Кристал Джей Белл

Фонарщица

Copyright © 2024 Crystal J. Bell Original English language edition published by North Star Editions 2297 Waters Drive, Mendota Heights Minnesota 55120, USA.

Глава 1

Па нашли висящим в петле на северо-западном фонаре, стремянка валялась в грязи.

Неважно, сколько времени прошло. Всякий раз, как я приближаюсь к этому фонарю, будь то днем или ночью, я чувствую, как эта сцена давит на меня. И сегодняшний вечер не исключение. Чугунный столб местами проржавел, но надежно стоит в ожидании, когда я зажгу фитиль в стеклянном коробе. Его вид пригвождает меня к земле, заставляя вспомнить то ужасное утро: тело Па покачивается на ветру, скрип веревки, шепот, громкий, как пчелиный рой, и назойливый туман, словно подглядывающий за мной.

Чей-то смех дальше по улице, глубокий утробный звук выводит меня из оцепенения. Мимо проходят двое мужчин, приподнимая шляпы в знак приветствия, и я моргаю. Ответив им кивком, я снова перевожу взгляд на фонарь. Ничего необычного: фонарь как фонарь. До меня доносится скрип, словно затихающее эхо воспоминания, но это просто корабли на реке. Па тут нет. Он умер четыре года назад. Я прокашливаюсь, и ко мне возвращается чувство реальности, утверждая меня в настоящем. Я стискиваю ручной фонарь и подтягиваю наплечную сумку, не обращая внимания на боль, мою вечную спутницу.

Наконец я миную злополучный фонарный столб, и сердце уже не так колотится. Вдалеке, вздымаясь выше крон деревьев, покачиваются мачты. Ропщут на свои оковы китобойные суда, пока их не убаюкает мягкий плеск воды в гавани. Скоро из леса выползет туман, живой и дышащий, и разольется по улицам в меркнущем свете закатного солнца, он опустится на пристань и полностью поглотит уорблерский порт. Здания и суда растворятся. А люди? Обратятся в призраков, вечно блуждающих во мраке. Но не в мою смену.

Впрочем, первым делом колокол. Он висит посреди двора, перед зданием ратуши. Поддерживающая его деревянная арка – спроектировал ее Гидеон, до неприличия известный в Уорблере корабельный резчик, – сделана из черной акации. На твердом дереве протравлена погоня китобойного судна за китом по бурным, пенным волнам. В детстве мы с Джози гладили пальцами кита на удачу.

Мои пальцы нащупывают привычный путь по древесине, касаясь краев, сглаженных годами этой традиции. Я снова обратилась к ней примерно полгода назад. Джози засмеял бы меня, если бы увидел. И все равно я снова поглаживаю кита, прежде чем позвонить в колокол. Перед самым заходом солнца я бью в набат, и начинается моя смена. Чистый звук бодро разносится по Уорблеру в зябком воздухе. Трижды колокол звучит у меня за спиной, его песня заставляет веревку вибрировать и по ней переходит мне в руку. Передав этот удалой сигнал – констебли будут знать, что не нужно посылать Генри выполнять мою работу, – я отпираю дверь в сарай возле ратуши. Там беру стремянку и мешок с тряпкой для протирки, запасными фитилями, ножницами Па, скребком для стекла и кое-какой мелочевкой, на всякий пожарный. Лучше быть готовой ко всему.

До первого фонарного столба от уорблерского колокола рукой подать; его огненный цветок послужит для местных ориентиром вблизи ратуши, школы или церкви. До фонарного столба три здания. Я прислоняю стремянку к фонарю, взбираюсь, открываю стеклянную створку, счищаю и стираю весь нагар со стекол и жестяных отражателей, подрезаю и зажигаю фитиль. Затем спускаюсь и иду дальше, к следующему фонарю. И к следующему. После каждого зажженного фонаря я отмечаю позади вздохи облегчения, а с ними и улыбки редких прохожих. Свет – залог удобства. Надежности. Надежды. Привычный уклад и рутина вселяют спокойствие в жителей Уорблера, штат Коннектикут. Сознавая, что это моя заслуга, я иду по безлюдным улицам с гордо поднятой головой.

Совсем скоро я подхожу к Зеленому парку. В центре стоят скамейки, окруженные растительностью. Некогда яркие цвета поблекли, листва шелестит на осеннем воздухе. Мало кто бывает в парке после наступления темноты, не считая Бенджамина, местного пьянчужки. Он уже занял свое привычное место на одной из скамеек поближе к фонарю в круглом дворике. От его, к счастью, спящей фигуры разит навозом и потом. Я буду избавлена от его пьяного бормотания и мерзкого звука, с каким он облизывает растрескавшиеся губы, глядя на меня за работой.

Туман приходит тихо, как мертвые. Он стелется из-за редких деревьев к северо-западу от Зеленого, затем поднимается над ручьем и растекается между сухими цветочными стеблями по дворику. Я хмурюсь. Туман раньше обычного. Если проснется Бенджамин, он может решить, что все еще дремлет и парит на облаке.

Хотя туман приходит каждый вечер примерно в одно и то же время, Уорблер не в состоянии подстроить под него свои часы. Отсюда важность колокола. Когда тот начинает петь, лучше поспешить домой, но, если туман наползет раньше ожидаемого, Уорблер знает, что я где-то рядом. Освещаю всем путь.

Я улавливаю какое-то движение. Две молодые женщины идут к Зеленому по каменному мосту, приближаясь ко мне, словно привидения. Туман скрывает вместе с их синими юбками и ноги. Едва я слезаю со стремянки, они тут как тут. Та, что повыше, Молли, несет плетеную корзину с разноцветными тканями и кружевами. Она, как всегда, приветливо мне улыбается:

– Привет, Темперанс[1].

Я киваю:

– Привет, Молли, Сюзанна.

Им обеим лет по шестнадцать, они ровесницы Пру, хотя мне не верится, чтобы Пру водила с ними компанию. Эти две особы обеспечены получше, чем наша семья. Отец Молли – известный в Уорблере аптекарь, а отец Сюзанны – самый преуспевающий торговец в нашем порту.

Сюзанна резко кивает мне в ответ и косится, наморщив нос, на Бенджамина. Его масленый взгляд все так же затуманен сном. Я снимаю кепку и заново закалываю медную косу. Она распустилась, пока я соскребала особенно стойкий нагар с задней створки. Корзинка Молли снова притягивает мое внимание. Голубая шелковая лента поблескивает на свету. Мои пальцы так и чешутся прикоснуться к гладкой ткани. Я снова надеваю кепку и вытираю перепачканные сажей руки о грубые штаны.

– С визитом к швее, как погляжу. Особый повод?

– О да. – Молли рассеянно теребит полоску белого кружева. – Это для Собрания в пятницу. Ты придешь?

В последние две недели все только и говорят о Собрании. Даже Пру в восторге от возможности наконец-то встретиться с таинственным кавалером, который начал писать ей в начале лета. Если бы я получала по шиллингу за каждый раз, когда она вспоминала его, мы втроем с мамой могли бы безбедно прожить остаток наших дней. Должна признаться, мне тоже не терпится выяснить, кто он такой. Романтические письма могут вскружить голову моей сестре, но я тверже стою на ногах. Как подсказывает опыт, если к тебе обращается мужчина, у него обычно корыстные мотивы. А зачем бы еще он скрывал свою личность?

– Темперанс вряд ли сможет прийти, Молли.

Надменный тон Сюзанны вырывает меня из тревожных мыслей и возвращает обратно в парк. Она приподнимает темную бровь и окидывает меня взглядом от стоптанных ботинок и залатанных грязных брюк до поношенной куртки и кепки:

– В конце концов, нельзя являться в чем попало.

У меня вспыхивают щеки.

– Мне есть что надеть.

– Все приходят в чем попало. – Локоть Молли касается бока Сюзанны. – Ты просто не хочешь, чтобы другие отвлекали на себя внимание и получали любезности, которые иначе перепали бы тебе.

Сюзанна издает неподобающее леди фырканье, чего ни за что бы не сделала на глазах у ватаги ухажеров:

– Да уж как же…

Я покряхтываю. Приоритеты Сюзанны имеют мало общего с моими. Ее мир вращается вокруг поисков подходящей партии, чтобы завести семью. С чего она увидела во мне соперницу, мне неведомо. Я понимаю, что свои притязания надо отстаивать, но не обязательно поступаться приличиями и этикетом.

Так или иначе, у меня нет времени на пререкания. Пока мы говорили, туман подобрался к нашим коленям. Очередные фонари на моем маршруте – в деловом районе. Туман, вне всяких сомнений, уже добрался до пристани. Я нетерпеливо притоптываю под влажной пеленой.

– Это неважно. Я подойду, когда смогу, но зажигать фонари – дело первостепенное, в отличие от танцев и светских бесед. – Я сверлю взглядом Сюзанну, но ей хоть бы хны.

– О, да ведь не всю ночь напролет ты будешь их зажигать. – Молли надувает губы, и я отвлекаюсь от Сюзанны, закатившей глаза. – У тебя должно быть время на празднество вместе со всеми.

Конечно, зажечь фонари – дело не на всю ночь, на все про все уходит часа два. Но этим девушкам невдомек, им не приходится работать, чтобы содержать безучастную мать и заботиться, чтобы сестра ни в чем не нуждалась. Что с них взять? Они вольны думать только о себе. Мне же непозволительно тешить себя такими мыслями. Непозволительно мечтать о другой жизни. Может быть, когда-нибудь. Будем надеяться.

– И потом, – продолжает Молли, не подозревая, как у меня защемило сердце, – разве «Мириам» не возвращается на днях? Уверена, Джози будет рад отпраздновать с тобой.

Сюзанна бросает на нее злобный взгляд. Эта девушка могла бы вести уроки чванства во всех мыслимых видах. Но даже ее недоброжелательность не останавливает прилив чувств, захлестнувших меня. При одном упоминании о Джози мои губы растягиваются в улыбке, а в животе теплеет от светлячков.

– Да, «Мириам» пора бы вернуться, но посмотрим. Вы знаете не хуже меня, какой темпераментной бывает Атлантика.

Я не могу совладать с дрожью в голосе. Весной, перед отплытием, нашей китобойной шхуне требовался бондарь, и Джози не замедлил воспользоваться шансом. Одна мысль о том, что его судно не вернется в намеченный срок, грозит напрочь лишить меня самообладания. Прятать подальше все мысли о Джози до его возвращения – вот мой единственный способ сохранить рассудок. Но это не всегда легко.

Я нарочно хватаюсь за стремянку:

– Я извиняюсь, но мне на самом деле уже пора.

Сюзанна уходит, задевая меня юбкой и не сказав ни слова. Молли только вздыхает и ласково мне улыбается. Русый локон выбивается у нее из-под шляпки, добавляя лицу мягкости.

– Что ж, я надеюсь, ты передумаешь и придешь. Передавай Пруденс[2] привет от меня.

Когда они скрываются за деревьями, в парк возвращается тишина. Ну, почти. Спорадический храп Бенджамина продолжает сотрясать воздух, а над головой у меня шелестят деревья.

Солнце зашло, и сумерки вступили в свои права, но скоро опустится тьма. Я перехватываю поудобней стремянку под мышкой. С фонариком в руке иду быстрым шагом из Зеленого к витринам магазинов. Как я и ожидала, туман уже добрался до делового района и медленно поглощает фасады бондарной мастерской, кузницы и скобяной лавки с ненасытным аппетитом. Тени оживают, и я почти готова поверить, что рядом со мной кто-то есть.

Суеверные слухи облепили наш порт, как насекомые – труп. Они исходят не только от старожилов. Здесь так много людей со всех уголков мира, что до меня доходит молва о речных келпи, африканских водяных, которые увязываются за кораблями в порт, и о вилах[3], заманивающих и топящих мужчин. Духи китобоев, пропавших в море, приходят, чтобы лишить жизни тех, кто вернулся из плавания. Один из местных утверждает, что единственный оберег от беды – это жемчужина, найденная в наших речных устрицах. Все суеверия друг друга стоят.

Впрочем, не стану отрицать, что туман любит подшутить. Он по пятам преследует меня. Побуждая ступать куда не следует. Но я могла бы обойти эту деревню с завязанными глазами и не сбиться с пути. Вообще-то я так уже делала. Мы с Джози играли в такую игру еще до того, как он стал подмастерьем бондаря. Он брал ленту и завязывал мне глаза, кружил меня и говорил, куда идти. Я ни разу не ошиблась.

«Как тебе это удается, Темп? Ты колдуешь или что?» – спрашивал он с трепетом в голосе. «Нет, конечно. Это все выдумки. – Даже сейчас я помню, как у меня потеплели щеки от удовольствия. – Да и какая польза в таком навыке?» – «Польза есть, и ты это знаешь».

Джози был прав. Когда приходит ночь, а с ней и неизбежный туман, только фонари не дают редким прохожим заблудиться – подобие надежности в таком месте, где люди то и дело пропадают без вести. Если найдется тело, у нас будут ответы, и мы сможем что-то решить. Но в нашем морском порту такие подачки – редкость, черная метка, от которой нам никогда не избавиться. Туман наползает из леса к северу от городка, накрывая Уорблер волной безвестности, и, если не держаться фонарных столбов, сгинешь навеки. Но я всегда найду дорогу. Па об этом позаботился.

Даже если бы я не знала, где нахожусь, лихой смех и крики, доносившиеся из таверны, подсказали бы мне. Британские, голландские и испанские диалекты вперемешку с другими, неизвестными мне. Фонарь перед входом, как безмолвный свидетель, наблюдает за группкой мужчин: те стакиваются[4] о чем-то, бьют по рукам и запрокидывают головы для выпивки. Новые бражники – черные, мулаты, белые – выкатываются из таверны на улицу, словно цветные шарики. Некоторые смутно мне знакомы, успели примелькаться.

Китобойное судно этой команды прибыло на неделе из Нью-Бедфорда, не слишком далеко к северу от нас. Расползся слух, что за несколько недель до того, как они должны были выйти в плавание, носовая фигура, венчавшая их корабль, треснула. Плохой знак. Поскольку они люди суеверные и предпочитают не рисковать, бороздя моря вопреки предзнаменованиям, они отправили в Уорблер гонца и поручили нашему корабельному резчику изготовить новую фигуру. Когда корабль вышел в море, капитан направил его сюда, чтобы принять фигуру, прежде чем снова выйти на промысел.

Уорблерский порт славится, помимо прочего, счастливыми носовыми фигурами.

И пока Гидеон заканчивает новую фигуру, наша таверна развлекает китобойную команду. Кроме того, корабли, которые строят или чинят на нашей верфи, – это захожие китобойные суда, приносящие немалую выручку деревне. Обычно мы миримся с пьяной удалью их моряков, пусть и неохотно. Я иду по краю дорожки, чтобы не обращать на себя лишнего внимания.

Остановившись под фонарем, я замечаю Дэвида, рыбака из местных. Он стоит привалившись к стене, с курительной трубкой в скрюченной руке. Он склоняет голову, его лицо – твердая, задубелая кожа и мягкая нечесаная борода.

– Добрый, Темперанс.

– Дэвид, – киваю я.

Один из китобоев поворачивается ко мне, отводя кружку ото рта. Настоящий верзила, нависает над всеми. Спорить готова, что он мог бы без труда обхватить четверых своих спутников. И поднять, наверное. От его взгляда у меня сводит желудок. Когда на тебя так пристально смотрят, быть центром внимания очень неуютно. Я натягиваю кепку до предела, прежде чем приставить к фонарю стремянку и взобраться на нее.

– Темперанс? Мужик с девичьим именем?

Его голос оправдывает мои опасения: низкий, сардонический и хищный. Ответное фырканье разносится над таверной, подобно клекоту стервятников.

– Это не мужик, Леонард, – смеется кто-то еще.

Я бросаю взгляд через плечо на Дэвида, пока китобои судят о моей половой принадлежности. Без этого никак, стоит мне показаться на людях в брюках, но я привыкла к такой реакции незнакомцев. Дэвид потягивает трубку и закатывает глаза. Я улыбаюсь и снова перевожу внимание на стекло.

Чья-то рука сжимает мою ягодицу. Я дергаюсь вперед, налетаю на столб, ахая в негодовании. Стремянка дрожит под ногами.

– Ёксель-моксель! Либо у этого малого самая нежная попка в Новой Англии, либо это баба!

Я слышу, как изо рта брызжет слюна, перемешанная с выпивкой, кто-то кашляет, хохочет. У меня горит кожа от гнева. «Всегда хорошенько подумай, прежде чем отвечать, Темп». Голос Па у меня в голове такой мягкий, интонация вселяет спокойствие, но моим телом сейчас управляет кто-то другой. Я хватаюсь за фонарный столб и пинаюсь наугад. Почти надеясь, что промахнусь.

Но зря. Мой башмак попадает во что-то твердое, прежде чем отскочить. Вероятно, в плечо китобоя Леонарда. На секунду повисает тишина, и мне кажется, что все застыли, затаив дыхание. У меня самой сердце захолонуло от такой дерзости.

Тишина сменяется ревом Леонарда:

– Ах ты тварь!

Я соскакиваю со стремянки. Земля бьет меня по ногам, и сумка дергает за плечо. Туман отхлынул. Я успеваю пройти несколько шагов и чувствую, как чьи-то пальцы скребут мне спину. Поднимается гомон. Воздух пахнет кислым перегаром и виски.

Леонард хватает меня за куртку и разворачивает к себе. Мы смотрим глаза в глаза – его карие, налитые кровью, и мои голубые, – и он замахивается своим кулачищем. Звучит пронзительный свист, и кто-то спешит к нам по улице. Китобой застывает на месте, его грудь вздымается в такт дыханию. У меня в ушах отдается пульс, сливаясь с ритмичным стуком ботинок подбегающего констебля.

– Отцепитесь друг от друга немедленно, – командует Генри.

Он поднимает руку, давая знак пьяным китобоям расступиться. Как ни странно, они подчиняются. Глаза Леонарда злобно сверкают, а на румяной щеке дергается мышца. Его гнев неоправдан и только распаляет мою собственную ярость. Генри подходит к нам, зажимая шляпу под мышкой и поигрывая дубинкой:

– Что тут творится?

– Она лягнула меня! – Леонард брызжет слюной.

Его дружки у входа в таверну согласно гомонят.

– А он меня лапал, – говорю я сквозь стиснутые зубы.

Они начинают болеть от давления, но только так я и могу дать выход гневу: он поступил нехорошо. И тем не менее мне приходится сжать всю мою волю в кулак, чтобы не извиниться.

– Это правда, Дэвид? – Генри переводит взгляд на Дэвида, курящего трубку.

Тот кивает. Леонард смотрит волком на меня, презрительно кривя губы.

– Я тя бил? Нет. И чо это ты вырядилась мальчишкой, а?

Пьяная орава у него за спиной гомонит в знак согласия, слов не разобрать, они тонут в смехе. Генри только вздыхает, и я слышу, как в этом вздохе растворяются возможные последствия для Леонарда. Я чувствую себя беспомощной, когда Генри, пожав плечами, выпускает из рук дубинку.

– Он нездешний, Темперанс. Что с него взять?

Я прикусываю себе щеку, и привкус меди так же неприятен, как и этот китобой.

– Темперанс – фонарщица. – Генри поворачивается к Леонарду. – Не знаю насчет вас, но, сдается мне, лазать вверх-вниз по стремянке в платье трудновато.

– Ну, это непорядок. Это мужская работа.

Привкус меди усиливается.

– Что здесь важно, так это чтобы вы все оставались на пристани. – Похоже, Генри не считает нужным осадить Леонарда, поскольку обращается ко всей группе. – Перемещаться в тумане опасно, особенно если вы не знакомы с нашим городком и фонари еще не горят.

Один неверный шаг в пустоту в пьяном угаре может легко привести к тому, что кто-нибудь свалится в ручей или реку. Одни тонут, другие сворачивают себе шею, третьи раскраивают голову, оставляя багровые брызги на камнях. Такое случалось не раз и, вероятно, не раз еще случится. Мне никогда не забыть те несколько случаев, когда я выходила гасить фонари и натыкалась на чьи-то тела.

К счастью, люди тянутся на свет, как ночные бабочки, и, покуда я зажигаю фонари, несчастных случаев почти не бывает.

– Ожидается, что вы будете уважать правила нашего порта. В том числе не мешать работать фонарщице. – Генри бросает взгляд на Леонарда и снова смотрит на меня. – Почему бы вам двоим не разойтись восвояси? И будем квиты.

Он улыбается мне, словно сделал одолжение, а Леонарду невдомек, как хорошо мы понимаем друг друга. Я стискиваю челюсти, чтобы не вырвались слова, которых я не смогу взять назад.

– Помните, вы все не должны покидать причал… – Генри поворачивается к пьянчуге, направляя того к дружкам, и его голос затихает, переходя в глухое ворчание.

Я дышу через нос, кулаки сжаты до дрожи. Закрываю глаза и считаю до трех, прежде чем открыть их снова. Мир все тот же. Ничего не изменилось. Что с него взять? Готова спорить на месячную зарплату, что, будь я мужчиной, Леонард не встретил бы такого снисхождения.

Как только я зажигаю фитиль в фонаре, фасад таверны подергивается болезненной дымкой в густеющем тумане. Я беру стремянку и ручной фонарь и спешу дальше, не придавая значения мурашкам, бегущим по спине. Я чувствую на себе взгляды китобоев, и на миг мне хочется, чтобы поднялся ветер и задул свет, окутав меня пеленой эфира. Но нет. Мне некуда бежать. Негде прятаться. Я не должна показывать страх.

Я иду вверх по улице и без происшествий прохожу мимо типографии, универмага и швейной мастерской. Ставлю стремянку, поднимаюсь, открываю, вычищаю, подрезаю, зажигаю. Только проходя мимо гостиницы, я оглядываюсь через плечо. Китобои снова сгрудились перед таверной, забывшись в пьяном веселье. Их хриплый смех сопровождают звуки скрипки, доносящиеся изнутри. Только один, великан, стоит поодаль от остальных. Он смотрит мне вслед, пока дружки тщетно зовут его. Его кулаки сжимаются и разжимаются.

Я сглатываю напряжение, поворачивая за угол, и Леонард исчезает.

* * *

Молочная дымка заволокла звезды. За верфью и причалом все звуки растворились. Воздух неподвижен, туман до того густой, что не видно даже ветвей редких деревьев, растущих вдоль улицы. Здесь не на что смотреть. Никаких ориентиров. Никакого движения. Только мутная пустота. Возможно, я буду вечно блуждать в этой мгле без начала и конца, пока однажды мое сердце, наконец, не сдастся и все вокруг не погрузится во тьму.

Я насвистываю одну из любимых мелодий Пру, чтобы разогнать эту мглу. Пусть все, кто еще не дома, знают, что я здесь, что со мной свет. Нельзя давать власть неизвестности. Мой невеселый свист, вместо того чтобы скрасить чувство одиночества, эхом возвращается ко мне, подтверждая, что я совершенно одна. Я останавливаюсь и оглядываюсь, пытаясь расслышать чьи-нибудь шаги. Глаза высматривают темный силуэт.

Убедившись в безопасности, я продолжаю путь. Хотя свет от моего фонаря служит ориентиром для всякого, кто окажется на улице в этот час, он все равно недостаточно силен, чтобы разогнать мрак или обозначить мою тень. Я могу сгинуть, и никто не почешется. Ну, не считая Пру. Но сколько времени пройдет, прежде чем она поймет, что что-то не так? Не опоздает ли? Как мы опоздали с Па.

В животе урчит, и это отвлекает меня от мрачных мыслей. Я ускоряю шаг, зная, что дома меня ждет Пру и тарелка горячего супа из моллюсков. Зима уже начала прощупывать осеннюю воду, и к тому времени, как я выйду завтра на рассвете, чтобы погасить свет и залить ворвань[5], под ногами будет хрустеть иней.

Думая о сладком луке, жирном молоке и моллюсках, я иду дальше и дохожу до двух зданий, разделяющих деловой и жилой районы: до дома и мастерской известного на весь Уорблер корабельного резчика Гидеона. Я делаю глубокий вдох, насыщая легкие воздухом, чтобы успокоить взвинченные нервы. Представляю, как плыву по воде, мерно покачиваясь. Туман слишком густой, чтобы разглядеть здания, но я знаю, где они. Еще через несколько шагов передо мной возникает железная ограда, но больше ничего. В темноте не горит свет. Окна Гидеона либо закрыты ставнями на ночь, либо, что даже лучше, он не дома.

Долгожданная передышка. Фонарь стоит у входа в его мастерскую. Пока я вожусь, соскребая нагар и оттирая стекла, мышцы моих рук горят, а мысли блуждают где-то далеко. Хотя я рада, что избежала пронзительного взгляда и недоброго внимания Гидеона, я надеюсь, что он закончит с этим новым заказом на сирену как можно скорее. Я бы предпочла не сталкиваться лишний раз с пьяными воинственными китобоями вроде Леонарда.

В мастерской Гидеона уйма носовых фигур. Ангелы, русалки, рыцари, животные. Но всем известно, что за сирену он накидывает цену, если капитану это по карману. Его сирены славятся тем, что приносят удачу, потому-то к нам и стекается столько китобойных судов. Когда же Гидеон не занят носовыми фигурами, его можно увидеть за вырезанием вывесок, бортовых табличек и поручней для кораблей, которые строятся на верфи. Или за выполнением небольших заказов в морском порту, вроде колокольной арки. Гидеон – настоящий художник.

Я бросаю взгляд через плечо на мастерскую, по коже бегут мурашки, но я одна, и только слова Па напутствуют меня: «Держись подальше от Гидеона». Вскоре я заканчиваю протирать стекло и отражатели, зажигаю фитиль и спускаюсь на землю. Я убираю тряпку в сумку, беру стремянку и ручной фонарь и спешу дальше. Остались только фонари в жилом районе.

Вот из тумана возникает первый, черной прорезью в размытом мире. Я ставлю стремянку, поднимаюсь, открываю, вычищаю, подрезаю, зажигаю. Светящиеся окна следят за мной, когда я прохожу под ними, словно кумушки, любопытные до уличной жизни. К счастью, почти все расходятся по домам, едва заслышав колокол, на случай если туман наползет раньше, чем я зажгу большую часть фонарей. Впрочем, кому-то ранний туман только на руку.

Жизнь на борту китобойного судна нелегка, и уже прошел слух о том, что наш порт затянут туманом сверх меры. Оставить вахту на корабле – проступок известный, и часто капитан обнаруживает, что нерадивый моряк не появляется наутро, когда пора отплывать. Уорблер печально известен тем, что здесь исчезают китобои, ведь туман им в этом помогает. Если бы не наши носовые фигуры и не верфь, я думаю, что немногие капитаны рискнули бы бросить здесь якорь. Другое дело, когда в Уорблере пропадает кто-нибудь из местных – тут уж нам не до шуток, хотя такое бывает редко.

Я уже протерла и зажгла все фонари в округе, кроме одного. Грудь сдавливает напряжение. На небе меркнет последний свет, и ночь накидывает пелену тумана. Еще десять ярдов по улице, и я доберусь до северо-западного фонаря. Шаги даются с трудом, как будто к каждой ноге привязано по кирпичу. Не меньше. Я шарю рукой в пустоте, замедляя шаг.

Пальцы касаются холодного железа. Я вздрагиваю. Узнает ли оно отпечатки на кончиках моих пальцев? Чувствует ли, как кровь бежит по моим венам, тепло моей кожи? Знает ли оно, что я пришла к нему от Па? Суеверия и байки никогда не сравнятся с ужасом, испытанным по-настоящему.

Я перевожу дыхание, предчувствуя самое худшее. Поднимаю глаза и вздрагиваю. Отводя взгляд, я моргаю увлажнившимися глазами. Я все еще вижу его. Складки на его шее. Веревка глубоко врезалась в кожу. Помню, я подумала, как непристойно он высунул язык. А затем ужаснулась, что это первое, что я подумала.

Я качаю головой и прочищаю горло, а фонарный столб одиноко стоит в ожидании, когда я поделюсь с ним жарким светом. Через несколько минут теплое сияние разливается в воздухе, и я слышу, как Па говорит мне, крепко держа стремянку: «Молодец, девочка. Нести свет во тьму – это честь. У тебя призвание, Темп». – «Спасибо, Па, – отвечаю я, смеясь. – Но это нетрудно». – «О, ты бы удивилась, милая. Удивилась бы».

Я так и не поняла, когда он начал сдавать. Я понятия не имела, что он потерялся во тьме. Он даже виду не подавал. Единственное, что мне приходит на ум, – это что он не хотел нас тревожить. Почему он не сказал нам? Не знаю, смогла бы я помочь. Но он оставил меня в неведении, и маму, и Пру… это шло вразрез со всем, чем он был. Со всем, что он ценил. После этого я уже ни в чем не могла быть уверена.

Кто-то кричит. Крик вонзается невидимым крючком мне в пупок, и я вздрагиваю. Стремянка шатается под ногами, и я спрыгиваю, пока она не упала. Сердце норовит выскочить из груди. Я, спотыкаясь, иду на этот крик, шаркая ботинками по булыжной мостовой.

– Эй?

Крик донесся с востока. Я бегу к ближайшему фонарю и к следующему.

– Есть тут кто?

Я закрываю глаза и вслушиваюсь, пытаясь уловить любой звук, который подскажет мне, куда идти. Слышно только мое тихое горячее дыхание и запах влажной земли. Неужели крик мне померещился? Он прозвучал так отчетливо. Я открываю глаза и вижу неясный свет фонарей на улице и в окнах ближайших домов. Никто не выглянул, чтобы посмотреть, в чем дело. Мир замер, ничто не шелохнется. Я жду с минуту, прежде чем вернуться к своим инструментам. Иду я медленно, навострив уши, затем останавливаюсь и еще раз оглядываюсь через плечо.

Ничего. Никаких призраков в тумане. Только я, фонарный столб и образ Па, висевшего там, пока все лупили на него глаза. Сердце у меня тогда захолонуло, и всякая надежда разбилась вдребезги. Осколки вонзились мне в легкие, и меня пропитало горе. Когда констебли бросились вперед, оттаскивая меня от тела Па, я закричала, как кричат дети, внезапно вырванные из детства. Генри напустился на Мэтью: «Ты должен был срезать его!»

Крик, что я услышала, должно быть, прозвучал у меня в голове. Воспоминание все время витает где-то рядом. Я делаю глубокий вдох, отгоняя подозрения и страх. С моих губ срывается мрачный смешок.

Пру всегда увещевает меня, когда я выхожу на работу. «Смотри там, Темп. Даже фонарщики могут дать маху в тумане». Как будто я не знаю. Но она права, хоть я ей никогда и не сознаюсь. Окидываю взглядом улицу напоследок, а сама думаю, правда ли человек может сгинуть в тумане. С концами. Может, так оно и бывает, если теряешь бдительность: туман тебя истачивает. Постепенно. День за днем. Год за годом. Не это ли с тобой случилось, Па?

Я прикладываю руку к фонарному столбу и легонько сжимаю пальцы. Урчание в животе побуждает меня идти, к дому и ужину, приготовленному Пру. Всю дорогу до дома тишина, крик – просто еще одно воспоминание, которое растворится в тумане. И все же не получается совсем не замечать занозу сомнения, засевшую у меня под кожей. Я оглядываюсь через плечо. Со временем эта заноза, без сомнения, выйдет сама собой. Ну еще бы.

Глава 2

– Чувство времени у тебя безупречное, – восклицает Пру из-за камина.

Хотя стремянку я оставила на крыльце, остальные мои инструменты лежат на своем месте в прихожей рядом с масленкой, которую я возьму утром. Я гашу фонарь, кладу его рядом с сумкой, затем снимаю куртку и вешаю на крючок вместе с кепкой.

– Ты же знаешь, твоя похлебка манит меня, что зов сирены – моряков.

Пру улыбается, и на ее щеках появляется довольный румянец. Мама уже сидит за столом, перед ней исходящая паром миска. Вымыв руки, я тянусь к ленивому пламени, тепло огня окутывает меня, пока Пру заканчивает разливать похлебку из котелка в наши тарелки. Ее волосы собраны в простой пучок, но в свете камина они отливают золотом. Она напевает старую ирландскую песню, одну из любимых у Па.

Раньше меня огорчали эти обрывки нашей прежней жизни и то, как мы пытались залатать прорехи у себя в душе. Но без них нам, наверное, было бы хуже. Что касается этой песни, Па напевал ее всякий раз, когда они с мамой покачивались в танце перед камином, соприкасаясь лбами и взявшись за руки. Мы с Пру хихикали, прикрываясь ладонями, но им, казалось, было все равно. Они радовались каждому моменту, проведенному вместе.

Жар очага незаметно прогоняет беспокойство и озноб. Когда я занимаю свое место за столом, Пру ставит перед нами миски и протягивает руки к нам с мамой. Мой урчащий желудок едва ли не заглушает ее негромкую молитву, пока над миской поднимается дразнящий пар.

– Аминь, – говорит Пру, пожимая мне руку.

Я набрасываюсь на похлебку с нежнейшей картошкой и кусочками моллюсков. Такими восхитительно теплыми и сочными после сухих овсяных лепешек, что я ела днем. Моллюски не настолько соленые, чтобы жгло во рту, и в то же время достаточно соленые, чтобы я могла почувствовать вкус океана, в котором чего только нет. Не успела я глазом моргнуть, как моя ложка уже скребет по дну миски.

– Вкуснотища.

Пру трогает маму локтем. Словно встрепенувшись ото сна, мама поворачивается и медленно тянется за ложкой. Ногти у нее длинные, гладкие и чистые, благодаря заботе младшей дочери. Они так не похожи на мои, испачканные сажей и отдающие маслом. Пальцы Пру огрубели от постоянного шитья, стирки и работы в саду. А у мамы руки человека, чуждого мирских забот. Красивые, как у привидения.

Сестра кряхтит, я поднимаю взгляд и вижу, что она на меня хмурится. Она наставительно качает головой, и от стыда у меня пересыхает во рту. Она на два года младше меня, но все равно может хорошенько пристыдить за неодобрительные мысли о маме. Я снова опускаю глаза в миску, отгораживаясь от маминого тихого чавканья.

– Было что-нибудь сегодня? – спрашивает Пру находчиво после того, как я встаю и наливаю себе добавки из кастрюли.

– Между прочим, кое-что было. Я наткнулась на Сюзанну и Молли. Молли передает привет.

Пру кивает, но видно, что ей это ни капельки не интересно. Она сидит на краешке стула и словно подрагивает – не девушка, а фитилек, окаймленный пламенем. К похлебке она даже не притронулась. Я проглатываю еще ложку, но Пру так смотрит на меня горящими глазами, что я вытираю каплю с подбородка.

Когда Па умер, Пру стала делать все возможное, чтобы прогнать из дома тишину и утрату. Вечно в движении – работает, планирует, тараторит, не ожидая ответа, полная воодушевления и оптимизма, – Пру точно воробушек. Ею хотелось любоваться, и в целом она поднимала настроение, но все же могла быть докучливой. Год назад она, к счастью, применила часть своей энергии на создание книжного клуба. Теперь каждую неделю она собирается с деревенскими кумушками, разбавляя повседневные заботы обсуждением прочитанных книг и затронутых в них тем. Однако ее кипучая энергия могла бы вывести из себя и святого.

Если бы только эту ее энергию можно было поставить на службу людям, китобоям не пришлось бы охотиться за китами ради масла для фонарей. Нам бы всем светила Пру. Эта чудная идея заставляет меня давиться смехом в похлебку. А Пру даже не замечает. Яснее ясного – она витает в своих мыслях. Я проглатываю еще кусочек картошки и не торопясь прожевываю, а потом, отложив ложку, откидываюсь на спинку стула.

– А у тебя как прошел вечер?

– Он придет, – выпаливает она и прикусывает губу, сдерживая улыбку.

– Кто придет?

– Мой тайный воздыхатель. Завтра!

Она лезет в карман и достает письмо с восторженной нежностью маленькой девочки, получившей новую куклу. Ее энтузиазм и радость вызывают у меня улыбку. Рядом с Пру легко забыть о мрачных тенях. Она мое солнце.

Тем не менее у меня невольно перехватывает дыхание. Этот молодой человек, кем бы он ни был, настроен серьезно. Это уже не безопасный флирт по переписке. По крайней мере, теперь мы узнаем, кто он такой, и я составлю взвешенное представление о дальнейшем курсе действий. Я протягиваю руку за письмом, и Пру вкладывает его мне в ладонь и садится обратно, чуть ли не подпрыгивая на месте. Печать из черного воска блестит, точно горячая смола.

– Он не хочет подождать до Собрания?

Пергамент с тихим шелестом разворачивается в моих пальцах. Почерк изящный и витиеватый. Предложения рассудительны. Ученый муж. Я просматриваю начало. Пру не торопит меня, пока я вчитываюсь в каждую фразу, хотя ее руки так и не находят себе места на коленях. Я пробегаю глазами красноречивые описания жизни в Уорблере и нежные комплименты в адрес Пру.

По правде говоря, мое сердце больше не в силах носить эту маску. Я должен Вас видеть. Если желаете, оставьте ворота вашего дома открытыми в знак согласия. Я предстану пред Вами с восходом солнца, и, надеюсь, это станет началом новой главы в нашей жизни, если Ваша семья отнесется к этому благосклонно.

Навеки Ваш

Я дважды перечитываю письмо и смаргиваю слезы. Джози никогда бы не написал мне любовного письма, да и вообще никакого. Мы ведь знакомы с детства; ему и нужды не было ухаживать за мной. Я сглатываю непрошеное нутряное чувство. Сейчас не время для мелочных мыслей.

Кто-то по-настоящему неравнодушен к Пру и, возможно, любит ее, как она того заслуживает. И он, очевидно, достаточно тактичен, чтобы ценить мнение нашей семьи, несмотря на то что мы остались без мужчины. Уорблер, при всей своей открытости по сравнению с другими городками Новой Англии – вот же, я, женщина, работаю фонарщицей, – все-таки довольно старомоден. Традиции и порядок ценятся очень высоко. У Па была присказка: «Не завяжешь узелок – и веревка распустится». Когда есть что-то проверенное, не всем охота пробовать что-то новое.

Но эти замечательные качества не объясняют скрытности этого человека. Вот уже четыре с лишним месяца, как Пру получает от него по письму каждые две недели. Все письма она хранит в сундучке, стоящем в изножье ее кровати, и каждое утро с улыбкой и вздохом достает самое свежее. Я поймала себя на том, что жду такой недели, когда письмо не придет, когда он потеряет к ней интерес, словно ничего и не было, оставив Пру с разбитым сердцем. Если он покажется завтра, то уже не сможет отступиться. Не уловка ли все это, чтобы Пру наверняка влюбилась в него, прежде чем узнает, кто же он такой? Может, он слаб на выпивку? Должник? Изгой?

Когда я поднимаю взгляд, улыбка с лица Пру исчезает. На смену ей приходят нервозность и встревоженность. Я вижу в ее глазах отражение своей прагматичности и критичности, и внезапно меня переполняет гнев на наших родителей за то, что они сделали меня такой циничной. Ужин бурлит у меня в животе. Я глубоко вдыхаю через нос, пытаясь успокоиться. По тому, как поникли плечи Пру, я вижу, что она поняла мое неодобрение.

Я складываю письмо, а вместе с ним – свои сомнения и страхи. Разве могу я лишить Пру шанса на будущее? Я прочищаю горло. Мне трудно сохранять невозмутимое выражение лица, но я стараюсь. Когда я бросаю письмо на стол, свет в глазах Пру меркнет, хотя спина остается прямой, как шомпол. Я выжидаю достаточно долго, чтобы помучить ее, прежде чем улыбнуться.

– Ну, и что ты собираешься надеть?

За этим следует радостный визг, и Пру пускается в пляс. А дальше мы обсуждаем достоинства ее голубого платья, которое подчеркнет голубизну ее глаз, против кремового с кружевной отделкой, которое подчеркнет золото ее волос. Мы хихикаем, а мама смотрит на нас безучастно. Пру перечисляет приметы его писем: «На нем ни чернильных пятен, ни клякс, значит, он либо точно знает, что хочет сказать, либо умеет ждать, прежде чем принять решение. Он почти не говорит о себе, стало быть, его никак не назовешь тщеславным. Качество бумаги предполагает, что он может быть человеком состоятельным. Только представьте, что вам не надо будет беспокоиться, чтобы у вас было вдоволь еды». Я подыгрываю ей, притворяясь, что не слышала от нее тех же слов в течение последних месяцев.

Она продолжает рассуждать о завидных качествах своего воздыхателя, а я вынимаю шпильки из косы. Волосы тут же рассыпаются. Я пропускаю несколько прядей между пальцами, и они блестят в свете камина. Я могу носить брюки, и мои руки часто бывают грязными, но волосы – единственная женственная черта, которой я дорожу. Это единственное, что объединяет нас с мамой. Длинные, густые, медного цвета волосы. Было время, когда она запускала в них пальцы и массировала мне больную голову. Каждый раз, как я начинаю заплетать косу, я словно чувствую легкие, будто поцелуи, касания ее пальцев, как это бывало, когда она учила меня в детстве. На мгновение у меня щиплет в глазах.

Я бросаю на нее взгляд, но она смотрит на что-то, невидимое ни мне, ни Пру. Она так и не оправилась после смерти Па, даже по прошествии стольких лет. Навеки замкнувшись в убежище, в котором схоронилось ее сердце. Я откашливаюсь, прогоняя грустные мысли, и подбрасываю дров в огонь, пока Пру собирает посуду. Ее веселая болтовня ненадолго стихает, она переводит дыхание, и я могу задать вопрос:

– Что ты будешь делать, если он окажется непривлекательным?

Она закатывает глаза:

– Я не верю, что так будет. А хоть бы и так, меня не волнует, как он выглядит. Я влюбилась в этого человека, а не в его внешность.

Убежденность, с которой она это говорит, звучит очень по-взрослому. И мне от этого не по себе. Она так быстро выросла. Только бы он не обидел ее.

Когда она тянется за моей миской, я пожимаю ей руку, прерывая ее порхающее движение:

– Очень рада за тебя.

Ее щеки наливаются румянцем, и я чувствую ответное пожатие.

ХРЯСЬ! Мы обе подскакиваем, поворачиваясь на этот звук к окну. Пру хватается за горло, когда что-то темное с грохотом бьется о стекло, отодвигается и снова наскакивает. Хрясь! Это ставень разболтался. Ветер свистит в камине, ворошит угли, подтверждая, что бояться нечего. Это только ветер. Но мое сердце чуть не выскакивает из груди.

– Боже правый, – нервно говорит Пру и смеется, покачивая головой.

Я выбегаю из дома закрепить расшатавшийся ставень и быстро проверить остальные. Ветер так разогнал туман, что стало видно дорогу, по крайней мере до второго фонарного столба. Воздух – это облачная река, находящаяся в постоянном движении. Порыв ветра швыряет волосы мне в лицо, и моя стремянка с грохотом падает на землю. Свернуться бы сейчас калачиком под одеялом и слушать свист и стоны ветра за окном – эта мысль кажется на редкость заманчивой, особенно на полный желудок. Но если ветер может расшатать ставни, то есть вероятность, что распахнется и дверца на фонарном столбе. Я всегда проверяю, чтобы они были хорошенько заперты, но мать-природу нельзя недооценивать.

Свет не должен погаснуть. В мои обязанности фонарщицы входит по крайней мере один обход деревни после того, как я зажгу фонари, чтобы убедиться, что огни по-прежнему ярко горят. Войдя в дом, я начинаю заплетать волосы обратно в косу, которую укладываю вокруг головы.

– Уже? – кривится Пру.

Я киваю, затем хватаю кепку и натягиваю, закрепляя булавкой, чтобы она плотней прилегала. Пру ставит посуду в раковину, а я накидываю на плечи куртку.

– Не помочь, пока я еще тут?

– Ну что ты. Мы с мамой справимся с посудой.

Она похлопывает маму по руке, как будто и вправду рассчитывает на ее участие, и я отворачиваюсь, пряча гримасу.

Выйдя на улицу, я едва успеваю ухватить дверь, чтобы ветер не приложил ее о стену. Ветер проносится по деревьям со зловещим шелестом. Листья, сорванные с ветвей, летят и метут мостовую. Каждый фонарь на моем пути светится в ночи, как маяк, отражая свет ручного фонаря. Но почему-то от этого света ночь кажется еще темнее. К каждому фонарю я прислоняю стремянку и проверяю защелку на дверце, убеждаясь в ее надежности. Большинство людей в этот поздний час сидят по домам, доедают ужин или уже легли спать, но мне нельзя полагаться на авось. Свернув на Силт-лейн, я понимаю, что не зря волновалась. Фонарь погас.

Мое сердце обгоняет ноги, когда я спешу через размытую пустоту и, к своему удивлению, обнаруживаю, что дверца очевидно закрыта. Беглый осмотр ничего не дает. Все стекла целы, не видно ни единой трещины. Я не понимаю, отчего погас свет. Дверца легко открывается: фитиль на месте, ворвани хватает. Странно.

Небрежно скрученный фитиль может сказаться на горении, так что, возможно, дело в этом. Я достаю из сумки ножницы и обрезаю кончик нужным образом, чтобы пламя горело ярче и чище. После этого я зажигаю фонарь в два счета, уверенная, что он будет гореть до утра, когда я приду тушить его. Закончив, я спускаюсь на землю и продолжаю обход. Не считая ветра, на улицах по-прежнему ничего интересного. Все на своих местах. Но и следующий фонарь перед Зеленым парком тоже не горит.

И снова никаких намеков на то, отчего погас огонь. Все как будто в порядке, никаких повреждений. Фитиль тоже кажется нормальным, хоть я и грешу на него, как и в первом случае. По коже пробегают мурашки, словно волна, накатывающая на берег. Я уверена, что зажигала оба фонаря. Эту сторону Зеленого я осветила перед тем, как наткнулась на Молли с Сюзанной, так что дело не в моей рассеянности. Я оглядываюсь через плечо и пытаюсь разглядеть в тумане то, чего там нет. Я сама не знаю, что ищу.

Ветви яростно раскачиваются на ветру, шумя при этом, точно водопад. Они то возникают в моем круге света, то исчезают, будоража воображение. В памяти всплывает крик, прозвучавший ранее, и я крепче хватаюсь за фонарный столб. Мог ли крик быть настоящим? Краем глаза я улавливаю движение у самой земли, и у меня перехватывает дыхание. Я не одна. Кто-то крадется за мной, держась вне поля моего зрения. Я собираю всю волю в кулак и поднимаю фонарь. Из темноты на меня смотрит пара серебристых глаз. Это енот.

Я делаю три глубоких вдоха и с трудом расслабляю плечи. Дергаться из-за ерунды вредно для здоровья. Главное – снова зажечь фонарь и покончить с этим недоразумением. Подрезав фитиль и здесь, я поспешно зажигаю его. На меня рассчитывают люди. Конечно, большинство из них, скорее всего, напились, судя по крикам и одобрительным возгласам, доносящимся сквозь туман, но они будут благодарны, когда доберутся домой или вернутся в гостиницу из таверны.

«Не потеряйся в тумане, Темп». Мое сердце бешено колотится, когда я продолжаю путь. Перед тем как повернуть за угол, я задерживаю дыхание. Фонарь в начале делового района мерцает. Я выдыхаю, чувствуя, как отпускает напряжение в груди. Не горели только два фонаря, что, безусловно, настораживает, но не слишком. Должно быть, виноват ветер.

Нет причин ставить кого-то в известность об этом. Я бы просто напросилась на неприятности. Генри не вступился за меня во время стычки с Леонардом, поэтому не стоит ожидать, что он сделает это здесь. Лучше я сама с этим разберусь. Таверна, подтверждая мои ожидания, выглядит еще более оживленной, чем раньше. У одного мужчины ветер сорвал кепку, и он, спотыкаясь, побрел за ней по улице, под громкий смех приятелей. Впрочем, фонарь, похоже, не пострадал от ветра, и мне хочется обойти его стороной, а заодно и пьяный кутеж, творящийся под ним. Да только я знаю, что не смогла бы тогда спокойно заснуть.

Быстро оглядевшись, я убеждаюсь, что Леонарда поблизости не видно. Успокоившись, я проверяю фонарь и иду дальше по улице, не привлекая лишнего внимания. Остальные фонари по всему деловому району мерцают в ночи, словно большущие глаза, наблюдающие за моими передвижениями. Ни один фонарь не погас, и это хорошо, потому что ветер баламутит реку, точно ведьма – свой котел. Волны разбиваются о причал, и тени кораблей кажутся танцующими великанами. Если кто-то упадет в воду, ему уже не выбраться.

После того как я сворачиваю с пристани, меня ждет мастерская Гидеона. Дверь распахнута настежь, словно яркая пещера в темноте, что одновременно помогает фонарю и огорчает меня. Он дома. Над входом висит вывеска, покачиваясь со скрипом. Уорблерский плотник. Каждая черная буква на белой вывеске вырезана из отдельного куска дерева. Буква «л» в слове «плотник» в какой-то момент отвалилась, и хозяин не стал ее заменять, поэтому теперь вывеска читается как «потник».

Чем ближе я подхожу, тем отчетливей слышится ритмичный скрежет. Я представляю, как фуганок скользит по дереву. Медленно возникают руки, сжимающие рукоятку инструмента, с длинными мозолистыми пальцами и короткими ногтями. Далее идут предплечья, оплетенные мышцами, с синими венами, пульсирующими под бледной кожей. Руки торчат из-под тонкой рубашки с закатанными до локтей рукавами.

Я прислоняю стремянку к фонарю как можно тише. Но с плеча соскальзывает сумка. Я вздрагиваю, когда она с лязгом падает на мостовую. В мастерской становится тихо. Я взбираюсь на стремянку, чувствуя, как встают дыбом волосы на затылке. В меня вместе с воздухом пробирается оглушительная тишина и оседает внутри, как заразная болезнь. По рукам под курткой ползут мурашки. Мне не нужно оглядываться. Я знаю, что он стоит там, наблюдая за мной. Бесстрастные голубые глаза шарят по мне, оценивая каждый дюйм.

Огонь в фонаре горит ярко, дверца надежно заперта. Я спускаюсь, складываю стремянку, подхватываю сумку и ручной фонарь и спешу прочь, делая вид, что не замечаю плотника. Но любопытство заставляет меня оглянуться на ходу через плечо. У меня перехватывает дыхание. Гидеон высится на пороге мастерской рваной раной в теплом свете. Его мягкий голос долетает до меня, словно шепча на ухо:

– Приятная ночка, Темперанс.

Я чуть улыбаюсь в знак согласия, но без всякого чувства. Прежде чем мастерскую заволакивает туманом, я успеваю разглядеть распростертую фигуру на верстаке Гидеона. В голове мелькает страшная мысль, обгоняя здравый смысл. Залитая светом деревянная носовая фигура похожа на покойницу, ожидающую поминок, а Гидеон – на мрачного стража. Я встряхиваю головой. Этот странный вечер сбивает меня с толку.

К счастью, я заканчиваю обход фонарей без происшествий, и к тому времени, как подхожу к фонарю Па, ветер уже заметно утих. Фонарь с виду в полном порядке, как и большинство других. Проверив дверцу, я со вздохом слезаю со стремянки. Па знал бы, почему погас свет и что нужно сделать, чтобы этого больше не повторилось. У меня начинают болеть глаза, и я щиплю себя за переносицу. Во всяком случае никто не должен знать о погасших фонарях. Я сама сделала обход, чтобы позаботиться о них.

Прямо надо мной раздается тихий скрип. Я знаю по опыту, что не надо обращать на него внимания, но, конечно, все равно поднимаю глаза. Прямо под фонарной камерой с железными кронштейнами привязана веревка. Она все так же скрипит, пока на ней покачивается тело Па. Его глаза, налитые кровью, следят за мной. Он что-то хрипит мне, по подбородку стекает слюна, но я его не слышу. Его руки и ноги сводит судорога, ботинки стучат друг о друга.

Я зажмуриваюсь, из меня вырывается стон. По телу пробегает дрожь, и я бормочу:

– Хватит, Темп. Хватит уже.

Эти слова звучат у меня в голове рефреном, а стук ботинок делается все тише и тише, пока снова не воцаряется тишина. Я смотрю, прищурившись, на призрака, но это всего лишь фонарный столб.

Я делаю глубокий, прерывистый вдох и выдыхаю, обводя взглядом мерцающую пустоту. Церковь говорит, что самоубийцы попадают в ад. Я не знаю точно, во что я верю, но здесь мое воображение легко берет верх. Я не рассказывала Пру о кошмарах наяву, которые мучают меня с того дня, как я увидела тело Па.

Возможно, он наказан за свои поступки. Обречен навечно болтаться на фонарном столбе в некоем ином измерении. Мне кажется, во что бы я ни верила, в рай или в ад, Па за мной следит. Не могу сказать, что это всегда меня обнадеживает. Особенно когда по рукам бегут мурашки, подсказывая, что прямо сейчас за мной следит кто-то еще. Мой страх притаился под стеной тумана, как добыча, прислушивающаяся к хищнику.

– Кто там?

Я поднимаю фонарь, ожидая ответа. Шелест листьев стихает, а толстые щупальца тумана тянутся ко мне из-за деревьев. Впервые я ловлю себя на том, что размышляю о суевериях старых моряков. Возможно, в тумане водится некая сущность. Какая-нибудь потусторонняя тварь или злобный дух выжидает момента, чтобы схватить жертву. Если мы не находим тел, разве можно доподлинно знать, что случилось с пропавшими уорблерцами? Призраки не издают никаких звуков, верно?

Я резко разворачиваюсь и спешу по улице, сердце бешено колотится в груди. Мой соглядатай никуда не делся. Кто бы или что бы ни следило за мной. На этот раз это не енот. Я знаю. Но сквозь хриплое дыхание не слышу никаких признаков погони. Однако это не мешает мне запереть за собой дверь, когда я прихожу домой.

Глава 3

Я поворачиваюсь к дверям комнаты, и тепло камина совершенно окутывает меня, прогоняя не только холод, но и мои страхи. Только дома, с Пру, я чувствую себя по-настоящему в безопасности. Она ловит мой взгляд, сидя на стуле и штопая мои колготки. Я прошу ее оставить это до утра, но она отмахивается.

На миг мне снова девять лет, и мама смеется над своим вышиванием, выдворяя меня поиграть, чтобы я не застилала ей свет. Но, едва возникнув, воспоминание исчезает, и я направляюсь в нашу с Пру комнату, проходя мимо маминого кресла-качалки. Монотонный скрип действует мне на нервы.

Я ополаскиваю лицо из умывальника и мою руки кусочком лавандового мыла. Это Пру его готовит для меня. Если хорошенько намылить, оно отлично справляется с запахом ворвани. Затем я смачиваю салфетку и провожу по зубам. Древесный уголь весь вышел. Нужно будет докупить до конца недели. Я переодеваюсь в сорочку, распускаю косу, и медные пряди рассыпаются до пупка. Провожу пальцами вверх по волосам до самой макушки, постанывая. Есть что-то на редкость умиротворяющее в поглаживании головы.

Я ложусь, кровать скрипит. Щеку колет гусиное перо. Я вынимаю его из подушки и катаю в пальцах мягкий пух. Из-за стены доносится голосок Пру, говорящей что-то маме. Скрип кресла-качалки не смолкает.

Я не очень понимаю, как Пру удается держаться с ней так спокойно. Как будто безучастная мать в семье – это обычное дело. Ничто не омрачает светлый нрав и оптимизм Пру. Или, по крайней мере, она мастерски скрывает любые темные мысли. Стоит подумать, что Пру прячет свои чувства, как во рту у меня возникает неприятный привкус. Я не хочу, чтобы Пру считала, что ей следует что-то утаивать от меня. Останется ли она такой же открытой со мной, когда выйдет замуж?

При мысли о том, что она выйдет замуж и начнет жить своей жизнью – забыв обо мне? – я завидую ей, не стану отрицать. Она получила возможность стать взрослой женщиной и больше ни о ком не беспокоиться. А маму оставить мне. Я ведь старшая, это справедливо. Я бы никогда не стала навязывать маму Пру в ее новой жизни. Ее будущий муж – лучше мне, наверное, привыкать говорить о нем так, хотя это похоже на иностранное слово, какое можно услышать от китобоев, – не захочет взять на себя заботу о маме, и кто бы стал его винить? Пру и так уже достаточно помогает мне, и я не хочу, чтобы что-то вставало между ней и ее новым ухажером. Если я и усвоила какой-то урок, он заключается в том, что нельзя ни на кого рассчитывать, когда начинаются трудности. Рассчитывать можно только на себя.

Джози знает, что я не могу оставить маму. Может, как раз из-за этого он до сих пор не сделал мне предложение? Или, может, дело и в ней, и в Пру. Бондари неплохо зарабатывают, а с моим дополнительным доходом мы смогли бы справиться с любыми трудностями. Теперь, когда о Пру будет кому заботиться, возможно, это подтолкнет его к тому, чтобы начать нашу совместную жизнь. Это меня обнадеживает.

Я заглядываю слишком далеко и должна обуздать свои чаяния. Спрятать их подальше на всякий случай. Джози еще не дома. Уорблер – китобойный порт, и Джози служит на китобойном судне. Всем известно, каким опасным может быть китобойный промысел. Как легко можно лишиться жизни.

Я напоминаю себе сделать глубокий вдох. Комната начинает расплываться, до меня доносится через стену приглушенный голос Пру. Пульс продолжает отдаваться в ушах, как и нежный шелест простыней под моими ногами. Темнота теплая, крепкие объятия тянут меня вниз, все ниже и ниже. Ноющие и уставшие мышцы расслабляются, и матрас проглатывает меня.

Темноту насыщает густо-красный цвет. Мирная чернота закрытых глаз исчезла. Что-то не так. Я открываю глаза. В ушах стоит рев. Я сижу на стуле с нашей кухни. Но я не дома. Взбесившийся ветер треплет мои волосы и рубашку. Я застываю на месте, сложив руки на коленях. Я не могу пошевелиться. Сейчас ночь, но река мерцает в темноте. Я могу только наблюдать, как меня охватывает смятение, и мое лицо начинает гореть от жара. Река Айвори в огне.

Неистовый ветер налетает на воду, раздувая пламя. Река издает глубокий и хриплый стон, языки пламени расступаются, словно разорванная плоть, и оттуда возникает темная масса. Корабль. Корабль приближается. Я пытаюсь закричать, чтобы он остановился. Предупредить кого-нибудь, что он вот-вот загорится. Но мои челюсти сжаты.

Корабль продолжает приближаться без малейших признаков замедления. Идет прямо на меня. Над ним вьется дым, овевая носовую фигуру, словно лаская. Рот у фигуры распахнут до невозможности широко. Такой большой, что она могла бы проглотить меня. Она все приближается ко мне. Увеличиваясь в размерах. Вместе с тем огонь ползет вверх по берегу. Я не могу пошевелиться. Шум усиливается. Пламя ревет; корабль с грохотом наскакивает на скалистый берег, дерево скрипит и ломается. А носовая фигура еще ближе. Она так близко, что я вижу ее глаза. Они моргают.

Она кричит. Я кричу.

– Темп!

Меня словно пронзает молния. Мои веки трепещут, и чернота становится нежно-голубой. Пру стоит рядом со мной, словно призрак, в белой сорочке, мягкий свет из окна отражается в ее больших глазах. У меня болит плечо. Это она сжимает его.

– Что… что такое?

Я сажусь, откидываясь на спинку кровати. Волоски у меня на виске намокли от пота. Образ кричащей носовой фигуры исчез. Яростный красный огонь утонул в тихой синеве раннего утра. Пру обхватывает себя руками и прикусывает нижнюю губу.

– У тебя был кошмар.

Смех затихает, не успев сорваться с моих губ. Кошмар. Такое простое слово для обозначения чего-то столь ужасного. Мое сердце запоздало принимает этот факт, и бешеный ритм в груди успокаивается. Я облизываю пересохшие губы. Пру наливает мне из кувшина стакан воды, немного промахивается, и вода стекает струйками по стенкам. Я утоляю жажду, и ощущение прохладного стакана в руке возвращает меня в реальность. Я все еще чувствую на себе пристальный взгляд Пру и ради нее натягиваю на лицо улыбку:

– Я уже в порядке. Правда. Можешь ложиться. А мне, похоже, все равно пора вставать.

Она кивает, плетется к своей кровати и забирается в постель. Открывает рот, как будто хочет что-то сказать, но затем закрывает, качнув головой так незаметно, что я сомневаюсь, сознает ли она вообще это действие. Я укрываю ее голубым одеялом, волной безмятежности, и она закрывает глаза. Очень скоро ее дыхание выравнивается.

* * *

Рассвет разгоняет туман. Он остается на задворках памяти, когда я начинаю утреннюю смену и гашу фонарь за фонарем, доливая в баки ворвань из канистры, заменяя сгоревшие фитили. Промозглый воздух вытягивает из меня остатки сна.

Пока я стою на стремянке, мимо проходят, коротко кивая, рыбаки и краболовы. Они идут к реке, закинув на плечи удочки и сети, распушив бороды от холода. Мы ранние пташки, встречающие новый день. Все мы вносим свой вклад в течение и приумножение жизни в Уорблере. Когда я спускаюсь, сбоку мелькает что-то красное. Это птица, кардинал. Звучит мажорная трель, ей вторит другая из глубины деревьев. Большинство птиц уже улетают на зиму, но кардиналы живут здесь круглый год.

Утро – мое любимое время суток. Ночные страхи улетучиваются, и все мне кажется по плечу. Дышать становится легче, возникает чувство свободы. Словно деревце в лесу, ты чувствуешь себя малой частью чего-то великого, и эта мысль утешает.

У каждого из нас своя роль в этой жизни. Первым фонарщиком в нашей семье стал прадедушка, еще в Ирландии. Эту должность он передал сыну, который затем научил Па своему ремеслу. Когда дедушка умер, Па перебрался из Дублина в Америку в поисках нового дома. В Уорблере не было фонарщика, не считая добровольцев. Па убедил совет взять его на испытательный срок. Разумеется, совет признал пользу надежного сотрудника, знающего свое дело, и утвердил эту должность. В Уорблере платили не так много, как в больших городах, но Па видел, что он нужен людям, и это его подкупало. Он гордился тем, что освещал другим путь. Это было его семейным наследием, и он им очень дорожил. А теперь оно перешло ко мне.

Резкие голубой и розовый тона восходящего солнца смягчаются персиковым сиянием, а я продолжаю обслуживать фонари. Хозяйства пробуждаются, над трубами лениво плывет дым. Скотине дают корм, фермерские семьи уже вовсю заняты делами, когда я гашу свет.

В воздухе клубится пар от дыхания, но я уже достаточно согрелась, чтобы ослабить шарф. Я оттягиваю колючую ткань, следуя на восток через жилой район, приближаясь к фонарю перед Зеленым парком. На миг мне кажется, что фитиль снова погас, и сердце мое замирает. Но огонек горит, просто его почти не видно при свете дня, и я понимаю, что зря переживала.

С каждым новым фонарем моя канистра с ворванью становится все легче и удобней, и к тому времени, когда я добираюсь до делового района, Уорблер уже проснулся и кипит дневной жизнью. С причалов доносятся крики краболовов, вытаскивающих свой улов, колокольчик над универмагом приветственно звенит, дети смеются, бегая по школьному двору. Когда я прохожу мимо бондарной мастерской, лает Руби, собака Джози, и я останавливаюсь, чтобы почесать ее за ухом. Должно быть, она скучает по нему не меньше, чем я, если не больше.

Он нашел ее в хлеву совсем крошечной и вырастил. Ее мать умерла при родах, и Руби оказалась единственным щенком. Джози брал молоко у коров и ухаживал за ней, пока она не подросла настолько, чтобы пить воду. Сейчас этой желтой собаке почти двенадцать лет. И ей невдомек, почему Джози куда-то ушел без нее.

Пока он бороздит океан на «Мириам», Руби живет в бондарной мастерской, в конуре, которую он соорудил из бочки. Пру сшила для нее красную подстилку, которую мы положили внутрь. Я же, со своей стороны, ласкаю Руби до полного изнеможения.

Думаю, мой вклад нравится ей больше всего.

– Он скоро вернется домой, лапа.

Я провожу ногтями по ее мордочке, ерошу серебристые усы и улыбаюсь, глядя в ее большие карие глаза.

– Здравствуй, Темперанс, – смотрит на меня Джордж. Он сидит на табурете напротив бондарной мастерской с рубанком в руке. Перед ним стоит ведро, которое он желобит. – Она заждалась своего папашу.

– Как и все мы.

– Признаюсь, было бы здорово поработать с ним еще разок. Мне бы не помешал еще один бондарь, который знает, что к чему. – Джордж с намеком кивает через плечо на нового подмастерья и двух хмурых мальчишек в глубине мастерской. – Передавай от меня привет Пруденс и матери.

Я машу ему на прощание и отгоняю Руби, когда она увязывается за мной, постукивая коготками по деревянному настилу. В таверне на пристани пусто, не считая одинокой фигуры, сгорбившейся в конце стойки, свесив голову над ведром. Бенджамин. Китобои, скорее всего, вернулись на свой корабль, чтобы отоспаться после кутежа. Один или двое, возможно, остановились в гостинице, если у них нашлась монета.

Я гашу огонь в фонаре у таверны и только заканчиваю заливать ворвань, как сзади меня кто-то окликает. Это Генри, на лице напряженная улыбка. Что-то не так. Закрыв фонарную камеру, я спускаюсь со стремянки, стараясь не оступиться.

– Мы словно и не расходились.

– Хотел бы я, Темперанс, чтобы так было. Я при любом раскладе предпочту пьяного китобоя пропавшей девушке.

Улыбка тает на моих губах.

– Пропавшей девушке?

Он проводит рукой по лицу, не скрывая усталости после трудной ночной смены:

– Мистер Фэйрчайлд сообщил вчера поздно вечером. Его дочь не вернулась домой.

– Молли? Молли Фэйрчайлд пропала? – В животе у меня что-то обрывается, и я делаю глубокий вдох. Боже, бедная семья Молли. – Но я видела ее вчера. С ней все было в порядке.

– Во сколько? – Он достает свою книжку и устремляет на меня мутный взгляд.

– Я наткнулась на нее и Сюзанну Калвер в Зеленом парке. Незадолго до шести. Я зажигала там фонарь.

Передо мной мелькает приветливая улыбка Молли, в ее маленьких руках корзинка с кружевами и шелковыми лентами. Генри быстро делает пометку и кивает. Я скрещиваю руки на груди и подхожу к нему ближе – сама не знаю почему. Возможно, в моменты тревоги присутствие другого человека успокаивает.

– Вы говорили с Сюзанной?

– Да, она сказала, что они разошлись возле ее дома вскоре после того, как виделись с тобой в Зеленом. Молли забыла перчатки у портнихи и упомянула, что, может быть, сходит за ними. Но до портнихи она не дошла. Ты не заметила вчера вечером ничего странного? Чего-то из ряда вон? Сюзанна упомянула, что видела пьяного в парке.

Имени его она, конечно, не знает. Я киваю в сторону скрюченной фигуры:

– Бенджамин. Он тогда спал.

Генри царапает заметки. Я понимаю, что он в любом случае поговорит с Бенджамином. Хорошо.

– Что ж, если ты что-нибудь вспомнишь, пожалуйста, дай мне знать. Или Мэтью. У него скоро смена.

Не сводя с меня взгляда, Генри начинает разворачиваться, почти как прошлой ночью.

– Вы проверили тех новых китобоев? Того, который приставал ко мне? Леонарда?

Я снова чувствую невидимую лапу на своей ягодице и вздрагиваю. От мысли о том, что Леонард мог тронуть Молли, у меня закипает кровь. Но Генри качает головой.

– Леонарда забрали на корабль вскоре после вашей стычки. Капитан подтвердил его местонахождение.

Я недоверчиво хмурюсь:

– Вскоре после? Это может значить что угодно.

– Прошлой ночью он был в стельку пьян. Честное слово, я сомневаюсь, что он с этим как-то связан. Но обещаю разобраться.

Мне китобой не показался таким уж пьяным. Я отчетливо помню его пристальный взгляд, ярость в его глазах, сверливших мне спину. Не сомневаюсь, что он бы отомстил, подвернись случай… И вдруг у меня перехватывает дыхание. Крик в тумане. Я-то думала, что мне померещилось. А что, если нет? О боже, неужели это была Молли? Что, если Леонард пошел искать меня, а нашел ее? А потом у меня возникло чувство, что за мной следят.

Генри хмурится и делает шаг ко мне:

– Темперанс?

Я сглатываю и мысленно даю себе пинка:

– Прошлой ночью я слышала крик.

Генри встрепенулся:

– Крик?

– Да.

Вся заинтересованность исчезает с его лица, сменяясь бесстрастным профессионализмом.

– Когда? Где?

– Я была, где Па… у северо-западного фонаря. Последнего на маршруте. Мне показалось, крик донесся с востока, но вы же знаете, как туман спутывает расстояния и направления. Я побежала обратно к двум другим фонарям, но ничего такого не увидела и не услышала. Никто не вышел из дома, когда раздался тот крик. Я подумала, может, мне показалось. Или, может, туман сыграл со мной злую шутку.

– Надо было сообщить об этом, Темперанс. – Генри качает головой, царапая заметки. – Тебе ли не знать.

Я заслуживаю укора в его голосе.

– Прошу прощения. Я не подумала.

– Что ж, это меняет картину.

Он хмурится и снова проводит рукой по лицу, оглаживая длинные усы.

– Пожалуйста, присмотритесь к Леонарду, Генри. Он бы ударил меня, если бы вы не появились. Что, если он пошел искать меня, а нашел ее?

– Я присмотрюсь. Но, как я уже сказал, капитан подтвердил его алиби.

– Но…

– Пока мы не найдем Молли, – перебивает он, – пожалуйста, сохраняй бдительность. Лучше занимайся своими делами, если больше ничего не вспомнишь.

У меня расширяются глаза, и слова чуть не срываются с губ. Генри приподнимает бровь:

– Да?

Надо бы рассказать ему о том, что погасли фонари, но инстинкт самосохранения заставляет меня молчать. Судя по крику, Молли пропала не потому, что заблудилась в тумане, ведь он прозвучал до того, как погасли фонари. Ветер налетел гораздо позже. Кроме того, крик доносился совсем с другой стороны. Если я позволю Генри думать, будто Молли пропала из-за того, что я напортачила с фонарями, мой заработок окажется под угрозой.

Если я потеряю работу, Пру и мама останутся без средств к существованию. Для другой работы у меня нет навыков. Уорблер – небольшой китобойный порт. Выбор профессий здесь невелик. Да я и не хочу заниматься ничем другим. Профессия фонарщика передается в моей семье из поколения в поколение. Это у меня в крови.

Однако это не отменяет того, что я женщина. Я с трудом убедила совет разрешить мне унаследовать ремесло Па в четырнадцать лет, а теперь это? Я не могу рассчитывать на снисхождение, которое оказывали Па, когда кто-то пропадал в его смену. Поэтому в первую очередь я и умолчала о погасших фонарях. Будь у меня хоть какая-то уверенность в том, что творилось неладное, я бы, конечно, рассказала.

Так или иначе, пропала девушка из местных. Молли.

– Ты задумалась о чем-то?

Генри всматривается мне в глаза, и я понимаю, что молчу слишком долго.

– Извините. Я просто… – Нельзя ничего рассказывать. Не сейчас. Только когда буду уверена, что это необходимо. – Просто я видела ее незадолго до случившегося. Трудно свыкнуться с тем, что она пропала.

Генри едва заметно прищуривается, но кивает:

– Ну, что ж… – Он прокашливается и отступает. – Будь уверена, мы найдем ее.

Несмотря на громкие заявления, мы оба знаем, что он не может этого гарантировать. В Уорблере такой оптимизм неуместен. Еще никого из пропавших не находили живым.

Я беру стремянку и канистру с ворванью и улыбаюсь констеблю. Точнее, складываю гримасу. Я промолчала, чтобы выжить. Я бы ни за что не утаила ничего от следствия, если бы знала, что это может помочь. Но в данном случае, расскажи я Генри о фонарях, это принесло бы больше вреда, чем пользы. Он бы еще, чего доброго, стал гоняться за призраками, когда в действительности мы наверняка имеем дело с чем-то или кем-то пострашнее, чем потухший фонарь.

Краем глаза я замечаю, что Генри смотрит мне вслед, пока я иду дальше по причалу. Вокруг полно людей, кто-то нахваливает свежую рыбу, слышится стук молотков с верфи, скрип пирса под ногами, звон церковного колокола, плеск сетей. Все эти располагающие звуки уорблерского порта, как и в любой другой день. Только не все проснулись, чтобы порадоваться утру.

Я морщусь и качаю головой. Нет, еще рано предполагать худшее. Если думать о плохом, можно притянуть это. И все же в глубине души я чувствую, что мы уже вряд ли увидим Молли. Часто из всего, что могло произойти, случается самое дурное. Если окажется, что предчувствие нас обмануло, это будет благом.

Когда я возвращаюсь в жилой район, становится ясно, что слух уже прошел. Соседи разговаривают через частокол, делясь домыслами и сочувствуя Фэйрчайлдам. По обрывкам разговоров, долетающим до меня, я узнаю, что мистер Фэйрчайлд отправился со старшим братом Молли и добровольцами прочесывать лес и ручей, протекающий через Уорблер.

Пожалуйста, Боже, не дай им найти ее тело в реке. Эта картина врежется в их сознание на всю жизнь, словно послание на коре дерева, оставленное самой Смертью, шрам, который никогда не заживет. Сколько бы времени ни прошло, он не сотрется. Трагедия отпечатается на их лицах, и всем это будет видно. Они навсегда останутся отмечены горем утраты любимого человека.

У меня разболелся живот, и я мну его пальцами. Утренний свет все отчетливее вырисовывает детали окружающего пространства. Четко очерченные осенние листья, опадающие с ветвей, иней на траве и окнах. В этом ржаво-коричневом мире выделяются сероватые и синеватые плащи и прочая одежда сельских жителей. Фонарные столбы торчат на горизонте темными скелетами.

Тревога бродит взад-вперед по улицам и дорожкам, чтобы все ее видели. Отовсюду лезут суеверные замечания, как корни сквозь землю. Меня это не удивляет, я к этому давно привыкла. Я тушу последний фонарь, на котором повесился Па, и в памяти всплывают шепотки за спиной, когда Генри подвел меня к его телу: «Эх, довели они его, духи то есть». «Помутили его шаги, помутили». «…Не мог больше выносить».

Напоследок я прикладываю руку к фонарному столбу. Под моей теплой кожей тает наледь, и я не чувствую враждебности в воздухе. Как и страха. Жестокие картины смерти Па не спешат возникать при свете дня. Это просто старый фонарь. Только теперь мне слышится крик Молли. Прошлой ночью я не могла разобрать, кто кричал. Теперь же я слышу ее ужас. Ее беспомощность.

«Ты услышала ее после того, как зажгла фонари, Темп. Ты не виновата». Мои доводы не смягчают чувство вины. Причастна я к этому или нет, но как фонарщица я в некотором роде выполняю роль дозорного. Я не сообщила о крике, скрыла информацию от Генри.

У меня сводит живот. Мне нужно домой. Поесть чего-нибудь. Собраться с мыслями и посмотреть, что можно сделать, чтобы помочь Фэйрчайлдам. Но сначала я возвращаю свое оборудование в сарай рядом с ратушей. Если я по той или иной причине не позвоню вечером в колокол, объявляя начало смены, Генри сможет достать все необходимое и зажечь фонари вместо меня. Единственное, что я держу дома, – это одну канистру с ворванью, которую наполняю в сарае каждое утро после смены. Таким образом, выходя по утрам из дома, я первым делом гашу фонари и заправляю масленки. Ворвань стоит денег, поэтому в мои обязанности входит как можно скорее, едва рассветет, гасить огонь.

Обойдя все фонари, я возвращаюсь домой с полной канистрой, сопровождаемая заботливым спутником – теплым утренним солнцем. Когда я подхожу к нашему забору, калитка уже открыта, а дорожка, ведущая к двери, подметена от листьев. В палисаднике перед домом я замечаю салат-латук и зеленый лук. Салат долго не пролежит, в отличие от лука. Любая снедь пригодится.

Я вхожу в дом, и мои плечи никнут под тяжестью этого утра. Еще нет восьми, а я уже вымотана. Надо согреться теплой пищей. И увидеть улыбку Пру, мое надежное убежище.

– Пру, у меня ужасная новость.

Поставив канистру на пол, я стаскиваю сапоги и заглядываю в теплую комнату, где мама уже за столом пьет чай, а Пру, сияя, сидит у камина и колдует над новым рецептом хлеба. А рядом с ней у камина кое-кто еще. Гидеон.

Руки корабельного резчика сцеплены за спиной, шляпа свободно болтается на кончиках пальцев. Он поворачивается ко мне, и Пру замолкает на полуслове. Его голубые глаза пронзают меня насквозь, снимая с меня одежду, кожу, мышцы, удаляя кровь и кости, так что от меня ничего не остается. Как от китов, на которых охотятся в океане и которых затем затаскиваяют в лодки. Изрезанных и обессиленных.

«Держись подальше от Гидеона».

У нас в доме хищник. Я сглатываю комок страха и отвожу от него взгляд, и тут Пру внезапно возникает передо мной, сжимая мне руки, ее гладкое лицо озаряется трепетной надеждой.

– Ты представляешь, Темп? Гидеон – мой тайный воздыхатель.

Глава 4

Мне словно выстрелили в грудь из пушки. Я резко вдыхаю, ослабляя давление. Сердце колотится, кровь бежит по венам, желудок урчит, требуя еды. Мои глаза обшаривают комнату, всматриваясь в тени и свет, уши прислушиваются к потрескиванию пламени и скрипам в доме. Все так, как положено, и все же я чувствую, что не совсем. Как будто вышивка не по центру пяльцев. Гидеона здесь быть не должно. Здесь должен стоять молодой человек с раскрасневшимися от волнения щеками. Или один из судостроителей с мозолистыми от тяжелой работы руками. Или даже краболов, пропахший рыбой. Теперь понятно, почему все лето Гидеон писал анонимные письма. Змий.

Его темные волосы стянуты в хвост кожаным ремешком, но худое лицо обрамляют две свисающие пряди, в дополнение к козлиной бородке и усам. Он слегка мне кивает.

– Темперанс. С превеликим удовольствием, как обычно.

Его голос тих и спокоен, размеренная интонация никогда не нарушается. Тембр у него низкий, каждое слово он произносит с особым старанием и заботой, какую проявляют к домашнему животному. Даже в ратуше, когда разгораются оживленные дебаты и люди запальчиво перекрикивают друг друга, бросая слова, как гарпуны. Едва заговаривал Гидеон, как все замолкали, поворачиваясь к нему, как пловцы, попавшие в водоворот. Гидеон знает, как расположить к себе людей.

Два года назад это касалось и молодой женщины, все еще оплакивавшей своего Па и чувство безопасности, оставшееся в прошлом. Я сглатываю желчь вместе с воспоминаниями.

Дыши, Темп.

Это мой дом. Мое надежное убежище. Гидеон на моей территории, под моей крышей. Крышей, которую помогали строить своими руками Па с мамой. Пру для меня самый дорогой человек на свете. Я буду защищать ее всеми способами. У него здесь не будет никакой власти, если я не позволю.

Я высоко поднимаю голову и скрещиваю руки:

– Это вы писали моей сестре?

Он кивает. Пру стискивает мне руку и хмурится, словно прижигая взглядом.

– Почему бы нам всем не присесть за стол и не выпить чаю? Пожалуйста, Темп.

Я направляюсь к столу, не сводя глаз с Гидеона. Его движения медлительны. Рассчитаны. Он кладет шляпу на каминную полку, проводя кончиками пальцев по красному кедру. Дерево истерто и выщерблено, уцененный товар со склада лесоматериалов, который смогли себе позволить мои родители. На полке изображение Па, шилейла[6] и засохшие цветы, которые Па подарил маме в день свадьбы. Ничего общего с прекрасными каминными полками, которые вырезает Гидеон для состоятельных семей. И все же в его внимательном взгляде чувствуется признательность. Спокойное созерцание.

Он отворачивается от камина, переводя взгляд с меня на Пру. Только после того, как Пру прочищает горло, я понимаю, что он ждет, когда мы сядем. Что я и делаю, опускаясь на краешек стула, пока Пру наливает чай из чайника в наш лучший фарфоровый сервиз и снова подливает маме. Себе она берет чашку с отбитым краем. Гидеон следит за каждым ее движением, его грудь едва заметно вздымается при дыхании. Он садится только после Пру.

– Сожалею, но у нас нет сахара. – Пру краснеет, потупившись, ее пальцы обнимают чашку.

Мне не по себе от ее неожиданного стыда.

– Все в порядке, я сахар не употребляю. – Его улыбка спокойна и сдержанна, и Пру мгновенно светлеет.

Я делаю глоток чая, не чувствуя вкуса, презирая каждую секунду этого спектакля. Я хочу, чтобы Гидеон убрался восвояси, но, поскольку он наш гость, я обязана проявить хоть каплю вежливости. В конце концов, так полагается. То, что на этой неделе в наш бюджет не заложен сахар, не означает, что у нас нет хороших манер.

Почему я оправдываюсь? Я обхватываю чашку, чувствуя, как тепло постепенно поднимается, обжигая ладони. Отвлекая меня. И почему только тайный воздыхатель Пру – это он?

– Как продвигается ваш новый заказ? – выводит меня из задумчивости голос Пру.

Я ставлю чашку на стол. Мне на самом деле интересно, что он скажет. Что бы там ни думал Генри насчет причастности Леонарда со товарищи к исчезновению Молли, но чем скорее они уберутся, тем лучше.

– Очень хорошо. Все должно быть готово и установлено к Собранию.

Пру округляет глаза:

– Так скоро! А вы нам о нем расскажете? Это ведь особенный заказ, верно?

Гидеон ставит чашку на блюдце, и это легкое звяканье кажется мне немыслимо громким. Мама вздрагивает. Пру не замечает, потому что не сводит глаз с Гидеона, который рассказывает, как срезал у себя в роще особую ветвь, чтобы превратить ее в очаровательную сирену, что он обычно и делает, когда получает заказ. Вскоре разговор переходит на другие предметы, над которыми он работает: вывеску пароходной компании, перила для лестницы мэра и новую носовую фигуру в виде русалки с распущенными волосами.

Я слушаю только вполуха, мое внимание сосредоточено на маме. Ее взгляд прикован к Гидеону. Более того, она по-настоящему смотрит на него. Она замечает его движения, воспринимает его слова. Она в полном сознании. Впервые за четыре года она проявила к кому-то хоть какой-то интерес. Пульс громко отдается у меня в ушах.

– Прекрасная русалка в открытом море сражается с волнами и штормами, чтобы найти свою любовь, – вздыхает Пру. – Все это так невероятно романтично. Не правда ли, Темп?

Пру толкает меня ногой под столом, заставляя отвести взгляд от мамы. Я возвращаюсь к разговору, к текущей теме:

– А я считаю, русалка на носу корабля – это грустно.

Пру хмурится:

– Это еще почему?

Гидеон смотрит на меня немигающим взглядом, выражение его лица нейтрально. Я делаю глоток горького чая, чтобы отвлечься, и пытаюсь унять напряжение, внезапно охватившее меня при мысли о неожиданном мамином участии.

– Вы создали мистическое, прекрасное создание, это так, но эта русалка проведет свою жизнь навсегда оторванной от воды. Каждый день она будет смотреть на море, чувствовать, как брызги падают ей на лицо, но никогда не попадет туда, куда ей хочется. Ей пользуются.

Готова поклясться, зрачки Гидеона меняют форму. От них расходятся темные точечки, похожие на лопнувшие сосуды. Но потом я моргаю, и они становятся прежними. Пронзительными и неподвижными.

– Пожалуй, я не думала об этом в таком ключе. – Пру морщится, переводя взгляд на Гидеона. – Моя версия нравится мне больше.

– Как и мне.

Гидеон отводит от меня взгляд и наклоняет голову со слащавой улыбкой. Такой же улыбкой он одарил меня два года назад, проведя пальцами по моим волосам, когда мое тело кричало мне бежать, а в ушах отдавалось шепотом предупреждение Па.

Я больше не могу выносить этот тихий фарс. Если бы паучье гнездо лопнуло у моих ног и тысячи мелких паучат заползли мне под одежду и на кожу, я бы и тогда чувствовала себя спокойней. Моя чашка звякнула о блюдце.

– Может, перейдем уже к делу? Утро выдалось трудным.

– Темп! – одергивает меня Пру.

Я лишь качаю головой.

– Молли Фэйрчайлд пропала. Не пришла домой вчера ночью.

С лица Пру исчезает раздражение, и она откидывается на спинку стула:

– О нет! Какой ужас. Есть какие-то догадки, что случилось?

Гидеон округляет глаза, край его рта чуть заметно приподымается.

– Фонарь не горел?

У меня дыханье сперло. Вот так же он посмотрел на меня на следующий день после того, как мы с Джози, еще детьми, забрались в его мастерскую. Джози захотелось взглянуть на носовые фигуры, висевшие на стенах. Он ценил резьбу по дереву и восхищался умением Гидеона создавать такие выразительные образы. Джози в то время был подмастерьем Джорджа, и его жизнь вращалась вокруг дерева. Я больше боялась, что меня застукают, и встала на стреме у двери. Было странно видеть всех этих существ и людей, таких реалистичных и застывших в неподвижности. На мгновение я забыла, что они сделаны из дерева. От безмолвных взглядов стольких глаз у меня шевелились волосы на затылке. Я была уверена, что эти фигуры вот-вот сорвутся со своих мест и бросятся на меня.

Когда на следующий день я наткнулась на Гидеона возле универмага, я забеспокоилась, что он поймет, что я забралась в мастерскую, просто взглянув на меня. Гидеон ничего не сказал, но что-то промелькнуло в его лице, когда он поймал мой взгляд. Вот как сейчас.

Мое сердце бешено колотится, а под мышками выступает пот. Гидеон задал вполне разумный вопрос, но из его уст это не кажется вопросом.

– Генри с Мэтью занимаются этим, – решаю я игнорировать его и обращаюсь к Пру, к моей опоре. – Ее отец набирает добровольцев, чтобы начать поиски.

Гидеон отодвигает стул, царапая пол, и встает. Мы с Пру следуем его примеру.

– Пожалуй, лучше я пойду и посмотрю, не нужен ли им еще один доброволец. Проверить рощу. Вот уж не думал, что это утро примет такой оборот. Учитывая обстоятельства, это ничего, если мы продолжим в другой раз?

– В этом нет необходимости, – ответ вырывается у меня сам собой. Я почти сразу прикусываю губу.

Не отступай. Не отступай.

Три пары глаз смотрят на меня, а огонь в камине все так же потрескивает. Мама все еще с нами. Я прочищаю горло, чтобы мой голос не дрожал, и заставляю себя встретиться взглядом с Гидеоном.

– Вам нельзя жениться на Пруденс. Я не даю своего разрешения.

Гидеон проводит большим пальцем по подбородку. Мама, сидящая рядом с ним, опускает взгляд.

– Темп! Как ты можешь быть такой неразумной? – Пру бросается ко мне и хватает за руки.

Уголок рта Гидеона приподнимается, но резчик отворачивается, не дав мне увериться, что я это видела.

– Ай! – Ногти Пру впиваются мне в ладони. Вряд ли она вообще сознает, что причиняет мне боль.

– Это не похоже на тебя, Темп. Ты не можешь так легко принять это решение. Справедливость требует, чтобы ты хотя бы все обдумала.

Гидеон берет с каминной полки свою шляпу и подходит к нам. Ростом он ниже, чем Джози, но это нисколько не умаляет впечатления от его пристального взгляда, угловатых скул и идеально подстриженной растительности на лице.

– Я уважаю вашу тревогу и бдительность, с которыми вы присматриваете за своей семьей. Эта черта достойна восхищения. Я только прошу, чтобы вы как следует все обдумали прежде, чем принять решение. Вы ведь сами видите, что в текущих обстоятельствах не стоит действовать сгоряча.

Нахал! Мне приходится прикусить язык, чтобы и вправду не сказать чего-то сгоряча.

– Я подожду Собрания, чтобы вновь высказать свою просьбу. – Он ободряюще смотрит на Пру с улыбкой, которую мне хочется сорвать с его лица. – Но, зная вас, дорогая моя Пруденс, я буду ждать столько, сколько потребуется. А ждать я умею.

Он кивает по очереди каждой из нас, и у меня внутри все переворачивается, когда он смотрит на меня, а затем Пру провожает его из дома. Я пристально слежу за ними в окно, как деревенская кумушка, и внезапно чувствую себя такой старой и гадкой, что отворачиваюсь, зажмуриваясь. Моя куртка мне тесна, жар поднимается к шее, в голове стучит. Я срываю куртку и бросаю на стул. Я обмахиваю себя ладонями, готовясь встретить ураган в лице Пру.

Однако, вернувшись в дом, она не произносит ни слова. Даже не смотрит в мою сторону, демонстративно игнорируя меня и обходя по широкой дуге. Она удаляется в нашу спальню, и дверь за ней закрывается с тихим щелчком. Ее молчание гораздо страшнее гнева. Мама, все еще сидящая за столом, берет свою чашку. Она делает глоток и ставит ее обратно, а затем поворачивается к огню. С тех пор как я пришла, пламя успело потухнуть. Я спешу подбросить еще поленьев, глядя, как меняются оттенки ярко-оранжевых тлеющих углей, словно вода плещется в реке. Пламя снова занялось, и я опускаюсь на свой стул.

Я смотрю на маму, на огонь, отражающийся в ее серых глазах. Я нечасто остаюсь с ней наедине. Надежда, которую я давным-давно заперла в сундук своего сердца, робко стучится.

– Мама?

Я наклоняюсь и сжимаю ее руку. Может быть, она посмотрит на меня. Встревоженно. Осмысленно.

– Мама?

Она поворачивается на стуле, и у меня перехватывает дыхание. Ее глаза смотрят куда-то поверх моей головы, в упор не замечая меня. Я не знаю, что с ней случилось недавно. Что ее пробудило. Что бы это ни было, этого больше нет. Как и надежды на брак для Пру, а также для нас с Джози. По крайней мере, в ближайшее время. Я не позволяю себе плакать и вместо этого сжимаю кулаки. Океан скорее высохнет, чем я позволю Гидеону жениться на Пру.

Я быстро убираю сервиз и прохаживаюсь перед камином, ожидая появления Пру. Стук в дверь ничего не дает, и никакие мольбы не заставят ее выйти. Мама усаживается в кресло-качалку, пол скрипит при каждом движении взад-вперед. Потрескивает огонь, тикают ходики, и внезапно этих тихих звуков становится слишком много. Они лишь усиливают невыносимую тишину и отсутствие Пру и ее тепла.

За занавесками какое-то движение. Люди идут по улице. Я должна попытаться помочь найти Молли. Это меньшее, что я могу сделать. И как бы мне ни хотелось объяснить все Пру, ей сейчас нужно побыть одной. Когда-нибудь она поймет. Должна понять.

* * *

Имя Молли эхом разносится по всему порту. Каждый человек, который проходит мимо, движется размеренным шагом, настороженно присматриваясь ко всему, надеясь разглядеть хоть какие-то признаки пропавшей. Наш пожилой священник возносит молитву перед собравшимися добровольцами, прежде чем разделить их на две группы. Одна из них будет обшаривать поля к югу от городка, вырубленные сорок с лишним лет назад, чтобы построить Уорблер и дать работу лесопилке. Их поиски не должны занять много времени. Другая группа будет прочесывать леса к северо-западу, что станет задачей посложнее.

Священник тяжело опирается на трость, сделанную из изогнутой яблоневой ветви, которые так любит использовать Джози из-за их прочности. Дальше по улице рыбак осеняет себя крестным знамением, услышав, как кто-то кличет Молли. Возможно, крестится в молитве. Скорее всего, творя защиту от любых духов, которых он винит в случившемся. Как бы то ни было, кого-то надо винить. Только не мои фонари. Меня передергивает. Мои шкурные мысли, при всей их оправданности, постыдны. Молли пропала, а я тут обеляю себя.

Когда я иду по деловому району, мой взгляд прикован к китобоям, собирающим припасы для предстоящего плавания. Они снуют туда-сюда, точно мелкие рыбешки, готовясь к добыче и выживанию в неспокойной Атлантике и еще дальше. Если среди них есть обидчик Молли, можно ли вычислить его, как вычисляют профессию по одежде? Должен ли он двигаться немного иначе, чем другие? Медленно, с сожалением? Должен ли нервничать из-за страха быть пойманным? Отводить от всех взгляд?

Стук молотка привлекает мое внимание, и я направляюсь к бондарне. Джордж работает над чем-то, похожим на четвертной бочонок, скорее всего, для виски. Он идеально подгоняет планки, чтобы их удерживали вместе ивовые прутья. Джози рассказывал мне о своих задумках, когда мы были моложе. В отличие от других, я хорошо разбираюсь в том, что происходит в бондарном цехе. Запах свежей стружки для меня как примета родного дома.

Я покашливаю в дверях:

– Джордж?

Пожилой бондарь оглядывается через плечо и улыбается, а Руби открывает глаза и лает для порядка, прежде чем узнает меня. Она поднимается на ноги и подбегает ко мне.

– Могу я одолжить Руби? Просто я подумала, что, учитывая все, что творится в деревне, она могла бы помочь с поисками.

Джордж хмурится, сгоняя солнечные зайчики со лба:

– Да, я слышал. Ужас. Что ж, не знаю, насколько старушка будет полезна, но вреда от нее не будет.

Я хлопаю себя по бедру, и Руби выходит вслед за мной с единственной улыбкой на весь Уорблер.

* * *

В сумерках белые дубы сияют, словно объятые пламенем. Красные листья сверкают, как брызги крови на свету. Линяло-рыжие и ржавые буки набирают яркость, тогда как другие деревья уже сбросили поблекшие листья. Самое большее у нас есть неделя, чтобы полюбоваться этим поразительным многоцветьем, прежде чем оно исчезнет и все живое начнет готовиться к суровой зиме.

В подлеске невозможно передвигаться бесшумно, листья образуют хрустящий ковер. Руби шарит носом в зарослях, вынюхивая что-то интересное, и увлеченно виляет хвостом. Из-за деревьев то и дело кто-нибудь кличет Молли, и я не вижу необходимости добавлять свой голос. Вместо этого я прислушиваюсь. К шелесту листьев, шуршанию шагов, беспокойным голосам, шорохам лесных зверушек, ищущих убежища, сопению Руби. Звуков так много, что трудно выделить их все. Какие-то можно запросто упустить. Скулеж, вздох.

Руби останавливается, хвост замирает. Я поворачиваюсь к ней, но ничего не вижу за кустами, кроме гигантского белого дуба, потемневшего от времени.

– Что такое, девочка?

Я делаю шаг к Руби, сердце бешено колотится. Она убегает, скрываясь в подлеске, прежде чем я успеваю что-то сказать. Я бросаюсь за ней, не обращая внимания на ветки, царапающие щеки. Они цепляются за рукава, за ноги. Словно чьи-то руки тянутся ко мне, чтобы схватить, задержать. Помешать.

– Руби!

Я едва различаю собачьи шаги в шуме погони. Ветка цепляется за волосы, запутываясь в волосах. Я отмахиваюсь от нее, продираясь вперед, все дальше сквозь густую листву. Хрупкие листья крошатся под руками, хрустят под ногами.

Первым делом меня поражает запах. Прогорклое облако. Я отступаю на шаг, как будто наткнулась на невидимую стену. Руби нюхает и фыркает, ее старые лапы подрагивают от возбуждения, пока она кружит вокруг своей находки. Я наклоняюсь к ней и оттаскиваю за загривок, прежде чем меня охватывает отвращение.

Дохлая лиса со вспоротым брюхом, внутренности уже съедены. Трудно сказать, зарезал ли ее какой-то хищник, прикончила ли болезнь, или лес сделал свое дело. Из-под пожелтевшей кожи проступает скелет. Некогда блестящий мех потускнел, яркость ушла из него вместе с жизнью. Сверкают белые зубы. Ветерок ерошит шерсть на лисьем хвосте, посылая нам с Руби зловещее приветствие, и я машу рукой перед носом.

– Молли! Где же ты? Молли! – разносится эхо по лесу.

Я оттаскиваю Руби, норовящую броситься на мертвечину:

– Фу, Руби!

Прежде чем отвернуться, я замечаю кое-что необычное. Из середины дохлой лисы растет молодое деревце. Торчит прямо из чрева. Сила жизни, расцветающей из смерти; тут есть над чем подумать. Не припомню, чтобы видела нечто подобное. Судя по всему, лиса околела недавно, но деревцу, должно быть, месяцев шесть. Скорее всего, бедняжка в последний момент свернулась под ним калачиком. Это просто совпадение, что лиса так разложилась, как будто… что? Как будто дерево пожирает ее.

Дрожь пробегает по телу, замирая внутри. Я отворачиваюсь, не обращая внимания на ползущий по спине холодок, и тяну за собой упрямую Руби. Я не должна поддаваться абсурдным мыслям. Я не суеверный китобой и не старая деревенщина, травящая кровавые байки о чудищах, живущих среди нас в Уорблере. Нет. Я фонарщица. Мое дело – нести людям свет. Освещать путь.

Лес, оставленный закатным заревом, темнеет; небо, еще недавно голубое, закрыло облако. Пройдет совсем немного времени, и из-под корней выползет туман и пойдет гулять по ночным улицам. Здесь становится небезопасно, к тому же меня ждет работа. Имя Молли так и преследует нас с Руби, пока мы выходим из леса и возвращаемся в деревню. Где-то поодаль слышатся шаги, то позади, то впереди. Руби снова виляет хвостом, но семенит уже не так шустро. То ли из-за возраста, то ли оттого, что ее ждет пустой дом, кто ее знает? Так или иначе, все мы возвращаемся, наши шаги медлительны, наши поиски оказались тщетны. Я различаю среди остальных голос Гидеона, доносящийся из его частной рощи на северо-востоке.

Никому туда нет хода. Понатыканные повсюду указатели со словами «Частная собственность» не позволяют сослаться на неведение. Несколько лет назад Гидеон сумел убедить муниципальный совет сохранить значительную часть оставшихся уорблерских лесов, передав ему во владение почти тридцать акров. Им было нетрудно принять такое решение, ведь лесом они дорожат меньше, чем репутацией Гидеона.

Если только мы не хотим, чтобы другие корабельные резчики завладели секретами Гидеона и особой древесиной, роща останется закрытой, согласно распоряжению совета. Потому что Гидеон всегда получает то, что хочет. Теперь же он хочет Пру. Мне и без того было плохо, а стало еще хуже. Мужчина, привыкший распоряжаться, не любит слышать «нет», но я должна настоять на своем. По правде говоря, Гидеон меня не беспокоит. Не слишком. С Пру мне предстоит схватка посерьезней. Именно те, кого любишь, могут ранить сильнее всего. И в ее глазах это я нанесла первый удар.

Глава 5

Дома мне обычно дышится свободнее, будто я расшнуровываю корсет. Однако на этот раз я словно затягиваю его потуже. Расслабиться, не быть настороже – об этом нечего и думать. Каждое мое движение, каждое слово вызывает у меня приступ нерешительности. Ходить по тонкому льду не так тяжело, как по этому замершему дому.

Я застаю Пру в гостиной за уборкой. Мне она не рада. Она реагирует на меня не лучше, чем мама. Мне хочется кричать. Но этот низменный инстинкт ни к чему меня не приведет. Я ведь взрослая и должна вести себя соответственно.

– Пру? Можем мы поговорить о том, что было утром? Пожалуйста.

Она игнорирует меня, проходя через гостиную. В этой комнате Па и мама принимали гостей. У нас здесь остались только диван и приставной столик. Если бы не развешанные по стенам разноцветные квилты[7], сшитые мамой и ее матерью до нее, здесь было бы и вправду мрачновато. Шух-шух метлы странным образом успокаивает и в то же время раздражает. Пру ведет себя как ребенок, но я не могу сказать ей этого. Иначе между нами вмиг бы захлопнулась дверь.

– Ну так что?

Я опускаюсь на диван, скрещивая лодыжки. С подошвы ботинка падает лист, кусочки земли осыпаются на пол. На брюки налипли листья, которых я не замечала, а кромка штанин испачкана грязью. В любой другой день Пру высказала бы мне за неряшливость. Но не сегодня. Я сцепляю пальцы.

– Я буду говорить и надеюсь, что ты будешь достаточно любезна, чтобы слушать. Это все, о чем я прошу.

Она шмыгает носом, но, по крайней мере, не уходит. Двигаясь за метлой, она приближается ко мне и задевает черенком ботинок. Я поднимаю ноги, и она подметает за мной. Все не так уж плохо.

– Я сожалею, что загубила твои планы. Правда. Верь мне, когда я говорю, что больше всего на свете желаю тебе счастья и ничего кроме.

Шух-шух.

– Но положа руку на сердце я не могу одобрить твой союз с Гидеоном.

– Почему? – Она резко поворачивается ко мне, вцепившись в метлу так, что белеют костяшки пальцев.

– Потому что Па был бы против.

Пру отступает на шаг. Теперь я определенно завладела ее вниманием. Уголки ее губ опускаются.

– Не понимаю.

Я подаюсь вперед, упираясь локтями в колени, и крепко переплетаю пальцы в замок. Я поднимаю глаза и погружаюсь в прошлое, когда был жив Па. Прохладный полумрак комнаты исчезает, уступая место золотистому теплу позднего вечера. Рядом со мной Па, теребит свою шляпу. Шерстинки льнут к его шершавым ладоням. Светлые волоски на его пальцах поблескивают на свету. От него пахнет ворванью и дымом, что для кого-то было бы малоприятным сочетанием, но для меня это родные запахи.

«Мне нужно, чтобы ты мне кое-что пообещала, Темп», – произносит он тихим, неуверенным голосом, как будто сомневается, стоит ли вообще что-то говорить.

Мама с Пру за домом пропалывают огород. Мне хочется к ним, выкапывать картошку, посаженную весной, почувствовать грязь под ногтями. В открытое окно вплывает сладкий, легкий запах осенних ломоносов[8]. Над подоконником выглядывает нежный белый цветок. Пру хихикает, за ней следует заразительный смех матери.

Па откашливается, возвращая меня в гостиную. Он кажется каким-то странным, взвинченным, непохожим на себя.

«Я хочу, чтобы ты не водилась с Гидеоном». – «Гидеоном? Корабельным резчиком?» Я этого совсем не ожидала. Па кивает. «Это еще почему?» Гидеон всегда был добр ко мне. Тем же утром, когда я гуляла с Па, Гидеон высказал комплимент моей улыбке. Джози мне такого никогда не говорил, так что мне было лестно услышать это от кого-то, пусть даже ровесника Па.

Па вскакивает на ноги. Он быстро проводит рукой по волосам и натягивает кепку. Его обычно оживленное лицо идет глубокими морщинами, особенно явно проступившими в этом году. На висках у него начала пробиваться седина. Он поворачивается и смотрит на меня немигающим усталым взглядом: «Просто слушайся своего па, хорошо? Держись подальше от Гидеона». – «Это сильные слова, Па», – посмеиваюсь я, пытаясь отмахнуться от его странной напряженности. «Обещай мне». Я была готова сказать что угодно, лишь бы смягчить его. «Разумеется. Обещаю». – «Темп?»

Я моргаю, слыша голос Пру. Янтарный свет воспоминаний растворяется в сумерках. Она стоит с таким же напряженным видом, как и Па, пока я ей рассказываю, как он велел мне держаться подальше от Гидеона. Но, закончив, вижу, что понимание, на которое я надеялась, не достигнуто. Вместо этого Пру посмеивается, скрывая досаду, и качает головой.

– Не может быть, чтобы ты из-за этого воспротивилась моему союзу с Гидеоном. Ты что-то обещала Па четыре года назад? Он наверняка просто оберегал тебя. Не хотел, чтобы его незамужняя дочь водилась с мужчинами, любыми мужчинами. И Гидеон здесь вовсе ни при чем, я уверена.

Другое воспоминание рвется наружу, сжимая мне грудь. Я все еще чувствую прикосновение Гидеона, точно ожог. Пру хихикает, будто это сплошное недоразумение, и мне требуется вся моя выдержка, чтобы не вскочить и не встряхнуть ее.

– Неважно, что прошло четыре года, Пру. Па говорил не без причины, и я с ним считаюсь.

– Он и повесился не без причины. С этим ты тоже считаешься?

Я резко вдыхаю. Пру вздрагивает и бросается ко мне, но когда ее пальцы сжимают мои, они кажутся твердыми, как палки. Мне хочется вырваться, выскочить из дома и бежать, пока не отпустит боль. Но я сижу на месте, дышу и существую, потому что это все, что я знаю, и бежать мне некуда. Я в ловушке.

– Это было жестоко с моей стороны, Темп. Приношу свои извинения.

Я слышу скрип веревки Па.

– Я просто… обескуражена. У меня появилась возможность начать новую жизнь с Гидеоном, а ты отказываешь мне в благословении. Ты мне не только сестра, но и лучшая подруга. И лишать меня счастья из-за того, что сказал тебе отец, оберегавший свою дочь, без всяких веских доводов, похоже на предательство. Мои чувства к Гидеону – это не просто слепая страсть. Ты мне совсем не доверяешь?

Даже не глядя на нее, я понимаю, что она плачет. Но никакие ее слезы меня не тронут. Задетые чувства не в счет, когда на карту поставлена безопасность. Опыт и интуиция треплют меня, как шторм – ставни прошлой ночью. Слезы Пру что дождь в моем океане.

– Пру… – У меня ком встает в горле, и я сглатываю его, чувствуя, как учащается пульс. Я понимаю ее сомнения. Правда. Когда-то меня предупреждали насчет Гидеона, но я не послушалась. Она хочет веских доводов. – Два года назад мы с Гидеоном…

Ее глаза округляются, и я вижу, как трепещет жилка у нее на шее. Как мне объяснить ей, что со мной произошло, чтобы она поняла? Я загнала стыд за тот раз в самые глубокие и темные уголки своей души, подальше от самой себя.

Пальцы Пру, так похожие на мои, нервно сжимают ручку метлы; она не сводит с меня глаз.

– Два года назад вы – что?

Я знаю свою сестру. Если она решит, что стала утешительным призом для Гидеона, ее прекрасный оптимизм даст трещину. Это подорвет ее самооценку, и она будет страдать. Как мне уберечь ее, не причинив боли?

– Я целовалась с ним.

Полуправда выворачивает мне нутро. Губы Пру дрожат.

– Что?

– Я не понимала, что делаю.

Слова срываются с языка, и во мне с новой силой расцветают стыд и смущение. Вспоминать, что произошло тем вечером, – все равно что сжимать в руке горящую спичку. Огонек погас, но я чувствую, что обожгла палец. Мелькают подробности, сомнение размывает контуры. Сначала поцелуй, затем реакция Гидеона, когда шок и сожаление взметнулись во мне, словно тайфун.

Я помню все, что чувствовала. Отчетливо. Но как быть с картинами у меня в голове? Физическая память ничего не значит… Неужели время исказило произошедшее?

– Ты не думала, что делаешь? – Голос Пру набирает силу под воздействием шока и вырывает меня из раздумий. – Что тут непонятного? Ты целовала мужчину.

– Да, но…

Пру не занимать сознательности и зрелости для своих лет. Хотя ей всего шестнадцать. При всем здравомыслии ей не хватает опыта. Она легкая добыча для негодяев. Ею могут воспользоваться. Как воспользовались мной. Ведь мной воспользовались, разве нет? Прошло два года, но отголосок паники все еще бьет по нервам.

– И что потом? – Пру переминается с ноги на ногу, широко раскрыв глаза, безуспешно пытаясь сохранить самообладание. Неуверенность начинает подтачивать ее самооценку.

Не этого я хотела.

– Что было потом? – настаивает она. – Он тебя отверг?

Я хватаюсь за это, как тонущий за спасательный круг.

– Да. Да, отверг.

Ложь обжигает мне глаза, и я судорожно выдыхаю. Я резко смахиваю слезы и смотрю в пол, пытаясь взять себя в руки, чтобы Пру не увидела лишнего. Когда я снова смотрю на нее, она уже не выглядит такой подавленной.

– Я не понимаю. – Она шмыгает носом. Даже это расплывчатое признание причиняет ей боль, но, возможно, этого достаточно. – Ты не даешь мне быть с ним, потому что смущена тем, что он тебя отверг?

– Нет. То есть… да. – Я качаю головой, чувствуя огромную усталость. Как же я запуталась. – Даже если бы Гидеон меня не отверг, он повел себя как-то не так…

– Не так?

– Его реакция… – Я не могу высказать этого вслух, потому что сама толком не понимаю. Но в глубине души знаю, что это важно. – Я не уверена, как лучше объяснить. У меня было нехорошее чувство. Мне нужно, чтобы ты верила мне.

– Чувство? Тебя отвергли и у тебя возникло плохое чувство? – Она стискивает челюсти: мои сбивчивые попытки не приводят ни к чему хорошему.

– Да, чувство. И еще это предупреждение Па, от которого я отмахнулась, а зря. – Я сжимаю ей руку. Если бы только прикосновение могло передать правду, когда слова бессильны. – Пойми, что мне больно видеть тебя несчастной, но тебе нельзя замуж за Гидеона.

Она отстраняется, глаза ее сверкают, возмущение нарастает. Походив взад-вперед, она останавливается, уставившись на меня.

– Я думаю, ты ревнуешь, потому что сама до сих пор не замужем.

Я фыркаю, даже не пытаясь скрыть, что она несет вздор. Но это не вызывает у нее ни малейшего колебания.

– И еще каждый раз, как ты видишь Гидеона, ты не только вспоминаешь, что он тебя отверг, но и понимаешь, что, если Джози когда-нибудь узнает, это разобьет ему сердце.

Ее холодные слова бьют меня под дых, отбрасывая назад. Надежное укрытие у меня в голове, где я прятала Джози, рушится, и вот он стоит беззащитный перед всеми мыслимыми страхами и ужасами. Этот разговор идет совсем не так, как я надеялась. Я качаю головой, подыскивая слова, но ничего не приходит на ум.

– Я понимаю, ты чувствуешь себя в западне, потому что вынуждена отказаться от своего счастья ряди меня и мамы. Так обошлась с тобой жизнь. С нами. Но это? – Она качает головой. – Ты сама загнала себя в угол, когда поцеловала Гидеона. И это низко – заставлять меня расплачиваться за твои ошибки.

Откуда в ней это? Я и не знала, что моя сестра может быть такой. Ее обвинения обжигают, как огонь. Скоро от меня ничего не останется, кроме кучки пепла, который она выметет за дверь. Как она может говорить такие ужасные вещи, да еще с такой убежденностью? Гнев поднимает меня на ноги. Из-за этой чуши. Этой угрозы. Все из-за Гидеона. Будь он проклят.

– Я забочусь о тебе не потому, что загнала себя куда-то. Я забочусь о тебе, потому что люблю тебя. Это и есть семья. И поскольку я люблю тебя, я говорю тебе, что Гидеон опасен, и тебе нужно держаться от него подальше. Па меня предупреждал, но я отмахнулась и буду сожалеть об этом до конца своих дней.

По дому разносится бой часов. Половина первого. Начинается моя смена. Я проскальзываю мимо Пру и выхожу из гостиной, чуть не натыкаясь на маму. Она отворачивается и скользит обратно к камину, неслышно ступая по потертому ковру. Она грела уши? Я засовываю это любопытное открытие подальше, вместе с остальными. Мне некогда обдумывать их.

– Ты не можешь запретить мне видеться с Гидеоном, – говорит Пру мне вслед.

На столе меня ждет фонарь, пока я достаю перчатки из кармана куртки и надеваю. Затем натягиваю на голову кепку, не утруждаясь приколоть ее.

– У меня тоже не все складывается по-моему, Пру. Но это не значит, что я теряю голову и устраиваю истерику.

– Я взрослая женщина, Темп! – Стоит ей топнуть ногой, как она снова становится пятилетней девочкой. – Мне тоже пришлось быстро вырасти. Как и тебе. Не строй из себя жертву.

– Не веди себя как маленькая, – отрезаю я, остервенело чиркая спичкой, чтобы зажечь фонарь.

– А ты не относись ко мне как к маленькой.

Все мои благие намерения разбиваются вдребезги, и в осколках отражаются гадкие обвинения Пру. Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю.

– Все, что я делаю, каждое решение, что я принимаю, продиктовано твоими интересами. Это все ради тебя.

– И еще одна родительница мне не нужна. – Упрямый наклон ее головы копирует мой собственный. Я отмечаю россыпь веснушек на ее щеках, и в следующий момент она вытирает слезы. – Мне нужна просто сестра.

Мы зашли в тупик, и ни одна не хочет уступать. Как будто мы снова маленькие девочки, дерущиеся за последний кусок пирога. Но рядом нет Па, который обратит все в шутку, заставит нас посмеяться над тем, как глупо мы ведем себя. А маме совершенно все равно, она знай себе покачивается в своей качалке в углу. Я здесь старшая сестра. Неважно, как сильно меня ранят слова Пру, я не стану отвечать ей тем же. И фонари меня заждались.

Я вздыхаю:

– Хотелось бы мне, чтобы ты меня уважала хотя бы настолько, чтобы считаться с моим мнением о Гидеоне. Да, ты уже взрослая. Но ты еще слишком юная и неопытная, чтобы отмахиваться от того, что нужно понимать… – Я вскидываю руку, не давая ей возразить. – Это и ко мне относится. Я знаю, что несовершенна.

Иначе Молли не пропала бы. Я должна была сообщить Генри, как только услышала крик. Я больше не могу игнорировать самый главный инстинкт самосохранения – интуицию.

– Я ему не доверяю, Пру. Не могу.

«Держись подальше от Гидеона», – вспоминаю я шепот Па. Как и пальцы Гидеона в моих волосах перед тем, как он сжал их в кулак. Я вздрагиваю всем телом, отгоняя это воспоминание. Пру не останавливает меня, когда я ухожу с фонарем в руке, и щелчок двери кладет конец нашему разговору. Вечерний воздух прохладен, и это приносит облегчение моей разгоряченной коже. Я делаю глубокий вдох, радуясь возможности побыть одной. Однако облегчение длится только до конца дорожки, где меня ждет Генри.

– Почему ты не сообщила о них, Темперанс? – рявкает он.

Не считая резкого вдоха, мне каким-то образом удается обуздать эмоции. Я киваю в знак приветствия проходящей мимо паре и жду, пока она не удалится за пределы слышимости.

– О чем не сообщила?

– Не прикидывайся. Ты прекрасно знаешь.

Его тон холоден, как зимний ветер, и это уязвляет мою гордость. Я не хочу видеть укор и гнев в глазах Генри, но не смотреть на него – признак трусости, лишь усиливающий впечатление моей вины. Умолчав о фонарях, я не сделала ничего плохого. Это я знаю твердо.

Я смотрю в его изможденное лицо:

– Я услышала крик, когда зажигала фонари. Он прозвучал неподалеку, где фонари горели. Так что пара погасших фонарей возле Зеленого через несколько часов тут ни при чем. Я думала об этом, Генри.

– Думала, говоришь?

– Разумеется. – Я иду дальше по улице и останавливаюсь только возле колокола перед ратушей.

Я дергаю за веревку, привязанную к язычку, и звоню в колокол один, два, три раза. Выполнение привычных действий – вот что не дает мне окончательно расклеиться. Я быстро беру свое снаряжение из сарая и нахожу поджидающего меня Генри под фонарем по другую сторону двора. Я приставляю стремянку к поперечной перекладине.

– Откуда тебе знать, что фонари погасли через несколько часов? – не унимается он.

Я невольно бросаю на него злобный взгляд. Мне надоела эта завуалированная головомойка.

– Тогда как раз поднялся ветер. Поэтому я в первую очередь и пошла проверять фонари.

Медные пуговицы Генри поблескивают в свете моего огонька. Где-то неподалеку хлопает дверь. По булыжной мостовой скрипят и громыхают колеса фургона. Все возвращаются домой. Генри скрещивает руки на груди и смотрит на меня с таким видом, что я снова чувствую себя маленькой. Мне сразу становится стыдно, и я злюсь.

– Бенджамин заметил, что фонари не горят, перед тем как вернулся в таверну около семи.

Бенджамин. Городской пропойца. Просто чудо, что этот человек до сих пор не пополнил число пропавших без вести в Уорблере, свалившись в реку по пьяни. Я даже не пытаюсь скрыть усмешку.

– У Бенджамина, Генри, по венам давно вместо крови бежит алкоголь. Вам не хуже меня известно, что на него нельзя полагаться. Вы действительно верите, будто он заметил, что фонари не горели?

– Учитывая, что только от него я и узнал о сдохших фонарях? Да, – чуть не выкрикивает он, и я невольно вздрагиваю.

Он загнал меня в угол. Мне некуда идти, кроме как наверх. Я карабкаюсь по стремянке, подальше от его обвинений, чтобы подрезать фитиль. Уважение, которое я внушала когда-то Генри, сократилось настолько, что он верит слову пьяницы больше, чем моему. К тому же пьяницы похабного.

Вдруг у меня возникает мерзкая догадка, и мои глаза округляются.

– А что, если это Бенджамин?

– В каком смысле?

– Его обходит стороной любая женщина в Уорблере. Он с любой из нас ведет себя развязно, когда переберет, то есть почти всегда, а мер никто не принимает.

Я знаю, что не стоит провоцировать Генри, особенно в таком состоянии, но это вырывается само собой.

– Кто может сказать, что он не обидел Молли в пьяном припадке? – Я крепче сжимаю стремянку и чем больше прокручиваю в уме этот домысел, тем более разумным он мне кажется. – Он бы об этом и не вспомнил, поэтому, конечно, ничего бы не сказал вам.

– Он еще ни разу никого не обидел.

– Это не значит, что мы должны мириться с его поведением, – бормочу я. Меня передергивает при мысли о том, как он причмокивает губами, пялясь на молоденьких уорблерских девушек. Молли. Пру.

– Вы с Сюзанной сошлись в показаниях, во сколько видели его в Зеленом. Дэвид подтвердил время, когда видел его в таверне. Ты видела его на улице сегодня утром. К тому же, по моему опыту, – Генри упирает руки в боки, – люди в пьяном виде неуклюжи. Если бы он напал на Молли, мы бы ее уже нашли. Ты бы лучше тратила время на обслуживание фонарей, чем на глупые домыслы.

Рука у меня так сильно дрожит, что я никак не зажгу фонарь. Моя репутация превратилась в фитиль, охваченный жадным пламенем. Скоро все, ради чего я работала, сгорит дотла.

Я закрываю дверцу и спускаюсь обратно, закидывая сумку на плечо и рывком убирая стремянку. Генри следует за мной до следующего фонаря. Туман уже окутывает меня до колен, посмеиваясь надо мной, показывая констеблю, насколько плохо я справляюсь со своей работой. Не укладываюсь по времени.

Я знаю, что не смотреть на Генри – это трусость, но просто не могу сейчас видеть его разочарование. Мне нужно чем-то занять себя. Продолжать двигаться. Поставить стремянку, подняться, открыть, вычистить, подрезать, зажечь. Идти дальше.

Мой голос дрожит, когда я наконец набираюсь смелости заговорить.

– Я не хотела ничего плохого, когда умолчала о негоревших фонарях.

– Это часть твоей работы.

– Я знала, что вы это слишком раздуете. Что вы сейчас и делаете. Уделять лишнее внимание тому, что не имеет никакого отношения к текущей проблеме, – это пустая трата вашего времени и ресурсов Уорблера.

– Ты констебль?

– Нет.

– Тогда откуда тебе знать, что важно, а что неважно для расследования?

– Она кричала! – Я оборачиваюсь, вскидывая руки, взмахивая своим фонарем. – Это доказывает, что на нее кто-то напал. А не то, что она заблудилась в тумане из-за моих фонарей.

Я задыхаюсь, но не жалею, что повысила голос. Я борюсь за себя. Больше некому.

– Тебе ли не знать, как туман мутит голову. – Генри понижает голос, словно боится, что туман нас подслушает. – Сама ведь говорила утром. Крик прозвучал рядом, но кричать могли и за несколько кварталов, как тебе известно. Кто-нибудь мог прикрутить фонари, чтобы никто не увидел, как они схватят Молли. Если бы ты мне сказала, где нет света, я мог бы сразу начать там искать. Найти какие-нибудь улики. Тебе это на ум не приходило?

У меня горит лицо от его менторского тона. Но его слова бьют не в бровь, а в глаз. Потому что он прав: мне это на ум не приходило.

– Хочешь, чтобы тебя уважали как фонарщицу? Тогда уважай других настолько, чтобы они тоже могли выполнять свою работу. Я ожидал от тебя большего.

Стыд заставляет меня впериться взглядом в туман, который стелется под нами, обвиваясь вокруг ног, точно змея. Мне нечего возразить. Генри прав.

– Я приношу свои извинения, Генри. Я должна была предупредить вас.

– Есть вероятность, что теперь тебя снимут с должности.

У меня внутри все обрывается. Я отрываю взгляд от непрестанно клубящегося тумана и смотрю в лицо Генри.

– В каком смысле?

– Из-за твоих действий вопрос о твоей дальнейшей работе фонарщицей был вынесен на рассмотрение городского совета на завтрашнее утро. – Генри пожимает плечами. – Я должен был доложить. Нам надо быть уверенными, что все в нашем сообществе живут по закону, и когда на карту поставлена безопасность наших жителей, мы не можем допустить, чтобы кто-то пренебрегал своими обязанностями. Фонарщику положено освещать улицы Уорблера и служить дозорным во время смены, докладывая обо всем подозрительном соответствующим органам. Мне.

Очертания Генри расплываются. Я не могу отдышаться, волна жара разливается по коже. Этого не может быть. Я всю себя посвятила тому, чтобы стать фонарщицей. Это касается не только меня, но и моей семьи. Без этого… Пока паника окончательно не овладела мной, я несколько раз вдыхаю через нос и выдыхаю ртом. Головокружение проходит, и я делаю шаг к Генри.

– Если я лишусь своей должности, как, по-вашему, будет выживать моя семья? Это все, что у нас есть.

Он стоит как стоял.

– Я допустила всего одну ошибку, Генри. Одну. Если бы это был кто-то другой, вы бы так не поступили.

В его глазах жесткий блеск. Я позволила себе лишнее.

– Пропала молодая девушка. Тебе не кажется, что ты немного спутала приоритеты?

Я ненавижу, что у меня дрожат губы. Что я, судя по всему, ничего не могу поделать, чтобы оправдать свою оплошность. Генри никогда не поймет, каково это – быть в моем положении. Где ему? Но что сделано, то сделано. Я приняла решение, и, похоже, оно оказалось неверным. Я подвела семью, совершив одну-единственную ошибку, по иронии судьбы, во имя самосохранения. Па откуда-то наблюдает за мной, неодобрительно качая головой.

Не в силах оставаться на месте, я хватаю стремянку и протискиваюсь мимо Генри. У меня с ним все. Стоять на месте, ничего не говоря по делу, все равно что истекать кровью и надеяться, что рана затянется сама собой. Я ускоряю шаг, чтобы наверстать упущенное время. Я не дам совету еще одного повода лишить меня средств к существованию. Мне приходится работать усерднее, чем многим, но я готова делать это столько, сколько будет нужно. Сдаваться, когда жизнь становится трудной, – это не вариант. Не для меня.

Глава 6

Я не теряю время даром, освещая остальной Уорблер. Ночь на редкость холодна, пар от дыхания клубится в воздухе. Почти никого на улицах. Даже в таверне тихо, все греются у себя дома. Я одна тут мерзну. Только когда я делаю промах, меня замечают, а когда я тружусь на износ, этого никто не видит. Тут есть над чем подумать; мой гнев вырывается вместе с дыханием и растворяется в тумане. Может, Генри прав и я спутала приоритеты?

Подойдя к фонарю Гидеона, я задвигаю эту мысль подальше. Ставлю стремянку, поднимаюсь, открываю, вычищаю, подрезаю, зажигаю. Спускаясь, я качаю головой, торопливо подхватываю инструменты и направляюсь к следующему фонарю. Нет, ничего я не спутала. Семья всегда на первом месте.

По спине пробегает дрожь, но я заставляю себя не оглядываться на мастерскую Гидеона, чтобы не увидеть его бдительный силуэт. Я стараюсь не думать о нем. Сейчас ему нет места в моих мыслях. Ни сейчас, ни впредь.

Туман подгоняет меня к следующему фонарю, безмолвно уговаривая с каждым шагом, размывая меня, пока я не зажгу фитиль. Я не могу ставить свою судьбу в зависимость от причуд уорблерских мужей. Я должна взять слово на завтрашнем заседании. От этого зависят жизни Пру и мамы. Нам нужны деньги, которые я приношу домой, чтобы платить за еду, свет, уголь. Женщина в Уорблере не заработает больше, чем фонарщицей, ни на какой другой работе. И от Пру я не могу требовать больше того, что она уже делает: заботится о маме, готовит, убирает, оберегает домашний уют и мой душевный покой.

Без меня они пропадут. Только подумаю, что дело Па продолжит кто-то другой, и снова вижу, как он болтается в петле.

* * *

На следующее утро, когда я заканчиваю смену, иней успевает растаять. Октябрь небывало теплый, и голубое небо исполнено спокойствия. А я между тем не нахожу себе места, продумывая доводы в свою пользу, например: за четыре года моей работы фонарщицей это первый раз, когда погас фонарь. И что еще важнее, никто из наших людей не пропал без вести и не был найден мертвым. Заезжие китобои – да. Но из наших – никто. Тогда как за время службы Па пропали четыре женщины.

Наполнив канистру, я спешу домой, чтобы поскорее поговорить с Пру. Несмотря на нашу ссору, она должна знать о ситуации, в которую я поставила нас троих. Вчера вечером мне не удалось ее застать: к тому времени, как я закончила первую смену, Пру уже легла спать. Когда я тоже заснула, проворочавшись, как мне показалось, не один час, я снова увидела тот самый кошмар с горящей рекой, кораблем и кричащей фигурой на носу, вселяющий в меня такой ужас, что я думала, что сейчас захлебнусь в нем.

Весь день меня преследует чувство беспомощности. Сердце бешено колотится, когда я возвращаюсь домой, чтобы подготовиться к заседанию совета. Переступая порог, я стараюсь сохранять спокойное выражение лица, но, когда Пру поднимает взгляд от стола, понимаю, что я плохая притворщица. Ее тревога сильнее гнева из-за нашей ссоры.

– Темп? Что случилось?

От нее почти невозможно скрыть свои чувства. И мне редко приходилось это делать. Переодеваясь в чистое платье, я объясняю, что произошло с фонарями и как они могут быть связаны, даже если вероятность этого ничтожно мала, с исчезновением Молли. Но Пру, несмотря ни на что, убеждает меня, что все в конце концов образуется. Это я должна заботиться о ней. А не наоборот.

– Ты не потеряешь свое место, Темп. – Она укладывает мне волосы в скромный узел и повязывает сверху шляпку. – Все будет хорошо. Вот увидишь.

Не могу сказать, что разделяю ее беспочвенный оптимизм, но все равно ценю ее старания, ее врожденную способность преодолевать невзгоды и давать утешение. Мне этого катастрофически не хватает. Она провожает меня ободряющей улыбкой. На мгновение мне кажется, что все действительно обойдется, когда на подходе к ратуше меня встречают свежий запах листьев и аромат осенних ломоносов и фрезий. А также закрытая дверь.

Внутри у меня все сжимается, когда Мэтью, сторож, преграждает мне путь. Он соглашается передать, что я хочу говорить. Вернувшись, он жестом указывает на одну из скамеек во дворе и пожимает плечами. Совет обсуждает мою судьбу за толстыми дверями. Я почти час просиживаю на солнце, и мои веки тяжелеют, а решимость улетучивается.

Двери распахиваются, нарушая тишину двора, и я вздрагиваю. Почему мне не дали возможности высказаться? Я вскакиваю и бросаюсь к ступеням, по которым спускаются знатные уорблерцы, надеясь, что мое раздражение не слишком заметно. Одни разговаривают, другие спешат вернуться к своим делам. Среди них отец Молли, аптекарь. В потупленном взгляде досада и страх, лицо изрезано морщинами. Затем он замечает меня и еще больше мрачнеет. Внезапно он делает шаг в мою сторону. Рядом с ним возникает Генри и кладет руку ему на плечо.

Отец Молли качает головой и выпячивает подбородок:

– Твое молчание может стоить мне дочери. Как ты будешь с этим жить?

Яд в его голосе проникает мне в самую душу. Лучше бы он меня просто ударил. Он стряхивает руку Генри и проходит мимо меня, тяжело ступая по брусчатке, пыша злобой. Остальная толпа расходится, попрощавшись с сердцем городского совета – Гидеоном. На нем чистая рабочая рубашка с воротничком, коричневые подтяжки, бежевые брюки и большие башмаки. Несмотря на заросшую физиономию и грубую одежду, рядом с разодетыми в атлас гладко выбритыми богачами он выглядит единственным, с кем нужно считаться.

Он ловит мой взгляд, и у меня внутри все обрывается. Он не улыбается, нет, но в его взгляде читается удовольствие, и он наклоняет голову влево. Возможно, это неосознанное движение. Но я чувствую, что он делает это намеренно, как будто оценивая меня. Словно взвешивает полено. С каждой секундой у меня все сильнее зудит голова.

Я с трудом отворачиваюсь, переводя внимание на Генри. К нему присоединяется мэр Олбрайт, подходит ко мне поближе. Невысокий мужчина с круглым животом, он без труда завладевает вниманием. Возможно, компенсируя недостаток телосложения, его отрывистый голос остер, как бритва, и прозрачен, как вода.

– Мы больше не потерпим ошибок, госпожа Бирн. Ваши халатные действия могли привести к потере ценного члена нашего сообщества. Однако мы, совет, решили дать вам второй шанс. – Он вскидывает палец и смотрит на меня с прищуром. – Еще одна ошибка, и вас отстранят от ваших обязанностей.

Корсет мне слишком тесен. Я вся горю. Я открываю рот, чтобы объясниться, но Генри за спиной мэра быстро качает головой. Я с трудом сглатываю, сжимая кулаки от нерастраченного гнева. Мэр Олбрайт смотрит на меня свысока, его брови изогнуты в ожидании. Я каким-то образом умудряюсь сделать реверанс, но не могу заставить себя поднять глаза и только выдавливаю:

– Спасибо.

Удовольствовавшись моим смиренным ответом, мэр хмыкает:

– Не всем везет всегда иметь заступника на своей стороне.

Я хочу спросить, что он имеет в виду, но он неторопливо удаляется, хлопая кого-то по спине, и они расходятся, довольные друг другом. Я поворачиваюсь к Генри, ища объяснения. Он выдыхает:

– Отец Молли хотел тебя вытурить, но за тебя вступился Гидеон. Его мнение имеет больший вес, чем у многих присутствовавших, даже учитывая обстоятельства.

– Гидеон?

Корабельного резчика не видно поблизости, и все же я дергаюсь, как будто мне в шею вонзился крючок, закинутый Гидеоном.

– Он говорил о твоей многолетней службе без единого происшествия. Но все равно было решено, что, если Молли найдут при подозрительных обстоятельствах, твое помилование будет отменено. – Генри снова надевает котелок. – Больше никаких ошибок.

Я киваю, потому что не в том положении, чтобы спорить. Но что-то в замечании мэра не дает мне покоя.

– Мэр сказал, что у меня всегда есть заступник. Я не понимаю.

– В каком смысле?

– Гидеон заступился за меня сейчас, но ведь это разовый случай. – Я хмурюсь. – Он не всегда был на моей стороне.

– Я не уверен. Может, ты спросишь его самого? – Генри пожимает плечами и уходит. Никто не смотрит на меня, и вскоре двор пустеет.

Я должна быть благодарна Гидеону за то, что он выступил в мою защиту. Привел все доводы, которые я привела бы сама, если бы мне дали слово, если бы я была мужчиной. А сейчас я чувствую, как его крючок все глубже вонзается в мою плоть. Я не хочу иметь ничего общего с Гидеоном, однако он не оставляет меня в покое. И в данном случае я не могу злиться на него, ведь он, возможно, спас меня. Нас с мамой и Пру. Но это не значит, что он в конечном счете не навлечет на нас гибель. Или не обидит Пру.

Быть в долгу перед кем-то недопустимо. Особенно перед Гидеоном. Ведь он рассчитывает, что я не останусь в долгу перед ним?

У меня сосет под ложечкой. Я бросаю взгляд мимо Генри, удаляющегося по улице, и нахожу неспешно идущего Гидеона. Он еще не дошел до угла. Я бегу, шлепая ботинками по земле. Подбираю юбки, не заботясь о том, кто меня увидит. И настигаю его у церкви, не обращая внимания на неодобрительный взгляд священника, метущего паперть.

– Гидеон?

Он замедляет шаг, его движения обретают четкость, когда он оборачивается. Его голубые глаза останавливаются на мне.

– Это ничего не меняет, – выпаливаю я.

Мое внимание привлекает его рука: большой палец поглаживает указательный. Я отвожу взгляд и снова встречаюсь с его сверкающими глазами. Он смеется надо мной.

– Боюсь, я не понимаю.

– Ваше решение высказаться в мою пользу. Помочь мне остаться фонарщицей. Я это ценю, но это ничего не меняет.

– Я сделал это не ради тебя. – Он говорит так мягко, как будто журит ребенка. – Я сделал это ради Пруденс.

Я прикусываю язык от охватившего меня смущения и проглатываю гордость, чувствуя медный привкус крови. Разумеется, он сделал это ради Пруденс.

«Держись подальше от Гидеона». Предупреждение Па всегда отдавалось у меня в ушах колокольным звоном. Не вложила ли я в эту ситуацию больше смысла, чем она того заслуживает? Па давно с нами нет. Возможно, Пру была права: я слишком превозношу того, кто фактически бросил нас. Сама я сильно изменилась за прошедшие годы. Возможно, что и Гидеон.

Коснувшись воображаемой шляпы, Гидеон разворачивается, как будто мы просто обсуждали погоду, а не мои ложные предположения. Я смотрю ему вслед и понимаю, что забыла спросить его о замечании мэра. Затем ловлю себя на том, что провожу большим пальцем по указательному, как делал он, и убираю руку в карман.

Мое внимание отвлекают шепотки, клюющие меня, как чайки – моллюсков. Я поворачиваюсь к тротуару. Сюзанна и еще одна девушка, чье имя я не могу вспомнить, отнимают руки от своих ртов, поглядывая на меня. Они даже не пытаются казаться пристыженными из-за того, что их уличили в сплетнях. Сюзанна приподнимает бровь и кривит губы. В ее ухмылке сквозят осуждение и презрение. Она не стоит моего внимания.

Перед выходом Пру попросила меня купить что-нибудь по пути в магазине. Не имея других планов, я иду своей дорогой, и мои шаги становятся легче, чем были с утра, но до летящей походки мне еще далеко. Теперь у меня новая забота. Впредь за мной будут приглядывать в оба. Любое неверное движение, любую мелкую оплошность используют против меня. Но мне хотя бы дали время.

Пристань встречает меня знакомым запахом вяленой трески, а в доках кипит жизнь. Загружают припасы на «Элизабет», выходящую в плавание на следующей неделе. Это третий по величине корабль китобойной компании «Серебряная звезда». Весь флот принадлежит Эндрю Калверу, самому богатому человеку в Уорблере. Если Гидеон вызывает уважение благодаря своему таланту, престижу и характеру, то Эндрю – благодаря своему богатству. Сюзанна, которая в данный момент прожигает мне спину взглядом, – его единственная дочь.

«Элизабет» достаточно велика, чтобы провести в плавании несколько лет, будь на то воля мистера Калвера. Поговаривают, что кораблям с некоторых пор приходится заходить все дальше и дальше, чтобы найти китов. Эти создания начали покидать свои привычные места. Я не могу не задаться вопросом: неужели на них столько охотились, что они почти перевелись? Это как с малиной. Кусты не плодоносят вечно. В конце концов все ягодки кончаются.

Остается надеяться, что со временем киты еще размножатся. Нантакет практически уничтожил популяцию кашалотов ближе к берегу, вынудив суда отплывать все дальше, либо в холодные воды на севере, либо в теплые на юге. Я слышала, как кто-то из китобойной команды сказал, что они при первой возможности отчалят в теплые воды. Возможно, на мыс Горн. Не могу представить такое место, которое не менялось бы круглый год. Не возникает ли там ощущение, что время остановилось? Словно вы навсегда застряли в одном моменте?

Китобойные бригады составляют немалую часть населения Уорблера, поэтому нет ничего необычного в том, что многие из наших мужчин подолгу не бывают дома. Это дает оставшимся женщинам больше власти и права голоса. Думаю, в этом одна из причин, почему мне разрешили работать фонарщицей. К тому же городской совет может мне недоплачивать. Пожалуй, стоит прибегнуть к этому доводу, когда совет захочет лишить меня работы в следующий раз.

Мое внимание привлекают крики с причала, где стоит «Элизабет». Молодой китобой уронил ящик, и тот разбился, рассыпав содержимое. Какая жалость. Капитан, красный, как свекла, кричит на китобоя. Я отвожу взгляд от несчастного мальчишки и захожу в магазин под возвещающий обо мне звон колокольчика. Внутри пахнет пчелиным воском и чайными листьями. В углу мальчик перекладывает свертки с мукой, но в остальном все полки заставлены. Владелец, должно быть, предвидел отъезд «Элизабет» и набрал всего в двойном объеме.

Внушительную лысину мистера Лэндона обрамляют седые прядки, напоминающие чаек. На кончике его изящного носа балансируют очочки, грозя вот-вот соскользнуть. Он выпрямляется, ростом ненамного выше меня, берет ручку и заносит ее над блокнотом.

– Добрый день, Темперанс. Чем могу сегодня?

– Обычный набор. Банку «Хайсона»[9], две свечки и уголь, будьте добры.

Он кивает, записывает мои покупки и идет вдоль задней стенки, чтобы отсыпать мне чаю, прежде чем взять остальное. Свечи берет восковые, зная, что спермацетовые мне не по карману. Судя по всему, их в магазине осталось немного. Полагаю, если «Мириам» вернется с хорошим грузом, магазин пополнится желанными свечами. Они горят дольше, чище и ярче, чем восковые или сальные. Кроме того, не так сильно пахнут. Их делают из жира кашалота, и достать их непросто, особенно в небольших китобойных поселениях вроде Уорблера.

Мысли о китобойном промысле прогоняет звон колокольчика. В дверях возникает мужчина, и мои нервы, только начавшие успокаиваться, натягиваются от страха. Это Леонард.

Глава 7

Он занимает весь дверной проем, загораживая свет. На лице ухмылка, пристальный взгляд блуждает по моей фигуре и останавливается на лице. Ухмылка застывает – он узнал меня.

– Ты.

Я поворачиваюсь к кассе и перебираю деньги в кармане.

– Один момент! – кричит мистер Лэндон из дальнего угла, заворачивая мне коричневые свечи.

Пол скрипит под шагами Леонарда, все ближе и ближе. Он останавливается совсем рядом, обдавая меня кислым запахом. Почти вплотную, чуть не задевая грудью мое правое плечо. Но я отказываюсь отступать. Он ждет, когда я взгляну на него.

Я прочищаю горло:

– Отойдите.

– Хочешь опять меня пнуть?

Я стискиваю зубы и пытаюсь представить деревья, колышущиеся на ветру. Кремень, высекающий искру, ленивое журчание ручья. Что угодно и где угодно.

– Знаешь, я не против грубых дамочек, – хриплый шепот дополняет зловонное дыхание. – Мог бы даже подучить тебя манерам, пока мы это самое.

Я не успеваю возразить, как он стискивает мне руку, полностью обхватывая своей лапищей. Я дергаюсь назад, но у него стальная хватка. Все заслоняет лицо Леонарда. В ушах у меня звенит, крик готов сорваться с губ. Так же недавно кричала и Молли.

– У нас тут какая-то проблема?

Краем глаза я вижу мистера Лэндона, который ставит на стойку мои покупки.

Леонард усиливает хватку, и его ноздри подрагивают, а тонкие губы кривятся в ухмылке; все это время он не сводит с меня глаз.

– Ни малейшей.

– Тогда я вам предлагаю отпустить госпожу Бирн и уйти подобру-поздорову.

Леонард отпускает меня, и я натыкаюсь спиной на стойку, чувствуя, как пульс отдается в руке. Прикосновение не должно означать насилие, но у меня такое чувство, что только так и будет. Это все, на что я могу рассчитывать. Мечты маленькой девочки о сказочных принцах и уважении так легко разбиваются о реальность. Рука у меня дрожит, когда я поворачиваюсь и отсчитываю монеты. Цифры путаются в голове, и приходится пересчитывать заново. Я хочу уйти. Мне нужно убраться отсюда.

– Позвольте мне. – Мистер Лэндон протягивает ладонь, и я кладу туда свой кошелек с монетами. Он расстегивает замочек и, отсчитав нужную сумму, возвращает кошелек. – Не желаете, я провожу вас домой?

Рядом со мной ерзает Леонард, и я представляю, как этот гад пялится в недоумении на худощавого пожилого мистера Лэндона. Я благодарно качаю головой. Вот же добрая душа.

– В этом нет необходимости, но спасибо.

Мои мышцы одеревенели, и в глазах рябит, но я ухитряюсь схватить покупки и распихать по карманам, которые Пру пришила к моему платью. Я не догадалась взять с собой сумку, чтобы унести все это. Затем мистер Лэндон кладет руку на прилавок, останавливая меня. Он поворачивается к Леонарду.

– Кажется, я велел вам уйти. Вам не место в моем магазине.

Леонард пыхтит, как бык, но мистер Лэндон и бровью не поводит. В следующий момент китобой удаляется под звон колокольчика. Я облегченно вздыхаю.

– Чем скорее эта шайка поднимет паруса, тем лучше. От них одни неприятности. – Мистер Лэндон качает головой, наблюдая за Леонардом в окно. – Обычно у меня с ними не возникает трудностей, но эта братия оказалась хуже прочих.

Я уверена, что он говорит это, только чтобы дать мне время прийти в себя. Он никак не мог знать о моем неравнодушии к Леонарду и его команде. Будет ли мистер Лэндон по-прежнему добр ко мне, узнав о моей оплошности в ночь, когда пропала Молли?

Чтобы успокоить нервы, я одергиваю рукава и откашливаюсь.

– Вы не видели, чтобы кто-нибудь из них заговаривал с Молли?

– Чего не видел, того не видел. – Он снова переводит взгляд на меня и замолкает, словно сомневаясь, стоит ли продолжать. – Откровенно говоря, за столько лет я повидал предостаточно негодяев с разных кораблей, но все они мелкая сошка по сравнению с туманом.

Я хмурюсь, пытаясь понять, все ли правильно расслышала:

– Простите?

– Уж вы-то должны понимать, госпожа Бирн. – Он прищуривается. – Вы проходите через это каждую ночь. Словно кто-то наблюдает за вами, верно? Выжидает. Играется с вашими мыслями.

Меня пробирает озноб, и я потираю руки:

– Воображению только дай волю, мистер Лэндон. Я как могу стараюсь ему не поддаваться.

Он усмехается, снимая очки, вытирает их о фартук и снова надевает, линзы увеличивают его яркие карие глаза.

– Когда вы звоните в колокол, вы не просто констеблей оповещаете, что начали смену. Это сигнал всем нам, что надо быть настороже. Разойтись по домам, пока не поздно, пока он не начал охоту. Во всяком случае, тем из нас, кто знает, что к чему.

Я хмурюсь еще сильнее. Не знала, что мистер Лэндон пополнил группу уорблерских сумасбродов.

– Пока кто не начал охоту?

– Этого я сказать не могу. Я ведь еще здесь. – Он не моргнув глазом закрывает блокнот. – Но за годы пропало столько человек. Прискорбно, что это случилось с такой хорошей девушкой, как Молли.

Мне не нравится фатализм в его голосе.

– Может, ее еще найдут.

– Я давно владею этим магазином. Ни разу еще никого нашли. Во всяком случае, живым. – Он говорит правду, но я не хочу с этим мириться. – Нельзя объяснить все, что творится в тумане, невнимательностью и бегством куда подальше. Будь осторожна. Мы знаем, какое нужно мужество, чтобы делать то, что ты делаешь.

Похвала после того, что случилось с Молли, кажется неуместной. Незаслуженной. Но я никак не могу сдержать довольный румянец, жгущий мне щеки. Одарив старика благодарной улыбкой, я выхожу из магазина, глубоко вдыхаю свежий воздух и погружаюсь в звуки пристани. Хлопанье парусины, плеск весел, цокот копыт по мостовой. Повернув за угол, я налетаю на кого-то, охнув от неожиданности.

Сюзанна поднимает на меня большие карие глаза. Ее удивление сменяется гневной гримасой. Сейчас с ней просто невозможно общаться.

Я напоминаю себе, что она только что лишилась подруги. Она совсем одна. Я вздыхаю и морщусь.

– Сожалею насчет Молли. Есть какие-нибудь новости?

– Нет, спасибо большое. – Ее голос когтит воздух между нами.

– Прошу прощения?

– Моя лучшая подруга пропала без вести по твоей халатности.

Мне и так потрепал нервы Леонард, а теперь, когда я понимаю, как быстро расползлись сплетни, у меня волосы встают дыбом. Я вовсе не так снисходительна, как Пру.

– Ходить по магазинам – довольно странное занятие, когда пропала твоя лучшая подруга.

Ее глаза вспыхивают, а тонкую шею заливает краска. На секунду я жалею о своих резких словах. Затем она вздергивает подбородок и презрительно окидывает меня взглядом с головы до ног:

– Нет, ты не халатная. Ты беспечная. С Гидеоном в кармане зачем тебе о чем-то беспокоиться? Удобно, наверное.

У меня пересыхает во рту, словно ее намек бьет меня гигантским кулаком под дых. Я едва сдерживаюсь, чтобы не закашляться. Сюзанна, по всей вероятности, совсем ошалела из-за потери подруги. Она злится, потому что, как и я, прекрасно понимает, что ничего не может поделать. Однако обвинять меня в связи с Гидеоном – это уже чересчур. Но только я собираюсь ей возразить, как она подходит ко мне так близко, что мне хочется отстраниться.

– Будь вы одни, у вас бы давно забрали дом. Вы с Пруденс и матерью оказались бы на улице. Ни с кем другим не стали бы так церемониться.

Невежество Сюзанны может однажды выйти ей боком.

– Ты очень ошибаешься. Со мной никто никогда не церемонился. И никто не может взять и забрать наш дом. Это дом моих родителей.

Сюзанна фыркает, качая головой, и смотрит на меня с жалостью:

– Хочешь поиграть в верю не верю? Хорошо, сделаем вид, что нет ничего такого в том, что Гидеон владеет домом, в котором ты живешь. Или в том, что он вступился за тебя на заседании совета. Отец мне все рассказал.

У меня отпадает челюсть. Не всем везет всегда иметь заступника на своей стороне. Позади меня раздаются шаги, а я лихорадочно соображаю, пытаясь разобраться в этой новой информации. Недобрая улыбка Сюзанны моментально смягчается.

– Добрый день, сэр.

– Теперь добрый.

Она не замечает, как я напрягаюсь; все ее внимание сосредоточено на Леонарде, который подошел ко мне почти вплотную. Снова. Я стискиваю зубы и ухожу, не сказав ни слова. Мне не следовало оставлять Сюзанну с ним наедине, но с каждым шагом я двигаюсь все быстрее и вскоре уже бегу. Когда их игривый смех затихает вдали, у меня начинает щипать в глазах. Гидеон владеет нашим домом?

Мне становится тесно. Голубое небо, простирающееся до крайних пределов моего окоема, давит на меня, а брусчатка, река и леса тянутся вверх, зажимая меня между собой. Я останавливаюсь, закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Выплесни это, вытри слезы. Я снова открываю глаза и смотрю на яркое небо, и все так, как и должно быть. Мне нужно домой. Поесть чего-нибудь. Я сворачиваю с главной улицы, направляясь вдоль оживленной верфи. Руби, отдыхавшая перед бондарной мастерской, при виде меня спешит по дороге. Быстро похлопывая ее, я шепчу ей слова утешения, как будто она и вправду может меня понять. Она не возражает.

Только когда я дохожу до конца улицы и вижу Пру в голубом платье перед мастерской Гидеона, держащую его за руку, мне кажется, что я действительно могу выйти из себя. Дрожь возникает в глубине моих костей, расходясь кругами, как от камня, брошенного в воду, все дальше и дальше. Я сжимаю пальцы в кулаки, чтобы унять дрожь, и сердце колотится так громко, что удивительно, как эта парочка не слышит меня через улицу.

Затем Гидеон бросает взгляд поверх Пру на меня. Крючок натягивается. Наши глаза встречаются, и память отбрасывает меня на два года назад…

…Кубарем. Ветер дует через реку с силой паровоза и валит меня со стремянкой на обледенелую мостовую. У меня болит спина, и сквозь порванную перчатку видна ссадина. Я смотрю вверх сквозь слезы, щурясь от резкого ветра. Фонарь не погас, несмотря на мое внезапное падение. Ветер захлопнул за мной дверцу. Зубы у меня стучат, а ладони горят, когда я пытаюсь встать. Внезапно кто-то берет меня под руку и поднимает. Ветер ревет, как огромное чудовище, и тянет меня в одну сторону, а этот человек – в другую. Затем тяжба резко прекращается. Вокруг тепло и светло. Дверь захлопывается. Стоны ветра доносятся сквозь стены мастерской.

Заперев дверь, Гидеон поворачивается ко мне:

– Ну и буря там. Пожалуй, тебе лучше переждать здесь несколько минут. Согреться.

В голове у меня отдается предупреждение Па, но его слова где-то далеко, а обещание тепла так близко. Гидеон предлагает мне вяленое мясо и ломтик хлеба с джемом со своей тарелки. Мне даже не стыдно, что я все подчищаю, ведь я весь день ничего не ела. С довольным вздохом я поворачиваюсь к Гидеону, вспоминая о хороших манерах.

Незаметно он оказывается так близко, что у меня перехватывает дыхание. Он протягивает руку, нежно берет мою ладонь и переворачивает, чтобы осмотреть ссадину. Он крепко держит ее. Так приятно. Другой рукой он проводит мне по щеке. Такая вольность ошарашивает меня, и я замираю. Меня окутывает запах дерева и свежей краски. Его большой палец смахивает что-то с моих губ. Не знаю что. Может, крошку.

Джози даже не касался моих губ. У него хватало смелости только на то, чтобы держать меня за руку, когда мы гуляли. Но мне так хочется мужских объятий. Не быть самодостаточной, хотя бы на минутку. «Держись подальше от Гидеона». Слова Па заглушаются шумом крови, стучащей у меня в ушах. Блеск глаз Гидеона так не похож на глубокие и теплые глаза Джози. Глаза Гидеона – это хрустящий иней на рассвете. Он так близко от меня, что я вижу, как пульсирует вена у него на шее. Только руку протяни. На миг наконец возникает тепло. Безопасность. Прикосновение. Все, что мне никак не давалось. Забыв об осторожности, я прижимаюсь губами к его губам. Таким нежным и мягким. Робкий шепот двух людей. Мой первый поцелуй. А я всегда думала, что это будет Джози.

Меня захлестывает вина, холодная, как ветер снаружи. Джози. Что же я делаю? Я открываю глаза и ахаю. Зрачки Гидеона растворяются в серо-голубых радужках. Затем Гидеон впечатывает меня в стену. Из глаз у меня сыплются искры. Пальцы скользят по моим волосам, расплетая и без того растрепанную косу. Сперва они нежные, изучающие. Затем сжимаются, резко дергая. Я вскрикиваю. Это была ошибка.

У меня болят спина и голова. Он прижимается ко мне, хватая мои волосы в кулак. Его губы впиваются в мои, он кусает меня. Я чувствую вкус крови. Я не этого хотела. Я хнычу, окаменев, не в силах пошевелиться. Гидеон отстраняется, губы влажные, дыхание прерывистое. Мое сердце бешено колотится, и я знаю, что он это слышит. Чувствует пульс. Наши глаза снова встречаются. Что-то острое впивается мне в ладонь – не знаю что. Ноготь?

Это какое-то безумие. Его зрачки начинают расширяться, завихряться. Как туман. Все гуще и гуще. Настолько густые, что в них можно утонуть. Пропасть. Но я фонарщица. Я не могу пропасть. Я должна выбраться отсюда. Уйти. Сейчас же. Слезы застилают мне глаза. Он больно тянет меня за волосы, запрокидывая голову. Несколько прядей падают мне на глаза, мешая видеть его. Рука горит.

Отпихивать Гидеона свободной рукой бесполезно. Все равно что отпихивать деревянного истукана. Мне не убежать, ведь я приперта к стене мастерской, а его хватка как тиски. Остается только одно. Я плюю на него. Гидеон моргает, отпуская меня. Боль от натянутых волос усиливается, затем ослабевает. Мой плевок стекает по его щеке. Я обхватываю себя руками, ладони дрожат, жар спадает.

Я плюнула на мужчину. На одного из самых уважаемых в Уорблере. Гидеон снова моргает. Клубящаяся чернота исчезла, словно порождение моей паники. Он отступает на шаг, странно глядя на меня. Вытирает мокрую щеку, в его глазах одновременно недоумение и интерес.

– Прости, Темперанс. Не знаю, о чем я думал.

Щеки горят, и, едва он отворачивается, я убегаю. Я распахиваю дверь, и завывающий ветер принимает меня в свои объятия. Его глухой рев не заглушает мой внутренний крик. И ледяное прикосновение не замораживает страх, сотрясающий меня из-за жестокости Гидеона, из-за того, что я так безрассудно поцеловала его, из-за стыда за все это. Но больше всего меня мучает смутное ощущение, что так не должно быть.

Смех Пру возвращает меня в реальность. Гидеон смотрит на нее с нежностью, мягко посмеиваясь. Я качаю головой, как будто это может навсегда изгнать мои воспоминания. Как бы не так. Когда я вернулась домой той ночью, два года назад, Пру удивилась моим растрепанным волосам. Откуда у меня шишка на затылке и до крови ободранные руки.

Упала со стремянки из-за шторма. Да, я в порядке. Хватит суетиться. В свои четырнадцать лет Пру все еще была наивна в отношении плотских желаний. Несколько дней спустя я попросила ее держаться подальше от Гидеона. Она легко согласилась, не задавая вопросов, ни о чем таком не думая, слепо доверяя. Ни капли подозрительности. Тот разговор она забыла. Джози я рассказала то же самое, и со второго раза эта ложь далась мне еще легче. Он не должен знать, что первым я поцеловала Гидеона. Это сокрушило бы его. Никто не должен знать. Это разрушило бы мою репутацию. Я бы лишилась работы. Мне пришлось бы поплатиться за это.

Нет. Все, что мне оставалось, – это надеяться, что Гидеон сохранит наш секрет. И он его хранил. В течение двух лет мы с Гидеоном старались не замечать друг друга. Я никогда не задерживалась у его фонаря дольше, чем нужно, а на людях он был вежлив со мной, как того требовал этикет. Сверх того между нами ничего не было. До прошлого лета, когда я снова почувствовала на себе его пристальный взгляд за работой. А теперь этот взгляд направлен на Пру.

Я поворачиваюсь к ним спиной и иду домой, к маме, не в силах ничего поделать с Пру. Как она и сказала, я никак не могу помешать ей видеться с ним. Но воспоминание о насилии Гидеона и ноющая рука от хватки Леонарда заставляют мое сердце бешено колотиться всю дорогу до дома. Этого никому не понять, и никто не сможет помочь. Слезы бессилия охлаждают мое раскрасневшееся лицо. Я бессильна против любого из них, и так было всегда. Надо признать, что я контролирую свою жизнь даже меньше, чем думала. Я вот-вот упаду на землю, и мое тело обратится в пар, а я буду только смотреть, как люди ходят сквозь меня.

Глава 8

Прошло четыре дня после исчезновения Молли, и до сих пор никакой ясности. С каждым днем добровольцев все прибывает, обычно под началом мистера Фэйрчайлда или священника, что должно бы вселять в уорблерцев чувство единства и оптимизма. Вместо этого, когда имя Молли разносится между деревьями, по фермам, полям и над рекой, мне представляется камешек, брошенный в колодец. Долго ли он будет падать, прежде чем раздастся неизбежный всплеск?

Я знаю, что не я одна так думаю. В разговоры начали вплетаться перешептывания. Подозрения. Смятение. Хмурое общение с заезжими китобоями. Никто не говорит об этом в присутствии мистера Фэйрчайлда, но по их косым взглядам становится ясно, о чем они думают. Похоже, что многие разделяют мнение мистера Лэндона. О том, что Молли, возможно, так и не найдут.

Подобно пропавшим без вести за годы службы Па и многих до него. Некоторые спрашивают меня, что я слышала. Может, что-то видела? Другие совершенно игнорируют меня. Я ненадежна. Я отщепенка, потому что не даю себя в обиду. Констебли измотаны и раздражены. Всякий раз, как я устремляю на Генри вопрошающий взгляд, он качает головой. Я благодарна за свою работу. Сидеть сложа руки, пока расползаются слухи и страхи, – это худшая пытка. Сосредоточенность на конкретных задачах, наличие цели не дают мне раскисать.

Из-за угрозы городского совета я теперь обхожу Уорблер дважды, после того как зажгу фонари. Я прислушиваюсь ко всему подозрительному и смотрю в оба, чтобы не пропустить ничего в тумане. Но пока что не случилось ничего необычного. Не считая того, что отдельные жители теперь стоят и смотрят, как я зажигаю фонари, давая мне понять, что они все видят. Один рыбак даже встал на табурет и придирчиво осмотрел мою работу, когда я слезла со стремянки.

Вместо того чтобы окинуть нахала ехидным взглядом, я вымученно улыбаюсь и цежу сквозь зубы:

– Вам не помочь?

– Вроде закрыто не очень.

– Очень, – отрезаю я.

Он усмехается, пялится на дверцу битую минуту и, удовлетворенный, слезает с табурета. Провожая взглядом рыбака, удаляющегося в сторону верфи, я так сильно стискиваю ручку фонарика, что ноют пальцы. Периодически я оглядываюсь и замечаю чьи-то взгляды, следящие за мной. Скептические, недоверчивые. Это ощущение преследует меня и теперь, а в Зеленом усиливается. Обернувшись, я вижу, что это всего лишь Бенджамин, прикорнувший на своей обычной скамейке.

– Что, Бенджамин?

– Подашь монетку?

Он протягивает дрожащую руку, и у меня стучит пульс в ушах. Что, если Молли подала ему? Что, если он схватил ее за руку, повалил на землю? Обидел? Я качаю головой и поворачиваюсь к нему спиной, слыша недовольное ворчание. На всякий случай бросаю взгляд через плечо, но он уже разлегся и разговаривает сам с собой в своей привычной манере. Только раз во время второго обхода я как будто замечаю что-то подозрительное, но стоит мне моргнуть, и я вижу, что это молодое деревце, тянущее ко мне голые ветви. На краткий миг мне кажется, будто ветки шелохнулись. Отшатнулись. Но это невозможно, ведь воздух неподвижен, как бревно.

Я знаю, что со мной шутят шутки воображение и усталость. Возможно, эти лишние обходы приносят больше вреда, чем пользы. Я уже жалею, что спросила мистера Лэндона про китобоев. Его слова о том, что в тумане скрывается нечто, не отпускают меня ни на миг, и мне приходится разубеждать себя в этом. Несмотря на то что я постоянно оглядываюсь и пытаюсь расслышать шаги за спиной, я никого не вижу. Я в тумане совершенно одна. В точности как Па.

* * *

Из-за горизонта показывается солнце, и я подавляю зевок. Былая расторопность, с какой я гасила фонари по утрам, оставила меня. Если кто-то спросит, что со мной такое, ему ответят за меня темные круги под глазами.

Дойдя до пристани, я слышу звон корабельного колокола, разносящийся над водой, призрачный звук в ползучем мареве. Словно все мы в подводном мире, воздух нежно-голубой, туман размывает очертания. Колокол звонит снова, подтверждая, что корабль идет к причалу. Несколько краболовов застывают, все мы охвачены ожиданием. И вот корабль возникает призрачным явлением из иного мира.

Я узнаю знакомый силуэт, и меня охватывает такой трепет, что кажется, я сейчас взмою в воздух.

– Джози.

Одно его имя растягивает мои губы в такую улыбку, что щекам больно. Он дома. Наконец-то он дома. Я слышу торжествующий свист краболова и улыбаюсь ему через плечо. По причалу расходится радость, стремительно, как теплый ветерок, захватывая нас, ранних пташек. Я поворачиваюсь обратно к реке, и вдруг из тумана выплывает носовая фигура, а за ней – темный корпус корабля. У меня перехватывает дыхание. Это фигура из моих кошмаров.

На мгновение синие волны оборачиваются кроваво-красными. От воды поднимается огонь, а небо темнеет. Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Зажмуриваюсь, и только уши улавливают звуки в темноте. Громкие приказы с палубы, топот сапог экипажа, скрипы и стоны дерева, шипение волн, разбивающихся о скалы, всплеск якоря.

Успокоившись, я открываю глаза и вижу, что «Мириам» стоит у причала, а огромные белые паруса, похожие на облака, убраны. Корабль глубоко сидит в воде под своим весом, а это значит, что путешествие удалось на славу. Люди снуют по палубе, точно муравьи по муравейнику. Из-за густого тумана отдельных лиц не разобрать. Мой взгляд прикован к фигуре на носу. Названная в честь женщины, пропавшей более десяти лет назад, «Мириам» держит рот открытым, напевая из глубин всем, кто готов слушать. У древних греков считалось, что пение сирены сулит морякам смерть. Но здесь для нас, на китобойном судне, ее пение обращено к китам.

С трудом отрываю взгляд от деревянной фигуры и осматриваю верхнюю палубу. Где-то среди этих снующих моряков – Джози. Наконец-то дома. Я пытаюсь разглядеть какое-то особое движение, какой-то знак, который подскажет мне, что это он. Пытаюсь различить его неспешную походку, расслышать раскатистый смех. Но команда «Мириам» вся в делах, пока не сойдет на берег и не разгрузит судно. Мысли о нас с Джози вдыхают в меня новые силы, и мне не терпится поскорее закончить смену.

Наконец мой мир обретет хоть какую-то устойчивость.

* * *

Прежде чем увидеть Джози, я понимаю, что он где-то рядом, по заливистому лаю и поскуливанию Руби. Я останавливаюсь возле бондарной мастерской и ловлю взгляд Джорджа, сидящего на табурете перед печью. Он кивает мне и качает головой, глядя на ужимки Руби. Старушка встает на задние лапы и извивается всем телом, тщетно пытаясь допрыгнуть до Джози. Он садится на корточки и обхватывает ее руками, пытаясь обнять, но она уворачивается от волнения. Ее взвизгивания отдаются в моем сердце.

Джози, посмеиваясь, гладит ее своими ручищами. Его загорелое лицо расплывается в улыбке, сквозь растрепанную каштановую бороду сверкают зубы. В уголках его глубоких карих глаз, так похожих на кленовый сироп, появились морщинки. Он похудел, кожа обветрилась. Из-за этого он выглядит суровее, с лица исчезла прежняя мягкость. Но он по-прежнему мой Джози. Я тоже не могу не улыбнуться. Когда Джози наконец отрывает взгляд от желтой егозы, я вдыхаю полной грудью, сбрасывая тяжесть последних дней. В мгновение ока он встает на ноги, и я бросаюсь в его объятия.

Джордж кашляет со своего табурета. Джози ставит меня на землю и сияя отступает на шаг. Руби протискивается между нами, чуть не сбивая меня с ног. Джози еще разок похлопывает ее по холке и снова выпрямляется. Он засовывает большие пальцы за подтяжки, покачивается на пятках и насвистывает.

– Шикарно выглядишь.

– Ну, я приоделась специально для тебя. – Я повожу рукой по своему серому платью с воротником и манжетами, отделанными кружевом.

– Ты у Пру его свистнула? – Он улыбается, и его компанейский смех наполняет мастерскую.

Узнаю моего Джози.

– У меня, к твоему сведению, есть несколько платьев, большое спасибо. Мне на самом деле приятно носить их время от времени.

– Да неужели? – Он вскидывает брови, выкатывая на меня глаза.

Я подтверждаю свои слова быстрым кивком и протягиваю руку, чтобы погладить Руби по голове, пока она тяжело дышит между нами, обмахивая мои голени хвостом.

– Что ж, – он похлопывает себя по плоскому животу, – давай поедим, пока я буду развлекать тебя рассказами о своих героических деяниях. – Я прыскаю, а он невозмутимо похлопывает шляпой штаны, снова приводя Руби в экстаз. – Захотелось чего-нибудь сладенького.

* * *

Джози покупает в универмаге целый яблочный пирог и треугольник сыра. Это странное сочетание я оставляю без замечаний. Я даже представить не могу, чего бы мне захотелось после шести месяцев, проведенных в море. Джози развлекает меня рассказами о том, как они гонялись за гигантскими китами с хвостами величиной с дом. Плыли сквозь летние штормы, грозившие поглотить их. Сочиняли песни, чтобы скоротать время, когда не было ветра. Как ужасно вонял кипящий китовый жир, после того как они подтащили тушу к борту корабля, порубили ее и подняли по кускам.

Мы переходим мост и следуем с едой в Зеленый парк, Руби идет за нами по пятам. Две скамейки заняты. Пожилая пара сидит бок о бок, не сводя глаз с троих маленьких детей, гоняющих друг дружку по увядшим клумбам. Их мать, похоже, наслаждается минутой покоя, расположившись на скамейке. Вода течет по камням в ручье, отделяющем деловой район от этого тихого безмятежного места.

Руби направляется к красивому рябиновому дереву. Мелкие оранжевые листья пересыпаны ярко-красными ягодами. Рябинка выделяется среди других деревьев в парке, словно пламя. Я расправляю юбку и сажусь под рябиной, отдаваясь чувству комфорта и надежности. Так приятно слышать хруст опавшей листвы, а не уступчивую тишину. Мокрыми их не стряхнешь. А сухая листва разлетается, как пылинки в лучах солнца, пробивающихся сквозь ветви.

На мгновение я представляю, что все в моем мире так, как и должно быть. Пру счастлива и замужем за замечательным человеком. Молли дома, в безопасности. Леонарда со товарищи давно след простыл. Жители Уорблера больше не пялятся на меня во время моих обходов. У меня на пальце кольцо, и мы с Джози наслаждаемся прекрасным днем, обсуждая возможность… чего? Да чего угодно, всего.

Сидр, который принес Джози, помогает мне проглотить ком в горле, и я морщусь от его терпкости. Правда в том, что, пока я, женщина, выполняю мужскую работу, мне не видать настоящего уважения. Пру влюбилась в того, кто лишил меня душевного покоя. И даже имя Молли для меня сейчас хрупкий лист, который скоро унесет ветер. Решимость, с какой я привыкла идти по жизни, стала изменять мне.

– Что-то не так?

Я возвращаюсь к Джози, вымученно улыбаясь:

– Расскажи мне еще о своих приключениях.

– Честно, Темп? Я рад, что вернулся домой. Когда я не ковырялся с бочками, я только об этом и думал. – Он сует руку в карман. – Дай-ка ладонь.

Я протягиваю руку, и он кладет в нее гигантский зуб. Я провожу большим пальцем по затейливому узору, оплетающему гладкую поверхность.

– Джози, это резьба? Какая красота.

Он кивает:

– Один пожилой китобой научил. У меня еще три.

Я верчу в пальцах желтый китовый зуб. Джози вырезал на нем миниатюрный Уорблер, с фонарями и всем прочим. Даже Руби нашлось место. Это напоминает мне резьбу на арке уорблерского колокола, и я улыбаюсь.

– Я все чешу языком. – Джози усмехается и отправляет в рот ломтик сыра, прежде чем кинуть еще один Руби. Я вспоминаю, как мы в детстве соревновались, словно хомячки, кто запихнет за щеки больше хлеба. Джози, сверкая глазами, закидывает еще кусочек и улыбается. – Что тут без меня творилось?

Уорблер на китовом зубе выглядит таким спокойным. Идиллическим. Ни тумана, ни людей. Ни прошлого, ни осуждений, ни сожалений. Никакой опасности. Я со вздохом отдаю зуб Джози, и наши пальцы соприкасаются. Я до странности быстро рассказываю ему о конфликтах и тревогах прошедшей недели. Вслух это звучит почти банально, но чем дальше, тем больше Джози мрачнеет. Я чувствую в нем что-то такое, чего раньше не замечала. Еще одно напоминание о том, что мы уже не дети.

– Значит, твоя должность осталась за тобой? – переспрашивает он.

– До поры до времени, – бормочу я, поднимая лист и переворачивая, чтобы рассмотреть прожилки, пронизывающие его.

Джози берет меня за руку, и лист шелестит между нашими ладонями.

– Я не понимаю твоей неприязни к Гидеону, но, если ты не хочешь, чтобы Пру выходила за него, я тебя поддерживаю. И как только мы поженимся, я позабочусь обо всех вас. Потеряешь ты должность или нет, будет уже неважно.

– Как только мы поженимся? – Я приподнимаю бровь.

– Да. – Он прочищает горло. – Поэтому я и нанялся бондарем на «Мириам». Выплата была солидной. С ней и с деньгами, которые я зарабатываю в мастерской, тебе не придется работать, потому что я смогу хорошенько обеспечивать семью. Нашу семью, когда ты станешь моей женой.

И тут я понимаю, что Джози затаил дыхание. А у меня даже сердце не екнуло. Я так долго надеялась услышать эти слова из его уст. Мечтала о надежности, комфорте и покое, когда моей руки попросит лучший друг. И все же в его словах, пусть и таких разумных, почему-то нет того блеска, которого я ожидала. Нет ни мурашек, ни мандража. Ветерок улегся. Сыр такой пахучий, что его запах перебивает сладость пирога и аромат корицы. Руби грызет палку, похрустывая с решительным фырканьем. Из коляски доносится плач ребенка. Что со мной не так?

Да все так. Просто картинка в голове никогда не совпадает с реальностью. Правда в том, что нужно столько всего обдумать, прежде чем решиться на такой шаг, как женитьба. Всего такого, что я не должна игнорировать, как бы мне этого ни хотелось.

Джози не сводит с меня проникновенного взгляда, и я бережно сжимаю его руку, чувствуя, как колотится мое сердце, прежде чем заговорить.

– Я не могу, Джози. Не сейчас, во всяком случае.

– Почему? – Он отпускает мою руку, его грудь вздымается.

– Тебе, возможно, все равно, потеряю ли я работу, а мне – нет. Я совершенно не хочу рисковать нашим финансовым благополучием. Нам ведь придется, кроме прочего, заботиться о маме и кормить неизвестно сколько еще ртов, которые появятся у нас в будущем. И теперь, после всего, что случилось с Пру, я хочу позаботиться, чтобы она тоже была счастлива и устроена. Она этого заслуживает.

– Как и ты. – Он хмурится, и я сдерживаюсь, чтобы не поцеловать его в колючую щеку.

Вместо этого я киваю, чтобы успокоить его:

– Но это другое. Я буду переживать за нее, пока не выдам замуж.

– Почему мы должны ждать, пока она не выйдет замуж? – Он усмехается, довольно добродушно. – Разве ты сама не имеешь права на счастье?

– Конечно, имею. Но это будет выглядеть, как будто я тычу ей своим счастьем в лицо после того, как лишила ее шанса с Гидеоном.

Не говоря о том, что он бы не сделал ее счастливой. Чего ей не понять.

– Не думаю, что Пру увидит это в таком свете. Она вовсе не такая малодушная.

– Может, и так, но я все равно буду чувствовать это. – Я кривлюсь, не умея толком объяснить свои ощущения тому, кто вырос без сестры или брата. В таких отношениях кто-то всегда верховодит, особенно теперь, когда на мне держится дом. – Мне важно, чтобы мы с тобой начали новую жизнь с чистого листа, насколько это возможно. И если я могу обезопасить нас от этих нехороших чувств, думаю, оно того стоит.

Кажется, он переваривает это, подцепляя вилкой очередной кусок яблочного пирога, пока его свободная рука касается моей.

– К тому же, – мне важно подчеркнуть главный пункт, чтобы Джози понимал меня предельно ясно, – мне нравится моя работа. Поэтому сейчас я должна сосредоточиться на том, чтобы не потерять ее.

– После того, что случилось с Молли, и того, как совет и Уорблер к тебе отнеслись? Как ты можешь переживать об этом? – Джози качает головой и отстраняется от меня, отнимая свою руку, и я чувствую себя словно голодный краболов, обнаруживший пустую ловушку.

– Мне нравится чувствовать нужность моей работы. Свободу, которую она дает мне. Обычно, – запоздало уточняю я, вспомнив рыбака, который на днях проверял мою работу.

Джози вздыхает и потирает челюсть:

– И я не хочу жить всецело на твоем содержании. Что, если ты поранишься или заболеешь, а то еще, упаси боже, умрешь, а я буду брошена на произвол судьбы? Когда я сама себя обеспечиваю, это дает мне душевный покой. Ты должен понимать, как это важно для меня.

– Разве это так плохо, чтобы я тебя содержал? – Между бровями у него залегли морщинки, и я понимаю, как сильно мои слова ранили его, хоть я того и не хотела. Почему всегда так сложно объяснить свои чувства? Я знаю, что это никакой не эгоизм с моей стороны, и все же не могу не думать об этом, когда он вздыхает. – Мне бы хотелось, чтобы ты позволила мне заботиться о тебе, Темп.

Джози усердно трудился всю свою жизнь. Он родился не в богатой семье, как Сюзанна или другие купеческие отпрыски. С юных лет он был подмастерьем у Джорджа, а когда стал поденщиком бондаря, родители оставили ему свой домик, перебравшись поближе к Хартфорду из-за здоровья отца. Джози знает, что такое гордость за усердный труд. Знает, что значит считать каждую монетку. Но, несмотря на все тяготы, которые он перенес, чтобы добиться успеха, его жизнь никогда не летела под откос, как у меня. Не знаю, что бы он сделал, если бы такое с ним случилось. И не хочу знать.

Перед глазами мелькает безжизненное лицо Па. Я беру Джози за руку и пожимаю. Он не отвечает, и тогда я легонько тяну, пока он не посмотрит на меня.

– Я люблю тебя. И хочу, чтобы дальнейшая моя жизнь была связана с твоей. Но сейчас еще не время. Ситуация не та, а должна быть та, чтобы все сработало.

Я стараюсь придать своему лицу всю возможную проникновенность. Мне нужно, чтобы он поверил мне. Больно думать о том, что его не будет в моей жизни. В голове не укладывается.

– Ты подождешь меня?

Он гоняет вилкой корочку по тарелке. Мой пульс учащается, когда он поднимает на меня взгляд. Его теплые глаза светятся в янтарном предзакатном свете. Уголок рта подрагивает под бородой.

– Значит, ты говоришь, что, если я найду Пру мужа, ты выйдешь за меня?

Меня разбирает смех, затем я прокашливаюсь и говорю с серьезным видом:

– Это несколько ускорило бы процесс.

Он вскакивает на ноги, отчего я вздрагиваю, и машет рукой на невидимую вывеску.

– Джозия Дермот. Бондарь и сваха в одном флаконе.

Я хохочу, но он бросает на меня суровый взгляд. Я тут же замолкаю с широко раскрытыми глазами. Упершись одной рукой в пояс, другой он поглаживает подбородок, вышагивая взад-вперед передо мной.

– Значит, что мне искать? Мужчину? Две ноги, две руки, успешная профессия, следит за собой?..

– Поистине достойное начало. Порядочность тоже не помешала бы. Доброта, великодушие, хорошее чувство юмора…

– Ой-ой. – Он качает головой и машет руками. – Личные достоинства не по моей части.

Я смеюсь и протягиваю ему руку:

– Поможешь встать?

Он легко поднимает меня своими грубыми руками, у меня перехватывает дыхание. Мы стоим так близко, что я чувствую, как вздымается и опускается его грудь, и мне кажется, я вот-вот поцелую его. Что бы он тогда сделал? Долгое мгновение мы стоим, прильнув друг к другу. Затем кричит ребенок. Я вздрагиваю, отпуская Джози. С ребенком все в порядке, он просто упал, поцарапав коленку. Его мама воркует, успокаивая его, и вытирает слезы. Мы прибираем наш импровизированный пикник, и Джози предлагает проводить меня домой. Момент упущен.

Все, кого мы встречаем, приветствуют Джози, протягивая руку или улыбаясь. Он охотно служит мне щитом от недобрых взглядов, к которым я уже начинаю привыкать, хотя мне не хочется впадать в зависимость от него. Я все прекрасно понимаю. Джози с его простодушием и добрым нравом нетрудно полюбить. Когда мы идем, его рука касается моего плеча, и я задеваю его бедром. Когда мы были совсем юными, мы пихались, норовя сбить друг друга с ног. Теперь эта игра обрела скрытый мотив. Касаться друг друга из чистого удовольствия.

– Могу я спросить, чем тебе не угодил Гидеон? Своим возрастом?

Я издаю стон, и мое хорошее настроение готово улетучиться.

– Разница в возрасте малоприятна, но дело не в этом.

– Я жду.

– Ты знал, что он владеет нашим домом?

Я с трудом могу произнести эти слова, чтобы не поморщиться. Вчера, оставшись вдвоем с мамой, я обратилась к ней с этим вопросом. Конечно, я не рассчитывала получить ответ, но все же надеялась на какое-то объяснение. Напрасно.

– Нет, не знал.

– Как? Как он умудрился завладеть нашим домом?

Джози не смотрит на меня:

– Ну, вероятно, от твоего отца, понимаешь?

Я останавливаюсь и беру его под руку, недоуменно вскидывая брови. Он не сразу отвечает на мой взгляд и переминается с ноги на ногу:

– Женщины не могут владеть собственностью.

Я слышу, как он произносит эти слова, но смысла не улавливаю. Более того, они кажутся мне полным вздором.

– Но это дом моих родителей. Мама еще жива. Почему мы не можем оставить его за собой? Это наш дом.

– Отец оставил завещание?

Я прикусываю губу и заламываю дрожащие от унижения руки.

– Я не знаю. Никто ничего не сказал. Я просто считала…

Я делаю все, что могу, чтобы мы не голодали, едва сводя концы с концами. И все же меня все время ослепляет моя наивность. Я вытираю рукой глаза, смущенная непрошеными слезами.

– Кто-то должен был сказать тебе. Ты имела право знать, как главная в доме. – Джози сжимает мне руку, но я не чувствую его жалости. Только решимость и уважение. Это придает мне сил. – Так будет не всегда. Я просто не уверен, что можно поделать с этим сейчас. Мне жаль, Темп.

Я прерывисто вздыхаю, глядя на шов на его муслиновой рубашке. Мы с Пру заботимся о маме и нашем доме. Мы приносим пользу этой деревне. Но из-за нашего пола мы не можем владеть своим домом, и никто даже не потрудился сказать мне об этом.

Меня поражает вопиющая несправедливость всего этого. Словно прочтя мои мысли, Джози говорит:

– Гидеон ни разу не говорил, что владеет вашим домом?

Я качаю головой.

– Он дает вам жить за так. – Он вскидывает руки, защищаясь от моего гневного взгляда. – «Дает» – не лучшее слово, но ты меня понимаешь.

Гидеон должен был сказать нам. Я бы нашла способ рассчитаться с ним. Как-нибудь. Я прикусываю губу. Джози пожимает плечами:

– Как по мне, он не такой уж плохой человек.

Как мне донести до него, что дело не в самом поступке Гидеона, а в его подоплеке? Я не чувствую себя на равных с Гидеоном и ничего не могу с этим поделать. Поэтому я решаю поделиться с Джози своим самым неотступным страхом. Он на целую голову выше меня, но я подхожу к нему почти вплотную и гляжу на него снизу вверх.

– Я боюсь, что он может обидеть ее, Джози.

– Это вполне естественно. Ты ее любишь. – Он пожимает мне плечо, пропуская мимо ушей неявный смысл. – Но тебе надо довериться судьбе. Пру – взрослая женщина. Отпусти ее.

Хоть я и люблю Джози всем своим существом, ему не понять, каково это – быть женщиной. Если ты несчастлива с кем-то, ты не вправе уйти от него к кому-то другому. В тот момент, когда мы выходим замуж, наша судьба решается раз и навсегда, как будто мы бессловесные твари. А если мы не выходим замуж, нас клеймят старыми девами.

– Сердца податливы, Темп. И отходчивы.

Но я переживаю не о том, что Гидеон разобьет Пру сердце. Однако не хочу этого уточнять.

– Ты так говоришь, как будто знаешь.

Он снимает шляпу и прижимает к сердцу:

– У меня лишь одна любовь в моей долгой жизни…

– Двадцатилетней, – перебиваю я.

– Двадцатилетней, – соглашается он. – И сегодня она разбила мне сердце, отвергнув мое предложение.

Я закатываю глаза на такие речи:

– Вообще-то ты не делал мне предложение, и я только попросила тебя подождать.

– Что так, что эдак. – Он нахлобучивает шляпу с тяжким вздохом человека, смиряющегося с ужасной судьбой.

Джози тот еще шутник, но я понимаю, что за улыбкой он прячет обиду. И мне хочется увести разговор подальше от нас.

– Я бы пока подождала, посмотрела, не найдется ли получше партии для Пру. Она только вошла в возраст для замужества и никого еще не знает. Все время уходит на маму и домашние дела. Да, и на книжный клуб. Обычно у нас собирается женщин по восемь каждую неделю – то читают, то обсуждают книжки.

– Да? И что они сейчас читают?

Ни малейшего представления, часто я ухожу при виде гостей. Никогда особо не читала, в школе – через силу. К тому же у меня все зудит, когда долго сижу на одном месте. Я люблю бывать на свежем воздухе, в движении. Я не такая светская особа, как Пру. В больших компаниях я чувствую, будто все пялятся на меня, наблюдают и оценивают каждое движение. Как в то утро, когда я увидела Па висящим на фонаре. Шепот соседей лез мне в уши и разрастался, как сорняки, заполняя грудь. Сдавливал легкие, пока я не стала задыхаться.

Нет, читальня Пру не для меня.

– Джейн Остин, вне всяких сомнений. – Голос Джози нарушает мои невеселые мысли. – Дамы должны обращаться к книжным амурам, поскольку у нас тут негусто с достойными холостяками. Я лучший образец, так что Пру, похоже, не повезло.

– Сама скромность.

Он пожимает плечами:

– Просто напоминаю тебе, чего ты себя лишаешь.

– Тогда, может быть, китобой, зашедший пополнить припасы. Кто-то новый, кто ничего не знает об Уорблере. Всегда есть шанс, Джози. Я просто хочу ей кого-то не такого, как все.

– Китобой, значит?

Его взгляд становится жестким.

– Конечно. А что такого?

Джози кивает через мое плечо. Я оборачиваюсь. Закатное зарево никак не смягчает ситуацию, сложившуюся в конце улицы. Пру пытается обойти крупного мужчину, но он каждый раз преграждает ей путь. Ветер доносит до нас его игривый голос. Едва увидев его профиль, я его узнаю. Леонард.

На лице у Пру тревожность сменяется неловкостью, лоб идет морщинками, она то улыбается, то кривится. В любой ситуации Пру всегда сохраняет вежливость. Иногда это бесит. Не знаю, от кого в ней это. Но хорошие манеры только играют на руку такому, как Леонард, позволяют взять ее в оборот. Когда она снова пытается обойти его, он хватает ее за руку.

Это все, что я вижу. Я двигаюсь так быстро, что Джози не сразу меня нагоняет. Леонард что-то говорит, и Пру заливается краской. Но не успеваю я подумать, что же он мог ей сказать, как между ними вырастает кто-то еще. Все вокруг как в тумане, словно Гидеон возник из воздуха. Джози удерживает меня, останавливая на ходу, моя юбка по инерции колышется вперед. Я гневно смотрю на него, но он поднимает ладонь.

– Просто погоди.

Леонард отпускает Пру и смеется, не обращая внимания на Гидеона. Она потирает руку, и моя ушибленная рука отзывается болью. У меня скручивает живот от усилий, которые я прилагаю, чтобы не броситься к ней. Я должна быть с ней. Защищать ее. Плечистый Леонард стоит к нам спиной, так что мне не видно ни его лица, ни того, что делает перед ним Гидеон, но внезапно непринужденность Леонарда исчезает. Как у кролика, заметившего хищника, каждый мускул в его теле напрягается.

Он осторожно отступает. Еще на шаг. Затем резко разворачивается и спешит вниз по улице. Он проходит мимо нас, даже не замечая. На углу он оглядывается через плечо на Гидеона, и его обветренная физиономия выдает тревогу. Я оборачиваюсь и вижу, как Гидеон и Пру пожимают друг другу руки. Он кивает нам с Джози и скрывается в проходе между домами. Когда Пру замечает нас, она взвизгивает и бежит к нам, размахивая юбкой и не сводя глаз с Джози, которого всю жизнь считает почти старшим братом.

Джози косится на меня:

– Мне Гидеон не кажется таким уж плохим, Темп.

Это внезапное появление и исчезновение корабельного резчика лишает меня дара речи. Вот он здесь, а вот его нет. Словно призрак. Кажется, для него нет никаких преград. Он получает все, чего хочет. Я чуть заметно киваю. Почти все, чего хочет. Подойдя к нам, Пру жмет Джози руки, чуть ли не умоляя его прийти к нам на ужин, чтобы она выслушала рассказ обо всех его приключениях.

– Мама будет так рада тебя видеть. Я просто уверена в этом.

Я иду за ними двумя, глядя, как они перешучиваются, и только любопытство нарушает мир у меня в душе. Что такого сказал Гидеон, что Леонард так спал с лица? Что могло прогнать такого, как он?

Глава 9

Хоть я не горю желанием говорить с Пру о Гидеоне, я не могу выбросить из головы увиденное вчера. Мысль об этом не дает мне покоя с самого утра, словно царапина, которая все время чешется. После того как я погасила все фонари и залила ворвань, я возвращаюсь домой и застаю Пру за глажкой платья для Собрания сегодня вечером.

– Темп, доброе утро. Вот твой горячий хлеб. – Она кивает в сторону очага, где на тарелке лежит ломоть содового хлеба[10].

Возле камина стоит тренога с утюгом, а Пру гладит вторым утюгом свое зеленое платье, расправляя складки на хлопке. У дам из высшего общества на устах исключительно шелковые платья, но для нас это непозволительная роскошь. Впрочем, платье Пру с должным V-образным вырезом и узким лифом, так что фасон соответствует моде.

Будь она замужем за Гидеоном, она бы могла себе это позволить. Эта мысль затягивает меня, как трясина. Я провожу пальцем по тонкой вышивке на платье Пру – изящным листочкам по подолу, воротнику и запястьям, вышитым золотой нитью, которая сверкает, если свет падает как надо. К платью у Пру красивая шаль золотистых, коричневых и зеленых тонов.

Пру разглаживает еще одну складку, проводя утюгом по всей длине. Ее платье, элегантное в своей простоте, навевает мысли об Ирландии. Я никогда не видела ее своими глазами, но Па столько всего говорил о ней, что у меня такое чувство, словно я была там. Я до сих пор слышу, как он рассказывал нам с ирландским акцентом истории о Тир-на-Ноге, хороводе фей, пуках и банши[11]. Однажды мама отругала его за то, что он рассказал мне о банши прямо перед сном. После этого мне несколько недель снились кошмары о плачущей женщине, которая предрекала смерть кого-то из близких.

Несмотря на все мои страхи перед скорбными воплями банши, я никогда ее не слышала. Конечно, я не верю в подобные мифы. Хотя какая-то часть моего воображения, явно унаследованная от Па, задается вопросом: может, я ее все-таки слышала?.. Может, я могла остановить его? Возможно, она взывала к нам через Атлантику, но мы не могли расслышать ее.

Пру начинает напевать одну из его песен, и я невольно моргаю увлажнившимися глазами. В сочетании с мягким шелестом утюга по хлопку песня звучит успокаивающе. Через минуту Пру меняет утюги, но тот, что у нее в руке, уже не настолько горячий, чтобы разгладить складки.

Тарелка с хлебом, которую она поставила у огня, согревает мои замерзшие пальцы, и я ставлю ее на стол. Налив себе стакан воды из кувшина, я срезаю с бруска масла кусочек и намазываю на хлеб. От него поднимается теплый пар, и я с наслаждением жую, слушая пение Пру. Мама сидит в качалке, поглаживая пальцами зеленую ленту на коленях. На мгновение я вижу миниатюрные руки Молли, сжимающие корзинку с лентами и кружевами. Я дважды моргаю, прежде чем видение исчезает, и у меня пересыхает во рту, когда я вспоминаю ее крик, а хлеб превращается в безвкусную жвачку.

– Пру?

Она поднимает на меня взгляд, и песня стихает.

– Хм?

– Что было вчера с Леонардом?

Она хмурится и снова меняет утюги:

– С кем?

Я кладу хлеб обратно на стол:

– С китобоем, который докучал тебе, пока не появился Гидеон. Его зовут Леонард.

– А. – Она морщится. – Неприятный тип.

Я придвигаю свой стул поближе к ней и вытягиваю ноги к огню. Сгибаю их, а затем распрямляю, распределяя тепло.

– Неприятный – не то слово. У меня была похожая стычка с ним на этой неделе. Чего он хотел?

– Он спросил, не пойду ли я с ним прогуляться.

В голове у меня звенят тревожные звоночки, и перед глазами возникает образ Молли, исчезающей в тумане. В животе скручивается узел.

– Когда я ему отказала, он загородил мне дорогу. Он вел себя хамовато. К счастью, появился Гидеон.

Она прикусывает губу, а ее взгляд скользит по мне и снова опускается.

– Я это видела. Я рада, что он вмешался.

Более чем рада, если Леонард намеревался куда-то увести ее. Мне нужно сообщить об этом Генри. Он должен знать.

Утюг останавливается на складке. Пру широко раскрывает глаза:

– Правда?

Я тяжело вздыхаю и сажусь, узел немного ослабевает. Я упираюсь локтями в бедра и одергиваю брюки, прежде чем поднять на нее взгляд. Я не хочу этого признавать, но это правда. Несмотря на мои сомнения, то, что Гидеон вступился за Пру, несколько успокоило меня.

– Конечно, Пру. Это хороший поступок.

Она слегка улыбается, прежде чем взяться за утюг. Немного терпения, немного уступчивости, и наш разлад по поводу Гидеона загладится. Мне все так же не хочется, чтобы они были вместе, но если я чему и научилась к своим восемнадцати годам, так это тому, что, хоть мы и не знаем, что нас ожидает, нужно готовиться к худшему и надеяться на лучшее.

– Что сказал Гидеон? – Я смотрю на нее ободряюще. – Леонард так поспешно ретировался…

Пру пожимает плечами:

– Гидеон представился и объяснил, что знаком с капитаном Леонарда, и спросил, не сказать ли ему пару ласковых.

Угроза для Леонарда довольно весомая, но я сомневаюсь, чтобы тип вроде него так легко поджал хвост.

– И все?

Она кивает:

– Потом он ушел.

На стене качается маятник, и во мне разливается смирение. Должно быть, я себе что-то надумала об их перебранке. Но почему это насторожило меня?

– Ну, – голос Пру возвращает меня назад, – Гидеон еще пожал ему руку.

– Просто пожал руку?

– Да, но я думаю, у Гидеона крепкая хватка. – Она довольно улыбается. – Леонард вздрогнул и отстранился.

Пру пожимает плечами и откладывает утюг. Она поднимает платье, переворачивает, снова кладет и начинает гладить с обратной стороны.

Леонард отстранился, когда Гидеон взялся за него, но это еще может ничего не значить. И все же мои мысли сразу возвращаются к той ночи два года назад, когда Гидеон схватил меня. В его хватке было что-то такое, что заставило меня оцепенеть. Я пытаюсь сопоставить одно с другим, но время размыло мою память.

– Что ты наденешь на Собрание? – спрашивает Пру, возвращая меня в настоящее. – Давай поглажу тебе платье? Может, синее?

Я качаю головой, отгоняя текущие разочарования.

– В этом году я не пойду. У меня слишком много дел.

Утюг со звоном опускается на треногу. Пру поворачивается и сердито смотрит на меня.

– Ты же не всю ночь работаешь. Ты можешь присоединиться к празднеству, хотя бы ненадолго. Раньше ты всегда так делала.

Я сглатываю ком в горле, такой разговор мне не в новинку. Пру стоит передо мной с хмурым взглядом. Но суровые черты ее лица смягчаются, и внезапно все, что я вижу, – это Молли с корзинкой, ее локон, выбившийся из-под шляпки, доброту в ее светлой улыбке, когда она произносила почти те же слова. Что должна сейчас чувствовать ее семья? Уорблер собирается отпраздновать удачный сезон, танцевать, есть и веселиться, а их дочь между тем как в воду канула. Как я могу веселиться на Собрании, если чувствую в этом и свою вину, ведь я не сообщила ни о крике, ни о погасших фонарях?

– Джози будет ждать тебя. Он сказал мне, ему не терпится станцевать с тобой. – Пру смотрит на меня, укоризненно качая головой, вместо мамы.

Я беспомощно пожимаю плечами.

– После всего, что случилось за эту неделю, думаю, ты заслужила право порадовать себя. Разве нет?

– Как раз из-за того, что случилось в Уорблере за эту неделю, я должна смотреть в оба. Я иду по грани, и если что-нибудь случится с кем-нибудь во время Собрания…

Я замолкаю, позволяя ей самой додумать, и провожу рукой по лицу. Что может случиться? Я не знаю, но чувствую, что риск есть. Как будто открыто окно, и, если я потеряю бдительность, может начаться буря, и ливень хлынет в комнату.

– Собрание начнется за полчаса до того, как тебе надо будет зажигать фонари, Темп.

Я нехотя соглашаюсь с этим.

– Я ценю то, что ты для нас делаешь, и все, что, как тебе кажется, ты должна сделать… – Она умолкает, словно собираясь с духом.

– Все, что, как мне кажется, я должна сделать? – Эти слова вырываются у меня сквозь смех.

Когда Пру не отвечает, я понимаю, что она не шутит. Внутри у меня снова все сжимается.

– О чем ты говоришь?

Она упирает руки в боки и смотрит мне прямо в глаза. Я могла бы воспринять с уважением ее прямоту, ее силу, которой хватает очень немногим, когда дело доходит до трудных вопросов. Но я тут же чувствую, что встаю в стойку.

– Ты слишком много на себя берешь. – Она сверкает на меня глазами, когда я усмехаюсь, и повышает голос: – Без всякой необходимости, между прочим.

– Я беру на себя не больше, чем следует. И потом, – я повожу рукой в сторону мамы, – я не хочу взваливать на тебя сверх того, что ты и так тянешь.

– Откуда ты знаешь, сколько я тяну? Почему ты должна все тащить на себе в одиночку, когда есть я? Я твоя сестра, или ты забыла?

– Ты не понимаешь.

Пру вскидывает руки:

– Так объясни мне.

Я издаю стон и от волнения потираю указательные пальцы о большие:

– Я могла бы делать за тебя один обход, чтобы проверять, горят ли фонари, а ты бы поспала немного. Или ты могла бы делиться чем-то со мной, если возникнут какие-то трудности. Я умею находить решения, у меня котелок варит. – Она решительно делает шаг ко мне. – И свободное время остается. Мне помогают по дому, так что я не очень понимаю, почему ты считаешь, будто я не могу помочь тебе, даже если речь о грузе переживаний.

– Тебе помогают? – Этого я точно не ожидала услышать. – В каком смысле?

– Если мне нужно, чтобы кто-то присмотрел за мамой, пока я схожу куда-нибудь по делам, или если нужна помощь с рецептом, вторая пара рук для работы в саду или по дому, у меня всегда есть женщины из книжного клуба. Но самое главное, они всегда готовы выслушать меня. Они поддерживали меня, когда я в этом нуждалась, предлагали какие-то варианты, до которых я бы сама не додумалась, и ценили мое мнение. – Ее глаза сияют, а меня жжет ревность, как будто Пру прижигает меня утюгом. – Они меня так успокаивают.

– Потому что меня нет рядом, чтобы помочь тебе.

– Я этого не говорила.

– Готова поспорить, они так считают. А про меня ты с ними говорила?

Она прикусывает губу, и ее самоуверенность дает трещину.

– Да.

Я жестом прошу ее продолжать, мысленно собираясь с духом.

– Ты так усердно трудишься для нас, но нельзя, чтобы я служила тебе оправданием в том, чтобы отказывать себе в своих желаниях. – Она одергивает юбку без всякой надобности. – Если ты будешь так продолжать, то упустишь свой шанс и останешься старой девой.

Ну ясненько. Я так и вижу, как они все сидят здесь со своими любовными романами на коленях, гоняют чаи и сплетничают обо мне и моих очевидно ошибочных женских приоритетах. Я сжимаю в кулак всю силу воли, чтобы не закричать.

– Единственный путь к счастью в этой жизни – через замужество. Так по-вашему? По-вашему, я зря трачу время на работу, когда могла бы гоняться за мужчиной?

– Конечно, нет. Все восхищаются твоим усердием, готовностью бороться за свою должность. Я – в первую очередь. – Она улыбается с гордостью, но меня это сейчас совсем не трогает. – Но замужество, любовь тоже ведут к счастью. Ты ведь хочешь быть счастлива с Джози, а сама совершенно им пренебрегаешь.

– Довольно с меня разговоров. – Я встаю и иду в нашу спальню. – Пойду прилягу.

Это не просто отступление. Мне предстоит не раз обойти ночной Уорблер, и сон мне не помешает. Закрыв за собой дверь, я выдыхаю. И обращаю внимание на свое отражение в зеркале. Суровое лицо лишено всякой мягкости, бледную кожу бороздят морщинки. Ни малейшего признака уязвимости. Высокие скулы подчеркивают темноту под усталыми голубыми глазами. Не могу вспомнить себя с беззаботной улыбкой.

Я пытаюсь представить себя с распущенными волосами. Мысленно меняю темную одежду и кепку фонарщицы на нежно-сиреневое платье с лентой, в котором я танцую вместе с остальными. Смех и веселье. Сейчас не время думать об этом, разве только мечтать. Правда в том, что среди танцующих я оставалась бы фонарщицей с собранными волосами, пристальным взглядом и прямой осанкой. Никакой другой я бы себя не чувствовала. Простым камнем среди драгоценностей. Я прищуриваюсь, глядя на свое отражение, и вижу утомление, тревожность, опустошенность. Вздергиваю подбородок.

Теперь я вижу силу и решимость. Правда в том, что мне не нравится, как меня задели слова Пру. Я рада, что у нее есть кому довериться, и благодарна ее подругам за то, что они помогают ей. Но почему бы ей не довериться мне? Неужели она думает, что я не могу помочь? При одной мысли об этом жгучую ревность перекрывает стыд. Или она не хочет взваливать на меня больше, считая, что мне такое бремя не по силам?

Можно подумать, это она старшая сестра. Но, может быть, она права? Что, если я настолько погрузилась в работу и заботу о семье, что упустила что-то важное? Я понимаю, Пру желает мне добра, но ее слова ранили меня до глубины души. Правда это или нет, но ее, похоже, совершенно не волнует, сколько сил я прикладываю, чтобы она была здорова и счастлива.

Она считает, что единственный путь к счастью – это замужество. Что нет ничего хуже, чем остаться старой девой. Наверное, если я что-то и сделала правильно, так это сумела достаточно обеспечить ее, чтобы она не думала о еде, а больше беспокоилась о личной жизни. И если это делает ее счастливой, я намерена продолжать так и впредь. Этим я, в сущности, и занимаюсь, в ущерб своим желаниям и потребностям. Возможно ли, что я ошиблась в своем выборе?

Я отворачиваюсь от зеркала и сбрасываю с себя одежду вместе с сомнениями. Пусть валяются на полу. Нет ничего плохого в том, чтобы быть готовой к жизненным бурям. Во всеоружии. Хотела бы я пойти на Собрание. Отложить кепку с сумкой и танцевать с Джози ночь напролет, удовольствия ради, в таком платье, от которого Сюзанна посинела бы от зависти. Как есть, старая дева.

Я ополаскиваю лицо холодной водой и мою руки в тазу. Кровать скрипит, когда я забираюсь на нее, натягивая одеяло на голову. От холодных одеял, таких приятных летом, у меня мурашки с ног до головы. Я сворачиваюсь калачиком и жду, когда согрею постель своим теплом. И как это людям удается забыть о заботах и обязанностях, чтобы расслабиться и веселиться? Столько человек с недавних пор – и мужчин, и женщин – стали указывать мне, как жить, не понимая, чем бы это обернулось для меня. Я знаю, каким путем мне идти. Но все эти люди качают головами, глядя на меня с разочарованием; тут есть о чем подумать. Я прячусь под одеялом от света. И от сомнений.

Да только никуда они не делись. Так и шепчут в уши.

* * *

Неудивительно, что сон у меня прерывистый и короткий. Даже дома я не могу дать выход своим мыслям, поэтому одеваюсь и отправляюсь на набережную, где идут приготовления к Собранию. Устанавливают столы из досок, уложенных поверх бочек, и накрывают скатертями. Их расставляют длинными рядами перед торговыми лавками. Свет, льющийся из заведений, будет освещать импровизированные столы. Каждый вносит в празднование свою лепту. Столовые приборы, цветы, игры для детей, хлеб, пироги, похлебки, эль, сидр и даже свежие фрукты. Деревенские музыканты будут играть по очереди, чтобы каждый мог поесть и повеселиться, а затем соберутся все вместе и отыграют вторую половину ночи.

Джози с Джорджем и еще несколько человек уже выкатили бочки из бондарной мастерской. Эти бочки устанавливают по периметру Собрания. На них поставят масляные лампы и бутылочные тыквы с букетами из листьев. Обычно такая щедрая растрата ворвани не допускается. Но поскольку празднование затянется, известное дело, до поздней ночи, безопасность требует как можно больше света.

Я с удовольствием вспоминаю прошлые Собрания. Дети шныряли под столами, пытаясь стырить сладости, пока взрослые не видят. Собаки бегали взад-вперед, готовые схватить любую еду, упавшую на землю. Сладкий аромат горячих пирожков смешивался с запахом табака от трубок. Все были одеты в свои лучшие наряды и пребывали в прекрасном настроении. Когда пары танцевали в светящемся тумане, мне нравилось представлять, что сиды – волшебный народец из историй Па – присоединяются в такую ночь к нам, людям.

От воспоминаний меня отвлекает стук молотков, доносящийся с причала. Нос захожего китобойного судна закрыт лесами. На них стоят двое мужчин, а еще трое помогают на палубе, протягивая инструменты для установки носовой фигуры. Среди них Гидеон, он с легкостью взбирается на леса, одной рукой держась за плечо фигуры, а другой стуча молотком по дереву. Он закончил свою новую сирену. У нее длинные волосы, руки раскинуты вдоль корпуса, ладонями наружу, губы приоткрыты, словно у нее перехватило дыхание. Даже издали, откуда я смотрю, меня поражает проработка деталей. Можно представить, как она выглядит вблизи. Капитан наблюдает за установкой с причала, уперев руки в бока, и кивает с явным одобрением.

Я вхожу в универмаг под стук молотков и плеск рыбачьих весел за спиной. Мистер Лэндон набирает мне фитили и отмечает, что в сарай при мэрии нужно доставить новую бочку масла, чтобы я могла пополнять свою канистру по утрам. Расходные материалы оплачивает Уорблер, и мистер Лэндон ведет учет моим тратам. Я никогда не трачу больше суммы, установленной в начале года. Я знаю свои фонари. На выходе меня окликает Джози:

– Темп!

Глаза у него горят, рукава закатаны, на правом предплечье красуется длинный белый шрам. Он получил его на шестой год ученичества у Джорджа, когда формовал заготовку для бочки и рука соскользнула со струга. Увидев его перевязанную руку и заляпанный кровью фартук, я будто окунулась с головой в ледяную реку. А он – нет бы обратиться ко мне – чуть меня не оттолкнул, стыдясь такой промашки.

Любой подмастерье на его месте разуверился бы в себе из-за столь серьезной оплошности, но только не Джози. Он как-то раз сказал мне, что всегда думает об этом, когда спешит. Вспоминает, что нужно перевести дыхание и успокоиться. Набраться терпения. Насколько я знаю, с тех пор он ничего подобного не допускал. И хотя образ того коренастого юнца видится мне так же ясно, как хрусталь, сейчас передо мной стоит мужчина. В фигуре Джози чувствуется твердость, сформировавшаяся за прошедшие годы и отшлифованная путешествием на «Мириам». От этого мое сердце бьется сильнее, в чем я не осмелюсь признаться даже Пру, хотя знаю, что она бы это одобрила. Но я просто повожу рукой в сторону украшенной набережной.

– Надо же, какая красота.

– Одно к одному, ничего не скажешь. – Он вытирает предплечьем лоб, смахивая капли пота. Затем улыбается и прочищает горло, почти застенчиво опуская взгляд, прежде чем снова взглянуть на меня. – Мне не терпится станцевать с тобой.

– Ой. – Я неподдельно кривлюсь. – Я не пойду.

Его плечи досадливо никнут.

– Почему? Мама заболела? Пру?

– Нет, но мне нужно делать обход после того, как зажгу фонари.

– Ну а если перед сменой? Наверняка найдется время заглянуть.

– Вряд ли оно того стоит, если по-быстрому. – Он дергается, но я продолжаю: – По правде говоря, я не могу рисковать.

Между нами втискивается третьим лишним молчание, надолго подавляя нас, прежде чем озабоченность на лице Джози сменяется раздражением.

– Чем рисковать?

– Джози, ты серьезно? – Он скрещивает руки на груди в ответ на мой тон, не скрывая недовольства. Но как он может не понимать? – Мне надо работать. Я не могу допустить еще одной промашки, а Собрание – идеальное испытание для меня. Люди выпивают без меры и теряют бдительность по дороге домой. Я же говорила, с чем имею дело. Ты уже забыл?

По мере того как я привожу доводы, лицо его все больше застывает, так что он становится похож на носовую фигуру. Выразительную аллегорию недовольства и досады, поражающую всякого, кто достаточно самоуверен, чтобы приблизиться. Возможно, большинство бы дрогнуло, но я – океан. Меня не проймешь.

– Эта паника из-за потери работы – полная чушь. – В его голосе не осталось и следа доброты и заботы, он так подавлен, что говорит через силу. – Сделай передышку. Ты совсем себя заморишь ни за что. Тебе ничего не мешает поучаствовать в Собрании. Потанцуй со мной.

Это сводит меня с ума. Сначала Пру, а теперь Джози. Я стискиваю зубы.

– Ты нарочно глух к моим словам? Это не шутка. Это моя жизнь, жизнь моей семьи. Я зарабатываю на жизнь. Тебе не понять, каково это, когда следят за каждым твоим шагом, и ты не знаешь, что с тобой будет завтра.

– Вот и нечего тогда, – говорит он тихо, громко намекая. Никак не может пережить отказ от предложения своей руки и сердца.

– Я думала, ты, как никто другой, поймешь меня или хотя бы попытаешься. – Я вздергиваю подбородок, и мой пульс снова учащается, но совсем по другой причине. – А ты только и знаешь, что усложнять мне жизнь.

В его глазах вспыхивает обида, и мне ужасно хочется взять свои слова обратно. Он моргает, и в его лице снова появляется суровость, которую с недавних пор я замечаю чаще, чем хотелось бы.

– Ты права. Оставлю я тебя в покое.

Джози уходит так быстро, что мне остается только хватать ртом воздух, потому что больше некому выслушивать мои объяснения. Я поворачиваюсь спиной к веселой болтовне на набережной. Мимо пробегает стайка девушек, заводила держит длинную розовую ленту, точно знамя. Я вспоминаю Молли и ее корзинку с лентами, и во мне разрастается пустота. Сожаление и вина – свирепые хищники, а я – легкая добыча. Я недостаточно стараюсь, чтобы выяснить, что случилось с Молли. Я ведь сыграла роль в ее исчезновении, пусть и нечаянно, и, по всей вероятности, была последней, кто слышал ее. Я оказалась для нее плохой фонарщицей, но не желаю быть плохой подругой и соседкой.

Отнеся свежую партию фитилей в сарай, я иду через мост в Зеленый. Мне встречается знакомая Пру по книжному клубу – кажется, Сара? – и приветственно улыбается. Я киваю, но не останавливаюсь. Представляю, как она качает головой мне вслед, и прилагаю немалые усилия, чтобы не оглянуться. Ей нет дела до моих намерений, я для нее просто старая дева. Не знаю, в чем тут дело – в традиционных взглядах местных, в неспособности Джози поставить себя на мое место или в недостатке понимания со стороны Пру, – но решимость не только утереть им нос, но и доказать самой себе, что я знаю свое дело, надувает мои паруса.

В последний раз я видела Молли в Зеленом. Я становлюсь рядом с фонарем, представляя себя рядом с ней, ее тенью, когда она идет домой. Закрыв глаза, я глубоко вдыхаю свежий воздух, и снова открываю их. Передо мной раскинулся жилой район, а туман той ночи стелется по улицам, обтекая редкие деревья. Я делаю шаг, затем другой, обращая особое внимание на то, что меня окружает, и не забывая, что той ночью где-то здесь обретался и Леонард. В ушах у меня звенит голос Пру: «Он спросил, не пойду ли я с ним прогуляться».

В тропинке передо мной нет ничего интересного, но мысль, что по ней, возможно, шла Молли перед тем, как пропасть, придает ей зловещий оттенок. Ближайшие дома меньше других, ставни облупились, кучи листьев и ломких стебельков лежат неубранными. Я киваю встречным деревенским, но не все из них отвечают мне. Большинство с нетерпением ждут сегодняшнего празднества и короткой передышки после месяцев тяжелого труда.

В западной части деревни дома больше, ограды и архитектура более замысловатые. Здесь живут не только наши купцы, но и фермерские семьи. Земля за этими домами представляет собой лоскутное одеяло из ферм, снабжающих продуктами город.

Когда я приближаюсь к дому Сюзанны, рядом к счастью, никого нет. Избегать любой конфронтации с ней – одно из главных моих правил. Я думаю о том, что Генри узнал от Сюзанны – что Молли забыла перчатки у швеи и хотела вернуться за ними. Надолго ли Молли задержалась здесь с Сюзанной? Вернулась ли она вообще к портнихе или сразу пошла домой?

Я решаю для начала направиться к дому Молли. Я понятия не имею, что ищу, и чувствую, как моя прежняя решимость тает. Конечно, Генри и остальные уже должны были проделать это. Не знаю, что такого я ожидала найти, чего они не нашли. Добравшись до белого с голубыми ставнями дома Молли, обвитого плющом по бокам, я вздыхаю, и меня охватывает разочарование. Ничего я не нашла. Между домами Молли и Сюзанны стоят два фонаря, и ни один из них не погас в ту ночь, когда она пропала. Должно быть, она решила, что у нее есть время вернуться к Селии за перчатками, и направилась туда.

Что-то отвлекло ее внимание? Или кто-то? Я услышала крик ближе к фонарю Па, значит, есть вероятность, что с ней что-то случилось где-то там. Проходя мимо каждого дома, я перебираю в голове все, что знаю об этих людях и их возможных отношениях с Молли. Чем она могла не угодить кому-то? С каждой новой версией, какую я обдумываю, мне становится все неуютнее. Сама мысль о том, что кто-то из соседей, кого я знаю, мог причинить вред Молли, вызывает у меня желание окунуться в ледяную реку и вынырнуть в прошлом, когда мир еще не свихнулся.

Если она действительно возвращалась через порт, есть шанс, что она могла столкнуться с Леонардом. Время совпадало с тем, когда я с ним рассталась. Однако Генри и Мэтью, наши местные констебли, не нашли тому весомых доказательств. А я что могу? От благих намерений толку мало. С тяжелым сердцем, без всяких ответов, я разворачиваюсь и иду домой, чувствуя себя полной дурой.

Иду до тех пор, пока передо мной не возникает знакомое лицо. Едва увидев его, я громко смеюсь над очевидностью всего этого. Я готова дать себе пинка. Это Бенджамин, подозрительная личность и пьяница, который настучал на меня.

Глава 10

С покрасневшими глазами и градом пота на лбу он останавливает свою тачку рядом с кучей навоза посреди улицы. Хотя я уверена, что совсем трезвым Бенджамин не бывает никогда, около полудня он все же умудряется работать. Убирать навоз в нашей общественной конюшне и на улицах – работа нужная, хоть и не самая завидная. Никому не охота топтаться по навозу и терпеть его запах. Совет учредил эту должность, заботясь о благоустройстве Уорблера, и, хотя предполагалось, что ее займет малолетка, вызвался Бенджамин.

Ему надо покупать на что-то выпивку.

– Добрый день, Бенджамин, – говорю я.

Бенджамин вздрагивает, и его лопата скребет о мостовую, проскальзывая мимо кучи навоза. Мы оба кривимся от резкого звука. Ему наверняка еще неприятней, чем мне, судя по прищуру его мутных глаз и дрожанию рук, недвусмысленно говорящих о его состоянии.

– О, прошу прощения. Не хотела вас напугать. – Я улыбаюсь и всеми силами стараюсь не морщить нос, стоя рядом с ним. Этот мужик – просто скунс. Он умудряется пахнуть даже хуже, чем зловонная куча, ожидающая его лопаты. Я дышу ртом. – Я надеялась расспросить вас о той ночи. Ну, знаете, когда Молли пропала.

Он смахивает с глаз патлы, которые тут же падают обратно, и облизывает губы, дважды.

– Ужасть что творится.

Я киваю:

– Я знаю, вы сказали констеблю, что увидели погасшие фонари, вот я и подумала, может, вы видели еще что-то странное. Просто я помню, что зажигала их, и пытаюсь понять, отчего они погасли.

Взгляд Бенджамина на мгновение встречается с моим, а затем опускается ниже, словно теряя фокус. Если бы я сама не видела тех фонарей, мне было бы трудно поверить, что этот человек сказал правду. Он стоит, покачиваясь, с дрожащими руками, и я не могу отделаться от мысли, что Генри, вероятно, прав. Бенджамину стоило бы немалых усилий взобраться на фонарь, чтобы погасить его, не говоря уже о том, чтобы одолеть крепкую молодую женщину, если он, как сейчас, еле держался на ногах. Но исключать этого нельзя. Тем не менее мое беспокойство от пребывания с ним наедине ослабевает. Я приподнимаю брови, ожидая его ответа.

Он выдыхает, его покрытые пятнами и потемневшие зубы напоминают прогорклые кукурузные зернышки.

– Я ничего не видел.

Я не пытаюсь скрыть своего разочарования. Соломинка обломилась. Бенджамин потирает губы грязной рукой, причмокивая, уже предвкушая выпивку. Удивительно, что он еще не в таверне, и это наводит меня на мысль.

– Зачем вы ходили в жилой район?

– Не ходил.

Я хмурюсь, и пульс у меня подскакивает. Таверна находится прямо к востоку от Зеленого, в противоположной стороне от погасших фонарей.

– Тогда откуда вы узнали, что погасли фонари?

– Мне сказали.

Челюсть у меня отпала чуть не до земли. Я ничего не видел. Может ли все это объясняться такой мелочью, как путаница в словах? Генри, должно быть, спросил его, не случилось ли чего странного, подразумевая погасшие фонари. А Бенджамин просто повторил то, что ему сказали, не проводя различия между тем, что слышал и что действительно видел. На самом деле он ничего не видел. Но Генри стал плясать от этого.

Бенджамин может лгать, чтобы сбить меня со следа, но разве Генри он сказал не ту же ложь? Не в силах удержаться, я хватаюсь за эту новую соломинку и беру Бенджамина за худые плечи, охваченная волнением.

– Кто? Кто сказал вам про фонари?

Он, кажется, не думает ничего скрывать, жидкие брови приподнимаются с легким интересом. Он пожимает плечами.

– Проснулся горло промочить. Голос сказал, два фонаря погасли, и я иду не туда. Ну еще бы. Я был не на том мосту. Развернулся взад и пошел на другой.

– Вы узнали, кто это был?

Бенджамин отступает от меня на шаг, отводя взгляд.

– Туман. Наблюдал за мной, говорил со мной.

По мостовой скользит лист. Холодный ветер пуще прежнего треплет длинные патлы Бенджамина, бросая их на глаза. Я прочищаю горло и отпускаю его плечи.

– Как это?

– Всегда караулят, духи то есть. Приглядывают за старым Беном. Всегда. – Он смотрит на что-то позади меня, и взгляд его затуманивается. Я оглядываюсь, но там ничего нет. Только деревья, покачивающие ветвями на ветру и застывающие. Я сглатываю и вижу, что Бенджамин снова устремил взгляд на меня. Прямой. Не мигающий. – Тоскуют по тому, что потеряли в море.

Он говорит о китобоях, погибших в океане. Это расхожая байка, которую травят за кружкой эля в таверне, отбивая желание у заезжих посетителей перебраться в Уорблер. Я никогда ни во что такое не верила. Но тем не менее потворствую фантазии Бенджамина в надежде докопаться до истины.

– Что же они потеряли?

– Любимых своих.

Направлять Бенджамина – все равно что грести на лодке, пользуясь руками вместо весел.

– Тогда выходит, этот голос из тумана был мужским?

Он кивает.

– Вы точно ничего больше не помните? Если вспомните, вы поможете нам выяснить, что случилось с Молли.

– Ужасть, что с ней случилось.

Мои плечи никнут, когда его внимание снова возвращается к извилистой тропинке, по которой он каждый вечер выходит из таверны. Ничего больше мне из него не вытянуть. Искорку надежды, какая у меня была, зачерпнули лопатой и бросили в тачку вместе с навозом.

Все, что я знаю наверняка, это что в тумане мог таиться некто, но кто он такой, мне, как и раньше, неясно. Почему он сказал Бенджамину о фонарях? Я не верю, что им двигало человеколюбие. Я потираю руки до локтей, разгоняя озноб. Как только Генри узнал о фонарях, все внимание переключилось на меня, хотя крик раздался далеко от этих фонарей. Должно быть, это был отвлекающий маневр. Возможно, меня подставили?

Я киваю Бенджамину и возвращаюсь к работе, чувствуя себя несколько измотанной. Я заскакиваю в полицейский участок, чтобы поделиться тем, что узнала от Бенджамина, хотя и не знаю, что хорошего из этого выйдет. Сегодня дежурит Мэтью, он все записывает и отпускает меня. Полагаю, ждать большего мне не стоит.

* * *

Я сижу за столом одна. Мама и Пру ушли на Собрание четверть часа назад. С улицы доносятся возбужденные пронзительные голоса, удаляющиеся вместе со стуком каблуков по мостовой и провожаемые лязгом ворот. Скоро останусь только я, тлеющие угли, маятник часов и болезненные воспоминания.

Дневной свет не померкнет по крайней мере еще час. Я провожу ногтями по волокнам столешницы, отдаваясь монотонному занятию, а в душе у меня все бурлит своенравной бурей в стакане. Угли то разгораются, то еле тлеют. Снова разгораются. Пульсируют, как сердце.

Я подтаскиваю к камину экран, чтобы угли оставались на месте. Отодвигаю с тихим шорохом мягкую штору и смотрю на пустую улицу. Все ушли. Чем я занимаюсь? Меня поколебало недоверие совета к моим способностям и мнение подруг Пру о моей персоне. Настолько, что я позволяю им указывать, что мне делать. Желание доказать, что все они не правы, – вот что двигало мной в первую очередь. Но правда в том, что мне нечего доказывать. С меня достаточно этого знания, и так было всегда. Я учусь на своих ошибках и становлюсь сильнее. Прозрение выстреливает, как пробка из бутылки.

Я не нуждаюсь ни в чьем одобрении. Я встаю, горделиво расправляя плечи, очищающий вдох наполняет мои легкие. Я фонарщица. Я. И больше никто. Я нахожу дорогу в темноте, потому что никто другой не сможет. Это моя жизнь, мне ее жить.

Я снимаю свою кепку со стены и закрепляю шпильками, которые держу в карманах, мои волосы уже заплетены в косу. Надев куртку, я беру фонарь, который пригодится позже, закрываю за собой дверь и иду по улице, глубоко вдыхая свежий осенний воздух. Меня сопровождают назойливые звуки скрипки, и с каждым шагом тяжесть спадает с моих плеч. Сквозь ветви деревьев над головой льется густой янтарный свет. Журчит ручей, а я спешу по мосту, ускоряя шаг по мере того, как тишину наполняет все больше ликующих голосов.

Плотина прорвана, меня захлестывает возбуждение, и на краткий дурашливый миг я едва не подскакиваю. Я громко смеюсь, представляя, какие были бы лица у Джози и Пру, если бы они увидели, как я скачу по причалу, словно сумасшедшая.

Я сворачиваю за угол и оказываюсь на набережной. Собрание – это буйство красок; слышны раскаты смеха, болтовня, пение; аппетитные запахи тушеного мяса, похлебки и томительный сладковатый аромат корицы. Небольшие группы стоят возле огороженной площадки, дети носятся по кругу друг за дружкой, собаки заливисто лают, гоняясь за ними, мужчины курят трубки, китобои общаются с рыбаками, указывая на корабли, пришвартованные вдоль реки, словно деревянные часовые. Я ставлю свой фонарь на бочку перед таверной и пробираюсь сквозь толпу.

Мой взгляд блуждает по толпе и останавливается на высокой фигуре Джози. Я пытаюсь сдержать улыбку, но у меня ноют щеки. Толпа расступается, пропуская его с партнершей по танцу. Его левая рука покоится на талии Сюзанны, правой он обхватывает ее маленькую ладошку, а другая ее рука лежит у него на груди. Она смотрит на него снизу вверх, как цветок на солнце.

Внезапно темнеет, солнце опускается за лес на том берегу реки. Справа от меня раздается радостный возглас. Это Пру, она машет мне рукой, привлекая внимание, лицо ее сияет. Я уже не вижу Джози с Сюзанной, но все равно чувствую, как они движутся, едва различимые, словно жар огня в камине, когда ты в другом конце комнаты. Ты точно знаешь, где пламя.

Когда я подхожу к Пру, она обнимает меня, а невдалеке сидит на стуле мама с тарелкой еды на коленях. Она смотрит на меня снизу вверх, но ничего не говорит. Пру отстраняется, за ухо заткнут бабий ум[12].

– Ты пришла! Что заставило тебя передумать?

Я пожимаю плечами, слегка улыбаясь. Ничего больше я выразить пока не в силах.

– Собираешься танцевать с Джози? – Щеки у нее розовеют, она покачивается под музыку и, кажется, сама этого не замечает.

– Он пока занят. – Судя по тому, как хмурится Пру, мне не удалось скрыть обиду в голосе. Я прочищаю горло и жестом показываю в сторону. – В этом году многовато народу.

Как и следовало ожидать, Пру быстро забывает о моем присутствии и, привстав на цыпочки, щурится куда-то через мое плечо. Я беру с маминой тарелки пирожок с моллюсками и жадно жую горячее тесто. Он буквально тает у меня во рту. Я узнаю рецепт Селии. Она готовит их каждый год. Интересно, она вернула перчатки Молли ее родным?

Я тянусь за очередным пирожком с моллюсками, стараясь не поддаваться грустным мыслям, но мама поворачивается влево, и моя рука скользит по ее колену. Неужели она только что отодвинула от меня свою тарелку? У меня непроизвольно вырывается удивленный смех. Я смотрю ей в лицо, и во мне зарождается хрупкая надежда. Она смотрит в сторону, на причал, безразличная к моему присутствию.

– Рад видеть тебя, Темперанс.

Я отвожу взгляд от мамы и проглатываю последний кусочек пирожка, теряющий вкус.

– Добрый день, Гидеон.

Корабельный резчик одет в черный сюртук до бедер, синюю жилетку и длинные черные брюки, заправленные в сапоги. Длинные волосы, зачесанные по обыкновению назад, выглядывают из-под черного цилиндра, который прибавляет ему и без того немалый рост. Прямая осанка довершает впечатление невозмутимости. Однако напряженность в его взгляде предполагает недобрый интерес.

Я вздрагиваю, когда кто-то сжимает мне руку.

– Ты ведь не ревнуешь к Сюзанне? – Укоризненный тон Пру вторгается в пространство, ставшее вдруг тесным для меня.

– Ну что ты.

Я придвигаюсь к ней поближе, но она, похоже, не замечает моего дискомфорта. Преодолев себя, я воздвигаю воображаемый барьер между собой и Гидеоном. Притворяюсь, что мы здесь вдвоем с Пру, обсуждаем наши сердечные дела. Все нормально.

– Тогда предлагаю тебе заявить о своем присутствии. Кроме того… – Она протягивает руку к Гидеону, который подходит ближе, преодолевая мой барьер, словно якорь – воду. Она берет его под руку, и я глубоко вдыхаю через нос. – Я бы хотела потанцевать с Гидеоном.

– Давай. Я останусь с мамой.

Я не желаю смотреть на Гидеона, по шее у меня разливается жар, и на моей светлой коже, без сомнения, проступают красные пятна.

– Пожалуйста, развлекайся, – бормочет он.

– Мама в порядке, Темп. Иди. Джози слишком добр, чтобы отказать Сюзанне. А она, похоже, готова всю ночь не отпускать его. – Пру кивает в сторону танцующих.

В толпе возник просвет. Джози снисходительно улыбается, глядя сверху вниз на Сюзанну, которая хлопает ресницами под звуки новой песни с застенчивой улыбкой на губах. Глупо полагать, что Джози стал бы ждать меня, особенно учитывая мой отказ участвовать в празднике. Он волен танцевать с кем угодно. Ревность и раздражение – это две эмоции, которым здесь не место. Я не стану вести себя как влюбленная школьница. Даже в сложившихся обстоятельствах такая реакция неестественна для меня – делать поспешные выводы и действовать, ни секунды не колеблясь. Я украдкой кошусь на Гидеона и Пру, мой взгляд прикован к их крепко сжатым рукам.

Пру счастлива. Когда я снова смотрю в ее глаза, они искрятся азартом. На ее розовых губах появляется улыбка надежды. Да, она счастлива, но не только за себя. И за меня. За нас. Я появилась тут, хотя сказала, что не приду, и мы говорим о Джози, который, как она знает, завладел моим сердцем.

Может, это и значит быть беззаботной? Посмеяться с сестрой и переключиться на что-то другое вместо изнуряющего страха лишиться работы и возможности заботиться о семье? Лишиться той части своей жизни, которой ты гордишься? Я была так полна решимости взвалить всю тяжесть на свои плечи, что, возможно, лишила наши с Пру отношения чего-то важного. Единства – во всем, но особенно в радости. Как раз этого чувства нам не хватало в доме последние четыре года. Она права. Неужели так уж плохо тешить себя мыслями о чем-то лучшем?

Восторженный крик маленькой девочки привлекает мое внимание. В руке у нее зажата кукла. Отец заключает ее в объятия и перекидывает через плечо. Причал оглашается гулкими звуками. Кружки с элем звякают друг о друга в знак приветствия. Молодые женщины хихикают, когда мимо них с важным видом проходят завидные женихи. Похлебка разливается по тарелкам, деревенские парни с хрустом вгрызаются в яблоки. Стайка детей в стороне от танцевальной площадки играет в серсо, деревянный обруч, за которым тянется сине-зеленая лента, летит по воздуху и ловится на штырек в руках у маленькой щербатой девочки.

Вечер наполнен весельем. Это повод забыть о трудностях и обязанностях – во всяком случае, для большинства из нас – и радоваться жизни. Помнить, что мы – сообщество. Джози и другие китобои с «Мириам» провели в море шесть месяцев, и их друзья и родственники рады видеть их дома. Благодарны им за успешное путешествие и благополучное возвращение. Год был богатый, урожайный. Хотя исчезновение Молли омрачает веселье, мир не может остановиться. Разве только для ее семьи. Их отсутствие не ускользнуло от меня. Но жизнь не стоит на месте. Она продолжается. Даже без таких людей, как Молли. Как Па.

Все отдыхают и веселятся, включая совет. На них ни следа тревожности, их щеки уже раскраснелись от выпитого, на рубашке мэра явное пятно от еды. Напряжение отпускает меня. Я тоже участвую в этом. Я могу быть здесь. Я должна быть здесь.

Пру так и сияет улыбкой. Я пробираюсь сквозь толпу беседующих людей, некоторые постукивают каблуками, и мимо танцующих пар, пока не добираюсь до Джози с Сюзанной. Глаза Джози округляются. Я хмурюсь и указываю на Сюзанну, которая стоит ко мне спиной, и его темно-карие глаза внезапно искрятся задором. Он беспомощно пожимает плечами, едва сдерживая смех. Я прочищаю горло:

– Могу я вмешаться?

Сюзанна оглядывается через плечо, и ее улыбка тает при виде меня. Она поворачивается к Джози, ее кудряшки подпрыгивают при движении.

– Ты ведь не откажешься закончить наш танец.

Судя по ее плаксивому тону, она дуется. Я скрещиваю руки на груди и едва сдерживаюсь, чтобы не начать притоптывать.

– Я обещаю закончить наш танец позже, Сюзанна. Темп скоро начнет свой обход. Я бы не хотел упустить возможность потанцевать с ней.

Он не чужд светскости. Она вздыхает:

– Обещай мне минимум два танца.

Джози следует поздравить с тем, что он сохранил лицо, несмотря на ее умоляющий тон. Я могу только закатить глаза:

– С нетерпением жду их оба.

Он ласково улыбается, и она приседает в неглубоком реверансе. Кто-то натыкается на меня. Толпа расступается, когда я оборачиваюсь и оказываюсь в нескольких дюймах от огромного торса. Я поднимаю взгляд.

– Разве тебе никуда не надо, фонарщица? – Леонард злобно щерится на меня.

Глава 11

Ладонь Джози находит мою и сжимает, напоминая мне, что я не одна. Как бы говоря: «Я здесь». Это все, что мне нужно.

– Я там, где и должна быть, – отвечаю я сквозь стиснутые зубы. Джози снова сжимает мне руку, как бы спрашивая, в чем дело.

Ухмылка Леонарда полна ехидства.

– Мы же не хотим, чтобы еще больше фонарей погасло, а?

Сюзанна хихикает над моим конфузом, прикрыв рот рукой. Теперь на ее лице появляется радостное выражение, а я поражаюсь весомости его слов. Мои мысли возвращаются к тому, что сказал Бенджамин. Голос в тумане. Духи погибших китобоев. Если бы он узнал голос, если бы это был голос кого-то из наших, он бы так и сказал. Верно? Однако Леонарда, чужака в нашем порту, он не знает.

Мое воображение вращается в такт с танцующими вокруг нас парами. Но это лишь предположения, не подкрепленные ничем существенным. Эти домыслы бесплотны, как туман. Генри сказал, что займется Леонардом. Я уверена, что, если бы он обнаружил что-то подозрительное, Леонарда бы здесь не было. Это не мешает мне задуматься о том, чтобы устроить сцену. Но, даже несмотря на свой гнев, я вижу сгущенное спокойствие китобоя. Выжидание в его темных глазах. И уязвленную гордость. Я смутила его у таверны. Теперь он меня задирает.

Приподняв бровь, я напускаю на себя скучающий вид. Для пущей убедительности зеваю. На шее Леонарда проступают красные пятна, и я мысленно поздравляю себя, нисколько не стыдясь своего ехидства. Это доставляет мне странное удовольствие, пока великан не делает шаг вперед.

У меня захватывает дух, когда Джози заключает меня в объятия и уводит прочь. Леонард исчезает, а границы моего зрения размываются цветными пятнами. Кажется, мы вот-вот взмоем ввысь, как морские птицы, следующие за кораблями вдоль по реке от океана. Я никогда не была хорошей танцовщицей. Да и Джози тоже. Но в его объятиях я чувствую себя в безопасности, хотя на каждый мой неверный шаг он отвечает своей косолапостью. Мы непринужденно смеемся, и все мысли о Леонарде улетучиваются.

Мозолистая рука Джози сжимает мою ладонь, другой он держит меня за талию через грубую куртку. Хотел бы он, чтобы я была в мягком шелковом платье, как у Сюзанны? Я – да. Его крепкое плечо дает надежную опору моей руке, когда мы лавируем между другими парами. Я безудержно смеюсь, и все исчезает на этот хаотичный миг равновесия, когда я не думаю ни о ногах, ни о навигации и просто веселюсь. Оживленная песня заканчивается на резкой высокой ноте, и толпа взрывается аплодисментами.

Я запыхалась и обмахиваюсь, глядя, как прежнего музыканта сменяет новый, пожилой джентльмен. Он уверенно проводит смычком по струнам скрипки, и пронзительная нота приковывает наше внимание. Закрыв глаза, он с нежностью льнет к своему инструменту, и внезапно кажется, что стоять на месте нельзя. Джози снова обнимает меня, его прикосновения нежны, и мы начинаем движение.

В более спокойном темпе я могу по-настоящему рассмотреть Джози, достаточно близко, чтобы разглядеть рыжие волоски в его темной бороде. Какова она будет на ощупь? Мелькнет ли удивление в его глазах при моем прикосновении? Или его черты озарятся теплотой, желанием, какое я видела у влюбленных пар. Конечно, я ни за что не сделаю такого на виду у всех. Но такая нежность не была бы проблемой, будь мы женаты.

Чем дольше он держит меня, а мир плывет перед глазами, тем труднее напоминать себе, почему я просила его подождать. Как только меня начинают одолевать сомнения, приходит здравый смысл. Мне нужно закрепить за собой должность фонарщицы. Это позволит мне сохранить независимость, если что-то случится с Джози, а также продолжить дело Па.

Будь я мужчиной, это не вызывало бы вопросов, но так уж устроен мир. Однако это не значит, что я планирую смириться с таким положением вещей. Я буду играть в игру как надо, чтобы выжить, но буду брыкаться, когда смогу, и клянусь сражаться не на жизнь, а на смерть, если придется. Однако есть и другая причина, мысль о которой одолевает меня. Безопасность и счастье Пру. Как я могу позволить себе такую радость, если она ее лишена? Я бы не вынесла такой вины. Она беспокоится, что я останусь старой девой, но после того, что мы пережили, лишившись Па, а затем и мамы, и после всего, что творится сейчас, было бы неправильно ставить мое счастье на первое место. Но она нашла счастье, Темп.

Могу ли я верить, что Гидеон изменился? Я закрываю глаза, сосредоточившись на движениях наших с Джози тел, полностью доверившись его рукам. У нас так мало времени на этой земле, и кто знает, что может случиться? Поступил бы Па по-другому, если бы знал, что ждет его в будущем? И все же я прошу Джози подождать. Он ведь подождет меня? Заметила ли Сюзанна рыжину в его бороде?

– Задумалась о чем-то? – Голос Джози звучит мягко, в тон чарующей песне.

Я открываю глаза и вижу любопытство на его лице.

– Тебе не потребовалось много времени, чтобы найти партнершу для танцев.

– Что ж, я один из самых завидных уорблерских женихов. – Уголок его рта приподнимается, взгляд устремлен прямо на меня. Но я не отвечаю на его заигрывание, и он отводит взгляд и хмурится. – Ты расстроилась из-за меня?

В его тоне слышится замешательство, отголосок нашего последнего разговора. Я вздыхаю и качаю головой. Я не хочу возвращаться к этому.

– Нет, конечно, нет. Я просто…

– Ревную к Сюзанне?

– Не могу побороть все свои опасения, – бормочу я, отказываясь произносить это слово, которое вряд ли способно выразить всю боль, какую я чувствую. За его плечом я вижу, как Леонард что-то шепчет Сюзанне на ухо. Она кивает и нежно сжимает его руку. Надо отдать ей должное, она молодец. Жаль, что ее суждения так ужасны.

Леонард уводит ее прочь. Меня передергивает, когда толпа смыкается за ними. Она не нуждается в опекуне, но, пока Молли числится пропавшей без вести, разве не следует нам получше присматривать друг за другом? Джози с мягкой улыбкой сжимает мои пальцы, переводя мое внимание на нас. Все тревоги, когтившие мне сердце из-за него, исчезают. Да, я ревновала. В конце концов, я всего лишь человек. Но между нами с Джози не может быть места обидам. Нам это чуждо. Он всегда берег меня.

Мы двигаемся в унисон под мелодичные звуки скрипки, вдыхая сладкие запахи десертов. Я позволяю себе ближе придвинуться к Джози, представляя тепло его шеи и груди на своей щеке, вдыхая аромат кедра, исходящий от его хлопковой рубашки. Повсюду вокруг загораются огни. Когда солнце заходит за деревья, и его золотое отражение разливается по холодной реке, зажигаются лампы. Я стараюсь, чтобы Джози не заметил моего разочарования, когда последняя скрипичная нота возносится в вечернее небо, сливаясь с меркнущим светом дня.

Аплодисменты разбивают мой кокон безопасности в объятиях Джози. Кто-то окликает его через проход. Джози поворачивается ко мне.

– Ты еще вернешься?

– Может быть.

– Тогда буду ждать с нетерпением.

Он одаряет меня своей кривой усмешкой и идет сквозь толпу, на голову выше большинства. Когда Джози исчезает, я поворачиваюсь и оказываюсь под пристальным взглядом. За мной наблюдают трое членов совета, переговариваясь втихомолку, и лица у всех одинаково хмурые. Я поднимаю подбородок. Моя смена еще не началась, но им удается внушить мне чувство вины за то, что я мешкаю. Па всегда успевал потанцевать с мамой на Собрании перед своей сменой. Уверена, его за это ни разу не упрекнули.

Я бросаю взгляд через толпу на маму. Рядом с ней сидит Гертруда, подруга Пру, притопывая в такт новой песне. Мама, кажется, наблюдает за танцующими, но я знаю, что на самом деле она их не видит. Вспоминает ли она, как танцевала с Па? Как он, казалось, чувствовал ритм каждой клеточкой своего тела? Как все, танцевавшие с ним, хорошели? Приносят ли воспоминания ей покой или боль?

Я с едва заметной неохотой возвращаюсь к бочке перед таверной, чтобы взять свой фонарь. Я рада, что пришла, и легкость на душе, какую я не испытывала уже больше недели, придает мне сил. Пру была права, уговаривая меня, хотя она никогда не услышит этого из моих уст. Без сомнения, она даст мне знать, как это обычно делают младшие сестры. Бросив еще один взгляд через плечо на празднество, я поворачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу с Гидеоном. Я ахаю, и вновь обретенная непринужденность улетучивается.

– Прошу прощения. Я не планировал напугать тебя. – В его глазах сожаление. – Я просто хотел перекинуться словом.

– В другой раз. Мне пора начинать смену. – Мне нужно столь многое обдумать, что все, чего я хочу, – это сохранить ту радость, какую испытала с Джози. Ровно столько, чтобы продержаться до конца смены. Но, когда дело касается Гидеона, сердечность требует усилий.

– Конечно. – Он поводит рукой, как бы провожая меня. – Можно, я лучше пройдусь с тобой?

Я прикусываю щеку изнутри, чувствуя медный привкус. Я смутно представляю, как мне отделаться от него. Переминаюсь с ноги на ногу, скользя взглядом вдоль мощеной улицы туда-сюда. Гидеон просительно поднимает руки:

– Меня так огорчает, что мое присутствие приводит тебя в ужас. Мне стыдно за… – тут он замолкает, сцепляя пальцы и пристально глядя на меня, – за ту ночь…

Резким движением головы я прерываю его. Не могу поверить, что он заговорил об этом здесь. Я украдкой оглядываюсь, но не вижу Пру среди прочих танцующих. Должно быть, она отошла за едой или разговаривает с кем-то.

Я киваю Гидеону, приглашая следовать за мной. Слышать, как он произносит вслух эти слова, касаясь нашего секрета, – все равно что смотреть, как ворвань вытекает из фонаря, и быть не в силах ничего с этим поделать. Любая искра может вызвать катастрофу. Я не хочу, чтобы кто-то подслушал. Какой вред это может навлечь…

Гидеон, не отставая от меня, убирает руки за спину:

– То, что случилось, предосудительно. Но я хотел бы покончить с прошлым и надеюсь, что ты нам это позволишь.

У меня сосет под ложечкой. Я и не думала не позволять нам двигаться вперед. Дело совсем в другом.

– Я питаю глубокие чувства к Пруденс и считаю, что мог бы обеспечить ее лучше, чем кто-либо из местных. Я буду заботиться о ней и, что еще важней, любить ее. – Я смотрю на его профиль, на резкие черты его лица. Он, должно быть, чувствует мой взгляд, но избегает смотреть мне в глаза. – Я знаю, что ты никогда не считала свою семью обузой, но знаю и то, какими трудными были для тебя годы после смерти отца. Я ничего не прошу у тебя, кроме руки Пруденс.

Я ничего не прошу у тебя. Он не уточняет, но мне слышится явный намек на поразительное обстоятельство, о котором я узнала на днях. Гидеон может легко выгнать нас из нашего дома, если я не соглашусь на его требования. Ну хорошо, на его просьбу. Он мог бы использовать это в своих интересах. Но, похоже, не пойдет по этому пути. Он держится дружелюбно и уважительно, несмотря на ситуацию, в которой мы оказались. Решив относиться к Пру как к личности, а не как к предмету обмена, хотя мог бы… Гидеону нужна только Пру. Ее вполне достаточно.

Мы добрались до колокола ратуши. Я звоню три раза, радуясь возможности занять чем-то руки, сосредоточиться на рутине. Отпираю сарай, достаю стремянку и сумку, запираю сарай и спешу к первому фонарному столбу. Краем глаза я вижу, как Гидеон проводит пальцами по резьбе на колокольной арке. Почему-то это действие кажется интимным. Как ласка. Я чувствую, что у меня краснеют щеки, и быстро отвожу взгляд, пока он не заметил.

Я ставлю стремянку и достаю спичку, чтобы зажечь свой фонарь. Когда я чиркаю, спичка шипит и вспыхивает, пламя расцветает и поджигает фитиль. Гидеон встает в нескольких шагах от меня. Не слишком близко, но достаточно, чтобы я могла видеть блеск его ботинок и слышать его мягкий голос, как будто он шепчет мне на ухо.

– Тебе приходится откладывать свою жизнь на потом, Темперанс. Я знаю, в какой непростой ситуации твоя мама.

От неожиданности я прокашливаюсь и поворачиваюсь к нему с фонарем в руке. Пламя высвечивает черты его лица и танцует у него в глазах.

– Без помощи Пру, которая берет на себя часть этой ноши, тебе будет трудно работать и ухаживать за мамой. Я не очень хорошо тебя знаю, но знаю, что тебе нравится твоя работа и та связь с отцом, которую она тебе дает. Я понимаю.

Чем дольше я его слушаю, тем теснее мне становится в моей шкуре. Откуда этот человек так разбирается в моих мотивах? Даже Джози не кажется мне таким сведущим. Я старалась держаться подальше от Гидеона, а получается, что напрасно. Он видит меня. Но вместо облегчения меня охватывает беспокойство, от которого зудят голова, руки, все мое тело.

– Поэтому мы с Пруденс обсуждали, что ваша мама могла бы жить с нами. Когда мы поженимся, разумеется.

Я опускаюсь на ступеньку. Пру хочет взять маму с собой? И Гидеон не против? Я ведь старшая. Это мне, а не Пру положено нести ответственность за маму. Я хмурюсь:

– Я бы никогда не поступила так с Пру. Это неправильно.

– Что в этом неправильного? – Гидеон склоняет голову. – С тобой или Пруденс, ваша мама будет в семье. О ней будут заботиться. Я легко могу позволить себе помощницу, если Пруденс пожелает этого. Она печется о твоем счастье так же сильно, как и ты – о ее.

Я так долго была за старшую в семье. Принимала за нас все решения. Полагаю, Пру права. Я не отдавала ей должного. Она ведь поддерживала меня, как только могла.

– Это ее подарок тебе. – Он кивает для убедительности, но само это слово кажется мне почему-то неуместным. Слишком легким, учитывая всю тяжесть ситуации.

Подарок. Если бы я не знала, как чистосердечна Пру, то посчитала бы это пошлым ухищрением. Подкупом. Возможно, Гидеон…

Словно перехватив мою мысль, он качает головой.

– Это была всецело идея Пруденс, а я поддерживаю ее пожелания.

За спиной Гидеона туман обвивается вокруг деревьев и стелется по двору. Над самой землей, словно пуская корни. Сегодня раньше обычного. Пока минутная стрелка все дальше движется по циферблату, туман превращается в неспешную приливную волну, поглощающую Уорблер. Гидеон следит за моим взглядом, погруженный в свои размышления. Мне становится не по себе.

Легкий туман настигает нас, скрывая ноги, и продолжает свою медленную охоту. Гидеон чуть улыбается краем рта. Не могу представить, что у него на уме. Этот человек – загадка. Тот, от кого меня предостерегали. Тот, кто любит мою сестру.

– Почему?

– Прошу прощения? – Он хмурится.

– Почему Пру? Почему вы вообще начали ей писать?

Он дает ответ без колебаний. Лишь прищуривается, вкрадчиво излагая свою историю:

– Прежде всего меня привлекла ее преданность. Каждое воскресенье я видел ее в церкви с вашей мамой. Как она помогала ей, направляла ее. Ни разу она не посетовала, что не может перемолвиться с кем-то после проповеди. Она не сплетничала, как другие, ставя превыше всего благополучие матери.

Его слова ложатся на меня тяжким грузом. Пру всего шестнадцать. Ей бы быть с ровесницами, мечтать и смеяться. Но она умудрилась приспособиться, создала книжный клуб и проводит его собрания у нас дома, вместо того чтобы общаться с другими девочками. Ее оптимизм и умение повернуть любую ситуацию к лучшему так прекрасны. А ведь я об этом толком не задумывалась, слишком поглощенная собственной горечью, пестуя свою независимость, которую давала мне работа, и позволяла Пру заботиться о маме. Потому что мне, по правде говоря… не охота возиться с ней.

Гидеон продолжает, не замечая моих угрызений, и выглядит гораздо моложе, чем предполагает его возраст.

– Я проходил мимо Пруденс на улице или смотрел, как она делает покупки, и она была добра ко всем, кого встречала. Ее энергия поразительна: как она забегает то в одну, то в другую лавку вместе с мамой и навещает разных соседей. Я считаю, что она жертвует собственным счастьем ради других, и все же в ее глазах это не жертва. Она добродетельна до мозга костей, и это именно такая женщина, с которой я хотел бы провести свою жизнь. И вырастить когда-нибудь своих детей.

Я ерзаю, переминаюсь с ноги на ногу от похвал, которыми он осыпает мою сестру. От каждого комплимента, который она должна была услышать от меня. Стоять на месте, пока сгущается туман, – все равно что ждать, пока вода поднимется выше. Гидеон не сказал ни слова неправды. Все это так же верно, как и то, что светит солнце. Щит, воздвигнутый мной между Гидеоном и Пру, едва заметно подрагивает от его слов, грозящих поколебать мою решимость.

Гидеон откашливается:

– Пожалуйста, обдумай наше предложение. Я знаю, что это сделает Пруденс счастливой. Не только благодаря нашему союзу, но и оттого, что она будет знать, что сумела по-своему помочь семье.

Он собирается уйти, но я задаю вопрос:

– Почему она сама мне этого не скажет?

– Я попросил ее поговорить с тобой от ее имени. Учитывая нашу историю, мне бы очень хотелось, чтобы ты увидела, кем я стал. Не кем я был.

– И кто же вы сейчас?

– Человек, желающий загладить свое прошлое лучшим будущим.

Гидеон наклоняет голову и разворачивается, давая понять, что наш разговор окончен. Туман клубится вокруг его ног, точно амбарные кошки, которые трутся о ноги гостя. Резчик идет размеренным шагом, как будто ничто в мире не заботит его, и исчезает в конце улицы.

В голове у меня проносится шквал мыслей, вихрь вероятностей. Сомнений. Надежд. Неужели я действительно начинаю подумывать об этом? Я поворачиваюсь спиной к фонарю, вдыхая холодный влажный воздух. Взбираюсь на стремянку, отбрасывая прежние опасения. Быстро протерев стекло, я подравниваю фитиль и поджигаю его. Веет теплом, оно ласкает мне лицо. Вдалеке слышатся отзвуки веселья и песен. И где-то там стоит Пру, такая счастливая, какой я ее не видела уже несколько лет. Не то чтобы она была несчастна, но теперь ее улыбка излучает радостное предвкушение. Наконец-то у нее начнется новая пора. Если я позволю.

А еще меня ждет Джози. Без Джози никуда. Если бы Пру вышла замуж за Гидеона и забрала с собой маму, ничто не стало бы мешать нашему с Джози крепкому союзу. Если только в мою смену не случится ничего такого и я докажу совету, что заслуживаю быть фонарщицей. Это может сработать и в других отношениях.

Не нужно будет бояться лишиться дома. Нам с Джози не придется больше скрывать наши чувства в присутствии Пру, потому что у нее будет своя любовь. О маме будут заботиться. Семейные тяготы перестанут меня одолевать. Это станет новым началом нашей с Джози совместной жизни, ведь он творит в бондарной мастерской, а я освещаю ночной Уорблер. Вернув себе уважение и признательность, я смогу продолжить род фонарщиков Бирнов. Все, чего я только хочу.

Я спускаюсь на землю. Туман клубится у моих ног, когда я ступаю по булыжной мостовой. Свет быстро меркнет, и фонари ждут своего часа. Я позволила себе провести немного времени в свое удовольствие на Собрании, но теперь пора приниматься за работу. Никто не пропадет в мое дежурство этим вечером. И мне есть о чем подумать.

* * *

С каждым новым фонарем, оживающим под моими руками, мне становится все яснее, какое решение принять. Меня еще не отпускает легкая настороженность, но, похоже, она теперь со мной надолго. И все же, возможно, люди могут измениться. Как и совершать ошибки. Сейчас я сознаю это отчетливей, чем когда-либо. Я помню о фонарях, погасших в ночь, когда пропала Молли. В прошлом всегда будут сожаления. Но над моими решениями взяли верх страх и печаль. Трудно смириться с тем, что Пру больше не будет только моей. Мы больше не будем жить в одной комнате. Она не будет первой, кого я увижу, когда проснусь, и последней, когда лягу спать. Мне будет не хватать ее улыбки и оптимизма. Но я не хочу быть устрицей, скрывающей жемчужину от всего мира. Она заслуживает своей собственной жизни. Пришло время ей самой сделать выбор. Даже если она выбирает Гидеона.

Когда последний, тот самый, фонарь разгорается, я возвращаюсь к мастерской Гидеона. В окнах виднеется тусклый свет, хотя в его доме темно. Должно быть, он ушел с Собрания пораньше, чтобы закончить какую-то работу. Я бы предпочла не разговаривать с ним здесь, но, если у меня будет возможность сообщить ему о своем решении без посторонних ушей, я это сделаю. Я ставлю на землю сумку и свой фонарь, а затем прислоняю стремянку к уличному фонарю.

– Гидеон?

Он не отвечает. Я подхожу к двери мастерской и стучу, но она со скрипом подается под моей рукой. В дверной щели не видно никакого движения. Я еще раз окликаю его, но тщетно. Это может оказаться даже кстати. Я бы предпочла оставить записку, нежели говорить с ним лично. Особенно здесь. Так он получит мое официальное благословение, но Пру я смогу сказать об этом сама. Я уже представляю ее восторженный возглас и широкую улыбку.

Я распахиваю дверь и замираю на пороге. Мастерская Гидеона смотрит на меня, незваную гостью, с молчаливой настороженностью. Свет исходит от чертежного стола Гидеона у дальней стены. Там должны быть ручка и бумага, нужные мне. Двигаясь по комнате, я не отрываю глаз от яркой лампы и избегаю мрачных взглядов множества носовых фигур, смотрящих на меня со стен. Ребенок во мне хочет убежать отсюда, боясь, что его поймают. Того же хочет и моя женская природа.

Вместе со мной прокрался лесной туман, заволакивая пол. Полумрак навевает ощущение, словно я в причудливом сне. Клубящийся туман у меня под ногами – это океан. Деревянные грифоны, русалки и другие мифические существа жадно наблюдают за мной из темных глубин, норовя утащить под воду. Волосы у меня на затылке шевелятся, и я быстро оглядываюсь через плечо. Дверной проем зияет гораздо дальше, чем я ожидала. Я поворачиваюсь обратно к настольной лампе, маяку среди опасных вод. Но это просто глупости.

Я облегченно вздыхаю, когда наконец добираюсь до стола Гидеона и касаюсь пальцами твердого дерева. Это придает мне уверенности. Дверь прямо за плечом, рукой подать. Не о чем беспокоиться. Довольно скоро я нахожу чернильницу в одном из отделений, вместе с ручкой и бумагой. Я обмакиваю ручку и аккуратно стряхиваю лишние чернила – кап-кап – о край горлышка. Пульс снова отдается у меня в ушах, словно организм гонится поспеть за разумом. Одни лишь деревянные фигуры видят мою нерешительность.

Перо царапает бумагу. Чернила текут, словно кровь, пока я даю согласие на предложение Гидеона жениться на Пру. Чернила переливаются в свете лампы насыщенным черным цветом. Дело сделано. Я задеваю пальцем свое имя, размазывая тонкую линию, и морщусь от такой оплошности. Надо бы присыпать песком, чтобы высушить чернила. В ящичках стола ничего подходящего. Но у Гидеона должен быть песок.

Я присаживаюсь на корточки перед рядом шкафчиков, расположенных под углом к столу. Первый из них бесшумно открывается от моего прикосновения. Свет лампы падает на что-то, и я протягиваю руку. Мой испачканный чернилами палец мягко касается ткани и скользит по гладкой ручке, сплетенной из гибких прутьев. Мое зрение напрягается. Время замедляется. Я достаю предмет из шкафа, рука моя тяжела, движения замедленны.

Все мое внимание захвачено этой находкой. Я не могу пошевелиться. Не могу дышать. Поверх сложенной ткани лежит голубая шелковая лента и белое кружево. Они должны были украсить платье юной девушки на Собрании. Но кто-то забыл их здесь. Нет, не забыл. Спрятал. Корзинку Молли. Ту самую, которая была при ней в ночь, когда она пропала. Та самая корзинка. Спрятанная Гидеоном.

Глава 12

Шок выталкивает меня из мастерской и гонит прочь по улице, хотя снаряжение так и остается под фонарем. Нельзя терять время. Молли, несомненно, встречалась с Гидеоном в ночь, когда пропала. Иначе зачем бы ему прятать ее корзинку? Почему он не доложил об этом? И как только я могла поверить этому человеку. В его голосе звучало такое раскаяние за то, как он поступил со мной два года назад. Он обвел меня вокруг пальца. Предупреждение отца звучит у меня в ушах нестихающим гулом, а нутро скручивает стыд, точно клубок змей. Я отмахнулась от предчувствия. Это я-то.

Туман уже поднялся до ветвей деревьев, когда я добираюсь до пристани. Его щупальца тянутся к тихому ночному небу, как пальцы утопающего. Сегодня вечером туман особенно густой, как будто ополчился на меня. Хочет замедлить меня, помешать мне раскрыть правду. До меня доносится музыка Собрания, и ее веселый тон словно пощечина моему открытию. Когда сквозь туман пробивается тусклый свет фонарей, у меня заплетаются ноги: я осознаю, что приближаюсь одновременно к опасности и безопасности. На мгновение я замираю, сбитая с толку этими огнями, и все как будто кренится, словно палуба корабля, отданного на милость волн.

Когда я переступаю освещенный периметр, мое внимание приковано к толпе. Так много лиц. Все выглядят одинаково. Сердце бешено колотится, а во рту пересыхает. На Гидеоне был цилиндр. Он должен служить мне знаком опасности. Однако предвкушение того, что я вот-вот замечу эту черную фигуру, продолжает неуклонно нарастать. Но Гидеона с его цилиндром нигде не видно.

– Темп?

Я задыхаюсь, оборачиваясь, и кто-то сжимает мою руку. Это Джози. От облегчения мои мышцы растекаются, и я едва сдерживаюсь, чтобы не прильнуть к нему, развалившись на части. Слова бесконтрольно вырываются из моего рта. О мастерской Гидеона, о том, как я нашла корзинку Молли. Я не уверена, что донесла до Джози смысл, но я должна найти Пру. Боже, помоги мне, если Гидеон ее обидел…

– Темп. Что ты делаешь?

Джози крепче сжимает мою руку и тянет меня за собой. Танцующие пары пялятся на нас. Они замерли, наблюдая за моей истерикой.

– Нам надо найти Гидеона. – Я оглядываюсь через плечо, мое хриплое дыхание отдается в ушах. – Где Пру?

– Она танцует с Джорджем. – Джози кивает в сторону таверны. На меня нисходит облегчение при виде светлых кудряшек Пру и золотистой шали, развевающейся у нее за спиной, пока пожилой бондарь кружит ее в танце. Спокойный голос Джози скрывает тревогу. – Она в безопасности. А тебе надо хорошенько отдышаться. Не смотри на меня так. Просто отдышись. Пожалуйста.

Я делаю, как он говорит, но это только будоражит мои и без того взвинченные нервы.

– Нам нужно найти Генри.

Песня резко обрывается громким возгласом певцов, и толпа взрывается аплодисментами. Джози широко улыбается танцующим, все еще не сводящим с него глаз, и ободряюще кивает им. Когда последний из них пожимает плечами и отводит взгляд, Джози наклоняется ко мне и тихо говорит:

– Конечно, я помогу тебе. Но мы не можем сейчас устраивать панику. Если ты публично обвинишь Гидеона, это может плохо кончиться.

У меня отвисает челюсть.

– Ты мне не веришь?

– Конечно, верю. – Он хмурится, и я понимаю, что задела его своим сомнением. – Но, если об этом станет известно, Собрание может перерасти в самосуд.

– Гидеон что-то сделал с Молли. По-твоему, самосуд – это так уж плохо?

– Если на Гидеона набросятся, мы можем так и не узнать, что с ней случилось. А может, все сложнее, чем тебе кажется, и ты обвинишь невиновного. Что тогда?

Я усмехаюсь:

– Невиновного?

Он так близко, что я вижу россыпь веснушек у него на шее, капельку пота, блестящую на виске.

– Ты разрушишь его жизнь и будешь жить с чувством вины до конца своих дней. Возможно, твоя репутация пострадает, когда выяснится правда. – Он тяжело вздыхает. – Слишком многое поставлено на карту. Ты же знаешь, что не стоит рубить с плеча. Не будь безрассудной.

Его слова перекликаются с тем, что сказала мне Пру, когда я впервые отвергла ее союз с Гидеоном, и я снова чувствую власть общественного мнения и приличий. Я делаю глубокий вдох, зная, что правда на моей стороне. Гидеон что-то сделал, но Джози прав. Мне нужно действовать обдуманно. Я не могу допустить еще одной ошибки. Но, что еще важнее, надо найти Молли и убедиться, что Пру в безопасности.

Джози пристально смотрит на меня, в его глазах ожидание. Когда я киваю, он выпускает меня. Все вокруг заняты своими разговорами и танцами, медленная песня обволакивает их романтическими нотами, мое внезапное вторжение и повышенный тон давно забыты благодаря Джози. Вместе мы пробираемся сквозь толпу в поисках Генри, не забывая высматривать и Гидеона. Расспросив людей, мы находим констебля в южном конце Собрания, за разговором со священником, и на его лице сияет редкая улыбка.

Я не намерена ждать окончания беседы и перебиваю их. Наш священник хмуро смотрит на меня, но удаляется. Генри замирает, когда я подхожу к нему с Джози.

– У Гидеона корзинка Молли. Та, что была у нее в ночь, когда она пропала.

Туман лениво клубится вокруг нас, создавая некое подобие уединения вдали от слабого света фонарей на бóчках. Генри оглядывает меня с головы до ног, обращая внимание на мой растрепанный вид. Куртка у меня расстегнута, коса почти расплелась из-за ослабших на бегу булавок, с висков течет пот. Один мой вид может вызвать сомнение в моем здравомыслии. Но через секунду Генри кивает.

– Откуда ты знаешь? – спрашивает он, стараясь говорить как можно тише.

Генри неплохой человек. Возможно, он не всегда видит мир так, как я, но он всегда старается давать людям шанс. Выслушивать. Я признательна, что не потеряла его доверия из-за своих промашек.

– Я нашла корзинку в его мастерской. Только что. Вам нужно взять его под стражу. – Я сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони от едва сдерживаемых эмоций. Я должна изобразить хоть какое-то подобие самообладания. – Допросите его. Пока он не причинил зла кому-то еще.

Генри оглаживает бороду, переминаясь с ноги на ногу. Он внимательно изучает мое лицо, убеждаясь, что я его не разыгрываю, и переводит взгляд на Джози.

– Ты тоже это видел?

Джози качает головой:

– Нет, я был здесь.

– Я вам покажу.

Я не могу скрыть нетерпение в голосе. Каждая секунда, пока мы тут стоим, кажется вечностью. Пока Генри обдумывает ситуацию, я оглядываю собравшихся. Гидеона нигде не видно. Наконец констебль кивает и велит нам следовать за ним. По дороге он задает мне вопросы: как выглядит корзинка? Когда именно я видела с ней Молли? Что я делала в мастерской Гидеона?

Я отвечаю коротко и ясно, спокойным тоном, чтобы нельзя было подумать, будто я во власти эмоций. А что я делала в мастерской Гидеона? Дверь была открыта. Я пошла закрыть ее и заметила корзинку. Вот так.

Пока мы идем по улице, Джози с Генри держатся чуть позади меня, но отстают не больше чем на шаг. Фонари словно светящиеся глаза во мраке пристани, наблюдающие за нами, выжидающие. Свидетели всех бед Уорблера. Они были последними, кто видел души заблудших, пропавших без вести и умерших. Перед моими глазами мелькает Па, обмякшее тело, веревка на шее. Я дергаю головой, но мои спутники, кажется, этого не замечают.

Я прогоняю эту мысль, надеясь, что к Молли судьба будет намного добрее. Когда мы сворачиваем с пристани и идем по другой улице, за густеющим туманом надвигается темнота. Сущий лес. Я уверенно ступаю почти всю дорогу, свет фонарей успокаивает, но под конец становится все труднее сдерживаться, чтобы не побежать. Мы так близки к тому, чтобы найти Молли и мое собственное искупление.

Нас поджидает фонарь Гидеона, туман клубится в облаке света, а ветви деревьев простираются над нами, словно трещины в серой бездне. Когда мы подходим к мастерской, моя уверенность тает. Дверь закрыта. Я отчетливо помню, что оставила ее открытой, когда спешно уходила. Вместо того чтобы сразу зайти, Генри поворачивает и идет по мощеной дорожке к дому Гидеона с кроваво-красными ставнями. В окнах горит свет.

– Что вы делаете? – обращаюсь я к Генри и смотрю на Джози, ища поддержки. – Корзинка в мастерской.

– Я должен проверить, не дома ли Гидеон, прежде чем заходить на его территорию, Темперанс. Пока он не считается виновным. Я хочу выслушать его. – Генри вскидывает брови на меня и снова поворачивается к парадной двери. Он стучит кулаком, не проходит и минуты, как ему открывает Гидеон.

– Констебль. – Гидеон выходит из тени в дверном проеме. Я едва различаю его хмурое лицо с того места, где стоим у ворот мы с Джози. – Чем обязан удовольствию видеть вас?

– Удовольствие, боюсь, сомнительное. – Генри оглядывается на меня через плечо, привлекая внимание Гидеона. На лице корабельного резчика отражается легкий интерес. Ничего больше. Однако, как только наши взгляды встречаются, леска, на которую он меня подцепил, натягивается. Джози и Генри рассеиваются, как дым, и меня окатывает холодный поток. Раздается звук. Жужжание. Где-то рядом. На грани сознания, как эхо уорблерского колокола, долгое время спустя после того, как он отзвонил.

Гидеон переводит взгляд обратно на Генри, и что-то отпускает меня. Я снова могу дышать, резкий вдох пронзает мои легкие. Только теперь я замечаю, что не дышала.

– Ты в порядке? – Джози подходит ко мне, его тепло успокаивает меня.

– Могу я осмотреть вашу мастерскую? – звучный голос Генри вежлив, но ясно, что это не просьба.

– Конечно. – Гидеон протягивает Генри руку, приглашая того идти первым, а сам закрывает дверь дома. На нем все та же одежда, что и раньше, за исключением цилиндра. Он кивает Джози, когда они с Генри проходят мимо. Я отворачиваюсь и спешу взять свой фонарь. Он светится у основания фонарного столба возле мастерской.

Дверь в мастерскую распахивается. Гидеон чиркает спичкой и зажигает масляную лампу – вспыхивает свет. Резчик накрывает пламя колбой и поворачивает ручку, прибавляя яркости. Дурманящий запах масла смешивается с ароматом дубовой древесины. Из темноты глядят резные фигуры, половина их лиц в тени, а другая на свету, так что можно различить древесные волокна. Гидеон выпрямляется, чуть заметно хмурясь.

Генри поворачивается ко мне:

– Темперанс?

Слишком много глаз смотрят на меня, и не все они настоящие. Стук сердца отдается в ушах. Я иду вглубь мастерской, свет моего фонаря разгоняет тени в дальней части помещения. Сейчас откроется правда. Одна маленькая деталь, которую Гидеон счел недостаточно важной, чтобы скрыть. Такая незначительная деталь, как девичьи ленты и кружева.

Я открываю шкаф, чувствуя, как в спину мне дышат ожидания. Мотки веревок лежат один на другом, рядом деревянное ведро с разными стамесками и долотцами. Корзинки нет. Инструменты и бруски гремят под моими руками. Я заглядываю в следующий шкаф. Ничего. Где корзинка? Я встаю и мысленно восстанавливаю картину. Единственный звук в мастерской – это шипение горящих фитилей. Гидеон, должно быть, увидел корзинку, когда вернулся после моего ухода. Вот почему дверь была закрыта, а лампа не горела. Как я могла быть такой дурой, чтобы оставить все на виду?

– Ну? – слышу я над ухом хриплый голос Генри.

– Ее здесь нет, – бормочу я.

– Ты уверена?

– Я оставила корзинку прямо здесь. Должно быть, он убрал ее, Генри. Не иначе.

Я смотрю на него и стараюсь не дрогнуть от разочарования, написанного на его лице.

– Могу я чем-нибудь помочь?

Мы оборачиваемся на голос Гидеона. Он стоит рядом с Джози, оба они работают с деревом, но как же они непохожи. Даже сутулясь, Джози выше Гидеона. Мне милы его неухоженная борода и мятая одежда. И лицо у него такое открытое, ободряющее; тепло, исходящее от него, подобно подарку. Джози словно красный клен. Тогда как корабельный резчик – тополь. Осанистый, непреклонный, он подавляет своей молчаливой статью. В Гидеоне все преднамеренно. Однако он почти ничем не делится с другими. Его окутывает темная сила.

Свой вопрос он обращает к Генри, но сам смотрит на меня, и у меня бегут мурашки по спине. Я смотрю мимо него на большой изогнутый сук, прислоненный к стене. Пока я его рассматриваю, объяснения Генри звучат как будто издалека, приглушенно. Я, похоже, приклеилась взглядом к суку и беспомощно стискиваю зубы. Корзинка была здесь. Я знаю, что видела ее.

Свежий запах кедра проникает сквозь мою раковину, как вода сквозь трещины в скале. Джози трогает меня за локоть, его высокая фигура – надежная опора, моя защита от надвигающихся неприятностей. Я встряхиваю руками и повожу головой, словно сбрасывая тяжелую накидку.

– У меня тут нет никаких корзинок или лент. Тебе, должно быть, показалось, – объясняет Гидеон.

Я делаю глубокий вдох, прежде чем выйти из-за спины Джози и заглянуть Гидеону в немигающие глаза. Он кривится и качает головой:

– Честно говоря, я оскорблен, что ты могла подумать, будто я имею какое-то отношение исчезновению Молли.

– Мне не показалось. – Я вздергиваю подбородок. – Вы, должно быть, убрали ее, когда вернулись с Собрания.

– После Собрания я пошел прямиком домой. Мне не было нужды заходить в мастерскую этим вечером. – Гидеон вздыхает. – Я могу понять твою ошибку. В конце концов, в последнее время ты в большом напряжении из-за Молли и давления со стороны совета.

Я не сомневаюсь, что Джози с Генри слышат только участие и рассудительность. Их слух не улавливает покровительственного подтекста, пронизывающего каждое его слово. Не замечают они и изменений в своем отношении ко мне по мере того, как Гидеон обрабатывает меня.

– Пожалуй, я выбрал не самый удачный момент, чтобы просить руки Пруденс, учитывая все происходящее. Особенно нашу историю. – Джози резко смотрит на Гидеона, и у меня внутри все переворачивается. – Но я бы никогда не подумал, что ты можешь опуститься до такого.

Каждое слово, слетающее с его губ, выедает меня, пока от меня не остается пустой скорлупки. Скорлупки, которая вот-вот вспыхнет пламенем и сгорит без остатка.

– Как вы смеете!

Генри хмуро смотрит на Гидеона, но вытягивает руку, не давая мне приблизиться к нему:

– Я бы хотел, чтобы ты ушла, Темперанс. Мы поговорим позже.

Он кивает Джози, молча веля увести меня. Все, что я могу поделать, – это плюнуть на пол. Как же легко от меня избавиться. Что еще хуже, я вижу: Джози чувствует себя преданным. Прежнее доверие и сочувствие, на которые он был так щедр, будто скукожились. Гидеон пробил брешь в лодке наших отношений.

– Но раз уж я здесь, – раздается голос Генри у меня за спиной, – уверен, вы не будете против, если я осмотрю вашу мастерскую?

– Конечно, не буду, – воркует Гидеон. – Пожалуйста. Мне нечего скрывать.

Джози выходит, стиснув зубы, на его щеке играет желвак. Гидеон ничего не добьется, выпроводив меня. Надо верить, что Генри что-нибудь найдет. А если не найдет… Нет, найдет. Я знаю, что видела. Если бы имелось хоть какое-то объяснение этой корзинке в мастерской, хоть какое-то, мне хочется думать, что я бы выслушала его, дав Гидеону шанс оправдаться. Но Гидеон спрятал ее. Зачем ему это делать, если он невиновен?

Джози ждет, пока я возьму свою сумку и стремянку, прежде чем мы углубимся в туман; точки света вдалеке так ненадежны. Он не смотрит на меня.

– Собрание в той стороне, – киваю я не туда, куда он идет.

– Я провожу тебя домой. А потом схожу за Пру и вашей мамой.

– Сперва нам надо привести их.

– Черт возьми, Темп! – рявкает он, подняв плечи до самых ушей.

Я вздрагиваю, по телу мгновенно разливается жар. Джози никогда еще не повышал на меня голос. Я представляю бесстрастное лицо Гидеона, наблюдающего за мной сквозь туман, его зрачки, в которых клубится хаос. Так бы и выцарапала ему глаза, мои пальцы сжимаются.

Джози ведет меня за собой, и туман окутывает мое лицо, оседая капельками, пока они не тяжелеют настолько, что начинают стекать по щекам, скапливаясь в уголках губ. Они соленые на вкус.

– Что это за ваша история, о которой упомянул Гидеон? – спрашивает Джози.

Как мне ему объяснить. Я и не думала, что мне придется. Я не собиралась обсуждать случившееся между мной и Гидеоном в его мастерской. Как сказать тому, кого любишь, что в момент слабости ты потянулась к кому-то другому? Разве станет Джози после этого слушать, что было дальше? Когда это случилось, я винила себя. В том, что поцеловала Гидеона, а потом не выдержала его грубого напора. От неожиданности, по неопытности.

Теперь я перестала корить себя, но в то время мне было не с кем поговорить, кто знал бы, как это бывает. Не было никого, кому я могла бы довериться. Так или иначе, я его поцеловала; я видела женщин, стыдившихся и меньшего, запуганных обществом. Мне не стоило рассчитывать два года назад, что Джози смирится с тем, что я сделала, и осудит Гидеона. Он мог бы не глядя бросить меня за то, что я разбила ему сердце.

Я и сейчас не готова этим рискнуть.

– Пру знает? – Похоже, что мое молчание подтолкнуло Джози к наихудшему предположению.

– Это не то, Джози. Совсем не то. Разве не видишь, что делает Гидеон? Он пытается отвести все внимание от себя. Разрушить мою репутацию, чтобы никто уже не думал, будто мои слова чего-то стоят. – Я пытаюсь взять Джози под руку, но он вырывается. – Почему ты так ведешь себя?

Джози шагает впереди, а я бегу трусцой, чтобы не отстать. Смятение, бушующее во мне, подобно океану, и очередная волна накатывает на меня, когда мы приближаемся к фонарю Па. Я резко останавливаюсь, упираясь взглядом в основание фонарного столба. Высокий металлический звук наполняет мои уши, и я забываю дышать. Боковым зрением я вижу, как дрыгаются два сапога. Папиных.

Меня там не было, когда жизнь покидала его, но это значения не имеет. Моему воображению хватило и того, что я наткнулась на его тело, чтобы дорисовать остальное. Это выжжено в моем мозгу каленым железом. Что бы я ни делала, я, похоже, не могу разорвать порочный круг из этих видений. Все, что я могу, – это зажмуриться и ждать, пока утихнут звуки его борьбы.

– Темп? – Голос Джози такой мягкий. Совсем рядом.

– Не надо. – Я отдергиваю руку от его бережных пальцев. Когда я поднимаю взгляд на светящуюся камеру, призрак Па исчезает. Я прислоняюсь лбом к столбу и вдыхаю запах мокрого металла.

– В чем дело?

Па вижу только я. Я благодарна за это, но впервые в жизни мою уверенность в себе накрывает тень сомнения. Неужели мой разум играет со мной злые шутки? Неужели мной управляет чувство вины? Я не смогла помочь Па и потому ночь за ночью вижу его призрак. Я не помогла Молли, а теперь вижу ее корзинку.

Я искоса смотрю на Джози. Гнев исчез с его лица, оставив после себя только боль. Может, он и мужчина, но это не значит, что ему неведомы сомнения или уязвимость. Он поднимает глаза на свет, хмурясь в замешательстве, а затем опускает взгляд на меня.

В этом пятне света только мы, все кругом скрыто клубящейся стеной тумана. Никто, кроме деревьев, нас не видит. Мое сердце бешено колотится, и я отбрасываю все свои опасения и решаюсь на рывок, которого никогда не делала. Поставив все вещи на землю, я поднимаю руку и касаюсь щеки Джози. Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами, но не отстраняется.

Жесткие завитки его бороды щекочут основание моей ладони.

– Между мной и Гидеоном ничего нет. И никогда не было. – Я глажу большим пальцем его скулу. – Я всегда любила тебя одного.

Он кладет щеку мне в ладонь, ища чего-то взглядом в моих глазах. Откуда мне знать чего? Все, что я могу, – это вложить всю мою любовь до последней крупицы, какую я испытываю к этому замечательному человеку, в самый воздух, которым он дышит. В кожу, скользящую под моими пальцами, пока я глажу его угловатое лицо.

– Я не понимаю, что происходит. – Он поводит кругом рукой, и я думаю, что он имеет в виду фонарь Па. – С Гидеоном и Молли. С Пру и тобой. Но ты мне очень дорога. Всегда была и всегда будешь.

Наша тонущая лодка выравнивается, пробоина заделана. Этого уже достаточно. Я прикусываю губу, не желая, чтобы потекли слезы, и тут Джози наклоняется ко мне. Наши лбы соприкасаются, и я прерывисто выдыхаю. Хотя бы на краткий миг страх и сомнения растворяются в тумане, пока наше с Джози дыхание смешивается в благодати и любви. Ненадолго, пока мы так стоим в уютной тишине, я вспоминаю, как Па с мамой льнули друг к другу перед камином, а мы с Пру были словно невидимки, глядя, как они обнимались в своем собственном мире. Кажется, теперь я знаю, что они переживали – эту безмятежность.

Мне кажется, это должно было случиться под фонарем Па. Словно в знак того, что мне больше не придется тянуть лямку жизни в одиночку. Я тешу себя этой мыслью, пока Джози не вдыхает полной грудью, пробуждая меня от прекрасного сна, и я возвращаюсь в Уорблер, снова чувствуя тьму по ту сторону тумана.

Всегда где-то рядом. Ожидающую случая нанести удар.

Глава 13

– Ни в мастерской, ни в доме Гидеона не обнаружилось чего-либо подозрительного.

Генри залпом выпивает полстакана воды, который подает ему Пру. В слабом свете нашей единственной лампы на кухонном столе глаза Генри кажутся запавшими, как у мертвеца. Он призрак, приносящий недобрые вести.

– Ну разумеется. – Пру бросает на меня сердитый взгляд, снимает шаль и вешает ее на спинку стула. – Потому что там нечего обнаруживать.

Генри пожимает плечами:

– Возможно, это была игра света?

Я открываю рот, чтобы возразить на это нелепое предположение, но Джози успевает перехватить мой взгляд. Он качает головой и опускает руку. Мне нужно остудить свой пыл. Я недалеко продвинусь с Генри, если буду кипятиться с досады.

Пру проводит рукой по лицу, убирая за уши выбившиеся локоны. Не будь ситуация настолько ужасной, я бы посмеялась над ее поведением. В свои шестнадцать она ведет себя как умотанная мать, разочарованная в своем ребенке.

– Когда пропала Молли, Гидеона не было дома – я видела, когда зажигала его фонарь, – воспоминание так и вспыхивает, опаляя всех присутствующих. – И я услышала крик со стороны его мастерской. Он вернулся домой не раньше, чем я снова зажгла погасшие фонари.

Намерение оставаться спокойной и собранной исчезает бесследно. Я слышу в себе напряжение, ощущаю страсть в своих движениях. Возможно, это не свидетельствует о его непосредственном участии, но есть подозрение, что он пропал в то же время, когда исчезла Молли. Честно говоря, я пытаюсь поймать кита сетью, но инстинкт требует, чтобы я хотя бы попыталась.

Взгляд Пру обжигает.

– Это серьезное обвинение против одного из жителей Уорблера. – Лицо Генри ничего не выражает. – Не могу сказать, как отреагирует совет, особенно без веских доказательств.

Я киваю, отдавая себе отчет, насколько серьезные последствия это может повлечь за собой.

– Я понимаю.

Независимо от того, поверят мне или нет, вопрос о причастности Гидеона будет вынесен на всеобщее рассмотрение. Поскольку он сам состоит в совете, неизбежен конфликт интересов. На который другие члены совета закроют глаза, поскольку Гидеон имеет на них странное влияние. Но я не представляю, чтобы родители Молли легко отмахнулись от его возможной причастности. И даже если его особое положение в Уорблере оградит его от расследования, в моих силах сделать одно: отказать Пру в браке с ним. А пока я могу лишь надеяться сохранить за собой должность фонарщицы. От перспективы остаться безработной и выйти за Джози по необходимости я себя чувствую так, словно мне привязали гирю к лодыжке и бросили в реку. Он говорит, что все это его не беспокоит, что он один прокормит все лишние рты. Но если вы доверитесь кому-то, а его не станет, вам будет очень больно. Жизнь нелегка, и ни в ком нельзя быть уверенным, пока он не пройдет через тяжкие испытания. Выживают не все. Мы с Пру выжили, потому что ничего другого нам не оставалось. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы Джози не подвергся такому. Потому что как быть, если он не справится? Как быть, если мы снова окажемся одни и нам придется бороться за выживание? Как после Па.

Когда Генри с Джози уходят, Пру уже не пытается сохранять видимость спокойствия. Она топает в нашу спальню и снимает платье, смахивая слезы от бессилия, с агрессией, совершенно ей несвойственной. Она качает головой, глядя в пол и избавляясь от одежды, стиснув зубы.

– Поверить не могу, что у тебя хватило наглости обвинить Гидеона в этом ужасном преступлении. Как ты могла так поступить со мной, Темп?

– Я не выдумала эту историю, лишь бы испортить ваши отношения.

– Нет?

– Разумеется, нет! На карту поставлен мой заработок. Я бы ни за что не стала рисковать нашим положением, не имея серьезного основания.

Я скрещиваю руки на груди и оглядываюсь на дверной проем. Мама сидит в качалке, потягивая воду из стакана, смотрит на тлеющие угли и предается воспоминаниям. Ее голова склонена набок, как будто она прислушивается к нашему разговору. Но я могу и ошибаться. Я снова поворачиваюсь к Пру, не в силах скрыть, как я в ней разочарована.

– Должна признаться, никогда не думала, что ты такая эгоистка. До Молли тебе нет дела? До безопасности всех местных?

– Разумеется, есть!

Она так рьяно проводит гребнем по волосам, что наверняка вырывает клок.

– Тогда что же? Ты ведешь себя так, будто я из кожи вон лезу, лишь бы досадить тебе. В чем дело?

– Дело в другом.

Она со стуком кладет гребень на комод. И смотрит в пол, уперев руки в узкие бедра, словно китобой, высматривающий кита. Я прикусываю щеку и выпаливаю ужасную догадку:

– Неужели ты так несчастна в этих стенах, что тебе не терпится сбежать? – Пру поднимает на меня взгляд. Болезненный изгиб ее губ словно гвоздь, вбитый мне в сердце. – Ты готова оставить наш надежный дом и броситься в омут с головой, только бы избавиться от нас?

– Хватит нести чушь, Темп. Разумеется, нет. – Она качает головой. – Я люблю тебя. Но я хочу свой собственный дом, свою любовь. Ты должна это понимать, но не отпускаешь меня.

– Как только ты встретишь по-настоящему хорошего человека, я буду обеими руками за. Клянусь тебе. Но Гидеон не тот человек. Ты стараешься видеть хорошее в людях, не замечая их темной стороны. А в Гидеоне есть тьма.

– Может, это тебе, – она тычет в меня пальцем, – не хватает веры в людей? Дай им шанс.

– Я дала ему шанс. А зря. Он плохой человек, и никто, похоже, этого не понимает, поэтому я вынуждена принимать трудные решения ради нашей семьи.

Пру негодующе стонет и забирается в постель:

– Хватит строить из себя великомученицу.

– В каком это смысле?

Она поворачивается набок, спиной ко мне:

– Ты не можешь все контролировать.

– Это мне прекрасно известно.

Я смахиваю злые слезы, которых она никогда не увидит, и выхожу из комнаты. Мы в тупике. В камин нужно подбросить дров, что я и делаю под взглядом мамы. Угли еще не остыли, и вскоре вновь взвиваются язычки пламени.

– Ничего этого не было бы, будь с нами Па, – бормочу я.

Скрип качалки стихает. Мама поднимает взгляд на портрет Па на каминной полке. В слабом свете это просто размытое пятно, но я уверена, что даже маме не нужна картинка, чтобы вспомнить его. Его узкий нос и волевой подбородок с ямочкой. Тонкие губы и изгиб его улыбки. Хриплый смех и густой, как сироп, акцент.

С ним было легко ладить. Он был уверен в себе и приветлив. Известен склонностью травить байки и, дай ему волю, мог заболтать кого угодно. На него всегда можно было рассчитывать. И если он совершал ошибку, его обеляли. Извиняли. Прощать его было легко. Все этого хотели, потому что уважали его. Вот только на его старшую дочь Уорблер смотрит иначе.

* * *

Мой разум никак не угомонится, в животе тревожно урчит. Я направляю свою энергию на улицу и иду по привычному маршруту через Уорблер. Я буду начеку, пока не придет время гасить фонари. Скучать мне будет некогда, учитывая обстоятельства.

Собрание затягивается чуть за полночь, и бражники разбредаются в пьяном угаре по домам. Все столы и стулья оставлены до утра, кругом валяются тарелки и чашки. На одном из столов сидит белая кошка и слизывает с вилки глазурь. На бочке лежит забытая шаль, а на земле – грязный носовой платок. Ручные фонари, все еще горящие по периметру, создают впечатление окутанного дымкой островка.

Странно приходить на безлюдный праздник. Когда никого нет, возникает стойкое ощущение чего-то нехорошего. Как будто всех людей поглотил какой-то зверь из тумана, оставив от них лишь разбросанные предметы. Чтобы отделаться от неприятных мыслей, я тушу одну за другой масляные лампы, и каждая металлическая ручка холодит мне пальцы. До меня доносится скрип дерева в воде, и меланхолия тут как тут. Массивные китобойные суда – не более чем очертания в тумане.

Обходя раз за разом свой маршрут, я все дольше задерживаюсь у фонаря Гидеона, но ни в мастерской, ни в доме света не видать. Да что там, весь Уорблер крепко спит. Ничто не шелохнется. Все замерло, затаив дыхание. Так продолжается часов до четырех утра, когда я приближаюсь к Зеленому. Впереди клубится туман и возникает темная тень. Она превращается в фигуру, и у меня замирает сердце. В голове мелькают догадки об исчезновении Молли, и все, что я вижу, – это ухмыляющееся мне лицо Гидеона.

Затем туман рассеивается, и я понимаю, что ошиблась. Угловатые черты Гидеона, который, должно быть, спит у себя дома, складываются в грубоватые очертания Генри. От торопливых шагов констебля все холодеет внутри. Я открываю рот, но меня перебивает его луженый голос:

– Пропала Сюзанна Калвер.

Мои легкие сковывает недоверие. Неужели опять? Не прошло и восьми часов, как она танцевала на Собрании, это несносно прекрасное видение в розовом, притягивавшее к себе внимание всех кавалеров. Мне нет дела до ее высокомерия, ее явного пренебрежения к тем, кого она ставит ниже себя. Это не значит, что я желаю ей вреда.

– Когда ты в последний раз видела Сюзанну? – спрашивает Генри, хмурясь. Он не достает блокнот, чтобы что-то записать. То ли слишком торопится, то ли считает, что уже нет смысла что-либо записывать.

– На Собрании. Она танцевала, – говорю я, и у меня сводит челюсти, когда я вспоминаю ее в объятиях Джози. Тут же на меня накатывает стыд. Она ведь пропала, возможно, ранена. Или того хуже. Затем я вспоминаю еще кое-что, и меня охватывает ужас. – Она была с Леонардом.

Генри кивает, словно я подтвердила то, что он и так уже знал, и спрашивает:

– Ты не заметила ничего необычного за время обхода?

А я выпаливаю:

– Вы говорили с Гидеоном?

Генри не отвечает, даже не моргает. Ждет.

– Нет, – говорю я. – Ничего за всю ночь.

Он переводит взгляд на внушительные тени деревьев, похожие на скелеты, прямо за пределами света фонарей. Под глазами у него темные круги, борода растрепана, лоб изрезан морщинами. Впервые до меня доходит: я не единственная, за чьей работой и действиями следит недреманное око Уорблера.

– Пожалуйста, Генри, продолжайте следить за Гидеоном.

Он поворачивается ко мне и качает головой.

– Я понимаю, тебе кажется, что ты видела корзинку Молли у Гидеона. Но ее там уже нет, а у меня нет причин ставить под сомнение его историю.

– Мне не кажется, что я видела. Я действительно видела.

– Даже если так, Молли пропала не раньше, чем в наш порт зашла эта новая китобойная команда. Теперь с одним из них исчезла Сюзанна, что мне подтвердили многие свидетели. Как ты и сказала, Леонард ушел с ней прошлым вечером.

Неожиданно мои прежние подозрения развеиваются. Словно я надела на ведро последний обруч, закрепив все планки и придав им окончательную форму. Новая версия, изложенная Генри, прозрачна и холодна, как речная вода, и я не могу отрицать ее убедительности.

Как-никак Леонард повздорил с Гидеоном. Мог ли он подбросить ему корзинку, рассчитывая подставить его? Я бы не стала сбрасывать это со счетов, поскольку Леонард изначально показал себя негодяем. Гидеон мог обнаружить корзинку после того, как я ушла, и спрятать ее, испугавшись возможных обвинений. Натяжка, но не лишенная оснований. У нас в деревне не пропадал ни один местный со времен Па. А Молли пропала в ту ночь, когда у меня случилась стычка с крайне вспыльчивым Леонардом. Я даже обратила внимание Генри на это, и он заверил меня, что постарается восстановить хронологию событий.

Его обычно зоркие глаза прикрыты, неизбежность опускает ему веки в знак смирения. И тут меня осеняет:

– Вы с тех пор не присматривались к Леонарду?

Его напряженное молчание подтверждает мои опасения. Мы оба переживаем тяжелый момент, понимая, какой вред невольно причинили людям. Мне следовало сообщить о крике и погасших фонарях. Генри следовало перепроверить местонахождение Леонарда. Мы оба дали маху.

Генри поправляет дубинку в петле на поясе.

– Леонард известен у себя в команде склонностью ввязываться в неприятности на берегу. Вечером, когда пропала Молли, он ускользнул около половины седьмого. Выходит, капитан с матросами его прикрыли, когда я их опрашивал.

Нет нужды высказывать свое разочарование. Я вижу его по морщинам на лице Генри. Поникшим плечам. Мы стоим, разделяя друг с другом сожаления, в странном непрошеном товариществе.

– Будь бдительна. Если увидишь Леонарда, не приближайся к нему. – Генри указывает пальцем на себя. – Разыщи меня.

Получив мое согласие, он удаляется. Я остаюсь одна со своими мыслями, их тяжесть камнем ложится мне на грудь. Листья не хрустят под ногами, как днем; они так напитались влагой, что липнут к подошвам ботинок, а затем падают на землю с неприятным шорохом. Моя коса чуть растрепалась, и несколько волосков щекочут мне горло и щеки. От этих легких касаний у меня по шее бегут мурашки.

Я знала, что с Леонардом что-то не так. Я чувствовала это каждый раз, как он норовил прижаться ко мне, сверля меня взглядом. Теперь не может быть сомнений, что это он следил за мной в тумане той ночью. И погасил фонари, чтобы навлечь на меня неприятности. Это должен быть он. Я плотнее запахиваю куртку. Но зачем Леонарду так долго хранить корзинку Молли? Конечно, он мог захотеть обвинить Гидеона после их стычки. Но стычка произошла через несколько дней после исчезновения девушки.

Леонард, возможно, и прибыл в наш порт с недобрыми намерениями, но здесь, в Уорблере, есть своя тьма, а корабельный резчик – часть ее. Я знаю это. Держись подальше от Гидеона. Предостережение Па заставило меня всячески избегать Гидеона, и я держала это обещание годами. Гидеон питает слабость к молодым женщинам. Мне это доподлинно известно. И теперь он хочет Пру. Мог ли он преследовать и Молли?

А как насчет Сюзанны? Все указывает на то, что здесь замешан Леонард. Исчезновения Молли и Сюзанны могут быть никак не связаны, каким бы невероятным это ни казалось в данных обстоятельствах. Что, если у нас в Уорблере орудуют двое лиходеев?

Тревожные мысли не отпускают меня до самого утра. Туман рассеивается, оседая на осеннем холоде ледяной росой. Восходящее солнце окрашивает рассвет в голубые и розовые тона. Свет целует верхушки деревьев и медленно нисходит до земли, пока не разливается по траве, грязи и мощеным улицам Уорблера. Я гашу фонари один за другим и доливаю ворвань в баки.

Многие уорблерцы спят допоздна после вчерашних гуляний. На пристани, однако, ловцы крабов и рыбаки работают как обычно, хотя их движения медлительны. Погасив фонари вдоль причала и верфи, я с высоко поднятой головой поворачиваю за угол, надеясь избежать встречи с Гидеоном. Напрасно. Дверь мастерской открыта. Гидеон стоит на пороге с чашкой в руках, от которой в холодном воздухе поднимается пар. Его длинные темные волосы распущены, обрамляя угловатое лицо и подчеркивая пристальный взгляд.

Я крепче сжимаю стремянку, пытаясь унять дрожь в пальцах. На легком ветру поскрипывает вывеска «Уорблерский п (л) отник». Краем глаза я вижу, как Гидеон поворачивает голову, глядя мне вслед. Я обслуживаю фонарь проворно и прилежно, хотя с такой публикой за спиной время замедляется. Тревожный диссонанс.

За спиной у меня раздается шорох его шагов.

– Я сожалею, что ты так превратно меня понимаешь.

Легкая хрипотца в его голосе намекает на интимность. У меня пересыхает во рту, когда я спускаюсь со стремянки и поворачиваюсь к нему лицом.

– Ничего превратного. Ты мне не нравишься, и я тебе не доверяю.

– Ты в этом не оставляешь сомнений, Темперанс.

Мое имя в его устах вызывает у меня дрожь и одновременно обжигает горло, как будто я проглотила полный рот щелока. Я беру себя в руки. Этот его воспитанный, великодушный, участливый образ – фарс. Я отказываюсь допускать его правдивость.

– Ты ненадолго меня одурачил. Заставил поверить, что изменился. Но я видела корзинку Молли в твоей мастерской.

Мне ненавистна дрожь в моем голосе, но такая грубость по отношению к уважаемому члену нашего общества, тем более мужчине, похожа на войну между моими разумом и телом. Разум настаивает, а тело уклоняется. Но я не остановлюсь. Он не двигается, но, клянусь, его взгляд меняется. Должно быть, из-за утреннего света. Я заставляю себя сделать шаг вперед. Он не отступает.

– Пруденс не выйдет за тебя. И я знаю, что правда выплывет наружу – о твоей причастности к исчезновению Молли.

– Правда? Что, скажи на милость, я такого натворил?

Он делает глоток из чашки. Стоя так близко, я чувствую легкий аромат мяты. Он надо мной издевается. Мне нечего ответить, потому что я не знаю. Его упорное отрицание подрывает мою уверенность. Нет, я не предвзята из-за той старой истории. Как решил бы всякий, знающий об этом. Но его не было дома, когда я услышала крик. А что до версии, будто корзинку подбросил Леонард? Статус Гидеона в нашем сообществе гарантирует ему презумпцию невиновности. Чем больше я об этом думаю, тем больше уверяюсь. Его бы не осудили сразу, так с чего бы он стал поддаваться панике и что-то скрывать?

Потому что он говорил правду. Ты все это выдумала. Никакой корзинки не было. Трещина во мне становится все больше.

– Я вступил в поисковые отряды и позволил обыскать мой дом и мастерскую. Я предложил руку и сердце Пруденс без каких-либо оговорок, обеспечил вам крышу над головой после смерти вашего отца и поручился за тебя, когда твоя компетентность фонарщицы оказалась под вопросом, чтобы ты с семьей не лишилась средств к существованию. На мой взгляд, я только и делал, что помогал.

Я практически рычу:

– Ты никогда не женишься на Пру.

– Неужели?

Уголки его губ приподнимаются, и он лезет в карман. Он достает листок бумаги, и у меня внутри все переворачивается. Он осторожно разворачивает его одной рукой, не торопясь, и начинает читать вслух. С каждым словом меня как будто затягивает водоворот.

– Я, Темперанс Бирн, подписывая этот документ, даю согласие на брак между Гидеоном Виртаненом и Пруденс Бирн.

Мое письмо. Я забыла его, когда убегала из мастерской прошлой ночью. Как я могла забыть что-то настолько важное? Осознание этого сжимает мне сердце, и пульс подскакивает от страха и отчаяния.

Письма не было на столе, когда я вернулась с Генри и Джози. Гидеон прикарманил его до того, как мы пришли. Доказательство того, что он-таки вернулся в свою мастерскую, увидел корзинку и спрятал ее. Гидеон солгал.

Глава 14

– Это обязывает, Темперанс, – говорит Гидеон, поглаживая себе большой палец.

Я слежу за этим ласкающим движением, туда-сюда, а мой мир тем временем рушится. Не раньше чем Гидеон убирает письмо в карман, я перевожу взгляд обратно на его лицо. Он придвигается ко мне.

– Городской совет счел бы неблаговидным с твоей стороны отказаться от своего письменного заявления. Особенно учитывая отсутствие доказательств, подтверждающих твои дикие обвинения в мой адрес. А уж как они расстроятся, когда станет известно, что пропала еще одна молодая женщина. Дочь мистера Калвера, как я слышал. Он имеет значительное влияние на совет – возможно, что не меньше моего.

Гидеон поднимает чашку мозолистыми пальцами и кивает кому-то через мое плечо. Там мистер Лэндон идет открывать универмаг. Пожилой мужчина улыбается нам, не подозревая об угрозах, которыми Гидеон приковывает меня к месту и клюет, точно ворон – узницу.

– Было высказано много мнений, скорее даже сомнений, годишься ли ты для этой работы. Трудно, должно быть, продолжать отцовское дело. День за днем видеть место, где он умер. Возможно, ты не думала, насколько это тяжело, когда вступала в должность. Эмоции… мешают работе.

Я вздрагиваю от его намека как от удара. Если раньше я могла сомневаться, сейчас я уверена в своем здравомыслии.

– У меня нервы в порядке. И Па ничем таким не страдал. Его уважали.

– Было дело.

Он словно нанес мне еще два удара. Я знаю, что шепчут насчет Па после того, как он покончил с собой. А с тех пор как пропала Молли, мне даже не нужно прислушиваться к тому, что говорят за глаза обо мне. Я вижу это по лицам людей, когда они думают, что я не смотрю. Никто тебе не подставит плечо, когда окажешься на каменистой дорожке. Правда такова, что все мы одиноки в этом мире. Рассчитывать можно только на себя.

Гидеон цепляет большим пальцем подтяжку и наклоняется ближе.

– Твоя небрежность в работе и переменчивость не лучшим образом сказываются на твоей репутации. Я бы хорошенько подумал, прежде чем делать что-то еще, что может скомпрометировать твое положение или будущее твоей семьи.

В его глазах – ледяной туман, полный загадочной силы, а ресницы до того темные, что кажется, будто они подведены тушью. Я прерывисто вздыхаю.

– Ты мне угрожаешь?

– Вовсе нет. Я лишь забочусь о твоих интересах. В конце концов, мы ведь скоро породнимся.

Он невысокого мнения о моей роли в обществе. Я всего лишь женщина, которая должна делать что ей велят, потому что разве могу я понимать больше, чем он? Его тихий, непритязательный характер не более чем маска. Гидеон так же коварен, как ловушка на крабов. Счастье Пру и забота о маме были приманкой. Я попалась в его ловушку.

Здесь творится нечто посерьезней. У меня ломит кости от дурного предчувствия. Молли и Сюзанна до сих пор не найдены, и теперь я точно знаю, что Гидеон спрятал корзинку Молли. Он наверняка причастен к ее исчезновению. Версия Генри звучала правдоподобно – Леонард плохой человек. Но скрытая угроза опаснее явной. Так морские черви точат корпус корабля, медленно разрушая его. Кто знает, как долго Гидеон водил других за нос, не говоря уж обо мне. Как и кораблям, чьи корпуса обшивают медью для прочности, нам с Пру нужна защита.

Воздух прорезает собачий лай. Я подскакиваю, чуть не задевая Гидеона.

– Темп?

На улице стоит Джози, возле него Руби, навострив уши. Джози смотрит на меня исподлобья, и мое сердце снова пускается вскачь. Я хватаю свои вещи, обхожу Гидеона кругом, точно глубокую яму, и спешу к виляющей хвостом Руби и к Джози. К сожалению, в последнем я не нахожу тепла.

– Что там у вас? – допытывается Джози.

Я смотрю на него снизу вверх, пока мы идем, и открываю рот, чтобы объяснить, но не могу. Чем мне подкрепить мою убежденность, что Гидеон – отъявленный мерзавец, если у меня нет веских доказательств? А единственное мое доказательство того, что Гидеон солгал Генри, мне же и выйдет боком: я написала записку, в которой дала Гидеону разрешение жениться на Пру, а потом, не прошло и полдня, передумала. Городской совет поставит под сомнение мою компетентность. Снова. Кроме того, эта записка доказывает, что я солгала Генри о том, зачем вообще зашла в мастерскую. Я ведь сказала ему, что заметила приоткрытую дверь.

Генри теперь наверняка поверит Гидеону больше, чем мне. Останется ли Джози на моей стороне после этого? Па покончил с собой, а мама не в себе. Что, если он решит, что и мне уготовано нечто подобное? Джози такой положительный и жизнерадостный. А я все время противоречу ему своим скептицизмом и практичностью. С чего бы ему вставать на мою сторону? В его косых взглядах уже сквозит недоверие. Слишком велик риск, а я не знаю, чего ожидать. Возможно, единственное, что мне остается, пока я не решила, как быть дальше, – это перестраховаться и помалкивать.

– Да ничего. – Я сглатываю подступающую к горлу кислоту и ухитряюсь изобразить слабую улыбку. – Как тебя сюда занесло?

Лицо Джози непроницаемо. Я его не убедила, но он не давит на меня.

– Тебя надеялся найти. Пропала Сюзанна Калвер, и люди думают, китобой Леонард мог обидеть ее. Они обыскали китобойное судно, но его не нашли. Пока не найдут, женщинам воспрещается гулять в одиночку. Генри не хочет рисковать, чтобы китобой схватил кого-нибудь еще.

– Они уверены, что это он? И никто ему не помогал?

Джози пожимает плечами и ждет, пока я обслужу очередной фонарь.

– Это единственная версия, похожая на правду.

Я прикусываю щеку. Не думаю, что он это нарочно, но его слова жалят. Если бы только я выяснила что-то такое, чтобы изменить направление поисков… Но кто бы мне поверил? Мужчина может ошибаться. Мужчина может передумать. А женщина? Какое там. Если она ошиблась, значит, она ненадежна. Если она передумала, значит, она вертихвостка.

Некомпетентная. «Нести свет во тьму – это честь. У тебя призвание, Темп». Я зажмуриваюсь и вижу улыбающееся лицо Па, смотрящего на меня снизу вверх. В глазах гордость. Я не хочу его подводить, и единственный способ сделать это – взять дело в свои руки. Не нужно бояться одиночества и того, что я сама за себя. Я так живу уже который год, как и он до меня. Когда накатывают волны, я преодолеваю их, поддерживая огонь в темноте, пока не утихнет буря.

Эта буря на редкость скверная. Но люди всегда должны полагаться на фонарщика. То есть на меня. Что еще важнее? Я не могу подвести себя.

Остаток моей смены мы с Джози почти не разговариваем. Руби идет рядом с нами, как маленький ребенок, не обращающий внимания на натянутую атмосферу между родителями. Я не уверена, что мы можем сейчас что-то с этим поделать. Мои мысли слишком заняты более насущными делами. А именно: как мне проникнуть ночью в мастерскую Гидеона, найти корзинку Молли и выкрасть свою записку.

* * *

Весь день я затаив дыхание жду дома, когда явится Гидеон и сообщит Пру, что я одобрила их союз. Малейший звук шагов прохожего заставляет меня вздрагивать. Я прижимаюсь лицом к окну, так что стекло запотевает от дыхания, но вижу только соседей. Без визитеров и без причины выходить из дома Пру, мама и я продолжаем наши обычные дела в напряженном молчании. Никаких споров. Ни смеха, ни доброго слова. Сплошная рутина. Жизнерадостность Пру померкла, а мои нервы натянуты, как тетива лука.

Когда за окнами темнеет и появляется Генри, я вздыхаю с облегчением. Понимая, что женщинам нельзя оставаться одним на улице до тех пор, пока не найдут Леонарда, Генри сопровождает меня, пока я зажигаю фонари. Но по взглядам, которые я ловлю, мне ясно: другие думают, будто он со мной совсем по другой причине: следит, чтобы я как следует выполняла свою работу, ведь пропала еще одна женщина. Мне от этого кричать охота.

Генри рассказывает мрачным тоном о последних событиях в Уорблере. Сегодня утром отчалило китобойное судно с сиреной Гидеона. Перед этим судно обыскали, но никаких следов Леонарда не нашли, поэтому он, судя по всему, либо скрывается где-то в Уорблере, либо, что более вероятно, ушел с концами. Еще одна душа пополнила сонм сгинувших в уорблерском тумане.

Отец Сюзанны жаждет крови, а, поскольку Леонарда не видать, мишенью его ярости становимся мы с Генри. Констебль, который не может поймать преступника, и фонарщица, которая не сообщила о возможном нападении. К счастью, его обвинения не имеют реального веса, и сегодня утром совет порешил, что сейчас не время действовать сгоряча. Генри не уточняет, повлиял ли на их решение Гидеон. Я в этом почти не сомневаюсь и проглатываю эту мысль, как кусок льда.

Вернувшись домой, я не зацикливаюсь на своем плане выкрасть записку, а беру и штопаю прореху на куртке. Когда Пру и мама ложатся спать, я решаюсь выйти на улицу, только когда их сонное сопение успокаивает мои нервы. Туман – это все, что мне нужно, чтобы незаметно добраться до мастерской Гидеона. Почти весь Уорблер должен спать, но Генри с добровольцами будет патрулировать. Я должна была бы быть в их числе. Фонарщики служат и дозорными, но теперь, когда пропала и Сюзанна, мне сказали, что мое участие не требуется. В глазах Уорблера на мою помощь рассчитывать не стоит. Если они решили таким образом сделать мне внушение за то, что я не сообщила о крике, то попали в точку.

Лучше видеть в этом благоприятную возможность, нежели позволять гневу сжигать меня изнутри. Я избегаю улиц и петляю вдоль деревьев, докуда не достает мягкий свет фонарей. Густой туман скрадывает большую часть звуков, обращая их в невнятные запоздалые ощущения. Но это неважно, ведь дорогу я знаю, что твой моряк, ориентирующийся по звездам в ясную ночь.

Эта уверенность не мешает моему сердцу бешено колотиться, а мне дрожать; одежда влажнеет снаружи и изнутри. Пока я пробираюсь между домами, дым из труб смешивается с природными запахами тумана. Переходя мост возле церкви, я едва слышу журчание ручья, поскольку вода в это время года стоит низко. Свет свечей из окон обрисовывает ближайшие к зданию надгробия, их тонкие изгибы напоминают о том, что смерть всегда рядом. Остальные поглотил ненасытный туман.

Вскоре я уже ступаю по территории Гидеона. Я приближаюсь к мастерской с дальней стороны, избегая света фонаря у фасада. Вот я шарю в пустоте руками, а вот передо мной возникает стена, влажная от тумана. Я тихо выдыхаю. Как будто здание только и ждало, чтобы я его нашла. Очертания строения проступают сами собой, туман рассеивается, я поднимаю взгляд на стену, на ветки, царапающие ее поверху. Предположив, что Гидеон спит у себя дома, я решаю, что разумнее всего будет проверить для начала его мастерскую. Возможно, мне улыбнется удача, и корзинка с запиской окажутся здесь. Я понимаю, что вероятность невелика, но все равно надеюсь.

Я подхожу к окну в восточной части мастерской. Засунув перчатки в карман, я прикасаюсь к окну, моя теплая кожа липнет к холодному стеклу. Окно подается и поднимается. На стекле остаются очертания моих рук и вскоре тихо испаряются, точно призраки. Я двигаюсь медленно и осторожно, стараясь ничего не задеть, и опускаюсь на стол, стоящий прямо под окном. Стол покачивается, негромкий скрип-скрип ножек, реагирующих на мой вес, звучит как раскаты грома. Мастерская погружена в темноту, но я все равно чувствую себя на виду. Я закрываю глаза и жду.

Дыши, Темп. Досчитав до трех, я открываю глаза и соскальзываю со стола. Достаю из кармана свечку и коробок спичек. Я чиркаю, и с мягким вших вспыхивает огонек, выхватывая из темноты мою руку. Я подношу пляшущий огонек к свечному фитилю. Возникают смутные очертания окружающей обстановки, но лишь на расстоянии вытянутой руки. Этого должно хватить.

Методично и медленно я продвигаюсь по мастерской, открывая шкафы, заглядывая под столы и в бочки. Маленькие миры расцветают под моим светом и тут же погружаются во тьму, едва я ухожу. Я еще раз проверяю дальний шкафчик рядом со столом Гидеона, надеясь, что он вернул корзинку на место после учиненного Генри обыска. Но напрасно. В воздухе витает тяжелый запах льняного масла, металла и дерева. Пол перед дверью скрипит под моими шагами. Доски покоробились от влаги.

Кто-то шепчет. Внутри у меня все обрывается, и я замираю на середине шага. Сердце отбивает дробь, пока я жду затаив дыхание. Ничего не слышно, тишина. Я медленно перевожу дыхание. Слишком много черноты кругом. Слишком много мест, где можно спрятаться. Я поднимаю свечу повыше. Из темноты проступают лица. Носовые фигуры. Их пустые взгляды следят за каждым моим шагом. Когда свет падает на их лица, одни ухмыляются, другие хмурятся. Они знают, что меня здесь быть не должно. Я вздрагиваю и отвожу взгляд. Воображение берет надо мной верх.

Я снова слышу шепот. Едва различимый. Как будто кто-то теребит прядь волос кончиками пальцев. Я подкрадываюсь к продолговатому столу, стоящему в центре мастерской. Протягиваю свободную руку, и пальцы скользят по столешнице, пытаясь что-то нащупать. С каждым моим шагом отсвет свечи медленно перемещается по столу, словно молчаливый сообщник.

Чем ближе я подбираюсь к источнику шепота, тем отчетливее он становится. Нет, это не шепот. Больше похоже, будто кто-то дует сквозь зубы. Мягкий посвист успокаивает меня. Это просто трещина в стене. Мои плечи расслабляются, и я смахиваю со лба каплю пота. Я так разволновалась из-за ветра, гудящего в стенах.

Свет свечи падает на длинное бревно, лежащее на столе. Я поднимаю свечку повыше, придерживая ее так, чтобы горящий воск не стекал с краев. Гидеон начал прорабатывать выразительные изгибы заготовки. Рядом лежат инструменты, под ними – немного стружки и обрезков.

В природных изгибах дерева легко угадывается будущая сирена. Не требуется большого воображения, чтобы представить, как Гидеон выточит ее. Бревно в идеальном положении, чтобы обтесать здесь, вырезать там. Спина сирены резко изогнута, а руки высоко закинуты над головой, кисти переплетаются между собой.

У меня краснеют щеки. Она выглядит так, словно должна быть с любовником, отдаваясь его ласкам. Я поднимаю взгляд туда, где, как я знаю, за пределами освещенного круга за мной наблюдают носовые фигуры. Пока одна из них выставлена на всеобщее обозрение, обретая форму у них на глазах. Ее продадут и установят на носу корабля задолго до того, как большинство из них покинут эти стены. У меня шевелятся волосы на затылке, когда я думаю о тех, что висят у меня за спиной.

Я прочищаю горло, чтобы избавиться от нарастающей нервозности. Подношу свечку поближе к распростертой фигуре. Гидеон уже отшлифовал дерево, как будто просто нашел там этот образ, а не создал с нуля. Я протягиваю руку, чтобы коснуться теплого дерева, и резко отдергиваю, едва дотронувшись.

Снова этот шепот. Он исходит не от потолка или стен. Я делаю еще шаг и наклоняюсь ближе к фигуре. Свет свечи разливается, обрисовывая заготовку лица. Нет, не заготовку. Все уже готово. До того реалистично, что у меня сердце замирает – я готова поверить, что на столе настоящая женщина. У нее тонкие черты, чуть вздернутый нос, большие глаза. Проработка поразительная. Даже складочки на тонких губах. Она кажется мне знакомой.

Посвист исходит у нее изо рта. Мурашки бегут по моим рукам, по коже, словно тысячи муравьев. В голове звенят колокольчики. Я наклоняюсь ближе к деревянному рту. Посвист. Вот – едва заметная прорезь между верхними и нижними зубами. Трещина в дереве. Я подношу свечку совсем близко. Огонек выхватывает что-то розовое и блестящее. Оно шевелится. Это язык.

Глава 15

Я кричу. Отшатываюсь назад, роняя свечку. Она падает на пол. Снова темно. Я резко оборачиваюсь, у меня перехватывает дыхание. Ударяюсь голенью о табурет, и вещи с грохотом сыплются на пол. Я спотыкаюсь, теряю равновесие, падаю на колени. Шарю кругом и нащупываю рукоятку стамески. Хватаю ее и ползу, пока не добираюсь до угла, где сворачиваюсь калачиком, прижавшись лбом к полу, обхватив руками голову.

Глаза смотрят на меня. Отовсюду. Шепот. Фигура на столе приподнимается, я просто знаю это. Сползает со стола, дерево скрипит при каждом шаге, язык щелкает за деревянными челюстями. Подходит ближе. Мои вздохи эхом отдаются от пола, достаточно громко, чтобы выдать меня. Я жду, когда горячая, крепкая хватка сомкнется на моей шее. Когда фигура поднимет меня в воздух. Развернет и уставится на меня немигающим взглядом. Но ничего такого.

Я считаю до трех и оглядываюсь через плечо. Слишком темно, чтобы что-то разглядеть, но сквозь слабый свет за окнами видно, что надо мной никто не стоит. Фигура неподвижно лежит на столе. Я встаю с колотящимся сердцем, все еще сжимая в руке стамеску. Прохожу по центру комнаты, не решаясь поворачиваться спиной к ужасу, распростертому на столе.

Тихий посвист прорезает тишину, словно кто-то дышит мне в затылок, выжидая. Это дурной сон. Кошмар. Наяву такое невозможно. Должно быть, здесь властвуют какие-то злые силы. Я никогда не находила утешения в молитве, но, если Бог действительно есть, значит, должно быть и зло. А что еще это может быть? Что ему надо? Что надо ей?

Я резко вдыхаю. Слабая догадка возникает, словно снег на воде, и тут же тает в реке страха. Это невозможно. Этого не может быть. Я делаю шаг вперед, не сводя глаз с лица фигуры на столе. Я вспоминаю знакомый облик. Вздернутый носик и большие глаза. Тонкие черты. Я не решаюсь снова прикоснуться к фигуре, не могу заставить себя. Вместо этого я убираю стамеску в карман и обхватываю себя руками. Когда я наклоняюсь над столом, меня окутывает ванильный аромат белого дуба. Я прерывисто выдыхаю.

– Сюзанна?

Тон посвиста меняется, в нем слышится нотка отчаяния. У меня сжимается грудь. Отчаянное неверие обвивается вокруг моей шеи, перехватывая дыхание. Как такое возможно? Я не понимаю. Деревянное лицо Сюзанны медленно проступает из темноты, словно откликаясь на мое внезапное озарение. Или на свет, льющийся из окна.

Я стряхиваю с себя оцепенение, паника сотрясает мне грудь, пульс отдается в ушах. Я забираюсь на шатающийся стол. Ножки бухают об пол так громко, что я вздрагиваю. Дверь в другом конце помещения распахивается, освещая мастерскую. Я бросаюсь к окну, в спешке разбрасывая инструменты. Пол скрипит под тяжелыми шагами, набирающими скорость. Я высовываю одну ногу из окна, держась руками за раму. Я почти справилась.

Моя куртка натягивается. Меня дергают назад, и на миг я зависаю в воздухе, прежде чем грохнуться спиной об пол. Белая вспышка. Из меня вышибло дух. Я тону над землей. Хватаю ртом воздух, как рыба, пойманная в сети и вытащенная на берег. Я умру здесь. Щелчок закрывающейся двери. И окна. Напряжение отпускает меня. Воздух. Я делаю огромный вдох. Кашляю и встаю на четвереньки. Дыши, Темп. Дыши. Слезы текут по щекам. Сделав несколько жадных вдохов, я смахиваю их. Держась за стол, я поднимаюсь, пошатываясь от слабости.

Гидеон стоит между мной и входной дверью, рядом с ним, на краю стола, – масляная лампа. Половина его лица на свету, другая – в тени, но его лихую улыбку под прикрытыми веками ни с чем не спутаешь.

– Что… – заикаюсь я, не в силах отдышаться. Я хватаюсь за стол одной рукой, а другую сую в карман. Твердая ручка стамески помогает мне сохранить самообладание, когда я слышу отчаянный посвист Сюзанны. Я сглатываю и говорю: – Что ты с ней сделал?

Гидеон не двигается. Словно вовсе меня не слышал. Ни возражения. Ни возмущения. Ни разъяснения. Кто угодно нашел бы что сказать для отговорки. Но не Гидеон. Нет. Я имею дело не с кем угодно, и он не собирается мне отвечать. Во всяком случае, на этот вопрос.

– Как? – Я бросаю взгляд на деревянную фигуру, на Сюзанну, и снова смотрю на него. – Кто ты такой?

Гидеон заправляет прядь волос за ухо, уголки его губ опускаются.

– Ты знаешь, кто я, Темперанс.

– Корабельный резчик. Но это… – Я указываю дрожащей рукой на Сюзанну. – Это что-то другое. Что-то злое.

Его тихий смех окутывает меня, как пчелиный рой.

– Ты слишком молода, твоя жизнь слишком коротка, чтобы по-настоящему познать зло.

Он делает шаг вперед, оттесняя меня вглубь мастерской, и мне приходится отступать. Я киваю в сторону Сюзанны, стараясь не сводить с него взгляда, кем бы он ни был.

– Что это, по-твоему?

– Поддержание баланса между Уорблером и его населением.

– Мучая и убивая молодую женщину?

– Мучая и убивая? Нет. Я просто распознал и обезвредил достойную противницу. По правде говоря, это комплимент. – Он протягивает руку к Сюзанне, касаясь изогнутых деревянных ног. Его пальцы скользят по ее телу, пока он приближается ко мне. От нежности в его прикосновении мне становится дурно. Он поднимает на меня взгляд. – Она проживет очень долго. Я забочусь, чтобы они всегда жили долго.

Они? Другие так называемые противницы? Но кто способен на такое?.. Вчера я видела другое реалистичное лицо. На захожем китобойном судне появилась новая фигура. Сирена, губы которой были приоткрыты, как будто она пела. Или кричала. Молли. От этой догадки мои глаза округляются, и я снова смотрю на Гидеона. Крошечная надежда на то, что Молли найдут, угасает. Точно бабочка, сраженная зимней стужей. Глядя на деревянное лицо Сюзанны, я оплакиваю потерю своей наивности, за которую так отчаянно цеплялась.

Корабельный резчик, который вырезает потрясающих сирен, приносящих удачу. Считается, что каждая из них – душа корабля, ведущая его в плавание и оберегающая пассажиров. Суеверие моряков. Реальность Гидеона. Он обращает живых женщин в дерево. Стол скрипит, когда резчик опирается на него, и на его лице снова возникает улыбка, пока я пытаюсь разобраться в происходящем. У меня нет лучшего объяснения, нет средств опровергнуть его. Логически или еще как-то. Он считает женщин достойными противницами и должен поддерживать баланс между Уорблером и его населением.

Женщины могут давать людям жизнь. Эту силу признают и ценят даже самые отъявленные женоненавистники. Без женщин не будет сыновей. Не будет дочерей. Конечно, и мужчины играют свою роль. Но они не вынашивают эту жизнь в своих животах. Гидеон в этой силе видит угрозу. Но кто такой Гидеон? И что такое Уорблер, если не люди, его населяющие?

Гидеон делает шаг ко мне, свет лампы остается у него за спиной. Тени скрывают его лицо, и в голове у меня звучит голос Па. Держись подальше от Гидеона. Держись подальше от Гидеона. Держись подальше от Гидеона.

ДЕРЖИСЬ ПОДАЛЬШЕ ОТ ГИДЕОНА.

Резчик хватает меня за запястье и сжимает своими длинными пальцами. Я слишком ошеломлена, чтобы пошевелиться, чтобы что-то сделать. Все повторяется как два года назад, только на этот раз я знаю, что мне грозит реальная опасность. Это никак не связано с неопытностью, тревожностью или сковывающим страхом. Это вопрос жизни и смерти.

Что-то острое впивается мне в ладонь. Та же боль, что и той ночью. Я смотрю вниз и не сразу понимаю, что вижу. Что-то темное пронзает мне кожу, а вокруг сочится кровь. Я пытаюсь отдернуть руку, но Гидеон держит меня как клещами. Из-под его запястья высовывается темный отросток. Я исторгаю крик, едва понимаю, что это такое. Гидеон зажимает мне рот свободной рукой, обдавая запахом живицы и пота и прижимая спиной к столу. Я в ужасе смотрю, как из руки Гидеона вырастает корень, словно осколок кости, и погружается в мою плоть.

Это жжется как огонь, и я вскрикиваю в ладонь Гидеону. На его лице появляется решимость, граничащая с одержимостью. Словно происходящее требует от него огромных усилий. Я снова тщетно пытаюсь высвободиться. Но у меня есть стамеска.

Гидеон не сводит глаз с моей руки и соединяющего нас корня, не мигая, угрюмо. С его виска стекает капелька пота. Он сдавленно шипит от напряжения, и этот звук каким-то образом пробуждает меня. Одним быстрым движением я достаю из кармана стамеску и с хрустом вонзаю ее Гидеону в бок. Он кряхтит, морщась, и хватается за рану, отпуская меня. Я размахиваю стамеской перед собой. С моей обожженной ладони капает кровь.

– Я так и знал, – сквозь звон у меня в ушах прорывается тихий смешок Гидеона.

Он тяжело дышит, почти задыхается, задирая льняную рубашку и открывая бледный живот и узкие бедра. По его боку стекает струйка крови. Он прижимает рану, обхватив указательным и большим пальцами. Надавливает с резким вдохом. Я вижу, как кожа затягивается. Нет, не затягивается. Срастается. Зарастает. Вот я вижу рану, открывающую красные мышцы и связки, а вот она исчезает. Никаких признаков повреждения, кроме нежно-розовой отметины и струйки крови, которую Гидеон вытирает тряпкой. Он заправляет рубашку обратно в брюки, все еще тяжело дыша. Мгновение он потирает запястье, хмуря брови. Корень исчез, втянулся обратно в плоть.

Какая бы мысль ни промелькнула у него в голове, он, похоже, прячет ее подальше, выпрямляясь. В глазах у него нет гнева, которого я ожидала, когда он внимательно изучает меня, как деревяшку для очередного своего заказа.

– Ты исключительна, Темперанс. У тебя огненная кровь. Огненный дух. У тебя и у Пруденс. – По его телу пробегает дрожь, и он невнятно добавляет: – Я должен овладеть им.

Я совершенно ошарашена, как кролик, застывший перед лисой. Гидеон идет путем, который мне заказан, и говорит на неведомом мне языке. Но кем бы и чем бы Гидеон ни был, он опасен. Он мерзкий. Злобный. Я высоко поднимаю стамеску.

– Я ухожу. Можешь оставаться тут или бежать. Но я приведу Генри и остальных.

– И что ты им скажешь? – Он склоняет голову к фигуре на столе. – Что эта деревяшка – Сюзанна? Что с Молли я сделал то же? Ты сознаешь, до чего фантастично это звучит? Неправдоподобно. Все, что они увидят, – это молодую женщину, которая помешалась и заявилась среди ночи к сестриному суженому. А когда он отверг ее, она выдумала вздорную историю, спасая свою гордость и репутацию.

Я качаю головой, не желая признавать его правоту.

– Они увидят то же, что и я.

– Нет. К тому времени, как ты кого-нибудь приведешь, от Сюзанны уже ничего не останется. Да что там, – он наклоняется к ней, прищурившись. Мне хочется оттолкнуть его, но меня сдерживает страх, – она уже готова.

Он отступает на несколько шагов и поводит рукой в ее сторону, так церемонно, как будто открыл дверь передо мной и ждет, чтобы я вошла. Я осторожно подхожу к столу и опускаю взгляд. Щель между зубами Сюзанны пропала, как и не бывало. Передо мной лежит всего-навсего носовая фигура. Меня переполняет негодование. Я перехватываю стамеску и делаю шаг к Гидеону.

Он хмурится:

– В твоих же интересах, Темперанс, не действовать сгоряча.

Вот, опять. Мне не стоит действовать сгоряча. Мастерская маленькая, и все носовые фигуры теснятся в ней, как акулы вокруг наживки. Окружают ли меня и другие жертвы Гидеона? Приближалась ли я к ним, сама того не ведая, каждый раз, как зажигала фонарь перед входом? Однако, как только эта мысль приходит мне в голову, я понимаю, что это не так. У Гидеона одни лишь сирены особенные. Они и стоят дороже. Если бы он похищал по девушке каждый раз, как создавал носовую фигуру, то никого бы уже не осталось. Конечно, его бы давно разоблачили.

Словно прочтя мои мысли, Гидеон качает головой, глядя на меня.

– Подожди немного, и все эти разговоры о пропавших девицах сойдут на нет. Так всегда бывает.

– Как ты их заманиваешь?

Я не могу поверить, что так много молодых женщин пали жертвами этого изверга, и все осталось шито-крыто. В голове не укладывается.

– Они так уступчивы. Выкажи им толику доброты, толику интереса, и они будут рады доставить тебе удовольствие. Они редко отказывают, даже если и хотели бы. – Он бросает взгляд на Сюзанну и улыбается. У меня внутри все переворачивается, и он снова поднимает на меня взгляд. На его лице возникает игривая улыбка. – Но ты смогла.

Воспоминание вспыхивает во мне, как лесной пожар, будоража чувства. Одиночество и тоску, вину и страх. Стыд. Мной воспользовались. Как и всеми нами. Но я все равно не понимаю, как он их сюда заманивал. До Пру и моей истории с ним я ни разу не видела Гидеона с другой женщиной. Наедине.

– Что они в тебе находят?

– Ты умная женщина. – Его голос червем ползет у меня по коже. – Пожалуй, пора нам прийти к согласию. Какое было у нас с твоим Па.

Пол подо мной кренится, и я чуть не роняю стамеску. Я так отчаянно качаю головой, что скрипят зубы. Он кивает:

– Твой отец тоже был не промах. Он держал рот на замке, когда я получал новый заказ. Ты ведь знаешь, как опасно бывает шататься в тумане. Уорблеру повезло иметь таких надежных фонарщиков, которые указывают другим путь. Но несчастные случаи нет-нет да и случаются. Фонари гаснут. – Глаза Гидеона сверкают. – Или их забывают зажечь.

Вранье. Он врет, чтобы уязвить меня. Па никогда бы не допустил такого злодейства. Никогда. Он был хорошим человеком. Самым лучшим. Пока мой разум пытается найти объяснение инсинуациям Гидеона, мой дух колеблется. Я делаю глубокие вдохи, пытаясь унять урчание в животе. «Держись подальше от Гидеона. Обещай мне». Па знал. Знал, что тут творится, и никому не говорил. Образ Па у меня в сознании, его щедрая улыбка, разбивается вдребезги, словно зеркало, дробясь и превращаясь в нечто чудовищное. Нечеловеческое. Вроде Гидеона.

Я смотрю на него затуманенным взглядом. И сжимаю стамеску уже не так сильно.

– Твой отец не был плохим человеком. Но жизнь ему опротивела. Думаю, из-за чувства вины. – Гидеон проводит кончиками пальцев по столу, по самым бороздкам, и хмурится, словно вспомнив что-то неприятное. – Он решился бросить семью, лишь бы кто-то другой разгребал это.

Я снова вижу, как он висит на фонарном столбе, и мои губы дрожат, а сердце готово разорваться. Его шея покраснела там, где врезалась веревка. Язык высунут. Бессмысленный взгляд покрасневших глаз. Но вместо прежнего горя и сожаления, щиплющих мне глаза, я чувствую гнев и предательство.

– Но ты сильнее его. Ты никогда не сдашься, потому что не ставишь себя на первое место. Для тебя главное – семья.

Я закрываю глаза и выдыхаю через нос. Внутри я кричу. Кричу из запертого сундука, который выбросили за борт. Он погружается в ледяную Атлантику, все глубже и глубже, поглощаемый темнотой и холодом, где никто меня не услышит.

– Делай по-моему, и твоя семья никогда не узнает нужды. Твое положение навсегда останется за тобой.

– А если я не стану потворствовать тебе?

Я знаю, что он скажет, но у меня такое чувство, что я должна произнести эту реплику, словно играю в пошлой пьесе.

– Я заберу ваш дом, и вы окажетесь на улице. А потом от меня настрадаются все, кто тебе дорог: твоя мама, Джози и – давай не будем забывать – милая Пруденс. – Гидеон подходит ко мне, скрип его шагов напоминает маятник, и хватает за подбородок грубыми пальцами. Он закидывает мне голову, и все, что я вижу, – это ледяную решимость в его голубых глазах. – Я могу быть лучшим из всего, что ждет ее в жизни. Или худшим.

Я смотрю на него снизу вверх, и во мне разгорается огонь. Он начинается с подбородка, от прикосновения резчика, и разливается по всему телу, как горящее масло, едва сдерживаемой клокочущей яростью. Она хочет поглотить каждый дюйм Гидеона. Сжечь его. Заставить мучиться. Эта рвущаяся из меня жестокость бросает вызов его угрозе, пока ее не смягчает леденящее понимание. Па бросил нас на растерзание этому извергу.

Тихие воспоминания о Па всегда давали мне утешение. Теперь их у меня отняли, эти драгоценные моменты. И извратили. Глаза наполняются слезами, остужающими мое пылающее лицо. Гидеон улыбается и отпускает меня, видя только то, что хочет видеть. Страх и покорность. Это то, что я ему показываю.

– Я провожу тебя домой. – Он хочет взять меня под руку. – Женщинам сейчас не следует ходить одним. Это небезопасно, ты же знаешь.

Мы выходим из мастерской рука об руку, само воплощение благопристойности, и он шепчет мне на ухо:

– Смотри не попадайся мне больше в мастерской. А не то пеняй на себя.

Он закрывает за нами дверь, и вокруг Сюзанны смыкаются тюремные стены. С каждым шагом, который мы делаем, удаляясь от мастерской, я чувствую, как она тянет меня назад, словно луна – приливную волну. Но между нами пропасть, которую мне не преодолеть, слишком велико расстояние. Только во сне луна почувствует касание океана. Я боюсь, что Сюзанна сейчас слишком недосягаема. И виной тому Гидеон.

Мы вдвоем неспешно идем сквозь глухой туман. Когда мы минуем фонарь Па, я лишь бросаю на него беглый взгляд и вижу красный цвет.

Глава 16

Следующие два дня я умудряюсь избегать любых внешних контактов, не считая обслуживания фонарей в лишенном смысла сопровождении Генри или Мэтью.

Каждую минуту каждого дня я чувствую себя так, словно бреду по дну реки. В моих движениях тяжесть, всепроникающий холод. Когда я не работаю, я сижу в нашей с Пру спальне. Выхожу, только чтобы заварить чай из ивовой коры, помогающий от синяков, оставшихся у меня после стычки с Гидеоном, и возвращаюсь с чашкой в спальню. По косым взглядам Пру я вижу, что она думает, будто я дуюсь на нее за критику, которую услышала в ответ на обвинения в адрес Гидеона накануне вечером.

Весь день я лежу на застеленной кровати, разглядывая прожилки и трещинки на ближайшей стене, и пытаюсь найти способ пролить свет на ужас, творящийся в Уорблере. Как-то помочь Сюзанне. Пытаюсь постичь, кто же такой Гидеон. Если не считать детского легковерия и игры воображения, я никогда всерьез не относилась к преданиям Па, уорблерским суевериям или существованию ангелов и демонов. Возможно, что зря. Кем бы ни был Гидеон, он не человек. Не совсем. Рыбаки и китобои будут рады узнать, что их ряды пополнились новой верующей во всякую чертовщину.

Теперь, когда нет никаких сомнений в виновности Гидеона, я должна найти способ убедить остальных. Все винят Леонарда. Но я так не считаю. Раз его нигде не видно, остается лишь предположить, что он покинул свою вахту и исчез в тумане, чтобы найти себе место на суше, по примеру других китобоев. О том, чтобы проникнуть в мастерскую Гидеона в ближайшее время, нечего и думать. Он теперь, несомненно, все запирает. К Сюзанне мне не подобраться, а без нее мне нечем подтвердить свои слова. Более того, как сказал Гидеон, сейчас там только деревянная фигура. Ничего подозрительного.

На третий день раздается слабый стук во входную дверь. Звук разносится по дому зловещим предзнаменованием, нарушая мою тишину. Кто-то проходит через кухню в переднюю. Я слышу голос Пру. Но не голос визитера. В следующий момент Пру издает ликующий возглас, отчетливо слышимый сквозь стену.

Гидеон наконец-то пришел. Я стискиваю зубы, закрываю глаза и затыкаю уши. После стычки в мастерской я просто не в силах выносить его. После того, что я увидела. Что я узнала. Я так сильно зажимаю уши, что болит пораненная рука, но я готова терпеть боль, лишь бы не слышать восторга в голосе Пру. Одно то, что Гидеон у меня дома, лишает меня покоя, для этого необязательно даже видеть его или разговаривать с ним. Не могу представить, каково это, быть прикованной к столу в его мастерской, вынужденной выносить его присутствие. Деревяшкой, застывшей в одной позе. Слышит ли его Сюзанна? Видит?

Видела ли Молли, как все танцевали на Собрании, из своей деревянной темницы на носу китобойного судна? Или она видела только черноту, грезя о том, что должно было ждать ее, о кружевах и лентах, атрибутах танца, которому суждено было стать для нее последним. Внезапно тихая темнота под моими веками становится мне ненавистна. Я сажусь. Мои глаза наполняются слезами, и я открываю их от жгучего света, льющегося из окна. Я ничем не могу помочь Молли. Ее давно нет в живых. Можно ли еще помочь Сюзанне?

Я опускаю взгляд на свои ладони. На повязке, на месте раны, красное пятнышко.

– Темп? – зовет меня Пру неуверенно. Она проходит по комнате пружинистой походкой и открывает дверь спальни.

Я оглядываюсь через плечо, собираясь с духом. Пру вздыхает:

– Он ушел.

Облегчение будет недолгим, но я должна довольствоваться малым.

– Я только хотела поблагодарить тебя. – В ее голосе слышится непривычная интонация. – Что бы там ни творилось с тобой, я ценю твое участие.

Я прикусываю язык. Гидеон рассказал ей о записке. Теперь я не могу запретить их союз, но и радость разыгрывать не могу. Только не перед ней. Он ясно дал понять, что, если я не сделаю, как он говорит, он заберет наш дом и отыграется на моей семье. Лучше я сейчас просто промолчу.

Проблеск боли в глазах Пру в ответ на мое молчание задевает меня, но я это вынесу.

– Когда мы с мамой уйдем, – ее голос дрожит, – ты сможешь начать жизнь с Джози, как того заслуживаешь.

– Я не хочу, чтобы вы уходили, Пру. – Я качаю головой, жалея, что мой голос звучит так устало. Все это мелочи по сравнению с настоящей проблемой. Ведь дело не в самом замужестве.

– Чего же ты хочешь? – Пру обхватывает себя руками, и я вижу, каких усилий ей стоит сохранять спокойствие. Мы так отдалились друг от друга, и я могу винить в этом только себя. Ее вопрос справедлив. Гораздо проницательней, чем я ожидала.

Но что мне ей сказать? Я хочу, чтобы в мире настал порядок, а Гидеон ушел. Чтобы мы снова смеялись вместе. Я хочу быть с Джози, не беспокоясь о том, чтобы Пру была счастлива и в безопасности. Я хочу рассчитывать на других. И больше того, хотела бы никогда не знать, что Па помогал Гидеону убивать людей.

Потому что именно это он и делал. Пусть сам он не касался этих девушек и не хотел им зла. Но с его попустительства они оказались заперты в деревянных темницах над океаном. Их жизни кончены. Молли, Сюзанна, Мириам и другие, пропавшие, когда Па был фонарщиком, – они все равно что мертвы. Па покрывал Гидеона много лет, ни разу не воспротивившись и никого не выручив. А сколько Гидеон промышлял этим до него, в те времена, когда фонари обслуживали только добровольцы? Теперь Гидеон рассчитывает, что я буду помалкивать, как Па.

Пру приподнимает брови, и в ее голубых глазах появляется мягкая серьезность. Я беру ее за руки и сжимаю их.

– Я хочу, чтобы мы, вся наша семья, были в порядке.

Мы сидим молча какое-то время, и это уже хорошо.

– А чего хочешь ты, Пру? – спрашиваю я наконец.

Ее глаза загораются.

– Я хочу замуж за Гидеона.

Я отвожу от нее взгляд и смотрю на свои руки, держащие ее, на повязку, скрывающую рану, которую мне нанес Гидеон.

– Ты не одна, Темп. Ты могла бы довериться мне, – тихо говорит она. – Я хочу, чтобы ты могла доверять мне.

Как бы я сама этого хотела. Но я так долго лгала, что теперь она ни за что не поверит мне. Я не могу винить ее за это.

Когда она уходит, я ложусь обратно, чувствуя себя такой же беспомощной. Я не могу вот так потерять Пру. Наша семья сможет выжить, только если Гидеон больше не будет представлять угрозы. Как вообще назвать того, кто творит такое? Возможно, это прояснил бы разговор с нашим священником. У него может быть какое-то объяснение относительно Гидеона. С другой стороны, он может упечь меня в сумасшедший дом. Нельзя недооценивать угрозу Гидеона. Он довел Па до самоубийства. Если я начну распространяться о злых силах и черной магии, другие, без сомнения, решат, что я сбрендила и нуждаюсь в помощи.

Надо что-то придумать, пока не пострадало больше девушек. Нужно доказательство. Настолько веское, чтобы его невозможно было опровергнуть. Я признаю, что какой-то своей частью тоже хочу доказательств. Хочу знать наверняка, что в этом замешан Па. Что Гидеон сказал это не просто для того, чтобы задеть меня. Он, очевидно, знает, где мое слабое место.

Беспомощность изматывает. И одиночество. В уме всплывают слова Пру, опровергая мои доводы, призванные защитить меня. Я хочу довериться ей, но разве сможет она понять меня? Она соткана из солнечного света и улыбок, она разгоняет любые мрачные мысли, находя во всем светлую сторону. Она бы никогда мне не поверила. И пусть всем уорблерцам она может внушать оптимизм и бодрость духа одним своим появлением, но она моя сестра. Сестра может быть твоей лучшей защитницей или худшей занозой.

В конце концов я забываюсь сном. Но вместо сладкого забвения, которого я жажду, как маминых объятий, я снова оказываюсь на речном берегу в моем кошмаре. Темнота рассеивается, и кожу мне согревают багряные отсветы. Вскоре мне становится горячо. Под ножками моего стула шуршат песок и галька. Я не могу пошевелиться, только поднимаю взгляд на огонь, заволакивающий реку.

Языки пламени расступаются, и из темноты выныривает корабль. «Мириам». Он подходит все ближе и ближе, пламя лижет его борта, поглощая по мере приближения. Когда он подходит достаточно близко, я вижу, как моргает носовая фигура, и из горла у меня вырывается крик, изнутри пожирающий меня вместе с осознанием, раздувающим ужас этого кошмара, который вовсе не кошмар. Потому что это правда.

«Мириам» назвали в честь женщины, пропавшей десять лет назад, когда фонарщиком был Па. Она славилась красивой вышивкой на всех ее платьях, и все девушки завидовали ее умению обращаться с иглой. Многие утверждали, что она уехала по собственному желанию, ведь с таким талантом она наверняка сделала бы себе имя в большом городе. Но ее семья была с этим не согласна, твердо уверенная, что Мириам никогда бы не ушла от них, не сказав ни слова.

Однако, прождав напрасно год, ее семья уехала. То ли для того, чтобы проверить наименее оскорбительную версию, то ли потому, что ее родители не могли больше жить там, где пропала их дочь. Впервые я просыпаюсь без нависающей надо мной Пру, столько раз спасавшей меня от кошмаров. Разумеется! Я не могу добраться до Сюзанны, но «Мириам» ждет на реке. На виду у всех. Вот оно, доказательство злодейства Гидеона.

* * *

Река пахнет влажной землей, деревом и рыболовным мускусом. Туман лежит плотным серым слоем, неподвижный и стойкий. Даже мои фонари не могут пробиться сквозь застывшие массы, лишь угадываясь где-то вдалеке. Этакие ракушки в мутных водах.

Час уже поздний, и в таверне стихло всякое веселье. Обычно это меня успокаивает, поскольку избавляет от общения с пьяными китобоями. Но сейчас тишина напоминает мне, что я совершенно одна. Я останавливаюсь у причала, где пришвартована «Мириам», и только слабый свет единственного бортового фонаря намекает на ее присутствие.

Я легонько ступаю по причалу, чтобы никакой звук, разносящийся по воде, не насторожил вахтенных. Меня тянет остановиться, вернуться домой. У меня нет сомнений в том, что я видела в мастерской Гидеона. Темную магию, позволившую ему заманить в ловушку Сюзанну. Но мне нужно подтверждение, что это нечто большее, что это происходит с давних пор. Гидеон говорит, в этом был замешан Па. Мне нужны веские доказательства.

В конце причала – трап, ведущий на корабль. Пройти по нему можно только полагаясь на веру, ноги тонут в облаке мучнистого тумана. Я тянусь вперед, стараясь не слишком наклоняться, и вздыхаю с облегчением, когда моя рука касается леера[13]. Над водой дерево отсыревает и покрывается ледяной коркой. Слышен плеск воды о прибрежные камни и причал. Когда я добираюсь до корабля, мои перчатки насквозь промокают. На шканцах[14] висит небольшой фонарь, дающий достаточно света, чтобы оценить обстановку.

Пытаюсь представить, каково это – жить здесь шесть месяцев или больше, работая на просторах океана, когда земли не видно. Только плеск волн, брызги соленой воды, строгий режим изо дня в день, одна и та же еда. Если бы не внезапный азарт погони, жизнь на китобойном судне была бы однообразной и скучной. Нужно постоянно следить, не покажется ли кит на горизонте. И молиться о хорошей погоде, удаче и благополучном возвращении.

Хотя я почти уверена, что никого не встречу, я не мешкаю за размышлениями. Я пробираюсь через ящики и бочки, огибаю такелаж, прохожу мимо китобойных лодок и гигантского крюка и добираюсь до носа корабля, откуда бросаю взгляд на Уорблер. Порт похож на деревню-призрак. Неверные огоньки фонарей словно размытые звезды в туманной галактике. Огни таверны подобны маленьким недостижимым миркам. Или разверстым могилам. В сыром воздухе витает запах плесени, окутывающий мои мысли тьмой.

Быстро оглядевшись, я снимаю перчатки и забираюсь на леер. Перекидываю одну ногу, подтягиваю другую. Воздух над водой становится прохладнее, и я не знаю, дрожу от холода или от страха. На секунду я представляю, как соскальзываю, лечу сквозь туман и слышу оглушительный всплеск, разносящийся над причалом. Лучше об этом не думать. Я встряхиваюсь и перестраиваюсь, убеждаясь, что твердо стою на ногах.

В кармане куртки я сжимаю стамеску, украденную из мастерской Гидеона. Лежит в ладони как влитая. Я убираю ее и пытаюсь не обращать внимания на боль, которая зарождается в бедрах. Сейчас или никогда. Я наклоняюсь, борясь с силой тяжести, правая нога горит от нового веса. Вытягиваюсь, шаря в тумане левой рукой. Пальцы нащупывают изгиб деревянного носа, мягкую выпуклость глаз, завитки волос. Мириам.

Жгучий огонь растекается по мышцам бедра. Пытаюсь сдвинуться чуть левее, чтобы сместить давление. Правая лодыжка соскальзывает. Я задыхаюсь и опускаюсь на несколько дюймов. Тошнота подкатывает к горлу. Все тело напрягается, руки хватают Мириам за лицо.

Скольжение прекращается. Каждый мускул в моем теле напряжен, я слишком напугана, чтобы расслабиться. Кровь приливает к голове, давление нарастает, и возникает ощущение, что вместо головы у меня пушечное ядро. Если я буду возиться, мое тело не выдержит, и я наверняка рухну навстречу ледяной смерти.

Мало-помалу я ослабляю хватку на носовой фигуре. На Мириам. Остальная часть моего тела остается неподвижной. Я медленно перекладываю стамеску в правую руку. Еще раз ощупываю левой ее лицо, чтобы понять, куда целиться. Пока у меня не сдали нервы, я взмахиваю рукой и всаживаю стамеску Мириам в голову. Звук отскакивает от дерева и отражается от реки, слишком громкий.

Я задерживаю дыхание, прислушиваясь, пульс стучит в висках. Снова всаживаю стамеску. Еще и еще, пока не слышу легкий хруст. Не выпуская стамеску, я протягиваю палец, нащупывая скол в дереве. Вот он, над самым ее ухом. Канавка маленькая, возможно, с половину моего ногтя. Это все, на что я способна. Мои ноги совершенно онемели. Свободной рукой я тянусь вверх и хватаюсь за леер. Я подтягиваюсь и перекидываю через ограждение свою онемевшую ногу и все тело. Ноги почти подкашиваются, когда я снова встаю на палубу. Чувствую, как по мышцам снова бегут токи, неприятное покалывание прокатывается по ногам. Убрав стамеску в карман, я цепляюсь за леер, чтобы не упасть, и ковыляю обратно к фонарю на шканцах. Даже слабый свет лучше, чем ничего.

Что-то влажное на пальце. Не пот и не вода. Что-то темное и блестящее. Мне открывается мрачная реальность. Кровь. Я зажимаю рот рукой, закрыв глаза. Мои прежние понятия о реальности и правде выливаются из меня, как из опрокинутой бочки, оставляя мучительную пустоту. Вот она, реальность. Реальнее некуда. На носу корабля висит женщина. Она носовая фигура. И это не фигура речи.

Мириам провисела там десять лет, и я только что всадила стамеску ей в голову. На мне ее кровь. Я вытираю ее о борт корабля. Кровь впитывается во влажное дерево. В глубине души я знала, с чем имею дело. Гидеон и вправду совершил нечто чудовищное, и его угрозы не были пустыми. То, что Мириам исчезла в смену Па, не случайность. Я до последнего надеялась, что ошибаюсь.

Должен быть какой-то способ спасти этих женщин. Если есть какая-то магия или способ обращать их в дерево, наверняка можно извлечь их обратно. Кровь означает, что она все еще жива. Но человек ли она еще? Захочет ли она вернуться после всего, через что прошла? С трудом верится, что я думаю об этом. Это не сон.

Я возвращаюсь на причал под гнетом беспокойства. Мое внимание привлекает небольшой всплеск, возможно, рыба ищет пищу. Сложно сказать при таком освещении.

– Чего ходишь-бродишь?

Я чуть из кожи не выпрыгиваю, прежде чем узнаю голос. Заплетающийся язык.

– Бенджамин! Как ты меня напугал!

Он хихикает, покачиваясь на месте:

– Ду́хов тут не водится. А духи́ я бы выпил.

Он уже не внушает мне страха, поскольку я знаю, что он никак не связан с исчезновением Молли. Я почти чувствую вину за то, что подозревала его, но затем вижу, как он глазеет на мою грудь. Я скрещиваю руки и прочищаю горло. Не уверена, сколько Бенджамину лет, но, судя по глубоким морщинам на лице, дряблой коже и редким волосам, держу пари, что живет он давно. Достаточно, чтобы знать, что к чему.

– Кстати о духах: ты не слышал никаких историй о древесных духах?

– Древесных духах? – чуть не кричит он.

Я делаю ему знак говорить потише. Не хотелось бы привлечь внимание вахтенных.

– Чтобы людей обращали в дерево. Или, мало ли, заточали в нем?

В слабом свете не разглядеть выражения его лица, но он отворачивается и смотрит в сторону Мириам. При всем его пьянстве наблюдательности Бенджамину не занимать. Я так и вижу, как у него в голове крутятся шестеренки.

Он подходит ко мне на нетвердых ногах и говорит шепотом, который покажется шепотом только пьяному, дыша мне в лицо горячим пивным перегаром.

– Ты в смысле, там кто-то внутри?

Я отшатываюсь от него. Ужасная была идея.

– Нет, что ты. Глупость какая. Просто в таком тумане мне приходят на ум истории о привидениях. Знаешь, как это бывает.

Меньше всего мне нужно привлекать внимание к Мириам. По всей вероятности, люди увидят в ней не женщину, захваченную корабельным резчиком, а проклятую штуковину, которую нужно уничтожить. Руки и сердца большинства наших жителей во власти суеверий, и я не могу быть уверена, что они не причинят ей вреда, прежде чем я смогу подкрепить свои заявления новыми доказательствами.

После случая с корзинкой я сомневаюсь, что смогу убедить Генри снова наведаться в мастерскую Гидеона и осмотреть Сюзанну. Однако, если для начала показать ему Мириам, это может переубедить его. Но возьмется ли он за дело сразу, если я прямо сейчас обвиню Гидеона? Генри и так с подозрением относится к моим мотивам после того, что сказал Гидеон. Сейчас главное – угадать момент. Очевидно, мне нужно как следует это обдумать.

Бенджамин молчит дольше, чем мне хотелось бы. Наконец, он чешет в затылке и икает. В тумане раздаются шаги, возникает неясный свет. Корабельные часовые. Я показываю на них Бенджамину и машу ему рукой. Он кивает, когда я ускользаю в другую сторону. Часовые не удивятся, обнаружив его там. Бенджамин похож на морскую птицу. Пока он ничего не взял, его не замечают. Я только надеюсь, что он будет держать рот на замке, а если нет, что ж, бред пьяного особого вреда не принесет.

Только вернувшись домой, я вспоминаю, что как раз Бенджамин со своими бреднями и навлек на меня неприятности. Я переступаю порог и вижу на каминной полке портрет Па. Я чувствую его повсюду. Его призрак проходит по комнате и снимает свое пальто с вешалки на стене рядом со мной. Он читает мне «Уорблерскую газету», сидя за кухонным столом. Он танцует с мамой перед камином. В прихожей чувствуется легкий запах ворвани и дыма, как будто он только что вышел. Его хриплый смех доносится из сада, его грубый говор – из спальни, и все это время я слышу нестихающий посвист – отчаянный крик Сюзанны о помощи.

Торопливыми шагами я подхожу к камину, беру с полки портрет и бросаю на тлеющие угли. Через мгновение холст вспыхивает. Возможно, Гидеон угрожал ему жизнью нашей семьи, чтобы заставить Па держать язык за зубами, как он поступил со мной. Чтобы убедиться, что он погасит свет, когда попросит Гидеон. Но как мог Па даже не попытаться остановить Гидеона? А потом пойти и покончить с собой из-за чувства вины, оставив нас на произвол Гидеона после всего этого? Мои глаза наполняются слезами, огонь передо мной плывет. Голодные языки пламени лижут пустую рамку, портрета как не бывало. Только тогда я утыкаюсь ртом себе в локоть и рыдаю.

Глава 17

Следующим утром в реке находят тело Бенджамина.

– Думали, всех нас переживет.

– Совсем ополоумел.

– Напился в зюзю, по всему видать.

– Поскользнулся, да и булькнул.

Я стою, ошеломленная, среди собравшейся толпы и смотрю, как тело Бенджамина вытаскивают из-под третьего причала. Чувство вины подкрадывается ко мне, как бездомная кошка, от которой не отвяжешься. Он упал в воду сразу, как я ушла от него? Он не выглядел таким уж пьяным. Во всяком случае, получше, чем обычно. Иногда идешь и видишь, как он опирается о стену, чтобы не упасть, или ползет по улице. Констебли ходят кругами за Бенджамином. Точнее, ходили.

Когда его тело укладывают на носилки, мое внимание привлекает еще одна группа людей, и возникает знакомое предчувствие. Чувство вины улетучивается, быстро сменяясь подозрением. В моих ушах звучит тревожный шепот, тихий, как шелест ракушек во время отлива. На борт «Мириам» поднимаются люди с веревками, досками и киянками.

Я протягиваю руку и дергаю за рукав своего провожатого, Дэвида. Теперь понятно, почему оба констебля были заняты. Когда Дэвид смотрит на меня, я киваю на корабль.

– Что они делают на «Мириам»?

– Ночью Бенджамин повредил носовую фигуру. Надо думать, напился и ошалел. Ее забирают для ремонта.

Он пожимает плечами и отворачивается к тому, что кажется ему более интересным, – к телу Бенджамина. Пока на нос «Мириам» закидывают канаты, один из рабочих, чем-то мне знакомый, стоит неподвижно. Когда он оборачивается, я встречаюсь взглядом с Гидеоном, и по спине у меня пробегает дрожь. Он снимает кепку и наклоняет голову. Он ждал, когда я увижу его. Я откашливаюсь, привлекая внимание Дэвида.

– На фигуре нашли кровь?

– Кровь? – Он хмурится в явном недоумении.

Кровь на Мириам никому не показалась странной? Мимо меня проносят тело Бенджамина, его бледное лицо облепили волосы, точно темные черви. Позади него Мириам ждет, когда ее уберут, а канавка, которую я сделала стамеской, неразличима с такого расстояния. Смерть Бенджамина вызывает подозрения. Поскользнулся и упал? Возможно. Но учитывая, что Гидеон пришел за Мириам всего через несколько часов после моей вылазки, да еще из-за повреждения, которое можно было легко устранить на корабле или вообще оставить без внимания? Эта смерть не несчастный случай.

Я снова перевожу взгляд на Гидеона, на его хитрую улыбку. Он, должно быть, узнал, что я разговаривала с Бенджамином. Что я была здесь, проверяла Мириам. Вопрос в том откуда. Ответ приходит быстро, словно ветер. Гидеон скрывался в тумане. Там шагала не корабельная вахта. Это был он. Должно быть, Бенджамин привлек его внимание, что-то сказал. Пьяных мало кто слушает, даже когда они говорят правду. Я недооценивала бдительности Гидеона. Нет такой черты, которую он не переступит. Верить, что я действительно смогу найти какие-то улики для возбуждения дела против него, просто смешно. Смех сквозь слезы. Детская наивность в суровой реальности.

Сожаление душит меня, как якорь на шее, грозящий утянуть меня на дно реки.

– Темп?

Я вздрагиваю, когда голос Дэвида выдергивает меня из воронки паники. Он настороженно щурится на меня, прежде чем заговорить.

– Нет, никакой крови. Бенджамин ковырнул ее стамеской, но поскользнулся и свалился в реку. Он был слишком пьян, а река слишком холодна, чтобы выплыть в тумане. Неудивительно, что он утонул.

Гидеон убрал улики, пока другие не заметили. Судя по подозрительному взгляду, которым мой провожатый меня наградил, Гидеон явно надеялся, что я спрошу. Я так и слышу небрежный комментарий Дэвида в таверне: Темперанс точно с приветом. Она думала, что носовая фигура кровоточит. Как по-вашему, у нее с головой не в порядке?

Гидеон кивает мне, прежде чем снова повернуться к Мириам. Ему нравится играть со мной. Его невозможно перехитрить. Пока он настороже, ответов не найти. Бенджамин мертв, а Мириам убирают. Что он собирается с ней сделать, я не знаю. У меня нет способа остановить его. Я парусная лодка без попутного ветра, неподвижная и беспомощная в огромном океане.

Уходя с причала, я слышу, как за мной идет Дэвид под стук киянок, снимающих Мириам с креплений.

* * *

Я уже готова приступить к вечерней смене с фонарем в руке, и только распахиваю входную дверь, как вижу Джози.

– Джози, что ты здесь делаешь?

– Генри занят.

Голос ровный, ничего не выражающий. Что-то не так. В детстве ему никогда не удавалось что-то подолгу утаивать от меня, да он и не пытался. Он никогда не скрывал своих чувств от меня. Это, кроме прочего, мне в нем и нравится.

– Привет, Джози! – окликает его Пру из-за моей спины.

Он заглядывает мне через плечо и слегка улыбается.

– Добрый вечер, Пру. Ты прямо щебечешь как птичка. Есть повод?

– Я выхожу замуж за Гидеона. Темп дала нам разрешение.

Она без ножа меня режет. Улыбка Джози становится шире, но она не от сердца. Я это вижу.

– Как прекрасно. Поздравляю.

Он приподнимает кепку, поворачивается и идет дальше по дорожке. Пру закрывает за мной дверь, и я бегу трусцой, догоняя его. После Собрания закат стал временем холодным и хмурым. Там, где раньше слышались веселые голоса людей, возвращавшихся домой, теперь царит тишина. В глазах женщин подозрение и страх. В глазах мужчин укор и беспомощность. Никто больше не кличет Молли. Даже Сюзанну. Это тишина тревожного наблюдения. Ожидания. Мало ли что еще может случиться.

Джози ждет, пока я достану свое снаряжение и позвоню в колокол, чтобы все в Уорблере знали: я вышла на смену. Впрочем, я уже не уверена, что это дает им прежнее облегчение. Прошло больше недели с тех пор, как пропала Молли. Столько всего случилось за это время. Единственное, что меня тогда угнетало, – это тревога по поводу возвращения Джози. Теперь он дома. В безопасности. Но я не чувствую близости. Мне не хватает его.

Я кладу руку на арку, на резного кита, и оглядываюсь через плечо.

– Помнишь, когда…

Но он идет дальше с моей стремянкой и приставляет ее к первому фонарю. Я прячу обиду поглубже и спешу к нему.

– Извини, что не заглядывала к тебе, Джози. – Я забираюсь на стремянку и протираю стекла камеры. – Я неважно себя чувствовала.

Это отчасти правда. Он что-то бормочет себе под нос, пока я зажигаю фитиль и закрываю дверцу. Я спускаюсь обратно.

– Что ты сказал?

Он качает головой. Вместо того чтобы давить на него, я иду дальше и обслуживаю фонарь за фонарем в напряженном молчании. Джози раньше никогда не скрывал своих мыслей. Я не знаю, как понимать его теперь. С каждым фонарем мне все тяжелее. Когда мы оказываемся перед таверной, он говорит, не отрывая взгляда от тумана, клубящегося вокруг наших ног:

– Ты стеной стояла против свадьбы Пру и Гидеона. Что изменилось?

– Я и сейчас против. – Я щелкаю зубами, спохватившись, но слова уже вылетели.

– Тогда зачем разрешать?

Я вижу холодное, бледное тело Бенджамина на носилках и содрогаюсь. Джози будет в опасности, если я расскажу ему правду. Я чищу и зажигаю фонарь, чувствуя на себе взгляд. Выжидающий. Я спускаюсь на землю и мотаю головой.

– Я не хочу говорить об этом сейчас.

Джози хмурится, лицо мрачнеет, он скрещивает руки на груди.

– А мне интересно.

Я издаю полувздох-полустон и отнимаю стремянку от фонаря. Джози стоит как вкопанный, когда я обхожу его.

– Тебя это не касается, Джози.

Я ненарочно задеваю его, но он отшатывается, будто я его пихнула.

– Меня это не касается? – усмехается он. – Темп, я люблю тебя. Пру мне родная душа. Это меня еще как касается. Почему ты закрываешься от меня?

– Ничего не закрываюсь!

Ну зачем? Зачем он так именно сейчас? Только этого мне еще не хватало. Я качаю головой и топаю к следующему фонарю вдоль набережной. Несколько китобоев загружают последние припасы на «Элизабет». Завтра утром они отчаливают в новую экспедицию, которая продлится полтора года. Туман уже настолько густой, что поглотил причал. Китобои исчезают в нем, словно за занавесом, потусторонним.

– Тогда скажи.

Джози напирает, совершенно со мной не считаясь.

– Я работаю, Джози.

Я даже не утруждаюсь почистить фонарь. Фитиль горит, я перехожу к следующему, едва сдерживая закипающий внутри гнев, а Джози не отстает. Его грудь вздымается и опускается, он шумно дышит через нос.

– Что у вас с Гидеоном? – говорит он сквозь зубы.

Если бы я была на стремянке, то свалилась бы от такого вопроса.

– Ничего. Почему ты вообще спрашиваешь?

– Тогда скажи, что ты имеешь против него. – Джози вздергивает подбородок и встает в стойку, точно дерево перед лицом бури. – Тебе досадно, что он женится на Пру, а не на тебе?

– Что?! – Меня разбирает смех от нелепости этой идеи и непреклонности его тона.

На куртке Джози поблескивают капельки. В его ярких глазах пляшет пламя моего фонаря.

– Ты была в его мастерской во время Собрания. И потом еще, утром.

– Во время Собрания я зашла в его мастерскую только потому, что дверь была открыта, и я случайно увидела корзинку Молли. – Я знаю, он слышал, как я рассказывала об этом Генри. У меня внутри все сжимается. – А в то утро, когда Гидеон завел со мной разговор, я была на смене.

Меня мутит от выражения лица Джози. Этой смеси гнева и негодования. Мы с ним друг друга стоим.

– А потом еще, ночью?

У меня замирает сердце.

– Пардон?

– Четверо суток назад. Я выгуливал Руби и увидел, как вы выходите из его мастерской. Ты была не на смене и выглядела… – он пытается подобрать слово, и я вижу, как шевелится его кадык, словно он давится: – довольной.

Я могу только разинуть рот от отвращения. Я отворачиваюсь от него, гнев гонит меня прочь.

– Не уходи от меня. – Он хватает меня за запястье и дергает назад.

Я вскрикиваю от внезапной боли. У Джози округляются глаза. Я не успеваю пошевелиться, как он задирает рукав моей куртки. У меня на запястье два синяка. Длинные, как пальцы.

– Кто это тебя? – Его голос становится опасно тихим.

Я смотрю ему в глаза. Осознание делает их жестче, его ноздри раздуваются, губы поджимаются. Я ступаю по зыбкой почве. Джози – пушка, готовая взорваться. Малейшее неверное движение – и с ним все кончено.

– Пожалуйста, пусти.

Он отпускает, но не сводит с меня глаз. Джози говорил, что будет ждать меня, сколько мне нужно. Теперь я вижу, что это уже не так. Сейчас или никогда.

– Помнишь, Гидеон сказал, что у нас с ним есть история?

Я растираю запястье, разболевшееся после его хватки.

– Ты сказала, это не то, что я подумал.

– Ну да. Не совсем. Когда мне было шестнадцать, он пригласил меня в свою мастерскую во время ливня, чтобы я не промокла. – Я не хочу рассказывать ему больше. Я и сама не хочу к этому возвращаться. Ворошить такое – все равно что брести босиком по речному берегу, усеянному острыми камнями. Но мне нужно, чтобы он понял. Я обязана быть с ним честной. – У меня было трудное время… психически. У меня путались мысли, и я… я… поцеловала его.

В этом месте своей исповеди я опускаю глаза, чувствуя кислый привкус во рту, и жду. Как так получилось, что три простых слова – я поцеловала его – способны разрушить будущее? Собравшись с духом, я поднимаю взгляд из клубящегося тумана на лицо Джози. Он никак не реагирует; у меня такое чувство, что все его мышцы окаменели.

– А дальше он напал на меня. Швырнул о стену.

Мои теперешние болячки разгораются при воспоминании о том первом нападении, о боли уязвимости. О том, что мне сделали больно. Искры из глаз. Вырванные волосы. Саднящая рука.

Моя рука… Гидеон воткнул мне в руку что-то острое. Как и прошлой ночью. Я просто тогда не поняла, что это было – корень, растущий из этого чудища. Он пытался обратить меня, как и других. Однако ему это не удалось, прикосновение просто обожгло меня и вывело из состояния шока. Настолько, что я плюнула Гидеону в лицо. Если Молли и Сюзанна одеревенели от этого корня, как я смогла уцелеть? Что это значит? «Ты исключительна, Темперанс. У тебя огненная кровь. Огненный дух. У тебя и у Пруденс».

Меня отвлекает смех, доносящийся из тумана. Китобои ушли с причала и направляются к таверне. Джози все еще смотрит на меня. Сейчас не время пытаться что-то разгадать. Сейчас я должна рассказать ему как можно больше правды, но не настолько, чтобы подставить под удар.

– Я не хотела, чтобы Пру была с ним, из-за того, что случилось со мной. Я ее оберегала.

– Почему ты никому не рассказала? Почему мне не рассказала?

Его голос спокоен. Слишком спокоен. У меня в ушах звенят тревожные звоночки.

– Мне было стыдно, – голос у меня дрожит. – Я ведь поцеловала Гидеона, несмотря на нас с тобой. Я боялась, что будет, если ты узнаешь. Если кто-то узнает.

– Что взрослый мужчина обидел тебя?

Не в силах скрыть свою досаду, я качаю головой. Как можно быть настолько тупым?

– Люди поняли бы это иначе.

– Ты могла бы довериться мне.

Я прерывисто вздыхаю, отводя взгляд в сторону и глядя на следующий фонарь, ожидающий, когда его зажгут.

– Наверное.

Туман сгущается, и я переминаюсь с ноги на ногу, многозначительно оглядываясь на Джози. Сейчас неподходящее время для этого разговора, который я вообще не думала заводить с ним. Его проницательность и терпение – два качества, которыми я всегда восхищалась, – аукнулись мне. Я склоняю голову в сторону дороги, и он кивает, сводя с меня свой сверлящий взгляд. Мы вместе идем к следующему фонарю, но я знаю, что мне не уйти от его вопросов.

Стремянка тяжелая и громоздкая, руки у меня дрожат. Джози стоит совсем рядом, но между нами могла бы протекать река. К тому времени, как мы добираемся до фонаря перед верфью, слезы текут ручьем. Ставлю стремянку, поднимаюсь, открываю, вычищаю, подрезаю, зажигаю. Дыши, Темп. Он ждет, пока я слезу, прежде чем снова заговорить.

– Ты не сказала мне, зачем ходила к нему намедни ночью.

– Это трудно объяснить…

Джози фыркает и отворачивается. Я хватаю его сзади за куртку, и он останавливается, ссутулившись.

– Пожалуйста, Джози. Я залезла в мастерскую, чтобы найти корзинку Молли.

Он раздраженно вздыхает, снимает кепку и проводит рукой по волосам. Похоже, ему требуется все его терпение, чтобы стоять здесь со мной. Снова надев кепку, он вскидывает брови.

– И что же?

– Я не нашла ее. – Я качаю головой и пожимаю плечами. – И Гидеон меня застукал. Он схватил меня за руку, чтобы выволочь наружу. Вот и все.

Это звучит правдоподобно, но я уже чувствую, как горит моя шея, как румянец заливает щеки. Только бы он мне поверил. Я не сомневаюсь в обещании Гидеона причинить вред тем, кто мне дорог, если я расскажу кому-нибудь о Сюзанне, Молли и остальных. Нечего и думать. И мне нечем подкрепить свои слова, так с чего бы Джози мне верить? Особенно после всей моей лжи. Поверит ли мне кто-нибудь, если я расскажу о том, что видела? Это звучит как выдумка. Я вытираю вспотевшие ладони о брюки.

– Значит, он проводил тебя домой, потому что очень заботился о твоей безопасности?

– Он обещал не сообщать о моем вторжении, если я дам согласие на его брак с Пруденс. – Эта гнусная ложь так легко слетает у меня с языка. – И я дала.

– Гидеон тебе угрожает. – Джози встряхивает головой, широко раскрыв глаза и недоверчиво приоткрыв рот. – Тебе надо сообщить об этом.

– Нет.

– Тогда я сообщу.

Он отворачивается, и мое сердце подскакивает к горлу.

– Ни в коем случае. – Я обхожу его и кладу руки ему на грудь. – Если ты меня хоть немного любишь, ты забудешь обо всем об этом. Как будет, так и будет. Умоляю тебя.

Его грудь вздымается под моими руками, сердце колотится сквозь куртку. Гнев в его глазах раскаляет воздух между нами. Я знаю, что он не причинит мне вреда, точно так же, как знаю, что огонь обжигает, но на краткий миг я вижу неподдельную ярость в человеке, который когда-то был таким выдержанным. Мне пора пересмотреть свое отношение. Потому что этого момента я давно боялась.

Джози может прямо сейчас бросить меня. Пойти домой. Жить дальше своей жизнью без меня, имея на это полное право. Именно этого я всегда и ожидала.

Я вцепляюсь в куртку у него на груди, коричневая ткань натягивается, и я прерывисто выдыхаю.

– Пожалуйста, Джози.

Твердость в его взгляде исчезает, и мое сердце подпрыгивает. Это момент нежности. Он тянется к моим рукам. Но затем хватает меня за запястья и отрывает от своей груди. С него довольно. Не успеваю я опомниться, как он уходит, оставляя легкий кедровый аромат. Потом исчезает и тот, и я застываю, не веря своим глазам, а на реке скрипит и стонет «Элизабет». Я остаюсь наедине с влажным туманом, дымом и масляными парами, не смея идти за Джози, потому что Уорблеру грозит опасность, а меня ждут не дождутся фонари.

Я бреду сквозь туман сама не своя. Когда я зажигаю фонарь возле мастерской, Гидеон прислоняется к дверному косяку и следит за мной. Он единственный свидетель того, как разбилось мое сердце, а я-то думала, оно уже давно разбито. Гниль неуклонно захватывает фундамент моей жизни.

Деревья перешептываются в тумане, а может, это сам туман? Точит мой разум, словно термиты. Я заканчиваю смену, не увидев призрака Па на фонаре, чему должна бы радоваться. Но это кажется чем-то несущественным, ведь настоящую боль причиняют живые. Я ложусь спать голодной и оставляю без внимания озабоченный взгляд Пру. Я лежу и чувствую в груди зияющую пустоту, которую не заполнит никто, кроме Джози. Однако я все окончательно испорчу, если стану донимать его. Если для нас еще не все потеряно, я должна ждать. Будет еще время все исправить. Надо надеяться.

– Темп? – Пру стоит в дверном проеме – стройный силуэт в ореоле света. – Ты в порядке?

Я качаю головой, не в силах вымолвить ни слова. Она медленно подходит, подбирает юбки и садится ко мне на кровать. Она сама любовь и забота, когда протягивает руку и вытирает слезу с моей щеки. Плотина внутри меня грозит прорваться.

– С Джози поссорились?

Я киваю.

– Хочешь поделиться?

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не поддаться ее нежности. Мне очень хочется открыться ей, но я должна взвешивать каждое слово, чтобы не навлечь ни на кого беду. Сколько пройдет времени, прежде чем очередная женщина попадет в лапы Гидеона? Сколько пройдет времени, прежде чем я допущу промашку и погублю еще кого-нибудь? Сколько еще я буду смотреть, как он проникает в мою семью и разрушает все и вся, что мне дорого?

Я качаю головой, потому что, как бы сильно мне ни хотелось довериться Пру, открыться и поделиться своими страхами о любимом, я не могу. Потому что здесь замешан Гидеон, без которого Пру себя уже не мыслит. Я всегда считала, что мы как сестры можем доверять друг другу. Что между нами не встанет никто и ничто. Да только Пру не станет слушать мои обвинения в его адрес. Она либо не поймет, либо просто уйдет от такого разговора.

В спальне темно, и я не вижу выражения ее лица. Но искренность и уязвимость в ее позе, желание душевной близости и нежелание лезть в душу, разбивают мне сердце.

– Нет, – говорю я хрипло.

Ее плечики никнут, но она все равно нежно сжимает мне руку, прежде чем выйти из комнаты. Она лучшая из всех нас, Бирнов. Никто ее не достоин.

Когда дверь за ней закрывается, комната погружается в темноту. Когда нет света, нет и теней, нет очертаний предметов. Кромешная тьма. Так ли ощущают себя Молли и Сюзанна? Мириам? И другие бессчетные сирены на носах кораблей? Лежа в темноте, я поддаюсь дурным мыслям и представляю, как меня хоронят заживо и черви медленно пожирают меня. Я в ловушке, из которой не так-то легко выбраться, и мне трудно дышать.

Я сбрасываю с себя одеяло и трясущимися руками тянусь к прикроватному столику. Я зажигаю фонарь. Язычок пламени разгоняет темноту. От стекла исходит тепло, напоминая о том, что я дома. У себя в комнате. Пру тихонько напевает за стеной. Хоть что-то еще в моей власти, пусть даже на самом примитивном уровне. Я та, кто приносит свет во тьму. Разгоняя туман и его злые чары, я указываю людям путь. Свет, огонь – это сила. Если Гидеон в самом деле какой-то древесный демон, то он должен бояться огня.

Мне надо действовать – ничего другого мне не остается. Гидеон ясно дал это понять сегодня утром, когда из реки доставали тело Бенджамина. Я не желаю так жить, боясь любого шага из-за страха мести. Не желаю давать власть над собой этому злодею, чтобы он запугивал меня, принуждал к чему-то. Я сильная и способная. Я заслужила право быть фонарщицей. Это моя жизнь. Уорблер – мой дом. Разве могу я допустить, чтобы другие женщины страдали, когда я могу что-то с этим поделать? Даже если для этого надо самой стать чудовищем. Как-никак я дочь своего отца.

В четверть третьего, когда Пру уже крепко спит, я одеваюсь как можно тише. Выходя на улицу со спичками в кармане, я вспоминаю Сюзанну, распростертую на столе, в деревянном плену. Вспоминаю боль от хватки Гидеона, как вылез корень из его руки, как затянулась его рана. Демон, обладающий силой дерева. Что ж, у меня тоже есть сила. Я вздергиваю подбородок, спускаюсь по дорожке и начинаю пробираться к ратуше, чтобы взять свою запасную канистру с ворванью.

С каждым шагом туман окутывает меня все сильнее, словно пытаясь отвадить от задуманного. Мне нет до него дела. Поступь моя тверда.

Глава 18

В мастерской Гидеона свет не горит, как и в доме. И все же я жду, навострив уши на любой звук внутри или снаружи, на улице. Убедившись, что поблизости никого и что Гидеон, по всей вероятности, спит, я дважды обхожу дом, заглядывая в три окна на первом этаже, и проверяю количество дверей. Две. Передняя и задняя, которая открывается наружу. Я раздумываю, не подложить ли под дверь булыжник, не подпереть ли чем-нибудь, но здравый смысл меня останавливает. Пожар не вызовет подозрений.

На миг я поддаюсь сомнению, и прежняя решимость тает. Это уже не просто идея. Я действительно готова это сделать? Могу ли я и вправду лишить кого-то жизни? Гидеон всегда возьмет верх надо мной, поэтому я должна сделать все, что в моих силах, чтобы защитить не только тех, кого люблю, но и всех жителей Уорблера. Я вижу только один выход из этой безнадежной ситуации. Но даже так жизнь есть жизнь.

Туман укрыл все вокруг влажным одеялом. Огонь разгорается, когда все сухо, а сырое дерево – плохое топливо. Огонь распространится только в том случае, если займется внутри. К счастью, задняя дверь не заперта. Я бесшумно проскальзываю внутрь, затаив дыхание. Теперь я в волчьем логове.

Гидеона нигде не видно. Я выдыхаю, но не могу унять бешено колотящееся сердце. В доме холодно, не то что в его пахучей мастерской. Я не знала, чего ожидать, входя в его жилище. Но когда я пробираюсь по нему, замирая и вглядываясь в тени, не притаился ли там Гидеон, наблюдающий за мной, все, что я могу разглядеть, – это то, что, при всех его строгих, рассудительных манерах, в его мебели и ее расположении нет ни лада, ни порядка. Все сделано из разных пород дерева. Столы, стулья, диваны, скамейки, табуретки, рамы картин, вазы – все разномастное. Древесина темная и светлая, заболонная и ядровая[15], узловатая и гладкая.

Пожалуй, в беспорядочных, разительных контрастах есть своя прелесть. Взять уорблерский лес, в котором столько разных деревьев, и у каждого своя листва. Но здесь прежде всего тесно и неуютно. Попытка создать непринужденное впечатление не удалась. В затхлом воздухе висит резкий запах лака и нафталина. На столах стоят деревянные вазы, полные цветочных лепестков, аромат которых давно выветрился. С потолка кухни свисают различные травы и цветы, напоминающие ивовые ветки.

Плетеные коврики заглушают мои шаги, когда я расхаживаю по комнате, пытаясь придумать, как развести огонь, не разбудив Гидеона. Подниматься наверх слишком рискованно. Крепко ли спят демоны? Или он там, наверху, прислушивается к каждому моему шагу, ожидая, когда я попадусь в ловушку?

Я подавляю приступ страха и останавливаюсь у камина. Тлеющих углей там нет, зато есть отличная поленница дров, которые можно разжечь. Я сую руку внутрь и обнаруживаю, что заслонка уже закрыта. Превосходно. Кто скажет, что хозяин просто не закрыл дымоход слишком рано, не загасив как следует огонь?

Как можно тише я стягиваю коврики, прокладывая плетеную дорожку от камина к столу и стульям. По комнате разбросаны пригоршни лепестков, еле слышно шуршащих, словно капли дождя.

В любой момент я ожидаю почувствовать Гидеона у себя за спиной. Горячее дыхание на своей шее. Пальцы, хватающие меня за волосы, вырывая их с корнем. Его шепот мне на ухо, когда он хватает меня за руку и под кожу мне вонзается корень. Бросив взгляд через плечо, я убеждаюсь, что одна. Но это не унимает дрожь в моих руках, так что я могу запросто что-нибудь уронить, разбудив Гидеона. Тогда конец моему плану по избавлению Уорблера от его коварства, и остаток жизни я проведу за решеткой или еще того хуже. Закончу жизнь в петле, как Па.

Решимость моя возрастает. Ворвань легко льется из канистры, тягучая консистенция успокаивает мои расшатанные нервы. Я замазываю обе двери и все подоконники на первом этаже, чтобы, когда загорится огонь, не было возможности сбежать. Остатки ворвани идут на коврики и лестницу. Затхлый воздух быстро заполняется удушливым рыбным духом. Помыслить не могу, чтобы я была на настоящих китобойных судах, когда там варят и отжимают китовый жир. Джози говорил, что после того, как он надышался таким отвратным запахом, он скорее уснет в куче навоза, чем еще раз нюхнет ворвань. От одной мысли о Джози у меня ноет сердце.

Как только канистра пустеет, я выставляю ее за заднюю дверь и возвращаюсь к камину. Это сердце Гидеонова дома. Я собираюсь отнять человеческую жизнь. Смогу ли я жить после этого? Па не смог. К горлу снова подкатывает ком. Я встряхиваю руками, потираю ладони о бедра. Достаю из кармана коробок спичек и выбираю одну, катая между пальцами. В отличие от Па, я руководствуюсь благой целью. Люди страдали с его попустительства. Я же их спасаю.

Требуется несколько минут, чтобы пламя перекинулось с хвороста на поленья. Я тем временем заматываю рот и нос шарфом. Дым уже распространяется по комнате, заслонка не дает ему выйти в дымоход. Следом загорается коврик у очага. Ворвань загорается, и язычки пламени распускаются с шипением, пробегая по промасленной дорожке. Лепестки вспыхивают оранжевым и белым, их края скручиваются и тлеют. Это почти красиво.

Я слышу скрип половиц над головой. Легкое движение. Кашель. Мое скачущее сердце бьется в горле.

– Погоди еще, – шепчу я.

Я спешно поджигаю входную дверь и окна. Пламя от ворвани взвивается так быстро, что на пальцах у меня вскакивают волдыри. Запах ворвани смешивается с запахом горящей сосны, дуба и вишни. Густой черный дым стелется по воздуху, оседая на потолке. Пока я прохожу по комнатам, огонь потрескивает и шипит, все сильнее разгораясь. Дым поднимается вверх по лестнице, черный туман смерти.

Пот заливает мои воспаленные глаза. В доме парилка, воздух уступает место дыму. Каждый вдох обжигает горло. Я чиркаю последней спичкой и подношу ее к сухим травам, свисающим с кухонного потолка. Они вспыхивают, шипя, и тут же на меня сыплются угольки. Адские светлячки опасны. Скрючившись, я спешу к задней двери и выскальзываю из дома. В следующий миг с потолка пикирует уголек, поджигая ворвань. Я захлопываю дверь, и волна огня с ревом набрасывается на нее.

Подхватив канистру, я бегу к деревьям за домом, жадно вдыхая влажный воздух, охлаждающий мою разгоряченную кожу. Никогда не думала, что буду рада туману. Видя, как над домом поднимается зарево, я жду, когда же меня накроет волной облегчения. Я спасена. Пру спасена. Джози. Мама. Уорблер. Но ожидаемого облегчения не наступает. Одно лишь изнеможение.

Когда дым начинает просачиваться из-под двери и сквозь трещины в стенах, я хватаюсь за ствол клена, чтобы не упасть. Наконец за окнами на втором этаже вспыхивает яркое пламя, и жестокий разъяренный дух выглядывает из своей клетки. Оттуда не спастись. Если дым еще не прикончил Гидеона, это сделает огонь. И поделом. Мне нельзя медлить.

Очень скоро меня окутывает туман. Деревья скрипят и перешептываются, обвинительно тыча в меня перстами, пока я пробираюсь между ними. Их голоса проникают в самую душу. Туман, ненадолго одаривший меня прохладой, внезапно становится липким, насквозь пропитывая одежду. Стволы деревьев смыкаются вокруг меня, точно разъяренная толпа, и я чувствую себя в ловушке. Мы тебя видели. Мы знаем, что ты сделала.

Я спотыкаюсь о корень и падаю сквозь размытую пустоту в прелую листву и грязь. Чье-то тяжелое присутствие нависает надо мной, темные силуэты стволов то возникают, то исчезают. Я никак не могу отдышаться, мокрая земля захватывает мои легкие, туман пропитывает кожу, деревья не дают подняться. С краю зрения воздух становится нежно-оранжевым.

Мне надо выбираться. Я поднимаюсь на ноги и, спотыкаясь, бреду между деревьями туда, где стоят жилые дома. Идти по улице слишком рискованно, велика опасность, что меня увидят в свете фонарей. Зато рядом с домами больше воздуха, вдали от густого леса и ощущения, что за мной наблюдают. Когда я миную дом Сюзанны, кто-то окликает меня с улицы. Я прячусь за сараем.

Вдалеке надрывается уорблерский колокол. Одинокий крик на улице перерастает во множество голосов, и слово, которое никто не хотел бы слышать, разносится по Уорблеру. Пожар. Я едва различаю фигуры, бегущие по улице в свете фонарей. Люди несут ведра с водой. В поднявшейся суматохе никто меня не замечает.

Вернувшись домой, я разжигаю огонь, чтобы нагреть воду для стирки. В холодное время года нет ничего странного, если от человека и одежды попахивает дымом. Однако в данных обстоятельствах это может показаться подозрительным. Большая часть ночи у меня уходит на то, чтобы отмыть себя и отстирать одежду от несносного запаха гари.

Закончив, я развешиваю одежду на спинках стульев у очага и сижу, ожидая, пока высохнут волосы. Танцующие язычки пламени завораживают. Удивительно, как что-то настолько приятное может быть в то же время таким опасным. Сидя в тишине, я могу думать только о вскипающей, обуглившейся плоти. В горле у меня все еще саднит от дыма.

Я вижу три варианта. Гидеон надышался дымом и умер, прежде чем пламя добралось до него. Или, оказавшись в ловушке, умер ужасной и мучительной смертью. И наконец, наименее желанный вариант – он выжил. Выбрался. Только рассвет покажет, что стало с корабельным резчиком.

Пока в очаге тлеют угли, я даю обет. Я найду способ вызволить Сюзанну и Мириам из их деревянных темниц в мастерской. Я помогу всем сиренам, которых только найду, и проведу остаток жизни в праведности. Буду делать что смогу – если не в наказание за отнятую жизнь, то чтобы показать, как нелегко мне было на это пойти. Все будет хорошо. Должно быть.

* * *

Сон бежит моей постели, нервы натянуты, как дубленая кожа, я лежу в ожидании утренней смены. Распахнув дверь, я слышу чьи-то шаги по дорожке. Это не Генри. Дым трубки рассеивается, и я узнаю Дэвида, пожевывающего мундштук.

– Утро, Темперанс.

– Доброе утро, Дэвид. – Я подбавляю легкости в голос.

Он кряхтит, трубка клацает по зубам, затем снимает кепку и проводит большой пятерней по лысине.

– Ночью был пожар.

Я прикрываю рот рукой, изображая шок. Рыбак кивает, глаза его суровы. Я борюсь с растущим в груди восторгом, выдерживая подобающий тон.

– Где? Кто-нибудь пострадал?

– Дом корабельного резчика. Тело еще не нашли. – Он морщится. – Навряд ли он мог выжить.

– Какой ужас. Не могу поверить, что не слышала колокола.

Я закрываю за собой дверь, радуясь, что Пру еще спит, и спешу по дорожке. Дэвид следует за мной.

– Не ты одна. – Он похлопывает меня по плечу. Этим неловким жестом он, вероятно, хочет утешить меня. – Пожар начался рано утром. Большинство еще спали.

Фонари гаснут от моих прикосновений, оставляя столбы темными и безжизненными. Я стараюсь не выглядеть слишком встревоженной, но у меня неважно получается. Дэвид, кажется, ничего не замечает, попыхивая трубкой в розовом рассветном зареве. Я смотрю на деревья вдоль улицы, на их неподвижные очертания. Они будто наблюдают за мной. В презрительном молчании.

Чем ближе мы подходим к деловому району, тем сильнее становится запах дыма. Перед глазами у меня мелькают лепестки цветов, их нежные формы скручиваются и сгорают в прожорливом пламени. Долго ли будут рыться в обломках, прежде чем найдут тело? Я не утруждаю себя заправкой масленок, терпение меня полностью покидает. Я стремительно взбираюсь на стремянку и спускаюсь, не сделав и пяти вдохов-выдохов, и иду к следующему фонарю. Я заправлю их попозже. Испытывают ли китобои такое же беспокойство, когда замечают на горизонте китовый фонтан? Им тоже не терпится сократить дистанцию?

Наконец мы доходим до конца причала. Сразу за гостиницей ветерок доносит запах угля и дыма, достаточно густой и сильный, чтобы перебить запах рыбы из доков. На том месте, где прежде стоял дом Гидеона, остался только самый каркас, за железной оградой дымятся обугленные развалины. Каменный очаг наполовину покорежен, но сохраняет узнаваемые очертания. Там и сям вздымаются вязким почерневшим месивом груды разнородного материала.

Кое-где пожарище все еще тлеет, влажный воздух едва остужает жар. Перед развалинами собрались мужчины. Вид у них такой, словно они сами выбрались из огня, их почти не узнать, перемазанных серо-черной сажей. Должно быть, они первыми примчались на пожар. Я с трудом узнаю Генри в толпе, его большая борода так посерела от сажи, что он выглядит лет на тридцать старше.

– Господи, помилуй его душу.

Я бросаю взгляд на Дэвида. Он вынул трубку изо рта и прижал свободную руку к сердцу. Его взгляд возвращается к мужчинам. Только сейчас я замечаю скрюченную фигуру на земле за их ногами. Обугленную, почерневшую, с розовыми участками. Издали не так-то легко опознать человека, но сомнений нет. Это Гидеон. С губ у меня срывается всхлип облегчения, я отшатываюсь, и стремянка падает, выскользнув у меня из пальцев. Лязг привлекает внимание Генри, и всю меня охватывает неведомое ранее чувство. Возможно, это экзальтация. Свет наконец-то пробивается сквозь тьму.

Все кончено. Гидеона больше нет. Мы спасены. Дэвид скованно похлопывает меня по спине. По его деревянным движениям я понимаю, как неловко он себя чувствует.

– Ну-ну.

Я качаю головой, выпрямляюсь и вытираю глаза:

– Извините.

– Ничего. Жизнь жестока. Все, что мы можем, – это бороться за выживание. К счастью, огонь не перекинулся дальше мастерской.

Меня окатывает холодом.

– Что?

Дэвид кивает в сторону развалин. Там, где раньше стояла мастерская, теперь выжженный пустырь. От носовых фигур остались только кучи пепла и обугленные головешки, деревяшки, походящие на безымянные могилы. Сюзанны и Мириам. Я обрекла их на смерть.

Глава 19

Как только я возвращаюсь домой, Пру бросается ко мне и берет за руку, усаживая у очага. Я чувствую себя так, словно меня тащили за кораблем через весь океан. Изнеможение так давит на меня, что даже поднять голову и встретиться с ней взглядом требует труда. Я восемнадцатилетняя убийца. Я отняла три жизни, две из них невинные. А сейчас разобью сердце сестре.

В камине оседает полено, потрескивая, и искры сыплются на пол. Без топлива они гаснут, не то что в мастерской Гидеона, где лежали Сюзанна и Мириам, обреченные на огненную смерть, деревянные узницы, запертые в аду, созданном мной.

Пру сжимает мне колено:

– Что случилось?

Я отрываю взгляд от коварного огня и смотрю в простодушное лицо Пру. Беру ее за руки и чувствую, какие они маленькие. Как и положено рукам младших сестер. Малютка. Но она не ребенок, а женщина, и, когда я смотрю на ее руки, я вижу такие же длинные, тонкие пальцы, как у меня. Она спасена. Пру спасена. Эти слова крутятся у меня в голове, пытаясь отогнать ужасную убийственную правду того, что я ненароком натворила.

– Был пожар.

В горле першит, голос сиплый. Пру ободряюще кивает, и я впитываю ее силу, пока она есть.

– Сгорели дотла и дом, и мастерская.

Пру не меняется в лице, но ее хватка усиливается. Мне нет нужды уточнять. Все и так ясно по моему сдержанному тону. За миг до того, как мир человека разобьется вдребезги, он уже это знает.

– Гидеон мертв.

Раньше я думала, что произнесу эти слова с чувством триумфа, за которым последует несказанное облегчение. Но ничего подобного. Слова ложатся безжизненно, бесцветно, как чешуйки омертвевшей кожи. Однако для Пру в них вся тяжесть мира. Она падает в мои объятия, и мы вместе сползаем на пол. Тепло камина согревает ее и обжигает меня. Из чистого упрямства я не пытаюсь отодвинуться. Сюзанна и Мириам были не в состоянии пошевелиться. Разве я не могу вытерпеть небольшого жжения? Легкого пощипывания.

Я глажу Пру по спине и утешительно курлыкаю между ее всхлипами. У меня едва хватает сил, чтобы быть рядом с ней. Кручина давит на плечи. Но для Пру у меня найдутся силы. Для нее всегда найдутся.

Шорох ткани отвлекает меня от ее содроганий. К нам подходит мама, теребя свою юбку. Рот ее нерешительно приоткрыт, в ее глазах читается неуверенность. Я ничего не думаю, только смотрю, как она наклоняется к нам. Левой рукой она бережно похлопывает Пру по спине. Правую кладет мне на плечо, так легонько, что я бы и не заметила, если бы не видела. Она сжимает мне плечо и кивает, ее блестящие глаза смотрят на меня.

Всхлип срывается с моих губ, и стена, которую я возвела вокруг своего сердца, дает трещину. Трепещет надежда, невесомая, как перышко. Я хочу удержать маму, но не могу отпустить Пру. Мама возвращается на свое место в качалке задолго до того, как Пру успевает прийти в себя, так и не увидев этого чуда.

Два дня Пру ходит как пришибленная. И я не лучше; каждая из нас раздавлена своим горем, но суть его едина. Загубленные жизни. Для Пру – того, с кем она хотела начать новую жизнь. Для меня – двух молодых женщин и моя прежняя жизнь, в которой на моих руках не было чужой крови. Если и есть что-то хорошее в нашем горе, так это то, что впервые за две недели мы с Пру льнем друг к дружке. Забыв разногласия. Как сестры. Пусть она и не знает всей правды, но мне хорошо уже оттого, что она рядом, и одним этим облегчает мою боль. Я успела забыть, когда последний раз принимала чье-то утешение, и это укрепляет мою решимость не отходить от нее.

Ночью она плачет, зарываясь лицом в подушку. Я ложусь к ней и обнимаю, не зная, насколько ей легче от этого, но она никогда меня не отталкивает. Я чувствую себя почти как в детстве, когда наш дом сотрясали весенние бури. Или когда другие дети в школе рассказывали нам страшилки, которые мы не могли выбросить из головы. Мы всегда горой стояли друг за друга, и потому я не колеблясь обнимаю ее, даже если мне самой утешение нужно не меньше.

У нас есть мы, и наши горькие объятия, наша суровая верность друг другу понемногу растворяют мое чувство вины. Оно не проходит совсем. И не пройдет никогда. Но я напоминаю себе, что моя семья и весь Уорблер теперь в безопасности, и это помогает. На третий день большую часть пожарища расчищают. Тело Гидеона в таком состоянии, что его не выставляют для прощания на похоронах, равно как на поминках у него дома, ведь дома больше нет. Вместо этого его хоронят на церковном кладбище, где священник рассказывает о его жизни всем собравшимся, включая нас с Пру. Ничто из того, что он говорит, не проливает свет на то, как Гидеон впустил в себя то зло, которое открылось мне, но я все равно слушаю, ожидая хоть какого-то объяснения.

– Гидеон прибыл в Уорблер тридцать пять с лишком лет тому назад, юнгой с голландского китобойного судна, серьезный, но с располагающей улыбкой. Любопытство привело его к витринам на набережной, и он стал засыпать вопросами всех торговцев, скрываясь из виду всякий раз, как замечал кого-нибудь из своей команды. Когда корабль отплыл, все решили, что этот мальчик отбыл с ними, но на следующее утро, когда туман уже рассеивался, Гидеон показался из леса, голодный и грязный, но удовлетворенно улыбающийся.

Священник посмеивается и улыбается двум прихожанам, достаточно пожилым, чтобы помнить этот момент.

– Было ясно, что его не манит жизнь на морских просторах. Уорблер, тогда еще молодое поселение, нуждавшееся в крепких руках, принял его с распростертыми объятиями. Но больше всех ему обрадовался Чарлз Кислинг, наш старый корабельный резчик, увидевший, что этот мальчик проявляет живой интерес к его мастерской. С таким подмастерьем Чарлзу больше не было нужды ходить ни в лес за древесиной для заказов, ни на лесопилку. Кроме того, он заметил восхищение Гидеона его ремеслом. Гидеон, все схватывавший на лету, скоро превзошел остальных подмастерьев, а затем и его самого.

– Пятью годами позже, когда Чарлз умер, он оставил свою мастерскую и дом Гидеону – так он любил этого улыбчивого, вдохновенного юношу. Старик успел стать ему, можно сказать, приемным отцом, и Гидеон тяжело переживал утрату.

Мне хорошо знакомо чувство, когда теряешь детскую невинность. Смерть близкого человека, отца, не выразить словами. Можно только почувствовать. Как бы то ни было, я никак не могу сопоставить мальчика, о котором говорит священник, с тем человеком, которого знала. А священник продолжает:

– Прежнее мальчишеское обаяние и веселость Гидеона уступили место сознательной трудовой этике, постоянному изучению своего ремесла. Он повзрослел и стал неотъемлемой частью нашего сообщества; преданность и страсть, которые он вкладывал в свою работу, вызывают восхищение, а качество ее – изумление. Он был прирожденным талантом. Ваятелем.

Ночных кошмаров, добавляю я мысленно.

– И хотя он был завидным женихом, ни одна женщина, похоже, не привлекала его внимания. Он любил одно лишь свое ремесло.

Священник, кажется, не замечает сдавленных рыданий Пру и слез, струящихся по ее лицу. У меня болит за нее сердце, но в то же время я испытываю облегчение, смазанное чувством вины оттого, что Гидеон не объявил публично о своих намерениях жениться на Пру. Об этом знают только Генри, Джози, Пру, мама да я.

Священник заканчивает надгробную речь, подчеркнув, сколь многим обязан Уорблер Гидеону. И хотя он этого не произносит, я уверена, что все мы думаем об одном. Наша экономика серьезно пострадает от смерти Гидеона. Благодаря его мастерству в наш порт заходило много кораблей. Теперь нам придется заново отстроить мастерскую и нанять нового корабельного резчика, который будет поддерживать репутацию нашей верфи. Мэр Олбрайт, несомненно, попытается пустить в оборот молву о наших удачливых носовых фигурах, пока еще можно сыграть на этом.

В любом случае теперь, когда Гидеон мертв, можно больше не беспокоиться о том, что пропадет кто-то еще из молодых женщин. Странно быть единственной свидетельницей, посвященной в темные дела Уорблера. Но я не хочу, чтобы было иначе. Никому не нужно знать, чем промышлял корабельный резчик. Или фонарщики.

Пробормотав молитву, все покидают службу. Я остаюсь рядом с Пру и смотрю, как она приставляет маленький вышитый венок к деревянной табличке с именем Гидеона. Пока не изготовлено надгробие, могилу отмечает только эта дощечка. Пру решила сделать цветы своими руками, поскольку живых цветов такой поздней осенью уже не осталось. Изящная вышивка выглядит неуместно на фоне свежевскопанной земли и темной деревянной таблички. Пру шепчет что-то, чего я не могу разобрать, и отступает на шаг. Взявшись за руки, мы уходим с кладбища. Ни одна не просит другую остановиться у могилы Па; Пру слишком погружена в свои мысли, а я совершенно не в том состоянии.

Выйдя на дорогу, Пру вынимает платок из кармана и промокает края глаз. Затем откашливается и говорит:

– Я с некоторых пор не вижу Джози.

Меня передергивает.

– Тебе надо поговорить с ним, Темп.

– Не думаю, что он захочет.

Она прекращает движение, останавливается и поворачивается ко мне.

– Мы не вечно будем с нашими любимыми. Тебе надо положиться на удачу.

Ей удается слегка улыбнуться, но в ее глазах нет радости. Одно горе. Я хочу сказать ей, что с ней все будет в порядке и ее сердце исцелится. Что она должна находить радость в своем книжном клубе, в беседах с подругами, в приятных мелочах повседневной жизни, пока не поймет, что для нее важнее всего. В чем ее страсть. Что можно пойти другим путем и все равно когда-нибудь влюбиться. Вместо этого я перестаю играть роль старшей, всезнающей сестры и позволяю ее словам дойти до меня.

Она права. Мы не вечны. Я всегда это знала, но всегда откладывала ради того, что казалось мне более своевременным. Взваливала на себя хлопоты, щадя маму и сестру. Старалась, чтобы не случилось худшего. А если случится, то я постараюсь, чтобы оно не застало меня врасплох. И все же это случалось снова и снова. Как бы сильно я ни хотела, я не могу все держать под контролем. Пытаясь этого достичь, я упустила столько драгоценного времени. Я слишком долго не подпускала к себе Джози, больно раня его своими неотложными делами. Он добрый, чудесный человек и друг. Тот, с кем я хочу пройти по жизни. Я откашливаюсь.

– Ты пойдешь со мной?

Пру кивает, ее присутствие – это вся поддержка, в которой я нуждаюсь.

Приняв решение, я веду нас в сторону бондарной мастерской. Над чем сегодня работает Джози? Над новой бочкой? Маслобойкой? Корытом? Мы никогда еще так не ссорились, как тем вечером. Если не считать его путешествия на «Мириам», мы никогда не прерывали общение дольше чем на пару дней. При мысли о том, что он может отвернуться от меня, когда я подойду к нему, меня охватывает ужас. Я принимала его терпение как должное. Что, если мне уже слишком поздно?

Мы идем по улице, плотнее закутываясь в плащи. Кажется, словно осень за ночь скукожилась и превратилась в мелкую пыль, унесенную зимними ветрами. Деревья стоят голые. В этом застывшем мире безраздельно царят серый, белый, бурый и ржавый цвета, река темно-синей лентой вьется по лесу. Иногда вспыхивают яркие цвета: розовая шляпка, зеленый плащ, голубые ленты в волосах маленькой девочки. Маленькие радости, которые помогут нам пережить морозный сезон.

Единственное, за что я благодарна в холодные месяцы, так это за то, что чистый морозный воздух хоть как-то ослабляет резкие запахи трески, моллюсков и крабов. Не полностью, конечно. Это было бы чудом. Но можно почувствовать более приятные запахи. Аромат пирогов с корицей и мускатным орехом, свежую типографскую краску и теплый древесный запах, исходящий от бондарной мастерской. Над трубой лениво стелется дымок, когда мы останавливаемся у двери. Я тереблю юбку и переминаюсь с ноги на ногу.

Как только мы открываем дверь, нас окатывает тепло.

– Минуточку, – обращается к нам Джордж из глубины помещения, а Руби между тем приветствует нас громким ворчанием.

Она поднимается со своей лежанки, стуча хвостом по земле. Мы гладим ей мордочку и спинку, воркуя от нежности, а она так и льнет к нам, глядя на нас с обожанием. Вскоре к нам подходит Джордж с кружкой в руке, его лицо расплывается в улыбке.

– Темп, Пруденс! Какой приятный сюрприз этим студеным утром. Давненько ты к нам не заглядывала, Пруденс. Ты просто загляденье.

Пру опускает голову:

– Давненько. Пожалуйста, простите.

Джордж отмахивается от ее слов свободной рукой, но все равно умудряется расплескать кофе из кружки.

– Нечего тут прощать, ты только обещай исправиться.

Конечно. В следующий раз приду с мамой. Нам обеим пойдет на пользу выходить время от времени из дома. Руби тычется носом ей в руку, чтобы та не забывала гладить ее, и Пру смеется. Так приятно слышать это впервые за несколько дней.

– Чудесно, – кивает Джордж. – Мы с Руби будем рады вашей компании, ведь Джози снова отчалил.

– Что?

Земля уходит у меня из-под ног. Единственное, за что я держусь, – это улыбка Джорджа, впрочем быстро исчезающая. У него пролегают морщины на переносице.

– Джози тебе не сказал?

– Сказал что?

Руби толкает мою ладонь. Я отступаю в сторону и скрещиваю руки.

– Уехал он. Записался на «Элизабет» в китобойную экспедицию.

Воздух покидает мое легкие. Пру хватает меня за руку и сжимает, и только это не дает мне осыпаться на землю. Я закрываю глаза, чтобы не видеть исполненную жалости гримасу на лице Джорджа. Я опоздала.

Я вижу, как Джози стоит передо мной, вижу его глаза, глядящие на меня с состраданием, преданностью, любовью. Чувствую тепло его щеки на своей ладони. Получается, он все это время носил маску? У меня щиплет в глазах. Я прикусываю губу.

– Мне так жаль, Темп. – Джордж ставит свою кружку на табурет и протягивает мне руку. У него грубые ладони с узловатыми костяшками. Руки бондаря. Как у Джози. – Я бы сам сказал тебе, но я думал, он уже говорил. Он давеча ушел пораньше, чтобы застать тебя до твоей смены. Я вроде видел, как вы прогуливались вместе.

Я откашливаюсь со второй попытки.

– Да, он гулял со мной. Просто к слову не пришлось.

Джози был так зол, когда подошел ко мне в тот вечер. Наверное, он уже решил уйти от меня. Но почему он не сказал мне об этом? Он мог хотя бы попрощаться. Я прокручиваю в уме наш разговор. Его наводящие вопросы. Боль в его голосе. Возможно, тогда он еще не твердо решил расстаться со мной.

Остался бы он, не расскажи я ему, как поцеловала Гидеона?

– Не знаю, что и сказать. – Джордж качает головой, в его ясных глазах появляется озабоченность. Он беспомощно смотрит на Пру.

– Идем домой, Темп.

Она разворачивает меня и кивает Джорджу, у которого такой вид, словно он был бы рад оказаться в любом другом месте. Мы идем домой, но вокруг что-то не то. Я ничего не узнаю. Кругом сплошная бессмыслица. Только крепкая рука Пру удерживает меня в этом мире.

Когда делаешь все, чтобы справиться наверняка, неудача причиняет еще большую боль. Я хочу разозлиться на Джози. Я злюсь на то, что он доказал обоснованность моих страхов и ушел, когда наша ситуация осложнилась. Но правда в том, что мне нечему удивляться. Единственный человек, на которого я могу злиться, – это я сама, потому что у меня был шанс, пусть и ничтожный, предотвратить случившееся. Я угробила слишком много времени.

Дома мама поставила на стол наши чашки. И сама пьет чай, сидя в качалке. Бросая любопытные взгляды в ее сторону, Пру наливает нам чай. Мама по-прежнему молчит, но ее уже не нужно побуждать к участию, как обычно. Похоже, при виде того, как ее дочери опускаются на самое дно, в ней пробудился материнский инстинкт, пусть даже ставший тенью себя прежнего.

– Как думаешь, он когда-нибудь простит меня? – шепчу я, лелея хрупкую надежду. Пру садится за стол рядом со мной. Я чувствую тепло ее ладони поверх моей.

– Ты достойна прощения.

– Так ли?

Я этого не чувствую. Если бы Пру узнала правду обо всем, что я наделала, неважно, с благими намерениями или нет, она бы уже так не думала. Я бы на ее месте не думала.

Па я не простила. Его больше нет, но я все равно чувствую его повсюду, не в силах избавиться ни от воспоминаний, ни от своих чувств. Впервые мне не нужно задаваться вопросом, что бы сделал Па на моем месте. Не сомневаюсь, что Гидеон угрожал нашей семье, чтобы заставить Па помогать ему. Иначе и быть не могло. Па никогда бы не сделал без причины чего-то настолько ужасного. Он сделал, что должен был сделать, даже если это было неправильно.

Прошло четыре года, и наша семья снова оказалась в той же ситуации. Но я выбрала другой путь. Я не горжусь своим выбором, но он был лучшим из двух. По моей вине погибли две женщины. И Бенджамин. И разумеется, Гидеон. Возможно, это Бог наказывает меня через Джози. А я заслуживаю наказания. Но, не сдавшись перед трудностями, отказавшись от чувства вины и не признав победу за Гидеоном, я получила возможность жить своей жизнью. Поступить правильно и, может быть, исправить свои ошибки и жить так, как хочу. Я буду ждать Джози. Все полтора года его путешествия. Столько, сколько потребуется. Он того стоит.

Чай горчит, но начинает вытеснять холод, пронизывающий меня до костей. Пру, погруженная в свои мысли, водит большим пальцем по краю чашки. Мама покачивается в кресле, устремив взгляд на огонь, в глазах у нее дальние дали. Здесь царит покой, тишина между ударами сердца, не гнетущая и не тревожная. Просто тишина. Жизнь в Уорблере идет своим чередом. Но здесь мы все заняты навигацией в море мыслей, размышляя о будущем, прошлом, настоящем.

Мы будем в порядке, мы трое. Со временем.

* * *

Следующим утром меня сопровождает Мэтью. Я надеялась на Генри, нужно будет найти его после смены. Теперь, когда Гидеон мертв, я боюсь, как бы нас не выгнал тот, кто завладеет нашим домом. Никто еще ничего не сказал, и я не уверена, с кем следует поговорить об этом. Надеюсь, Генри сможет дать мне необходимые рекомендации. По крайней мере, я могу рассчитывать на то, что он не отмахнется от меня, как другие.

С этими новыми заботами, не дающими мне покоя, я тушу фонари, и мы приветствуем других ранних пташек. Рыбаков, краболовов, лавочников, судовых рабочих. Туман застилает рощи, улицы, пристань и сползает к реке. Под подошвами ботинок хрустит иней; холод фонарных столбов обжигает меня сквозь перчатки.

К тому времени, как мы добираемся до конца пристани, я уже не чувствую ушей, а нос у меня красный. Ненавижу зиму. Вылезать из теплой постели на холодном рассвете – удовольствие ниже среднего. Зимы в Новой Англии – это испытание для тела и духа. Я надеваю папино пальто поверх своего, которое едва выдерживает натиск промозглого ветра. Я благодарна Пру за то, что она мастерски шьет и вяжет, защищая мои руки, шею и голову.

Удается ли Джози оставаться в тепле, когда Атлантика окатывает «Элизабет» ледяными брызгами?

Где-то неподалеку, вне поля зрения, возникает легкий переполох, привлекая мое внимание. По улице разносится трубный голос Генри. Я быстро гашу фонарь, заливаю ворвань и спешу на этот звук. Мэтью, похоже, заинтригован не меньше меня. Мы сворачиваем за угол и видим небольшую толпу прямо возле того места, где стояли мастерская и дом Гидеона. Посреди улицы остановилась запряженная повозка, слышны громкие голоса и беспокойный перестук копыт по булыжникам.

Любопытство побуждает меня придвинуться поближе к толпе, стараясь не показывать, что мне не терпится узнать причину всеобщего интереса. Мэтью не утруждает себя вежливостью и сразу направляется к группе. Нервное хихиканье, раздраженная жестикуляция и озадаченные лица собравшихся не позволяют Генри навести порядок. Из-за занавесок в соседних домах выглядывают ротозеи, наблюдая за происходящим. Они знают об этом не больше меня.

Наконец Генри обращает на себя внимание толпы, пронзительно свистнув в свисток. Эхо разносится по улице и над водой, заставляя всех зажать уши. Все в толпе вздрагивают, кроме одного человека.

В центре притихшей группы, неподвижный, точно носовая фигура, стоит мой кошмар наяву. Гидеон. Воздух в моих легких замерзает. Это призрак. Не иначе. Или сосед с похожей внешностью. Пожалуйста. Застыв как вкопанный, он смотрит на обугленный участок, на железную ограду – все, что осталось от его дома и мастерской. Генри что-то говорит ему, но слишком тихо, чтобы я могла расслышать. Голова пришельца поворачивается к констеблю, и я отчетливо его вижу. Сомнений быть не может.

Воздух пляшет, словно над костром. Моя душа взмывает прочь из тела, оставляя меня невесомой. Все вокруг Гидеона расплывается, а сам он кажется четким, словно я смотрю на него в лупу. Наши взгляды встречаются, и меня словно бьют в живот. Я отшатываюсь, стремянка с лязгом падает на дорогу, и я приземляюсь на пятую точку. Жгучая боль пронизывает мой позвоночник, руки и кончики пальцев. Но это ничто по сравнению со всепоглощающей злобой в его глазах. Он знает, что я сделала. Каким-то образом он знает.

Инстинкт самосохранения вопит в моей крови, подобно банши. Я отвожу взгляд от Гидеона и вскакиваю на ноги. Нет смысла осторожничать. Не обращая внимания на перешептывания в толпе, я бегу через Уорблер со всех ног, не в силах найти никаких объяснений.

Гидеон умер. Я видела его тело. Значит, тело было не его. Но где он был все это время? И чье тело это было? В моей голове крутятся разные версии, без ясного ответа, без конца и края, как детский обруч. Мимо мелькают виды Уорблера: лавки и дома, местные жители и приезжие, пребывающие в блаженном неведении о том зле, что живет среди них.

К тому времени, как я добираюсь до дома, горло у меня саднит от холода, и я никак не могу отдышаться. Рядом с нашим садом стоит скамейка, ее ножки увиты мертвыми лозами. Положив инструменты и стремянку, я валюсь на скамью и сижу в тишине. Голова идет кругом от смятения и отчаяния. Две птицы, застрявшие в комнате без окон. Я в ловушке.

Постепенно голубой утренний свет теплеет, переходя в нежно-персиковый, заливающий крыши. Кристаллики тают на оконных стеклах, стеблях в саду, каменных стенах. В воздухе стоит свежий влажный запах, нарушаемый лишь дымом, лениво поднимающимся из труб. Если я просто побуду здесь, посижу в этом покое, меня никто не тронет. Какое-то время я могу делать вид, что в мире все хорошо. Что нет никакой тьмы, гложущей его.

– Темперанс.

Видимость рушится. Рядом со мной садится Гидеон, прижимаясь бедром к моему. Я не могу говорить. Дышать. Отстраниться от его прикосновения. Ничего не могу. По моей щеке скатывается слеза, оставляя за собой холодный след. Затишье перед бурей, и я не знаю, переживу ли ее. Я разрушила его дом, отняла средства к существованию. Единственное, чего я у него не отняла, – это жизнь. И мне придется за все поплатиться.

Я это чувствую по его молчанию. Перед нами замерзшее озеро, и я должна идти по льду, чтобы спастись от Гидеона. Я моргаю, стараясь не расплакаться, и делаю первый шаг.

– Где ты был?

Он вытягивает ноги перед собой, скрестив лодыжки и положив руки на колени.

– В Нью-Бедфорде. Доставлял заказ.

Заказ? Его заказы – это всегда сирены. Из этого следует только одно. Я судорожно вздыхаю. Я не убила хотя бы Сюзанну. Она избежала смерти от огня. Однако облегчение длится недолго. Она уплыла на каком-то корабле, обреченная провести остаток жизни заточенной над волнами. А Мириам все же мертва.

– Кажется, я был на волосок от ужасной смерти в пожаре. Увы, мой дом и мастерская разрушены. Но я восстановлю их. Я справлюсь, – бормочет он, переводя взгляд на что-то, чего я не вижу.

Есть кое-что еще, что мне нужно узнать. Я делаю еще шаг, лед скрипит подо мной.

– Кто-то умер.

– Да. – Он снова смотрит на меня. Так близко, что я вижу щетину вокруг его аккуратной бородки. Странно неухоженный вид ему не идет. Но мысль о том, что он может быть занят чем-то таким обыденным, как бритье, не вяжется с тем, что я о нем знаю. Он наклоняет голову. – Как считает констебль, это был поджог, и злоумышленник не сумел выбраться прежде, чем огонь перекрыл ему дорогу.

При слове «злоумышленник» он прищуривается. Мы оба знаем, кто это сделал, но я никогда не скажу этого вслух. Вопрос в том, использует ли он это теперь против меня в отместку за свои потери? Или припрячет до поры до времени? До безопасного берега еще далеко, и я делаю еще один хрусткий шаг по льду.

Кого же я убила?

– А Генри не знает, кто это мог быть?

– Есть версия, что это мог быть некий китобой. Генри не знал о жалобе, которую я подал капитану Леонарда после его нелепых приставаний к моей суженой. Теперь он знает.

Моей суженой. Я закрываю глаза, но не могу развидеть удовольствие на его лице. Ведь человек погиб от моей руки. После всего случившегося я почти забыла о Леонарде.

Если Гидеон рассказал Генри о Леонарде, я могу лишь заключить, что это его я убила. Мне не жаль, что Леонард мертв, да покарает меня Бог за мои злые мысли. Мне только жаль, что это сделала я. Но что Леонард забыл в доме Гидеона? Когда я видела их рядом, Леонард выглядел испуганным. Меня удивляет, что он снова приблизился к Гидеону по доброй воле. Я вспоминаю, как в последний раз видела Леонарда в ту ночь, когда он исчез вместе с Сюзанной. Значит, Гидеон и его привел к себе? Был ли он у Гидеона все это время? Но зачем бы он понадобился Гидеону?

Я откашливаюсь:

– Что он делал в твоем доме?

– Он ворвался, когда я собирался ехать в Нью-Бедфорд. Угрожал моей жизни.

Это полная бессмыслица. Я хмурюсь и скрещиваю руки:

– Ого! Ты про Леонарда?

Гидеон поднимает брови:

– Нет-нет. Он ко мне не заходил.

Где-то вдалеке кричит одинокая чайка.

– Версия Генри хоть и не лишена достоинств, но далека от правды. – Гидеон усмехается, словно высасывая воздух из моих легких. – Нет, я говорю о молодом бондаре, который слишком запал на одну особу, не отвечавшую ему взаимностью.

Лед ломается у меня под ногами.

– В тот вечер он ворвался в мой дом и… в общем… – Гидеон пожимает плечами так легко, словно речь идет о несогласии из-за цен на древесину. – Мы обменялись словами. Он считал, что я вел себя неподобающе по отношению к тебе. Когда стало ясно, что он не желает внимать голосу разума, мне пришлось по-другому добиться его понимания. Я, право же, сожалею о нашей перепалке. Я не хотел его убивать.

Нет.

Нет. Нет. Нет. Нет.

Я хватаю Гидеона за грудки так, что болят костяшки, в ушах звенит, дом и сад расплываются по краям.

– Но я слышала кого-то наверху. Кто-то кашлял.

– О господи. Тогда я, должно быть, ошибся. – В глазах Гидеона вспыхивает азарт, и в меня словно врезается корабль. – Как думаешь, Джози кричал, когда горел заживо?

Мои внутренности разрываются на части. Лед разверзается подо мной.

Тьма поглощает меня по кусочкам.

Глава 20

Дни летят, как мотыльки на ветру. Затем недели. Маятник качается. Что-то во мне сломалось. Каждый визит Гидеона в наш дом отзывается во мне дрожью под кожей, но ненависть и омерзение, которые я когда-то испытывала, почти переросли в принятие. Невозможно противиться неизбежному. Я живу по кругу. Обслуживаю фонари, здороваюсь с прохожими, возвращаюсь домой, чтобы посидеть у огня, поесть, поспать. И снова. Больше ничего.

Что бы я ни делала, ничто не изменило будущее к лучшему. Каждый мой выбор, каждое мое действие только ухудшали жизнь. Милая Молли пропала, навеки заточенная над океаном. Бенджамин мертв. Сюзанна пропала. Мириам мертва. Пру выходит замуж за Гидеона. Джози, мой лучший друг, любимый, мертв. Похоронен под чужим именем. Я убила его. Теперь остался только этот круг.

Я не могу кричать. Не могу плакать. Просто нечем. Ничего не осталось. Та, кем я была, кем хотела быть, свое отжила. Ничто не имеет смысла и не должно иметь. Все, что от меня требуется, – это выполнять простые действия, чтобы оставаться в живых. И снова. И снова. И снова. Вера в то, что я когда-либо могла что-то контролировать, была заблуждением. Апатия – единственное, что мне остается, чтобы обезопасить своих близких. Все остальное только усугубляло ситуацию. В любом случае это все, что мне осталось. Что-то во мне сломалось.

Через два дня после возвращения Гидеона началось строительство его новой мастерской с жилыми помещениями наверху. Он сообщил нам, что это позволит ему лучше следить за своим предприятием, и поинтересовался мнением Пру по поводу оформления. Не слишком тонкий намек на предстоящее бракосочетание. Будто я могла забыть. Она ухватилась за возможность обрести свое женское счастье, получив от жизни второй шанс.

Болтая без умолку, она показывала мне различные выкройки и образцы тканей для штор, одеял и подушек, которые планировала сшить. Очевидно, так она пыталась снова наладить со мной контакт после того, как ее мир был восстановлен, а мой остался покореженным. Я улыбалась и кивала, делилась мыслями. Говорила все нужные слова, совершала все правильные действия. Однако ее ответная скованность и беспокойство в глазах подсказали мне, что она видела: я не вкладывала душу. Но она ничего не спрашивала, слишком поглощенная своим личным запоздалым счастьем. Я приписываю это ее молодости. При всей ее сострадательности трудно ставить других на первое место в таком возрасте. Правда в том, что я не могу винить ее. Кто я такая, чтобы лишать ее счастья, пока Гидеон не сделал ей ничего плохого?

Насколько она понимает, я горюю оттого, что Джози ушел на полтора года в плавание. Оттого, что упустила шанс начать с ним новую жизнь. Оттого, что оттолкнула его. И он предпочел мне «Элизабет». Я заставлю Пру поверить, что за все это время, проведенное врозь, огонь во мне угас. Пламя на самом кончике фитиля.

– Он вернется, Темп, – говорит она однажды, нежно сжимая мне руку, пока я смотрю на огонь. – Вот увидишь. Все образуется.

Только Гидеон знает правду. Еще один темный секрет между нами. Нас сплачивает уродство. Хотя он и живет в гостинице, каждый день он обедает с Пру. У нее загораются глаза каждый раз, когда он сжимает ей руку. Когда заправляет прядь волос ей за ухо. Я смотрю, с какой легкостью она гладит его по плечу, наклоняясь, чтобы налить ему любимого землистого чая. Она его заваривает каждый день, неважно, пришел он или нет. В знак того, что теперь он член нашей семьи. Я все вижу. Я бы должна что-то чувствовать. Но не чувствую.

День за днем листья падают в реку, и их уносит течением. Листья ничего не могут поделать, кроме как плыть по течению – такова их судьба. Но мне бы надо бороться. Надо ли? К чему? Нет никого, кто захотел бы прыгнуть со мной в реку.

Я устала. Так что я пью чай и признаю, что во мне что-то сломалось.

* * *

Тревога, угнетавшая Уорблер, прошла. Теперь, когда Леонард, как считается, мертв, женщинам больше не требуются провожатые, и мне разрешают вернуться к работе без посторонних. Я вроде как благодарна за это. Не нужно надевать маску. Делать вид, что все в порядке и что чувство безопасности, разделяемое всеми, – это не фарс. Все реже я слышу снисходительные комментарии совета и моих доброжелателей. Всегда найдутся те, кому трудно признать мою компетентность фонарщицы, но по большей части жизнь вернулась в нормальное русло. Однако я стараюсь избегать Генри и его любопытства, проницательности в его взгляде, не сулящей мне ничего хорошего. Лучше держаться от него подальше. С Гидеоном это уже, к сожалению, невозможно.

В настоящее время, пока строится его мастерская, он работает на верфи, вырезая новую носовую фигуру, которая украсит «Мириам». Капитан счел уместным почтить память прежней, попросив, чтобы ее вырезали в виде ангела, а не сирены. Во мне борются облегчение и печаль. Я с ужасом жду того дня, когда Гидеон получит заказ на новую сирену. О чем он меня попросит?

Семьи начали привыкать к зимнему сезону и ледяным ветрам, неизменно дующим с полузамерзшей реки, проникая под одежду, норовя ободрать до костей. Никто не радуется беспощадным морозам, но есть кое-что, способное поднять настроение уорблерцам. Праздники.

Приближается День благодарения, а раз так, Пру начала планировать особые блюда, без умолку щебеча об особых продуктах, за которые Гидеон предложил заплатить. Только ранним утром перед сменой я могу сбежать от ее щебета и побыть в тишине. Я не хочу думать о благодарении. О том, как Гидеон усядется с нами за стол, заняв место Джози. Эта мысль настигает меня так внезапно, что я спотыкаюсь на полпути к кухне.

Я хватаюсь за стул, чтобы не упасть, и вдыхаю через нос. Выдыхаю через рот. И еще. И еще. И еще. Мне требуется минута, чтобы осознать, что я не одна. Мама стоит у окна, скрестив руки на груди, волосы туго стянуты в пучок. На ее узкие плечи накинута шерстяная шаль. Мы стоим рядом, одного роста. Она берет меня за руку и крепко сжимает, и мы стоим и смотрим, как светлеет небо.

Утренняя тишина и тепло ее руки напоминают давно забытую колыбельную. Они с Па напевали ранним утром, прекрасно гармонируя друг с другом, готовясь к предстоящему дню. Мне нравилось слушать их, лежа в тепле и уюте под одеялом, пока Пру тихо посапывала рядом. Па всегда пел, но мама пела только вместе с ним. Она говорила, что бабочка не может летать без крыльев. Па давал ей крылья. Возможно, именно поэтому она сдалась после того, как он покончил с собой. Она просто не знала, как жить без него.

Когда туман рассеивается, мы видим дома на другой стороне улицы, их окна глазеют на нас. Я никогда не верила, что где-то есть кто-то, кто может понять, каково это – потерять себя. Однако вот же она. Я так долго злилась на маму. За то, что она бросила нас и ушла в себя. Я никогда не думала, что она этого не выбирала. Возможно, она была неспособна исцелиться, при всем желании.

Прокручивает ли она в голове их последнюю ночь, снова и снова? Когда она в последний раз видела Па? Я мысленно возвращаюсь к тому, что сказала Джози. К боли в его глазах. Прикосновению его рук. И что я почувствовала, когда он ушел. Я никогда этого не забуду.

Какую сцену никогда не забудет мама? Дом вокруг нас скрипит, оседая и смещаясь. Соседи проходят по дороге, дуя себе в ладони. Еще одно холодное утро. Мама плотнее кутается в шаль и дрожит. В слабом свете я едва различаю серебро в ее медных волосах. Другие женщины ее возраста уже седые, но не мама. Она прекрасна, как эльф, с высокими скулами и яркими глазами. На ее лице почти нет морщин. Годы, похоже, ее пощадили. Но не все шрамы видны снаружи.

Я чувствую на себе мамин взгляд, когда выхожу из дома, но не оглядываюсь. Мне невыносимо видеть, как она стоит неподвижно, словно истукан. Призрак, привязанный к прошлой жизни. Изо рта у меня вырывается пар, словно дым из трубки Дэвида. Я задерживаюсь подольше у каждого фонаря, вычищая все выемки и трещинки в чугуне и протирая стекла до такой степени, что они становятся совсем прозрачными. Каждая масленка залита почти до краев. Загружая себя бессмысленной работой, занимая свои руки, я отрешаюсь от внешнего мира. Это нормально – ничего не чувствовать сейчас. В этом нет вины.

Когда я спускаюсь со стремянки перед Зеленым, меня приветствует Джордж и на полуслове заходится надсадным кашлем. Я вздрагиваю.

– Ой-ой. Вы что, заболели?

Он кивает с несчастным видом. Нос и щеки розовые, как у херувима.

– Почему бы вам не остаться дома?

– Я должен выгулять Руби. Мой подмастерье сегодня слишком занят, а я уже слишком долго ее не выгуливал.

Руби. Как я могла забыть о ней? Я закидываю сумку на плечо, распределяя вес поудобнее.

– Я с ней погуляю, как только закончу с фонарями. Просто оставьте ее мне.

Он даже не пробует возразить, и я понимаю, насколько ему плохо. Бедняга. Он кивает и идет отпирать бондарную мастерскую. Надеюсь, он приляжет на кровать в подсобке, а не поплетется домой. Взяв на себя новое задание, я заканчиваю смену и, оставив инструменты, возвращаюсь в мастерскую.

Едва я зову Руби, как она встает с лежанки и спешит ко мне, высунув язык. Холодный мокрый нос тычется мне в руку. Новый подмастерье Джорджа, Питер, приветствует меня, когда мы с Руби выбегаем на улицу, и я машу ему, не оборачиваясь. Утро выдалось теплое, ни облаков, ни ветра. На улицах оживленно, все спешат по делам, пока снова не похолодало. Руби справляет нужду на всем, что ей подвернется.

Иней тает, с крыш и деревьев капает вода. Руби радостно бежит рядом со мной, постукивая когтями по мостовой. Прохожие улыбаются. Здесь спокойно. Даже безмятежно. День как будто прекрасный.

Я сворачиваю с улицы и направляюсь к лесу. Руби жмется к моим ногам, когда мы пробираемся сквозь листву и мимо голых деревьев, и виляет хвостом, радуясь новому приключению. Джози любил брать ее с собой на долгие прогулки. Когда они возвращались, он был весь в поту, а она, как правило, обзаводилась новой палкой, которая пополняла коллекцию рядом с мастерской.

Руби толкается, пробираясь со мной через заросли и высматривая тропинку почище. Когда листва с деревьев облетела, видится дальше. Под ногами у меня хрустят ветки, и птицы вспархивают, хлопая крыльями, а Руби обнюхивает все вокруг, фыркая и лая на звуки, слышные только ей. Я останавливаюсь на поляне, которой раньше не замечала, и вижу, что мои штаны покрыты желтой собачьей шерстью.

Поляна большая, не меньше четырех акров. Я догадываюсь, что мы забрели во владения Гидеона. Эти деревья обеспечивают его древесиной для носовых фигур и прочих заказов, а также дровами. Возле своей мастерской и на улице он понаставил множество знаков, запрещающих проход. Людям не дозволено прохаживаться под его драгоценными деревьями.

По периметру стоят огромные дубы, охраняя молодые деревца, растущие на поляне. Жизнь продолжается. Извечный круговорот. Руби тычется мне в руку, и я присаживаюсь на корточки, чтобы заглянуть в ее карие глаза, простодушные и улыбчивые.

Седые волоски у нее под глазами напоминают мне, что ее век на исходе. Кажется, она не возражает. Она в лесу с подругой, и ее гладят. Она довольно жмурится, когда я чешу ее за ухом. С урчанием она наваливается мне на руку всем своим весом. Полностью доверяясь мне. Женщине, убившей ее «папу». По щекам у меня текут слезы, капают с подбородка. Она понятия не имеет, что Джози больше нет. Что она больше никогда не услышит его голоса, не почувствует его рук. Рыдания разрывают мне сердце, обрушиваясь на меня с силой урагана, и я обнимаю Руби.

Я больше никогда не почувствую его рук. Джози стоял горой за меня. Он не представлял, с чем имел дело, потому что я ему ничего не говорила. Я ему не доверяла. Я думала, что оберегала его. А что в итоге? Я его убила. Каждое мое движение, все, за что я ни возьмусь, Гидеон превращает в какой-то кошмар. Это несправедливо. Это неправильно.

Я чувствую такую злобу. Грусть. Отчаяние. Разочарование. Одиночество. Мои рыдания так громко разносятся по поляне, что кажется, будто целая толпа стенает вместе со мной. А не просто одна женщина. Одна глупая, наивная молодая женщина, дошедшая до последней черты. Руби отстраняется и убегает, и мои пальцы вместо шерсти цепляются за грязь и опавшие листья. Я не могу винить ее. Мне бы тоже не хотелось быть рядом со мной. Она обнюхивает землю, шерудя своим розовым носом листья, камешки и грязь. Пыхтя от возбуждения. Я кое-как сажусь на корточки и прерывисто выдыхаю.

Я так измотана, что могла бы свернуться тут калачиком и спать, пока не пройдет вся жизнь. У меня нет ни ответов, ни идей, но каким-то образом плач вернул мне то, чего мне не хватало. Я снова чувствую. Подавленность. Ужас. Безнадежность. Но вместе с тем я чувствую что-то еще.

– Ну же, Руби.

Я хлопаю себя по бедру, и звук разносится по поляне. Руби не обращает на меня внимания, разрывая землю под молодым деревцем. Откидывая грязь задними лапами. Я издаю стон и смотрю в небо, вдыхая свежий зимний воздух. Она учуяла чей-то запах. Господи, а что, если это опять дохлая лиса? Я спешу к ней.

– Руби! – Я хватаю ее за ошейник и тяну.

Она утробно рычит. На долю секунды я отшатываюсь, сердцебиение ускоряется. Запах, исходящий от предмета ее интереса, застревает у меня в горле, и меня мутит. Не обращая внимания на ее ворчание, я обхватываю собаку за грудь и прижимаю к себе.

– Нет, Руби. Плохая девочка.

ХРУП.

Мы с Руби отшатываемся. Я прихожу в себя первой и, схватив ее за шкирку, притягиваю к себе, оказываясь между ней и свежевырытой ямой. Изо рта у нее свисает серый лоскут. Она запрокидывает голову, клацает челюстями и причмокивает, пытаясь проглотить его. Я не глядя беру ее за подбородок и сую руку в рот, чтобы крепче ухватить. Обмякший предмет рвется, когда я тяну его, победа в глазах Руби, когда ей удается проглотить кусок побольше.

Серый лоскут, покрытый слюной Руби, скользкий и вонючий. О боже, что за гадость я держу в руках? Сжав губы, я смотрю в свежевырытую яму. Руби удалось докопаться до основания дерева. Свисают корни, похожие на вены или сухожилия. В дупле что-то есть.

Тело. Человеческое тело.

Руби удалось откусить руку, вывернутую под неестественным углом, объясняющим этот хруп. Кроме того, Руби отрыла верхнюю часть туловища, шею и лицо. Плоть предплечья отслаивается, кусок кожи отсутствует, обнажая плоть – багровую, фиолетовую, густо-желтую, как топленое молоко. Влажная слизь покрывает мою руку.

Я вскрикиваю, отбрасывая падаль в сторону. Мое внимание привлекает серо-зеленое лицо трупа. Оно грязное. В уголках глаз и рта, бороде и бровях запеклась земля. Глаза шевелятся, зеленые губы открываются.

Личинки. Они сыплются на землю, как желтый рис. Шевелящийся. На лице мертвеца сохранилось достаточно плоти. Достаточно, чтобы узнать его. Это Леонард. Он пролежал здесь все это время, пока его обвиняли в преступлениях, которых он не совершал. Руби скулит, вырываясь из моих объятий. Мне надо увести ее отсюда, но вид мертвого китобоя захватывает меня. Корни дерева пронзили его тело, вцепившись в него, как ребенок – в любимую игрушку. Очевидно, сначала его здесь похоронили, а затем посадили дерево. Вот только дерево не проросло бы сквозь него так быстро, всего за несколько недель. Это невозможно.

Но здесь, в Уорблере, нет ничего невозможного. Покуда здесь хозяйничает Гидеон. Вонь заставляет меня дышать ртом, пока я тащу Руби прочь. Я довожу ее до края поляны, прежде чем обернуться и снова взглянуть на Леонарда. Мертвеца, разлагающегося в земле. Окружающие деревья защищают его от ветра. Солнце наблюдает за ним сверху. Темный холмик, словно одеяло, укрывает его. Корни деревьев переплетаются с его руками и ногами.

На поляне виднеются еще одиннадцать холмиков, похожих на этот. Но я знаю, что владения Гидеона простираются гораздо дальше, чем видит глаз. Молодые березы возвышаются на холмиках, словно флаги на островках в море поблекшей зелени. Или кресты. О боже. Теперь мне ясно, почему Гидеон не пускает никого на свою землю, в свою рощу. Чем дольше я смотрю на них, тем сильнее меня мутит. Уже несколько недель я ничего не чувствовала. Просто существовала.

Теперь приходит страх. Расцветает во мне, словно ядовитый сад, питающийся моими внутренностями, отравляющий мою кровь. В Уорблере есть зло, и я единственная, кто знает об этом. Молодых женщин превращают в деревянных истуканов. Людей убивают и закапывают в землю. Но кто они такие? Откуда они берутся?

И тут меня осеняет. Китобои. Уорблер известен туманами, позволяющими китобоям незаметно покидать свои вахты. А что, если это не так? Что, если на самом деле они так и не ушли из Уорблера? Неужели Гидеон привел их всех в эту рощу? Но с какой целью? Нужно что-то делать. Одна я не справлюсь.

Эта мысль приходит так внезапно и цельно, как будто кто-то произносит ее у меня над ухом. Это же яснее ясного. Единственное, чего я еще не испробовала, – это обратиться за помощью. Надеясь отвести беду от людей, я изолировала себя, и Гидеон, в свою очередь, угрожал мне, чтобы я молчала. Я не могу не задаться вопросом: если бы я просто рассказала Джози всю правду, смог бы он помочь? Остался бы он в живых? «Ты могла бы довериться мне». Сквозь ветви у меня над головой проглядывает голубое небо. Джози должен быть здесь. Я все еще вижу боль в его уязвленном взгляде, родинку прямо под левой бровью. Я чувствую, как он уходит от меня. На глаза наворачиваются слезы.

Мне надо было усвоить урок Па. Он пытался справиться в одиночку. Держал все в себе, пока тяжесть этого не поглотила его свет и он не оставил нас на произвол судьбы. Я тоже пыталась справиться в одиночку и в некотором смысле тоже оставила семью. Может быть, не физически, но эмоционально. Я отрезала себя от близких, посчитав, что не стоит обременять их своими тяжелыми мыслями и страхами. Но Джози был прав. «Ты могла бы довериться мне».

Для него уже слишком поздно, но не для моей сестры. Я хочу довериться ей. Может, это мне и следовало сделать с самого начала.

Глава 21

– Пру, можем мы поговорить о важном деле?

Мы втроем с мамой сидим за кухонным столом, перед нами стоят три чашки горячего чая. Я бы предпочла не пить чай, заваренный для Гидеона, но мне предстоит обсудить деликатный вопрос. Откажись я от чая, это только усилит недоверие Пру. Я отпиваю чай и вижу поляну. Деревья. Холмы. Корни, врастающие в тело Леонарда.

Руки у меня дрожат, и моя чашка звякает о блюдце, когда я ставлю ее. Пру хмурится и тоже ставит чашку.

– Конечно.

– Я понимаю, последние месяцы были трудными. – Я провожу руками по брюкам, монотонность этого движения помогает мне сохранять концентрацию. – Мы не вполне пришли к согласию, к единодушию.

Пру кивает, а мама деликатно отпивает чай.

– Но я должна быть честна с тобой, пусть даже то, что я скажу, будет нелегко принять.

Добродушие Пру рассеивается, как облака на солнце. Она откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди. Я кладу ладони на стол, опускаю якорь в дерево.

– Я гуляла с Руби по лесу и наткнулась на тело. Пропавшего китобоя. Его убили.

Пру выкатывает на меня глаза:

– Боже правый! Ты сообщила Генри?

– Еще нет. – Я качаю головой.

– Почему?

Вот он, момент откровения, и моя решимость тает.

– Мне нужно, чтобы ты сперва узнала это от меня.

Она хмурится:

– Не понимаю.

Я устремляю взгляд на чаинку в своей чашке, собираясь с духом, чтобы высказать правду:

– Леонард пропал с Сюзанной в ночь Собрания. Все это время он был мертв. Я считаю, его убили той же ночью, а Гидеон похитил Сюзанну и превратил в носовую фигуру.

Пру никак не реагирует. Не зная, хорошо это или плохо, я продолжаю:

– В ночь после Собрания я увидела, как Сюзанна деревенеет на столе Гидеона. Это из-за него в Уорблере пропадают женщины. Он похищает их и превращает в свои носовые фигуры. По крайней мере, особые заказы. Пропавших девушек… Молли и Сюзанну… И он занимался этим, еще когда Па был жив. Он охмуряет их и навсегда заточает в дерево с помощью корня, растущего у него из руки.

Глаза Пру лезут на лоб, и я спешу договорить, пока она еще слушает меня:

– У него не в порядке с головой. Он считает, женщин надо контролировать или, может, расправляться с ними. Это какая-то странная борьба за власть. Когда я выяснила, чем он занимается, Гидеон пригрозил навредить нашей семье, если я не стану его слушаться. Особенно тебе.

Краем глаза я вижу, как мама поворачивает голову в мою сторону, но не могу отвести взгляд от Пру. Мне кажется, если я это сделаю, ниточка нашей связи оборвется. Я наклоняюсь к ней, и ее молчание побуждает меня продолжать:

– Гидеон два раза нападал на меня, но я была слишком напугана, чтобы рассказать кому-нибудь, потому что кто бы мне поверил? Гидеон – уважаемый человек и член городского совета. Его ремесло поднимает экономику Уорблера. Да, я фонарщица, но я все же женщина, а значит, мои доводы всегда будут ставиться под сомнение. Он пользовался этим, чтобы заставить меня молчать. Даже ты сомневалась в моих мотивах. Моя родная сестра.

Я вижу, что она хочет возразить, и вскидываю руку.

– Ты знаешь, это правда. И я не могу так больше жить. Как не мог Па.

Мама вздрагивает.

– Па помогал Гидеону. Не знаю точно почему. Если только Гидеон угрожал нам, как угрожает мне. Но Па не смог этого выносить и покончил с собой.

Шея Пру вся в красных пятнах, дыхание учащенное. Она переводит взгляд на маму и снова на меня. Я ее теряю.

Пришло время сыграть на силе Пру, то есть на ее самоотверженности.

– После того как я нашла Леонарда, я не могу не думать, что и мужчины пропадают из-за Гидеона. Мне страшно, Пру. Его нужно остановить, а мне нужна помощь. Я собираюсь пойти к Генри и рассказать все, что знаю. Но я должна была рассказать тебе первой, потому что ты в опасности, Пру. И мне невыносимо думать, что с тобой может что-то случиться. Только поэтому я всегда поступала так, как поступала.

Едва успев это договорить, я рыдаю.

О, Джози.

Я протягиваю руку по столу, ладонью вверх. Взывая к ней.

– Я люблю тебя и никогда не хотела обидеть. Пожалуйста, поверь. Доверься мне. Я тебя умоляю.

Воздух застывает, треск горящих поленьев в камине неправдоподобно громкий. Мы трое сидим неподвижно, как мертвые, и ждем. Наконец Пру встает, делает глубокий вдох и выдыхает, качая головой. Я не чувствую в ней гнева. Удивления. Страха. Только досаду.

Я убираю руку под стол, себе на колени.

– Я не понимаю, что с тобой творится, Темп. Но эта твоя фантазия нездоровая. Я… – Она беспомощно пожимает плечами. – Что ты хочешь от меня услышать? Потому что все это звучит как бред. Больной обидный бред. И приплетать сюда Па? – Она снова качает головой, в ней вспыхивает подобие гнева, но она сдерживается. – Это жестоко. Я думаю, ты больна. На самом деле. Я знаю, тебе было нелегко после смерти Па, но это переходит все пределы. Хватит плести околесицу, лишь бы вынудить меня остаться.

– Послушай меня, Пру. Да, ты часть этого и причина некоторых моих поступков. Но речь не только обо мне. Не только о тебе.

– Значит, я эгоистка. Ты это хочешь сказать?

– Пру, послушай ради бога и перестань вести себя как маленькая.

В ее голубых глазах вспыхивает ярость, и я понимаю, что потеряла ее. Оскорблять ее было худшим, что я могла сделать. Я не подумала.

Ее руки сжимаются в кулаки.

– Я слушаю. А еще смотрю в оба. И, в отличие от тебя, я не закрываюсь от мира. Ты годами изолировала себя, и это начинает сказываться на тебе. Я, – она тычет пальцем себе в грудь, – общалась с другими и продолжала жить своей жизнью. Особенно с другими женщинами, потому что ты права. Трудно, когда нас не замечают, когда пренебрегают нашей значимостью. Но даже ты считаешь нас глупышками. Мой книжный клуб не только читает любовные романы и прочую женскую литературу. Мы поддерживаем друг друга, столько всего обсуждаем, слушаем, учимся друг у друга и делимся опытом. Хоть бы раз ты отнеслась к нам всерьез или приняла мое приглашение. Ты упорно твердишь, что тебе никто не нужен, хотя очевидно, что это не так.

Ее слова бьют меня не в бровь, а в глаз. Она заботится о себе как умеет, подходит к трудностям иначе, чем я. Ей всегда был присущ положительный настрой, она словно птичка, порхающая с ветки на ветку, такая общительная и участливая. Она старается удовлетворять свои потребности такими способами, которым я не придавала особого значения.

Внезапно я чувствую себя младшей сестрой. Получившей выволочку. Я слишком много на себя взяла, вместо того чтобы поделиться с единственным человеком, который бы понял меня. У каждой из нас свои сильные стороны, но мы одной крови. Мы сестры. Я это недооценивала.

На миг в стене, которую она воздвигла, появляется брешь, знак уязвимости. Пру прикусывает губу. Я переплетаю пальцы. Умоляюще.

– Что ж, я сейчас обращаюсь за помощью. Это вопрос жизни и смерти.

Пру вытирает глаза и заправляет выбившийся локон за ухо.

– Гидеон был прав. Ты скажешь и сделаешь все что угодно, лишь бы было по-твоему. Даже если это ранит кого-то.

– Ничего подобного. Он лжец.

– Нет. Он беспокоится о тебе. И я тоже. На твоем месте я бы оставила эту фантазию при себе. Любой, кто услышит такое, может не отнестись к этому так легко.

У меня белеют костяшки пальцев. Пру встает и сжимает мамину руку.

– Мне жаль, что тебе пришлось это слушать.

Она уходит в спальню, закрывая за собой дверь, пресекая возможности примирения. Я чувствую себя так, словно мне вдруг отрубили руку, и мой здравый смысл отступает перед недоумением. Долгие годы мы были друг для друга всем, чем только можно, и я принимала это как должное. Когда-то она смотрела на меня снизу вверх. Теперь же я до конца жизни не забуду выражения жалости на ее лице. Только она могла так ранить меня.

Я закусываю губу, пытаясь сохранить самообладание. Я надеялась, что если кто и поймет меня, то это будет она, но я опоздала. И не могу ее винить. Надежда утекает из меня, словно кровь под пиявкой сомнения. Я должна действовать, пока не растеряла всю свою решимость. Каждая минута дорога. Я поднимаюсь из-за стола, но не успеваю повернуться, как мамина рука ложится на мою, прижимая к столешнице. Она так крепко сжимает мои пальцы, что я морщусь.

– Мама, прошу тебя.

Ее взгляд прикован к столу. Костяшки ее пальцев белеют, хватка усиливается. Что-то происходит; сдерживаемые эмоции бурей бушуют во мне. Я кладу другую руку поверх ее и сжимаю.

– Мама?

– Твой па не убивал себя. – Ее голос еле слышен, словно порыв ветра. Такой же слабый, как и моя связь с реальностью, ведь это может быть всего лишь сном. Впервые за четыре года мама заговорила.

Я не дышу, глядя, как ее губы снова приоткрываются, высвобождая голос, который я привыкла слышать только в воспоминаниях.

– Он бы ни за что…

– Пру!

Я не смею оглянуться на дверь спальни. Эта связь с мамой грозит оборваться в любой момент. Стул царапает пол, когда я придвигаюсь к ней и кладу ее руки себе на колени. Ее пальцы под моими – хрупкие, как у фарфоровой куклы. Щеки у меня мокрые.

– Но он это сделал, мама. Он ввязался во что-то плохое и не видел другого выхода. Я уверена, он не хотел, чтобы нам было больно… или тебе.

Слова, слетающие с моих губ, звучат глухо, как будто я читаю их по бумаге, потому что у меня нет к нему сострадания после того, как он обошелся с нами. Но ей не обязательно это знать. Я сжимаю ее руки, вкладывая в них всю силу, какая у меня есть, ничего не оставляя для себя.

– Он хотел остановить его.

В камине громко стреляет полено. Мама поднимает взгляд на меня. Ее глаза сверкают, в них что-то дикое, на переносице морщинки ужаса.

– Твой па хотел остановить Гидеона.

Ее тело дрожит со страшной силой. Я не знаю, что делать; эта женщина так не похожа на мамину тень, годами сидевшую в этой комнате, ни к чему не притрагиваясь, затерявшись в глубинах своего сознания. Кровь шумит у меня в ушах. Все мои нервы обнажены. Я боюсь дышать, надеяться, понимать. Неужели она говорит то, что я думаю?

Ее голубые глаза блестят, полные слез. Она кивает, слезы текут по ее щекам, и рыдание срывается с ее губ. И я знаю, как знаю, что мое сердце бьется в груди: она говорит правду. Груз четырех лет испаряется, а с ним – и моя сила. Я обхватываю себя руками, все крепче и крепче, чтобы не расклеиться под ошеломляющим шквалом стыда и радости. Па не бросал нас. Каждое решение, что я принимала с того ужасного утра, было основано на лжи. Фарсе. Голос Пру мягко вторгается в мои мысли. «Даже фонарщики могут дать маху в тумане».

Это все ложь Гидеона. И как я могла усомниться в тебе, Па? Горе и гнев за исковерканные годы жгут меня изнутри горящей смолой. Я наделала столько ошибок. Все мои решения были неправильными. Неверными. Нельзя так жить. Но за горем проглядывает что-то еще. Осознание. Очищающая легкость. Потому что Па никогда не бросал нас. Он боролся. Он хотел быть с нами. Па не бросал меня.

Я вытираю слезы, щеки у меня горят, и поднимаю подбородок высоко как никогда, не ощущая тяжести этой раны. Мама смотрит на меня, плечи ее дрожат, она выглядит такой маленькой, какой я никогда ее не видела. На мгновение в моей груди разгорается гнев. Долгие годы мне внушали, что Па покончил с собой. Я видела его тело в петле, и это видение не отпускает меня по сей день. Мама могла бы избавить меня от всего этого.

– Почему ты ничего не говорила?

Она лишь качает головой и крепко зажмуривается, ее грудь вздымается от прерывистых вдохов. Я стискиваю зубы, не в силах найти ей оправдание. Мое потаенное желание оказаться в крепких маминых объятиях снова дает о себе знать. Цветок, которого на миг коснулось солнце, и вновь сгустились свинцовые тучи. Гидеон был в нашем доме, ухаживал за Пру. Мама ни разу ничего не сказала. Не предупредила об опасности. Хотя кое-что она сделала, верно?

Я вспоминаю все странности, произошедшие за последние несколько недель. Как она подслушивала наши разговоры о Гидеоне. Как вздрогнула, когда Гидеон появился на Собрании. Как подошла ко мне, когда мы подумали, что он погиб в пожаре. Она пыталась что-то сказать мне. По-своему. Я вижу, как вздрагивают ее узкие плечи, а грустные голубые глаза смотрят с мольбой, и понимаю причину ее молчания. Она боялась.

Я делаю глубокий вдох и выдыхаю вместе с моими разочарованиями.

– Почему ты говоришь мне это сейчас?

Мама вцепляется мне в руку, лежащую у меня на коленях, с такой силой, что моим косточкам тесно.

– Не ходи.

Я качаю головой:

– Я не могу позволить, чтобы он обидел кого-то еще. Кто-то должен защищать нашу семью.

Капают слезы, полные страха. Но и любви. Она видит меня. Переживает. Кто-то выслушал меня.

– Мне сейчас надо идти. Но я вернусь. Все будет хорошо, мама.

Это пустое обещание, но, чувствуя, как отчаянно она сжимает мою руку, я готова пообещать ей все что угодно, лишь бы успокоить.

Я с трудом высвобождаюсь из ее рук, но, как только я это делаю, она кладет свою руку обратно на колени, как будто между нами ничего такого не было. У входной двери я снимаю с вешалки и надеваю шляпу, натягиваю куртку, побуждая себя к действию. Гидеона нужно остановить. Значит, вот что чувствовал Па? Неужели я иду по следам его призрака?

Я открываю дверь и переступаю порог, оглядываясь на маму. Она все так же сидит, уставившись в стол. Не смотрит на меня. Пру так и не вышла из нашей комнаты и не подозревает о случившемся. О мамином секрете. Но сейчас она в безопасности. Нельзя терять времени. Дверь щелкает за мной.

* * *

– В чем дело, Темперанс? Это ведь частная собственность Гидеона.

Генри бормочет мне в спину, следуя за мной по лесу. Я прихватила из конюшни две лопаты, пообещав вернуть их, и теперь несу на плече, ощущая слабый запах навоза. Я не сказала Генри, что нашла, только что ему нужно как можно скорее увидеть это. Я должна была увести его подальше от посторонних глаз и ушей, не представляя, что будет, когда станет известно об этой поляне. Мне нужно удостовериться, что Генри на моей стороне, прежде чем об этом узнает весь Уорблер.

Я оглядываюсь через плечо.

– Пожалуйста, выслушайте, прежде чем решать.

Он хмурится, пока я веду его между деревьями. Когда мы доходим до края поляны, я останавливаюсь и показываю пальцем. Генри видит Леонарда, и лицо его суровеет. Отсюда кажется, что китобой пытается выползти из-под земли, но дерево его не отпускает.

Мы подходим, и Генри приседает на корточки под деревом, оглядывая окрестности. Я объясняю, как мы с Руби обнаружили Леонарда. Не пойди я с ней гулять, нашли бы его когда-нибудь? Скорее всего, он сгнил бы здесь, на этой земле, на которую никому не позволено ступать, – секрет, спрятанный под ногами уорблерцев.

– Это дело рук Гидеона.

– Почему? С чего ты взяла?

Генри наклоняется, смахивая несколько свисающих корней, но они вцепились в тело Леонарда, вросли в его плоть. Секреты неприглядны, и пришло время мне поделиться моим.

– Гидеон угрожал мне несколько недель. Он похитил Сюзанну и Молли. Он похищал женщин годами. – Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. Сейчас или никогда. – Он делает из них носовые фигуры, Генри. Своих сирен.

Лицо Генри остается бесстрастным, но я догадываюсь, о чем он думает.

– Это звучит нелепо. Я знаю. И у меня нет доказательств. Они все сгорели с его мастерской или уплыли в море. Но я прошу вас как фонарщица и как человек, которому вы доверяли, быть непредвзятым. Ясно же, что Леонард не похищал Сюзанну и Молли и не убегал с корабля. Не поджигал мастерскую Гидеона. Вот он, здесь. Кто-то убил его.

– Это ты его убила?

Генри встает и смотрит прямо на меня. Он не делает попытки взяться за дубинку, но в его позе ощущается спокойствие, говорящее о том, что он мог бы быстро ее выхватить.

– Нет. Мне он не нравился, но я его не убивала. – Я снимаю с плеча лопаты под пристальным взглядом Генри и прижимаю их к бедру. – Мне больше не с кем поговорить. Кроме вас. Поэтому я вас сюда и привела – я хочу быть честной с вами.

Я делаю глубокий вдох и рассказываю ему все. В подробностях. О той ночи, когда Гидеон напал на меня, когда мне было шестнадцать, о том, как я пробралась в мастерскую и нашла Сюзанну, правду о Па, о том, как Гидеон угрожал разделаться с мамой и Пру, о Бенджамине, «Мириам»… и Джози. Милом моем Джози. В течение всего этого рассказа Генри хранит молчание – живое олицетворение терпения, – пока я выкладываю ему все свои темные секреты, раскрываю душу, отдавая себя в его власть. Я вытираю глаза дрожащими пальцами, меня охватывает необоримое уныние.

Переживая все это заново, я чувствовала себя словно в чьей-то чужой голове и оттуда слушала эту ужасную историю. Видела себя, объясняющую все это, и не могла не задаться вопросом: к чему? К чему эта молодая женщина взвалила всю тяжесть на свои плечи? Одному человеку со всем этим не справиться, и все же я считала, что должна. Но пути назад, к тому моменту когда я приняла это решение, уже нет. Что сделано, то сделано – и последствия этого пронеслись по жизням и времени, и конечная их точка здесь, на этой поляне, со мной и Генри. Прочь сомнения, потому что сейчас нужно сделать один-единственный шаг, и я его делаю. Прошу о помощи.

Сделав это, я чувствую себя вконец обессиленной, но теперь я сняла груз с души, и, так или иначе, мне немного лучше. Такая беззащитная честность раскрепощает. Во мне больше нет лжи. Больше нет секретов. Генри проводит пальцами по бороде, испытующе глядя на меня. Он, несомненно, ищет какую-то фальшь или подвох.

– Это что-то несусветное, Темперанс. Просто через край.

– Я знаю, но я бы ни за что не выдумала чего-то настолько чудовищного. Рассказать такое не тем людям было бы опасно для меня. Но вы меня знаете, и я думаю… – На этом слове я умолкаю, вспоминая недавнюю реакцию Пру. Тут есть о чем задуматься, но это не значит, что мне нельзя хотя бы попытаться. – Я надеюсь, вы меня выслушаете. Окажете мне доверие, прежде чем вынести суждение.

Несколько ударов сердца мы стоим в молчании. Наконец он кивает на лопаты, вопросительно вскинув брови. Теперь, раз он не потащил меня обратно в деревню, чтобы арестовать или отправить в сумасшедший дом, меня захлестывает уверенность. Я направляюсь к поляне, преисполненная решимости подтвердить слова делом.

– У меня есть подозрение, но я подумала, что лучше проверить его со свидетелем. И с таким, кто пользуется определенным авторитетом в обществе.

– По крайней мере, на данный момент, – бормочет он, и стоическое, суровое выражение лица сменяется усталостью.

– Я думаю, что здесь есть и другие – вот почему Гидеон так непреклонен в том, чтобы никого не пускать на свою землю. Просто оглядитесь.

Я жду, пока Генри осмотрит поляну и увидит остальные одиннадцать насыпей. Усталость перерастает в тревогу. Он протягивает руку за лопатой. Мое сердце ликует. Он даже не представляет, какое огромное значение может иметь столь скромный жест. Я жалею, что раньше не доверилась ему или кому-то еще. Возможно ли пройти по жизни совсем без сожалений?

С лопатой в руке он подходит к холмику под деревом, которое, похоже, на несколько сезонов старше дерева Леонарда. Дерево Леонарда. Пресвятые угодники. Не говоря ни слова, он начинает копать. Вскоре я к нему присоединяюсь. Это требует времени. Зима только началась, и земля еще не успела промерзнуть, но все равно приходится повозиться. Мы входим в простой ритм скрежета земли и шуршания грязи, соскальзывающей с лопат. Заметив первую кость, мы ненадолго застываем. И копаем аккуратнее. Солнце слезло со своей жердочки и опускается все ниже, скрываясь за облаками. Когда показывается скелет, становится ясно, что корни полностью опутали его. Торс и грудную клетку туго обтягивает рваная рубашка, точно запаршивевшая кожа.

Закончив раскапывать второе тело под другой насыпью, на этот раз с остатками плоти на костях, мы понимаем, что дальше можно не продолжать. И так ясно, что мы найдем. Генри садится, привалившись к дереву, и вытирает пот со лба, оставляя полосу грязи. Я дрожу во влажной одежде. Физический труд согрел меня настолько, что я сняла куртку. Но ветерок, проносящийся сквозь скрипящие ветви, начинает резать, как стекло, и вокруг сгущается темнота.

Генри, похоже, не находит слов. Я не удивляюсь тому, что мы раскопали, но все равно не могу стряхнуть с себя груз немыслимых ужасных картин, открывшихся мне. Сколько лет пролежали эти тела под деревьями? Есть ли еще жертвы в лесу или только в роще Гидеона? Почему он убивает людей? Мотивы его злодейств вновь ускользают от меня. Но разве извергам нужны какие-то мотивы?

Размах ситуации, в которой мы оказались, заставляет меня почувствовать скромность моих возможностей. Что я могу сделать, чтобы исправить творящийся здесь ужас? Хотя бы Генри теперь знает.

Я надеваю куртку, и он встает на ноги.

– Ну?

– Мне нужно все это обдумать.

– Вы верите мне? Про все это.

– Я не могу принять на веру твою теорию о носовых фигурах. – Он качает головой, и у меня перехватывает дыхание. – Но одно это – достаточное доказательство злодейства. Я тебе не возражаю. Я тебя слышу. Я просто… мне нужно немного времени, чтобы подумать. Хорошо?

Принятие Генри – это все, что мне нужно, и даже больше. Доверие не требует прикрас. Оно само по себе бальзам на мою душу. Мои плечи опускаются, я запрокидываю голову и глубоко вдыхаю. Влажный воздух.

Я смотрю себе под ноги. Землю покрывает туман, но такой тонкий, что не сразу заметишь. Он моментально заполняет открытые могилы; смутные очертания тел колеблются, как перемешанные овощи в рагу. Туман стелется с запада между стволами. Уже сгущаются сумерки.

Я опоздала. Из-за всего, что случилось сегодня, из-за всех этих откровений и обид, забота о фонарях совершенно вылетела у меня из головы. Мне бы надо было взять с собой инструменты. С лопатами в руках мы с Генри поворачиваемся друг к другу, захваченные своими мыслями, тяготами и обязанностями.

Ветка покачивается на ветру в слабом свете, словно в знак приветствия. Да только это не дерево. Из-за деревьев выходит Гидеон.

Глава 22

– Генри, Темперанс. – Корабельный резчик коротко кивает нам по очереди, прежде чем его взгляд падает на тела, выступающие из земли. Он вздыхает и складывает руки на груди. – Это частная собственность.

Я покрепче берусь за лопату и прокашливаюсь, бросив взгляд на Генри.

– Как ты узнал, что мы здесь?

– Мы вас почуяли. Как древоточец.

Мы? Гидеон не поясняет, но Джози как-то рассказывал мне о древоточцах, когда я пошла с ним на лесопилку за материалами. Это такие насекомые, чьи личинки выедают изнутри древесную кору. Они считаются вредителями и могут испортить и даже погубить дерево, если слишком размножатся.

– Вас лучше устранять, пока еще не поздно.

Он не двигается, но я все равно чувствую, как на мне смыкаются челюсти. Я делаю шаг назад.

– Послушайте, Гидеон. Я этого не потерплю. – Генри устремляется вперед, протягивая мне свою лопату. Его голос становится глубже, размеренней. – Нам с вами нужно многое обсудить, и мне надо позвать кого-нибудь, помочь убрать эти тела. Вам нужно пройти со мной.

– Боюсь, что этому не бывать, констебль.

Туман сгущается, напряжение между нами становится осязаемым. Генри достает свою дубинку и надевает кожаную петлю на запястье. Мое сердце бешено колотится, и он делает знак Гидеону.

– Ну-ка, живо. Давай не будем усложнять ситуацию.

– Я не хочу причинять вам вред, Генри. – Тон Гидеона пугающе апатичный. – Но тела, как вы видите, не так-то легко перенести. Мы уже взяли их в оборот, и потому в ваших же интересах, чтобы это дело осталось между нами. Если вы с этим согласны, я могу гарантировать, что вы ни в чем не будете нуждаться.

И снова это «мы».

– Я не одобряю взяток.

– Простая констатация факта – не взятка. – У него хватает наглости пожать плечами. – Если же вы не примете мое предложение, вам придется умереть так же, как умер отец Темперанс.

Небрежность, с которой он говорит о смерти Па, заставляет меня стиснуть зубы. Хоть я уже и успела узнать правду, мне ничуть не легче слышать это от него, но я не хочу, чтобы он видел мою боль. Хмурый взгляд Гидеона только провоцирует меня. Он не ожидал, что я знаю о Па.

Туман полностью окутал прогалину, размыв все детали. Мы трое стоим, словно призраки во сне. Гидеон заправляет за ухо прядь волос, выбившуюся из-под кожаного ремешка.

– Ее отец по глупости решил обратиться к властям, зная, что на кону жизнь его семьи. Это было эгоистичное решение, способствовавшее очистке его совести, зато приведшее…

– Откуда ты узнал? – перебиваю я его, не желая слушать, как он порочит имя Па. – Откуда узнал, что он решил обратиться к властям?

Гидеон, должно быть, выяснил это от кого-то. Так кому же Па рассказал? Если Гидеона так и не арестовали, значит, тот человек тоже мертв. Не лежит ли он под одним из этих холмиков? Я кошусь на Генри, не отрывающего взгляда от Гидеона. Генри реагировал на мой рассказ совершенно естественно. Это был не он. И я сомневаюсь, чтобы Па пошел к Мэтью прежде, чем к Генри.

Гидеон склоняет голову, его губы кривятся в усмешке.

– От мамы твоей, разумеется.

Я вижу, как шевелятся его губы, но слова доносятся издалека. Как будто он говорит с корабля, а я стою на берегу. Когда они наконец долетают до меня, то обрушиваются нескончаемой какофонией потрясения и предательства.

Мама. Это была мама. Я так удивилась ее признанию насчет Па, что даже не подумала спросить, откуда она это знает. Теперь я вижу, как Па строит планы поговорить с Генри. Возможно, обратиться в совет. Только сначала он пошел к маме. Рассказал ей все как на духу. Между ними не было секретов. Он бы предупредил ее о том, что может случиться. Пытаясь обезопасить нас. В точности как пыталась и я. А она взяла и выдала Па Гидеону.

Он усмехается:

– Манипулировать людьми не составляет нам труда.

Слезы беспрепятственно катятся у меня по щекам, пока мой разум пытается постичь услышанное.

– Она любила Па. Она бы не смогла с этим жить.

И тут меня осеняет. Да разве это жизнь?

– Поразительно, на что только не пойдет человек, чтобы защитить своих любимых. Я ясно дал понять твоей матери, что, если твой отец кому-нибудь расскажет, я так отыграюсь на ее дочерях, что их убийство стало бы актом милосердия.

Я вспоминаю то утро, когда нашли тело Па, и пытаюсь уловить некое напряжение в воздухе, некое непреодолимое чувство маминой отчужденности. Она, должно быть, знала, что Па не вернется. Но пытаться вспомнить что-то, кроме того момента, когда я увидела Па висящим на фонаре, – все равно что пытаться найти один конкретный камешек на дне реки. Невозможно.

Гидеон мог бы закопать Па в своей роще, как того же Леонарда и других, чтобы мама могла лишь гадать, что случилось. Но нет, он оставил тело Па на виду у всех. Чтобы они увидели в этом самоубийство. А мама? Предупреждение. Так же, как Бенджамин стал предупреждением мне.

У меня горит рука, там, где она сжимала ее. Мама пыталась предупредить меня. По-своему. Лучше бы она сказала мне словами. Как я должна была сказать Джози, Пру, Генри и всем о том, что случилось в ту ночь, когда я поцеловала Гидеона. И использовать все дальнейшие возможности. Я не могу винить маму за то, что она пыталась защитить семью единственным способом, какой смогла придумать, и все это в одиночку. Потому что я сама поступала так же. У нас больше общего, чем я могла подумать.

Гидеон поворачивается к Генри, качая головой.

– Что скажете, Генри? Могу я рассчитывать на ваше благоразумие?

Туман кружится и клубится. Деревья скрипят. Я чувствую кислую гниль, ползущую из могилы Леонарда. Я безотрывно смотрю на Гидеона, но тела, погребенные вокруг, взывают ко мне, как пчелиное жужжание, от которого дрожит воздух. Гидеон убивал раз за разом. Доказательства повсюду. Разве могут два человека остановить его, если до сих пор никому это не удавалось?

Что-то скользит по моему ботинку. Тычется мне в лодыжку. Я поворачиваюсь, пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь туман, но без толку. Что-то здесь не так. Мы в опасности.

– Генри? – шепчу я.

Он встряхивает головой, отмахиваясь от меня, и подходит к Гидеону.

– А теперь, Гидеон, думаю, будет лучше…

Генри взмахивает дубинкой. Раздается свист. Гидеон успевает броситься вперед, под удар дубинки. Он ее перехватывает – ХОП, – и эхо разносится по поляне, растворяясь в тумане. Я вздрагиваю и роняю обе лопаты. Генри бьет Гидеона кулаком слева в почку. Гидеон кряхтит, морщась от боли. Это происходит так быстро, что я едва успеваю выдохнуть.

Генри намного крупнее противника, но удар не останавливает Гидеона, и он всем корпусом врезается в Генри. Они шумно валятся на землю. Туман откатывает от них, обнажая землю, покрытую корнями деревьев, которых только что там не было. Я стою в изумлении как вкопанная, пока Гидеон борется с Генри. Петля дубинки все еще обхватывает запястье констебля, но сама дубинка в руках Гидеона. Он ухватил ее за концы и давит Генри на шею. Оседлав его, он наваливается на дубинку всем своим весом.

Генри кряхтит, брыкаясь под ним и отпихивая дубинку. В отчаянии он дрыгает ногами, разбрасывая в тумане комья земли. Хрип переходит в бульканье, и на бороду ему брызжут слюни.

Гидеон хочет раздавить ему горло.

Мои пальцы нащупывают черенок лопаты. Я делаю шаг, чуть не падаю, спотыкаясь о корень, и останавливаюсь над борющимися мужчинами. Гидеон убил Па. Отнял его у нас, разрушив семью. И он готов убить снова. Сейчас или никогда. Я замахиваюсь изо всех сил. Лопата рассекает воздух, и лезвие глубоко вонзается Гидеону в бедро с влажным хрустом. Дрожь от лопаты переходит мне в руки. Гидеон ревет от боли, запрокинув голову.

И отбрыкивается. Его ботинок бьет меня в голень с силой тарана. Так грубо. Земля уходит из-под ног, и мир устремляется мне навстречу. Я ударяюсь головой обо что-то твердое, и из глаз сыплются искры.

Мир размывается. И глохнет. Туман сгущается, норовя похоронить меня со всеми этими телами. Медленное движение после такого жестокого хаоса почти гипнотизирует. Как пламя. Кажется, что прошли часы, а то и годы, и я борюсь с желанием остаться лежать здесь, в его спокойных объятиях.

Звук, тихий, как шепот. Нарастает. Все выше и выше. Звон. Он разгоняет тишину, разбивает вдребезги. Что за безобразие. Хватит мне валяться. Я должна собрать силы в кулак и бороться. Я делаю глубокий вдох и судорожно кашляю. Словно вынырнула из-под воды, чуть не утонув. Голова горит, но стоит мне перевести дыхание, как звон стихает. Возвращаются другие звуки. Генри и Гидеон борются где-то вдалеке.

Я медленно поворачиваю голову, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Нет, они совсем рядом. Гидеон нависает над Генри гигантской тенью. Размытая лопата, все еще торчащая из его ноги, подрагивает от его усилий. Все движется медленно, как под водой. Щелкают хрящи. Хрустит кость. Гидеон опускается на несколько дюймов.

Генри больше не шевелится. Гидеон тяжело дышит, потные пряди волос падают ему на лицо. Он откидывается назад в полнейшем спокойствии. Генри не мертв. Этого не может быть. Но констебль не шевелится, и, хотя мой разум это отрицает, слезы застилают мне глаза, говоря о другой правде. Гидеон хватается за лопату, с рычанием выдергивает ее из своей ноги и отбрасывает в эфирные массы. Его выдержка и собранность исчезли, открыв ту его сторону, которую я никогда не видела. Маска сброшена.

Шевелись, Темп. С моих губ непроизвольно срывается стон. Мне в череп словно вонзается нож, как будто моя голова – это моллюск, чью раковину вскрывают. Я пытаюсь сесть, и нож вонзается глубже. В любую секунду он может вскрыть мне череп, обнажив мозг. Так больно, что я хочу застыть, исчезнуть. Меня сейчас вырвет. Мне нельзя здесь оставаться.

Гидеон молчит, пока я не поднимаюсь на четвереньки. В сумерках не рассмотреть выражения его лица, но я чувствую злобу в его опасно мягком голосе.

– Я мог бы поблагодарить тебя за то, что ты принесла и лопату, и прикорм.

Продолжая сидеть верхом на Генри, Гидеон распахивает ему пиджак, и пуговицы брызгают в разные стороны. Вслед за ними рвется с треском рубашка. Бледный торс Генри светится в темноте, и я чуть не отвожу глаза в смущении. Но он мертв. Генри это безразлично. Кроме того, я, похоже, не в силах отвести от него взгляда. Гидеон держит руку чуть ниже грудины Генри, в нескольких дюймах над его животом. Темный корень выходит из запястья Гидеона и втыкается в Генри. Он пронзает его кожу, словно извивающийся червь, проникая все глубже и глубже. Ужасно смотреть на это. Мне хочется закричать. Оттащить Генри в сторону. Но все, что я могу, – это смотреть со смесью страха и беспомощности.

Корень пульсирует, точно вена. Раз. Другой. Третий. Затем убирается, втягиваясь обратно в запястье Гидеона. Я чувствую легкую щекотку на своей ладони. К горлу подступает тошнота, но я ее проглатываю. Зрение постепенно проясняется, хотя боль в голове и ноге накатывает с каждым ударом сердца. С пульсацией корня.

Я вздрагиваю, снова невольно привлекая внимание Гидеона. Он поворачивается в мою сторону, глаза под прядями темных волос блестят. По телу у меня пробегает холодок, каждый дюйм покрывается гусиной кожей. Гидеон снова поворачивается к свежей отметине на торсе Генри. А затем земля начинает шевелиться.

Глава 23

Под слоем тумана движутся темные щупальца. Крик застревает у меня в горле, когда корни тычутся мне в ноги, скользя, как змеи. Из земли вылезает все больше корней.

Непрекращающийся поток тумана скрывает все деревья, звезды и тело Генри, погружающееся в почву. Гидеон наклоняет голову, размышляя, а затем осторожно сползает с Генри, отчего туман клубится вокруг нас. Сзади на бедре у него багровеет рана. Для любого человека это была бы серьезная травма. Но Гидеон не просто человек.

Священник на его похоронах обрисовал довольно общую картину его жизни, упомянув несколько значимых подробностей, неявных для сторонних наблюдателей. И в числе этих подробностей была одна, упомянутая вскользь. Я не могу сдержать дрожь, когда вспоминаю слова священника о том, как Гидеон, еще мальчиком, скрылся в лесу. А затем, после смерти старого корабельного резчика, он будто стал другим человеком. Это лес что-то сделал с ним?

Я бы отбросила эту нелепую мысль, если бы не чувствовала, как все больше корней задевает меня, а деревья наблюдают за мной сквозь туман. Злобная сущность наконец-то показала свое лицо. Этот лес разумен. Я обхватываю себя руками.

– Что с тобой сделал лес?

Гидеон широко раскрывает глаза, пронзительно-голубые. На мгновение они кажутся человеческими, яркими и чистыми в этом темном размытом мире. Он приподнимается на одной руке и вытягивает раненую ногу, тяжело дыша. Затем ветки начинают скрипеть на ветру. Только ветра нет. Туман стоит столбом. Скрип деревьев доносится не только сверху, но и снизу. Гидеон ухмыляется, глядя на меня с вожделением, ни следа человечности, которую я только что видела.

ТРЕСК. Я вздрагиваю, переводя взгляд на тело Генри. Его шевелящееся тело.

Сперва мне кажется, что я ошиблась. Что Гидеон не убил его. Но затем кожа на его торсе смещается. Генри не шевелится – что-то шевелится внутри него. Снова треск и хруст. Кости Генри. У меня от ужаса кривятся губы, и глаза лезут на лоб. Из раны в его груди вырастает молодое деревце. Оно растет, корни ползут и скручиваются под кожей, другие обвиваются вокруг лодыжек и запястий. Они затягивают тело Генри в потревоженную почву, а молодое деревце все растет и растет.

Гидеон сказал, что я принесла ему лопату и прикорм. Деревья растут не рядом с мертвыми телами. Они вырастают из тел. На ум мне приходят свиньи в свинарнике. Объедки, которые бросают им в кормушку. Генри, Леонард… Все эти тела – объедки для деревьев. Все в точности так, как Гидеон сказал Генри: «Мы уже взяли их в оборот». Тела теперь стали частью деревьев.

Я смотрю, как из груди Генри с невероятной скоростью поднимается тонкий ствол, и из глубин моей памяти всплывает свистящий крик Сюзанны о помощи. Гидеон сказал, что хочет поддерживать баланс в населении Уорблера. Теперь я понимаю, что он убивает мужчин, используя их как удобрение. А молодых женщин он похищает и обращает в деревяшки, чтобы у них не было детей, которые могли бы пополнить местное население. Их деревянные темницы – символ его власти. Но носовые фигуры пользуются спросом, привлекая в Уорблер все больше людей. Разве это не идет вразрез с его намерениями?

Очередной хруст из тела Генри – это корни продолжают врастать в его грудную клетку, ломая еще одно ребро, прежде чем прорваться сквозь кожу и глубже погрузить его в землю. Еще один скелет пополнит общую могилу. Он медленно оседает. Чем больше кораблей в нашем порту, тем с большей вероятностью чужаки заблудятся в тумане. Все считают, будто большинство пропавших китобоев сбежали с корабля под покровом здешнего тумана, спасаясь от жизни в море. Исчезли без следа. Правдоподобное объяснение для любого другого места. Но только не здесь. Не в Уорблере.

Когда пропадают неместные, расследование проводят спустя рукава. А когда пропадают свои? Списывают на несчастный случай. Или страшные байки. Мы расследуем исчезновения до некоторого момента, но когда тела не находят… Один, два, три листочка раскрываются на тоненьких веточках, распускаясь прямо у меня на глазах. Яркая зелень быстро сменяется красным… ржавым… хрупким коричневым цветом. Смена времен года происходит за считаные мгновения. Рождение, рост, а теперь и спячка до весны.

Наша экономика процветает за счет захожих китобойных судов, которые охотятся за сиренами Гидеона, приносящими удачу, но наша популяция стабильна – оставалась стабильной в течение многих лет. Благодаря устойчивой популяции Уорблеру не приходится расширять свои границы, вырубая все больше лесов. И поскольку Гидеон управляет участком леса, выделенным ему советом, он поддерживает этот баланс. Разводит деревья за счет смерти всех этих людей. Контролирует население Уорблера, устраняя по мере надобности молодых женщин детородного возраста. Прибирай остаток – меньше будет недостаток. Но девушки в любом случае приносят Уорблеру пользу. Как приманка.

Корни опутали Генри по рукам и ногам, а другие тянутся ко мне. Их концы касаются меня, как пальцы. Я мысленно возвращаюсь в мастерскую Гидеона. Вспоминаю, как его пальцы чувственно скользили по Сюзанне, заточенной в дерево. Тяжесть этого осознания грозит утянуть меня под землю, ко всем прочим телам. Я должна выбраться отсюда.

Кое-как я поднимаюсь на ноги, но тут же чуть не падаю. Мне словно ударили молотком по голени. Но я не дам деревьям захватить меня, не стану смотреть, как они поедают тело Генри. Я больше ни секунды не останусь в этом лесу мертвых. В темноте. Одна. Я отказываюсь умирать здесь.

– Куда это, по-твоему, ты собралась? – долетает до моих ушей шепот Гидеона, пока я ковыляю прочь.

Дух уходит в пятки, когда я чувствую его дыхание на шее. Я оглядываюсь через плечо. Он все так же склонился над Генри, лицо его в глубокой тени. Я слышу ухмылку в его голосе:

– Ты не уйдешь далеко. Мы тебя чуем.

Непрошеная мысль прорывается сквозь хаос в моем мозгу, пока корни продолжают разрывать плоть Генри, затаскивая его под землю. Они разрастаются и соединяют между собой деревья, по всему лесу. Это открытие пускает корни в моем сознании, осваиваясь во мне, заполняя изнутри, пока снаружи меня окутывает туман. Туман, всегда возникающий в этих лесах.

Я слышу голос Бенджамина у себя в уме и на мгновение закрываю глаза. «Туман. Наблюдал за мной, говорил со мной». В то время его слова казались пьяным бредом. Не стоившим серьезного внимания. Как и всякая чертовщина. Гидеон повсюду. Туман – его проводник, вроде корней у деревьев. Он знает, кто где есть. Всегда. Он почуял, как мы с Генри раскапываем тела, ворошим корни. Погоди. Не «он». Гидеон сказал «мы».

Не останавливайся, Темп.

Туман сгущается. Я смотрю в сторону, и за мою лодыжку цепляется корень, но мне удается стряхнуть его. Я пытаюсь перескакивать через них, но каждое приземление отдается жгучей болью, словно тысячи гвоздей вонзаются мне в кость. Я отступаю мучительно медленно, стискивая зубы при каждом неверном шаге, сердце колотится, руки трясутся. Я жду, что еще больше корней вцепится мне в ноги или смертоносные руки Гидеона сомкнутся на мне, но этого не происходит. Только его смешки терзают мне слух да звук лопаты, копающей землю.

Я теряю присутствие духа. Туман пропитал каждый дюйм моей одежды. Стекает каплями по лицу. Или это кровь из раны на голове? Сейчас это неважно. Я знаю, в какую сторону идти, но в шагах уже нет уверенности. Туман становится другим. Гидеон, возможно, все еще в роще, ждет, пока срастутся его кости, мышцы, плоть, но туман вокруг меня – это часть леса. Часть Гидеона. Так или иначе, он со мной. Гладит мою кожу, пропитывает волосы и одежду, проникает в меня с каждым вдохом.

Все эти шепотки, подозрения, исчезновения и смерти, связанные с нашим неестественным туманом… все они имеют одну первопричину. Лес. И Гидеон – его часть. Мы подстроили нашу жизнь под него, это недужное сердце Уорблера, совершенно не подозревая, что он решает за наш счет задачу иного порядка. «Поддержание баланса между Уорблером и его населением». Он с самого начала сказал мне об этом. Уорблер – это не порт. Не наше сообщество. Изначально это был лес. Чуткий лес, раскидывающий ночной туман, как сеть, ожидая, когда в нее попадется заблудшая душа. А потом ищи-свищи.

Я дрожу, едва сдерживая крик, и продолжаю натыкаться на деревья и листву, слишком густую, чтобы пройти. Интуиция заставляет меня менять направление, искать обходные пути к безопасности. Хотя бы подобию безопасности. Но лес, похоже, меняется. Я не вижу, чтобы деревья или корни двигались, но, когда я оборачиваюсь, они меняют положение, не давая мне прохода.

Меня загоняют в ловушку. Ветки цепляются за мою куртку, царапают щеки и руки. Ухабистая земля норовит свалить меня с ног при каждом шаге. По скольким телам я успела пройтись? Глухая тишина, не считая моего дыхания, вызывает удушливое чувство, давящее со всех сторон. Я ощущаю, что на меня смотрят отовсюду. Если я только выйду на улицу, я выберусь из этого лесного лабиринта. Там деревья меня не достанут. Мостовая – знак безопасности. Пока я двигаюсь под кленами, петляю между березами и продираюсь сквозь подлесок, туман все сгущается, хоть это и кажется невозможным. Влажный запах лесной каши и грязи заползает мне в нос, как голодные личинки, жадные до мягких внутренностей.

Исчез последний свет, опустились сумерки. Воздух до того густой, что можно задохнуться. Ни разу за четыре года работы фонарщицей я не сталкивалась с таким непроглядным туманом. Видимо, теперь, когда я раскрыла секрет Гидеона – или секрет леса? – мне не будет поблажек, раз я стала добычей. В мутно-сером мареве маячат темные формы, деревья. Только что они были здесь – и вот их нет. Слева от меня ломается ветка. Затем раздается треск у меня за спиной. Это мог быть Гидеон, но инстинкт подсказывает мне, что нет. По крайней мере, не физически. Лес играет со мной в свои игры. Пытается загнать обратно в западню, как безмозглую овцу.

Несмотря на охвативший меня страх и боль, пульсирующую в голове и ноге, я погружаюсь внутрь себя. Я отказываюсь становиться жертвой тумана. Я умею находить дорогу в темноте лучше, чем кто-либо другой. Это не волшебный трюк, в который Джози верил в детстве. Это чувство, коренящееся глубоко во мне, доставшееся мне от Па, и оно выведет меня куда надо. Я закрываю глаза и обращаюсь в слух. Ноль внимания на стоны и скрипы леса и на тропу, к которой он склоняет меня.

Во мне разгорается компас, и я чувствую жжение справа от себя, словно фитиль, ждущий огня. Там моя тропа – и я иду по ней. Когда мои ноги наконец-то ступают на булыжную мостовую, я понимаю, что должна обратиться в первый же дом. Попросить о помощи. Но все, чего мне хочется, – это пойти домой. Отделаться от тумана. Оказаться под защитой стен, возведенных мамой с Па. Почувствовать присутствие Па и увериться, что он нас любил. Пытался нас защитить. И оставил нас не по доброй воле.

Я не могу сгинуть, пока Пру не узнает правды. Ей надо знать, что я никогда не оставлю ее. И мама… Она должна узнать, что я понимаю, почему она так поступила. Это было ужасно. Неправильно. Ей следовало довериться Па. Но я понимаю.

На улице никого. Я так и не зажгла фонари и в колокол не позвонила. А человек, который мог бы заменить меня, покоится на Гидеоновой прогалине. Став прикормом для деревьев. Я подвела Уорблер, и незажженные фонари кажутся мне друзьями, брошенными в трудную минуту. Улицы растворились во мраке, без единого проблеска света. Это идет вразрез со всем, что внушал мне Па. «Нести свет во тьму – это честь. У тебя призвание, Темп». Я ковыляю по улицам, не замечая никаких ориентиров, и стук моих ботинок разносится в тумане. Нож в черепе проворачивается, когда я задеваю ногой булыжник и спотыкаюсь. Я пытаюсь идти быстрее, постанывая. Я чувствую свой дом, как птицы, улетающие на зимовье. Но вскоре каждый шаг уже вызывает агонию, грозящую сокрушить меня.

Мне приходится остановиться у северо-западного фонаря. Это фонарь Па. Он поддерживает меня, пока я обхватываю ноющую ногу и закрываю глаза. Я представляю, как рука Па накрывает мою, представляю его улыбку, радость, озаряющую его лицо. Он никогда не покидал меня. Сейчас все это кажется таким глупым; сколько времени я потеряла, пытаясь подготовиться к худшему. Как я от всех отдалилась, взвалив все на свои плечи, не смея ни на кого положиться, обратиться за помощью. Па никогда бы этого не одобрил. Почему так легко позволить тьме управлять нашей жизнью? Формировать нас.

Шаги в тумане. Мое время истекло. Гидеону не составило труда выследить меня. Я качаю головой, чувствуя, как брызжут слезы. Я не готова. И понимаю, что так же был не готов и Па. Я стою на том же самом месте, не в силах противиться неизбежному. Мы совершали ошибки, но оба старались поступать по совести. Не такого конца я себе хотела, но выбирать не приходится. Остается только довериться жизни.

Темная тень Гидеона обходит фонарный столб и встает передо мной, без малейшего намека на хромоту или какую-либо травму. Длинные бледные пальцы, холодные, как смерть, протягиваются ко мне и хватают за подбородок. Я вырываюсь из его хватки. Он смеется.

– В тебе столько огня, маленькая фонарщица. Мне нужна эта семейная черта.

Отвращение кривит мне губы.

– Зачем?

С такого близкого расстояния я вижу тонкие сосуды под его бледной кожей, целую корневую систему.

– Мы прожили долгую жизнь и поняли, что для того, чтобы выжить, мы должны эволюционировать. Это тело отлично нам послужило, но оно не будет с нами вечно.

Я понимаю, к чему он клонит.

– В тебе горит огонь, который обжег нас, когда мы пытались справиться с тобой. В вашей семье есть этот боевой дух. Я этого не понял, когда твой отец бросил мне вызов. Только когда это сделала ты.

Такой перескок между лицами сбивает с толку. С кем я разговариваю? С лесом или с Гидеоном?

– Мне повезло, что у тебя есть сестра, потому что нам нужен этот огонь. Эта сила Бирнов.

Он устремляет взгляд в даль, на плод своей одержимости, выращенный на трупах. Дерево за деревом он восстанавливал лес, поредевший при строительстве Уорблера сорок с лишним лет тому назад. Новая форма выживания. Этого не может быть на самом деле. В его глазах светится одержимость, граничащая с безумием. Кем бы ни был Гидеон, что бы ни таилось у него внутри, всем этим движет болезнь, и я в его… в ее власти.

Гидеон переворачивает руку, и я вижу, как кожа на его запястье лопается, словно вяленое мясо. Высовывается кончик корня, и меня передергивает.

– Когда это тело сдастся и у него не останется сил жить дальше, мое дело продолжат мои дети. Имея в коре мощь огня, Уорблер станет намного сильнее.

– Твои дети могут быть только выродками.

Он цокает языком, качая головой.

– Не волнуйся. Твои племянники никогда не узнают твоего мнения. Они будут знать о тебе только из добрых историй, услышанных от мамы. Потому что мое наследие будет жить еще долго. Как и ты, дорогая фонарщица. Возможно, они даже навестят тебя, когда твой корабль зайдет в порт.

Он хватает меня за запястье с быстротой змеи. Я пытаюсь вырваться, но тщетно. Его хватка как тиски, деревянные. Теперь я это чувствую. Снова ко мне прижимается корень. Он обжигает. Гидеон морщится, по его виску стекает капля пота. Я стискиваю зубы, чувствуя, как жар охватывает все мое тело. Нет. Раньше мне удавалось отбиться. Я ведь фонарщица. Ему меня не изменить.

Крик рвется из меня, когда корень проникает под кожу. Я извиваюсь, теряя последние силы, и падаю как подкошенная. Гидеон опускается со мной на мостовую, не ослабляя хватку. Он радостно улыбается, когда корень ползет сквозь мою ладонь и поднимается по предплечью, напористо раздвигая ткани, словно гвоздь, вбиваемый в плоть. Я смотрю, как корень движется под кожей, напоминая темную, пульсирующую огнем вену. Меня охватывает отвращение. Я снова пытаюсь вырваться, но боевой дух оставил меня. Иссяк.

– Ты пила мой чай.

Мои веки отяжелели, но мне удается взглянуть в голубые глаза Гидеона. Нет. Уже не голубые. Мутные. Пустые. Его чай? Любимый чай Гидеона, землистый отвар, который мы пьем уже не одну неделю. Огонь продолжает жечь меня до костей.

– Ты впускала меня в себя неделями. Добровольно, – бормочет он, поглаживая свободной рукой мою щеку, его пристальный взгляд не мигает. – Твоя защита уже не та, что прежде.

Мне представляются пиявки, запертые у меня в животе и сосущие мою кровь под защитой моего предательского тела. Но нет. Это нечто большее. Что бы ни было в его чае, какая-то частичка его самого, я выпила это, не задавая вопросов. Сама того не ведая, я пошла у него на поводу и тем самым впустила его. После пожара и схватки, о которых он так распинался.

– Мы отыщем лазейку, – бормочет он. – Мы всегда так делаем.

Гидеон отпускает мое запястье, но я все еще чувствую его. Внутри себя. Частичку его самого. Семя. Внезапно оно начинает расти. Разрастается. Вокруг меня. Везде. Мои мышцы твердеют вокруг него. Моя кожа. Нервы. Все мое тело.

Он наклоняется ближе, в его дыхании чувствуется сладковатый привкус гниения. Я слышу голоса вдалеке. Может быть, они откликаются на мой крик? Но туман сгущается, скрывая нас от ищущих взглядов.

Слова Гидеона звучат шепотом на ухо, колючей лаской по шее.

– Ты – моя.

Он поднимает меня на ноги, держа за вытянутую руку. Боль в ноге переходит в тупую пульсацию, постепенно затихающую. Как и боль в голове. Гидеон, продолжая держать меня за руку, сплетает наши пальцы, словно красуясь обручальным кольцом. И в каком-то смысле так оно и есть. Потому что я навеки связана с Гидеоном. Теперь мы с ним едины. Моя кожа грубеет. Темнеет. Так быстро. Слишком быстро.

Непрестанное колебание маятника в конце концов замедляется. В тумане возникает неясный огонек и постепенно становится больше. Ярче. Это то, что видели другие перед тем, как их обратили? Последний взгляд на то, что было навсегда отнято у них? Но по мере того, как он приближается, вместе с ним появляется и фигура. Я ахаю, не в силах скрыть удивления. Гидеон оборачивается.

Масляная лампа взрывается от удара. Стекло разлетается вдребезги, разбрызгивая горящее масло, охватывающее Гидеона второй кожей. Он кричит, и этот крик одновременно человеческий и дьявольский. Это стон дерева, ломаемого бурей, грохот камнепада, вопль заживо горящего чудовища. Его волосы поднимаются, как горящие лепестки во время пожара в его доме. Бледная кожа покрывается волдырями, краснеет и обугливается. Все же против огня бессилен и он.

Улица светлеет, туман превращается в мягкое облако, клубящееся вокруг кричащего солнца. Гидеон заслонил меня своим телом от большей части смертоносных брызг, но я все равно чувствую жгучие укусы отдельных капель. Похоже, я ничего не могу с этим поделать, тело меня не слушается. Появляется мама и смахивает капли горящего масла с моей одежды и вытянутой руки. На ее лице отражается ужас, глаза широко раскрыты. От того ли, что она сейчас сделала, или того, что может за этим последовать? Так или иначе, у меня разрывается сердце при виде нее.

Порыв ветра доносит запах паленых волос и обожженной плоти, от которого щиплет в носу. Запах горящего хлопка и кожи. Едкая вонь ворвани, а за ней – сладковатый запах горящей березы. Огненное чудище в обличье Гидеона разворачивается и направляется к нам, прихрамывая. Я делаю глубокий вдох, готовясь к тому, чтобы сгореть заживо. Затем время замирает, и передо мной оживает слепящей вспышкой мой кошмарный сон.

Корабль в моем кошмаре всегда был в огне, фигура на носу кричала, охваченная пламенем, а я сидела, не в силах сдвинуться с места, и смотрела, как ко мне приближается неизбежность. Как и сейчас. Мой пульс учащается, у меня перехватывает дыхание, и от этого прозрения ком встает в горле. Мириам сгорела наяву точно так же, как и в моих снах. Теперь зло, воплощенное в Гидеоне, приближается ко мне, а я смотрю на него, беспомощная, не в силах пошевелиться, прямо как в моем кошмаре. Но я всегда просыпалась. Это окончание кошмара, которое мне еще не доводилось видеть.

Мама поворачивается и порывисто обнимает меня, словно любящий щит. На краткий миг меня окутывает ее тепло и сладкий запах мыла, несомненно ее. Жар пламени ласкает мое лицо. Маму отрывают от меня, эхо ее прикосновения длится не дольше секунды. Гидеон валит ее на мостовую и бросается на нее, и мое сердце совершает последний рывок. Пламя распространяется, полностью поглощая ее. Огонь ревет, невидимый ветер раздувает пламя. Мама отчаянно кричит, молотит руками и ногами, но начинает задыхаться, и движения слабеют. Ее лицо в оранжевом свете искажено от боли. В глазах свет, губы шевелятся.

Прости меня.

Все происходит так быстро, но при этом тянется мучительно медленно. Мои мысли раздвоились, пока я перевариваю происходящее, словно два совершенно разных человека в одной шкуре. Я смотрю, как мама сгорает заживо, и думаю о Джози. О боли, которую он испытывал в одиночестве. О том, как Гидеон застал Па врасплох. Знал ли Па, что это мама выдала его, когда Гидеон его душил? Надеюсь, что нет. Может быть, прямо сейчас он смотрит на нее и дарит ей прощение. Она искупает свой выбор, пытаясь спасти дочерей.

В то время как часть меня следит за ожесточенной схваткой, другая часть отводит взгляд, думая о самосохранении. Вдалеке множатся голоса и тени. Они близко? Туман застилает глаза, притупляет все чувства. Крики Гидеона и мамы направляют тех, кто достаточно смел, чтобы выйти в туман. Но вскоре они стихают. Я бросаю на них взгляд. Пламя все еще пожирает неподвижное мамино тело, и я знаю, что голоса вдалеке не успеют вовремя. Туман густой, как масло, он подобен урагану смятения и может запутать саму луну. Он скользит по Гидеону, словно клубок угрей, пока тот ползет ко мне. Остатки его одежды дымятся; его суставы, колени и локти, пылают красным, как тлеющие угли.

Он тянется ко мне, хватает за талию, словно тисками, и поднимается на ноги. Логика подсказывает мне, что его внушительный вес должен опрокинуть меня, но вместо этого я ощущаю только намек на давление. Когда он оказывается передо мной, я уже ничего не чувствую. Я смотрю, как изуродованное лицо Гидеона с покрытой волдырями, почерневшей кожей заживает на глазах. Нет, не совсем заживает. Как будто раны затягиваются, оставляя после себя красные следы, похожие на шрамы. Как и в ту ночь в мастерской, кожа Гидеона срастается. Его волосы отрастают. Все, кроме обгоревшей дымящейся одежды, восстанавливается.

Его глаза снова сосредотачиваются на мне, белый вихрь сменяется карим, а затем голубым. В карих глазах кружится безумие. Ярость. Ненависть. Но голубые таят печаль. Непреклонность. Выносливость. Может быть, таким он был когда-то, до того, как Уорблер овладел им? Я чувствую, как все это пульсирует во мне. От того, что Гидеон вложил в меня. Я не знаю, где начинается он, где продолжается лес, где заканчиваюсь я.

По воздуху гуляет морозный ветерок, доносящий запах реки. Туман рассеивается ровно настолько, чтобы можно было разглядеть покачивающиеся дубы и клены, растущие вдоль улицы. Я слышу, как где-то за деревьями журчит вода в ручье. Я покинула тело и оседлала туман. Нет. Я сама часть тумана. Мы парим над деревней и людьми, их дома и заведения разбросаны по берегу реки, как детские кубики. Затем над штабелями древесины, сложенной на лесном складе на юге, и над обезображенной землей вокруг, простирающейся на многие мили. Пни торчат из земли, как переломанные кости.

Эти следы насилия ранят нас, оставляя невидимые синяки. Мы проплываем над фермами и полями, покрывающими расчищенные земли на западе, где культивируют новый тип жизни. Небывалый тип.

Глубокое удовлетворение наполняет нас, когда мы ласкаем ростки, возникающие из пепла небольшого лесного пожара на северо-западе. Корни питаются телами, похороненными в роще. Деревья растут из еще более древних скелетов, разбросанных по всему лесу. Мы чувствуем молодых женщин, заточенных на кораблях, за много миль отсюда, за океаном, навеки скованных нашей силой, навеки лишенных собственной силы и дара жизни. Они стали сиренами, которые приманивают для нас пищу.

Я возвращаюсь в свое тело, когда меня с неестественной силой подхватывает Гидеон. Он уносит меня подальше от догорающего маминого тела. Подальше от голосов, доносящихся из тумана, от соседей, которые хотят помочь кому-то из своих, еще не зная, что они найдут. Не зная, что уже слишком поздно кого-то спасать.

Мне так жаль Пру. Я хотела бы защитить ее от ужасов, подстерегающих на улице, от чувства одиночества после исчезновения сестры и от всяческих трудностей, которые ждут ее в будущем. Больше всего – от Гидеона. Но на самом деле Пру будет в порядке. Она всегда с достоинством и оптимизмом встречала любые трудности, с которыми сталкивалась. Она никогда не оставалась в одиночестве, находя поддержку у других женщин. И более того, ни разу не остановилась в своем движении вперед. Она лучшая из всех нас. Лучше, чем Па, мама или я. Она найдет свой путь. Как она сказала мне однажды, людям надо доверять.

Каждый дюйм моего тела погрузился в сон. Я не могу пошевелиться, сколько ни пытаюсь. Даже слезы не текут. Я застыла раз и навсегда и не могу открыть рот, чтобы дышать. Чтобы крикнуть Пру. Чтобы сказать: Я люблю тебя. Я прощаю тебя. Я так обо всем сожалею. Я так горжусь тобой, той женщиной, которой ты становишься. Никогда не прекращай сиять. Потому что ты солнце.

Моя рука все так же вытянута, но она не моя. Эта длинная и элегантная конечность, пальцы согнуты книзу, как будто держат что-то. Возможно, когда-нибудь к этой деревянной руке подвесят фонарь. Ведь эта статуя как-никак фонарщица. Может, она будет наставлять других на путь света, отвращая от тьмы. Жаль только, она не справилась с этим в жизни.

Чем дальше Гидеон уносит меня, тем гуще становится туман между деревьями, но не для меня. Я чувствую, как он постепенно проникает в меня, словно сироп, сочащийся из кленов. Сироп такой же темный, как глаза Джози. Ты видишь меня, Джози? Мне так жаль. Дерево продолжает давить на меня, изменяя меня изнутри. Высокий дребезжащий звук у меня в ушах, щелк. А дальше ничего. Тени надвигаются на меня, все ближе и ближе. Неизбежность неутомима. Вы думаете, что у вас так много времени. Вы успеете подготовиться к медленному увяданию. Но это Великая ложь. Время. Жизнь… вот она есть, а вот уж нет. Прошла. Слишком быстро, чтобы понять.

Было ли так же с Мириам, Сюзанной, Молли? Со всеми, кого похитили за все минувшие годы, сделав их приманками. Сколько нас таких? Мысль о них приносит мне мимолетное утешение, этот наш кошмарный общий опыт. И все же все мы остаемся одиночками, каждая в своей собственной тьме.

Я боюсь. Так боюсь этой тьмы. Она надвигается огромной волной, погружая меня в невообразимые глубины. Я тону. Кто-то сжимает мне руку под водой. В этом прикосновении покой. Сила. Любовь. Обещание. Па. Затем он уходит, но я чувствую, как по мне проходит рябь в этой разрастающейся бездне тьмы без конца и начала. Я стала деревом. Дерево стало мной. Лицо Пру – падающая звезда над водой, но я все еще чувствую ее, тепло, которое приходит и уходит, зажигание и гашение масляной лампы.

Эти моменты служат напоминанием о существовании.

Время баюкает меня в этой жгучей темноте, и я жду.

Я буду ждать.

Вытянувшись по направлению к свету.

Эпилог

К тому времени как Пру добралась до причала, подол ее платья насквозь промок, а на лифе остались грязные следы ладошек Констанс. Пру переместила ее на другой бок, и малышка захихикала.

Констанс, которой не исполнилось и года, была любопытной девочкой, склонной попадать во всевозможные неприятности. Пру полагала, что это свойственно большинству малышей, но не могла отделаться от мысли, что у ее ребенка избыточная склонность лезть куда не надо. Впрочем, если не кривить душой, ее это вполне устраивало. Констанс обожала ползать в саду перед домом, пока Пру ухаживала за растениями. Она любила играть в грязи и то и дело хваталась для устойчивости за стебли помидоров своими пухлыми пальчиками, а также дергала за стебли зеленой фасоли с силой, присущей только самым норовистым малышам. Пру лишилась массы растений из-за любопытных пальчиков дочки, но она не возражала. Нельзя, однако, сказать, что материнство далось ей легко.

Когда Констанс только родилась, Гидеон стал требовать, чтобы Пру успокаивала дочку, едва та заплачет, никогда не упускала из виду, поощряла всякую активность и заботилась обо всех ее нуждах. Хотя Пру и стремилась к этому, иногда ей требовалось время для себя. Констанс была в безопасности, о ней заботились, ее любили. Однако в те первые месяцы Гидеон следил за Пру как ястреб, отчитывая, если ей хотелось побыть наедине с собой, без ребенка. Когда однажды она попросила его побыть с Констанс, чтобы она могла посетить книжный клуб, ей на миг показалось, что она совершила страшную ошибку, и суровый взгляд мужа чуть не заставил ее взять свои слова обратно.

Однако она настояла на своем. Пру была уверена, что, не сделай она этого тогда, она бы не сумела сохранить рассудок до сегодняшнего дня. Ей нравилось быть матерью, но она не хотела довести себя до умопомешательства. Как все остальные в ее семье.

К счастью, они с Гидеоном справились со своими трудностями. Ее подруги, многие из которых сами были мамами, всячески ее поддерживали, когда она изливала душу на их еженедельных собраниях. Неудивительно, что большинство из них находили общий язык, и это помогало ей чувствовать себя чуть менее одинокой. Менее изолированной. И все же ей не всегда удавалось избежать ощущения темноты в своем сердце. Неуверенности. Однако она всегда находила выход. Она не привыкла сдаваться. По правде говоря, она этого просто не умела. Это была одна из черт ее характера, которая так нравилась Гидеону. Он называл это ее огнем.

Хотя сейчас дела у них шли намного лучше, не все было гладко. Несмотря на то что Гидеон души не чаял в дочке, он настаивал, чтобы Пру родила еще одного ребенка, надеясь, что она подарит ему сына. Пру не чувствовала в себе готовности ко второму ребенку. И честно говоря, сомневалась, что это когда-нибудь случится.

– Па-па!

Констанс положила пухлые пальчики на плечо Пру. Когда Пру обернулась, то увидела приближающегося Гидеона, чью довольную улыбку пересекали розовые шрамы. Они взбегали по его скулам, стягивая кожу у левого виска. Два года назад, когда его не было в городе, произошел несчастный случай, чуть не лишивший его зрения. Пру считала, что эти шрамы только подчеркнули его выразительную внешность.

Он выхватил у Пру Констанс и подбросил в воздух, как будто она весила не больше буханки. У Пру перехватило дыхание, когда восторженный крик дочки заставил чайку вспорхнуть с причаленного корабля. Только после того, как Констанс снова оказалась в надежных отцовских объятиях, сердце Пру успокоилось. Гидеон усмехнулся, окинув ее взглядом, а затем снова обратил внимание на испачканное платье и ручки Констанс.

– Вижу, вы двое недавно наведывались к ручью.

– И как ты догадался?

– Интуиция.

Гидеон обнял Пру за талию и чмокнул в щеку, пока их дочка крутилась между ними. От Гидеона пахло березой, знакомо и приятно, с отчетливой ноткой влажной земли, исходившей от дочки. Это напомнило Пру о доме. Она смахнула щепку с плеча Гидеона.

– Закончил новую?

– Не совсем. Надо еще поработать над лицом. Никак не добьюсь нужного выражения. – Они повернули к реке, и он поправил Констанс у себя на руках. – Не видела еще ее?

Пру покачала головой, прерывисто выдохнув.

– Ло! – чирикнула Констанс, вырываясь из рук Гидеона.

– Да, доченька. Это лодка. – Гидеон указал на переднюю часть китобойной шхуны, на фигуру на носу. Он стал спускаться по причалу, даже не пытаясь скрыть беспокойство в глазах, когда оглянулся через плечо на Пру. Их шагам вторило эхо под ними и вода, плескавшаяся о причал. Пру видела тени маленьких рыбок, мелькающих в бирюзовом потоке.

Она сглотнула ком в горле, а в глазах у нее защипало. С каждым шагом очертания фигуры на носу становились все отчетливее. Вытянутая рука с тонким запястьем и длинными пальцами. Они держали фонарь, покачивавшийся на ветру. У фигуры было худощавое лицо с тонкими чертами, приоткрытые губы и коса, обвивавшая голову короной.

– Ло!

– Верно, лапочка. – Пруденс неуверенно вздохнула. – Ее зовут «Фонарщица».

Пру посмотрела на фигуру на носу, на ее черты, на изможденное выражение лица. Выражение смирения и печали. И в то же время она как будто что-то искала. Но, возможно, это впечатление объяснялось фонарем, который она держала перед собой. Дополнявшим ее образ.

Вскоре Констанс начала ерзать на руках у Гидеона. Он сжал ее крепче, отчего малышка, разумеется, заголосила пуще прежнего. Пру положила руку ему на плечо и сжала его.

– Ты не против отнести ее домой?

Он нахмурился, в его взгляде обозначилась неуверенность. Пру надеялась, что он не заметил, как сильно забилось ее сердце. Спустя мгновение, длившееся целую вечность, он наконец спросил:

– Ты в порядке?

– Конечно. – Она улыбнулась, надеясь успокоить его. – Просто захотелось немного побыть одной.

Гидеон переложил Констанс на другую руку. Это, по-видимому, успокоило девочку, и ее бурчание сменилось хихиканьем.

– Не задерживайся.

Пру смотрела вслед мужу с дочкой, пока они не скрылись из виду, а затем повернулась к носовой фигуре. Она вспомнила, как Гидеон впервые показал ее ей. Он сказал, что сделал ее в память о Темп. Пру это ужасно не понравилось.

Два года назад Темп помешалась и стала городить околесицу о Гидеоне, Па и пропавших женщинах. Мама, которая и так уже была не в себе, поверила ей и покончила с собой возле фонаря, на котором повесился Па. Люди слышали, как она кричала, но было уже слишком поздно, когда они наконец нашли ее в тумане, потому что фонари не горели.

Это Темп не зажгла фонари. Возможно, будь она рядом, она сумела бы остановить маму. Но вместо этого она сбежала с констеблем, о чем они узнали только потому, что Генри оставил записку, в которой признавался в их тайной связи. Долгое время Пруденс не испытывала ничего, кроме гнева. Она слабо представляла, как обуздать это чувство. Она была измучена тем, что старалась изо всех сил, а в итоге об нее вытерли ноги. Снова.

В конце концов, время принесло неожиданное исцеление. Постепенно гнев угас, и к ней вернулись хорошие воспоминания. Нежные и трогательные моменты между ней и сестрой. На самом деле Пру частенько думала о них. Но никогда не говорила об этом Гидеону. Что-то в ней – пожалуй, в этом она была собственницей – хотело сохранить Темп для себя. Сохранить ее в памяти. Это было совершенно неразумно. Но чем больше она думала о Темп, тем больше запутывалась.

Когда Темп исчезла, ее утешал Гидеон. Ни одну ее слезинку, ни один крик он не оставлял без внимания – его здравомыслие помогало ей справиться с чувствами. Пру никогда не принимала близко к сердцу обвинения Темп в его адрес. Они были абсурдны. Они никак не вязались с тем Гидеоном, которого она знала. Так было до тех пор, пока она не родила Констанс и ей не открылась другая его сторона. Властная, требовательная. Она пыталась объяснить такое поведение побочным эффектом отцовства.

Но когда вернулась «Элизабет» без Джози, беспокойство начало давить на нервы Пру, как самый тугой корсет. По словам капитана, Джози так и не поднялся на борт, и им пришлось нанять бондаря в другом порту ниже по реке. Гидеон отмел опасения Пру, предположив, что Джози, скорее всего, просто бросил Темп после ссоры. Но такое объяснение казалось притянутым за уши. Когда прошло время и горе перестало ослеплять ее, Пру стало ясно, что Темп никогда бы не покинула ее. Не повторила бы ошибку Па. И уж точно не сбежала бы с Генри. Генри был хорошим человеком, но Темп любила Джози. Она бы сказала Пру, если бы у нее возникли чувства к кому-то другому. А Джози никогда бы не бросил Темп. И никогда бы не оставил свою семью – Темп, Пру, Джорджа и Руби, – не сказав им ни слова.

Когда Пру наконец набралась смелости и обсудила свои тревоги с подругами, они согласились с ней. Что-то здесь было нечисто. Пру и не думала, как сильно ее угнетало все это время исчезновение Темп и Джози. Получив одобрение подруг и утвердившись в своих опасениях, она почувствовала, как внутри нее с новой силой разгорается огонь.

Пру не была готова так легко принять вздорную историю Темп о Гидеоне. Это было бы предательством по отношению к мужу. Однако, если она хотела покончить с сомнениями, день за днем подтачивавшими ее брак, она должна была знать наверняка. Особенно теперь, когда «Фонарщица» вернулась в порт после самого успешного китобойного рейса в истории Уорблера. Еще ни одна носовая фигура Гидеона не приносила такой удачи.

Пру оглянулась через плечо на оживленную пристань. Никто не обращал внимания на пришвартованное судно, с которого накануне сняли груз. Единственные китобои в ее поле зрения были заняты разговором с Гертрудой и Сарой. Ее подруги отвлекали их, обратившись к ним с каким-то пустячным вопросом. Пру переглянулась с ними, и они ей слегка кивнули. Китобои ничего не заметят, а Гидеон с Констанс должны быть уже почти дома. С колотящимся сердцем Пруденс повернулась к кораблю. К фонарщице, протягивавшей ей руку. И достала из кармана стамеску.

Благодарности

Рассказывать истории – это моя страсть с самого детства. Однако только в 2010 году я начала писать всерьез, намереваясь опубликовать книгу. Десять лет спустя, в разгар пандемии, я написала «Фонарщицу». Это была моя шестая книга, и именно она позволила мне наконец заключить договор с издательством. У каждого свой путь, и я должна признаться, что выгорание и эмоциональная разбитость почти заставили меня забросить мечту о публикации. А затем в августе 2021 года пришло письмо по электронной почте от Мишель Хаук, моего (теперь уже) литературного агента, – и все изменилось.

Так что, Мишель, спасибо вам за то, что вытащили мою книгу из кучи хлама и рискнули дать ей шанс. Вы буквально вдохнули жизнь в мою мечту. Я всегда буду благодарна, что вы выбрали меня и так упорно боролись за Темп. Вы первоклассный специалист, и я очень ценю вашу роль в моей карьере. Мег Гертнер, мой невероятно талантливый редактор, спасибо вам за то, что помогли моей новоиспеченной книге стать лучше во всех отношениях. Вы прекрасно поняли мое видение и умудрились извлечь из него максимум. «Фонарщица» не была бы тем, чем является сегодня, без вашего замечательного проницательного редакторского взгляда. Грейс Олдрич, мой феноменальный иллюстратор, вы так красиво и живописно изобразили Темп и Уорблер. Я никогда не думала, что у меня будет такая потрясающая обложка. Вы по-настоящему талантливый художник. Всех из Flux Books, кто приложил руку к тому, чтобы «Фонарщица» попала к читателям, от всего сердца благодарю вас за все, что вы сделали. Я никогда этого не забуду.

Всей моей семье: я очень рада, что наконец-то могу показать вам, чем занималась все эти годы. Знайте, что каждый раз, когда вы спрашивали, как продвигается мое писательство, вы меня радовали. Я вас всех очень люблю. И спасибо Даддио и Джи-Джи. Жаль, что вы не сможете подержать в руках мою книгу. Знайте, что я скучаю по вам и всегда буду дорожить вашими записками/текстами, полными ободрения и энтузиазма.

Мама, ты была моей главной поклонницей с самого первого дня, поддерживала меня всеми возможными способами и поощряла мою любовь к чтению с раннего детства. Спасибо тебе за твою любовь, великодушие и поэтическую душу. Ты придала мне уверенности в том, что я могу заниматься любимым делом. Джереми и Тейлор, спасибо вам за вашу поддержку и участие. Мне повезло, что вы двое – мои братья, и я знаю, что вы всегда рядом… даже когда я выигрываю у вас в ложки. Пэт, спасибо, что присылала мне книги и статьи обо всем, что связано с девятнадцатым веком, чтобы помочь в моих исследованиях. Возможно, тебе это не кажется таким уж важным, но твой интерес и поддержка значили для меня все. Я сорвала джекпот, выбрав тебя своей свекровью.

Моим подругам, которые поддерживали меня многие годы. Рэйчел Одетт, Кэти Бернс, Лора Окун, Виктория Хенсон и Жасмин Рангел: спасибо вам за то, что обсуждаете со мной книги, пишете вместе (Тори и Рэд!), празднуете мои победы, поддерживаете меня в трудные моменты и дарите мне столько радости в жизни. Я счастлива с вами дружить.

Спасибо талантливым женщинам из моей писательской группы – Мэгги Бёме, Эллен О'Кловер и Тейлор Робертс: вы трое сыграли огромную роль в моем писательском становлении. Я ценю вашу критику и восхищаюсь тем, как мы умеем радовать и поддерживать друг друга не только в творческом, но и в дружеском плане. Как же нам так повезло, что мы нашли друг друга?

Обращаюсь к представителям писательского сообщества, проявившим ко мне такую доброту; писательство способно вызывать чувство одиночества, особенно в наше время соцсетей с их вездесущей игрой в сравнения и порочным синдромом самозванца. Большое спасибо Ари Огастин, Ясмин Энго, Анне Бриттон, Джени Шапелл, Розелин Кронин, Р. Л. Мартин, Каре Сил и Дестини Смит за то, что вдумчиво читали для меня одну – или не одну – книгу, доверяли мне свои собственные, делились критическими замечаниями по главам, отзывами и своим духом товарищества. Я никогда этого не забуду.

И наконец, Патрику, моему мужу и лучшему другу: спасибо тебе за то, что верил в меня, проводил со мной мозговые штурмы, позволял мне выплеснуть свои чувства и обнимал меня, когда я плакала, ходил со мной на прогулки, чтобы я проговаривала тонкости сюжета, и обеспечивал нашу семью, чтобы я могла посвятить себя писательской карьере. Без тебя я бы никогда не побывала на Восточном побережье, никогда бы не прогулялась по историческим улицам и морскому порту Мистика[16], и у меня никогда не зародилась бы идея, легшая в основу этой книги. Я так благодарна тебе за то, что ты был со мной во всех ужасных падениях и удивительных взлетах в этой жизни. Я безумно люблю тебя.

Примечания

1

Temperance (англ.) – умеренность, воздержанность (здесь и далее примечания переводчика).

2

Prudence (англ.) – благоразумие, рассудительность.

3

Келпи – коварные водяные духи в виде лошадей из шотландской мифологии; вилы – мифические девы-обольстительницы из сербской мифологии.

4

Стакнýться – тайно сговориться, вступить в соглашение.

5

Ворвань – жир некоторых морских млекопитающих и рыб.

6

Shillelagh (англ.) – ирландская дубинка с набалдашником.

7

Quilt (англ.) – искусство лоскутной аппликации одеял, паласов из обрезков разноцветной ткани, сшитых мелкими стежками.

8

Ломоносы – многолетние травы или деревянистые растения семейства лютиковых.

9

Hyson – марка цейлонского чая.

10

Sods bread (англ.) – ирландский хлеб с сухофруктами, который намазывают сливочным маслом и подают к чаю.

11

Tír na nÓg (ирл.) – «остров юных» в кельтской мифологии, аналог библейского рая; Puca (ирл.) – оборотень-проказник, способный принимать различные обличья – от гоблина до кролика; Banshee (ирл.) – женский дух, предвещающий смерть кого-то из членов семьи.

12

Baby's breath (с англ. «дыхание младенца»), Gypsophila paniculata (с лат. «гипсофила метельчатая») – многолетнее травянистое растение высотой от 60 до 100 см, известное в России как бабий ум, кучерявка и перекати-поле.

13

Лéер (от нидерл. leier, от leiden – «вести́») – туго натянутый трос, оба конца которого закреплены на судовых конструкциях (стойках, мачтах, надстройках).

14

Шканцы – самый верхний помост либо палуба в кормовой части парусного корабля, где обычно находились вахтенные или караульные офицеры и где устанавливались компасы. Позднее шканцами называли часть верхней палубы военного корабля от грот-мачты до бизань-мачты.

15

Ядровая древесина (сосна, лиственница, дуб, кедр и др.) отличается большей твердостью, сухостью, ее оттенок темнее, а заболонная (береза, клен, ольха, осина и т. п.) – большей мягкостью, влажностью, и она светлее.

16

Портовый город Мистик (англ. Mystic) в штате Коннектикут известен как крупнейший в США морской музей под открытым небом, воссоздающий быт и ремесла портового городка XIX века.

Content

Кристал Джей Белл
Фонарщица

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Эпилог

Благодарности

Примечания