FebruaryKr

Потерявший солнце. Том 2

Информация от издательства

FebruaryKr

Потерявший солнце. Том 2 / FebruaryKr. — Москва: МИФ, 2026. — (Red Violet. Магия Азии).

ISBN 978-5-00250-605-7

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© FebruaryKr, 2026

© Оформление. ООО «МИФ», 2026

Вся эта длинная история никогда не обрела бы голос без участия близких мне людей

Благодарю:

Катю Мурыгину — за веру, заботу и поддержку самых бредовых идей;

Яра Зарина — за вклад в сюжет и подработку жилеткой для нытья;

Катю Овчинникову — за критический взгляд на все, что я делаю;

Юлю Малясову — за первые комментарии и правки;

Ланье — за поддержку в самые трудные дни

Глава 1

— Такие глупые траты, — пробормотала Фэн Чань, с унынием осматривая украшенный к свадебной церемонии зал. Голубой шелк стен в летнюю жару дарил ощущение прохлады, а небольшие букеты белых и бледно-зеленых хризантем почти не давали запаха; ничего здесь даже не напоминало о свадебных традициях Лойцзы. Слуги с деловитым видом сновали туда-сюда, но стоило отвести от них взор, как они мигом замедлялись и принимались бродить бесцельно, коротая время за приятной беседой.

Фэн Жулань сейчас полагалось удалиться в сопровождении подружек и сестер в дальний зал, наряжаться в свадебные одежды и вплетать в волосы украшения, но вместо этого растрепанная принцесса с покрасневшими от гнева щеками кричала на служанок. Фэн Чань, рассеянно прислушиваясь к пронзительным восклицаниям младшей сестры, поудобнее устроилась на скамейке, вытащила из-за пазухи фляжку и отпила глоток.

— Они не слушают меня! — прошипела Фэн Жулань. Брови ее почти сошлись над точеным носиком, но гнев в глазах причудливо смешивался с бессилием.

— А с чего им тебя слушать? — флегматично пожала плечами Фэн Чань. — Думаешь, титула достаточно? Императору они служили не только из-за него, и тебе повиноваться не станут, если ты не найдешь подход.

— Какой подход? — взорвалась невеста. — Они просто должны выполнять свою работу!

— Милая, ты же не глупа. — Фэн Чань посмотрела на сестру с жалостью. — Станешь ты императрицей, и что? Думаешь, слуги от одного твоего имени станут дрожать? Будут смеяться за спиной и в суп плевать, казнишь одного — двое испугаются, а третий продолжит пакостить.

— Можно перевешать всех, — мрачно отрезала Фэн Жулань. — У них не будет другой госпожи, а мне не видать других слуг, и им придется подчиниться.

— Да, — с иронией согласилась Фэн Чань и кивнула на стены. Полотна с вышивками висели криво, одно и вовсе упало на пол, взметнув в воздух облако пыли. — Позволь напомнить, что после свадьбы отец покинет эту страну и тебя и большая часть войска уйдет вместе с ним. Он надеется, что с его помощью ты научишься управлять Лойцзы, а не перевесишь всю ответственность на него. После его отъезда воинов во дворце останется немного, а вот слуг…

Фэн Чань многозначительно замолчала. Лицо Фэн Жулань покрылось бордовыми пятнами. Принцесса судорожно вздохнула, закрыла глаза и сжала кулаки, пытаясь успокоиться.

— Я справлюсь, — ровным тоном проговорила она и медленно открыла глаза. Лицо ее мгновенно исказилось. — Кто принес красные цветы? Кто?!

Десяток молодых служанок замерли, низко наклонив голову. Ни звука не нарушало тишину, но стоило Фэн Жулань начать успокаиваться, как откуда-то со стороны девушек послышался отчетливый тихий шепот:

— Ведьма!

Лицо принцессы превратилось в безжизненную маску. В несколько стремительных шагов Фэн Жулань достигла первой служанки — девушка наклонила голову еще ниже, уткнувшись подбородком в грудь, — и тихо проговорила:

— Кто из вас посмел открыть рот?

Служанки молчали. Фэн Жулань ухватила ближайшую девушку за подбородок и заставила поднять глаза.

— Ты? — Шепот принцессы казался змеиным шипением. Служанка была так испугана, что едва переводила дух; волосы на висках намокли от пота. Не в силах выдавить ни слова, она покачала головой.

Фэн Жулань бледно улыбнулась и, широко размахнувшись, наградила служанку звонкой пощечиной. Тяжелый затейливый перстень, перевернутый камнями к ладони, украсил гладкую щеку широкими царапинами. Не обращая больше внимания на охнувшую от боли служанку, Фэн Жулань перевела немигающий взгляд на следующую девушку.

Фэн Чань со вздохом поднялась со скамейки и опустила тяжелую ладонь на плечо младшей сестры.

— Приведите все в порядок, — отрывисто проговорила она. — Не заставляйте меня сердиться.

Девушки мгновенно исчезли, будто их и не было; Фэн Чань развернула младшую сестру лицом к себе и с укоризной поправила торчащие во все стороны волосы.

— Посмотри на себя, принцесса, — негромко посетовала она. — Выглядишь как непричесанный ребенок, а скандалишь хуже торговок. Куда это годится, где твое воспитание? Ты всегда умела держать лицо, а теперь посмотри на себя — у тебя дрожат руки. Иди приведи себя в порядок, я прослежу, чтобы здесь все исправили. Меня послушают и без титула. Иди, иди.

Плечи Фэн Жулань опустились, выдавая крайнюю усталость. Окинув взглядом зал, до сих пор находящийся в беспорядке, она нетвердыми шагами вышла в коридор и глубоко вдохнула.

Это не ее дом, не острова — в воздухе нет ни запаха моря, ни тонкой горчинки водорослей. Она мечтала оказаться здесь и позабыть дом, который никогда не был к ней слишком добр, так почему же все сильнее пытается переделать дворец в духе Сибая? Сестра права, и сколько бы гнева ни копилось в душе, но никто не начнет подчиняться иноземной принцессе просто так; даже на островах подчинялись не ей самой, а дочери правителя, почитая в ней ее отца. Так чего она требует от местных людей, для которых она — наглый захватчик?

Она все еще чужая и здесь, и дома. Есть ли для нее место в этом мире?

В этой свадьбе нет праздника, нет радости, это просто шелковая ширма с кривым рисунком, которым они прикрывают свои планы и чаяния, так зачем бороться за цвет лент или идеально подобранные букеты? Все равно никто не увидит этого лишнего великолепия. Семья, безумный жених, слуги да несколько бестолковых министров, которые спят и видят, как бы выгадать себе кусок пожирнее.

Раньше казалось, что стоит претворить свои планы в жизнь, и все исправится само собой, теперь же Фэн Жулань начала сомневаться во всем, и прежде всего — в себе самой.

Ощущая себя бесконечно растерянной и одинокой, она на секунду замерла, а потом решительно свернула в коридор, уводящий прочь от ее покоев.

Фэн Юань сестру впустил неохотно. Хмурясь, он отступил в сторону и скрестил руки на груди.

— Что ты здесь делаешь? — холодно спросил он. Взгляд его разом ухватил и подрагивающие губы, и покрасневшие уголки глаз Фэн Жулань. — Уже забыла? Мы договорились не видеться, пока отец не уедет.

— Отцу нет до нас дела, — фыркнула Фэн Жулань и вошла в его покои, с любопытством оглядываясь. — Он закрылся еще вечера со своей девкой и велел не беспокоить. Как при такой энергичности боги не дали ему еще десяток-другой детей?

— И хорошо, что не дали, — усмехнулся Фэн Юань и запер дверь. — Неужели так необходимо было бежать ко мне в день своей свадьбы?

— Ты не рад мне? — Принцесса едва заметно нахмурилась. Единственный человек, которого она любила и которым дорожила, единственный, чья верность никогда не вызывала в ней никаких сомнений, сейчас выглядел слишком холодно.

— Жулань, мы повзрослели, я уже не раз говорил тебе. Теперь нужно быть куда осторожнее, — терпеливо объяснил Фэн Юань и притянул девушку к себе. — Слишком много глаз наблюдает за нами.

Уютно устроившись в знакомых объятиях, Фэн Жулань зажмурилась. Темные тучи над ее сердцем понемногу рассеивались.

— Я знаю, — прошептала она, лбом вжимаясь в плечо Фэн Юаня, — просто все слишком сложно, я не справляюсь. Мне хотелось увидеть тебя… Я так надеялась, что отец умрет раньше срока; знаю, это невозможно, но все равно каждый раз перед сном я мечтала о том, что проснусь, а его уже не стало. Умер на очередной своей наложнице, ничтожный и жалкий… Но тогда я не увижу испуг в его глазах, не успею заставить его встать на колени. Нет, теперь я не мечтаю о случайной смерти.

— Ты так и не можешь простить его? — Фэн Юань опустил голову и едва ощутимо коснулся губами гладких темных волос. — Он протянет еще лет десять, но потом уже не сможет управляться с силой, и править будешь ты. Может, стоит подождать?

— Простить? — Фэн Жулань сдавленно рассмеялась. — А ты его простить можешь? За все, что он делал с нами? И дело ведь не только в прощении. Мне нужна армия, сильная и обученная, никак не связанная с Сибаем. Ты ведь знаешь, что я не смогу навредить отцу сама, никто из нас не сможет. Но если у меня будет армия, мне не придется делать что-то самой, я просто отдам приказ. Не хочу дожидаться, пока он уступит корону мне.

На мгновение девушка замялась, но не стала продолжать.

Она никогда не хотела этой власти, слишком хорошо понимая ее истоки.

Словно наяву, она снова ощутила пронизывающий до костей влажный холод сокрытого от чужих глаз грота, куда вели их доверенные слуги отца. Слуги и сами не знали, зачем уводят детей во мрак подземелья. Наверняка они думали, что это очередное издевательство правителя, который к отпрыскам своим никаких добрых чувств не питал, или какое-то испытание, но вступиться за детей никто не посмел. Фэн Чань, тогда уже подросток, отважно шла первой, высоко задрав подбородок, — никакой тьме и могильному ужасу не сломить ее дух. Фэн Юань шел следом и вел за руку совсем еще маленькую Фэн Жулань; в свете факела лицо его казалось принцессе куском бледного нефрита с черными провалами глаз.

Тому, кто дремлет внизу, полагалось определить, кто из них достоин стать продолжением рода и следующим правителем Сибая. Отец называл его богом и говорил о нем почтительно, вполголоса, даже при детях не боясь уронить свой авторитет; но чем ниже опускалась Фэн Жулань, тем меньше верила в слова отца.

Тянуло застарелой кровью, и воздух густел, не проходя в легкие. Зачем было богу прятаться в таком тесном мрачном месте, зачем таиться во тьме?

Продолжительный спуск закончился в длинной вытянутой пещере. Окаменевшие кораллы тут и там выпирали острыми обломками, отбрасывая густые тени.

Фэн Чань сразу уснула, привалившись спиной к камню и сползая вбок. Оставленный слугами факел прогорал, стреляя искрами и на мгновение выхватывая из темноты лица жмущихся друг к другу перепуганных детей.

Следом сдался Фэн Юань. Он мешком свалился на землю, ударившись головой об острый выступ. Шрам над правой бровью остался до сих пор, но мужчина совершенно не помнил, где заполучил это украшение; Фэн Жулань не напоминала об этом.

Потом трепещущий огонек погас, и абсолютная, непроницаемая темнота и тишина сомкнулись над головой Фэн Жулань, как толща воды.

Наутро Фэн Чань, щурясь на солнце, говорила о том, что все это глупости и она чудесно выспалась. Фэн Юань еще несколько дней страдал от головных болей и выглядел потерянным — казалось, он не узнает ни родных, ни дворца.

Фэн Жулань никому не рассказала о том, как чужая и злобная сила выворачивала наизнанку ее голову, ледяными пальцами копошась в воспоминаниях, и от этих прикосновений даже наполненные светом кусочки памяти темнели и блекли; как она до боли в горле пыталась закричать, но ни звука не могла издать; как обломала все ногти до крови в бесполезных попытках уползти от незримого чудовища.

Отцу было все равно, он прошел через это давным-давно и страха не помнил. Скривившись, он поздравил Фэн Жулань с избранием и посоветовал заниматься прилежнее, а также чтить бога, дарующего Сибаю неуязвимость, а правителю — силу и почет.

Глядя на отца, Фэн Жулань едва удерживалась от крика. Разве мог он не понимать, чью силу использует? Разве можно принять то злое и жадное до тепла создание за бога?

Зачем ей корона, если вместе с ней душа ее навечно окажется связана с чудовищем?

Глава 2

Даже примерно не представляя, сколько времени понадобится для выкупа ребенка, Ши Мин приготовился провести в «Персиковом источнике» не менее нескольких месяцев. Госпожа Уна не раз намекала, что стоимость ушастого подростка велика и мало кому по карману.

Наверняка она предпочла бы заключить совсем другую сделку, однако излишне напирать боялась. В этом городе и окрестностях у нее было достаточно власти, чтобы принудить кого угодно и к чему угодно, но за спиной Ши Мина незримой тенью стоял господин Ло. Несмотря на прочные связи между Мастером и Уной, женщина своего партнера опасалась, и это делало ей честь — немногие далекие от политики Лойцзы люди могли разглядеть в Ло Чжоу его пугающую изнанку. Сам Мастер пыток, в свою очередь, своей явной заботой возвел Ши Мина в ранг опекаемого, и теперь любое неверное слово в его сторону невольно соотносилось и с господином Ло.

Каждый вечер, спускаясь в общий зал, Ши Мин ловил на себе десятки взглядов — от презрительных до любопытных. По условиям договора он должен был просто находиться здесь в одно и то же время, не вступать ни с кем в контакт — за этим отдельно следили двое охранников — и ждать. Заинтересованные и обеспеченные дамы слетались в «Источник», просиживая вдвое больше времени и привлекая мужчин. Посетители же, в свою очередь, помимо любовных приключений, вдруг принялись подыскивать себе спутниц жизни, мимоходом поглощая в десятки раз больше алкоголя. Кто-то из предприимчивых постоянных гостей начал принимать ставки, гадая, с кем же несговорчивый иноземец поднимется наверх.

Ши Мин не знал, какую цену выставила хозяйка «Источника», однако сумма явно была баснословная. Немногие рискнувшие заплатить получали право подсесть к Ши Мину и весь вечер развлекать его беседой, заодно заказывая напитки.

Никогда еще бывший маршал не ощущал себя такой дорогой и недоступной простым смертным куртизанкой.

— Ты должен выглядеть так, чтобы к тебе хотелось подсесть. — Глаза владелицы борделя были холодны и самую каплю насмешливы. — Так, чтобы люди готовы были платить даже за разговор с тобой. Все равно я вряд ли уговорю тебя провести с кем-нибудь из них пару часов наедине, так увлекай хотя бы беседами! Сказки морякам рассказывай, боевым опытом делись — мне дела нет.

Ши Мин попытался было разбудить ту часть себя, которая в молодости позволяла привлечь чужое внимание, не делая ровным счетом ничего; однако этот кусочек памяти оказался надежно похоронен под толстым слоем золы. Он решил положиться на удачу и собственную инаковость, ярко выделяющуюся внешность. Ощущая странную неуверенность, Ши Мин поддался чувствам и достал крошечную шкатулку. Серьга искрилась холодным светом, каждой линией своей совершенная, будто наточенный клинок. Ощутив под пальцами тонкие пластины, Ши Мин закрыл глаза. Так, на ощупь, он и надел ее — один замочек за мочкой, другой в верхней части раковины.

Будто доспехи — только не для тела, а для души.

Посетители сливались в одно серое многоликое создание, и Ши Мину никак не удавалось выделить хоть кого-то. Все, и мужчины, и женщины, были рослыми, светловолосыми и громкоголосыми, и глаза всех оттенков голубизны — от прозрачного льда до морских глубин — смотрели с одинаковым выражением. Разговор с ними не клеился. Ши Мин понимал практически все, но коротко отвечать не хотел, а привычные свои фразы никак не мог переделать под незнакомый язык. Все чаще он с непроницаемым лицом повторял: «Я вас не понимаю» — и продолжал пить, стараясь сдержать улыбку при виде разочарования на лицах собеседников.

В эти дни Ши Мин попытался смириться с мыслью о том, что жизнь все еще не закончилась и боль со временем утихнет, оставив после себя безразличие.

Украдкой рассматривая лица своих собеседников, бывший маршал вспоминал о людях, с которыми когда-то так легко сходился и расставался безо всякой печали. Как давно это было? Сколько времени его спутником остается одиночество?

Кто-то из отдающих большие деньги женщин вполне может по-настоящему заинтересоваться им, и среди них наверняка есть те, с кем можно ужиться; только вот слишком много засовов придется сломать, пытаясь выпустить сердце на волю.

Забвение — прекрасное чувство, но забывать слишком страшно, намного страшнее, чем помнить.

Брак, казавшийся капканом, на самом деле стал клеткой с нараспашку раскрытой дверцей; сложись все по-другому, и Ши Янмей смогла бы оставаться его верной спутницей от дня свадьбы и до самой смерти. Между ними никогда не разгорелось бы яркое пламя, но и холода можно было не ожидать. Многое потерявшие люди, которым выпало испытаний с избытком, как никто другой умели ценить крохи тепла и беречь их у самого сердца.

Лиц становилось все больше, и все они слились в одну мерцающую золотом ленту. Только появившегося на пятый день мужчину Ши Мин невольно запомнил — тот просто возник рядом со столом и замер неподвижно, как статуя. В тот вечер в зале было особенно многолюдно.

Ши Мин медленно поднял голову. Пламя свечи ослепительным всполохом задержалось в искристом камне серьги.

Посетитель был просто чудовищно высок. Ши Мин почувствовал себя в сравнении с ним совсем крошечным и ничтожным; однако после всех лет, проведенных рядом с Юкаем, это его совсем не задевало.

Мужчина продолжал стоять, не сводя взгляда с Ши Мина. Наверняка он привык подавлять одним своим внешним видом и неосознанно действовал по той же схеме. Неожиданно это вызвало всплеск раздражения.

Ши Мин, не скрываясь, медленно рассмотрел мужчину во всех подробностях, начиная от странной прически и заканчивая сапогами грубой выделки. Остальные посетители будто разом перестали замечать странную пару и их молчаливую дуэль, только на светловолосого мужчину изредка косились с плохо скрытой опаской.

В самой глубине антрацитово-черных глаз загорелся едва заметный насмешливый огонек.

— Благодарю, здесь нет сквозняков, — медленно проговорил Ши Мин, с равнодушным видом отпивая из бокала.

Мужчина вопросительно приподнял бровь.

— Я вижу только три причины так настойчиво стоять у меня над душой: либо вы меня охраняете, либо прикрываете от солнца, либо вам кажется, что на меня дует. Защищать меня не от кого, солнца в зале тоже нет, поэтому… — Ши Мин выдержал паузу и опустил стакан на стол. Толстое глиняное дно глухо стукнуло о столешницу. — У вас ко мне какое-то дело?

Качнувшись с пятки на носок, мужчина тяжело опустился на стул.

Ши Мину эта натужная неуклюжесть показалась наигранной. Мужчина был подтянут и быстр, несмотря на свою массивность, и под плотным слоем одежды наверняка были только сухие мускулы и веревки выпуклых жил. Однако притвориться медленным и неповоротливым — не самая плохая тактика.

Сам Ши Мин предпочитал представать перед опасными людьми чуть более нежным и задумчивым, балансируя на грани между подлинным своим обликом и игрой: нет надежнее маскировки, чем слегка измененная истина.

В рассеянном неярком свете лицо мужчины казалось вырезанным из камня. На нем не было ни следа изнеженности или мягкости. Светлая от природы кожа была вылизана солнцем до медового оттенка, а ветром — до заметной шершавости. Светлые у зрачка глаза понемногу темнели, обведенные четким кольцом, резкие и даже на вид твердые губы едва заметно кривились.

— Я заплатил за время, — после длительной паузы заговорил мужчина. Голос его был низким, сорванным.

Ши Мин вежливо приподнял бровь:

— Вы не похожи на человека, нуждающегося в беседе.

Мужчина едва заметно нахмурился и неловко сплел пальцы. Ладони у него оказались широкими до неуклюжести, а кожа грубостью соперничала с деревянным столом.

От его взгляда по спине Ши Мина поползли мурашки. Только сейчас он заметил, что в глазах светловолосого охотника был не интерес или азарт, нет — там была беспощадная решимость.

— И в какую сумму меня оценили? — не удержался от вопроса Ши Мин. Раз уж этот человек действительно внес посильный вклад в выкуп мальчишки, то некоторое время придется провести в его обществе.

Мужчина едва заметно улыбнулся, но снова ничего не ответил.

Только спустя неприлично длинную паузу коротко бросил:

— Я бывал в твоей стране. Хороших людей там нет.

Ши Мин усмехнулся. Прямота и наглость почитались здесь достоинством, и хрупкого иноземца наверняка находили легкой мишенью, только вот даже безоружный воин все равно остается воином.

— Вы купили беседу со мной, но не мое терпение. — В голосе Ши Мина добавилось холода.

Мужчина нетерпеливо мотнул головой:

— Я могу заплатить больше.

Бывший маршал уже приготовился к коронному «Я вас не понимаю», когда осознал, что все это время они с северным охотником спокойно говорили на наречии Лойцзы. Северянина, казалось, позабавило изумление Ши Мина.

— Много путешествую, — объяснил он. — Легко получается учить чужой язык. Я покупаю не раз, а…

Мужчина замялся и выговорил какое-то колючее слово, которое Ши Мин еще ни разу не слышал. Видя недоумение бывшего маршала, северянин коротким кивком подозвал девушку-подавальщицу — работники «Источника» бегло говорили на всех языках, какие только были в ходу у посетителей.

Девушка с опаской наклонилась к северянину, выслушала его и подняла глаза на Ши Мина.

— Насовсем, — проговорила она и поджала губы. — Он говорит — вечность. Навсегда.

Отходя от стола, она бросила короткий взгляд на северянина и вдруг наклонилась к Ши Мину.

— Ни гостем, ни рабом, — торопливо шепнула девушка, — не ходите с ним, господин. — Не договорив, она съежилась под пристальным взглядом блекло-голубых глаз и споро ускользнула в толпу.

Ши Мин ощутил себя сбитым с толку. Стоило только подумать о том, что в его жизни со временем появятся близкие и друзья, и судьба тут же прямо под нос начинает подсовывать желающих. И никакого дела судьбе не было до того, что эти варианты никакого доверия не внушают и появляются крайне не вовремя.

Разговор разладился — северянин молча и не отрываясь разглядывал лицо Ши Мина, будто душу пытался из него вытянуть; бывший маршал, заподозрив собеседника в сумасшествии, отстраненно думал о своем.

Стоило северянину подняться со своего места, как Ши Мин не сдержал облегченного вздоха. Мог бы, но не захотел — слишком уж неправильным казался ему взгляд мужчины, решительный и вместе с тем внимательно-пустой, как у огромного снежного кота при виде несерьезного противника.

Обойдя стол, северянин остановился за спиной Ши Мина и проговорил громко, ни от кого не скрываясь:

— Зови меня Хальд. Я буду недалеко.

В этих словах чудилась угроза, но причины ее Ши Мин понять не смог. Впрочем, скорбные умом в любой стране встречались с избытком.

На шестой день госпожа Уна прислала слугу.

— Долг уплачен, — не утруждая себя даже приветствием, резко проговорила женщина. Несмотря на попытки удержать себя в руках, на лице ее были явные следы раздражения, а глаза едва заметно покраснели.

Ши Мин удивленно приподнял бровь, заметив в углу кабинета знакомую клетку.

— Неужели нельзя было выпустить? — процедил он.

Лицо госпожи Уны перекосилось. Резким движением задрав широкий рукав, она показала плотную повязку чуть ниже локтя.

— Я к этой клетке даже не подойду больше. Ты нажил себе огромные проблемы, и теперь меня даже не интересует, зачем тебе этот ребенок, — что бы ты ни делал с этим отродьем, поделом ему. Забирай.

Кончиками пальцев Уна подтолкнула ключ. Тот проехался по столешнице и остановился на самом краю.

— Только вот что хочу сказать… — Глаза хозяйки «Источника» снова стали по-деловому цепкими. — Он остается с тобой, но если устанешь ломать его — верни сюда. У тебя нет денег, ты и сам не знаешь, где окажешься, а содержать и охранять такое бестолковое и приметное создание будет сложно. Когда станет старше, сможет вернуться сюда сам. Обычные пути для него закрыты, но тут он сможет заработать и жить спокойно, не опасаясь смерти. Если уж действительно не желаешь ему зла — обдумай мое предложение.

— Ты заработала на нем сейчас, а после хочешь заполучить обратно и перепродать еще раз? — усмехнулся Ши Мин, наблюдая за едва заметным движением в клетке. — Не пытайся выставить себя заботливой тетушкой.

— Я не хочу вражды. Два умных человека всегда найдут пути, помимо ненависти, — отмахнулась госпожа Уна. — Не хочешь лично поблагодарить человека, который внес недостающую сумму?

— Передайте ему мою глубочайшую благодарность, — церемонно отозвался Ши Мин и слегка поклонился. — И много ли пожертвовал этот несомненно достойный, но глупый господин?

— На покупку дома денег хватило бы, — отозвалась женщина, разглядывая своего собеседника.

— У них было слишком много лишних денег, и они решили потратить их на благое дело. Не собираюсь чувствовать себя обязанным, — пожал плечами Ши Мин. — Вы прекрасно знали, что они заплатят, иначе никогда бы не предложили мне такие условия. Нам нужно будет вернуться в деревню. Благодарности за заработанную сумму хватит, чтобы предоставить нам повозку?

Глава 3

Под негромкие звуки музыки Фэн Жулань плыла по залу. Нежная ткань ее платья мерцала, как пронизанная яркими лучами морская вода. Бесконечные складки белоснежного кружева пенным прибоем скользили по гладкому узорчатому полу, на мгновения приоткрывая мягкие, расшитые мелким жемчугом туфли.

Она была прекрасна: отец никогда не жалел денег на пыль, щедро пускаемую в глаза всем соседям. Только вот в глазах юной невесты через край плескалась тревога, а лицо выглядело слишком усталым.

Император ожидал ее в самом конце длинного зала. За его спиной возвышались два трона, стоящие бок о бок. Он принимал ее в семью, а принцесса шаг за шагом отдалялась от родных, обещая отдать себя служению новому дому.

Обычно свадьба такого масштаба не обходилась без десятков иноземных гостей, однако сейчас в зале были только слуги, семейство Фэн и император.

Ду Цзыян был облачен в сине-зеленый наряд, украшенный серебряным шитьем. Ему было все равно, что надеть, но Фэн Жулань пожелала увидеть будущего супруга в цветах своего рода. Только массивный золотой венец, тяжело придавивший пышные темные волосы Цзыяна, выбивался из прекрасной картины — короны Сибая были куда изящнее, да и золото для них не использовали, предпочитая серебро, голубые самоцветы и нежную гладкость жемчуга.

Два дня назад невеста перестала играть императору, и тот стал на удивление тих и спокоен; разум к нему не вернулся, но теперь он чаще сидел с отрешенным видом и выглядел решающим важные вопросы ученым мужем. Сам он не мог даже перейти из зала в зал — слуги под руки проводили его к трону и усадили, заботливо поправляя одежды.

С каждым шагом тяжесть, лежавшая на сердце принцессы, уменьшалась. И нет никакой разницы, что супруг безумен, а отец недоверчиво косится то на нее, то на Юаня. Все равно она победила.

Негромкую и торжественную мелодию внезапно заглушил сторонний звук. Фэн Жулань сбилась с шага.

В раскрытые двери зала — от кого принцессе было запираться в собственном дворце? — медленно входила процессия, от вида которой волосы Фэн Жулань зашевелились вместе с многочисленными драгоценными шпильками.

— Едва не опоздали! — во весь голос возвестил господин Ло, обмахиваясь ослепительно-белым веером. Траурные, цвета свежевыпавшего снега одежды делали его рослую фигуру еще выше, а глаза ярко мерцали из-под подведенных черным век. Бледное лицо при помощи невесомой пудры лишилось всех красок, а губы казались голубоватыми, будто не придворный Мастер пыток посетил церемонию, а его неупокоенный дух вырвался из нижнего мира.

Следом за Мастером шла Цзылу, которую на свадьбу не допустили. Волосы ее, убранные в традиционную траурную прическу, мерцали чистой медью, и ни одна прядь не выбивалась из-под белых лент.

Губы были плотно сжаты, а глаза казались спокойными и глубокими, как омуты с холодными водоворотами.

За ними тянулась череда плакальщиц — не меньше двадцати штук. Они деловито рассредоточились по залу вдоль стен, в мгновение ока набрали воздуха в легкие и затянули заунывную похоронную мелодию.

Фэн Жунхе наблюдал за вереницей людей, и лицо его медленно багровело. Казалось, ему не хватало воздуха — туго обтянутая многослойным нарядом грудь ходила ходуном, губы подрагивали.

Стоявшая рядом с ним наложница едва заметно усмехнулась под тонкой газовой вуалью и послала в сторону Ду Цзылу томный взгляд из-под ресниц.

— Господин Ло? — ошеломленно произнесла Фэн Жулань. Руки ее до белизны стиснули нежную ткань юбки. Она испытала почти непреодолимое желание схватить коварное создание за воротник и трясти, пока не вытрясет из него всю душу, деньги и секреты.

Фэн Юань фыркнул, разглядывая завывающих плакальщиц. Его происходящее совершенно не смущало и даже забавляло.

— Почему стража их не задержала? — Фэн Чань пришла в себя первой и шагнула навстречу незваным гостям.

Господин Ло с удивлением развел руками.

— А по какому праву они стали бы задерживать в собственном дворце единственную законную наследницу? Мы пришли проводить в последний путь… Ох, простите. Конечно, мы пришли поздравить нашего дорогого императора и проводить его в счастливую семейную жизнь. Ведь он вступает в этот брак добровольно и в ясном рассудке — любому понятно, что дело тут в любви, а не в захвате власти…

Ду Цзылу скрыла улыбку в уголках рта и украдкой посмотрела на трон. Император вовсе не заметил никаких перемен — взгляд его, по-прежнему пустой, бродил по стенам и потолку.

— Решил испортить свадьбу? Даже для тебя это слишком низко, — тяжело уронил правитель Фэн. Брови его почти сошлись над переносицей, но лицо стало спокойнее.

— Вам ли говорить о приличиях, — легкомысленно отмахнулся Мастер. — В низости мне вас не переплюнуть. Взять хотя бы ту странную историю…

Снизив голос до громкого шепота, он в два шага оказался рядом с Фэн Чань. Придержав шарахнувшуюся в сторону девушку за локоть, он прикрылся веером и доверительно заговорил ей прямо на ухо:

— Однажды мне пришлось подыскивать для вашего отца банду отпетых негодяев… Это было во времена вашего побега — они должны были изнасиловать вас и покалечить, а там и убить. Ведь вы опозорили семью и не оправдали ожиданий отца; кому, как не ему, распоряжаться вашей жизнью? Такие страшные вещи, как свободомыслие, стираются только кровью!

Учтиво кивнув старшей дочери рода Фэн, Мастер взмахнул веером, словно крылом, и змеиным движением ускользнул в сторону.

Фэн Чань приподняла голову и посмотрела на отца. В глазах ее словно разом пропали все чувства, оставив только ледяное спокойствие.

— Отец? — ровно спросила она.

Правитель Сибая громко фыркнул:

— Нашла кого слушать. Иди позови стражу или сама выведи их отсюда.

— Конечно, нас ни к чему слушать, ведь совершенно случайно все самые грязные дела вашей семьи решались через меня, — подхватил господин Ло. Взгляд его лукавых глаз нацелился на Фэн Юаня, стоявшего чуть в стороне. — Даже полугода траура после смерти младшего Дракона не прошло, а вы уже задумали тут свадебные развлечения? И поминальные обряды не провели как следует… Вы выглядите немного болезненно, не захворали ли?

С заботливым видом Мастер осмотрел Фэн Юаня и смахнул с его плеча соринку.

— У меня есть для вас сувенир, — доверительно сообщил он, протянул руку, ухватил ладонь Фэн Юаня и высыпал на нее несколько полупрозрачных обломков камня. — Мне удалось найти уникальное захоронение святого, чьи мощи превратились в драгоценный минерал. Мне практически пришлось разбить ему руку, чтобы добыть это сокровище! Теперь удача будет во всем сопутствовать вам, и мужская сила очень порадует вашу любимую.

Закончив речь, Мастер подмигнул окаменевшей Фэн Жулань, дружески потрепал Фэн Юаня по плечу и крепко сжал его ладони; между пальцев, порезанных острыми осколками нефрита, проступила кровь.

Лицо Фэн Жунхе потемнело.

— Кстати, ваш отец знает, что вы плетете против него заговор? — с воодушевлением уточнил Ло Чжоу у невесты и прикрыл рот веером. Лукавые глаза смеялись. — Ох, как неудобно вышло, нужно было говорить тише… А о том, как вы свели с ума Ду Цзыяна при помощи запретной техники, отец тоже не знает, верно? Ведь вы — достойная дочь своего отца, в вас-то он точно не разочаруется!

— Пытаетесь нас рассорить? — с улыбкой спросил Фэн Юань и разжал руку. Осколки нефрита, запятнанные кровью, посыпались на пол с тихим звоном.

— Рассорить? — Господин Ло ухмыльнулся, и эта кривая улыбка оказалась вдруг далеко не такой нежной и приятной, какой ее привыкли видеть. — Стоит открыть вам правду, и ваша семья пойдет ко дну… К чему мне вас ссорить? Мы собрались здесь, чтобы соединить узами императора и принцессу Сибая, а не ради сплетен и дрязг.

Я восхищаюсь правителем Сибая, как никем другим: жадность ваша так велика, что вы выдали бы дочь даже за предмет мебели или, предположим, нефритовую куклу, если это впоследствии принесет вам земли Лойцзы.

— Хватит! Замолчи! — Пронзительный крик Фэн Жулань заставил вздрогнуть всех находящихся в зале, и даже плакальщицы на секунду затихли. Руки принцессы дрожали, но она шагнула к Мастеру с таким видом, будто готова была испепелить его на месте.

Тот с жалостью посмотрел на принцессу и приподнял бровь.

— Не стоит так кричать, — дружелюбно проговорил он. — Если будете себя плохо вести, я при встрече с одним недоброго нрава юношей совершенно случайно могу упомянуть, чьи прелестные ручки устроили нападение и нанесли непоправимый вред его наставнику, а еще свели с ума его единственного родного человека. Вам ведь есть где прятаться в случае необходимости? Потому что ни от Сибая, ни от Лойцзы камня на камне не останется.

Фэн Жунхе не глядя протянул руку к старшей дочери:

— Дай меч, я его прирежу.

— И как же вы без меня собираетесь приводить империю в порядок? — брезгливо уточнил Мастер. — Больше вам надеяться не на кого, все разбежались. Только мне хватит знаний и сил разобраться во всем этом бардаке. Это не я вас уговаривать должен, а вы меня, однако я человек незлопамятный и первым делаю шаг навстречу…

Оглянувшись на молчащую Ду Цзылу, господин Ло сложил веер и изящно постучал себя по лбу.

— Совсем из головы вылетело. Вы оказались в таком беспомощном положении, что некому даже указать на ваши ошибки; к счастью, я прибыл вовремя. Вы даже не ознакомились со сводом законов Лойцзы, верно? Видите ли, по нашим законам Фэн Жулань станет императрицей не после заключения брака, к которому вы так стремитесь, а после того, как император самолично возведет ее на трон и коронует, находясь в добром здравии и рассудке. Императрицей может стать и наложница, если на то будет воля императора, и вовсе никто… До тех пор же вся полнота власти находится у Ду Цзылу. Да и с наследником выйдет досадно — пока ребенок не будет признан отцом, он останется незаконнорожденным. Если вы по-прежнему пытаетесь забрать империю под свой контроль, соблюдая правила, то я прослежу за законностью ваших действий; если же вы решите действовать силой…

Глаза Мастера прищурились, а на лице застыло выражение величайшей брезгливости.

— Ваших сил не хватит, чтобы удержать даже дворец. Либо вы соглашаетесь на мои условия — поверьте, я не собираюсь требовать от вас бросить все, ни я, ни Ду Цзылу не собираемся отбирать у вас трон, — либо ваша семья попадет в крайне плачевное положение вместе с Сибаем. Уверен, вы примете верное решение.

Коротко поклонившись, господин Ло с примерным видом занял место у стены, более никак не вмешиваясь в ход свадебной церемонии.

Музыканты давно опустили инструменты, не надеясь заглушить пение плакальщиц; Ду Цзылу держалась рядом с Мастером, не говоря ни слова.

Фэн Жулань дрожала крупной дрожью, не решаясь поднять глаза на отца. Фэн Чань кривила губы, глядя на правителя Сибая сосредоточенно и отстраненно; сам государь мрачно смотрел на господина Ло.

Фэн Юань наблюдал за происходящим с прежним равнодушием, словно все это никак его не касалось. Не замеченная никем Ильшат устроилась на подлокотнике трона и, что-то ласково приговаривая, скармливала равнодушному императору виноградины.

Глава 4

Замотанный до самых глаз подросток трясся в открытой повозке, как мешок с рисом. Из-под глубокого капюшона мерцали прозрачные желто-зеленые глаза.

Даже в таком виде он привлекал слишком много внимания.

Ши Мин наблюдал за подопечным, пытаясь предсказать сразу все неприятности, которыми может обернуться это спасение.

Деревня слишком мала, и вряд ли там удастся остаться незамеченным. Придется либо надеяться на добросердечие и неболтливость жителей, либо прятать мальчишку до скончания дней. Однако возвращение в Лойцзы висело над головой Ши Мина заточенным мечом: тащить с собой ни в чем не повинного подростка, рискуя попасть в водоворот политических интриг, а то и междоусобной войны, было попросту низко, но и оставить его одного было невозможно. Желание разобраться в произошедшем и найти виноватого было тем хрупким основанием, на котором строились все планы Ши Мина, и вытащить этот камень он не мог даже ради жизни спасенного ребенка.

Ребенок, к слову, был совсем немногим ниже него самого и обещал в будущем вырасти в весьма высокого и приметного мужчину. Крайняя худоба делала его похожим на нескладного кузнечика, кости едва не разрывали кожу; кошачьи глаза мерцали недоверчиво и опасливо. Светлые волосы казались серыми от грязи и наверняка служили пристанищем для насекомых; впрочем, все это были проблемы незначительные.

Мальчик с последней их встречи разительно переменился. Там, в клетке, Ши Мин ощутил и скрытую усталость его, и бессилие, и страх; сейчас же в ярких, по-звериному зеленых глазах остался лишь вызов и недоброе предчувствие беды.

Словно за те несколько дней, пока он оставался в «Персиковом источнике», что-то неуловимо изменилось и потянуло за собой лавину, и вот перед Ши Мином сидел уже совсем другой ребенок. Он молчал упрямо и смотрел исподлобья, до боли напоминая Юкая.

Оставалось надеяться, что и этот испуганный и израненный зверек рано или поздно сможет раскрыться, не ожидая удара. Нельзя взять ответственность лишь за часть дела: если уж взял за руку, то веди за собой, пока ребенок сам не выпустит твою ладонь и не шагнет вперед, в новую свою жизнь.

Нужно найти хоть какой-то заработок, чтобы не висеть грузом на шеях жителей деревни, нужно купить новую одежду и достать небольшой меч, в самый раз для узкой ладони.

Прошли те счастливые дни, когда Ши Мин учил своего единственного ученика справедливости и вниманию к чужим бедам. Теперь же он хотел научить мальчишку не только идти вперед, но и с оружием в руках защищать свою жизнь.

В доме было темно, но тепло: наверняка кто-то присматривал и топил печь в отсутствие хозяев. Отперев дверь, Ши Мин пропустил выкупленного ребенка вперед, вошел следом и на ощупь запалил свечу.

Шевельнулось запоздалое раскаяние — Конн наверняка беспокоился о его внезапной пропаже. Сквозь уже привычную глухую боль и ощущение собственного бессилия начали появляться первые ростки новых эмоций: благодарность, желание помочь, тревога за другого человека, — и Ши Мин с легким недоумением лелеял эти хрупкие всходы. Они давали надежду на жизнь без отчаяния.

— Любую еду в доме можно есть, посторонним на глаза лучше не показываться. — Ши Мин покосился на замершего у входа ребенка и приглашающе повел рукой.

Мальчик не двинулся с места, под внимательным взглядом будто съежившись, однако мгновение спустя с независимым видом вздернул острый подбородок.

— Говори сразу, зачем ты меня купил, — несмотря на вызывающие интонации, звонкий голос дрогнул. — Я знаю, сколько за меня денег потребовали. Столько никто не стоит.

Едва заметно переминаясь с ноги на ногу, мальчик явно был готов рвануть к двери и бежать куда глаза глядят. Ши Мин тихо вздохнул.

— Ты мне совершенно не нужен, — честно ответил он, глядя в настороженные, светящиеся отраженным светом глаза. — Ты только добавишь мне проблем. Я не для себя тебя забрал, просто не хотел оставлять в том месте. Как дальше сложится наша жизнь, не знаю. На цепь я тебя сажать не собираюсь, да и клетки здесь нет, держать не стану. Захочешь остаться — оставайся, я помогу, нет — иди куда хочешь.

Мальчишка пренебрежительно фыркнул, но немного успокоился.

— Я был бы очень разочарован, если бы ты сразу поверил мне. — Ши Мин наконец сбросил теплый плащ, с удовольствием ощущая, как тело начинает отогреваться. — Доверие ведь нужно заслужить, а излишне доверчивые люди долго не живут. Можешь не доверять мне сколько угодно и подозревать в чем угодно, но для начала отойди уже от двери и разденься, хорошо?

Глаза мальчишки негодующе сверкнули. Ши Мин вдруг ощутил себя очень старым и усталым, совершенно обессиленным.

— Плащ сними, бестолковый, — раздраженно объяснил он, — и остальную одежду брось прямо на пол: там наверняка и блох, и вшей достаточно, не надо тащить все это в дом. Я пока воду согрею.

Отвернувшись, Ши Мин вытянул из угла небольшую широкую бочку, в которую сам умещался целиком, если прижать колени к груди. За спиной послышалось едва слышное шуршание.

— Вода быстро согреется, — пообещал он, сдвигая ширму и закрывая импровизированную ванну. — Одежду дам после — моя наверняка подойдет, хотя ты расти еще будешь, так что это ненадолго.

Обернувшись, Ши Мин бросил взгляд на мальчика и страдальчески вздохнул. Ребенок был полностью обнажен и растерял остатки своей бравады, прикрываясь ладошками; однако с места он так и не сдвинулся, стоя посреди кучи грязных вещей.

Похоже, приблизиться хотя бы на шаг было ему куда страшнее, чем оголиться. «Терпение, — подумал Ши Мин с легким раздражением. — С детьми не бывает просто, а с подростками и того хуже; неизвестно, какой путь прошел мальчик и какие беды успел пережить. Немного терпения и участия, и все изменится».

В рыжеватом свете тело ребенка казалось еще истощеннее — глубокие тени залегли под чередой ребер, а кожа своим теплым оттенком была обязана только пламени. Заглушив очередной укол жалости, Ши Мин уже почти отвел глаза, не желая еще больше смущать ребенка, но зацепился взглядом за яркое пятно на внутренней стороне плеча.

— Что это? — изменившимся голосом спросил он и шагнул вперед. Глаза у мальчишки стали совсем отчаянными — на приближающегося Ши Мина он смотрел как на нацелившегося ему прямо в горло волка. Шарахнувшись в сторону, он ногами запутался в сброшенной одежде и едва не улетел в угол.

Схватив мальчишку за запястье, Ши Мин удержал его на ногах и заставил вывернуть руку, показывая странную рану.

Пятно было размером с крупную сливу, багровое и будто пленкой покрытое, как недавний ожог. Идеально круглое, внутри оно имело три небольших островка чистой кожи, выстроившихся в ряд. Кроме этого троеточия, больше не было ничего — ни символов, ни рисунков.

— Это клеймо? — тихо спросил Ши Мин, и при виде его окаменевшего лица мальчишка сглотнул.

Ши Мин не сводил глаз с ребенка, ожидая хоть какой-то реакции на свой вопрос. Кивка было бы достаточно, чтобы завтра утром вернуться в город и навестить госпожу Уну. На войне всегда были и будут жертвы, в том числе и среди женщин, и среди детей; за свою жизнь Ши Мин не единожды лишал жизни, однако ни разу еще не возникало в его душе желание убить едва знакомую ему женщину, а после сжечь все ее имущество.

Мальчишка, глядя на бледные ледяные пальцы, стиснувшие его запястье, наконец пришел в себя и отчаянно замотал головой.

— Это родимое пятно, — торопливо заговорил он, снизу вверх глядя на Ши Мина блестящими глазами.

Мужчина несколько мгновений смотрел на ожог тяжелым непонимающим взглядом, потом наконец выпустил руку и отступил на шаг.

— Если не хочешь говорить, что это, — не говори, — похолодевшим голосом начал он и длинно выдохнул. — Это твое дело, я не стану настаивать. Только, если оно болит, скажи, хорошо? Я найду лекарства.

— Хорошо, — с заминкой отозвался мальчик, до сих пор ощущая прохладное прикосновение.

Едва слышно зашипела закипевшая в котле вода.

Помывка заняла не менее часа, и Ши Мину пришлось еще дважды греть воду. Отмытый до скрипа ребенок свернулся клубочком в углу неширокой кровати. Стоило ему уснуть, как тело само приняло привычную позу для сна: занять как можно меньше места и прижаться спиной к стене. Руками он прикрыл голову, пряча лицо, а длинный хвост обернул вокруг ног.

Ши Мин сидел на другой половине кровати, скрестив руки на груди, и мрачно смотрел на свое приобретение. Он совсем отвык делить с кем-то быт, а уж постель и подавно.

Им даже не на что жить. Им обоим. Просто до появления мальчишки Ши Мин совершенно не думал о том, что висит мертвым грузом на шеях добросердечных жителей деревни. Следует найти хоть какую-то работу, но чем ему заниматься в этих глухих местах?

Вытащить ребенка из опасной ситуации, даже не обдумав как следует свои действия, не зная, справится ли второй раз без денег и положения, застряв в богами забытой деревне… Да, это поступок зрелого и умного человека, даже и сказать больше нечего!

Однако, потратив время на раздумья, решился бы он или снова стал следовать пути разума? Если жизнь спасена, стоит ли так уж убиваться из-за того, что будет дальше?

В конце концов, всегда можно вернуться в «Персиковый источник» и не ограничиваться беседами. Раз уж взялся тащить — тащи, но не смей дарить ребенку надежду на нормальную жизнь и тут же трусливо отбирать ее обратно, прикрываясь собственной ленью и неуверенностью. Хотел пинок от судьбы — получай и не жалуйся. Теперь тебе есть о ком беспокоиться.

Протянув руку, Ши Мин поднял край одеяла и прикрыл тощие плечи. Мальчишка едва слышно вздохнул, но не проснулся.

Свечу мужчина оставил гореть на всю ночь, опасаясь напугать ребенка. Дрожащие тени на стене и едва слышное сонное сопение придавали незнакомое ощущение уюта, прогоняя одиночество; перебирая в голове события дня, Ши Мин незаметно для себя погрузился в сон.

Посреди ночи он проснулся, будто от толчка, а вслед за пробуждением ощутил рядом какое-то стремительное движение. Добротная деревянная кровать качнулась, глухо скрипнув. Резко приподнявшись, Ши Мин успел разглядеть смутную тень и ощутил порыв ветра.

Длинный темный силуэт распластался в воздухе, чтобы в следующую секунду с дробным стуком рухнуть куда-то в середину комнаты и кубарем покатиться по полу.

Отбросив одеяло на опустевшую постель, Ши Мин метнулся к столу и поднял свечу повыше. Мальчишка сидел в углу, скрестив ноги и щуря сонные глаза; волосы его были всклокочены, а одно ухо стояло торчком.

— Что случилось? — шепотом спросил Ши Мин, останавливаясь рядом. Мальчик поднял голову, несколько раз моргнул и широко зевнул.

— Вот… — смущенно сказал он и протянул руку. В его ладони, окаменев от ужаса, лежала маленькая мышка. — Я не хотел, но так случается. Когда не сплю, то я ни на кого не нападаю, честное слово!

Ши Мин недоверчиво посмотрел на мышь, потом на сонную физиономию мальчишки; не выдержав, он отвернулся. Плечи его затряслись.

— Эй, ты там смеешься? — возмутился мышелов, потирая ушибленную коленку.

— Нет, — сдавленным голосом отозвался Ши Мин, — я просто поражен твоими… охотничьими навыками. Выпусти несчастное животное и ложись, хорошо?

Мальчишка разжал руку, с тоской глядя вслед убегающей мыши.

— Я их не ем, — предупредил он, влезая обратно на постель.

— Замечательно, — с каменным лицом похвалил его Ши Мин. — Молодец. Они ведь сырые.

— Ты надо мной смеешься, — полуутвердительно заметил мальчик и сердито засопел. Надолго его обиды не хватило — поерзав, он перевернулся на бок лицом к Ши Мину и зашептал едва слышно: — Я же не только мышей умею… Ты не продавай меня обратно, хорошо? Мы не пропадем вместе.

— Хорошо, — дрогнувшим голосом согласился Ши Мин, широко открытыми глазами глядя в потолок. — Не пропадем. Спи.

Глава 5

Осень подбиралась все ближе, одним прикосновением превращая изумрудные сады в водоворот золота и алых всполохов.

Правитель Сибая наконец покинул страну вместе со своими слугами и войском. Всех советников, которых собирался оставить для помощи принцессе, он увез с собой. Отбывал богатый караван куда быстрее, чем полагалось; настроение правителя, и без того переменчивое, как облака в сильный ветер, окончательно испортилось.

Фэн Жунхе не был дураком. Его советники могли помочь разве что островам, но никак не огромной империи, которая продолжала существовать даже без своего императора.

Оставшиеся советники старались решать скопившиеся дела, но привлечь их на свою сторону было слишком сложно. Мастер обладал огромной властью, но оставался человеком и тянуть на себе все управление не мог. Однако он мог развалить все то, что еще продолжало работать: его слова министры выслушали бы с куда большим вниманием, чем слова любого из рода Фэн.

Не меньше недели после свадьбы стены дворца дрожали от криков. Еще никогда отец не был в такой ярости и не обрушивал на Фэн Жулань столько презрения. Не спасло ее и орудие: прекрасно зная, что дочь не сможет навредить отцу никоим образом, правитель едва не разбил драгоценную цитру о голову Фэн Жулань.

Он чувствовал себя одураченным — и кем? Никчемной слабой младшей дочерью, которая без его слова и глаза поднять боялась! Теперь-то он понял, почему принцесса так держалась за Ду Цзыяна и каким таким образом он остался единственным взрослым наследником, — больше никто не подпал под влияние Фэн Жулань.

У правителя даже впервые сердце зашлось в болезненном спазме, будто его схватили в горсть и сжали, не давая вдохнуть. Потирая грудь, он с тоской подумал, что и на младшую дочь рассчитывал зря.

Все одинаково бездарны: плетут интриги, сами в них запутываясь; не умеют ни скрыть своего присутствия, ни нести ответственности за совершенное…

— Как хочешь, так и выкручивайся, — с отвращением выплюнул он, глядя на побледневшее лицо Фэн Жулань с багровыми от пощечин щеками. — Чтобы ни тебя, ни братца твоего я в Сибае не видел. Если до зимы не наведете тут хоть какой-то порядок, то я скорей венец свой утоплю, чем тебе передам!

Фэн Чань после свадьбы не проронила ни слова и молча осталась во дворце; более показательного бунта против отца в семействе Фэн еще не случалось. Фэн Юань же никогда послушного сына не изображал и недовольства правителя вовсе не заметил. Не так уж часто случались события, интригующие принца, а сейчас на его голову рухнула загадка непознаваемая и нерешаемая.

Господин Ло, то ли не замечая явного интереса Фэн Юаня, то ли великодушно наплевав на него, готовился возглавить Совет министров. Неизвестно, что заинтриговало островного принца более: власть, или знания, или грязные секреты, — но он ни на мгновение не оставлял Мастера без внимания и чаще всего тенью следовал за ним. Однако тот спутника вовсе не замечал — не в его привычках было обращать внимание на людей дважды, если эти люди не представляли для него опасности или ценности. В два счета господин Ло привел дела в подобие прежнего порядка; оставшиеся сибайцы невольно начали прислушиваться к словам министра и даже выучили его имя.

Зато странное воодушевление Фэн Юаня не осталось незамеченным внимательной принцессой. Стоило господину Ло показаться в зале, как принц внезапно обнаруживался ровно там же; стоило Мастеру покинуть дворец и выехать в город, как Фэн Юань начинал бродить неподалеку от окон, находя своим действиям сотни оправданий. Ощутив не изведанный ранее приступ раздражения, Фэн Жулань отбросила все доводы рассудка и, не скрываясь, вошла вечером в покои брата.

Фэн Юань целиком отдавал себя книгам и знаниям, но иногда впадал в странное безумие, увлекшись чем-то новым: когда-то он с таким упорством пытался освоить ковку, что не спал более пяти дней, а после принялся мастерить странные конструкции из нефрита и не выходил из покоев все лето, открывая дверь только слугам. На островах никто не мог сравниться с ним, но здесь, в Лойцзы, люди были совсем другими. Принцесса не хотела знать, каким из многочисленных отвратительных качеств Мастер поймал Фэн Юаня на крючок, но готова была крючок этот вырвать вместе с кожей. В какой-то момент в ее голове мелькнула безумная мысль, что господин Ло тоже где-то здесь — скрывается за ширмами или в соседней комнате и вовсю насмехается над ней, уже давно отняв последнюю опору.

— Что происходит? — с порога спросила Фэн Жулань. Пламя гнева внутри стремительно росло, питаясь дикими фантазиями. — Ты таскаешься за этим Ло как хвост! Откуда такое внимание к этому предателю?

Одетый просто и по-домашнему Фэн Юань удивленно приподнял брови. Он выглядел немного сонным и расслабленным. Тонкий халат облегал крепкую фигуру, расходясь узкими складками, а темно-коричневые волосы с золотистым отливом были стянуты в низкий узел над шеей.

— Тебе не кажется, что сейчас самое время уделить ему пристальное внимание? — спросил он, глядя на принцессу с недоумением. — Рано или поздно нам придется его убить, хотя я до сих пор не могу разобрать, что принесет больше бед — живой Мастер пыток или же мертвый, но, пока он жив, я могу многому у него научиться. В тебе я что-то не замечаю желания разбираться с управлением страной.

— У него можно научиться только двуличию и предательству, — фыркнула принцесса. — Отец столько лет вел с ним дела — и вот, пожалуйста: он бьет в спину и отцу, и мне!

— А почему бы и нет? — пожал плечами Фэн Юань. — Большая ошибка отца — вести все дела, связанные с Лойцзы, через одного человека. Нельзя столько власти давать в одни руки.

Хмурясь, он прошел вглубь комнаты. На столе Фэн Жулань заметила длинную изящную трубку: она едва заметно дымилась. Только сейчас принцесса обратила внимание на обстановку в покоях.

Стены обширной комнаты казались янтарными. Светлое дерево теплого оттенка было украшено расписными веерами и большими картинами; в изящном убранстве чудилось что-то женственное.

Однако все великолепие скрадывалось явным беспорядком.

По углам громоздился какой-то мусор, под столом с резными ножками была свалена одежда, а в высокой курильнице дотлевало что-то, пахнущее резко и неприятно.

— Отвратительно, — рассеянно оценила Фэн Жулань, сдвинула с лежанки гору засаленных книг и осторожно присела, придерживая юбки. — Слуги должны убирать ежедневно, ты их не впускаешь?

— Они здесь не нужны, — через плечо отозвался Фэн Юань. Вернувшись, он протянул принцессе узкий бокал с темной жидкостью, пахнущей вишней и сливой. — Хватит бояться Мастера. Я вижу, насколько тебе страшно, но он всего лишь человек. С непомерно раздувшимся влиянием, но человек. Я справлюсь с ним, просто перестань совершать ошибки и не влезай в мои дела.

— Ты что-то справляться не спешишь, — проговорила Фэн Жулань, отпивая из бокала. — Какие такие ошибки?

Фэн Юань опустился рядом с ней, окончательно столкнув бумаги и книги с края. Шелестящая груда рухнула на пол, несколько страниц разлетелось по комнате, но принц не обратил на это никакого внимания.

— Какие? — переспросил он. Темные глаза его были непроницаемы, но бледное лицо казалось усталым. — Я был согласен с тем, что Ши Мина следует убрать как можно дальше, и брак вместе с отставкой казался идеальным планом. Но искать намеренно эту несчастную калеку для того, чтобы выставить ее сердцем заговора, — ни в какие ворота не лезет. Ни один умный человек не поверит в такие совпадения.

— А нам и не нужно, чтобы они верили, — огрызнулась принцесса, — главное, что поверил Ду Цзыян.

Фэн Юань закатил глаза.

— Да он уже поверил бы любому бреду! Незачем было устраивать все это, если император и собственное имя не каждый день мог вспомнить.

— Все было бы нормально, если бы не младший. — Фэн Жулань закрыла глаза и откинулась на мягкую спинку.

Конечно, было бы куда как лучше контролировать и Ши Мина, и Ду Цзыяна разом, но приближаться к бывшему маршалу она не рискнула. В нем Фэн Жулань чуяла силу сродни своей и опасалась, что все ее интриги и магические ритуалы будут для него как на ладони. Сначала ей казалось, что держать Ши Мина в глуши после отставки будет достаточно, но младший Дракон явно не был с этим согласен.

Да и Ду Цзыян действительно раскаялся в поступках предка и был готов дать Ши Янмей не только достойный брак, но и шанс снова восстановить доброе имя.

Юкай же и вовсе оказался неподконтролен ее орудию — или у нее пока не хватило сил, чтобы дотянуться до струн души младшего Дракона? Он имел слишком сильное влияние, в том числе и на Ду Цзыяна, а уж следовать ее планам и вовсе не собирался.

Фэн Жулань обдумала множество вариантов, пытаясь Юкая выставить виновным, но Ду Цзыян, даже почти лишенный рассудка, наотрез отказывался признавать такую возможность. Глухое сопротивление вынуждало его забывать обо всем, о чем нашептывала принцесса, и орудие не могло переломить его доверия к младшему. Даже заставить Ду Цзыяна отослать брата куда-то на дальние рубежи она не смогла — он тянул его назад, писал письма и готов был идти на любые уступки. Впервые Фэн Жулань с раздражением признала, что есть сила превыше магии и разума — сила, которую ей не удалось сломить.

В приступе раздражения от собственной слабости она приняла решение разом стереть обе проблемы, но и здесь просчиталась. Юкай как сквозь землю провалился, и пришлось спешно уговаривать брата создать куклу-обманку; без похорон Ду Цзыян бросил бы все ресурсы и силы на поиски, и о свадьбе речи бы не шло. Да и господин Ло одним движением руки развалил вторую половину плана; впрочем, тут целиком ее вина.

Доверять не стоило никому.

— А если он действительно жив? — негромко спросила принцесса, возвращаясь из глубин собственных мыслей. В носу щекотно растекался резкий запах тлеющего табака. — Если Ло не солгал?

— Думаю, он соврал, — пожав плечами, отозвался Фэн Юань. — Он всегда лжет. Но даже если и нет… Юкай, скорее всего, остался калекой и вряд ли станет мстить. А если и станет, то при чем тут мы?

Император делал все, чтобы настроить брата против Ши Мина, а в конце и вовсе казнил того. Сколько времени прошло? Для всего мира Ши Мин мертв, и если бы Юкай был жив, то давно пробрался бы во дворец и зарезал брата, как собаку, но его все еще нет.

— А если Мастер найдет его и расскажет, что Ши Мин на самом деле жив?

— Тогда ты будешь отважной героиней, которая с угрозой для собственной жизни защитила несчастного Ши Мина от кровавой расправы тирана-императора. Тебе в таком случае беспокоиться незачем.

Ши Мина я найду, это дело недели-двух, но даже просто сообщение о том, что наставник жив, наверняка отвлечет Юкая от мести и прочих глупостей. Кстати, как ты нашла ту хромоногую девчонку? Неужели Ду Цзыян сам хотел выдать ее замуж?

— Хотел, — неохотно отозвалась принцесса. — Нашел ее где-то в глуши, там война прошлась сильнее всего. Он решил пригласить ее во дворец и выдать замуж; дальше уже пришлось вмешаться мне.

Любые заговорщики, задумай они скинуть императора, первым делом уцепились бы за нее. Лишенная власти кровавым тираном, потерявшая всю семью в жестокой резне, искалеченная, выросшая в нищете… Я просто успела забрать ее первой. Если нельзя заставить Ду Цзыяна поверить, что Юкай ему враг, то по крайней мере можно посеять между ними зерно раздора. А уж младший при всей своей любви к наставнику никогда не спустил бы такого оскорбления в его сторону. Страшна, немолода, увечна, еще и врагом может оказаться! А Ши Мин и эта калека были похожи — гордые, благородные… Она никогда не приезжала бы во дворец, тая обиду и ожидая от императора плохого, а Ши Мин оберегал бы ее до конца дней. Так и жили бы они где-нибудь, не заставляя меня лишний раз нервничать, но…

Фэн Жулань замолчала, стиснув зубы. Ду Цзыян вцепился в Юкая, Юкай — в своего наставника, и вся эта цепь развалила такой чудный план! Пришлось спешно городить этот нелепый заговор и проворачивать попытку убийства, а тут ее силы ограниченны, и доверенных людей по пальцам одной руки можно перечесть.

— Ты ведь перестала играть ему? — Фэн Юань немного подвинулся, подсев ближе.

С тихим вздохом принцесса опустила голову ему на плечо.

— Перестала, — призналась она, сквозь ресницы рассеянно разглядывая убранство комнаты; мысли ее были далеко. — Я бы никогда не посмела так давить, если бы знала, к чему все это приведет. Я правда не понимала тогда. Но и сумасшествие его… После того как Ду Цзыян узнал о смерти Юкая, он как будто изнутри сломался. Раньше он сопротивлялся, я чувствовала это, а теперь словно пустой. Я не знаю, сможет ли он вспомнить себя… Сейчас он стал таким спокойным, но в последние дни при встрече начинает вести себя так, будто я чудовище. Он боится меня. Наверное, люди все-таки чувствуют, кто ими управляет. Меня это пугает.

— Все образуется, — негромко проговорил Фэн Юань, накрывая ладонью нервные пальцы принцессы. — Доверься мне.

— Мастер Ло обязательно доставит нам проблем. Пусть сейчас мы не сможем обойтись без него, но постарайся избавиться от этой занозы как можно скорее. И найди наконец этого беглого наставника, — Фэн Жулань говорила негромко, но тон ее стал ледяным. — Ничего не складывается. Все, кто должен был умереть, живы, и это выйдет нам боком. Помнишь всю ту чушь, которую нес на свадьбе этот двуличный Мастер? О законах, о которых никто никогда не слышал? Оказалось, все это не чушь. Новая трактовка предложена министрами и подписана самим Ду Цзыяном еще за месяц до того, как я наконец уговорила отца поспешить со свадьбой и поехала сюда.

И это наверняка была идея Мастера, раз никто больше не смог пронюхать об этом!

— Ты преувеличиваешь, — отмахнулся принц. — Любому ясно, что в вопросах политического брака лучше подстраховаться, чтобы любезный муж или жена не отравили тебя на следующий же день. Это просто совпадение.

— Такое ощущение, что этот лис в шелках пытается защитить Ду Цзыяна, но это совершенно невозможно. С чего бы ему кого-то защищать? Нет, я уверена, что Мастер замешан, только не пойму, какую выгоду он получит от этого. Не мог же он заранее подозревать меня в чем-то?

Фэн Юань фыркнул. Паника сестры вызывала в нем брезгливое раздражение.

— Эти законы не имеют значения, — успокаивающим тоном проговорил он. — Подожди — и про них все забудут. Какой толк от бумажек, если никто толком и не узнает, что в них написано? Этот крючок не сможет нам навредить.

— Если вернется Юкай, то этот самый крючок может стоить жизни нам всем. — Принцесса в раздражении отняла руку и поднялась.

Неужели Фэн Юань совершенно ничего не понимает? Можно переписывать законы или менять их под себя, но только не в той ситуации, когда кто-то с достаточной властью возьмется копать тебе яму! Эти дурацкие изменения отзовутся непредсказуемыми последствиями. Дело даже не в том, что эти законы существуют, а в том, что Мастер предусмотрел ситуацию и успел провернуть все это задолго до приезда Фэн Жулань. Значит, он на несколько ходов впереди и предсказывает ее действия, пока она может только бежать следом и глотать пыль, не зная, что ждет ее за очередным поворотом! Где очередная ловушка? Как избежать ее? Фэн Жулань вдруг ощутила себя еще хуже, чем до появления в этих покоях. Безумная жажда, необходимость постоянно быть рядом и чувствовать близость родного человека раз за разом толкала их с Фэн Юанем на глупости, которые потом отзывались большими проблемами и бесконечными наказаниями; однако все это будто осталось в прошлом. Теперь она не чувствовала в нем той же теплоты: будто он просто играл давно привычную роль, и от этого в горле комом вставали непрошеные ненужные слезы.

Мысли о его предательстве она не допускала, но горькое чувство разочарования не желало уходить. Раз за разом отгоняя отчаяние, она твердила себе одно и то же: брат мудрее и старше, он умеет сдерживать себя и давно научился не показывать вида на людях, и это стало его второй натурой.

Однако сдерживается ли Фэн Юань, или она, Фэн Жулань, рисует себе картины того чувства, которое давно уже стало воспоминанием и растворилось во времени?

Будущее вдруг показалось принцессе темным и безрадостным.

Глава 6

На следующий день ушастый мальчишка прятался по углам и смотрел настороженно, будто готовился терпеть насмешки. Наверняка свою ночную охоту он считал проявлением слабости и присматривался теперь к новому спутнику, ожидая его реакции. Ударит ли по больному, попытается ли унизить?

Ши Мин невозмутимо занимался привычными делами, почти не обращая на него внимания. Лучший способ приучить к себе — не навязываться, а дать возможность пугливому коту обойти кругом и принюхаться, вздыбив шерсть; все его страхи были как на ладони.

На второй день Ши Мина разбудило едва слышное шарканье. Приподнявшись с постели, он с удивлением обнаружил своего подопечного на полу. Подвернув коротковатые штанины и насквозь мокрые рукава рубахи, босой и растрепанный мальчишка немного неуклюже, но старательно натирал пол. Услышав шорох, он коротко глянул из-под отросшей светлой челки; уши пришли в движение, мгновенно развернувшись к источнику звука.

— Что ты делаешь? — с легким недоумением спросил Ши Мин и тут же осекся. Что делает, и без вопросов понятно, а вот зачем?

— Я же не могу жить тут, как маленькая принцесса, — проворчал мальчик, не вставая с пола, и сдул нависшую на нос прядь. Ши Мин решил, что лишние пятнадцать минут лучше провести в постели, дабы не спугнуть трудовой порыв воспитанника.

Домыв пол под пронзительным взглядом наставника, мальчишка не глядя выплеснул грязную воду прямо за порог и замер в нерешительности.

— Как мне вас называть? — Он наконец собрался с мыслями и скрестил руки на груди, хмуро глядя куда-то в сторону.

Ши Мин спустил ноги на влажный пол и едва заметно улыбнулся:

— Наставника достаточно — это звание мне привычно. А как мне называть тебя?

— Котом, — нехотя буркнул тот, посверкивая зеленью глаз.

Ши Мин нахмурился и отрицательно качнул головой:

— Так не пойдет. Ты боишься и поэтому прячешься за кличкой или просто не имеешь имени?

Кот смерил взглядом хрупкого мужчину, до сих пор сидящего посреди разобранной постели, и едко ответил:

— «Наставник» тоже не очень-то похоже на имя.

— Ты спросил, как тебе меня называть, а я ответил, — усмехнулся Ши Мин. — Могу звать тебя учеником, если хочешь, но не котом. Сколько котов бродит по деревне?

— Костя, — с вызовом произнес ушастый и переступил с ноги на ногу. С рукавов его рубахи текло, и вода собиралась в крошечные лужицы. — Но я не хочу, чтобы меня так называли. Зовите Котом. Чем не имя?

— Костя, — медленно повторил Ши Мин, пробуя имя на вкус. — Кот. Хорошо. Давай найдем тебе другую одежду, а после решим, как будем дальше жить.

Плотные кожаные штаны, принесенные Конном для Ши Мина на случай сильных морозов, сели на Кота как влитые. Толстая же длинная рубашка с широким поясом едва не застряла в плечах. Ши Мин, подумав немного, попросту надрезал воротник, давая больше простора.

Багровое пятно по-прежнему притягивало взгляд. Кожа на нем казалась шероховатой и болезненной, как после ожога. Стараясь не выдавать своего беспокойства, Ши Мин говорил обо всем сразу, затягивая пояс на талии мальчика.

— Только не выходи на улицу и в окнах не показывайся, — наставлял он, поправляя полуразрезанный воротник. — Я не знаю, как часто тут появляются чужаки. Когда будем спать — будь так добр, не ложись слишком близко, хорошо? Интересно, с какой скоростью ты вырастешь из этой рубашки…

— Очень быстро, — мрачно отозвался мальчик, вытягивая руку вперед и на пробу поднимая ее вверх, — ткань едва слышно затрещала. — Прямо завтра и вырасту. Хватит так смотреть: никто меня не клеймил и не обжигал, это совсем другое.

— Другое? — незаинтересованным тоном переспросил Ши Мин.

— Это… — Кот едва слышно выдохнул. — Из-за этого меня выгнали из дома.

Договорив, он замер и с явным интересом уставился на собеседника. По неподвижному доброжелательному лицу и темным глазам прочесть ничего не удалось, и это привело Кота в раздражение: с силой хлестнув хвостом по колену, мальчик разочарованно фыркнул и прижал уши к голове.

— Если хочешь рассказать — расскажи, — тут же отреагировал Ши Мин, пряча улыбку.

— Не то чтобы я хочу, но вы же все равно будете спрашивать, да? — трагично вздохнул Кот. — Я расскажу.

— Сначала завтрак, потом рассказ, — напомнил Ши Мин и едва не засмеялся, видя выражение крайней обиды на треугольном личике. Даже если Кот и хотел что-то скрыть, мимика выдавала все его тайные мысли и чаяния так ясно, будто они были написаны четким почерком на листе бумаги.

Едва закончив завтрак, Кот с воодушевлением открыл было рот, но тут же впал в глубокую задумчивость. Ши Мин молча убрал посуду, игнорируя его осторожные взгляды, потом сел напротив и замер, ожидая разговора.

— Не знаю, с чего начать, — сознался Кот. Сплетя пальцы в замок, он напряженно смотрел на собственные руки, закусив губу. Ши Мин невольно заметил, что зубы у него хоть и выглядели человеческими, но были как будто немного уже и длиннее; впрочем, что он вообще мог знать о существах, подобных мальчику?

Сбоку головы ничего, кроме гладкой кожи, полускрытой густыми сероватыми прядями; зато сверху торчали кошачьи уши размером с некрупную ладонь. На свету они просвечивали, показывая тонкую, пронизанную кровеносными сосудами розовую изнанку. Ногти были куда толще человеческих и наверняка стали бы грозным оружием, если бы их отрастили. Еще и зубы…

Стоило бы побеспокоиться о сохранности собственной жизни, но эти сомнения Ши Мин отмел мгновенно. Относясь к кому-то с сердцем нараспашку, всегда рискуешь заполучить стрелу прямо в трепещущую плоть, однако если скрываться за броней, то какой честности можно ожидать от других? Либо довериться, либо оттолкнуть — здесь не будет второго шанса. Мальчик опаслив и одновременно так трогательно-одинок, что рука не поднимется нанести очередной удар.

— Начни с самого начала, — предложил Ши Мин.

Кот упрямо мотнул головой:

— Нет, так мы до послезавтра говорить будем… В том месте, где я жил раньше — я не скажу где, а то вдруг вы кому расскажете… Не то чтобы я их любил или защищал, но они там совсем дикие и глупые. Как дети, не знаю даже, как выживают столько лет. Чужаков они не впускают, а я нашел раненого и тайком притащил домой.

— Тайком? А родители? — уточнил Ши Мин. От него не укрылась манера Кота отделять себя от своего народа.

— Нет у меня никого, — легко сознался мальчик. — Там есть один дом, его стороной обходят. Говорят, сумасшедший в нем жил, ну и я прижился. Меня там тоже ненормальным считали, так что… Притащил я, значит, раненого, как мог лечил, потом вывел ночью и уже обрадовался, что пронесло, но на обратном пути меня встретили.

Воспоминания были неприятны: уши Кота прижались к голове, а светлые брови сошлись над переносицей.

— Мне объяснили, — медленно продолжил он, — что такие, как мы, вообще не люди, а магически созданные помощники. Кому-то показалось забавным сделать полулюдей-полуживотных и наделить разными полезными способностями. Только создавали нас как рабов. Хозяева должны были выбирать нас, а мы к ним привязывались; первые коты становились настолько ненормальными, что из-за недовольства хозяина могли себе горло разорвать. Не знаю, почему про нас забыли, — может, не так уж удобно оказалось иметь ненормальную хвостатую зверюгу? Со временем коты стали дичать и закрылись от людей, чтобы уберечься и больше не привязываться ни к кому. Я думал, меня выгнали за чужака, а оказалось, что за метку.

Мальчик прикрыл глаза; на губах его впервые появилась неуверенная и очень честная улыбка.

— Тот чужак… Ты привязался к нему? — Ши Мин с трудом попытался собрать разбегающиеся мысли; от одной фразы они разлетелись в разные стороны, как стайка рыб от упавшего в воду камня.

Рабы — темная тень на истории мира, и без того не слишком светлого; они всегда были и всегда будут. Законы разных стран поочередно объявляли их имуществом, скотом или жертвами, которых нужно спасать. Менялось отношение, но сама суть не искажалась никогда.

Побежденные враги, должники, проданные родителями дети, нищие — все они хотели бы себе другой жизни, но судьба не была к ним добра. Однако есть и те, кто добровольно лишает себя свободы и готов служить, только бы один на один с миром не оставаться.

Но ни один работорговец пока не заходил так далеко и не лишал кого-то воли еще до рождения.

Сколько самодовольства нужно иметь, чтобы растить привязчивых созданий, готовых без хозяина умереть? Насколько темным и прогнившим должно быть нутро такого создателя, который отбирает саму возможность выбрать свою судьбу?

Слуга, который никогда не предаст. Раб, который шагнет за владельцем своим в посмертие, потому что оставаться ему незачем; вся его жизнь есть жизнь другого человека, и ничто больше не имеет значения. Даже с рождения закованные в цепи могут однажды сбежать. Но бежать некуда, если цепи обмотаны вокруг сердца…

— Видимо, со временем эта привязка слабеет, — задумчиво заговорил Кот. Погруженный в свои мысли, он не замечал уродливую гримасу, которую Ши Мин изо всех сил старался сдержать. — Я очень хотел бы найти его; это такое странное зудящее чувство, как будто ты что-то важное забыл. Но и без него я вроде бы не умираю. Однако как только на мне увидели это пятно, сразу потащили из деревни — сказали, я все равно за ним уйду. Стукнули по голове и выбросили куда-то. Очнулся я уже в клетке. Теперь думаю, что это все как-то связано. Я спас того парня, а теперь вы меня спасли. Как будто судьба вернула мне долг.

Выговорившись, Кот накрепко замолчал до самого вечера, словно весь запас слов израсходовал. Тенью бродил по дому, думал о своем, бессмысленно ковырял разрезанный ворот, вытягивал нитки. Ши Мин украдкой наблюдал за ним, но сдерживал множество вопросов, крутящихся в голове. Еще не время вытягивать жилы; когда будет готов, мальчик все расскажет сам, ни к чему растравлять старые раны.

Ночью Кот снова свернулся в крошечный комок, будто в теле его вовсе костей не было, — в такой позе он больше напоминал не кота, а змею. Засыпал он мгновенно и дышал почти неслышно. Иногда его одолевали тревожные сны: в такие мгновения он начинал сопеть, ерзать и болезненно хмурить брови.

Наблюдая за ним, Ши Мин и сам засыпал быстрее. Наверное, присутствие живого и теплого огонька рядом делало сгустившуюся тьму не такой пугающей, а въевшееся в кости одиночество понемногу слабело. Даже кошмары на время отступили: они все еще гнездились там, в самой глубине души, но словно присмирели.

Часто ему снился один и тот же сон, оставляя после себя тягостное чувство недосказанности: пустой каменистый пляж на рассвете, пронзительные крики птиц и первые снежинки, падающие прямо на тяжелую ледяную воду. Тонкая ниточка горизонта расцветала багровым и золотым, бросала отблески на низкие тучи, но солнце никак не поднималось; только ветер завывал все громче, срывал грязную пену и швырял ее Ши Мину под ноги.

И в этот раз солнце все никак не всходило, а птицы молча кружили над волнами. Безрадостный пейзаж должен был пугать, вызывать чувство отторжения, но Ши Мин почему-то ощущал себя на своем месте и только думал о том, что скоро выпадет снег и хорошо бы первым пройти по нему и оставить свои следы вдоль берега.

Выпускал этот сон неохотно — открыв глаза, Ши Мин долго смотрел в темноту, ощущая тонкий запах водорослей и привкус соли на губах. Утихомирив взбудораженное сердце, он повернулся на бок, но Кота не увидел. Постель была пуста.

Пуст оказался и дом, и двор: выбравшись из постели и едва натянув сапоги, Ши Мин выскочил за порог, осматривая окрестности.

Кот появился спустя час, будто темный призрак; с ног до головы укутанная в черный плащ фигура вприпрыжку мчалась по дороге среди яркой травы и цветов, обгоняя первые солнечные лучи. При виде замершего на пороге растрепанного наставника мальчишка сбился с шага и подошел медленно, цепляясь нога за ногу. Выражение лица его стало таким жалостливым, какое не у каждого попрошайки увидишь.

Ши Мин поймал край плаща и втащил Кота в дом, цепко осматривая дорогу — не крадутся ли следом любопытствующие соседи или опасные чужаки.

— Я же сказал — никуда не выходить, — процедил он, глядя в безмятежные зеленые глаза.

Кот насупился.

— Я просто так и не выходил бы, — мрачно пробормотал он и всунул в руки Ши Мину мокрый шевелящийся сверток. — Я же сказал, что не буду тут жить просто так. Никто меня не видел, я до озера и обратно!

— Откуда ты вообще узнал, что тут есть озеро? — едва удерживая в руках сверток с бьющейся рыбой, слабым голосом спросил Ши Мин. С одной стороны, он мог понять нежелание ребенка быть в зависимом положении, а с другой — ну и какой толк был читать ему проповеди и убеждать быть осторожнее?

Кот фыркнул:

— Я что, на идиота похож? Кто будет строить деревню в месте, где воды нет? А там уж по запаху нашел. Просто вы вон какой худой…

Смущенно помявшись, мальчишка добавил:

— Мне все кажется, что вы вот-вот в обморок упадете. Лицо белое такое… наверняка вам тяжело нас обоих кормить, а сказать стесняетесь, я же вроде как маленький еще. Ну это ничего, я правда охочусь хорошо и готовить умею.

Глядя на воодушевленного Кота, Ши Мин с трудом проглотил вставший поперек горла ком и прошел в дом. С мешка капало — каждый шаг отмечало влажное пятнышко на потемневших от времени досках.

— Добытчик, — пробормотал он, вываливая рыбу в бочку.

В конце концов, воспитание не рабство. Предостеречь и научить он сможет, но запереть в четырех стенах и укрыть от всего мира невозможно. Укрыть невозможно никого, как бы ни желал он самому себе доказать обратное.

— Попросим найти тебе меч, — обронил Ши Мин, вытирая руки и глядя на все еще живую рыбу, плещущую хвостами в остатках воды, — научу тебя защищаться. Заодно энергию твою дурную в нужное русло направим.

Глава 7

Ло Чжоу сидел за столом, пустыми глазами глядя на девственно-чистый лист бумаги перед собой; лицо его было напряженным и бесстрастным. Даже в полном одиночестве, наедине с самим собой, он не давал бушующей внутри буре отразиться в совершенных чертах.

Минуты утекали одна за другой, словно тающий, ручьями исходящий сугроб. Толстая свеча медленно прогорала, кренясь набок, капли воска падали на стол, застывая причудливым узором.

Несколько раз Мастер тянулся к тонкой кисти, но опускал руку, так и не коснувшись ее. Длинные пальцы замирали в нерешительности, будто натыкаясь на невидимую преграду. Сдавшись, господин Ло уперся локтями в стол, закрыв ладонями лицо.

Он ощущал себя совершенно беспомощным, не имея ни сил, ни желания разбираться в себе. Каким бы извилистым ни был за эти годы жизненный путь, еще ничто не погружало мужчину в такой невыразимый хаос, что сейчас бушевал внутри него.

Глубоко вздохнув, Мастер отнял ладони от лица и отчаянным жестом сжал кисть.

«Мой дорогой друг», — вывел он первую строку и снова остановился.

«Дорогой» — это мера отделения от остальных, степень того, насколько высоко ты поднял одного человека над другими. Что толку в этом слове, если никакого сравнения не было и быть не могло?

Мой единственный друг.

«Столица в полнейшем хаосе, и тебе невероятно повезло не застать этого кровавого и отвратительного зрелища».

Столица переживала и не такое и наверняка переживет еще много разных потрясений, но это странное липкое ощущение нечистоты слишком мучительно.

«Повара разбежались, остались лишь несколько учеников. Мастерства им хватает только на то, чтобы разжечь огонь и помыть овощи перед приготовлением; еще немного — и я начну прямо с кустов объедать ягоды и незрелые яблоки».

Дворец и вправду опустел — никого не осталось; в самом сердце его свили гнездо змеи, которые кольцом охватили трон и не хотят выпускать его из своих чешуйчатых объятий. И с ними можно было бы справиться, только сейчас безопаснее будет вовсе их не замечать.

Служить, не склоняя головы. Говорить, не понижая тона, раз за разом вызывая испуг и гнев. Пока все негодующие взгляды сосредоточены на его фигуре, император вместе со своей не то наложницей, не то возлюбленной будет в безопасности. Они ведь не представляют совершенно никакой угрозы. Узники, запертые в собственных покоях во дворце, принадлежащем им по праву.

Они были важны для тебя, и я постараюсь не дать им утонуть в том шторме, который уже скоро захлестнет страну. Я остался бы равнодушен к ним, но с недавних пор все чаще смотрю на мир твоими глазами…

«Надеюсь, у тебя все хорошо. Пока я не могу найти никаких ниточек в том беспорядке, который охватил город. Император, к сожалению, более не способен ответить ни на какие вопросы — разум его покинул. Никого из тех гвардейцев, которые могли быть замешаны в покушении, мне тоже найти не удалось. Волнения изрядно проредили и гвардию, и охрану дворца».

Найти гвардейцев и вправду оказалось не так уж просто. Как выяснилось, нужно было искать на кладбище, а не среди живых.

Здесь нет никаких следов, которые приведут тебя к убийцам твоего маленького принца. Поверь мне, прошу.

«Однако принцесса жива-здорова и знает о том, что ты жив, поэтому не подставляй свою шею, второй раз она тебя не отпустит. Я сделаю все, что смогу, но сейчас тебе не стоит появляться. Дождемся, пока все успокоится».

Живи. Ты так далеко, и уже пришел в себя, и даже, говорят, уже притащил кого-то в дом — желание опекать в тебе неистребимо, и бороться с этим не стоит. Спасай очередную искалеченную жизнь, забывая понемногу все произошедшее, и когда-нибудь покой станет частью твоей истории, залечив израненную душу. Там до тебя не дотянутся ни чужие жадные руки, ни призраки прошлого.

«Я навестил могилу твоей жены и императорскую усыпальницу».

Навестил вместо тебя.

Так долго мы были как будто два лепестка на водной глади — то сходились, то снова расходились; шли годы, но мы никогда не забывали друг о друге, не понимая, что за странные путы связали нас. Даже долгая война, во время которой мы виделись редко, не заставляла меня так бояться за твою жизнь.

Надеюсь, слухи не доберутся до глухой деревни, в которой я оставил тебя. Надеюсь, ты никогда не узнаешь о том, что твой маленький принц до сих пор жив. Он причинил тебе достаточно боли — все они причинили боли куда больше, чем имели право. Я не дам тебе снова растравить едва зажившие раны. Ты едва выжил с чувством вины за гибель ученика.

Он жив, но упал на самое дно; пошел по пути мести и крови, обратился к темным знаниям, наплевав на собственную душу; без раздумий пустил под нож сотни безмолвных, ни в чем не повинных жизней.

Разве ты справишься с виной за то, что ученик твой превращается в чудовище, желающее уничтожить все, что у него оставалось? Поднять восстание, сровнять свою родину с землей, а единственного брата пеплом пустить по ветру?

Я не дам тебе снова окунуться в этот водоворот ненависти и смерти.

Долгие годы Мастер считал свою странную привязанность прихотью, она казалась игрой или соревнованием, но только сейчас он начинал понимать всю глубину этого непознаваемого чувства. С последней встречи прошло уже несколько месяцев, и теперь он остро чувствовал все разделяющее двух людей расстояние, каждую минуту, проходящую в разлуке. Эти ощущения были мучительны, но их можно пережить, только бы Ши Мин оставался в безопасности.

За все прошедшие годы Мастер так и не нашел названия этому и искать не хотел — это тоже очень страшно. Никто и никогда не имел на него влияния, никому не дозволялось управлять его сердцем и чувствами, но теперь он готов был отдать все. Ни в деньгах, ни в должниках по всему свету у него не было недостатка — если придется спрятать Ши Мина еще дальше, он это сделает, даже если расплатой будет невозможность увидеться снова.

Так много обрушилось на меня разом, будто река вышла из берегов. Что, если ты не справишься? А если кто-то прознает о том, что ты жив? Если кто-то попытается воспользоваться тобой, чтобы навредить мне?

Я хочу, чтобы ты жил. Нашел себе учеников, друзей, жену — все равно, только бы просыпался по утрам с улыбкой и больше не жалел об упущенном времени.

А я останусь здесь, потому что тогда я смогу помочь тебе больше. Смогу удержать и не дать вернуться. Если ты когда-то узнаешь о том, что я делаю, ты возненавидишь меня наверняка, но и это не имеет значения. Даже с ненавистью все еще можно счастливо жить…

Бледные пальцы сжали кисть с такой силой, что ногти побелели.

«Береги себя».

Достаточно.

Запечатав короткое послание, Мастер полюбовался на оттиск печати. В небольшом деревянном цилиндре, защищенном от влаги, вместе с письмом будто оказались все невысказанные и ненужные чувства, удар за ударом уничтожающие плотную защитную линию.

Не можешь разобраться — игнорируй, не выходит игнорировать — выброси и постарайся сделать вид, что ничего особенного не произошло.

Несмотря на внешнюю неутомимость и деятельность, Ло Чжоу ощущал собственную усталость как непрерывное давление на плечи, которое едва хватало сил выносить, не сгибаясь. Сейчас он отправит запечатанное письмо и будет жить как прежде, только груз станет чуть тяжелее, но кто заметит разницу?

Вот уж не думал беспечно рвущийся к власти господин, с детской непосредственностью и жестокостью расправляющийся с врагами, что сердце его вдруг размякнет, а некоторые люди приобретут такое значение! В юности эти изменения были бы оправданны, но на четвертом десятке казались смешными и ненужными.

Легко вздохнув, Мастер привел в порядок растрепанные волосы и прислушался: едва слышные шаги замерли у его двери, а спустя мгновение раздался тихий стук.

Охраной министр откровенно пренебрегал, справедливо полагая, что любого стражника можно перекупить, а это дополнительная угроза; да и враги его по большей части носили такие титулы, что никакими охранниками от них не отгородишься.

Кто бы ни стоял сейчас за дверью, визит его был как нельзя кстати. Ничто так не развеивает легкую хандру, как внезапные, незваные гости.

За дверью обнаружился Фэн Юань собственной персоной. Бледное лицо его было слегка запрокинуто, будто он невольно пытался не дать более высокому Ло Чжоу смотреть на него свысока, а в руках подрагивали две объемные бутыли вина.

Мастер едва заметно улыбнулся, с удивлением рассматривая Фэн Юаня. Принц выглядел растрепанным и одетым слишком просто, даже неаккуратно, — пряди из прически выпали и свисали на глаза, ослабленный ворот не скрывал выпуклые ключицы и бледную кожу груди, распахнувшись до наспех затянутого пояса.

Улыбка Мастера стала немного шире. Отступив на шаг, он склонил голову, пряча насмешку в глубине темных глаз.

— Какая приятная неожиданность, принц, — негромко проговорил он, невольно снижая тон. — Вас будто из постели прогнали.

Фэн Юань невнятно фыркнул, прижал к груди принесенное вино и решительно шагнул вперед, с грохотом захлопнув двери за своей спиной.

— Господин Мастер пыток, — вкрадчиво отозвался он, с непонятным чувством глядя на Ло Чжоу.

— Что вас привело? Неужели боитесь не справиться с вином в одиночку? Ваша принцесса знает, где вы по ночам разгуливаете?

— Разве я обязан отчитываться перед ней за каждый свой шаг? — надменно парировал принц, но в голосе его чувствовался пронзительный и фальшивый звук оборвавшейся струны.

Мастер успел уловить эту странную неуверенность, и настроение его вдруг взмыло, как пузырьки во вскипевшей воде. Можно было придумать сотни причин для такого визита, но обычно правдивы самые простые и очевидные домыслы.

Принц напуган и за спиной своей повелительницы растягивает еще одни сети, а для создания этих сетей ему что-то нужно от него, Мастера. Род Фэн отличается редкой непредсказуемостью, которую порождает не глубокий разум, а спутанные желания и попытка захватить сразу все, до чего можно дотянуться. Все они одинаково жадны в достижении цели, и эта жадность Мастеру прекрасно известна. Словно кривые зеркала, отражали они с принцем одно и то же, только стекла им достались искривленные по-разному.

Неясно, в чем была причина странного состояния Мастера — в слишком глубоком, до надрыва, не находящем выхода напряжении или чем-то ином, — но им вдруг овладела апатия. Стоило только захотеть представить себе бушующий водоворот чужих чувств, и человек превращался в послушный инструмент. Сколько этих увязших в паутине душ на самом деле пошли бы за господином Ло, если бы не его странные способности? На чем строилась бы его власть, если бы глаза не загорались болотными огнями, а огни эти не проникали так глубоко в разум человеческий, что не вытянуть никакими силами?

Ло Чжоу снова задумался о том, чего стоил бы без своих магических способностей, но не решился углубляться в размышления. Ответ, который удалось едва-едва задеть кончиками пальцев, обжег до онемения.

Быть может, тот, настоящий, Мастер не заслуживал бы ничего? Ни власти, ни уважения, ни даже внимания сплетников?

Хотел ли кто-нибудь узнать его до конца и остаться рядом по собственной воле? Каждый раз, насылая фантазии на беззащитный разум, Ло Чжоу было любопытно, но слишком страшно думать об этом.

Он всегда предпочитал вызывать страх, расположение или влюбленность самым простым и удобным ему способом, но ведь люди умеют жить и без всей этой магической чепухи? Какими-то неведомыми путями они сталкиваются между собой и становятся друзьями, врагами, семьей. Нельзя ведь создать чувство из ничего, можно только выдернуть его из глубины и заставить пробудиться… Есть ли что-то в нем самом, что-то, чего никто еще не вытаскивал на поверхность?

Бесконечная череда вопросов проносилась в голове Мастера, замершего будто статуя посреди комнаты. Глаза его были полузакрыты, а лицо отрешенно; он словно забыл о принце, а тот не сводил с него взгляда.

Мастер бывал в Сибае и по государственным вопросам, и по личным делам. Фэн Юаня до приемов допускали редко, да и не рвался он присутствовать на подобных сборищах, однако странного министра наверняка заметил сразу. Даже в Сибае, где ценили хорошие украшения и затейливые прически, Мастер выделялся на общем фоне сложным покроем своих нарядов и не менее сложной путаницей опасных дел, хвостом волочащихся за ним через море, вызывая интерес и легкую брезгливость, словно ядовитая змея. За непомерный гонор Фэн Жунхе за глаза придумывал ему нелестные прозвища, но в случае любой проблемы садился писать письмо и готовил деньги. Каковы настроения императора? Стоит ли посылать гонцов? Можно ли уменьшить налог и сбывать жемчуг повыгоднее, или лучше дождаться другого подходящего момента?

Принц не мог не понимать, что в игры вступать не стоит: любую авантюру вздорный министр с удовольствием поддержит, закружит в увлекательном танце, однако не даст узнать о себе ровным счетом ничего. С достойным противником хотелось играть в открытую, поэтому Фэн Юань пришел, даже не придумав уважительной причины для визита.

Ло Чжоу медленно поднял взгляд. В глазах его мерцали огни свечей и странный интерес, с которым дети отрывают крылья беззащитным бабочкам.

Для него столь пристальное внимание сюрпризом не стало: невозможность понять — силки, из которых не выпутаться даже самым опытным противникам.

В один длинный плывущий шаг Мастер приблизился к Фэн Юаню на расстояние прикосновения, крепко обхватил горлышко бутылки и осторожно забрал сосуд.

— Не замечал в вас особой любви к хорошему вину, — отстраненно заметил он и поставил бутылку на стол. — Решили подсластить нежданный визит?

Туда же отправилась и вторая бутылка.

— Конечно, я не посмел бы прийти сюда без важного дела. — Фэн Юань оглядел обширные покои и опустил глаза. — Я не враг вам, Мастер. Наши страны связывает давняя дружба, и я ни на мгновение не забывал об этом.

— Если слишком много врать, то можно запутаться, — доброжелательно заметил Ло Чжоу. — Что за тайны нельзя сообщить при свете дня?

Можно приказать — и лживый принц рассыплется по полу тысячами правдивых слов, только чем глубже запускаешь щупальца, тем отчаяннее сопротивляется человеческий рассудок; в юности Мастер лишился ценного человека, случайно сведя его с ума, и с тех пор старался подтолкнуть, а не сбрасывать с обрыва. Если зайти слишком далеко, то принцу это будет стоить жизни, а господину Ло совершенно не хотелось сейчас вносить разлад в едва устоявшуюся систему правления. Где-то на востоке затерялись следы Юкая, который неизвестно какими знаниями овладел, но определенно вернется с намерениями самыми недобрыми, и хорошо бы Мастеру в это время предъявить обезумевшему юноше настоящих виновников.

— Она приказала мне убить вас.

— Какая неожиданность, — меланхолично заметил министр. — Сколько времени займут ваши попытки? День был трудным, и я предпочел бы разобраться побыстрее и лечь спать.

— Я никогда не посмею…

Мастер оборвал горячечные заверения принца одним взмахом руки.

— Вам так хочется развалить весь мир и собрать заново, — задумчиво заметил он и щелкнул ногтем по горлышку бутылки, выбивая тягучий и низкий звон. — Дети, построившие песчаный город на берегу моря. Ваших знаний недостаточно, помощи отца ждать не приходится, от денег и связей остались лишь воспоминания… Единственный, кем вы пока можете воспользоваться, — я. Но и меня вы хотите убить! Так что же вы станете делать после моей смерти, принц?

Фэн Юань прерывисто вздохнул.

— Моя сестра не всегда ведет себя разумно. Она лишь пытается уничтожить всех, от кого ощущает опасность. Я стараюсь удержать ее от опрометчивых шагов. Я давно наблюдал за вами, Мастер, вы ведь были частым гостем в Сибае. Только никогда не замечали неприметного ребенка, который глаз с вас не сводил…

— Еще бы я замечал каждого, кто за мной наблюдает! — с искренним недоумением заметил господин Ло. — Много ли секретов удалось узнать во время наблюдения?

— Не слишком, — ровно отозвался Фэн Юань. Взгляд его стал спокойнее, и поза — более расслабленной, будто ему больше не хотелось скрываться за образом нервного и неуверенного в собственных словах юнца. — Однако многие старые министры при прошлом императоре бежали в Сибай, и среди них оказалось немало приближенных лиц. Вас помнят еще совсем молодым, Мастер. Только вот никому не удалось разгадать тайну вашего появления на свет.

— Тайну? — переспросил Мастер. Лицо его преисполнилось ехидства. — Мне ли объяснять вам, взрослому мужчине, откуда берутся дети? Нет в этом никакого секрета. Посоветовать пару интересных книг?

— Не ерничайте. — Фэн Юань сморщился и сжал пальцы в кулак. Они едва заметно дрожали, выдавая тревогу. — Юный босоногий бедняк, чудом добравшись до столицы, вдруг занимает место Мастера пыток… А ведь старый император даже столь хлопотные звания раздавал лишь людям полезным, родовитым. За вами же не было никого. Так почему император сделал вас самым осведомленным человеком империи? За какие заслуги? К своим детям — а если их собрать по всем углам, то хватило бы на несколько министерств — он относился безо всякого интереса. Никто из них не заполучил ничего ценного… кроме вас. Выходит, вы не были его сыном. Может, ваши корни тянутся к одной из тех стран, куда вы продавали информацию?

— Продолжайте. — Полюбовавшись собственными пальцами и массивными перстнями, Ло Чжоу протянул руку и легким движением смел бутылку со стола. Сосуд рухнул на пол и со звоном раскололся на несколько частей, плеснув волной темного, густого вина. — Не стану спрашивать, как долго вы придумывали этот бред и скольких впавших в старческое безумие беглых министров опросили. Все это не имеет значения. Но об одном я все-таки хочу спросить.

Перешагнув расползающуюся винную лужу, Мастер остановился напротив гостя и немного наклонился, с любопытством вглядываясь в его бледное лицо.

— Я спрошу только об одном, — повторил он, понизив голос до шепота. — Разгадав мои секреты, кому вы хотите их рассказать?

Фэн Юань замер. Сердце его забилось неровно, ладони похолодели.

— Кому? — почти беззвучно повторил Мастер и широко улыбнулся. — Есть ли в империи власть превыше меня, принц? Кому же хватит сил свергнуть меня?

— Неужели все ваши разговоры о законах были лишь пустыми словами? Народ не станет терпеть…

Ло Чжоу выпрямился, отводя взгляд, и фыркнул.

— Народ… — лениво процедил он. — Идите и покричите с дворцовой стены, насколько я коварен и ужасен. Об этом не слышали разве что младенцы да глухие. Только кто же станет вас слушать? Остатки древних родов с радостью поквитались бы со мной, но только не ценой вашей победы. Никто не станет свергать меня, принц. В сравнении с вами я зло привычное и уже неотличимое от добра. Можете записать все свои домыслы и сжечь их или перед сном читать своей сестре, заодно пару вечеров скоротаете.

— Никто не может быть неуязвим, Мастер. Даже у вас есть слабости, и я знаю, где их искать. Но не хочу воевать с вами.

— А вам не занимать отваги, принц, — ласково заметил Ло Чжоу. — Не боитесь, что я сверну вам шею? Или, что куда вероятнее, шею вам свернет ваша недалекая возлюбленная?

Вино пахло оглушительно и сладко: цветами, темными ягодами, лопнувшими в крепко сжатой ладони и выпустившими липкий сок, сладкими снами и летней предзакатной нежностью. От одного запаха пропадало всякое желание говорить вслух, а в голове скапливался дурной липкий туман.

— Власть наследницы сильна, и не всегда я могу поступать так, как считаю нужным. — Фэн Юань покачал головой и скованно улыбнулся. — Однако из-за наших близких отношений она никогда не приказывает мне… Почти никогда. Это дает возможность вовремя остановить самые глупые ее задумки. Она не станет вредить близким.

— Ваша любовь слишком сложна. Любовь охранника к заключенному. Цепного пса к хозяину, — в голосе Мастера не было ни следа иронии, но принц дернулся, словно в лицо ему швырнули грязную тряпку. — Видимо, разум ваш не слишком крепок. Вы не хотите угрожать, но угрожаете, чего-то хотите от меня, но не решаетесь спрашивать. И что за зелье вы добавили в вино?

— Зелье? — Фэн Юань приподнял брови и покосился на багровую лужу. — Разве я посмел бы?

— Ах да, в наших погребах все вино с зельями и снотворными травами, — блекло улыбнулся господин Ло и сбросил со стола вторую бутылку. Она раскололась надвое, а запах в покоях стал столь густым, что на основании языка осела горечь. — Пользуйтесь моим расположением духа, принц. Вы наговорили на пару смертей, но я слишком устал. Если успеете исчезнуть до того, как я закончу…

Голос его потяжелел. Каждое слово отзывалось в голове Фэн Юаня звенящим ударом, разваливая на части остатки мыслей. Уже не пытаясь вспомнить, зачем пришел и какие цели преследовал, принц метнулся к двери и выбежал в коридор.

Мастер устало сгорбился и с силой потер нос. Тонкие ноздри подрагивали, от дурманящего сбора кружилась голова.

— Безумец, — пробормотал он и с тоской покосился на крепко запертые окна. — Иные сумасшедшие гуляют по краю пропасти с веревкой в руках, вы же бросаете веревку и кидаетесь вниз головой. Я не стану предостерегать вас, но обязательно спущусь полюбоваться на ваши останки.

Глава 8

Осень накрыла империю бледнеющим голубым небом, днем обрушивая жгучие солнечные лучи, а ночами принося долгожданную прохладу.

Приближалось время сбора урожая. Первый послевоенный год, на который было так много надежд, обещал спокойную и сытую зиму. В этой долгой войне пострадали и завоеванные страны, и сами покорители. Теперь настало время покоя и восстановления — разбитые противники не скоро найдут смелость в душе и золото в карманах для новой попытки отвоевать свои земли, а дворец больше занят интригами, чем изменением законов или новыми налогами.

Так казалось всем. Так казалось.

В самый тихий час, когда звезды начали гаснуть одна за другой, темная волна покатилась сразу со всех сторон и сошлась у стен столицы. Поля превратились в мешанину грязи и корней, а пастбища — в выжженную степь. Огонь распространялся стремительно, и воины в его отблесках казались выбравшимися из нижнего мира демонами, несущими только смерть и разорение. В одном войске смешались и полуголые, покрытые пугающими узорами хаттарцы, чьи лица были скрыты костяными масками, и темнокожие данийцы, не признающие металла, — в руках их танцевали длинные, гибкие хлысты, и даже пустынники Локана мелькали в этой пестрой толпе.

Однако ни хаттарцы, ни данийцы, ни локанцы не пугали жителей — молчаливое войско наступало методично, шаг за шагом уничтожая все запасы продовольствия, но не отбирая жизней. Дикари подчинялись приказам, потому что никакая общая цель не смогла бы свести воедино столько давних врагов и заставить их бок о бок губить вызревающие посевы вместо кровавой резни.

Настоящий ужас пришел позже. Его принесли на своих плечах бледные и изящные жители предгорий, в их темно-серых глазах с неподвижными зрачками таились только жестокость и равнодушие к смерти. Они никогда не проиграли бы, не будь империя так велика, и теперь получили возможность отомстить. Никакая мораль или сострадание не задерживались в их сердцах. Град стрел обрушился на тех крестьян, которые не успели уехать с первыми признаками беды. Лучникам было все равно, ребенок перед ними или взрослый, для них не существовало ни богов, ни посмертия. Ответ они держали только перед собой.

Остатки войск вместе с сибайцами хлынули к окраинам, стремясь остановить новое вторжение. Дикари не соблюдали строй, не придерживались тактики и походили на тучу прожорливых насекомых. Проникая на территорию империи, они уничтожали все на своем пути, рассеиваясь по деревням и лесам и охватывая всю территорию широким кольцом пожарищ.

Жители потянулись к центру, стремясь укрыться в столице. Собрав остатки скарба, они длинными вереницами заполонили дороги, и спешащим к месту беспорядков имперским войскам приходилось обходить их стороной.

Древняя, отчаянно скрипящая телега тащилась по дороге, то и дело цепляя бортами другие повозки. Тюки и узлы удерживались на ней только чудом; старый мерин едва перебирал ногами, двигаясь вдвое медленнее необходимого. Седой и глухой на одно ухо, но еще бодрый дед подгонял коня, то и дело выкрикивая ругательства; казалось, он просто не может сдержать переполняющее его возмущение. Доставалось и дикарям, не знающим ценности праведного труда, и дворцовым лоботрясам, допускающим такое непотребство, и двум бедно одетым юношам, лежащим на телеге. Разве можно в такое время здоровым, молодым мужчинам от беды бежать? Им бы собраться да дать отпор…

Дед разочарованно присвистнул и оглянулся, надеясь, что спутники его свалились-таки с тюков и дальше не будут раздражать его своим присутствием.

Перехватив взгляд возницы, один из юношей широко улыбнулся. Родом он был с юга Лойцзы, и узкое жилистое тело носило отметки многочисленных ран; впрочем, в глазах деда он был просто дочерна загорелым деревенским парнем.

Второй юноша лежал на спине, подложив руки под голову, и молча смотрел на проплывающие над ними легкие облака. Кожа его, и без того загорелая, приобрела оттенок обожженной глины, а кончики стянутых в высокий хвост волос и ресницы выгорели, сменив цвет с темного на блекло-рыжий.

На дне телеги ждали своего часа замотанные в ветошь длинный меч, несколько арбалетов и набор кинжалов.

Южанин, носящий имя Чен Е, после вестей о гибели своего командующего прибыл в столицу. Не то чтобы он слишком уж переживал о его смерти, скорее хотел удостовериться и подыскать другую работу, однако после церемонии прощания внезапно впал в глубокую задумчивость.

Смерть не щадит никого: ни молодого, ни старого, ни бедного, ни богатого. Ей нет дела до заслуг твоих и желаний, так есть ли смысл гнаться за нею следом, настойчиво умоляя обратить внимание? Опутанный собственными тяжелыми мыслями, Чен Е покинул столицу и вернулся в родной городок, надеясь там найти успокоение, однако не вынес и недели.

Сбежав обратно в столицу, он решил осесть там. Слова с делами у него не расходились, и месяц спустя он обзавелся женой и работой на большом постоялом дворе. Мирная жизнь обвивалась петлей вокруг горла, и стал бы Чен Е очередным полунищим пропойцей, если бы кто-то не начал разыскивать его.

Воину и в голову бы не пришло, что это дело рук воскресшего командующего, которому Чен Е когда-то принес клятву верности. Никаких сомнений у него не было — только и задержался, чтобы собрать вещи и захватить меч. Дикая степная собака недолго продержится на цепи.

Однако сейчас южанин предпочел бы оказаться на границе, в толпе пугающих дикарей, нежели в одной телеге с Юкаем. Чен Е был человеком, не теряющим присутствия духа и чувства юмора в самых сложных ситуациях, однако даже ему поездка в столицу вдвоем казалась полнейшей чушью.

Зачем возвращаться вот так, втихую? Не проще ли возглавить войска и вернуться в отчий дом с громом и молниями, а не мышью проскочить из-за угла?

Два воина не смогут ничего изменить, только пробраться исподтишка и убить кого-нибудь, но никак не отбить целый дворец.

— Найди его, — шептала Фэн Жулань, едва размыкая губы. Лицо ее посерело. — Найди. У нас больше нет никакой защиты, кроме него.

Фэн Юань крепко встряхнул сестру за плечи. Голова ее беспомощно мотнулась из стороны в сторону.

— Успокойся и приди в себя, — негромко посоветовал он, украдкой посматривая по сторонам.

День начался с драматичного появления господина Ло. Ворвавшись поутру в общий зал, свежий, как утренняя роза, Мастер в развевающихся розовых шелках окинул собравшихся министров и владетельную семью Фэн ехидным взглядом и возвестил:

— Вот и первая проверка нынешней императрицы.

Мимоходом поклонившись ошарашенной Фэн Жулань, Мастер выпрямился, сложил руки перед собой и обронил одно короткое слово:

— Война.

Фэн Жулань закрыла глаза. Ей не нужно было спрашивать, кто виноват в происходящем и чьим приказам сейчас подчиняются вторженцы. Самые пугающие страхи ее обрели плоть.

Врагов нельзя оставлять в живых.

Фэн Юань спешно удалился, готовый разыскивать своими запретными методами пропавшего Ши Мина. Фэн Чань, не имеющая опыта управления армией, все-таки обладала воинским духом и успела снискать уважение солдат, поэтому споро разбиралась с картами, надеясь организовать достойный отпор.

Принцесса обмякла в кресле, пустыми глазами глядя на окружающую ее суету. Обезумевший император не представляет угрозы, его рыжая маленькая прилипала ничего не знает, а вот Мастера Фэн Юань до сих пор не убил. Колебался, искал оправдания, сочинял какие-то непонятные причины, просил не торопиться, сетовал на то, что не может подобраться ближе, и продолжал тянуть время.

Похоже, это дело ей придется закончить самой. Мастер — самая непредсказуемая фигура на поле, которая может уничтожить их всех, стоит ему открыть рот, а они просто продолжают плясать под его дудку и соглашаться на любые условия.

Окинув взглядом двух стражников, замерших по обеим сторонам ее кресла, принцесса жестом попросила одного из них приблизиться. Протянув руку, она вытащила короткий меч из ножен на поясе воина, поднялась и молча прошла к выходу, удерживая тяжелое оружие двумя руками.

Однако Мастер как сквозь землю провалился. Фэн Жулань бесцельно бродила по закоулкам чужого дворца, так и не ставшего ни капли роднее, и тонкие запястья ломило от веса меча; глаза жгло, будто коридоры наполнял дым.

Господин Ло тем временем вошел в императорские покои. Напряженная, как тетива лука, рыжеволосая наложница вскинулась навстречу распахнувшимся дверям и только при виде знакомой фигуры тихо выдохнула, опускаясь на место.

В руках она сжимала кинжал.

— Вам нужно уйти прямо сейчас, — без приветствия объявил Мастер, в два шага пересек комнату и с любопытством посмотрел на бледное лицо Ду Цзыяна.

Император, лишенный своей империи, полулежал на груде подушек, одетый в простое домашнее платье. Волосы его были убраны в высокий тугой пучок, из которого не выбивалось ни единой пряди. Неизменное на протяжении многих месяцев выражение рассеянного равнодушия при виде Ло Чжоу исчезло. С трудом повернув голову, Ду Цзыян бледно улыбнулся своему министру.

— Как вы себя чувствуете сегодня? — осведомился Мастер и без капли смущения устроился на краю постели.

— Куда лучше, — едва слышно отозвался Ду Цзыян, не переставая улыбаться. — Многое вспомнил, хотя и не рад этому. Вас… уж точно помню.

— Кто нападет на этот раз? Что происходит? — напряженно спросила Ду Цзылу. Она была готова к побегу с того самого времени, когда вернувшийся Мастер велел не расслабляться ни на мгновение. Ей было страшно, но внутри птицей билось предчувствие освобождения.

Наконец они оба вырвутся на свободу из этих стен и уедут далеко-далеко, уходя от магических пут Фэн Жулань! Каждую ночь, сжимая в руке кинжал, Ду Цзылу молилась всем богам разом, чтобы вздорной наследнице Сибая не пришло в голову закрепить брак совместной ночью с императором — иначе наложница безо всяких сомнений и лишних мыслей пришпилила бы соперницу к постели десятком ножей, как бабочку, и ни мгновения не пожалела бы о своем решении.

Мастер помедлил, глядя на императора. Ощутив пристальный взгляд, Ду Цзыян поднял голову. В его посветлевших янтарных глазах застыл немой вопрос.

— Даже не знаю, обрадует ли вас мой ответ или, наоборот, огорчит, — медленно проговорил Ло Чжоу. Он никак не мог разобраться, стоит ли говорить правду и не сведут ли в могилу едва пришедшего в себя императора подобные новости, окончательно уничтожив его хрупкий рассудок.

Ду Цзыян первым отвел глаза. Опустил голову, глядя на собственные руки, помолчал немного и глухо проговорил:

— Он жив, верно? Вы ведь это боитесь мне сказать?

В голосе его было столько тоски и отчаяния, что наложница, не выдержав, закрыла рот ладонью. В глазах ее стояли слезы. Мастер в удивлении приподнял брови.

— Нечего бояться, у меня ничего не осталось, только воспоминания и мечты, — продолжил Ду Цзыян, и впервые в его голосе появилась хотя бы тень жизни. — Только одно вы можете скрывать от меня… Почему вы молчите? Большей боли мне уже не испытать. Или боитесь убить меня надеждой? Я видел его, видел мертвым, но я так давно обезумел, что уже разучился верить своим глазам, а сердце никак не хочет смириться. Он жив?

— Жив, — мягко подтвердил Мастер.

Ду Цзыян молча закрыл глаза ладонью. Из-под исхудавших пальцев по лицу протянулись две влажные дорожки.

— Он ненавидит меня? Впрочем… это неважно, — прошептал он. Губы дрогнули в болезненной улыбке. — Неважно. Пусть ненавидит, только бы был жив.

— Не стоило мне помогать вам, — устало заметил господин Ло и покачал головой. — Для любого императора братья — враги и первая жертва. Растить того, кто сможет отобрать престол…

— Мой отец не стыдился уничтожать всех, до кого смог дотянуться. — Ду Цзыян поспешно утер лицо и глубоко вздохнул. — Однако врагов у него становилось все больше и больше.

Еще до заката император и Ду Цзылу покинули столицу вместе с безмолвным стражем-сибайцем, охранявшим покои.

Мастер помог тройке беглецов устроиться в крытой повозке и какое-то время смотрел вслед, после чего насмешливо покосился на окна Фэн Юаня. Принц сквозь стекло наблюдал за отъезжающим императором, но не пытался его остановить.

— А мне еще не время бежать, — пробормотал Ло Чжоу, рассеянно помахал веером в сторону окон и вернулся во дворец.

Коридоры были пусты; только у двери собственных покоев Мастер заметил съежившуюся фигурку. Принцесса сидела на полу, опустив голову к коленям и обнимая себя за плечи. Длинную юбку украшало пятно и сероватый клок паутины, черные пряди выпали из прически и скрывали лицо.

Маленькая и незначительная, она казалась еще жальче на фоне массивных колонн и высоких потолков — будто маленький ребенок, потерявший всякую надежду.

При звуке шагов Фэн Жулань подняла голову. Яркие глаза ее потускнели, припорошенные пылью усталости, но в самой глубине тлел неугасимый огонь.

Мастер остановился в нескольких шагах, глядя на незваную гостью; в нем принцесса никакой жалости не пробуждала, и даже помочь ей подняться с пола ему в голову не пришло.

— Пришли плакать или подливать мне яд? — равнодушно спросил он. Фэн Жулань оперлась левой рукой о стену и поднялась медленно, будто старуха.

— Убивать меня уже поздно, — продолжил Ло Чжоу. — Поблагодарите своего чересчур увлекающегося брата.

— Еще не поздно, — пробормотала принцесса и облизала пересохшие губы. — Пока он доберется сюда…

Мастер фыркнул и широко улыбнулся. Шагнув ближе, он приобнял принцессу за талию, выдергивая из ее ладони скрытый за юбками меч. Благодушное выражение лица сползло, обернувшись брезгливой гримасой.

— Принцесса, — вкрадчиво проговорил он в маленькое розовое ушко, разжав пальцы и позволив мечу с грохотом упасть на пол, — он уже здесь.

Монахи столпились на берегу, глядя на медленно поднимающееся солнце. Нежно-золотые лучи его путались в клубах дыма, а запах гари ветер донес до острова еще ночью. Настоятель прижал ладонь к груди, ощущая суматошное биение собственного сердца.

— Неужели опять началось? — хрипло проговорил он, но шепот волн заглушил тихие слова.

Больше у них нет никакой защиты, и, если столица снова горит, им придется только закрыть ворота в попытке сохранить оставшиеся в храме знания и ждать своего конца.

Один из братьев заметил крошечную фигурку на побережье. Человек, укутанный в теплый плащ, деловито сталкивал лодку в воду. Войдя по колено в волны, он запрыгнул на борт и оттолкнулся веслом.

— Кто это? — вглядываясь в удаляющуюся точку, ошеломленно спросил у настоятеля брат. Старый монах только нахмурился. Пробормотав что-то нелестное, он развернулся и пошел обратно под защиту стен, ежась от влажного ветра; спина его гнулась все сильнее, будто старость обрушилась на него внезапно и всем свои весом давила к земле.

Восьмой брат давно оставил позади свое прошлое, однако прошлое не желало отпускать бывшего командующего. Скрыв бритый затылок под капюшоном, лишенный языка монах греб широко, размашисто; правил он прямо на исходящую дымными языками столицу.

Жизнь его давно была бесполезна, а теперь и вовсе обернулась во вред. Если уж своими руками помог он рождению чудовища, то ему и пытаться все исправить.

Лодка таяла вдалеке, покачиваясь на волнах среди ярких бликов; тяжелые каменные ворота сошлись, отрезая обитель знаний от всего мира.

Глава 9

Массивные плиты под ногами слабо подрагивали. Ступая на них, Юкай не ощущал плотности камня — дорога казалась неверной и непрочной, как проложенная по болоту тропинка.

В детстве он почти не показывался людям на глаза, оберегаемый от многочисленных врагов. Дворец остался в его памяти запутанным враждебным лабиринтом из стен и душных занавесок, заполненным спертым запахом благовоний, негромкими голосами и всеобщим равнодушием.

Приняв свое будущее, связанное со служением империи, Юкай снова покинул столицу. Сейчас же город, раскинувшийся под его ногами, оказался совершенно чужим. Как можно служить чему-то, что осталось только неясным образом, не обретя ни ценности, ни плоти? Столица — сердце страны, но это сердце давно не бьется.

Все мертво. Мертв камень стен, он никогда и не был живым, лишь согревался от человеческого тепла. Мертвы запущенные сады и опустевшие дороги. Мягкий камень пружинил под ногами, подталкивая вперед, и запах крови забивал ноздри. Он въелся в подкорку, этот запах, пробрался под самую изнанку кожи и навсегда поселился внутри…

На своем пути Юкай не увидел ни одной живой души.

Люди с самой границы бежали сюда вместе с пожитками и домашней скотиной, неужели все попрятались? Юкай остановился, с недоумением осматривая пустую улицу. Сероватые стены в прозрачных сумерках казались совсем светлыми, а темные подтеки и брызги смотрелись на них неуместным узором. Мертвая тишина окутывала дома, но в отдалении можно было расслышать блеяние и отчаянный собачий лай.

С громким треском мощеная дорога под ногами дрогнула, и Юкай взмахнул рукой, едва не потеряв равновесие. Темный меч, на который он небрежно оперся во время своей остановки, раздробил камни, украсив их паутиной глубоких разломов и трещин. Со все возрастающим недоумением Юкай посмотрел на меч, который вовсе не заметил в руке и тяжести которого не ощутил; блестящее когда-то лезвие покрылось плотной пленкой подсыхающей крови.

— Господин, время не ждет, — вкрадчивый шепот острой льдинкой коснулся его уха. — Дворец совсем близко.

Оторвавшись от созерцания меча, Юкай поднял голову. Дворец выглядел незыблемым и способным пережить еще десятки потрясений. В узких окнах дрожали огни и метались тени.

Не время предаваться воспоминаниям и думать о том, чего не случилось, но одна мысль преследовала Юкая неотступно. Разве он многого хотел? Разве мечты его не были самыми простыми и бесхитростными?

Когда-то он думал о славе и яркой судьбе, но со временем все эти детские фантазии уступили место другим желаниям. Он готов был отдать себя службе на благо родной земли, не жалуясь и не жалея себя. В награду он попросил бы только одного. Разве желать тепла — преступление? Ему не нужен был трон, не нужны были власть или деньги. Ему хватило бы просто надежды на то, что вокруг останутся те самые дорогие сердцу люди, которых он признал своими. Разве такая мечта несбыточна?

Это такая малость…

Сколько людей получили возможность быть рядом с любимыми, ничего не отдав за это, не сумев понять, насколько они счастливы и благословлены?

Даже во сне не получалось укрыться. Юкаю иногда хотелось увидеть мать — вспомнить, какой она была, вытащить глубоко спрятанные образы: прикосновения ее рук, улыбки и смех.

О Ши Мине он старался не думать вовсе. Только не там, на границе между сном и явью, когда источенный болью разум готов был поверить в любую ложь, лишь бы стихло, успокоилось раздирающее изнутри чувство вины.

Серая топь тянула на дно, притворяясь камнем; равнодушная пустота окружала, прячась за стенами обезлюдевшего города.

Сотня сибайцев перекрыла все коридоры, сходящиеся к главному залу. Перед недвижными воинами плотно, плечом к плечу, стояли слуги. Глаза у них были пусты, как у снулых рыб, — в случае нападения толпа, состоящая из стариков, девушек и подростков, не смогла бы оказать никакого сопротивления. Лишенный воли живой щит послужил бы только небольшим препятствием, до последнего пытаясь защитить свою госпожу.

Трое отпрысков рода Фэн вместе с личной охраной заперлись в ожидании не то неизбежного конца, не то возможности переломить ситуацию.

— Мы еще можем успеть, — негромко заметил Фэн Юань, — скрыться в городе и попробовать вернуться на острова.

— Я не буду убегать, — ровно отозвалась принцесса. Глаза ее были почти безжизненны, только на самом дне едва теплился отблеск страха. — Он не остановится, все равно не остановится. Нет разницы, сбежим мы или нет. Я не хочу всю жизнь оглядываться.

Ло Чжоу со скучающим видом оперся о колонну и разглядывал собственные ногти. Одет он был невзрачно и никакого внимания не обращал ни на принцессу, ни на ее брата.

Ему тоже полагалось стоять в живом щите, подчиняясь приказу и готовясь жизнь отдать за чужеземцев, да только нежные спутанные мелодии Фэн Жулань стекали по лисьей шкуре как вода; Мастер же только щурил глаза и сочувственно улыбался.

Дворец оказался тонущей лодкой, в пробоины которой хлестала вода, а возможность спастись становилась все более призрачной.

— Если решила, то стой до конца. — Фэн Юань позволил себе улыбку. Выглядел он таким уставшим, будто едва держался на ногах. — Ши Мина я уже нашел, он в наших руках, но он последняя надежда.

— Надежда… — эхом отозвалась принцесса и до крови закусила губу. Взгляд ее метнулся к недвижимой фигуре Мастера пыток, обжег заново вспыхнувшей яростью. Перехватив этот преисполненный чувств взгляд, Ло Чжоу равнодушно отвернулся.

— Все еще надеешься его убить? — усмехнулся Фэн Юань. Он выглядел спокойным, но излишняя бледность и потемневшие веки придавали его облику болезненность. — Нет необходимости.

— Недавно ты поддержал меня, а теперь куда необходимость пропала? Больше ты не видишь в нем врага? — Ярость, охватившая Фэн Жулань при виде Мастера, только росла; она сцепила зубы, не желая показывать больше ни малейшей слабости.

Можно позволить себе выглядеть жалкой, когда за твоей спиной стоит род, или надежный мужчина, или могущественная сила, которая никогда не иссякнет; те же, кто остается один на один с вражебным миром, права не имеют показывать свою уязвимость.

— У него репутация, которая сыграет нам на руку. Кто же ему поверит? — пожал плечами принц, поудобнее устраиваясь в кресле. — Вряд ли младший Ду прислушается к словам министра. Мастер Ло увяз по самые уши в таких грязных делах, о которых вслух говорить не осмелится. Он все еще остается предателем, принимавшим деньги из наших рук. Не о чем беспокоиться. Он будет молчать. Лучше беспокоиться о Юкае, разве нет? Сколько с ним воинов?

Фэн Жулань закрыла глаза.

Пальцы ее были изранены в кровь. Цитра, сердцем которой стал дух ее маленького брата, была, как ребенок, непокорна и капризна. Она каждый раз требовала платы, и чем больше людей должны были пасть жертвой ее чар, тем больше повреждений наносили струны. Держать в подчинении сотню ничего не подозревающих слуг оказалось делом сложным, но выбора не было — страх лишал ее воли и требовал собрать хоть какую-то зримую защиту. Только вот силу чужого инструмента в прямом бою цитре не переломить…

Умение своего орудия Фэн Жулань сравнивала с редким ядом или дурманящими свечами, которые в Сибай попадали только случайно, украденные у северных торговцев: эта сила не оборачивалась могучим клинком или крепким щитом. Она медленно порабощала разум и дух, но в медлительности, коварстве и изворотливости таилась главная слабость.

Как долго удастся играть, если в грудь вонзится меч?

Едва слышная мелодия ползла по замку, будто змея. Она замирала и внезапно обрывалась, чтобы снова ударить по стенам звонкой нотой; выбиралась сквозь окна и двери, расходилась по городу, и перед глазами принцессы вставали обезлюдевшие улицы и жители, прячущиеся по подвалам.

Люди обезумели от ужаса, и многие погибали только от одного вида нового бедствия.

Высокий человек в черном неспешно брел по городу, будто вестник смерти, темный бог; за его спиной по улицам полз серебристый, мерцающий звездным светом туман. В этом тумане теснились полупрозрачные тени, непрочные подобия человеческих фигур с горящими во тьме глазами. При взгляде на них каждый волосок на теле приподнимался, а крик застывал в горле. Мертвая армия плыла по городу, и спасения от нее не было — если простых людей потусторонняя кара могла обойти стороной, то их, захватчиков, она из своих ледяных объятий не отпустит.

От этого зрелища Фэн Жулань едва не выронила из рук свое оружие. Холодный пот градом покатился по спине.

С ужасающим мечом ее цитре не стоило и тягаться. На потемневшем лезвии было столько застарелой боли и смерти, а сам меч истекал такой жаждой разрушения, что маленький обитатель цитры испуганно съежился, заранее отказываясь вступать в бой. Нити его силы, направляемой Фэн Жулань, не смели даже приблизиться к темной фигуре. Меч поглощал каждую жизнь, которую прервал; каждый погибший от рук Юкая становился частью бессмертного воинства.

Фэн Жулань подозревала, что день этот придет и Юкай явится спросить за то, что она совершила, но никто не мог предположить, какой безумной мощью успел овладеть младший Дракон. Откуда он раздобыл знания о создании орудий, каким чудом за короткое время закончил изготовление и где взял столько силы?! Количество жертв, поднесенных мечу, было огромно. Часть местных солдат все еще оставалась на службе, и послания со всех концов империи стекались во дворец. Массовое убийство не могло пройти незамеченным, однако никто ни о чем не донес. Неужели для жителей Лойцзы пропажа стольких людей вовсе не была значимой?

Оставалось только попытаться перехитрить и переиграть эту мощь, направляя в своих целях. Если же и это не удастся, придется использовать последний шанс.

— У нас есть еще и император, — Фэн Юань, не дождавшись ответа, попытался приободрить принцессу. Обхватив ее ладонь, он с огорчением коснулся окровавленных пальцев. — Он бежал, но я точно знаю куда. В случае поражения мы можем отправить этого бешеного Дракона на поиски наставника или брата. Он не причинит нам вреда, пока их жизни в наших руках. Императора он захочет убить лично, а вот Ши Мина опасности подвергать не станет.

Смех застрял у принцессы в горле. Бесконечная река призраков, мерно плывущая по городу, до сих пор стояла перед ее глазами.

— В случае поражения? — хрипло переспросила она. — Мы уже проиграли. Остается только выторговывать наши жизни. Как ты мог дать императору сбежать, почему не остановил? Забирай сестру и уводи ее, вы еще можете спастись. Нет нужды умирать всем вместе.

— Пока мы живы, все еще можно исправить, — шепнул принц. — Мы останемся здесь.

Мастер при виде столь трогательной картины скривил губы, но не произнес ни слова. Темная сила, просачивающаяся в город, ощущалась им как толща ледяной воды над головой.

Двери распахнулись. Вырванный вместе с куском дерева массивный замок покатился по полу, и эхо растянуло лязг в бесконечную мелодию.

Не было за дверью ни криков, ни звона оружия, ни даже тихого стона. Все защитники исчезли, не нарушая торжественной тишины.

Стоящий за дверью человек спокойно оглядел собравшихся в зале, перевел взгляд на Фэн Жулань и невыразительно спросил:

— Где мой брат?

Принцесса сглотнула. Во рту у нее внезапно пересохло.

Юкай терпеливо ожидал ответа, дружелюбно улыбаясь; острие меча опустилось в пол. Словно от чудовищного давления, оно все глубже вонзалось в узорчатые плитки, заставляя расходиться паутину трещин.

— Он… сбежал, — холодно отозвалась Фэн Жулань и вздернула подбородок. — Его здесь нет.

— Сбежал… — задумчиво повторил Юкай. Улыбка его все ширилась, не затрагивая льда янтарных глаз. Он рассмеялся, сначала тихо, потом все громче и громче; смех этот заставил скрывающегося в тени колонн Мастера Ло едва заметно вздрогнуть.

Смех капельками слез собрался в уголках глаз; вытирая влажные веки ладонью, Юкай повторил:

— Сбежал. А почему не сбежали вы?

В чертах его не было прежней замкнутости, лицо было подвижным, а его выражение могло и вовсе показаться ласковым, внимательным: так смотрел Ду Цзыян до своей болезни. Это несвойственное младшему Дракону дружелюбие знающих его людей пугало куда сильнее ярости или мрачной нелюдимости.

Выдернув меч, Юкай шагнул вперед. По залу пополз могильный холод.

Плюнув на всякое благоразумие, Фэн Чань вышла вперед. Тело ее облегал потертый кожаный доспех, укрепленный костяными пластинами. В руке девушка сжимала короткий широкий меч. За ней плотным клином выстроилась личная охрана Фэн Жулань — десяток лучших воинов.

— Чего ты хочешь? — прямо спросила Фэн Чань, не сводя горящих глаз с Юкая. — Если ты ищешь мести, то твоего врага здесь нет.

— А разве вы не враги? — мягко спросил тот.

Стоящий за его спиной никем не замеченный молодой воин, загорелый и жилистый, с интересом наблюдал за гордой воительницей.

Фэн Юань поднялся и медленно направился к Юкаю, обходя обнаживших оружие воинов.

— Нет необходимости воевать. — Принц примирительно поднял руки, выставив их ладонями вперед. — В ваших глазах мы не более чем паразиты, однако выслушайте меня. Моя младшая сестра хоть и бывает резка, но все-таки воспитана как подобает будущей супруге. Она давно влюблена в вашего брата и не могла пойти против его просьб и приказов… Разве ее можно наказывать за послушание? Она была слепа, но после болезни императора не бросила империю на произвол судьбы. Мы все приложили усилия, чтобы удержать трон и не допустить беспорядков, и это дорого стоило и нам, и Сибаю. Разве в ваших глазах мы заслуживаем смерти? Никто из нас не собирается чинить вам препятствий.

— Приказов, значит? — Юкай наконец отвел глаза от неподвижной Фэн Жулань и посмотрел на стоящего перед ним принца. — Так много жертв с вашей стороны, и все они лишены корысти, верно?

— Никто не лишен корысти, — развел руками Фэн Юань. — Однако без нашей помощи столицу уже стерли бы с лица земли…

— Невелика потеря, — равнодушно отозвался Юкай. — Ваша самоотверженная служба не имеет для меня никакого значения.

Взгляд его сосредоточился на хрупкой цитре, которую Фэн Жулань с опозданием попыталась прикрыть собственным телом.

— Было бы странно знать о провалах в памяти моего брата и не обратить внимания на эту вещь. — Юкай сделал несколько шагов, и воины, преграждающие ему дорогу, угрожающе качнулись вперед. — Всю дорогу она зудела у меня над ухом, как назойливый комар. Значит, нападение — дело рук моего брата, а вы просто безмолвный исполнитель?

В голосе его звучала насмешка. Фэн Юань осторожно отступил, скрываясь за спинами воинов. Фэн Чань оскалилась. Остатки ее терпения лопнули, и девушка резким движением подняла меч, направив его прямо в грудь Юкаю.

— Хочешь забрать трон — забирай, — низким голосом проговорила она. Темные глаза метали искры. — Но не смей угрожать моей семье!

В глазах Юкая мелькнул интерес. Он с любопытством осмотрел меч, удерживаемый твердой девичьей рукой.

— Трон я, разумеется, заберу. Только и вас отсюда не выпущу.

Глава 10

Не успел Юкай договорить, как широкий меч с сияющим лезвием обрушился на него в стремительном ударе. Фэн Чань целила в шею, и движения ее были так быстры, что оружие смазалось, превращаясь в смертоносный веер. Воины, стоявшие за спиной девушки, одновременно окружили Юкая.

Клинки взмыли в воздух, слаженной волной обрушиваясь на младшего Дракона.

Мерцающая, едва заметная глазу серебристая дымка вокруг тела Юкая моментально сгустилась, и смертоносные лезвия на мгновение застыли в воздухе, чтобы секундой позже разлететься во все стороны. Незримая преграда оттолкнула их в сторону, как опавшие листья, так резко и непоследовательно, что некоторые воины повалились на пол; многих ранило своим же оружием.

Прошло всего несколько секунд, а в зале воцарился полный хаос: окруженный призрачным щитом Юкай равнодушно наблюдал за воинами, Фэн Чань, словно обезумев, снова и снова кидалась на него; в воздухе повис запах крови. Стоны раненых смешались с глухими ударами.

— Прекратите! — пронзительно закричала Фэн Жулань. Лицо ее побледнело.

Темный меч взвился, надвое разрубая оружие Фэн Чань; рукоять с частью лезвия покатилась по полу, обломки разлетелись по залу, звонко врезаясь в колонны и стены.

Мастер Ло высунул из-за колонны точеный нос и поежился.

Что за глупые дети? Даже между собой сестры и брат никак не могли договориться, чтобы выстроить общую защиту. Как можно пытаться обхитрить посторонних, если ближайший соратник то и дело подставляет тебе подножку?

Фэн Чань пылала, как древний воин, впавший в священную божественную ярость. Казалось, она и голыми руками сейчас способна была разорвать врага.

— Дерись честно! — яростно прорычала она, надвигаясь на Юкая.

За время боя младший Дракон всего раз поднял свое оружие, разрубив меч; сейчас темное лезвие и вовсе смотрело в пол, не выражая ни малейшего намерения нападать. Услышав слова Фэн Чань, Юкай приподнял бровь, разглядывая ее искаженное яростью лицо. Он выглядел скорее уставшим и надменным, чем воинственным, будто все происходящее ни капли его не интересовало.

Потемневшее острие взлетело и уперлось прямо под подбородок окаменевшей Фэн Чань. Перепуганная Фэн Жулань, не зная, как помочь сестре, в отчаянии ударила по струнам.

Нежная мелодия успокоения поплыла по залу, заставляя людей замирать, а сердца их смягчаться. Яркие капли катились по пальцам принцессы, губы ее кривились от боли.

Словно потерянные крошечные щенки, дети рода Фэн отважно кидались на защиту друг друга, но тщетно: мир вокруг был слишком большим и настолько отличался от жизни на островах, что каждая вырытая для других яма становилась ловушкой для них самих.

Старшая сестра часто забывалась в своей неистовой ярости, не помня, что значит страх; принц раздумывал так долго и был столь нерешителен, что это раз за разом приводило к беде; она, Фэн Жулань, никак не могла защитить свою семью…

Все так глупо.

Мелодия коконом окутала двух человек в центре зала. Фэн Чань понемногу приходила в себя, лицо ее стало спокойнее. Юкай же при звуках музыки и вовсе застыл. Вытянутые янтарные глаза блеснули холодным диким огнем. Медленно он повернул голову в сторону играющей принцессы.

Мелодия оборвалась пронзительным звуком, ударившим по ушам. Струны лопались одна за другой с прощальным звоном, а последняя едва не порезала поспешно отстранившейся Фэн Жулань лицо. С ужасом она смотрела на лишившееся голоса и сил орудие; руки ее задрожали, едва не опрокинув стол с цитрой.

Фэн Юань, с тревогой наблюдавший за неудавшейся попыткой убийства, побледнел. По его виску медленно скатилась капля пота.

— Давайте опустим мечи, — медленно и отчетливо проговорил он. — Нет никакой необходимости продолжать бой. Я приношу извинения за свою старшую сестру, она всегда реагирует слишком остро на любую опасность.

Опустив глаза, принц медленно согнулся в поклоне.

Фэн Жулань вытерла кровящие пальцы о складки платья, оставляя уродливые полосы. Несколько мгновений она молча смотрела перед собой, потом медленно, немного неуклюже приблизилась к принцу и рухнула рядом с ним на колени. В ее ушах продолжал звучать пронзительный нечеловеческий плач умирающего духа цитры. Нельзя уничтожить физическое тело инструмента, пока живо его сердце, но Юкай развеял маленького духа, даже не касаясь его хрупкого убежища.

Юкай перевел взгляд на стоявшую перед ним Фэн Чань. Воительница была высокой, и ей пришлось лишь слегка приподнять подбородок, чтобы заглянуть в лицо младшему Дракону. Поза ее не казалась вызывающей, но и страха в глазах не было.

— Я была несдержанна, — без капли раскаяния подтвердила она. — Но должна была попытаться тебя убить.

В голове Юкая раздавался невыносимый, раздражающий вой. Глаза его медленно наливались кровью.

Добровольно служившая ему Ши Янмей окружила тело непроницаемым щитом, оберегая от ран; это не было способностью оружия или его просьбой. Похоже, дух меча решил оберегать хозяина по собственной воле. Но когда призрак хромоногой женщины выскользнул из меча, даруя защиту, орудием завладел другой дух.

Руки Юкая начинали подрагивать. Безумная Безликая была куда сильнее госпожи Ши, но она так долго меняла тела, что не имела никакого физического воплощения. Даже силуэт ее не мог проявиться в воздухе — она оставалась только голосом в голове и тяжелой, давящей изнутри мощью. Мощью отчаяния, боли и ненависти.

Можно сколько угодно долго противостоять внешнему врагу, но никак не унять того врага, что поселился прямо в голове и просочился в каждое воспоминание.

— Забери ее, — шептала Безликая, и вокруг словно скапливалась тьма; только лицо Фэн Чань оставалось в крошечном пятнышке света. — Перережь ей горло. Забери ее!

Серебристая пелена вокруг мерцала и двигалась, будто второй дух ощущал опасность. Только вот вокруг по-прежнему были враги, и добровольного своего поста госпожа Ши не бросила.

Не в силах больше сдерживаться, Юкай крепче сжал рукоять меча. Хриплый голос его раскатился по залу, как вороний грай:

— Убирайся! Пошла… вон!

Стоило ему потерять над собой контроль, как разум охватила бушующая волна. Лицо младшего Дракона, смотревшего довольно равнодушно, внезапно исказилось. Сцепив зубы в приступе сильнейшей боли, он отвел меч в сторону, оставив на шее Фэн Чань длинную царапину, и закричал дико и сорванно.

Воительница от неожиданности отшатнулась, оступилась на обломках своего меча и тяжело осела на пол; Юкай, столь же внезапно успокоившись, мерно поднял клинок. Теперь он казался равнодушным палачом.

У Фэн Чань не было возможности увернуться. Встречая смерть, она закрыла глаза.

Однако удара не последовало. Услышав странные звуки, девушка снова осторожно приоткрыла глаза, готовая увидеть образ летящей на нее черной смерти, и застыла в недоумении.

В рукав обезумевшего младшего Дракона вцепился незаметный жилистый воин, все это время тихо простоявший у входа. Словно натренированная удерживать воров собака, он болтался туда-сюда, продолжая крепко держать правую руку Юкая.

— Господин, ну зачем нам убивать такую чудесную девушку? — негромко и успокоительно забормотал он, преданно заглядывая в глаза Юкаю. — Ну зачем? Посадим ее в темницу, потом отцу отдадим, неужели вам денег не надо? За троих всяко больше дадут, чем за двоих!

Юкай еще несколько раз дернул рукой, будто не понимая, что происходит. Нахмурившись, он посмотрел на своего помощника. В глаза его медленно возвращалось осознание; тонкие губы дрогнули.

Увидев, что господин приходит в себя, Чен Е выпустил его рукав и начал медленно отходить, непрерывно кланяясь. Отходил он ровно туда, где лежала опешившая Фэн Чань, и за спиной подавал ей какие-то знаки, непрерывно помахивая ладонью.

Мастер Ло молча продолжал наблюдать за самым нелепым сражением, которое только мог вообразить. Искалеченный обидой и чувством вины юноша, заполучивший темные силы и явные проблемы с разумом, сборище неопытных интриганов с островов и совершенно ничем не примечательный дочерна загорелый воин, не боящийся ни богов, ни демонов, ни зловещей магии. Вся эта пестрая компания наверняка камня на камне не оставит от дворца: в дипломатические навыки что Юкая, что семейства Фэн Мастер пыток не верил ни капли.

Тяжело вздохнув, он расправил неброский наряд, щелкнул веером и покинул свое убежище.

— Приветствую молодого господина, — мелодично проговорил он, выступая из тени. Голову он склонил как перед равным, как склонял ее каждый раз при встрече с Юкаем. — Прошу: не надо убивать этих детей. Они в самом деле поддерживали хоть какой-то порядок, выполняя вашу работу. Фэн Жулань глупа, но она будущая наследница Сибая, и отец не поскупится, выкупая ее из плена. У принца тоже есть немало секретов, которыми он сможет поделиться. Если не хотите возиться с ними, этим могу заняться я.

Почуяв поддержку, Чен Е воспрял духом. С опаской обернувшись, он наклонился к Фэн Чань, однако девушка в раздражении отбросила его руку и поднялась сама.

Фэн Юань быстро выступил вперед, бросив благодарный взгляд на господина Ло, однако прекрасный Мастер пыток только закатил глаза и едва слышно фыркнул.

— Я знаю, куда бежал император: он рядом с одним из моих людей, и мне известно обо всех его передвижениях, — напомнил принц. — В обмен я просто прошу для нас… достойных условий на время ваших поисков. Мы не хотим стать для вас врагами.

— Поздно же вы спохватились! Просишь сохранить тебе жизнь, пока я не найду брата? — внезапно отозвался Юкай. — Почему думаешь, что после я вас отпущу?

— Мы не делали вам ничего плохого, — пожал плечами Фэн Юань, однако голос его едва заметно просел. — Моя старшая сестра ничего не смыслит в политике, но она хороший человек; младшая же стала марионеткой в руках вашего брата. Я верю, что вы не склонны убивать каждого, кто окажется на вашем пути.

— Разве? — пожал плечами Юкай. — Если человек не успел убраться с моего пути — это его беда, не моя. Не припомню, чтобы я собирался здесь оставаться.

— А вы, господин, решили снова все разрушить и сбежать? — переспросил Мастер Ло. Крошечная голубая жилка запульсировала на его виске, однако лицо было безмятежно, только глаза горели недобрым огнем. — Не забывайте о своих клятвах и обязательствах.

Юкай на секунду застыл. С угрожающим видом он осмотрел Мастера с головы до ног и скривил губы.

— Значит, это — ваша цена? — тихо спросил он и усмехнулся, покачав головой. — Хотите сохранить город? Любой правитель будет лучше, чем я. Вот уж не ожидал, что Мастер пыток столь сентиментален.

— Я уже немолод, — вернул улыбку Ло Чжоу, — могу позволить себе некие слабости.

С минуту Юкай молча сверлил взглядом безмятежного Мастера, потом коротко кивнул и вложил клинок в ножны. Темное оружие словно съежилось, принимая размеры обычного меча. Серебристое сияние вокруг младшего Дракона дрогнуло и рассеялось.

— Я помню свое обещание. Я оставлю их в живых, пока не найду и не убью брата. — Янтарные глаза по очереди остановились на каждом из трех растерянных сибайцев. — Если после этого ваш отец не пожелает выкупить ваши жизни… не стоит винить меня в жестокости. У меня будет много вопросов к вам, и вы будете отвечать, раз уж желаете жить.

— Господин, я лично прослежу за тем, чтобы всех ваших пленников разместили по камерам. — Лицо Чен Е вспыхнуло.

— Слуг не осталось, как и солдат, — лениво проговорил Мастер пыток. — За кем вы собрались следить? Размещайте сами. Вам показать дорогу?

— Зачем отправлять туда всех? Уведи только эту богиню войны, — усмехнулся Юкай, наблюдая за деятельным подчиненным. — Принцесса сама не способна из дворца выход найти, а принц наверняка уже принял решение верно служить. Поручаю его вашим заботам, Мастер. Это дело как раз по вашему титулу.

Ло Чжоу посторонился, приглашающе указывая путь Фэн Юаню и Чен Е. Сопровождающий девушку южанин то и дело косился на нее со странным выражением лица, но язык держал за зубами; Фэн Чань надменно приподняла подбородок и явно не желала с ним говорить.

Принц вышел первым. Коридор был усеян брызгами крови; чуть дальше лежали тела. Лицо Фэн Юаня, и без того болезненно-бледное, приобрело цвет свежевыпавшего снега. Он беспомощно обернулся на Фэн Жулань.

Дождавшись, пока Мастер пыток поравняется с ним, принц ухватил его за широкий рукав.

— Если скажете ему хоть слово о роли моей сестры… — прошипел Фэн Юань сквозь блеклую доброжелательную улыбку, не сходящую с лица, — будьте уверены, я тоже расскажу многое. О том, кто вы такой и какие на самом деле отношения связывают вас с Ши Мином в первую очередь.

Ло Чжоу ничего не ответил, опустив ресницы и ускорив шаг. Следом потянулись воины, поддерживая раненых.

В зале остались только Юкай и безмолвная принцесса, так и не поднявшаяся с колен.

Глава 11

— Вот так, смотри. — Ши Мин медленно провернул кисть, показывая, как слаженно двигается рука с коротким мечом. Металл ощущался продолжением плоти, таким же живым и подвижным, но лишенным всякой уязвимости. — Не нужно слишком зажимать, движения должны быть плавными, иначе можно потянуть запястье. Меч движется, а ты просто удерживаешь и следуешь за ним… Попробуй.

Солнечный зайчик, отразившись от лезвия, скользнул по стене.

Кот рассеянно проводил взглядом яркое пятнышко, осмотрел изящную кисть Ши Мина и с сомнением покосился на собственную руку. Сдержав глубокий вздох, он покрепче сжал рукоять меча и попытался повторить увиденное. В его памяти все было предельно просто и плавно, но непривычное к подобным упражнениям тело двигалось резко и дергано. Мгновенно пошатнувшись и растерявшись, Кот выпустил меч и отскочил в сторону. Оружие с шумом рухнуло ему под ноги, поцарапав деревянный пол.

— Нет, тут нужно что-то другое, — вздохнул Ши Мин, наблюдая за смущенным воспитанником, похожим на взъерошенного зверька. — Что-то более легкое и короткое. Может, кинжал? С кинжалом тяжело противостоять мечу, но его можно метнуть в глаз врагу еще до начала атаки, так даже удобнее. Только лучше носить при себе побольше кинжалов…

Кот едва заметно поежился, с опаской покосившись на безмятежное лицо своего учителя.

Склонившись над грубо сколоченным ящиком, Ши Мин вытаскивал один потемневший клинок за другим. Взвешивал их на ладони, на пробу крутил, едва заметно хмурясь; негромко бормотал что-то, растирая запястье. Всю эту груду металла без единого лишнего вопроса притащил Конн. Вперемешку лежали добротные мечи, кинжалы разной длины, метательные ножи и даже два бесполезных лука с безжалостно перерубленной тетивой. Увидев такое количество оружия, Ши Мин не удержался от расспросов, но Конн ответил вскользь и без подробностей: по его словам, лет пять назад в деревню внезапно потянулся ручеек опасных головорезов. Они оказались сплошь иноземцами, и никто из них не был готов к сугробам по самую шею, горным обвалам и жгучим морозам. Тех немногих, кто все-таки добирался до деревни — тогда сюда и дороги приличной еще не было, — встречали не мирные жители, а орда закаленных воинов, вооруженных тяжелыми топорами. В горах люди с самого детства учились выгрызать право на жизнь у суровой природы и никаким наемникам уступать не собирались. Два месяца спустя поток головорезов иссяк. Никто из них не признался, за какой такой надобностью они лезли в богами забытую деревушку. Оружие после их смерти сохранили, а тела навечно упокоили в глубоких горных расщелинах, не посчитав нужным сжигать.

Ящик, в котором человек поместился бы без труда, староста внес в дом легко и не прилагая особых усилий. Внес, опустил на пол, не запыхавшись, и Кот как-то сразу поверил во все его рассказы, как деревенские без посторонней помощи перебили десятки вооруженных наемников.

Сам Кот с перевязанной головой был представлен дальним родственником Ши Мина. Хвост пришлось примотать к телу под одеждой, и мальчишка беспрестанно нервничал: оказалось, что без хвоста он чувствовал себя неуверенно, поэтому выпросил разрешение хотя бы наедине обходиться без повязок. Вся эта история при ближайшем рассмотрении была шита гнилыми нитками — рослый зеленоглазый парень скорее походил на северянина, чем на уроженца Лойцзы, — но в маленькой деревне скрыть человека слишком сложно. Можно было бы прятать Кота дома, но Ши Мин морщился и качал головой, представляя, как лишит подростка возможности выходить на воздух и видеть солнечный свет. Такая жизнь ничем не отличается от клетки.

Конн при виде новоявленного племянника хмыкнул, но ничего не сказал.

— Может, попробуешь этот? — Ши Мин вытянул узкий недлинный меч и взмахнул им. Брови его сошлись над переносицей. Тонкое, не лишенное изящества острие замерло в воздухе.

Память тела пробуждалась, каждая мышца словно сливалась воедино с оружием, только вот отвыкшие от нагрузки запястья неприятно ныли, а связки тянуло.

Отросшие черные пряди выскальзывали из короткого хвоста, кое-как стянутого над шеей, падали на лицо, щекотали нос — Ши Мин отбрасывал их резким, немного ребячливым жестом, не вязавшимся с обычной плавностью движений. Меч оживал в его руках, рисуя в воздухе смазанные силуэты.

— Вы сильный, — наконец решился нарушить тишину Кот. Ши Мин, отвлекшись от движения и оборвав очередную фигуру на полпути, покосился на него с растерянностью. — А сразу и не скажешь.

— А как скажешь? — заинтересованно переспросил Ши Мин и опустил клинок.

Кот замялся, не зная, какую часть правды будет уместно произнести. Пусть он мало знал обо всем этом мире в целом и о человеке, который сейчас стоял перед ним, но некоторые вещи не нуждаются в словах. Ши Мин был покрыт такой причудливой сетью шрамов, что назвать его миролюбивым язык не повернулся бы, однако невысокий рост, хрупкое сложение и ясный спокойный взгляд сбивали с толку. Казалось, все желание сражаться и бороться давно покинуло его, однако сейчас лезвие тускло мерцало в проникающем сквозь окно солнечном свете, и отблеск черных глаз был ярче отлично заточенного острия.

Будто совершенный меч наконец вытащили из запыленных ножен и смахнули паутину времени.

Прошлое пробивалось сквозь настоящее, соединенное плавными движениями, и человек уже не казался хрупким — какая хрупкость в закаленной стали? Только гибкость до предела согнутого ясного лезвия, петлей дотянувшегося до рукояти и распрямившегося со свистом.

— Мне казалось, что это вас нужно защищать, — пробормотал Кот после долгой паузы.

Уголки губ Ши Мина едва заметно приподнялись, и он протянул меч подростку.

— Немногие могут позволить себе оставаться слабыми, — негромко проговорил он, глядя, как Кот неловко примеряется к мечу. — Тут правит сила. Всегда найдется кто-то, кто будет еще сильнее.

— Вы все равно сильнее всех, кого я встречал. — Кот фыркнул, сжимая пальцы на перемотанной кожаными ремнями рукояти. Увлекшись куда более удобным оружием, он не заметил, как усмешка Ши Мина превратилась в свое горькое подобие.

— Когда-то мне тоже так казалось. А сейчас я думаю, что с миром и людьми вокруг что-то не так, — тихо заговорил Ши Мин, отступая к стене и кивая Коту. Подросток бдительно посмотрел по сторонам, оценивая расстояние до мебели, и широко размахнулся. — У меня была власть и вес, а теперь я уничтожен. Я не смог защитить тех, кого должен был, даже самых близких не смог. И тебя оставить не могу, потому что боюсь. Кому завтра придет в голову сделать тебе больно? Так не должно быть. Я должен как можно быстрее научить тебя противостоять этому миру, и я научу. Когда мне нечего будет дать тебе, мы попрощаемся и ты пойдешь своим путем — он должен быть светлее, чем мой. Тебе все еще есть куда идти.

— Некуда мне идти, — сумрачно отозвался Кот и плотнее сжал пальцы на рукояти. За последние недели он раздался в плечах и на Ши Мина уже посматривал сверху вниз. Рос он с поразительной даже для ребенка скоростью, только вот сам не знал, что можно считать нормальным для магическим путем выведенного существа.

— А как же тот воин, которого ты спас? — Ши Мин с усмешкой наблюдал за неловкими движениями помрачневшего парня. Кот отодвинулся еще немного, будто боясь задеть мужчину лезвием во время замаха. — Ты ведь хотел найти его.

— Я не знаю, — ровно ответил Кот. Лицо его окаменело.

Ши Мин вопросительно поднял бровь.

Кот сосредоточенно посмотрел на меч в своей руке и с грохотом отбросил его в сторону.

— Я не знаю! — с вызовом повторил он и снова сник. — Я вообще не должен его искать. Вы не поймете.

— А ты объясни. — Ши Мин вздохнул, подобрал меч, отправил его обратно в ящик и подтолкнул Кота к задвинутому в угол комнаты столу.

Сколько бы ни было в ребенке роста, сколько бы несправедливости ни пришлось ему повидать, но детство нельзя изжить одним мгновением, и это давало ему надежду: может, удастся продлить счастливое время ушастого мальчишки хоть немного?

— Не слушай меня, — продолжал Ши Мин, силком усаживая Кота. — Моя жизнь не имеет значения; это моя жизнь, не твоя. Может, все события были только следствием моих поступков, а твоя жизнь будет прямой, яркой и наполненной прекрасными людьми. Ты говорил, что хочешь его найти, а теперь что изменилось? Ты не веришь, что сможешь?

— Те, кого вы потеряли, — едва слышно начал подросток, низко опустив голову, и Ши Мину пришлось наклониться над пушистой, перетянутой бинтами макушкой, — вы очень любили их?

— Почему ты спрашиваешь?

— Ответьте. — Кот поднял голову, упрямо сжав губы. В лице его впервые промелькнуло взрослое, суровое выражение, будто он принял важное решение не только за себя, но и за кого-то еще.

— Да. Один человек был мне очень дорог, — не отводя взгляда, Ши Мин ответил спокойно и прямо, но Кот всем нутром почувствовал, как нелегко дались ему эти слова.

— И вы пошли бы за ним, правда? — продолжал гнуть свое Кот.

— Пошел бы, — пожал плечами Ши Мин.

— Потому что вы сами его выбрали, а я не выбирал! — Зеленые глаза замерцали, и Ши Мин внезапно почувствовал легкое головокружение, будто снова стоял на борту корабля и глядел в вихри бурлящей воды. — Какая-то случайная встреча, которая ничего не должна была изменить, разговоры или симпатия, ничего серьезного, но разницы уже нет. Метка срабатывает, договор заключен, и ты уже привязан к человеку против своей и его воли. Раньше все было просто — люди приходили искать себе питомцев, один хочет владеть, другой согласен подчиниться, этого достаточно, а у нас что? Я просто его спас, потому что иначе не мог, а он из благодарности меня не убил. О какой там связи на всю жизнь можно говорить? Он ведь не знает, что случилось, да и я не в восторге. Я хочу идти за ним, это внутри сидит и зудит, зовет на поиски, но…

— Что толку искать его, если он ни о чем не знает, а ты не хочешь становиться рабом? — закончил Ши Мин. — Ты почти не говоришь о нем, хотя именно он стал причиной многих событий. Почему?

Протянув руку, он ухватился за ворот рубахи Кота и потянул вверх, стягивая ее. Отбросив ткань в сторону, надавил на плечо, вынуждая обнажить метку на внутренней стороне.

— Не хочу, — пробормотал Кот, глядя из-под взлохмаченной челки. — Или она не хочет, чтобы я говорил. Я не всегда понимаю.

— Наконец ребра не торчат, — с удовлетворением заметил Ши Мин и подушечкой пальца провел по багровому пятну. Кот вздрогнул и поежился, глаза у него мигом стали шальными и беспомощными. — Вот это влияет на тебя? Оно хочет найти хозяина, но не ты, верно? Это не просто знак вашего рода, но метка принадлежности кому-то?

— Да. — Кот облизал мгновенно пересохшие губы. — А я не хочу искать. Ну зачем я ему? Он ведь не знает об этом и наверняка думать уже обо мне забыл.

— Это ведь магическая связь, и она должна быть очень сильной. — Ши Мин разглядывал метку так, будто впервые увидел. Ногтем он очертил три расположенных друг за другом круга в центре. — Но ты можешь сопротивляться и жить, игнорируя ее, верно?

— Она еще не совсем закончена. — Кот поежился под пристальным взглядом, вывернулся из рук Ши Мина и потянулся за рубашкой. — Другие и такой сопротивляться не могут… Но вообще, она почернеть должна, и тогда мне уже никуда не деться.

— И что должно произойти, чтобы она почернела? — Поправив сбившуюся повязку, Ши Мин прикрыл выскочившее на волю пушистое ухо.

— Я не знаю. — Кот невесело передернул плечами. — Мне не у кого было спрашивать о таком. Наверняка ведь должен быть какой-то ритуал, волшебное слово, я не знаю. Например, забрал ты с собой раба, а он тебе не понравился. Ну, цвет глаз не тот, шерсть лезет, мало ли. И хозяин метку черной не делает, просто раба прогоняет и выбирает нового. А если понравился, то можно и на всю жизнь его к себе привязать. Думаю, должно быть так. Тот человек сказал, что лучше бы мне у него оказаться, а не у других.

— Не получится всю жизнь прятаться. — Ши Мин в легкой растерянности потер лоб. — Лучше вам не встречаться. Может, удастся со временем побороть эту тягу? Пока ты здесь…

— Вы уйдете, а я останусь один, — напомнил Кот. — Кто знает, куда меня занесет в следующий раз.

Ши Мин в раздражении взлохматил густые темные волосы, вытягивая пряди из плена ленты. В два шага добравшись до ящика с оружием, он с грохотом вывернул содержимое на пол.

Разговор выходил слишком сумбурным и бессвязным, неосторожные фразы цепляли воспоминания, до сих пор причиняющие боль, и вытягивали их на поверхность; Ши Мин был растерян.

— Я не отпущу тебя искать какого-то опасного незнакомца, для которого ты будешь добровольным рабом, — отчетливо проговорил он, носком сапога поддевая короткий метательный нож. — Воле которого не сможешь сопротивляться. Нет. Вы не должны встретиться.

— Я не понимаю. — Кот с возрастающим недоумением наблюдал за мечущимся наставником. — Я уже говорил о метке, что сейчас-то изменилось?

— Все изменилось, — отрезал Ши Мин. Подняв голову, он в упор посмотрел на подростка. — Никакая магическая связь не будет работать только на тело, не затрагивая разум; а твоя именно это и делает. Она неправильная. Она не меняет твоих эмоций. Я не знаток магических практик, но для идеального служения ты должен быть счастлив, так? А этого нет. Это принуждение. Метка заставляет искать человека, к которому ты равнодушен и которому нет дела до тебя, а что дальше? Она заставит тебя следовать за ним всю жизнь? Смотреть со стороны, как тобой пользуются, приказывают, унижают? Лучше заберу тебя с собой. Подождем, пока выберешь кого-то и сердцем, и головой, — тогда и отпущу тебя. А магия… Любые заклятия можно уничтожить. Надеюсь, этого твоего воина ничего никуда не тянет. Если он явится сюда — мне придется лишить тебя связи с ним вместе с его головой.

— Ты разрешишь мне пойти с тобой? — нетерпеливо перебил Кот, забыв про всякую вежливость. Глаза его горели, как луна в полнолуние; большую часть речи он и вовсе пропустил, сразу вычленив самое важное. Ши Мин осекся, глядя на замершего, будто готового сорваться на бег мальчишку.

— Я не собирался, но теперь мне еще страшнее оставлять тебя одного. — Лента, не выдержав очередного неловкого движения, соскользнула на пол. Темные, в синеву волосы рассыпались по плечам. Ши Мин наклонился, ловя полоску гладкой ткани.

— Тебе не придется переживать за меня, — едва слышно пробормотал Кот. Лицо его снова стало замкнутым и решительным. Окинув груду оружия внимательным взглядом, он заметил узкий кинжал и подхватил его, прокручивая в пальцах.

Я сам смогу защитить себя. И себя, и тебя, иначе зачем вообще жить?

Глядя на сосредоточенное лицо подростка, Ши Мин испытал мгновенный и острый приступ вины. Не стоило говорить так резко, ведь этой связи даже сам Кот не понимал.

— Послушай, — неловко заговорил он, не зная, оправдываться ему или извиняться. — Если вы встретитесь однажды и оба поймете, что хотите остаться рядом не только из-за этой странной связи, но и просто потому, что хотите… я не стану останавливать тебя, я ведь чужой человек тебе. Но сейчас я не хочу так рисковать. Не ищи его, хорошо? Мы найдем способ разрушить связь и сделать тебя свободным, а потом…

— А потом я привяжусь к следующему случайному человеку, который уйдет, не оглядываясь, — зло огрызнулся Кот, пряча глаза. — И снова буду думать, бежать ли за ним, и буду бояться встречи. Не буду понимать, где мои желания, а где влияние метки. И какая разница? Меня не переделать. Я не хочу всю жизнь прятаться и избегать людей. Мне придется стать чьим-то слугой. Разница только в том, кто будет хозяином.

Ши Мин сжал зубы, но не ответил. Кот во всем был прав, но как эту правду принять? Должен быть способ сделать его свободным. Слишком жестоко не оставлять живому существу даже намека на то, как обрести спасение.

Помолчав, Кот поднял голову и заговорил снова, в его голосе звучала не только злость, но и усталая обреченность:

— Ты ведь совсем один и никогда не станешь вредить мне, я уверен. Может, и нет никакого способа? Остается только принять все как есть и отыскать того, кто будет ко мне добр. Если мы найдем возможность разорвать связь, ты позволишь мне остаться?

На одно мгновение Ши Мину показалось, что он ослышался. Однако мальчик, за которого он взял ответственность, смотрел на него совсем взрослым и тусклым взглядом, не желая бороться с судьбой.

— Позволишь? — куда тише и с оттенком робости повторил Кот и отчаянно заморгал. — Мне некуда больше идти. Я не хочу.

— Ты останешься со мной, но не как слуга, — отозвался Ши Мин. Он пытался сказать мягче, но сквозь слова прорвался звенящий от холода металл.

Кот съежился, опустил плечи и с силой потер лицо.

— Это нечестно, — пробормотал он. — Я не должен еще и эту ношу вешать на других. Лучше еще раз покажи, как правильно держать меч, у меня не получается.

Остаток дня тянулся невыносимо медленно. Солнце застряло на небе, зацепившись за каменистые пики, и совершенно не желало катиться вниз; Кот продолжал крутить меч, не давая себе ни минуты отдыха.

После такой долгой тренировки у него наверняка сводило запястья и пальцы, но жаловаться мальчик не собирался. С сосредоточенным лицом он перебрасывал меч из правой руки в левую, не испытывая никаких затруднений. В будущем станет хорошим воином, с ноткой удовлетворения подумал Ши Мин. Только пусть уж лучше никогда не встретится с опасностью и чужим злым умыслом, с необходимостью отражать зло. Так было бы честнее.

Удары Кота все еще казались неуклюжими, но становились все быстрее и быстрее, пока меч не начал ходить ходуном.

— Достаточно. — Заметив сильную дрожь, Ши Мин потянулся отобрать оружие, но Кот ускользнул в сторону и раздраженно дернул хвостом. — Завтра не сможешь руку поднять.

После недолгого сопротивления Кот вернул меч, но никак не мог успокоиться — продолжал бродить от стены к стене, потирая запястья и молча глядя себе под ноги. Ши Мину вспомнился один из дворцовых котов, который часто спал на окне его покоев еще в те дни, когда Лойцзы правил старый император. Почуяв поток вечернего ветра, наполненного запахами травы и цветов, свободолюбивый зверь неизменно срывался вниз, прямо в шуршащие заросли, и приземлялся там на все четыре лапы.

Коту в человеческом обличии сидеть в четырех стенах наверняка было еще невыносимее. Ши Мин пообещал ему свободу, но до сих пор не позволил даже выйти за порог без опаски.

— Уже темнеет. Если набросишь плащ, никто и хвоста не разглядит. Мы можем влезть на крышу, если захочешь.

Ши Мин взобрался первым, проверяя лестницу на крепость. Крошечная деревня еще не спала: желтоватые огни разгорались в окнах, скрипели двери, вдалеке звучал негромкий разговор.

Небо почернело ровно наполовину, переходя в густую синеву и разгораясь темным пурпуром у горизонта.

— Я раньше любил на звезды смотреть. — Кот запрокинул голову. В широко раскрытых глазах отражались серебристые искры. — Только в городе их почти не видно. А тут небо другое, или я не знаю такие созвездия. Кажется, что вот-вот знакомые найду, но нет. Даже звезды другие.

— Вон там — Небесный Дракон. — Ши Мин провел рукой, указывая линию вдоль россыпи крупных звезд. — Голова, крыло и хвост. Под этим созвездием появилась династия Ду — в тот год как раз провозгласили начало правления Небесного Дракона. Чуть дальше — Деревянное Колесо. Его спица указывает точно на голову Оленя…

Названия сами собой всплывали в памяти, а звезды, немного иначе расположенные над Лойцзы, показались вдруг знакомыми до последнего колючего луча.

Ши Мин на звезды смотрел лишь тогда, когда прокладывал по ним путь. Юкай небо тоже не жаловал, но послушно выслушивал все легенды, которые Ши Мин мог припомнить. Десятки ночей пришлось провести им без сна — в юности Юкая часто мучила бессонница и будили кошмары, и карта неба была единственным развлечением. Говорят, что звезды могут не только путь указать, но и рассказать о будущем; в это Ши Мин никогда не верил. Если бы был способ заранее узнать о бедах, разве люди не страдали бы меньше?

Здесь, в горах, он был к небу куда ближе, чем в Лойцзы. Светящиеся искры висели совсем низко — только руку протяни и дотронься. Торжественное сияние заливало пики и рассеивалось в темной глубине ущелий, превращая уже знакомый пейзаж в отчетливый рисунок тушью.

— У нас есть одно созвездие. — Кот указал на хаотичное скопление звезд. — Вначале вот как эти две звезды, потом вниз… Медведицей называется. Совсем не похоже на медведя, никогда не мог понять, почему их так называют. А ваш Дракон тоже на дракона совсем не похож.

— Людям приходится искать хоть что-то знакомое в незнакомом. — Ши Мин покосился на растрепанного мальчишку и поплотнее затянул на нем плащ, заодно поправив соскользнувший капюшон. — Я бывал во многих городах, но не знаю такого места, откуда открывается другое небо. Только на Сибае созвездия совсем иные, но ты не похож на островного жителя.

Несмотря на осторожные расспросы, Кот мигом замыкался в себе при попытке выяснить, откуда он пришел. Вот и сейчас сник, поежился и опустил голову, позволив капюшону накрыть лицо до самого кончика носа.

— Мир огромен, — буркнул он. — Наверняка ты не все земли прошел.

— Огромен? — Ши Мин едва заметно усмехнулся, но не стал опровергать его слова. — В Сибае думают, что мир всего лишь пузырек в огромном пустынном море, волей богов населенный людьми. В Лойцзы долго считали, что сверху плоскую тарелку обитаемых земель накрывает темный купол. В нем от старости появилось много прорех, и нестерпимо яркий свет божественного города просачивается к нам. На самом деле мир маленький, и тут не так много земель, куда вообще можно пойти.

— Плоский. — Кот фыркнул себе под нос, потом не выдержал и рассмеялся. Крыша их дома давно освободилась от снега, но оставалась слишком покатой — едва не соскользнув, мальчишка с трудом восстановил равновесие, вцепившись в руку Ши Мина. — У нас тоже раньше думали, что мир плоский, но это было очень давно. Потом придумали какую-то ледяную стену, которая окружает нас и не дает выйти наружу…

— Очень похоже. — Ши Мин решил воздержаться от расспросов, боясь спугнуть хрупкое доверие. Не так уж важно, откуда Кот прибыл на самом деле и где обитает его народ. Все это в прошлом. — Хочешь, я покажу карты?

Осень в горах не так дружелюбна, как на равнине. По ночам промозглый ветер уже приносил дыхание близкой зимы, но впервые выбравшийся на волю Кот упрямо оседлал конек крыши, и никакой другой возможности загнать его обратно в тепло Ши Мин придумать не смог.

— Карты? — переспросил Кот, не пытаясь скрыть интереса. Он перебросил обе ноги на скат и сполз ближе к Ши Мину. — Ты привез их с собой? Не представляю, как выглядит этот мир нарисованным.

Как что-то очень маленькое, едва не ответил Ши Мин. Как клетка, которая несоизмеримо больше той, в которой тебе пришлось сидеть, — но все-таки клетка без двери и выхода.

Глава 12

— Почему здесь? — тревожно спросила Ду Цзылу и огляделась. Под глазами у нее залегли синие тени, а пальцы истончились, как веточки. Темный платок скрывал рыжину волос, превращая императорскую наложницу в девчонку-торговку.

Сибаец вошел в дом следом за ней. Ду Цзыян, устало опиравшийся на его руку, перешагнул через порог и замер, глядя в пыльный полумрак.

— Здесь самое надежное место, чтобы скрыться от моего брата, — негромко проговорил он, опасаясь спугнуть тишину.

Дом был заброшен, но все еще казался обитаемым — скрипом ставен он радовался новым гостям, пропускал солнечные лучи сквозь щели, присматривался глубокими тенями по углам. Дом был покинут, но оставался живым.

— Почему? — Наложница в несколько шагов пересекла коридор, разглядывая обстановку. Время не пощадило ни ярких тканей, ни дерева; пол скрипел под ее ногами на разные голоса, словно музыкальный инструмент. — Город совсем рядом.

— Он никогда не вернется сюда. Он не хочет больше помнить тех дней, когда был счастлив. От таких воспоминаний становится только больнее, — ровно ответил Ду Цзыян.

Расправив плечи, он устало вздохнул и побрел вперед, отстранившись от сибайца. Дом, в котором когда-то Юкай жил вместе с Ши Мином, наверняка сохранил много счастливых воспоминаний, но посторонним людям их никогда не увидеть. Теперь эти воспоминания станут самой надежной защитой для беглецов.

Никогда Ду Цзыян не думал о том, было ли жестокостью отдавать младшего брата чужому человеку. В этом не было ничего странного, детей часто отправляли на воспитание учителям, только вот Юкай не был обычным. Ду Цзыян помнил упрямого желтоглазого ребенка, глядящего тяжело, исподлобья, помнил, насколько тот отличался от остальных детей. Помнил, не мог не помнить, но каким же Юкай был на самом деле? Чего хотел, о чем рассказывал долгими вечерами? Болел ли? О чем мечтал?

Даже те немногие детские воспоминания, которые старший брат должен был хранить о младшем, разум удержать не смог. То, что казалось вырезанным в камне, смыто приливной волной.

Не хотелось гадать, как повернулась бы их жизнь без принцессы и ее мелодий. Не хотелось, но Ду Цзыян не мог удержаться: снова и снова он придумывал себе другое прошлое, и каждая фантазия отдавалась болью глубоко в сердце. Словно раз за разом вонзая зубы в уже окровавленную губу, он растравлял свои раны в поисках ответа на вопрос, который не стоило задавать.

Сейчас у Ду Цзыяна оставалось только бессильное, будто изнутри источенное тело, рассыпающийся на части разум и вырванный из жизни добрый десяток лет, который он помнил смутно, как сквозь толщу воды. Странные приказы, непонятные ему самому решения, казавшиеся единственно верными, ошибки — десятки, сотни ошибок. Все это было бы куда легче принять, будь он злодеем или бессердечным, равнодушным интриганом. Да кем угодно, но ему уготовили роль пустоты в красивой оболочке. Глупой марионетки, живущей свою крошечную жизнь от представления до представления, а остальное время лежащей в пыльном сундуке.

Виски заломило, и Ду Цзыян прикрыл ладонью глаза. Пожалуй, невольно он стал обладателем самого странного и ненужного опыта из всех, какие только могут выпасть на долю человека, — проснуться однажды и понять, что тебя нет уже много-много лет, что ты превратился в живого мертвеца, управляемого изнутри натянутыми как струны ниточками. Не жил, не думал и лучше бы не рождался, но зачем-то снова открыл глаза и увидел мир вокруг таким, каким он был всегда. Только вот осталось от тебя лишь имя, посеревшее лицо да немного любви, до сих пор живущей в упрямо стучащем сердце.

Может, ему удастся еще найти где-то под обломками своей судьбы того человека, которым он был когда-то? Несмотря на собственную невиновность, тяжелый груз камнем висел на шее Ду Цзыяна. Он сам не смог бы простить гибели близкого человека, а уж Юкай не простит и подавно; может, стоит уже смириться и встретить младшего брата вместе с наказанием? Заслуженно оно или нет, не Ду Цзыяну решать — он давно готов взять на себя вину за все беды, которые невольно навлек на страну и окружавших его людей.

Глубоко задумавшись, император не замечал времени, все так же глядя на косые солнечные лучи, прорезающие полумрак опустевшего дома; Ду Цзылу, едва решившись нарушить его уединение, обхватила исхудавшее запястье Ду Цзыяна и вопросительно заглянула ему в лицо.

Было странно осознавать, что любовь ее была отдана фантому. Настоящего императора не знала ни она, ни кто-либо другой: быть может, только Юкай еще в детстве знал своего старшего брата и продолжал любить именно его. Впрочем, Ду Цзылу оставалась человеком, которому хотелось делами менять свою жизнь, а не путаться в собственных мыслях.

Если уж даже под управлением странной и жестокой девчонки император смог оставаться достойным службы и любви, то без гнета чужой воли его свет должен стать еще ярче. Ду Цзылу обеими руками держалась за эту слепую веру, потому что жизнь без веры оказалась слишком пугающей.

Неприязненно оглянувшись на молчаливого сибайца, которого даже с расплетенными косами невозможно было принять за жителя Лойцзы, девушка ужом проскользнула по комнатам. Нужно было выбрать место для ночлега, а то и для жизни на ближайшее время, обустроить здесь все как можно незаметнее и ждать вестей; скрытное расположение и потрепанный внешний вид дома давали надежду, что посторонние не побеспокоят новых обитателей.

Стоило ей скрыться из виду, как Ду Цзыян в упор взглянул на второго своего спутника. Несмотря на изможденный вид и изящество, рядом с массивным сибайцем казавшееся стеклянной хрупкостью, он все еще держался с привычной уверенностью. Во взгляде императора промелькнуло что-то холодное и цепкое, не дающее увильнуть от ответа.

— Зачем ты здесь? — с едва уловимой усмешкой спросил он. — Надеешься выслужиться перед господином и докладывать о наших перемещениях?

Сибаец замер, потом неохотно мотнул головой. Густые кудрявые волосы, собранные в тяжелый узел, плавно качнулись.

— Не стоит рассказывать про желание помочь. — Ду Цзыян прищурился, глядя на безэмоциональное, до бронзового оттенка загорелое лицо. Сибаец был выше его почти на целую голову. — И в твою службу Мастеру я тоже не верю. Неужели он просто купил тебя?

— Без него нас бы не выпустили. — Вынырнувшая из противоположного коридора Ду Цзылу звонко чихнула и потерла нос, оставив длинную темную отметину на щеке. — Мы не смогли бы вот так просто уйти на глазах у всех. Обдурить принцессу легко, а вот брат ее… Тот еще злобный паук.

— Не понимаю, — нахмурился император, переводя взгляд с девушки на сибайца и обратно.

— А и не нужно, — легко отозвалась Ду Цзылу, покосилась на воина с легким оттенком презрения и подхватила Ду Цзыяна под локоть. — Идемте отдыхать. Не стоит беспокоиться.

— Что это такое? — почти ласково спросил Мастер, сжимая в руке стопку листов.

Новый кабинет министров понемногу расходился, покидая общий зал; первое собрание затянулось почти на полдня, невзирая на явное нежелание Юкая участвовать в управлении страной. Тяжелые двери захлопнулись, отрезая наполненный негромкими голосами зал, и Ло Чжоу мгновенно сбросил маску улыбчивого и немного бестолкового помощника. Темно-синий простой наряд, казавшийся едва ли не ученическим, вдруг оказался роскошным, стоило Мастеру расправить плечи и надменно приподнять подбородок.

— А что это? — переспросил Юкай, с удобством устраиваясь в кресле. Массивный стол, на котором десятилетиями подписывались императорские указы, послужил подставкой для ног в изрядно запыленных сапогах.

Несколько секунд безмолвно разглядывая подошвы сапог, грязь с которых сыпалась прямо на нефритовую чернильницу, Мастер беззвучно выдохнул и вдруг легко взмахнул рукой. С тихим шелестом стопка бумаг полетела в лицо опешившего Юкая, дождем осыпаясь на пол.

— Пороть тебя надо ежедневно, наглый сопляк, — спокойным и будничным тоном начал Мастер, приподнял полы платья и сел на край стола. — Либо ты выполняешь свою часть сделки как положено и играешь роль императора с полной отдачей, подписывая указы и решая проблемы, тобой же созданные, либо я разорву наш договор. Мне не сравниться в терпении с твоим наставником: я не стану возиться с приступами хандры и дурного настроения, маленький избалованный принц.

Воздух в комнате словно потемнел, потеряв часть своей прозрачности; что-то тяжелое, давящее нависло над головой Мастера, однако причина этих перемен была не в Юкае. Новоявленный правитель смахнул последний лист со своей груди, подпер подбородок и наблюдал за господином Ло с легким любопытством.

— Угомонитесь, — угрожающе процедил он куда-то в сторону и снова перевел взгляд на Мастера. — Хочешь вывести меня из себя? Не советую упоминать наставника в моем присутствии.

— А я не советую нарушать наш договор, — равнодушно отозвался Ло Чжоу, однако под взглядом янтарных глаз вдруг ощутил себя немного скованно.

— И что же будет, если я все-таки его нарушу? — Юкай наклонился и кончиками пальцев подцепил один из листков. Толстая стопка документов прибывала к нему каждое утро и нетронутой отправлялась к господину Ло.

— Не имею ни малейшего представления, — пожал плечами тот. — Никому еще в голову не приходила глупость нарушать магический договор. Может, лишишься того, что заполучил, а может — умрешь… Хочешь проверить?

— Не надейся. — Взгляд Юкая снова уплыл куда-то в сторону, а лицо исказилось: меж бровей пролегла едва заметная складка, губы сжались, а челюсть окаменела. Несколько секунд он просто смотрел в пустоту, потом с гримасой недовольства зажмурился.

Мастер дышал глубоко и ровно, лицо его оставалось совершенно спокойным, однако сердце стучало куда быстрее обычного своего ритма. Глядя строго перед собой, он изо всех сил старался не коситься в сторону серебристого призрака, невесомо парящего в воздухе на расстоянии вытянутой руки. Даже дрожанием ресниц не стоило выдавать свою осведомленность.

Раз никто не видит такой знакомый девичий силуэт с ледяными глазами, то и Ло Чжоу его не увидит.

— Скоро прибудут послы Сибая, — ровно заговорил он, и серебристое отражение в его темных глазах едва заметно всколыхнулось. — Все окончательно запутались, кто же теперь наш император и с кем мы воюем. Попытаются договориться об освобождении принцессы, разведают обстановку и будут выжидать. Не знаю, доберутся ли они сюда живыми; не моя забота. О чем ты говорил с принцессой?

Ладони Мастер скрыл в широких рукавах, надеясь, что никак больше не выдаст своего волнения.

— Принцесса в который раз пообещала доставить мне брата на блюде в любом состоянии, — хищно усмехнулся Юкай. — Что она еще может? Строить из себя жертву, предлагать деньги и напирать на то, что только им известно местоположение Цзыяна. Даже жалобный тон ей уже дается с трудом… Гибель инструмента не прошла для нее бесследно.

Мастер коротко кивнул.

— Что им еще остается, — рассеянно заметил он. — А бумаги посмотри. Это твоя работа, которую никто больше не выполнит.

Юкай молча скривил губы. Договорив, господин Ло рассеянно поклонился и развернулся к выходу, не заметив холодного блеска янтарных глаз.

— Мастер, — мягко позвал император, и от этого бархатного голоса по спине прошлись мурашки. — Когда ты помогал улизнуть моему брату, на что ты рассчитывал? Думал, что я не пойму, чей хвост мелькает во всех этих складных совпадениях?

— Смог понять, кто помог Ду Цзыяну скрыться, но до сих пор не понимаешь, кого следует винить в смерти твоего наставника? — через плечо отозвался Мастер с презрением.

— Я мог бы вытащить из тебя правду, — голос Юкая вдруг раздался над самым его ухом, теплое дыхание коснулось шеи, заставив едва заметно поежиться.

— Мог бы, но не станешь, — усмехнулся господин Ло, приходя в свое обычное легкомысленное и игривое расположение духа. Упираясь ладонью в гладкое дерево двери, он выпрямился, всем телом ощущая за спиной чужое пугающее присутствие. — Тебе нравится наблюдать, как у принцессы и Фэн Юаня земля горит под ногами. Хочешь заставить их поверить в то, что шанс на спасение есть, а потом отобрать его. Ты стал еще более жестоким, чем был прежде.

— Мне их не жаль, — рассеянно пожал плечами Юкай, возвращаясь в кресло. Словно потеряв всякий интерес к разговору, он поднял очередной документ и начал складывать его в замысловатую фигурку. — Сначала мне казалось, что ты пытаешься защитить Цзыяна, только вот зачем? В преданность твою я не верю. Деньги? У тебя их куда больше…

— Откуда во мне преданность? — криво усмехнулся Мастер. Обернувшись, он оперся спиной на дверь и скрестил руки на груди. — С чего бы мне кого-то защищать?

— Я решил ровно так же, — согласился Юкай. Белоснежный лист в длинных смуглых пальцах превращался в фигурку птицы, раскинувшей крылья. — Только вот вместе с братом бежал один из наемников из Сибая, и ты об этом знаешь. Решил убрать брата из дворца и убить его чужими руками? Принцесса клялась, что тот убийца непобедим и вовсе не человеческого рода и, как только у него появится возможность, он передаст нам, в какой норе прячется брат.

Мастер смотрел на Юкая скептически и с легкой жалостью. Казалось, он уже полностью выбросил из головы то ощущение угрозы, которое мучило его рядом с новым императором, да и призрак госпожи Ши больше не маячил немым укором.

— А ты ведь не пойдешь его искать, — фыркнул он. — Теперь ты рад, что Цзыян бежал. Желание отомстить, убить въелось так глубоко, что отделаться от него почти невозможно; только вот зачем мстить, если вины на нем нет? Ты не знал своего брата, не ощущал, что рядом не он. Теперь мечешься между своей местью и правдой, между знанием и растерянностью. Не знаешь, что делать, не хочешь видеть его, потому что давно считаешь врагом. Проще забыть, верно? Наказать виновных, но и разбитую чашу не склеивать.

Бумажная птица с треском разошлась на две неровные половинки.

— Что, император? — насмешливо продолжал Мастер, вколачивая слова, словно гвозди. — Любовь и ненависть, близкий человек или враг, и никаких больше вариантов? Чувства и родственные связи оказались куда труднее мести, а война с самим собой тяжелее, чем захват столицы? Понимание людских душ никогда не было твоей сильной стороной, но тебе ведь не дано и самого себя понять. Что в тебе осталось после смерти Ши Мина и равнодушия к судьбе брата?

Юкай прикрыл глаза, но промолчал. Мастер бросил последний взгляд на неподвижную фигуру за столом и распахнул дверь.

— Тебя однажды тоже настигнет прошлое, — бросил Юкай в спину своему советнику. Голос его был тихим и хриплым, будто после долгого сна. — Не надейся спрятаться за своим равнодушием.

— Что? — с оттенком недоумения переспросил господин Ло.

— Одиночество, — с отвращением выдохнул Юкай. — Разочарование. Все ошибки, которые пришлось совершить. Никому этой дряни не избежать. Даже тебе, Мастер.

Глава 13

Карты Ши Мин нашел в глубоком кармане плаща еще на корабле. Мастер оказался вовсе не таким ветреным, каким выглядел со стороны: помимо карт он успел припрятать небольшой нож и пару монет. Эти деньги в деревне не пригодились: даже один золотой был слишком крупной монетой для жителей гор.

Увидев туго свернутую трубочку коричневой бумаги, Кот прижал уши к голове и осторожно потянулся развернуть, не спрашивая разрешения. Он старался касаться карты едва ощутимо, опасаясь повредить ее острыми ногтями.

— Не понимаю, — пробормотал Кот спустя мгновение и поднял глаза на Ши Мина. — Это все? Вся карта? Почему она такая маленькая?

Ши Мин заглянул в изученный до последней черточки рисунок и в недоумении нахмурился.

— Что значит маленькая? — переспросил он. — Страны только кажутся такими. Вот это пятнышко — весь огромный остров, на котором мы сейчас находимся.

— Все равно слишком мало. — Кот взлохматил упавшие на лоб короткие пряди и ткнул пальцем в очертания Лойцзы. — Десяток стран и острова, разве такое возможно? Разве вы не доплыли до остальных?

— Не десяток. А дальше ничего нет. — Ши Мин указал на огромные пространства, занятые бесконечным морем. — Вода до самой стены. Правда, говорят, там тоже пара крупных заселенных островов есть, но о них только моряки рассказывают. На карте и отметок не найти…

— До какой стены? — с нотками отчаяния переспросил Кот. Глаза у него стали огромные и тревожные.

— Здесь. — Ши Мин коснулся тонкой линии, кольцом окружающей земли. — Неужели в твоем городе не знали о стене? Я не ученый и не могу объяснить, что она собой представляет. Спроси любого моряка — и он расскажет тебе о ней. Незримая и непреодолимая преграда, о которую бьются волны, а корабли упираются носом и разворачиваются в сторону. Может, мир и вправду просто пузырек посреди воды…

Кот вцепился в разлохмаченные пряди, невольно открывая гладкую кожу за щеками, на месте человеческих ушей.

— Это невозможно, — пробормотал он и склонился ниже, не доверяя собственным глазам. — Все совсем не так.

Ши Мин только покачал головой и свернул свиток. Вторая карта Кота почти не заинтересовала — там оказались лишь море с кусочком Лойцзы и подробные маршруты кораблей, плывущих в Сибай и дальше, к северным землям.

— Мир такой, какой есть, — неторопливо заговорил Ши Мин, укладывая свитки обратно в деревянный тубус. — Когда я был младше, он казался мне огромным и непостижимым, но чем старше становишься, тем меньше в нем чудес. Дорога все еще может увести тебя далеко от дома, но она закончится однажды, и придется повернуть назад. Когда-то я мечтал пройти каждую из этих дорог и увидеть все, чего не видел за время войны: как люди засаживают поля, снимают урожай, едут по своим делам или греются на солнце у своих домов. А потом забрести туда, куда никто до сих пор не доходил. Окунуться в незнакомые реки, взобраться на горы у самого побережья и встретить закат, глядя вниз, на бесконечные волны… Уже поздно, гаси свечи.

Мальчишка молча подчинился. Волосы у него стояли дыбом, хвост нервно подергивался, а взгляд казался потерянным.

Еще один камень упал на его плечи, но так и не подтолкнул раскрыться.

Всю ночь Кот ворочался и едва слышно вздыхал, мешая Ши Мину уснуть, а поднялся и вовсе задолго до рассвета. Он казался еще более рассеянным и даже напуганным: кое-как одевшись, бесшумно соскользнул с постели и заметался, как запертый в клетке зверь. От стены к стене, из угла в угол; темные пятна зрачков закрыли кошачью зелень глаз. Уши стояли торчком, и шерстинки на них поднялись дыбом, каждая отдельно.

— Что случилось? — У Ши Мина зарябило в глазах. Выпростав руку из-под одеяла, он ухватил несущегося по своему извилистому пути Кота за локоть и притянул к себе.

— Не знаю, — прошептал мальчишка почти с отчаянием и рухнул на край кровати, словно разом лишившись сил. Выпустив локоть, Ши Мин перехватил запястье Кота и нащупал лихорадочно бьющуюся ниточку пульса.

— Что-то не так? Тебе страшно?

— Я не понимаю, — прошипел Кот и испуганно дернулся — кончик хвоста болезненно ударил его по бедру. — Не могу разобраться, что именно я ощущаю, но что-то не так. Животные же чувствуют беды, землетрясения, я ведь тоже животное? Может, сбежим отсюда? Может, идет лавина, или обвал, или…

Он не договорил — все тело заколотило мелкой дрожью, а лицо побледнело.

— Спокойнее, — тихо проговорил Ши Мин и поднялся. — Ты делаешь только хуже. С такой паникой ты и беды не заметишь. Давай, дыши медленно и глубоко и смотри на меня.

Мальчишка послушно замер. На бледной нижней губе отпечатался след от зубов.

— Видишь, все хорошо, — продолжал бормотать Ши Мин, положив обе руки на плечи Кота. Панический страх не убаюкать словами, только верным ритмом и мягким, успокаивающим голосом. — Ничего страшного не происходит. Просто дыши.

Сведенные судорогой, окаменевшие мышцы плеч под пальцами Ши Мина медленно расслабились. Кот длинно, со свистом выдохнул, опустил голову и ткнулся лбом вперед, угодив в живот Ши Мину.

— Извини, — глухо пробормотал он и замер, будто одновременно постеснявшись своего детского порыва, но боясь отстраниться.

— Ребенок. — Ши Мин взъерошил пушистые светлые пряди и рассеянно погладил основание уха. — Успокоился?

— Да, — неуверенно отозвался мальчик и неохотно выпрямился. Мертвенная бледность схлынула с лица, однако он продолжал нервно оглядываться.

— Одевайся, — коротко сказал Ши Мин. — Тебе надо на воздух.

Осень вымыла всю синеву, и высокое небо было прохладного блеклого оттенка. Летом такие же полупрозрачные нежно-голубые бабочки кружились в согретом воздухе, сейчас же едва успевшая зазеленеть трава снова желтела в предчувствии холодов. Слишком короткий кусочек тепла доставался земле среди горных вершин.

Ежась от ледяных струек воздуха, змеями просочившихся под одежду, Кот запрокинул голову и глубоко вдохнул. Едва поднявшееся солнце отражалось от заснеженных хребтов, наполняя ущелья глубокими тенями.

Ши Мин с неудовольствием оглядел длинную темную шубу, которая досталась ему от Мастера, и плотнее запахнул полы; Кот едва слышно фыркнул. Наставник в объемных черных с серебристой искрой мехах казался ему маленькой черно-бурой лисицей с огромными печальными глазами.

— Смотри, никаких обвалов и лавин, — негромко заговорил Ши Мин, кивая в сторону домов. — Все спокойно. Здесь вообще никогда не случаются лавины, я спрашивал об этом. Видишь выступ?

Прямо над деревней скалы образовали массивный уступ, выдающийся далеко вперед и словно зонтиком накрывший поселение.

— Если идет лавина, — продолжил Ши Мин, — то поток снега доходит до козырька и водопадом обрушивается в расщелину, минуя деревню. Самое безопасное место, не зря же люди поселились именно здесь.

Кот задрал голову, разглядывая нависшую над головой каменную громаду. Острый кадык перекатился под тонкой кожей.

— Главная опасность в этих местах — скрытые под снегом расщелины, — мерно говорил Ши Мин. Лицо его слегка порозовело, с губ срывались легкие облака пара. — Легко повредить ногу или провалиться…

Он замолчал на полуслове. Прищурившись, вгляделся в темную точку, едва видневшуюся на фоне извилистой дороги, петлями поднимавшейся к деревне. Крошечное пятнышко медленно двигалось.

— Путник? — предположил Кот, перехватив взгляд. Глаза его были ближе к звериным, и ему легко удавалось рассмотреть самые отдаленные предметы, только вот от такого напряжения часто набегали слезы. — Вроде бы хромает…

Ши Мин промолчал. Вдвоем они стояли на пороге дома, вздрагивая под порывами холодного ветра, и безотрывно смотрели на медленно бредущего по дороге человека.

— Это ведь не та лавина, из-за которой я так… нервничал? — неуверенно предположил Кот, переминаясь с ноги на ногу. — Какая беда от одного человека?

— Смотря какой человек, — усмехнулся Ши Мин. — Если похож на моего друга, то и его одного будет достаточно для проблем такого размера, что даже думать не хочется…

Чем ближе подходил путник, тем сильнее Ши Мин ощущал некую неправильность происходящего. Немало времени понадобится, чтобы преодолеть расстояние от города до деревни, да еще и придется подниматься в гору. Никто не отправился бы в такой путь без коня или повозки.

Человек шел вроде и неторопливо, но быстро. Он слегка припадал на одну ногу, и это беспокоило Ши Мина сильнее всего. Не само увечье, а движения человека — размеренные, словно падающие одна за другой капли. Ни секундной заминки, ни взмаха рукой, ни наклона головы.

— Иди в дом.

Кот недоуменно посмотрел на наставника, открыл было рот, но споткнулся о ледяной, тяжелый взгляд. Закусив губу и со страхом покосившись на приближающуюся фигуру, он молча юркнул за дверь.

Ши Мин распахнул шубу, готовый сбросить ее в любое мгновение. Оглянувшись, он проговорил негромко, рассчитывая на острый кошачий слух:

— Помнишь тот меч, который я обычно беру? Достань его.

Жилистая рука с коротковатым, обнажившим запястье рукавом протянула оружие через щель приоткрытой двери.

— И сундуком подопри, — еще тише попросил Ши Мин и сбросил мех на порог.

Путник был уже совсем близко, двигаясь с удивительной для калеки скоростью. Тяжело переваливаясь через негнущуюся ногу, человек напоминал торопливую утку, только никому и в голову не пришло бы посмеяться над его неловкой походкой.

Ши Мин в два шага сбежал с крыльца и направился к путнику. Меч он держал в руке, не скрывая. Ветер тут же накинулся на лишенное защиты тело, насквозь продувая тонкую рубаху.

С каждым шагом ощущение опасности становилось все отчетливей. Путник оказался худой, истощенной женщиной. Она брела, низко опустив голову и подволакивая не гнущуюся в колене ногу; длинные темные пряди свисали спутанными сосульками, закрывая ее лицо. Одежда на ней была неразличимого черно-бурого цвета, ткань облегала худощавое тело, тяжело покачиваясь на ходу. Из-под оборванного подола виднелись голые бледные щиколотки и ступни.

Чем ближе подходил Ши Мин, тем больше деталей открывалось его взгляду. Спутанные пряди были мокрыми, а кое-где и вовсе взялись изморозью, однако женщина даже не думала дрожать. Все так же равномерно и пугающе она шла к одной ей ведомой цели, не останавливаясь ни на мгновение.

— Вам нужна помощь? — крикнул Ши Мин. Внезапно его охватило странное желание заставить ее остановиться любой ценой, не дав приблизиться к дому.

Женщина сделала еще два шага и замерла. Постояв в полной неподвижности, она выставила вперед поврежденную ногу и несколько раз быстро согнула пальцы босой стопы, будто надеясь оставить на земле метку, и только после этого медленно подняла голову. Сквозь паутину прядей блеснуло серебро глаз.

— Нет, — тусклым голосом проговорил Ши Мин и отступил на шаг. — Невозможно.

Ши Янмей несколько мгновений смотрела на него, потом не то улыбнулась, не то оскалилась. Подол ее платья стоял колом, взявшись тонкой коркой льда; пальцы на руках были разодраны и покрыты чем-то темным. Она протянула раскрытую ладонь. На указательном пальце не хватало ногтя.

Ши Мин окаменел. Разум отказывался воспринимать то, что видели глаза; давно умершая, обезглавленная на его глазах женщина никак не могла стоять сейчас на дороге прямо перед ним и смотреть пустым и спокойным взглядом, протягивая руку жестом просящей милостыню нищенки.

В горле образовался сухой ком, не дающий нормально вдохнуть. Ши Мин оглянулся на двери дома, надеясь только на то, что Коту не придет в голову высунуть нос.

Ши Янмей опустила руку и в несколько быстрых шагов настигла Ши Мина. Мужчина шарахнулся в сторону, пропуская неуклюже ковыляющую фигуру, но Ши Янмей внезапно попыталась схватить его, мгновенно развернувшись вслед за ним, как подсолнух за солнцем.

Ши Мин отшатнулся, отмахиваясь мечом. Даже в таком положении он старался не ранить женщину, перевернув клинок плашмя и надеясь просто оттолкнуть ее руку. В голове метались десятки мыслей о том, как могла мертвая женщина восстать и что за злое колдовство привело ее по следам мужа, но Ши Янмей быстро заставила его отбросить все сомнения и размышления.

Меч столкнулся с хрупкой ладонью и отскочил, по лезвию прошла волна вибрации, едва не вырвав рукоять из руки. Женщина негромко зашипела и выбросила вперед вторую руку. Стремительности ее позавидовала бы змея в прыжке — поврежденные пальцы сжали ткань рукава, и Ши Мин едва не потерял равновесие от резкого рывка.

Рубаха разошлась, оставляя длинный клок сероватой ткани в руке Ши Янмей. Секунду она разглядывала полосу в ладони, потом выпустила ее и снова двинулась к Ши Мину.

Качнувшись на полусогнутых ногах, тот неуловимым движением сбоку обрушил клинок на шею женщины, срезая обледеневшие пряди. Ши Янмей качнулась, но клинок, прорезав тонкую кожу, врезался в какое-то непреодолимое препятствие. Раздался тонкий и пронзительный звук, от лезвия посыпались едва заметные в солнечном свете искры.

Резко дернув головой, Ши Янмей посмотрела на Ши Мина с легкой обидой.

— Ты не рад мне? — проскрипела она высоким чужим голосом и вытянула обе руки.

Увернувшись от растопыренных пальцев, Ши Мин бросил короткий взгляд на фигуру женщины и резко обрушил лезвие на протянутую руку.

Меч едва не вывернул запястье, отскочив обратно, однако три пальца женщины оказались отрублены. Какое-то время они еще держались на полосках кожи, потом выскользнули из нее, словно горошины из стручка. Вместо костей и плоти на землю посыпались осколки бледного нефрита.

Ши Янмей подняла искалеченную руку на уровень глаз, задумчиво осмотрела ее и лизнула рану. Язык ее был темным, коричневого оттенка. Сморщившись, она вдруг замерла и медленно повернулась в сторону дома.

Дверь была открыта нараспашку, а в проеме стоял Кот. Даже на расстоянии заметно было, насколько он напуган; в руке он крепко сжимал два кинжала, которыми едва научился обороняться.

— Уходи! — закричал Ши Мин, и эхо растянуло его крик по ущелью. Кот замялся, но женщина уже безошибочно нацелилась на него и быстро зашагала к дому.

— Стоять, — негромко приказал Ши Мин, и Ши Янмей замедлилась, словно раздумывая.

Сколько угодно можно было гадать, кто и во что превратил эту в прошлом гордую и чистосердечную дочь рода Быка, но теперь она стала врагом, которого сложно убить.

Помедлив всего мгновение, женщина снова направилась к дому, словно почуяв менее опасную добычу. Ее наверняка не удержат ни толстые, сложенные из бревен стены, ни тяжелая дверь; чем остановить камень, наделенный желанием убивать?

Кот сжался на пороге, но не пытался убежать. Горящими глазами он наблюдал за женщиной, короткие клинки ходуном ходили в его руках. Покрепче стиснув рукоятки, он облизнул пересохшие губы и шагнул вперед.

«Выпорю, — с отчаянием подумал Ши Мин. — Если выживем — обязательно выпорю!..»

Одним длинным прыжком он нагнал существо, скрывающееся за маской Ши Янмей, и рухнул ему на спину, сбивая с ног. Жуткая тварь пробежала еще несколько шагов, пролетела мимо отскочившего в сторону Кота и кубарем вкатилась в дом вместе с Ши Мином.

Каменные пальцы уцелевшей руки сжали его горло, мигом выдавив из легких весь воздух. Он попытался отмахнуться вслепую, но только высек очередной сноп искр. Серебряные глаза сияли прямо напротив его лица, пустые и яростные одновременно, и больше ничего человеческого в чертах женщины не осталось.

Кот вывернулся откуда-то сбоку и с пронзительным воплем нанес удар. В глазах у Ши Мина все расплывалось, горло горело, однако удар он оценил. Не просто стремительный, а неотвратимый — слишком быстрый и сильный для мальчика, едва научившегося держать оружие.

Кинжал с тонким звоном вонзился в ухо Ши Янмей, вошел до середины и застрял, мелко дрожа; Кот потерял равновесие и отлетел в угол. Женщина только тяжело мотнула головой, будто отгоняя назойливое насекомое.

В ушах зашумело. Ши Мин попытался ударить ногами и сбросить с себя цепкое тело, однако удар оказался настолько болезненным для него, насколько же и бесполезным; даже каменную стену сдвинуть было бы проще. Женщина вовсе его потуг не заметила, одной рукой с легкостью выдавливая из него жизнь капля за каплей.

Темнота быстро наползала со всех сторон. Крики, грохот — все звуки едва пробивались сквозь барабанный бой крови.

Ши Янмей вдруг дрогнула, выпустив горло жертвы, и обеими ладонями уперлась в пол. Голова ее дернулась.

Ши Мин судорожно закашлялся. Кот с силой ухватил его за запястья и потянул в угол; опершись на заботливо подставленное плечо, Ши Мин приподнялся.

Посреди комнаты стоял северянин. Рукава его были закатаны до локтей, обнажая бугрящиеся чудовищными мускулами руки, широко расставленные ноги упирались в пол, как колонны, а огромный топор методично взлетал и опускался, с каждым ударом все углубляя трещину в голове Ши Янмей.

Словно ущелье, разлом разделил ее лицо пополам; нос съехал на правую сторону, а левая половина лица вовсе лишилась кожи. Как сброшенная змеиная шкура, она свисала на плечо, обнажив раздробленный нефритовый череп с яростно горящим серебристым глазом.

Женщина все еще пыталась встать. Хальд со свистом выдохнул, неодобрительно покачал головой, поудобнее перехватил топор и ударил с такой силой, что остатки каменного черепа брызнули во все стороны, застучав по стенам.

Ши Мин спиной ощутил, как Кота заколотило; ему самому стало не по себе при виде изуродованной, лишенной головы фигуры, которая продолжала с шорохом ползти, оставляя на полу длинные царапины.

На ощупь притянув пушистую голову к своему плечу, Ши Мин осторожно прижал Кота к себе, поглаживая вздрагивающие лопатки.

— Испугался? — прошептал он.

Голос не слушался, едва пробиваясь сквозь распухшее, огнем горевшее горло. Кот что-то несогласно пробормотал, но прижался только плотнее, щекотно дыша наставнику куда-то в ключицу. Глухие удары и скрежет заставляли его снова и снова дергаться всем телом.

Глава 14

Города меняются куда медленнее людей. Только перемены эти заметнее: вот улица, которой люди проходили ежедневно на рынок или по другим своим делам, вдруг раздалась в стороны, как полноводная река, а чуть дальше в угоду хозяину кусочек земли укрыли за забором, оставив лишь узкий проход.

Однако город, покинутый на долгие годы, кажется вовсе незнакомым. Редкие, чудом сохранившиеся старые дома вызывали горькое чувство упущенного времени. Стены залатаны, а то и переделаны, и крыши совсем другие, и двери с окнами давно пришли в негодность. И человек, ушедший много лет назад, точно так же уже пришел в негодность, и глаза уже горят не так ярко, и пальцы понемногу становятся толще, а едва заметные морщинки — глубже.

Потрепанное монашеское одеяние, старая сумка с заплатами да стопки исписанных бумаг — вот и все имущество, скопленное за годы служения. Жизнь, которую все же не отобрали, оставалась самым ценным подарком.

По пустым улицам только ветер тащил мелкий сор да слепой на один глаз мужчина неопределенного возраста копался в куче хлама, сваленного у стены покосившегося дома. Плотный, бугристый шрам пересекал его лицо от кончика носа к виску, навечно сплавив воедино веки над опустевшей глазницей.

Покосившись на растерянного монаха, остановившегося посреди дороги, нищий пробормотал что-то неодобрительное и споро поковылял прочь, прижимая к груди ворох нечистых тряпок.

Вид искалеченного лица вдруг разбудил воспоминания, похороненные еще два десятка лет назад, однако монах отмахнулся от них и зашагал дальше.

Разжиревшие крысы шныряли по мощеной улице, с деловитым видом выныривали из кустов и скрывались в подворотнях; видимо, новыми жителями столицы стали эти длиннохвостые разносчики болезней.

В монастыре, на каменистом клочке земли, из живности были только птицы да мелкие крабы, похожие на зеленоватые камни с тонкими лапами. Монах с позабытым отвращением перешагнул через крупную темно-серую тварь и тоскливо огляделся.

У него не было возможности продумать свой побег или составить план, как не было и возможности связаться с кем-то по эту сторону жизни; некому было писать. Немногочисленные знакомые, не отвернувшиеся после суда, исчезли в бурном потоке времени. Жив ли кто-то, помнит ли его? Помощи ждать было неоткуда.

Бои бывают разными — спланированными и внезапными, затяжными или стремительными, но есть еще те битвы, которые сама судьба уготовила для тебя. Большая часть ударов в таких битвах достается не телу, а душе и сердцу. От них можно бежать и отворачиваться, но рано или поздно извилистый путь приведет тебя снова к началу и заставит шагнуть вперед. И тут уж только от человека зависит, какую роль он для себя выберет и на что хватит ему смелости. Можно стать генералом на поле и принять всю тяжесть своего решения, а можно остаться безымянным солдатом, подающим стрелы герою. Разные роли, разные награды.

Когда-то Ши Мин разорвал петлю у самого узла, выкупил, вымолил прощение у императора для своего наставника и не дал ему понести наказание за свои деяния. Теперь же воспитанник Ши Мина занял место того, кто готов разрушить все до основания. Змея, кусающая собственный хвост: история, начавшаяся десятилетия назад, снова и снова возвращалась к истоку, затягивая все больше людей. Не стоило отдавать знания в руки страдающего от невыносимой боли принца, но противостоять ему у монаха не хватило бы сил. Быть может, стоило найти слова, которые тронули бы кровоточащее сердце юноши, только вот как теперь угадать, какие слова он согласился бы услышать?

Создание орудий долгие годы было центром его жизни, а теперь станет средоточием чести и смерти, моментом искупления. Способов справиться с духами и орудием было немало, но большая часть требовала смерти его создателя. Монах не знал, остался ли кто-то на стороне Юкая. Найдется ли хоть один человек, готовый на все ради спасения принца? В одиночку он мало что может сделать, только знания предложить да едва наметить путь к спасению, но будет ли кто-то, согласный помочь на этом пути?

Злость, ненависть, страх — все эти мрачные тени по очереди накрывали душу монаха, но эмоции в конце концов ушли, оставив только пустоту. Доблестным героем ему не быть, это в древних легендах предатели оказывались невинными и чистыми и превращались в спасителей; предавший однажды останется темным, как ни пытайся отмыть его добела. Только вот созданное оружие уже не будет бедой одного Юкая, или дворца, или столицы — если духи захватят и искрошат его душу, то управлять ими будет некому. На что будут способны два сошедших с ума призрака, скопившие колоссальную мощь? Нужно остановить все это сейчас, пока есть возможность удержать до сих пор живую и целую душу на самом краю. Не уничтожить средоточие зла, а разорвать ту петлю, которую судьба, промахнувшись, набросила на шею отчаявшегося юноши.

Ведь эта петля с самого начала была предназначена ему — лишенному голоса и имени монаху. Не хочется даже думать, что стало причиной его постыдного поражения: собственная доверчивость, глупость или неудачи, преследующие его на каждом шагу. Все это в прошлом; пора выйти из-за чужих спин.

Оставалось лишь узнать, насколько полно Юкаю удалось воплотить в жизнь свои безумные идеи.

Дворец все так же возвышался над городом. Наверняка и он уже не раз перестроен, однако издали все виделось монаху ровно так, как в юности. Воин без особых амбиций, не безродный, но и не влиятельный — куда ему еще было податься, не имея никаких талантов или цепкого ума?

Воспоминания нахлынули приливной волной, и больше не было сил держать их в узде. Монах замер, глядя на величественное сооружение. В глазах его отражалось само время.

При старом императоре Ду воевали много, но и армия была в полном порядке. Зубами выгрызая себе путь на самый верх, правитель не забывал о тех, кто помогал ему. При нем титул маршала перешел к Ши Ченъяну, уже опытному воину. Маршал был известен не столько сам по себе, сколько благодаря своей жене, урожденной госпоже Юй. Воспитанная во влиятельной и сильной семье, утонченная и хрупкая госпожа родила маршалу наследника, оставила ребенка на попечение нянек и встала в строй рядом с мужем.

Во все времена существовали своевольные девушки, мечтающие о воинской славе. Многие из них шли к своей цели через многочисленные препятствия и лишения, однако никогда еще благородная девушка не меняла свою судьбу столь резко.

Воительницей девушка не стала, однако обузой тоже не была. Решительно отказавшись покидать войско без мужа, она училась защищаться; сгибалась под тяжестью самого легкого доспеха, сменила повозку на норовистого коня, однако ни слова жалобы не произнесла. Быть может, за закрытыми дверями сыпались обвинения и проливались слезы, но в глазах каждого солдата чета Ши была едина и неразрушима, как скала.

Когда монах был лишь воодушевленным юнцом, только-только принесшим клятву и получившим первое оружие, в империи началась охота за предыдущим правящим родом. Среброглазых жителей загоняли, как диких зверей в ловчие ямы. Маршал хмурился, но мало кто знал, какие слова произносились им в стенах многочисленных дворцовых кабинетов или за пологом походного шатра.

Едва познавший вкус первых битв юнец оставался слишком незначительным и незаметным. Он не смел на маршала и взгляд поднять, а при виде императора Ду и вовсе готов был рухнуть на землю. О делах таких высокородных господ он и думать не желал.

Память бывает причудлива: отбирает лица дорогих людей и важные разговоры, а взамен оставляет слова бестолковой песни, которую ребенком распевал во все горло, или случайного незнакомца в причудливом платье. Память монаха накрепко удержала в себе день, когда он впервые смог посмотреть на императора; день, когда ему стало страшно не смотреть, а опустить глаза.

С десятком таких же неопытных юношей их послали в небольшую деревню, куда и добраться было сложно. Узкие тропинки петляли, уводя то в глубины леса, то на каменистые холмы. Ходили слухи, что там скрылись две семьи среброглазых, но даже сейчас монах так и не мог вспомнить, откуда же расползались сплетни. Не то торговцы, раз в неделю заезжавшие в эти дикие места, не то кто-то из местных донес на пугливых беглецов, надеясь получить награду…

Капитан все никак не давал команду начать обыскивать дома, и солдаты прятались в густых зарослях. Коней пришлось оставить в лесу и добираться пешком, путаясь в длинной траве и отбиваясь от жужжащих вокруг насекомых. В той деревне тоже полно было крыс, и по улицам они сновали безо всякого страха, а вот коты не показывались.

Покрытая потом кожа саднила и чесалась, расцарапанные укусы горели огнем, а день медленно клонился к ночи. Два десятка убогих домов в медленно сгущающихся голубоватых сумерках выглядели совсем заброшенными.

Всю ночь пришлось им неподвижно провести в траве, прежде чем земля едва заметно задрожала. Стук копыт разносился над деревней, и всадники не пытались скрыть своего присутствия; присмотревшись, капитан поднялся во весь рост и бросился наперерез.

Из домов начали выглядывать люди. Всадники промчались по единственной улице, вздымая пыль: породистые кони хрипели, а украшения на сбруе сияли в солнечных лучах бесчисленными драгоценными камнями.

Сам император Ду ехал впереди на великолепном коне и с гримасой отвращения осматривал дома. Вся массивная рослая фигура его источала только негодование и ярость.

— Если она здесь, запорю прямо на этой дороге, — мрачно пообещал он. Голос у него был хриплым и сорванным; монаху тогда показалось, что похож он на воронье карканье и никакого величия в нем нет. — Выродков ищите и режьте, ее тащите ко мне.

— Вряд ли она окажется здесь, — прохладно заметил Ши Ченъян. Лицо его было спокойно, но маршал то и дело бросал короткие обеспокоенные взгляды на императора. — До сих пор не удалось доказать, ушла ли она с ними или сбежала в одиночку. Восемнадцать лет прошло. Она могла погибнуть.

— Нет! — зарычал император. Крупный светлый конь, чувствуя злость своего хозяина, испуганно заржал. — Восемнадцать, двадцать — какая разница!

Госпожа Юй держалась позади мужа безмолвной тенью, но и на ее лице было написано беспокойство.

— Младшая принцесса не стала бы жить в таком месте, — пожал плечами маршал, но правитель Ду лишь отмахнулся от его слов.

Солдаты обыскали дома. Среброглазые потомки рода Ху прятались по погребам и ветхим пристройкам, но жители, завидев вооруженных людей, сами указывали места и даже вытаскивали чужаков из самых темных углов. Никому не хотелось ради них распрощаться с жизнью.

Беглецов согнали в кучу посреди улицы, тесня конями. Из-под копыт поднималась тонкая песчаная взвесь, оседая на волосах и коже.

Семеро замотанных в лохмотья тощих фигур сбились в дрожащий ком, окруженные молчаливыми солдатами. Три женщины, подросток, угловатая девушка, держащая на руках младенца, и совсем еще девчонка лет десяти-двенадцати на вид; она одна не прятала глаз, глядя на императора с ненавистью. Одна из женщин в бесполезной попытке защитить задвинула девочку себе за спину и холодно выпрямилась.

Вспоминая себя прежнего, монах мог только горько рассмеяться, глядя на преисполненного надежд юного воина. Тогда в его душе впервые зашевелилось что-то темное, мешающее дышать. Убийство врагов было делом честным и правым, но убийство горстки истощенных женщин и детей? Какой в этом толк, какая честь?

— В лес уведите, нечего трупы посреди дороги бросать, — коротко повелел император. — А мелкую оставьте.

Девочку потянули прочь; от резкого движения она упала на землю. Женщина закричала и забилась, едва не опрокинув державшего ее солдата. Нести ее пришлось в четыре руки, да и вдвоем едва удалось усмирить: отчаяние часто придает сил. Тощий подросток змеиным движением выдернул из-за голенища сапога короткий нож и молча кинулся вперед. Его скрутили по рукам и ногам и так потащили в лес, отбросив немудреное оружие в пыль.

Жители забились по домам, наглухо закрыв ставни. Каким бы сильным ни был страх перед солдатами, крошечный уголек вины продолжал жечь их сердца. Все они понимали, что сделают с беглецами, но видеть этого не хотели.

Девочка с трудом поднялась, потирая расцарапанную ладонь. Она стояла перед императором, как муравей перед скалой, едва доставая макушкой до груди могучего коня.

Маршал молча смотрел на девочку. Госпожа Юй судорожно вздохнула и отвернулась.

— Больше никого не осталось. — Коротко усмехнувшись, император перегнулся через шею коня, пристально разглядывая девочку; маршал едва заметно дернулся, но не решился приблизиться.

Если у девчонки есть хоть какое-то оружие, то она легко может убить императора, вдруг подумал солдат. Воткнуть обломок меча или достаточно крепкую палку прямо в глаз, достать до мозга… Эта мысль не вызвала в нем ужаса, только странное согласие; от этого согласия стало страшнее всего.

Измена ведь не в делах начинается, а в мыслях.

— Последнего в роду убивать нельзя. — Император выпрямился и задумчиво посмотрел на яркий шар заходящего солнца. — У меня у самого есть дети… Ногу отрежь ей, но не убивай.

Договорив, правитель Ду развернул коня и двинулся в путь. Лицо его было безмятежным. Небрежные слова, казалось, наотмашь ударили по лицу госпожу Юй. Она закусила губу и с ненавистью посмотрела на широкую спину, скрытую дорогим плащом.

Маршал на секунду прикрыл глаза и вытащил меч. Чистое лезвие ярко блеснуло в лучах солнца.

Монаху тогда показалось, будто его оглушило. Вот так просто обречь человека на мучения, искалечить его — разве должен правитель быть таким? Неужели нельзя как-то иначе? Какое зло может принести эта девочка, которую едва ли не качает от слабости?

Ветер принес первый тихий крик со стороны леса. Он сразу оборвался, но госпожа Юй вздрогнула. Глаза девочки расширились, и в них впервые показались слезы.

Император обернулся в раздражении:

— Сколько можно медлить?!

Маршал Ши медленно вложил клинок обратно в ножны.

— Я не буду, — спокойно отозвался он, не отводя глаз от ребенка. — Дети и у меня есть. Хочешь убить — убей сам, своими руками.

— Какие жалостливые у меня воины. — Усмехнувшись, император развернул коня. Медленно подъехав на то же место, он с сочувствием покосился на маршала. — Тебе ли крови на руках опасаться? Не поздно ли спохватился?

— Это бессмысленно. Она никогда не станет тебе врагом, — резко ответил маршал.

— С возрастом ты становишься все мягче. — Император протянул руку и коротко хлопнул маршала по плечу. — Сначала отказался Сибай к рукам прибрать, теперь вот это… Я не узнаю тебя. Может, тебе пора на покой?

— Воля твоя. Захочешь прогнать — кто ж тебя остановит? — пожал плечами маршал.

— Да. Кто же меня остановит? — коротко фыркнул император. Вытащив меч, он провел пальцами по широкому лезвию. Ши Ченъян отвел глаза.

Короткий свист рассекаемого лезвием воздуха оказался слишком слабым, чтобы его услышали окружающие. Следом повисла тяжелая и душная тишина.

Удар, нацеленный на девочку, ушел в сторону и обрушился на маршала. Меч наискось прорезал легкий нагрудник, надвое разделив выпуклый силуэт оскаленного дракона. Холодное сдержанное лицо Ши Ченъяна на мгновение стало удивленным. Широко раскрытые глаза отразили розовеющее небо. Тонкие губы едва заметно шевельнулись, по подбородку потекла струйка крови.

— Надо было раньше тебе отставку попросить, — раздраженно проворчал император, глядя, как залитое кровью тело медленно сползло с седла. — Никакого толку от вас… Кругом одни слабаки да предатели, всех жалеют, всех спасают, никто дальше собственного носа не желает смотреть!

Стряхнув капли на землю, он обтер лезвие краем пурпурного плаща и обернулся.

Госпожа Юй смотрела вперед остановившимися, широко раскрытыми глазами; будто ничего не видя перед собой, она медленно вытащила маленький кинжал.

— Это ты вот с этим меня победить решила? — хохотнул император и пнул лошадь маршала. Конь резко скакнул в сторону; тело, запутавшись ногой в стремени, свалилось с седла и потащилось по земле, оставляя широкую кровавую полосу.

Женщина моргнула, оживая. Проводив глазами тело супруга, она резко, почти без замаха послала кинжал в полет.

Короткое лезвие вошло точно между пластин нагрудника справа, под грудью; император охнул сквозь зубы и резким ударом послал скакуна вперед. В два счета добравшись до госпожи Юй, он снова поднял меч.

Удар она встретила, не пытаясь бежать; окаменевший от ужаса солдат видел только широкое окровавленное лезвие, вырвавшееся между ее лопаток.

Глаза императора налились кровью. Вполголоса бормоча неразборчивые проклятия, он выдернул кинжал из своего тела и попытался зажать рану. Только сейчас он заметил молодого солдата, словно статуя стоящего неподалеку.

— Эй ты! Хочешь звание маршала? — Морщась от боли, правитель выпрямился и кивнул на девочку. — Выполняй приказ.

Сколько раз монаху снился тот день, неправильная смерть маршала и его жены, сколько раз в этих снах он вытаскивал свой немудреный меч и сносил голову императору — не перечесть. Однако у тогдашнего глупого солдата никогда не хватило бы сил и смелости убить такого воина, каким был император, пусть даже раненого.

Ему отчаянно хотелось жить. Император не даст долго ходить по земле свидетелю убийства, это было ясно даже такому юному глупцу.

Дрожащими руками вытащив меч, он нетвердыми шагами побрел к девочке. Ноги его оставляли длинные полосы в песке, похожие на следы древнего старика.

Оцепеневшая при виде кровавой расправы девочка была не в себе. Хрупкое тельце тряслось будто в припадке. Глядя на приближающегося солдата, она оступилась и тяжело осела в пыль, больше не пытаясь встать.

Монах замахнулся и опустил меч.

В ту секунду в его голове наступила хрустальная ясность. Нельзя идти против силы, не имея другой силы за спиной; отважные и гордые гибнут первыми. Чтобы вступать в противостояние, нужно иметь власть и мощь, иначе незачем и пытаться что-то изменить.

Перевернув меч плашмя, он ударил девочку по колену, и хруст раздробленных костей заглушил ее пронзительный крик. Император не обернулся, зажимая рану и отъезжая все дальше. Он приказал, и приказ исполнят.

Этот удар стал попыткой очистить собственную совесть и первой жертвой на долгом пути наверх. Под этот крик, перешедший в тихий вой, никому не известный солдат поклялся подняться как можно выше и раздавить императора любыми средствами.

Чету Ши объявили погибшей в битве с последними Быками. Их имена прославляли как пример бесконечной преданности и верности: не дрогнув, они встретили смерть, но спасли правителя Лойцзы. Юный солдат уже спустя две недели стал маршалом, а через пять лет службы изо всех сил сдерживался, глядя на новобранца по фамилии Ши. С нежного лица, так похожего на материнское, смотрели ясные и непреклонные глаза отца. Ши Мин решил продолжить дело родителей, не зная, что клянется в верности их убийце; чувство вины душило монаха, словно петля.

Многое унесло время — и хорошее, и плохое. Самое страшное только унести не смогло, заставляя помнить до последнего вздоха.

Чувства вины и страха стали его спутниками на многие годы; оставив искалеченную девочку на земле, он медленно брел по дороге, когда дверь последнего дома с треском распахнулась.

— Господин, — едва слышно проскрипела древняя старуха, подслеповато щурясь. — А одного-то пропустили!..

В погребе ее дома прятался еще один ребенок. На первый взгляд он был не старше трех лет, глаза скрывала грубая повязка; он замер в углу, в куче тряпья, настороженно вытянув тощую шейку.

Деревянная ступенька тихо скрипнула под ногой солдата. Мальчик съежился и невнятно пробормотал:

— Ма?

— Мать ему глаза выколола, чтобы не узнали его, — обстоятельно пояснила старуха, заглядывая в темноту погреба. — А мне он на что? Мать-то зарезали уже.

Солдат не глядя нащупал полупустой кошелек.

— Месяц, — губы не слушались, и хрип его был едва ли не тише, чем мяуканье безглазого ребенка, — месяц прокормишь его? Я вернусь.

Двадцать семь дней спустя он увез мальчишку, завернув в собственный плащ и назвав сыном. Ни тогда, ни сейчас монах не мог бы объяснить, зачем было тратить столько сил на постороннего маленького калеку, но бывают вещи, в которых нет выгоды. Есть только одно знание — ты поступаешь правильно, верно, именно так, как и должен. Только это становится главной твоей наградой.

Мальчику было всего десять, когда он снова остался один. Монах надеялся, что выделенных надежной семье денег хватило, чтобы ребенок вырос, ни в чем не нуждаясь. Только вот прошло больше одиннадцати лет, и мальчик давно уже стал мужчиной, наверняка позабыв того человека, которого называл отцом. Жив ли он?

Опустив глаза, монах беззвучно усмехнулся. Даже если он чудом найдет приемного сына, что в этом толку? Мальчик не сможет узнать лишенного голоса отца, а отец не сможет ничего объяснить.

Глава 15

Соленые ледяные волны снились Фэн Чань каждую ночь, но сон таял, а изумрудные воды сменялись шершавыми каменными стенами. Вместо простора ей досталась деревянная лежанка, на которой приходилось вытягиваться в струну и для верности обнимать себя руками, ржавый массивный крюк над головой да груда древних цепей в углу.

Фэн Чань крепко подозревала, что крюк под потолком висел только с целью устрашения — слишком уж неудобно было бы подвешивать к нему пленников, да и к чему, если чуть дальше по коридору располагалась прекрасно оборудованная пыточная с толстыми стенами, не пропускающими беспокоящих криков на верхние этажи?

О пыточных Фэн Чань узнала у своего провожатого. Смуглый, резкий в движениях воин и без того был слишком болтлив, а наедине оробел и начал трещать без умолку. Толку от его слов не было, только голова разболелась. Отведя девушку в одну из камер, воин клятвенно пообещал, что надолго она здесь не задержится и никакого вреда ей не нанесут, на что Фэн Чань недоверчиво усмехнулась. Легко сулить то, над чем власти не имеешь!

Прошло несколько дней, однако ее по-прежнему никто не допрашивал. Запертая в каменном мешке Фэн Чань некоторое время бродила из угла в угол, поддавшись пустому волнению за сестру и брата, но быстро устала от однообразных мыслей. Цепи, подвешенные на крюк, оказались весьма надежными: с них осыпались хлопья ржавчины, но они легко выдерживали вес тела, и подтягиваться на них было одно удовольствие. Да и для отжиманий места в темнице хватало. Напряжение мышц помогало изгнать из головы беспокойство.

Фэн Жулань стала совсем другой, и только редкая нежная улыбка воскрешала образ той милой и открытой девочки, которой когда-то была младшая принцесса. Она нуждалась в поддержке и утешении, но не в защите, давно выбрав себе опору в лице Фэн Юаня. Брат же в защите давно не нуждался: он вырос в такую змею, что спокойно уничтожит любых врагов, вставших на его пути. Он шел к своей, незримой и неведомой остальным победе и готов был даже собственным ядом захлебнуться, если дело того потребует.

Однако семья всегда была для Фэн Чань на первом месте, оставалась самым ярким светом, накрепко запертым в глубине сердца. В семье в ее понимании не было места ни для слабой матери, ни для жестокого и пустого отца — только для них троих, спаянных невзгодами в одно целое. С годами их связь становилась крепче, но как будто неподвижнее, каменнее, мертвее; изменения затрагивали троих наследников рода, но никак не отражались на отношениях между ними. Быть может, эта связь давно стала высохшей до самой сердцевины веткой, и лишь в памяти Фэн Чань эту ветку все еще покрывали зеленые листья и крошечные соцветия?

Жители Сибая считали удел правителей прекрасной сказкой. Люди, едва ли не с рождения до самой смерти ныряющие за жемчугом или собирающие кораллы, с восторгом смотрели на прекрасный город из белого камня, окруженный яркими цветами. Наверняка им казалось, что живущая за ажурными стенами богами избранная семья дни и ночи проводила в лености и удовольствиях, и для Фэн Жунхе это было отчасти правдой. Только вот в любой стране лишь сам правитель наслаждается властью и деньгами, а семье его положено дрожать в великом страхе.

Жена с возрастом потеряет красоту, а у верных подданных вырастут дочери — юные и свежие, способные привнести новые связи и помочь правителю поймать за хвост вторую весну своей юности, или третью, или вовсе десятую, — насколько сил хватит. Дети рождаются один за другим и с самых ранних лет должны зубами и когтями пробивать себе путь наверх, да не забывать хвостом вилять перед отцом, чтобы раньше времени не выгнали вон или вовсе не прирезали посреди ночи. Плодовитые мужчины редко видят ценность в собственных детях, не оправдывающих их ожиданий. Как нерадивые садовники, они принимаются обрезать куст собственного рода, срезая самые юные и сильные веточки, и нередко к концу своей жизни оказываются возле иссохшего пня, заросшего лишь сорным вьюнком да нанесенной со стороны травой.

Пустые серые стены не приносили покоя, и Фэн Чань оставалось лишь истязать свое тело, потому что останавливать мутный поток мыслей она до сих пор не умела.

Воду и еду ей приносил все тот же южанин, смущенно пояснив, что во дворце решительно нечем больше заняться, а пленников положено кормить вовремя. Фэн Чань только холодно фыркнула, ни на мгновение не поверив в его добрые намерения.

Не впервые она видела такие горящие, жаром обжигающие глаза. Полжизни она провела среди мужчин, большая часть которых была такой же бедовой, как этот южанин. Как мотыльки на огонь, они вечно летят к славе и битвам, легко влюбляются и столь же легко забывают, сгорая в огне ежечасно, ежесекундно; многие и в нее влюблялись, только самой Фэн Чань было все равно. Любовь не меняет людей, лишь придает больше сил; подонок останется подонком, а трус — трусом, так какой тогда смысл во всех этих сладких песнях?

Вспыхнув от злости, Фэн Чань выпустила ржавые петли цепей и спрыгнула на пол. Вот если бы выпустил, был бы толк в его любви, а на одних горящих глазах и нежных словах далеко не уплыть! Она задохнется здесь, как вольная птица в маленькой клетке, сколько ни пытайся махать крыльями…

Несколько дней продолжалось ее заключение. Лишь на утро четвертого дня она услышала голоса; неподалеку беседовали двое, и эхо разносило по коридору знакомый томный и тягучий выговор.

— Эй, лисий потрох! — во все горло завопила Фэн Чань и стукнула в дверь ногой.

В коридоре воцарилась тишина.

— Как грубо, — неодобрительно проговорил Мастер, приоткрывая дверь. Ключ провернулся в замке бесшумно, и в образовавшейся щели промелькнул тонкий нос и лукавый блестящий глаз. — Заскучали в одиночестве?

— Сколько вы собираетесь меня тут держать? — Фэн Чань с трудом подавила желание высунуть руку за дверь и втащить мерзкое создание в камеру. — Что с моей сестрой?

— С принцессой все в порядке, — усмехнулся Мастер пыток. — Поверьте, она из породы тех людей, кто выживет и вывернется любыми путями.

— Что этот ненормальный собирается с нами делать? — торопливо выкрикнула Фэн Чань: ей показалось, что Мастер готов снова запереть ее. Никто не стал бы рассказывать пленнице действительно важные новости, но закрытая дверь означала лишь новые пустые дни в тишине и бурлящем потоке мыслей.

— Ненормальный? — Мастер фыркнул и пошире открыл дверь, придав лицу выражение полнейшего равнодушия. Слегка повернув голову, он учтиво обратился куда-то в сторону: — Господин ненормальный, что вы собираетесь делать с этой прекрасной госпожой?

Низкий смех заставил Фэн Чань оцепенеть.

Облаченный в светло-голубые шелка Мастер вплыл в камеру, будто первое дыхание зимы; густые темные волосы были убраны в высокий хвост, украшенный витиеватыми серебряными заколками. Следом за ним вошел Юкай, слегка наклонив голову — верхняя перекладина двери была для него слишком низка. Высокая широкоплечая фигура выглядела и вполовину не так угрожающе, как во время нападения на дворец; светлая улыбка лишила резкие черты лица обычной мрачности.

Императорские одеяния он игнорировал, продолжая облачаться в немаркие и темные одежды, больше подходящие воину, а не правителю. Впрочем, какой толк от богатых одежд? Ни свиты, ни армии, ни желания править — младший Ду словно занял престол только на время, не желая принимать на себя никаких обязательств.

— Ненормальный ничего не собирается с вами делать, — с усмешкой объяснил Юкай и оглядел немудреную обстановку.

— Предложила бы вам присесть, да некуда, — фыркнула Фэн Чань, устраиваясь на узкой лежанке. Сидеть в присутствии императора без разрешения ей и в голову бы не пришло, только вот если ему самому дела нет до годами соблюдаемых традиций, то ей и подавно все равно.

— Принести тебе стул? — сладким голосом уточнил Мастер. Юкай взглянул на помощника как на попавшую в напиток муху, и опустился на пол, подобрав под себя ноги.

С неодобрением покосившись на Юкая, Ло Чжоу вздохнул и остался стоять, только спрятал кисти рук в широкие рукава.

— А вы не пользуетесь популярностью, — хищно усмехнулась Фэн Чань. — Слуги и не думают обращаться к вам уважительно.

Мастер в раздражении закатил глаза.

— Не вижу причин скрывать свое истинное отношение, — объявил он. — Однако должен заметить, что мое уважение заслужить куда тяжелее, чем титул императора. Власть в этой стране — не дар богов, а проклятие: каждый норовит отбросить ее подальше и сбежать…

— Отец не собирается выкупать тебя, — коротко объявил Юкай, проигнорировав ворчание министра. В длинных янтарных глазах плескалось легкое любопытство. — За наследницу он готов побороться и отправил послов, однако ты его не интересуешь.

Фэн Чань скривила губы, пытаясь скрыть горечь. А чего еще стоило ожидать от отца? Никакой выгоды она больше принести не могла, а про родственные связи отец если и слышал, то краем уха; подобные глупости не входили в его интересы.

— Однако сестра твоя решительно против, — продолжил Юкай. Мастер оперся о каменную стену и равнодушно наблюдал за разговором, ни капли не обидевшись на пренебрежительное отношение. — Она пообещала мне выдать убежище брата в обмен на то, что я не отдам ее посланникам вашего отца. Только вот мне больше неинтересно, где скрывается мой брат.

Фэн Чань нахмурилась.

— Вы врете, — коротко отозвалась она. — С чего бы моей сестре оставаться здесь, если можно вернуться домой?

— Тот же вопрос, госпожа, крайне интересует и нас, — подал голос Мастер Ло. Со скучающим видом он обвел взглядом стены темницы, на мгновение засмотревшись на крюк. — Учитывая, насколько пакостным характером обладает ваша младшая сестра, проще и удобнее ее убить, чем разводить долгие политические пляски с выкупом. Мир будет нам только благодарен за ее смерть. Однако…

— Однако в обмен на одну услугу она пообещала рассказать мне много интересного о моей семье, — продолжил Юкай, и под его взглядом девушка почувствовала легкий озноб. — Я примерно понимаю, о чем пойдет речь, и не уверен, нужно ли мне тратить на это время. И все же у нее еще есть секреты, которые могут меня удивить, верно?

— Почему бы вам обоим не поговорить с ней? — сквозь зубы ответила Фэн Чань. Раз сестра уже готова жертвовать всеми своими тайнами, значит, выхода у нее действительно нет.

— Она не производит впечатление разумного человека, — пожал плечами Юкай. — Считает меня чудовищем, братоубийцей, и договориться с ней сложно. Она уже запуталась в собственном вранье. Если уж с кем и иметь дело в вашем семействе, так только с тобой. Ты честна и больше не нужна своему отцу. Почему бы тебе не остаться здесь не пленницей, а гостьей?

— А разве Жулань не права? — Злость не то на отца, не то на Юкая вскипела внутри, окрашивая слова Фэн Чань ядом. — Разве вы не убивали или не превратились в чудовище? Сколько людей погибло во время создания этого вашего меча?

Юкай и Ло Чжоу коротко переглянулись. В темных глазах Мастера отразилось сочувствие.

— Думаешь, цитра твоей сестры была создана как-то иначе? — тихо заговорил Юкай. — Или забыла, что в семье Фэн было четверо детей, а не трое? За любую силу нужно платить, но плата эта никогда не взимается с того, с кого следует. Таков закон, и он несправедлив.

— Брат погиб еще маленьким, это была случайность, — быстро ответила Фэн Чань. — Жизнь на островах никогда не была простой. Жулань не имеет к этому никакого отношения.

— Имеет, — со скучающим видом бросил Мастер. — Потому и цитра мстила, как могла, и ранила ее. Дух, помещенный в орудие, быстро забывает, кто нанес смертельный удар, но продолжает мстить, как умеет. Неподчинение, израненные пальцы, непредсказуемость — разве так полагается вести себя приличному магическому оружию?

— Нет, — Фэн Чань нахмурилась и посмотрела на Ло Чжоу с плохо скрытым отвращением, — какой бы моя семья ни была, но мы никогда не вредили друг другу. Даже отец…

— На руках твоего отца тоже кровь его ребенка. — Юкай рассеянно покачал головой. — Многих людей я пугаю, но по сравнению с Фэн Жунхе я вполне здоров и даже добр. Смерти, которые учинил я, имели хоть какой-то смысл.

— Нас было четверо. Одного, по вашим словам, убила Жулань, — выплюнула Фэн Чань. — У вас на двоих не хватает разума сосчитать до четырех? Право, попробуйте на пальцах! Кого мог убить мой отец, если мы трое живы?

Мастер легко вздохнул. Обойдя сидящего на полу Юкая, он приблизился к Фэн Чань и присел, заглядывая ей в лицо. Льдистый шелк платья расплескался по серому камню.

— Вас, отважная госпожа, — сочувственно проговорил он и осторожно коснулся холодной руки девушки. — Ваш отец убил вас.

Несколько мгновений Фэн Чань недоверчиво смотрела на господина Ло, потом схватила его ладонь и крепко сжала.

— Вы оба повредились рассудком, — с глубокой убежденностью проговорила она. — Вам бы лекаря хорошего… Наверняка ведь есть у вас лекари проверенные?

Мастер оглянулся на неподвижного императора. Юкай пошевелился, меняя позу, и коротко кивнул.

Выпустив пальцы Фэн Чань, Ло Чжоу выпрямился и извлек из рукава узкий сверток.

— Ты должна понимать, насколько незавидна твоя участь, — мерно заговорил Юкай, глядя, как Мастер разворачивает пыточные инструменты. — Отцу ты больше не нужна, как и твоей стране. Они отказались от тебя. Сестра и брат больше озабочены своим спасением, ты была для них только щитом и мечом. Мне нравится прямота и честность, и я готов еще раз предложить тебе остаться здесь и стать… Кем ты хочешь стать? Об этом поговорим после.

Фэн Чань давно не испытывала страха, не то растеряв его во дворце Сибая, не то подарив волнам за бортом, но при виде тонкого клинка ее пробрала дрожь. Узкое лезвие сияло прохладно и ясно, и первое его прикосновение наверняка будет неощутимым, как укус острейших волчьих зубов.

Боль придет позже.

Фэн Чань отпрянула, едва не опрокинув лежанку, и вжалась в угол, не сводя глаз с сияющего острия. Ло Чжоу медленно покачал головой. Лицо его было безразличным — и в ту секунду, когда рука его змеей метнулась вперед, перехватывая смуглое запястье девушки, и в то мгновение, когда лезвие опустилось, вспарывая кожу и зеленоватую сетку вен.

Пытаясь выдернуть руку, Фэн Чань забилась, как попавшее в капкан животное. Какой-то древний ужас вел ее, выбивая из головы и тела память о боевых приемах. Тонкие белые пальцы, сжимающие ее окровавленное запястье, казались клыками огромного животного.

— Смотри, — коротко повелел Мастер, выворачивая руку ладонью вверх и поднося ее прямо к лицу пленницы. — Смотрела, но не видела; смотри сейчас.

Голос его был хриплым и больно ударил по ушам, заставляя повиноваться. Собственная ладонь вдруг показалась Фэн Чань чужой, маленькой и жалкой; она двоилась, расползалась, прежде чем замереть в хрупком равновесии.

Смуглая кожа разошлась в стороны. Мастер раздвинул края раны острием, легко блокируя все попытки Фэн Чань освободиться, но боль так и не пришла; две тонкие струйки крови уже начали подсыхать. Несколько капель сорвались вниз и впитались в потемневшее дерево.

В разрезе что-то белело.

Фэн Чань была воином и прекрасно знала, что таится под кожей. Ей нередко приходилось перевязывать чужие раны, и все они выглядели одинаково, однако в ее теле что-то было неправильно. Не заметив, что Мастер уже выпустил ее запястье, девушка поднесла руку к самому лицу.

Пальцем осторожно коснувшись раны, она стукнула ногтем по смутно белеющему в глубине веществу. Ее ведь ранили столько раз, но Фэн Чань каждый раз радовалась, что отделалась царапинами. Только тонкий слой кожи скрывал что-то чужеродное, неправильное, перепачканное бурой жидкостью, не похожей на кровь.

— Как ты догадался? — тихо спросил Юкай, не сводя взгляда с ошеломленной Фэн Чань, которая, казалось, не видит и не слышит ничего вокруг себя.

Мастер аккуратно протер лезвие и вернул нож к остальным инструментам.

— Она неуязвима — разве этого недостаточно? — пожал он плечами. — Да и пахнет от нее не так, как пах бы живой человек. Фэн Юань умеет преподносить сюрпризы, этого не отнять. Его я бы точно не отдал сибайцам. Такой умелец и нам пригодится. Хочешь себе бессмертное неувядающее нефритовое тело?

— Обойдусь своим смертным и увядающим, — усмехнулся Юкай. — Он сделал ту куклу, которую похоронили вместо меня?

— И ее, и многих других. Даже предположить не берусь скольких. Но те — другие. Мертвые и бессловесные, а даже если живые, то просто копии. Их можно принять за людей, но разговор они не поддержат. Пара фраз невпопад, ничего больше. Однако Фэн Чань…

Мастер с жалостью посмотрел на девушку, убирая свой пугающий сверток.

— Другого пути не было, — объяснил он не то ей, не то себе. — Она никогда не поверила бы нам без веских на то оснований. Не знаю, была ли она первой, но много лет назад отец все-таки убил ее. Фэн Юань успел забрать ее, умирающую, к себе и не то ошибся, не то сделал самую безумную вещь, какую только можно придумать. Он создал пустую куклу со взрослым телом и переселил туда не слепок души, а настоящую, пока еще живую душу Фэн Чань.

— Я не могу быть куклой, — спокойно заявила девушка, поднимая голову. Взгляд ее был пустым и потускневшим. Мир с треском рушился вокруг нее, грозя уничтожить, и ей хотелось бежать, как бежит испуганный скорым землетрясением зверь. Пальцами она зажимала рану, которая давно перестала кровить и — Фэн Чань знала, но никогда не придавала этому значения — заживет уже завтра, в крайнем случае послезавтра. — Я же чувствую боль, я думаю, я живу, я… я…

Голос ее сорвался. Скорчившись в углу, девушка прижала колени к груди, бездумно баюкая раненую руку; взгляд ее беспокойно метался по стенам.

— Ваш отец действительно убил тебя, — Юкай говорил негромко, однако голос его тяжелыми волнами перекатывался меж каменных стен, заставляя Фэн Чань сжиматься все сильнее. — Ни твоя внешность, ни характер не остановили бы его. Он мог вернуть тебя во дворец силой и выдать замуж, но отступил. Он давным-давно знает, что дочери его больше нет в живых, есть только нефритовое вместилище души. Только вот ему не нужна душа. Ты не сможешь стать женой и матерью. Пройдет десяток лет, потом еще десяток, и тогда все заметят, что ты так и не изменилась.

Мастер почти беззвучно вздохнул.

— Даже не знаю, гениален принц или все-таки безумен, — признался он и опустился на пол рядом с Юкаем, рассеянно подобрав подол. — С одной стороны, он спас сестру, а с другой… Она бессмертна и проживет столько, сколько захочет. Тело ее можно разрушить, но это куда сложнее, чем убить человека. Ни старости, ни болезней. Быть может, сотни лет спустя ее будут считать богиней. Понимал ли Фэн Юань, что он сотворил?

— Большие дела не могут быть добром или злом. Для каждого они повернутся своей стороной, — мрачно отозвался Юкай.

Мастер покосился на императора с подозрением.

— Точно не хочешь новое тело, маленький принц? — ехидно уточнил он. — Я могу найти множество возможностей надавить на Фэн Юаня.

— Духи разорвут мою душу, а не тело. — Юкай вернул вежливую, но пустую улыбку. — Мы пришли к соглашению. За год я многое могу успеть сделать. Если ты хочешь, я сделаю. Только не рассчитывай приковать меня к трону надолго: поверь, я куда хуже всех, кто раньше занимал мое место.

— Ну, не стоит судить столь категорично, — задумчиво пробормотал Мастер. — Каких только странных правителей не побывало на этом троне! А из Фэн Чань выйдет прекрасный маршал. Только путь ей придется пройти куда более сложный, чем пришлось бы пройти любому человеку. Никто из нас не может позволить себе не понимать самого себя.

— Сибай — пугающее место. — Юкай отвел взгляд от Фэн Чань. Смотреть на смелую и решительную девушку в подобном уязвимом положении казалось ему неприличным. — Мы накрепко связаны общим прошлым, от которого теперь остались только легенды. Но легенды Сибая всегда отличались какой-то особой кровожадностью, ты не слышал их? Я помню истории о подземном чудовище и битве богов, а еще о том, что Сибай когда-то был тем ростком, из которого вырос весь мир, и небо, и земли. Если уж где и появляться таким умельцам, способным живую душу упрятать в камень…

Мастер усмехнулся.

— Я слышал, — суховато отозвался он, и в голосе его не было ни капли веселья. — Уже и не вспомню откуда.

И император, и министр замолчали, сидя на ледяном полу камеры и погрузившись в собственные противоречивые мысли.

Фэн Чань молча глотала слезы, глядя, как края раны понемногу стягиваются прямо на глазах.

Глава 16

— Надо бы это вынести отсюда, — хрипло пробормотал Ши Мин, наклонившись над едва шевелящимися останками.

Нефритовая женщина лишилась головы и обеих рук, ноги ниже колен были разбиты в крошку, лишь тело продолжало жить. Однако останавливаться она не желала и продолжала ползти с упорством лишенного лапок жука. Куски окровавленной кожи отслаивались и цеплялись за испещренный глубокими царапинами пол, устилая ее путь.

Нефритовое основание заменяло скелет куклы, только каменные кости были немного толще настоящих. В месте соединения искусно выточенных полупрозрачных костей скапливалась дурно пахнущая жидкость. Она капала на пол и собиралась в мутные лужицы, понемногу впитываясь в дерево. Вместо мышц бледный камень сразу покрывала толстая, только снаружи напоминающая человеческую кожа. Крови же в теле оказалось совсем немного, и Ши Мин едва смог отогнать непрошеные мысли о том, что кожа вместе с кровью могли оказаться настоящими, человеческими.

Мрачно насупившись, Кот сунулся было вперед, но замер в шаге от жутковатых останков. Лицо его, и без того бледное, приняло пугающий синеватый оттенок. Зажав ладонью нос, он отшатнулся и отвернулся к стене, сильно сгорбившись. Подрагивающие уши плотно прижались к голове, почти скрывшись среди пушистых прядей.

— Уберусь лучше тут, — нетвердым голосом объявил он и потянул из стены глубоко впившуюся нефритовую пластину, тонкую до прозрачности.

Хальд, с самого своего появления игнорирующий мальчишку, только негромко хмыкнул. Наклонившись над изувеченным телом, северянин ухватил его за остатки бедренной кости и потащил, будто убитое на охоте животное.

— А если скинуть вниз, все еще будешь шевелиться? — пробормотал он, бросив на свою ношу неприязненный взгляд.

Дверь осталась приоткрытой. Толкнув ее, Хальд вышел на улицу и быстрым шагом направился к обрыву. Всего сотня шагов отделяла деревню от отвесного склона; даже подходить туда было страшно: голова кружилась и холодели ладони. Добравшись до края, северянин одним рывком швырнул тело вниз.

Ши Мин остался у двери и поймал себя на том, что напряженно прислушивается к каждому шороху, ожидая услышать скрежет ползущего по отвесным камням тела.

Все было тихо, только Кот сопел за спиной да поскрипывали сапоги возвращающегося Хальда.

— Надеюсь, сегодня у всей деревни были очень важные дела. — Кот с унынием огляделся и дотронулся до выцветшей ширмы, плотный шелк которой теперь пятнали уродливые дыры.

Сероватый рассеянный свет проникал через окна, наискось освещая когда-то уютную темную комнату, превращенную в бойню. Пол был расщеплен тяжелым топором и забрызган кровью, стены украшены осколками, будто еж иглами. Стол от удара отлетел в угол и упал на бок, лишившись разом двух ножек, но заполучив взамен длинную трещину.

Ши Мин поднял покосившийся стул и попытался поставить на место, но тот со скрипом поехал в сторону и снова упал. Даже постель покрылась бурыми брызгами и мелкой нефритовой пылью.

— Проще найти новое жилье, — с раздражением пробормотал Ши Мин, осматривая разгромленный дом.

Вернувшийся северянин с треском захлопнул дверь и с порога начал стаскивать через голову плотную рубаху, испещренную пятнами. Обнажившуюся бледную грудь покрывали мелкие раны, а у ключицы глубоко засело узкое каменное острие. Неловкими пальцами ухватившись за скользкий камень, Хальд вырвал его из тела и швырнул на пол. Оглядевшись, он выбрал чудом уцелевшую лавку, придвинул ее к стене и молча уселся, устроив топор между колен. Массивная фигура мужчины занимала непривычно много места, подавляя не столько объемами, сколько мрачной суровостью. Светлые жесткие пряди были вычесаны и убраны в низкий хвост, открывая высокий лоб с глубокой поперечной морщиной, а тонкие губы сжались в нитку.

На подбородке Хальда виднелась почти бесцветная щетина, делающая его грубое лицо еще старше. В тусклых солнечных лучах короткие волоски вспыхивали то золотом, то медовой рыжиной.

Кот неслышно бродил вдоль стен, выковыривая из дерева нефритовые осколки. Извлекая очередное острие, он брезгливо морщился и бросал его в угол. Лицо мальчишки все еще оставалось бледным, а на незваного спасителя он косился с изрядным подозрением.

Тишина становилась все напряженнее.

— Ты следил за нами? — тихо спросил Ши Мин, несколькими словами обращая напряженную тишину в предгрозовую.

— За вами? — недоуменно переспросил северянин и поднял голову. На его лице читалось легкое удивление. — За тобой.

Ши Мин с хмурым видом потер опухшее горло и заговорил еще тише:

— Что она такое?

— Не знаю, — безразлично пожал плечами Хальд. — Она вылезла из моря и направилась сюда. Я увидел ее у подножия горы и пошел следом.

Кот мрачно поджал губы, но промолчал. Заметив очередную пластину с ладонь величиной, мальчишка с негодованием вырвал ее из стены, едва не порезав пальцы.

Сомнений в голосе и взгляде Ши Мина скопилось так много, что даже Кот смог заметить их и подобрался, потихоньку приближаясь. Однако Ши Мин только опустил ресницы и неглубоко поклонился.

— Ты уже дважды помог нам. Спасибо.

— Спасибо, дальше мы как-нибудь сами, — едва слышным язвительным эхом отозвался Кот. Остановившись в двух шагах от Ши Мина, он даже не пытался притворяться и напряженно наблюдал за Хальдом, ковыряя отверстие в досках крепким ногтем.

Хальд поднял голову. Светлые глаза его были ледяными и спокойными.

— Уходите в город, — с нажимом проговорил он. — Здесь вам делать нечего.

Ши Мин, будто не замечая ни напряженного взгляда Хальда, ни безмолвного негодования Кота, молча пошел к бочке с водой.

Кто-то, имеющий немалые силы и могущество, смог создать точную копию Ши Янмей, да не просто копию, а опасного убийцу. Кукла пришла с единственной целью — убить либо его, Ши Мина, либо их обоих вместе с Котом. Значит, создатель кукол знает об их убежище, и скоро снова придется бежать.

От этих мыслей сдавило виски и сжалось поврежденное горло. Сколько еще им придется скрываться? Кто может так настойчиво желать ему смерти? Принцесса? Император?

Сразу после нападения Фэн Жулань пришла к нему в темницу, ничего не опасаясь. Хрупкая девушка не заполучила ни единой царапины в хаотичном бою; иначе как великой удачей это не назовешь. Только вот какая юная госпожа после таких приключений будет безбоязненно посещать обвиняемого?

Ши Мин ведь и вправду мог оказаться зачинщиком этого великого беспорядка и убить Фэн Жулань голыми руками. Отношения Сибая и Лойцзы после такого происшествия будут безвозвратно испорчены, а император получит еще один жестокий урок.

Но принцесса была совершенно спокойна, зная, что никакой угрозы больше нет. Даже если все преступники пойманы и убиты, далеко не сразу ей удалось бы жить без оглядки и тревоги; такая всеобъемлющая уверенность в собственной безопасности могла проистекать только из двух причин.

Либо наследница Сибая прекрасно знала того, кто устроил все это представление, либо она сама была тем самым кукловодом, который тянет за веревочки.

Стоит ли хоть в чем-то обвинять императора?

Ши Мин устало потер лоб. Вызволить из глубин памяти воспоминания о заключении оказалось не так уж просто. Их покрывал темный туман отчаяния и безразличия, скрывающий под собой вспышки ослепительной боли; не хотелось ни думать, ни вспоминать, ни чувствовать, однако этот узел никогда не развязать, если не дотянуться до самого дна.

Тишина в комнате приобрела легкий оттенок паники. Ши Мин обернулся и наткнулся на взгляды двух пар горящих глаз: светло-серые смотрели с тяжелым ожиданием, а звериная зелень едва не исходила слезами.

Глупый ребенок. Глупый, глупый ребенок. Неужели ты действительно боишься, что я смогу бросить тебя и уйти, оставив одного?

Однако одного взгляда на огорченного, изо всех сил сдерживающегося мальчишку хватило. Именно этого он и ждал — последнего предательства от человека, которому едва-едва начал доверять; не предательства даже, а выбора не в его пользу.

Кот молчал, накрепко закусив губу, опустив глаза и ссутулив плечи. Он не смел просить или требовать, ведь и так получил слишком много, и все даром.

Не смел, но отчаянно хотел.

— Не держи его, — вдруг подал голос Хальд. Низкий отрывистый бас заставил Ши Мина вздрогнуть; он почти забыл о присутствии третьего человека в этой комнате. — За одной куклой придет другая или еще какая беда. Нельзя тащить за собой слабого, иначе всю свою жизнь положишь ему под ноги.

Лицо Кота исказилось. Вся его сдержанность рассыпалась в пыль. Подняв голову, он несколько секунд сверлил Хальда ненавидящим взглядом, и словно зеленые искры проскакивали в глубине его глаз. В один длинный прыжок он оказался перед северянином и зашипел прямо ему в лицо:

— Пошел вон отсюда! Мы и без тебя справились бы, понял?

Хальд прищурился. Во взгляде его сквозила жалость и легкая брезгливость.

Ши Мин с тяжелым вздохом положил руку Коту на плечо и слегка потянул его назад. Взъерошенный, сгорбленный мальчишка мигом перестал сжимать кулаки и расслабился, уши его испуганно прижались к голове.

— Мы оба благодарны тебе за спасение, — повторил Ши Мин, продолжая удерживать беспокойного ребенка. Непроизнесенные слова остались непроизнесенными, но незримым приказом повисли в воздухе. Хальд не был глуп: он медленно поднялся во весь рост, глядя на них сверху вниз.

Мы благодарны тебе, а теперь уходи.

— Тебе не выжить одному. — Хальд шагнул ближе и наклонился, заглядывая Ши Мину в лицо. Кот зашипел отчаянно и дернулся вперед, но не смог напасть: наставник продолжал сжимать его плечо сквозь плотную ткань. — Не предлагаю, идти или нет. Говорю: или пойдешь и будешь жить, или умрете оба.

— Уходи, — со злостью повторил Кот. Чувствуя ладонь на своем плече, он глубоко выдохнул и прямо, уже без пожара ненависти взглянул на Хальда. Сосредоточенный и преисполненный спокойной решимости, мальчишка казался воином, готовым к битве. — Спасибо. Уходи.

Ши Мин словно со стороны увидел комнату, полупустую и разоренную, и три замершие в тяжелом напряжении фигуры. Высокий северянин с необъятными плечами и взглядом, полным презрения, нависал над вытянувшимся в струну взъерошенным юношей, а он сам, бледный и худой мужчина с безнадежными темными глазами, стремился разделить их, вклиниться и предотвратить надвигающуюся бурю.

Чувства человеческие всегда казались ему сложным узором, многослойной паутиной. Однако одиночество и взаимная необходимость связывают души надежнее, чем благодарность за спасение, а данные однажды обещания связывают куда прочнее веревок. Свое обещание он давал всего дважды; второй раз обязательно сдержит.

Продолжая удерживать беспокойного ученика, Ши Мин совершенно естественно встал на его сторону, отделяясь от Хальда.

— Я не просил твоей помощи, — медленно проговорил он, сдерживая желание утянуть Кота к себе за спину: этого гордый мальчишка ему бы не простил. — Ты пришел и предложил ее сам.

Несмотря на все советы и помощь, северянин оставался опасным чужаком.

Тяжесть, окутывающая троих мужчин, рассеялась без следа; наконец незваный гость выпрямился. Уголки губ его дрогнули в легкой насмешке.

Кот по-прежнему всем своим видом выражал готовность кинуться на него и покатиться в клубке отчаянной драки, где дело решит только ловкость и крепость рук, однако Ши Мин каким-то неведомым чувством понял, что беда прошла стороной.

Хальд рывком закинул топор на плечо, потревожив снова закровившую рану на ключице, и шагнул к двери. Проходя мимо Ши Мина, северянин наклонился к отмеченному раной уху и едва слышно шепнул:

— Не пожалей о своем решении.

— Сохрани хоть каплю достоинства, — столь же тихо отозвался Ши Мин. Ухо откликнулось неприятным зудом на прикосновение чужого дыхания.

Забытая рубаха осталась лежать в углу окровавленным комом.

После ухода Хальда мальчишка долго молчал, все слова и силы потратив на ссору, и только раз смущенно извинился за собственную вспыльчивость, сообразив, что из северянина можно было вытянуть намного больше знаний о колдовстве и нефритовых куклах.

— Какой он был? — спустя время уронил он, старательно оттирая бурые разводы на темном дереве. — Тот, кого ты потерял?

Ши Мин на мгновение растерялся.

— Зачем тебе об этом знать? — переспросил он, неосознанно хмурясь.

Кот молча опустил голову, виновато повел ушами и принялся оттирать кровавые разводы еще усерднее.

Стоило признать, что за время одиночества навыки Ши Мина противостоять откровенному давлению ослабли и сегодняшнее происшествие выбило его из привычной колеи. Не только физические умения его оказались недостаточными для защиты, но и виртуозная способность переводить все столкновения в дружескую беседу исчезла, стертая раздражением и нетерпимостью.

— Мне просто интересно, — после длинной паузы отозвался Кот. Глядя на пушистый затылок, Ши Мин рассеянно заметил явные изменения: волосы мальчишки становились темнее, цветом приближаясь к отполированной стали. Они казались серыми, но стоило солнцу коснуться растрепанных прядей, и каждый волосок загорался чистым серебряным светом.

Его легкомысленный тон не мог бы обмануть даже ребенка. Под словами прятались другие смыслы, старательно завернутые в слои страха и нежелания открыться; десятки таких слоев скрывали неприглядную истину. Только вот суть утаивать бессмысленно, она прорастает сквозь любые преграды с тем же упорством, с каким горные цветы пробиваются сквозь камни.

Мальчишка все еще боится, все еще не верит, и винить его за недоверие невозможно; сам Ши Мин если и был доверчив, то в такой далекой юности, что и вспоминать не стоило. Нужно найти способ сказать правильно, подобрать верные слова…

— Посмотри на меня, — изменившимся голосом попросил Ши Мин, опускаясь перед Котом на колени. — Подними голову.

Прекратив размазывать грязную воду по полу, мальчишка вздернул подбородок.

— Ты спрашиваешь о нем не из интереса, а чтобы попытаться стать таким же и больше не остаться в одиночестве? Чтобы крепче привязать меня? — В вопросах не было смысла, Ши Мин уже видел ответ в огромных, широко распахнутых зеленых глазах под зубчатой тенью ресниц. — Притворяться другим человеком нечестно ни по отношению к нему, ни по отношению ко мне. Я могу рассказать, но тебе не нужно становиться кем-то другим. Вы разные, только упрямства и безрассудности в вас примерно поровну. Я ведь пообещал не оставлять тебя.

— Я думал, ты уйдешь вместе с этим дровосеком, — помолчав, вдруг сознался Кот. В задумчивости он елозил тряпкой по полу, неловко подобрав под себя ногу и не замечая, как ткань цепляется за выбитые щепки. — Он сильный, куда сильнее меня.

Ши Мин усмехнулся и вынул наконец потрепанную тряпку из длинных пальцев.

— Я ведь и сам способен разобраться в том, с кем мне оставаться и кого защищать, правда?

Мальчишка кивнул, но кончики его кошачьих ушей предательски заалели.

— Дело не в тебе и не в ком-то еще, — неторопливо продолжил Ши Мин. — Я действительно думал о том, что могу начать жить заново, только вот… Есть такие ловушки на крупного зверя. Глубокая яма, а на дне колья и копья остриями вверх. Близость похожа на такую ловушку. Ты просто живешь, и идешь вперед, и на что-то надеешься, и растишь в душе тепло, а потом теряешь все. Спотыкаешься и летишь вниз, до последнего надеясь, что именно в этой яме дно будет устлано соломой и как-нибудь все обойдется. Надеешься даже в тот момент, когда колья протыкают тебя насквозь. А потом только и остается, что смотреть на небо и мечтать, как выберешься наружу и будешь жить дальше, только вот вылезти не получится. Сколько бы я ни думал о том, что смогу, все оказывалось обманом. Я все еще на дне той ямы.

— Любые чувства — страшная штука, правда? Лучше уж жить без них, — пробормотал Кот, отводя взгляд.

— Чувства прекрасны, даже те, которые кажутся пугающими или темными. Им отмерен свой срок, и нет ничего хуже запоздалых. — Ши Мин поднялся и протянул мальчишке руку. — У тебя все колени промокли.

Кот ухватился за протянутую ладонь и легко выпрямился. Теперь он смотрел на Ши Мина сверху вниз.

— Все равно расскажи, — почти потребовал он. — Я же вижу, что тебе до сих пор больно. Вдруг я смогу помочь? И не надо говорить, что мне и своих проблем достаточно и что я беру больше, чем могу унести! От разговора иногда становится легче.

Вольно или невольно Кот до последнего звука повторил любимую отговорку Ши Мина, которой мужчина прикрывал свое нежелание говорить слишком откровенно.

— Он мертв, — холодно бросил бывший маршал, даже не пытаясь сдержать своего раздражения. Внутри снова потянуло стылой болью, не пережитой до конца и растревоженной, полуразбуженной; только и оставалось, что поскорее прекратить неприятный разговор и усыпить ее снова. — Ни к чему говорить об этом. У нас есть более важные дела, чем разговоры о моем прошлом.

— Разве смерть что-то меняет? — упрямо пробормотал Кот. Густые пряди упали ему на глаза, и он нетерпеливо махнул головой, сбрасывая их с лица; влажные руки он продолжал держать неловко, на весу. — Ты говоришь, всему есть свой срок, но тоскуют ведь и после смерти.

Небрежная фраза уколола, как остро заточенная игла. На кончике этой иглы наверняка была тонкая желтоватая пленка яда, и Ши Мин с отстраненным удивлением понял, что сдержать не сможет ни слов, ни разрастающегося внутри огня.

— Смерть меняет все, — процедил он, и Кот замер, отступив на шаг. Ледяной злой тон напугал его. — Я так боялся потерять лицо, сказать что-то лишнее, глупое, быть обвиненным… Разве я не стану посмешищем в глазах людей, показав свою слабость? Страх — все, что я смог в себе вырастить. Только если бы у меня была возможность все исправить и увидеть его живым… Я не последний шанс бы отдал, нет. Я отдал бы все возможные шансы, все минуты своей никчемной жизни. Потому что ничего дороже воспоминаний у меня не осталось. Ни семьи, ни надежды, ни веры — только ненужная больше память и пепел.

Взгляд Кота становился все темнее, и от этого молчаливого сопереживания и понимания делалось еще хуже; Ши Мин украдкой коснулся своей щеки.

Даже здесь, посреди гор, он все еще продолжал жить остатками того страха и боялся показаться неправильным, слишком откровенным или недостаточно зрелым.

Слезы жгли веки, но так и не пролились.

Глава 17

Темнота под веками расцветала синим огнем, распускалась алыми кольцами. Веки горели, будто вокруг бушевала песчаная буря, тысячей крохотных каменных осколков раня глаза. Тело казалось обессилевшим, бесформенным и раскаленным, охваченным лихорадочным жаром.

Ощутив прохладную ладонь, накрывшую пылающий лоб, Ду Цзыян сдался и начал медленно тонуть в обволакивающих глубинах сна. Тьма перед глазами неспешно выпускала из своих объятий очертания комнаты, знакомой и чужой одновременно. Эта картина будила что-то смутное в глубинах памяти, вызывая чувства, одновременно болезненные и сладкие.

В этом месте еще не было бесконечной боли, не было кровавых отметин на платках, которые все труднее было прятать от обеспокоенных зеленоватых глаз. Не было пылающей, расползающейся внутри пустоты, как не было и невозможности вспомнить то самое важное, от чего и следов не осталось.

Во дворце любили дорогие ткани. Плотные складки не пропускали вездесущих сквозняков и украшали холодные стены, укрывали окна от солнца и делили большие комнаты на десятки уютных закутков. Многие годы эти узорчатые, цвета пронизанного солнцем свежего меда занавеси сопровождали Ду Цзыяна повсюду. Мать, еще будучи любимицей императора, распорядилась украсить их с Юкаем комнаты материалом, цвет которого совпадал с цветом их глаз. Сейчас ткань казалась Ду Цзыяну немного пыльной, а узоры подрагивали и расползались: изумрудные длинные перья павлинов сменялись изящными, едва очерченными умелой рукой соцветиями, чтобы мгновение спустя превратиться в плывущие пушистые облака.

Ду Цзыян никак не мог вспомнить, был ли на ткани узор; не потому ли странная, наполненная тенями реальность сна никак не могла обрести четкости граней? Однако здесь, во сне, он ощущал себя почти здоровым и легким в движениях, еще не скованным тяжестью болезни и вины.

Повинуясь странному щекочущему изнутри предчувствию, Ду Цзыян прошел в дальний угол и отодвинул текучую ткань, скрывающую массивную колонну.

В узком закутке между каменной стеной и округлым боком колонны сидел мальчик, сжавшийся в плотный клубок. Ноги он подтянул к груди и обнял обеими руками, а острый подбородок опустил на колени. Вытянутые янтарные глаза смотрели мрачно и с осуждением, на виске запеклась свежая ссадина.

Ду Цзыян протянул руку, с удивлением отмечая ее хрупкость и свежее пятно от чернил на указательном пальце.

— Так долго, — тихо пробормотал Юкай, не делая никаких попыток подняться или принять руку. — Почему так долго?

На вид младшему Дракону было не больше десяти. Жесткие темные с рыжиной волосы шли крупными волнами, паутиной непокорно торчащих волосков окружая голову мальчика. Спустя несколько лет они выпрямятся под собственной тяжестью, а пока тугой хвост выглядел неопрятно, как ни старайся заплести. Узорчатые заколки смотрелись на нем забытыми в стоге сена сокровищами.

— Прости, — покаянно отозвался Ду Цзыян. Голос его был еще по-юношески звонким. — Отец не разрешал уйти, пока не закончится прием. Вылезай, там пыльно и холодно. Думаешь, слуги часто убирают этот угол?

Юкай насупился и на коленях выбрался из своего укрытия. Поднявшись, он с независимым видом отряхнул колени. Ростом он едва доставал Ду Цзыяну до подбородка.

— Какое тебе дело до этих собраний? — Юкай цепко ухватил брата за руку и потянул прочь из комнаты. — Нам все равно трона не видать, да и не очень-то и хотелось. Лучше бы пошли на псарню или ножи метать.

— Что-нибудь может случиться с принцами, и тогда трон придется занять мне. — Ду Цзыян, не удержавшись, притянул мальчишку и обнял за плечи, зарываясь носом в пушистые прядки на макушке. Юкай недовольно скривился и вывернулся из объятий, морща покрытый едва заметными веснушками нос.

— С обоими сразу? — недоверчиво переспросил он.

Сначала Ду Цзыяну казалось, что они идут к выходу, но стены сами проплывали мимо независимо от того, двигались братья или стояли на месте.

— В жизни разное случается, — мягко ответил Ду Цзыян, глядя на череду проносящихся мимо портретов. — Знаешь, сколько братьев и сестер было у нашего отца? Тринадцать братьев и одиннадцать сестер. Представляешь? А нас всего-то четверо.

— Не люблю его, — пробубнил Юкай. Большие пальцы он просунул под плотный пояс и раскачивался с пятки на носок, однако выглядел не озлобленным, а расстроенным. — Отца. Его не люблю, род не люблю, и не говори, что я должен гордиться или молчать.

— Почему?

— Разве он не чудовище? — куда более серьезным тоном отозвался Юкай. В его голосе почудилась взрослая жесткость, но глаза смотрели с незрелым ярким вызовом. — Он нас не любит совсем. И жен завел столько, что имен их не помнит. Зачем рядом держать людей, если их не любишь?

— Почему ты считаешь, что он не любит жен? — растерянно отозвался Ду Цзыян. Юкай в детстве никогда не был столь общителен, или разрушенная память снова играет с ним в странные игры? Временами Ду Цзыяну казалось, что он вовсе не с младшим братом говорит, а озвучивает собственные мысли, так и оставшиеся не произнесенными в далекой юности.

Юкай непреклонно мотнул головой и прижал ладонь к груди.

— Сюда только один человек помещается, — серьезно объяснил он. — И еще немного места остается для тех, кого любишь поменьше. Как полюбить сотню человек? Не бывает такого.

Темнота сгустилась за его спиной, пожирая и тусклые занавеси, и небрежно прорисованную мебель, но спустя мгновение братья оказались в длинном коридоре. Мимо скользили смазанные тени, в которых едва можно было различить человеческие силуэты. Будто рыбы сквозь толщу воды, они были искажены и подрагивали, запертые по ту сторону прозрачной преграды. Голоса их доносились издали и тоже казались неправильными, медленными и протяжными, напоминая размеренное пение без слов.

— Каждый человек, который достигает большой власти, отчасти становится чудовищем. — Теней вокруг становилось все больше, и Ду Цзыян, сжав доверчиво протянутую ладошку Юкая, неторопливо и бесцельно повел его по коридору. — Поднимаясь, человек приобретает врагов, и неисчислимое количество злобы выливается на него. Он может не обращать внимания, но, если враги становятся слишком уж опасны, ему приходится отвечать. Отбиваться, понимаешь? Не всегда честными методами можно защититься, а близких своих не дать в обиду и того сложнее.

— Если бы ты был императором, то не стал бы таким, — уверенности в голосе Юкая хватило бы на десятерых.

Ду Цзыян грустно улыбнулся.

— Я стал куда хуже отца, — едва слышно проговорил он, отчасти надеясь, что тихие слова не достигнут ушей младшего брата. — Он был жесток и яростен, но заботился о семье и стране, как умел. Я был слишком мягок и стал оружием в чужих руках, уничтожив все, что должен был защищать.

— Когда это он о нас заботился? — фыркнул Юкай и коснулся свежей ссадины. — Если бы не мамины глаза, он принял бы нас за слуг и выгнал с позором. Ты говоришь, что у него много братьев и сестер, но где хоть один из них?

Ду Цзыян беспомощно вздохнул. Коридор закончился высокой аркой, ведущей прямо на лужайку с изумрудной травой и множеством крошечных желтых цветов. Юкай наклонился, сорвал цветок и растер его между пальцами. Ду Цзыян почти ощутил горьковатый запах, но мир сновидений не дарил ароматов. Посмотрев на испачканные пальцы, младший брат раскинул руки в стороны и с довольным выражением лица упал на спину.

— Откуда у тебя царапина? — спросил Ду Цзыян, сверху вниз глядя на Юкая. Тот сморщился, будто ему в нос травинка попала.

— Вторая старшая наложница швырнула в меня заколкой. У нее тоже ребенок будет, а целитель сказал, что девчонка. Отец девчонку не признает. Зачем ты уводишь в сторону? Говорить не хочешь?

Ду Цзыян подобрал полы и опустился на траву, подставив лицо теплым лучам. Солнце светило и грело, но на него можно было смотреть не мигая; оно висело в небе, будто огромная желтая слива.

— Никого в живых не осталось, — помолчав, начал он. — Императорские семьи всегда были огромны, но семья отца вышла за всякие пределы разумного. О какой близости можно говорить, если всех своих родственников даже сосчитать не удается? Где нет ни тепла, ни близости, остается только обида и соревнование. К тому же в то время правил другой род. Отцу пришлось использовать всю семью, чтобы снова отнять власть, а потом убить всех прочих братьев и сестер, иначе война не закончилась бы никогда. Каждый считал себя достойнее прочих, и вражда растянулась бы на многие годы, захватывая все больше посторонних людей и ставя дворец, а с ним и империю в шаткое положение. Этим бы непременно воспользовались враги, и все обернулось бы бедой куда большей. Отец никогда своим поступком не гордился и не любил вспоминать об этом, но иногда жестокость бывает необходима. Одна из младших принцесс все-таки избежала убийства. Эта история касается и тебя.

Юкай оживился. Глаза, ставшие немного сонными, мигом открылись шире. Он перевернулся на живот, подложив руки под подбородок, и возбужденно прищурился.

— Девочки редко играли серьезную роль в истории, особенно последние поколения. Так случилось, что первым ребенком почти всегда рождался мальчик. К тому времени, как какая-нибудь из принцесс становилась хотя бы юной девушкой, власть уже обычно была захвачена, а ей доставалась роль чьей-то жены. Инструмент для укрепления связей или вовсе лишний ребенок, от которого можно было и избавиться. Только однажды страной правила женщина, но назвать ее обычной ни у кого язык не повернулся бы. Отцом ее был основатель нашей империи Кан Ян, великий воин и правитель, а воспитателем стал посланник небес Фэй Синь, — у входа во дворец до сих пор стоят их статуи. Дева Кан Шаомин правила сорок восемь лет и считалась такой же посланницей неба и солнца, как ее воспитатель. К тому времени Фэй Синь лишился своих сил, отдав их в войне против демонов, но оставался верным соратником и другом Кан Яна… Кан Шаомин была лишь отчасти человеком, тайна ее появления на свет до сих пор не раскрыта. Говорят, что часть своих божественных сил Фэй Синь отдал ей еще во младенчестве, оберегая от неудач и болезней. От рода Кан и произошел наш род. С тех пор многое менялось, кровь множество раз смешивалась, и теперь уже правды не установить. Принцессам рода Ду власть Кан Шаомин и не снилась — на трон им разрешалось лишь смотреть. Наложницам и то досталась лучшая доля, ведь о том, что в гареме происходит, и самому императору неведомо…

Юкай слушал молча, и его тихое дыхание шевелило метелки трав у самого лица.

— Нам повезло — род Ху, правящий в то время, кровожадностью не отличался и не стал истреблять поверженного врага, за что и поплатился всего два поколения спустя. Наш дед — тогда он не был императором, но традиции чтил свято, надеясь вскоре вновь подняться на вершину, — в конце концов разъярился и начал давать имена как попало, почти не думая. Безрассудством было заводить гарем, не будучи у власти, но дед изо всех сил держался за призрачное ощущение собственной значимости и древние традиции, словно их соблюдение каким-то образом продлевало уже утерянное величие. Семья оказалась в полном беспорядке, и это одна из причин поведения нашего отца. Насмотревшись на свары с самого детства, он поклялся не признавать такую ораву детей; плодить их поменьше он почему-то не догадался. Так вот, седьмую дочь дед, уставший придумывать новые имена, и вовсе назвал в честь одного солдата, который во время битвы прикрыл его своим телом. Точного имени того солдата история не сохранила, но принцесса была названа Ду Кай. Имя темное, мужское, да и дочь выросла под стать. Нет, она не пыталась бороться с устоями или устраивать скандалы, но была очень уж тиха и замкнута. В тринадцать ее сговорили за человека рода Ю. Много позже, уже будучи молодой госпожой, она покорно покинула дом и отправилась к супругу. Пару лет спустя это позволило ей выиграть несколько дней, когда после завоевания трона наш отец бросился на поиски. Дед в то время был еще жив, и победа досталась ему и отцу поровну, однако он оказался куда мягче. Именно смерть всех отпрысков, одного за другим, подкосила его — он прожил недолго, не успев толком насладиться долгожданной властью.

— Он и ее убил? — мрачно спросил Юкай, подался вперед и прикусил травинку. По его обтянутой коричневой тканью спине полз ярко-красный жучок, покрытый темными пятнами. — Принцессу?

— Нет. — Ду Цзыян вздохнул и смахнул жучка обратно в траву. — Отец ее не нашел. Обнаружил лишь тело старого советника Ю с кинжалом в горле, но не свою сестру. Он не прекращал поиски до последнего дня своей жизни. Он готов был землю вывернуть корнями вверх, однако девушка оказалась хитрее. Не самая примечательная фамилия мужа, скромность и умение скрываться позволили ей ускользнуть и прожить свою жизнь с чистого листа, никогда не встречаясь с собственным прошлым. Со временем надобность в убийстве отпала — все-таки отец держал империю в железном кулаке, — но ее неуловимость вызывала в нем чувство, похожее на гордость. Он стал считать ее если не ровней, то достойной уважения. Наверняка он оставил бы ее в живых, если бы нашел; впрочем, он не смог ее обнаружить. Но тебе он дал ее имя не раздумывая.

— Теперь и я такой же, да? Тихий и мрачный, — фыркнул Юкай и снова перевернулся на спину. Травинка, зажатая между губами, легко качнулась. — Насчет кинжала отец не ошибся. Я ведь и правда потом убил его, и братьев убил. Стоило думать, прежде чем давать мне такое имя.

Ду Цзыян осекся, глядя на спокойное лицо младшего брата. Веснушки на носу Юкая стали заметнее, а глаза — светлее.

— Почему ты беспокоишься о том, что уничтожил семью? — продолжил Юкай. Окружающий мир остался таким же ярким и текучим, однако Ду Цзыяна вдруг охватило странное ощущение, что рядом с ним был не ребенок, а притаившийся в оболочке юного Юкая взрослый незнакомый человек. — Когда я сказал, что ненавижу отца, я говорил правду. Ему было все равно. Нельзя не ощутить любовь, и ее отсутствие тоже не спрятать. И то, что ты был бы лучшим правителем, тоже было правдой. Я думал об этом еще до того, как ты заговорил об опасности. Неважно, каким отец видел наше будущее, — старшие братья своего бы не упустили. Ты не смог бы заставить или уговорить меня, если бы я сам не хотел того же. Так в чем ты себя винишь?

Вскочив на ноги, Юкай протянул руку старшему брату.

— Пошли, — отрывисто проговорил он. — Я не видел, но видел ты — этого достаточно. Только осторожнее. Не знаю, что случится, если ты увидишь другого себя.

С силой потянув Ду Цзыяна за собой, Юкай метнулся во дворец. Зелень и цветы причудливым ковром замелькали под их ногами, и Ду Цзыяну вдруг показалось, что они не касаются земли, как две низко парящие птицы.

Своды дворца склепом нависли над их головами. Юкай замер, прислушиваясь, потом вдруг прижал палец к губам и подмигнул.

Они медленно и тихо прошли по коридору, нырнув в узкое ответвление, ведущее к южной части. Украшения стен стали проще, комнаты попадались все реже, а сам коридор тонул в полумраке.

Словно воры, крались братья по дворцу, который позже станет их владениями, но никогда не станет домом. Юкай остановился возле одной из комнат, дверь которой была накрепко заперта. Снова прижав палец к губам, он осторожно потянул — и та подчинилась, приоткрывшись совершенно бесшумно.

Едва слышные голоса стали громче. Узкая полоска золотистого света разбила полумрак и протянулась по полу, разделив коридор надвое.

— Как будто у меня остается выбор, — услышал Ду Цзыян собственный раздраженный голос. Злость в нем едва удерживалась на тонкой грани, не скатываясь в ярость.

— Выбор всегда остается, — после паузы отозвался собеседник. Ленивые интонации могли принадлежать только Мастеру Ло, но Ду Цзыян не помнил ни единого похожего разговора.

Юкай потянулся и обнял брата за шею, вынуждая наклониться.

— Ничего не помнишь? — яростно прошипел он прямо в ухо Ду Цзыяна. — Слушай и вспоминай. Нельзя оставаться дураком; дураками управляет любой, кто окажется поумнее!

— Это безумие! — Тем временем напряжение в комнате нарастало, и Ло Чжоу позволил себе куда более раздраженный тон. — Мы поддержим вас, если придется выбирать, но не стоит доводить до крайности! Не рано ли начинать переворот, не достигнув порога восемнадцатилетия?

— Чем больше мы бездействуем, тем большей опасности себя подвергаем, — категорично отозвался Ду Цзыян. — У меня должны быть все права на трон.

— У вас и без того достаточно прав, — тяжело вздохнул Мастер Ло. Голос его был несколько звонче, а интонации резче.

«Семнадцать», — с отчаянием подумал Ду Цзыян, вжимаясь лбом в стену у двери. Значит, вот так все и было? Маленькая комнатка в недрах дворца и два человека, решившие судьбу империи на долгие годы вперед? Так просто и так самонадеянно…

— Моих прав недостаточно, я не наследник, — юный Ду Цзыян заговорил спокойнее. — Раз уж на то пошло, то и у меня, и у вас, Мастер, права на престол равные.

Ло Чжоу громко фыркнул.

— Какой из меня император? Лисица без роду и племени. У меня достаточно денег и власти, мне больше не нужно; трон свой вместе с головной болью и страхом за жизнь оставьте себе. Меня не поддержат, за мной не пойдут. Я могу купить многое, только вот зачем? Мне привычнее играть в тени. И я, и Ши Мин — мы вас поддержим, принц, но я не вижу ни единой причины в подобной спешке. Если бы кто-то из старших принцев начал подготовку, я уже знал бы об этом.

— Вы высокомерны, — мягко заметил юный Ду Цзыян. Послышались тихие шаги, будто он в волнении бродил по комнате. — Права на ошибку у нас не будет. Я не один, и я не могу проиграть. Ценю вашу помощь и поддержку, но рассчитываю на большее.

— Смены правящей фамилии не произойдет, — в задумчивости проговорил Мастер. — Это хорошо, народу и без того достаточно потрясений. Но вы уже сейчас просите многого. Недостаточно просто взойти на престол. Войска должны признать вас. Другие страны, ваш народ — все они должны принять вашу власть. Деньги, поддержку и устранение недовольных, я полагаю, вы оставляете на нашей совести?

— Разве вас не прельщает обязанный вам правитель империи? — усмехнулся юный Ду Цзыян. — Найдите тех, кто пострадал от рук отца и готов мстить. Пусть будут рядом.

— Нам нужно выбрать другое место для встреч, — дипломатично заметил Мастер Ло. Тихие шаги стали громче.

Юкай отступил от двери на шаг. Обернувшись к старшему брату, он ухватил Ду Цзыяна за рукав и повлек его прочь.

Коридор снова изменился, превратившись в заброшенную комнату; щелястые рамы пропускали свет, а постель на полу выглядела бедно.

Юкай остановился, не выпуская рукава Ду Цзыяна. Он казался озадаченным. Оглядевшись, он с подозрением посмотрел на брата.

— Ты ничего не помнишь, а он ничего не говорит. Вы даже похожи. — Отступив на шаг, Юкай потер веки и тряхнул головой. — Как я от вас устал, и от себя тоже. Прости, что так все вышло. Меня не назовешь почтительным и разумным братом.

Мир вокруг становился все более зыбким, расходился мелкими волнами, звуки становились все глуше. С отчаянием Ду Цзыян ощутил, что окружающий хрупкий сон скоро рассыплется. Он торопливо, с отчаянием заговорил:

— Если ты хочешь наказать меня — наказывай, я не стану сопротивляться. Знай, что ты всегда был и будешь самым ценным, самым дорогим в моей никчемной жизни. Не забывай об этом, пожалуйста. Не знаю, кого благодарить за эту встречу, пусть и пришел ты только в мой сон.

Юкай нахмурился, вглядываясь в лицо брата.

— Нет, — недоверчиво пробормотал он. — Это ведь не я тебе снюсь, а ты мне. Разве нет?

Сквозь детские черты снова показался сначала юноша, а потом взрослый мужчина, внешность которого неуловимо отличалась от хранимой в памяти. Ду Цзыян в отчаянии протянул руку, надеясь не то удержать убегающее время, не то не дать сну развалиться на куски. Напряженные пальцы коснулись плеча Юкая, но не встретили никакого сопротивления.

Плечо Юкая охватил холод. Он смотрел, как Ду Цзыян медленно растворяется вместе с комнатой, словно капля чернил в воде. Слишком много слов осталось внутри, но один из тяжелых камней на душе вдруг исчез. С опозданием Юкай поднял ладонь, но сон уже рассеялся.

Горло горело, и дыхание вырывалось из груди с тихим и жалобным звуком. Юкай открыл глаза, бессмысленно глядя в потолок. Простыня с треском расползлась в пальцах, сжатых до онемения.

— Никогда не возвращайся сюда. Никогда, — негромко заговорил Юкай спустя несколько минут. Губы его едва заметно кривились, а брови сошлись в прямую линию. В пустой и холодной комнате голос звучал потерянно. — Я не знаю, в кого превратился, не знаю, кем стану завтра. Все чаще я не могу сопротивляться им и боюсь причинить тебе боль еще большую, чем уже причинил. Будь свободен и забудь, что у тебя когда-то был брат.

Экстра 1. Воздаяние

В ту ночь никто не смог уснуть. Последние дни, наполненные недобрыми вестями и страхами, лишили людей воли, а багровое зарево на горизонте развеяло напрасные надежды. Что могут они, запертые на крошечном клочке земли посреди бурных волн?

Кан Ян уничтожил страну и предал огню все города, что не склонили головы перед его войском. Лишь маленький, открытый всем ветрам храм на пустом острове остался нетронутым, словно последний лист, задержавшийся на верхушке клена.

С рассветом лодки с темным знаменем рода Кан окружили их оплот посреди ледяных волн. Сам Кан Ян в пропахших дымом и чужим отчаянием одеждах ступил на замерзшую, влажную у линии прибоя землю.

У входа в храм столпились люди. Увечные, не нашедшие себе места вовне, они с отчаянной решимостью проталкивались вперед, словно стремясь своими телами перекрыть проход к месту, что стал их домом. Если пройдет, так только по нашим костям!.. Старый монах пытался согнать их внутрь, цеплялся узловатыми пальцами за руки, отталкивал бессильно. По его морщинистым щекам текли слезы.

Снег заскрипел под ногами завоевателя и двух десятков преданных ему воинов, превращаясь в истаявшую грязь.

Рассеянно оглядывая людей на ступенях храма, Кан Ян остановился. Ему не было никакого дела до этих чудом выживших калек и слабоумных.

С раннего детства наследник семьи Кан неустанно бросал вызов всему, что не покорялось ему. Науки, что казались насмешкой, неповоротливое тело, не желающее двигаться так же легко, как у опытных воинов, — все это было лишь ступенями лестницы, по которой он поднимался выше и выше.

Каждый преуспевший в ратном деле получил вызов и вынужден был склониться перед одаренным молодым правителем. Но этого было недостаточно. Год назад прошел слух о невероятном воине, который способен сразить кого угодно, но редко вступает в бой. Воине, чьи волосы похожи на расплавленное золото, а глаза словно сине-зеленая, пронизанная солнечными лучами озерная вода.

Мастер, достигший совершенства; на земле ему не было равных. Люди нарекли его даром богов, спустившимся с небес посланником, по странной прихоти своей добровольно затворившимся в нищем храме.

Бессильная злость обожгла тогда — о какой доблести и мастерстве говорят люди, если этот воин не обнажал меч? Не завоевывал земли, не заставлял опускаться перед собой на колени, наслаждаясь отчаянием и тенью смерти в глазах противника? Как он может зваться воином?

С тех пор правитель Кан искал только одного человека.

Шел снег. Крупные мягкие хлопья беззвучно опускались на головы и плечи, словно стараясь укутать неразумных людей в одеяло.

Наконец сквозь белую пелену, разделившую обитателей храма и воинов, шагнул человек. Снег не достигал его тела, опадая каплями на промокшее насквозь платье. В руках не было оружия — только маленький потертый эрху.

Высокая и стройная фигура, окутанная золотом волос, казалась олицетворением тепла и света. Только вот одного взгляда на прекрасное лицо хватало, чтобы душу сковал холод: в ясных глазах не было ничего — лишь пустота и равнодушие.

Кан Ян смотрел на человека, стоявшего перед ним, и не мог отвести глаз. Все его планы вдруг показались пустыми, никчемными. Напасть и сразить последнего воина, который способен дать ему отпор? Но что ему делать дальше?

За спиной Кан Яна всегда стояли другие люди — умелые, верные и преданные, только вот шли они вовсе не за обычным человеком, а за правителем и завоевателем. Пока он вызывает в душах трепет, верность сама прорастает в душах окружающих сквозь страх и восхищение. Только вот никакое войско не может заглушить горечь от того, что на самом деле за его спиной никого нет…

Даже юная жена с десятком наложниц только боялись его или безмолвно подчинялись каждому слову, словно прозрачные тени. Каждое слово его было законом, и от этого становилось лишь хуже.

Этот божественный посланник наверняка достоин стать частью могучего войска, а то и занять место за правым плечом. Нужно только убедить его или в бою победить, отобрав право распоряжаться своей жизнью.

Посланец богов, не зная о смятении правителя, закрывал храм своей спиной и думал лишь об одном: хватит ли сил уберечь тех, кого взялся защищать год назад, впервые ступив на земли острова?

Длинный, черненой стали меч заскользил из ножен. Прозрачный зелено-золотой взгляд столкнулся с темным и яростным, едва не высекая искры.

Кан Ян, опустив острие к земле, сделал шаг вперед. Плотная ткань мехового плаща тяжело колыхнулась.

Изящные пальцы легли на смычок эрху, погладили блестящий металл.

Кан Ян зубами стянул тонкую перчатку с левой руки и провел лезвием, щедро разрезая кожу. Алая кровь потекла с ладони, оросив тающий снег.

— Я оставлю в покое эту землю и уйду, не причинив вреда. И никому не позволю навредить живущим здесь людям.

Глубокий голос не был громким, но достиг ушей каждого.

Эрху дрогнул в руках хозяина.

Кан Ян протянул кровоточащую ладонь, и в глазах его не было ни тени сомнения.

— Я разверну корабли и не вернусь сюда, если ты станешь служить мне и уплывешь со мной. Кровь свяжет нашу клятву.

Голос посланника оказался прохладен и тих.

— Не готовишь ли ты мне участь более страшную, чем та, что постигнет меня в бою? — спросил он так безмятежно, словно собственная судьба не заботила его. В голосе его не было ни капли чувств, словно в журчании воды.

— Ты все равно согласишься.

Кан Ян смотрел на тех, кого человек-солнце все еще старательно прикрывал своей спиной. Под его тяжелым взглядом посланник на мгновение замер, но опустил эрху — медленно, будто готовясь в любое мгновение отразить удар. Переложив инструмент в левую руку, правую защитник протянул вперед. Бледные пальцы терялись на фоне снежной круговерти.

— Меч, — ровно попросил он.

Рядом с одной кровавой полосой на темном лезвии расцвела другая.

— Я, Кан Ян, законный правитель династии Кан, клянусь защитить эту землю и каждого, кто живет на ней… — Тяжелые слова падали вместе с каплями крови из двух соединенных ладоней.

Чужие пальцы обожгли теплом, отогревая замерзшую ладонь. Посланник помедлил, но все же произнес:

— Я, странник, названный Фэй Синь, вручаю свою судьбу и жизнь в руки правителя. — Веер густых ресниц опустился, прикрывая золотое марево в глубине зрачков.

Воины боялись шелохнуться, не понимая, что за игры затеял молодой господин. Старый монах не мог оторвать глаз от окровавленного снега и только шептал что-то так тихо, что даже ветру не дано было поймать эти слова.

Клятва была произнесена и услышана.

Завоеванные земли словно едва сметанное лоскутное одеяло. Стоит потянуть неловко — и ткань расходится, прорехи расползаются, опережая новые стежки. Кан Ян будто иглой сшивал кусочки нового государства, силясь удержать его на карте.

Во дворце же появилось новое крыло, отстроенное с удивительной скоростью. Огромные окна выходили на тихий двор, увитый зеленью. Светлые залы, небольшие и уютные, были наполнены солнечным светом и даже в сильные холода казались по-летнему теплыми.

Солнечный дворец.

Это место и стало золотой клеткой для Фэй Синя.

Ничего нет более вездесущего и неостановимого, чем сплетни слуг.

За каждым углом жадные рты, и горящие глаза, и едва слышный шепот: небесный пришелец свел правителя с ума, привязал к себе, притворился не то братом, не то другом… Правитель, приезжая из каждого похода, первым делом приходил в Солнечный дворец и долгие часы проводил в обществе своего невольного пленника, понемногу смиряя бушующий после битвы огонь.

Кан Яну не было дела до чужих слов.

Знакомая фигура на фоне залитого солнечным светом окна или исходящего жаром очага стала для него центром всего безумного бесконечного мира вокруг. Только здесь был покой и тепло. Только вот с тех пор, как Фэй Синь вошел во дворец, никто не слышал его голоса и не удостоился ни капли внимания.

Кожа пленника со временем лишилась золотистого оттенка и стала белее снега. Он не любил чужих взглядов — прятал глаза, делался словно еще холоднее.

Одежды становились все роскошнее, но были как на подбор светлыми — золото волос на них казалось еще ярче. Верхние пряди были сколоты тонкой узорчатой заколкой, нижние всегда скользили по плечам. Только эрху в тонких пальцах стал, казалось, еще древнее.

Фей Синь не был рожден человеком и слишком мало понимал в присущих людям привязанностях. До него тоже доходили шепотки слуг.

О том, что он зачаровал Кан Яна.

О том, что тот держит его при себе, словно диковинную птицу.

О том, что он, Фэй Синь, ненавидит правителя и только и ждет удобного случая, чтобы ударить в спину.

Посланник небес давно перестал вспоминать свою прошлую жизнь и те грехи, что привели его вниз, в царство людей, но так и не смог понять, за что можно начать ненавидеть.

Кан Ян честно следовал своей клятве, не позволив никому ступить на остров. Он не старался причинить вреда ему, Фэй Синю, так за что ему ненавидеть?..

Он сам вложил руку в протянутую ладонь. Сам поднялся на борт корабля.

Мысли путались. Так просто было жить в храме, где каждый был частью большой семьи, не тая камня за пазухой, но здесь все было совсем иначе. Не с кем даже было заговорить. Никто не удерживал его во дворце силой, но и уйти, нарушив свое слово, Фэй Синь не посмел бы.

Оставалось только копить одиночество да прятать его за пустым взглядом прекрасных глаз. Одиночество — тоже человеческое, пустое, кратковременное; живущим сотни и сотни лет никогда не найти того, кто с ними эти сотни лет разделит, — хоть друга, хоть врага.

Три месяца прошло с того дня, когда Кан Ян запер своего пленника во дворце. За окном распускались цветы.

Вместе с набирающими силу солнечными лучами посланник богов изменился — быть может, он наконец привык к обществу Кан Яна и больше не отводил взгляда. Окутанные нежной зеленью и теплом покои казались последним убежищем, тишина и спокойный, все понимающий и принимающий человек — единственным, способным увидеть немного больше той маски, за которой правителю пришлось укрыться еще в детстве. Даже сражения перестали будоражить кровь, вызывая лишь глухое отторжение. Зачем снова и снова убивать, множить обиды, боль разносить по ветру, если душа тянет домой?

Вместе с осенью пришли дожди. Следом за дождями из долгого похода вернулся Кан Ян. Уходить он не хотел — даже смеялся, что успел постареть и больше не тянет взбираться в седло. Только нельзя сначала собрать под своей рукой земли, а потом разом отказаться от них…

Посланник вскинулся, чутко прислушиваясь. За пределами уютного зала царила паника.

Вернулся Кан Ян в закрытой повозке. Тело его располосовали едва ли не надвое. Страшная рана под ребрами указывала на скорую смерть.

Лекари метались, сшивали, промывали и бледнели на глазах.

Шепотки снова потянулись по замку словно сквозняк.

Правителю недолго осталось. С такими ранами только богов умолять о милости, никак не лекарей, лекари-то — обычные люди, да как дозваться богов?.. А оружие врага, говорят, было непростое: не только тело повредило, но и саму душу разделило надвое и скинуло ее в нижнее царство…

Никто и не думал звать диковинную птицу правителя, запертую в отдельном крыле, однако тот пришел сам. Никто и глаз на него не поднял, да и ему не было дела до десятка охваченных суетой слуг.

Коснувшись окровавленного живота правителя, Фэй Синь замер, склонившись над распростертым телом: длинная золотая прядь соскользнула с плеча, пролегла поперек едва стянутой раны.

— Вон, — бросил он и поднял глаза. В их бирюзовой глубине поднималась буря.

Негромкий голос посланника выдворил людей, словно сор метлой. Никто и оглянуться не успел, как двери сомкнулись за их спинами.

В ту ночь Фэй Синь впервые ощутил горький привкус ненависти.

— Куда мне идти, если тебя не станет?

Говорили, что Фэй Синь взялся удержать душу только потому, что без правителя никто не разрешил бы ему остаться во дворце. Если бы сам пленник слышал эти сплетни, он только усмехнулся бы: что за награда такая — быть запертым в клетке, пусть и богато изукрашенной?..

Если бы эти слухи достигли ушей Кан Яна, он рассмеялся бы.

С того самого дня, когда посланник впервые вошел под своды дворца, его судьба в случае смерти правителя уже была решена. Как только тело Кан Яна остынет, доверенные люди заберут Фэй Синя и отвезут обратно в храм, который уже никому и в голову не пришло бы назвать нищим.

Но сейчас Кан Ян среди окутавшей его темноты слышал только одно — негромкий голос, похожий на журчание ручья, только теперь он никому не показался бы лишенным эмоций. Голос взлетал, обрываясь плачем, и уговаривал вернуться. Ярость и боль смешивались с глубоким отчаянием.

Тьма сопротивлялась, вытягивая силы и скручивая тело жгучей болью, а разум — бессильной немотой, но шаг за шагом проигрывала.

Кан Ян открыл глаза.

Золотоволосый посланник богов и вправду оказался бесценным. Восемь дней назад он затворился вместе с умирающим правителем, а после из-за дверей послышалась песня. Она растекалась по дворцу, словно вода в половодье, проникала в самые крошечные уголки и щели. Может, через своего посланца сами боги оплакивали смерть?

Когда стихала песня, эрху набирал силу, и резкие звуки причиняли боль, будто удары. Спустя пять дней Фэй Синь потерял голос и только играл день и ночь, изранив пальцы в кровь. А на восьмой день даже его тело не выдержало, и он уснул.

Дворец стих в ожидании. Никто не верил в чудо, но если чудесам и случаться, то разве людям под силу их сотворить?

На восьмой день в черных глазах разгорелось пламя. Душа, побродив во мраке, снова вернулась домой.

Голос возвращался долго и мучительно — Фэй Синь бродил, словно безмолвная тень; пальцы были плотно перевязаны, и правитель лично разматывал их ежевечерне, изучая овальные лунки ногтей и тонкую кожу.

Теперь каждый встречный кланялся Фэй Синю так же глубоко, как и Кан Яну. Тот терялся, растерянно касался горла и только кланялся в ответ.

Никто не замечал, как тонкие раковины ушей отчетливо розовели от смущения.

Оружие, едва не унесшее жизнь правителя, обычным быть не могло. На невысказанный Фэй Синем вопрос Кан Ян рассказал о человеке, в беспредельной ярости своей сумевшем достучаться до нижнего мира и призвавшем демона.

Всего один демон с нечистым, исходящим темной силой клинком почти смог уничтожить весь легион под командованием правителя. Только истощенные силы призвавшего да стремительное отступление, больше похожее на побег, уберегло жалкие остатки войска.

Спустя неделю вести достигли дворца — обезумевший заклинатель во главе армии наемников и сотен демонов двигался в сторону столицы. Деревни и города на их пути пустели будто сами по себе. Испуганные жители при виде мрачного шествия, впереди которого мерно двигались рогатые великаны, бежали, побросав жилье и утварь.

Кан Ян собирал всех, кто мог держать в руках оружие. Бледнеющие на глазах воины длинной колонной ехали навстречу своей смерти.

Но в этот раз рядом с темным скакуном правителя потряхивал гривой белоснежный конь, а волосы его всадника отливали расплавленным золотом.

— Бейтесь с воинами, — легко проговорил Фэй Синь, пропуская мимо ушей увещевания и угрозы запереть его во дворце подальше от опасности. — Сражайтесь с людьми, а уж с демонами я управлюсь.

…Наемники воевали за деньги, но не за страну, не за жизнь. Навалившись, словно приливная волна, они разбились о строй воинов и схлынули, выпуская вперед свое самое страшное оружие.

Воины отступили, повинуясь приказу правителя. Впереди остался он да тонкий силуэт, словно охваченный сиянием.

— Верь мне, — попросил Фэй Синь. — Если не поверишь и не отпустишь, не уйдешь, как я стану биться? Оглядываясь поминутно?

Дымная пелена стелилась над землей. До поры она скрывала демонов, но теперь чудовища один за другим прорывались вперед с оглушающим ревом, и земля дрожала под их ногами. В красных глазах горела жажда, которую утолит лишь человеческая кровь.

Резкий пронзительный звук разлетелся над полем брани. Охваченный прозрачным огнем силуэт оторвался от земли, поднимаясь все выше и выше, мелодия звучала с небес щелчками кнута и звоном мечей.

Демоны замедлились, а потом и вовсе побежали кто куда, словно потеряв зрение; эрху стонал и звенел горным ручьем, шелестел палой листвой. В его звуках таился и горный обвал, и тихий шепот в ночи, и волчий вой под полной луной, и звонкий смех. Темное войско дрогнуло и рассыпалось пеплом — таким густым, что ни зги не видно; только далеко в небе едва проглядывал тусклый солнечный шар да горело еще одно солнце, что висело намного ближе к земле.

Кан Ян следил за сиянием в небе, словно заблудший путник за путеводной звездой. Тишина охватила поле, такая плотная, будто пепел поглотил все звуки.

Последний демон рассеялся хрупкими хлопьями.

Потухшая звезда сорвалась вниз.

Правитель нашел Фэй Синя в куче пепла. Его пальцы были холодны, эрху разломан на две части, а в поседевших волосах не осталось ни капли золота.

Кан Ян очистил бледное лицо от серой пелены, помог приподняться. Человеческое тело исчерпало все дарованные богами силы. Не было в посланце небес больше ни света, ни тепла — даже душа удержалась лишь чудом или чужими молитвами.

— Теперь прогонишь?

Выцветшие зеленоватые глаза казались спокойными. Кан Ян от этого спокойствия будто заледенел весь и впервые за все годы ощутил колючий страх.

— А с кем же я тогда останусь?..

Никто не смел больше шептать за спиной, пока Солнечный дворец становился все богаче и зеленее. Человек, обманувший и жизнь, и смерть, к следующей зиме снова встал на ноги и начал сопровождать Кан Яна. Голос его стал еще тише, но к нему прислушивались с трепетом и вниманием.

Еще семь зим спустя Фэй Синь вложил игрушечный меч в ладонь первой дочери Кан Яна и со смехом сжал крошечные пальчики, помогая удержать оружие. Он не успел заметить, когда человеческое стало ему близко и понятно, а кровавый завоеватель превратился в того, за кого и жизнь отдать не страшно.

— Я хотел сделать тебя своей правой рукой.

Фэй Синь поднял глаза и нахмурился.

— Разве я не стал?..

Кан Ян только головой покачал, пряча улыбку.

Пусть за спиной остаются слуги, а они будут стоять плечом к плечу до последних своих дней.

Глава 18

Уютный домик спрятался в получасе езды от столицы. Укрытый рощей и холмами, он казался уединенным и защищенным от любых бед. Монаху запомнилась длинная череда фруктовых деревьев, прочный забор и широкие, настежь распахнутые окна. От дома веяло покоем и несуетливым теплом. Здесь хотелось жить и каждый день встречать с улыбкой.

За полгода до безуспешной попытки свержения императора командующий как никогда остро ощутил, по какой тонкой грани он ходит. Любой неверный шаг мог обернуться падением и крахом.

Память уже не держала в себе подробностей того, каким было их жилье, но каждый взгляд и слово хранила цепко.

Запас денег был заранее спрятан в прочной шкатулке, ключ на тонком шнурке занял свое место на шее ребенка. Мальчику исполнилось девять, он был худ и изящен, древняя кровь говорила в нем в полный голос. Даже лишенный серебряных глаз, он был вылитый высокородный господин и совсем не походил на основательного, широкоплечего, прямолинейного командующего.

— Если меня не будет дольше двух дней, приготовься к приходу женщины с едой, — наставлял командующий мальчика. — Вот тут лежит шкатулка, а сверху письмо. Нащупал? Письмо отдашь ей, попросишь доставить тебя к дальним родственникам, потому что отцу пришлось отправиться в поход и он не успел сделать это сам. Она отведет тебя к надежным людям. Открой эту шкатулку и отдай им. Назовись, и они позаботятся о тебе.

— Каким именем мне назваться? — после недолгой паузы спросил мальчик.

— Имени тебя никто не лишает, но фамилию назови мою. — Командующий коротко потрепал темные, холодного оттенка волосы.

— Я не знаю твоей фамилии. — Тонкие губы мальчика дрогнули. Дернув головой, он вывернулся из-под тяжелой руки.

Командующий беспомощно вздохнул. Мальчик не выходил за пределы дома и не встречал никого, кроме названого отца и приходящей служанки, откуда ему знать свою новую фамилию?

Вытащив плотную бумагу и толстую металлическую иглу, мужчина зажал сероватый грубый лист в самодельной растяжке, похожей на пяльца для вышивки. Быстрыми ударами он нанес несколько отверстий, отступил чуть в сторону и продолжил выкладывать узор из сквозных дыр. Мальчик, заслышав знакомый звук, метнулся в свою комнату и принес целую охапку бумаг с подсказками.

Закончив, командующий протянул ребенку испещренный отверстиями лист.

Чуткие, тонкие пальцы ощупывали каждый след, оставленный иглой. Лоб мальчика пошел складками над краями повязки, а губы беззвучно шевелились.

— Вэй, — нетвердо проговорил мальчик и опустил голову к плечу. — Вэй Чиен, верно?

— Ну уж имя свое ты и без меня знал. — Мужчина спрятал иглу в специальный футляр, за привычными действиями пытаясь скрыть охватившее его смятение. Словно все те годы, что уже прошли, не имели никакого значения; только сейчас этот мальчик действительно стал частью его семьи и его фамилии. — Назовешь это имя, но только в доме, без посторонних. Больше нигде и никогда не произноси. Люди, к которым тебя приведут, позаботятся о тебе и на время дадут другое имя.

Если все его надежды пойдут прахом, а власть устоит, род Вэй будет стерт из документов и исчезнет. Император Ду никогда не чурался замарать руки в крови, даже если кровь окажется детской. Хорошо, что настоящей большой семьи у него не было, только приемыш; куда труднее было бы решиться на этот шаг, оставляя за спиной многочисленную родню, приговоренную к смерти в случае его неудачи.

— Если ты не вернешься через два дня, — голос мальчика зазвучал глуше, — то через какое время ты вернешься? Сколько мне ждать?

«Никогда», — едва не произнес командующий, но вовремя прикусил язык. Да, с какой стороны ни посмотри, если переворот сорвется, то Чиен окажется один. Снова.

И это предательство уж точно не выйдет оправдать высокими целями, тогда уж проще было оставить мальчишку в том подвале умирать, а не строить из себя спасителя и отца.

— Если кто-то на улице спросит тебя про командующего Вэй Си, то ты ответишь… — ровным голосом начал мужчина, проигнорировав вопрос.

— Я скажу, что никогда этого имени не слышал, — немедля ответил Вэй Чиен, выпрямившись.

— Если тебя попытаются схватить?

— Я начну громко кричать.

— Если зажмут рот?

— Вытащу кинжал и ударю, а потом буду громко кричать.

Мальчик ловким движением вынул кинжал из сапога и продемонстрировал командующему. Тот только вздохнул едва слышно.

Выжить в одиночестве у искалеченного ребенка не было никаких шансов. Оставалось надеяться, что былые щедрые денежные вливания и поблажки вкупе с содержимым шкатулки обеспечат ему нормальную юность; других способов создать будущее для своего сына командующий не видел.

Если все пройдет гладко, то мальчику и не придется жить в чужой, пусть и хорошей семье; если же все пойдет кувырком, то он сможет выжить. Только бы судьба оказалась к нему благосклонна…

Отдавать ребенка кому-то из приятелей командующий не решился. Да и нет у него таких приятелей, которые пожертвуют своим спокойствием и возьмут на воспитание сироту. Доверять другим командующий Вэй Си за годы своей жизни выучился едва ли на треть, да и ту треть теперь приходилось выжигать каленым железом.

— Если окажешься на улице и кто-то посторонний захочет узнать твое имя? — продолжил он задавать наизусть заученные вопросы.

— Я скажу, что меня еще маленьким выгнали из дома, а там подобрали попрошайки и заставили работать на них, — без запинки затараторил мальчик и сделал жалобное лицо. — Они не кормят меня и обзывают землеройкой, и фамилии я своей не знаю, а настоящее имя не помню…

— Сказочник, — фыркнул Вэй Си. Мальчишка широко улыбнулся.

Последние месяцы командующего изнутри царапала мысль о том, что клятва свергнуть старого императора была поспешной и что куда лучше будет позаботиться о себе и о сыне, а не о всей империи, но к тому времени он слишком глубоко увяз в многочисленных приготовлениях. Попытайся он увильнуть, свои же заколют в первой попавшейся подворотне, чтобы перебежчик не донес их имен императору.

Смерть или победа — две дороги, две узкие тропинки. Кто знал, что история свернет на третью? Если бы была хоть малейшая возможность превратить мечи в шелковые ленты, а бесконечную череду раздоров и столкновений обернуть миром, то Вэй Си не стал бы колебаться. Только вот никакого мира не могло наступить, пока на троне сидит сумасшедший правитель, давно позабывший о чести и справедливости.

Через несколько месяцев командующий на одном из приемов заметил нелюдимого мальчишку, прячущегося по углам. Только по вытянутым янтарным глазам, доставшимся от матери-чужестранки, он узнал Юкая и с внезапным ужасом понял, что младший Дракон был ровесником его названому сыну. Свергнув императора, он лишит этого несмелого ребенка отца; проиграв, оставит в одиночестве собственного сына. Всеобщее благо для империи может обернуться огромным горем для юных принцев. Как же найти правду, никого не обрекая на страдания?

Приближая к себе Ши Мина, командующий снова и снова видел в тонких чертах лица его погибших родителей и испытывал невыносимое нестихающее чувство вины. Лишь два человека знали правду об их гибели, но сам император легко выбрасывал из головы свои неприглядные поступки и начинал верить в заранее подготовленные сказки. На похоронах четы Ши он пустил слезу и наверняка горевал вполне искренне.

Вэй Си досталась лишь пустота и ноющая дыра на месте сердца; такая, видно, проклятая судьба. Командующий, предавший своего императора, своих солдат и честь рода. Изгнанник, выживший лишь чужой милостью. Никчемный немой монах, ничего не знающий о духовных учениях. Человек, который лучше бы и не рождался.

Монах неспешным ходом преодолел путь за несколько часов. Дорога петляла смятой лентой, и ноги начали гудеть от непривычно долгой пешей прогулки, но наслаждение от возможности идти куда глаза глядят перекрывало любые неудобства.

Край оказался заброшен. Вдалеке виднелись полуразрушенные дома, покрытые пятнами копоти; кое-где от картины прежней мирной жизни остались лишь груды мусора. Стаи ворон кружили над безрадостным пейзажем, и с каждым шагом монаху становилось все тревожнее.

Двенадцать лет спустя в роще больше не звучало пение птиц, а многие деревья были сломаны под корень. Солнечный свет лился все так же ярко, освещая покосившийся, заросший вьюном забор и провалившуюся щербатую крышу.

Перешагивая через поваленные тонкие стволы и затянутые пожухлой травой грядки, монах подошел к дому. От самого порога тянулась едва заметная тропинка, но надежда найти сына уже давно растаяла.

Хорошо, если в доме сыщется просто прибежище нищих, а не гнездо мародеров или остатки отступившей армии варваров. Дикари схлынули еще быстрее, чем появились, оставив после себя выжженную и вытоптанную пустошь вместо богатого урожая, и страну ждала беда куда страшнее захватчиков. Люди могут сплотиться против общей беды, войны или бедствия, но голод быстро разделит их и превратит в животных, заботящихся только о себе.

Рассохшиеся двери не закрывались, одна покосившаяся створка заходила на другую и пронзительно скрипела; монах потянул ее на себя и нырнул в пыльный полумрак.

В доме было тихо и грязно, но он не казался заброшенным. Остро пахло мокрой шкурой, собачьим мехом, плесенью и застарелым потом.

Дверь с жалобным взвизгом закрылась за спиной монаха. Голые стены, немного дров, сваленных в кучу; в дальнем углу шевельнулось что-то светлое. Глаза быстро привыкли к полумраку, и монах разглядел крупную тощую собаку. Истощенное животное подняло голову, безразлично взглянуло на мужчину и снова уронило морду на лапы, блеснув тусклыми глазами.

Здесь нет никого, кто мог бы рассказать о событиях двенадцатилетней давности. Дом покинут своими хозяевами, и никаких соседей рядом тоже не осталось. Нет никакого смысла дышать пылью и воевать с бродячими собаками и нищими за призрачную надежду найти хоть какой-то намек, способный указать на новую цель.

Невзирая на правильные мысли, монах все-таки шагнул вперед. Оставляя следы на засыпанном землей полу, он вошел в следующую комнату. Собака громко зевнула ему вслед.

Уцелевшая мебель сиротливо ютилась у грязных стен. В воздухе все отчетливей ощущался душный запах дешевого вина.

Резкий звук заставил монаха вздрогнуть и торопливо оглянуться.

Скрытый покосившимся столом, в углу спал человек. Уснул он неловко, наполовину сидя и немного съехав по стене вниз. Он кутался в потрепанную, лысую от времени шубу.

Пройдя лабиринт из перевернутой лавки, кресла и стола, монах склонился над съежившимся мужчиной. Душные волны алкогольных паров и несвежего тела заставляли задержать дыхание.

Лицо спящего было изуродовано непомерными возлияниями и разгульной жизнью ровно до той степени, при которой все пропойцы становятся одинаковыми. Клочковатая пегая щетина, опухшие щели глаз, тяжело нависшие брови и отечные щеки искажали когда-то здоровое и энергичное лицо до неузнаваемости.

Монах с долей недоверия ткнул незнакомца в плечо, но тот только громче всхрапнул и мотнул головой, словно муху отгоняя. Со свистом выпустив воздух между сжатых зубов, монах ухватил мужчину за плечи и затряс с такой силой, что макушка спящего с гулким звуком ударилась о стену.

С невнятными проклятиями мужчина приоткрыл мутные глаза и взмахнул руками.

— Какого… Ну-ка, выпусти меня, живо! — прохрипел он.

Сжав кулаки, пьяный хозяин дома попытался ударить монаха в лицо, но движение вышло столь слабым и смазанным, что монах даже не подумал уклоняться. Перехватив обе руки, он с незнакомым удовлетворением начал выворачивать толстые пальцы в обратную сторону.

Тихо взвизгнув, мужчина выгнулся всем телом и засучил ногами, пытаясь уменьшить давление. Взгляд его под воздействием боли прояснился и преисполнился паники. Заметив признаки сознания в глазах, монах выпустил пальцы пропойцы и брезгливо вытер ладони об одежду.

— Ты совсем с ума сошел, что ли? — невнятно спросил мужчина, мгновенно успокаиваясь. Скатившись с лавки на пол, он обе руки прижал к груди и теперь с обидой смотрел на укутанного в старый плащ монаха. — Ты зачем сюда пришел вообще? Я на тебя сейчас пса натравлю, будешь знать! Взять его, взять!..

Тощая собака неторопливо вошла в комнату, приподняв одно ухо. В ее глазах сквозили тоска и равнодушие. Медленно вильнув хвостом, пес посмотрел на хозяина, покрутился на месте и полез под стол, где мгновенно уснул.

Монах едва слышно усмехнулся и вытянул из кармана мелкую монетку, а из сумки — стопку крепко сшитых небольших листов бумаги.

При виде монетки пропойца оживился, но монаху с большим трудом удалось обратить его внимание на короткую надпись.

— Слепой?.. — Прочитав, мужчина нахмурил лоб. — Змеиное отродье, вырастил на свою голову! Два года я его кормил, два года! А потом старый император помер, и все покатилось. Ферму еле удержали, все деньги туда ушли, жена умерла, а этот змееныш только и скалился. Говорю — отцом меня назови, иначе кормить не стану, а он губы жмет и говорит: есть у меня отец, а ты никто мне. Два года еду на него тратил!.. А теперь смотри-ка, вырос, на дудке играет в чайном доме, да кому музыка-то нужна в такие времена? Денег не допросишься… А ведь лицо мне твое знакомо, только не припомню откуда.

«Что за чайный дом?» — подрагивающей от сдерживаемой злости рукой написал монах и ткнул листок под нос владельцу дома. Тот прищурился и разочарованно цокнул:

— Вопросы-вопросы, а монет больше нет? Прямо под дворцовой стеной, министры туда захаживают, и охрана там своя, до сих пор не разграбили. Найдешь еще монетку, я тебя и провожу, идет?

Монах аккуратно засунул бумагу обратно в сумку, поднялся на ноги, поправил плащ и с размаху пнул лежащего на полу мужчину в живот.

Денег хватило бы на десять лет. Как минимум на десяток лет; как можно было истратить все за два?! Каково было одиннадцатилетнему слепому ребенку оказаться на улице? Какими способами ему удалось выжить?

Впрочем, незачем винить посторонних. Их вина несоизмеримо меньше.

Вытащив еще одну монетку, монах бросил ее в ноги корчащемуся от боли мужчине и быстрым шагом покинул дом.

Ежась под порывами внезапно налетевшего влажного ветра, он возвращался в столицу. В голове узлами связались столько вопросов и предположений, что виски заломило; отбросив их все разом, Вэй Си запретил себе думать о встрече с сыном.

Ее могло и вовсе не случиться. Мальчик — теперь уже молодой мужчина, в этом году, ближе к зиме, ему исполнится двадцать два — может вообще не вспомнить его, не узнать. Двенадцать лет для ребенка куда больше целой жизни.

Сначала он попытается встретиться с сыном и только потом попробует проникнуть во дворец; несмотря на пустеющие улицы, в столице все еще тлела жизнь и ходили слухи. От многотысячного населения осталось едва ли больше четверти, да и та старалась без особой надобности дома не покидать. Город воров, которым некого обокрасть, разжиревших крыс и тихого шепота по углам.

Этот шепот даже до монаха донес кое-какие интересные вести. И о безумном новом императоре, повелителе армии мертвецов, и об орде дикарей, которые поклонялись ему больше, чем своим богам. Послы из Сибая вот-вот должны были прибыть с богатым выкупом за двух принцесс и принца, взятых в заложники во дворце. Кое-где даже принимали ставки на то, живы ли еще неудачливые дети рода Фэн и на сколько кусочков покрошит послов новый император, взмахнув своим чудовищным мечом и демонически хохоча, разумеется. Имея такое оружие и мощь, способную за несколько дней покорить империю, нельзя обойтись без демонического хохота и дорогих черных одеяний, расшитых золотом.

Во дворец можно попытаться проникнуть вместе с послами, притворившись бродячим монахом. Только вот к кому обратиться за помощью? Если младший Дракон имеет репутацию умалишенного, то духи наверняка уже принялись за дело. Кому при дворе будет выгодно вернуть ему разум и уничтожить опасное орудие?

Возможно, троим сибайским наследникам? Наверняка ведь не по своей воле они до сих пор находятся во дворце, завоеванном в кровавой битве. Переговоры могут сорваться. Шанс спасти Юкая легко будет представить как возможность лишить его власти и сбежать, воспользовавшись слабостью.

Жаль, что монах не знает истинного положения дел. Только бы не встретить во дворце кого-то из давних знакомых…

И лишь бы не попасться на глаза императору. Уж он-то наверняка на всю жизнь запомнил лицо монаха, которого мнит своим соперником. Никакие доводы о благе для самого Юкая юноша точно не примет, как ни старайся.

Ноги сами несли монаха по широким улицам. Стена нависала над ним, будто скальный выступ; с каждым шагом мужчина заново узнавал потертые плиты и открывал внутри себя что-то, давно запертое на десятки замков.

Вэй Си, главнокомандующий армией Лойцзы. Вэй Си, отец и предатель. Вэй Си, восьмой брат, лишенный права говорить.

Стоят ли статуи основателей у главного входа во дворец или давно уже снесены, разбиты на сотни осколков? Боги, в которых не было необходимости слепо верить: они жили рядом, проливали кровь и ковали свое счастье, невзирая на ошибки и горести. Они несли всю тяжесть принятых решений на собственных плечах, и точно так же сейчас эту тяжесть несут их потомки. Люди поминают имена богов, зовут их в трудные времена, но верят только в себя.

Настало время, когда бога каждый находит в самом себе.

Чайный дом он отыскал уже на закате — тот еще и не думал закрываться. С виду здание выглядело довольно потертым, однако вход был освещен ярко, а у дверей скучали два воина.

«Может, это вовсе не тот чайный дом», — уговаривал себя монах, невольно робея. Охранники при виде потрепанной одежды незнакомца напряглись. Один из воинов лениво перекрыл проход ножнами меча.

— Вы, господин, не ошиблись ли входом? — тихо поинтересовался он. Монах отрицательно качнул головой и сунул в руки воину лист бумаги с неровными символами.

Прочитав написанное, тот тихо хохотнул.

— Смотри-ка, еще один отец! Ну пошли, посмотрим, кто ты такой.

В сопровождении насмешливо улыбающегося охранника монах шагнул внутрь.

Просторный зал с высокими потолками поражал тонкой и изящной отделкой. Стены покрывала затейливая резьба, а столы разделяли бамбуковые ширмы, создавая ощущение уюта. Так посетители за разными столами не могли видеть друг друга и наблюдали лишь за происходящим на небольшой сцене, украшенной легкими тканями и живыми цветами.

В самый суетливый час между днем и ночью зал оказался пуст, только на сцене сидел юноша, свободно скрестив ноги; кончиками пальцев он поглаживал деревянную флейту сяо. Темные волосы гладким шелком рассыпались по плечам, обрамляя бледное одухотворенное лицо. Тонкий нос с немного приподнятым кончиком и слишком длинный бледный рот казались бы некрасивыми, но вместе с плотной белой повязкой на глазах состояли в странной гармонии.

Насколько необычным и прекрасным было бы это лицо, освещенное сиянием серебряных глаз?

— Эй, Землеройка! — весело окликнул юношу воин. — Тут к тебе отец наведаться решил.

«Вэй Чиен», — одними губами проговорил монах, не отрывая взгляда от тонкой фигурки на сцене. Многие годы он растил в себе равнодушие, запрещая вспоминать о беспомощном ребенке, которого оставил; приучал считать самого себя мертвым, жить свою нежизнь, чтобы не болела душа. Неловкое и горячее чувство заклубилось внутри, вызывая невольную дрожь, словно онемевшее от холода тело оживало с мучительным криком.

Вэй Чиен покрутил флейту в пальцах и нежно улыбнулся.

— Неужели не сдох еще, старый пьяница? — звонким и чистым голосом спросил он. — Последний стыд в кружке утопил? Гони его в шею, денег не дам.

Воин пожал плечами:

— Да тут какой-то другой отец. Монах.

Флейта замерла в длинных пальцах и со стуком упала на деревянную сцену.

— Монах? — тихо переспросил юноша, поднимаясь. Заученным жестом он нащупал стопой узкую лестницу и легко сбежал вниз. — А почему же он молчит?

— Вроде немой. — Воин подтолкнул посетителя поближе к сцене.

— Немой, — задумчиво проговорил Вэй Чиен, шаг за шагом приближаясь к замершему монаху. — Как удобно. Ведь только по голосу я могу узнать человека, а без голоса как признать? Я не настолько богат, чтобы кормить нескольких отцов.

Монах гулко сглотнул, глядя на юношу, будто кролик на змею.

Вблизи стали видны неприметные детали: небольшие горестные заломы у тонких губ, едва скрытые богато расшитым воротником шрамы — явные следы ножа или кинжала. Юноша двигался странно, чуть пригнувшись и не шевеля руками. Голову он опускал к плечу и выставлял вперед правое ухо таким знакомым и подзабытым движением, что монах едва не выдал себя судорожным вздохом.

Однако Вэй Чиен уловил даже этот едва слышный, умерший еще до рождения звук. Нахмурив безупречные брови, протянул руку и коснулся грубой ткани плаща.

Казалось, он и не вырос совсем — роста в нем было как в юнце лет пятнадцати. Макушка его едва доставала монаху до плеча.

Не сдержавшись, мужчина накрыл тонкие пальцы своими и легонько сжал. На лице юноши отразилось сильнейшее удивление.

— Как он выглядит? — спросил Вэй Чиен в сторону.

Воин окинул монаха внимательным взглядом.

— Высокий, внушительный, глаза у него…

— Да какое мне дело до глаз! — с раздражением перебил его слепой музыкант. — Откуда я знаю, как выглядят его глаза?

Выдернув руку, он начал на ощупь продвигаться выше; сначала легонько хлопнул по груди, потом перешел на застежку плаща. Добрался до подбородка, мимолетно коснулся носа, привстал на цыпочки и положил ладонь на бритый, покрытый многочисленными шрамами затылок. Чуткие пальцы еще в детстве изучили всю страшную историю этих ран и теперь открывали заново, гладили, словно приветствуя.

Вытянувшийся в струну юноша запрокинул лицо. Плотная повязка скрывала отсутствие глаз, но не могла скрыть жгучего, ждущего, разочарованного взгляда; этот взгляд исходил из самых глубин вечно зрячей души.

— Ты сказал выйти, если не вернешься через два дня, — невыразительно заговорил Вэй Чиен. — Я вышел на четвертый день. Ты так и не сказал мне, когда вернешься; я ждал. Ждал, пока мне не сообщили, что ты предатель и тебя наверняка казнили. И я перестал.

Монах наклонил голову, ощущая, как болезненно забилось сердце.

— А ты взял и пришел сейчас, когда уже совсем не нужен, — шепотом продолжил Вэй Чиен, и каждое слово звучало тише предыдущего. Выпустив голову монаха, он уронил руки. — Зачем?..

— Эй, Землеройка… — Воин встревоженно посматривал то на юношу, то на непрошеного гостя.

— Выйди, — ровно попросил Вэй Чиен.

Охранник замолчал и развернулся, напоследок окинув монаха еще одним подозрительным взглядом. Дождавшись, пока звук шагов стихнет, юноша снова спросил:

— Зачем? Теперь ты немой, а я уже и не помню, что у меня был отец. Зачем ты вернулся?

Монах несмело протянул руку и взъерошил густые темные волосы. От этого жеста лицо юноши исказилось, а губы задрожали. Резко вскинув руку, он ударил со всей яростью, скопившейся в хрупком теле. Щеку монаха обожгла немного смазанная, но сильная пощечина.

Глядя на дрожащего всем телом юношу, ощущая горящий след от удара и едва сдерживая слезы, монах понял вдруг, что снова чувствует себя живым.

Под богато изукрашенным воротником Вэй Чиена показался затертый и многократно залатанный шнурок, на котором до сих пор висел маленький ключ от шкатулки.

Глава 19

Пушистая темная кошка дремала на окне. Длинные черные усы подрагивали, а лапы то и дело судорожно сжимались, будто во сне она когтила неосторожную мышь. Ни солнечные лучи, путающиеся среди шерстинок, ни шум не могли помешать ей наслаждаться заслуженным отдыхом — кошки с прирожденным высокомерием не замечали таких мелочей, снисходительно щурясь на бестолковых людей.

Даже воцарившийся во дворце кровавый хаос кошку в свое время не испугал. Пусть на кухне еды стало меньше, зато мышей — больше, так какая разница?

Кабинет наполнился ускользающим осенним теплом. В воздухе уже отчетливо сквозило ожидание холодов, а небо стало выше и бледнее; длинные вереницы птиц потянулись к местам, где землю зимой не скрывало снегом.

Юкай рассеянно наблюдал за дремлющим животным, уложив руки на стол и пристроив на них подбородок. В его охваченной яркими лучами фигуре не было сейчас ничего давящего, высокомерного или пугающего. Рассыпавшиеся в беспорядке волосы отливали рыжиной, а в глазах притаились янтарные всполохи вместо красноватой дымки безумия.

Ло Чжоу сидел напротив, отделенный только гладью стола, и наблюдал за императором спокойно и бесстрастно. Пронзительная синева его наряда вторила осколку неба, застрявшему в широком окне над порыжевшими деревьями.

— Не припомню, чтобы позволял ей входить сюда, — нарушил тишину Юкай и прикрыл веки. Тень ресниц веером легла на скулы, скрыв зеленоватые следы бессонной ночи.

Мастер едва заметно пожал плечами:

— Кошкам не нужно разрешение, чтобы войти или выйти. Ничего не нужно, кроме их собственного желания.

Заслышав раздражающий голос, пушистая соня приоткрыла изумрудный глаз и покосилась на Мастера с явным неудовольствием.

— Не только кошкам. — Уголки губ Юкая дрогнули в улыбке. — Вас я тоже не приглашал.

— Зря, — уронил господин Ло равнодушно и снова замолчал.

— И вы снова начали обращаться ко мне весьма уважительно, — продолжил Юкай неспешно и приоткрыл глаза, щурясь, как кошка. — Удивительно.

— Вы признали мои доводы и согласились оставить страну в покое. — Поудобнее разместившись в кресле, Мастер с неудовольствием покосился на залитое ярким солнечным светом окно и легко взмахнул веером. — Прислушались к голосу разума и неплохо сдерживаете свои приступы безумия. Можете считать меня сентиментальным, но беспорядок в доме доставляет мне неудобства, а метла и возможность навести в нем порядок остались только у вас. И я говорю не о доме, разумеется. Вы начали вызывать во мне определенное уважение, как ни странно мне произносить такие слова в вашу сторону.

— Вы были мне омерзительны. До сих пор я не считал вас серьезной угрозой, а ведь должен был понять, что вы человек непростой. — Юкай с некоторой долей лукавства покосился на окаменевшее лицо Мастера.

Тот неожиданно фыркнул:

— Дайте угадаю. Ветреное и бестолковое создание, озадаченное лишь нарядами и драгоценностями? Слишком уж озабоченный собственным благосостоянием недалекий господин, каким-то чудом попавший в политику?

— Не каким-то чудом, а исключительно подкупом, шантажом и прочими незаконными делами, разумеется, — с удовольствием поддержав легкомысленный тон, младший Дракон рассеянным жестом потер лоб.

— И много вы знаете умельцев, взобравшихся наверх таким путем? — Мастер приподнял бровь в показном удивлении.

— Достаточно, — лениво ответил Юкай. Голос его становился все более смазанным, будто он постепенно погружался в сон.

— И где же сейчас хоть один из них? — Сложив веер, господин Ло легко прокрутил его между тонкими пальцами и снова раскрыл со звонким щелчком. Разомлевшая кошка сердито дернула хвостом и перевернулась на спину, поджав лапы.

Шаг за шагом восстанавливая свою официальную власть, Мастер возвращался к старым привычкам: раздражение в глазах уступало мягкому вызову, а веер снова занял место на поясе или в руках, отвлекая внимание.

— Прекрасная маскировка. Вас ведь никто не принимал всерьез, кроме моего брата, пожалуй. — Сгоняя сонный морок, Юкай выпрямился и тряхнул головой. На самой грани, в уголке его глаз мелькнуло серебристое сияние, но мгновенно растаяло. — А ведь вы были близки с моим наставником, и стоило догадаться…

— Это и составляло основную причину вашей ненависти, — проворчал Ло Чжоу. — Мы снова зря тратим время. Послы уже на границе. Что вы собираетесь делать?

— А что мне делать? — Юкай откинулся на расшитую спинку кресла и скрестил руки на груди. Яркий свет глубокими тенями подчеркнул выступающие скулы и обвел острую линию челюсти. — Только нефритовая воительница согласна вернуться домой, оставшиеся две змеи готовы свить гнездо в моем дворце навечно. Чем же их так пугает Сибай, если даже плен в руках кровавого чудовища кажется им куда более приятной жизнью, чем возвращение в отчий дом? Не знаю, что еще им остается предложить мне.

— Кукол. — Мастер передернул плечами и опустил глаза. — Даже если вы не хотите заполучить своего брата, принц может угрожать смертью Ду Цзыяну.

— Как кукла оказалась вместе с моим братом? Я считал, что его побег организовали вы, — в голосе Юкая добавилось холода.

Ло Чжоу посмотрел на правителя с легким презрением.

— Иногда вы поражаете меня логичностью мышления, а иногда — его полным отсутствием, — с укоризной заговорил он. — С самого начала Ду Цзыян был под полным контролем принцессы, а после — под присмотром охраны. Если бы Фэн Юань заподозрил о моей осведомленности или потерял уверенность, то никогда не выпустил бы Ду Цзыяна из дворца. Единственная причина, по которой побег прошел столь гладко, — наличие куклы рядом с вашим братом. На время куклу заменили оригиналом, надеясь произвести благоприятное впечатление на Ду Цзылу, а для остальных создали образ влюбленного охранника, добровольно решившего сопровождать опального императора и его наложницу, предав Сибай. Фэн Юаню незачем паниковать, ведь все ниточки остаются в его руках. Он, к нашему счастью, до крайности высокомерен и легко верит в приступы идиотии окружающих.

— Значит, принц до сих пор держит в руках жизни моего брата и рыжей. — Юкай в легкой задумчивости смотрел перед собой. — Куклы — крайне сложная и капризная техника, поскольку в них вложены частички души и некая свобода действий, иначе они не смогли бы притворяться людьми. У Фэн Юаня не хватило бы ни сил, ни способностей контролировать их постоянно. Значит, у него есть способ связаться с куклами и заставить выполнять свои указания в точно рассчитанное время. Это должно быть что-то простое… Только Фэн Чань кажется мне свободной. Вряд ли он может ей приказывать. Сколько всего кукол в его подчинении?

— Немного, — отозвался Мастер довольно мрачно. — Иначе мы с вами здесь бы сейчас не сидели и беседам не предавались. Я могу обыскать его, но вряд ли это даст плоды. Даже найдя что-то магическое, я могу не разобраться, что это. В вопросах магии я куда слабее вас. Когда вы превратились в такого сведущего в тонких материях человека?

— Не уходите от темы, — с оттенком раздражения отозвался Юкай. Тяжелые пряди добавляли головной боли, и он впервые задумался о том, что неплохо бы срезать волосы совсем коротко, уподобившись варварам. — Любая вещь, созданная человеком, есть вещь с изъяном, потому что создатель никогда не сотворит магию совершеннее себя самого, а люди полны недостатков; значит, и у кукол есть изъян. Слабое место, куда можно ударить.

— Принц доверяет только Фэн Жулань, — с тяжелым вздохом сообщил господин Ло и сплел пальцы. — Однако она скорее язык себе откусит, чем что-то расскажет нам.

— Зато сестре она доверяет, — усмехнулся Юкай. — А вот любовь Фэн Чань к семье дала изрядную трещину. Надеюсь, с такой задачей вы справитесь?

Мастер скривил губы и закатил глаза к потолку.

— Ваши сомнения ранят меня в самое сердце, — проворчал он. — И подготовьтесь к официальной церемонии принятия символов власти. Все должно выглядеть пышно и не оставлять никакого простора для воображения. Церемонии — очень наглядный способ поддерживать порядок, и нам не стоит ими пренебрегать.

Замолчав на мгновение, Мастер продолжил с легким оттенком нерешительности:

— Есть еще одна возможность навредить вам.

Юкай вежливо склонил голову, приглашая продолжить фразу.

— Воспользоваться вашим уязвимым положением. Бить по открытой ране. Растравлять воспоминания. Манипулировать. Заставить вас опуститься на самое дно помутневшего разума, — не глядя на собеседника, перечислил Ло Чжоу.

— Не учите меня подозрительности, я не верю даже вам, — отмахнулся Юкай. — Найдите способ управления куклами. Выясните, сколько их. Вам с Фэн Чань удалось достигнуть взаимопонимания?

— Об этом вам лучше спросить у вашего неугомонного подчиненного, — скучным голосом ответил министр, пряча смешинки в глазах. — Его напору даже я иногда немного завидую.

— Мастер, — негромко позвал Юкай и посмотрел как-то иначе, куда серьезнее, с накопившейся усталостью. — Я знаю, насколько виноват, и постараюсь все исправить, но я не дипломат и не политик. Я не умею управлять страной и не знаю, какие законы нужно принять и какие дыры латать в первую очередь. Наверняка у вас уже есть идеи, как превратить этот хаос в подобие порядка. Я дам вам возможность принимать любые законы даже в обход меня, но они должны быть исключительно разумны и справедливы. Роль кровавого пугала оставьте мне — должен же я чем-то заниматься.

Несколько минут Мастер в полной тишине сверлил взглядом императора, нимало не стесняясь своей бестактности.

— Забавно, — наконец уронил он. — Не слишком ли много власти вы даете мне, учитывая недоверие?

— Я могу не верить даже себе самому. — Губы Юкая тронула улыбка, но глаза остались серьезными. — Этот тонущий корабль и вправду не покинули только вы. А ведь у вас было множество шансов захватить власть, избавившись от принцессы.

Ло Чжоу презрительно взмахнул рукой.

— Я на многое способен, но не ищите в моих поступках благородства. Эгоизм мне куда ближе. Однако даже я не способен зайти настолько далеко, чтобы взгромоздить себе на голову корону, а на шею — весь груз проблем. Поверьте, скоро вам придется отыгрывать кровавое пугало с неприятной регулярностью, а мне — изображать глас вашего разума. Сейчас остальные страны в недоумении. Слишком быстрые перемены, расправы, пугающие слухи. О вас они не знают ничего. В ваших руках — колоссальная мощь, вы завоевали империю фактически в одиночку. Покорили все соседние страны, чтобы в критический момент пожертвовать ими и все разрушить; у вас слава безумца. Напасть на вас не решится никто, армия призраков пугает до дрожи, никто не знает, как с ней бороться. Сейчас к вам потянутся первые ласточки — гонцы, послы, шпионы. Кто вы, где ваше слабое место? Можно ли на вас надавить? Задурить вам голову? Империя — слишком жирный кусок, чтобы упускать его. Сейчас у вас два пути. Либо предстать разумным правителем и выстроить связи, которые с вашей смертью неминуемо рассыплются, либо…

— Либо стать настолько безумным, что меня начнут попросту игнорировать, потому что убить не хватит сил. — В глазах Юкая зажглись серебристые блики, словно заманивающие в топь болотные огни. — Никакой тактики не выстроить, если противник совершенно непредсказуем.

— Именно. — Мастер с удовольствием кивнул. — Вам надо превратиться в настолько отвратительное создание, что единственным светлым пятном стану я. Все шпионы сосредоточатся на мне, а я в таких мутных водах куда более сведущ, чем вы. Я успею наладить заново торговлю и восстановить те отношения, которые посчитаю нужными; и эти связи не исчезнут с вашей смертью, а я в подземный мир пока не тороплюсь. Ради всех богов, держите свою пугающую железяку где-нибудь взаперти: она плохо на вас влияет; а мне позвольте откланяться и найти вашего ретивого подчиненного. И подумайте о том, что год — не так уж и много. Может, все-таки подыщем вам какую-нибудь жену? Воспитывать вашего отпрыска я не подпишусь, но если уж дотянет лет до шестнадцати, то трон ему обеспечу…

— Кошку заберите, — меланхолично попросил Юкай, снова опуская голову на нагретую поверхность стола.

Ло Чжоу поднялся и, не скрывая легкого отвращения, подхватил пушистое создание на руки. Разбуженная кошка широко открыла глаза и раздраженно мявкнула.

— Пойдем, усатое чудовище, — вполголоса пробормотал министр, бедром толкая дверь. — Аудиенция окончена.

— Мастер… — Юкай, не открывая глаз, едва слышно вздохнул. — Брат в порядке?

— В полном, полагаю. Насколько это возможно, — сухо отозвался господин Ло и покинул кабинет.

Едва оказавшись за дверью, кошка попыталась избавиться от неприятного соседства. Торопливо опустив животное на подоконник, Мастер примирительно поднял руки.

— Ты мне тоже не нравишься, — злорадно сообщил он растрепанной кошке. — Однако какой у нас выбор?..

Ему вдруг почудился странный и едкий травянистый запах. Принюхавшись, Мастер оглянулся по сторонам, но никого не заметил. Бродить рядом с покоями Юкая было некому: слава чудовища удерживала даже самых сумасбродных людей на расстоянии.

Будто бы то вино, которое принц приносил в его комнаты; только откуда здесь взяться запаху вина?

Кошка покосилась на него с презрением, сморщила нос и чихнула.

— Не мерещится, — пробормотал Ло Чжоу. Запах сам по себе не нес никакой угрозы, но угрозу несло непонимание. Все, что происходит во дворце, должно происходить с дозволения Мастера; никакое событие не могло укрыться от его внимания, сколь бы ничтожным оно ни казалось на первый взгляд.

Кошка чихнула еще раз и вдруг стремительно спрыгнула на пол. Мужчина отступил на шаг, пропуская ее, и проводил взглядом мелькнувший в воздухе хвост. Потерявшая всякую леность охотница промчалась по коридору и бросилась вдогонку за крошечным серым комочком, в котором Мастер едва смог признать мышонка.

— Мыши, — с отвращением выплюнул он и подобрал подол. — Мыши, кошки, кровавые тираны — никакого порядка, а я всего один, и мне не хватит сил разбираться со всем в одиночестве. Даже толковых слуг не найдешь, остались лишь слабоумные да те, кому совсем идти некуда!..

Продолжая бормотать себе под нос, Мастер двинулся вслед за кошкой. Спустя пару шагов навязчивый запах стал слабеть, а потом и вовсе растаял, оставив после себя лишь легкую головную боль.

Солнца было слишком много. От него хотелось спрятаться, забиться в самые темные подвалы и там пересидеть в ожидании ночи, но Юкай никак не мог разобраться, кого на самом деле беспокоили яркие лучи.

Самому императору не было дела до дня и ночи, погоды за окном и прочих глупостей. Значит, демоны в голове обжились настолько, что взялись указывать ему.

Оскалившись, Юкай поднялся с кресла и с ненавистью глянул в окно.

Если демоны изволят беспокоиться от солнца, то император, пожалуй, проведет этот день на свежем воздухе.

В коридорах не оказалось ни души. Мастер давно ускользнул, даже кошка нашла себе занятие поинтереснее; шаги Юкая гулко отдавались в мертвой тишине.

Не задумываясь, он выбрал тот же путь, каким шел вместе с Ши Мином в день возвращения с войны. От самого зала, где Ду Цзыян награждал их за победу, до центрального входа, шаг за шагом в обратном направлении.

Если бы можно было отрезом шелка расстелить время, а потом пройти его из конца в начало, то не было бы на земле бед; только множество людей, возвращающихся в прошлое снова и снова.

До первых холодов оставались считаные дни, но осень пока еще была тем мягким и золотым временем, когда на полях убирают последний урожай. Щедро разливая остатки тепла, солнце медленно карабкалось в блеклой синеве, и ослепительный свет его скрыл даже беспокойное серебристое мерцание в уголке глаз. Свежий ветер подхватил волнистые пряди, с силой потянул в разные стороны, мгновенно запутывая; стало легче дышать.

Зажмурившись, Юкай убрал волосы от лица и открыл глаза. Прямо перед ним высились две статуи, повторяя одну и ту же позу. Два хранителя и основателя империи защищали вход во дворец, глядя на город: река времени давно унесла имя мастера, изваявшего совершенные образы, но не смогла повредить ни единого каменного волоска на статуях.

Когда-то эти гиганты пугали Юкая. Если приходилось проходить мимо, то он прятался за старшего брата и выглядывал украдкой, осторожно; почему-то ему каждый раз казалось, что каменные головы со скрежетом повернутся и уставятся прямо на него.

Видя его беспокойство, Ду Цзыян принялся каждый вечер рассказывать не обычные сказки, а легенды об основателе империи и его верном слуге, посланном богами. Большая часть этих легенд отличалась наивностью, и Ду Цзыян наверняка сам придумывал недостающие детали и чудесные подвиги, но бояться статуй Юкай перестал. Как будто истории сделали его чуть ближе к человеку, который оказался давним предком, а вовсе не каменным чудищем.

Изваянные хранители остались у дворца, тогда как настоящие стали богами; именно так говорилось во всех легендах, и эту часть Ду Цзыян не выдумывал.

В городе было несколько храмов, посвященных Кан Яну, но они не слишком процветали. В отличие от остальных богов, принимающих дары, Кан Ян поклонение и молитвы не одобрял. Мало кто будет сбивать колени и гнуть спину в поклонах божеству, которое не отзовется и удачу не ниспошлет.

Солнечному посланнику же и вовсе никаких храмов не строили. Он оставался слугой, другом, помощником, но как будто не совсем богом.

— Как же вы храните мир, если до сих пор не покарали меня? — тихо спросил Юкай, не сводя взгляда с искусно вырезанного профиля. Ему говорили, что кровь Кан Яна сильна и до сих пор отражается в чертах лица каждого из рода Дракона, так или иначе обозначая родство, но ничего общего между собой и безмолвным исполином он не увидел.

— Как вы смеете называться богами, допустив все это?

Боги молчали. Они продолжали смотреть на город, оставив за спиной и дворец, и место казни Ши Мина. Слепые и равнодушные, они продолжали хранить верность лишь самим себе.

— Может, вас никогда и не было? — Юкай подошел ближе и потянулся коснуться каменных ножен, но остановил движение и сжал пальцы в кулак. — Люди надеялись на вас, ничего не получая взамен. Разве могли вы допустить смерть моего наставника? Отвернулись ли, пока я наносил удар за ударом, убивая своих родных? Почему позволили мне принять клятву тысяч людей, у которых есть свои боги? Тех богов я чувствовал, и они были в ярости, но оказались слишком слабы. Даже свой народ остановить не смогли, а против меня и выступить не посмели. Неужели вы столь же бессильны?

Душная ярость скапливалась внутри, зудела на кончиках пальцев. В ней было слишком много обиды и горечи, но совсем не было веры.

— Пусть тот, кто придет после меня, выдумает себе новых богов. — Юкай потянулся к своему мечу, позабыв, что запер его по наставлению Мастера в крошечной комнате с оружием. Потянулся и сразу нащупал раскаленную рукоять, ощущая тяжесть меча на поясе. — Пусть молится им, и ждет ответа, и надеется на помощь. А потом осудит своего бога, как я осудил вас, и снесет до основания выстроенные храмы.

Меч с пронзительным тонким звуком вспорол воздух и врезался в нерушимый камень, разрубая его надвое. Серебро замерцало перед глазами Юкая снежной пеленой, но меч продолжал движение. Уничтожить статую оказалось не сложнее, чем надвое развалить яблоко острым ножом.

Ноги Кан Яна остались стоять на месте, а отрезанное по бедра тело повалилось вниз и с грохотом раскололось на множество осколков. Под ноги Юкаю подкатилась половина головы с изуродованным лицом и отбитым носом. Оглянувшись на вторую статую, император неохотно вложил меч в ножны и торопливо зашагал обратно ко дворцу.

Глава 20

Фэн Жулань больше не врывалась в покои брата. Она входила неслышно, будто неживая; глаза ее запали и потускнели, а лицо поблекло. Даже тело, казалось, лишилось привычной энергии: всегда стремительная и яркая, девушка теперь бродила по длинным коридорам опасливо и тихо, как нищая сирота, из жалости принятая в служанки.

Сама мысль о том, чтобы вернуться домой вот так, побежденной и раздавленной, убивала ее вернее любого яда и оружия. Ей удалось подняться так высоко, как не взлетала еще ни одна дочь Сибая, но падение с такой страшной высоты сломило последнюю надежду. Инструмент уничтожен, дух внутри него рассеялся, и полагаться можно только на умения брата. Однако понятный, близкий и любимый брат все сильнее пугал ее; его мысли и чувства стали совсем иными, превращая некогда самого дорогого человека в опасного чужака.

На островах никакие сомнения ее не мучили. Они были вместе с самого детства и друг друга по отдельности не мыслили, все свои планы строили сообща и думали об одном и том же. Однако тот веселый и покладистый принц так и остался где-то на побережье, исчез, как смытые прибоем следы на песке. Его сменил тихий и равнодушный человек, обладающий пугающими талантами и умениями. А ведь росли они вместе и одни книги читали! Фэн Жулань никогда не считала себя излишне ученой, но образование получила и даже сама нашла древние тексты, описывающие создание инструмента. Однако, даже вверх дном перевернув всю библиотеку, она так и не отыскала упоминания загадочных нефритовых кукол.

Долгие годы торопливые горячечные шепотки прислуги не достигали ушей принцессы, а потом сплетня утратила всякую свежесть и остроту, и ее перестали повторять. В прошлом году на покой отправили совсем уж потерявших былую хватку старых слуг, а взамен наняли молодых девушек со слишком длинными языками и светящимися любопытством глазами. Тогда-то по дворцу снова змеями поползли слухи о том, что на деле супруга правителя подгуляла на стороне и только потому родила мальчика; а то и вовсе не сама произвела его на свет, а купила, новорожденную же свою дочь не то утопив, не то подсунув старой верной няньке с наказом избавиться любой ценой.

Слухи застали Фэн Жулань врасплох. Сначала она решила, что за такую чушь стоит сменить слуг еще раз и болтливых девчонок отослать на сбор водорослей, чтобы ныряли от рассвета до заката и собирали тоненькие стебельки, но потом зерна сомнения пустили корни в ее душе.

Любой будет горд и счастлив, если первым в семье родится наследник. Дочерей мало кто принимает всерьез, уж точно не на островах; вот и отец их никогда за людей не считал, справедливо полагая, что сплавит их в выгодные браки и позабудет. Отпрыском мужского пола он обязан был гордиться, так почему этой гордости никто так и не увидел?

Сына Фэн Жунхе избегал. Тепла от него не ждал никто, однако правитель даже власть своему первенцу не собирался передавать, что и вовсе странно. Принц просто жил во дворце, вместе с сестрами рос, учился, читал, но про него словно забыли.

Может, отец и правда знал что-то, о чем не знала ни сама Фэн Жулань, ни Фэн Юань? Только вот скорый на расправу правитель и мгновения не потерпел бы чужака, подкидыша… Мигом лишил бы и фамилии, и головы.

То и дело сбегающая в море Фэн Чань ничего странного не видела и никаких слухов не слышала. Для нее связь двоих самых близких людей казалась неправильной, но неизбежной; оттого ее поддержка была таким ценным даром.

Иногда в минуты душевного непокоя Фэн Жулань раздумывала о том, чтобы открыть отцу правду. Никто не станет порицать ее за любовь к мужчине, не связанному с ней кровными узами.

Но никто и не подпустит к наследной принцессе абы кого, неизвестно с какими целями подброшенного младенца, выращенного при дворце птенца. Фэн Юаня казнят, и не поможет даже то, что в этой давней интриге он сам был жертвой.

Только в некоторые моменты принцессе казалось, что такой финал был бы самым честным и правильным… для них обоих правильным.

С возрастом даже тон Фэн Юаня изменился неуловимо. Теперь его просьбы больше походили на приказы, а попытки успокоить стали сухими и имели привкус пепла. Он не смог бы предать Сибай, как и любой сибаец, рожденный на земле кровавого божества, не стал бы он предавать и наследницу, которой принес клятву еще в детстве. Какой глупец навредит будущей правительнице, владелице немыслимых сил? Слепое подчинение, преемственность поколений и невозможность предать — три опоры, державшие острова, — в равной степени относились и к Фэн Юаню.

С глубокой, уже привычной болью Фэн Жулань вдруг подумала, что достигла небывалых высот еще в одном искусстве — искусстве обманывать саму себя, только вот взбираться по этой лестнице становилось труднее день ото дня. Через порог она шагнула так, будто бросалась со скалы: до боли впившись ногтями в ладони и с беспомощным и пустым лицом, как у приговоренного к казни.

— Я все сделала, — едва слышно заговорила она, нимало не заботясь о том, услышит ее Фэн Юань или нет. — Сказала все, как ты учил.

— И что он ответил? — живо отреагировал Фэн Юань, откладывая небольшой деревянный брусок, который рассеянно крутил в пальцах. Развернувшись, он сложил руки на груди, пристально разглядывая сестру.

Фэн Жулань попыталась было разжать кулаки, но тело не слушалось. Ладони саднили от многочисленных полукруглых ранок, ногти ныли от постоянного давления. Судорожно вздохнув, она опустила глаза, но одна-единственная слезинка все-таки скатилась по бледной коже. Никогда она не испытывала подобного унижения.

— Он сказал, что я безумна. Что лучше будет отправить меня к отцу, потому что у него нет никакого… никакого желания возиться с умалишенной.

— Значит, ты плохо старалась. — Фэн Юань помрачнел. Едва заметные перемены: линия рта стала чуть жестче, брови сошлись ближе, взгляд похолодел — и вот уже вместо любимого на Фэн Жулань смотрел бесстрастный судья.

Принцессе хотелось закрыть ладонями уши и кричать, бесконечно долго кричать, пока не сорвется голос. Кричать, вымещая всю усталость и ужас, всю панику и отчаяние. В голове метался отзвук чужих насмешливых слов, острые взгляды впивались прямо в душу, минуя тело. Она зажмурилась, но услужливая память тут же развернула перед внутренним взором утреннюю встречу.

— Женой? — брови Юкая приподнялись. В глазах его плясали смешинки, и он казался совсем не таким опасным, каким был на самом деле.

— Я была еще слишком маленькой в то время, когда наши отцы договорились о будущем браке с Ду Цзыяном. — Фэн Жулань прикусила губу, несмело заглядывая в янтарные глаза. — Он… никогда не был груб со мной, поэтому я и не думала, что могу быть с кем-то другим. Во мне воспитали ответственность перед будущими потомками и стремление укрепить положение семьи брачным союзом, и я даже не думала о чувствах. Это ведь лишнее, верно? Они туманят разум и не дают возможности увидеть что-то действительно ценное. Я уверена, что мы с вами вполне можем поладить. Вы уже несколько раз оставались наедине со мной, слухи неизбежно…

С каждым произнесенным ею словом лицо младшего Дракона выражало все большее отвращение. Когда принцесса подалась вперед, пытаясь коснуться смуглой руки, Юкай отступил на шаг.

— Слухи? Все еще не вижу связи, — холодно заметил он. — Откуда вдруг у вас столько смелости взялось? Вы не в темнице, но все еще пленница. Я могу убить вас, какое мне дело до вашей репутации? Какая бы блажь ни ударила вам в голову, лучше держите ее при себе. Что вы можете дать мне в качестве жены? Любовь? Все ваши чувства, честь и достоинство уже давно закатились под кровать вашего брата. Выгода? С такой женой, как вы, выгоднее не связываться вообще. Лживые улыбки? Яд в собственноручно приготовленном чае? Наследник, в котором от меня будет только фамилия? Что?

— Вы не смеете так говорить со мной.

Юкай с недоумением приподнял бровь. Холодность уступила место искреннему веселью.

— Разве вы заслужили особого отношения? — насмешливо переспросил он. — Немногие враги нанесли мне столько вреда, сколько нанесли вы. Так на какое отношение вы напрашиваетесь? Разве я не проявил величайшее великодушие, отказавшись от идеи разделить ваши тела и головы? Такое милосердие стоило мне недешево.

Держа спину так прямо, будто на плечах висела неимоверная тяжесть, девушка покинула кабинет нового правителя империи. Воздух застревал у нее в горле.

— Это было понятно сразу. — Фэн Жулань открыла глаза, прогоняя неприятные воспоминания, и посмотрела на брата с ненавистью. — Юкая не интересуют ни способы укрепления власти, ни разумные доводы, ни я.

Голос ее сорвался. Фэн Юань покачал головой и помог сестре сесть, осторожно обнимая за плечи.

— Пойми, у нас нет больше никаких способов повлиять на него, — медленно и внушительно заговорил он, рассеянно поправляя волосы Фэн Жулань. — У тебя теперь нет оружия, а без него ты слаба. Сколько раз я повторял тебе? Нельзя было заниматься только одним искусством. Если все твои умения на виду, разве враг не сможет подготовиться заранее? Теперь ты безоружна и беспомощна, но все еще лелеешь мечту отомстить отцу. Я был против, но сейчас уверен в том, что с ним действительно пора расквитаться. Возвращаться ни с чем мы не имеем никакого права. У тебя остались твои красота и обаяние. Каким бы безумным ни был этот император, вряд ли он навредит своей женщине, особенно если она будет носить его ребенка.

— Какого ребенка? — изумленно спросила Фэн Жулань и вывернулась из объятий. Глаза ее стали совсем круглыми и блестящими от непролитых слез. — Сначала ты отправляешь меня стать женой Ду Цзыяна и родить наследника ему, теперь пытаешься подложить под его младшего брата и заставить понести уже от него. Тебе все равно, верно? Совершенно все равно, как я и с кем я, проиграю или добьюсь своего. Значила ли я для тебя хоть что-нибудь?

— Жулань, не горячись. — Фэн Юань привычным жестом поймал ее дрожащие пальцы, но принцесса сорвалась с места, оттолкнув его. Остановившись посреди комнаты, она повернулась спиной к брату, прижала ладони к щекам и медленно вдохнула прохладный воздух, пронизанный запахом дерева и чайного масла.

Ничего в Фэн Юане больше не напоминало затворника, еще один позор рода Фэн. Вместо немарких скромных одежд тело его покрывали драгоценные ткани блекло-зеленого оттенка, украшенного искусным изумрудным шитьем. Гладкие волосы скреплял драгоценный жемчужный венец, темные глаза сияли ярко и оживленно, скулы окрасил нежный румянец.

Приметный, больше не пытающийся скрыться в тени мужчина ни единой чертой лица не напоминал отца.

У Фэн Жулань всегда была цель, просто теперь к этой цели придется идти с опаской. Идти и оглядываться через плечо, боясь не только врагов, но и близких. Близких, готовых на любое предательство.

— Прости, — неестественно высоким голосом заговорила она. — Я вспылила. Я сделаю все возможное и от тебя жду того же. Ты нашел Ши Мина?

— Нашел. — Фэн Юань остался сидеть. Задумавшись, он потер подбородок; рукава его были усеяны мелкими брызгами масла. — Его занесло далеко, но кукла его нашла. Она остановилась совсем рядом и не двигается с места.

— Где? — Помедлив и совладав с эмоциями, Фэн Жулань обернулась. Юбка простого платья с шорохом скользнула по полу. — Почему ты не показываешь мне место?

— Ты все равно не разберешься, — пожал плечами принц. — Мои карты слишком сложны для тебя.

Прищурившись, Фэн Жулань опустила глаза, скрывая под ресницами преисполненный гнева взгляд.

— Я доверяла тебе все свои секреты, — медленно заговорила она. — Ведь недоверие разрушает изнутри и мешает общим планам. Ты сам говорил об этом, разве не помнишь? А теперь я для тебя то слишком глупа, то вдруг умна; то легко могу разобраться в любой науке, то даже с картой сладить не способна. Как же так получается?

На лице Фэн Юаня проступило легкое отвращение. Его сложно было заметить, но чуткая только к одному человеку принцесса успела прочесть каждую тончайшую эмоцию на изученном до последней родинки лице.

— Наверное, ты права, — пробормотал принц, вынужденно улыбнулся и поднялся, мельком кивнув на неприметную дверцу в углу комнаты. — Пойдем.

В крошечной каморке было душно и тесно. Вдоль стены на уровне глаз крепилась длинная узкая полка, вверх от которой поднимались десятки длинных металлических спиц; на многих спицах были нанизаны толстые, горящие неровным светом свечи. Массивный низкий стол занимал половину комнаты, а столешница была изрезана до такой степени, что невозможно было опознать даже цвета дерева, из которого ее сделали.

Фэн Жулань кончиком пальца провела по израненной древесине.

— Ты делаешь их здесь? — удивленно спросила она. — Не боишься, что кто-нибудь проберется сюда и узнает?

— А где же еще? — пожал плечами Фэн Юань. — Никто не проберется сюда без моего ведома.

Из небольшого сундука, спрятанного под столом, он достал туго свернутую карту. В воздух поднялось облачко пыли: если уж принц в свои покои слуг не допускал, то об уборке в этой комнате и речи не шло.

Фэн Жулань с внезапной жалостью подумала о том, что все умения брата на деле были слишком заметны и вовсе не секретны. Может, за ними и правда никто не наблюдал, поскольку Юкай уверился в полной их никчемности, а может, сюда уже давно наведались тайные умельцы и изучили все, начиная с той самой нетронутой пыли. Спрятать огромный стол, инструменты для работы по камню, куски необработанного нефрита и десятки мешочков с таинственными порошками невозможно; любой любопытный слуга может привести Фэн Юаня к краху.

Серое облако осело, и принцесса шагнула ближе к столу, желая рассмотреть карту; прямо под ноги ей вынесло клочок не то мусора, не то спутанных волос. Брезгливо отстранившись, она подобрала юбки и испуганно охнула: мусор оказался крупной мышью с длинным хвостом и блестящими глазами.

Фэн Юань на появление мелкого зверька никак не отреагировал, только молча проводил взглядом, пока на редкость неторопливая мышь не сбежала в жилые покои, с трудом протиснувшись в щель под дверью.

— Это… отвратительно, — пробормотала Фэн Жулань и коснулась лба, покрытого капельками пота. Принц только плечами пожал и развернул карту.

Желтоватая бумага была испещрена едва заметными линиями границ и пятнами морей, поверх которых легла чернильная алая сеть. Каждую тонкую черту у самого края карты отмечала пара незнакомых символов.

Принц указал на крупный остров в правом верхнем углу.

— Он здесь. И что тебе даст это знание? Ты все равно не сможешь найти его без меня. Не выйдет отыскать даже примерное положение — слишком велики расстояния. Я не скрываю от тебя ничего, но ты сейчас должна сосредоточиться на другом.

— Что же здесь сложного? — нахмурилась принцесса и коснулась шершавой бумаги, отмечая линии. — Тут Сибай, тут Лойцзы, это север. Как здесь можно запутаться? Только не пойму, почему карта выглядит так странно…

На лице Фэн Юаня проступило едва заметное возбуждение, а щеки немного покраснели.

— Мне повезло, — рассеянно отмахнулся он. — В юности я изучил множество странных текстов… Теперь их не найти, я и сам не помню, что с ними сделал. Почему ты снова думаешь о прошлом? Настоящее здесь, в этой комнате, и Ши Мин — наша последняя надежда, наш ключ. Он да Ду Цзыян, раз уж непостоянный правитель передумал убивать брата. Рядом с ними мои куклы, и в случае необходимости я смогу приказать им.

— Приказать? — перебила девушка. — Что приказать? Как?

Фэн Юань замялся, но все-таки решился; в углу он прятал несколько поставленных один на другой небольших ящиков, накрытых отрезом темной ткани. Стянув полотно, он подхватил два ящичка и с величайшей осторожностью перенес их на стол, оставив еще один на полу. Водрузив один на другой, он осторожно приподнял крышку верхнего.

На плотной тканевой подложке лежали четыре простых деревянных медальона.

— Видишь? Это те рычаги, которыми я могу управлять. — Глаза Фэн Юаня заблестели. Впервые за долгие годы он говорил с такой горячностью и увлеченностью, словно никогда не мог поделиться этим своим знанием с кем-то еще. — Этот козырь нельзя вытаскивать слишком рано, иначе не будет должного результата…

Фэн Жулань с незаинтересованным видом осмотрела медальоны.

— И что это значит? — помедлив, спросила она и потянулась к первому деревянному кругляшу.

Принц перехватил ее руку с такой стремительностью, что пойманная в железный захват кисть заныла.

— Не трогай, — с угрозой проговорил он и тут же выпустил запястье принцессы. — Они одноразового действия и рассыпаются в пыль после использования. Слишком опасно. Первый — приказ схватить и удерживать, второй — притащить ко мне, третий — убить, а четвертый…

— Умереть, — закончила Фэн Жулань, наконец различив чернильный символ четвертого медальона. — Это ведь медальоны для той куклы, которая сопровождает Ду Цзыяна? Ты никогда не показывал мне этого.

— Разве тебе было интересно? — усмехнулся Фэн Юань. — Во втором ящике амулеты для той куклы, которую я изготовил для Ши Мина.

— Могу я приоткрыть? — осторожно спросила Фэн Жулань. Тень сомнения мелькнула на лице брата, но он кивнул.

Девушка медленно приоткрыла крышку.

— Третьего медальона нет, — нахмурившись, она подняла глаза на Фэн Юаня, — повелевающего… убить? Почему его нет?

— Потому что Ши Мин слишком важен для нас, — с подзабытой нежностью шепнул брат. Он положил свою руку поверх ладони Фэн Жулань и нажал, вынуждая опустить крышку. — Я с самого начала даже не делал амулет для убийства, чтобы исключить всякую возможность навредить ему. Уверяю, кукла просто следит за ним, чтобы ни в коем случае не спугнуть. Если что-то пойдет не так, мы просто выдадим Юкаю его местоположение, но, если вдруг Ши Мина там не окажется или он будет мертв…

— Юкай нас уничтожит. — Губы принцессы непроизвольно дрогнули. — Я даже не хочу представлять, что тогда начнется.

— Ничего. — Фэн Юань улыбнулся немного странно. — Ведь я не делал этого амулета. Не бойся, я все обдумал заранее.

— Тут так душно… — Принцесса рассеянно коснулась висков и отошла от стола, едва не наступив на складки темной ткани, небрежно оставленной прямо на полу. — Мне дурно. Неужели здесь совсем нет окон?

— Нет, солнечный свет вреден моим куклам. Я ненадолго открою дверь. — Фэн Юань развернулся, сделал шаг в сторону и с усилием толкнул тяжелую створку, впуская внутрь струйку свежего воздуха.

Подобрав подол, принцесса носком туфельки приподняла крышку оставшегося на полу ящика, на котором красовалась большая, неловко нацарапанная единица, и заглянула внутрь.

Внутри лежал всего один медальон с символом «смерть», и занимал он четвертую ячейку.

Осторожно опустив крышку на место, Фэн Жулань обмахнулась ладонью и припомнила, как в коридорах сибайского дворца гулял вольный соленый ветер и как легко там дышалось; здесь же никакой веер не спасет.

— Легче? — Принц обернулся, потирая ладони. — Сегодня я и сам хотел отправить к тебе слугу.

— Слугу? — Фэн Жулань все-таки наступила на ткань и в раздражении отодвинулась, искоса посматривая на ящик. Крышка закрылась плотно, не оставив предательской щели. — Зачем?

— Я приготовил тебе подарок.

Тон принца стал безмятежным и сладким, как растопленный мед. Повозившись среди свеч, шкатулок и сундучков, он наконец выудил какую-то безделицу и показал ее Фэн Жулань.

— Посмотри. Вышло неплохо, не правда ли? Ни разу я не сделал ничего для тебя… Это непростительно.

На его ладони лежала длинная нефритовая шпилька из молочного камня, имеющего едва заметный зеленоватый оттенок. Исполнена она была с долей изящества, хотя и не могла сравниться с изделиями настоящих мастеров. Три старательно вырезанных лилии венчали шпильку, и только в последний, самый крупный цветок вместо плоской сердцевины Фэн Юань вставил небольшую жемчужину.

Жемчужина оказалась не лучшего качества: в глаза бросилось темное пятно, портившее идеальную белизну.

— Она подходит к твоим волосам и к любому наряду тоже подойдет, — пробормотал Фэн Юань и вставил шпильку в прическу, немилосердно раздвигая пряди и заставляя принцессу морщиться. — Вот так.

Фэн Жулань опустила глаза и благодарно кивнула. Жемчужина с черным пятном показалась ей злобным глазом, с насмешкой взирающим на мир вокруг.

Виски отозвались тяжелой болью.

Глава 21

Госпожа Уна в задумчивости постукивала пальцами по столу. В тугой косе добавилось седины, а одежда на крепкой фигуре сидела немного нескладно — казалось, женщина недавно похудела, и теперь наряды были ей велики.

Кабинет был крепостью для этой волевой и решительной госпожи, привыкшей рисковать. Все здесь было подобрано с любовью и тщанием, начиная от отделки стен и заканчивая оттенком писчей бумаги. Тяжелая мебель выглядела устойчиво и солидно, пушистый ковер покрывал пол, а окна были наглухо занавешены в любое время дня и ночи. В этих стенах сосредоточилось само понятие уюта и дома, которого Уна была лишена уже многие годы.

Доверенный слуга топил печь в соседней крошечной комнатке, отогревая покои и поддерживая правильную температуру днем и ночью. Сильной жары госпожа не любила, и в обязанности слуг входило ежедневное проветривание, чтобы воздух не застаивался и не дурманил голову.

Несмотря на нынешнее богатство, Уна могла стерпеть отсутствие чего угодно, кроме воды, еды и крыши над головой. Только терпеть лишения она больше не желала.

Запястье госпожи до сих пор стягивала тугая повязка. Укус ушастого подопечного доставил ей немало хлопот и до сих пор отказывался заживать, причиняя резкую боль при любом неловком движении. Воспаленная рана зудела, а краснота то и дело снова расползалась по бледной коже, опускаясь до самых пальцев.

Задумавшись, госпожа Уна поглаживала белоснежную повязку, не рискуя давить слишком сильно. Прикосновения сквозь ткань дарили успокоение и унимали зуд, хотя больше всего ей хотелось содрать ткань и с силой расчесать запястье до крови.

Девушка, временно исполняющая обязанности правой руки, едва слышно вздохнула и покосилась на потерявшуюся в мыслях госпожу Уну.

— «Меня беспокоит…» — негромко повторила она последнюю фразу, привлекая внимание. Конец тугой косы, окрашенной в огненно-красный цвет, скатился с ее плеча и свесился на грудь. Нетерпеливо отбросив его за спину, девушка выжидающе приподняла перо над неоконченным письмом. Госпожа Уна заметно вздрогнула и бессмысленно посмотрела на свою помощницу.

Не имея возможности писать самостоятельно, она решила переложить часть работы на своего секретаря. К сожалению, до сих пор надобности в таком человеке у нее не имелось, потому и секретаря не было: пришлось звать на помощь одну из девушек «Источника», известную не столько своим цепким умом, сколько ленью.

Даже красивое прозвище придумывать себе поленилась, так и звалась Варой, щеголяя простым, матерью данным именем.

Вара смене роли не обрадовалась. Она сидела за отдельным маленьким столиком, заставленным писчими принадлежностями, и отчаянно скучала. Госпожа больше молчала, чем говорила, а многие фразы заставляла переписывать по десять раз, меняя то одно слово, то другое; во время длительных перерывов девушка выводила бессмысленные узоры обратной стороной пера и украдкой зевала.

Госпожа Уна долго колебалась. Слишком опасным казалось посвящать постороннего в самые глубины финансовых дел «Источника», а также приоткрывать завесу над темными, сокрытыми от глаз глубинами, которыми госпожа так долго руководила в одиночку. Но отмеченное крепкими зубами запястье не оставляло ей выбора.

Оставалось надеяться, что ленивая красноволосая дева не имеет особых устремлений и не начнет обеспечивать собственную безбедную старость продажей секретов «Источника». Брать в помощницы другую девушку, умом не обремененную, госпожа Уна опасалась еще больше. Там, где рассудительный человек может предать или остаться верным, идиот разрушит все не вовремя сказанной фразой или нелепым деянием, которого даже не сможет осознать.

Дева под пронзительным и слегка подозрительным взглядом своей госпожи только щурила яркие глаза, смиренно опускала голову и улыбалась приятно и неопределенно. Что происходило в ее мыслях, угадать было невозможно.

— Мы допишем позже, — наконец решила госпожа и тяжело выдохнула. Отстранившись, она откинулась на спинку кресла и потянулась, разминая окаменевшие от долгого сидения мышцы. — Подай вчерашние письма.

Приподнявшись, девушка передала Уне объемную стопку бумаг.

Гладкий лоб госпожи перечеркнули две поперечные морщины. Она разгладила пальцами несколько слегка примятых листов, снова погрузившись в глубокие раздумья.

Помощница не сводила с лица владелицы борделя пристального взгляда.

— Что-то беспокоит вас? — мягким и успокаивающим тоном спросила она.

— Беспокоит. — Госпожа Уна резким движением отодвинула письма и сморщилась от пронзительной боли; потирая повязку, она не могла сдержать раздражения. — В Лойцзы никогда не было много наших людей, это вотчина Мастера, но теперь и от него нет вестей! Не знаю, что и думать. Ходят совершенно дикие слухи, корабли не достигают портов, письма не добираются до кораблей. Самая огромная территория вдруг ускользнула, и это даже оскорбительно для меня!

— Там вечно какая-нибудь война, — пожала плечами девушка. — В такое время никто не станет беречь писем.

— Вара, — Уна с укоризной посмотрела на помощницу, — информацию всегда берегут, всегда.

— Дания, госпожа, — вполголоса напомнила Вара, сморщившись при звуках грубого северного имени. — Наши воины не хотят знать Вару. Им подавай Альтию или еще какую надушенную восточную прелестницу с заковыристым именем, а не девчонку из соседнего дома.

— Вот пусть они и выучивают твои бесконечно меняющиеся имена! Для меня ты все равно как раз та девчонка, — усмехнулась госпожа Уна.

Отбросив шутливый тон, она снова сосредоточенно забарабанила пальцами по столу.

— Единственная весть, которую можно считать достоверной, — появление нового правителя. Он недавно провел весьма пышную церемонию, на которой присутствовали даже несколько иностранных послов. И к тому времени Мастер давно уже должен был прислать мне весточку.

— Зачем? — Вара говорила совершенно незаинтересованно. Все ответы она давно уже нашла в старых письмах и толстых книгах учета, но притвориться недалекой никогда не помешает.

— Каждый новый правитель, правительница или толковый министр, нашептывающий правильные слова в правильные уши, получает в дар одну из наших девочек, — отмахнулась Уна, — или мальчиков. Мастер заранее выясняет вкусы и присылает мне подробное письмо, а я подбираю хорошо обученную лисичку и отправляю ее в дар с наилучшими пожеланиями… Конечно, никто не станет приближать к себе непонятно с какими целями присланную рабыню или раба, но эти проблемы решает сам Мастер. А теперь что? Целая огромная империя, пусть и в совершенном хаосе, останется недостижимой? Я даже не знаю, где сейчас Мастер, есть ли у него нет возможность послать весть, или письмо затерялось. Я должна решить эту загадку сама.

— А предыдущий тамошний император? Куда делась его лисичка?

— Мастер сказал, что нам нет необходимости подсылать кого-то. Он занимал при дворе высокую должность и сам обладал возможностью получать информацию из первых рук. — Уна даже не пыталась скрыть недовольство, до сих пор ощущая себя оскорбленной. Все вести от лисиц должны были проходить через нее, однако с годами ей начало казаться, что все ручейки текут к Мастеру, а тот уже от своих щедрот выделяет ей жалкие капли.

— Что мы знаем о новом правителе? — мгновенно подобравшись, деловым тоном поинтересовалась помощница. Она остро почуяла настроение Уны и готова была тут же свернуть с опасной темы. Госпожа только поморщилась.

— Немногое, — недовольно ответила она. — Если сложить все то, что я смогла узнать окольными путями: правитель молод, хорош собой и вспыльчив; ходят слухи о некоторой даже опасной несдержанности. И никаких женщин! С ними у него какие-то личные счеты, хотя одну он все-таки держит при себе. Однако он на редкость одинок, и мы можем пойти другим путем. Некоторые мужчины нуждаются не в любовницах и согретых постелях, а в друге или брате. Верном человеке, готовом выслушать. Нам нужен юноша сильный и физически крепкий, но, ко всему этому, не рабской масти. Дерзкий — такой, чтобы действительно отличался и смог заставить забыть, что он есть на самом деле.

— А у нас таких нет, — с нотками разочарования добавила Вара. — Мальчишек уже давно нету. Последним тот ушастый был.

— Был, — эхом отозвалась госпожа Уна. — Только толку от него? Он не обучен совершенно и ничего передавать не станет, да и влиять на своего господина вряд ли сможет. Хотя в нем и правда раба почуять сложно… Да и подарок был бы поистине императорским — таких созданий во дворце наверняка не сыскать.

— К тому же вы его и продали уже. — Вара невольно вспомнила диковатого мальчишку в клетке и купившего его господина. Интересно, повезло ли хвостатому?

— Как продала, так и назад заберу, — нетерпеливо отозвалась Уна, и низкий голос ее слегка дрогнул. На мгновение прикрыв глаза, она обмякла в кресле. — Этот ненормальный колдун все еще внизу?

Вара фыркнула в полный голос:

— Исправно заливает свое горе вином и строит коварные планы один глупее другого, слушать смешно. Вот же странные мужчины: стоит им упустить добычу — и мир кажется пустым.

— Никак не уймется. — Уна в задумчивости расправила слишком свободный кожаный жилет. Двумя руками прижав его на талии, она постаралась прикинуть, насколько нужно ушить большую часть нарядов. — Люди из Лойцзы, они совсем другие. В глазах у них тьма и бархат, и речи нежнее шелка. Кажутся они слабыми и беспомощными, однако внутри сплошной металл: стоит задеть всю эту шелуху — и наружу лезут оголенные клинки. Хальд еще не понял, но чует, и опасность эта будоражит его. Какая-то история у него с Лойцзы связана, видно, крепко однажды на хвост ему наступили. Только вот Хальд прямолинеен и видит то, что ему показывают. Чутьем подмечает чужую силу, а глаза видят только хрупкое тело да тонкую кожу, и разум никак не может свести все это в образ одного человека. Он накрепко застрял в этой головоломке. Ему все кажется, что сможет отомстить и станет легче…

Голос Уны становился все более задумчивым, и последние слова она проговорила уже безучастно, глядя куда-то перед собой. В сосредоточенных небесной синевы глазах отражалось пламя круглой масляной лампы.

— Позови-ка его сюда. — Женщина перевела взгляд на помощницу.

Вара едва заметно нахмурилась:

— Он наверняка уже нетрезв, не лучше ли пригласить его завтра?

— Так даже лучше: пьяные куда решительнее. — Уна закусила губу, невольно выдавая волнение.

— И что вы собираетесь делать? — Вара поднялась, оправляя тяжелую юбку.

— Мальчишка хоть и не обучен, но может согласиться служить, если успел привязаться к своему хозяину. Попробую надавить. Если не выйдет — буду искать другой выход, однако нужно попробовать заставить его. Он хорошо сложен, вынослив, а уж что может быть оригинальнее юноши с хвостом?

Девушка замерла.

— Но тот господин, что выкупил хвостатого… Он ведь друг Мастера. Не будет ли Мастер зол на вас?

— Зол? — Уна усмехнулась. — Я знаю Мастера много, много лет; единственные его друзья — власть и деньги. Ради них он пожертвует кем угодно. Наши судьбы с ним связаны слишком долго. Почти тридцать пять лет назад его мать, уже будучи глубоко нездоровой, остановилась у нашего дома, держа на руках ребенка с окровавленной головой, перевязанной грязными тряпками; двадцать лет спустя Мастер, уже будучи взрослым, снова оказался на моем пороге. Никто не знает его лучше, чем я.

Глаза Вары возбужденно сощурились. Она ждала момента, когда слишком уж убежденная в своей правоте и высокомерная госпожа оступится, чтобы потерять покровительство Мастера, и судьба наконец подарила ей возможность нанести удар.

— Но если Мастер вдруг будет недоволен, то вы вовсе не при делах, правда? — невинно заметила она. — Следовали обычным инструкциям, а если сошедший с ума Хальд как-то навредит господину…

— Какое отношение я могу иметь к Хальду? — пожала плечами Уна. — А хвостатого дикаря я просто пристрою к работе. Даже не дам умереть ему с голоду в одиночестве — разве меня можно в чем-то винить?

Вара покосилась на госпожу с едва заметной брезгливостью. Бредовый план радовал помощницу только тем, что разваливался на куски без особых усилий.

Отправляясь вниз на поиски Хальда, девушка уже мысленно составляла трогательное письмо Мастеру Ло.

Госпожа Уна, не задумавшись ни на секунду, отдала вашего дорогого друга на растерзание грубому и отвратительному варвару, прикрываясь заботой о благе вашего общего дела; поспешите, иначе все может обернуться трагедией.

Глаза Вары возбужденно блестели. Несмотря на юный возраст, она прекрасно могла отличить истинные чувства, какими бы они ни были, и госпожу ожидал самый неприятный сюрприз за всю ее жизнь.

Глава 22

Там, где царят деньги и удовольствия, нет места беспокойству и солнечному свету. Ни в борделях, ни в кабаках никогда не делали окон, чтобы не расстроить посетителей яркими лучами. Вечная томительная ночь в блеске свечей или полумрак, наполненный шепотом, — время останавливали, словно реку плотиной, заставляли замкнуться в кольцо. От рассвета до заката, от заката до рассвета дни сливались в одну бесконечную ленту, не имеющую ни начала, ни конца.

В «Источнике» время замерло на тонкой грани между закатом и сумерками. Там, где солнце уже опустилось за горизонт, оставляя после себя багровые небеса, но тьма еще не вступила в свои права. За толстыми каменными стенами вовсю светило солнце — день едва перевалил за середину, но внутри крошечные лампы освещали столы тревожным рыжевато-розовым светом.

Вчерашний вечер, утопленный в вине, продолжал стучать в висках. Еще немного — и он вырвется наружу, разломав черепную кость. Хальд с раздражением сжал пальцами виски, ощущая внутри отчетливое биение пульса. Он напряженно следил за входом, безучастно отмечая каждого нового посетителя.

Чем Уна заманит его сюда? Наверняка что-то уже давно заполучила, какую-то важную весть или вещь, чтобы в нужный момент выдернуть из рукава и поманить за собой, как крысолов влечет стаю серых зверьков на верную гибель. Неважно, что она сделает, важно только то, как этим шансом выйдет распорядиться.

Эту женщину он ненавидел сильнее, чем любого врага, а за долгую свою жизнь врагов он накопил достаточно. Уна была сильна не телом, а своей необходимостью, властью и деньгами. Тут ее было не победить, а нанести физический вред не давало глубоко внутри засевшее чувство стыда. Ударить того, кого не смог победить иначе, да еще и женщину, — это было сродни тому чувству, когда ставишь капкан на зверя и сам на пьяную голову влезаешь в железные челюсти. И больно, и стыдно, и рассказывать никому не захочется.

Сильнее презрения и ненависти к торговке слабостями его мучили только два неизбывных огромных чувства. Первое было старым, как давно и нескладно зажившая рана, ноющая на дурную погоду, и звалось оно Ло Чжоу. В звуках этого имени спутались давняя обида, ненависть и клятвы, данные самому себе.

Второе чувство налетело внезапно, как влажный весенний ветер, и заставило ощутить собственную беспомощность и слабость. Запутало, закрутило в прядях темных волос, наверняка гладких и холодных. Так запутало, что Хальд и себе не решился бы ответить наверняка, зачем так хочет намотать эти волосы на ладонь, собрать в горсть и оттянуть назад, обнажая длинную белую шею. Кого он хотел ударить на самом деле — Мастера, беглянку, иноземца или самого себя?

Сильные чувства всегда пахли тронутым ржавчиной железом и на вкус отдавали кислым.

— Завтра будешь сидеть внизу и ждать, — коротко объяснила Уна и протянула футляр на цепочке. Деревянный цилиндр был столь узок, что и мизинец бы внутрь не вошел. — Ши Мин приедет после обеда. Твое дело — когда закончится разговор, встретить его внизу и предложить отвезти обратно. Согласится он или нет, тебя не касается; я постараюсь задержать его до заката, людей будет много. Пойдешь вместе с ним к выходу или остановишься поговорить, раскрутишь футляр и достанешь иглу. На ней зелье; ради всех богов, не уколись об нее сам. Уколи его в руку или шею. Он ослабеет, мышцы не будут подчиняться, а разум спутается. Будет похож на изрядно выпившего. Увезешь его вниз по улице, до последнего дома. Там на пороге будет гореть лампа, прямо на крыльце. Дом пуст. Свяжи Ши Мина и прихвати что-нибудь принадлежащее ему — одежду или безделушку, что-то приметное. Запри дом, потом возвращайся сюда с черного хода.

— Решила все свалить на меня? И какой мне интерес все это делать? — хрипло спросил Хальд. Женщина перед его глазами едва заметно двоилась, а смысл ее речей с опозданием доходил до разума. — Внизу все запомнят, что его увел я. Случись что — укажут на меня.

— Не в первый раз, — фыркнула Уна. — Деньги не предлагаю, не пойдешь ты за них. Мне нужно пять дней. Это время я позволю именно тебе охранять Ши Мина. И что будет происходить между вами, меня не интересует. Такая плата тебя устроит?

— Нацелилась на мальчишку? — Хальду казалось, что говорит он очень внятно, но язык все норовил завязаться узлом. Кабинет плавал перед глазами, словно каюта корабля в сильную качку; внезапно северянин даже ощутил колючий, соленый запах морских волн.

— А ты и пьяный соображаешь, — вздохнула женщина.

Глядя на госпожу, источающую спокойную уверенность и чувство превосходства, Хальд ощутил желание чем-то разрушить это ее непоколебимое достоинство. Алкоголь сработал куда быстрее, чем разум.

— Ты знаешь, что Мастер твой — нечеловек? — тяжело уронил северянин, глядя на женщину налитыми кровью глазами.

Уна скривила губы и пожала плечами:

— Мне-то что за дело? Если с нечеловеком можно договориться, как с человеком, то в чем же тогда их различие?

Прикусив язык, Хальд выбрался из кабинета, едва не запнувшись о порог; спать он рухнул в ближайшей комнате, до визга напугав какую-то девчонку, уже занявшую кровать.

Ночью он спал крепко и спокойно, а утром спустился вниз и приготовился ждать.

Сегодня оба огромных чувства, слишком тяжелых для одного охотника, соединились. Разве Ши Мин не из игрушек Мастера Ло? Никого он еще не привозил сюда, к своему прошлому. Это опасно — показывать спину. Разве не будет Мастер огорчен, если игрушка пропадет? Разве не примчится сюда?

Хальд подождет. Семь лет он ходил по тем следам, что оставляли лапы чудовища, семь лет пытался поймать его за кончик хвоста, а теперь судьба сама приведет врага в его логово. Сразить Мастера и присвоить его человека будет самой прекрасной местью.

Даже если тот решит бросить Ши Мина, Хальд внакладе не останется. Некоторые раны перестают ныть, только доверху залитые чужой кровью.

Сегодня он был собран и трезв, а деревянный футляр на длинной цепочке прятался под меховым воротником, ожидая своего часа.

Ши Мин появился во второй половине дня, когда тени уже вытягивались в длинную рассеянную линию, а в «Источник» направлялись первые страждущие. Мужчина замер на пороге, болезненно щурясь в полумраке. Окинув равнодушным взглядом полупустой зал, он пошел к лестнице, шагая широко и торопливо.

На шее Ши Мина до сих пор багровели синяки, оставленные пальцами нефритовой куклы. С жадным любопытством Хальд рассматривал точеные черты лица и свежую ссадину, пересекающую щеку.

Пять дней. За пять дней он успеет выучить наизусть каждый шрам на этой бледной коже и оставит новые собственной рукой.

Назад Ши Мин спустился спустя четверть часа и казался еще рассеяннее. На мгновение он замер на нижней ступени лестницы, словно силясь понять, где находится; осмотрев зал, наконец увидел выход и спешно шагнул к нему.

Хальд быстро поднялся с места и преградил мужчине путь, остановившись между двумя узкими столами. Тонкая игла в его пальцах была незаметна.

Не увидев препятствия, Ши Мин почти врезался в северянина, увернувшись в последний момент и упершись ладонью в грудь Хальда.

— Прошу прощения, — извинился он, не поднимая глаз.

Охотник левой рукой обхватил Ши Мина за талию, молча удерживая на месте. Из-за разницы в росте Ши Мину пришлось запрокинуть голову, и Хальд провалился в ледяную тьму широко распахнутых глаз. В них бились беспокойство и тревога. Хальд видел свое крошечное темное отражение, но на самом деле это отражение коснулось только поверхности, влажной пленки. В самой глубине этой тьмы он не отразится никогда.

Все заготовленные слова оказались вдруг ненужными и фальшивыми. Вранье никогда не было сильной стороной северянина, а сейчас и вовсе показалось едва ли не оскорблением.

Не говоря ни слова, он обхватил Ши Мина правой рукой, будто обнимая, и вонзил иглу куда-то чуть выше локтя. Тело в его руках дрогнуло и тут же обмякло, стремясь опуститься на пол, а глаза расширились в удивлении. Поудобнее обхватив мужчину за плечи, Хальд стремительно двинулся к выходу, бедром оттолкнув мешающий стол.

Посетители проводили взглядами странную пару. Почти лишившийся сознания хрупкий мужчина едва перебирал ногами, полностью повиснув на своем могучем и трезвом спутнике; северянин оказался так силен, что спокойно мог нести его одной рукой.

Впрочем, странной эта пара была бы где угодно, но только не в «Источнике».

До указанного дома было не больше нескольких минут быстрым шагом; Хальд взвалил Ши Мина на плечо и прошел мимо конюшни, не останавливаясь. Тот лишь застонал едва слышно, повиснув вниз головой. Руки его бессильно дернулись в попытке ухватиться хоть за что-нибудь, но зелье оказалось сильнее.

В доме было пусто и пыльно. Стены его были столь тонкими, что любой крик мог разбудить соседей.

Опустив бессознательного мужчину на пол, северянин с отвращением на лице огляделся. Несколько мотков веревки, и больше ничего: ни клочка ткани, ни матраца, ни одежды.

Стянув с себя плотную кожаную куртку и бросив в угол, он осторожно переложил Ши Мина поверх пушистого мехового подбоя. В несколько витков обмотав веревкой запястья и щиколотки пленника, бегло обыскал его и, вспомнив наказ Уны, снял с уха большую серьгу. С замком пришлось повозиться, он был слишком тонким для его грубых пальцев, однако спустя минуту украшение было спрятано в карман, а на ухе Ши Мина налилась алым крупная капля крови.

Хальд долго смотрел на медленно увеличивающуюся бусину, готовую скатиться на пол. В последнюю секунду он опустился на колени, стер кровь, поднес пальцы к лицу и осторожно слизнул, хмуро глядя на бессознательного пленника. Лицо его исказила гримаса; поднявшись на ноги, он быстро вышел из дома.

Не прошло и десяти минут, как звонкий цокот копыт прорвался сквозь вечерний уличный шум. Дверь громко ударилась о стену, впуская взбешенного северянина. Не тратя времени зря, он подхватил на руки Ши Мина, завернув его в куртку, и вынес наружу.

Тяжелый, с широкими мохнатыми копытами конь Хальда был намного медлительнее обычных легконогих скакунов, но, когда на улице осела пыль, всадник и его живой груз уже скрылись из виду.

Ши Мин очнулся уже ближе к полуночи. Он приоткрыл глаза, и тьма под его ресницами мгновенно заполнилась звездами до краев. Колючие и яркие небесные светила стелились по темному бархату неба, как рассыпавшиеся драгоценные камни, обливая древний мрачный лес блеклым неживым светом. Хальд поудобнее перехватил мужчину и снова вытащил иглу. Неизвестно, как сработает вторая порция и сработает ли вообще, однако одно неверное движение — и пленник соскользнет с коня на землю и исчезнет в темных зарослях, как змея.

— Куда ты меня везешь? — хрипло спросил он и помотал головой, прогоняя сонливость, однако пока не делал попытки улизнуть.

— Домой, — отозвался Хальд после паузы. — Тебе стоило соглашаться сразу и пойти со мной.

— Разве дело только во мне? — усмехнулся Ши Мин. — Ты обещал безопасность, так где же она? Кому собрался навредить, Уне или Мастеру?

Северянин молча ткнул иглой в шею пленника и выбросил окончательно лишенное зелья острие в кусты вместе с деревянным футляром. Глядя, как Ши Мин снова обмякает на его руках, как безвольно запрокидывается его голова, Хальд с усилием заговорил.

— Никто не верит, что он нечеловек, — хрипло пробормотал северянин, осторожно придерживая затылок с растрепавшимися густыми волосами. — Такой же, как твой детеныш. Семь лет я хожу теми же тропами, какими ходит твой Мастер. Он почти не бывает на солнце и не терпит жары; знаешь почему? Уши. Уши из воска, они плавятся и могут отклеиться. Вместо ушей у него две дыры на голове, прикрытые волосами. Мать попыталась утаить, что он такое: отрезала хвост и уши, бежала с ним так далеко, как только смогла. Бежала через море, хотя ей самой оставалось недолго. Люди, которым не повезло стать пленниками хвостатых демонов, не выносят разлуки — сходят с ума и гаснут, как задутая ветром свеча. Вот и она погибла. Я прошел за ним отсюда и до самой вашей страны, где и потерял его следы. Его дом тут, рано или поздно он вернется, и я остался ждать.

Вряд ли Ши Мин слышал его, погруженный в собственные грезы. Слова, произнесенные под звездным небом, уносило прохладным ветром, и они обретали плоть, какой были лишены все эти годы.

Хальд заговорил немного медленнее, и конь, будто почуяв настроение хозяина, тоже умерил шаг.

— Он приезжал слишком редко и ненадолго, чтобы я успел хотя бы увидеть его. Несколько раз я нанимал людей, которые поднимались в деревню. Потом кто-то пронюхал о том, кем была мать Мастера… Она ведь из вашего императорского рода. Я еще помню ее: она была красивая, но совсем ненормальная. Одна тоска, и больше ничего. Боль в человеческом облике. Я искал и отца, надеялся выйти на след. Нашел только его могилу. Тебе и не узнать, скольких трудов мне стоило пробраться в ту деревню, наполненную нелюдьми. Я даже видел дом, где все случилось, — там была цепь; не дом даже, а звериная нора. Хвостатый демон украл человеческую женщину и держал ее на привязи. Люди не могут сопротивляться демонам. Она стала принадлежать ему целиком — и душой и телом. А потом другие демоны обнаружили их, и всему пришел конец. Не знаю, почему они убили своего, но не тронули женщину с выродком. Может, она слишком быстро убежала или им не хотелось марать об нее руки. Зачем я говорю тебе это? Ведь ты наверняка тоже раб своего демона. Я видел его совсем ребенком. Если бы знал, как все обернется в будущем, убил бы его еще тогда. Если Уна прикончит твоего мелкого демона, то мир станет только чище…

Стволы деревьев становились все толще. Едва заметная тропинка уводила двоих людей в такую глушь, куда несведущие опасались даже смотреть. Вдалеке тоскливо и громко ухнула сова, с шорохом развернулись чьи-то крылья, раздался едва слышный писк.

— Здесь нас никто не найдет, — пробормотал Хальд.

Тропинка вывела прямо к порогу маленького дома, стены которого были сложены из толстых бревен.

Соскользнув с седла, он снова взвалил Ши Мина на плечо и вошел в жилище. Свеча разгоралась медленно, с треском. Внутри было тепло. Хальд в два счета развернул свою куртку, укрывавшую пленника до самых колен.

— Жаль, не удалось сойтись в честном бою, — с оттенком раскаяния пробормотал он. — Но разве твой демон играет честно?

Уложив Ши Мина на постель, он на несколько секунд замялся, рассматривая непривычный наряд; разобравшись, размотал широкий пояс, снимая верхние одежды.

Стянув запястья прочной веревкой, он привязал руки к наспех приколоченным в изголовье перекладинам. Вторую веревку пропустил под кроватью, концы же крепко привязал к щиколоткам. Переворачивая бессознательного Ши Мина, он был не слишком аккуратен — неплотно завязанные нижние одежды разъехались в стороны, открывая плечо и лопатку.

Спину пленника усеивали десятки одинаковых шрамов. Стрелы, пущенные в спину, — что может быть красноречивее? Слабый, хрупкий, трусливый; он бежал с поля боя, и вслед ему летели не только стрелы, но и проклятия. Ему пришлось убежать так далеко, чтобы скрыть следы собственного страха, только вот страх невозможно оставить за морями и границами стран…

— Я не люблю причинять людям боль, — хрипло прошептал Хальд, снова испытывая ненависть к самому себе. — Но иногда причиняю, и это правильно.

Устроившись рядом, он с хмурым любопытством принялся разглядывать погруженную в грезы добычу.

— Надеюсь, сны тебе снятся страшные, — пробормотал северянин негромко, протянул руку и с силой шлепнул Ши Мина по лицу, пытаясь привести в чувство. — Пора просыпаться.

Пленник слегка нахмурился, ресницы задрожали. Разум его застрял между реальностью и путаными грезами, а тело не подчинялось. Пытаясь вырваться из оков зелья, он запутывался только сильнее.

— Никого не было красивее нее ни в городе, ни во всех окрестных селах… — Шлепнув лежащего по другой щеке и не дождавшись пробуждения, Хальд поднялся на ноги и остался стоять, невидящим взглядом упершись в стену. Губы его дрогнули в слабой улыбке. — Она была не такой, как остальные. Слабая, доверчивая, оружия в руках не держала ни разу. Волосы как солнце… Не светлые, а золотые, и глаза цвета неба. Синие, как у тех глухих белых кошек при храме Карлика.

Ресницы Ши Мина дрогнули, но занятый беседой со своей болью Хальд ничего не заметил.

— Она согласна была, — пробормотал он и с силой сжал кулаки. — Этот демон одурманил ее и увел с собой. Даже следов не оставила — пришлось его выслеживать. Красивая, но слабая; кто еще взялся бы охранять ее, если бы увидел, как мало силы в ее руках? Я остался, но она даже против слов не устояла. Разве так должно быть?

— Раз ушла, значит, не такая уж слабая, — проговорил Ши Мин немного невнятно. — Все-таки она тебя обдурила и сбежала, а ты остался тут и до сих пор слезы льешь. Сколько лет прошло, могучий воин? Кто же из вас сильнее, а?

Хальд прищурился, глядя на распластанного человека безо всякого выражения.

— Собрался опоить ее и к кровати привязать? — продолжил говорить Ши Мин, с каждым словом пробуждая едва уснувшую злость северянина. Подняв руки, он подергал прочную веревку. — Согласилась ли она, или тебе почудилось? Судьба, видно, бережет ее.

По лицу Хальда прошла короткая судорога. Сосредоточенно глядя на Ши Мина, он дернулся было вперед, но остановился.

— Думаешь добиться от меня быстрой смерти? — тихо и спокойно спросил он и покачал головой. — Человек долго за жизнь цепляется. Отрежешь ему и ноги, и руки, а он все жив, и даже раны затягиваются. Лишишь глаз, языка — и все равно живой. Рано или поздно это чудовище снова появится. Отправлю ему ухо твое дырявое — быстро признает и примчится хоть по воде, хоть под водой.

— Ты преувеличиваешь, — фыркнул Ши Мин и снова пошевелил связанными руками. Дурнота сходила медленно и неохотно, первым выпуская разум. Голова уже прояснилась, а вот мышцы остались скованными, вялыми. — Ради меня Мастер даже с кресла не поднимется.

— Я тебе историю расскажу, — вдруг сообщил Хальд и опустился на пол, подобрав под себя ноги. Ощупав растрепавшиеся волосы, он распустил ленту и принялся перевязывать хвост. — Длинную.

Закончив собирать пряди, северянин сложил руки на коленях и заговорил глуховатым тоном, таким равнодушным, словно рассказывал о вчерашнем дожде:

— Пока она была со мной, ни в чем отказа не знала. Мех какой хочешь доставал, еды в достатке. Ни о каком Мастере мы тогда и не слышали.

Глядя на Хальда безо всякого сочувствия, Ши Мин снова попытался провернуть запястья в петлях веревки.

— Не знаю, чем ее околдовал. Следов не осталось, знаю только, что на корабле уплыл. А я за морем не бывал ни разу. Думал, там земля побольше нашей, но не сильно. Пара городов — долго ли обыскать?

От такой наивности бывший маршал даже ерзать перестал.

— Поплыл я туда, — продолжил Хальд и зажмурился. — И сразу же понял, что ничего не найду. Людей как муравьев в муравейнике. Как одного отыскать? И я вернулся.

— Как и положено победителю, — съязвил Ши Мин.

К смерти он не стремился, но из плена нужно было выбираться. Хладнокровный противник никаких ошибок не допустит, а разозленный… Может, что-нибудь и получится.

Хальд на такое хамство отреагировал лишь исполненным презрения взглядом.

— Я не бежал, — выплюнул он. — Я лишь вернулся к началу. Вернулся и пошел…

Сбившись, он пробормотал какое-то слово, которое Ши Мин еще ни разу не слышал.

— В храм, — наконец подобрал подходящее объяснение северянин и скривился. — Карлик дарит охотникам удачу, а я шел на охоту. Человек или зверь — есть ли разница?

— Очевидно, есть. Раз боги не помогли тебе.

— В храме Карлик не ответил мне, — продолжил Хальд, словно не слыша. — Огонь не сошел. И тогда я решил ждать самых страшных холодов.

Ши Мин прикусил язык. Он не знал, стоит ли на самом деле злить безумного гиганта и не приведет ли это к гибели, но от беспомощности готов был высмеивать каждое его слово, нанося невидимые глазу удары.

— Надо спуститься по утесу туда, где вода мелкая. Если она до самого дна проморожена, можно идти. Еды приходится брать немерено да теплых вещей. Дышать там не выходит, из носа кровь льет. Идти надо два дня. Солнце никогда не садится, все время висит низко и не уходит. Вот когда солнца больше не видно, а свет остался — значит, пришел. Надо найти большой камень, из моря торчащий. Как кусок утонувшей горы.

Хальд говорил негромко и спокойно. Ни разу он не замирал, прислушиваясь к чужим шагам или голосам; вокруг не было никого и ничего, что могло ему помешать.

— Если сесть на этой скале и смотреть туда, где кончается мир… Я не понимал, как это — мир кончается. А потом увидел. Как будто штора, сквозь нее что-то видно, только что? И там светло, так светло, что светлее солнечного света. Я сел и принялся ждать.

— И зачем ты туда пошел? — От постоянного движения запястья саднили, натертые грубой веревкой. Однако Ши Мин заметил, что замолкший северянин после любой его фразы снова начинает говорить, будто и правда ему важно рассказать все до последнего слова. И рассказать так, чтобы Ши Мин смог понять.

— Там живет Ледяной карлик. — Хальд равнодушно передернул плечами. — Я молился ему и приносил жертвы, много жертв. Он должен был мне ответить.

Несколько мгновений Ши Мин пытался уложить слова в голове, потом наконец осознал их и тихонько рассмеялся.

— Бог не ответил тебе, и ты пошел призвать бога к ответу? — недоверчиво переспросил он и покачал головой. — Безумие.

— Сделка, — поправил его Хальд. — Он не выполнил.

Сидеть на деревянном полу охотнику было привычно и удобно — он даже не менял положение, продолжая монотонно рассказывать свою историю:

— Я сидел и ждал, пока по ту сторону ударят молнии. Там, где Карлик, там и молнии. Он высекает их из земли своим молотом. Если молнии видно, значит, Карлик совсем рядом и можно дозваться. Я ждал долго, но не дождался.

— Увлекательная история, — согласился Ши Мин. — Только какое она имеет отношение к твоей сбежавшей невесте, Мастеру и моему уху, которое ты жаждешь отрезать?

— Я сидел три дня или больше, — бесстрастно продолжил Хальд. — И с пургой ко мне пришла женщина. Я не могу вспомнить ее лицо. На ней не было маски, но лица тоже не было. Не получается вспомнить. Она показала мне…

Мучительно сморщившись, он наклонился и уперся кулаками в пол, пережидая внезапную боль.

— Край мира стал прозрачным. Позади все было алое от крови. Тело Карлика лежало там, на снегу. Оно замерзало. Молот разбит. Она сказала, что мой бог больше не придет и не отзовется, но я могу отомстить. И за бога, и за поруганную честь.

Слова о чести прозвучали столь высокопарно из уст дикаря, что Ши Мин снова усмехнулся.

— Много ли доблести — ткнуть иголкой с ядом и связать? — с намеком спросил он. — Каким образом моя смерть поможет отомстить за твоего бога? Твердо помню, что никаких богов не убивал, да и Мастера за этим занятием не заставал. Может, твоя женщина из пурги очередная сумасшедшая, а?

— Она сказала, что демонов не победить, — упрямо продолжал Хальд. Глаза его, невыразительные и блекло-голубые, сейчас сияли таким настоящим и искренним чувством, что Ши Мин впервые ощутил холодок ужаса. — Что сердце свое они хранят в другом человеке. Надо найти этого человека и сделать больно ему. Тогда демон будет согласен на все.

— Как странно, — мягко пробормотал Ши Мин, не спуская глаз с лица северянина. — Мастер никогда не уводит девушек насильно. Значит, ушла она намеренно. А теперь ты взялся мучить других людей из-за слов сумасшедшей — а была ли она вообще, или тебе сон на той скале приснился? Все это делаешь ты, но демон… почему-то он.

Хальд посмотрел на своего пленника так, словно впервые его увидел. Неторопливо поднявшись, он наклонился над постелью, всматриваясь в изможденное лицо.

Этот человек останется здесь, добровольно или нет; даже если не хочет такой судьбы, ему придется смириться. Доброе отношение недорого стоит. То, что хочешь назвать своим, назови, присвой и сломай — сильные поступают так.

Присваивают и привязывают к себе, а не бродят по миру семь лет, надеясь найти хоть какие-то вести о том, кого не смогли удержать.

Ши Мин смотрел на северянина не мигая; глаза его, до сих пор слегка затуманенные, были полны ледяной ярости.

— Неудивительно, что она сбежала, — коротко выплюнул он. — Ты страшнее любого демона.

Хальд отпрянул и коротко, почти без замаха, ударил Ши Мина по губам.

— Тебе стоит научиться говорить с тем, кто будет твоим хозяином, — сквозь зубы процедил северянин. — Я видел все твои раны. Ты трус, бегущий от прошлого. Ты всегда будешь добычей.

Ши Мин усмехнулся и кончиком языка коснулся разбитой губы.

— Однако ты ничего не смог, — фыркнул он. — Достать Мастера, вернуть ее. Даже смириться не можешь. Кто из нас трус?

— За тобой он придет. — Светлые глаза северянина потемнели, а губы сжались. Дрожащий свет выхватывал из темноты высокие скулы и широкий подбородок, покрытый рыжеватой щетиной. Склонившись, он снова навис над Ши Мином, словно скала. — Тебе не сбежать отсюда, и никто не успеет тебе помочь. Я заставлю его ответить за все.

Ши Мин опустил ресницы и обмяк. Из разбитой губы сочилась кровь, и крошечные капли скатывались по щеке куда-то к уху; ослабленный после зелья, мужчина выглядел растерянным и сдавшимся. Он молчал, но губы едва заметно дрожали. Полураздетый, весь покрытый отметинами, он полностью лишился своей дерзости и высокомерной холодности.

— Вот и все. — Хальд удовлетворенно усмехнулся и набросил на него край одеяла. — Ты быстро соображаешь.

Каждая отметина на теле Ши Мина горела огнем, а натертые запястья онемели. В таком положении не могло быть и речи о сопротивлении; можно притвориться беспомощным и заставить подойти совсем близко, а потом перегрызть горло, только вот кто потом развяжет веревки? Не хотелось умирать от голода и жажды под весом разлагающегося тела…

Он приоткрыл глаза, наблюдая за северянином. Рослый, плечистый мужчина двигался с грацией большой дикой кошки, споро управляясь с делами.

Тихонько вздохнув, Ши Мин покрутил запястьями и поерзал, принимая более удобную позу. Никакая боль не пугала его, внутри давно не осталось гордости и сил беречь свое тело, однако смирение уже завело его слишком глубоко. Так глубоко, что пути назад не найти.

Он больше не может позволить другим управлять его судьбой.

Глава 23

Огромный зал подавлял своими размерами. Стены заново окрасили в глубокий пурпурный, вышитые золотом полотна заняли свои места. Сотни свечей и система зеркал, позаимствованная Юкаем в песках Локана, наполняли просторное помещение светом.

Зал был организован весьма удачно. Ни одного укромного уголка, чтобы скрыться от глаз правителя; ни одного стула или лавки, чтобы на секунду присесть.

Шестеро человек стояли напротив трона, согнув спины в низком поклоне. Бирюзовой глубиной вод переливались их драгоценные одежды, устилающие пол. Ткань была густо усеяна жемчугом и резными пряжками из перламутра: тяжестью она могла соперничать с весом церемониального императорского наряда.

При старом императоре послам пришлось бы опуститься на колени и стоять так, упершись взглядом в пол, пока подняться не позволят. Юкай, как и Ду Цзыян, приказывал на колени не вставать и ограничиться поклоном.

Поклон длился не менее пятнадцати минут, и на лбу у послов подрагивали капельки пота; скрип поясниц был слышен даже на расстоянии, и ноги у всех шестерых уже заметно дрожали.

— Еще немного — и они попадают на пол, — довольно равнодушно заметил Мастер Ло, прикрываясь веером. — Маринуете их, как утку перед жаркой.

Юкай холодно посмотрел на нетвердо стоящих посланцев Сибая.

— Пусть падают, — фыркнул он. — Брат разбаловал эту стаю прибрежных крабов до полной потери всяких манер.

По сравнению с прибывшими император глаз не радовал. Единственным украшением служил золотой венец на густых каштановых волосах, да и тот сидел немного криво, будто надетый впопыхах. Слуг во дворце оставалось немного, и если на кухню или в уборщики шли охотнее, то связываться с новоявленным темным тираном не желал никто; Юкай же, не терпевший в своих покоях посторонних, был этому только рад. Ни одного одеяния, для которого нужна была помощь посторонних, он не пощадил. Немудреный гардероб его составляли немаркие простые одежды темных тонов, широкий пояс с ножнами и простая белая шпилька как постоянное напоминание о трауре, который не желают выставлять напоказ.

— Удивительно, — продолжил Мастер вполголоса, — вы должны казаться нищим рядом с этой толпой. На них жемчуга столько, что если все-таки упадут, то сами уже не поднимутся. Однако именно они выглядят шутами…

— Разве власть нуждается в золотой оболочке? — Юкай со скукой на лице принялся разглядывать собственные ногти. Ло Чжоу взмахнул веером и поправил вышитую серебристыми лотосами ткань верхнего платья.

— Как будто власть нуждается в тусклости и мышиного оттенка платьях, — проворчал он негромко и покосился на правителя с явным неодобрением.

Украшений на нем было не меньше, чем на сибайских послах.

Перехватив его взгляд, Юкай усмехнулся и устроился поудобнее, рассматривая сибайцев с высоты трона. Трон, вознесенный на помост, был высок и массивен, но выглядел очень просто. Вся ценность заключалась в крайне редкой и плотной древесине, тонкой резьбе да в том, как чудовищно старо было дерево, которое при жизни едва могли обхватить семеро человек. Никаких дополнительных украшений никто из императоров добавить не пожелал.

Рядом стоял малый трон. Он был светлее и изящнее, а ажурная резная спинка являла собой настоящее произведение искусства. Традиционно он принадлежал императрице, однако Мастера Ло это не смутило, поэтому трон был занят им под многочисленные жалобы о неудобстве сего деревянного предмета мебели.

Тишину зала разбавляла незатейливая, но приятная мелодия. Серебристой прохладной заводью разливалась она по залу, скрывая тяжелое дыхание послов и натужный скрип спин. Лишь однажды она стихла — музыкант ненадолго опустил флейту, переводя дыхание.

— Где вы нашли его? — Юкай кивнул на юношу с флейтой. Тот скромно сидел у стены на маленькой вышитой подушечке и не поднимал головы, наигрывая мелодию за мелодией.

— Музыкантам сейчас нелегко, — довольно равнодушно отозвался министр. — Он пришел искать работу, и я решил, что немного прекрасного нам здесь не повредит. Он играл в одном чайном доме; я давно заприметил его: очень талантливый молодой человек, даром что слеп. Сами понимаете: шансов выжить в нынешней суматохе у него не так много. Вам не нравится?

— Пусть остается, — задумчиво уронил Юкай, присматриваясь к музыканту.

Тонкие пальцы казались даже слишком хрупкими для длинной флейты. Глаза юноши скрывала плотная повязка с узорчатым шитьем, одежда же была самая простая.

— Я попрошу его уйти, когда вы наконец начнете обговаривать с сибайцами обмен. — Мастер вопросительно посмотрел на Юкая. — Надеюсь, это все-таки случится сегодня.

— А зачем его выгонять? Здесь восемь человек, помимо музыканта. Какую такую тайну смогут удержать восемь человек? К тому же, если где-то всплывут сегодняшние разговоры, мы уже будем знать, с какой стороны дует ветер.

— Лишние хлопоты. — Ло Чжоу снова обмахнулся веером. В зале было слишком душно.

— Кому, как не вам, находить протечки? — Юкай развернулся к советнику. — Сколько лет вы продавали информацию всем, кто способен был за нее заплатить?

— А разве проданная информация хоть раз вышла боком империи? — небрежно отбил выпад Мастер.

— Однако заработали вы все-таки немало.

Равнодушный тон императора внезапно задел некую струну, которую задевать не следовало.

— О, конечно, — ядовито выдохнул господин Ло, кривя губы. — Все императоры фамилии Ду не склонны к роскоши и ратуют за умеренность, порицая жадность. Однако казна почему-то никак не хочет наполняться их честностью и равнодушием к деньгам. Не знаете почему? Весьма легко презирать всю грязь, если возится в этой грязи кто-то другой, не правда ли?

Юкай усмехнулся, искоса поглядывая на гневно прищурившегося советника.

— Я не собирался задевать вас, — примирительно произнес он.

Мастер Ло сложил веер и постучал им по своей ладони.

— Забудем. Однако вы не ответили ни на один из моих вопросов.

Юкай замолчал. Опершись о подлокотник и рассеянно поглаживая подбородок ладонью, он посмотрел на послов с внезапно вспыхнувшим раздражением.

— Не стоило им начинать разговор в таком тоне, — процедил он. — Прийти в мой дом и держаться так дерзко, будто это я их упрашиваю. За кого они меня принимают?

— Умом сибайцы никогда не отличались, — закатил глаза Мастер. — У вас целых трое для наблюдения. И все же что вы решили?

Юкай неопределенно хмыкнул и сказал куда громче:

— Говорите.

Музыкант заиграл едва слышно, не смея мешать важному разговору.

Послы с искаженными лицами медленно разогнулись, едва сдерживая стоны. Старший, изо всех сил стараясь шагать прямо, на вытянутых руках поднес Ло Чжоу запечатанное послание.

Взглядом испросив разрешения, Мастер первым сорвал печать и развернул письмо.

— О! — приятно удивился он, просматривая первые строки. — Нам предлагают весьма большие деньги, но только за Фэн Жулань. Как и следовало ожидать, в голове правителя Фэн плещется вода и плавают рыбки. Остальные его дети куда как приятнее и одареннее.

Дойдя до середины послания, Мастер внезапно осекся и затих. Брови его приподнялись. Несколько раз он возвращался и перечитывал заново, затем все-таки добрался до конца. Губы его дрожали, а лисьи глаза повлажнели от едва сдерживаемых слез.

Юкай с легким недоумением наблюдал за министром. Заинтересовавшись, он протянул руку и отобрал письмо.

Мастер мгновенно развернул веер и укрылся за ним; тихое хихиканье отчетливо разнеслось над головами помрачневших послов.

— Что вы там увидели? — Юкай бегло взглянул на письмо и неопределенно хмыкнул. Хихиканье за веером приобрело легкий оттенок истерики.

Дочитав до конца, император приподнял письмо за уголок, словно выловленную в чане дохлую мышь.

— Если я не отдам вам наследницу, то ваш правитель обещает пойти на Лойцзы войной?

Послы вряд ли знали точное содержание письма и выглядели несколько обескураженными, но старались сохранить остатки достоинства.

Слегка растрепанный Мастер вынырнул из-за веера и глубоко вздохнул.

— Вся неисчислимая сибайская армия, — нараспев заговорил он и поправил волосы, — в количестве… четырех тысяч человек? С учетом последних потерь — не более трех с половиной. Ни единого толкового управителя, никакого опыта ведения боев на суше. Коней вы, так полагаю, собираетесь покупать уже на нашей территории? С провиантом все в порядке или тоже подготовить?

В янтарных глазах императора замерцали искры. Уголки губ его упрямо ползли вверх.

Мастер глубоко вздохнул и промокнул повлажневшие глаза.

— Теперь я понимаю, почему наследница так ценна для Сибая, — сочувственно заговорил он. — Правитель ваш совсем рехнулся.

— На их руках столько крови… — Юкай откинулся назад и посмотрел на послов с усмешкой, однако глаза стали ледяными и пустыми. — Крови, которой я не смогу простить. Разве я могу отпустить женщину, чьими руками был убит дорогой мне человек? Женщину, которая продолжает лгать и очернять моего брата, глядя мне прямо в глаза?

— Есть еще одно предложение, — решился старший из послов и снова поклонился. — Его правитель высказал устно. Если император согласится заключить брачный договор ко всеобщей выгоде…

Резкий свист оборвал и речь посла, и музыку. Слепой юноша растерянно опустил флейту. В этом странном звуке ему послышался мучительный, потусторонний стон; вся кожа музыканта разом покрылась мурашками.

Господин Ло отшатнулся, едва сдержав желание рухнуть на пол. Серебристая вспышка разделила зал надвое, ледяным ветром коснувшись стен. Она прошла слишком близко: Мастеру показалось, что стальной вихрь не задел его только чудом.

Багрянец стен отражался в янтарных глазах, алый узор расплескался по золоту гобеленов. Юкай медленно опустил меч, в легкой растерянности глядя перед собой.

На бирюзовой одежде послов пролегла алая полоса. Для старшего, стоявшего впереди, эта полоса перечеркнула торс чуть ниже ключиц; тел остальных она коснулась поперек талии. Разрубленные жемчужины градом посыпались на пол, потом упало несколько поясных украшений, а затем и один из тяжелых, вышитых серебром поясов соскользнул на пол. Следом осели тела.

Старший посол едва заметно сморщился и приоткрыл рот, но с губ его заструилась кровь. Люди еще дышали, веки исправно поднимались и опускались, а губы двигались, однако серебристая дымка уже полностью поглотила их души, оставив немые, опустевшие оболочки.

Музыкант прислушался к звенящей в ушах тишине и негромко кашлянул.

— Прошу простить мое любопытство, — осторожно начал он и коснулся кровавых брызг, испятнавших его лицо. — Я слеп очень давно и по звуку могу различить многое, однако… Тот звук, который я слышал сейчас…

— О, не переживайте, — процедил Мастер. Веер в его руках слегка подрагивал. — Сибайцы не пользуются расположением нашего императора, а этих послов и вовсе боги разумом обделили. Но к музыкантам наш правитель никакой нелюбви не испытывает.

— Это радует, — бледно улыбнулся юноша и снова поднес флейту к губам. На зеленоватом нефрите остались кровавые отпечатки пальцев. Он немного неуверенно взял первую ноту.

Юкай тяжело опустился на трон и накрыл глаза ладонью. Меч выпал из его рук и с громким лязгом рухнул на пол.

— Думаю, слугам придется начать здесь уборку. — Мастер осторожно обошел трон кругом и ногой отпихнул клинок подальше от правителя с выражением величайшей гадливости на лице.

Музыкант понимающе кивнул. Поднявшись, он поклонился в пустоту перед собой и пошел к центру зала, двигаясь боком и слегка согнувшись; носком правой ноги он привычно ощупывал путь. Наткнувшись на первое тело, он на мгновение замер, потом развернулся и двинулся к выходу.

Дождавшись, пока слепой юноша покинет зал, Мастер резко крутанулся и зло сощурился.

— Поднимайся.

Юкай упрямо мотнул головой. Он дышал тяжело и шумно.

— Я не собирался их убивать, — с усилием проговорил он.

Мастер коснулся смуглой ладони и осторожно отвел ее в сторону.

— Посмотри на меня, — попросил он. Не дождавшись никакой реакции, он приподнял голову императора за подбородок. — Ты теряешь контроль. Я просил не трогать эту железяку, но ты снова и снова тянешься к ней. Раньше ты сопротивлялся и впадал в бешенство; теперь же вы слились воедино, и я не понимаю, с кем говорю. Между вами нет границы. Ты больше не имеешь права давать волю чувствам.

Лицо Юкая покрывала пепельная бледность. Мастер угрюмо вздохнул. Приподняв безвольную руку, он взгромоздил ее на свое плечо и с усилием приподнял тяжелое тело императора, помогая встать.

— Правитель имеет полное право вспылить и нарезать послов на тысячу маленьких кусочков, — тяжело отдуваясь, пробормотал он и потянул Юкая за трон. — Однако после этого он не имеет права сидеть и страдать, наматывая сопли на кулак. В таком виде тебе лучше не показываться. Принесу я твой меч, не переживай. И перебирай ногами, богами прошу, я же спину надорву!

Скрытая за гобеленом дверь мягко отъехала в сторону, открывая проход.

— Ло, — негромко позвал Юкай, тяжело опираясь на хрупкого министра. Звук разносился по потайному ходу глухо и будто застревал между стен, стихая; пахло пылью и жженым маслом. — Я помню, каким ты был раньше. Человечности в тебе не было ни капли. Почему ты изменился?

— Тебе от переутомления мерещится всякое, — фыркнул Мастер и тяжело перевел дух.

— Ты избегал людей, — продолжил Юкай. Цепляясь за проем, он почти выпал в комнату, удерживаемый от падения только железной хваткой тонких бледных рук, но даже это не заставило его замолчать. — Но стал совсем другим. Что случилось?

— Ты только что разрубил шестерых послов, просто выйдя из себя, а тебя интересует моя человечность? — Мастер помог ему добраться до постели, безо всякой заботы толкнул его на одеяла и возмущенно развел руками.

Юкай с облегчением закрыл глаза и едва заметно улыбнулся.

В комнате царил полумрак; с недавних пор император разлюбил солнечный свет. Огромную постель Ду Цзыяна заменили, поставив низкую и неширокую. Сквозняк парусами надувал тяжелые шторы над настежь раскрытыми окнами, и внутрь пробралось влажное предчувствие близкой зимы.

— И все-таки я должен знать. Больше мне не на кого рассчитывать, кроме тебя. Ты был равнодушным и полным высокомерия, теперь же сочувствуешь слепым музыкантам, помогаешь мне добраться до покоев и ночами выискиваешь способы пополнить казну.

— Кто-то должен всем этим заниматься. — Господин Ло оскорбленно выпрямился и поправил съехавшие одежды. — Избегать людей — не самая плохая тактика.

— А теперь ты решил открыться миру?

— Умершие не боятся смерти. — Губы Мастера тронула ухмылка, в которой поровну было злости и боли. — Теперь самое страшное уже произошло, и больше мне нет никакого смысла прятаться. Сейчас я принесу вашу демонами проклятую железку. Прошу, заведите наложницу или этого мальчика-музыканта приблизьте. Пусть играет вам колыбельные. Кота заведите и гладьте. Не нервничайте, слуги не успевают закапывать последствия вашего дурного настроения.

— Раз Мастер перешел на «вы», значит, о личном больше говорить не собирается. — Юкай вздохнул и перевернулся на бок. — Раньше я ощущал их влияние. Они были чем-то извне, застрявшим в моей голове. Теперь же просто вспышка ослепительного пламени — и что-то уже произошло, о чем я обычно сожалею.

— Думаю, Сибай нам этого не спустит. Попытается не спустить. Не самое удачное время. Ваши варвары, которым вы отдали земли, — они не могут спутаться с сибайцами и ударить нам в спину?

— Нет, — коротко отозвался Юкай. — Они не предадут. Никогда.

— Магический договор? — деловито уточнил Мастер. Глаза его в полумраке блеснули, как глаза большой встревоженной кошки.

Юкай кивнул.

— Иногда я даже рад, что вы настолько сведущи в некоторых вопросах. Приходится тратить куда меньше слов.

— Был бы я несведущ, вы бы уже погрязли в глупейших ситуациях, — фыркнул Ло Чжоу. — А слова пока, по счастью, бесплатны, хотя от вас все равно лишнего не дождешься. Какого рода договор?

— Клятва мечу. Если кто-то посмеет пойти против меня, все их души разом окажутся в моем распоряжении. — Юкай сонно протер глаза. Императорский венец свалился на подушки и скатился на постель.

— И они об этом знают? — Мастер сложил руки за спиной и наклонил голову к плечу.

— Знают, — равнодушно отозвался Юкай. — Только вот верят ли?

Глава 24

Осенние дни пролетали стремительно. Время ускорялось, солнце катилось и скрывалось за горизонтом так быстро, будто само нахождение в небе доставляло ему беспокойство. Ледяное дыхание гор выстуживало деревья и желтую траву, готовя к будущим морозам.

Кот зажег свечу еще засветло. Ночь обрушивалась всегда внезапно, словно деревню кто-то накрывал большим тазом с дырявым дном. В прорехах этих сквозило холодное звездное пламя и чужой ветер, и небо казалось слишком близким и твердым на ощупь.

Все в этом мире казалось ему твердым и недобрым, противящимся человеческому присутствию.

Раньше Кот любил осень. С ней не было связано никаких пугающих событий, воздух становился свежее, а листья раскрашивались в такие цвета, что смотреть одно удовольствие, — словом, ничего плохого в этой поре не было. Теперь же осень означала гибель старого и начало нового.

Ровно год прошел с тех пор, как растерянная, не осознающая себя душа попала сюда и принялась неловко обживать чужое незнакомое тело; оно было таким крошечным и непривычным, что рослому парню пришлось заново вспоминать, что такое детство. Коту хотелось думать, что душа его была похожа на души в фильмах: яркий шар цветного света с длинным хвостом, как у кометы, или хотя бы расплывчатый призрак, сохранивший человеческие черты.

Если что-то и должно выглядеть чудесным, то это непременно душа.

Оставаться в тишине он больше не мог. Еще в деревне репутация безумца берегла его от лишних разговоров, да и коты нечасто общались между собой, предпочитая издавать невнятные звуки на грани рычания и мяуканья. Казалось, в этом отражалось их стремительное одичание. Здесь, в горах, тишины было намного больше, чем в наполненных шорохами лесах. Она давила на уши, и Кот попытался было напеть какую-нибудь мелодию, но от этого становилось еще страшнее. Хрипловатый голос в опустевшем доме звучал чуждо и немного безумно, а еще мерещились глухие шаги на крыльце, и Кот настороженно замолкал, чутко поводя ушами.

Прежнее одиночество теперь казалось ему детским и наивным. Какая разница, был ли он помехой для родителей? По крайней мере, родители все еще существовали, пусть и жили далеко. Существовали и друзья, приятели и соседи и еще сотни людей, с которыми Кот виделся ежедневно, даже не зная их имен.

Никто из них не желал ему зла. Никто не держал в кармане ножа.

За последний год Кот прожил столько жизней, что иногда чувствовал себя старым и слишком далеким от того девятнадцатилетнего парня, каким погиб по нелепой случайности. Не время дает тебе опыт, а испытания; заставляют повзрослеть и измениться вовсе не годы, а несколько мучительных бессонных ночей, в которых ты до крика одинок и растерян.

Тела вообще стоят немного, раз уж их можно заменить. Как и годы, прожитые телами, но не затронувшие душу.

Какое-то время он думал, что новая жизнь была чудом. Потом начал думать о том, что после смерти и должна быть другая жизнь, снова и снова — просто по какой-то ошибке он не потерял память о предыдущей и попал не в новорожденного, а в ожившую мечту маньяка. Глупое тело, с которым нельзя было приближаться к людям. Неспокойный разум, который по-прежнему искал кого-то близкого. Бестолковая жизнь, которая наградила его алой меткой.

Подростковая хрупкость, наивные глаза, пушистые кошачьи уши и хвост навевали не самые приятные мысли о том, кто и для чего вырастил такую расу. Немного позже оказалось, что в целом его догадка была верна. Раб, созданный для служения и удовольствия, смешная плюшевая игрушка для тех, кто сможет ее себе позволить. Кукла, которая никогда не бросит хозяина; кукла, сердце которой остановится одновременно с последним ударом сердца ее владельца.

Игрушки не должны переживать детей, которые с ними играют. И неважно, какого возраста будут эти дети.

Иногда он вспоминал прошлое, но гнал любые мысли. Можно вернуться или нет — какая разница? Вряд ли он из тех везучих людей, которые случайно откроют дорогу между мирами и без проблем смогут шагнуть в прошлую жизнь, воскреснув из мертвых. О том, во что превратилось его прежнее тело, Кот предпочитал не думать. Незачем оглядываться, если тебя вышвырнули на новую дорогу — нужно просто принять эту жизнь и забыть старую.

Не искать возможность вернуться. Не мучить себя бесконечными размышлениями и теориями. Просто жить дальше.

В конце концов, возвращаться ему и некуда.

Может, именно здесь он останется насовсем? За год ему довелось побыть сумасшедшим и рабом. Почему бы теперь не стать просто человеком, который нашел свое крошечное место где-то среди гор?

Осторожно придерживая свечу, Кот пристроил ее на окно. С дороги будет виден дрожащий огонек, как маяк в ночи. Не для того, чтобы найти дорогу домой, а для того, чтобы дать знак — в конце пути ждут.

До заката он уговаривал себя не нервничать и перестать метаться по дому, но после наступления темноты уже не мог сдерживаться.

Свеча мерцала, но знакомые, настоящие шаги за дверью так и не прозвучали. Крошечная горная деревня затихла, замерла в сонной звонкой тишине.

Вряд ли что-то могло случиться. Наставник — взрослый человек, наверняка у него множество дел, или просто не вышло вернуться с местными. Мысль о личной встрече Кот отмел сразу: никакого интереса к женщинам он за Ши Мином не заметил, да и исчезнуть без предупреждения было не в его характере. Оставалась личная встреча иного толка, но где и с кем? Вспомнился только Хальд, но вряд ли Ши Мин захочет столкнуться с ним еще раз.

Кот даже не знал, с кем обычно ездил Ши Мин и с кем добирался в этот раз. Не бегать же по деревне, заглядывая с вопросами в каждый дом?

Это выглядит по-детски. Ши Мин сразу поймет, насколько Коту страшно было потерять последнюю ниточку. Ничего не скажет, конечно, только вздохнет едва заметно и вечером будет немного чаще касаться — одобряюще похлопывать по плечу или взлохмачивать волосы, прогоняя тоскливый страх. Человеку так важно верить, и за веру он пойдет куда угодно; туда, куда никогда не пошел бы даже за любовью.

Нет уж, раз Кот решил расти и становиться сильнее, то стоит не только тело тренировать, но и учиться доверять чужой силе и не находить лишних приключений на свою украшенную гибким хвостом пятую точку. Он дождется утра и, если Ши Мин не вернется к этому времени, пойдет прямо к Конну. Упрямый старик наверняка что-то придумает…

Тихий скрип за окном тут же приковал все внимание Кота. Шаги были легкими — веса в Ши Мине было немного, и двигался он почти бесшумно. Только вот зачем ему так старательно скрывать свое присутствие? Человек не крался даже, а скользил над побитой первыми холодами травой, как призрак.

Нахмурившись, Кот подобрался к стене и замер, прислушиваясь. Едва слышный звук множился, и вот уже шорох десятков шагов превратился в слитный шум. Значит, все-таки что-то случилось. Теперь пришли и за ним. Глупо было верить словам женщины, торгующей людьми.

Шаги. Несдержанное шумное дыхание прямо за дверью. Тихий лязг оружия у окна. Запах… Дурной, злой, смертельно опасный запах.

Зрачки Кота расползлись двумя чернильными пятнами и стянулись в точки. Пригнувшись, он перебежал к окну и едва заметным движением срезал горящий кончик фитиля. Дом погрузился в темноту, и только неверный звездный свет едва освещал окна, заставляя кошачьи глаза бликовать мрачной зеленью.

Дверь со скрипом отворилась. За окном мелькнула чья-то тень и тут же пропала.

— Малыш, выходи, — негромко позвал первый мужчина. В голосе его не было никакого страха, только немного настороженности да усталость. Кот ясно различил темный силуэт на фоне распахнутой двери — рассеянного света для него было достаточно.

— Внутри темно. Может, его и нет здесь? — предположил другой голос, куда ниже и грубее; замерший на пороге мужчина отмахнулся и жестом попросил молчать. Оглядев окруживших дом воинов, он в который раз подивился чрезмерной заботе Уны. На одного, пусть и нечеловеческого, но слабого мальчишку заставить его взять с собой десяток вояк? Раздраженно вздохнув, мужчина нырнул в темноту дверного проема, напоследок бросив:

— Свеча горела. Запалите факел. Не на ощупь же его…

На полуслове мужчина осекся и замер, вглядываясь во тьму перед собой. Рука его с шорохом поехала по деревянному полотну, и массивное тело мягко осело на пол. Тускло блеснувший метательный нож унес его жизнь за считаные мгновения. Дернувшийся было к двери подчиненный получил еще один кинжал; захрипев, он попытался вырвать его из раны и рухнул ничком.

Кот на ощупь нашарил следующий клинок. Глаза его были холодными и пустыми. Еще недавно его ужасало жестоко искалеченное нефритовое тело на полу дома, теперь же не трогали даже хрипы умирающего на крыльце человека.

Можно срываться в истерики или падать в обморок от ужаса, но только тогда, когда кто-то несоизмеримо более умный и сильный прикроет и потом, уже после пережитого ужаса, разрешит тебе стать слабым. Стоит дать себе хоть малейшую поблажку прямо сейчас, и придется перерезать самому себе горло.

В клетку или бордель он больше не вернется.

Стоило поднять крик. Эхо в горах разносится далеко, а в домах еще теплятся огни. Люди в деревне сильные и не боятся оборонять свое, только разве кто-нибудь рискнет жизнью ради хвостатого нелюдя? Он чужак, незнакомец; беда идет за ним след в след.

Почти прижавшись к полу всем телом, Кот плавно переместился в сторону. С этого угла обзор был куда лучше, но ни одна тень больше не попадала в поле его зрения.

Придется справляться самому.

— Мелкий ублюдок, — процедил один из нападающих. Короткий, почти неразличимый шепот заглушило несколько звонких ударов. Факелы заполыхали так ярко, что Кот зажмурился, оберегая глаза. В остатках разбегающихся теней он метнулся под стол, скрываясь в самом темном углу. На свету его заметят, и шансы примерно уравняются — кинжалов много, но во всех сразу не попасть. Двое убитых — уже удача…

Однако в дом никто не входил. Труп оттащили от порога, скрываясь за стеной. Дверь со стуком захлопнулась.

Кот озадаченно замер. Опершись левой рукой об пол, в правой он покрепче сжал кинжал. Какой-то знакомый запах защекотал ноздри, вызывая тревогу, но сейчас он сосредоточился только на звуках. Пламя факелов за окнами разгоралось все ярче, и тени метались по комнате, словно живые.

Тихий треск становился все отчетливей, а комнату заволокло легкой дымкой. Зажимая нос, Кот выбрался из-под стола.

Дверь уже занималась. Рыжие языки пламени карабкались вверх, расползались по стенам, огненными цветами распускались на крыше. Дом подожгли сразу с трех сторон, оставив нетронутой лишь одну стену с окном.

Глава 25

Первую ночь Ши Мин провел связанным, как младенец. Опасаясь нарушить ток крови, Хальд попросту обвил его тело веревкой, соединив ноги вместе, а руки притянув к торсу. Себе же северянин принес груду выделанных шкур и устроился прямо на полу, бросив на пленника несколько яростных, но непонятных взглядов.

Ши Мин прикрыл веки. Эта ночь была длинной, но определенно не станет последней. Он жив и здоров, а самым страшным оружием его по-прежнему является разум; каким бы сильным ни был Хальд, на самом деле он куда слабее. Изломанный изнутри и запутавшийся в прошлом, он был уязвим.

В глухой ватной темноте Ши Мин прислушивался к ровному дыханию северянина и вспоминал письмо. Письмо Ло Чжоу, больше похожее на немой крик; простые слова складывались в строки, в которых не было ровным счетом ничего необычного, но сквозь них сквозила нечеловеческая тоска. Что могло произойти во дворце на самом деле? О чем Мастер умолчал, какие тайны снова предпочел тащить в одиночку?

На письме должна была стоять дата, но самый низ листа был аккуратно срезан. Сколько это послание пылилось в «Источнике», прежде чем сыграть роль приманки?

Пользуясь воцарившимся хаосом, Уна попросту попыталась выдавить Мастера с его же территории, прикрываясь общим делом. Вспомнив прошлого Ло Чжоу, идущего по головам с невероятным изяществом, Ши Мин едва слышно хмыкнул. Тот Мастер не спустил бы такого самоуправства.

Нынешний же Мастер…

Ши Мин вспомнил глаза друга во время их долгого путешествия, глубокие, темные и отчаянные; вспомнил тихие слова, кусочками льда сыплющиеся на израненную душу. Этот Мастер придет не с улыбкой и не с расчетом. Лицо его будет темно от гнева, которого он никогда и никому не показывал, а новым карающим мечом станет мстительность и боль. Не та пугающая, но все-таки игривая злопамятность, с которой Ло Чжоу раньше устраивал ловушки и незаметно сдвигал лишние фигуры с доски, а месть совсем другого толка, неотвратимый и необратимый шторм. Ши Мин даже предположить не мог, что послужило причиной таких перемен, однако не заметить их просто не мог.

Кота наверняка отправят новому владельцу. Потратят несколько дней, чтобы попытаться сломить волю, но раба из ушастого мальчишки не выйдет. А может, отдадут сразу, если заказчик достаточно богат и хочет воспитать его сам. В любом случае лучше поспешить. Мальчик вырос, теперь у него есть сила и надежда, он дождется. Ши Мин его не подведет.

Хальд проснулся с первыми лучами солнца. Споро распутав кокон из веревок, он с неуклюжей и пугающей заботой принялся ощупывать пальцы Ши Мина, разминая запястья, — они казались северянину слишком уж белыми и холодными.

В утреннем свете связанный мужчина выглядел фарфоровым и неживым. Восковая бледность кожи казалась нездоровой, губы растрескались, а повлажневшие черные ресницы жалко дрожали. Ногти и вовсе приобрели синеватый оттенок, и Хальд забеспокоился. Похоже, зелье как-то повлияло на здоровье хрупкого иноземца.

Он рассчитывал получить многое. Приманить Мастера, вызнать все его слабые места, напугать и заставить потерять голову. Для этого нужно время; долгая охота, капканы и ловчие ямы. Ши Мину следовало стать не только приманкой, но и источником боли для Мастера, а для самого Хальда — надеждой на отмщение и спокойствие. Выдавить из него жизнь и в последнюю секунду остановиться. Ударить — и залечить раны, чтобы протянул подольше. Как играть, если приманка сдохнет до срока?

— Как ты? — неловко поинтересовался Хальд. Глупо спрашивать о самочувствии своего пленника, однако иначе как ему разобраться?

Ши Мин едва заметно шевельнул губами, но с них не сорвалось ни звука. На их иссушенной коже отчетливо проступили отметины от зубов.

Охотник вполголоса выругался и принялся распутывать оставшиеся веревки. О том, как лечить захворавших людей, он имел весьма смутное представление. Нужно обтереть тело, согреть, а на лоб положить холодное; поить побольше и не давать подниматься. Северянин отчаянно надеялся, что этих мер будет достаточно.

От питья Ши Мин отказался, от запаха еды и вовсе сморщился так, будто испытывал сильный приступ тошноты. Бледные пальцы вцепились в толстое стеганое одеяло, будто тоненькие птичьи лапы в ветку. Хальд весь день бестолково метался, впустую уговаривая больного отпить хотя бы глоток, но вскоре хрупкий мужчина вовсе перестал откликаться на его зов.

— Видишь, какой ты слабый, — вполголоса бормотал северянин, закутывая безвольное тело в одеяло. — Зелье вредит. Надо было сразу соглашаться со мной уйти.

Если завтра ему не станет лучше, то придется искать лекаря, мрачно подумал Хальд. Везти Ши Мина в город казалось безумием — Уна наверняка не оставила дом без присмотра и уже знала о том, что они исчезли. Остается только в одиночку объехать несколько ближних деревень и привезти лекаря сюда, но как потом не дать расползтись слухам?

Северянин с раздражением покосился на нахмуренное, искаженное лицо Ши Мина. Даже в таком состоянии его нельзя оставлять на свободе. Наверняка попытается воспользоваться ситуацией и сбежать, даже полумертвый от болезни; так и замерзнет в двух шагах от дома, пока Хальд будет разыскивать лекаря. Смерть — это быстрая боль, недостаточная; если уж Мастер соизволит добраться сюда, то ему придется наблюдать смерть куда более долгую и страшную.

Хальд даст надежду и Ши Мину, и Мастеру. Надежда тем и хороша, что терять ее больнее самой опасной раны.

Ближе к ночи пленник приоткрыл глаза и тихо попросил воды. Темные глаза болезненно блестели из-под тонких век. Голос его был столь хриплым и тихим, что Хальд даже не сразу разобрал слова. Кое-как отпив несколько глотков, Ши Мин глухо закашлялся.

— Холодно, — тихо шепнул он, безвольно опускаясь на подушку. Выглядел он совершенно разбитым и едва держащимся за жизнь.

Несколько мгновений в голове северянина здравый смысл и подозрительность боролись с презрительной жалостью, но тут Ши Мин едва слышно вздохнул и свернулся в крошечный комочек. Среди тяжелых одеял его тело потерялось, превратившись в неприметный бугорок.

Хальду не хотелось причинять ему боль раньше времени, однако нездоровье может сильно помешать. Кто знает, не появится ли здесь Уна с требованием вернуть ценного пленника, не придется ли им покинуть убежище? В надежности ее плана северянин сомневался. Поначалу он решил сломать Ши Мину ноги, потому что сломанные ноги надолго сделают его беспомощным и лишат возможности бежать, но точно не приведут к смерти. Только вот если придется скрываться, то Хальд сам себе лишних проблем доставит…

Опасаясь даже на мгновение выпускать своего пленника из виду, Хальд перебрался с пола на постель, посчитав ее достаточно широкой для двоих. Связывать Ши Мина он опасался — кто знает, не помрет ли он, закрутившись ночью в веревках? Стянув лишь запястья, Хальд устроился на своей половине кровати и обратился было к Карлику с молитвой, но осекся.

Некому молиться больше, да и удача теперь ему не нужна.

Ши Мин тем временем закрыл глаза, притворился спящим и мысленно молился всем богам, каких только знал. Впервые он решился намеренно опуститься в чужой сон, воспользовавшись своим странным и неудобным талантом. Как неопытный ловец жемчуга, не знающий глубины, он мог рассчитывать только на собственную удачу.

Дождавшись, пока северянин задышит ровно и глубоко, Ши Мин осторожно пошевелился и повернул голову, едва не коснувшись носом вороха спутанных светлых волос. Ощущая смутный запах кожи и свалявшейся звериной шерсти, прикрыл глаза и замер. Движения его должны быть настолько легкими, чтобы даже бдительного охотника не побеспокоить…

Все сны, в которые он по глупости попадал, были разными. Впервые он провалился в двенадцать лет и навсегда запомнил то чувство вымораживающего ужаса, с которым влип в чужие видения, будто муравей в каплю смолы. Он беспомощно болтался, уходя все глубже; сны отца, рядом с которым Ши Мин уснул, были тяжелыми. Они сочились кровью и сожалениями, оставляя невесомое чувство пепла, ускользающего сквозь пальцы. Это было так страшно, что Ши Мин даже не нашел слов, чтобы кому-то рассказать. Отец вскоре погиб, и смерть родителей оставила все те же привкус и запах, какие царили в этом сне. Слишком легко и тяжело одновременно, слишком неправильно.

Вторым был какой-то случайный солдат, чьего имени Ши Мин и не знал. После тяжелой битвы часть лагеря оказалась сожжена, и вымотанные воины засыпали там, где могли найти хоть клочок свободной земли. У Ши Мина не было сил думать еще и о том, как отгородиться от окружающих. Сны этого солдата были многослойны и прозрачны, как струи воды. Ши Мин проваливался в них незаметно, будто паря в воздухе, и едва не упустил момент пробуждения. После этого его стала пугать возможность насовсем остаться в чьем-то сне, не сумев вовремя выбраться. С тех пор никто не мог похвастаться проведенной с Ши Мином в одной постели ночью.

Третьим был Юкай, и сны его были темным болотом, наполненным болью и криком. В том плотном тумане Ши Мину пришла в голову еще одна мысль.

Окружающие воспоминания были так реалистичны, что в них хотелось вмешаться. Только мог ли он? Имел ли право хозяйничать в чужой голове, даже руководствуясь благими намерениями? Какие последствия могли ожидать его на этом пути?

Тогда он даже не пробовал вмешаться и остался безмолвным наблюдателем, навсегда сохранив увиденное глубоко внутри. Теперь же, проваливаясь в сознание Хальда, готов был использовать каждый шанс.

Сны северянина были похожи на неплотный стог сена. Ненадежная опора ускользала из-под ног, заставляя вздрагивать всем телом, расползалась в стороны и кололась, не желая впускать. Засыпая все глубже, Ши Мин даже начал ощущать легкий запах луговых цветов и примятой свежей травы.

Тьма перед глазами приобрела красноватый оттенок, будто на закрытые веки светило яркое солнце. Ушей его коснулся тихий и язвительный женский смех. Мягкие интонации показались Ши Мину знакомыми, однако этот сон будто послали слепому — только звуки, запахи и тающее ощущение тепла.

Неловко потянувшись в сторону, Ши Мин рухнул глубже. Описать свои чувства от погружения в сон было трудно, поскольку тело здесь имело какую-то иную материальность и словно даже другие свойства, однако ощущение внезапного падения он испытывал до отвращения часто.

Следующий слой сном уже не был. Он обрел устойчивую плотность и оказался совсем недавним воспоминанием. Как Ши Мин и предполагал, он вместе с Хальдом оказался в кабинете Уны.

— Забирай. — Северянин швырнул на стол серьгу Ши Мина и холодно посмотрел на Уну. — В расчете?

Хозяйка борделя в этом воспоминании выглядела куда некрасивее, чем в жизни. Лицо ее было одутловатым, а фигура оплывшей; очевидно, нелюбовь Хальда превращала женщину в уродливую карикатуру на саму себя.

Уна привстала из-за стола и поймала вращающуюся на одном месте серьгу. Одежда ее представляла собой какой-то смутный набросок платья без четких очертаний, да и сам Хальд был одет в неопределенную смесь постоянно изменяющихся вещей. Северянин оказался удивительно невнимательным.

А вот Кота он запомнил превосходно, в мельчайших деталях. Мальчишку притащили связанным и в мешке. Рослый мужчина будто нарочно задел этим мешком дверной проем, вызвав сдавленный стон. Свалив пленника на пол, он распустил горловину и вздернул мешок за углы; Кот выкатился на пол, как горошина из стручка.

Сведенные за спиной руки мальчишки были связаны и притянуты к щиколоткам, заставляя гибкое тело выгнуться дугой. Плотная полоса ткани, закрывающая рот, была наполовину погрызена и свисала на подбородок неопрятными влажными лохмотьями. Лицо Кота украсили черные разводы, а под глазом темнел наливающийся синяк. Волосы совсем растрепались и стояли дыбом, а обгоревший рукав рубахи не скрывал покрасневшее, покрытое волдырями предплечье.

— Это что такое? — потрясенно выдохнула госпожа Уна, обходя стол и едва не наступив на покрытый сажей хвост. С выражением величайшего недоумения она замерла над корчащимся на полу парнем, глядя на него сверху вниз. — Я просила привести его живым и здоровым!

— Мы тоже хотели вернуться живыми и здоровыми! — рявкнул притащивший Кота мужчина. На челюсти его буграми вздулись желваки. — И вдесятером, как и уходили, а не вшестером!

Мальчишка выразительно скрипнул зубами. В глазах его была злая насмешка.

Ши Мину стало трудно дышать. Не то из-за страха за Кота — и сама ситуация, и вызывающее поведение заставляли сердце сжиматься в предчувствии беды, — не то из-за глупейшей, не имеющей никакого права на существование гордости. Он замер на месте, не желая приближаться. Все это в прошлом, и нет никакого смысла метаться. Нужно увидеть и запомнить как можно больше, и выбираться из плена, и вытаскивать упрямого хвостатого ребенка, пока не стало слишком поздно.

Только сейчас Ши Мин заметил скромно сидящую в углу девушку. Яркие, огненно-красного оттенка волосы ее были убраны в тугую косу, а неприметное платье скрадывало очертания фигуры.

— Подготовь клетку, — коротко повелела Уна своей помощнице и окинула Кота раздраженным взглядом. — Побольше. В старую он, пожалуй, и не влезет… Да пусть согреют воды и приведут его в порядок. Иди.

Девушка выскользнула за дверь, бросив короткий взгляд на Кота. Следом за ней вышел и мужчина, все еще в раздражении сжимающий кулаки; на запястье его Ши Мин увидел глубокий рваный укус, из которого до сих пор сочилась кровь.

Дождавшись, пока посторонние выйдут, Уна присела возле Кота.

— Послушай меня внимательно, — начала она. — Будешь вести себя хорошо — поедешь в клетке, но с едой и удобствами, не будешь — поедешь в клетке связанным и с кляпом и ходить всю дорогу будешь под себя. Тебя отправят в подарок человеку, который станет твоим новым хозяином. Я свяжусь с тобой. Научу, как завоевать его доверие, а ты будешь рассказывать мне о том, что с ним происходит. И никому ни слова. Там есть мои люди, но тебе никогда не узнать кто. Любое твое слово может дойти до меня, и тогда…

Уна подняла руку. Серьга покачивалась в ее руке, удерживаемая за тонкую цепочку с камнем.

Кот сморщился и принюхался, раздувая ноздри. Взгляд его метнулся куда-то в угол, а из горла вырвалось тихое рычание.

В полумраке Ши Мин с трудом разглядел собственный теплый плащ, забытый в кабинете Уны.

Женщина проследила за взглядом и усмехнулась.

— Тебе же не хочется, чтобы единственный защищавший тебя человек пострадал? — заговорила она вкрадчиво, продолжая маятником раскачивать серьгу. — Если будешь хорошо себя вести, мы не причиним ему вреда. Но любое твое лишнее слово — и в следующем письме ты получишь его ухо. Мы не чудовища, нам вовсе не хочется просто так мучить человека, но все зависит только от тебя. Кивни, если ты меня понял.

Кот слегка повернул голову набок, глядя на Уну; ткань в его зубах сдалась и развалилась надвое. Мальчишка кашлянул и облизнул пересохшие губы. Клыки блеснули в белоснежном оскале.

— А как я узнаю, что вы ничего ему не сделаете? — хрипло спросил он. — Вы же не можете держать его вечно.

— Почему не можем? — искренне удивилась Уна. — Просто не доставляй проблем, и твой новый друг будет жить.

Ши Мин заметил, как сжались кулаки Хальда. Северянин безмолвной тенью замер в углу комнаты, не принимая никакого участия в разговоре.

— Он освободится и поедет за мной, — упрямо пробормотал Кот. Это прозвучало так уверенно и в то же время беспомощно, что у Ши Мина защипало в носу.

Женщина усмехнулась:

— Ты так в этом уверен? Он спасся от смерти только чудом да чужой помощью. До сих пор он прячется здесь, в горах. Как думаешь, чья жизнь будет им оценена дороже — твоя или его собственная?

Поднявшись на ноги, Уна недвусмысленно указала Хальду за дверь.

Ши Мин беспомощно обернулся. Слишком быстро, он так и не смог услышать, куда именно отправят Кота. Придется тратить время и возвращаться в «Источник».

Хальд вышел, оставляя свое воспоминание далеко позади, и Ши Мин вместе с ним оказался в клубах ледяного тумана. Вокруг что-то шелестело, будто тысячи насекомых скрывались под плотной пеленой.

Это место или время было какой-то неизведанной территорией — здесь не было легкости снов, но и плотности воспоминаний тоже не ощущалось. Только тревога и страх.

Страх.

Ши Мин огляделся, всматриваясь. Дымка поддалась, расходясь перед его пристальным взглядом.

Пар поднимался над бесконечным зеленовато-белым морем. Поначалу показалось, что волны покрыты пеной, но спустя пару мгновений Ши Мин понял, что на самом деле они остановились. Темная вода промерзла и покрылась инеем, сохраняя изломанный узор течений.

Хальд сидел на обледенелой каменной глыбе. Его едва можно было узнать — по самые глаза замотанный в меха, он раскачивался из стороны в сторону, прижав к груди руки в громадных рукавицах.

Этот мир окружала непреодолимая пелена, Ши Мин знал об этом, как знал и то, что разглядеть ее нельзя. Она прозрачна и заметна лишь колыханием воздуха, и немногие моряки смогли ее достичь.

Теперь он смог увидеть ее.

Воздух, промороженный до звона, превратил ее в полотнище грязно-белой ткани, протянувшейся от застывших волн прямо к хмурому небу. По ту сторону мерцало что-то красное, яркое, будто молнии били в одну точку на земле. Только вот никакие молнии не сияли таким мертвенным, пугающе алым светом.

Хальд сдавленно застонал и согнулся, ткнувшись лбом в свои колени. Пелена стала немного прозрачнее, и позади нее, прямо в алых вспышках, Ши Мин увидел…

Он и вправду был огромен. Исполинская кисть лежала на земле, сжавшись в последнем усилии вокруг темной рукояти; что венчало ее, уже не увидеть, лишь темные осколки разлетелись по мерзлой земле. Тело распласталось на спине, странно приподнятое в груди, — оказалось, Карлик и вправду был карликом, пусть и гигантским. Спину его украшал горб, а голова казалась слишком огромной. Лица Ши Мину разглядеть не удалось, только шапку кудрявых светлых волос, на концах покрасневших от крови.

Кровь была повсюду — она не замерзала и не меняла цвет.

Бесшумные молнии срывались вниз и били в опустевшую рукоять, ближе к земле меняя цвет. Рожденное среди туч небесное пламя было белоснежным, но в последний миг становилось алым.

Хальд поднял голову. Глаза его отражали вспышки и превратились в два алых уголька.

«Мне это ни к чему, — с разочарованием подумал Ши Мин, — мертвые боги — крайне занимательная тема, но не сейчас, когда нужно Кота искать и живым выбираться!»

Он снова был в той же постели, в которой уснул. Теперь он не стоял в стороне, а оказался безмолвным наблюдателем в собственном теле. Хальд нависал над ним с глазами, полными обиды и ярости. В руках он держал крошечный осколок глиняной тарелки.

— С ума сошел? — низко прорычал северянин. Ши Мин посмотрел на собственные руки и ужаснулся. Запястья были измочалены до крови десятками царапин — видимо, осколок был недостаточно острым, чтобы разрезать кожу.

Ши Мин зашевелился, и ощущение это было странным и диким. Тело продолжало отыгрывать ту роль, которая была ему поручена в жестоких фантазиях Хальда, и повлиять на это никак не получалось. Из груди его вырвался хриплый смешок.

— Не вовремя ты, — вздохнул пленник с язвительной насмешкой. — В следующий раз буду резать горло. Может, тогда все получится?

Хальд оскалился.

— Не смей, — с отчетливой угрозой проговорил он.

— Не сметь что? — с вызовом переспросил Ши Мин и рассмеялся хрипло. — Себя убивать? Ты ждал Мастера, но он не пришел, а теперь ты не можешь меня отпустить. Повозка без колес — и толку нет, и выбросить жалко. Что, не дано было твоей мести свершиться, так и не дотянулся? Сколько ты держишь меня здесь? Зима, весна, лето, скоро новая зима придет. Думаешь, сможешь добраться до него или меня новой болью напугать?

Под собственный громкий смех Ши Мин выскользнул наконец на волю и из страшной фантазии, и из сна. Воздух с хрипом вырывался из легких. Хальд продолжал спать; его дыхание было почти беззвучным.

Понемногу успокаивая заходящееся сердце, Ши Мин едва сдержался, чтобы не шарахнуться в сторону. Ему казалось, что он лежит рядом с опасным зверем, и от этого все инстинкты его восставали против такого соседства.

Искалеченный, наизнанку вывернутый разум северянина был подчинен только тьме и жадности.

Наутро Ши Мин был слаб и тих. Хальд наконец добился от него согласия поесть и усадил в постели, поднося неглубокую глиняную тарелку; пленник бросил на нее странный взгляд.

После сна мужчина выглядел куда лучше. Губы стали ярче, а пальцы уверенно удерживали ложку.

Хальд расслабленно устроился на постели, подобрав под себя ноги. Наблюдая, как Ши Мин осторожно отправляет в рот кусочек за кусочком, тщательно разжевывая, он чувствовал, что страх понемногу отпускает его из своих цепких лап.

Нужно вывести его на улицу и принести воды, рассеянно думал северянин. Только позже, не сейчас, иначе дня не пройдет, как изнеженный пленник снова подхватит лихорадку или вовсе от холода умрет.

Хальд очнулся лишь тогда, когда показалось дно тарелки.

— Ты сыт? — коротко спросил он. Ши Мин, правой рукой удерживая посуду, левой поправил спутавшиеся во время сна волосы и мягко улыбнулся.

С той же нежной улыбкой он выбросил вперед руку с тяжелой тарелкой. Удар пришелся прямо поперек шеи, по выпуклости кадыка. С громким хрустом край тарелки вонзился глубоко в горло. Отдернув руку, Ши Мин ударил снова, но глина не выдержала и раскололась на несколько крупных осколков.

Хальд рухнул спиной на пол, схватившись за шею. Глаза его вылезли из орбит, но поврежденная гортань не могла больше издавать звуков. Лицо его побагровело, воздух не проходил в легкие, а боль едва позволяла удержаться в сознании.

Выпутавшись из одеяла, Ши Мин спустил ноги на пол.

— Тарелка? — холодно спросил он, глядя на корчащегося в удушье Хальда. — Мог бы сразу дать мне нож.

Глава 26

— Ты слишком заигралась. Хватит.

Фэн Чань осторожно и мягко поглаживала волосы младшей сестры. Фэн Жулань лежала, устроив голову на ее коленях, и пустыми глазами смотрела в потолок. Она так и не оправилась от потери инструмента, связанного с ней долгими и прочными узами. Девушка была бледна и безучастна, словно жизнь понемногу покидала ее тело.

— Ты обижена на отца, я знаю. — Фэн Чань вздохнула. В глазах ее поселилась глубокая темная тоска, которой она не могла дать выхода. — Неужели только ради этого вы ввязались в такую авантюру? Ради мести одному человеку ты вовлекаешь в этот водоворот все больше и больше людей, которые никакого отношения к нам не имеют. Остановись, прошу.

— А иначе что? — медленно произнесла Фэн Жулань. — Ты повторяешь одно и то же день за днем. Чем ты угрожаешь мне? Попробуешь остановить? Предать?

— Разве желание помочь означает предательство? — Фэн Чань скривила губы. Теперь о предательстве она знала куда больше младшей сестры, но предпочла молчать. Брат ничего не сообщил Фэн Жулань, иначе девушка вела бы себя сейчас совсем иначе. Значит, секрет Фэн Чань по-прежнему оставался секретом, только теперь о нем узнали враги — назвать иначе Мастера и императора она не могла.

И сама она тоже наконец узнала. Это было самым страшным — осознавать себя другой. Не просто другой, а совершенно иной: расплывчатой тенью себя прежней. Осознавать медленно, неудержимо и вместе с тем находить все новые подтверждения, которые раньше оставались незамеченными. Иллюзии были последним ее пристанищем.

Пальцы Фэн Чань едва заметно задрожали, и она с новым для себя чувством обреченного интереса посмотрела на собственную ладонь. Медленно вытянула прядь густых волос Фэн Жулань, намотала ее на пальцы.

Как хорошо это тело притворяется живым. Как замечательно дрожит, исправно мерзнет и требует еды. Зачем это притворство? Маскировка или попытки самоуспокоения? Пока ты ведешь себя как человек, то остаешься человеком?

Все слишком сложно. Знание о собственном бессмертии никак не помещалось в голове девушки, заставляя виски болезненно пульсировать. Чудесное, достойное легенд спасение казалось ей наказанием. Знать, что ты всего лишь фальшивое отражение себя, ощущать биение ненастоящей крови, ранить магическую кожу — и не видеть никакого выхода из странного лабиринта, безучастно провожая целые эпохи?

Корабли будут гнить в бухтах, команды — сменять одна другую, все близкие упокоятся в своих могилах; Сибай накроют волны, и от него следа не останется. Мир уйдет дальше, а ее участь — только бежать следом, зная, что догнать уже не выйдет.

Брат никогда не выказывал иного отношения. Он остался ровно таким, каким был всю юность. Как можно ни словом, ни взглядом не выдать снисхождения или иных чувств, зная, что сестра давно мертва и ты лично выточил для нее новое тело, тюрьму для души? Неужели Фэн Юань настолько талантливый притворщик или в содеянном для него нет ничего странного?

Кожа ее не должна покрываться мурашками от страха.

Мир вокруг показался расплывчатым и непрочным. Кого еще брат мог заменить? Она так долго не была дома, предпочитая дворцовым залам палубу корабля… Фэн Жулань — беспомощная, запутавшаяся, одинокая — жива ли она?

Если вытянуть кинжал и прорезать бледную кожу на запястье, то большой беды не случится. Разрез обнажит плоть — или покажет отблеск камня.

Фэн Жулань безучастно наблюдала за старшей сестрой.

— Вы все думаете, что я слаба, — хрипло проговорила она и закрыла глаза. На лице ее появилось уже знакомое выражение упрямой решимости, только теперь оно несло в себе призрак горечи и безумия.

— Никто не считает тебя слабой. Я понимаю, почему ты не хочешь возвращаться домой, но у нас не остается иного выбора. Или мы вернемся к отцу, пусть жестокому, но знакомому, или останемся в руках безумца.

— Не понимаешь, — шепнула Фэн Жулань. Открыв глаза, принцесса посмотрела на старшую сестру как на умалишенную. — О безумцах я знаю куда больше тебя. Даже если я не смогу победить в этой битве, я все равно не проиграю. Мы не проиграем.

— Отец не столь умен и куда более предсказуем, чем Юкай. — Фэн Чань отогнала панические, окрашенные в красный цвет мысли и пожала плечами. По дворцу ходили слухи один ужаснее другого, но слуги были взбудоражены вовсе не от страха. Время правления сибайцев закончено, и новый император дал понять свое отношение к великой островной семье, уничтожив ее послов. Люди вдруг нашли в этом добрый знак и теперь ощущали прилив уверенности. — И такой мощи он не имел никогда. Мы снова и снова ходим по кругу. Я говорю с тобой сейчас и думаю о том, что наверняка кто-то слушает нас, но вряд ли всерьез; мы тут совершенно беспомощны, только и остается, что сплетничать по углам. И ты не слышишь меня, не слушаешь. И до сих пор не честна со мной. Почему вы никак не можете объяснить, что задумали?

— Сил у отца куда больше. — Фэн Жулань сморщилась и покосилась на сестру с усталым равнодушием. — А разве ты со мной честна?..

Фэн Чань осеклась.

Погода начала портиться, зарядили серые, тоскливые дожди, горстями сбивающие с веток остатки ярких листьев. Света в комнате было мало, и белая кожа принцессы смотрелась смертельно бледной. Рядом с яркой и полной жизни старшей сестрой Фэн Жулань выглядела не то призраком, не то восставшим мертвецом.

Рассеянно оглядев покои, никак не напоминающие темницу, Фэн Жулань вдруг усмехнулась, а после и рассмеялась в голос. Легко выскользнув из объятий сестры, принцесса прошлась между изящным столиком и расписной ширмой.

— А ты обживаешься, — с показным одобрением проговорила она. — Возвращаться домой не собираешься, верно? Ты здесь не в плену.

— Я вернусь, если так будет нужно, — тихо ответила Фэн Чань. — Мне не хотелось оставлять вас здесь одних. Я понимаю, в какую игру вы пытаетесь втянуть нового императора. Он не станет любить тебя. Он не из таких, его не интересует политическая выгода или еще какие-то блага. Я ничего не знаю о любви, но и мне хватает наблюдательности сообразить, что в эту паутину его не загнать. Знаешь, как он смотрит на тебя? Будто медленно сдирает кожу. Если и есть на свете человек, которого он ненавидит, то это ты. Не лезь в пасть чудовища, не играй с ним. Я боюсь за тебя.

— Чудовище? Он никогда ничего не сделает мне. — Фэн Жулань резко замерла напротив сестры и развела руки в стороны. Широкие рукава платья разлетелись, как крылья. — Обычно вы считаете чудовищем меня, правда? Ведь это я подчиняю себе других людей. Я иду против отца. Я привела целую огромную империю к краху — так мне ли бояться чудовищ?

Голос девушки дрожал и срывался, губы кривились в горькой усмешке. Фэн Чань попыталась было возразить, но принцесса заставила ее замолчать одним взмахом руки.

— Ты старшая, — тихо заговорила Фэн Жулань, — но на самом деле ты всегда была младшей. Пока мы учились выживать, ты рассекала волны на своем корабле. Когда нас бросили в море льстивых улыбок и уступок, лживых речей и поиска выгоды, ты плавала в другом море, синем и полноводном. Разве отец наш не чудовище? Да и я тоже, не стоит возражать. И Юань настоящий монстр; знала бы ты, что творилось в его мастерских… Так ведь и ты не человек вовсе. Так кто из нас прав?

Сердце Фэн Чань пропустило удар.

— О чем ты говоришь? — спросила она немного хрипло. Принцесса улыбнулась сестре зло и отчаянно.

— Я ведь не дура, — фыркнула она. — Я помню многое, чему не могла найти объяснений. Теперь же все сложилось.

— Я не понимаю. — Фэн Чань покачала головой и встала, сверху вниз посмотрев на сестру. Невысокая Фэн Жулань надменно приподняла подбородок и зло оскалилась.

— Когда ты пропала на целый месяц, я переживала за тебя. А потом ты вернулась, но… взрослой. Тело твое уже было таким, как сейчас, но внутри ты была все тем же подростком. Я не понимала тогда — подумала, что ты слишком быстро выросла, такое ведь бывает. А потом ты сбежала, бросив нас. Помнишь ли ты? Я помню. Отец запер тебя, с дверью ты сладить не смогла и голыми руками разбила камни. Полночи по всему острову раздавался звук твоих ударов, а поутру мы увидели пробитую стену. Руки твои были в крови, но тебе не было дела. Юань просил тогда не останавливать тебя, а ты словно не замечала, что делаешь. Я подумала, что в тебе проснулся дар, мы ведь все имеем разные таланты, почему бы не проснуться твоему? Ты ведь и в детстве была очень сильной. И только здесь я начала понимать.

Не в силах сдерживать возбуждение, Фэн Жулань заходила по комнате, рассеянно касаясь пальцами мебели.

— Он ничего от меня не скрывал. Сначала сделал простую куклу — она была мертвой, неподвижной, но переняла внешность Юкая. У Ду Цзыяна был браслет, сплетенный из волос Юкая и их погибшей матери, — так мило, не правда ли? Я забрала его. Волосы матери были светлыми, их легко получилось опознать и отделить от нужных. Тех, что подарили кукле лицо… Не знаю, какими путями брат заполучил такое умение, но оно приводит меня в ужас. Потом он создал сразу двух кукол, и снова мне пришлось добывать пряди. Одна кукла осталась с Ду Цзыяном, вторая… Вторую мы отправили на поиски, но с ней что-то не так. Она больше не откликается на зов, но это неважно, мы ведь знаем место… Неважно, неважно, не имеет значения. А потом ты попросила найти амулеты. Я уже тогда поняла, что ты перешла на сторону Мастера; не трудись оправдываться, если кто-то и мог обдурить тебя, то только он. Я нашла амулеты, их было больше — не для двух кукол, а для трех! И я никогда не поняла бы, кто третья, если бы не вспомнила все странности. Выходит, он может создавать не только глупых болванок, способных убивать, но и таких, как ты? Впрочем, разве я говорю сейчас с тобой, а не с ним? Ты хотел дать мне подсказку, Юань? Устал притворяться?

— Жулань, успокойся. Ты сходишь с ума. — Фэн Чань поднялась и поймала сестру, стиснув ее плечи. — Послушай себя.

Принцесса запрокинула голову и спросила едва слышно:

— С кем я говорю сейчас? Говорила ли я с сестрой хоть когда-нибудь? Как давно ее нет?

— Я здесь, я никуда не денусь. — Горло Фэн Чань стянуло болью. — Я всегда была рядом.

— Мастер… обдурил вас обоих. — Девушка безвольно обмякла, лицо ее снова стало безучастным. — А ты одновременно говоришь со мной с двух сторон. Подталкиваешь отомстить отцу и говоришь, что следует отступиться. Говоришь, что я должна стать Юкаю женой и родить ему ребенка и тут же просишь держаться от него так далеко, как только смогу. Ты пытаешься убедить меня, что вы два разных человека? Я думала, что мечусь между двумя дорогими моему сердцу людьми, но это был ты, всегда только ты, ты один… За что ты так со мной?

Голос принцессы стал совсем невнятным, а глаза закатились. Испуганная Фэн Чань с силой тряхнула сестру за плечи.

— Никто не играет с тобой! — выкрикнула она. Каждое слово впивалось в нее подобно мечу. Она никогда не ощущала чужого присутствия в своей голове, разве брат может управлять ею так тонко?

Нет, все это чушь. Даже если тело ее выточено из нефрита, внутри лишь одна душа, и только она решает, как жить.

— Я просто хотела ответить ударом на удар, — хрипло пробормотала Фэн Жулань. Капля пота скатилась по виску, по пульсирующей синей жилке. — Отец мне чужой, но ты — ближе всех. Тебе необязательно бить по лицу, чтобы сделать мне больно, вы все причиняете мне боль снова и снова, но я не могу ответить. Отец силен, а ударить тебя — словно убить саму себя. Почему ты все еще со мной? Из-за клятвы не можешь навредить мне прямо, но надеешься растоптать вот так? Не слишком ли хитро?

— Здесь нет Юаня, — медленно и раздельно произнесла Фэн Чань. — Только я.

Голос ее был спокоен, но в эту секунду она сама не верила себе.

Фэн Жулань широко раскрыла глаза.

— Есть ли на свете хоть один человек, который не стал бы врать мне? — отчетливо произнесла она. На губах ее остался отпечаток зубов, медленно наполняющийся кровью. — Разве я творила бы все это, если бы была счастливой? Вы сами сделали меня такой, зачем же теперь вините меня?

Ноги ее подкосились, и она медленно опустилась на пол, поддерживаемая Фэн Чань. Ресницы ее затрепетали, как бабочки, и яркая капля крови потекла по подбородку.

— Я просто хотела найти свою дорогу, — мучительно произнесла Фэн Жулань и равнодушно стерла ладонью кровь, размазав ее по лицу. — Свой путь. Я хотела тепла, я хотела ребенка. И я думала, что иду в правильном направлении. Сама ли я выбрала этот путь?

Отведя руку и разглядывая окровавленные пальцы, она негромко рассмеялась.

— У нас так много общего с новым императором, — доверительно пробормотала она. — Верить нельзя никому, а отца лучше сразу убить; и не влюбляться. Никогда. Нам не суждено обрести того, о чем просит сердце. Остается только ранить других и забирать то, чем можно хотя бы ненадолго унять эту боль.

Оттолкнув Фэн Чань, принцесса медленно поднялась на ноги и побрела к двери. Караулившая в коридоре охрана проводила ее равнодушными взглядами. В пределах дворца Фэн Жулань никто не ограничивал — сибайцев давно не принимали всерьез.

Голова принцессы шла кругом. С сухим треском все вокруг рушилось, и в который уже раз, но как привыкнуть к этому чувству? С каждым шагом вокруг оставалось все меньше людей, и опереться больше было не на кого.

Юань наверняка давно спутался с Мастером. Быть может, устранить отца уже хочет не она сама, но Мастер? Где на самом деле ее желания, а где те, что взрастил в ней брат? Кто кем управляет?

Если уж ей доведется отомстить, то она сделает свою боль мечом и уничтожит им все, до чего сможет дотянуться. Жаль, что император совсем не смотрит на нее — их совместная обида могла бы разнести мир на крошечные осколки, и она ни на мгновение не пожалела бы об этом.

Запершись в своих покоях, Фэн Жулань прислонилась спиной к двери и опустилась на пол. Щекой прижавшись к прохладе пола, она подтянула колени к груди и зашлась в беззвучном крике. Слезы стекали по ее лицу, смывая подсохшие кровавые полосы.

Они думают, что она слаба, считают ее бессильной. Весь ужас в том, что они правы. Легко мечтать о том, как перевернешь мир, находясь на вершине. Теперь же она погрузилась на самое дно, и солнца больше не видно.

Для нее нет пути назад, ей некуда возвращаться. Сил не осталось, и мечталось только всплыть, и вдохнуть наконец, и забыть свою жизнь, будто кошмарный сон.

Глава 27

Рваное серое небо едва пропускало солнечные лучи. Бессильные, они опускались ниже и путались среди синеватых ветвей, так и не достигнув земли. Тревожные тени окружили маленький дом и замерли в немом ожидании.

Человеческая жизнь коротка. Жизнь сложившего эти стены уже оборвалась, но второй огонек все еще горел жадно и яростно.

Вдалеке ухнула сова, словно перепутав день с ночью. Древние деревья с изрезанными грубыми стволами нависали над крышей, плотно сплетаясь ветвями. Запах сопревшей хвои и грибов разливался в воздухе, идеально сочетаясь с тонкой звенящей свежестью гор.

На крыльцо вышел человек. Он был закутан в тяжелые одежды не по размеру, рукава и штанины были безжалостно отрезаны ножом — кое-как, криво, в спешке. Лицо мужчины было бесстрастно, а шаги легки; запрокинув голову, он прикрыл глаза и вдохнул полной грудью.

Тени неохотно раздались в стороны.

Оглядевшись, мужчина пристально всмотрелся в скальную гряду. Снежные шапки терялись в вышине, путались в тучах, сливались в сплошной блеклый туман. Никак не угадать, какой из пиков оберегает у своего подножия каменный город.

Зелье не смогло бы оглушить Ши Мина на сутки. Оба раза он приходил в себя ночью. До города должно быть от двух до шести часов конного хода, пеший путник же незнакомыми дорогами может идти и несколько дней, если не сгинет в чащобе.

Проверив содержимое карманов и сумки, Ши Мин зашагал к конюшне. Широко распахнутая дверь дома бесшумно покачивалась под порывами ветра. Пол был усеян одеждой и обломками посуды, а в самой середине комнаты лежал человек с посиневшим лицом; предсмертная судорога исказила его лицо, выкрутила пальцы, закрывающие раздробленное горло. Словно прощаясь, дверь едва слышно скрипнула и остановилась.

Высокий конь с мощной грудной клеткой косил глазом и нервно переступал задними ногами. Он чуял чужака, но не боялся его. Ши Мин приближался медленно и спокойно, опустив глаза: никакой робости и неуверенности, иначе скакун не подпустит его к себе.

— Ты не против составить мне компанию? — негромко заговорил он. Конь мгновенно замер. — Ты очень большой, быстрый и красивый, вдвоем нам будет куда проще выбраться из леса и не попасться в зубы волкам. Если я оставлю тебя здесь, ты погибнешь.

Настороженный скакун подчинился и подставил голову под уздечку. По лоснящейся шкуре пробегала нервная дрожь.

Едва заметная тропинка лентой легла под массивные копыта. Здесь был только один путь, и конь знал его куда лучше всадника. Почти не ощущая веса в седле, он шел легко и уверенно. Ши Мину оставалось только плавно покачиваться на широкой спине и приводить в порядок мысли.

Тяжелая куртка давила на плечи, однако лучше добраться в тепле, чем потерять время из-за болезни. Времени и без того оставалось немного.

Следующего спасителя надо будет убить сразу же, убавив себе хлопот заранее.

Поежившись, Ши Мин потуже затянул широкий пояс. Ни сочувствия, ни вины он не испытывал. Пусть фантазии Хальда остались фантазиями и только богам известно, пошел бы он по этому пути или нет, — случившегося оказалось вполне достаточно, чтобы лишить его жизни. Перед глазами все еще стояла пугающая картинка собственного истощенного, искалеченного тела из сна. Некоторым людям лучше вовсе не испытывать любви и привязанности, их чувства вырастают искривленными, уродливыми, требуя не взаимности, но крови и жертвы.

Жалость, понимание, умение поставить себя на чужое место — слишком опасная ловушка, самая опасная; она кандалами волочится вслед за тобой и останавливает руку, уже готовую нанести удар. Заслужил или нет, равноценно ли наказание? Теперь нет никакой разницы.

Безразличие к собственной участи и надежды на мирную жизнь рассыпались пеплом. Смиряясь с тем, что происходит с ним самим, Ши Мин снова и снова подставлял под удар тех, кого обязан был беречь. Его предательство куда страшнее, чем боль от вражеского удара. Спокойная жизнь в горах, рассветы и закаты — кого он обманывает?

В этом мире все давно идет наперекосяк, все вывернулось наизнанку. Животные добрее людей, а люди никак не могут принять ни чужого выбора, ни права на жизнь. Они стремятся захватить, завоевать, а если уж не выйдет — так скомкать, смять, уничтожить; не стоило ему обелять то, что изначально было тьмой.

Раскаяние выходит боком, острым клинком вонзается под ребра. Кот уже не тот беспомощный малыш, каким был в клетке, у него хватит сил выстоять хотя бы несколько дней. Но именно сейчас, едва поверив в свои силы, он не должен был сталкиваться с новым пленом. Ни к чему лгать себе — из них двоих вовсе не Ши Мин выступил спасителем, совсем наоборот.

Если бы все вышло иначе и Кот остался в «Источнике», его скоро сломали бы, однако это всего лишь предположение. Все могло пойти по-другому, и мальчик стал бы кем-то любим и счастлив — такое тоже случается.

А сам Ши Мин какой-нибудь темной, безлунной и сводящей с ума ночью вышел бы из дома, вдохнув хрустальный воздух, добрался бы до обрыва и шагнул в пустоту, навстречу свистящим потокам воздуха и долгожданной свободе. Не от большого желания умереть, а только из-за отсутствия желания продлевать бесполезную жизнь. Не зря Ши Мин опасался раскрывать сердце — первый удар свалил его на колени, поставив перед выбором, второй втоптал в землю и выдавил жизнь.

Одни чувства кажутся огромными, как океан, но на самом деле куда мельче лужи, только вот в то время ему и в голову не пришло из этой лужи подняться. Другие же казались пустяком, но до сих пор утягивали все глубже и глубже, не давая вдохнуть.

Не нужно ежедневно думать о человеке, чтобы ощущать боль; со временем боль прорастает в тебя так глубоко, что сил чувствовать и помнить не остается. Как болезнь, она всегда внутри, и ее не нужно звать по имени. Она все равно никуда не уйдет.

Мальчик — канат, переброшенный ему через пропасть, только вот и его жизнь придется вырывать зубами. Если бы Хальд посмел смотреть на мальчишку, обидеть его, угрожать ему, сколько бы Ши Мин стерпел присутствие северянина? Стоит изменить имя, представить другое лицо, и все становится ясно. Только к себе можно простить любое отношение.

Ши Мин ощутил короткий укол боли. Иссохшие губы треснули, уголок рта закровил. Мастер куда отчетливее других видел правду — Ши Мин сдался. Легко быть несгибаемым, когда некому гнуть. Легко ничего не чувствовать, не давая себе права на чувства. Легко жить, если никогда и не жил. Легко, но невыносимо больно.

Пора проснуться и вспомнить, кто он и кем был; новая роль совсем ему не по плечу. Пустая и бессильная, она все прочнее прирастала к коже, а стоило содрать ее давным-давно.

Письмо Мастера. Письмо, сквозь каждую фальшивую строчку которого сквозило отчаяние, письмо, главной целью которого могло быть только одно — попытка удержать Ши Мина здесь, убаюкать, успокоить, не дать вернуться. Что могло случиться с министром, что могло загнать его в угол? Стоило ослабить нити, и Уна тут же полезла выше, не считаясь ни с кем, — отсутствие Мастера развязало ей руки. Чем же занят Ло Чжоу? Неужели даже в его глазах Ши Мин теперь беспомощен, как истеричная барышня, которую нужно опекать?

Отдав свою жизнь в чужие руки, нельзя считаться вольным человеком, и не стоит винить в этом других. Разве не добровольным рабством оказался его побег? Этот путь усеян шипами, и каждое острие покрыто запекшейся кровью, но его нужно пройти до конца.

Холод пробирался за широкий воротник, ледяными пальцами трогал влажную кожу, трепал волосы и царапал уши. Встревоженная белка с цокотом метнулась вверх по стволу, глядя на Ши Мина с негодованием. Под копытами то и дело поскрипывали шишки, мелкая живность сновала вокруг, не давая себя увидеть. Шорохи, постукивания, птичьи голоса сплетались в тихие вздохи леса.

Наконец и его бесполезному дару нашлось применение. Единственный раз в жизни умение погрузиться в чужой сон принесло хоть какую-то пользу, пусть и крошечную. Жаль, что нельзя увидеть сны тех, с кем разделен многими километрами. Жаль, что нельзя проникнуть в сон того, кто уснул навсегда.

Всего один раз бы увидеться во сне — один последний, прощальный раз. Сказать все то, что осталось непроизнесенным, и попросить немного сил, чтобы шагнуть дальше.

Криво ухмыльнувшись, Ши Мин плотнее запахнул полы куртки. Такой сон скорее не даст сил, а перережет все сухожилия, оставив корчиться от боли. Наивностью было надеяться, что время сотрет прошлое. Человек проходит и страдания, и любовь, и отчаяние, проживает несколько жизней — только вот новых у судьбы не допросишься. Придется доживать те, что есть.

Короткий стук отозвался в голове госпожи Уны долгим эхом. Женщина ощутила, как тошнота подкатила к горлу. Глубоко вздохнув, она выпрямилась и закрыла глаза.

Восемь человек. Восемь тел. Такой ценой удалось засунуть хвостатого нелюдя в клетку и переправить на корабль; он пообещал не раскрывать рта и на корабле вести себя хорошо, только вот наемники такого обещания не давали.

Обозленные смертью четырех воинов, они решили нарушить договор и расквитаться с Котом по-своему, но убивать мальчишку в клетке было слишком легко и совсем уж недостойно. На полпути они свернули в глухую подворотню, где вышвырнули его из клетки, не озаботившись кляпом или веревками.

Что может сделать лишенный оружия измученный подросток против пятерых взрослых мужчин?

Вспомнив залитые кровью стены, Уна снова судорожно втянула воздух и замерла, пережидая приступ отвращения. Загнанный в угол нелюдь отбросил маску и пустил в ход зубы, когти и собственное оружие наемников. Он был спокоен, сосредоточен и лишен всякого страха, словно убийства давно стали для него привычным делом. Увидев кровавую расправу на четырьмя товарищами, единственный выживший воин бежал, и найти его до сих пор не удалось. Если бы следом не ехал еще один отряд…

При виде превосходящих сил противника, которых не удалось бы сбить с толку внезапным нападением, мальчишка едва заметно пожал плечами.

— Они напали первыми, — холодно пояснил он, вытер кровь с лица и влез в клетку. Поджав ноги к груди, он опустил подбородок на колени и замер, не проявляя больше никаких эмоций. Времени приводить мальчишку в порядок уже не осталось, и на корабль он прибыл в изодранной одежде и с разукрашенным кровавыми потеками лицом и руками.

Только и успели сунуть ему не самую лучшую, но все-таки крепкую одежду: может, на корабле нелюдь успокоится и сам захочет избавиться от окровавленных тряпок.

Стук раздался снова, вырывая госпожу из мрачного оцепенения.

— Входи, — раздраженно разрешила Уна, сцепляя в замок подрагивающие пальцы.

Красноволосая голова Вары показалась из-за приоткрытой двери.

— К вам посетитель, — ломким голосом проговорила она.

— Завтра, все — завтра, — отмахнулась Уна. Помощница понимающе кивнула и скрылась. В коридоре что-то негромко зашуршало, дверь качнулась и распахнулась снова.

Завидев вошедшего, женщина на мгновение замерла. Глаза ее расширились, рот приоткрылся в удивлении. Вихрем сорвавшись с места, госпожа бросилась в угол, неловким жестом сметя со стола кипу бумаг и предметы для письма; перевернувшись в воздухе, массивная чернильница выплеснула на пол темные брызги и с каменным стуком рухнула сверху.

Уна почти дотянулась до развешанной на стене коллекции оружия, когда пол под ее ногами внезапно ушел куда-то в сторону, а тело повело назад и вправо. Плечо мгновенно занемело от жесткого захвата, а крик умер, так и не сорвавшись с губ.

— Я пообещал себе спалить это место дотла вместе с твоим трупом, если попытаешься причинить ему вред, — тихий голос Ши Мина звучал задумчиво и не нес в себе никакой угрозы, однако лезвие у горла надрезало кожу, оставляя жгучую алую полосу. — Ты уверена, что выбрала верный путь, госпожа?

Уна сухо сглотнула, пытаясь удержать тело от дрожи. Она не помнила, как оказалась на коленях, ощущая только холод металла да тонкие пальцы, удерживающие правое плечо.

— Тебе не выйти отсюда, если убьешь меня, — едва слышно прошептала женщина.

Ши Мин коротко усмехнулся.

— Охрана ленива и бестолкова. Разве что разгонять пьяную драку сгодится. Куда ты отправила мальчика?

— Не твое дело. Не боишься, что Мастер потом заставит тебя ответить за тот урон, который нанесешь мне?

— Разве это повод нарушить данное самому себе слово? — Теплое дыхание коснулось уха Уны, дрожью разбегаясь по телу. Онемение охватило уже всю руку, пальцы не ощущались вовсе. — Ответь на вопрос, и я отпущу тебя.

Госпожа улыбнулась безмятежно. Страх ушел из ее глаз.

— Корабль уже отошел. Мальчишка отправился прямиком на твою родину, подарком новому императору-тирану. Говорят, он чернокнижник. Как думаешь, сколько пугающих ритуалов придумает безумец, стремящийся заполучить как можно больше власти?

Лезвие легонько дрогнуло, оставив новую царапину.

— Он ушел последним кораблем. Начинается сезон осенних штормов; больше никто не отважится сунуться в море до первого снега. Можно обойти по границе Сибая, только и там нынче неспокойно. Говорят, отец-основатель Сибая в гневе, и прибрежные воды вздымаются до самого неба. Через месяц мальчишке будет совсем не до тебя.

Уна говорила тихо и спокойно, только ресницы едва заметно подрагивали. Нельзя было показать страха. Впрочем, мимолетный испуг уже прошел; нужно отвлечь внимание, а там она вывернется из любого захвата и отберет оружие. Только одна мысль снова и снова крутилась в ее голове, не давая сосредоточиться.

— Где Хальд? — не удержалась она. Мстительный идиот ведь не мог выпустить пленника раньше времени, даже не расквитавшись с ним?

Ши Мин рассмеялся.

— Его тело доедают волки, или медведи, или какая-нибудь лесная нечисть — не знаю…

Приподняв женщину с пола, Ши Мин снова надавил на безжалостно выкрученный сустав, и из глаз Уны брызнули слезы. Подтолкнув поближе кресло, он усадил госпожу, оставшись за ее спиной.

— Ты не трогаешь женщин и не обижаешь детей. — Хозяйка борделя дышала тяжело, как выброшенная на берег рыба. В ее голосе впервые проскользнули нотки растерянности.

— Ты не женщина, — после короткой паузы объяснил Ши Мин устало. — Ты враг. Какой смысл быть честным с лгуном?

Краем глаза Уна видела длинную темную прядь, едва заметно колышущуюся от дыхания Ши Мина. Если закричать, охрана внизу может и не услышать, а девочки…

Помощница была за дверью. Жива ли она?

— Я все сказала, чего ты еще хочешь? — с раздражением выплюнула женщина. Ши Мину оставалось только удивляться ее самообладанию — даже с кинжалом у горла она сидела очень прямо и держалась с достоинством.

— Раньше я не видел смысла в мести, но в последнее время понял, что был не прав. — Ши Мин со вздохом отвел клинок от шеи госпожи Уны. — Месть — последнее средство, оружие побежденного. Куда лучше не оставлять тех, кто сможет тебе отомстить.

Гладкое, округлое навершие рукояти обрушилось на висок женщины. Кожа, не выдержав удара, лопнула и разошлась.

Оставив обмякшее тело в кресле, Ши Мин осмотрел кабинет и забрал забытый плащ.

В коридоре дожидалась помощница. Тревожно оглянувшись, она потянула мужчину за собой.

— Я не нашла ваше украшение, простите, — едва слышно шепнула она, спускаясь по узкой лестнице. Снова обернувшись, она посмотрела на Ши Мина с едва заметным любопытством. — Вы и вправду спалите наш «Источник»?

Глаза ее в полумраке блестели влажно и ярко, как драгоценные камни.

— Пусть Мастер разбирается со своим беспорядком сам, — отмахнулся Ши Мин.

— Я отдала мальчику письмо. Мастер его защитит. — Окольными путями добравшись до выхода, Вара высунула нос за дверь, оглядывая опустевшую улицу.

Ши Мин набросил на плечи плащ.

— Надеюсь, у него будет такая возможность, — мрачно проговорил он и шагнул за порог.

Глава 28

— Послам государств, способных в будущем оказать всестороннюю поддержку…

Мягкий и обволакивающий голос Мастера приобрел пронзительные интонации, а тяжеловесные строки вызывали тоскливую зевоту. Спасения от него не было, и Юкай едва сдержал желание закрыть ладонями уши.

Слишком многие вещи требовали от него не силы или решимости, а только терпения.

— …следует оказать прием уважительный, но не уронить при этом достоинства…

Заложив руки за спину, Мастер Ло запрокинул голову и зачитывал текст по памяти, прикрыв глаза. Строгое темно-серое платье с серебристой отделкой и тугая — ни единого волоска не выскользнуло на волю — прическа дополняли образ ученого мужа. Лишенные очарования яркой косметики глаза казались куда изящнее, и Мастер приобрел даже некую несвойственную ему внешнюю чистоту.

Юкай досадливо сморщился и уронил одно-единственное слово, камнем рухнувшее на пол:

— Не пойду.

Ло Чжоу опустил голову и раздраженно фыркнул, мигом разрушив свой благородный образ. Отчетливо вздохнув, он положил ладони на талию и слегка склонился вперед, будто поджидающая своего никчемного супруга сварливая жена.

— Так больше не может продолжаться. Перемены в вашем настроении слишком уж резкие, я не успеваю.

— Настроении? — вяло удивился Юкай. Он с безучастным видом полулежал в кресле, глядя в окно; за мутноватым стеклом серый ветер нес капли осенней мороси. — Это слова министра или няньки?

Мастер окинул юного правителя скептическим взглядом. Тонкий домашний халат обрисовывал контуры выпуклых грудных мышц, неплотно запахнутый ворот обнажал линию ключиц, глубокую и резкую; едва завязанный пояс терялся в складках невесомой ткани. Казалось, император едва выбрался из постели, только вот во взгляде его не было и намека на сонное тепло, а сама постель была пуста и нетронута.

«Такой красивый и такой глупый, — с ноткой горечи подумал Мастер. — Маленький и совсем бестолковый».

— Если вы не почтите послов своим присутствием, я их прямо сюда приведу, — пригрозил он без особой надежды. — А с ними наверняка орда прекрасных женщин, визгливых и вздорных. Целый цветник. В комнате станет шумно и тесно.

Юкай криво ухмыльнулся.

— Все равно дальше править не мне, почему ты не можешь принять их сам?

— Потому что это дела не Лойцзы и Сибая, а двух правителей, — со вздохом объяснил Мастер. — А императорский венец все еще давит на вашу голову. Когда два тигра дерутся, куда деваться шакалам? По большей части правители и цари — обычные люди, к чему им встревать в дела магов и чернокнижников? Повелитель волн куда как непрост, и предела сил его не знает никто, да и у вас уже… репутация.

— У главы рода Фэн есть силы? — Юкай впервые отвлекся от созерцания погоды за окном и перевел на Ло Чжоу взгляд, в котором мелькнула искра интереса.

— А по детям его не видно? — Мастер приподнял брови. — Это вы своим мечом машете направо-налево, а умные правители свои секреты держат в самых потаенных кладовых.

— Все знают, что у нас с ним взаимная обида, только не знают, кто выиграет, — пробормотал Юкай и потер подбородок. — А как угадать победителя?

— Поддержать обоих, — фыркнул господин Ло. — Дары отправились и к вам, и к нему. Прибрежным странам нет никакого резона ссориться с тем, кто может утопить берега, но и с вами связываться опасно. Однако они привезли деньги, много денег. А нам по-прежнему надо платить слугам, солдатам…

— Солдатам?

— Ну не будете же вы самолично с ордой призраков бегать по границе или ловить преступников. — Мастер приблизился к окну и сдержал подспудное желание закрыть шторы. Мрачность и увядание наводили его на не самые приятные мысли. — Зрелище наверняка будет превосходное, но ни к чему забивать гвозди драгоценной вазой, верно? Вам пора повзрослеть. Вы никак не хотите тащить то, что сами на себя взвалили, — или бросьте, или идите до конца.

— Разве я не иду до конца? — Юкай с сомнением посмотрел на замершего в сероватом свете министра. Картина, будто лишенная цвета, — короткие росчерки туши, полночная тьма волос на фоне набухших первым снегом туч.

— Даже вашего праведного гнева и желания отомстить не осталось. — Мастер развернулся спиной к окну и с безмятежным видом скрестил руки на груди. — Куда все исчезло?

— Демоны сожрали, — коротко отозвался Юкай. — Ты ведь видишь их? Моих демонов?

— В последнее время они незаметны.

— Обжились внутри и выходить не хотят. Думаешь, я сижу здесь и страдаю из-за убитых сибайцев? Меня мучает только мысль о том, что убил их не я. Убили их моими руками, но не моей волей. Быть марионеткой слишком отвратительно. Сядь и поговори со мной, Мастер. Поговори со мной, и мы пойдем к этим демоновым посланцам.

— Как пожелаете. — Ло Чжоу поклонился с ноткой ехидства, предпочитая не замечать просительных интонаций в голосе императора, и оглянулся в поисках второго кресла. Неверный свет смягчал черты его лисьего лица, и Юкай вдруг с легким удивлением обнаружил пугающие перемены.

Плотная гладкая ткань по-прежнему обнимала узкое, как стебель бамбука, тело, но теперь это тело было куда изможденнее. Подбородок и скулы Мастера болезненно заострились, будто ему давно уже не удавалось ни поесть досыта, ни отдохнуть как положено.

— Точно так же ты помогал моему брату, верно?

Господин Ло, едва усевшись на вышитой золотыми пионами подушке, нахмурился. Длинные белые пальцы замерли, сцепленные в замок на коленях.

— Он был совсем молод, когда получил власть, — Юкай говорил тихо и смотрел на Мастера, не отрываясь. Разговор, услышанный во сне, все еще беспокоил и бродил изнутри, вызывая тревогу. — Рядом с ним был только ты, как и рядом со мной теперь. Ему было сложно?

— Всем бывает сложно. — Собеседник отвел взгляд и пожал плечами. — Он был юн и мягок, податлив. Таким не место на самой вершине.

— Однако он справлялся.

— Он не привык отступать, да и некуда было уйти — ни ему, ни вам. Можно долго размышлять о том, как все могло бы сложиться, но какой в этом толк? Смерть старого императора, вмешательство принцессы — все это уже случилось, и нужно принять как должное. Нет смысла корить себя и других за прошлое. Все мы делали то, что могли, а иногда делали даже то, о чем и подумать не смели. С вами же немногие могут позволить себе быть неосмотрительными. Кто знает, что еще вам в голову взбредет?

— Ты ведь знаешь о том, что отца убил я? — Янтарные глаза впились в безмятежное лицо Мастера.

На этот раз Ло Чжоу глаз не отвел.

— Знаю, — просто ответил он. — Разве это что-то меняет? Ваш отец был великим императором, однако правителя в нем было куда больше, чем хорошего отца или достойного человека. Рано или поздно месть настигла бы его.

— Что толку в мести? — Юкай тяжело вздохнул, надув щеки, как ребенок.

Мастер ошеломленно округлил глаза и дернулся, прижимая руки к груди.

— Неужели я сплю? — с недоверием переспросил он. — Слышать слова о бессмысленности мести от бога мщения, способного весь мир разрушить из-за своей обиды, — да когда такое было?

— Я снова свернул не на тот путь, вот и все. Убью я половину мира — и что изменится? Разве вся боль сотрется из моей памяти? Разве мертвые воскреснут? — Юкай посмотрел на своего министра с усталостью. — Месть не приносит покоя, Мастер. Если внутри сидит заноза, без толку делать больно другим — эта заноза все так же останется внутри, и ничего не изменится. Даже принцесса не вызывает во мне былого гнева. Отчасти я ее понимаю: она просто пыталась пробиться вверх, как цветок сквозь слишком твердую почву. Сейчас я и представить не могу, что еще ей надо сотворить, чтобы я просто убил ее. Пусть мучается… Не знаю, милосердие это или жестокость. Ненависть никуда не делась, просто уже нет никакой разницы, кто виновен.

— Не посетить ли вам храм? — после минутного молчания заговорил господин Ло. — Ваша доброта не к добру.

Юкай фыркнул и взмахнул рукой, будто разрубая воздух незримым мечом.

— Разве не я разрушил статую у главного входа? А теперь ты отправляешь меня в храм — разве не рухнет он на голову столь непочтительного потомка? Боги ни разу не помогали мне, и я научился обходиться без них. Люди очень легко умеют найти замену необходимым вещам, Мастер. Куда больше мне помог ты.

Лицо Ло Чжоу окаменело. За ширмой внешнего спокойствия бушевала буря, которую только ценой огромного напряжения удавалось не выпустить наружу. Юкай, наблюдающий за Мастером, вдруг снова потерял интерес. Глаза его потускнели, подернувшись тонкой дымкой воспоминаний, и взгляд прикипел к окну.

— Небо в пустыне такое огромное и каждый раз разное. На рассвете розовое и золотое, а на закате рыжее, и песок сливается с линией горизонта, и все вокруг становится бесконечным — ни верха, ни низа, только свет, — неторопливо заговорил Юкай. — Я часто вспоминаю. Много раз я видел небеса и каждый раз думал о том, насколько они огромны, а теперь я их не вижу. Небо — это просто небо, светлая тарелка сверху, которая давит на затылок, ничего волшебного в ней больше нет. Оно то же самое, но другое. Весь мир другой теперь, и в нем не осталось для меня места. Я как старик, доживающий последние дни перед смертью. Все, что осталось мне, — воспоминания. Даже месть больше не имеет значения. Совсем ничего не имеет смысла, смысла вовсе не стало.

Слушая монотонный голос Юкая, Мастер опустил ресницы. Бесконечное одиночество сочилось вокруг, забивая уши, глаза и горло, — то самое одиночество, которое уже оплакано и принято сердцем.

— Он был так важен для тебя? — едва решившись, заговорил Ло Чжоу. Голос его был глухим и невыразительным. Пальцы нервной дробью пробежали по коленям и сжались в кулаки.

— Важен? — Юкай перевел непонимающий взгляд на Мастера и улыбнулся с горечью. — Я готов был заточить его душу в кинжал, чтобы иметь хотя бы возможность смотреть на его тень. Если бы был способ обменять свою жизнь на его — разве что-то могло бы меня остановить? Но мертвые не возвращаются, каким богам ни обещай свою душу. Мне казалось, у нас так много времени, Мастер… Так много дней, чтобы никуда не спешить и разобраться в себе. Принять все то, что бушует внутри, а потом понемногу приближаться — издалека, не пугая, осторожно и мягко. Стать равным ему. Если бы я знал, что времени у нас нет совсем…

— Почему? — Едва шевельнув губами, Мастер ощутил себя словно на тропинке посреди болота. Каждая фраза была лишней, опасной, он сам толкал Юкая на этот путь и шел следом, не имея сил удержаться. С каждым шагом оба они тонули в гнилой, грязной воде, и некому было протянуть им руку. — Почему он был важнее прочих?

Лицо императора едва заметно оживилось. Словно отблеском отсутствующего солнца на щеки его лег легкий румянец, а глаза потеплели.

— Разве нужна причина? Никому не придет в голову объяснять, за что любят — брата ли, друга, отца, — причина нужна лишь для нелюбви. Весь мир был пропитан этой нелюбовью, разве мог я упустить капли заботы? Он был сильным, но это не имело значения. Если жизнь за все годы не согнула человека и не заставила опустить глаза, то он уже достаточно силен. Сила восхищает, заставляет соревноваться, но сердцу важнее слабость. Видел когда-нибудь, как кот летит в бочку с водой, соскользнув с самого края? Он выбирается оттуда ошарашенный, похожий на мокрую крысу, трясет лапами и хвостом и спустя мгновение уже удаляется с таким высокомерным видом, что ты невольно думаешь — а не показалось ли мне? Наверняка показалось… Он так же позволял себе быть слабым, а мне разрешал это увидеть. Падал глубоко, нараспашку выставляя сомнения и боль, а потом закрывался в глухой панцирь и становился собой. Решительным, язвительным, легким и безрассудным, но ненастоящим. Можно хвалить кота за пойманного воробья, но это всего лишь природой данное умение. Котов любят вовсе не за пойманных воробьев.

— Если бы ты мог увидеть его, что бы ты сказал ему?

Едва слова слетели с его губ, как Ло Чжоу молча проклял сам себя.

Остановись, остановись, пока еще не поздно. Он не простит тебе обмана. Никогда не простит.

— Мастер, ты делаешь мне больно, — с заметной угрозой пробормотал император. — Если бы он увидел меня, то наверняка разочаровался бы. Не такого человека он хотел во мне видеть.

— Он берег и учил тебя, как умел, — мягко прервал речь Юкая Мастер. Глаза его влажно блестели. — Приняв однажды, он уже не сможет отвернуться. Он принял бы тебя любым.

— Я попросил бы прощения, — едва слышно шепнул юноша, и лицо его скривилось, став некрасивым от боли. — Не за то, что не спас, а за то, что мало верил. Я глуп. Чтобы понять, мне пришлось потерять. Он простил бы меня, наверняка простил — а я себя простить не могу.

— Хватит разводить страдания, — холодно оборвал Мастер и поднялся так резко, что кресло со скрипом проехалось по плитам пола. — Одевайтесь, я помогу. Нам нужно спуститься и принять послов, они уже три часа торчат у дверей, как неприкаянные души. Да и в дарах может найтись что-нибудь интересное.

Странная перемена настроения не укрылась от Юкая. Нахмурившись, он собрался было задать вопрос, но осекся.

К чему выдирать из чужих сердец старые тайны? Никакого толка, только кровь да неудобства. Пусть каждый останется при своих секретах.

Неуклюжие мрачные тучи посветлели. К земле полетели первые вестники грядущей зимы — колючие неправильные кусочки льда.

— Клетка? Какая дикость, — пробормотал Мастер, в раздражении раскрывая и снова складывая веер. Он с напряжением осматривал кучку северян в объемных, грубо скроенных одеждах. В изящном дворце заросшие бородами и привыкшие к вольной жизни воины казались совершенными дикарями.

На первый взгляд могло показаться, что министр раздражен их громогласностью и неуклюжестью, но причина его пристального внимания была совсем иной. Северяне не должны были появляться здесь. Никаких связей между двумя странами не было, как не было и никакого смысла тащить подношения из-за моря. Неужели Уна потеряла всякое терпение в ожидании вестей?

Юкай со скучающим видом смотрел на склонившихся перед ним людей; все словно по кругу — тот же зал, только послов куда больше да лица бледные, а волосы отдают желтизной.

И холодно, будто зима просочилась внутрь его тела, застряв между ребер и мурашками расползаясь по спине. Сколько месяцев ему осталось?

Светловолосый воин поклонился со сдержанным достоинством, однако лицо его выражало жадный и грубый восторг.

— Этот раб — дикарь, — немного ломано начал объяснять он. — Нечеловек, диковинка. Достойный подарок для императора.

Мастер нахмурился и поднялся в полный рост. В несколько легких шагов он сбежал вниз и приблизился к насторожившимся северянам. Клетка была до времени скрыта за их спинами вместе с сундуками, полными мехов и золота.

Ло Чжоу нетерпеливо дернул веером, приказывая разойтись. Северяне раздались в стороны, как морские волны. На лицах их появились первые признаки смятения. Полы расшитого серебром платья парили в воздухе, как осенняя паутина, и разлетались в такт стремительным шагам. В черных глазах Мастера плескалась тревога.

Юноша внутри пребывал в беспамятстве. Пальцы одной руки до сих пор крепко сжимали прутья, вторая ладонь бессильно цеплялась за широкий кожаный ошейник. Тело пестрело ранами и синяками, заметными сквозь добротную, но уже изрезанную одежду. Опустившись на колени, Мастер осторожно протянул руку, желая проверить пульс, но в эту секунду заметил едва заметное глазу движение.

Пушистый хвост дернулся, кончик выскользнул на пол, как огромная писчая кисть.

Увидев серый мех, Мастер изменился в лице. Едва поднявшись на ноги, он шарахнулся в сторону с выражением величайшего отвращения и брезгливо приподнял полы платья, не желая даже тканью коснуться пленника.

Юкай с любопытством поднял голову, заслышав его змеиное шипение.

— Что там? — спросил он, но ответа от Мастера не дождался. Послы же тоже замолчали, опустив головы: вызвать недовольство министра вовсе не входило в их планы, но разве великий Мастер мог так разволноваться из-за какого-то раба? Пожав плечами, Юкай поднялся с трона и медленно спустился с помоста.

Звук его шагов заглушил дробный грохот. Послы падали на колени, гулкий стук заполнил зал, эхом отражаясь от стен.

Картинка складывалась постепенно, будто из десятка обрывков. Сильная кисть с широким, жилистым запястьем и слишком длинными ногтями; Мастер, прикрывающий лицо веером, глаза его сияют гневом и отвращением; что-то вытянутое, серое, шевелящееся…

Шаги императора замедлились. Он смотрел — и не мог поверить своим глазам.

Этого не могло случиться, но все же случилось.

Янтарные глаза разгорелись тяжелым мрачным огнем при виде многочисленных ран, беспомощно запрокинутой головы и бледной шеи, перечеркнутой кожаной петлей. Мальчик вырос, вырос настолько, что и узнать нельзя, однако и не узнать было невозможно.

Почуяв надвигающуюся грозу, Мастер стремительно обернулся. Одного взгляда на императора оказалось ему достаточно, чтобы побледнеть.

— Все вон, — коротко приказал он.

Рука Юкая медленно опустилась на рукоять меча. Раздался едва слышный скрип, будто оружие не желало покидать ножны.

Мастер зажмурился и сорвался на крик:

— Быстрее!..

Зал опустел за секунду, только за дверями мелькнуло чье-то изумленное лицо и тут же исчезло, смытое волной тяжелого ужаса.

— Открой клетку, — монотонно приказал Юкай и разжал сведенные судорогой пальцы, выпустив рукоять. Меч взвыл на сотни голосов, будто упустившая добычу стая голодных волков. Крик изнутри ударил по ушам, и в носу стало горячо и влажно. — Приведи лекаря. Позаботься… о тех, кто его привез.

Веер дрогнул в руках Мастера.

— Позаботиться так, чтобы они вернулись, или так, чтобы больше о них никто не вспомнил? — уточнил он совсем тихо. Глаза его не отрывались от узкой струйки крови, стекающей из носа Юкая. — Это не послы правителя. Торговцы, из-за них никто войны затевать не станет.

Юкай опустил глаза на бледную сероватую ладонь у своих ног.

— Мне плевать, станут ли их искать, — ощерился он. — Работорговцы не имеют права на жизнь.

Ло Чжоу сдержанно кивнул. Взгляд его на мгновение задержался на кошачьем пушистом ухе, но волю эмоциям он больше не давал — только в глубине глаз паника металась, будто мотылек вокруг огонька свечи.

— В тебе открылся пророческий дар, Мастер, — насмешливый голос Юкая догнал его уже у дверей. — Ты ведь предлагал мне завести кота, а теперь он появился сам. И раз уж это мой кот, то люди, обидевшие его, должны понести наказание.

Глава 29

Мастер в задумчивости рассматривал сидящую перед ним статную девушку. Короткое верхнее платье не скрывало узких мужских штанов, а сапоги явно повидали на своем веку куда лучшие времена; даже нагрудник был сплошь покрыт царапинами. Зачем надевать доспехи для простого визита да на неуязвимое тело?

Если только укрывать израненную душу, цепляясь за привычные вещи, в которых давно уже нет никакой необходимости.

— Все еще смотрите на меня как на врага? — наконец заговорил он.

Фэн Чань вздернула подбородок. Сидеть в кресле ей было мучительно: девушка ерзала и морщилась, пытаясь удержаться на самом краю и не провалиться в мягкое сиденье, которое обязательно помешает резко вскочить в случае опасности.

Дружелюбный Мастер вызывал у воительницы еще большие опасения, чем Мастер обычный, — с язвительным или равнодушным она уже как-то примирилась.

Чувствуя его внимание, девушка холодно фыркнула и выпрямилась. В обстановке строгой, но дорогой ее нарочито небрежный наряд казался вызывающим. Всем видом Фэн Чань не только отрицала свою принадлежность к знатному роду, но и словно вычеркнула из себя самой любые проявления нежности, изящества и благородства.

— А как я должна на вас смотреть? — отрывисто бросила девушка и тут же замолчала, пожалев о сказанном. Мастер в ее глазах был не человеком, а медовой ловушкой: сказал слово — и вот уже увяз палец, скажешь два — застрянешь по пояс.

Мастер лукаво улыбнулся.

— Для вас я скорее избавитель, — неторопливо заговорил он, не сводя глаз с лица Фэн Чань. — У императора — и у меня как у его голоса — есть предложение. Не спешите отвергать его, прежде хорошо обдумайте.

Пусть по меркам Сибая Фэн Чань была некрасива, однако в глазах Мастера выглядела весьма привлекательной. Резкие черты лица, лишенные неопределенности и мягкости, разрез тонких губ и заостренный подбородок казались единственно верными, отражающими честность и чистоту. Красота, ограненная внутренней силой; характер, не желающий быть спрятанным. В глазах горел неугасимый огонь — и как такой человек мог появиться и вырасти в семействе, подобном гнезду змей?

Вырасти, но все-таки не выжить.

— Ваши предложения чреваты. — Фэн Чань скривила губы. Развернувшись, она села полубоком, отбросив все попытки следовать этикету. — От них земля из-под ног уходит.

— Разве это моя вина? — Мастер приподнял брови. На прекрасном лице его было написано искреннее удивление. — Вам казалось, что у вас под ногами земля, но ее давно там не было. Я просто помог вам понять.

— Дальше я и сама как-нибудь разберусь, благодарю, — огрызнулась девушка и поднялась на ноги. Пусть Мастер и не виноват в том, что ее жизнь оказалась разрушена и перекроена, однако именно он стал символом ее слабости и отчаяния. Один вид прищуренных лисьих глаз вызывал в ней неудержимое желание бежать отсюда на край света, позабыв обо всем, что происходило в этой проклятой богами стране; жаль только, что саму себя не обогнать и не потерять на ближайшей развилке.

— Сядьте, — ровно попросил господин Ло, и лицо его похолодело.

Короткое слово рухнуло Фэн Чань на голову, припечатывая к месту. Дрогнув, она снова опустилась в кресло.

— Я не хочу делить, где чья вина, — заговорил Мастер, сплетая пальцы, — однако ситуация такова… Империя лишилась всех завоеванных земель и большей части населения; города полупусты, деревни и вовсе заброшены. Урожая нам ждать не приходится, и голод уже не за горами. Раньше мы отбирали министров по заслугам и умениям, сейчас же я вынужден награждать властью подонков, которые ищут только выгоды, или бестолочей, которые едва умеют написать свое имя. Мне нужен соратник, союзник — человек опытный, умный и стойкий. Вина нашего императора тяжела, но он пытается исправить содеянное. Теперь и у вас есть шанс занять свое место и искупить часть своих грехов.

— Вы пытаетесь подкупить меня или обвинить? — голос Фэн Чань стал звонче и тоньше от удивления. Девушка прищурилась, глаза ее замерцали опасными искрами.

Мастер развел руками:

— Подкуп — это дать человеку что-то приятное, но вовсе не необходимое. Я же даю вам новую жизнь и возможность стать кем-то другим. Какого будущего вы ждете? Отца вам не простить, как и брата, — не спорьте, я знаю таких людей, как вы. Стойкость и верность ваши не знают преград, но и предательства вы не спустите. Вернетесь в Сибай, будете дальше болтаться на волнах, только вот забыть ничего не сможете. Возврата нет, принцесса. Прошлое не потянет вас назад, это вы будете смотреть себе за спину, надеясь найти ту себя, которая давно мертва. Вы были рядом со своей сестрой все это время, но не сделали попыток что-то изменить. Скажите, разве не ощущаете вы своей вины? Ваш отец лишил вас жизни, брат превратил в свою марионетку и держит в руках последнюю ниточку, которую может оборвать в любую секунду, сестра сходит с ума…

— Она просто запуталась, — осторожно заговорила Фэн Чань, взвешивая каждое свое слово. — Она никогда не хотела власти.

Мастер прикрыл глаза и рассмеялся. Смех его льдинками падал за шиворот, заставляя мерзнуть все сильнее.

— Вы сами верите в то, что говорите? — ласково, как с ребенком, заговорил он. — С вами отец поступил куда хуже, чем с ней, однако вы здесь и не пылаете ненавистью. За ее обиду на отца отвечать пришлось нескольким странам и сотням, тысячам людей; даже не месть ее ведет, а желание превзойти, растоптать, уничтожить. Знаете, сколько раз ваша сестра предлагала себя в жены нынешнему императору, презрев всякую гордость? Ничего нет и не будет для нее ценнее власти, силы и победы, только вот что ожидает ее в самом конце? Она слишком глубоко увязла в своих фантазиях, ей некогда выглянуть из них и разобраться, что на самом деле стоило ценить.

— Чего вы хотите от меня? — устало спросила Фэн Чань. Можно бесконечно долго искать оправдания и складывать слова в лживые речи, но, если бы слова могли изменить то, что уже произошло, в мире не осталось бы сожалений.

— Я уже озвучил то, что предлагает император. Мы дадим вам должность — можете и выбрать сами, поверьте, их предостаточно. Помогите нам. Войска нуждаются в твердой руке, а в вас мне сомневаться не придется. Наш корабль дал течь, и нам остается только вычерпывать воду и грести вперед. Вы сильная, куда сильнее всех, кого я знал. Даже не имея человеческого тела, вы остались куда человечнее своей родни. У вас будет новая жизнь, в которой больше не будет места ударам от самых близких. Ваши возможности безграничны. Хотите остаться при дворе — мы будем рады. Захотите вернуться в море — это можно устроить. Пути усеяны подводными скалами, придется найти новые. Наладить маршруты, построить корабли. Нам нужна пища, и нужно изыскивать любые возможности доставить ее сюда.

— А что предлагаете мне вы? — Уловив двойной смысл, Фэн Чань ухватилась за неловко сказанную фразу. Мастер едва заметно кивнул.

— Амулеты, — коротко объяснил он. — Ваш брат не может управлять вами, однако он имеет власть над принцессой, а с помощью амулета может убить вас. Также в его руках жизни еще двух человек, и мне не хотелось бы переживать о том, что с ними может что-то произойти. Навредить Фэн Юаню лично вы вряд ли сможете, однако он вам… Он не тот, кому стоило бы доверять. Амулеты нельзя оставлять у него. Я думаю, что вы не станете желать ему смерти, однако выбор у нас небогат. Либо вы забираете у него амулеты и приносите мне, либо мы убиваем его. Поверьте, знания Фэн Юаня ценны, но с терпением что у меня, что у императора большие проблемы — такая игра не стоит награды, которую мы получим в конце. Так или иначе, вы обретете свободу. Остается выбрать, оставите ли вы жизнь своему брату.

— Хотите, чтобы я ограбила Юаня? — Фэн Чань вздохнула. Похоже, уже ничего в этой жизни не могло ее удивить. — И каким же способом вы собираетесь отвлекать его?

— У меня свои методы, — очаровательно улыбнулся Мастер. — Не вмешивайтесь и ожидайте ночи. Он удивительно не приспособлен к жизни и высокомерен. Ему кажется, что он все еще свободен и с помощью своего ума может переломить ситуацию в свою пользу, и хотелось бы знать, что питает его самонадеянность…

Помолчав немного, господин Ло негромко закончил:

— Запомните одно. Вы больше не будете частью уничтожившей вас семьи. Не будете старшей дочерью, которая не оправдала надежд. Не будете позором или стражем для младших. Вам не нужно будет бежать или чувствовать себя не такой, как другие. Вы не стремитесь к власти, и это хорошо — только такие люди и могут встать во главе, иначе жажда и жадность раздавят их изнутри. Здесь вы станете собой, если захотите, конечно. Вы умны, но сердце у вас большое и глупое. Не дайте ему простить тех, кто сделал вам больно.

Тяжелые серые тучи все чаще рассыпались мелким снегом. Снег парил в воздухе, опускался на землю и сразу таял, превращаясь в некрасивую, темную грязь.

Фэн Жулань завороженно наблюдала за бесконечным хороводом, кутаясь в теплый плащ. Зима в Сибай приходила на крыльях ветров и несла за собой бесконечные дожди, снега же почти не бывало. В танце снежинок было что-то завораживающее, успокаивающее и измученный разум, и запутавшееся сердце.

Возле беседки, в которой часами просиживала принцесса, немым истуканом замер солдат. Замерзая, он принимался тенью бродить вокруг, иногда отходя довольно далеко: неподвижная Фэн Жулань была покорной пленницей, а защищать ее было не от кого.

Да и побега опасаться не стоило, куда ей бежать?.. Раньше не составило бы труда зачаровать и соглядатая, и охрану на воротах, только вот что ждет ее за пределами стен? Какой бы сильной девушка себя ни считала, однако всю жизнь ее окружали деньги и слуги. Окажись она в одиночестве где-нибудь в лесу или посреди чужого города, разве смогла бы выжить? Если не к кому пойти, что она станет делать?

Фэн Жулань грустно усмехнулась. Дороги назад больше нет. На самом деле ее никогда не было: стоит ступить на новый путь — и прежний исчезает, как следы на линии прибоя.

Некуда ей возвращаться.

Небесная крупа сыпалась на землю, как раздробленные зернышки риса. Порывы ветра заносили ее под крышу беседки, и девушка безмолвно протянула руку. Холод мягко охватил пальцы, заставляя их цепенеть; ладонь стала будто бы чужой и неловкой, онемевшей.

Точно так же немело сердце, охваченное чужим незнакомым холодом. В груди открылась сквозная дыра: там дул ледяной ветер и сыпались осколки разрушенных надежд — должно быть, ее хрустальные мечты были когда-то прекрасны. Уже не вспомнить.

Белизна вокруг все плотнее укрывала от нее и темную влажную землю, и надоевший до оскомины дворец. Только одно яркое пятно застряло в уголке глаза, и поначалу Фэн Жулань приняла его за припозднившееся дерево, до сих пор сияющее золотом листвы. Однако пятно медленно двигалось, и девушка развернулась, неловкими пальцами стирая снег с замерзших ресниц.

По исчезающей на глазах мощеной дорожке неторопливо прогуливались двое. Мастер в солнечно-желтом и золотом сиял, будто солнце; лисий мех оттенял белизну кожи и дарил нежнейший персиковый отблеск высоким скулам. Министр был расслаблен и будто бы даже ленив, по губам его то и дело скользила лукавая усмешка, а глаза светились теплом. Руки он прятал в объемных рукавах и неторопливо говорил о чем-то со своим спутником. Второй мужчина был одет проще и темнее, да и ростом был немного ниже, фигура его была куда коренастее, но…

Фэн Жулань ощутила, как холод сковал ее целиком. Будто провалилась в полынью, в темные ледяные объятия, и мир подернулся хрупкой коркой льда, становясь опасным и скользким.

Наклонившись, Мастер что-то произнес — слишком близко, почти на ухо Фэн Юаню. Принц замер на мгновение, а после негромко рассмеялся. Улыбка, такая яркая и солнечная, разбила на осколки серый день. Они выглядели такими увлеченными беседой, доброжелательными и внимательными друг к другу, будто никакой вражды между ними и быть не могло.

Внутри у Фэн Жулань вскипело что-то темное и омерзительное, как забродившее вино, и грязной пеной хлынуло наружу. Спокойствие со звоном разлетелось на части, в глазах двоилось. Фигура охранника маячила далеко, и он не успел бы ее перехватить.

Сорвавшись с места, принцесса бросилась вперед, как разозленная хищная кошка. Первый снег хрустел под подошвами ее сапог. В мгновение ока настигнув безмятежно прогуливающихся мужчин, она вытянула руки, целя скрюченными пальцами прямо в лицо. Ей было все равно, кто перед ней, — она видела только врага, которого хотела изуродовать и уничтожить.

Мастер или не успел, или не пытался уклониться. Четыре широкие, кроваво-красные полосы прочертили бледную скулу и опустились до уголка губ.

Фэн Юань побледнел, почти сливаясь со снежной пеленой. Выплюнув короткое ругательство, резким движением он перехватил снова занесенную для удара руку.

— Что ты творишь?! — зашипел он с искаженным от злости лицом. Едва не вывернув принцессе запястье, он оттащил ее в сторону, бросив извиняющийся взгляд на застывшего столбом Мастера.

По лицу господина Ло тенью скользнуло недоумение, но мгновенно растаяло. Многие языки он знал, остальные — слышал не единожды, однако рубленый говор Фэн Юаня, прорвавшийся в минуты тревоги, оказался совершенно ему незнаком. Мастер мог бы поклясться, что никогда и нигде не слышал ничего похожего.

Фэн Жулань захватила такая огненная всепоглощающая ярость, что она и слова не могла вымолвить — только билась в руках брата, с невероятной злостью отвешивая ему пинки и целя локтем в лицо. По щекам ее потоками струились слезы.

— Если бы здесь была охрана, вас бы сейчас разрубили на несколько частей, — отстраненно заметил господин Ло и коснулся царапин. Бледное лицо его казалось еще белее по сравнению с кровавыми полосами, а опущенные уголки рта придавали вид уязвимый и немного растерянный. На фоне беснующейся, рычащей от ярости и растрепанной девушки Мастер был прекрасен, как одинокий цветок лотоса посреди темной воды.

— Я прошу простить нас, — быстро забормотал Юань и болезненно охнул, получив удар по колену. — Прошу… Угомонись!

Пощечина обожгла щеку Фэн Жулань, распускаясь алым цветком на бледной щеке. Девушка задохнулась от боли и обиды, расширенными глазами глядя на брата.

— Просите… простить? — все так же отстраненно проговорил Мастер. Уголок его губ дернулся. — Принцесса ждала меня с мечом у моих покоев, а теперь нападает посреди дня. Уж не слишком ли я мягок к нашим пленникам? Из уважения к вашему титулу и хрупкости я позволил вам жить той жизнью, к которой вы привыкли, и что получаю взамен?

— Она глупа и вспыльчива, прошу, не стоит спешить с наказанием, — умоляюще проговорил принц, мертвой хваткой стискивая плечи Фэн Жулань.

— Глупа? — переспросил господин Ло. — Это должно меня утешить? Погибать от рук идиота еще обиднее, чем от рук достойного врага.

Принцесса молча глотала слезы. Щека горела огнем, но сил бороться не осталось: колени обмякли, и только болезненная хватка цепких пальцев помогала устоять на ногах.

— Выпусти, — пробормотала она. — Выпусти меня и убей его!

Мастер закатил глаза и укоризненно покачал головой, кутаясь в меха.

— Успокойся, — едва слышно прошипел Фэн Юань на ухо девушке и немного ослабил захват, перестав причинять ей боль. — Успокойся, богами молю! Ты нас обоих погубишь.

Лицо его было искажено досадой и разочарованием.

В голове у Фэн Жулань вдруг прояснилось. Съежившись, девушка зажмурилась, силясь сдержать слезы.

Она сорвалась, как камень срывается с вершины горы и с грохотом катится вниз, но разве у нее не было повода?! Она приказала убить, множество раз приказывала, но брат все еще не сделал ничего.

— Я жду куда более серьезных извинений. — Мастер опустил ресницы и тихо вздохнул. — Более… весомых и полезных мне. Какая польза от пустых заверений? Однако я слышал, что клятва наследнице не позволяет уклониться от выполнения приказа.

Фэн Жулань оцепенела. Она произносила десятки приказов, и никто, рожденный на Сибае, не смел ее ослушаться. Только Фэн Чань теперь могла, наверное, — вряд ли нефрит в ее теле добыли на Сибае.

И Фэн Юань. Снова и снова слышит ее слова, но ловко увиливает и уговаривает подождать; мягко и незаметно не подчиняется ни в чем и никогда. Кровь Сибая не позволит такого, никогда не позволяла: даже изрядно разбавленная наложницами, она оставалась надежной цепью на горле каждого жителя.

Фэн Юань сглотнул, кадык нервно перекатился под кожей.

— Вечером я принесу свои извинения, — хрипло пообещал он. — Прошу, не стоит всерьез принимать это нападение.

— Не стоит? — переспросил Мастер с легкой насмешкой. — Если вашу наследницу не брать в расчет, то кого тогда?

Бросив последний взгляд на Фэн Жулань, он развернулся и медленно направился обратно ко дворцу. Длинные, украшенные золотой вышивкой полы плаща скользили по свежевыпавшему снегу. Мастер уходил, высоко подняв подбородок и выпрямив спину; на замерших посреди снежного вихря сибайцев он не обернулся.

Фигура медленно растаяла в пелене, будто ее и не было.

Глава 30

Извилистые коридоры пустели, шум затихал, растворяясь в сумерках; дворец готовился погрузиться в последние вечерние хлопоты и отойти ко сну. Дробный стук в дверь был столь робким и тихим, что посторонний человек и вовсе не обратил бы внимания.

Фэн Юань и рад бы войти с достоинством, но паника охватила все его существо. Нельзя было выказывать подобное пренебрежение к воле принцессы, но откуда ему было знать, что Мастер хоть что-то слышал о клятвах? Теперь уже поздно упрекать себя, только на будущее стоит запомнить: чем ближе этот лис, тем осторожнее стоит себя вести.

Благо, что о ритуалах Сибая мало кто знает. Придется врать, что подчинение — дело чести, а вовсе не магии и что человек может не подчиниться наследнице, если ее приказы способны навредить ей самой. В отсутствие точной информации Мастеру можно скормить любую полуправду или откровенный обман, только продумать его нужно со всем тщанием, чтобы из швов не торчали гнилые нитки.

Дверь распахнулась, впуская позднего гостя. Принц проскользнул в расписанный тенями полумрак, едва заметно задержав дыхание. Он совсем не умел скрывать сильные эмоции и знал за собой эту слабость, потому успел лишь порадоваться отсутствию ярких ламп. Несколько свечей не разгоняли тьму, а делали ее более жидкой, как разведенные водой чернила.

Он знал, что в покоях не было посторонних, а сам Мастер вряд ли станет марать руки убийством, но каждый шаг все равно казался шагом прямиком в пропасть.

— Вы раздаете на редкость расплывчатые обещания, — протянул Ло Чжоу, глядя на медленно приближающегося принца. — Ваш вечер длится до рассвета?

Он полулежал на длинной лавке, заваленной маленькими подушечками; часть их рассыпалась по полу. Вместо мягкого домашнего наряда тело его было затянуто в плотные ткани с таким усердием, что ниже подбородка и кусочка обнаженной кожи не найти — даже бледные кисти полностью скрывались в рукавах. Широкий пояс с десятком застежек подчеркивал узкую талию, вместе с тем укрывая ее не хуже тонкого доспеха. Несмотря на леность, Мастер напоминал древнюю статую или готового к бою воина.

— Или просить о снисхождении так сложно, что визит вы оттягивали, как могли?..

Приподнявшись, господин Ло уронил на пол еще пару подушечек и вполне доброжелательно указал на низкий столик рядом с собой. Проследив за его движением, Фэн Юань заметил бутылку вина. Эта бутылка ничем не отличалась от тех двух, с которыми принц посетил эти покои не так давно.

— Прошу меня извинить, никаких снотворных зелий я в него не добавлял, — фыркнул Мастер, с удовольствием наблюдая за замешательством Фэн Юаня. — Итак, я готов уделить вам немного времени.

Откинувшись на невысокую резную спинку, он с небрежным видом пошевелил пальцами правой руки, будто стряхивая налипшую паутину — или поторапливая назойливого принца с извинениями.

Эти пальцы, длинные, тонкие и слишком бледные, казались Фэн Юаню лапами огромного паука, готового броситься ему прямо в лицо. Он не боялся Мастера, но опасался и отчасти восторгался, теперь же ощущал некое брезгливое отвращение. Эти пальцы резали, вырывали и прижигали, вытягивали тайны вместе с жизнью и подавали их на золоченом подносе к завтраку императора, но теперь они почти безвредны.

Подавать тайны больше некому, и покупать их никто не станет.

Фэн Юань улыбнулся и протянул руку к бутылке.

— Все еще не понимаю, о каких зельях вы толкуете, — спокойно заговорил он, наблюдая за светло-рубиновой жидкостью, тонкой струйкой льющейся из горлышка. Наполнив чаши, первую он преподнес Мастеру — почтительно, двумя руками — и устроился на совсем крошечной лавке, больше похожей на подставку для ног.

— Вы в моем доме, а не я — в вашем, — проворчал Мастер, но чашу принял. — Начинайте говорить, у нас не хватит вина до рассвета.

— Думаю, я не стану просить о пощаде, — заметил Фэн Юань и отпил глоток. Вино оказалось некрепким, но на редкость сладким и растеклось во рту привкусом летних ягод. — Вы вправе убить мою сестру, но она полезнее вам живой. За живую наследницу отец заплатит, а вот за мертвую придется платить вам.

— Мы в состоянии даровать Фэн Жулань клочок земли, я лично этим займусь, — любезно предложил Мастер. Чашу он продолжал держать в руках, не опуская, но и не поднося ко рту: вино от его движений слегка плескалось от стенки к стенке. — Днем вы придерживались другого мнения.

— Я не могу говорить о таком в ее присутствии. Нас воспитывали подчиняться воле наследницы.

— Воспитывали… — задумчиво повторил господин Ло и прищурился. — Скажите, кто научил вас вашему… пугающему ремеслу?

— Я не могу раскрывать секретов семьи. — Фэн Юань с укором покачал головой. — Если я начну выведывать у вас добытые в пыточных тайны, разве вы о них расскажете?

— Даже если расскажу, поймете ли вы в них хоть что-нибудь? — лениво отозвался Мастер. Вино в его чаше закрутилось в крошечный водоворот, подчиняясь едва заметным движениям рук. — Мне ведь и не за секреты платят.

Фэн Юань приподнял брови в вежливом удивлении.

— Если я расскажу, где поля затопило, а где народ недоволен, то цена таким знаниям не покроет даже бумагу с чернилами для одного письма, — пробормотал Ло Чжоу. — Никому не интересно слушать про стычки, обманы и непогоду. А вот узнать, что непогода оставит без урожая, голод подтолкнет одуревших от безделья отставных вояк собраться в банду, а главарь их на соседей поведет, потому что обиду затаил… Вот тут я могу просить любые деньги.

— Императорская гадалка, — рассеянно определил его роль Фэн Юань.

Уголки губ Мастера едва заметно дрогнули. Самое великое наслаждение — не победа, а умение влезть под кожу противнику, предугадать наперед его действия; принц был столь беспечен и высокомерен, что его и читать не приходилось слишком уж глубоко.

Вместо строк в этой книге была всего пара картинок.

Однако недооценивать не стоило никого и никогда. Кто знает, что может притаиться в дальних уголках души?

— Я вас презираю, но наши беседы нахожу весьма занятными. Кем была ваша настоящая семья? Неужели вам никто и слова не сказал?

— Вино ведь совсем слабое, Мастер. Пить вам больше не стоит.

— Думаете, я пытаюсь поймать вас на лжи? — Министр отставил чашу и выпрямился, глядя на своего собеседника с любопытством. — Мне это не нужно. Одно письмо вашему безумному отцу — и вы окажетесь в полной моей власти. Конечно, он вас не отдаст — вы ведь храните семейные тайны. Он позволит вам вернуться, а потом убьет, и именно поэтому вы вместе со своими талантами станете искать того, кто сможет вас защитить. И вы должны это понимать, поэтому не станете со мной ссориться и даже против сестры пойдете… Увы, ваш талант и образ жизни совсем не способствуют умению зарабатывать деньги. Вы зависимы и от отца, и от сестры. Незавидная участь для мужчины. Пейте — это вино принесено специально для вас.

— Хотите подсластить свои угрозы? — криво усмехнулся Фэн Юань и потянулся к бутылке. Сам того не заметив, он успел осушить чашу до дна.

— Нет нужды. Избавитесь от одной власти и побежите искать другую, потому что подобные вам привыкли лишь за чужой спиной строить свои козни. Стоит вытащить таких на свет, и он сожжет вас.

Договорив, Мастер развернул веер и прикрыл нижнюю часть лица, возводя еще один барьер между собственным телом и гневными взглядами принца. Глаза его смеялись, но никакой доброты в них не было.

Люди — странные существа, и фантазии их могут стать как источником внутренней силы, так и ключом к погибели. Фэн Юань искренне считал себя дальновидным и умным, и эту иллюзию не стоит развеивать: облеченных мнимой властью и гениальностью проще всего ловить в свои сети и дергать за нужные ниточки. Высокомерие никогда не позволит жертвам заметить, что их действия давно уже подчинены чужим приказам.

Несмотря на наполненные иглами речи, Фэн Юань начал чувствовать себя свободнее: даже подобрал несколько подушек с пола и положил на свою лавку.

— Однако раз уж вы пообещали мне просить прощения, так просите. Я не собираюсь убивать ее — вы ведь сами сказали, что она слишком глупа и никакой угрозы не представляет. Начинайте, — бесцветно заговорил господин Ло и со щелчком сложил веер. — Не тратьте время зря.

— Мне казалось, что мы нашли…

— Разве так просят прощения, принц? — холодно уточнил Мастер. — На колени.

Это был не приказ — приказ всегда порождает протест и нежелание следовать чужим указаниям; это не было и новым условием игры. Просто напоминание о том, что Фэн Юань забыл свое место.

С глухим стуком принц съехал на пол и опустился на колени, голова его опустела.

— Чего вы добиваетесь, пытаясь меня унизить? — сквозь зубы процедил он.

— Я добиваюсь вашего унижения.

Поднявшись с лавки, Мастер подошел ближе и сложенным веером подцепил гостя под подбородок, приподнимая голову.

— Сибай — оплот постоянства. Ни внезапных переворотов, ни смен династии. Все идет своим чередом. И если бы мне понадобилось удержаться в семействе Фэн, не имея на это прав, я бы заручился поддержкой тех, для кого кровь не будет иметь решающего значения. Вы так и поступили.

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— Наследница ест из ваших рук, а Фэн Чань вы подарили вторую жизнь. Разве нет?

В крови все ярче разгорался жар, голова потяжелела. Мастер спрашивал снова и снова, но смысл его вопросов ускользал сквозь пальцы. Фэн Юань крепче стиснул челюсти, помня только о том, что лучше не произносить ни слова.

Лучше молчать, даже если не можешь вспомнить почему.

— Расскажи мне, как ты устал служить своей сумасшедшей сестре, — шепнул Ло Чжоу, не позволяя принцу отвести взгляд. — Сколько раз ты скрывал ее ошибки и принимал наказание вместо нее?

— Я не… — Фэн Юань беспомощно замер, словно выброшенная на берег рыба. В рукаве у него прятался маленький кинжал, но оружием принц владел из рук вон плохо, а вязкая слабость не позволяла даже руку поднять.

— Расскажи мне, — чужие слова дурманом вливались в уши. — Расскажи, как тебе удается сопротивляться ее приказам? Есть ли в тебе хоть капля сибайской крови? Кто научил тебя твоему искусству?

На мгновение Мастер наклонился так близко, что убранные в хвост густые пряди соскользнули через плечо и коснулись щеки принца; Фэн Юань зажмурился и на мгновение выплыл из дурного марева безразличия.

Сжав рукоять кинжала во влажных пальцах, он вслепую взмахнул им и едва удержал вдруг отяжелевшее оружие.

— Какая жалость, — прошипел господин Ло, глядя, как обессиленная рука вместе с кинжалом и прядью криво срезанных волос опустилась на пол. — Таким меня не убить, увы. На Сибае никогда не добывали нефрит. Кто учил тебя?..

Фэн Юань выбрался из покоев Мастера незадолго до рассвета. Отойдя всего на несколько шагов, принц привалился спиной к стене и опустил голову, пытаясь отдышаться.

Глаза его были совершенно сумасшедшими и едва не вылезали из орбит. Затылок надсадно ныл, жалуясь на то, как нещадно густые пряди наматывали на кулак и тянули, не позволяя опустить голову; напоминал, как боль выжимала слезы из покрасневших уголков глаз.

Сердце стучало громко-громко, и грохот его отдавался в ушах. Осторожно опершись ладонью о стену, принц неловко шагнул по коридору. Ноги плохо слушались, норовя подогнуться. Грудь ходила ходуном.

— Что я делаю, — едва слышно бормотал он, постепенно отдаляясь от покоев Мастера. — Что я делаю?!

Светлый наряд на его спине был испачкан, и пятно подозрительно напоминало четкий, нарочитый отпечаток подошвы. Пальцы выстукивали по стене нервическую дробь.

Уже вернувшись к себе, принц наконец вздохнул с облегчением и выудил из рукава тоненькую прядь. Оттенок волос напоминал небо в беззвездную ночь и все еще источал легкий аромат цветов.

Сжав прядь в кулаке, принц обессиленно опустился в кресло. Давно пора было нанести последний удар. Юкай силен, но без Мастера утонет во лжи и лести — слишком молод, неопытен и неумел. Им легко будет манипулировать в отсутствие министра.

Или в присутствии министра, который вдруг растеряет всю свою хитроумность и власть.

Жесткие волосы жгли кожу огнем. Пришло время напомнить, что не деньги и не сила даруют настоящее могущество.

Фэн Чань бесшумно проникла в комнату. В чужом дворце не стоило полагаться на засовы — у хозяев всегда найдутся ключи от каждой запертой каморки. Фэн Юань был слишком неосмотрителен, полагая себя в безопасности; отсутствие кандалов и охраны вовсе не означает свободу.

В крошечном закутке было темно, но Фэн Чань уже не имела необходимости в свете. Тело смирилось с тем, что все предыдущие умения оказались ложью. Понемногу оно высвобождало скрытую внутри силу, училось видеть в темноте и ступать легко, будто внутри был не нефритовый скелет, а легчайшие перья.

Большой стол был завален каменными заготовками, в которых девушка с ужасом опознала кости рук и ног и небольшой вытянутый череп. Какую игрушку Юань собирает на этот раз?

Может, это и к лучшему: новый питомец отнимет все внимание брата, и он не скоро заметит пропажу амулетов. Сколько же камней принц привез во дворец под видом личных вещей?

Руки Фэн Чань дрожали, но она не позволила себе не то что уничтожить нефрит — даже коснуться будущего скелета не потянулась. Ей не переиграть брата в одиночку, значит, следует держаться плана куда более хитроумного Мастера.

Решительно тряхнув головой, девушка опустилась на колени и подняла крышку первого сундука. Вместо четырех амулетов внутри было только три — кто из двух пленников уже лишился жизни?

Это ее не касается.

Вытащив амулеты, она небрежно сунула их в правый карман. Следующий сундук раскрылся, показывая темное нутро, но и в нем было всего три амулета. Судорожно вздохнув, Фэн Чань коснулась одного из них.

Кончики пальцев закололо. Оба пленника мертвы. Три куклы, но осталась она одна.

Последний амулет она повесила себе на шею. Свою смерть она будет сама удерживать на кончиках пальцев, как нежную бабочку.

В конце концов, Мастер не просил приносить ему содержимое третьего сундучка.

Глава 31

Чайный дом был наполнен нежнейшими ароматами, тонкой вуалью окутывающими посетителей. С приближением холодов такие заведения приобретали куда большую популярность: запахи здесь заставляли вдыхать полной грудью и согревали изнутри, а прекрасная музыка и нежный смех девушек манили возвращаться снова и снова, будто посреди промозглой серости вдруг возник наполненный теплом и светом оазис.

Негромкие голоса, шорохи и тонкий звон посуды сплетались воедино, лаская слух. Вэй Чиен и вдыхал жадно, и слушал внимательно. Во дворце коридоры гулкие и холодные, и в них гуляет обманчивое эхо, а шепоты ядовиты, как змеиные укусы. Да и прислушиваться к ним не хочется, грязь цепляется за грязь, скатываясь в огромный бессмысленный ком. Секреты власть имущих вообще были на редкость противны и бесполезны — ими и воспользоваться не успеешь, только зря потеряешь покой и сон, а то и жизнь.

Музыкант занимал небольшой стол у окна, отделенный от зала плотными ширмами. Неспокойный год оставил свой отпечаток и на стенах чайной: часть разбитых окон была затянута бумагой, и лучи почти не проникали сквозь преграду, однако крайние стекла не тронули. Это место он выбирал чаще всего: солнце покидало его последним, надолго оставляя ощущение тепла на бледной прохладной коже. На столе исходил ароматным паром крошечный чайник, две чашки были упоительно тонкими и гладкими, и Вэй Чиен по привычке крутил одну из них в чутких пальцах, поглаживая теплеющий фарфор. Он получал неизъяснимое удовольствие от прикосновения к разным вещам, ощущая безукоризненную гладкость посуды или колкость грубой шерсти. Через кончики пальцев он напоминал сам себе о том, насколько огромен, сложен и восхитителен мир вокруг.

Он не знал, каким был фарфор: в зрячем детстве его окружала глиняная посуда. Отец объяснял ему однажды, что тот похож на тонкий лед и одновременно на полупрозрачные белые лепестки цветов.

Должно быть, это очень красиво.

Острый слух без участия разума разделял спутанные звуки, как терпеливая ткачиха разбирает ниточки шелка. Вот глуховатый низкий говор одного из охранников словно деревянные шары в плотном мешке, шершавый голос в мягкой оболочке. Сейчас этот голос звучит насмешливо и громко, проникая в самые дальние уголки чайной. Наверняка беседа со знакомым или приятелем, которого стесняться не стоило; слова Вэй Чиен пропускал мимо ушей. Охранник не был мерилом ума или доблести, но работу свою знал и никогда не пытался унижать тех, кто слабее, — за одно только это качество хрупкий музыкант готов был его уважать и никогда не совать нос в его дела.

Одна ниточка разговора сплеталась с другой, ловкие пальцы заставляли струны звенеть тонко и надрывно, наверху едва слышно скрипел пол. С тихим смешком мимо прошли две девушки, шурша подолами по полу; движения их были так легки, что даже шелеста одежд хватало скрыть невесомые шаги. Вэй Чиен едва заметно улыбнулся, прислушиваясь. За пределами ширм текла полноводная река времени, людей, звуков и чувств, а его словно вынесло на побережье, как пустую ракушку. Такие раковины хорошо прикладывать к уху в ночной тишине и слышать бесконечный шум волн — наверняка внутри у Вэй Чиена тоже бродит эхо чайного домика, только услышать память ракушки куда проще, чем память человека.

Бесконечное сукно звуков, где каждый на своем месте, но до сих пор не хватает всего одного. Знакомого, будто не было никаких потерянных лет и пустых обещаний, и вместе с тем совсем чужого. Вэй Чиен торопливо выпрямился, сгоняя с губ едва заметную улыбку. Тонкая чашка бесшумно опустилась на стол.

Ни к чему знать отцу, что теперь посреди черного и пустого мира шаги его стали тропинкой и путеводной нитью, ведущей не в будущее, а в прошлое — в то самое прошлое, когда вперед смотрелось с уверенностью и сладким предвкушением.

Шаги были весомыми, тяжелыми, но время между ними поделено неравномерно. Правая нога чуть спешила, левая же отставала, сгибаясь куда медленнее. Грубое полотно одежд шуршало сухо, а тонкий скрип подошвы царапал уши.

Монах пересек зал и зашел за ширму, принеся с собой зимний запах ветра и тревоги. Едва ощутимый поток прохладного воздуха скользнул по щеке Вэй Чиена, и юноша коснулся кожи, словно пытаясь поймать мимолетное ощущение.

Сдержанное дыхание, запах и близость другого человека — его не спутать ни с чем, даже лишившись разом всех оставшихся чувств.

— Долго же ты добирался, — проворчал Вэй Чиен. В уголках тонких губ притаилась усмешка.

Едва слышно скрипнули ножки, зашуршала плотная ткань, цепляясь за дерево. Звуки говорили так полно и однозначно, что зрение Вэй Чиену давно уже представлялось ненужным.

Монах глухо фыркнул и коротко постучал пальцами по столу, рассматривая приемного сына. Узкую фигуру музыканта облегала тонкая ткань цвета незабудок, и даже нижние одежды оказались уместными и по материалу, и по нежному светло-серому оттенку. Несмотря на незрячесть, он вполне справлялся с этой жизнью. Саднящая жалость к юноше была совсем неуместна, а вместе с чувством вины превращалась в едкое чувство беспомощности. Прятать его удавалось только под раздражением, пусть это и казалось самому монаху глупым, однако открывать истинные чувства было бы еще глупее и куда бессмысленнее.

— Не говори мне ничего, — нетерпеливо отмахнулся Вэй Чиен и усмехнулся, не боясь уколоть неудобным словом. — Просто слушай и записывай свои вопросы, не сбивай меня. Я ничего не понимаю в политике, но весьма неплохо разбираюсь в людях — уж точно лучше тебя.

Заслышав раздраженный вздох, Вэй Чиен легкомысленно улыбнулся и щелкнул ногтем по чашке. Тончайший звон заметался между ширмами.

— Я виделся со всеми, к кому ты предлагал обратиться. — Музыкант подхватил чайник.

Янтарная жидкость с едва заметным красным отливом полилась в чашку, юноша же склонил голову к плечу. Звук становился глуше, чай плескался уже почти у края, когда музыкант приподнял чайник и опустил его на стол.

В детстве именно это простое действие никак ему не давалось; жидкость то и дело переливалась и текла на стол. Усмехнувшись, Вэй Чиен подхватил напиток и с легким поклоном протянул его вперед. Бледные пальцы порозовели от тепла.

Дождавшись, пока чашка окажется в чужих, еще хранящих уличный холод ладонях, он продолжил:

— Ты загадал мне интересную загадку, отец. С самого начала ты считал, что никто не станет помогать императору ради него самого, и решил предоставить выбор пленникам, для которых этот шанс мог бы стать спасительным. Лишенный сил правитель был бы легкой добычей, только вот никто из троих Фэн не желает покидать дворец. Сам же император звучит…

Монах издал даже не звук, а короткий глухой выдох, словно стремясь вытолкнуть что-то изо рта.

— Я могу говорить «выглядит», если тебе так будет проще, — с легким раздражением заметил Вэй Чиен. — Я не вижу людей, но это не значит, что я не могу знать их иначе. Твое колено болит все сильнее, и ты хромаешь; пальцы щелкают, и глаза уже подводят, не так ли? А еще ты был у моря сегодня, запах ни с чем не перепутаешь. Бумага, и масло, и металл — под плащом наверняка теперь прячется клинок. А еще ты так смотришь на меня временами, что кожа начинает тлеть, вот как сейчас. Мне продолжать?

Двигающийся с едва слышным шорохом и мелкими глотками отпивающий чай монах вдруг превратился в жадно внимающую безмолвную пустоту.

— Думал, я совсем бесполезен? — грустно спросил Вэй Чиен, но чувства его нашли отражение лишь в голосе. — Тогда зачем позвал помочь? Оставь свое волнение, здесь нас никто не услышит, а если и услышит, то забудет все в ту же секунду. Дворец и без меня заполнен шпионами по самый конек крыши, но это не беспокоит ни императора, ни министров… Какая же империя без шпионов? Несерьезно.

Монах отозвался смешком. Услышав его, музыкант и сам улыбнулся, быстро и почти незаметно. Устроившись поудобнее, он в задумчивости подпер подбородок.

— Я не видел красоты, не запомнил ее, для меня есть другое, — неторопливо заговорил он и коснулся плотной повязки. — Думаешь, слепым неведомо чувство прекрасного? Красота в запахе тела и волос, в звуке шагов и дыхании, в ритме сердца и шорохе ткани по коже. В паузах речи, когда непроизнесенное слово готово сорваться с губ, но никогда не прозвучит. Это музыка, которую слышишь всем телом. Император красив, это могу сказать точно, пусть и не увижу его никогда; прекрасен, как последний полет в пропасть. Мелодия треснувшей от удара цитры, холод свежевырытой могилы и неумолчный шепот неупокоенных душ — вот суть его. Сначала я думал, что это шуршание одежд или чего-то еще, но нет. Этот шепот сопровождает его, как стая прикормленных бродячих собак. Ты говорил, что он так силен, что сможет разрушить мир… Я чую твое удивление.

Усмехнувшись, юноша откинулся назад и приподнял подбородок с легкой надменностью — даже повязка на лице не мешала его высокомерию.

— Слишком складно и красиво говорю для выросшего на улицах мальчишки, что еду делил то с крысами, то с людьми, которые были хуже крыс? Я бы не смог выжить, оставаясь отбросом. Музыка дала мне шанс, и я воспользовался им. Однажды мне довелось играть в богатом доме — два года назад, на исходе зимы, когда война еще не была окончена.

Музыкант закусил губу и замялся, вспоминая. Лицо его стало отстраненным. Какими бы страшными шрамами ни была покрыта его душа, на поверхности он казался спокойным и безмятежным, как озерная гладь в солнечный день; только изредка тень давно прожитых чувств вырывалась на волю.

— Там была клетка. Прямо в зале, между столами. В этой клетке сидел старый зверь — какая-то дикая хищная кошка. Он был безразличен ко всему, такие звери вовсе в клетках не выживают, и он просто смиренно ожидал своего конца. Если бы не запах его шкуры и влажное дыхание, я не заметил бы его присутствия. Так вот… тому зверю было все равно. Открой клетку — и он выбрался бы на свободу и покалечил бы кого-нибудь, но не стал бы сбегать. Ему некуда и незачем было уходить — сердце его еще билось, но жизнь уже закончилась. Он просто лег бы на пол и остался лежать. Мне показалось, что это безразличие висело в воздухе так плотно, что можно было потрогать его руками. Во дворце я ощутил то же самое.

Нахмурившись собственным словам, Вэй Чиен передернул плечами и торопливо спрятал ладони в широких рукавах.

— Император сумасшедший, совершенно сумасшедший, — негромко и отчетливо продолжил он. — Но такой силы я в нем не чую. Иногда он говорит на разные голоса, а прибывшие послы частенько покидают дворец по частям. Зал пропитан запахом крови, но, несмотря на все это, император слаб. Даже умирающее животное может изувечить человека, так и ему ничего не стоит разрубить кого-нибудь на куски, но он все равно лишь умирающее животное. Недавно он на сутки заперся в библиотеке, в той части, где хранятся свитки о министрах и знатных семьях. Он что-то нашел там — письмо или портрет, я не знаю, но нес он его как величайшую драгоценность, и звук был таким, будто он задыхается. Я стоял в коридоре, он прошел совсем близко, и пахло от него железом. Спустя некоторое время он промчался назад, и тот же старый свиток тлел у него в руках; а после он уничтожил всю библиотеку, и от треска закладывало уши. Только Мастер остановил это безумие — в его присутствии император контролирует себя куда лучше, но недолго. Ладно, давай сюда свои записи — кажется, я совсем не знаю, о чем говорить… Быть слепым шпионом не так-то просто.

Ощупав шероховатую поверхность листа, Вэй Чиен недоверчиво приподнял разрубленную шрамом бровь.

— Выпуклые чернила? — недоверчиво переспросил он. Кончики пальцев порхали по гладким объемным символам. — Что ты добавил в них? Очень удобно.

Пробежавшись по небрежно записанным фразам, юноша снова нахмурился и оттолкнул от себя лист.

— Чушь какая, — раздраженно проворчал он. — Откуда я знаю, как император относится к пленникам? Они спокойно бродят по дворцу, руки-ноги у них на месте, а что я еще могу сказать? Старшая принцесса получила должность при дворе и больше не собирается возвращаться; приближаться к ней у меня нет никакого желания. Она пугает. Сердце ее ни разу не сбилось с ритма и кажется вовсе неживым, я даже не знаю, есть ли оно. Младшая же расползлась, как сгнившая тряпка. Отчаяние и слезы — больше ничего не могу сказать… Она будто не в себе. И смертью от нее веет так же сильно, как и от императора, не решусь предположить, кто из них протянет дольше. А вот принц — ты ведь на него ставишь, верно? — принц вовсе непонятен. Он то держится с достоинством, то заискивает, то запирается в своих покоях, то сутками отирается у дверей Мастера. Слуги таких слухов напустили, что даже у меня волосы сами по себе шевелятся, а вырос я не слишком трусливым… Да не фыркай ты так, я ведь не ставлю это тебе в укор — я выжил, ты выжил, о чем еще мечтать? Что было, то уже давно пылью покрылось, забудем.

Монах во все глаза разглядывал его и никак не мог связать образ упрямого ребенка с изящным, в некоторых моментах даже высокомерным юношей. Вэй Чиен говорил небрежно, но речь его была плавной и приятной для слуха.

— Опять смотришь. — Юноша тоскливо вздохнул и помахал рукой перед лицом монаха. — О ком я еще должен тебе рассказать? Да, Мастер…

Вэй Чиен ненадолго замолчал.

— Мастер бережет императора, как наседка цыпленка, — неохотно начал он. — Почему, я не знаю. Не то власть, не то забота. Я не могу разобраться, прости. Если уж выбирать из тех, кому можно будет передать твои знания, то я скорее доверился бы Мастеру, нежели принцу. Господин Ло давно рядом с императором, и все вспышки ярости именно министру приходится сглаживать, а то и наводить после них порядок. Наверняка ему было бы проще, верни тот свое спокойствие. Однако и Мастер очень взволнован и раздражен, и еще его мучает боль. Проклятое место — у каждого внутри рана, каждый молча кровоточит. И все же я скорее доверился бы ему, чем принцу.

Монах дважды протестующе постучал по столу.

— У тебя какие-то личные счеты с Мастером? — приподнял брови Вэй Чиен. Голос его был легким, но вопрос прозвучал осторожно.

Никакое дело не обходилось без слухов, даже тайные события рано или поздно оказывались на поверхности. Хотя ни в чайных, ни в богатых домах имя Вэй Си не звучало ни разу, зато имя Мастера произносилось весьма часто. Палач, пыточных дел мастер, переживший одного императора, руку приложивший к его свержению и превратившийся в цепного пса Ду Цзыяна, разве мог он оказаться непричастным к казни менее удачливого заговорщика? Прошлое не оставляет выбора — однажды увидев змею, испугаешься и веревки; причинивший боль останется врагом.

Под воротником наметилось некое движение. Вэй Чиен легонько нахмурился и поправил ткань.

— Вы уже встречались в прошлом? — настойчивее спросил он.

Однако отец даже звука не издал.

Впустую прислушавшись к дыханию и не дождавшись ответа, Вэй Чиен вздохнул. Чувства всегда говорят громче разума, если дело касается близких. Значит, и ему придется считать Мастера врагом.

— Нужно держаться фактов, а не симпатий, — наставительно заявил он. Негромкий звонкий голос юноши снова приобрел насмешливые ноты. — Ладно, драгоценные свои знания передавай кому хочешь, мое дело только рассказать о том, что я обнаружил. Не верю я в разрушение мира по воле разбитого человека. Почему ты с таким упорством ищешь способ сохранить ему жизнь? Разве смерть его не стала бы решением всех проблем? Нельзя разрушить мир, будучи мертвым.

Монах тяжело вздохнул и снова пододвинул лист бумаги. Вэй Чиен опустил на четкие строки сразу обе ладони, ощупывая их и будто перебирая зерна.

— Значит, нам нужно сделать все, чтобы он жил как можно дольше? — уточнил юноша и презрительно фыркнул. — Убивать куда проще, чем спасать. Однако я все равно не понимаю. Не знаю, что такого должно произойти, чтобы в нем заново разгорелась жажда, пусть даже это будет жажда разрушения. Кто может распалить прогоревший до золы костер?

Ветхий дом с криво пристроенным вторым этажом ходил ходуном. Стены дрожали от криков и звона бьющейся посуды, взрывы дикого хохота способны были напугать человека до паники, а в покосившееся окно уже второй раз выпало чье-то не то мертвое, не то бессознательное тело.

Но пугать было некого — улицы опустели. Небольшой городок на самом побережье жил жизнью размеренной, неторопливой и пыльной, местные ловили рыбу и тянули на берег целые связки ценных водорослей, которые за мелкие монеты меняли на ярмарках на муку и овощи. Население не то чтобы уменьшалось, но и не росло; давно бы уже растворилось неприметное селение в песках времени, если бы не пираты.

Удобное расположение стало для города не то проклятием, не то благословением. Юркие потрепанные суда останавливались неподалеку, пополняя запасы воды и провизии, а несколько раз в год морские волки сходили на берег.

В такие дни город напоминал тяжелобольного. Окна запирали наглухо, и только ветер носил по опустевшим улицам сор; даже собак закрывали по домам. Кто знает, какие странные мысли бродят в распаленных вином и долгожданной свободой головах пиратов?

Ни для кого не секрет, какие строгие нравы царили во время плавания. Добравшись до берега, суровые и молчаливые мужчины будто с цепи срывались и щедрой рукой вываливали все накопленные богатства. Легко пришло, легко ушло; только удовольствия в тот короткий миг твердой почвы под ногами и были для них по-настоящему ценны, согревая долгими пустыми ночами.

Одинокий путник въехал в город ближе к ночи, когда затихшее было веселье вспыхнуло с новой силой. Оглядев опустевшие улочки, мужчина тронул поводья изнуренного коня и медленно двинулся к источнику звука — десяток луженых глоток как раз затянули какую-то древнюю песню, слов которой было не разобрать, а пение больше напоминало рев раздраженных быков.

Дверь качнулась, впуская путника в царство пролитого на пол вина и людей, потерявших человеческий облик еще дня три тому назад.

Ши Мин прищурился, вглядываясь в душный полумрак. Лицо его было обветрено, губы покрыты глубокими кровоточащими трещинами. Заприметив в углу все еще крепко стоящий на всех четырех ножках стол, за которым сидел тощий мужчина, он шагнул внутрь.

Пол был усеян обломками посуды, густой винный аромат мешался с табаком и прогорклым запахом давно нестиранной одежды. Шестеро мужчин сидели на полу сгорбившись; на освещенное свечами пространство между ними то и дело с глухими шлепками падали карты и сыпались монеты. Одна свеча от неловкого движения упала и покатилась, оставляя полосу застывших капель. В углу ее фитиль подпалил рукав мирно храпящего в обнимку с бутылкой бородатого мужчины. Шатко бредущий мимо юный моряк приостановился, сапогом раздавил свечку, наступил на тлеющий рукав и сосредоточенно потоптался по нему, предотвращая пожар; после с чувством выполненного долга выдернул из пальцев спящего бородача бутылку и снова двинулся в путь.

Уклонившись от затейливо вихляющего прямо на него юнца, Ши Мин перешагнул подозрительную лужу на полу и добрался до стола.

Сидящий с равнодушным видом мужчина поднял глаза. В них не было ни капли хмеля, только острая, режущая настороженность. Десятки тонких пегих кос на его голове дернулись, будто клубок змей; в спутанных прядях Ши Мин заметил тонкие птичьи косточки.

Бывший маршал молча опустился на колченогий стул.

— Чего? — раздраженно поинтересовался моряк, мгновенно сливаясь с окружающей обстановкой: глаза его помутнели, полуприкрытые тяжелыми веками, а уголки губ угрожающе поползли вниз.

— Я хочу вас нанять. — В шуме и грохоте кабака слова терялись на полпути, и мужчина больше прочел по губам, чем услышал. Усмехнувшись, он немного отодвинулся и взболтал содержимое кружки.

— Корабли в порту нанимай, господин, — заговорил моряк, с презрением выделив вежливое обращение. — Тут люди вольные.

— В порту нет ни одного капитана, который рискнет выйти в море прямо сейчас, — Ши Мин заговорил спокойно и дружелюбно, но капли крови, сочащиеся через трещины губ, придавали ему измученный вид. — Я и без того потерял три дня в порту и семь дней на ваши поиски. У меня больше нет времени. Либо я найду корабль здесь…

Недосказанность повисла в воздухе, и оба собеседника ощутили ее по-разному. Моряку показалось, что усталый мужчина готов сдаться, не найдя корабля; Ши Мин же с холодным бешенством раздумывал, можно ли самому стать капитаном пиратского судна и кого для этого следует убить.

— А у тебя есть что предложить, господин? — Моряк поднял кружку, принюхался и сделал глоток, не сводя глаз с лица Ши Мина. Засаленные, потерявшие цвет рукава спустились к локтям, обнажая безволосые, дочерна загорелые руки. — За деньги мы не поплывем. В сезон штормов даже к Сибаю идти сложно — может затянуть, а деньги только и пригодятся, чтобы карманы набить и ко дну пойти быстрее. Куда тебе нужно? Данит, Силан? По ту сторону больше и некуда.

— Ровно между ними, в пролив. — Склонившись над столом, Ши Мин заговорил немного тише: — К Лойцзы.

— Голова у тебя в порядке, господин? — ухмыльнулся моряк. Залпом допив остатки, он опустил кружку на стол и медленно стер остатки резко пахнущей жидкости с губ. — По тем рифам да подводным скалам так юлить придется, что как бы вовсе без корабля не остаться. Ветры переменчивые, течения тянут в разные стороны. Там только местные моряки и ходят. Плыви до Данита, а там по суше доберешься. Если сторгуемся…

— Я знаю путь. Покажу, где пройти. Его вам и отдам, — недобро усмехнулся Ши Мин. — Знаешь, что там сейчас? Война окончена. Нищета, запустение, посевы сожжены. В стране нет ничего, кроме оружия. Возьми на борт самой дешевой еды, и вернешь себе сумму вдесятеро большую — пока доплывем, голод там разгуляется в полную силу. Я помогу пройти рифы и сведу с теми, у кого можно будет дешево купить оружие. В Лойцзы делают многое, чего в других странах не достать.

Моряк прищурился. Хрупкий мужчина перед ним выглядел немолодым и потрепанным жизнью, одежда была с чужого плеча, и стоило ли верить такому? Однако смотрел он прямо и без эмоций, ни страха, ни заискивания, а временами во взгляде и вовсе проскакивало что-то холодное — будто нацеленные прямо в глотку клинки. Широко распахнутые иссиня-черные глаза с подвернутыми кверху углами, высокие скулы, узкие запястья — и вправду из Лойцзы, не врет; но слишком уж жирный кусок заставлял моряка подумать дважды и трижды.

— Я не торговец, — проворчал он для вида.

Ши Мин закатил глаза и усмехнулся.

— Конечно, награбленное пираты не продают, а сваливают в кучу и сидят на ней, пока все не истлеет. В Сибай вам хода нет, значит, добычу сбываете где придется и в полцены, если повезет. Я найду торговцев, которые дадут вам полную цену. Этого мало?

— А не страшно тебе свою землю предавать? Непохож ты на тех, кто по эту сторону… — Жадность заглушала разум, но моряк все еще не мог решиться.

— Я ей и без того слишком многое отдал. — Ши Мин отвел взгляд. — Пора бы взыскать долги. Да и какие убытки от одного корабля? Людям только на пользу — и еда появится, и свои товары продать можно. Если когда-нибудь вернусь туда и встретимся врагами — тут уж извиняться не стану, а пока… Кто тебе еще предложит такую неравную сделку?

— Одно условие, — медленно заговорил моряк, взвешивая каждое слово. — Мне нужно будет кое-что еще.

Ши Мин молча ждал продолжения.

— Где-то в вашей демонами драной империи остался наш капитан. — Голос моряка потяжелел. — Без нее мы застряли здесь. Она давно должна была вернуться. Мы ждали ее у входа в пролив, но в оговоренный срок она не появилась, и нам пришлось уйти. Она из тех, кого боги с самого начала создавали для боя и моря, — на ней ни царапины даже в самых страшных битвах, и своих она никогда в обиду не давала, и беспорядка при ней не было. Помоги найти ее или хотя бы письмо передать, и будем в расчете.

Глава 32

Холодная вязкая серость заполнила комнату до самого верха, сочась сквозь незанавешенное окно. Траурной каймой тени обвели беспомощно сомкнутые ресницы, стекли под острый подбородок, жирными кляксами затемнили виски.

Получеловек-полукот спал, и сон его был тревожен — под тонкой пленкой век глаза двигались непрерывно, а с губ то и дело срывалось невнятное бормотание. Вылинявший и измученный, юноша казался запутавшейся в паутине и лишившейся сил мухой.

Юкай сидел напротив. Солнце коротко выглянуло в прореху облаков и снова скрылось, спустилось до самого горизонта и потянуло за собой вереницу туч, тени налились грозовой синевой, а забывший о делах император все сидел у чужой постели, будто в этом был какой-то великий смысл. Глаза его были темны и непроницаемы.

Бурлящая бездна чужих чувств и слов не давала вздохнуть и вспомнить, кто он такой и зачем здесь; только в присутствии Мастера голоса стихали до неясного шепота, а руки переставали дрожать. Юкай приучил себя смотреть прямо и не отводить глаз, когда зрение снова оказывалось охвачено пожаром чужих видений, выучился не переспрашивать и не допускать даже тени растерянности на своем лице. Эта игра не могла продолжаться долго — скоро безумие перестанет выпускать его на поверхность, не позволит ни капле воздуха просочиться в легкие и погребет в самой глубине, и тревожные лисьи глаза больше не помогут.

Никто не поможет, когда цельное вдруг обернется сотнями острых осколков и разорвет изнутри.

Последние недели виделись смутными: еще немного — и лицо Юкая окаменеет, сдавленное паникой и нежеланием показать свои чувства. Окаменеет, посереет и покроется трещинами, а потом и вовсе осыплется на пол мелкой трухой, обнажая череп, и тогда наступит покой.

Стоило увидеть трогательно-пушистое ухо, незнакомое знакомое лицо — такое повзрослевшее, что оторопь берет, — и голоса внутри сорвались на истерический визг. «Чужой, чужой, чужой, — эхом металось под сводами черепа. — Чужой!»

Еще шаг, еще и еще. Чем ближе Юкай подходил к клетке, тем трусливее голоса жались по углам, теряя силу. Короткое прикосновение — и тишина.

В разом опустевшей, слишком просторной голове мысли казались крошечными и одинокими, лишенными гулкого эха. Словно в грязной и давно заброшенной комнате, скопившей в себе груды хлама, вдруг нараспашку раскрыли все окна и вымели все дочиста, и теперь только пыльная взвесь оседает по пустым углам.

Так странно и дико — услышать наконец самого себя.

Услышать, осознать и вспомнить, кто ты такой и зачем пошел на все, о чем теперь и вспомнить страшно; вспомнить, вздрогнуть и постараться забыть.

Темнота медленно наползала, размазывая очертания. Шаг за шагом она поглощала предметы, и Юкай вдруг подумал, что точно так же гаснет его разум — кусок за куском, воспоминание за воспоминанием; призраки крадут у него самого себя, только вот рассвета уже не дождаться.

Солнце встает над горизонтом каждое утро, потому что без него нет жизни; солнце внутри не поднимется просто так и не прогонит скопившийся сумрак.

Ты знал, на что шел. С самого начала эта история могла закончиться только так, но мог ли ты предположить, что даже месть станет тебе безразлична? Безразличен даже тот, за чью смерть ты мстил.

Короткими всполохами боль все еще прорывалась наружу, но и она была глухой и будто бесцельной. Так ноет потерянный зуб, на месте которого осталась лишь давно затянувшаяся десна, — чувство еще есть, а причины для него больше нет.

Ничего больше нет.

Иногда Юкаю казалось, что в мече не два духа, а сотни и тысячи. Быть может, так оно и было — откуда ему, испытывающему мир на прочность исключительно собственным лбом, разбираться в таких тонких материях? Сейчас внутри было тихо, как ночью перед рассветом, и больше ничего не имело значения.

Юкай запрокинул голову и закрыл глаза. Темнота и тишина окутывали душным коконом, фальшиво обещая утешить раны.

Прохладные тонкие пальцы пробежались по волосам, коротким жестом огладили лоб и замерли на висках, холодя раскаленную кожу.

— Надо приказать заделать все потайные ходы, — сквозь зубы процедил Юкай, подставляясь под сильные и вместе с тем осторожные нажатия. Усталость и раздражение исчезали, оставляя после себя чувство звенящей легкости. — Не хватало ловить убийц под кроватями!

Мастер фыркнул. В полумраке глаза его блестели, как потревоженная водная гладь.

— И кто же станет выкуривать вас из темных углов? — скептически уточнил он.

Длинные шелковые рукава с шорохом опали, а сам министр замер, не сделав и пары шагов. Глаза его были прикованы к лицу спящего юноши. Губы вместо легкой улыбки кривила недобрая презрительная насмешка; почувствовав взгляд Юкая, Мастер мигом принял спокойный и равнодушный вид.

— Я все еще связан твоим договором, — напомнил Юкай, невольно понижая голос.

Господин Ло сверкнул глазами.

— Вы уверены, что такие вопросы можно обсуждать в присутствии этого… существа? — вкрадчиво и тихо уточнил он.

— Я не уверен даже в том, что их вообще следует обсуждать, — отмахнулся Юкай. — Когда-то он спас меня, я и думать забыл о нем… Видимо, наша встреча для него закончилась куда хуже, чем для меня. Что с амулетами?

Мастер поморщился.

— Слишком быстро меняете тему, мой император, — с оттенком раздражения заметил он и опустился в пустое кресло. — Не хотите ли для начала выйти отсюда? Может, поесть или даже поспать? Сколько дней вы не были на солнце? Последняя попытка нападения случилась всего неделю назад. Люди могут решить, что она увенчалась успехом.

Юкай приподнял бровь и показно покосился на затянутое предснежной тьмой окно.

— А сколько дней назад последний раз было солнце? — вопросом на вопрос ответил он и потянулся, разминая затекшее от долгой неподвижности тело. — Да, яд оказался куда как неприятнее оружия.

— Вы изобретаете все новые причины, только бы не заниматься делами, — ровно отметил Мастер.

Юкай безразлично пожал плечами:

— Ты прекрасно справляешься.

— Я устал! — в голосе министра прорезались капризные нотки. Прижав тонкие пальцы ко лбу, он продолжил куда тише: — И уже трижды пожалел о том, что не отдал дворец на растерзание этим безмозглым островным пиявкам. Брошу все и уйду, и управляйтесь сами — через месяц тут останутся руины.

— Ты все чаще напоминаешь мне сварливую жену, которая грозится бросить супруга, но так никуда и не уходит, — отметил Юкай, и уголки его губ поползли вверх. Душное чувство отступало, возвращая возможность смеяться, будто последнее желание приговоренного к смерти.

— От хороших мужей жены сбегать не грозятся, — медовым голосом отозвался Мастер.

Кот забормотал что-то едва слышно и пошевелился; и министр, и император неосознанно затаили дыхание и замолчали, но юноша снова провалился в беспокойный сон.

— Это ты уговорил меня остаться. — Темнота поглотила комнату, оставив только голоса. — Мог бы бросить все и уехать… Куда ты хотел бы уехать, Мастер?

— Я предпочел бы лежать, а не ехать, — проворчал Ло Чжоу. — Или ехать лежа — никакой разницы куда.

— Сдохну — и езжай на все четыре стороны, — усмехнулся император. — Зачем тебе править? Никто из властителей не был счастлив. Нельзя быть счастливым, повесив себе на шею такой груз. Брат оказал мне неоценимую услугу, забрав эту ношу себе, только вот я отплатил ему совсем не тем, чем должен был. Ты нашел амулеты?

— Нашел, — после легкой заминки отозвался Мастер. — Только слишком поздно. Принц уже отдал приказ убить Ду Цзыяна. Я виноват.

Хрупкая растерянная тишина затопила комнату: только сонное сопение да тяжелое, сдавленное дыхание.

— Он мертв? — медленно переспросил Юкай. Голос с трудом ему подчинился. — Нет. Я бы знал.

— Может, да, может, и нет, — неопределенно пожал плечами Ло Чжоу. Глаза его тускло засияли призрачной зеленью. — У Ду Цзыяна есть тот, кто и жизни не пожалеет ради него. Я сказал все, что мог, остается надеяться только на удачу. У нас нет никакого способа справиться с куклами. Может, вы со своим мечом и управились бы…

— Он ведь где-то рядом, верно? Если бы я до сих пор ненавидел его, то давно нашел бы, и ничто не остановило бы меня… — шепот Юкая становился все горячее и лихорадочнее. — Он должен был понять, что во мне нет больше ненависти. Я думаю о том, что он мог бы вернуться, но он не возвращается. Почему? Он ведь давно мог… Он невиновен, цитра разбита — так почему? Пусть я совсем не знаю его настоящего, но он ведь знает меня.

— Вас знает, а вот себя — нет, — в голосе господина Ло звучала жалость.

Поднявшись, он призраком скользнул вглубь комнаты; спустя минуту в темноте задрожал крошечный огонек. Поочередно Мастер зажигал свечу за свечой, окружая себя кольцом огня, словно вместе с темнотой должно было рассеяться тягостное чувство неправильности.

— Не мне осуждать ваши отношения с братом, — наконец заговорил он, сосредоточенно глядя на последнюю зажженную свечу. — Мне не понять этого. Только вот одно мне ясно: вам пора бы уже разобраться. Принять его или забыть, а не метаться между тоской и злостью. У вас осталось не так много времени — стоит ли тратить его зря?

— Я должен был его беречь, — полувопросительно произнес Юкай и сморщился, будто от головной боли. — Ничего я не смог сделать правильно, и совета спросить больше не у кого.

— Откуда мне знать, что вы должны? Решайте это со своим сердцем, а не с усталым министром, который просто хочет спокойствия и больше не вспоминает о прошлой вольной жизни, — тоскливо отозвался Мастер. Шелк его наряда в ярком свете оказался насыщенно-алым и искрясь золотом безжалостно подчеркивал сухое, изможденное лицо.

— Если у нас нет способа бороться с куклами, то почему Фэн Юань все еще жив? — мрачно пробормотал Юкай. Пламя свечей заставило его прищуриться.

Мастер дернул плечом.

— Нам нужна Фэн Чань. Нужна, как никто другой. Вряд ли она будет благодарна нам за убийство брата. У Фэн Юаня осталось не так много материала — только на одну куклу, и он сейчас готовит ее. Я наблюдаю процесс ее создания с самого начала…

Юкай хрипло усмехнулся:

— Кукла ведь будет с твоим лицом, Мастер.

— Почему? С той же долей вероятности она может быть и вами. — Господин Ло вздохнул. Пламя свечей вокруг него затрепетало.

— Мной? Нет. У меня ведь совсем нет власти. — Юкай припомнил горящий темный взгляд Фэн Юаня и рассмеялся. — Без тебя я все равно ничего не буду стоить как правитель. Двух птиц убьет одной стрелой.

— Да вы не очень-то и стараетесь! — Мастер всплеснул руками, едва не подпалив рукава. — Принц так жаждет цепей и твердой руки, что это желание пугает его самого. Изо всех сил он пытается доказать, что силен и без покровителя. Немного времени — и это противоречие наконец поднимется перед ним в полный рост и уничтожит его. Нельзя быть одновременно хозяином и рабом, нельзя достичь желаемого, не понимая его природы. Ваши призраки совсем угомонились?

Последний вопрос господин Ло задал все тем же легким тоном, будто и не рассчитывал на ответ.

— Только в его присутствии. — Юкай кивнул на спокойно спящего юношу, которого не смогли разбудить ни беседы, ни свет свечей.

— А в моем? — с нажимом уточнил Мастер и пересек комнату, низко склонившись над постелью.

— Тоже затихают, но не до конца. — Юкай нахмурился, глядя на напряженного советника. Вряд ли ему придет в голову вредить мальчишке посреди спальни в присутствии императора, однако кто знает, что за мысли сокрыты за лисьей маской. — Ты знаешь, в чем дело?

Кот вдруг тяжело вздохнул и приоткрыл мутные глаза. Мастер отшатнулся и мгновенно развернул веер, скрывая лицо. Несколько секунд юноша смотрел прямо на неподвижного министра, потом сонно выдохнул и снова уснул.

— Интересно… — пробормотал Ло Чжоу, складывая веер. — Мне стоит побеседовать с ним… как-нибудь потом. Нет, я не знаю, в чем дело.

Развернувшись, министр стремительным шагом двинулся к выходу, и язычки пламени потянулись вслед за ним, расплескавшись в воздухе.

— Тебе пора бы отучиться входить и выходить без разрешения, — холодный голос будто инеем прошелся по спине Мастера, заставив замереть; с усилием улыбнувшись, он развернулся к императору.

— Дела, мой господин, — пропел он прежним язвительным тоном.

— У меня совсем нет слуг. — Юкай смотрел прямо перед собой и говорил спокойно и немного устало, но Мастер вдруг ощутил холод стали у самого горла. — Поэтому своего нового питомца я укладывал сам. И обнаружил при нем письмо. Оно было очень хорошо спрятано, и я вскрыл бы его, если бы не твое имя.

Ло Чжоу молча ждал. На прекрасном лице не было ни страха, ни угрызений совести — казалось, нависшая над ним угроза никак не задевала его.

— И вдруг я понял, что никогда всерьез не пытался разобраться, кто ты и что делал для моего отца, брата, для меня самого. — Юкай поднял глаза. Слова его были тихими, но каждое проникало под кожу оставалось там, как заноза. — Пока я пытался навести порядок на границе и перекрыть все ручейки работорговцев, мне все время казалось, что меня водят за нос. Отдают на откуп самые никчемные пути и ничего не значащих слуг… Только вот кто мог быть настолько смелым и знать так много, чтобы успешно водить за нос императора и главнокомандующего?

— Не имею ни малейшего представления, — ровно отозвался Мастер. Отголоски такого же разговора всплыли в его памяти, будто время свернулось кольцом и укусило собственный хвост.

— Наложники, осведомители, рабы… — Юкай ухмыльнулся, легко пошевелил плечами и вдруг оказался прямо перед советником, почти касаясь его. Поток воздуха от стремительного движения едва не погасил все свечи. — Не знаю, когда ты успел собрать столько грязи на своих руках, и интересует меня совсем другое. Откуда вдруг появился мальчишка, который выхаживал меня после ранений? Почему именно сейчас мне присылают того, к кому я могу испытывать благодарность? Мне начинает казаться, что ты был в гуще событий и влиял на них с самого начала. Расскажи о своей роли во всем этом, Мастер. Даже без голосов в голове я не слишком-то доверчив, и терпения во мне тоже немного.

Министр опустил ресницы, не желая смотреть в охваченное темным тяжелым безумием лицо императора. Несколько секунд он молчал, словно испытывая остатки выдержки Юкая на прочность, а потом поднял глаза и оскалился.

— Думаешь, я стану бояться твоих угроз? — прошипел он. В лисьих глазах поднималась темная буря, и зеленые искры мелькали в ее глубине.

— Станешь, — коротко ответил Юкай. Широкая, покрытая мозолями ладонь мягко легла на тонкую шею, не оказывая никакого давления. — Он был твоим слугой с самого начала или стал теперь? Какова твоя роль в нападении? Как он должен будет влиять на меня и что между вами общего? Почему духи меча опасаются вас обоих?

Мастер улыбнулся. Правой рукой он цепко обхватил широкое запястье и легко погладил напряженные мышцы.

— Не стану, — весело шепнул он. — Вы очень пугающи, мой император, но все еще не доросли до того, чтобы угрожать мне; у вас еще все впереди. Отдайте письмо.

Несколько мгновений Юкай пристально вглядывался в безмятежное лицо, будто пытаясь найти там следы раскаяния. Неохотно он опустил руку.

— Ты не человек, Мастер. Не знаю, из каких глубин подземного мира ты выбрался, но чем больше я наблюдаю за тобой, тем больше убеждаюсь в этом, — задумчиво пробормотал он и всунул министру в руки маленький, туго свернутый клочок бумаги.

Ло Чжоу мгновенно развернул короткое послание. Написанное произвело на него сокрушительное воздействие — пальцы его судорожно сжались и побледнели, а дыхание стало поверхностным, будто в приступе паники.

— Мне нужно уехать, — ровно проговорил Мастер и едва заметно покачнулся. Краски стекали с его лица, будто дождевые струи. Даже глаза потускнели, скрываясь за сероватой пеленой, губы же и вовсе приобрели оттенок пепла.

— Откуда в тебе столько наглости? — усмехнулся Юкай и отступил на шаг. На мгновение показалось, что он готов протянуть руку и поддержать опешившего министра, однако не сделал ни единого движения навстречу. — Уезжай. Разве в моих силах остановить такую несокрушимую силу, как Мастер пыток? Мне остается только смиренно ожидать его возвращения и надеяться получить ответы.

Закончив свою язвительную речь, император церемонно склонил голову и отвернулся, будто позабыв о чужом присутствии. Сухо стукнула дверь; он не обернулся, только пальцы сжались в кулак.

— Очень красивая госпожа, — донесся с постели сонный голос, прерванный зевком. Юкай вздрогнул. — Никогда не видел таких красивых женщин. Она же мне не приснилась? Веер только этот, лица почти не разглядел… Мы уже приплыли?

Глава 33

«Я ничего не знаю о том, как убить куклу, — сказал напоследок Мастер. — Я буду искать способ, но решать тебе».

Ты можешь спасти Ду Цзыяна или не успеть.

Можешь сама найти способ, а можешь и не найти. Решать тебе. Нефрит бывает хрупок, если приложить усилие в правильной точке, только где та точка, никто не ведает.

О каком решении он говорил? Разве можно уйти в сторону, когда дорогой твоему сердцу человек оступается, падая в пропасть? Отдернуть ладонь, к которой доверчиво тянется другая рука?

Немыслимо.

Губы девушки тронула едва заметная обреченная улыбка. Многое она умела, но равнодушию никак не удавалось научиться.

Время шло, сумрачная осень хмуростью своей стерла с лица Ду Цзылу последние краски, и веснушки растаяли в мертвенной белизне. Рыжие волосы потемнели, приобретая оттенок меди, а глаза алым окольцевала тревога.

«Будь начеку, — говорил Мастер. — В любое мгновение кукла может попытаться лишить Ду Цзыяна жизни. Готова ли ты встать на ее пути? Если нет, то уходи. Забудь, и уходи, и не оборачивайся — мы справимся сами, а если и не справимся, то это не твоя забота больше. Если готова, то не дай ему вернуться во дворец. Вина — ненадежный проводник для изувеченной души, ему лучше и вовсе не видеть того, что он оставил после себя. Вряд ли у него хватит сил принять все изменения, а уж стоять в стороне он точно не сможет».

Ду Цзыян казался разбитой вазой, из многочисленных трещин которой сочилась жизнь. Выходила наружу через тоску янтарных глаз, капала с беспокойных тонких пальцев, стекала вместе с каплями крови с уголка губ, впитывалась в белизну платков, но все никак не заканчивалась. Не остановить, не собрать, не вернуть обратно.

Наложница больше не пыталась вызнать имя сибайца. Не нужны ей имена врагов — ей нужны только слабости.

Сибаец казался нормальным, разве что излишне молчаливым и сосредоточенным, но совсем человечным. Он быстро освоил новые умения и приучился ставить силки на дичь в близлежащем лесу, а уж ловля рыбы и вовсе не представляла для него никакой сложности. Ду Цзылу со смешанными чувствами наблюдала, как обнаженный по пояс смуглокожий великан крался в воде и внезапно выхватывал бьющуюся рыбину из блестящих на солнце струй — ни сомнений, ни промедления, только стремительное и смазанное движение руки.

Ей каждый раз казалось, что эти сильные пальцы сжимали не бьющееся, покрытое чешуей тельце, а ее собственное горло.

Какой изъян может быть в нефритовом скелете, лишенном чувств и не способном на ошибки? В бессмертном теле, которое никогда не испытает ни голода, ни боли? Только одно успокаивало девушку: каждую куклу кто-то создал своими руками и вдохнул в нее жизнь. Кто-то, кто был умелым и страшным творцом, но оставался всего лишь человеком.

За то недолгое время, которое девушка провела рядом с бессмертной Безликой, разум ее успел ухватить множество бесполезных на первый взгляд мелочей, которые составляли сокрытую от глаз посторонних изнанку магии. Человек не способен создать что-то непогрешимое и непобедимое, у каждой магии есть цепь условностей, сковывающих ее и дающих право на жизнь. Само мироустройство не потерпит создания чего-то могущественного и не связанного никакими ограничениями.

Должна быть возможность управлять куклой. Помимо этого, необходим и легкий способ остановить ее на случай непредвиденных ситуаций. Чем сложнее создание или заклинание, тем больше лазеек и возможностей, нужно только найти их.

Ей оставалось только наблюдать и ждать, не отводя глаз. Наблюдать и ждать любую ошибку, которая укажет путь к спасению, и ошибку эту она не спустит.

Чем больше времени утекало, тем сильнее становилось ее беспокойство. Мастер передавал короткие записки, но не объяснял ничего. Что происходит во дворце, каковы планы нынешнего сумасшедшего императора? Чем еще им, отрезанным от мира ветхими стенами затерянного в глуши дома, могут угрожать их многочисленные враги?

Ду Цзыян улыбался и гладил ее ладонь. Во взгляде его сквозь усталость проглядывало такое дикое темное отчаяние, что девушка невольно вздрагивала и отводила глаза.

Когда за окнами сгущалась темнота, Ду Цзылу гасила свечу и часами смотрела в пустоту, пытаясь найти выход. Они не переживут здесь зиму, нужно будет уходить дальше — но как? Справится ли Ду Цзыян с путешествием, решился ли он разорвать последнюю ниточку?

Девушка пыталась понять его, но это ей никак не удавалось. Быть чужой марионеткой, потерять себя — об этом она знала не понаслышке, к той же судьбе ее готовили все детство и юность. Она понимала даже чувство беспомощности, охватившее бывшего императора. Знание, что ты ничего не решал, что жизнь твоя прошла бесцельно в сетях чужих желаний, а в конце пути ты и вовсе остался одиноким, изгнанным, рассыпающимся на части, неспособным защитить никого, даже себя самого, — такой удар мог уничтожить человека. Даже эту боль могла она понять, но вот слепую любовь к брату…

Нельзя понять семью, не зная ее. Нельзя ощутить тепло, ни разу не потянувшись к огню.

Дом ведь так близко к городу. Даже если Юкай сам не желал переступать его порог, что помешает ему прислать сюда других людей и приказать притащить их во дворец? Прошло так много времени, но они все еще живы и здоровы, сибаец приносит кроликов, Мастер передает теплую одежду и короткие записки… Будто и не прячутся они вовсе, а пережидают недолгий миг непогоды.

Легкое и неглубокое дыхание могло обмануть кого угодно, но не Ду Цзылу. Не только ей ночами не давали покоя тяжелые мысли, вместе с темнотой проникающие под веки и тревожащие уставший мозг.

Иногда чужую защиту и заботу куда тяжелее принять, чем проявить ее самому.

Ветер за окном напевал свою колыбельную, свистел в щелях и бормотал под крышей, но сон все не шел. Ду Цзылу закрыла глаза, ощущая отдаленное тепло тела другого человека, и вдруг подумала о том, сколько же препятствий люди создают себе сами вместе с никому не нужными правилами. Будь они до сих пор во дворце, какое расстояние разделяло бы наложницу и императора? Насколько неподобающим было бы вот так спать бок о бок, стремясь в первую очередь согреться?

Ду Цзыян пошевелился, перевернувшись на спину. Половинчатый серп луны обливал облезлые стены неярким серебром, и в мутной серости профиль мужчины показался вырезанным из молочного нефрита — от выпуклого подбородка до самой крошечной ресницы. Девушка затаила дыхание.

— Я слышу, что ты еще не спишь, — шепнул Ду Цзыян и повернул голову. — О чем думаешь?

— Ни о чем, — с заминкой ответила Ду Цзылу. — Обо всем сразу.

— Не думай слишком много, от наших мыслей ничего не изменится. Расскажи мне что-нибудь. Расскажи, как ты жила в пустыне.

— Там не было ничего интересного. — Девушка глубоко вздохнула.

В нынешнем сером, сумрачном и дождливом времени было так странно вспоминать жар и колючие прикосновения песчаных бурь. Бесконечное золото песков легко превращалось из драгоценности в ловушку, а пронзительные светлые глаза местных смотрели слишком пристально, обведенные рамкой потемневшей, изъеденной ветром кожи. И солнце, бесконечное солнце раз за разом опрокидывалось на голову…

В пустыне нет других богов, кроме солнечного диска. Ни один другой бог не сможет выжить в этом месте.

— Хотел бы я хоть раз оказаться там. — Ду Цзыян усмехнулся. Его ладонь вслепую, но безошибочно нашла руку девушки в складках одеяла, переплетая пальцы. — Особенно сейчас. Слишком мало света… Император — странное звание, несешь ответственность и решаешь судьбы такого количества людей, что тебя самого больше не найти. Я приказал завоевать и то место, откуда ты пришла, но сам вряд ли посетил бы его. Присвоить, но не полюбить, а лишь использовать — вот единственная правда. Теперь я просто сосредоточение чужих голосов, точка, на которую смотрят тысячи глаз. Живой мертвец. Но я еще помню, как все было до смерти отца. Были мечты, планы и надежды, хотелось бросить все и уехать куда-нибудь. Увидеть все, что на самом деле составляет целый мир. Может, однажды я доехал бы и туда…

— Еще ведь не поздно. — У Ду Цзылу ком встал в горле, и голос ее прозвучал невнятно. — Можно уехать.

Крик ночной птицы заставил их замолчать. Ветер бросил в стену пригоршню песка и стих. Легко захлопали крылья, и дом погрузился в тишину.

— Расскажи, как это будет, — мягко попросил Ду Цзыян.

Девушка закрыла глаза.

— Вам придется купить обувь для приезжих, — негромко заговорила она, и легкий теплый голос наполнил пустую комнату. — Там толстая подошва, чтобы не жгло стопы. Сдерут с вас за нее столько, что можно было бы целого ящера оплатить, но вы все равно купите. А я смогу пройтись босиком. Я покажу вам храм, где росла. Место, где жила Безликая. Жила так долго и сгинула, даже не оставив следов. Я все еще думаю, что она жива, просто где-то прячется. На ее месте я бы так и поступила — задумай ваш брат сейчас истребить ее, наверняка и душу расколотил бы в пыль и пустил по ветру. Она всегда говорила, что своей жизнью управляла сама и даже самую первую оборвала своей же рукой. Думаю, она была несчастна. Но перемена тела не сделает тебя счастливее… Говорю не о том, простите. Я показала бы вам закат. Там закат совсем не такой, как здесь. Как будто он рождается среди дюн: на небо выливают яркие краски, больше и больше, и они ползут, пачкая облака и стекая на песок, а уже потом расходятся по всему миру, час от часу бледнея.

— Ты будто сказку рассказываешь. — Ду Цзыян перевернулся на бок, и глаза его смутно блеснули в неверном лунном свете. — Я думал, что сделаю твою жизнь проще и счастливее, но вышло только хуже. Там ты была свободна.

— Там меня уже давно бы не было! — голос девушки стал резким. — А здесь у меня есть имя. У меня есть род. У меня есть вы.

— Наверняка это все выглядело ужасно и напугало тебя. Я не хотел. Когда я дал тебе другое имя… Тогда я думал только об одном: мне нельзя взять в жены наложницу.

— А сестру? — Ду Цзылу усмехнулась. — Впрочем, какая я вам сестра…

Все слова казались ей просто красивой оберткой для пустоты. Это она полюбила, отдав весь пылающий внутри огонь, но никогда не просила взаимности, так зачем сейчас успокаивать ее красивой лестью?

— А не связанную со мной узами крови названую сестру мог бы. Ты не веришь мне, — утвердительно произнес Ду Цзыян. Кончиками пальцев он невесомо коснулся щеки девушки. — Иногда я хочу вернуться в то время, когда мне не нужно было ничего решать. Тогда чужой разум управлял мной и определял, что мне сказать, что сделать, кто друг, а кто враг; мир был прост и понятен. А теперь я боюсь сделать даже крошечное движение, потому что не знаю, не могу разобраться, к чему все это приведет. Как будто я едва встал на ноги и совсем ничего не умею… Но ты все время рядом. Ты спасаешь людей и не понимаешь, что делаешь, не требуешь за это благодарности. Если бы не ты, Юкай бы погиб. И я погиб бы. Но ты совсем не думаешь, что совершаешь какое-то большое дело. Просто живешь и согреваешь своим светом, защищаешь и совсем не ценишь собственную жизнь. Разве тебе место здесь?

— Я сама решу, кому отдавать свою жизнь и где мое место, — низким голосом отозвалась Ду Цзылу. Ей оставалось только надеяться, что темнота скроет ее искаженное от гнева лицо. — Мне не нужны все эти слова. Если боишься, я могу решить за обоих.

Зажмурившись, она перехватила ладонь Ду Цзыяна у своего лица и вслепую потянулась навстречу.

Очередную посылку от Мастера доставили еще на рассвете.

Даже по этим следам легко можно было найти их укрытие. Люди раз за разом доставляют еду к заброшенному дому — как обойтись без сплетен?

Значит, никто их и не искал.

Сибаец втащил тяжелый короб через порог, левой рукой удерживая на весу большой кувшин. Несмотря на осеннюю прохладу, одет он был совсем легко и от холода не страдал.

— Что там такое? — с любопытством спросил Ду Цзыян. Большую часть дня он не поднимался с постели, смирившись со своей немощью, и только с появлением солнца начинал проявлять хоть какой-то интерес к происходящему вокруг.

— Наверняка молоко, — фыркнула девушка, однако даже не попыталась помочь сибайцу. Она замерла в нескольких шагах от входа, скрестив руки на груди. — Мастер питает странную любовь что к молоку, что к вину. Однако вина почему-то не шлет…

Ду Цзыян усмехнулся, но глаза его остались тревожными. Даже сквозь подбирающуюся к нему апатию он не мог не заметить напряжения, висящего в воздухе, как не мог не замечать наполненных ненавистью взглядов девушки на их спутника, но не решался спрашивать.

Короб с грохотом рухнул на пол. Кувшин сибаец небрежно поставил рядом, слишком резко выпустив его из рук, и выпрямился. Деревянная крышка с горлышка свалилась на пол и с дробным стуком закатилась куда-то в угол. Белая волна плеснула через края, орошая смуглую руку и мелкими брызгами усеивая пол.

Сибаец замер, с недоумением глядя на расползающуюся лужу.

— Что случилось? — едва слышно спросил Ду Цзыян. Он с трудом приподнялся, с тревогой наблюдая за происходящим.

— Ничего страшного, — торопливо отозвалась Ду Цзылу и с раздражением посмотрела на сибайца. — Ну и кому теперь все это убирать? Воду из колодца не так просто достать, чтобы разводить тут такую грязь!

Воин виновато потупился. С его пальцев молоко капало на пол с тихим стуком.

Ду Цзылу закатила глаза и кивнула на два пустых тяжелых ведра у двери.

— Одного не хватит, — бросила она и первой подхватила то, что казалось немного меньше. — Бери второе и иди! Сам понесешь, но до колодца помогу…

«Нефрит прочен, тебе вряд ли удастся расколоть его, — голос Мастера возник в ее голове и показался совсем близким, будто и не в памяти звучал, а прямо над ухом. — Должно быть что-то для связи. Амулет или листок с заклинанием; он может быть спрятан под кожей, достаточно разрушить его — и кукла станет безвредна. Ищи. Ищи. Если не выйдет найти амулет или на самом деле кукла устроена совсем иначе, то разрушь ее любым способом. И не оставайся безоружной — нападают всегда в тот миг, когда ты меньше всего этого ожидаешь».

Выйдя за дверь, девушка со свистом втянула в себя прохладный воздух и покрепче сжала ручку в дрожащих пальцах. Сибаец побрел следом безмолвной тенью, легко удерживая ведро двумя пальцами.

— К дальнему колодцу пойдем, — приказала Ду Цзылу, обернулась и покосилась на своего помощника. — Там вода поднялась, надо бы вычерпать часть…

Воин с готовностью кивал, не вслушиваясь в ее бессмысленную болтовню. Многочисленные тонкие косы на его голове казались сотнями сплетенных змей, кусающих друг друга.

Еще до поместья здесь стояла крупная деревня. Старый колодец делали в то время, и делали на совесть, глубоким и широким, чтобы вытягивать большие ведра воды. Долгое время здесь разводили скот, и воды требовалось много. Стены сложили из длинных камней, придавая колодцу форму с девятью стенками-гранями, чтобы животные хворали меньше, а вода не иссякла. Камни от времени покрылись мхом и зеленоватой склизкой растительностью, снизу тянуло сыростью и гнильцой.

Теперь воды там почти не осталось. Столица быстро разрасталась, и скотников отправили подальше, чтобы в императорских садах не тянуло дурными запахами. Много позже землю выкупили и выстроили поместье, выкопав новый колодец — ближе, удобнее и мельче.

— Проверь, не сгнила ли веревка. — Ду Цзылу поставила ведро и выпрямилась. — Не хватало утопить…

Наклонившись над колодцем, сибаец послушно подергал грубую веревку. Деревянное ограждение давно обветшало, но столбы с навесом остались стоять, да и ворот все еще работал, со скрипом опуская глиняные ведра.

Тонкий слой жидкой грязи покрывал каменное дно, и оставалось лишь надеяться, что кукла не слишком умна и будет выполнять приказ.

Ворот медленно закрутился. Сибаец наклонился вперед, высматривая, когда ведро коснется воды. Он медленно вращал рукоять, осторожно раскручивая веревку.

Ду Цзылу отступила на несколько шагов, с напряжением глядя его на широкую спину. Даже если кукла не слишком умна, действовать нужно наверняка. Второго раза может и не случиться.

Сорвавшись с места, девушка изо всей силы врезалась в сибайца, сбрасывая его.

Массивное тело с треском проломило остатки заграждения. Рукоять, за которую воин цеплялся изо всех сил, от резкого движения вывалилась вместе с кусками подгнившего дерева. Потеряв последнюю опору, сибаец полетел вниз, нелепо взмахнув руками; Ду Цзылу едва успела ухватиться за столб, чтобы не упасть следом.

Колодец пережил множество невзгод, но такого варварского обращения не стерпел. Сначала ворот, лишенный рукояти, со скрипом покосился, одним концом свесившись вниз, потом обе опоры накренились, готовые развалиться. Девушка в испуге выпустила свою ненадежную опору и отпрыгнула в сторону.

Часть черепицы осыпалась вниз, звонко перестукиваясь. Несмотря на глубину, даже такая ловушка может оказаться преодолимой для каменного создания. Ду Цзылу отчаянно боялась заглянуть и увидеть сибайца, чудовищным пауком ползущего по стене, но от незнания стало бы только хуже. Едва дыша, она наклонилась над краем и прищурилась.

Каменную стенку у самого верха пересекали пять глубоких царапин, уходящих вниз. Кукла не разбилась вдребезги, но едва двигалась. Одна рука сибайца превратилась в груду обломков, во все стороны торчащих из смуглой кожи. Обе ноги раскололись и выглядели столь пугающе, что Ду Цзылу невольно прижала руки ко рту и охнула.

Едва шевелящееся создание услышало ее и задрало голову. Глаза его были бессмысленны и пусты. Сибаец продолжал удерживать вырванную рукоять в пальцах уцелевшей руки, но не мог сдвинуться с места, беспомощно шевелясь среди щепок и битой черепицы.

Ду Цзылу выпрямилась.

Кто знает, на что способна такая чудовищная магия? Вдруг он сможет выбраться даже с одной рукой?

До сих пор кукла не причинила им никакого вреда и даже помогала, но слова Мастера не давали позабыть, что сибаец — вовсе не скромный слуга, а нацеленный прямо в горло клинок. Теперь его разбитое тело вызывало жалость пополам с брезгливостью, но опасность следовало уничтожить безо всякого сожаления.

Вернувшись в дом, Ду Цзылу, не говоря ни слова, подхватила топор и отправилась обратно к колодцу. Хватило нескольких сильных ударов, чтобы дерево не удержало тяжесть навеса: лишившаяся половины черепицы крыша вместе с обломками рухнула в колодец, погребая под собой нефритовые останки.

— Господин, подъем. — Моряк немилосердно потряс Ши Мина за плечо.

Он уже шестой год нес службу помощником капитана, но еще никогда ему не выпадало право самому решать, куда плыть. Готовый попрощаться с сушей и бросить вызов стихии мужчина был наполнен энергией и силой, и даже следы многодневной попойки чудесным образом исчезли.

Ши Мин же выглядел совершенно разбитым. Приподняв голову над столом, который служил ему подушкой, он несколько секунд рассеянно тер лицо.

Заведение давно опустело, но его, уснувшего в углу, никто не побеспокоил. Поладивших с буйными морскими волками оказалось не так много, и работники разумно решили странного гостя не трогать: хочется человеку спать прямо за столом, так чего в этом необычного? Спящий клиент — существо тихое и никому не мешающее, как проснется, так и уйдет своим ходом, и никаких лишних хлопот.

— Что случилось? — хрипло отозвался Ши Мин, поднимая покрасневшие, воспаленные глаза и часто моргая.

— Корабль под завязку, — самодовольно отозвался помощник капитана. Рассеянно оглянувшись, он вытянул из-под стола короткую лавку с треснувшим сиденьем и безо всяких опасений устроился напротив. — Можем отплывать хоть сегодня. Не знаю, прорвемся ли хотя бы до Сибая, но уж если решили рисковать — так рискнем по-крупному, а?

— Надеюсь, это не скажется на скорости? — Окончательно проснувшись, Ши Мин пошевелил затекшими от неудобной позы плечами и растер запястья. — Иначе как бы нам самим не стать чьей-нибудь добычей…

Моряк хохотнул и резко наклонился ближе. Лицо его стало серьезным и сосредоточенным, лоб прочертили десятки тонких морщин.

— Отказаться я уже не дам, — задумчиво проговорил он. — Но кое о чем расскажу. Если корабль поймают воины Сибая или кто еще — убьют всех. На пиратских судах нет пассажиров. Подниметесь на борт — станете одним из нас, и неважно, кем были раньше. Если кто узнает… будут проблемы.

— Кем я только не был… Еще одно пятно никак не испортит репутацию, — пробормотал Ши Мин. Сквозь многодневную усталость проступило злое нетерпение.

Слишком долго.

— Близко к Сибаю мы не пройдем без капитана, а если по краю, так никто и не сунется. — Моряк махнул рукой. — Откуда бы еще таким ненормальным взяться, кроме вас? Все на берегу отсиживаются.

— Почему без капитана не пройти ближе? У него договор с Сибаем? — Ши Мин нахмурился. Вряд ли какие-то пираты имеют законное право сдирать с кораблей дань, или часть морских стражей получает деньги за молчание?

Моряк покосился на него с непонятной жалостью.

— Подойти не сможем. Только сибайцы. Без одного из них на борту нас и близко не подпустят. Увидим только крайние острова, и те издали, — неохотно отозвался он.

— А вы не сибайцы? — Ши Мин с сомнением осмотрел до красноты загорелую кожу своего собеседника.

— Капитан со своими не дружит. — Моряк зло оскалился. — А то и грабит по случаю. Ей-то что, она царских кровей, свои против нее руки не поднимут. Они же все под властью бога своего, только его веления…

Мужчина осекся на полуслове и плотно сжал челюсти.

— Не твое дело, господин, — отрубил он. — Ты лучше о другом подумай. Плыть нам долго, а каюты для путешественников не предусмотрены. Придется место свое отработать наравне со всеми.

— То есть пути к Лойцзы и связи с продавцами оружия вам показалось мало? — Ши Мин приподнял брови и с насмешкой покачал головой. — Аппетит у вас и впрямь пиратский.

— Никаких исключений! — Помощник капитана поднял палец, указывая в потемневший от времени потолок. — На борту должен быть порядок, иначе начнется хаос.

— А если вы решите обчистить какой-нибудь корабль, мне нужно будет поучаствовать и в этом? — Ши Мин ощутил все растущее раздражение. Слова, сотни, десятки слов — и все бессмысленные, они просто крадут время, но без них невозможно продвинуться, почему все так сложно?

— Если догоним, — хмыкнул моряк, — так и поучаствуете. Коли от морской болезни раньше не помрете… Поклажа есть? Нет? Вот и славно, пират на борт тряпки не тащит.

Глава 34

— Эта госпожа тебе не по зубам, — усмехнулся Юкай. Он не пытался приблизиться, остановившись в десяти шагах от постели и рассматривая потирающего глаза юношу. Слишком большую бурю подняли слова Мастера, и этот ураган следовало усмирить прямо сейчас.

Сквозь раздражение просочился огонек интереса. Узнает ли Кот своего бывшего пленника? Какой издевкой обернулись небрежные слова: цепи по-прежнему сковывали их жизни, будто судьбе интересно было менять их местами, превращая рабов в господ и наоборот. Сегодня я хозяин, а завтра ты. Вчера ты спас меня, теперь моя очередь.

Человек из прошлого, рядом с которым у Юкая когда-то еще оставалась надежда успеть и сделать все правильно.

Кот выпутался из одеял и сел, скрестив ноги и тревожно поводя ушами. Свободная светлая рубаха из тонкого полотна сбилась на одну сторону, тугими складками обхватив торс. Широко раскрытые желто-зеленые глаза казались растерянными, а веки припухли. Отблеск свечей делал вытянутые зрачки рыжевато-золотистыми, как крыло стрекозы. Ладонью пригладив растрепанную пушистую челку, Кот прищурился и огляделся. Взгляд его остановился на застывшей темной фигуре.

Узнавание изморозью коснулось заостренного лица, обращая черты в каменную неподвижность. Едва слышное легкое дыхание, шорохи, движения — все стихло. В огромную бездну зеленых глаз падало все человеческое, что Кот еще сохранял в себе; мгновение — и перед Юкаем сидел чужак.

Чужак опасный и скалящийся зло, как загнанный в угол волк.

— Конечно, — коротко выдохнул он. — Я должен был догадаться.

Сквозь злость эхом почудилась обреченность, как внезапный звон оборванной струны в глубине стройной многоголосой мелодии. Подобравшись, Кот сгорбился и замер, готовый сорваться с места и убежать или броситься вперед; неверный теплый свет облил его кожу, крошечной тенью выделяя каждый вставший дыбом волосок.

— Ты вырос, — с легким удивлением заметил Юкай, осматривая юношу. Он своими руками вытаскивал ушастого из клетки, нес сюда и переодевал, сдирая задубевшие тряпки, но только сейчас обратил внимание на произошедшие изменения. Вся злость его понемногу рассеялась.

Под пристальным взглядом императора Кот только передернул плечами.

— А ты стал еще более… пугающим, — бросил он и спустил ноги на пол. Ощутив прохладу, поежился, поджал пальцы и с легким удивлением осмотрел широкие полосы содранной кожи на щиколотках. — Взобрался на самый верх? Одет ты простовато для главного.

— Император должен править, а не носить на себе сокровищницу. — Юкай кивнул на следы кандалов. — Сопротивлялся ты отчаянно.

Юноша фыркнул с высокомерным видом, но помрачнел. Воспоминания тенью накрыли его лицо.

Многие из тех, кто притащил сюда Кота, поплатились собственной жизнью — только вот казнь виновных ни разу еще не стерла нанесенных ран. Не растворила обид, не заживила порезов, не вернула умерших. Стала справедливой карой, но не оставила после себя никакого чувства облегчения.

Месть никогда не дает тебе того, на что ты рассчитывал.

— Что я должен делать? — ровно спросил Кот после короткой паузы. Сгорбившись, он еще ниже наклонил растрепанную макушку. Каждая серебристая шерстинка на его ушах встала дыбом.

— О чем ты говоришь?

Юкай окончательно перестал понимать происходящее и с ним самим, и с Котом. Внутри заворочалась душная злоба. Он не сделал этому ребенку ничего плохого: ни тогда, ни сейчас, и в пленении его вины не было… Так за что эти ядовитые шипы, которыми юноша отгородился? Что случилось за эти полгода, что за клеймо осталось на его теле багровым отпечатком?

Юкай протянул руку, намереваясь за подбородок поднять лицо Кота и посмотреть наконец в глаза, но тот шарахнулся в сторону. Железные пальцы вцепились в запястье императора, сдавливая до хруста. Юноша вскинулся, как готовый к удару зверь; губы искривились в волчьем оскале, демонстрируя заостренные влажные клыки.

Только сейчас Юкай понял, насколько мальчишка напоминает опытного и опасного воина. Тело его раздалось и вверх, и вширь, приобретая гладкие и сухие линии, а мышцы обозначились четко и ясно. Казалось, не полгода разделили их встречи, а не меньше пяти лет. Черты лица исказились, челюсть казалась массивнее и шире, нос обзавелся едва заметной горбинкой, а губы стали бледнее и резче, но все это было не самым значительным и удивительным изменением.

Глаза — доверчивые, ясные, лукавые и любопытные — потеряли всякий оттенок человечности. Монстр, сидевший внутри, осознал себя в полной мере. Больше ему не доставляло проблем странное тело с хвостом и ушами, не хотелось притворяться человеком — нет, все это в прошлом. Холод шел из самой глубины болотной зелени, выплескивался наружу, будто щит.

Тронь — и я оторву тебе руку.

Малыш стал взрослым мужчиной, и внутри у него проросли стальные стержни, опутывая мягкое нутро и чуткое сердце.

Юкай заглянул в это искаженное отчаянием и яростью лицо, словно в зеркало. Прошлое смотрело на него сквозь чужие глаза, еще не превратившись в глухое бесконечное равнодушие.

Теперь я в твоей власти, но забудь о мести, — предупреждали зеленые глаза. — Я отвечу ударом на удар.

— Теперь я твой раб, — медленно проговорил Кот и осторожно разжал пальцы; запястье Юкая отозвалось тянущей болью. — Ты говорил не попадаться тебе, но я здесь и не знаю, как быть им. Что я должен делать?

— Раб? — переспросил Юкай, рассеянно потирая руку. Боль доставила ему странное удовольствие: слишком часто приходилось испытывать мучения разума и слишком редко — телесные. — Я едва подошел к тебе, а ты уже готов меня загрызть. Может, ты и талантлив, но приличного раба из тебя не выйдет.

На лице Кота впервые мелькнула тень прошлой детской растерянности. Не желая показывать слабость, юноша быстро опустил голову. Этого мгновения оказалось достаточно, чтобы Юкай разглядел за повзрослевшим лицом того малыша, который когда-то звонко смеялся и сдерживал слезы при расставании. Только страх может заставить так прятаться — животный необоримый страх…

Нахмурившись, император опустился на колени перед прячущим лицо Котом. Теперь юноше некуда было улизнуть; он фыркнул и попытался отвести глаза в сторону, чувствуя себя неуютно.

— Посмотри на меня. Я не вредил тебе тогда и не собираюсь вредить сейчас. Я не стал тебе врагом, — медленно и четко проговорил Юкай, мимолетно удивляясь собственному терпению. Сохранить жизнь и дать кров спасшему его юноше было вполне достаточно, к чему этот гнев на тех, кто причинил ему боль? Откуда желание успокоить?

Янтарь золотых глаз и ледяная зелень столкнулись, и мир вокруг на мгновение перестал существовать. Узкие змеиные зрачки дрогнули и затопили всю радужку сплошной тьмой, не оставляя даже намека на цвет.

— Кем я должен стать? — шепотом спросил Кот, и под влажной верхней губой снова показались клыки. — Я не буду пытаться убежать, просто ответь. Зачем я здесь?

— Никем. — Юкай качнул головой. — Мне ничего от тебя не нужно. Если бы я хотел кого-то мучить, у меня не было бы недостатка в людях. Мне не нужны рабы, я не знаю, зачем мне тебя подарили. Но назад дороги нет, верно? Бежать теперь некуда. Тебя изгнали из-за меня?

Кот прикрыл глаза. На виске его билась голубая жилка, а по лбу под светлыми прядями катились капли пота. Находиться рядом с хозяином было мучительно, и Кот неосознанно потер пылающее огнем предплечье.

— Некуда, — отстраненно отозвался он.

Иначе близкому человеку причинят вред.

Юкай поднялся, разрывая полог странного единения, и юноша выдохнул с плохо скрытым облегчением.

— Вряд ли тебе удастся просто жить, — усмехнулся император. — Не с таким характером. Найду тебе применение, но отпустить не могу. Милосерднее убить тебя самому, чем выпускать в мир. Придется тебе сыграть роль раба, и сыграть ее достоверно. В глазах других людей ты нечеловек, но на мое никто не покусится. Значит, все должны усвоить, чей ты. Усвоить так крепко, чтобы и посмотреть боялись. Подумай об этом.

— Я хотел бы быть ничьим, но не выйдет, — фыркнул Кот. Постепенно он приходил в себя и держался уже не так настороженно; плечи расслабились, а волосы и шерсть стали выглядеть не такими растрепанными. Откинувшись, юноша оперся на руки, и свободный ворот рубашки оголил выпуклую ключицу. — Могу я попросить об одном условии?

— Не трогать тебя? — Юкай не выдержал и негромко рассмеялся. Стремительное взросление не спасало, и старый знакомый все еще выглядел шкодливым котенком, на которого трудно злиться всерьез. — Не принимай такие позы, и можешь быть спокоен.

— Что не так с позой? — озадаченно переспросил Кот и сел прямо, сложив ладони на коленях. Встрепенувшись, он еще и ворот затянул потуже. Юкай закрыл лицо ладонью.

— Ничего такого, о чем ты подумал, — глухо проговорил он. — Просто у тебя такой вид, будто ты где-то напакостил и стараешься это скрыть. Не бойся, я ведь обещал, что не буду жестоким хозяином.

Опустив руку, император посмотрел на юношу снисходительно.

— Мне повезет, если я проживу еще хотя бы полгода. Я не знаю, каким таким чудом мне прислали именно тебя и какую цель они преследуют — мне по большому счету все равно даже, случайность это или очередные интриги Мастера… У меня осталось мало времени и совсем нет желания разбираться во всем этом.

— Что значит полгода? — похолодевшим голосом переспросил Кот. — Тебя пытаются убить? Ты болен?

Гибким прыжком сорвавшись с постели, мальчишка оказался нос к носу с Юкаем, чуть не наступив ему на ноги. Император едва успел выставить руки, подхватив неугомонного юношу за плечи. Пушистые пряди взлетели в воздух и невесомыми перьями скользнули по носу Юкая.

— От тебя плохо пахнет, — тем же напряженным тоном продолжил Кот и сунулся носом в шею хозяина с самым деловитым видом. Сосредоточенно обнюхав ее и ухо, он отстранился. — Неправильный запах. Что это?

— Ты меня боялся, — напомнил Юкай со вздохом. — А теперь прыгаешь на шею.

— Нужна мне твоя шея, — буркнул Кот. — Что за запах? Яд?

Оглядевшись по сторонам, юноша стряхнул чужие ладони со своих плеч и нахмурился.

— Тут больше никто не живет, — медленно начал он, и зелень глаз стала выцветать до тусклой желтизны. — Ты не успел? Не спас?

Соврать было невозможно — само желание уклониться от ответа ощущалось неправильным, но и говорить не хотелось. Юкай коротко и равнодушно кивнул, но у губ пролегли две глубокие складки.

Кот вздохнул и зажмурился.

— Два неудачника, — отчетливо пробормотал он и зашагал по комнате, нарезая круги. — Обещаем защищать, а ничего не выходит. Рассказывай мне все.

Остановившись на мгновение, Кот резко взмахнул руками и хвостом. Широкая рубаха колыхалась, едва прикрывая бедра. Движение воздуха качнуло огоньки свечей, вытягивая их в горизонтальные линии.

— Рассказывай все с самого начала, — приказал юноша. — Кто виноват, кому надо будет мстить, кто тебя травит…

Снова заметавшись, он поежился от прохлады и с недоумением посмотрел на свои голые коленки.

— Ты что, совсем нищий, император? Штанов лишних не нашлось?

Юкай молча опустился в кресло и прикрыл глаза ладонью.

— Я вдруг понял, что последние полгода моей жизни пройдут куда веселее, чем могло показаться, — пробормотал он и со вздохом отнял ладонь от лица. — Я прикажу принести еды. И штаны.

— Яд, — невнятно напомнил Кот и слизнул с пальцев капающий жир. — Не смотри так, я умею есть прилично, просто голоден очень.

Поздний ужин принесли прямо в комнату, кое-как втиснув десяток блюд на небольшой круглый столик.

— Еда — это последнее, за что тебе нужно извиняться. — Юкай с задумчивым видом наблюдал за юношей. — За неподобающее обращение или прыжки на шею ты извиняться не стал. А ведь я мог убить тебя, почуяв хоть каплю угрозы. Жаль, что ты так быстро вырос…

— С темы не сворачивай. — Кот покосился на Юкая со свирепым выражением лица и потянулся за следующим кусочком утки. — Рассказывай. Уши у меня совершенно свободны. И ты сам сказал расти быстрее, пока я уводил тебя из деревни. Забыл?

— Никакого почтения. — Юкай усмехнулся и подпер подбородок ладонью. — Стоит ли тебе вообще забивать голову всем происходящим?

— Я же здесь выживу только под твоей защитой, так? — Кот заговорил торопливо, не поднимая глаз. — А если ты умрешь, сколько я протяну?

Договорив, юноша вцепился зубами в кусок мяса и невнятно замычал. Золотистая корочка лопнула под напором заостренных зубов и выпустила целый поток прозрачного, одуряюще пахнущего сока.

Внезапно ощутив приступ голода, Юкай протянул руку через весь стол и утащил последний кусок с тарелки. Кот мрачно проводил глазами исчезающую утку и тихо вздохнул.

— Когда я решил отобрать у брата титул, мне пришлось воспользоваться помощью завоеванных стран, — мрачно заговорил Юкай. На бесстрастном лице появилась тень сожаления. — Они помогли мне в обмен на признание их независимости. Они кольцом охватывают наши земли, но мы всегда были впереди. С самых древних времен боги одарили нас куда щедрее, чем соседей. У нас редки засухи и морозные зимы, степи только у границы, много рек и озер. Сами боги иногда спускались сюда, принося с собой знания и законы. Со временем разрыв стал слишком заметен. Боги Хаттары слабы и запутались в собственных дрязгах, локанцы своего, по слухам, убили, а про остальных я знаю мало. Важно то, что их боги по сравнению с нашими оказались бестолковы и слабы. Мы стали костью в горле, с которой невозможно справиться. Долгое время мы поддерживали торговые отношения, но постоянные стычки на границах не прекращались. Объединение оказалось не нужно ни им, ни нам, поэтому возможность заполучить свободу была очень привлекательна…

Кот не отрывал глаз от еды, но настороженные, развернутые к Юкаю уши намекали на крайнее внимание.

— Полученной свободой они распорядились так, как привыкли, — продолжил император. — Собрались в альянс и принялись портить кровь теперь уже внешним соседям. Сюда им дорога закрыта, но в глазах всего остального мира они просто стая моих сторожевых псов. Колючая ограда вокруг Лойцзы.

— Значит, нападают они точно по твоему приказу, — мрачно дополнил Кот. — Иначе напали бы на тебя, потому что ты окружен. Но не трогают. Значит, ты с ними.

— Именно так. — Усмехнувшись, Юкай потер переносицу и опустил веки. От множества свечей у него кружилась голова. — В глазах людей я довольно пугающая фигура. У меня есть какие-то силы и армия духов, я одержим, действия мои непредсказуемы. Все, что сейчас происходит в мире, будет воспринято как мои изощренные планы. Многим показалось, что моя смерть парализует этот альянс, и в ход пошли яды. Мастер некоторые определяет по запаху, но их трудно отследить, если никогда не имел с ними дела. Еду и питье проверяли, однако один из послов привез с собой десяток певцов с сопровождением. Яд был в инструментах и при игре выдувался наружу, как туман. Спас меня мой музыкант, он слеп и очень чутко слышит чужое волнение. Гости показались ему подозрительными, и он в обход всех правил прилюдно покинул свое место и пошел к Мастеру. Мы скрылись довольно быстро, но мне все-таки досталась порция этой дряни — один из певцов схватил чужой инструмент и швырнул его мне под ноги, из обломков вырвалось целое облако. Впрочем, убить меня не так уж просто.

— Запах не скроешь. — Кот нахмурился и немного отодвинулся от стола. Глаза его кровожадно блеснули. — Ладно, с ядами я разберусь, что еще? Чего ты смеешься? У меня острый нюх, я справлюсь. А ты не боишься говорить о таком при посторонних?

— Справишься, не сомневаюсь, — заверил Юкай раздраженного юношу. — Даже если ты подослан Мастером… Он не раз спасал мне жизнь. Пусть я не понимаю его до конца — да что там, совсем не понимаю, — однако больше мне положиться не на кого. Иногда я не могу сдержаться и нападаю на него, и причина для этого всегда есть, но эти ссоры — не мой выбор. К тому же он знает обо всем этом ровно столько же, сколько знаю я, если не больше. Так что ты не можешь считаться посторонним.

— Да нет. — Кот сморщился и снизил голос до шепота: — Служанку ты почему до сих пор не попросил выйти?

— Служанку? — мягко переспросил Юкай, наклонив голову к плечу. Светло-янтарные глаза потемнели и потеряли глубину. — Расскажи, где она и как выглядит.

Кот невозмутимо пожал плечами.

— За спиной у тебя стоит, — начал он. — Волосы длинные, выглядит очень уж странно. Даже страшно, если честно. Лохматая, одета кое-как, бледная… руками вот машет иногда. Она не опасна?

Юкай негромко рассмеялся, и смех этот отдавал замогильным холодом.

— От этой служанки мне не отделаться, — объяснил он, промокая уголки глаз. Кот нахмурился: император стал выглядеть каким-то слишком уж добродушным, и открытость эта отдавала безумием. — Это мой страж и червь, пожирающий мой разум. Даже я не вижу ее уже много дней. Тебя она боится, может, угрожает таким способом? Она что-то говорит?

Кот поднял голову и впервые в открытую принялся рассматривать искаженное лицо прячущейся во мраке женщины. Она безучастной тенью стояла за левым плечом Юкая, только тонкие белые руки постоянно находились в движении — то взлетали вверх, то падали вниз, как крылья подстреленной птицы. Черты женщины были знакомы, но так непостоянны, что Коту никак не удавалось ухватиться и рассмотреть их. Будто два лица попеременно всплывали у нее под кожей, путая и сбивая с толку.

— Нет. Молчит, морщится и трогает горло. Ничего больше.

В узких кошачьих зрачках серебристая фигурка женщины отражалась совсем крохотной, ни на секунду не прекращая своего странного танца.

Глава 35

Пустые коридоры каменной лентой ложились под ноги. Редкие встречные слуги спешили уступить дорогу и вжимались в стены, избегая стремительного ало-золотого вихря.

Странно устроена человеческая сущность. Можно сохранять свое сердце в вечной мерзлоте и жить только разумом, взвешивая и отмеряя каждому по заслугам, но однажды нежданное тепло вопреки всем усилиям просочится внутрь. С этой секунды ты проиграл — редкие капли будут стекать, обнажая окровавленное, загнанно стучащее сердце, и рассудок больше не сможет справиться с подступающими волнами.

Кто-то всегда окажется важнее всего на свете. Всегда кто-то — и никогда что-то. Это не чувство долга и даже не желание защитить, это слепая, не дающая дышать надежда на чужое счастье и благополучие. Всего лишь надежда, и в ней нет никакой определенности, и надежности никакой нет. Никто не расскажет, обернется ли она правдой и что нужно для этого сделать, и приходится брести вслепую и находить ответы на ощупь.

Даже если не хватает уверенности назвать себя человеком — приходится найти силы на то, чтобы им быть, даже если это никому не нужно. Даже если это не нужно тебе самому.

Стопы едва касались пола, тело будто парило в воздухе, влекомое только чувством тревоги.

Самое страшное еще не случилось. Он, Мастер, тому доказательство: раз его сердце все еще бьется, значит, и Ши Мин все еще жив. Все остальное поправимо.

Нежданным препятствием из бокового коридора вынырнул человек. Едва успев выставить ладони, он попытался остановить неудержимое движение министра.

Потерявший всякое терпение Мастер увильнул в сторону, мягко ухватил его за плечо и отправил в полет к ближайшей стене, даже не пытаясь рассмотреть лицо.

Фэн Юань с грохотом врезался в деревянную панель и со стоном сполз вниз. Вид у него был растрепанный: отдельные пряди липли к бледным, покрытым испариной скулам, одежда находилась в полном беспорядке.

Опершись на руки, он медленно приподнялся. Ладони его дрожали.

— Куда ты так спешишь? — с усилием проговорил принц и встал, цепляясь за стену. Глаза его были ясными, но блестели лихорадочно; бессонные ночи обвели их темными отметинами. — Я пытался окликнуть тебя, но ты бежал как на пожар. Что случилось?

В голосе Фэн Юаня звучала легкая нотка обиды и вместе с тем незнакомая властность, а сами вопросы больше напоминали допрос.

Мастер скривился с отвращением и развернулся к нему спиной, готовый мчаться дальше.

— Погоди! — Фэн Юань крепко схватил его за запястье. Принца будто вовсе не волновала возможность снова оказаться на полу или получить удар по лицу; чужого гнева он не замечал. — Остановись. Выслушай меня.

Долгое мгновение Мастер молча смотрел на бледные пальцы, стискивающие его руку и не дающие бежать прочь из дворца. В затуманенных черных глазах промелькнул слабый огонек.

Ощутив перемены, Фэн Юань потянул Ло Чжоу к нише, заставленной лавками и скрытой плотными занавесями.

— Давай поговорим, — торопливо пробормотал он. — Зачем тебе на ночь глядя куда-то бежать? Дороги покрыты грязью и льдом, уже совсем стемнело… До утра ты успеешь рассказать мне все, что случилось.

Склонив голову к плечу, Мастер слушал его, как дикое животное может прислушиваться к человеческой речи; глаза его были совершенно бессмысленны.

— С каких пор мы перешли к настолько близким отношениям? — медленно процедил он и выдернул руку из цепкой хватки. Пальцы принца впустую скользнули по гладкому алому шелку, не в силах его удержать; ладонь все еще ощущала горячечную кожу сквозь тонкий слой ткани. — Не перепутал ли ты меня со своей принцессой?

Фэн Юань медленно опустил руку. Челюсти его сжались, но в глазах все еще тлел уголек решимости.

— К кому ты спешишь? — спокойно спросил он, пряча плотно сжатые кулаки в широких рукавах. — Твоя помощь нужна здесь, а ты бежишь, забыв обо всех обещаниях. Разве ты имеешь право бросить нас всех сейчас, когда император все чаще теряет контроль? Я думал, ничего важнее власти для тебя и быть не может. Не боишься вернуться к разбитому очагу?

— Что за чушь? — с глубочайшей тоской пробормотал Мастер, глядя на принца с жалостью. — Кто же разобьет этот очаг?

Принц задумчиво хмыкнул и качнулся с пяток на носки.

— Мне хотелось верить, что мы нашли общий язык, — пробормотал он и рассеянно попытался убрать от лица рассыпавшиеся пряди. — В твое отсутствие я могу рассказать императору все, что ты от него скрываешь. Думаешь, я мало успел узнать?

— Думаю, что даже собаки меньше лают перед нападением. — Мастер наклонился вперед, с недружелюбным вниманием осматривая каждую деталь беспорядочного гардероба. — А еще собаки куда лучше помнят, что они собирались делать. За время нашего общения вы, дорогой принц, успели мне угрожать, льстить, пытались усыпить и убрать с дороги, а теперь всеми силами пытаетесь удержать. Не будь вы мужчиной, я решил бы, что вами правит луна, а не разум. Теперь же вовсе теряюсь в догадках.

— Мои планы могут меняться, — с легкой нервозностью заметил Фэн Юань и снова ухватился за край широкого рукава. — Не упрямься и не давай повод для сплетен. Для твоей репутации…

Мастер рассмеялся и отцепил цепкие пальцы от ткани, разглаживая золотое шитье.

— Моей репутации и десятки таких, как ты, не повредят, — насмешливо напомнил он. — Что за странная тяга разрушать уже разрушенное? Беспокойся о репутации сестры, а не о моей. Что с твоим разумом, принц? Откуда ты знаешь, куда я спешу?

— Твои покои в другой стороне, — пробормотал Фэн Юань и нетерпеливо взмахнул рукой. От движения его рукав задел занавеси, заставляя ткань пойти волнами. — Дальше лишь мелкие кабинеты и выход, куда еще ты мог бежать? Я думал, что ты холоден и для всех одинаково далек, но что-то — или кто-то — может взволновать тебя настолько, чтобы заставить бежать в ночь, позабыв даже собрать вещи? Неужели для кого-то ледяная луна опускается ниже и позволяет коснуться себя?

— Запиши обязательно, — посоветовал Мастер. — Принцесса душу продаст за твои дешевые речи, только не забывай лить побольше сиропа.

— Останься, — коротко приказал Фэн Юань. Лицо его стало холодным. — Я не прошу, Мастер. Останься, иначе вернешься слишком поздно.

Ло Чжоу отступил на шаг и медленно смерил взглядом его фигуру. Презрительные лисьи глаза огнем прошлись от носков сапог до макушки принца.

— Угрожаешь? — задумчиво уточнил Мастер и шагнул вперед. Волны алого шелка окутали принца прохладным облаком, а точеное лицо министра оказалось так близко, что Фэн Юань мог сосчитать едва заметные зеленоватые крапинки на темных до черноты радужках. Изогнутые ресницы трепетали, бросая длинную тень на бледную кожу.

— Знаешь, сколько человек пытались ставить мне условия? — ласково заговорил Мастер. — Сколькие из них хотели связать меня клятвами, шантажом, угрозами? Мольбами? Разве ты видишь около меня хоть одного из них, принц?

— Они не я, — хрипло выдохнул Фэн Юань.

Нежная улыбка расцвела на лице господина Ло.

— Что заставило тебя думать, что ты другой? Ты жалок. Ни убить, ни побороть меня не можешь и только тратишь время. Еще немного — и принцесса сама казнит тебя; уверяю, Юкай пойдет ей навстречу, и я перечить не стану. Кто сказал тебе, что ты умеешь играть во взрослые игры, принц?

Отстранившись, Мастер показно стряхнул невидимую пылинку с рукава.

— Ты ведь делаешь кукол, принц, — с лукавой улыбкой напомнил он. — К чему все эти сложности с настоящими людьми? Сделай себе покорных друзей и будь счастлив.

Не слушая больше никаких возражений, он развернулся и ускользнул, оставляя после себя шлейф цветочных масел. Глядя на стремительно удаляющуюся фигуру, Фэн Юань глубоко вздохнул и зажмурился.

— Я ведь предупреждал, — едва слышно прошептал он. — Я просил, по-хорошему просил. Почему нельзя просто подчиниться?..

Он зашагал к покоям императора, беспрестанно оглядываясь. Ему не чинили препятствий и позволяли бродить по дворцу где вздумается, но логово безумного правителя — дело совсем другое. В тех стенах бушует сила, которой лучше избегать.

Не доходя до нужных покоев, принц юркнул в одну из маленьких комнат для слуг. Уже не пытаясь привести себя в порядок, он опустился на колени и прижал ладонь к каменному полу. Плотно зажмурившись, он замер; по виску потекла капля пота.

Не дождавшись результата, Фэн Юань разочарованно зашипел и потянулся к шпильке. Довольно уродливое и не слишком ровное украшение было воткнуто в пучок кое-как и разрушило всю прическу. Выдернув шпильку, принц крепко сжал ее в ладони.

Спустя недолгое время в комнате раздался едва слышный частый перестук.

Крупная мышь выскочила из отверстия в самом углу и торопливо бросилась к своему создателю. Двигалась она неловко, а крошечные лапки при соприкосновении с полом издавали каменный стук.

Фэн Юань едва успел подхватить несуразного зверька: словно исчерпав все запасы сил, мышь рухнула набок. Глаза ее блестели мутной белизной, а шкурка при ближайшем рассмотрении оказалась грубо сшита неровными стежками. От нее исходил сильный запах вина и фруктов, перебивая неприятную ноту разложения.

— Бесполезное создание, — в сердцах процедил Фэн Юань, сунул мышь в рукав и поднялся, закрепляя шпилькой окончательно распавшуюся прическу.

Каждый в этом дворце считает, что у него впереди еще много времени: и долгие зимы, и яркие осени. Никому и в голову не приходит, как скоро все спокойствие рухнет.

Погруженный в раздумья, принц вернулся в свои покои. Тяжелая дверь захлопнулась за его спиной, отрезая гомон и шум: отчаянный министр на полпути вернулся с приказом собирать вещи и готовить лошадей.

Алая бабочка сорвется вместе с вихрем и полетит к своему огню, не боясь обжечь крылья. Преданность выглядит так глупо и незрело, но только она вызывает внутри тяжелое чувство удушья.

Зависть. Глухая, вплавленная в кости, похороненная под равнодушием и злобой. Бесконечная и правдивая зависть.

Собранный нефритовый скелет тускло мерцал в полумраке. Зеленоватые искры ненастоящей, магической жизни скользили по гладким изгибам плотных каменных костей, будто светлячки. Осталось дать новому творению имя и лицо, вплавить медальон в основание шеи и подобрать наряд.

Медальон будет не в животе, не под ребрами, нет — средоточие окажется в основании шеи, прямо у череды выпуклых позвонков, под бледной и прохладной кожей.

Наскоро переодевшись в темно-серые немаркие одежды и подвязав рукава, Фэн Юань глубоко вздохнул и замер на пороге своей мастерской.

Времени будет достаточно, нужно только не позволить Мастеру вернуться.

Толстые свечи вдоль стен превращали воздух в душный, наполненный привкусом дыма бульон. Каждый раз в предчувствии последнего этапа принца охватывала едва заметная нервная дрожь чистого удовольствия. Это было восхищение самим собой, собственным гением. В эту секунду он казался себе подобным богу: разве обычный человек может вдохнуть жизнь в мертвый камень? Так долго он шел к своей цели, не считаясь с потерями и почти упустив собственную личность. Он почти забыл, кем был на самом деле, накрепко слившись с маской бестолкового ученого принца.

— Я хотел бы увести тебя с собой, — пробормотал Фэн Юань и ласково коснулся нефритового черепа. Зеленые искры метнулись к пальцам создателя, будто любопытные рыбки. — Тебе здесь не место. Мне придется уйти одному, и это правильно. Каждому свое: вам — остаться здесь и умереть, а мне — уйти. Уйти и остаться жить.

Нефритовый остов был изящен, но рост его превышал рост принца. Серьезные расхождения в размерах Мастера и куклы недопустимы, слепок души должен улечься поверх основы без изъянов.

В конце концов, это последнее его творение, и оно должно быть идеальным.

Никаких сложных и непонятных завываний, никаких песнопений и кровавых жертв. Пусть магия была в этом мире столь же осязаема и непреложна, как дыхание ветра, но в первую очередь он оставался ученым. Длинную прядь черных волос Фэн Юань повязал на шею своей будущей куклы, потом осторожно перевернул скелет спиной вверх.

Новый медальон был произведением искусства. Темный кругляш так густо усеивали символы, что многие из них и прочитать было сложно; узким кинжалом проколов палец, принц прижал его к медальону вместе с набухающей каплей крови. Только кровь привяжет куклу к создателю, только кровь дарует магическому существу верность и колючий ошейник, и дело вовсе не в ее количестве.

Объемный мешочек из плотной ткани был заполнен едва ли на треть. Он был спрятан в темном сундуке с толстыми стенками, чтобы не допустить внутрь ни влаги, ни солнечных лучей. Горловину туго стягивали завязки. Пересыпающийся внутри порошок Фэн Юань берег куда больше любых своих сокровищ и поначалу хранил в изголовье постели. Запустив руку в развязанную горловину, он собрал невесомую драгоценность в горсть и осторожно вытянул наружу; сквозь пальцы пересыпалась и мерцала жемчужная пыльца, вобравшая в себя весь спектр других цветов и вместе с тем сохранившая природную чистоту.

Стараясь удержать в горсти как можно больше, Фэн Юань тонкой струйкой высыпал порошок на мерцающий зеленью скелет.

Его будто магнитом притягивало к основе куклы. Мерцающая белизна медленно расползалась, скрывая под собой нефрит; позже она станет прочной кожей, которой будут не страшны ни раны, ни порезы.

Свечи не задрожали, колыхаясь под напором магического ветра, и даже пугающие черные тени по углам не зашевелились, протягивая свои жадные ладони навстречу человеку, возомнившему себя богом. Молнии не разорвали небеса, когда Фэн Юань наклонился к мерцающему черепу, медленно обрастающему густыми черными волосами.

— Ло Чжоу, — негромко и настойчиво позвал он. — Ло Чжоу.

Даже крошечная частичка души, зацепившаяся за прядь волос, помнит свое имя; под влиянием крови и ритуалов слепок души не может не отозваться на знакомый зов. Имя действительно дарует власть над человеком, только совсем не ту, которая описана в древних легендах…

Кукла осталась неподвижна. Нахмурившись, Фэн Юань позвал громче.

После долгой паузы магия наконец взяла свое. Жемчужный порошок уплотнился, превращаясь в грубое подобие кожи. Никаких ясных черт, просто кости, обтянутые плотью, будто мешком, — остальное дарует слепок души.

Кукла пошевелилась. Повязанная на ее шее прядь волос налилась солнечно-желтым светом, понемногу погружаясь под кожу. Принц затаил дыхание.

Теперь уже не кукла — хрупкое тело с гривой темных волос извивалось на столе, царапая твердое дерево. Крошечный осколок души обживал свое новое жилище.

Низкий стон заставил Фэн Юаня насторожиться. Голос совсем не напоминал тембр Мастера. Осторожно подхватив куклу под плечи, принц помог ей перевернуться на спину.

Темные волосы шелковым покрывалом окутали ладони принца и соскользнули, открывая лицо. Фэн Юань едва сдержал крик и выпустил куклу из рук. С тяжелым каменным стуком тело рухнуло на стол и неловко зашевелилось, как опрокинутая на спину черепаха.

Лицо принадлежало симпатичной юной госпоже, только вот рост ее никак не соответствовал росту Мастера. Карие, глубокого оттенка глаза были на месте и бессмысленно смотрели в потолок, нос был разорван посередине, и в разрыве мерцал оголенный нефрит. Яркие маленькие губы кривились слишком высоко, вместо подбородка снова зияла дыра. Небольшой клочок кожи прикрывал только середину шеи, на тело и вовсе было страшно смотреть. Казалось, какой-то мясник содрал с девушки кожу целиком и натянул ее на слишком большой скелет, невзирая на разрывы; оболочка расползалась на отдельные куски, силясь соединиться в одно целое.

Трещины сочились зелеными искрами. Поерзав, девушка попыталась подняться, но тело ее не слушалось.

Фэн Юань спиной прижался к стене. Расширившимися глазами он смотрел на чудовище, сотворенное собственноручно.

— Волосы, — пробормотал он. В горле пересохло. — Это ненастоящие волосы. Не его волосы. Не его.

Кукла протяжно мяукнула, словно голодный младенец. Поднявшись на ноги, она сделала неловкий шаг и тут же рухнула. Разрывы расползались все дальше, обнажив яростно сияющий амулет в основании шеи. Повозившись, она устроилась на полу и принялась сосредоточенно отдирать кусочки кожи от своей ноги, радостно вскрикивая каждый раз, когда новое повреждение взрывалось снопом изумрудных искр.

Принц зажмурился и с силой потянул себя за волосы.

— Ло Чжоу, — отчетливо позвал он, восстановив подобие спокойствия в собственной голове. — Ло Чжоу!

Кукла на имя не откликнулась.

Привлеченная странными звуками, она отвлеклась от своего занятия и подняла голову. Бессмысленность ее глаз превратилась в детскую лихорадочную радость. Засунув последний клочок кожи в съехавший набок рот, она поползла к создателю, звонко стуча коленями по полу.

Едва сдержав крик, принц метнулся к столу. Перепрыгнув массивную столешницу, он дрожащими пальцами схватил шкатулку и вывалил ее содержимое на пол. Звонкий стук за спиной на мгновение затих.

Выдернув амулет с символом «смерть», Фэн Юань сломал его пополам.

Глава 36

Слуга шел быстро, почти срываясь на бег, однако не терял при этом достоинства; прямо на ходу он успевал кланяться и тихо излагать основные новости. Наверняка его ждет большое будущее: таких проворных и незаметных, однако крайне полезных людей в любые времена было по пальцам перечесть. Жизнь и благополучие должны стоять выше преданности правителю.

— За то время, что вы были в пути, все очень сильно изменилось, — продолжал бормотать слуга. — Неделю назад северяне привезли императору нового зверька. Поначалу никто не принял его всерьез — раб, мальчишка, едва ли наполовину человек… Только спустя четыре дня появились послы из Локана. Из всех наших соседей они самые приятные люди, и за столом вести себя умеют, и от выгоды никогда не откажутся, ну вы и сами знаете, раз через их земли добирались…

Глава гильдии купцов бросил на него мрачный предупредительный взгляд, заставив мгновенно покрыться слоем липкого холодного пота. Тот проглотил еще несколько лишних замечаний, повисших на кончике языка.

— Так вот… — Доносчик украдкой коснулся повлажневшего лба и вытер испарину. — К локанцам наш император как-то особо не расположен, оно и понятно: во время битвы Локан откупился ящерами, а воинов почти не выделил. Император явно обиду затаил, но приказал встретить гостей как полагается…

Слуга коротко оглянулся. Следующие за ним шестеро мужчин были мрачны и напряжены.

— Тогда-то и стало понятно, что подарок северян вовсе не просто симпатичный мальчишка, — едва слышным шепотом обозначил он и ниже опустил голову. — Этот ребенок отвратителен. Он вздорный, невоспитанный и дикий, в нем нет ни капли покорности и чистоты. Никто не придал значения новой игрушке, пока один из гостей…

Слуга погрузился в воспоминания и едва не сбился с шага. В тот вечер ему пришлось подменить приболевшего старшего, и он видел в том добрый знак: его, недавно принятого на службу, уже допустили в малый зал разносить напитки прибывшим иноземцам! Восторг нес его над землей, не давая коснуться пола ногами, а страх допустить ошибку туманил рассудок.

Не сразу он заметил неловкую тишину, повисшую между изукрашенных стен. Мрачное молчание накрыло столы и сидевших за ними людей, как тяжелый полог предгрозовой духоты опускается на голову перед первым далеким раскатом грома.

Высокий и тонкокостный локанец имел достаточно власти на родине и редко считался с законами других стран. Он отвлекся от еды, завидев получеловека-полукота, дождался его приближения и небрежно поймал за кончик хвоста. Не позволяя ему убежать, локанец сладко улыбнулся и подозвал свободного слугу, что-то негромко прошептав ему. Слуга побледнел, но послушно отправился к распорядителю.

Уже спустя пару мгновений послание донесли императору.

Котенок в человеческом обличии предупредительно зашипел, сверкнув изумрудами глаз. Так и не получив свободу, он фыркнул, брезгливо выдираясь из чужих рук, и коротко ударил когтями по плечу локанца, распарывая слои бирюзовых тонких тканей. Четыре кровавые расщелины раскрылись на смуглой коже, набрякли алыми каплями.

В Локане не сыскать богатого человека без сотни-другой рабов. По рабам и хозяина судят: одно дело владеть немощными стариками и детьми, и совсем другое — выходить в сопровождении мощных иноземных воинов, а возвращаться к сладкоголосым наложницам редкой красоты. Странное хвостатое создание наверняка неопасно, иначе не бродило бы по залу, полному гостей. Значит, обладает разумом и пониманием.

До последней секунды локанец продолжал смотреть на отступающего нелюдя, пальцы которого были перепачканы его кровью. Мальчишка был хорош собой, ухожен и увешан драгоценностями, он никак не мог оказаться слугой или гостем. Рабов покупают и продают, используют и убивают. Что в Локане, что в Лойцзы.

Тяжелая гудящая волна прошла по залу, и гром наконец грянул. Осколки посуды, обломки мебели и ошметки еды взлетели в воздух, а время потекло густым сиропом, то и дело останавливаясь перевести дух. Тяжелым дождем посыпались куски резных украшений и ярко раскрашенного потолка. Сияющие полосы расчертили воздух на неровные ломти, и края их окрасились алыми брызгами.

Грохот, стон и нечеловеческий визг смешались в один протяжный звук, пробирающий до костей; тяжелая колонна разделилась надвое — медленно, словно в кошмарном сне, она рухнула на пол и разбилась на сотни осколков.

Хвостатый юнец метнулся к трону так быстро, что и тень его размазалась в воздухе, но бедный слуга этого уже не увидел. Завороженный, он смотрел на голову локанца. Мгновение назад она была, и вдруг не стало, только красное плеснуло во все стороны. Брызги веером усеяли пол, и мир под ногами потерял прочность. Короткий звук вывел слугу из оцепенения, он неловко попятился, оступился и рухнул навзничь, чудом избежав очередной серебряной вспышки.

Локанцы не любили заводить разговор сразу, предпочитая обговаривать дела уже после еды. Никому так и не удалось узнать, зачем они прибыли.

— Не продается, — хрипло бросил император и рухнул на трон. Клинок в его руке дрожал.

Хвостатый мальчишка замер рядом, прижимаясь лбом к его плечу и пытаясь разжать сведенные судорогой пальцы на рукояти меча. Эта картинка осталась в памяти навечно и до сих пор всплывала каждый раз, стоило нелюдю мелькнуть неподалеку.

Слуга замер посреди коридора и коротко тряхнул головой, избавляясь от непрошеных воспоминаний.

— Будьте прямы и честны, — предупредил он. — Говорите быстро и по делу. Боги вас упаси как-то задеть этого хвостатого юнца! Относитесь к нему с почтением, но взгляд на нем не задерживайте. Пусть хоть на голову вам залезает — а он залезет, поверьте, но ни в коем случае не проявляйте к нему интереса! Этого вам не простят… Мастера сейчас нет, и императора сдерживать некому. Вы выбрали плохое время для визита.

Небрежным движением кисти один из гостей бросил монетку прямо в руки доносчика. Поймав вознаграждение, слуга согнулся в глубоком поклоне и метнулся прочь: мужества снова столкнуться с гневом правителя в нем не осталось.

Лицо купца едва заметно искривилось.

Не первый год мужчина возглавлял гильдию, в которой объединились представители трех стран. Сообща им было куда проще выстраивать долгосрочные отношения и противостоять бесконечным набегам варваров из соседних пустынных земель. Живущие по большей части земледелием, каждый год они теряли часть урожая и территории из-за вспыхивающих на границе конфликтов, однако никогда еще дело не заходило так далеко.

Хорошо знакомый с жадными и бестолковыми дикарями, глава гильдии сразу усомнился в том, что кто-то управляет этим бессмысленным стадом. Нет, тогда в их деяниях был бы смысл, а не только жадность и желание разрушать. Проблема требовала решения, и, пока правители бесконечно тратили время на обсуждения, торговцы несли убытки.

Плюнув на возможную опасность, гильдия приняла решение разобраться с этой проблемой лично. Повинен ли император Лойцзы в набегах или нет, в любом случае можно было найти выход; власть имущие вперед эмоций будут ставить выгоду, и ничего больше.

Гильдия искала не быстрой выгоды, а долгих и прочных торговых отношений, стабильности и спокойствия. Избегая встреч с дикарями, ее посланцы воспользовались дорогами Локана и оставили по пути изрядную часть припасенных денег.

Глубоко вздохнув, купец поправил наряд и шагнул в пустой зал. Он прошел через полное опасностей и лишений путешествие через пески не для того, чтобы в последнюю минуту испортить все неловким словом или неправильно понятым жестом.

Император прибыл последним. В этом не было попытки указать купцам на свое место или оскорбления; едкая пелена отвращения в голове главы гильдии рассеялась без следа.

Со скучающим видом заняв свой трон, он коротко кивнул, дозволяя сесть присутствующим. Лицо его было нездорового бледного оттенка. Соседний малый трон пустовал.

Массивные столы занимали центр зала — для семерых приглашенных здесь было даже слишком просторно. Каждый гость сидел лицом к императору, и все они были перед ним как на ладони.

Против воли глава гильдии осматривал столы, подмечая не только приготовленные блюда, но и качество посуды. Если в Лойцзы действительно беспорядки и нехватка денег, торговый союз может оказаться для императора крайне привлекательным… Пусть и временно.

Опустив голову, купец принялся украдкой разглядывать слуг и самого правителя. Тот явно не собирался присоединяться к всеобщему пиру. Неужели что-то из еды отравлено? Это было бы слишком безумным ходом: гильдия впервые напрямую обратила свой взгляд в сторону Лойцзы, и между ними не было никакой вражды.

Черные, жесткие от золотого шитья одежды делали и без того высокую фигуру императора еще внушительнее, тяжелыми складками спускаясь на пол. Каштановые волосы были грубо обрезаны по плечи. Волосам и прическе здесь придавали огромное значение, по ним можно было определить не только достаток, но и положение человека. Что еще произошло за эту неделю, какие новости гильдия упустила?

Золотой венец сидел на густых вьющихся прядях немного неровно и небрежно. Теплые желтые блики нежной пылью рассыпались по волосам в невесомое сияние.

У ног императора на пушистом ковре спиной вверх лежал юноша. Ушастую голову он пристроил прямо на носке сапога императора и покачивал в воздухе босыми ногами. Он был полностью обнажен, не считая прихотливой сети из тонких и толстых золотых цепей, узкой алой полосы шелка на бедрах да широкого браслета, обнимающего стройную лодыжку. Покрытые серебристо-серой шерстью уши его стояли торчком, а кончик хвоста танцевал в воздухе.

На вид мальчишке было не больше четырнадцати. Худощавый и нежный, он казался безмятежным, как глупый пушистый котенок; каждое его движение приковывало взгляд хищной грацией.

Время от времени император рассеянно опускал руку и призывно шевелил пальцами. Питомец мгновенно приподнимался и позволял смуглой ладони касаться ушей, гладить волосы или задевать многочисленные цепочки. Громкое мурчание смешивалось с тонким звоном украшений. При виде полуприкрытых нечеловеческих глаз гости смущенно отводили взгляды.

— Оставьте церемонии, — низкий голос правителя прозвучал немного насмешливо. Длинные пальцы перебрались на голову мальчишки, запутавшись в серебряных прядях. Питомец приподнял одно ухо и открыл глаза, с любопытством оглядывая собравшихся. — Я еще не оправился от последней попытки отравления, поэтому не стану присоединяться к вам, — продолжил император. Мальчишка мотнул головой, скидывая с себя тяжелую ладонь, и поднялся на ноги. — В знак моих добрых намерений я попробую любые блюда, которые вы выберете для меня. У почетных гостей не должно быть сомнений в моем расположении.

Кот подхватил из рук слуги тяжелое блюдо и двинулся к столу. Узкие бледные ступни бесшумно ступали по полу, гибкое тело слегка покачивалось из стороны в сторону, будто нелюдь танцевал в такт неслышной мелодии; на губах его то и дело мелькала расслабленная улыбка, а зеленые глаза сверкали предвкушением.

Справа от главы сидел один из молодых помощников. Одними губами прошептав короткое ругательство, он опустил глаза. Через несколько мгновений до ушей главы донеслись едва слышные слова молитвы: помощник истово просил солнцеликого посланника небес защитить и очистить его разум.

Мальчишка тем временем добрался до стола. Держа блюдо на вытянутых руках, он склонился и под звон цепочек негромко проговорил:

— Прошу, проявите уважение к императору и не держите на нас обиды.

Голос его был звонким, но часть звуков растягивалась в мягкое животное рычание.

Двигаясь вдоль стола с завораживающей грацией, хвостатый нелюдь собрал на блюдо множество кусочков. Тут было и жареное мясо всех сортов, и запеченная на углях рыба, на которую сам котенок принялся облизываться, и несколько видов пирожков. Не глядя передав поднос слуге, мальчишка потянулся к рыбе.

— Кот, — коротко и с угрозой уронил император, — веди себя пристойно.

— Простите, господин, — покаялся питомец и тут же перевел блестящие глаза на главу гильдии. — Прошу, господин, мне нельзя трогать блюда на столе. Не могли бы вы дать мне немного рыбы?

Одним гибким прыжком он взвился в воздух и приземлился на плотно уставленный блюдами стол. Слуги разом отвели глаза.

— Прекрати, — лениво попросил император и вздохнул, глядя на неугомонное создание.

Мальчишка скорчил едва заметную гримаску и соскочил со стола, не потревожив ни единого прибора. Длинный хвост взметнулся в воздух, а Кот опустился на колени.

— Пожалуйста, — просительно проговорил он, глядя снизу вверх блестящими, утягивающими на самое дно глазами. — Пожалуйста.

Мужчина потянулся к блюду с рыбой не глядя — все внимание его занимало узкое треугольное личико с бесконечно глубокими глазами; пальцы купца дрожали. На мгновение он забыл и свою тревогу о том, что прошлая договоренность с Мастером теперь не играет роли, и о том, что двое соратников по гильдейским делам вдруг стали казаться немного подозрительными. Даже мысли об успешном завершении визита вдруг отодвинулись куда-то за линию горизонта и растаяли в дымке.

Император тяжело вздохнул. Меж бровей пролегла тоненькая морщинка, и Кот, будто на расстоянии почуяв настроение хозяина, покаянно опустил голову. Пушистые уши прижались к голове, придавая ему покорный вид, а плечи жалко сгорбились. Ни на кого не глядя, он прямо под столом метнулся обратно к трону серо-золотым всполохом.

Остановившись в шаге от императора, он покаянно поклонился и поплелся к малому трону; вскарабкавшись на него, мальчишка свернулся клубочком, спрятал подбородок в коленях и прикрыл нос пушистым хвостом.

Есть в любом дворце одно таинственное место, где шум и гам не утихает ни на минуту. Среди клубов пара, гор грязной посуды и чанов с кипятком сновали десятки людей, гомон и смех раздавался со всех углов разом, заглушая звон и стук ножей.

Кот забился под длинный стол. Прячась в самом темном углу, он с унылым видом катал по полу клубок шерстяных светлых ниток. На пушистом ухе повис длинный клок паутины, а драгоценные золотые цепи поблескивали во мраке битым стеклом.

Временами Кот душераздирающе вздыхал, а хвост его нервно постукивал по полу. Тяжелые размышления настолько поглотили его, что он не обратил внимания на внезапно воцарившуюся тишину.

Не заметил он и шорох торопливых ног, стремящихся как можно скорее улизнуть из кухни. Поддев кончик нитки, мальчишка принялся равномерно накручивать ее на палец, что-то едва слышно бормоча себе под нос.

Тяжелая от золотого шитья черная ткань шуршала в такт шагам, как огромная змея. Этот холодный и тревожный звук посреди всеобщей немоты будто кнутом щелкнул Кота; заприметив приближающегося к столу человека, подросток забился еще глубже, почти слившись со стеной.

Человек в темном одеянии остановился прямо возле стола.

— Вылезай, — негромко приказал он, и непослушное тело мгновенно дернулось, силясь подчиниться.

Кот стиснул зубы и остался на месте. Освободив палец, он схватил клубок и прицельно бросил его в человека.

Мягкий шар стукнулся о колено и приземлился на пол. Юкай опешил.

— Не выйду, — злорадно пробубнил Кот и тут же снова впал в уныние. — Ты разозлился.

— Если не вылезешь, я разозлюсь еще сильнее, — мрачно пообещал Юкай. Ухватив стол, он приподнял его над головой мальчишки и отставил в сторону.

Несколько секунд щурящийся от яркого света Кот с недоумением смотрел на исчезающее укрытие, потом торопливо дернулся следом. Пушистая серая паутина соскользнула с ушей и медленно опустилась на пол.

Жесткая рука ухватилась за переплетение цепей меж лопаток и подняла брыкающегося мальчишку в воздух. Желто-зеленые глаза оказались ровно напротив янтарных, и Кот мгновенно обмяк.

— Я же все узнал, — жалобно пробормотал он, и взгляд его затянула пелена непролитых слез. — У одного из гостей с собой было оружие, еще у двоих яды, остальные спокойны; и мяса один кусок они отравили, я его под стол уронил… Ну чего ты злишься?! Разве я хуже служу, чем Мастер?

Юкай прикрыл глаза. На лице его отражалась одновременно мучительная беспомощность и душная темная злоба.

— Меня не надо защищать, — прошипел он. — Не смей больше лазить по дворцу один. Не смей приближаться к сибайцам. И я больше не стану. Участвовать. В твоих. Представлениях.

На последнем слове уши Кота обвисли двумя жалкими тряпочками.

— Думаешь, я вот это вот все тебе назло делаю? — Губы его задрожали. — Сказал расти — я вырос. Сказал, что проще подростку — я стал подростком! Мозги-то у меня тоже меняются! Скажешь стать девчонкой, и я наутро наверняка девчонкой и проснусь, это все ты виноват! А теперь я тебя раздражаю, но ты еще помнишь, каким я был при первой встрече, и у меня в голове полная каша. Ты сам не знаешь, чего от меня хочешь, а я не могу быть маленьким и взрослым одновременно!

На мгновение он прикусил язык, понимая, что сказал уже слишком много, но это привело его только в большую ярость. Окончательно взбешенный мальчишка закусил губу и прицельно принялся пинать Юкая, раскачиваясь, как перезрелая груша на ветке. Злые слезы все-таки брызнули у него из глаз.

— Я же все правильно делаю! — заголосил Кот. — Никто ничего не подозревает, думают, я мелкая избалованная зверюга, разрешают лезть куда угодно! Чего тебе опять не так?!

— Уверен, что нас никто не слушает? — негромко спросил Юкай, с недоумением рассматривая бьющегося в истерике мальчишку. Тот мигом замолчал, вытер нос и оглянулся по сторонам.

— Ты что-нибудь слышал о правах человека? — пробормотал Кот немного гнусаво.

Юкай вздохнул и поставил мальчишку на ноги, продолжая удерживать его на месте.

— А ты что-нибудь слышал о безграничности моего терпения? — холодно отозвался он и подтолкнул Кота к выходу. Тот фыркнул и передернул плечами, но покорно поплелся в указанном направлении.

В комнате мальчишка первым делом запрыгнул на кровать и зарылся носом в подушки.

— Ты плохо со мной обращаешься, — пожаловался он. Юкай потер лоб и сел рядом, с напряжением поводя плечами.

Роскошный церемониальный наряд был тяжел и до крайности неудобен. Доспехи на первый взгляд казались куда тяжелее, но правильно распределенный вес не создавал такого давления на плечи. Кот мигом уловил усталость в этом движении и пересел ближе.

— Давай снимай этот свой императорский ужас, — приказал он, пряча глаза. Юкай слабо улыбнулся.

— Напомни, почему я все еще тебя терплю?

— Потому что я красивый и милый, а еще полезный, — самодовольно заметил Кот. — Ловлю мышей и сплю возле твоей кровати. Разве есть в этом дворце кто-то ценнее меня?

— Определенно нет. — Лицо императора оставалось крайне серьезным, но глаза смеялись. — Ты самая вредная подушка с отвратительным характером, которую только можно было придумать.

Кот немного расслабился. Вместо слуг он быстро справился со сложными золочеными пряжками, помогая снять тяжелое верхнее платье.

— Ничего себе, — пробормотал он, принимая одежды. — Этот халат слишком тяжелый. Зачем тебе его носить?

— Если не знаешь, что делать, — просто следуй правилам, — лениво ответил Юкай. Потянувшись, он навзничь упал на постель и заложил ладони за голову. Широкие и тонкие рукава нижнего платья поднялись до локтей, открывая смуглые руки; слои темно-серой ткани едва заметно двигались в такт дыханию, похожие на лепестки сумрачных цветов. — Раньше брат и целый совет министров решали дела империи, и у меня не было никаких забот, потом мой путь определял наставник… В последнее время делами управлял Мастер, заодно управляя и мной, а теперь приходится решать проблемы самому. Несмотря на старания, я все еще ничего не смыслю в политике. А в советниках у меня только маленький вздорный котенок, которого легко сбить с толку шуршащей бумажкой или вкусной едой. Жизнь стала куда тяжелее.

Презрительным фырканьем высказав свое отношение к его словам, Кот принялся сдирать с себя сплетения цепей. Не меняя интонации, Юкай продолжил:

— Не люблю, когда от меня что-то скрывают. Ты и без того выболтал уже половину, не пора ли открыться? Если я прикажу тебе говорить правду — сможешь ли ты молчать?

Мальчишка замер. Казалось, он даже дышать перестал.

— Смотри на меня, — приказал Юкай и перевернулся на бок, с легким любопытством глядя на хрупкую фигурку. — Не отводи взгляд и отвечай на мои вопросы.

Кот коротко кивнул. Глаза его потеряли всякое выражение, став будто нарисованными.

— Как ты связан с Мастером?

— Никак, — едва слышно прошептал мальчик. Губы его были бледны. — Меня выкупили из борделя, а потом вернули обратно, чтобы отправить сюда. Девушка… одна из служанок сказала, что Мастер будет здесь и сможет мне помочь, если будет совсем плохо.

Юкай рассеянно кивнул.

— Каким образом я могу влиять на тебя? Все дело в твоей природе?

Воздух вокруг Кота становился все холоднее. Мелкая дрожь занозами прошлась по его телу, заставляя съеживаться.

— Я раб, — ломким голосом объяснил он. — Магическая игрушка. Каким скажешь, таким и буду.

— А метка на твоем плече? Кто это сделал? — Юкай привстал и протянул руку, намереваясь коснуться багровой отметины, но рука повисла в воздухе. Мальчишка шарахнулся в сторону, сжимаясь в непрерывно дрожащий жалкий комок плоти.

— Это ты! — выкрикнул он и зажмурился. Прозрачные потоки слез хлынули по щекам. — С самой первой встречи — ты! Я никогда собой не стану, пока ты приказываешь. И я не дам тебе от яда сдохнуть, потому что хочу жить, а раб никогда не переживет своего хозяина. Ты умрешь, и метка меня утащит следом, а я должен вернуться, я обещал вернуться! Обещал, ты слышишь?! Я свое слово сдержу! Не спрашивай меня так больше, я не буду врать, ты как будто все жилы из меня тянешь…

Губы Кота покрылись белой соленой коркой, словно изморозью. Силы стремительно покидали тело, утекая в бесконечную бездну; голос становился все тише.

Ресницы склеились, глаза жгло огнем. Ощутив прикосновение чужих рук, Кот слепо потянулся к источнику тепла и беззвучно завыл, уткнувшись лбом в твердое плечо. Уставший разум сдался, погружаясь в водоворот отчаяния и страха. Бесконечное ожидание следующего удара судьбы, все глубоко запрятанные раны и чувство непричастности к собственной судьбе свернулись клубком ядовитых змей, разрывая нутро на части. Этот мир был слишком жесток, и последние крохи тепла у него отобрали — вместе с возможностью остаться самим собой.

— Все, все, — шептал Юкай, и чужая дрожь передавалась ему, и холод от кожи к коже просачивался внутрь и таял. — Не отвечай больше. Что же мне с тобой делать?..

Глава 37

Человеческая натура на первый взгляд кажется постоянной и втиснутой в жесткие рамки. Ребенок рождается с определенным набором черт, понемногу взрослеет и перенимает опыт окружающих, сталкиваясь с миром и пробуя его на вкус. Каждое столкновение высекает искры, и искры эти заставляют его характер закалиться или покрыться трещинами. Однако на самом деле процесс изменений не останавливается ни на мгновение, до самой смерти продолжая выковывать человека для каких-то одной судьбе ведомых нужд. Только окончательно мертвое неизменно, что-то мертвое до той степени, что уже неподвластно ни разложению, ни превращению самих костей в пыль.

Лишь небытие больше не получится перековать.

Ши Мин равнодушно рассматривал собственные ладони. Узкие бледные пальцы покрылись узором трещин и потемнели, кожа огрубела, а небольшие мозоли сменились кровавыми пузырями. Спустя несколько дней бурая корка сошла, оставляя после себя кожу столь плотную и грубую, что казалась она доспехом против шелка.

Перемены снаружи были незначительны, однако на самом деле говорили о многом; перемен внутренних и вовсе никто не заметил бы. Иногда глубинные основы самой сути человеческой приходят в движение незаметно, будто дрожь земли пробирает их до самого основания, и никому не удастся предсказать, выстоят они или обрушатся тысячами обломков.

Пиратская джонка была куда меньше торговых судов и не могла сравниться даже с тем кораблем, на котором Ши Мин когда-то прибыл на север. Сорок семь членов экипажа; незваный попутчик стал сорок восьмым. Первая радость от выхода в открытые воды быстро сменилась раздражением: в отсутствие капитана все оказалось совсем не так просто.

То и дело вспыхивали ссоры, и оставшемуся за главного помощнику приходилось пресекать их быстро и жестко. В ход шли плети и кандалы, однако серьезно калечить своих подчиненных заменяющий капитана не решался. Сорок восемь человек, тридцать шесть весел — потеря каждой пары рук на борту могла стать серьезной бедой.

Только вот вышедшие из повиновения пираты были бедой куда большей. Беспрекословно подчинявшиеся своему пропавшему капитану моряки не видели никакой силы в ее помощнике. Будто стая хищников, потерявшая вожака, они невольно начали сражение за главенство.

Повиновавшиеся Фэн Чань, как морской богине, мужчины испытывали лишь глухое раздражение при виде соратника, который самовольно занял высокий пост.

Короткие кровавые стычки Ши Мин наблюдал издали, не желая вмешиваться.

Чужак раздражал, однако пиратам было не до случайных попутчиков. Вернется капитан или нет — неизвестно, а жить нужно дальше, и как тут не рискнуть и не попробовать взобраться на самый верх?

Усталость должна была вызвать равнодушие, встать стеной между чувствами и разумом, однако странным образом только увеличивала ледяную злость.

Боги швыряли людей по миру, будто кости в диковинной игре, в которой не было ставок. Бросали, спутывая дорожки следов и ниточки жизней, и наверняка это казалось им смешным, иначе незачем было бы повторять это развлечение снова и снова.

Но только в богов и оставалось верить, ощущая под ногами непрочность дерева и металла. Только на них и уповать, чуя безбрежную, темную и непознанную глубину, жадно глядящую на крошечную песчинку корабля. У бездны нет глаз, но взгляд ее тяжел и равнодушен. Ей остается лишь ждать, когда очередной порыв ветра оборвет прочные паруса, а волны переломают весла, калеча держащие их руки.

Давно потеряв счет времени, Ши Мин казался самому себе устремленной к цели стрелой. Только одно занимало все его мысли: хватит ли силы, не оборвется ли полет над водой и не канет ли стрела в жадно раскрытую, беззубую, сине-зеленую пасть.

Два шторма прошли совсем рядом, но чудом не разметали корабль в щепки. После ужаса и предельной сосредоточенности наступило время непрочного покоя, но тут ветер иссяк.

Чтобы сдвинуться с места, команде пришлось налечь на весла. Рукояти их была отполированы до тусклого блеска многими десятками окровавленных или мозолистых, уже ничего не чувствующих ладоней, навечно вписанных в безмолвную историю безымянной джонки.

На носу корабля не было ни знамени, ни статуи, призывающей милость богов.

Бывший маршал не думал, что вернется домой пиратом. Впрочем, вся его жизнь сложилась узорчатым лоскутным одеялом, полным печальной издевки. Никогда не пересекавший бесконечную водную гладь, Ши Мин спасся на корабле и по морю же возвращался. За бесценок отдавал он знание о том, как пройти узким и опасным проливом прямо к порту Лойцзы. Только капитаны немногочисленных торговых судов да высшие чины знали этот извилистый путь. Рифы, подводные скалы и непредсказуемые течения образовывали естественный щит против нападения с воды, однако отсутствие свободного выхода в море было как плюсом, так и минусом.

Отчасти это послужило причиной завоевательного похода. Ду Цзыян мечтал не только обезопасить свои границы, поглотив обширные территории менее развитых соседних стран, но и заполучить длинную прибрежную полосу. Союз с Сибаем мог сыграть важную роль, и император стал бы не только хозяином огромной части суши, но и властелином вод.

Сможет ли какой-то из последующих императоров закончить начатое?

Кто-то уже занял трон и примерил венец, завоевав славу безумца. Безумным временам — безумные правители, и не угадать, к чему приведет страну новый избранник.

Ледяной морской ветер пробирал до костей. Сибай должен быть уже совсем рядом, не более чем в двух днях пути, однако его тепло досюда не долетало. Надежды запертых на джонке людей уже не простирались далеко и едва достигали завтрашнего дня. Только бы весла не начали покрываться коркой льда, только бы очередной шторм миновал…

Обняв себя обеими руками и спрятав кисти под мышками, Ши Мин закрыл глаза.

Рассчитывай только на собственные силы. Помни тех, кто хранит память о тебе; люби тех, кто доверился тебе. Найди свой дом или построй, если его все еще нет.

Отомсти тем, чье имя до сих пор заставляет кулаки сжиматься в бессильной злобе.

Молясь богам, помни: надеясь на высшую помощь, ты говоришь только с самим собой.

Блеклое пламя заката окутывало горизонт, пробираясь сквозь тяжелые тучи. Вода походила на зеркало, разбитое на осколки мелкой дрожью, и в каждом осколке горело свое крошечное солнце.

Стоило бы потратить эти часы на отдых, но вместо сна придут только ненужные мысли. Там, в непрочном укрытии, будет душно и смрадно, и глухой шорох волн разобьется о тяжелый, почти беззвучный храп уставших людей.

Кот вырос, и из хрупкой оболочки появился молодой мужчина, сильный и прекрасный. Бабочка, вылупившаяся из кокона; непрерывное движение жизни. Мастер со своей змеиной правотой и холодной изворотливостью словно потерял свою чешую и обнажил тревожное, живое, горячее сердце. В нем, лишенном эмоций, это изменение казалось совсем диким и нелогичным, однако и Ло Чжоу был жив и должен был пройти свой путь до конца. Пройти и стать тем, кем уготовано ему стать.

Чем обернется для Ши Мина его извилистая дорога? Какую часть себя он оставил на шипах и клинках, через которые продирался; достаточно ли еще плещется внутри? Разве может трус, не решившийся жить по-настоящему, обрести силу и власть над самим собой?

Путь мести никогда не ведет к солнцу, только есть ли смысл держать свои руки и мысли чистыми, если свет и без того давно не проникает в душу?

Быть может, ему удастся остановиться в своем старом доме. Этот сарай даже бездомных вряд ли введет в искушение, разве что расплодившиеся в отдалении от города звери найдут прибежище внутри. Нужно побыстрее отыскать Кота и любыми путями вырвать из дворца — подкупом, обманом или силой, но выход обязательно найдется.

Хорошо бы успеть навестить могилы родителей. Извиниться перед близкими, что совсем позабыл к ним дорогу. Мертвым наверняка было известно, что не безалаберность была причиной такого пренебрежения. Зажечь для них две свечи, а после спуститься в неподвижный сухой холод императорской гробницы — только вот кто пустит в священное место бродягу и преступника?

Надеяться на Мастера было глупо, но больше надеяться ему не на кого.

Подарит ли посмертное прощание с Юкаем хоть немного спокойствия? Ждет ли он до сих пор?

Холодный влажный ветер колючим языком слизнул с лица жалкие остатки тепла и пробрался глубже, царапая ребра.

Смутный крик с носа корабля выдернул Ши Мина из водоворота мыслей. Подхваченный ветром, крик этот унесло мгновенно, однако эхо осталось в ушах. В нем звучало удивление.

Закат догорал, оставив только тонкую нитку алого пламени на самой грани между небом и водой. По правому борту же разгорался еще один закат или рассвет — тревожный, холодный.

Мутно-зеленая пелена поднималась над водой, как перевернутая вверх дном глубокая чаша. Туман разрывало на части всполохами беззвучных молний, но небесный огонь бил будто из-под воды и казался темным, цвета свернувшейся крови.

Кто-то совсем рядом забормотал молитву на незнакомом языке — каким бы ни был язык, а трепет и страстная мольба всегда идут от самого сердца, выплескиваясь в знакомые слова. Ветер вдруг стих, и над водой повисла мертвая тишина.

Зеленая пелена вспухала чудовищным призрачным горбом, и Ши Мину даже померещился едва слышный треск, но это был только ток крови в ушах. Замершая было в воздухе туманная преграда вдруг расправилась, как свернутый до поры отрез ткани.

Развернувшись широким пологом, потусторонняя зелень поднялась выше, скрывая тучи на горизонте и тающие угли заката; спустя мгновение все рассеялось так стремительно, что показалось миражом. Клочья тумана потащило в разные стороны свежим ветром, непрерывно меняющим свое направление.

Плотный поток воздуха прошелся над самой водой и с силой ударил по борту. Качнув корабль, ледяной вихрь поднялся выше, выворачивая паруса. В темных водах забурлило, глухо застонало — бесчисленные потоки мелких рыбешек поднялись к самой поверхности, заполнив волны серебристыми телами.

Первый возникший из ниоткуда вал врезался в потемневшее дерево с такой силой, что Ши Мин едва не улетел за борт. Вцепившись в канат, он безотрывно смотрел на разрывающие поверхность воды плавники всех форм и размеров. Морские обитатели в лихорадочной спешке поднимались как можно выше, не обращая внимания на добычу и хищников; начали всплывать тела уродливых, раздутых мешком безглазых рыб. Широким потоком вся шевелящаяся чешуйчатая река двинулась прочь, обтекая корабль с обеих сторон и скрываясь далеко позади.

— На весла! — надрывался помощник капитана, подгоняя зачарованных странным зрелищем моряков. Корабль тряхнуло еще раз.

Перед лицом опасности все распри и недовольство были забыты.

Сбегая по узкой лестнице, Ши Мин подумал, что центром странного тумана непременно должен был оказаться Сибай. Наверняка островные жители хранили множество своих секретов, и сейчас настало время вытащить самые страшные.

Побережье выглядело пустынным. Длинная песчаная коса уходила далеко в море, тянулась на мелководье, как спина дремлющего в воде животного. Мелкий белый песок тихо похрустывал под босыми ступнями, отдавая остатки накопленного за день тепла.

Сибай был обласкан солнцем, и теплые течения длинными бирюзовыми рукавами обнимали острова. Под прозрачной толщей вод смутно белело песчаное дно, поднимались ажурные леса водорослей и тонкие шпили кораллов, меж которых сновали яркие рыбы. Это место казалось таким спокойным и умиротворенным, оно оставалось практически нетронутым — только потомки правящего рода имели право ступать на этот хрупкий сияющий белый песок.

Вместе с последними лучами солнца мужчина медленно прошел до самого конца косы, остановившись на крошечном пятачке земли. Вода осторожно касалась его ног, оставляя клочья белоснежной пены. Он был бос и почти раздет: только широкие белоснежные шаровары прикрывали его ноги до середины голеней. Смуглая бронзовая кожа в розоватом отблеске заката казалась покрытой расплавленным золотом. Вся фигура его выглядела широкой и крепкой, мускулы были очерчены строго и ясно, однако в темные волосы вплетались серебряные нити седины.

На мгновение последний прощальный луч отразился в широко распахнутых глазах — они были блестящими и бессмысленными, как округлые бока жемчужины. Узкие отметины черных зрачков пульсировали.

Поднявшийся ветер рвал распущенные пряди, вздымая их прямо к небу; мужчина тихо вздохнул и запрокинул голову, глядя на быстро бегущие облака. Тело его было бодрым, но разум смертельно устал. Нить утекающих сил тянулась к центру острова и уходила глубоко под землю, в сырой равнодушный мрак.

Украшенный жемчугом и сапфирами самой яркой синевы венец остался во дворце. Впервые за долгие годы Фэн Жунхе вдруг почувствовал холодное касание ускользающего времени.

Опустив голову, он раскинул руки в стороны. Бесконечная масса воды со всеми подводными реками и течениями замерла, ощущая человеческую волю.

Воля хрупкого и ничтожного существа не имела значения, но за спиной этого человечка стояла мрачная черная тень, навечно связанная со всем родом морских правителей. Благом или проклятием лег давний договор на плечи потомков, славой или позором обернулся — судить некому.

Тонкая ниточка силы превратилась в бушующий неумолимый поток. Гнилостный зеленый туман разом вырвался из глубин острова, покрывалом укрывая и побережье, и ряды нарядных домов. Холодная синева моря дрогнула и поплыла, послушная безмолвному приказу.

Огромная, неумолимая волна медленно поднималась из самых глубин, набирала силу, с рокотом двигаясь в сторону Лойцзы. С каждым мгновением она становилась выше, ширилась, грозя обрушиться невиданным бедствием на весь материк.

Мужчина бледно улыбнулся. Из ноздрей его хлынул горячий алый поток. Тело пробрала запоздалая дрожь, и он неловко опустился на песок, подогнув под себя ноги.

Волна заслонила горизонт и отразилась в темных, будто вулканическое стекло, равнодушных глазах.

Берег заполнился сотнями шевелящихся существ. Мелкие крабы отчаянно выбирались на сушу, стремительно исчезая в зарослях; рыбы выбрасывались на песок и бились неистово, будто не в силах решить, какая смерть будет страшнее — на обжигающем воздухе или в родной, но взбесившейся стихии. Прямо под ноги правителю выкатился маленький коричневый осьминог.

Тьма в глубине острова пришла в движение. Пообещав себя подземному богу, правитель взамен получал мощь для управления стихией, но ни разу еще род Фэн не устраивал для своего мрачного идола такой пир.

Разбуженный пришедшими в движение незримыми нитями, темный бог впервые за долгое время осознал самого себя. Сотни лет оставаясь во мраке и отбирая жизни, он даровал людям силу, в которой не нуждался сам. Битва со светоносным посланцем небес почти лишила его жизни, превратив в беспомощную тень. Только крошечная часть его имела физическое воплощение на острове, словно щупальце с голодным ртом. Только эта часть продолжала существовать и кормить погруженную в беспамятство и безвременье темную сущность, однако сегодня все изменилось.

Накопленной за сотни лет силы наконец хватило. Последняя капля упала на весы, и тьма в глубочайших пещерах Сибая обрела вдруг плотность и плоть.

Низкие своды дрогнули, с громким треском выпуская осколки пористой породы.

Демон, почитаемый богом, открыл глаза.

Экстра 2. Брат, не слушай меня

— Расскажи историю.

Ду Цзыян беспомощно вздохнул:

— Я не знаю никаких историй.

— Знаешь. — Юкай упрямо выпятил нижнюю губу и нахмурился. — Или историю, или спать я не буду!

Тишина кралась по дворцу, пушистым клубком катилась по коридорам, оставляя за собой запертые двери и поблекшие огни. Шум стихал, и за стеной больше не слышно было голосов. Ду Цзыян повыше подтянул одеяло и ткнул пальцем в пухлую щеку насупившегося брата.

— Ладно, слушай, — сдавшись, согласился он. Юкай с готовностью отполз подальше, освобождая край постели; Ду Цзыян скинул обувь и влез на узкую детскую кровать с ногами, оперевшись спиной на стену в изголовье.

— Я могу рассказать тебе про богов или про прекрасную принцессу, которую пленил ужасный демон, — тихо заговорил он, обводя взглядом полутемную спальню.

Маленькая, с невысоким потолком комната в свете одинокой свечи казалась пещерой. Мшистым валуном притаился стол, каменным выступом — лавки, а занавеси превратились в длинные плети вьющихся растений, никогда не видевших света.

— Про богов не хочу, — проворчал Юкай и натянул одеяло до самого носа. Янтарные, с красноватым отливом глаза мерцали. — Легко всех спасать, когда самый сильный! Расскажи про принцессу.

— Хорошо, только там тоже немного про богов. Во всех сказках непременно бывают боги. Итак, жила-была на свете одна принцесса, — заговорил Ду Цзыян таинственным голосом. — Кроме мамы, был у нее отец-император и наставник — настоящий бог, спустившийся с неба.

— Как это так? — недоуменно перебил Юкай. Темные черточки бровей сошлись над переносицей. — Мама у нее императрица была, получается, раз папа император. Вот у нас папа-император, а богов точно нет. Даже наставника нет — только учителя бестолковые. Почему у нас нету?

— Это очень давняя история, — торопливо поправился Ду Цзыян. — Давай я тебе лучше что-нибудь другое расскажу.

— Ну нет, теперь мне интересно. — Юкай выпростал из-под одеяла руку и требовательно потянул брата за рукав. — Дальше рассказывай.

За окном стояла синеватая мгла и свежевыпавший снег искрился в свете факелов. Огни текли полноводной рекой — отец и старшие возвращались с охоты. День пика зимы всегда сопровождался охотой: это было прощание с холодами. Самая долгая и мрачная ночь после целого дня на морозе казалась уютной, а наутро жизнь поворачивала к свету, теплу и весне.

— Отец ее был человеком, а наставник — нет. — Ду Цзыян отвел глаза от окна. — Он был богом и спустился сюда, чтобы своими глазами увидеть, как сложно прожить человеческую жизнь.

— А у них что, своих забот нет? — озадаченно уточнил Юкай и вынырнул из-под теплого одеяла. — Зачем им еще и наши?

— Может, свои им решать скучно? — предположил Ду Цзыян. — Тебе вот тоже кажется, что на ящерах куда интереснее ездить, чем каждый день слушать наставления учителей.

— Любое дело интереснее, — проворчал мальчик серьезно и повернулся к брату, уютным комочком скрутившись у его бока.

— А потом начнешь заниматься ящерами, и окажется совсем неинтересно, — вздохнул Ду Цзыян и рассеянно растрепал густые волнистые пряди. — И что-то другое покажется интересным… Так вот, спустился солнечный бог на землю и ужаснулся. Везде война, повсюду кровь и боль — было отчего прийти в ужас. Ему с высоты этого не было видно, да и сияние глаза застилало, а тут оказался он внизу, посреди серости и грязи…

Юкай тихонько хихикнул. Он рано приучился смеяться беззвучно, чтобы не привлечь излишнего внимания, — но еще раньше выучился беззвучно плакать.

— Посмотрел он по сторонам и решил, что останется и будет помогать самым слабым и несчастным, — против воли Ду Цзыян сам увлекся историей и заговорил чуть громче. — Он ушел в один из монастырей, где жили увечные и старики, да так там и остался. А потом началась война, и ему пришлось выйти на их защиту.

— А воевать решил какой-нибудь глупый правитель, которому стало скучно. — Младший Дракон сморщился, как от кислого. — Вечно они что-то выдумывают, а другим потом драться приходится!

— Ну, тот точно не со скуки начал. Он решил собрать все земли и установить мир, но добром люди никак не хотели объединяться, — обстоятельно объяснил Ду Цзыян и поежился. В комнате было холодно. — Люди не всегда понимают, что для них хорошо. И вот правитель увидел прекрасного светлого бога…

— И решил, что надо его себе забрать, чтобы верно служил, — восторженно дополнил Юкай и приподнял голову, поблескивая глазами.

Ду Цзыян закашлялся и решил, что история была выбрана крайне неудачно.

— Нет, он просто… никогда раньше не видел таких прекрасных существ, — уклончиво пояснил он. — Ему не хотелось причинять боль. С тех пор они крепко сдружились и выступили вместе против демонов, которые вырвались из нижнего мира. В той битве бог пострадал и временно потерял все свои силы, став обычным человеком.

— У-у-у, — Юкай осуждающе загудел и нырнул под одеяло с головой, свернувшись маленькой гусеницей. — Пусть бы спасали себя сами! Вот отдал он все силы, а ему хоть спасибо сказали?

— Сказали, — улыбнулся Цзыян. — Даже статуи поставили.

— Толку от статуй, — фыркнул мальчик и затих.

— После той битвы несколько лет жили они в спокойствии и согласии, а потом небеса в награду подарили императорской семье первую дочь. От матери ей достались прекрасные волосы, источающие свет, от отца — черные как ночь глаза.

— Кто же в награду детей-то дает? — возмутился младший Дракон. — Нашего отца вот небеса не награждали, а детей целая куча.

Ду Цзыян закатил глаза, но продолжил рассказ:

— Принцесса сразу стала любимицей всего двора, и ее ждало прекрасное будущее, но однажды…

Понизив голос, Ду Цзыян заговорил хрипловатым басом. Юкай высунул голову из-под одеяла и настороженно следил за братом.

— Однажды ужасный морской демон во время прогулки схватил маленькую принцессу своим змеиным хвостом и стащил с лодки! — Незаметно просунув руку под одеяло, Ду Цзыян дотянулся до живота младшего брата и принялся щекотать. Юкай тихонько взвизгнул и забился, как выброшенная на берег рыбешка; смуглое лицо раскраснелось, а подушка полетела на пол.

Отбившись от коварного нападения, мальчик свесился с кровати, поднял подушку и прижал ее к себе. Весь сон с него слетел.

— Откуда демон, если победили всех? — спросил он, переводя дыхание. Ду Цзыян пожал плечами.

— Он прятался то под водой, то в своих глубоких пещерах. Никто не нашел его. Он воровал людей и ел их, а в принцессе было столько силы, что ему хватило бы надолго. Вот он ее и украл — да только ошибся. Ни император, ни наставник не могли бросить ее на растерзание ужасному чудовищу и собрались в путь. В ночь перед походом бог долго смотрел на небо и молчал, словно помощи просил. А наутро его волосы снова засияли солнечным светом, и сила к нему вернулась. Одним взмахом руки перенеслись они на берег острова, в логово демона. Хоть отец принцессы и был обычным человеком, но оставался могучим воином. Бились они во тьме пещер с демоном, и даже свет солнечного посланца ту тьму не мог рассеять до конца, но решающий удар разогнал мрак по углам и ярко-ярко осветил подземелье. Увидели они и коварного демона, и груды человеческих костей, и скованную магией маленькую принцессу.

— И отрубили демону голову? — с надеждой спросил Юкай и накрепко сжал подушку.

— Нет, не отрубили. — Ду Цзыян отрицательно покачал головой, отобрал подушку из цепких ручек и споро засунул брата под одеяло. — Слушай и засыпай. Увидел светлый бог лицо демона и оцепенел. Узнал он в нем своего брата, давно пропавшего бога вод и дождей. У него задрожали руки, и он опустил оружие, не имея сил ударить. Однако для императора демон оставался только демоном, и меч его не знал промахов; лезвие пронзило тело чудища, и на пол хлынула голубая кровь.

— Вот и правильно, — одобрил Юкай. — Врагов надо сразу убивать.

— Увы, убить его не удалось, — вздохнул Ду Цзыян. — Обычные люди редко могут справиться с богами.

По коридору застучали чьи-то быстрые шаги; оба брата невольно притихли, задержав дыхание.

— Светлому богу было очень сложно в то мгновение, — продолжил Ду Цзыян после того, как шаги отдалились и стихли. — Ему нужно было либо самому нанести удар и убить падшего брата, что для него было мучительным, либо отказаться от битвы, но тогда демон растерзал бы и правителя, и принцессу, что казалось совсем невыносимым. Однако сила у бога была, и он одним ударом разбросал в разные стороны и раненого демона, и своего друга, и выросла между ними прозрачная стена!

— Ну и дурак, — с чувством заметил Юкай и задумчиво почесал кончик носа. — Брат-то уже стал чудовищем, назад его разве вернешь? А вот навреди он императору, кому потом хуже бы было?

Смущенно кашлянув, Ду Цзыян принялся рассказывать дальше:

— В этот момент бог принял решение. Он заточил морского демона в глубинах пещер на сотни и тысячи лет, заставив его провалиться в ничто и нигде. Только вот такое колдовство нельзя творить без условий. Бог сказал, что если сыщутся люди, своей жизнью готовые питать демона, то демон получит право на искупление и спасение; однако если возможностью этой демон не воспользуется и примется наносить вред, то придется лишить его жизни. Но богу все еще жаль было своего пропащего брата, и себя он считал отчасти виновным. Он решил так: морского демона сможет поразить только тот, в чьих жилах течет кровь императора. Кто-то, кто будет потомком маленькой принцессы.

Юкай замер посреди постели крошечным настороженным холмиком, и только глаза блестели, как у увлеченного игрой котенка.

— Забрали они дочку и вернулись домой, только вот светлый бог снова потерял свою силу. Первым ушел император — вознесся на небо. Вслед за ним поднялся и солнечный бог. Объединенная страна осталась в руках принцессы. Наследница выросла и стала единственной императрицей, могучей и непобедимой. Со временем и она нашла свою любовь, но постоянно помнила о заточенном на острове демоне. Целое воинство перебралось к пещерам по ее приказу. Они привезли свои семьи и стали стеречь демона, чтобы успеть сообщить императрице, если тот вдруг вырвется на свободу; говорят, и по сей день морской демон плавает где-то в темноте пещер и крепко сомкнуты его веки.

— Какая-то неправильная легенда. Ну и зачем спасать его было? Никому не понравится в пещере жить. — Юкай поежился и с подозрением покосился на брата. — У тебя всего одна история и была, да? Не про богов или про принцессу, а про всех сразу?

— Спи. — Ду Цзыян легонько щелкнул брата по лбу и спустил ноги с постели. — Иначе завтра на занятиях опять заснешь.

— Погоди. — Юкай снова выпутался из одеял. — А какие дети лучше, человеческие или небесные? А бог почему демоном стал? А кто богу силы давал, кому бог молиться может?

У Ду Цзыяна загудела голова.

— Это же просто сказка. — Он развел руками. — Все могло быть совсем не так.

— А зачем тогда всякие подвиги совершать, если потом только ребенка дают да статую? — продолжал недоумевать младший Дракон. Глаза его уже не казались такими яркими. Он тяжело заморгал, пытаясь не потерять нить разговора.

— Брат, не слушай меня, просто ложись спать, — сдался Ду Цзыян и опрокинул мальчика обратно в постель.

— А ты себе потом тоже принцессу найдешь? — сонно пробормотал Юкай и зевнул, силясь удержать глаза открытыми.

— Наверное, — пожал плечами Ду Цзыян и поправил сбившееся одеяло. — И ты когда-нибудь найдешь.

— Чтобы ее украл кто-нибудь, а я бегал спасать? — Юкай задумался на секунду и покачал головой. — Лучше тогда найти воительницу.

— Так и ее могут украсть, — усмехнулся старший, натягивая обувь.

— Ну сами и будут виноваты… — голос мальчика становился все тише. — Тогда сначала она их побьет, а потом я, а потом вместе…

Шепот оборвался и сменился ровным спокойным дыханием. Ду Цзыян осторожно поправил сбившиеся волосы и убрал длинную волнистую прядь, прилипшую ко лбу; младший Дракон во сне казался примерным ребенком, милым и послушным. Усмехнувшись собственным мыслям, он задул свечу.

За окном повалил снег. Крупные пушистые хлопья засыпали тропинки и кусты, мягким покрывалом ложась на головы статуй у парадного входа. Двое мужчин смотрели вперед, каменные тела их смутно белели, объятые снежной круговертью.

Императорский венец переходил из рук в руки — то отданный добровольно, то вырванный с кровью, — но раз за разом власть возвращалась в руки потомков великой императрицы, дочери отважного воина, воспитанницы светлого посланника. Говорили, что оба ее отца снова оказались в верхнем мире и то и дело вмешивались в жизнь страны, которую создали вместе, плечом к плечу.

В сказках не умирают насовсем.

Да и в жизни тоже не умирают до конца, а продолжают жить в дальних потомках и смотреть сквозь их глаза. Вместе с наследными принцами отогреваются после долгой охоты, глядят сладкие и добрые сны с маленьким мальчиком, чье лицо так напоминает лицо одной из статуй.

Наблюдают за снегопадом с юным будущим императором, в жизни которого пока еще больше света, чем тьмы.

«Нужно было рассказать другую сказку», — подумал Ду Цзыян и тихонько вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

МИФ Проза

Вся проза на одной странице: mif.to/prose

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/proza-letter

#mifproza

#mifproza

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Анна Штерн

Литературный редактор Мария Ульянова

Арт-директор Дарья Игнатова

Иллюстрация на суперобложке SOFA

Иллюстрация на обложке Александра Глущенко

Иллюстрации с форзаца и нахзаца Persival Liebe

Оформление блока Celion inc.

Леттеринг Юлия Суркова «Кошаса»

Корректоры Татьяна Князева, Дарья Ращупкина

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги — ООО «Вебкнига», 2026

Content

FebruaryKr
Потерявший солнце. Том 2

Информация от издательства

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Экстра 1. Воздаяние

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Экстра 2. Брат, не слушай меня

МИФ Проза

Над книгой работали