесно-голубого мелка. Я опускаюсь на колени у кирпичной дорожки и начинаю по памяти рисовать свою руку. На кирпичной кладке рисовать тяжело, но я не тороплюсь. Глубоко дышу. Вдох. Выдох. Я слышу хихиканье студентки. Я слышу, как десятилетняя Сара пытается привлечь мое внимание, но игнорирую ее. Я держу в голове картинку своей руки, держу глаза закрытыми и заканчиваю: большой палец, изгиб запястья. Когда я открываю глаза, вижу исковерканную небесно-голубую руку.

Студентка подходит посмотреть, что я нарисовала. Она говорит: «Как красиво!»

Десятилетняя Сара злится. Она говорит:

– Послушай меня! Послушай, черт тебя побери!

Студентка идет по дорожке к статуе лягушки, и у меня остается только десятилетняя Сара. Я не хочу, чтобы она видела меня такой. Ей десять. Она подумает, что я сошла с ума.

Она говорит:

– Да кто ты?

Я спрашиваю себя: кто я?

Кто ты?

Я человек. Мне шестнадцать лет.

Вот и все. Больше ничего. У меня нет других ответов. Я человек. Мне шестнадцать лет.

Мне кажется, хорошее начало.

Я встаю и оставляю десятилетнюю Сару на скамейке.

Я прохожу шестнадцать кварталов до маминой больницы. Мимо людей, здоровающихся со мной и нет, и я не знаю, что сказать в ответ, так что просто ничего не говорю и воображаю, что слушаю музыку из невидимых наушников. У меня хорошее воображение. Я слышу музыку. Я никогда раньше не слышала ничего подобного. Это пробки, и открывающиеся и закрывающиеся двери, и сирена вдалеке, и медленный ритм: мое дыхание, вдох и выдох. Вдох и выдох.

Я не захожу в больницу. Просто сижу снаружи на хорошо освещенной парковке у больницы. Близость к маме должна дать мне чувство безопасности. У меня кошелек не с собой: если бы меня сейчас нашли, я бы стала Джейн Доу. Только мама узнала бы меня, даже если я сама не могу.

Я человек. Мне шестнадцать лет.

Этого должно быть достаточно.

На парковку заезжает скорая с включенной мигалкой и выключенной сиреной. Мигалка завораживает. Красный, синий. Красный, синий. Красный, синий. Как световое искусство. Как световые экспонаты, от которых в музее ты застываешь на месте, и у тебя начинает колотиться сердце. Люди снуют вокруг. Мне не видно, что происходит, и не хочется видеть.

Когда-то я хотела стать художником. Теперь я просто хочу быть человеком. Шестнадцати лет.

Не вижу в этом ничего плохого.

Не вижу в этом ничего печального.

– Сара?

Это десятилетняя Сара.

– Я хочу проводить тебя домой, – говорит она.

Я не знаю, сколько сейчас времени, но явно слишком поздно для того, чтобы десятилетняя девочка гуляла по Филадельфии.

– Уже поздно, – говорю я.

– Я хочу проводить тебя домой, – повторяет она.

Мы держимся за руки как сестры, и она идет со мной обратно на рынок, через мост, по парку и на 17-ю улицу. Она ничего мне не говорит. Когда мы встаем у входной двери, она шепчет: «Увидимся завтра». Она даже не смотрит мне в глаза. Глядя, как она идет на восток к Ломбардской улице, я чувствую ее стыд. Она думает, что я лузер. Она думает, что у меня уродская прическа, никаких планов на будущее и никаких воспоминаний о том, что случилось в Мехико.

Я стою на месте.

Я человек. Мне шестнадцать лет.

Я скучаю по брату.

Этого должно быть достаточно.

Мехико – День Четвертый II – Все небо сразу

Мама с папой вернулись в номер после романтического ужина, и Брюс попросил отпустить нас прогуляться по пляжу.

Ночь была безоблачная, но мы не узнавали созвездий. Мы искали созвездия, потому что в Филадельфии звезды – индивидуумы. Мы не смогли бы, подняв голову, увидеть ковш Большой Медведицы, или Орион, или Кассиопею – даже с вершины небоскреба Либерти-Ту. Ну, может, если случится авария и вырубит весь свет в городе. Не знаю. Я никогда не видела, чтобы так вырубался свет.

Брюс изучал созвездия, когда был маленький. Он сказал:

– Это Большой Ковш. Медведица. Ursa. Это значит «медведь» по-латыни. – Он прищурился на небо, как будто потерял там собаку. – Других знакомых не вижу.

– Красиво, – сказала я.

Мы сели на песок у воды, и я посмотрела на море и увидела огни далеких кораблей.

Брюс сказал:

– Если ляжешь на спину, чтобы видеть все небо сразу, то, скорее всего, увидишь падучую звезду. Они часто пролетают.

– Никто не видит падучих звезд.

– Потому что не смотрят, – сказал Брюс. – Серьезно. Увидишь, если попробуешь.

Я легла на спину и попыталась увидеть все небо сразу, как он сказал. Он уже успел лечь, так что теперь мы стали брат и сестра, лежащие на песке в Мехико в безоблачную ночь, чтобы увидеть все небо сразу, и ни слова о том, что мама с папой разводятся.

– Почему папа так на тебя злится? – спросила я.

– Не знаю, – сказал Брюс.

– Знаешь, ты просто думаешь, что я слишком маленькая, чтобы со мной про это говорить, – сказала я.

Брюс ткнул пальцем в небо и сказал:

– О! Вот, смотри! Ты ее видела?

– Черт, – сказала я. – Я смотрела в ту сторону.

– Смотри на все небо сразу, – сказал он. – Не фокусируйся.

– Так почему папа так на тебя злится?

– Папа всегда на меня злился, – сказал он. – Я не тот сын, какого он хотел.

– Какого сына он хотел?

– Я не знаю.

Я не знала, что падучие звезды летят так далеко и так быстро. Полет, казалось, длился вечность, а потом исчез, как будто я его вообразила. Я ахнула, и мы с Брюсом оба указали на звезду, летящую справа налево – через все небо сразу.

Брюс был со мной, и это сделало полет реальным.

– Ты не писал мне писем, – сказала я ему. – Было хорошо, когда ты звонил, но ты обещал писать письма.

– Да. Я не думал, что буду так занят в колледже. В следующем году я буду тебе писать.

Еще одна падучая звезда.

Брюс был прав. Не так уж и сложно увидеть падучую звезду. Я вот увидела две за минуту.

– Следующим летом я не вернусь, – сказал Брюс. – Я перевожусь в другой колледж. Подальше.

– Насколько дальше?

– До конца, – сказал он. Мы оба рассмеялись. – В Орегоне.

Я выдохнула. Орегон – это не так уж далеко.

– От Филадельфии до Портленда есть прямые перелеты, – сказала я.

– Откуда ты столько знаешь? Тебе десять.

– Я разведываю, – сказала я. – И слушаю, что ты говоришь, потому что ты умный. И мама с папой иногда говорят что-нибудь прямо передо мной, потому что думают, что я думаю про «Мой маленький пони», но я его не особо люблю. И вообще, столица Орегона – Салем, а не Портленд. Говорю сейчас, чтобы ты не позорился.

– Не выпендривайся.

Я всегда выигрываю у Брюса в игре «Назови столицу». Он не знает столицы штатов и таблицу умножения на одиннадцать и двенадцать, потому что его учитель в третьем классе давал только сами штаты и таблицу умножения до десяти.

Еще падучая звезда. И еще.

– Мы тут сидим, потому что мама с папой там сексом занимаются, что ли? – спросила я.

– Сомневаюсь.

– Они, наверное, ссорятся или телевизор смотрят, – говорю я.

– Хочешь вернуться в номер?

– Я немного замерзла.

Брюс подал мне свой свитер:

– Я за тебя переживаю, Сара.

Еще падучая звезда, но я увидела только мельком, потому что надевала свитер.

– Ты выросла с папой, – сказал он. – Ну и со всем, что по телевизору показывают. И в интернете. Не все парни такие ужасные, слышишь?

– Папа не такой уж и ужасный, – сказала я.

– Папа типичный, – сказал Брюс. – Я не хочу, чтобы ты опускалась до типичных парней.

– Я знаю все штаты и их столицы и таблицу умножения до двенадцати, – сказала я. – Мне десять. Я вообще замуж не хочу.

День четвертый: окончен. День четвертый: разваленные развалины, врущие враки и падучие звезды.

Брюс

Я не сплю. Мне снятся сны наяву, но глаза закрыты. Я – спящая девушка Лихтенштейна. Я – множество точек. Я – свое собственное созвездие. Сара: большой знак вопроса.

Мне снятся торнадо Кармен. Мне снятся все обрывки разговоров, которые я слышу, когда стою в случайных местах. Мне снится все, что я не должна была видеть. Мне снится ничто и все одновременно, и они друг друга уравновешивают. Мои точки путаются. Я – спящая-неспящая запутанная девушка Лихтенштейна.

А потом я вдруг просыпаюсь, солнце светит, я знаю, что спала, тело ломит, голова ватная. Моя комната не ванильный молочный коктейль. Моя комната – самый отвратительный оттенок зеленого, который только можно себе представить.

Я помню небесно-голубую руку, которую нарисовала на площади Риттенхауз.

Я помню, как сидела на парковке больницы посреди ночи.

Я помню, как десятилетняя Сара провожала меня домой.

Я помню Мехико. Частично. Достаточно. Я помню то, что должна помнить.

Я хочу позвонить Брюсу, но решаю написать.

Я хочу тебе позвонить сегодня. Ты будешь дома? Это Сара.

Ответ приходит почти моментально.

Я дома целый день. Звони, когда захочешь.

Никогда не принимала такого бодрящего душа. Я как будто заново родилась вчера. Как будто ночь меня изменила. Как будто я стала больше, чем была. Меньше, чем была. Это очень сложно объяснить.

Все рухнуло месяц назад.

Из-за глупости и скандала. Из-за такой глупости.

Но кто решает, что глупо, а что нет, когда у тебя рушится жизнь? У некоторых рушится жизнь из-за сериала. У некоторых – из-за разрыва отношений. У некоторых – из-за того, что кто-то съел последнюю миску хлопьев. У меня – из-за ежегодной выставки. Никто не заметил, что я начала рушиться до этого.

Я долго сижу в душе – достаточно, чтобы смыть с себя недельную грязь. Я думаю о том, чтобы попросить маму найти себе терапевта. Я ни с кем ни о чем не могу поговорить. Я не могу поговорить с Кармен, потому что она связной по ######. Я не могу поговорить с мамой, потому что она хочет развлекаться. Я не могу поговорить ни с кем из школы, потому что больше туда не хожу. Я хотела поговорить с Предположительно Эрлом, но упустила свой шанс, а если бы не упустила, то все равно не смогла бы задать нужные вопросы.

Брюс.

Может, я смогу поговорить с Брюсом.

Я решаю, что лучше будет не говорить с ним дома.

Когда я спускаюсь вниз, папы нигде не видно. Мама только-только просыпается после ночной смены. Надеюсь, я не израсходовала всю горячую воду.

Я выхожу из дома и иду на площадь Риттенхауз. Сажусь на свою скамейку – ту, перед которой нарисована искореженная рука.

Я смотрю, как по дороге посреди парка идет группа ребят моего возраста. Стайка. Девушки с парнями. Держатся за руки. Смеются. Развлекаются. Слишком молодые, чтобы быть как та вчерашняя студентка. Слишком взрослые, чтобы нуждаться в присмотре. Кто-то упоминает название фильма. Я решаю, что они только что ходили его смотреть. Я решаю, что они все дружат с первого класса. Я решаю, что они будут друг у друга на похоронах. У них есть то, чего нет у меня.

Дело не только в расколе художественного кружка и даже не в том, что делали мисс Смит и Вики. Не в выставке, хотя и в выставке тоже.

Дело во вранье и в доверии.

У меня никогда не было парня. Я никогда не хотела парня. Девушки тоже. Брюс был неправ, тогда, в Мехико. Я не опущусь до типичного парня. У меня не будет никого. Сколько я себя помню, я всегда мечтала о том, чтобы жить одной и творить. Эгоистично. Я хотела творить и не думать ни о ком и ни о чем. Я знаю, что для шестнадцатилетнего человека это ненормально.

Я должна была быть как они.

Я никому не доверяю. Даже себе.

Я достаю телефон. Вынимаю из кармана кошелек, нахожу номер Брюса и набираю. Не проходит и одного гудка.

– Сара?

– Привет, Брюс.

– Господи, Сара, – говорит он. А потом я слышу, как он плачет – не рыдает, потому что мама с папой не научили нас рыдать. Но он у нас эмоциональный.

– Привет, – говорю я, потому что не знаю, что еще сказать.

Он шмыгает носом:

– Привет.

Шестнадцать лет

Я решаю не тянуть кота за хвост:

– Ты получил в итоге свой диплом психолога?

– Не совсем, – говорит он.

– А. Ты правда ударился в религию? – спрашиваю я.

– Что?

– Ты крестился голым в речке?

– Охренеть, – говорит Брюс.

– Да или нет?

– Они промыли тебе мозги.

– Так да или нет?

– Насколько я знаю, я никогда не крестился в речке. И не в речке тоже.

– Хм, – говорю я. – Выходит, единственное, что я о тебе знаю, это то, что ты фиговый байдарочник.

– И отличный старший брат.

– Ты не звонил мне шесть лет.

Он снова шмыгает носом.

– Извини, – говорю я. – Я не это имела в виду.

– Дай мне сказать, – говорит он. Я затыкаюсь. Но он ничего не говорит.

– Брюс?

– Мне надо приехать.

– Позвони маме с папой.

– Не к ним, к тебе.

– Мы живем в одном доме.

– Я могу остаться в мотеле.

– В котором?

– Обычно я останавливаюсь в мотеле на Пайн-стрит.

То, что говорит Брюс, не укладывается у меня в голове. Когда он останавливался в мотеле на Пайн-стрит?

– Может, начнем сначала? – предлагаю я. – Давай я скажу: «Как дела?», а ты расскажешь мне, как дела.

– Ладно.

– Как дела?

– Хорошо. Жизнь идет. А ты как?

– Это не ответ. «Жизнь идет»? – Прошло шесть лет, а он швыряет мне: «Жизнь идет». Его голос ниже, чем я его помню. Он звучит как взрослый. Я говорю: – Ты женат? У тебя есть девушка? Чем ты занимаешься?

– Не женат. Я работаю с детьми.

– Ты учитель?

– Я ментор.

Звучит многообещающе. Я жду подробностей, но он ничего больше не говорит. Он спрашивает:

– А ты как? Десятый класс, да? Я прав?

– Да. Но не совсем. Долгая история.

Мы говорим так расплывчато. Десятилетняя Сара была бы разочарована. Десятилетняя Сара любит детали. Десятилетняя Сара, скорее всего, больше тут не появится после того, как я с ней вчера обошлась.

– В смысле? – спрашивает Брюс. – Ты не в десятом классе?

– Долгая история, – повторяю я.

– У меня есть время.

– Я еще сама не разобралась, – говорю я. – У меня что-то типа… переходного периода.

– В школе?

Я не знаю, что сказать. Вот брат, с которым я не разговаривала шесть лет. И он хочет, чтобы я рассказала ему, как я, когда я сама не знаю, как я.

– Ты возвращался в Филадельфию, не сказав нам?

– Типа того, – говорит он. – Я приезжал только дважды.

– И?

– И в первый раз я позвонил маме, но она сказала, что папа не хочет видеть меня в доме, – говорит он. – Во второй раз я ездил по работе. И не говорил им, что я здесь.

– Но я по тебе скучаю.

– Я тоже по тебе скучаю.

– С какими детьми ты работаешь?

– В основном с детьми в зоне риска. У которых не все в порядке.

– Это типа малолетние преступники?

– И они тоже. А еще ребята, сбежавшие из дома, и ребята из детских домов, и сироты, и ребята, которым просто скучно и нечем заняться. Весь набор.

– Это Брюс? – спрашивает десятилетняя Сара. Она появилась возле меня на скамейке.

– Ш-ш-ш. – Я страшно рада ее видеть.

Брюс говорит:

– Ты с кем-то разговариваешь?

Как мне такое объяснить?

Я говорю:

– Мне кажется, что я в зоне риска.

– Ох.

– Я перестала ходить в школу. В основном я просто шатаюсь по окрестностям.

– Мама с папой знают?

– Ага.

– Это Брюс? – повторяет десятилетняя Сара.

– Кто это? – спрашивает Брюс.

– Моя подружка, живет по соседству, – вру я. Потом поворачиваюсь к десятилетней Саре и говорю: – Да, а теперь тихо!

– Родители паникуют, что ты не ходишь в школу?

– Да. И нет. Все странно.

– У тебя двойки, что ли?

– Нет.

– Как твой день рождения прошел?

Какой странный вопрос. Мой день рождения в марте. Сейчас май. Может, Брюс так далеко, что ему эти даты кажутся ближе друг к другу.

– Нормально, – отвечаю я.

– Самый лучший возраст, – говорит он.

– Ничего банальнее ты в жизни не говорил, – отвечаю я.

Наверное, это был неподходящий день, чтобы звонить Брюсу.

Кино

Я сказала, что перезвоню ему завтра. Меня подмывало упомянуть свой экзистенциальный кризис, но это показалось мне как-то нечестно. Он в Орегоне и незнакомец для меня. Я в Филадельфии и незнакомка для него.

Десятилетняя Сара спрашивает:

– Хочешь, пойдем найдем Эрла?

– Я больше не хожу за Эрлом. – Я не говорю ей, что подозреваю, что сама стала Эрлом.

– Ясно.

– Думаю, мне нужно поспать пару часиков.

– Ну, ты всю ночь не спала, – соглашается она.

– Хочешь на этой неделе прийти на ужин? – спрашиваю я.

– Это же странно.

– Мама сказала, что сделает тако.

– Я обожаю тако.

– Я знаю. Я – это ты.

– Ты сама не знаешь, кто ты, – говорит она.

Мы идем обратно к дому, и десятилетняя Сара спрашивает меня, как дела у Брюса. Я говорю ей, что больше узнаю завтра. Уже почти сумерки. Как будто из-за вчерашней ночи я потеряла день. Десятилетняя Сара говорит, что хочет зайти внутрь, и я впускаю ее, потому что знаю, что мама работает, а папа не узнал ее в прошлый раз.

Мама дома. Она сначала не видит нас, а окликает: «Сара? Это ты?» Мы обе отвечаем: «Да».

– Я взяла выходной – поменялась с Джорджи на вторник. Папу вызвали на работу. Видно, какое-то ЧП со страховками. Может, мы с тобой в кино сходим? – Мама вытирает каминную полку от пыли, спиной к нам. Мы стоим у порога, близняшки-но-не-близнецы, и она оборачивается.

– Привет, – говорим мы.

Мама замирает. Касается груди кончиками пальцев. Щурится. Хмурится. Сосредотачивается. Сводит глаза к носу. Почесывает затылок. На ощупь добирается до дивана и садится, не отводя от нас взгляд. Мы стоим на месте.

– Сара? – спрашивает она.

Мы обе киваем.

Я говорю:

– Папа сказал, что она может прийти на ужин на этой неделе, но я забыла, в какой день.

– Это… Это твоя… подружка? С соседней улицы?

– Привет! – машет рукой десятилетняя Сара. Точно так же, как машу рукой я. Как мы всегда махали. Круговым движением.

– Он сказал, что будут тако, – говорю я.

Десятилетняя Сара говорит:

– Обожаю тако!

Мама онемела.

– И кино тоже обожаю! – добавляет десятилетняя Сара. – Давай пойдем в кино, Сара?

– Мне нужно поспать немного, – говорю я.

– Мне нужно воды, – говорит мама.

Я иду на кухню, достаю стакан и приношу ей воды из кулера, который у нас стоит из-за тригалометана. В Филадельфии были случаи с тригалометаном в водопроводной воде, а мама избегает рака, когда не работает. А кто не избегает?

Пока вода льется из кулера в стакан, я слышу, что десятилетняя Сара говорит с мамой, но не могу разобрать слова. Когда я возвращаюсь в гостиную, они обе сидят на диване.

– Мы идем в кино! – говорит десятилетняя Сара. – Ты можешь пойти с нами. А можешь поспать, если хочешь.

Я смотрю на маму.

– А это не странновато? – Я перевожу взгляд на десятилетнюю Сару. – Тебе разве не нужно быть дома до темноты?

– Я знаю, кто она, – говорит мама.

Я не отвечаю.

– Как я могу не узнать собственную дочь?

События развиваются слишком быстро. И я перестала думать о том, насколько все оригинально, потому что вот она, оригинальность.

Это – оригинально.

Мехико – День Пятый I – Детский клуб

Мы стояли у омлетной стойки на утреннем шведском столе – я, папа и Брюс. Мама предпочитала завтракать мексиканским йогуртом и свежими фруктами. Пока что никто из нас не схлопотал Месть Монтесумы, но фруктам мама доверяла, хотя в путеводителях сказано избегать фруктов и овощей, потому что их моют водой из-под крана.

Мы с папой уже заказали свои омлеты. Папа спросил:

– Брюс, что будешь добавлять в свой?

Повар стоял в ожидании, но Брюс не отвечал.

– Он будет то же, что и я, – сказал папа.

Когда мы с полными тарелками отошли от омлетной стойки, папа повернулся к Брюсу и сказал:

– В чем дело, черт тебя побери?

Брюс не ответил. Это было для него нехарактерно. Как будто в Мехико с Брюсом что-то произошло. Не знаю, что его изменило: вранье, правда, водоросли или падучие звезды, но на пятый день Брюс стал другим, не таким, каким был в первый.

Папа хвастливо заявил, что зарезервировал два зонтика на пляже. До пятого дня он резервировал только один, потому что мама сказала, что невежливо занимать слишком много места, когда мы и так нарушаем правила. Но на пятый день папа пошел до конца. Он сказал: «Я заплатил за то, чтобы посидеть на пляже с моей семьей». Он теперь разговаривал совсем как все остальные эгоистичные сволочи в отеле, только, когда он сказал «моя семья», это звучало не так, будто он нас любит, а будто нами владеет.

Посередине завтрака Брюс спросил:

– Какие у нас на сегодня планы?

Мама не ответила, потому что за планы отвечал папа.

Папа не ответил, потому что хотел отплатить Брюсу за недавнее молчание.

Я сказала:

– Я хочу поплавать, но потом поделать что-нибудь еще.

– А какие есть варианты? – спросила мама.

– Я видела в расписании, что сегодня после обеда будет турнир по пинг-понгу и всякое такое. Разные игры и прогулка на природе.

– Я сюда не в пинг-понг играть приехал, – сказал папа.

– Хорошо, – сказала я.

– У стола ресепшена есть расписание детского клуба, – сказала мама. – Мы сходим на него посмотреть после завтрака, хорошо?

Она обращалась ко мне, но папа повел себя так, будто она разговаривала с ним. Он сказал:

– Не нужно мне смотреть на расписание чертового детского клуба. Я сюда не ради игр приехал.

Мама сказала:

– Почему бы не отпустить детей поиграть?

Мне хотелось сказать ей, что детский клуб для малышей, а не для нас с Брюсом, но я промолчала.

Папа посмотрел на Брюса. Брюс возил еду по тарелке.

– Это не тебе решать, Хелен, – огрызнулся папа. Он вел себя так сердито, что мы просто уставились на него, пока он закидывал в рот омлет, запивая его разбавленным апельсиновым соком, который числился как свежевыжатый. Любому человеку с работающими вкусовыми рецепторами было ясно, что сок из порошка.

Мама встала, и я встала, и Брюс встал. Мы все пошли смотреть на расписание детского клуба.

Мама с Брюсом разговаривали, пока я ждала, чтобы человек с воздушными шариками скрутил мне из них дельфина. Когда я вернулась с воздушным дельфином, мама сказала Брюсу:

– Хорошо?

– Хорошо, – ответил Брюс, и они обнялись.

А потом начали нахваливать моего дельфина.

Мама направилась обратно в номер, оглянулась на Брюса и спросила:

– Десять минут?

– Хорошо, – сказал он.

Но мы не прождали десять минут.

Мы стояли снаружи и слушали, как они ссорятся. Папа сказал, что мама подрывает его авторитет. Мама сказала: «Какой авторитет? У нас отпуск!» Папа сказал, что она совершенно прекрасно знает, что он имеет в виду. Мама сказала: «Мне кажется, тебе становится хуже, Чет. Мне кажется, тебе стоит остановиться и вспомнить, зачем мы здесь».

– И зачем же мы здесь, Хелен? – заорал он.

– Чтобы тебе помочь, – сказала она. – Чтобы помочь тебе расслабиться.

– И ты думаешь, я могу расслабиться, когда ты подрываешь мой авторитет? Думаешь, я могу расслабиться, когда ты выступаешь тут мне перед детьми?!

На этом месте Брюс трясущейся рукой приложил карточку к дверной ручке, и мы вошли в номер. Десяти минут не прошло. Скорее пять.

Мама сидела на диване. Папа стоял над ней с распростертыми руками, для убедительности. Когда мы вошли, он опустил руки к бокам и направился в родительскую спальню. Ладони он сжал в кулаки. На нас он даже не взглянул.

Мама сказала:

– О, привет, ребята! Собирайтесь на пляж!

Я, потому что мне было десять и хотелось в детский клуб, спросила:

– Но после пляжа я могу пойти в детский клуб, да?

Мама сказала:

– Конечно, милая.

Папа вышел из их спальни и встал как вкопанный.

Брюс сказал:

– Ты хоть когда-нибудь начнешь нормально с ней обращаться?

Второй шанс

Мама встретила десятилетнюю Сару. Это все, что крутится у меня в голове, пока я стою в дверях и смотрю на них. Мама – новая мама. Это не та же мама, которая была у десятилетней Сары. Теперь она хочет развлекаться и что-нибудь поделать. В данную конкретную минуту она хочет пойти с десятилетней Сарой в кино.

Признаю, я немножко ревную.

Я наконец вернула себе маму – частично – своим экзистенциальным кризисом, а теперь десятилетняя Сара пожинает плоды моих усилий.

– Ты уверена, что не хочешь пойти с нами?

– Что вы собираетесь смотреть? – спрашиваю я.

– Что угодно. Ближайшие сеансы, – говорит мама.

– Мне правда стоит поспать, – говорю я.

Десятилетняя Сара держит маму за руку. Я это помню. Я помню, как держалась за мамину руку. Между тем временем и этим тонкая прослойка – такая тонкая, что я ее не вижу. Но она есть. Я не знаю, что мне делать.

Когда мама на прошлой неделе спросила, как я хочу развлечься, я не смогла ничего придумать. Я не знаю, что такое развлекаться. Ну, видимо, развлечение – это поход в кино.

Мама смотрит в телефоне расписание сеансов. Десятилетняя Сара заходит на кухню за стаканом воды. Я остаюсь в гостиной, с моей мамой и кусочком салфетки, который все еще липнет к телевизору.

Мама поднимает голову и говорит:

– Я не очень понимаю, что сейчас происходит.

– Что-то странное.

– Это второй шанс, – говорит она.

– Мне ты тоже нужна, – говорю я.

– Мы чем-нибудь еще займемся на этой неделе. Сходим в музей, например.

Мне нравятся музеи. Я обожаю музеи. Но в музее мне не найти ответов.

Мои ответы прячутся где-то еще.

Может, в Брюсе.

Может, в десятилетней Саре.

Может, просто у меня внутри, потому что только я знаю все детали про себя. Но между мной и мной тонкая прослойка. Я – как будто маленькая я внутри большой меня, и я держу над головой зонтик, и дождь – из фигни, и я есть дождь, и я есть зонтик.

Клей Хелен

Нет ничего, что я ненавижу больше, чем вранье. Особенно в занятой приемной скорой помощи. Мне приходится работать с людьми, которые работали медсестрами дольше меня и все равно врут мне в лицо. Не записывают все детали, хотя врут, что записали. Берут перерывы проверить телефон или запостить что-нибудь в Социалке и врут, что ходили в туалет. Единственное, что я ненавижу больше вранья, – это ленивые люди, которые врут, что не ленятся. И при этом – вы посмотрите на мою жизнь. Посмотрите. На. Мою. Жизнь.

Вы думаете, что я ненавижу Чета, потому что он ленивая задница. Потому что он пожимает плечами. Вы думаете, это потому, что он не пылесосит нормально, и потому, что он не убирает кусочек салфетки, который Сара налепила на телевизор. Но, хотя я не уважаю лентяев, я ненавижу Чета не поэтому.

Вы думаете, мне сложно угодить.

Но вы не знаете всей истории.

Мне не стыдно рассказывать о своих чувствах, но стыдно рассказывать, откуда они берутся. Мне стыдно за свои неверные решения. Мне стыдно, что я влипла и что я сама – клей.

Девятнадцать лет. Меня никогда раньше не били. Ни дети в школе, ни родители, никто. Я училась на медсестру. Чет – в колледже, жил вне кампуса в старом доме у Темпльского университета. Район был неблагополучный, и он не отпускал меня до дома одну. После второй моей ночевки он купил мне маленький перцовый баллончик, который крепился к ключам, и мне это показалось милым. В Чете было много милого. Он любил лежать в обнимку, и те же сериалы, что я, и ходить по Центр-Сити за ручку, болтая обо всем на свете.

Мы прожили в этой квартире у Темпльского университета три года. Мы поженились в ратуше, и Чет не сказал об этом маме. Я была беременна Брюсом, когда мы съехали. Но до этого… До этого бывало плохо. Чет напивался и становился смурной. Он устраивал мне выговоры, а я сваливала это на пьянство: он студент и пьет только на выходных. Он просто не умеет пить. Он просто придуривается. Он часто надо мной издевался, чересчур. Его любимой темой был мой неизбежный роман с врачом.

– В медсестры идут, только чтобы захомутать врача, – говорил он.

Постоянно. Он говорил это постоянно.

Я понятия не имею, почему на этом моменте не разглядела, что с ним будут проблемы. Но я решила, что это он показывает свою слабость. Моей задачей было доказать, что я люблю его, а не какого-то гипотетического врача.

Но он был трезв, в тот первый раз.

Я приготовила ужин на двоих. Он пришел домой с занятий, и, хотя настроение у него не слишком радужное, когда он увидел зажженные свечи и передержанный в духовке ростбиф, то был вполне мил.

Я сказала что-то не то.

На самом деле причиной никогда не бывает «что-то не то». Не забывайте об этом. Но в тот момент я честно думала, что сказала что-то не то. В моменте виноватым может казаться тот, кто не машет кулаками. Но это не так.

Он спросил, как прошла моя смена. Я в тот месяц работала в гериатрическом отделе. Сказала, что старички со мной флиртуют.

– Старые пердуны, – сказал он.

– Да нет, они не вредные. Это от скуки.

– А врачи?

– Врачи ничего. Один даже задает вопросы, а не просто указывает нам, что делать. Он славный.

– Славный?

– Ага.

– Он тебе нравится?

– В смысле, нравится-нравится? Нет. Он… Он слишком… слишком высокий.

Я остановилась на «высоком», потому что надо было что-то выбрать. Я собиралась сказать «лысый». Собиралась сказать «волосатый». Я много чего собиралась сказать после запинки, но сказала: «высокий».

Чет ростом метр семьдесят. В этом нет ничего плохого. Я понятия не имела, что братья звали его «полурослик». Я понятия не имела, что нельзя было выбрать слóва хуже, чем «высокий».

Только само слово не плохое. Не забудьте об этом. Дело было не в том, что я сказала «высокий».

– Он слишком высокий?

– Да. Давай сменим тему? Я люблю тебя. Мне не нравится, когда ты говоришь о том, что мне хочется врача. Это странно.

Не надо было так говорить после слова «высокий».

Чет уперся руками в край стола и толкнул. Он хотел оттолкнуться вместе со стулом. Так я подумала. Но вместо этого он толкнул стол прямо мне в ребра. Сломал одно. Я скорчилась. Свечки упали и погасли. Тарелки зазвенели друг о друга. Мой стакан воды опрокинулся мне на колени. Я осталась скрюченной, от боли. Кажется, я плакала.

Когда он подошел ко мне, я подумала, что он скажет: «Господи, прости, пожалуйста! Очень больно?» Я не могла дышать. У меня было сломано ребро. Я слышала хруст. Он будет переживать. Он любит меня.

Но он сделал вовсе не это.

Он ударил меня по голове, которую я прижала к коленям. Его кольцо от студенческого братства зацепилось за прядь моих волос. Он их выдернул. Снова ударил меня – прямо по макушке. Когда я подняла на него глаза, его ладонь была уже сжата в кулак, и он ударил меня по лицу, но я уже плакала от боли в ребрах, и удар пришелся вскользь. Он занес руку заново.

Я не знала, что делать.

Я не ожидала, что он начнет меня бить.

Я не знала, что нельзя было говорить «высокий». Я не знала, что сделала не так.

Он начал орать. Да тебя, сука, из дома выпускать нельзя! Хочешь врача? Я тебе устрою гребаного врача! Увидишь, как тебе понравится!

Это был не Чет. Вот что я себе повторяла. Это не Чет.

Я не могла понять. Что я сказала? Что я сделала? Я приготовила ростбиф. Я зажгла свечи. Я глазировала морковь, как он любил.

Сидя скорчившись на полу, я потеряла счет ударам. Я не помню, чтобы какой-то пришелся на лицо, но потом в зеркале отражалась женщина с синяком.

Кто она?

Что она натворила?

После той ночи я два дня не ходила в институт.

Синяк на лице я могла легко замазать, но мою работу невозможно делать с болью в ребрах. Я приняла по максимуму обезболивающих. Я крепко-накрепко перевязала грудь. Я ходила по квартире, держась прямо, как палка. Я хотела выглядеть как обычно. И я это сделала. Никому не рекомендую, но так уж я поступила. Ходила по дому с высоко поднятой головой.

Чет к тому моменту уже извинился. Сказал, что стрессовал из-за экзамена.

Не сразу, не пока ростбиф остывал на полу. В ту ночь, после того как он вдоволь меня поколотил, он просто вышел из квартиры и не возвращался до утра.

Такая у нас была рутина. Это стало рутиной, потому что я дала этому стать рутиной. Я клей.

Когда я вернулась к практике, высокий доктор заметил, что я не могла работать не морщась, и спросил меня, что случилось. Как я могла ему сказать? Ему! Он был славный, и милый, и переживал за меня, и чем дольше я не отвечала, тем лучше он все понимал, без всяких слов.

Сейчас я жертв домашнего насилия за версту вижу.

Они – те, кто не говорит, как заработали этот синяк, или почему не могут поднять руки над головой, или почему хромают.

Мне было девятнадцать.

Как я могла рассказать кому-то, что случилось?

Я не могла вернуться к родителям. Я даже лучшей подруге не могла признаться, что случилось. Привела Чета домой на День благодарения и на Рождество и выставляла его напоказ, как породистую собаку. Не знаю почему. Не знаю, почему не ушла сразу, пока это не случилось снова.

Он сказал, что просто стрессовал из-за экзамена. С тех пор он никогда этого не делал.

Но он продолжал спрашивать меня про врачей.

Эта его привычка прекратилась только после рождения Сары. Через шесть месяцев после похорон бабушки Сары. К тому моменту я его ненавидела. То, что он сделал со мной и с Брюсом, было непростительно. Я выгоняла его двадцать раз. Он не уходил.

И вот мы здесь.

Как фильм, поставленный на паузу на двадцать шесть лет.

Я застряла, глотаю скрепки, на паузе, я – клей.

Но встреча с десятилетней Сарой изменила все. Я вижу в ней свою Сару. Вижу, какой она была. Но в десять лет Сара уже знала, на что способен Чет. Увидела в Мехико. Да и до Мехико наверняка видела.

А вот моя Сара? Моя Сара не видит нифига. Она в расстройстве. Перестала ходить в школу. Что-то случилось, но она не может нам рассказать. С чего бы ей доверять нам? Мы с Четом врем ей с самого рождения.

Дети умные. Я всю жизнь это повторяю. В скорой, когда мы приносим плохие новости сначала родителям, а потом ребенку, я всегда говорю медсестрам: «Детям не соврешь. Сначала надо сказать родителям, да, но дети это чувствуют». Но вот пытаюсь врать дочке, хотя знаю, что детям не соврешь.

По-честному

Я не иду в кино. Я открываю свой зонтик и вешаю его над собой за изголовье кровати. Это опасно, если резко сесть, но я не собираюсь резко садиться. Я собираюсь поспать. Только я не сплю. Невозможно заснуть, когда твоя мама гуляет с тобой, а ты не с ними. Слишком запутанно.

Я думаю о завтрашнем обещанном звонке Брюсу. Я думаю о том, как он остановится в мотеле на Пайн-стрит. Я хочу быть с ним честной, но, главное, я хочу, чтобы он был честен со мной.

Я встаю и умудряюсь не выколоть себе глаз зонтиком. Надеваю толстый свитер и выхожу из дома. Папы так и нет, и никто ничего не говорит. Может, его страховочное ЧП продлится всю ночь. Может, его ограбили по дороге домой, и он лежит в луже собственной крови. Может, у него любовница.

Я выхожу из дома и решаю постоять в случайных местах. На углу 16-й и Пайн-стрит какой-то парень говорит другу: «Прикольно было бы иметь уменьшающую кровать. Тогда бы мы во сне занимали меньше места».

На углу 16-й и Локаст-стрит женщина говорит парню, что его шампунь пахнет «Лисолом».

На углу Брод-стрит и Локаст-стрит я ловлю начало разговора двух женщин среднего возраста и иду за ними.

– Отличная книга.

– Мне не понравилась.

– Ой, да брось. Разве Грегори не красавчик? Я вот читала ради сцен, где он снимает рубашку и рубит дрова.

– А я считаю, Грегори как персонаж – козел.

– Он уверен в себе!

– Он козел.

– Зато красавчик.

– Самое интересное в книге – это жена, которая вместо полоскателя для рта пила шоты «Ягермейстера».

– Она была жуткая.

– Не настолько, насколько Грегори с его дровами без рубашки. Вот это – жуть.

– Он секси.

– Тебе как будто не сорок, а шестнадцать.

Тут я перестаю за ними идти. На полпути между Локаст-стрит и Ореховой. Мне шестнадцать, и я думаю, что мне гораздо больше понравилась бы жена с «Ягермейстером», чем Грегори.

Я перестаю подслушивать и иду по Ореховой. Вечер чудесный. Десятилетняя Сара с моей мамой в кино. Папа пропал без вести. Брюс в Орегоне и, может, приедет со мной увидеться. Но он не может стать моим терапевтом. Я сама буду своим терапевтом.

Двадцатитрехлетняя Сара говорит:

– Что первое, о чем ты хотела бы поговорить с терапевтом?

Я говорю:

– О, привет! Нет, тут нет ничего странного, ты что?

Я замечаю, что у нее с собой снова мой любимый зонтик. Свой я оставила дома. Интересно, могут две версии зонтика существовать одновременно?

– Вроде дождя не намечается, – говорю я.

– Я всегда ношу его с собой. На всякий случай.

– Всегда?

– Всегда.

Я смотрю на ее аккуратную прическу и стильные туфли. Я не могу понять, художница она или работает в торговом центре, или в «Гэпе», или еще где.

– Ты не думаешь, что носить зонтик в дни, когда дождя нет, несколько странно?

– Мы сами странные. Мы переживем.

– Не говори «мы».

– Ну так что? О чем бы ты говорила с психотерапевтом?

– Не твое дело. Если ты не психотерапевт.

Она пожимает плечами.

– Ты сама знаешь о чем. Ты – это я. Через семь лет. Ты знаешь, о чем бы я говорила.

– Я не помню, что думала, когда мне было шестнадцать. Я не помню, знала я уже или нет, – говорит она.

– Короче, не твое дело.

– Не обязательно вести себя так по-детски.

– Мне сейчас не до твоих подколов, честно.

– Ой, не строй из себя мученицу.

Она идет вниз по 17-й с зонтиком в руке.

Вообще, мне было бы о чем поговорить с воображаемым терапевтом.

Но я ни за что не обмолвилась бы о Сарах.

Я почти уверена, что схожу с ума. А если я схожу с ума, то мама тоже сходит, потому что прямо сейчас она в кино с десятилетней Сарой, но только вот, судя по всему, мама не думает, что сходит с ума. Она и глазом не моргнула. Может, это потому, что она постоянно имеет дело с настоящими ментальными расстройствами и знает, что они ничем не отличаются от сломанной руки.

Записка от врача

Домой мама возвращается одна. Она говорит мне, что десятилетняя Сара ушла домой. Говорит, что предложила ей остаться у нас на ночь, но десятилетняя Сара отказалась. Сказала, что это будет слишком странно. Я согласна. Одной Сары вполне достаточно.

– Я не знаю, что сказать, – говорит мама.

– О чем?

– Тут многое надо осмыслить.

– Есть и другие, – говорю я.

– Другие что?

– Другие Сары, – поясняю я. – Вот сегодня, например, я видела двадцатитрехлетнюю Сару.

Мама смотрит на меня очень серьезно.

– Ее я увидела первой. На остановке. Когда начала прогуливать школу.

– Двадцатитрехлетняя Сара?

– Да.

На мамином лице видно облегчение.

– Я очень рада это слышать.

– Она заносчивая, – говорю я. – Думает, что все знает лучше меня.

Мама кивает.

– Думаешь, мне стоит сходить к психологу?

Мама говорит:

– Давай-ка перекусим.

Я иду за ней на кухню, где она достает из шкафа хлеб и из холодильника сыр, и я сижу за маленьким круглым столом и смотрю, как мама делает себе сэндвич с сыром, потом насыпает сверху чипсы, сверху кладет второй кусок хлеба и припечатывает ладонью.

– Тебе сделать?

– Нет.

– Кусочек сыра?

– Нет, спасибо. Я не голодная, – говорю я.

Она садится на свой привычный стул, а я передвигаюсь на угловой, и между хрустящими укусами мама говорит:

– Думаю, что смогу отпросить тебя из школы. У меня есть один друг. Врач.

– Скажешь ему, что я сумасшедшая?

– Я скажу ему, что у нас в семье ЧП и тебе нужно время.

– Ты не скажешь ему про десятилетнюю Сару?

– Нет.

– У нас что, правда в семье ЧП?

– Боюсь, что да, – говорит мама. – У меня так точно.

– Ладно, – говорю я. – А где папа?

– Кто его знает?

– Разве ты не волнуешься?

– О чем?

– Не знаю. Что его нет дома?

– Не особо.

– Ясно, – говорю я.

– Ты правда думаешь, что сумасшедшая?

– Нет.

– Хорошо.

– А ты знала, что шестнадцать лет – самый популярный возраст для экзистенциального кризиса?

– Нет.

– Ну а вот.

– Буду знать.

Папа возвращается домой где-то через полчаса после того, как я ложусь спать. Я это знаю, потому что он громко хлопает дверью спальни. За полночь. Я гадаю – он был с той, перед кем извинялся тогда по телефону? Может, у него любовница есть. Интересно, он специально хлопнул дверью, чтобы нас разбудить?

Я не параноик. Я просто начинаю вспоминать.

Папа не самый добрый человек на свете.

Завтра я снова позвоню Брюсу. Мы об этом поговорим. Мы обо всем поговорим.

Мехико – День Пятый II – На грани

Посередине дня номер пять все балансировало на краю. Больше, чем обычно. Опасно балансировало. Брюс был на грани, потому что папа был на грани, и мама была на грани, потому что папа был на грани, а я была на грани, потому что все были на грани. Думаю, поэтому я подружилась с рыбками, которых не видела, и с морским богом, которому не дала имени.

Если честно, я думаю вот что: если нас всех довело до грани то, что на грани был папа, это значит, что мы всегда были на грани – и всегда будем.

Он весь день пил коктейли под своим соломенным зонтиком сукиных детей. В Мехико такое поведение казалось нормальным, но на пятый день превратило его в уже совершенного козла. Мама не забывала благодарить официантов. Папа просто рявкал приказы. Мама пыталась поиграть с нами в воде, несмотря на водоросли, которые липли к ее голому животу. Папа просто закатывал глаза и говорил, что ему это не улыбается. Папа – и на пятый день я поняла это совершенно ясно – был водорослями в океане нашей семьи. Даже если с берега поверхность кажется спокойной, стоит только войти в воду, и волны дерьма начнут окатывать тебя с головой.

Я помню, что задумалась: а что же тогда папе улыбается? Помню, что думала об этом, плавая на спине. Я даже спросила морского бога. Я знаю, что это сложно понять, и мне было еще сложнее понять это в десять лет, но мне кажется, что папе улыбается сидеть на одном месте, ничего не делая. Эта мысль натолкнула меня на рекламу таблеток от депрессии, которую я видела по телевизору. Я помню, что спросила морского бога, есть ли у папы депрессия. Морской бог не нашел ответа. Я помню, что спросила морского бога, можно ли папе помочь. Морской бог поднялся из воды во весь свой рост, с сорокаэтажный дом, потянулся на пляж, подхватил папу из-под его соломенного зонтика, держа его за ногу вниз головой. Папа кричал. Потом морской бог превратил его в курицу и проглотил целиком. За такую фантазию мне стало немного совестно, но кто я такая, чтобы контролировать морского бога?

Так вот, папа пил весь день. Несколько раз он огрызался на маму. За обедом он все говорил Брюсу не есть так быстро. Он все говорил мне, что я сама превращусь в кукурузную чипсу. Он все смотрел на маму, как будто это она была во всем виновата – в том, что сын слишком быстро ест, а дочь – кукурузная чипса.

Дни посередине отпуска казались очень длинными. Брюс надолго уходил бродить по пляжу в одиночку или сидел в номере и смотрел телевизор. Мы с мамой сходили в кино в отеле. Но днем мы просто торчали на пляже. Это быстро наскучило. Мне было десять. Я честно сказала, что мне скучно.

Папа сказал:

– Ну придумай, чем заняться! Мы в отпуске, в конце-то концов.

И я снова рисовала картины в песке, а волны их смывали. Я строила замки из песка. Я разговаривала с рыбками. Я плавала в водорослях и беседовала с морским богом.

Вот что сказал мне морской бог после того, как превратил папу в курицу и съел: что мне нужно самой сделать себя счастливой. Не знаю, почему он мне это сказал, но так и было. Я помню, как плавала на спине и все думала: как морской бог узнал, что я несчастна?

Морской бог сказал мне, что никто не сможет сделать меня счастливой. Только я сама.

А потом, в тот же день поздно вечером, когда мы с мамой возвращались в номер после кино, она мне это сказала в лифте. Ровно то же самое. Она сказала:

– Запомни, Сара, только ты можешь сделать себя счастливой.

Я понятия не имела, как уместить все это в сочинение «Как я провела лето», которое ждало меня в первую неделю пятого класса.

День пятый: окончен. День пятый: снова сукины дети, папа превращается в курицу, твое счастье зависит только от тебя.

Хелен держит ухо востро

Документируйте все. Золотое правило. Каждое мое движение, пока я с пациентом, надо записывать. Это важно для всех: для пациента, для меня, для больницы. Документы спасают жизни, а я документирую как дышу. Когда дети были маленькие, я могла точно сказать, когда в последний раз меняла памперс, когда в последний раз их кормила, когда в последний раз была отрыжка. Это у меня в подкорке. Даже посреди хаотичного приемного отдела я все записываю. Для хаотичной жизни у меня есть маленькая книжечка. С девятнадцати лет, когда Чет сломал мне ребро, я стала записывать даты и время смены его настроений. Правда, это не помогло с женитьбой. И не спасло меня.

Понять, что Чет скоро взорвется, можно за две недели. С точностью до дня. Он становился странным: одновременно притихал и из кожи вон лез. Горячо-холодно. С Четом было либо горячо, либо холодно. Либо черный, либо белый. Либо 0, либо 10. У Чета нет переходного среднего уровня, если не считать молчание. Из-за молчания могло казаться, что он, может быть, посередине, но на самом деле это просто разгон до 0 или 10.

За неделю он становился трудягой на отвали. Выносил мусор, убирался по мелочи. Готовил ужин. Если в этот момент попросить его что-нибудь сделать, он только окатывал тебя многозначительным взглядом. Он откусывал кусочек задачки и исчезал. Как комарик.

За два дня он начинал пялиться на все. В пустоту, по сути. Просто – смотрел.

Почти как запой, только он не пьяница. Одно дело – взял бутылку и превратился в чудовище, буйный бухарик, – но другое дело, когда эта бутылка у тебя внутри. Орган ярости.

Думаю, было бы проще все это осознать, если бы Чет был пьяницей, но это не так. Просто, когда он пьет, процесс ускоряется. В Мехико он пил каждый день. В Мехико эти две недели превратились в одну.

Я чувствовала, что что-то будет. Не знала, кому достанется на этот раз – мне или Брюсу. Или Саре.

Я перестала пить, чтобы держать ухо востро, когда он взорвется. Чтобы знать, что делать. И все равно, когда он взорвался, я не знала, что делать. Это не меняется. С тех пор как мне было девятнадцать и на пол упал ростбиф. Каждый раз я не знаю, что делать.

Жалобный душ

Вот что происходит, когда мама просыпается на следующее утро. Она стучится ко мне в дверь и просит разрешения войти. Потом ложится рядом со мной в кровать, поверх покрывала, и закладывает руки за голову. Очевидно, она сама не своя. Очень странное поведение.

– Это все что, правда вчера произошло? – спрашивает она.

Я только-только просыпаюсь.

– Я правда вчера ходила в кино с моей дочкой? Когда ей было десять? Когда тебе было десять?

Я пытаюсь шевельнуться, но мама занимает столько места, что мне не развернуться: так тесно меня обхватило покрывало. Я ворчу.

– Это правда случилось?

– Да.

– Ты сказала, что есть и другие?

– Да. Несколько, насколько я знаю.

– Она сегодня придет на ужин, – говорит мама. – Будем есть тако.

– Ага. Я помню.

– Но у нас еще целый день, – говорит она.

– Хорошо.

– Что бы ты хотела поделать?

– Честно, я бы хотела побыть одна.

– Можем сходить в музей, – говорит мама.

– Мне не очень хочется.

Она перекатывается на бок и смотрит на меня:

– Ты на меня злишься? За вчерашнее?

– Нет. Просто у меня дела.

– Может, я составлю тебе компанию?

Я вздыхаю:

– Дай мне встать и принять душ. И подумаем, чем заняться.

Выходя из моей комнаты, мама говорит:

– Не понимаю. Она днем в школу ходит? То есть… Не в смысле ты не ходишь, а она ходит. В смысле… Черт. В смысле, чем она занимается целыми днями?

– Не знаю, – говорю я. – Я была почти уверена, что она галлюцинация, пока ты не отвела ее вчера в кино.

– Ты поэтому спросила меня, не сошла ли ты с ума?

– Может быть, – говорю я.

– Мы это обсудим. Иди в душ, я приготовлю завтрак.

– Хорошо.

Дверь папиной спальни закрыта, но я слышу, что он внутри. Странно. Папа не должен быть дома. Папа должен быть на работе.

Я принимаю душ, второй за два дня – по контрасту с грязным подростком-Эрлом, которым я пыталась стать на прошлой неделе, – и пытаюсь сообразить, как мне разговаривать с Брюсом. Как объяснить ему, что все это время я была в состоянии чего-то вроде ментальной гибернации. Как сказать, что вчера мама ходила в кино с десятилетней Сарой. Что она уже любит ту Сару больше, чем меня, хотя знает ее всего несколько часов.

Жалобный душ, в общем.

Дождь жалоб.

Мне не нужен мой зонтик. Я не хочу быть Зонтиком. Я просто хочу стоять тут и чувствовать все, даже если это делает меня жалкой.

Элеанор Ригби

– Папа сегодня работает из дома, – говорит мама за завтраком.

Это добром не кончится. Я это знаю. Мама это знает. Мой омлет это знает. Моя сосиска из индюшатины тоже знает.

– У них какие-то перестановки в офисе, – говорит мама.

Молодцы. Если в офисе хотели переставить подальше всяких ленивых задниц, то они попали в точку. Кусочек салфетки отлепился от телевизора и теперь лежит на ковре прямо перед тумбочкой.

После завтрака мама оплачивает счета с компьютера в кабинете. Пианино все еще там, но я больше на нем не играю. Я решаю сыграть.

По звуку сразу понятно, что я не играла на пианино три года. Я играю медленно и, хотя читаю верные ноты, нажимаю не те клавиши. Когда мне было десять, у меня была долгая фаза «Битлов». Я достаю альбом и смотрю ноты для «Элеанор Ригби». Если вы не знаете текста «Элеанор Ригби», то не поймете, почему она подходит. В конце Элеанор Ригби умирает. Никто не приходит на похороны. Всем плевать.

Небольшая дрочка на жалость.

Пианино электронное. Наш дом маловат для полноценного. Наш дом много для чего маловат.

Может, поэтому Брюс съехал и не вернулся. Может, дом так мал, что никто из нас не может быть собой. Мама слушает металл только в наушниках. Брюсу приходилось репетировать слова для театрального кружка в гараже. Подумав об этом, я вдруг понимаю, что папа смотрит свои бейсбольные матчи на полной громкости. Он единственный, кому дозволена громкость в доме с тонкими стенами.

Я не знаю, что это означает, но я хочу сыграть на пианино.

Я подключаю к пианино наушники, и, пока мама спиной ко мне вводит циферки в свой банковский счет, чтобы мы не остались без света, я заново учу «Элеанор Ригби». У меня неожиданно хорошо получается. После трех тренировочных прогонов я выключаю наушники и играю песню вслух, напевая слова.

У меня хороший голос. Я всегда это скрывала, потому что люблю петь в одиночестве. Дома. В кабинете. Когда я была десятилетней Сарой, то пела для родителей и Брюса, и они смотрели на меня как на следующую Арету Франклин. Но я не Арета Франклин. Я просто хорошо пою «Элеанор Ригби».

И я ее пою.

Мама перестает заниматься счетами. Я слышу, как разворачивается кресло. Мои пальцы бегут по клавишам, как будто я и не переставала заниматься. Попадается пара неудачных нот, но песню это не портит. Даже почти украшает. Это же «Элеанор Ригби». Она должна быть грустной. Должна заставить маму прослезиться. Вчера она ходила в кино с десятилетней Сарой. Сегодня шестнадцатилетняя Сара поет ей песню. Наверняка это все очень странно для нее.

Когда я заканчиваю, мы обе плачем. Не рыдаем, нет, но глаза у нас на мокром месте.

Мама вспоминает дочь, которая у нее когда-то была.

Я начинаю вспоминать, откуда я на самом деле появилась.

Мама поворачивается обратно к счетам и говорит:

– Мне еще буквально пара минуток.

– Хорошо.

– Почему ты не хочешь больше ходить в музей?

– Не знаю. Мне кажется, искусство повсюду. Ну, или как-то так. А в музеях только то искусство, за которое заплатили кучу денег. В общем, депрессивно.

Мама разворачивается на стуле ко мне лицом:

– Ты раньше так радовалась искусству.

– Видно, подросла.

– Прошло всего пять месяцев с Рождества. Тогда ты радовалась. Говорила про занятия керамикой. Про то, что будешь участвовать в выставке в этом году. А сейчас ты как будто в раковину спряталась. Я по тебе скучаю.

От упоминания выставки по мне пробегает дрожь.

– Я тоже по себе скучаю.

– Я хочу вернуть мою дочь.

– Мы потом об этом поговорим.

Я понятия не имею, о чем будет этот разговор. Я не могу рассказать ей про мой головной убор. Глупость. Я бы выглядела плаксой. Просто кто-то один решил сыграть злую шутку. Один человек. Вот что я себе повторяю.

Я уже несколько месяцев хочу спросить у Кармен. Снова спросить, потому что я уже спрашивала, но когда она ответила, то это было как ее торнадо. Снаружи одно, а внутри спрятано другое. Ответ внутри ее торнадо.

Она знает, кто это сделал.

Но теперь прошло столько времени, что если я заговорю об этом снова, то буду выглядеть злопамятной. Девочки-подростки не должны держаться за обиды. Если мы пытаемся вспомнить что-то давнее, нам говорят, что мы просто злопамятные суки.

Короче. Тут уже ничего не поделаешь.

Это сказала мисс Смит, когда я нашла мой убор. Она сказала:

– Ну, теперь тут уж ничего не поделаешь.

Мне шестнадцать, и это главное, чему меня научили взрослые. О чем бы ни шла речь – о водорослях в Мехико, о пропавших проектах для выставки или о папиной привычке пожимать плечами, – суть ясна: чем старше люди становятся, тем меньше они могут что-то поделать с проблемами. Они как будто застряли. Влипли. Они как клей.

Перестановки

Папа спускается на ланч, готовит себе ту же еду, что и каждый день, а потом уходит с тарелкой к себе в комнату. Он не здоровается ни со мной, ни с мамой.

Видимо, мы должны догадаться, что он человек, с которым случилась перестановка, и он теперь притворяется, что в офисе на работе, а нас тут нет. Так что мы с ним тоже не здороваемся.

Мама говорит, что сходит за продуктами, купить пару вещей. Я говорю, что собираюсь позвонить другу.

Раз папа у себя в спальне – а может, теперь это надо называть офисом? – я не могу звонить Брюсу из моей комнаты. Мне слишком много нужно сказать.

Я решаю выйти на улицу, сесть под весеннее солнышко и поговорить с ним там.

Брюс поднимает трубку с первого гудка:

– Я так рад, что ты перезвонила.

– Я тоже, – говорю я.

– Я всю ночь про тебя думал, – говорит он. – Мне вчера нужно было столько всего сказать. Я просто не знал что. Прошло шесть лет. Ты ничего обо мне не знаешь. Я о тебе, скорее всего, тоже.

– Я сегодня с утра пела «Элеанор Ригби», – говорю я. – Не так уж сильно я изменилась.

– Поверить не могу, что они сказали тебе, что меня крестили в речке.

– Это вроде был папа.

– А мама как?

– Все еще работает на ночной смене. Сегодня она мне сказала, что может отпросить меня из школы. Это плюс.

Я не хочу говорить ему, что это перерыв для моего психического здоровья, потому что хоть я и знаю, что сломать мозг – это все равно что сломать руку, но мне все равно стыдно за мой поломанный мозг.

– А папа?

– Его на выходных уволили вроде. С сегодняшнего дня он работает из дома.

– Хм.

– Мне есть что сказать насчет папы, – говорю я. – Мне о многом есть что сказать.

– Ну?

– Я в последнее время много думаю о старой себе – той девочке, которую ты знал, – говорю я, стараясь не проболтаться о том, что десятилетняя Сара настоящая и сегодня придет к нам на ужин есть тако. – Мне кажется, я начинаю вспоминать кое-что о папе. Какой он. Или каким он был. Ну или причину, по которой все развалилось – мы, ты и он. В смысле, я не очень хорошо помню, но начинаю вспоминать.

– У него много проблем, – говорит Брюс.

– Он сегодня спустился за ланчем и даже не поздоровался ни со мной, ни с мамой. Мы сидели на кухне.

– Он, наверное, с ума сходит из-за работы. Черт, он же там с самого колледжа. Он ничего другого и не знает.

– Ага, я примерно так и подумала.

– Так почему ты прогуливаешь школу? Ты готова рассказать?

– Никогда ничего не происходит, – говорю я.

– В смысле?

– В смысле, ничего оригинального, ничего нового не случается. А школа – это место, где мы все притворяемся новыми и оригинальными, но это не так. Мы все одинаковые.

– У тебя что-то случилось?

Мне уже надоедает этот вопрос.

– Да. Кое-что случилось.

– Кто-то из парней что-то сделал?

Я думаю: Почему все считают, что любая проблема шестнадцатилетней девушки обязательно связана с парнями?

– Нет. Дело не в этом.

Видите? Вот еще одна причина, по которой я не могу рассказывать о головном уборе. За выходные между выставкой и днем, когда я нашла свой проект в классе, с ребятами из моей школы случилось столько ужасного! Не то чтобы я знаю детали, но есть статистика и есть слухи. Буллинг, жестокость, депрессия и суицид, изнасилования… По сравнению со всем этим моя проблема – как комарик укусил. Интересно, так ли себя чувствует Вики-победительница-выставки? Интересно, осознаёт ли она, что то, что с ней происходит, – преступление? Мисс Смит к этому относится как к комариному укусу. Впрочем, она ко всему так относится.

– Хочешь рассказать мне, что случилось?

– Не очень.

– Я с утра посмотрел билеты, и я могу приехать завтра или послезавтра, зависит от того, смогу я найти замену по работе или нет.

– Было бы круто! – говорю я.

– Но ты расскажешь мне, если я приеду?

– Ну да. Но там ничего интересного. Не думай, что это что-то важное.

– Значит, важное, раз ты из-за этого перестала ходить в школу.

– Никогда ничего не происходит. Вот почему я перестала ходить в школу.

– Поговорим об этом, когда я приеду, – говорит он.

– Но слушай, тебе двадцать пять, а девушки нет? – спрашиваю я. – Не то чтобы я осуждаю, но как так? Ты отличный парень.

Брюс смеется.

– Ну, у меня были девушки. Пару лет назад я даже думал, что женюсь, но не срослось. Двадцать пять – не так уж и много. Уверен, я кого-нибудь найду. Не знаю. Мне нравится много работать. Я счастлив и занят – наверное, слишком занят для девушки, которой захочется, чтобы я часто был рядом.

– Значит, тебе нравится работа?

– Я ее обожаю. Каждый день я помогаю детям, таким… таким, как…

– Таким – как?..

– Таким, как я, – говорит он. – Каждый день я помогаю таким детям, как я.

Видите, как мы это обходим? Изгибаемся, как можем? Мы не на ристалище с мельницами – мы говорим о настоящем чудовище. Просто нам нельзя о нем разговаривать. На этом фоне моя история с проектом смотрится еще глупее.

– Я тебе напишу, когда возьму билеты. Я позвонил в мотель, у них есть свободная комната. Приеду на несколько дней. Мы найдем чем заняться. Своди меня в музей искусств!

– Господи, – говорю я. – Я с тобой и мамой просто с ума сойду!

– А что?

– Я не хочу идти в музей искусств.

– А как начет Мюттера?

Медицинский музей Мюттера – самый мерзкий музей на планете. Там выставляются всякие медицинские диковины, черепа, наборы для ампутации времен Гражданской войны и печень самых знаменитых сиамских близнецов в истории. Гинекологические инструменты, которым много сотен лет. Эмбрионы в банках. Кусочки мозга Альберта Эйнштейна. Серьезно: мозг. Альберта. Эйнштейна. Идеальное место.

– Да. По рукам.

– Я тебе напишу, – говорит Брюс.

Мы прощаемся и вешаем трубки.

Кэти

Мы готовим тако. Смесь курицы и бобов очень острая, потому что мы с мамой отлично знаем, что именно такие любит десятилетняя Сара.

– Кстати, она только месяц назад вернулась из Мехико, ты знала?

– Нет, – отвечает мама, и лицо у нее становится озабоченное.

– Вот поэтому у нее еще кожа слезает, – говорю я. С меня тоже как будто все еще слезает кожа, спустя шесть лет и один месяц.

Мама поливает курицу с бобами соусом. Ворчит что-то о том, что у нее не было времени сделать домашний.

– Папа не узнал ее, когда видел на прошлой неделе, да?

– Не думаю, что он сможет в нее поверить.

– Надеюсь, он готов, – говорит мама. Медлит, потом смеется. – Может, мне лучше просто принести ужин ему наверх.

– Ну нет. Я считаю, нам надо устроить семейный ужин.

Это шутка. Я шучу над папой. Это он всегда говорил мне, когда я хотела поесть в гостиной: «У нас семейный ужин». Это, конечно, не помогало. Он звал маму «мама», а она его «папа», и они никогда не держались за руки, не улыбались друг другу, не разговаривали. Это просто было одно из его правил – «семейный ужин». Так что сейчас ему пора хлебнуть общей похлебки.

– Мы так и не сделали сегодня ничего интересного, – говорит мама. – Может, завтра? С семи у меня работа, но до этого я бы очень хотела как-нибудь развлечься.

Я думаю о Брюсе. О музее Мюттера. О том, что такое развлечение. Я понятия не имею, куда мама меня поведет.

– Хорошо, давай.

– Ах да, я поговорила с директором, – говорит мама. – Ты можешь в этом году больше не ходить в школу, но придется походить в летнюю школу.

– Господи, – говорю я. – Летняя школа…

Звонит дверной звонок. Подходя к двери, я думаю, как, должно быть, странно для десятилетней Сары звонить в свой собственный звонок.

Когда папа садится за стол, десятилетняя Сара откусывает кусок своего тако. Это против всех папиных правил. Он очень переживает за настольный этикет. Есть можно начинать, только когда все уже за столом и взяли себе еду. Но мы прождали его пять минут, и его тако уже начали остывать, так что мы с мамой и десятилетней Сарой решили, что его правила не считаются, если он на пять минут опаздывает на ужин.

Он как будто другой человек. Небритый, в трениках. Волосы жирные. Ему неважно, что мы едим. Он не смотрит никому в глаза. Но для десятилетней Сары он мил и любезен.

Из нас троих только десятилетняя Сара подготовилась к его первому вопросу. Мы с мамой об этом даже не подумали.

– Рад снова тебя видеть, э-э…

– Кэти.

– Кэти! Конечно. Теперь я вспомнил! – говорит папа.

– Спасибо, что пригласили меня на ужин, – говорит десятилетняя Сара. – Обожаю тако.

Папа смотрит на нее. Она сидит на моем месте – на своем месте – на нашем месте, где мы сидим за ужином последние шестнадцать лет. Я сижу на месте Брюса. Мы с мамой так спланировали.

– Мы с мамой только рады тебя принять! Правда, мама?

Мама говорит:

– Нам с папой редко доводится встречать друзей Сары.

Десятилетняя Сара кивает, жуя свой тако. Папа откусывает кусок от своего. Мама смотрит на меня и улыбается.

Папа говорит:

– Ого! Остренько, ничего не скажешь. Кэти, извини, если тебе слишком!

Десятилетняя Сара говорит:

– Я люблю острые тако. Эти – идеальные.

Папа с секунду смотрит на нее, а мы с мамой – на него: ищем признаки надвигающегося взрыва мозга. Пока что он и в ус не дует.

– Передайте, пожалуйста, кукурузные чипсы, – просит десятилетняя Сара.

Я пододвигаю к ней миску, чтобы она положила их к себе на тарелку.

– Папа как-то сказал мне, что я сама превращусь в чипсу, потому что слишком много их ем, – говорит она.

На этом месте я даже давлюсь своим тако. Буквально. Кусочек лепешки застревает у меня в горле, я кашляю, глаза слезятся, я не могу ни вдохнуть, ни выдавить кусочек тако, и мама говорит мне наклониться вперед, но я паникую, и мама снова повторяет: «Наклонись вперед!», и я наклоняюсь, а мама толкает стол в сторону папы и десятилетней Сары/Кэти, и они отодвигаются, а я опираюсь руками о колени, и мама сильно бьет меня по спине, и я знаю, что будет синяк, но мне плевать, потому что со следующим маминым ударом я чувствую, как застрявший кусочек тако высвобождается у меня из горла, и мама бьет еще раз, и кусочек вылетает на пол, и я давлюсь и кашляю, мама подает мне воду; у меня течет из носа, подскочил адреналин, и еще мне очень стыдно.

Но когда я поднимаю глаза, все спокойно сидят за столом. Как будто я не давилась лепешкой минуту назад. Папа все смотрит на десятилетнюю Сару. Мама потирает мне спину, я пью воду и пытаюсь отдышаться.

– Извините, – говорю я.

Никто не говорит мне не извиняться за то, что подавилась.

– Ты в порядке? – спрашивает мама.

Я киваю.

– Ого. Вот это было опасно! – говорит десятилетняя Сара. – Я раньше никогда не видела, чтобы кто-то так задыхался.

– Рад, что Сара обеспечила тебя зрелищем к хлебу, – говорит папа, но никто не смеется над его шуткой.

Он пробует снова:

– Будь у меня доллар за каждое драматическое выступление в этом доме, я был бы богат как Крез!

Над этим тоже никто не смеется.

Мехико – День Шестой I – SPF 0

Мама с папой не надевали свои обручальные кольца на пляж. Я это заметила, потому что каждый день перед походом на пляж родители открывали маленький сейф в их шкафу и конфисковывали наши гаджеты. Сверху они клали свои обручальные кольца.

Это был наш последний день в Мехико, и мы хотели им насладиться. Мы рано пришли на пляж, чтобы застолбить свои соломенные зонтики. Под каждым мы оставили полотенце и сумку, а потом отправились завтракать. Папа пошел в кафе за чашкой кофе и мексиканской выпечкой, а мама, Брюс и я – в ресторан.

Мы не говорили о папе. Оглядываясь назад – стоило. Нам стоило поговорить о папе.

После завтрака Брюс пошел со мной плавать. Мы не бросали мяч. Мы пробрели за линию самых плотных водорослей, и я показала ему своих воображаемых рыбок. У меня в голове они сказали: «Привет, Брюс!», но этого я Брюсу не говорила, потому что чувствовала, что его начинают раздражать мои рассказы про рыб-понарошку. Брюс предложил понырять, так что мы сходили за плавательными принадлежностями в отель и пошли нырять у пирса, там, где было поменьше водорослей и даже несколько рыбок, прячущихся в тенистой воде.

Я чувствовала, что у меня нагревается кожа, но не подумала ничего такого. Мексиканское солнце отличалось от филадельфийского. Я наконец увидела настоящих рыб в их настоящей сфере обитания, хотя ощущение было, как будто мы плаваем в канализационном резервуаре.

Мы не вылезали из воды почти два часа, поглядывая на пирс, на кораллы и на рыб, и даже устроили гонку в глубокой воде, которую Брюс выиграл, потому что был больше меня в два раза. Я не возражала. Я была рада, что он снова со мной плавает после того, как пару дней вообще не ходил на пляж.

Мы были на глубине – даже Брюс не мог достать до дна, – и когда мы посмотрели на берег, то увидели маму с папой под их зонтиком. Они разговаривали, но не в хорошем смысле. Папа размахивал руками, как он делает, когда пытается донести свой аргумент. Мама делала успокаивающие жесты руками.

– Господи, поскорее бы они развелись, – сказал Брюс.

– Ага, – сказала я, но без уверенности. Я была к этому не готова. Мама с папой – нормальные родители. Я продолжала в это верить.

– Что за человек привозит семью в Мехико, а потом только и делает, что сидит на одном месте и жалуется?

– Не знаю. – Я быстро перебирала ногами и начинала уставать.

– У него с головой не все в порядке.

– Он не сумасшедший, – сказала я.

– Ты просто не знаешь всех фактов.

– Тогда расскажи мне о них.

Мы доплыли до места, где могли стоять, и когда я снова оказалась по грудь в воде, то помахала маме, чтобы она не беспокоилась. Мама махнула мне в ответ и вернулась к разговору с папой.

Островки коричневых водорослей покачивались на волнах вокруг нас. Семена липли к нам, как крошечные клещи.

– Факты вот какие: им надо развестись. Вот сейчас. А они вечно откладывают. Ни тебе, ни мне не стоит жить с ним в одном доме. Особенно тебе. Он опасен.

– Ничего папа не опасен.

– Ты просто его не знаешь.

– Я его знаю десять лет.

– Не так, как знаем его мы.

– Я как с пазлом разговариваю, – сказала я. – Я знаю, что они ссорятся, но, мама говорит, это нормально.

– Мне она тоже это говорила. Но так, как ссорится он, – это ненормально. Есть хорошие ссоры и плохие ссоры.

– Не знаю, – сказала я и оглянулась на маму с папой, но теперь они просто сидели на лежаках, глядя на нас. Я не хотела, чтобы они разводились. Это были мои родители. Мне было десять. Я не знала, как выглядит жизнь, где нет одного из них.

Когда мы вылезли из воды и вернулись к соломенным зонтикам, мама встала и протянула мне полотенце. Она обернула меня целиком и потерла, чтобы быстрее меня высушить, и тут мне стало больно.

Плечи и спина у меня горели. Когда я сказала: «Ай!», мама остановилась, подняла солнечные очки на лоб и прищурилась на мою кожу.

– Ох, черт, – сказала она.

– Ай, – снова сказала я.

– Так, милая, давай скорее внутрь. – Мама подхватила свою пляжную сумку и стала в ней рыться. Нашла ключи от номера и надела очки обратно. Папа лежал рядом, сложив руки на животе, и даже не открыл глаза, но я знала, что он не спит. Мама быстрым шагом отвела меня в отель и впервые за неделю повернула к лифту, а не заставила меня подниматься на третий этаж по лестнице.

– Я сгорела, да?

– Не думаю, что все так плохо, – сказала мама.

Перевод с медсестринского: Все очень, очень плохо.

Мы зашли в номер, и мама велела мне снять купальник. Она набрала ванну теплой воды и бросила туда все чайные пакетики, что были в номере. Шесть пакетиков. Мама сначала пустила воду горячей, чтобы дать им немного завариться.

Я смотрела, как ванна наполняется водой, а пакетики подплывают к крану и уносятся в потоке воды, и когда один из них лопнул, я сказала: «Мам! Один пакетик порвался!», а мама ответила: «Так даже лучше».

Я не думала, что купаться в чайных листиках – это лучше. Я понятия не имела, какое чай имеет отношение к солнечному ожогу.

– Зачем ты вообще кладешь туда чай?

– Чай лечит солнечные ожоги.

– Лечит?

– Поверить не могу, что забыла тебя одеть, Сара. – Мама вернулась в ванную с шортами и футболкой и положила их возле раковины. Когда она наклонилась над ванной проверить температуру воды, ее загоревший в Мехико живот превратился в три полоски. Я наклонилась проверить, делает ли так мой живот. Делал, но не совсем то же самое. Мама пустила холодную воду.

– А еще медсестра! Боже мой!

– Ничего. Все ведь не так плохо, да?

Мама оглядела мои плечи и спину и сквозь зубы втянула в себя воздух:

– Залезай-ка скорее в ванну.

Ванна была не похожа на чашку чая. Не коричневая, а чуть желтоватая, с плавающими в ней чаинками. Странная. Я залезла внутрь и села так, чтобы вода покрывала плечи, как велела мама.

Она села на столешницу у раковины и позвонила на ресепшн, где заказала алоэ вера, еще чая и «Манго Танго». И попросила их поторопиться. Потом мама сказала:

– Я тут переоденусь, ладно? Закрой глаза.

Но я не закрыла глаза как следует. Я смотрела, как мама снимает бикини и стоит так несколько секунд, отряхивая с себя песок. Я раньше не видела маму голой – не настолько. Было странно и нормально одновременно. Это моя мама. Я хотела знать, как я буду выглядеть, когда вырасту. Мама не заметила или ей было все равно, что я не закрыла глаза до конца. Она посмотрела на меня и улыбнулась. Что-то было в этом моменте – я в ванной, она голая, – из-за чего мне захотелось схватиться за нее и не отпускать.

Я спросила:

– Это такой солнечный ожог, из-за которого бывает рак?

Мама сначала надела футболку, а потом белье и шорты.

– Нет. Все хорошо. Некоторое время поболит и пройдет.

– На нас все быстро заживает, – сказала я. Это была папина фразочка. «На нашей семье все быстро заживает». Каждая содранная коленка, каждый ушибленный палец, что бы со мной ни случалось – он говорил одно. На нас все быстро заживает.

– Прости, пожалуйста, – сказала мама.

– Мне надо было самой вспомнить, – сказала я. – Я просто так радовалась последнему дню…

– Знаю. А я… Я отвлеклась.

Мама сидела рядом, пока я мокла, а потом кто-то постучал в дверь и принес ей все, что она заказала. Она вышла на балкон посмотреть, где папа и Брюс.

Мама выпила свой «Манго Танго» в два глотка и села обратно на столешницу у раковины.

– А вы правда разводитесь? – спросила я.

– Что?

– Брюс сказал, что вы собирались мне сказать, что разводитесь. Это правда?

– Нет!

Чаинки выстроились в узоры на поверхности воды. Я провела по узорам пальцем, закручивая их в спирали.

– Но Брюс мне не врет, – сказала я. – Он не стал бы такое выдумывать, правда?

– Это долгая история, – сказала мама. – Но нет. Мы не разводимся. Тебе нужны оба родителя. Мама и папа. А с Брюсом я потом поговорю. Мне жаль, что он такое тебе сказал.

– Не сердись на него. Он думал, что я уже знаю.

– Ты, главное, ничего папе не говори, хорошо?

– Хорошо.

– Все нормально. Честно.

Перевод с медсестринского: Могло быть и хуже.

– Ясно.

– С нами ничего плохого не случится. Обещаю.

Перевод с медсестринского: Ногу, скорее всего, придется ампутировать.

Я все рисовала узоры в чаинках. Дверь номера открылась, вошел папа, и мама закрыла обе двери в ванную и оставила меня там одну. Я слышала, как они разговаривают. Я помню, как надеялась, что не устроила Брюсу неприятности. Но что-то мне подсказывало, что устроила.

Элеанор Ригби II

После того как я чуть не задохнулась, мы ели в относительной тишине. Десятилетняя Сара совсем не такая веселая и разговорчивая, как обычно. Мне это кажется странным: она может уйти в любой момент, не нужно осторожничать. Она несколько раз поглядывает на папу, а он просто ест, как машина по поглощению еды, и ничего не говорит. Мы доедаем тако. Мама споласкивает посуду, а я складываю ее в посудомойку. Десятилетняя Сара в кабинете, смотрит на свою картину. Она спрашивает папу:

– Можно я поиграю на пианино?

Папа говорит:

– Конечно, прошу!

Она играет раннюю, неотполированную версию «Элеанор Ригби». Мы с мамой подходим посмотреть, не узнаёт ли папа ее теперь. Не узнаёт.

С усилием

Когда десятилетняя Сара уходит домой – где бы это ни было, – мы с мамой остаемся в гостиной одни.

– Если бы Брюс сейчас вернулся в Филадельфию, ты бы разрешила ему прийти? – спрашиваю я.

Мама смотрит на меня подозрительно.

– Гипотетически, – добавляю я.

– Конечно! – говорит мама. С восклицательным знаком. С усилием.

– У меня есть его номер, – говорю я. – Я все хотела ему позвонить.

Мама начинает взбивать подушки. Впервые в жизни вижу, как она взбивает подушки.

– Отличная мысль! – говорит она.

Я решаю больше ничего не говорить. Я решаю, что, если бы мама не работала в больнице четыре ночи в неделю, она бы стала безумной взбивальщицей подушек.

Лишь когда она садится на диван, обнимает только что взбитую подушку и начинает плакать, я решаю снова заговорить:

– Ты в порядке?

От этого она только сильнее плачет.

– Если это из-за того, что я сказала про Брюса, то извини, – говорю я.

– Нет-нет, дело не в этом. Ты не виновата. – Мама сморкается. – Просто… все сразу.

Вот что я решаю. Я решаю, что мама плачет, потому что папу переставили. Она плачет о Брюсе, хотя и отрицает это. И она плачет о десятилетней Саре, потому что увидела, как мало десятилетняя Сара разговаривала за ужином. Десятилетняя Сара вернулась из Мехико только месяц назад. Думаю, поэтому мама плачет.

Вот оно, мамино «все сразу».

Она машет рукой, прогоняя меня наверх. Второй рукой она закрывает лицо.

Я говорю ей, что люблю ее.

От этого она плачет сильнее, так что я поднимаюсь наверх. В телефоне сообщение от Брюса. Мой самолет прилетает в Филадельфию завтра в 16:15. Поужинаем?

Тиффани

Мы с мамой идем по магазинам. Ну хоть не музей. Мы идем в подземный торговый центр в центре города, и по дороге туда я вижу двух других Сар, но не указываю на них.

В женском отделе одного из магазинов появляется сорокалетняя Сара. У нее волосы короткие и торчат в стороны. Я говорю:

– Привет, Сара.

Она говорит:

– Привет! – и машет мне рукой по кругу. – Ты так им и не сказала?

Я разговариваю с собой через двадцать четыре года. Игнорируя ее вопрос, я оглядываю ее с ног до головы, и она улыбается и треплет меня по голове.

– Ты гораздо круче двадцатитрехлетней Сары, – говорю я.

– Думаешь?

– Она считает себя лучше меня. Лучше всех, но меня особенно.

– Двадцать плюс – тяжелое время, – отвечает сорокалетняя Сара.

– Она думает, что я дура.

– Но она – это ты. Поразмышляй над этим.

Она проходит по рядам, выбирая одежду и складывая себе на руку. Время от времени она поглядывает на меня и вытягивает что-то новое. Я понятия не имею, что она планирует делать с одеждой, пока она не сует всю кипу мне в руки и не указывает на примерочные.

– Как у тебя с лифчиками? – спрашивает мама из-за двери кабинки.

– Ненавижу их.

– Неизбежное зло, – говорит она.

Одежда, которую мне подобрала сорокалетняя Сара, классная, но не мое. Я думаю о Предположительно Эрле. Я спрашиваю себя, когда он в последний раз ходил на шопинг. Когда он в последний раз носил новую футболку. Думаю, это было давно.

От мыслей о Предположительно Эрле я чувствую себя трусихой. Я сажусь на маленькую скамеечку в примерочной и думаю о том дне в кафе напротив станции на 30-й улице и как я могла тогда с ним познакомиться. Как могла бы выйти из кафе, чувствуя себя сильнее, или гордо, или что я поступила правильно.

Но за последнюю неделю я не так уж много думала об оригинальности.

Я не думала о том, что никогда ничего не происходит, потому что куча всего происходит. Или произошло. Я на шопинге в торговом центре с мамой. К нам на ужин приходила десятилетняя Сара. Мама отпросила меня из школы по «психическому здоровью». Я позвонила Брюсу. Папу переставили. События происходят.

Некоторые – оригинальные.

Некоторые случаются каждый день.

Некоторые – искусство.

Сегодня все это кажется неважным. А может, это кажется не таким важным, потому что я расскажу Брюсу о том, что случилось в школе.

Я вешаю все вещи на стенд для неподошедшей одежды.

– Ничего не понравилось, – говорю я маме. – Мне кажется, мне больше по вкусу секонд-хенды. Это в моем стиле.

Мама говорит:

– А лифчики?

– Я их правда ненавижу.

Сорокалетняя Сара смотрит на кошельки в секции аксессуаров. Она держит над головой листок, на котором написано: «СКАЖИ МАМЕ». Я замечаю, что она не носит лифчик.

– Тогда сегодня давай без них, – говорит мама.

Мы обедаем в блинной напротив торгового центра. Вкусно. Маме в целом нечего сказать. Мне тоже. Мы просто едим и смотрим в окно на прохожих. За два квартала между блинной и Ореховой улицей мы встречаем трех бездомных, и каждому мама дает доллар.

Она говорит:

– У тебя правда есть номер Брюса?

– Да.

– Ты ему звонила?

На это я не отвечаю. Просто иду дальше. Потом говорю:

– Помнишь, как в Мехико я спросила, не собираетесь ли вы разводиться?

– Помню.

– Я знаю, что Брюсу досталось за то, что он мне сказал, но что в этом было такого? Люди постоянно разводятся.

– Не знаю. Наверное, твой папа не мог с этим справиться.

– Папа не может справиться с тем, чтобы протереть пыль с телевизора.

– Это да.

– Я просто не понимаю, почему нужно было бить Брюса за то, что он мне сказал.

– Он его не бил!

Я останавливаюсь на тротуаре, и мама, не заметив, делает шаг вперед, а потом возвращается ко мне.

– Не ври за него, мам. Я помню. Десятилетняя Сара помнит. Она все еще боится папу. Ты разве не заметила вчера за ужином?

Мы стоим перед дверью в офис гадалки. Мама смотрит на картину на стекле – женщина в мистического вида платке сдувает с ладони звезды. Остальное пространство заполнено звездами, рукой ладонью вверх, тремя картами таро и надписью «Чтение ауры от Тиффани».

– Твой отец – сложный человек. Он уходит в себя, – говорит мама, не сводя глаз с двери.

– И?

– И у него было тяжелое детство. Он делает что может.

Ага, конечно, «что может», думаю я. Но не говорю. Минуту назад мама отрицала, что папа вообще ударил Брюса. Она все еще смотрит на дверь гадалки.

– Хочешь, зайдем? – предлагаю я.

Мы открываем дверь. Первое, что мы видим, – перевернутую мусорку. Недобрый знак. Из квартиры на первом этаже в коридор выходит мужчина с мешком и начинает складывать в него мусор. Он спрашивает:

– Вы к Тиффани?

Мы киваем.

Он что-то кричит на другом языке в направлении крутой лестницы перед нами и говорит:

– Поднимайтесь. Она где-то наверху.

Появляется Тиффани, которая выглядит только что проснувшейся. По дому бегают дети. Мне хочется спросить Тиффани, откуда родом ее семья, но она не выглядит склонной к обмену любезностями. На ней длинная синяя юбка с бубенчиками на подоле. Они позвякивают при ходьбе. Когда мы доходим до ее гадального офиса, то видим три стула. Это зал ожидания. Тиффани смотрит на нас и хмурится:

– Кто первый?

Мама спрашивает:

– А сколько будет стоить?

– Смотря что вы хотите.

– По ладони? – уточняет мама.

– Двадцать пять.

Отвечая маме, Тиффани смотрит на меня. Она не улыбается. Она не хмурится. Может, в голове она еще спит, но не похоже.

– Я пойду первая, – говорю я.

– Да, – говорит Тиффани. – Так будет лучше.

Ее акцент неподражаем, голос сильный, и она немного грозная, но в хорошем смысле. Она могла бы быть сержантом. Сержантом будущего. Она открывает дверь в маленькую комнату, где стоит столик, покрытый тонкими пестрыми платками, а на нем колода карт таро. Она садится в кресло, а я остаюсь стоять.

Только сейчас я понимаю, что не хочу знать свое будущее. Я не хочу знать ничего. Я только что видела сорокалетнюю Сару в магазине. Что мне еще остается узнать?

– Тебе нужно знать свое настоящее, – говорит Тиффани. Черт. – Твое имя?

– Сара.

Она говорит:

– Дай мне руку, Сара.

Я протягиваю ей левую руку, и она с секунду смотрит на нее. Потом на мое лицо. Потом берет мою ладонь и притягивает ближе к себе. Смотрит мне в лицо – насквозь – и говорит, на одном дыхании:

– Здорова. Проживешь долгую жизнь. Никаких тяжелых болезней. Ты скрываешь что-то от окружающих. И от себя. Это тебе вредно. Ты хочешь жить честную жизнь. У тебя мало веры в людей. Мало веры в себя. Что-то с тобой случилось.

Я киваю. Почему она не смотрит мне на ладонь? Как можно гадать по ладони не глядя?

Я думаю о том, сколько раз я нарисовала свою левую руку не глядя. Раз двести минимум. Я вспоминаю фокусника в Мехико. Может, это все шарлатанство.

– Ты несчастна. Потерянна. У тебя нет дома, – говорит она.

– У меня есть дом, – говорю я.

– Дом – это не просто крыша над головой.

– А вы видите брак, детей, любовь, все такое?

– Сколько тебе лет?

– Шестнадцать.

– У тебя талант, – говорит она. – Ты уже знаешь, что от большого таланта большие страдания. Зимой произошло что-то, что изменило тебя. Может, весной. Было холодно. Это тебя изменило. К худшему.

– Да.

– Тебя окружает негативная энергия. Черная магия. Я могу очистить тебя.

Я задаюсь вопросом, хочу ли я очиститься от черной магии. Через пять секунд Тиффани понимает, что деньги не у меня.

– Твоя мать следующая, – говорит она. – Скажи ей зайти.

– Это все?

– Скажи матери зайти, – говорит она.

Я как будто пробыла в комнате всего минуты две.

– Почему я больше не могу рисовать? – спрашиваю я.

– Черная магия. Я могу тебя очистить. Просто возьми три карты.

Я стараюсь не засмеяться. Видимо, так гадалки зарабатывают себе на жизнь. То, что мне шестнадцать, не значит, что я дура.

– Позову маму.

Я встаю, киваю, говорю спасибо и иду передать маме, что теперь ее очередь.

Сидя в зале ожидания, я пытаюсь запомнить, что мне сказала Тиффани. У меня нет дома. Я несчастна. Я что-то увидела, когда было холодно, и это меня изменило. С талантом приходят страдания. Черная магия. Негативная энергия. Она так и не ответила мне про любовь.

Я пытаюсь вспомнить, что она сказала позитивного. Долгая жизнь. Без болезней. Талант. Это все, что я помню. Игнор вопроса про любовь – будем считать, что я ее не найду. Это не позитивное, но ощущается позитивно. Не знаю почему.

Мама проводит в комнате примерно столько же. Может, чуть дольше. Пять минут максимум. Я слышу, как они смеются под конец, перед тем как открывается дверь. Тогда я вижу, что смеется только мама, а Тиффани все еще смотрит сержантом. Мама дает ей деньги и благодарит. В глазах у нее слезы.

– Возвращайтесь, – говорит Тиффани. – Вам обеим нужно очищение.

Мы обещаем вернуться и пробираемся сквозь хаос ребятни к лестнице, выходим из дома и идем на юг к Пайн-стрит.

– Офигеть, – говорит мама.

– Ага.

– Что она тебе сказала?

– Всякое. Но потом, в конце, – что мне нужно очиститься от черной магии.

– Мне тоже, – говорит мама. – Я сказала, что мне черная магия нравится и я не хочу от нее очищаться. Вот хитрюга!

– Но она и хорошее говорила, – возражаю я. – Она меня насквозь увидела.

– И меня, – отвечает мама, но по лицу видно, что она на квартал позади. Далеко. Где-то еще.

Я не хотела говорить маме, что никогда не найду любовь. Не хотела говорить, что я и не искала. Не знаю, почему эта идея кажется мне такой новой. Я всегда знала, что мне это неинтересно. Со второго класса, когда остальные играли в женитьбу на переменках, а я не участвовала. В четвертом и пятом классе, когда мне передавали записки «Будешь моей девушкой?», я всегда обводила НЕТ. Никто даже не решал, что я #########, а это многое говорит, потому что в ########### подозревают всех, кто не отвечает на такие записки. Но про меня все знали одно: что я рисую. Постоянно. Мне за это попадало, я выигрывала школьные конкурсы, была любимицей учительниц по ИЗО в начальной и средней школе. Никто и не ждал, что я стану чьей-то девушкой.

Даже я.

И я не знаю почему. Тиффани знала. Ответ написан у мамы на лице, в двух кварталах позади.

– Я голодная, – говорит она. – Блинчиков было маловато.

– Ага, – говорю я.

Мы – каракули. Два человека, застрявшие в каракулях черной магии, идут домой перекусить. Мы сами не свои. Тиффани изменила нас. Мы не знаем, что с этим делать.

Когда мы приходим домой, папа перекусывает чипсами с сырным кремом. Он окунает чипсы прямо в банку. Кусает и окунает снова. Прямо у нас перед глазами, чтобы мы прокомментировали. Это называется приманка. Он так рыбачит. Я смотрю, как на него смотрит мама. Он сложный человек.

Хелен врет

Я вру. Я вру. Я вру. Я вру.

Я вру. Я вру. Я вру. Я вру.

Я хочу одного: тихого местечка. Шесть дней в тишине. Мне нужно время, чтобы себя осознать.

Мои родители умерли, когда мне было двадцать пять. Но я осталась одна задолго до этого. Я была занята. Слишком занята, чтобы прислушаться к стуку своего сердца. Слишком занята, чтобы присмотреться к своим рукам. Слишком занята, чтобы понять, что я делаю не так. Я много чего делаю не так.

Я просто хочу на некоторое время прислушаться. Перестать врать. Перестать разговаривать. Перестать притворяться. Я просто хочу послушать и проверить, услышу ли я стук своего сердца.

Чет производит шум. Даже когда он не рядом, его шум все равно у меня в голове. Иногда шум такой громкий, что хочется кричать, и я не могу сбежать даже во сне, и я сжимаю челюсть и кусаю щеки до крови.

Я не могу прислушаться. Не могу остановиться и собрать пазл воедино. Нет стола, который бы вместил этот пазл.

Если бы я могла всего лишь денек послушать тишину. Если бы я всего лишь час послушала тишину, я бы все поняла. Я бы составила план. Я бы знала, что делать.

Совершенно незнакомая мне женщина посмотрела сегодня на меня и сказала: «Ты живешь во вранье, Хелен».

Почему мне понадобилась незнакомка, чтобы услышать? Шум. Шум. Шум.

Крыса

Мой отец не тот, кем кажется. Он сложный человек.

На прошлой неделе он разбирал запросы на страховку в офисном закутке в небоскребе. На этой неделе он небритый, грязный мужчина, не выходящий из комнаты. Он даже ради бейсбола не вылезает. Он не здоровается.

Мама говорит, что он уходит в себя, но мама не знает, что я помню. Не все, но достаточно.

Папа бывал медведем гризли. Бывал борцом. Бывал хулиганом. Крысой.

Но кроме этого, он – пустое место.

Он – тикающая бомба. Мы с мамой это чувствуем каждый раз, когда он проходит мимо, и мы чувствуем запах его двухдневной щетины и злобы. У злобы есть запах. Так говорят. Можно почуять злобу и опасность, и я их чую.

Пахнет как мусорка в августовский день.

Пахнет как горящая резина.

Пахнет как день накануне конца света.

Брюс пишет мне из мотеля: Распаковался. Куда хочешь сходить на ужин?

Я отвечаю: Я приду к мотелю. Решим там.

Брюс: Мне есть что тебе рассказать. И я хотел бы узнать, почему ты бросила школу.

Я: Мы можем об этом поговорить.

Брюс: Я хочу первым делом все обсудить. Чтобы потом просто расслабиться и общаться.

Я: Хорошо. Можем сначала поговорить, если хочешь. Приду пораньше.

Папа у себя в комнате. Мама легла вздремнуть. Я оставляю записку на столе в кабинете. Пишу, что ушла на ужин к Кэти и вернусь поздно. Конечно, никакой Кэти не существует. Кэти была изобретена для папы, когда мы ели тако.

Уверена, если бы на ужин пришел Брюс, папа бы притворился, что не увидел его, как не видел десятилетнюю Сару.

Он бы назвал его Джимми. Пошутил бы для воображаемого Джимми, что то, как я чуть не задохнулась тако, это зрелище. Воображаемый Джимми тоже не засмеялся бы. Знаете почему? Потому что все отлично видят, что прячется за папиным «сложным человеком». Просто дыра. Большая дыра, которая занимает место, и ему не стыдно быть дырой, потому что он не знает, кем еще стать с тех пор, как перестал быть крысой.

Мехико – День Шестой II – В поисках Брюса

Брюса нигде не было видно. Наступило время ланча, я достаточно помокла в своей чайной ванне, мама намазала меня алоэ вера и помогла надеть самое удобное из того, что у меня было с собой, – просторную майку с тонкими бретельками.

В гостиной я увидела себя в зеркало и сразу сказала:

– Охренеть!

Папа сказал:

– Сара! Нельзя так говорить.

– Ты видел мою спину?

– Все равно нельзя так говорить! – настаивал он. – Тебе десять!

– У меня на плечах пузыри, – сказала я.

Мама сказала:

– Ничего, они сами вскроются.

Я не хотела думать о вскрытии пузырей на моих ожогах.

– Я голодная, – сказала я. – Можно мы пойдем в ресторан? Я хочу тако.

– Сначала надо найти Брюса, – сказали родители.

– Брюс может сам себе ланч достать. Неделю же справлялся!

Родители снова поговорили вполголоса, и папа сказал, что найдет Брюса сам. Мама сказала, что мы можем пойти в ресторан. Я снова ела тако в мягкой кукурузной лепешке, и мама тоже съела парочку. Она мало разговаривала, только спрашивала, как я себя чувствую.

– Голова не кружится?

– Нет.

– И не болит?

– Нет.

– Хорошо. Это хорошо.

На этот раз я не знала, что это значит. Мама надела лицо невозмутимой медсестры.

Я решила просто взять себе еще тако. Если мне суждено умереть от мексиканского солнечного ожога, хоть наемся тако перед смертью.

Мама часто посматривала на вход в ресторан, как будто ждала, что папа с Брюсом появятся с минуты на минуту, но прошел час, а их все не было.

– Сегодня последний день, – сказала я. – Я хочу еще что-нибудь поделать! Я ведь просто сгорела.

– У них сегодня фильм в сиесту. В поисках Немо. Давай сходим!

– Я хочу на улицу, – сказала я.

– Тебе нужен перерыв от улицы по крайней мере до трех-четырех.

– Я хотела попрыгать с тарзанки в детском клубе. Это будет в четыре.

– Не думаю, что ты сейчас сможешь прыгать с тарзанки.

– Я ведь просто сгорела! – сказала я. Но я видела, как на меня смотрели люди, проходящие мимо нашего столика. Это было не «просто сгорела». – И тарзанка не настоящая, а детская! Очень безопасно. Будет здорово! Я могу! И ожоги вообще почти не болят. Честно.

– Посмотрим, – сказала мама. Перевод с медсестринского: Никаких прыжков с тарзанки.

Когда мы вернулись в номер, папа был на взводе и орал в трубку.

– Ну, кто-то их украл! Не я ведь сам это сделал!

Мама зашла в номер к папе, а я заглянула в наш соседний, проверить, не вернулся ли Брюс, но его там не было.

Я вышла на тенистый балкон и села в кресло. Я оставила дверь приоткрытой, чтобы услышать, о чем орет папа, но он только сказал: «Если вы не позвоните в полицию, я сам это сделаю!» – и повесил трубку.

Я сидела на балконе и прикидывала, что случилось. Кто-то залез к нам в номер и ограбил нас. Украл мамины с папой обручальные кольца. Больше ничего не взяли. Я решила, что именно поэтому они не носили кольца раньше. Может, в Мехико золото очень дорого ценится.

Мама вышла ко мне на балкон:

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо.

– Не видела с балкона Брюса?

– Нет.

– Смотри, не появится ли он.

– Хорошо. К нам придет полиция?

– Нет. Это не настолько важно.

– Папа считает, что это важно.

– Его никогда раньше не грабили, – сказала мама. – Нормально сердиться, когда отбирают твои вещи.

– Ясно.

– Я закрою дверь, чтобы не выпускать холод.

Я осталась на балкончике высматривать Брюса. Его плавки сохли у нас в ванной, так что я не волновалась, что он утонул. Он, наверное, в ресторане или еще где. Так я думала.

В номер пришел менеджер. Я слышала, как взрослые разговаривали. Папа говорил громче всех, так что я могла разобрать слова. Он сказал «вор». Он сказал «горничные». Он сказал «полиция». Он сказал: «Я вас засужу!» Я смотрела на море. Мои плечи снова горели. Жара делала только хуже, но я не могла вернуться в номер.

Когда менеджер ушел из номера, уже настало четыре часа, и я слышала, как ребята прыгают с тросом в детском клубе, и в итоге не посмотрела мультик с мамой, и Брюс еще не вернулся, потому что я видела его на пляже.

Я видела, как он стоит у кромки воды возле коралловых рифов, где плавать было нельзя, и бросает в воду гальку, как можно дальше. Он стоял и бросал камешки, один за другим.

Но это были не только камешки.

Голосовое

Брюс обнимает меня совершенно по-старому, только теперь ему не надо поднимать меня на руки. Я не могу на него смотреть без слез.

Я помню Рождество, когда он достал свой старый гоночный трек с машинками и мы играли в него несколько дней подряд, хотя ему было семнадцать, а мне восемь.

Мы просто смотрим друг на друга, обнимаемся и снова смотрим.

Я помню, как один раз мама с папой куда-то ушли, а Брюс остался со мной сидеть. Он скормил мне четыре молочных коктейля. Четыре. Два шоколадных и два ванильных. Сделал попкорн. Разрешил не ложиться до одиннадцати.

В мотеле фойе небольшое, и мы перемещаемся в небольшую гостиную на диван. Мы обсуждаем, куда пойти на ужин, и Брюс бронирует нам столик в его любимом итальянском ресторане. С минуту мы сидим в неловкой атмосфере. Во мне смесь радости и капельки страха, как будто встречей с ним я делаю что-то плохое. Не знаю, почему я так эмоциональна. Просто… он мой брат.

– Я понятия не имею, как начать этот разговор, – говорит Брюс.

– Я тоже.

– Черт, – говорит он, – мне хочется просто выложить тебе все подчистую, и тогда ты будешь знать, и мне не придется тащить на себе все эти секреты.

Я оглядываюсь по сторонам:

– А не стоит нам пойти куда-нибудь поуединеннее?

– Владельцев нет дома. Тут только мы.

Диван ярко-синего цвета. Обои безумные. В целом комната выглядит как отрыжка викторианского периода.

– Ну как ты? – спрашивает Брюс.

– Нормально.

– Как школа?

– Я не была там. Мы с мамой ходили на шопинг. – Я не хочу говорить о Тиффани и не упоминаю ее.

Уродливые настенные часы уродливо звонят. 16:30.

– Интересно, может этот разговор стать еще более неловким? – говорит Брюс.

– Я хочу узнать про маму с папой. Хочу узнать про все, – говорю я. – Я просто ничего не знаю и поэтому не знаю, о чем спрашивать!

– А я не знаю, с чего начать.

– Было бы проще вести этот разговор через голосовые сообщения.

Брюс смеется.

– Я серьезно, – говорю я.

Я подношу руку к уху, сложив пальцы в форме трубки, и начинаю:

– Привет, Брюс! Это Сара. Почему ты на самом деле исчез? И почему не звонил?

Брюс подносит руку-трубку к своему уху.

– Привет, Сара! Это Брюс! Я уехал по множеству причин. В основном потому, что папа – абьюзер, и мне было от этого очень плохо. А потом в Мехико он снова меня ударил, и я не смог ему этого простить, понимаешь? А мама сказала…

– Би-и-и-ип, – говорю я. – Голосовые сообщения не бесконечные. Но ты сказал, что он бил тебя раньше, до Мехико?

– Дай попробую еще раз, – говорит Брюс. – Привет, Сара! Это Брюс! Я уехал, потому что папа бил меня и маму, и да, это было до Мехико.

– Привет, Брюс, говорит Сара. Но почему ты мне не звонил?

– Сара, это Брюс. Я не звонил, потому что после истории с Мехико папа сказал, что мне нельзя с тобой связываться.

– Привет, Брюс! Это Сара! Он сказал, что тебе нельзя связываться именно со мной? Интересно почему.

– Привет, Сара! Это Брюс! Да, он параноил, что я расскажу тебе, какой он мудак и что он бьет свою жену. Так что он сказал мне, что позвонит в полицию, если я с тобой свяжусь.

– Привет, Брюс! Это Сара! – Но я не знаю, что сказать дальше. Папа пригрозил вызвать полицию. Это очень жестко. – Но ведь ты мой брат. Что он мог сказать полиции?

– Привет, Сара! Это Брюс. Я не хочу повторять слова, потому что меня начинает тошнить, но я парень, а ты девочка младше меня, так что я на этом остановлюсь и повешу трубку, ты сама догадаешься. Бип.

– Привет, Брюс. Это Сара. Поверить не могу, что он такое сказал! В смысле, поверить могу. Он совсем двинутый, знаешь? Он всегда такой был, когда ты был маленький? Просто срывался и бил тебя? Ужасно, что он тебя бил. Мне очень грустно, что это с тобой случилось. И что я ничего не знала. И что меня…

– Би-и-и-и-и-ип! Не вини себя за то, что тебя он не бил. Ты не виновата, что меня били. И я не виноват, что меня били.

Я вспоминаю мамино лицо после гадалки. Я думаю о том, что ей могла сказать Тиффани.

– Я переживаю за маму.

– Привет, Сара. Это Брюс. Добро пожаловать в клуб.

– Привет, Брюс. Это Сара. Я практически уверена, что мама с папой друг друга ненавидят. Почему они до сих пор женаты?

– Привет, Сара. Это Брюс. Они договорились остаться вместе ради нас. Ты разве не слышала папины тирады о том, как тяжело расти без отца? Они не хотели, чтобы мы росли в доме с неполноценной семьей.

– Привет, Брюс. Это Сара. Одна мудрая женщина как-то сказала мне, что дом – это не просто крыша над головой. – Я делаю глубокий вдох. – И вообще, папа почти со мной не разговаривает, так что я в первый раз слышу о том, что он из неполноценной семьи.

– У нас с тобой как будто совершенно разные родители, – говорит Брюс.

Мы с минуту сидим, просто глядя друг на друга. Брюс раздался. Он всегда был тощий, как палка, а теперь на палке что-то есть. Он выглядит мужчиной. Его телефон звякает, он бросает взгляд на сообщение, а потом снова смотрит на меня. Я снова поднимаю руку-телефон к уху:

– Привет, Брюс. Это Сара. Как сильно папа бил маму?

– Привет, Сара. Это Брюс. Сильно. Однажды он ей руку сломал. Ты, наверное, спросишь, как часто это случалось, но я был ребенком и не очень хорошо помню. Знаю, что по крайней мере раз в месяц. Иногда – каждые выходные. Ссорились и ругались они постоянно.

– Привет, Брюс. Это Сара. А как часто папа бил тебя?

– Привет, Сара. Это Брюс. Папа бил меня часто. Если считать пощечины и таскание за волосы, то чуть ли не каждый день. Мне было девять, когда он перестал, но я не переставал его бояться.

Мне больше нечего спросить. Мне так стыдно. Хочется плакать, но я не знаю как. Мне хотелось бы быть рядом тогда, помочь Брюсу или маме. Но я тогда еще даже не родилась.

– Привет, Сара. Это Брюс. Может, пойдем на ужин? Я голоден как волк. И вообще, когда будет моя очередь задавать вопросы?

– Привет, Брюс. Это Сара. Идем, я тоже голодная.

Мы вешаем руки-трубки, и Брюс спрашивает:

– Обнять тебя?

Я киваю, и мы обнимаемся. Я помню, как он обнял меня, когда я была совсем маленькая – три или четыре года, и он был весь потный, потому что до этого на него час орал папа. Может, даже это мое первое воспоминание, как Брюс меня обнимал, – запах пота. Сейчас он потирает мне спину, и я чуть-чуть плачу, потому что, хотя наш папа никогда меня не бил, сейчас он как будто ударил меня сто раз подряд.

Я говорю:

– Я ненавижу папу.

– Не ненавидь его.

– А ты разве не ненавидишь?

– Раньше – да. Но потом я его раскусил. А вот злоба, это да. Я очень, очень зол на него.

– Он не изменился, – говорю я. – Просто перестал всех бить.

– Я постоянно вижу маленьких пап. Брошенных. Злых. Напуганных. Когда видишь папу ребенком, это помогает перестать его ненавидеть.

Мы идем по Пайн-стрит к ресторану. На полчаса раньше, но никто не возражает. Сегодня вторник, и в зале почти пусто.

Я смеюсь, когда Брюс заказывает лазанью и салат «Цезарь».

– Я не понимаю, почему она осталась, – говорю я. – Он сломал ей руку. Он бил тебя. Она терпела его двадцать шесть лет! Это слишком долго.

– Она хотела нам лучшего.

– Не хочу портить этот фестиваль всеобщего прощения, но ничего «лучшего» для нас в этом не было, – говорю я. – Ни для нее, ни для тебя, ни даже для меня.

– Не могу поспорить.

– Как будто моя жизнь – это сплошная ложь. Одна ложь внутри другой, другая внутри третьей.

Официант приносит нам хлебную корзинку. Я съедаю кусочек, пытаясь сообразить, что к чему.

– Я всегда все узнаю последней, – говорю я.

– Знаю. Извини.

– Ты не виноват.

– Я так рад, что ты мне позвонила.

– Что мы будем делать? Я не могу больше там оставаться.

Мне хочется сбежать из дома. Мне хочется уехать жить с Брюсом в Орегон. Я как будто два разных человека. Может, три. Может, десять.

Брюс дожевывает свой кусок хлеба:

– Ну так почему ты перестала ходить в школу?

– Долгая история.

– Ты уже говорила.

Я вдруг понимаю, что история не долгая. Если просто рассказать, что произошло. Но дело даже не в том, что случилось.

Дело в том, что я указала на то, что случилось, и сказала: «Смотрите! Вот что случилось!» Как мне заговорить об этом посреди беседы о том, как у мамы ломались кости, а Брюс получал побои каждый день, пока не родилась я? От этого я очень остро ощущаю себя шестнадцатилетней – глупой и драматичной. История не долгая, а не важная.

Меня спасает тарелка дымящихся равиоли с козьим сыром.

– Привет, Брюс. Это Сара. Он когда-нибудь ломал тебе кости?

– Привет, Сара. Это Брюс. Да. Два раза точно.

– Привет, Брюс, это Сара. Почему мама тебе не помогала? Я не понимаю, почему она тебе не помогла.

– Привет, Сара. Говорит Брюс. Я думаю, что когда ты долгое время испытываешь абьюз, то это превращается во что-то вроде культа. Чем дольше ты остаешься, тем больше тебе промывают мозги. Она не виновата. Ей больше некуда было идти.

– Привет, Брюс, это Сара. Так они собирались развестись? Ты говорил мне в Мехико. Что они хотели развестись.

– Привет, Сара! Это Брюс! Ага, они вечно собирались развестись. По меньшей мере раза четыре в год. Скорее всего, чаще. Но не разводились, как ты понимаешь.

– Привет, Брюс. Это Сара. Не знаю, нормально ли это, но я чувствую себя виноватой, что меня единственную он не бил.

– Привет, Сара. Это Брюс. Пожалуйста, не вини себя. Это нормальное чувство, но ты ничего не могла поделать. Тебе назначили роль, и ее приходилось играть.

Я вешаю руку-трубку.

– В этом-то и проблема, – говорю я. – Я играю роль.

Мясорубка

Я понятия не имею, кто я такая. Я персонаж в грустном фильме о моих родителях. Персонаж в грустном фильме о выставке. Я думала, что знаю, что делаю.

Я понятия не имела, что делаю.

Когда узнаёшь правду с опозданием, начинаешь сомневаться во всем, что случилось в твоей жизни, потому что вся твоя жизнь – ложь.

Я пытаюсь представить себе, как приду домой и увижу папу. Я думаю о маме, и я знаю, что не стоит на нее злиться, но я злюсь. Я ужасно на нее злюсь.

– Я не могу сегодня прийти домой, – говорю я.

– Придется, – говорит Брюс. – Родители будут волноваться.

– Тебя не было дома шесть лет, и они не волнуются.

– Мне не шестнадцать лет.

– Мама водила меня сегодня по магазинам. Как будто все нормально.

– Все и есть нормально. То, о чем мы с тобой говорили, – давнее дело. Это было столько лет назад. Я оправился. Мама оправилась. Все…

– Мама не оправилась, – перебиваю я. – Она до сих пор с ним живет. Ей приходится постоянно его терпеть.

Когда узнаёшь правду с опозданием, пропускаешь весь свой жизненный опыт через новую мясорубку. И получаешь совершенно новое мясо. Тот кусочек салфетки – это был тест. Вот так выглядит абьюз – недели ждать, пока твоя жена скажет: «Почему ты не можешь убрать этот кусочек салфетки?» – и все, чтобы назвать ее сукой. Это ловушка. Все папины действия – это ловушка. Каждое пожатие плеч, каждый вечер, когда он смотрел телевизор, пока в раковине мокла посуда, – все это ловушка. И мама знает, конечно. Как она может не знать после двадцати шести лет?

Я вспоминаю каждый раз, когда папа петушился рядом с мамой. Пытаюсь представить себе ее реакцию. Она как будто уменьшалась. Теперь я понимаю. Я понимаю, что ударить человека – это то же самое, что орать на него. То же самое, что пудрить ему мозги. Это ловушки и приманка, и весь вот этот сложноопределимый эмоциональный абьюз. Вот почему я никому не говорила о мисс Смит. Вот почему я не восприняла свой головной убор серьезно. Абьюз хитрый. Он прячется под другими словами и действиями. Это – власть. Абьюз всегда про это. Кусочек салфетки – это власть.

Некоторое время мы разговариваем на легкие темы. Я пытаюсь смотреть на Брюса как на брата, а не как на жертву. Он – парень, который давал мне выигрывать половину наших игр в настольный теннис в Мехико. Он – брат, который показал мне падучие звезды.

Он рассказывает мне об Орегоне и о том, как ему там нравится. Он говорит, что люди там другие: сложно объяснить чем, но другие. Говорит, что там часто идет дождь. Я думаю, не сказать ли ему, что я Зонтик, но решаю не говорить. Он рассказывает мне про работу, про своих детей. Он так их называет – «мои дети». Рассказывает про одиннадцатилетнюю девочку, которая зависима от ##############, и про пятнадцатилетнего мальчика, которого уже несколько раз арестовывали за поджоги. Он рассказывает об этом так, как мама рассказывает о разных предметах, которые ей приходилось доставать из ректального отверстия пациентов. Он счастлив – своей работой, своей жизнью.

– Здорово, наверное, так твердо знать, чем ты хочешь заниматься, – говорю я.

– Тебе всего шестнадцать. Еще сориентируешься.

Брюс просит принести десертное меню, хотя я не доела даже половины своих равиоли. Они вкусные, но я не голодна. Брюс настаивает на торте.

– Лучший шоколадный торт в городе, Сара. Поверь мне.

Я делаю глубокий вдох. Я думаю о маме со сломанной рукой. Думаю о том, сколько раз слышала, как мама говорит: «Да дай мне уже поспать!»

– Ты с этим свыкнешься, – говорит Брюс. – Обещаю.

Я все еще занята прокручиванием жизни через мясорубку. Мясо на выходе ничего не дает. Я просто сижу и кручу мясо.

– Привет, Сара. Это Брюс. Я хочу спросить, что случилось в школе.

– Привет, Брюс. Это Сара. Я сейчас немножко застряла на том факте, что вся моя жизнь построена на лжи.

– Сара? Это Брюс. Мне кажется, что нам правда стоит поговорить про школу. Ты так упорно молчишь, что я начинаю волноваться.

– Привет, Брюс. Можешь не волноваться. Ничего критичного не произошло. Просто дурацкая выставка.

– И?

Я делаю глубокий вдох.

– Это все кажется таким глупым.

– Что именно?

– Тебя бил папа. Мои проблемы – идиотские. – Я прокручиваю себя через мясорубку. Мое мясо выглядит по-другому.

– Не сравнивай, – говорит Брюс. – Если ты из-за этого ушла из школы, то ничего идиотского тут нет.

– Я не из-за этого ушла из школы. Я ушла из школы, потому что никогда ничего не происходит. Ничего нового. Оригинальных идей не существует. Вот почему я ушла из школы.

– Ты сказала, что что-то случилось.

– У меня экзистенциальный кризис, – говорю я.

– Черт.

– Ага.

– Это критично.

Да. Это критично. Еще критичнее после того, как я выяснила, что все, кого я знаю, врали мне с моего рождения. Может, я просто устроена так, что меня легко облапошить. Может, я натренирована быть на периферии. Остракизм: ничего оригинального.

Торт теплый. Свежий. Я концентрируюсь на торте, потому что он мне не врет. В процессе еды у нас с тортом возникает связь. Я решаю, что съесть шоколадный торт – мое первое действие как настоящего человека. Я родилась заново. Крещение шоколадным тортом. Торт – доказательство того, что ингредиенты важны. Любой может положить муку, какао, масло и яйца в форму, но нужны правильные пропорции, чтобы получился такой торт. Нужны правильная температура, правильное время, правильный венчик. Если бы родители столько же заботы вкладывали в воспитание детей, сколько повар вложил в этот торт, мир был бы совершенно другой мясорубкой.

Брюс довольно мычит после каждой ложечки торта. Мы даем десерту растаять на языках. Не разговариваем. Я перестаю проворачивать свою жизнь через мясорубку. Я чувствую себя легче, хотя после торта я очень сыта.

Когда Брюс оплачивает счет, я чувствую себя счастливой. Как бы это сказать… Спокойствие по другую сторону мясорубки. Не псевдосчастливой. Без притворства. Без роли. Уставшей, но по-настоящему счастливой.

Мы медленно и молчаливо возвращаемся к мотелю. Садимся у порога, и Брюс рыгает. Я смеюсь – Брюс всегда отлично рыгал. От моих попыток у меня только живот начинает болеть.

– У меня нет сил притворяться оставлять сообщения, – говорит Брюс. – Я даже руки еле могу поднять.

Мы сидим рядышком, глядя на другую сторону улицы.

– Я сделала из металлической проволоки головной убор. Для класса по скульптуре. Сплела. Сложно объяснить, но он был офигенный. Я получила пять с плюсом. Мисс Смит восхитилась, представляешь? Сказала, что хочет представить его на выставке.

Брюс кивает мне, чтобы я продолжала.

– Маме с папой я ничего об этом не говорила. Мой план был пойти на открытие выставки в пятницу, а потом на выходных привести родителей. Я, кажется, даже думала, что у меня были шансы победить. Глупо, знаю, но я думала, что шансы были.

– Нет ничего глупого в том, чтобы надеяться победить. По описанию убор шикарный.

– Он правда был шикарный, – говорю я.

– Значит, ты не победила? – спрашивает Брюс.

– Нет, не победила. – Я могла бы на этом замолчать. Остановиться на месте, где я не победила, и Брюс утешит меня и скажет, что грустить в такой ситуации нормально, и я пойду домой. Пока мы сидим и разговариваем, глядя через улицу, по Пайн-стрит на запад проходит сорокалетняя Сара. Она не смотрит на нас. Ей и не нужно.

– Но это не вся история, так?

– Так.

Брюс снова рыгает и извиняется.

– Ну так что было дальше?

– Я пришла на открытие. Я даже приоделась немного. Это была моя первая выставка. Я хотела выглядеть художником, понимаешь? И приоделась, – говорю я. – Пришла, походила вокруг, увидела ленточки на победителях – в основном старшеклассники из художественного кружка. У них правда были хорошие работы, и я была за них рада, знаешь? Они мои друзья. Ну, тогда были ими… Не суть. Я нигде не могла найти мой убор. Когда я поняла, что его нет, я подошла к мисс Смит и сказала ей, что он пропал. Она мне на это сказала: «Ничего, наверняка скоро найдется», – и продолжила глотать канапешки и шутить со старшеклассниками. – Я думаю о сорокалетней Саре. – Особенно с Вики-победительницей.

– Ну и куда же делся твой проект?

Мы так и сидим рядышком, глядя через улицу. Так проще. Мне не хочется смотреть на Брюса. Я чувствую себя очень жалкой.

– Пропал. Но я увидела пенопластовую голову, на которую я его посадила, в роли какой-то дебильной декорации. Наши работы – просто инопланетные! Голову превратили в голову инопланетянина. Я вернулась к мисс Смит и сказала, что голова там, но моего убора нет. Она сказала мне успокоиться, только я и так не истерила. Она сказала: «Успокойся. Уверена, мы найдем ответ». Но жюри уже сделало выбор, и вся суть выставки уже прошла, а головного убора нигде не было.

Брюс положил руку мне на плечо. Я продолжаю смотреть вперед, как будто мы на бейсбольном матче и я рассказываю Брюсу эту историю, параллельно следя за игрой. На самом деле я смотрю, как сорокалетняя Сара идет по Пайн-стрит, теперь на восток. Пытается убедить меня заговорить о главном.

– И больше ты его не видела? Его просто кто-то стащил?

– В понедельник я пришла в школу пораньше и стала искать его в классе мисс Смит. Она отреагировала довольно грубо. Типа, «Ну, удачи!» и все такое. Сказала, что я могу весь класс обыскать. Мне это показалось странным, потому что я собиралась искать только в очевидных местах.

– Вот сучка, – говорит Брюс.

– К первому уроку пришли старшеклассники и посмеивались все время, пока я искала. Никто не предложил помочь. Это было так странно. В прошлую пятницу они все были моими друзьями. А тут вдруг как будто стали только друзьями мисс Смит. Даже мои одноклассники не помогали. Даже Кармен, на втором уроке. Она сделала вид, что ничего не происходит.

Брюс сжимает мне плечо.

– В итоге я его нашла, – говорю я. – Никто этого не ожидал.

Я чувствую глубокий стыд. Понятия не имею почему. Я не сделала ничего плохого. Я никого не обижала. Просто хотела его найти. Почему мне так стыдно от того, что я хотела найти свой убор?

– Он был на дне мусорки за столом мисс Смит, – говорю я. – Скомканный в шар, и кто-то попытался разрезать его кусачками. Как будто хотели разрезать напополам, но бросили.

Брюс отпустил мое плечо и выставил руки перед собой:

– Погоди, погоди. Кто-то взял твой проект, попытался разрезать, а потом скомкал в шар и выбросил в мусорку?

– Ага.

– Это же просто жесть.

– Скажи? И это было в понедельник утром, потому что после пятницы уборщики выкидывают весь мусор.

– И что ты сделала дальше?

– А что я могла поделать?

Но я знаю, что сделала дальше. Я сказала: «Нашла!» – и вытащила его из мусорки. Увидев, что его разрезали, я сказала: «Господи!» Это у меня вырвалось. Я помню, что вспотела. Я помню, что ощущения были, как будто меня саму начали резать пополам, но не закончили. Я помню, что мне тогда хотелось, чтобы меня саму выбросили в мусорку. В тот день я впервые увидела десятилетнюю Сару, только я не дала себе ее заметить. Она сидела на скамейке, жевала жвачку и пускала пузыри. Я тогда подумала, что это галлюцинация, но теперь я знаю, что она реальна.

Брюс ничего этого не знает. Он только знает, что я нашла проект. Я не знаю, как объяснить мою разбитость – даже ему.

Он спрашивает:

– Ты спросила, знает ли кто-нибудь, кто это сделал?

Я пожимаю плечами:

– Все, с кем я после этого разговаривала, советовали мне «успокоиться» и «перестать зацикливаться». Я попыталась поговорить со школьным психологом. Он сказал: «Всегда будет новая выставка, Сара».

– Не после того, как кто-то нахрен порезал твой проект! Кто вообще так делает?

– После этого художественный кружок перестал со мной разговаривать. Даже инструменты мне не подавали в классе, когда я просила. Притворялись, что я невидимка. Так что я перестала ходить в школу.

Я не стала говорить Брюсу про грушу. Там все было сложнее, чем «Я не могу нарисовать грушу». Этому было много разных причин.

– Это нужно донести до директора, – говорит Брюс. – Это же травля.

– Меня никто не бил.

– Они испортили твой проект.

– Они меня просто игнорировали.

– Остракизм тоже травля. Я позвоню в школу.

– Не надо. Серьезно. Мне уже все равно.

– А мне нет.

– Это только хуже сделает.

– Ты говоришь как мама. Да, может, сначала станет хуже, но в итоге это будет к лучшему. Может, получится уволить эту учительницу. Или найти человека, который украл твой проект. Может случиться много хорошего.

– Просто подожди пока, ладно? Мама уже отпросила меня из школы до конца года, я не хочу туда возвращаться и не хочу больше пересекаться со старшеклассниками.

– Да пошли они, – говорит Брюс. – Пошли они нахрен!

Он так взволнован, что встает, буравя взглядом тротуар, как будто сочиняет план. Я знаю, что, если скажу ему про Вики и мисс Смит – про то, что я видела, – он сможет добиться ее увольнения. Но я не хочу рассказывать. Они и так меня ненавидят. Что будет, если я расскажу об этом? Как будто чувствуя ход моих мыслей, Брюс говорит:

– Я хочу, чтобы эту учительницу уволили.

– Я правда не хочу больше это обсуждать. Я не только поэтому перестала ходить в школу. И поэтому тоже, но не только. Понимаешь?

Брюс некоторое время ходит туда-сюда по тротуару, время от времени рыгая. Он немножко говорит о том, что думал когда-нибудь переехать обратно. Я зеваю. Не нарочно, но, видимо, я устала и хочу домой.

Домой. Я живу в развалинах. Я всю жизнь живу в развалинах, но узнала об этом только сегодня.

– Я по тебе скучала, – говорю я. Говорю, потому что вдруг понимаю, что Брюс – единственный, кто по-настоящему меня видит. Видит, кто я такая. Я человек. Мне шестнадцать лет.

– Хотел бы я вернуться во времени на шесть лет назад и все изменить, – говорит он.

Я взвешиваю, не рассказать ли ему про десятилетнюю Сару, но не рассказываю.

Но я решаю, что им нужно встретиться.

Вся Идиотская История

Я не могу сообразить, как мне смотреть родителям в глаза. Как мне это сделать? Как мне на них смотреть? Два повара, которые приготовили котел вранья, в котором я варилась шестнадцать лет.

На часах 6:55 утра. Не слышно, чтобы кто-то в доме не спал. Я снова спала в одежде. Я встаю, сплетаю волосы в косичку и на цыпочках выбираюсь за дверь, искать десятилетнюю Сару.

Я несколько раз обхожу район. Дохожу до Брод-стрит, посидеть на остановке. Делаю крюк через площадь Риттенхауз. Десятилетней Сары нигде не видно.

У меня перехватывает дыхание, когда я думаю, что, может, никогда больше с ней не поговорю. Она не может вот так исчезнуть.

– Никуда я не денусь, – говорит десятилетняя Сара.

Я так счастлива, что хватаю ее и крепко обнимаю. Она не фанатка обниматься. Я это знаю, потому что сама не фанатка. Она ерзает, пока я ее не отпускаю.

– Я хочу увидеть Брюса.

– Пока нельзя. Но попозже – да. Может, сегодня вечером.

– Чего ты вдруг стала меня так обнимать?

– Потому что думала, что ты пропала.

– А если бы пропала, какая тебе разница?

– Не знаю, – говорю я, но пару шагов размышляю над этим. – Наверное, потому что я бы не вспомнила, как была тобой. И не смогла бы понять, что со мной не так.

– Все с тобой так, – говорит десятилетняя Сара.

– Со мной много чего не так, и ты это прекрасно знаешь, – говорю я.

– Тогда ты вернешься в школу и перестанешь смывать наше будущее в унитаз?

– В школу я вернусь только летом, – говорю я.

– Ты расскажешь мне, что случилось?

Я останавливаюсь. Сажусь на тротуар спиной к зданию. Десятилетняя Сара садится рядом, и я рассказываю ей всю идиотскую историю.

– Похоже, тебе просто кто-то адски завидовал.

– Ага.

– Похоже, что в этом твоем художественном клубе одни крысы.

– Кармен хорошая, – говорю я.

– Но Кармен тебя не поддержала. Так?

Я смотрю на десятилетнюю Сару и пытаюсь понять, как она может быть такой честной и как это она – это я, но не совсем. Я помню, что была честной. Не помню, когда перестала такой быть.

– Ты помнишь, как папа бил Брюса? – спрашиваю я.

– Как я могла забыть? Это было месяц назад. Папа ему зуб выбил.

– В смысле, до того.

– Нет. Но я помню, что папа часто издевался. Ну, над Брюсом.

– И над мамой.

– И над мамой, – соглашается десятилетняя Сара.

– Мне пора домой, – говорю я. – Скоро увидимся?

– Я очень хочу увидеть Брюса.

Я говорю:

– И он тебя тоже.

Когда я прихожу домой, папа заперся у себя, а мама проснулась и хлопочет. Она говорит: «Вот ты где!» Она так рада меня видеть. Смотреть ей в глаза совсем не так сложно, как я думала.

Я говорю:

– Не хочешь прогуляться?

Мама говорит:

– Здорово! Отличная мысль!

Выйдя на улицу, она говорит:

– Я хочу увидеть… ну, другую Сару. Ты понимаешь, о чем я.

– Попозже, – говорю я. – Она занята.

Мама смотрит на меня озабоченно:

– Откуда ты знаешь?

– Она – это я.

– Это все очень сложно уложить в голове.

– Проще, чем некоторое, – говорю я. – Есть много чего, что гораздо сложнее уложить в голове.

Я раздражена. Мне хочется назвать ее лгуньей. Мне хочется спросить ее, что ей вчера сказала гадалка Тиффани. Мне хочется ее простить.

Она ничего не говорит. Мы просто идем. Я гадаю, видит ли она, что я прокручена через мясорубку? Чувствует ли она, что Брюс всего в четырех кварталах? Знает ли она, что десятилетняя Сара вот-вот спасет нам жизнь?

Я знаю. Откуда-то.

Это же Эрл

Мы с мамой поворачиваем налево и идем вверх по 15-й. Когда мы заворачиваем за угол на Спрус-стрит, я вижу, как Предположительно Эрл рисует на одном из листов фанеры, которыми забито окно над его спальным местом. Он рисует масляными красками. Мама тоже его видит. Я останавливаюсь посмотреть. Предположительно Эрл как будто в трансе, и я помню этот транс. Я помню, как в нем плела головной убор. Работа была кропотливая. Маленькие тонкие нитки проволоки, загиб и наружу, загиб и наружу.

– Это же Эрл! – говорит мама.

Я смотрю на нее:

– Ты его знаешь?

– Ну да. Он иногда заглядывает к нам в неотложку. Но я уже несколько лет его не видела.

– Его правда зовут Эрл?

– А ты думала как?

– Не знаю, – говорю я.

– Он наверняка голодный, – говорит мама и переходит через Спрус-стрит поговорить с Эрлом.

Через пару секунд я следую за ней, не зная почему.

Мама быстро перекидывается парой слов с Эрлом. Он оглядывается на меня. Я машу ему круговым движением. Он кладет свой мелок в карман.

Мама говорит:

– Эрл, это моя дочь Сара. Сара, это мой друг Эрл.

– И вот мы наконец знакомы, – говорит он.

– Ага.

– Ты перестала тут появляться, – говорит он. – Я даже начал скучать.

– Я тоже начала скучать.

Мама говорит, что сходит в пиццерию купить нам по кусочку. Переходит улицу и оставляет меня с Эрлом. Больше не предположительным. Больше не раскрашивающим фанеру. Больше не прыгающим на месте и не кидающимся воображаемыми фруктами.

– Твой братец вернулся, а? – говорит он.

Я говорю:

– Мама не знает.

Эрл смотрит на меня искоса.

– Родители с Брюсом не разговаривают, – объясняю я. – Так что его приезд – это секрет.

– Хм.

– Ага.

– Неудобная ситуация.

– Поудобнее, чем каждую ночь спать на асфальте, – говорю я.

Эрл молчит.

– Наверняка ведь есть место получше, – говорю я.

– Я люблю быть в гуще событий.

– Но зимой ведь можно замерзнуть до смерти.

– Пока жив, как видишь.

– Тут ведь даже не гуща событий. Все одно и то же. Никогда ничего не происходит.

Мама возвращается с тремя кусками пиццы на бумажных тарелках. Жир уже почти пропитал их насквозь.

– Ничего не происходит, значит? – переспрашивает Эрл, посмеиваясь.

– Здесь – ничего, да, – говорю я.

– Знаешь, Сара у нас художница, – говорит мама. – Совсем как ты.

Я говорю:

– Видите? В этом вся проблема. Я не художник. И я не как вы.

– Я взяла три газировки. Какую ты хочешь? – спрашивает мама, доставая три банки.

– Я буду колу, – говорит Эрл. – Спасибо. – Он поворачивается ко мне. Я наконец вижу его глаза. Они карие. – Ты ведь знаешь, что правда освобождает, да? – говорит Эрл.

– Именно поэтому я за вами и ходила, – говорю я.

– Твоей правды у меня нет! – говорит он и снова смеется.

– Вы – настоящий художник, – говорю я. – Я хочу стать такой, как вы.

Я не говорю Эрлу, что он – Испания. Я не говорю, что он – Македония.

– Видела мои работы в музее?

Я качаю головой, откусывая свой кусок пиццы.

– На распродажах? Со студентами? В галереях в старом городе?

Я снова качаю головой.

– Знаешь, что такое искусство? – спрашивает он. – Искусство – это правда. Может, ты не чувствуешь себя художником из-за… – Он снова машет руками. – Ну, из-за всего этого.

Все это.

Моя жизнь.

Мама ничего не понимает, потому что не знает, о чем говорит Эрл. Эрл пытается вытереть кусочек жирного сыра со своей грязной бороды, пока мама держит для него колу.

– Не могу сказать, что хотела бы чаще видеть тебя в больнице, Эрл, но я за тебя беспокоюсь.

– Мой сын сейчас в Дрекселе, знаешь ли. Далеко пойдет.

– Уже в колледже? – спрашивает мама. – Господи. Как время летит!

– Будет учителем, – говорит Эрл. – Весь в отца.

– Вы учитель? – спрашиваю я.

– Был. Двадцать пять лет. В средней школе.

– Учитель ИЗО? – спрашиваю я, думая о мисс Смит. О том, как бы мне хотелось, чтобы моим учителем был Эрл.

– Истории, – говорит он. Потом поворачивается к маме: – Хелен, ты знаешь, я вроде видел твоего парня на Пайн-стрит! Хорошо выглядит.

Мама перестает есть. Я перестаю есть.

Эрл не останавливается.

– Раздался в плечах. А когда я его в последний раз видел, такой доходяга был! Сколько ему сейчас?

Они как два старых закадычных друга. Я спрашиваю:

– А сколько вы друг друга знаете?

Мама говорит:

– Брюс теперь живет в Орегоне. Ты, наверное, видел его двойника.

Эрл смотрит на меня. Я не могу ничего сказать. Откусываю кусок своей пиццы. Эрл откусывает кусок своей, но не сводит с меня глаз. Мама хмурится все сильнее. Морщина у нее на лбу выглядит как шрам между бровей.

Эрл говорит:

– Когда я познакомился с твоей мамой, ты еще даже не родилась.

Мама говорит:

– У тебя была пневмония. Ты ее запустил.

– Твоя мама спасла мне жизнь, – говорит Эрл.

– Она спасла вам жизнь?

– Спасла мне жизнь, – повторяет он.

Мама ест свою пиццу. Она знает, что Брюс здесь, я это чувствую. Может, у мам есть такое особое чутье. Может, они знают, когда сын приезжает в город, а им никто об этом не говорит.

Эрл снова смотрит на меня:

– Я был бы мертв.

– Ты и был мертв, – говорит мама.

– Тогда я и увидел свет. Нашел свое призвание.

Мама кивает:

– Счастье, что я зашла в палату. Та медсестра даже не заметила, что ты на грани.

Я думаю об этом. Заметила ли мама, что я тоже на грани? Что-то мне так не кажется.

– Значит, вы преподавали историю, – говорю я. – Но как же вы оказались… ну… тут?

Мама и Эрл странно на меня смотрят. Я добавляю:

– Если вы не против ответить.

– Я раздал всю свою собственность. Сбросил с себя ярмо ответственностей.

– А, – говорю я.

– Меня уволили. Я продал все имущество, чтобы оплатить счета из больницы.

– В первом варианте звучало приятнее, – говорю я.

– Правда освобождает, – повторяет Эрл.

– Но разве нет мест, где вам могут помочь? Скажем, в одном из учебных центров. Вам бы точно дали работу! – говорю я.

– У меня есть работа, – говорит он. – Ты сама знаешь. Ты ходила за мной и смотрела, как я ее делаю.

– Ты ходила за Эрлом? – спрашивает мама.

– Вместе с сестренкой. Не знал, что у тебя есть еще одна, – говорит Эрл.

Я смотрю на маму:

– Десятилетняя Сара.

Мама было хочет что-то сказать, но вместо этого снова откусывает кусок пиццы. Эрл тоже. Я поднимаю свой и почти уже засовываю в рот корочку, как вдруг говорю:

– Мам, Брюс в Филадельфии. Он остановился в мотеле. Я вчера с ним ужинала. Прости, что соврала. Я просто не хотела тебя сердить.

Я не знаю, почему извиняюсь. Не знаю, почему боюсь разозлить маму. Мои эмоции меньше, чем положено. Это я должна злиться, но вместо этого я «раздражена». «Расстроена». Как будто шестнадцатилеткам настоящая злость не положена.

У мамы по щеке ползет слеза. Так медленно, что я не могу предугадать, она упадет на пиццу или высохнет, не успев это сделать.

Мама говорит:

– Так, значит, когда ты прогуливаешь школу, то ходишь за Эрлом?

– Всего несколько дней.

– В другое время она забирается куда не следует, – говорит Эрл. Смотрит на меня. – Та старая школа – опасное место.

Мама совсем запуталась.

– Лучше настоящей школы.

Эрл это обдумывает.

Мама говорит:

– Что-то случилось в школе, но она не говорит мне что.

Они оба смотрят на меня. Я запихиваю корку в рот и, дожевав, говорю:

– Оригинальных идей не существует.

Эрл фыркает:

– Кто тебе это сказал?

– Моя учительница по ИЗО.

Он качает головой:

– А она художница?

Я об этом раньше не задумывалась. Я никогда не видела чего-то, что создала мисс Смит. Мама возвращается к своей пицце. Я хочу рассказать Эрлу все, но просто отвечаю на вопрос.

– Нет, не думаю, – говорю я.

Эрл медленно кивает.

Мама говорит:

– И давно Брюс в Филадельфии?

– Со вчера, – отвечаем мы с Эрлом в унисон. Он – спокойно. Я – со злостью. Он смотрит на меня и улыбается, и я понятия не имею почему. Моей злости это не умаляет. Я думаю: может, это Эрл за мной ходил, а не наоборот? И это – искусство. Все в мире – искусство.

Примерно сейчас

Вот почему я люблю мастерить и создавать: потому что, когда я родилась, все вокруг уже было сделано для меня. Творчество, искусство позволяет мне окружить себя чем-то другим. Чем-то новым. Чем-то настоящим. Чем-то моим.

Не знаю, значит ли это, что я могла бы стать хорошим архитектором. Или автомехаником. Или плотником. Мне просто нравится создавать реальные вещи.

Я считаю, это побочный эффект того, что я выросла из зерна, посаженного на лжи.

Я считаю, это побочный эффект того, что я родилась в развалинах, – моя нужда создавать.

По дороге от Спрус-стрит мама помалкивает. Я говорю:

– Я думаю, вам с папой надо развестись.

– Тебе шестнадцать лет, – говорит она.

Мне шестнадцать, мне десять, мне двадцать три, мне сорок. После вчерашнего вечера с Брюсом я все поняла.

– Это не значит, что я дура.

– Это значит, что ты мало понимаешь в разводе.

– Ты его хоть любишь? – спрашиваю я.

Мама вздыхает.

– Не думаю, – признается она. – Хотя нет, точно. Не люблю. Правда, это ужасно?

– Ну, не настолько.

– Ужасно, – говорит она. На глазах у нее слезы.

– Не так уж, – говорю я. – Правда освобождает, да?

– Легко сказать.

Мама идет слишком быстро. Я решаю замедлиться, чтобы проверить, заметит она или нет. Не замечает. Не оглядывается. Ничего больше не делает, только смотрит по сторонам на перекрестках, переходя дорогу. Я теряю ее из виду и останавливаюсь. Стою на углу Пайн-стрит и 17-й. Никого нет. Мимо не проходят болтающие друзья. Не несут в класс неповоротливые черные портфолио студенты. Не выгуливают собак хозяева. Никого. Я поднимаю голову к небу и чувствую себя как под микроскопом.

Я в безопасности – зажата между двух слоев стекла. Меня легко прочесть, легко идентифицировать. Я человек. Мне шестнадцать лет.

У меня в голове живет изображение плетенного из проволоки головного убора. Только там оно и живет: у меня в голове. Если чуть сосредоточиться, найдется много таких изображений. Полуфабрикат с торчащей во все стороны проволокой. Законченный, отполированный, красующийся на голове пенопластового бюста, покрытого черной тканью. Скомканный в шар, с отщипанными кусачками частями, в мусорке за столом мисс Смит. Если бы я могла вернуться во времени и узнать, кто это сделал, вернуться во времени и остановить их, кем бы я сейчас была?

Смотрите. Это не истерика. Я не какой-то случайный подросток, от которого можно отмахнуться, потому что люди придумали, что подростки всегда преувеличивают. Пойдите поработайте над любимым делом. А потом полюбуйтесь, как плод ваших стараний валяется в мусорке. Теперь скажите мне, что вы чувствуете. Скажите, чего в конце недосчитаетесь. Я вам сразу отвечу. Вы. Пропали вы.

Я перестала ходить в школу, потому что пропала. Я находилась либо в прошлом, либо в будущем, которое все так любят расписывать. Я перестала ходить в школу, чтобы сосредоточиться на сейчас. Но сейчас мама говорит мне, что не любит моего отца. Сейчас всегда отдавало ощущением, что что-то не так, только я не знала что. Сейчас – это одно из торнадо Кармен. После мясорубки я пытаюсь свыкнуться.

Десятилетняя Сара идет мне навстречу по 17-й. Рядом с ней двадцатитрехлетняя Сара. Они обе выглядят спокойно, устойчиво.

Я машу десятилетней Саре и перевожу взгляд на двадцатитрехлетнюю. Я спрашиваю:

– Мама с папой разведутся?

– Да.

– Когда?

– Вот примерно сейчас, – говорит она.

– И ста лет не прошло, – говорит десятилетняя Сара.

– Ага, – говорю я.

– Я хочу увидеть Брюса, – говорит двадцатитрехлетняя Сара.

– Я тоже, – подхватывает десятилетняя.

– Может, завтра, – говорю я.

– Можем встретиться дома, – говорят они.

– Брюс не пойдет домой, – говорю я.

Двадцатитрехлетняя Сара говорит:

– Пойдет.

Они – стеклянные пластинки по обе стороны меня. Они держат меня в безопасности, под микроскопом. Обе Сары несут с собой зонтик. Зонтик может существовать в одном месте, в разных временны́х отрезках. Жить в настоящем кажется вдруг бессмысленным.

– Я когда-нибудь узнаю, кто украл головной убор? – спрашиваю я.

– Нет.

– Я перестану об этом думать?

– Нет.

– Мне пора идти, – говорю я. Они обе знают, что я иду на встречу с Брюсом. Может, даже знают, что мы идем в музей Мюттера. – Но только не появляйтесь неожиданно, ладно? Я очень вас люблю, но хочу один день провести в настоящем.

– Как скажешь, – говорят они. – Мы вообще в парк идем.

Они идут на север. Я иду на юг, к дому, где меня ждет развод. Я на удивление рада за маму.

Я человек. Мне шестнадцать лет.

Она человек. Ей сорок семь лет.

Этого должно быть достаточно.

Вчера Брюс разговаривал по-терапевтскому. Он сказал: «Я жертва абьюза». Он использовал слова «домашнее насилие». Эти термины мне не близки. Я шестнадцать лет жила в доме без абьюза и домашнего насилия. И тем не менее со мной в одном доме живут абьюзер и жертва. До десяти лет со мной в одном доме жили абьюзер и две жертвы.

Если слишком долго об этом думать, я снова окажусь в мясорубке. Эрл сказал мне сегодня, что правда освобождает. Пока что я не чувствую себя свободной.

Мехико – День Шестой III – Зубная Фея

Мама с папой отправились искать Брюса. День шестой – последний день. Я сгорела и сидела взаперти с мексиканским телевизором. Родители велели мне никому не открывать. Велели запереть дверь внутренним замком, который снаружи не открыть.

Но когда через десять минут после их ухода пришел Брюс, я его впустила.

– Ты рассказала маме о том, что я тебе сказал? – спросил он.

Он был явно зол. Я не знала, что сказать.

– Может быть?

– Про то, что они разводятся?

– Да, – призналась я. – Прости.

Он вздохнул:

– Боже, Сара. Мама сказала папе. Он страшно на меня наорал.

– Прости, пожалуйста. Оно само выскользнуло, когда мама лечила мой ожог. Я не знаю. Оно само.

Брюс плюхнулся на диван рядом со мной.

– Я не хочу, чтобы они разводились, – сказала я. – Они мои родители.

Брюс ничего не ответил.

– Прости, пожалуйста, – повторила я.

– Ничего. Просто я теперь понял, что больше не вернусь домой. Я не могу с ним жить.

– Но ты будешь приезжать на праздники, как в прошлом году? – сказала я.

– Нет.

– То есть как нет? Конечно, будешь.

– Нет.

– Прости, серьезно! Я не хотела ябедничать.

– После этого я просто не смогу вернуться.

– Все будет нормально. Папа просто злится, потому что горничная украла его кольцо.

– Это я забрал кольца, – сказал Брюс.

Пару секунд я пристально на него смотрела. Он не выглядел ни пристыженным, ни виноватым. Скорее удовлетворенным.

– Ты?

– Наверное, не стоит тебе говорить. Ты им расскажешь.

– Не расскажу!

– Только маме не говори. И папе. Пора уже кому-то перестать притворяться. Просто бесит, что это пришлось делать мне.

– Мама с папой пошли тебя искать, – сказала я.

– Значит, найдут меня здесь.

– Я не смогла пойти попрыгать на батуте.

Брюс посмотрел на мои плечи:

– Ого. Вот это ожог так ожог.

– Мама сказала, что пузыри лопнут. Вот мерзость, да?

– Страшная мерзость.

– Почему папа на тебя наорал, если он сам сказал тебе, что они разводятся?

– Ты многого не знаешь о родителях, – сказал он. – Ты даже обо мне кое-чего не знаешь.

Я выключила телевизор:

– Так расскажи.

– Он меня убьет.

– Ну не убьет же взаправду!

– Может.

– И вообще, завтра мы будем дома и все будет как обычно.

– Я уезжаю, я же тебе сказал.

– В Орегон?

– Скорее всего.

– Завтра?

– Как можно быстрее.

У меня потекли слезы.

– Ужинать пора. Надеюсь, они скоро вернутся, – сказала я. – Я есть хочу.

– Ты просто чипсов своих хочешь.

– Не хочу, чтобы ты уезжал. Я буду одна с мамой и папой. Мне не с кем будет играть летом.

– Знаешь, что я думаю? – спросил Брюс. Но не успел он этого сказать, как в дверь постучалась мама, и Брюс замолчал и весь напрягся, а я встала и отперла дверь, чтобы мама могла войти.

Она взглянула на Брюса и тут же покачала головой. Достала ворох пакетиков чая «Эрл Грей» и сказала, что мне нужно принять еще одну ванну для ожога. Еще она сказала, что папа ждет нас в ресторане. Что у него есть дела, которые нужно сделать до завтрашнего отъезда.

Последний ужин в Мехико. Вы уже знаете, что случилось в конце. Знаете, что мы все велели Брюсу заткнуться, потому что он злился. Но до этого я наелась эмпаньядами (правда вкусными), и такитос (в целом безвкусными), и кукурузными чипсами тортилья. Мама с папой пили мексиканские коктейли. Коктейлем дня была пина колада – папина любимая.

За ужином мы говорили мало. Атмосфера была угнетающая. Моя спина одновременно горела и страшно мерзла. Мама намазала на меня столько алоэ, что оно так и не высохло.

Наконец мама сказала:

– Ну, давайте обсудим наш чудесный отдых. У кого есть чем поделиться?

– У меня! – сказала я. И начала плести про рыбок, и про то, что они мои друзья, и что мы здороваемся каждый день, и что я никогда их не забуду. Всё враки. Я понятия не имею, почему их рассказывала.

Мама с папой сказали что-то про то, как это мило.

Брюс сказал:

– Они не твои друзья. Их видят все, кто тут отдыхает.

Мама с папой сказали Брюсу заткнуться.

– Да, заткнись, Брюс, – сказала я.

Брюс сказал:

– Рыбам не нравятся люди, Сара. Даже такие, как ты.

– А я считаю, я им нравлюсь, – сказала я.

– Ты бредишь, – сказал он.

– Ей десять, – сказала мама. – Неужели так сложно притвориться, что тебе весело?

– Зачем притворяться?

– Господи Иисусе, Брюс. Мы тебя сюда привезли. Мы оплатили всю неделю. Что ты нам отдых портишь?

На этом месте Брюс встал из-за стола и ушел в номер.

Вы знаете, что я ела торт. Знаете, что мама десять раз поблагодарила папу за отдых. Она выглядела напуганной. Я уже видела это ее выражение лица. Я уже много раз слышала, как папа поддевает Брюса, и мне сразу стало стыдно за то, что я тоже сказала ему заткнуться. Наверное, я просто привыкла к тому, что все подкалывают Брюса. Это была наша семейная традиция. Но когда я ела торт «Три молока» и плакала, это было не потому, что торт был настолько вкусный. Я плакала потому, что подначивала Брюса, как его подначивали всю жизнь. Может, поэтому он решил уехать так далеко. Может, я была третьей причиной.

Мне было десять. Я знала, что это плохо. У нас в школе были строгие правила против буллинга. У нас в школе были правила доброты. Я поклялась с того момента всегда быть доброй к Брюсу. Поклялась у себя в мыслях. Я не могла рассказать об этом родителям, потому что они были заняты – злились на Брюса.

Но я поклялась.

Следующие события происходили с той же скоростью, с какой я их излагаю.

Я не рассказала маме с папой о кольцах.

Брюс сам это сделал.

Я снова была на балконе. Мама снова плотно закрыла дверь. Ночь была ясная, было видно звезды. Вечер выдался тихий: никаких вечеринок у бассейна или романтических ужинов, и я слышала, как они ссорятся, сквозь балконную дверь. Наши соседи даже позвонили менеджеру жаловаться на шум. Звонок телефона только больше разозлил папу.

Я не слышала ссору целиком. Только слова и обрывки фраз. Я услышала: развод, Сара, врун, сам врун, развод, кольца. На дне океана. Потому что ваша жизнь – сплошная ложь. Это ей не помогает. Орегон. Не дам тебе ни пенни. Держись подальше от нашей семьи. Никогда не вернусь. Брюс стоял у самой двери балкона, когда сказал свое последнее слово. Он сказал: «Думаешь, ты перестал нас колотить и все стало прекрасно? Ничего не изменилось, пап. Ты все тот же псих, каким был».

Я это услышала.

А потом услышала неповторимый звук удара. Совсем как в фильмах и мультиках – я слышала, как удар попал в цель, как Брюс упал и вскрикнул от боли и как настольная лампа рухнула с ним. И я услышала, как мама крикнула: «Перестань!», и как снова зазвонил телефон, и папа не отреагировал, но, когда мама попыталась ответить, он сказал: «Даже не думай, Хелен, а то и тебе достанется». И Брюс сказал с пола: «Вот видишь? Видишь?» Вы наверняка понимаете, что мне нужно было изобрести другую версию событий прямо там, когда я сидела одна на балконе со своими ожогами и смотрела на море, где морской бог не знал, как мне помочь. Вы понимаете. Вы должны понимать, что этот кризис начался не с головного убора в десятом классе. Вы должны понимать, что с той самой секунды, когда я обернулась и увидела своего брата на полу, сплевывающего кровь, и маму, которую мертвой хваткой держал за руку отец, пока телефон все звонил, и звонил, и звонил, – с той самой секунды я была одна, и жизнь навсегда стала значить чуть меньше, чем значила до этого.

Брюс потерял один из клыков. Он показал мне его перед сном. Мама дала папе что-то для сна. Она сама упаковала чемоданы, ничего не складывая. Просто швыряла все внутрь, сухое и мокрое вперемешку. Забросила сувениры. Оба чемодана она собирала в ногах моей кровати – сложила все свои и папины вещи, все застегнула; проверила под кроватью на предмет потеряшек и наши сумки тоже застегнула.

Брюс прикладывал к челюсти большой пакет со льдом. Мама сказала, что кость не сломана. Сказала, что ей очень жаль. Сказала, что нельзя было брать кольца. Мама была готова сказать что угодно, только чтобы Брюс ей ответил.

Я подошла к нему с другой стороны кровати и знала, что он не спит, но глаза у него были закрыты. Он плакал. Я сказала:

– Прости, пожалуйста.

– Ты не виновата, – сказал он, но слова звучали так, будто он воды в рот набрал.

– Я тебя люблю. Пожалуйста, не уезжай.

Брюс сказал:

– Ты всегда можешь приехать жить ко мне. Где бы я ни был.

Я осталась сидеть, пока он не заснул. Мама дала ему обезболивающее, так что долго ждать не пришлось. Она пришла в последний раз проверить, как он. Я лежала в кровати, притворяясь, что сплю. Я открыла один глаз и увидела, как она вытягивает у Брюса изо рта кусок ваты. Он был весь в крови. Вместо того чтобы выкинуть вату в мусорку, мама смыла ее в унитаз.

Когда мама ушла спать и закрыла за собой дверь нашего номера, я открыла свой чемодан и нашла собранные мной на пляже ракушки. На столике валялась мелочь, так что я ее тоже собрала. И еще взяла ручку и блокнот с логотипами отеля. Я ушла в ванную и написала Брюсу две записки. На одной было написано «Прости меня», а на другой – «Я тебя люблю». Потом я прокралась обратно в комнату и подсунула письма под подушку. Подушка была мокрая, от слез или от тающего льда – я не могла сказать.

Мои ожоги в ту ночь не болели. Я совершенно ничего не чувствовала.

День шестой: окончен. День шестой: солнечные ожоги, клык, «Ты всегда можешь приехать ко мне жить. Где бы я ни был».

Хелен скорбит

На прошлой неделе я познакомилась с одной женщиной. Ее звали Роза. Розе было восемьдесят пять лет, и ее привезли к нам на скорой помощи после того, как ее нашла полиция. Ее нашли на полу ее же спальни.

Роза жила со своим новым мужем, который тратил ее пенсионные выплаты на проституток. Два дня назад новый муж, на двадцать лет моложе Розы, привел домой проститутку, которая услышала стоны из спальни, где была Роза. Новый муж сказал проститутке не обращать на них внимания. Она попыталась войти в спальню, но он ее не пустил. Тогда она сделала свою работу. Получила деньги. И, когда уходила, вызвала полицию, потому что, как она сказала, «В этом доме происходит что-то очень стремное. Он там кого-то запер, кажется».

Полиции пришлось взломать дверь. Они нашли Розу и вызвали скорую. Работникам Роза рассказала, что случилось. Год назад она упала, сломала шейку бедра, и вот что сделал ее муж: он вошел в спальню и увидел ее на полу. Положил ей под голову подушки и оставил ее на полу. Год Роза пролежала там, питаясь тем, что муж бросал ей в комнату раз в день. Она соскребала еду с пола в рот. Она ссала и срала там же, где лежала. Где-то раз в месяц он обливал ее ведром холодной воды. Ее волосы проросли сквозь наволочку. Ногти на руках отросли так, что свились в спирали. Ногти на ногах сгнили по меньшей мере полгода назад. Бо́льшая часть ее тела омертвела.

Мне повезло, что я успела познакомиться с Розой до того, как она умерла той же ночью.

Сложно поверить, насколько люди могут быть жестоки друг к другу. С одной стороны. А с другой – несложно. Я здесь работаю. Я много видела. Я много знаю.

А потом я смотрю в зеркало – и пожалуйста.

Притворство. Вечное притворство.

Бейджик

Кармен живет попеременно одну неделю с мамой, а другую с папой. В каждом доме у нее спальня. В мамином она делит ее со сводной сестрой. В папином ей не нужно ни с кем ее делить. У Кармен все в двойном экземпляре. Два фена, два утюжка, две любимые ложки для хлопьев, два набора красок, два мольберта, две зубные щетки, два набора косметики, две пары тапочек, два халата. Ее жизнь как Ноев ковчег. У нее все еще двое родителей, но они не ладят. Когда я спросила ее об этом, давно, в шестом классе, она сказала: «Ну, никто ведь не умер, и вообще».

Мне это показалось очень здравой мыслью. Кармен всегда умела смотреть на жизнь спокойно. Если бы с ее проектом такое произошло, мне кажется, она бы пожала плечами и не стала бы даже его искать. Она бы скрутила себе ###### и забыла о самом существовании проекта.

Если бы она ####### мисс Смит и Вики-победительницу-выставки ###########, она бы держала язык за зубами.

Мне хочется ей позвонить. Сказать, что меня буквально за поворотом ждет развод и что я хочу спросить, похоже ли это на ее торнадо. Я хочу знать, что будет внутри моего развода. Там будет коробка хлопьев? Собака? Место для Брюса? Выживем мы или на этом наша семья разрушится?

Никто ведь не умер, и вообще.

Брюс остановился в мотеле на Пайн-стрит. Я иду вниз по 17-й. Папа дома, весь перестановленный. Мама, скорее всего, тоже уже дома. Может, она переставляет папу еще сильнее, чем раньше.

Если подумать, то время удачное. Может, папа решит уехать и заняться чем-нибудь классным. Может, он переедет в Калифорнию, или в Мехико, или в Висконсин. Может, он найдет способ справиться со своим гневом. А может, он просто найдет какую-нибудь новую мишень, которая даст ему делать с ней то же, что он делал с мамой и Брюсом, повторяя все тот же кошмар. Мне уже жаль ее, кем бы она ни была. Мне уже хочется отправить ей письмо и рассказать о кусочке салфетки на телевизоре и о том, что папе даже на бейсбол плевать, хотя он притворяется, что обожает его.

Когда я захожу в дом, там тихо. Я поднимаюсь наверх и надеваю худи, потому что вчера вечером было прохладно. Я не слышу папы – ни разговоров, ни стука клавиш, ничего. Маму я тоже не слышу. Дверь ее спальни открыта. Я заглядываю внутрь. Ее там нет. Иду на кухню – тоже никого.

Дверь была не заперта, когда я пришла, но я решаю за собой ее запереть.

По дороге к мотелю я решаю, что мама с папой ушли к разводу. Ну, лучше, чем заказывать его на дом. Я решаю, что никто ведь не умер.

На дороге я нахожу бейджик. Он пустой, не считая печатной фразы сверху: «ПРИВЕТ, МЕНЯ ЗОВУТ». Я поднимаю бейджик и кладу в карман худи. В мотеле ручкой для гостевой книги я пишу на бейджике свое имя.

Я пишу: «ЗОНТИК». И пришпиливаю бейджик к худи.

Брюс замечает его только уже в Мюттере.

Это дыра

Я говорю Брюсу:

– Ты слишком много одеколона на себя вылил.

– А вот и нет, – говорит он.

– Планируешь в Мюттере к кому-то подкатывать? Это стремно, сразу говорю.

– Я иду туда с тобой. И одеколон не только для свиданий, если хочешь знать. Он для приятного запаха.

– Что ты сегодня делал?

– Отоспался после джетлага и отменно позавтракал. А ты?

Я думаю, сказать ли ему о знакомстве с Эрлом, и о том, как мама спасла ему жизнь, и о том, что всё на свете – искусство. Вместо этого я говорю:

– Надо идти. Они закрываются в пять.

– К черепам опаздывать нельзя.

– Но я должна тебе сначала кое-что сказать, – говорю я. – Я думаю, что мама с папой сейчас разводятся.

– Прямо сейчас?

– Прямо-прямо.

– Но так не разводятся, – говорит он. – Жениться можно быстро, но вот разводиться – процесс долгий.

– А они разводятся. Прямо сейчас.

– И ты это слышала? – спрашивает Брюс. – В смысле, они тебе сказали или как?

Я думаю, не рассказать ли мне о Сарах. Но о Сарах невозможно рассказать. Так что я говорю:

– Мама сказала, что сегодня точно.

Я не хочу его слишком обнадеживать. Я даже не уверена, что права. И мама мне ничего не говорила. Но она сказала, что не любит папу. Никогда не думала, что буду мечтать о такой беде. Но тут я осознаю, что единственный человек, кто считает развод бедой, это я. Это моя идея. Но иногда развод – это хорошо.

Я думаю о том, как в Мехико играла для Брюса зубную фею. Я спрашиваю его:

– А ты заменил тот зуб протезом?

Брюс двумя пальцами касается щеки:

– Нет. Хотел оставить себе сувенир.

Сувенир – это дыра. Во рту. Дыра, где раньше была крыса.

Мыльная дама

Брюс платит за мой билет в Мюттере, и на пороге мы оба останавливаемся втянуть в себя знакомый запах. Старых странных вещей. Так пахнет воздух. Старостью и странностью.

Мозг Эйнштейна, как обычно, классный, но на этот раз мне становится жалко Эйнштейна. Чем всем так сдался его мозг? Вынь его из тела, и он превратится просто в комок мягких тканей. Он ничего не может без самого Альберта – особенно когда его нарезали толщиной в два микрона и схлопнули между двумя стеклышками, чтобы мы на этот мозг смотрели.

Любимые экспонаты Брюса – мокрые диковины. Даже само имя классное. Мокрые диковины. Эмбрионы в банках. Мозги в банках. Опухоли в банках. Части тела, которые уже не спасти, сохраненные для того, чтобы мы могли в среду вечером полюбоваться на всякую мерзость.

– Тут написано «Зонтик»? – спрашивает Брюс, пока мы идем от одного экспоната к другому. Он кивает на мой бейджик.

– Ага.

– Тебя теперь так зовут?

– Да. Думаю, да. Тебе нравится?

– Что-то в этом есть, – говорит он.

Мне хочется сказать Брюсу, что я прослойка между ним и небом, полным фигни, но это было бы невежливо по отношению к мыльной даме.

Мыльная дама – что-то вроде мумии. Она лежит в своем стеклянном ящике с раскрытым ртом, как будто кричит. Но на самом деле она не кричит. Она умерла и попала в щелочную субстанцию, от которой получила свое имя – Мыльная дама. Ее выкопали в Филадельфии в 1875-м. Какой-то доктор-эксперт осмотрел ее и сказал, что она умерла от эпидемии желтой горячки где-то в 1790-х. Этот эксперт давно уже умер, когда кто-то выяснил, что он был неправ (потому что на леди были пуговицы, которые начали производить в Америке только в середине 1800-х). Интересно, если бы мы нарезали мозг того эксперта на тоненькие кусочки и засунули его между двумя стеклышками, смогли бы мы выяснить, почему он ошибся насчет Мыльной дамы? Спорим, что нет.

Я не могу отвести взгляда ото рта Мыльной дамы. Ее крик выглядит так знакомо. Я хочу его коснуться, как хотела коснуться великих картин… Только вот что я получу, коснувшись крика? Я хотела перенять от картин талант; может, если я коснусь крика Мыльной дамы, то мне станет легче и не придется для этого кричать самой. В любом случае лучше бы ее похоронили где-нибудь, где нам не нужно будет на нее смотреть. Не похоже, чтобы она покоилась с миром, когда ее рот застыл в беззвучном крике, а на нее пялится каждый, кто может себе позволить входной билет.

Я не могу вспомнить, за что я любила этот музей.

Раньше я обожала рассматривать все диковины и научные штуковины, но теперь все это выглядит так, будто люди просто выставляют напоказ вещи, о которых сами почти ничего толком не знают. Типа: вот музей всего, что пошло не так, и того, как именно все пошло не так, и разных фактов, которые мы тоже поняли не так.

Я выросла с людьми, которые не могут признать вслух, что пошло не так. Может, это просто мои личные закидоны.

Брюс говорит:

– Ты выглядишь напряженно.

– Да. Мне некомфортно. Не знаю почему.

– Мы можем пойти домой.

– Нет. Ты иди, осмотрись. Я схожу в сад.

В саду возле грядок с лечебными травами стоят скамейки. Мама раньше выращивала некоторые из них в дворике у нас за домом. Она выращивала лимон и ТРАВЫ, только называла их латинскими именами, потому что это же мама. Теперь она больше ничего не выращивает. Я пытаюсь вспомнить, когда она перестала. Кажется, что сразу после Мехико.

В конце концов Брюс выходит в сад и садится рядом со мной на скамейку. Мы тут одни.

– А почему Зонтик?

– Почему нет?

– Ты просто ткнула пальцем в небо и выбрала имя?

– Сара – скучное имя, вот и все.

– А вот и нет, – говорит десятилетняя Сара. Она сидит на другой скамейке, через сад.

Брюс оглядывается посмотреть, кто это сказал, и я подумываю объяснить все как следует, но мне кажется, он сам догадается.

Она говорит:

– Сара – классное имя. Оно значит «сущность».

Брюс смотрит на меня. На десятилетнюю Сару.

– Знаю, – говорю я. – Но чего я «сущность», скажи? После вчерашнего можно сказать, что я сущность вранья.

– Я не очень понимаю, что происходит, – говорит Брюс.

Десятилетняя Сара говорит:

– Поймешь.

А потом уходит за кусты и не возвращается.

После музея Мюттера мы идем в знаменитый ресторан чизстейков на Саут-стрит, где полно народу, в целом только потому, что это ресторан чизстейков на Саут-стрит. Мы с Брюсом пытаемся найти тихий столик, но таких столиков нет, так что мы садимся за первый попавшийся и едим. После вчерашнего у меня почти не осталось вопросов.

Мне не хочется разговаривать.

Домой мы возвращаемся медленно, потому что оба объелись.

– Та девочка в саду была вылитая ты, – говорит Брюс.

– Она и есть я.

– И часто она появляется?

– Только в последнее время. Это она была со мной, когда мы разговаривали по телефону, помнишь?

– Кто она такая?

– Я же сказала. Она – это я. Когда мне было десять. Где-то через месяц после нашего возвращения из Мехико.

– Перестань.

– Мама ее тоже видит. В воскресенье она водила ее в кино.

– Мама водила… Я…

– Все нормально. Завтра я вас познакомлю. Она не должна была вот так к нам заявляться, но, думаю, она очень по тебе скучает.

Некоторое время мы оба молчим. Я не могу определить, верит мне Брюс или нет, но скоро поверит в любом случае.

Он говорит:

– Завтра я иду в школу разговаривать с директором о твоем проекте.

– Зря время потратишь, – говорю я. – Совершенно зря.

– Ты тоже со мной пойдешь.

– Зачем?

– Если не можешь взглянуть в лицо своим демонам, тебе крышка.

– В таком случае у нас есть демон покрупнее какого-то там директора.

Брюс провожает меня до угла, чтобы убедиться, что я без проблем дошла, машет мне рукой и возвращается в мотель. Мама ждет меня в гостиной. Выглядит встревоженно.

– Ты с Брюсом гуляла?

– Ага.

Мама похлопывает по дивану рядом с собой, чтобы я села.

– И как он?

– Отлично. В восторге от Орегона. Выглядит здоровым.

– Так он в порядке?

Шесть лет. И все, что она спрашивает, – в порядке ли он?

– В порядке, – говорю я. – А ты как? Выглядишь неважно.

– Денек выдался тяжелый, – говорит она. Ее волосы выглядят так, как будто она побывала в торнадо. Или на ристалище. Глаза как будто плакали сегодня.

– Я хочу завтра привести домой Брюса. Он хочет тебя увидеть.

Мама мотает головой, а ее взгляд мечется по комнате, как будто ищет предлог не пускать сюда Брюса. Собственного сына.

– Почему ты наказываешь его за то, чего он не делал? – спрашиваю я.

– Очень сложно объяснить…

– Ничего не сложно. Я все знаю. Я знаю, что папа делал с тобой и Брюсом. Ты боишься – и что? Брюс не боится. Он хочет с тобой увидеться. Он твой сын. Ничего сложного.

– Ты все знаешь?..

– Я знаю то, что мне рассказал Брюс. Он единственный честный человек в доме, так что вариантов у меня не было.

– Почему ты так злишься?

– Я злюсь потому что никто мне ни слова обо всем этом не говорил, и вы все думали, что я могу тут вырасти и не догадываться, что что-то не так. Я как будто шестнадцать лет мариновалась в гнилой воде.

– Мы не хотели, чтобы тебе было плохо, – говорит мама. – У нас был уговор.

Опустевший

Утро четверга. Как и во все четверги до 17 июля, мне полагается быть в школе. Вместо этого я стою в ожидании развода. Или торнадо.

Мы с Брюсом медленно идем к дому.

– Тебе страшно? – спрашиваю я.

– Немного.

– Думаешь, он снова тебя ударит?

– Надеюсь, что нет, – говорит Брюс.

– Не ударит.

– Он может.

– Он думает, что ты в Орегоне. Он считает, что тебя крестили в речке и ты не общаешься с нами, потому что стал религиозным снобом.

– Очень удобно для него, – говорит Брюс.

– Не думаю, что он тебя ударит.

– Какой он в обычные дни?

Я думаю о папе в обычный день.

– Он, ну… опустевший.

– Опустевший?

– Да, без ничего. Вот смотри, две недели назад он читал мне нотации о том, как важно ходить в школу. Это, ну, папское поведение. Но он ничего не делает. Он ходит на работу. Смотрит бейсбол. Не хочет ни с кем разговаривать. Не говорит: «Пора творить искусство!» Ничего такого. Опустевший.

– Опустевший.

– Он просто дыра на месте, где раньше была крыса, – говорю я.

Брюс кивает.

– Но он никогда тебя не бил? – спрашивает он. – Ни разу?

Я мотаю головой:

– Мама сказала, что у них уговор.

– У нас было семейное собрание про этот уговор.

– Но в Мехико он тебя ударил.

– И нарушил уговор, – говорит Брюс.

Когда вы заходим в дверь, на часах одиннадцать утра. Брюс оставляет входную дверь открытой, но сеточную запирает. День чудесный. Видимо, Брюс хочет пустить в дом свежего воздуха. Дом у нас на несколько семей, так что окна есть только спереди и сзади. Дом старый. Свежий воздух ему не помешает. Маму мы находим на кухне, из наушников льется Black Sabbath. Папа, скорее всего, у себя.

Мама сначала вскрикивает, но не от страха, а от неожиданности. Она снимает наушники, и музыка продолжает из них доноситься – тоненькое эхо чего-то мощного. А потом дом затихает, не считая голосов мамы и Брюса. Они разговаривают, мама приглушенно, Брюс нормальным голосом.

Я решаю сесть на диван. Я как будто снова в воде в Мехико. Я могу решить, что подушки – мои подружки. Я говорю: «Привет, подушки!» А они отвечают: «Привет, Сара!» Мы с подушками дружим.

Мы сегодня зрители. Это наша роль.

Отсюда голос Брюса звучит басом, как у папы. Он просачивается сквозь стены и половицы, и я гадаю, когда папа заметит, что в доме появился другой мужчина. Я решаю, что через пять минут. Я решаю, что папа спустится вниз в пижаме, посреди дня в пятницу.

Но с решениями, которые я принимаю у себя в голове, дело такое: они нематериальны.

Папа спускается меньше чем через минуту. На нем тренировочные штаны года 1985-го. Ноги у него торчат из штанин, потому что папа раздался в ширину и ему приходится завязывать штаны выше пояса. Он выглядит идиотски.

– Кто это? – спрашивает он.

Я пожимаю плечами.

Папа быстро заходит на кухню. С ним что-то не так. Он сам не свой. А может, и свой. Может, он крыса. Оставил свою дыру наверху.

Почти сразу, без разговоров, раздается грохот. Я на диване и понятия не имею, что за грохот, кто его устроил и что вообще происходит. По звуку кажется, что кто-то что-то бросил, оно ударилось о стену и упало на пол.

Снова грохот. На этот раз скорее звон – разбитого стекла. Похоже, он что-то швырнул в окно. Снова грохот. Мебель. Дерево о дерево.

Мама с Брюсом выходят через кабинет к парадной двери. Брюс отпирает замок на сетке.

Мама говорит мне:

– Идем!

Я не знаю, куда мы идем, но выхватываю свой зонтик из шкафа и следую за ними.

Мы закрываем за собой дверь и садимся на крылечко.

У нас в доме торнадо. Звучит страшно, но с нами все хорошо. Мама качает головой. Брюс вздыхает. Я просто застыла.

Я достаю свой зонтик и открываю. У нас в доме торнадо фигни. Когда оно закончится, все будет хорошо.

Брюс говорит маме:

– Можешь переночевать у меня.

– Я сегодня работаю.

– Значит, его нужно выдворить к тому моменту, когда ты вернешься домой.

Они оба смотрят на меня. Я слежу за тем, как через улицу два таракана перебегают через канализационный люк.

– В этом-то вся проблема, – говорит мама. – Я не могу оставить ее одну на ночь.

От этих слов создается ощущение, что я и есть вся проблема, но я решаю об этом не думать. Судя по торнадо в доме, я знаю, что мама не это имела в виду. Мы все знаем, в ком вся проблема.

Брюс говорит:

– Я могу остаться. Ну, если ты не возражаешь.

– Но тебе нужно возвращаться. У тебя ведь работа, да? Семья?

– Мама думает, что тебя крестили в речке.

Мама выглядит сконфуженной.

Брюс говорит:

– Возьму отгул на пару недель. Не проблема.

Мама говорит:

– Нет, это слишком.

Из дома доносится новый, особенно выдающийся грохот. Похоже, папа свалил полку или, может, телевизор. Мы слышим, как он орет. Матерится. Черт тебя подери!

Я думаю об Эрле с его воплями и ругательствами. Папа: искусство.

Мы слышим приближающиеся папины шаги и все инстинктивно встаем. Он распахивает входную дверь. Через сетку он говорит:

– Простите меня.

Мы стоим на месте. Я решаю, что мы все думаем одно и то же. Я решаю, что мы все спрашиваем себя: кто это такой?

– Зайдете внутрь? Дадите мне еще один шанс?

Вот это искусство.

Я решаю, что если мы зайдем, то зонтик я буду держать открытым.

Мама говорит:

– Я хочу, чтобы к утру тебя тут не было.

Папа говорит:

– Ну имей совесть! Меня только что уволили!

– Тебя не уволили, – говорит мама. – Ты на перестановке.

– Меня уволили.

Мама вздыхает:

– Значит, ты нам соврал?

– Увольнение – позор для любого мужчины, – говорит он. Искусство. Искусство. Искусство.

– Ты из какого года, Чет? Девятьсот пятидесятого?

– Вы нужны мне, – говорит папа, имея в виду нас с мамой. Он притворяется, что Брюса тут нет.

– Чтобы утром тебя тут не было, – повторяет мама.

– Я же тебя не бил! – говорит он.

Мама говорит:

– Ты так ничего и не понял.

Я понимаю. Отсутствие насилия – это еще не любовь.

Брюс говорит:

– Не хочешь вернуться в дом и поговорить как взрослые люди?

Папа игнорирует Брюса. Он говорит:

– Хелен, прошу тебя! Ты не можешь вот так меня выгнать! У Сары еще два года!

– Я переживу, пап. – Я повторяю себе, что проблема не во мне.

– Ты ребенок! Ты даже в школу не ходишь! – С этими словами он давит на сетку. Бьет все, что не человек.

– Я не собираюсь заходить, когда ты в таком состоянии, – говорит мама.

Я смотрю на папу за сеткой. Он страшный. Страшнее, чем я его когда-либо видела. И на вид безумный. Я бы на мамином месте тоже к нему не пошла. Я никогда раньше не боялась папы, но теперь боюсь. Не знаю, это из-за мясорубки или ситуации в доме. Он только что избил наш дом.

Он говорит:

– Тогда ты иди ищи, где жить. Это мой дом.

Мама вздыхает:

– Чет, ты ведешь себя как ребенок.

Папа передразнивает ее с преувеличенным вздохом:

– Хелен, ты ведешь себя как сука!

Брюс достает телефон и набирает 911.

Через сетку видно, что папа разгромил всю гостиную. Кофейный столик разломан пополам. Книжный шкаф он опрокинул. Папа весь потный и тяжело дышит. Треники его выглядят все так же по-идиотски.

Маме, похоже, больно смотреть, как Брюс вызывает полицию. Она держится за голову – кончики пальцев на лбу, большой палец на щеке, как будто у нее мигрень. Но она стоит перед дверью, загораживая Брюса, чтобы папа не мог ему помешать.

Вот что я думаю. Мы надеемся, что крыс можно извести тем, что продается в ближайшем магазине. Но в конце концов, если это не срабатывает, приходится вызвать специалиста-дезинфектора.

Никто из нас не хотел, чтобы доходило до такого.

Я смотрю на папу, который вернулся в гостиную в поисках, чего бы еще разбить. Он берет керамическую сову, которую я слепила в младшей школе, и, когда он замахивается, я кричу: «Стой!» Но он все равно кидает, и сова разбивается о плитку перед камином.

Я обожала эту сову. Мама обожала эту сову. Папа обожал ее больше всех.

С той совы родилась моя мечта. В тот вечер мы все собрались за ужином, обсуждая, какая я талантливая.

Первый класс. Зарождение мечты.

Может быть, задолго до «Спящей девушки» Лихтенштейн в школе создал сову, которая получилась лучше, чем у всех его одноклассников. Может, она состояла из точек. Может, до того как Мыльная дама была погребена в щелочи, у нее были свои мечты, но теперь ей остается только беззвучно кричать на 22-й улице, заключенной в стекло и выставленной напоказ, как экспонат.

Это не мой головной убор. Головной убор не был рождением. Он был для меня важен, но он был концом. А сова была началом. И теперь, когда этой совы больше нет, мне хочется нарисовать ее, чтобы не забыть. Все, что было разрушено в моей жизни, мне хочется нарисовать. Как торнадо Кармен. Я вдруг понимаю ее так, как никогда раньше. Во мне чувство больше злости – мне кажется, это ярость. Мне кажется, после стольких лет онемения, тишины, улыбок, притворства я наконец почувствовала что-то неконтролируемое.

Пусть он меня ударит. Полиция уже едет. Пусть он меня разобьет о плитку перед камином. Пусть он останется всего-навсего крысой.

Я протискиваюсь мимо мамы и захожу в дом. Папа стоит у полки с нашими DVD.

– Ты попадешь в тюрьму, пап.

– Я уже в тюрьме.

– Ясно.

– Закрой зонтик! – говорит он. – Это к несчастью.

– Да ну?

– В каком это смысле «да ну»?

– Не знаю, пап. Я просто знаю, что ты ведешь себя как сумасшедший.

– Это не я копов вызвал.

– Ты хоть сам себя видишь? – спрашиваю я. – Ты видишь, что ты сделал? Оглянись вокруг, папа. У тебя проблемы. Понимаешь?

– У меня хотя бы есть диплом о среднем образовании.

Я качаю головой. Если вот так для мамы выглядела жизнь с папой последние двадцать лет, не знаю, как она это выдерживала.

– Туше, папа.

Он отводит взгляд от коллекции фильмов и идет ко мне. Быстро.

Я подбираюсь, приготавливаясь. Но он останавливается. Поднимает руки в воздух. Смеется:

– Не вышло. Ты просто ребенок. Ты меня не доведешь до того, чтобы тебя ударить. Приведи мать. Это она виновата. Это она разгромила все твои вещи.

Папа вытягивает руку и хватает мой зонтик. Выкручивает мне запястье, чтобы я его отпустила. Выворачивает зонтик наизнанку, срывает ткань с металлических спиц и гнет зонтик о колено, ломая его пополам.

Я понимаю, что у всех моих взрослых Сар не тот же зонтик, что у меня. А я и не замечала разницы. Наверное, не важно, какой именно у тебя зонтик – главное, чтобы он защищал от сыплющейся с неба фигни.

С улицы доносятся голоса.

Я оставляю папу в гостиной доламывать мой зонтик и иду к двери. Два полицейских расспрашивают маму о том, что происходит.

Я говорю:

– Он тронулся.

– Все будет хорошо, – говорит Брюс. – Поверь мне. Я таким постоянно занимаюсь на работе.

Полицейские заходят внутрь. У меня теперь нет зонтика. И совы. И мечты. И головного убора. А скоро не будет и папы.

– Напишу, что не смогу прийти на работу, – говорит мама. – Думаю, это считается за «семейные обстоятельства».

Мехико – День Седьмой – Мельница

Поездка до аэропорта прошла быстро. Нас забрал водитель в белом мерседесе с кожаными белесыми сиденьями. Только нас – не как с автобусом, на котором мы ехали до курорта. Мы в той машине были самой тихой семьей в Мехико. Никто из нас не говорил ни слова. Ни одного. Брюс прижимал к челюсти новый пакет со льдом. Мама сидела посередине. Брюс справа от нее. Я слева. Мы оба смотрели в окна, а мама – прямо перед собой.

Водитель начал болтать минут через десять после того, как мы сели в машину. Стал рассказывать о новостях в Мехико, а когда дорога легла мимо лагуны – о том, как люди ловят там маленьких крабов.

– Такая глупость! – сказал он. – Эти крабы такие маленькие, что их даже крокодилам нет смысла есть.

По протяжении всего отрезка дороги, проходившей мимо лагуны, были рассыпаны белые деревянные кресты в тех местах, где кого-то съел крокодил, – как в Америке отмечают места, где кто-то погиб в аварии. Но крестов было так много. Около двадцати. Водитель рассказал новую историю – о человеке, который напился и заснул у берега лагуны. Его съел крокодил. Еще один белый крест у дороги. Турист остановился сфотографировать крокодила в лагуне. Его съели. Снова крест. Когда мы проезжали крокодиловую ферму и зоопарк – местную достопримечательность, – водитель рассказал, как работники держат над крокодилами живую курицу, чтобы крокодилы за ней подпрыгивали, а туристы могли это сфотографировать. Он сказал, что дважды работники зоопарка теряли руки ради этих фотографий. Он сказал, что один американец судится с полем для гольфа, потому что играл на тяжелом участке: болотистой местности возле лагуны. Крокодил откусил ему ногу.

Меня завораживали его крокодильи истории, но я не задавала вопросов. Мы были тихой семьей. Я смотрела, как справа от меня проносится в окне дикая природа. Потом столбы, как будто для ворот, только без ворот – просто колонны, некоторые уже разваливающиеся, многие покосившиеся, покрытые агрессивными лианами, – одни за другими. Дома, которые я видела, были меньше, чем американские сараи. Рекламный щит кока-колы. Каменные стены, окружающие небольшую придорожную кухоньку. Грузовик с цементом. Мне очень нравились дорожные знаки. Те, которые означали «непростой участок», выглядели как пара сисек.

Водитель сказал:

– Видите вон там ветряную мельницу? Эта большая дорогая мельница не производит электричество. Только для вон того маленького офиса. Видите?

Никто не ответил ему. Он продолжил.

– Вот сколько электричества она обеспечивает. Только для этого здания. Вот и все. Три года назад у нас был саммит по глобальному рынку. Там были люди со всего мира. Почетные лица, дипломаты, президенты, бывшие президенты и так далее. Все остановились в самом лучшем отеле в Канкуне. Саммит длился несколько недель. Затем мексиканские власти решили поставить мельницу. Чтобы показать всему миру и нашим гостям, что мы, знаете ли, тоже используем такой вид энергии. Но в этой части страны мы не можем его использовать. Потому что мы совсем рядом с Карибским морем и у нас есть сезон дождей, который еще называется сезон ураганов.

Я тогда влюбилась в его акцент. В то, как он говорил «ураган». Как он говорил «сезон». Как он говорил «ветряная мельница».

– Так что ставить тут такие мельницы очень рискованно. А тем временем мексиканское правительство потратило тринадцать миллионов песо, то есть миллион долларов. Это значит, что я должен работать и платить налоги за мельницу, которая никогда не принесет мне никакой пользы.

Когда никто из нас не отреагировал на этот рассказ, водитель заткнулся. Он работал на чаевые. Рассказал про крокодилов. Рассказал про мельницу. А теперь заткнулся и перестроился на скоростную полосу, и дорожные знаки показывали всё меньше и меньше километров до аэропорта, и появились самолеты – садящиеся, взлетающие. Я думала о том, как сильно, наверное, болит челюсть Брюса и как болит мой солнечный ожог.

В Мексике на знаках «стоп» написано ALTO. Именно это мне и хотелось крикнуть. ¡ALTO! ¡ALTO! ¡ALTO! Но я ничего не кричала. Я приехала в аэропорт, встала в очередь на досмотр со своей тихой семьей, увидела девушку в футболке с надписью «ВСЕ МОИ ЛЮБИМЫЕ РЭПЕРЫ МЕРТВЫ». Увидела другую девушку в футболке с надписью «Я В КАНКУНЕ, СУЧКИ».

После проверки мама повела нас с Брюсом покупать сувениры. Брюс покопался в кармане своих шорт. Он сказал: «У меня уже есть сувенир». И показал свой зуб.

– Я хочу вот этот, – сказала я, протягивая маме игрушечный кубик, который раскладывался, и на упаковке у него было написано ¡Viva la Muerte! Кубик был волшебным, как мексиканская головоломка. Он складывался и раскладывался в разные стороны, и на каждой стороне была своя картина Хосе Гуадалупе Посады. На плакате рядом с дисплеем было написано, что Посада жил с 1852 по 1913 год и был известен своими изображениями мексиканской жизни и людей. Что был очень плодотворен. И еще что всю жизнь он прожил в бедности и был похоронен в могиле, которую в конце концов занял кто-то другой, а его скелет извлекли и бросили в братскую могилу вместе с другими скелетами бедняков.

Картины на кубике были все со скелетами. Танцующие скелеты. Скелеты, играющие на маленькой мексиканской гитаре. Скелеты на войне. Влюбленные скелеты.

Мама сначала отказалась. «Слишком мрачно», – сказала она.

Я стала умолять ее, объяснила важность для искусства. Мама его купила.

Когда мы сели в самолет, мама сказала, что я должна сесть с папой, а она сядет с Брюсом.

– Я хочу сесть с Брюсом! – сказала я. – Так вы с папой можете сесть вместе.

– С Брюсом сяду я, – сказала мама.

Тогда я этого не поняла.

Это было началом того, что я закончу.

Ответы были не в самолете. Ответы были в папином кулаке. В челюсти Брюса. В маминых глазах. Ответ был там. Я этого не видела, потому что как можно догадаться, что в твоей семье происходит такое? Как догадаться, что ты обо всем узнаешь последняя? Как догадаться, что твои родители такие идиоты, что соорудили мельницу на тринадцать миллионов песо для тех, кто никогда не сможет ей воспользоваться?

На этом перелете до дома – Мехико, день седьмой – я в последний раз видела Брюса до шестнадцати лет. Папа за весь день не произнес ни слова. Ни в самолете, ни у багажной ленты в филадельфийском аэропорту, ни в такси по дороге домой, ни даже когда я показала ему свой волшебный кубик Хосе Гуадалупе Посады со скелетами.

Я и не хотела с ним разговаривать. Не после того, что он сделал с Брюсом.

Мне хотелось, чтобы его съел крокодил в Мехико – белый крест у обочины.

Мне было десять. Это было рациональное желание.

Давайте рационально

То, что происходит в доме, звучит примерно как если бы папу ел крокодил. Он не сопротивляется полиции, но шума много. Кажется, они расставляют по местам мебель.

– Не думаю, что его можно арестовать за разгром собственного дома, – говорю я.

Брюс говорит:

– Я объяснил им, что происходит.

– Поверить не могу, что ты зашла внутрь! – говорит мама.

Я тоже не могу поверить. Это прозвучит дико, но, мне кажется, я зашла туда, чтобы папа наконец меня ударил. Чтобы не оставаться в стороне. Чтобы не узнавать обо всем последней.

Брюс говорит:

– Пойдем тоже в дом. Если поговорим в присутствии полицейских, это все будет занесено в протокол, они смогут его арестовать, и мы сможем пойти по своим делам.

Мама вздыхает. Брюс аккуратно приобнимает ее.

Папа и двое полицейских действительно расставляют все по местам. Один коп фотографирует разбитое окно кухни. Другой говорит с папой о его раздражительности. Спрашивает, бил ли он когда-нибудь нас или маму. Папа врет. Говорит, что нет.

– Он врет, – говорит Брюс.

– Какого хрена ты вообще тут забыл? – чуть ли не рычит на него папа. – Я тебя шесть лет назад прогнал взашей за то, что ты сделал с сестрой!

– Не верьте ни одному его слову, – говорит мама. Она в режиме сосредоточенного спокойствия медсестры приемного отдела скорой помощи – она знает копов, а копы знают ее.

Взрослые уходят беседовать на кухню. Я сажусь на диван, до меня доносятся случайные слова. Собирайся. Бумаги. Развод. Сара. В безопасности. Папа меряет шагами кухню, скрестив руки на груди, слушаясь совета полицейского не шуметь и дать жене высказаться. Я вижу его, только когда он проходит мимо двери. Он не замечает, что я сижу в гостиной. Мама стоит в дверном проеме. Думаю, специально, чтобы я могла ее видеть. Она говорит выразительно и стоит так, словно сейчас в больнице с семьей, которой нужны заверения. Вон. Потихоньку. Собирайся. В безопасности. Сара. Ложь. Брюс. Ложь. Вот та мама, которую знал Эрл.

Папа рычит как крокодил:

– Ты не можешь выгнать меня из собственного дома!

Снова бормотание. Снова спокойная речь полицейских, мамы и даже Брюса. Разгромил дом. Мы были снаружи. Сова Сары. В безопасности. Сара.

– Я ее не бил! – возражает папа.

Я подбираю обломки совы и зонтика с пола гостиной и захожу в кухню.

– Вот что он сделал с моим зонтиком, – говорю я, роняя обличительные обломки на кухонный стол. – А вот что он сделал с моей статуэткой. – Я указываю на осколки керамической совы. Я не говорю им, что он вывернул мне запястье, потому что до сих пор не могу поверить, что он правда это сделал.

Может, поэтому я никому не говорила о мисс Смит и Вики-победительнице-выставки. Может, я до сих пор не могу поверить в то, что видела.

Полицейские стоят посреди нашей крошечной кухни. Они огромные во всех смыслах. Оба ростом под два метра. Оба накачанные, в форме, с пистолетами. На них шляпы, значки и отполированные ботинки.

– Ты эту несчастную сову слепила, когда была маленькая! – говорит папа.

Мама велит мне вернуться на улицу. Я сижу на крыльце и смотрю, как мимо проезжают машины. Я встаю, смотрю на дверной звонок и думаю о десятилетней Саре и о том, как ей на прошлой неделе пришлось звонить в дверь собственного дома. Мне хочется звонить в него снова, и снова, и снова, пока все внутри не сойдут с ума. А может, именно это только что и произошло. Теперь я ничего не могу с этим поделать.

До меня все еще доносятся обрывки разговора изнутри, потому что нас разделяет только дверь-сетка. Полицейские говорят папе, чтобы он переночевал в другом месте. Советуют вести себя благоразумно. Прийти завтра, когда он успокоится. Не думаю, что это хороший совет, честно говоря. Но папа все равно сопротивляется. Полицейские говорят, что могут арестовать его прямо сейчас, а папа говорит, что никому не угрожал. И тут я слышу запись папиных слов, которые он сказал мне всего полчаса назад. Ты просто ребенок. Ты меня не доведешь до того, чтобы тебя ударить. Приведи мать. Это она виновата. Это она разгромила все твои вещи. Брюс все записал на свой телефон. У меня не было ни малейшего желания слушать эту запись, но теперь, когда я ее услышала, у меня мурашки побежали по рукам и в жаркий полдень стало холодно.

Папа с минуту орет на Брюса – в основном неразборчиво, – а потом копы возвращают его в реальность. Один говорит папе уйти и остыть за ночь. У папы в голосе вдруг появляются нотки паники, как будто он наконец осознаёт, что да, все уже случилось, – как будто не осознал в момент, когда крушил мой зонтик, мою сову и дом. Как будто не знает, что он – торнадо. Он говорит, что должен починить окно кухни, которое разбил. Мама говорит, что сама разберется. Что чинила его разбитые окна двадцать шесть лет. Я заглядываю внутрь.

Папа вздыхает и говорит:

– Застрелите меня уже.

– Не говорите так, мистер.

– Почему? Я хочу умереть.

– Сэр, я серьезно. Не следует так говорить.

– Я всю жизнь потратил на свою семью. На нее. – Тут он испепеляет взглядом маму. – Просто пристрелите меня. Можете сказать, что я попытался отобрать у вас пистолет или еще что-нибудь. Избавите меня от мучений.

Это – искусство.

Копы переглядываются. Мама качает головой и зовет всех, кроме папы, снова выйти на улицу. Я встаю, они выходят, и никто, кажется, не замечает, что я здесь.

Мама говорит:

– Либо вы арестовываете его прямо здесь и везете на психиатрическую экспертизу, либо без ареста везете прямо в приемный отдел, чтобы он ничего не натворил. Вы и без меня всё знаете.

– Да он, скорее всего, несерьезно, – говорит один из них.

– Я твердо знаю, что он несерьезно, – соглашается мама. – Но он уже это сказал. Теперь, если он сегодня что-нибудь с собой сотворит, ответственность будет на вас и на мне, как на дипломированной медсестре. Но не думаю, что оставлять решение проблемы за мной, – хорошая идея в этой ситуации, согласитесь.

Через пятнадцать минут папу увозят на заднем сиденье полицейской машины. Когда мы возвращаемся в дом, в гостиной нас ждут три Сары. Десятилетняя Сара собрала все кусочки керамической совы со стола, где я их оставила, и с пола. Двадцатитрехлетняя Сара пытается разобраться с выпотрошенным зонтиком. Сорокалетняя Сара расставляет книги обратно по полкам.

Я понятия не имею, что сказать. Ни одной из них.

Брюс снаружи ждет, чтобы я поехала с ним в школу.

Мама говорит:

– Девочки, вы наверняка проголодались. Как насчет ланча?

Т-У-П-О

Брюс не знает, что я делаю, но все равно идет за мной. Три автобуса, квартал пешком.

Он что-то говорит о том, что надо было одеться по погоде.

Говорит:

– Хорошо уметь взглянуть своим демонам в лицо. Нельзя из-за такого выбрасывать свое будущее.

Будущее, будущее, будущее.

Он ничего не говорит о том, что мы и близко не подошли к той школе, которую он ожидал сегодня посетить.

Сейчас где-то шестой урок, так что мои одноклассники должны быть у мисс Смит. Подходя к классу, мы слышим сверху дребезг разбитого стекла. Видимо, здесь есть кто-то еще. За последнюю неделю кто-то сюда забрался и расписал весь коридор ярко-розовым граффити. Слова, которые никак друг с другом не вяжутся. ВНИМАНИЕ. КОДЕКС. ВЗРЫВ.

– Чем я могу помочь? – спрашивает мисс Смит.

– Здрасьте, мисс Смит, – говорю я. – Это мой брат Брюс.

Брюс ничего не говорит. По глазам видно, что он встревожен. Небезосновательно. Пол может провалиться у нас под ногами. Нас могут застрелить.

Я заглядываю в класс. Там Кармен. Она говорит: «Ты как, Сара?» Я машу ей рукой, и она жестом показывает мне: «Созвонимся потом».

– Приятно познакомиться, Брюс! – говорит мисс Смит, улыбаясь так широко, что у нее изо рта могла бы вылететь летучая мышь.

Я решаю, что Брюс говорит:

– Сара мне все рассказала. Я хочу услышать объяснение. Я скоро стану ее опекуном и планирую обсудить с директором и администрацией то, что случилось в вашем классе. Обо всем. Не только о пропаже проекта Сары, но и о том, что вы после этого сказали ученикам.

Мисс Смит молчит. Я все еще жду появления летучей мыши.

Я представляю, как Брюс говорит:

– Но, полагаю, начать стоит с проекта. Его украли вы или кто-то из учеников?

– Могу вас заверить, что не брала проекта вашей сестры.

Брюс поворачивается ко мне:

– У тебя есть идеи, кто это мог быть?

– Только догадки. Мисс Смит ##### c Вики, так что, скорее всего, это была она.

Брюс смотрит на меня:

– ### #### # ########?

– Это вообще законно? – спрашивает мисс Смит. – Как вы сюда попали? – Вот и летучие мыши появились. – Вы не можете вот так сюда врываться и обвинять меня в чем попало.

Брюс говорит, что ему надо пописать.

Я провожаю его к мужскому туалету, и он просит меня зайти с ним. Мне не страшно, а вот ему – да. Тут четыре писсуара. На каждом черной краской написана буква. Вместе выходит слово «Т-У-П-О». Брюс писает у буквы П. Из угла кабинки без двери выбегают две крысы и скрываются в коридоре.

Мы прогуливаемся по коридорам. Брюс выглядит очень озабоченным:

– Так сюда ты ходишь вместо школы?

Я говорю:

– Не беспокойся. Я сюда часто прихожу. Это моя новая школа.

– Эм… Я даже не знаю, что сказать.

Я останавливаюсь у еще одного шкафчика с прикольной диорамой:

– В моей старой школе я никогда ничего подобного не видела.

Брюс молчит.

Я веду его в комнату, где на стене написано: «ВНИМАЙ». Я указываю на слово.

– Это место – искусство. Моего рода искусство.

– Оно заброшено, – говорит Брюс. – И опасно.

– Я тут чувствую себя как дома. Развалины. Ложь. И посмотри! – Я бегу до конца коридора, где на стене нарисована двухэтажная мельница. – Здесь даже ветряная мельница есть!

Брюс случайно задевает ногой баллончик с краской и подпрыгивает от страха. Я наклоняюсь и поднимаю его. Наполовину полный. Золотая краска. То что надо. Я встряхиваю баллончик, чтобы шарик внутри отозвался своим неповторимым стуком.

Я захожу в ближайший класс. Иду в переднюю часть комнаты, где раньше была меловая доска, но кто-то оторвал ее от стены и оставил большой прямоугольник пустоты.

Золотой аэрозольной краской большими буквами я пишу: ЭТО ИСКУССТВО.

Закончив, я нахожу парту, сажусь на нее и смотрю на то, что написала.

В коридоре раздается звук шагов, и не успеваем мы с Брюсом пошевелиться, как в комнату входит сорокалетняя Сара. Она делает глубокий вдох и говорит:

– Боже, обожаю запах аэрозольной краски.

Я хочу спросить ее, как она здесь оказалась, потому что она должна была обедать с мамой и другими Сарами, но вместо этого пристально ее изучаю. Она все еще в своих туристических ботинках, но на этот раз я замечаю на них крошечные пятна краски. Она определенно выглядит как художник.

– Я тоже, – говорю я.

– Ты так пока никому и не рассказала о мисс Смит. – Сорокалетняя Сара поворачивается к Брюсу. – Привет, Брюс.

– Здрасьте, – отвечает он, но по лицу ясно, что он не узнал ее. Он стоит на месте, но его тело пытается направиться к двери. Он вот-вот скажет: «Пойдем-ка отсюда».

– Ты должна кому-то рассказать, – говорит сорокалетняя Сара.

– Брюс знает.

Я не знаю, что еще сказать. Мне трудно быть об этом честной. Я никому не говорила о том, что видела, потому что, когда # ####### мисс Смит # Вики, ### ######### ###### ###########. ###### ###########. ### ######### #### #####. Когда это случилось, мы все еще были друзьями. Мисс Смит еще была добра ко мне. Вики и весь художественный кружок всегда говорили, что именно у меня все должно получиться по-настоящему. Что во мне для этого достаточно странности.

Мисс Смит часто говорила о боли в моих работах.

Разрушение.

В моих работах всегда было разрушение. Будь то цвет, или чувство, или что-то сюрреалистическое, например животное без головы. Что-то было разрушено. Болезненно.

Только я не знала почему, пока не попала в мясорубку.

Но зачем причинять боль двум влюбленным людям? Зачем сеять разруху?

Сорокалетняя Сара говорит:

– Если хочешь, я могу сама обо всем позаботиться, по-своему. Я могу позвонить в школу.

– Они выглядели счастливыми, – говорю я.

– Тебе сложно. Я понимаю. Но когда взрослая женщина дурит голову девочке-подростку, это не счастье.

– Что происходит? – не выдерживает Брюс. – Кто это?

Я меряю шагами комнату, наступая ботинками на обломки и мусор на полу, и объясняю, кто такая сорокалетняя Сара. Брюс смотрит на нее и улыбается.

Брюс говорит:

– Пойдем-ка отсюда.

Они вдвоем направляются к выходу. Я опускаю баллончик с краской и понимаю, что разруха оказала мне услугу. Именно благодаря разрухе я смогу нарисовать грушу. Разруха – это то, почему я смогу вылепить еще одну сову. Разруха – это то, почему в моих работах есть боль.

Когда мы возвращаемся на улицу, сорокалетняя Сара говорит, что собирается сесть на следующий автобус, и я спрашиваю Брюса, не хочет ли он прогуляться со мной.

По дороге домой я объясняю Брюсу, что такое Сары.

– Это невозможно объяснить, – говорю я. – Но они реальны.

Он смотрит на меня так, будто я какой-то психически больной ребенок, и, возможно, так оно и есть. У меня только что был экзистенциальный кризис. На прошлой неделе я ела чужую еду из мусорных баков. На позапрошлой неделе я ходила хвостиком за бездомным человеком, потому что думала, что он Македония или Испания. За неделю до этого и все недели до этого я жила внутри гигантской, бесполезной ветряной мельницы желчного цвета лжи.

Идти домой приятно. Дует ветерок. Больше похоже на весну, чем на лето. Брюс почти ничего не говорит, кроме того, что скучал по тому, мимо чего проходит, – а это почти все. Я понимаю, что для него это было изгнание. Снова разруха. Снова боль.

Я говорю ему:

– Ты всегда можешь вернуться, знаешь ли.

Все Сары и мама сидят за большим столом в кабинете и разговаривают обо мне. Я знаю это, потому что, когда мы с Брюсом входим в дверь, они замолкают.

Я иду за Брюсом к подоконнику, где он садится перед последней купленной мамой геранью. Я говорю:

– Брюс, это десятилетняя Сара. Уверена, ты ее помнишь.

Десятилетняя Сара машет ему круговым движением, и в глазах у нее стоят слезы.

– Это двадцатитрехлетняя Сара. Она думает, что знает все на свете, но на самом деле это не так. Но она хочет как лучше. – Двадцатитрехлетняя Сара показывает мне средний палец, и я отвечаю ей тем же. – А это сорокалетняя Сара. Вы уже знакомы.

Брюс опирается на подоконник и улыбается. Я не знаю, почему он улыбается. На столе стоят большая миска с чипсами тортилья – уже наполовину пустая – и маленькая мисочка домашнего белого соуса кесо.

– Это Сара приготовила. – Мама кивает на сорокалетнюю Сару.

Я пробую.

– Ого! Как вкусно! – говорю я.

– Приятно знать, что я буду совершенствоваться, – улыбается двадцатитрехлетняя Сара. – Когда я его готовила в прошлый раз, получилось жидко и на вкус как пластмасса.

– Ты взяла не тот сорт сыра, – говорит сорокалетняя Сара.

– Так, значит, это не шутка, – наконец говорит Брюс. – Вы все действительно… вы.

Я говорю:

– Ага.

Я смотрю на трех других Сар и не чувствую себя такой онемевшей, как вчера. Мне хочется что-нибудь смастерить.

– Я так рада, что ты вернулся! – говорит десятилетняя Сара и встает из-за стола обнять Брюса. Из всех четырех Сар она больше всех травмирована тем, что случилось в Мехико. Я больше всего травмирована тем, что происходило до Мехико. Двадцатитрехлетняя Сара больше всего травмирована тем, что когда-то была мной. Понятия не имею, чем больше всего травмирована сорокалетняя Сара.

Когда я спрашиваю ее, она отвечает: «Чем травмирована? Не знаю».

Я иду на кухню, открываю нижний ящик и достаю фольгу. Возвращаюсь с ней к столу и начинаю отрывать куски, достаточно длинные для того, чтобы уместиться вокруг моей головы.

Мама сидит во главе стола. Она улыбается – наверное, здорово иметь четыре дочери вместо одной шестнадцатилетней прогульщицы. Я начинаю скручивать фольгу в крепкие полосы, которые станут основой моей короны. Через каждые несколько сантиметров я добавляю фольге изгибы.

Брюс говорит:

– У меня как будто вдруг появилось три новые сестры.

– Мы не хотели тебя пугать, – говорит двадцатитрехлетняя Сара. – Мы пришли помочь маме собрать папины вещи.

– Пусть он сам их соберет, – возражает Брюс. – Он, скорее всего, вернется завтра. Нам всем лучше остаться здесь.

– Так мне будет намного легче, – соглашается мама.

– Я могу приготовить ужин, – говорит сорокалетняя Сара.

Я говорю:

– Я помогу.

Все Сары отправляются на кухню. Десятилетняя Сара сидит за столом кабинета с моими кусочками фольги. Добавляет бусины и наклейки к моей основе. Затем она достает несколько листов бумаги, карандаши и перемещается за стол кухни. Она рисует, как мы все готовим ужин.

Мама с Брюсом обсуждают развод в соседней комнате. Я рада, что между мной и разводом стена. Я рада, что родители разводятся, но еще больше рада, что этим занимаются взрослые. Я хочу побыть шестнадцатилетней. Я хочу быть человеком. Или четырьмя людьми. В общем, мной.

Двадцатитрехлетняя Сара, к моему удивлению, гораздо менее осуждающе относится к сорокалетней Саре. Ни одна из них не говорит об искусстве, что мне кажется странным.

– Так мы стали художниками? – спрашиваю я их.

– Мы не можем тебе этого сказать, – отвечают они. – Мы не можем сказать, что с тобой произойдет.

Я показываю на десятилетнюю Сару:

– Она знает, что через шесть лет ее родители разведутся.

– И посмотри, как замечательно она рисует! – говорят они. Десятилетняя Сара поднимает на нас глаза и широко улыбается. – Она такая талантливая!

– У меня экзистенциальный кризис, появляетесь вы все и все равно не можете сказать мне, как все сложится? – Я вспоминаю Тиффани и ее слова. С талантом приходит страдание или что-то в этом роде.

– Ты выживешь, – говорят они. – Видишь? Мы доказательство того, что ты во всем разберешься.

– Не помогает, – говорю я.

– Но это оригинально, – говорят они. – Разве не этого ты хотела? Быть оригинальной?

– Это вы оригинальны, – говорю я. – А я все еще просто я.

– Ну, если ты хочешь так на это смотреть, то это твое дело, Зонтик.

Звонит телефон. Мама берет трубку. Поднимается наверх и остается там некоторое время. Брюс возвращается на кухню и садится рядом с десятилетней Сарой, пока она рисует. Через полчаса я решаю проверить, все ли в порядке с мамой. Дверь ее спальни чуть приоткрыта. Я не слышу никаких разговоров.

Когда я заглядываю, она лежит на кровати, свернувшись калачиком, с коробкой салфеток в руках. Тысяча сценариев проносится у меня в голове.

– Все в порядке?

Она поднимает глаза, кивает и, сморкаясь, приглашает меня внутрь:

– Прости меня, Сара.

– За что?

– За то, что мы разводимся.

– Ну, никто ведь не умер, и вообще, – говорю я.

Мама смеется и плачет одновременно. У нее под носом надувается и лопается маленький пузырек сопли.

– Я серьезно, – говорю я. – Папа съедет. Мы останемся здесь. Все будет хорошо. К тому же он больше никогда тебя не обидит.

При этих словах она снова плачет, потому что, наверное, тяжело так долго жить во лжи, только чтобы человек, которого ты пыталась спасти, вместо этого спас тебя. Не то чтобы я могла приписать эту заслугу себе. Я уверена, что это десятилетняя Сара спасла нас обоих.

За ужином я надеваю свой головной убор из фольги – семь прочных колец, испещренных разноцветными дополнениями от всех Сар. Двадцатитрехлетняя Сара добавила маленький резиновый кекс. Брюс скотчем приклеил маленькую игрушку птеродактиля. Сорокалетняя Сара вышла на улицу, нашла голубиное перо от голубя и прикрепила его горизонтально. Десятилетняя Сара настояла на наклейке с единорогом спереди. Я королева единорогов, кексов, птеродактилей и перьев. Не уверена, кем я правлю, но подозреваю, что собой.

Хелен в тишине

Я, черт возьми, медсестра приемного отдела скорой помощи. Вы знаете, сколько я всего повидала? Я видела тысячу разных способов умереть. Я встречала всех людей, которых только можно себе представить. Я встречала убийц, растлителей детей и людей, которые до смерти морили голодом своих матерей.

Я встречала мужчин, которые убивали своих бывших жен. Я встречала этих мертвых бывших жен. Я записывала время их смерти в больничные карты. Я видела в них себя.

Я встречала и чудеснейших людей тоже. Детей, мам и пап, дядей и племянников и бабушек, простых и добрых.

Я встретила Эрла и еще сотню таких же, как он.

Я встретила Розу и еще сотню таких же, как она.

Каждую ночь я вижу пьяниц – иногда тяжелых, иногда не очень. Иногда они начинают махать кулаками, но, прожив с Четом двадцать восемь лет, я умею уворачиваться. Я умею уворачиваться.

Без Чета в доме тихо. Это тишина, о которой я мечтала миллион раз, но так и не получала. Когда его сегодня увезли, я хотела почувствовать облегчение, но не почувствовала. Не думаю, что почувствую, пока бумаги не будут подписаны, адвокаты оплачены и все не закончится.

Я никогда не пойму, почему он не изменился. У нас могла бы быть такая прекрасная жизнь. Нам могло быть весело. После его ухода мы не нашли спрятанных в гараже или в туалетном бачке бутылок. Не нашли ни таблеток, ни пакетиков с ###########, ни ######, ничего. Вся жестокость исходила у него изнутри. Не от бутылки. Не от таблетки. Не от иглы. От него.

Девятнадцать лет. В девятнадцать лет я уже понимала, кто он. И все равно осталась с ним. На заметку: нельзя изменить людей любовью. Это так не работает.

Мне сорок семь. Я не буду говорить вам, что впустую потратила лучшие годы жизни, потому что это неправда. Я заработала себе отличную репутацию в больнице и помогла тысячам людей. Я вырастила двух замечательных детей. Я умею готовить очень приличный ростбиф. Но любовь, которую я потратила на человека, неспособного полюбить самого себя, утеряна вместе с этими годами. Утеряна, как мое идеальное зрение, как моя стройная фигура, как мой цвет волос, как моя способность делать сальто.

Это как спустить изысканное блюдо в канализацию.

Я дам моим средним пальцам отдохнуть.

Я больше не буду петь ту песню и врать.

Это будет сложнее всего.

Я и не думала, что стану так много врать. Детям. Себе. Я, черт возьми, медсестра приемного отдела скорой помощи. Я говорю правду в темные часы ночных смен. Горькую правду. Может, мне нужно было, чтобы хоть часть моей жизни не была кризисом. Может, врать себе было единственным способом, который позволял мне спать.

Я так долго мечтала о тишине.

И вот я ее получила.

Вы не представляете, как мне хочется, чтобы вы были осторожны. Не представляете, как я хочу спасти вас от того, что случилось со мной. Слушайте внимательно.

Толстая кожа

Не знаю, что дальше. Не знаю, где мне найти свое будущее.

Я просыпаюсь у себя в комнате, где десятилетняя Сара на полу играет с моим старым «Лего». Сегодня у мамы встреча с адвокатом. Сегодня папа, скорее всего, придет за своими вещами.

До этого момента я не нервничала.

Лежа в кровати, я думаю о сценариях, о которых не следует думать. Я думаю о том, как папа придет домой и застрелит нас всех. Всех четырех Сар, Брюса и маму. И, возможно, себя. Я вытряхиваю эту мысль из головы. Я думаю о том, что папа придет домой и откажется уходить. Запрется в своей комнате. Забаррикадирует дверь. Я решаю встать и принять душ, пока другие Сары не использовали всю горячую воду.

Как это работает?

Как столько Сар существует в одном месте в одно время?

Имеет ли значение ответ, когда все ответы до сих пор были ложью, ветряными мельницами и полуправдой?

Толстая кожа – это заблуждение. Кожа – это орган. Не только прыщи и веснушки, солнечные ожоги и морщины. Любая кожа – толстая кожа.

Я слышу, как хихикают мама и десятилетняя Сара, и моя кожа впитывает этот звук. Ощущение. Мысль о хихиканье. Кожа все пропускает и отпускает. Двухэтапная система. Прямо сейчас, в душе, я отпускаю художественный кружок.

В мире есть вещи поважнее, чем художественный кружок.

Искусство не может существовать в вакууме эмоций. Вот почему Кармен рисует торнадо. Вот почему папа вообще ничего не рисует. Он – дыра, в которой раньше была крыса. Думаю, если бы он хотел измениться, то нарисовал бы крысу. Миллион раз.

Я не могу понять, кто я, если папа – крыса.

Я вообще не могу понять, кто я.

Наверное, поэтому я здесь. Не в душе, а в доме, полном Сар, в городе, полном Эрлов, на ристалище с ветряной мельницей. Я вообще не могу понять, кто я.

Мама стучит в дверь ванной. Она просит меня поторопиться. Она говорит:

– Мы идем завтракать.

Я пытаюсь представить, как четыре Сары, Брюс и их мама идут завтракать. Какой ресторан сможет принять всех нас?

Единственное, что говорит официант: «Какая чудесная семья!»

И это правда. Мы – чудесная семья.

Мама с Брюсом вместе отправляются в офис адвоката. Все Сары остаются в доме и надеются, что папа не придет домой. Мы сидим за столом в кабинете.

10: Вы все такие нервные. Папа не начнет снова буйствовать.

Я: Ты этого не знаешь.

23: Она права. Мы тогда просто снова вызовем полицию. Он это знает.

Я: Не важно, что он знает. Он не может себя контролировать.

40: Контроль – это его главная фишка. С ним все будет в порядке. Мы поговорим с ним.

23: Он не будет знать, что с нами делать.

10: Я с ним виделась дважды, а он так и не понял, кто я такая.

Я: Это правда. Она даже приходила к нам на ужин.

23: Вы ужинали вместе?

10: Мы ели тако.

Я: Он думает, что ее зовут Кэти.

40: Кэти?

10: Первое имя, которое пришло мне в голову.

Я: Она даже сыграла ему на пианино «Элеанор Ригби».

40: Боже, я бы с удовольствием послушала!

Десятилетняя Сара садится за пианино и снова играет свою хромающую версию. Потом просит сыграть меня, и я играю, на этот раз свободнее, чем когда я играла для мамы на прошлой неделе. Двадцатитрехлетняя Сара выглядит немного печально. Сорокалетняя Сара говорит: «Мне правда стоит снова взяться за пианино».

23: Мне тоже.

Я: Кожа – самый большой орган в человеческом теле. Вы об этом знали?

10: Если ты это знаешь, значит, мы все это знаем.

23: У нас толстая кожа. Это я знаю.

Я: Я все еще злюсь, что так и не выясню, кто украл головной убор. Знаю, что не должна. Знаю, что мне нужно с этим смириться. Но мне очень хочется выяснить.

40: Выяснишь.

23: Выясню?

Я: Серьезно?

10: Так кто это был?

40: Именно тот, на кого ты подумала.

Я: И как ты узнала?

40: От Кармен.

Я: Вы еще общаетесь с Кармен?

40: Она моя лучшая подруга.

23: Я так рада. В последнее время с ней так трудно связаться. Я думала, что у нас все совсем плохо.

40: Ты слишком много времени проводишь со своим парнем. Она считает, что он козел, но не может тебе об этом сказать.

10: Я вообще не понимаю, как можно встречаться с парнями. Они такие тупые.

Я: Так это была Вики? Или мисс Смит?

40: Доверься своей интуиции.

Я знаю, что ответ – и то, и то. Вики. И мисс Смит. Я нахожу свой головной убор из фольги «Королева единорогов» и начинаю снова над ним работать. Больше фольги. Шипы, как у статуи Свободы, но длиннее и более беспорядочные.

Я: Но ведь весь художественный кружок знал, верно?

40: Кармен не знала, выяснила только потом. У художественного кружка до сих пор есть страничка в Социалке.

23: Это уже просто жалко.

Я: Они все станут знаменитыми художниками?

40: А ты как думаешь?

23: Я очень сомневаюсь, что хоть один из них станет знаменитым художником.

10: И вообще большинство известных художников стали знаменитыми только после смерти. Например, Хосе Гуадалупе Посада.

Я примеряю свою новую корону и встаю посмотреть на себя в зеркало. Она нуждается в доработке. Шипы выглядят не так хорошо, как мне казалось.

40: Кстати, я вчера разобралась с мисс Смит. Я подумала, что ты захочешь знать.

23: Больная сука. Я про это читала.

40: Я знаю, что ты хотела оставить все как есть. Я тоже хотела, когда была тобой. Но некоторые вещи не закрасить.

Некоторые вещи не закрасить. Я думаю о 40. Не похоже, чтобы она была замужем или в кого-то влюблена. Я думаю о том, как Тиффани проигнорировала мой вопрос о любви, когда читала мою ладонь. Я не знаю, сколько у меня контроля над Сарами. Действительно ли они – это я, или они такие, какими я их себе представляю? Не думаю, что узнаю ответ на этот вопрос. Пока это не произойдет со мной.

10: Можно я надену твою корону?

Я протягиваю ей корону и говорю: «Можешь оставить ее себе. Тебе она все равно больше идет».

Перед домом паркуется машина, хлопает дверца. Десятилетняя Сара подходит к окну и говорит: «Это папа». Я пишу маме сообщение, как она велела. Брюсу тоже – на случай, если мама слишком занята, чтобы читать сообщения.

Все Сары стоят в гостиной. 40 уткнула руки в бока. 23 преграждает путь на кухню. 10 открывает дверь. Я сижу на лестнице, потому что мне нужен хороший вид.

Папа повесил голову. Я уже видела такое поведение. Он сейчас сожалеет обо всем, что натворил. Теперь он снова взял контроль над ситуацией, сожалея о том, что его потерял. Если бы у его персонажа было имя в нашей пьесе, его бы назвали Жалким Крысом.

ЖК: (не поднимая глаз) Пожалуйста, не просите меня уйти. Дайте мне сначала кое-что сказать.

40: С кем ты разговариваешь?

ЖК осекается и медленно поднимает глаза. Его лицо искажается.

ЖК: Вы кто?

40: А ты кто?

ЖК: Сара, кто все эти люди? О… привет, Кэти. Рад снова тебя видеть… Я не понимаю, что вы все здесь делаете.

23: Мы ждем, когда вернется мама.

ЖК быстро моргает и хмурится – задумчиво, но в то же время сердито. Его хвост зажат между ног.

40: Мы здесь, чтобы помочь тебе собрать вещи.

23 (указывает на коробки в гостиной): Я нашла в подвале несколько коробок.

40: Брюс сегодня утром достал чемоданы с чердака.

В комнате с нами что-то есть. Что-то знакомое. Это чувство, которое я знаю всю свою жизнь, но о котором никогда не говорила. Невидимый человек. Монстр под кроватью.

История. Вот что это такое. Вместе с нами в комнате История. Ты ее впитываешь, даже если она не происходит у тебя на глазах. Ты впитываешь ее ощущения. Она есть, даже если ее нет. Она у тебя под кожей.

Я: Тебе правда лучше начать, пока мама не вернулась домой.

ЖК: Не нужно мне никуда идти.

40: Не строй из себя идиота, папа. Тебе нужно уйти, и ты это знаешь.

23: Давно пора.

10: Я всегда все про тебя понимала, знаешь ли.

Будь мы в фильме или мультике, папа упал бы в обморок. Так это выглядит и ощущается. Как будто только что произошло что-то грандиозное. Как будто мы все в густом дымном облаке фокусника. Волшебство свершилось. Правда освободила его. История наконец-то догнала его – крысу, которая так и не признала, что она крыса.

Я думаю о ристалище. Два всадника на полном скаку мчатся навстречу друг другу. Один всадник – это мы. Второй – это папа. Все мы в доспехах, призванных защитить нас от бури фигни. Мы едем, и адреналин нарастает, когда мы нацеливаем копья. Но тут папа падает с лошади, прежде чем мы успеваем его сбить.

Это – Искусство

40 заставила папу собрать вещи. 23 помогла найти, где ему жить. Она отфильтровала в телефоне однокомнатные квартиры в центре города. 10 сидела со мной, потому что ей было страшно. Мы играли с ней в «Уно», и она разгромила меня, оставив мне полную руку дорогих карт. Нам обеим не хотелось присутствовать при мамином возвращении домой, но мы остались, потому что 23 и 40 сказали, что так будет лучше.

40: Вы должны увидеть, чем все закончится. Если этого не сделать, то всегда будете гадать.

23: Ничего плохого не случится, обещаю.

10: Это все слишком грустно.

Я: Теперь мы будем в безопасности.

Когда в дверь входят мама и Брюс, Жалкий Крыс снова вешает голову. Начинает свою вступительную речь с самого начала. Он говорит: «Пожалуйста, не просите меня уйти. Дайте мне сначала кое-что сказать».

Мама говорит: «Мы поговорим на кухне. Наедине».

Мы все знаем, что на кухне нельзя быть наедине. Мы все садимся в гостиной, потому что отсюда будет слышно. 10 садится рядом с Брюсом на диван, он обнимает ее и прижимает к себе. Я сажусь между 23 и 40. 23. 16. 40. Наши руки соприкасаются. Между нами только кожа. Толстая кожа. На нас все быстро заживает.

23 говорит:

– Прости, что в начале так мерзко себя вела.

– Ты не воспринимала меня всерьез, – говорю я.

– Да. Наверное.

– Ты смеялась над моим новым именем.

– Прости. Но все-таки… Зонтик?

Я говорю:

– У него есть скрытый смысл.

– Знаю, – говорит она. – Я – это ты.

– Так зачем надо мной смеяться? Нельзя отнестись по-хорошему?

40 говорит:

– Двадцать три – сложный возраст. Увидишь.

– Меня тоже никто не воспринимает всерьез, – говорит 23.

Мы слышим, как на кухне мама говорит: «Ты никогда не воспринимал меня всерьез».

Ей сорок семь лет. Может, такая у нас судьба – нас никогда не воспринимают всерьез.

Папа на кухне продолжает умолять. Мама взяла выходной – первые выходные с поездки в Мехико, когда она не будет в приемной зашивать людей в три часа ночи. У нас планы.

40 говорит:

– Уже поздно. Надо идти, а то не успеем.

Брюс говорит:

– Она через пару минут закончит.

На кухне мама говорит:

– Мне пора уходить.

– Но мы ведь еще можем поговорить, правда? Я позвоню тебе на выходных. Назовем это временным расставанием, – говорит папа.

– Называй как хочешь, – отвечает мама.

Брюс говорит:

– Он неделю поживет у друга.

23 говорит:

– Нам придется снять для него квартиру. Сам он никогда этого не сделает.

– Мама обо всем позаботилась, – говорит Брюс. – Адвокат знает одного парня. Все улажено.

Все улажено.

40 вызывает папе такси по телефону Брюса. Она встает с дивана и прибирает каминную полку после вчерашней папиной перестановки в доме. Она говорит, что ей нужно сделать общую фотографию, чтобы подарить ее маме.

Мы все наваливаемся на диван и задираем головы. 10 спереди, лежит у нас на коленях. Брюс вытягивает руку так далеко, как только может, и фотографирует нас пятерых на свой телефон. Несколько фото серьезные – мы улыбаемся и позируем. Ближе к концу мы уже хохочем. Я щекочу 10, потом 23 щекочет 40, и кто-то щекочет меня, и некоторые из фотографий на телефоне Брюса бесценны, как «Три музыканта».

Я думаю об Эрле.

Это искусство.

Мы впятером. 40, 23, 10, я и Брюс.

Мы вдвоем. Я и Брюс.

Я.

Я – искусство.

Я стала Испанией. Я стала Македонией. Жизнь – это искусство. Истина – это искусство. Искусство не крадет. Искусство просто есть. Можно отдохнуть от искусства. Можно заниматься искусством 72 часа подряд, если захотеть. Можно вдохнуть и выдохнуть – и это искусство. Можно задержать дыхание, и это искусство.

Моргание – это искусство. Храп – это искусство. Чихание – это искусство. Это не сложно. Не нужно стараться быть лучше других, это не искусство. Это антиискусство. Искусство, наоборот, всеохватно. Это фрески по всему городу, это дети в парке и старики, которых вы видите в продуктовом магазине на углу и которые покупают только четыре предмета за раз. Искусство – это собачье дерьмо у дерева на Локаст-стрит. Искусство – это лязг мусорного контейнера за пиццерией в четыре утра. Искусство так же огромно, как небоскреб Либерти-Плейс. Искусство так же мало, как два обручальных кольца на дне моря.

В общем, вы поняли.

Никогда не происходит ничего нового.

Всё Перед Этим

Музей закрывается в пять, а мы приезжаем туда сразу после часа. Мы идем стайкой и не разделяемся, даже когда Брюс тащит нас по залу средневекового искусства. Десятилетняя Сара очень хочет увидеть комнату с доспехами, но она знает, что мы дотуда дойдем. Она держит мамину руку, и я ни секунды не завидую.

Мы попадаем в галерею с картиной Сальвадора Дали «Мягкая конструкция с вареными бобами (Предчувствие гражданской войны)», и мама перед ней останавливается.

– Это гротескно, но мне нравится, – говорит она. Это женщина, которая запускает руки людям внутрь и извлекает инородные предметы, а иногда маленьких животных, а иногда четыреста таблеток.

Я говорю, что хочу показать им «Спящую девушку». Все следуют за мной по лабиринту современных галерей, и я дохожу до места, где висел Лихтенштейн, но его там уже нет. Я спрашиваю у охранника: «Куда делся Лихтенштейн?»

Он отвечает: «Его перевезли на прошлой неделе».

Спящая девушка. В движении. Может, она проснулась. Может, теперь она счастливее.

40 спрашивает:

– Где тут зал Твомбли?

Я веду нас в комнату Твомбли. Десятилетняя Сара не может дождаться доспехов. Она говорит: «Это же просто каракули!» Я велю ей помолчать и указываю на надпись внизу моего любимого произведения в коллекции. Она гласит: «Как огонь, поглощающий все перед собой».

Мы все останавливаемся.

Мы все останавливаемся перед этим нацарапанным посланием, предназначенным только для нас.

Теперь мы можем расслабиться.

Мама делает глубокий вдох, я обнимаю ее, Брюс обнимает нас обеих, и Сары собираются вокруг нас, и мы образуем семью Испании. Семью Македонии.

Наша семья – независимо от того, как она выглядит в тот или иной день, – искусство.

Мама говорит: «Простите меня», и ее слова – искусство.

Я говорю: «Тебе не за что извиняться», и мои слова – искусство.

Брюс говорит: «Я так по вам скучал», и его слова – искусство.

Мы настолько этим поглощены, что не замечаем, как другие нас покидают. Нас вдруг становится трое. Трое расслабленных людей. Они даже не попрощались.

Вот все, что осталось.

Вот все, что нам нужно.

Никто не стал говорить «с этим ничего не поделать». Мы поделали.

Никто же не умер, и вообще.

Интересно, увижу ли я когда-нибудь снова десятилетнюю Сару? Я решаю, что увижу.

Тут я ловлю свое отражение в стекле за залом Твомбли и вижу ее там. Десятилетняя Сара там. В моем отражении.

Это сделала я.

Я сделала это по-своему, как и головной убор. Никто другой не смог бы понять, что впитала моя кожа за все эти годы лжи.

С по́том из меня выйдет ложь.

С по́том из меня выйдет правда.

Мои шрамы будут рассказывать мою историю, пока во мне есть дыхание.

Толстая кожа? Нельзя создавать искусство, если кончики пальцев онемели.

Да, у меня случился экзистенциальный кризис. Я не знала, зачем я здесь. Я не могла нарисовать грушу. Какая разница? Я увидела, как ########### ###### #########. Я пережила саботаж своего проекта. Я жила внутри ветряной мельницы за тринадцать миллионов песо, которая не могла вырабатывать электричество. Иногда я ношу с собой зонтик на случай дождя из фигни.

Я человек. Мне шестнадцать лет.

И этого достаточно.

На мой телефон приходит сообщение от Брюса, который стоит со мной в одном коридоре. Наша фотография – все четыре Сары и Брюс на диване. Я жалею, что не отвела в последний раз десятилетнюю Сару в зал с доспехами, поэтому иду туда сама.

Приходится идти в обход. Странно. На ступеньках я притормаживаю за парнем, который несет лестницу, а затем сворачиваю направо, чтобы попасть в зал доспехов через боковую дверь. Но я хочу посмотреть, куда направляется парень с лестницей, поэтому следую за ним в галерею, занавешенную полиэтиленом. Там висит табличка. ПРОСТИТЕ ЗА ВНЕШНИЙ ВИД. МЫ СОЗДАЕМ НОВУЮ ВЫСТАВКУ! Весь второй этаж пахнет свежей краской.

Парень раздвигает полиэтилен и проходит внутрь, а я останавливаюсь, потому что боюсь, что у меня будут неприятности, если я туда войду. Я стою и пытаюсь разглядеть что-то сквозь полиэтилен, но он толщиной в несколько слоев, и все расплывается, как от сильного дождя на лобовом стекле автобуса.

Я чуть приоткрываю пластиковый занавес и заглядываю внутрь – там только пустые стены. Белее белого. Пустее пустого. Прямо как я. Но это только начало. Через неделю или две в этом зале появится что-то новое – то, чего я никогда раньше не видела. Прямо как я. Я стою на месте, пока охранник из соседнего зала с доспехами не постукивает меня по плечу. Я извиняюсь, но не от души. Я была в этом музее так много раз, но никогда не была так тронута, как сейчас, и чем-то настолько обычным. Пустая комната. Парень с лестницей. Запах свежей краски. Строительство.

Репейник у меня в груди тает, и я больше не чувствую его шипов. Я обхожу большую колонну и попадаю в комнату с доспехами, прижав руку к груди. Я думаю о десятилетней Саре и вспоминаю, что у нее был репейник. Я не встречала шестилетнюю Сару, но я знаю, что у нее тоже был репейник. А теперь он исчез. Вот так просто.

Я смотрю на саксонские доспехи XVI века с нагрудным шипом. Я представляю себе эти доспехи в действии. Ристалище – галопом мчаться на полной скорости на другого всадника, целясь в него огромной палкой и не думая ни о чем другом, кроме как сбить противника с ног. Бешеный темп. Жестокая игра. Сердце рвется из груди. Каждый раз это оригинально, потому что никогда не знаешь, что произойдет.

Глядя на доспехи, я решаю снова сесть на лошадь. Я решаю, что завтра я нарисую грушу. Я решаю, что оригинальность – это врожденное, как и мое веселое круговое помахивание. Я решаю, что каждый день происходит что-то новое.

Я остаюсь один на один с собой и не могу от нее никуда деться.

Я говорю ей: Помедленнее.

Я говорю ей: Нельзя внимательно слушать, когда мчишься галопом.

Я говорю ей: Может, если снять все эти доспехи, тебе не будет так тяжело.

Content

Эми Сариг Кинг
Натюрморт с торнадо

Торнадо

Остановка автобуса

Как хочешь

Зонтик

Прогульщица

Фиговая прическа

Мехико – Возраст Десять Лет – Наша Семейная Поездка в Мехико

Художественный музей

Завтрак

Хелен не брешет

Зануда

Снежинка

Линия горизонта

Шарады Хелен

Предположительно Эрл

Стоя в разных случайных местах

Мехико – День Первый – Вомиторий

Нарастающее презрение Хелен

Водка с клюквенным соком

Неудачник

А

Мехико – День Второй – Сукины дети, только о себе и думают

Треугольники

Песня Хелен

Дети Обожают Тако

Мы с твоей мамой

Выставка

Мехико – День Третий – Манго Танго

Контрольная

Хелен этого дерьма не заслуживает

Мехико – День Четвертый I – Развалины

Шесть дней (Торнадо)

Достаточно (Снова Торнадо)

Мехико – День Четвертый II – Все небо сразу

Брюс

Шестнадцать лет

Кино

Мехико – День Пятый I – Детский клуб

Второй шанс

Клей Хелен

По-честному

Записка от врача

Мехико – День Пятый II – На грани

Хелен держит ухо востро

Жалобный душ

Элеанор Ригби

Перестановки

Кэти

Мехико – День Шестой I – SPF 0

Элеанор Ригби II

С усилием

Тиффани

Хелен врет

Крыса

Мехико – День Шестой II – В поисках Брюса

Голосовое

Мясорубка

Вся Идиотская История

Это же Эрл

Примерно сейчас

Мехико – День Шестой III – Зубная Фея

Хелен скорбит

Бейджик

Это дыра

Мыльная дама

Опустевший

Мехико – День Седьмой – Мельница

Давайте рационально

Т-У-П-О

Хелен в тишине

Толстая кожа

Это – Искусство

Всё Перед Этим