Джеймс Нестор

Глубина. Фридайвинг и новые пределы человеческих возможностей

В книге упоминаются социальные сети Instagram и/или Facebook, принадлежащие компании Meta Platforms Inc., деятельность которой по реализации соответствующих продуктов на территории Российской Федерации запрещена.

Переводчик Елена Смолина

Научный редактор Олег Гаврилов

Редактор Анна Ефимова

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта А. Казакова

Ассистент редакции М. Короченская

Корректоры Н. Витько, Е. Рудницкая

Компьютерная верстка А. Фоминов

Художественное оформление и макет Ю. Буга

© 2014, 2015 by James Nestor

Published by special arrangement with HarperCollins Publishers LLC

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2022

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

0

метров

Я здесь в гостях – в качестве журналиста освещаю спортивное мероприятие, о котором мало кто слышал, – чемпионат мира по фридайвингу. Я сижу за маленьким столиком в гостиничном номере с видом на пляжный променад в Каламате, курортном греческом городке. Гостиница старая – это видно по паутине трещин на стенах, потертому ковру и грязным следам от картин, некогда висевших в полутемных коридорах.

Журнал Outside направил меня сюда, потому что индивидуальный чемпионат мира по фридайвингу 2011 г. стал вехой в истории этого малоизвестного вида спорта, собрав самое большое количество участников за все время его существования. Я прожил всю свою жизнь у океана, до сих пор провожу в нем немалую часть свободного времени и часто о нем пишу, поэтому мой редактор решил, что я подходящий кандидат для выполнения этого задания. Он, правда, не знал, что я имел лишь поверхностное представление о фридайвинге. Я им не занимался, не был знаком ни с кем, кто занимался бы, и никогда раньше не видел, как это делается.

Первый день в Каламате я посвящаю поиску информации о правилах соревнований и о восходящих звездах фридайвинга. Не впечатляет. Гуглю фотографии соревнующихся фридайверов в русалочьей экипировке, плавающих вниз головой, показывая шаку[1], или пускающих причудливые воздушные кольца со дна бассейна. Все это выглядит как экзотическое хобби вроде бадминтона или чарльстона, которым люди занимаются, чтобы болтать о нем на вечеринках или блеснуть им в адресе своей электронной почты.

Но задание есть задание. На следующий день в 5:30 утра я уже в гавани Каламаты – направляюсь на восьмиметровую парусную яхту, принадлежащую потрепанному экспату из Квебека. Его яхта – единственное зрительское судно, допущенное на соревнования, которые проводятся на большой глубине в открытом море, примерно в десяти милях от гавани. Я единственный журналист на борту. К восьми утра мы уже присоединяемся к флотилии моторных лодок, платформ и приспособлений, которые служат стартовой площадкой для участников соревнований. Прибывают ныряльщики первой группы; они занимают позиции вокруг трех желтых канатов, спущенных с соседней платформы. Распорядитель запускает обратный отсчет с десяти. Соревнования начинаются.

То, что я вижу дальше, потрясает и ужасает меня.

Я смотрю на тощего как спичка новозеландца Уильяма Трубриджа, который делает глубокий вдох, переворачивается вниз головой и, отталкиваясь босыми ногами, погружается в кристальную воду под нами. Первые три метра Трубридж преодолевает сильными широкими гребками. Потом, на глубине примерно шести метров, его тело расслабляется, он вытягивает руки по бокам в позе парашютиста и уверенно погружается все глубже, пока не исчезает из виду. С поверхности за его погружением наблюдает судья, который смотрит на экран гидролокатора и отсчитывает достигаемую глубину: «Тридцать метров… сорок метров… пятьдесят метров».

Трубридж добирается до конца троса примерно на глубине девяносто метров и плывет назад, к поверхности. Спустя три тягостные минуты его маленькая фигурка снова материализуется в толще воды, точно свет прожектора, пронзающий туман. Вот его голова появляется на поверхности, он выдыхает, делает вдох, подает судье знак, что все окей, а затем отплывает в сторону, чтобы освободить место для следующего участника. Только что Трубридж погрузился на глубину, равную высоте тридцатиэтажного дома, и поднялся обратно – и все это лишь с тем объемом воздуха, что был у него в легких, без акваланга, без шланга с воздухом, без защитного жилета и даже без помощи ласт.

Давление на глубине 90 метров более чем в десять раз превышает давление на поверхности; оно способно расплющить банку из-под колы. На девятиметровой глубине объем легких сокращается вдвое, а на девяноста метрах они сжимаются до размера двух бейсбольных мячей. И тем не менее Трубридж и большинство других фридайверов, которых я вижу в первый день, поднимаются на поверхность живыми и невредимыми. При этом они не выглядят напряженными – вид у них естественный, точно глубина – их родная стихия. Точно она всем нам родная.

Я настолько поражен увиденным, что должен немедленно кому-то об этом рассказать. Звоню маме в Южную Калифорнию. Она мне не верит. «Это невозможно», – говорит она. После нашего разговора она созванивается со своими друзьями, заядлыми аквалангистами с сорокалетним стажем, и перезванивает мне. «Там на дне баллон с кислородом или нечто в этом роде, – говорит она. – Советую тебе изучить этот вопрос, прежде чем что-то такое публиковать».

Но на конце троса не было кислородного баллона, а если бы и был и Трубридж и другие ныряльщики действительно вдохнули из него перед подъемом, их легкие разорвались бы при расширении полученного воздуха на меньшей глубине, к тому же прежде, чем они бы достигли поверхности, в их крови вскипел бы азот. Они бы погибли. Человеческое тело способно выдержать нагрузки, связанные с быстрым подъемом с девяностометровой глубины, только в своем естественном состоянии.

Одним это удается лучше, чем другим.

В течение четырех следующих дней я наблюдаю за тем, как еще несколько дайверов пытаются нырнуть на глубину около 90 метров. Многим это не удается, и они поворачивают обратно. Они появляются на поверхности с носовыми кровотечениями, без сознания или с остановившимся сердцем. А соревнования продолжаются. И почему-то этот спорт легален.

Для большинства соревнующихся попытка погрузиться глубже, чем кто-либо – даже ученые! – когда-либо считал возможным, стоит того, чтобы подвергнуться риску паралича или смерти. Но не для всех.

Я знакомлюсь с несколькими участниками, которые подходят к фридайвингу с более здравых позиций. Им неинтересно мериться силами со смертью. Они не стремятся бить рекорды или побеждать кого-то. Они ныряют потому, что это самый простой способ установить контакт с океаном. Те три минуты, пока человек находится под водой (это среднее время, необходимое для погружения на несколько десятков метров), его тело лишь отдаленно помнит о том, как оно выглядело и функционировало на поверхности. Океан изменяет нас и физически, и психически.

На планете, которую населяет семь миллиардов человек, каждый дюйм которой нанесен на карту, распахан или вовсе загублен, море остается последним неизведанным и нетронутым уголком, последним великим фронтиром. Там, в глубине, нет мобильных телефонов, нет электронной почты, нет твитов, нет тверка, нет потерянных ключей от машины, нет террористической угрозы, нет забытых дней рождения, нет штрафов за просрочку платежей по кредитным картам, нет собачьего дерьма, в которое вас угораздит наступить прямо перед собеседованием. Все напряжение, шум и суета жизни остаются на поверхности. Океан – это последнее по-настоящему тихое место на Земле.

Когда эти философски настроенные фридайверы рассказывают о своих погружениях, их взгляд становится отсутствующим; такой же взгляд бывает у буддийских монахов или пациентов реанимации, вернувшихся к жизни через несколько минут после клинической смерти. У тех, кто побывал на другой стороне. И лучше всего то, как вам скажут дайверы, что «так может каждый».

Буквально каждый – независимо от веса, роста, пола и этнической принадлежности. Вопреки ожиданиям, отнюдь не все собравшиеся в Греции выглядят как атлетически сложенные пловцы вроде супермена Райана Лохте[2]. Есть несколько человек в отличной физической форме, таких как Трубридж, но есть и упитанные американцы, миниатюрные россиянки, толстошеие немцы и худосочные венесуэльцы.

Фридайвинг идет вразрез со всем, что я знаю о выживании в океане: вы поворачиваетесь спиной к поверхности, плывете прочь от единственного источника воздуха и устремляетесь навстречу холоду, боли и опасностям больших глубин. Иногда вы теряете сознание. Иногда у вас течет кровь изо рта и носа. Иногда вы не возвращаетесь живым. После бейсджампинга – прыжков с парашютом со зданий, антенн, пролетов мостов и природных объектов – фридайвинг является самым опасным экстремальным видом спорта в мире. Ежегодно десятки, если не сотни дайверов получают травмы или гибнут. Это похоже на стремление к смерти.

И все же еще много дней после возвращения домой в Сан-Франциско я никак не могу перестать думать о нем.

Я принимаюсь изучать информацию о фридайвинге и об амфибийных рефлексах человеческого организма, о которых говорили участники соревнований. И выясняю (моя мама никогда бы в это не поверила, а большинство людей в этом бы усомнились), что это явление действительно существует и у него есть название. Ученые называют его нырятельным рефлексом млекопитающих или, более эмоционально, главным рубильником жизни и изучают вот уже пятьдесят лет.

Термин «главный рубильник жизни» ввел физиолог Пер Шоландер в 1963 г. Им он обозначил комплекс физиологических рефлексов, срабатывающих в мозге, легких, сердце и других органах в тот момент, когда мы опускаем лицо в воду. Чем глубже мы ныряем, тем более выраженными становятся эти рефлексы; в итоге они инициируют физиологические изменения, которые защищают наши органы от разрушительного воздействия давления воды и превращают нас в настоящих глубоководных животных. Фридайверы умеют предугадывать такие изменения и пользоваться ими, чтобы нырять глубже и оставаться под водой дольше.

Представители древних цивилизаций знали о главном рубильнике жизни и веками пользовались им для добычи губок, жемчуга, кораллов и пищи на глубине в десятки метров. Европейцы, которым в семнадцатом веке довелось побывать на Карибских островах, Ближнем Востоке, в Индийском океане и южной части Тихого океана, сообщали о том, что на их глазах местные жители ныряли более чем на тридцать метров и до пятнадцати минут оставались под водой, сделав единственный вдох. Но большинству таких свидетельств несколько сотен лет, и какими бы тайными знаниями в области глубоководных погружений ни обладали эти народы, их секреты затерялись в веках.

Я начинаю задаваться вопросом: если мы забыли о нашей глубинной способности к погружениям под воду, какие еще рефлексы и навыки мы потеряли?

Следующие полтора года я провел в поисках ответов, перелетая из Пуэрто-Рико в Японию, из Шри-Ланки в Гондурас. Я видел, как люди погружались на тридцатиметровую глубину, чтобы с помощью гарпунов закрепить спутниковые передатчики на спинных плавниках акул-людоедов. Я погружался на сотни метров в самодельной подводной лодке, чтобы пообщаться со светящимися медузами. Я разговаривал с дельфинами. Со мной разговаривали киты. Я плавал лицом к лицу с самым большим хищником в мире. Мокрый и полуголый, в состоянии азотного наркоза я стоял с группой исследователей внутри подводного бункера. Я парил в невесомости. У меня была морская болезнь. Солнечные ожоги. И адские боли в спине от полетов в узком кресле на многие тысячи километров. И что же я обнаружил?

Я понял, что мы связаны с океаном гораздо теснее, чем кажется большинству людей. Мы – порождение океана. Каждый из нас начинает жизнь, плавая в околоплодных водах, состав которых практически идентичен составу морской воды. По своей физиологии мы поначалу подобны рыбам. У месячного эмбриона сперва вырастают не ноги, а плавники; что касается рук, то их отделяет от превращения в плавники всего один ген. Сердце плода на пятой неделе имеет две камеры, что характерно для рыб.

По химическому составу человеческая кровь удивительно похожа на морскую воду. Младенец рефлекторно поплывет брассом, если его поместить в воду, и может без малейшего дискомфорта задерживать дыхание примерно на 40 секунд – гораздо дольше, чем многие взрослые. Мы теряем эту способность только тогда, когда начинаем ходить.

По мере взросления у нас развиваются амфибийные рефлексы, которые позволяют нам погружаться на невообразимые глубины. Такое давление, как на этих глубинах, могло бы покалечить или убить нас на суше. Но не в океане. Океан – другой мир с другими правилами. Чтобы понять его, нужно думать по-другому.

Чем глубже мы погружаемся, тем необычнее все становится.

Когда вы находитесь на глубине в несколько десятков метров, взаимосвязь человека с океаном ощущается на физическом уровне: вы чувствуете ее в соленом вкусе крови, видите ее в похожих на жабры дугах у восьминедельного плода, замечаете ее в амфибийных рефлексах, общих для людей и морских млекопитающих.

За пределами выживания человека при свободном погружении, на глубине около 200 метров, взаимосвязь с океаном становится сенсорной. Ее можно наблюдать у глубоководных животных.

Чтобы выжить в мире, где нет света, в условиях холода и высокого давления, животные – акулы, дельфины, киты – развили дополнительные чувства, позволяющие им ориентироваться, взаимодействовать друг с другом и видеть. У нас тоже есть эти экстрасенсорные способности; как и главный рубильник, они являются рудиментами нашего общего океанического прошлого. Эти чувства и рефлексы латентны и почти не используются людьми, однако они не исчезли. И похоже, они возрождаются, когда мы отчаянно в них нуждаемся.

Именно эта связь между океаном и нами, между нами и морскими существами, ДНК которых в немалой степени совпадает с нашей, затягивала меня все глубже и глубже.

На уровне моря мы такие, как есть. Кровь течет от сердца к органам и конечностям. Легкие вбирают воздух и выдыхают углекислый газ. Синапсы в мозге передают сигналы с частотой около восьми импульсов в секунду. Частота сердечных сокращений – от 60 до 100 ударов в минуту. Мы видим, осязаем, обоняем, слышим и чувствуем вкус. Наши тела привычны к существованию на поверхности воды или выше.

На глубине около 20 метров мы уже не совсем мы. Сердце бьется вдвое медленнее. Кровь начинает резко отливать от конечностей, устремляясь к более важным внутренним органам. Легкие сокращаются до трети своего обычного размера. Чувства притупляются, а синапсы замедляются. Мозг погружается в глубоко медитативное состояние. Большинство людей способны нырять на такую глубину и чувствовать эти изменения в своих телах. А некоторые ныряют еще глубже.

На 90 метрах мы меняемся радикально. Здесь давление в десять раз больше, чем на поверхности. Органы перестают функционировать. Сердце бьется в четверть своей нормальной частоты, медленнее, чем у человека в коме. Чувства пропадают. Сознание впадает в сумеречное состояние.

На глубине в 180 метров давление океана почти в двадцать раз превышает давление на поверхности; оно настолько велико, что большинство людей не могут его выдержать. Лишь немногие ныряльщики решались погружаться на такую глубину; еще меньше остались в живых. Но с тем, что не по силам людям, справляются другие животные. Акулы ныряют на глубину 200 метров и даже гораздо глубже, используя чувства, о которых мы и не догадываемся. Среди них магниторецепция, настройка на магнитные импульсы расплавленного ядра Земли. Исследования дают основания предполагать, что у людей тоже есть такая способность и что они, возможно, на протяжении тысяч лет использовали ее для ориентирования в океанах и непроходимых пустынях.

Судя по всему, 250 метров – абсолютный предел для человеческого организма при погружении без акваланга. И все же фридайвер из Австрии готов подвергнуть себя риску паралича или смерти и погрузиться еще глубже.

На глубине 300 метров вода становится холоднее, а света почти нет. Включается еще одно чувство: здесь животные воспринимают окружающую среду с помощью слуха, а не зрения. Эта дополнительная способность, эхолокация, позволяет дельфинам и другим морским обитателям «видеть» достаточно хорошо: они могут обнаружить кусочек металла размером с зернышко на расстоянии 70 метров и способны отличить шарик для пинг-понга от мяча для гольфа на расстоянии 90 метров. На суше способность к эхолокации используют слепые – они ездят на велосипедах по оживленным городским улицам, бегают по лесу и распознают здания с расстояния в 300 метров. Они не выделяются ничем особенным; при соответствующем обучении мы все способны видеть с закрытыми глазами.

На глубине 760 метров темнота становится непроницаемой, а давление здесь в 80 раз выше, чем на поверхности. Животных, обитающих на этих глубинах, опасность подстерегает со всех сторон. Скаты приспособились использовать электрические импульсы своих тел, чтобы насмерть поражать добычу и обороняться от хищников. Ученые обнаружили, что каждая клетка нашего организма тоже обладает электрическим зарядом. Тибетские буддийские монахи, которые практикуют йогу Туммо, умеют повышать температуру своего тела на 8 градусов, что помогает им согреваться в холодные зимы. Английские исследователи считают, что контроль за работой клеточных импульсов в наших телах позволяет людям не только генерировать тепло, но и лечить многие хронические болезни.

В черной и беспощадной глубине, на 3050 метрах, мы обнаруживаем кашалотов, чье социальное поведение, как это ни удивительно, больше напоминает поведение людей, чем каких-либо других существ на нашей планете. Кашалоты могут взаимодействовать друг с другом способами, которые, возможно, сложнее, чем любая форма человеческого языка.

Воды на глубине 6010 метров – самая суровая среда обитания в мире. Давление здесь в 600–1000 раз выше, чем на поверхности; температура едва превышает отметку замерзания. Нет света, и очень мало пищи. И все же жизнь есть и тут. Более того, эти жуткие воды, возможно, являются колыбелью всей жизни на Земле.

Два миллиона лет человеческой истории, две тысячи лет научных экспериментов, несколько сотен лет глубоководных приключений, сотня тысяч морских биологов-аспирантов, бесчисленные тематические ТВ-программы, «Неделя акул»[3] – и все же мы открыли лишь малую часть океана. Конечно, люди иногда погружались на большую глубину, но разве они действительно что-то видели? Если сравнить океан с человеческим телом, то наши знания о нем подобны фотографии пальца, на основе которой мы делаем попытки понять, как работает все тело. Печень, желудок, кровь, кости, мозг, сердце океана – все, что в нем есть, то, как он функционирует, как мы функционируем в нем, – все это остается тайной, по большей части сокрытой в его темных, недоступных солнечным лучам водах.

Для пояснения отмечу, что у этой книги нисходящая траектория. С каждой главой она будет вести вас все глубже – от поверхности моря к самым темным его глубинам. Я погружусь так глубоко, как только смогу, а там, куда мне не удастся добраться, буду использовать посредника – одно из тех поразительно похожих на человека глубоководных животных.

Исследования, о которых я расскажу, составляют лишь ничтожную часть объема современных знаний об океане и касаются только связи с ним человека. Ученые, искатели приключений и спортсмены, упомянутые в книге, – всего лишь небольшая группа среди тысяч людей, стремящихся проникнуть в тайны океана.

Не случайно многие исследователи ныряют без акваланга. Я быстро понял, что фридайвинг – больше, чем спорт. Это быстрый и надежный способ приблизиться к некоторым из наиболее загадочных морских обитателей. Акулы, дельфины и киты, например, могут погружаться на триста метров и глубже, но изучать их на таких глубинах невозможно. Небольшая группа ученых недавно открыла способ вступить с этими животными в гораздо более близкий контакт, чем это удается морякам, аквалангистам или роботам-исследователям: нужно подождать, пока животные поднимутся к поверхности, где они кормятся и дышат, и подобраться к ним на их условиях – то есть в свободном погружении.

– Нырять с аквалангом – все равно что ехать по лесу на внедорожнике с поднятыми стеклами, включенным кондиционером и грохочущей музыкой, – говорил мне один исследователь-фридайвер. – Ты не просто изолирован от окружающей среды – ты вносишь дисгармонию. Животные тебя боятся, ты для них угроза!

Чем больше я вникал в дела этих ученых, тем больше мне хотелось принять в них участие и установить с объектами их изучения такой же близкий контакт. Я начал нырять самостоятельно. Я стал образцовым учеником. Я погружался глубоко.

Мои тренировки и погружения также стали частью нисходящей спирали этой книги – личным квестом по преодолению сухопутных инстинктов (известных также как дыхание), включению главного рубильника жизни и превращению моего тела в совершенный нырятельный аппарат. Только благодаря фридайвингу я сумел подобраться к животным, которые столь многому учат нас о нас самих, настолько близко, насколько это возможно физически.

Но я знал, что у фридайвинга есть свои ограничения. Даже опытным ныряльщикам обычно трудно погружаться глубже, чем на 45 метров, а если человеку это и удается, он не может долго оставаться на такой глубине. Среднестатистический новичок вроде меня после несколько долгих месяцев не может преодолеть отметку в десяток метров. Чтобы проникнуть глубже и увидеть животных, которые никогда не появляются у поверхности, я присоединился к другой группе фридайверов – субкультуре рукастых океанографов-любителей, революционизировавших и упростивших доступ к океану. Пока остальные ученые, работающие в правительстве и научных институтах, заполняли документы на получение грантов и страдали от сокращения финансирования, эти умельцы своими руками строили подводные лодки из водопроводных деталей, отслеживали акул-людоедов с помощью айфонов и расшифровывали загадочный язык китообразных, используя хитроумные штуковины, собранные из дуршлагов, ручек от метел и пары обыкновенных камер Go-Pro.

Честно говоря, многие институты не занимаются такими исследованиями, потому что просто не могут. То, что делали эти ребята, было опасно и зачастую абсолютно незаконно. Ни один университет никогда бы не разрешил своим аспирантам уходить в открытое море на много километров от берега на раздолбанной моторке и плавать с акулами и кашалотами (самыми крупными хищниками планеты, длина зубов которых достигает 20 см) или преодолевать сотни километров под водой в собственноручно собранной, нелицензированной и незастрахованной подводной лодке. Эти безбашенные океанографы делали так постоянно, часто на собственные скудные средства. И со своим собранным на коленке оборудованием и скромным бюджетом они сумели провести с обитателями океанских глубин больше времени, чем кто бы то ни было до них.

– Джейн Гудолл изучала обезьян не с самолета, – сказал один исследователь коммуникативных систем китообразных, фрилансер, работавший в лаборатории, которую он устроил на верхнем этаже ресторана своей жены. – Так что не надо думать, что можно исследовать океан и его обитателей, сидя в аудиториях. Придется погружаться. Придется помокнуть.

Так я и сделал.

– 18

метров

«Аквариус» – единственная в мире подводная научная станция. Типовой двухэтажный домик бирюзового цвета в Ки-Ларго, во Флориде, для нее то же, что Хьюстон для космических станций. Перед домом почтовый ящик, подпертый шлакобетонным блоком и прикрепленный кабельным хомутом к штабелю старых досок. Белый гравий покрывает подъезд к дому, у которого припаркованы грязные автомобили, выпущенные десяток лет назад. Пройдите мимо зловещего забора из металлической сетки-рабицы, поднимитесь по деревянным ступеням – и вы обнаружите стеклянную раздвижную дверь, которая ведет прямо в комнату, обшитую фанерой производства 1970-х гг. Пункт управления «Аквариусом» находится справа.

Управление осуществляется фактически из общежития. В вестибюле – дубовые шкафы, в гостиной – потертые диваны, расставленные под странными углами, а на кухне загорелые парни в шортах и бейсболках, надетых козырьками назад, едят разогретую в микроволновке лапшу.

Сол Россер, руководитель службы управления, приглашает меня к наблюдательному пульту. Тридцатидвухлетний Россер проработал в «Аквариусе» два года; он одет в черную тенниску, мешковатые коричневые штаны, белые носки и черные ботинки – неофициальную униформу инженера на отдыхе. Перед ним, на секционном столе, три компьютерных монитора, красный телефон и регистрационный журнал. Россер жмет мне руку, затем извиняется. Ему необходимо ответить на звонок.

– Мазь, – прорывается сквозь треск динамика женский голос.

– Вас понял, мазь, – говорит Россер.

– Наношу мазь, – говорит голос.

– Вас понял, наношу мазь, – снова Россер.

Изображения с десятков камер выведены на один из расположенных перед Россером компьютерных мониторов. Мы видим руку, наносящую мазь на колено.

– Мазь нанесена, – говорит голос.

– Вас понял, мазь нанесена, – говорит Россер.

Россер вручную вносит каждое слово в регистрационный журнал. Динамик умолкает. Россер смотрит, как женщина закрывает крышечкой тюбик мази. Секунду спустя вторая камера показывает женщину под другим углом, со спины; она входит в крошечную комнатку и кладет мазь в маленький белый комод. Картинка нечеткая, похоже, будто трансляция идет из открытого космоса. Только в нашем случае на экране молодая блондинка в майке и бикини; в некотором роде это делает пункт управления «Аквариусом» еще больше похожим на комнату в общежитии.

– Перехожу на прием, – хрипит голос женщины в динамике.

– Перехожу на прием, – откликается Россер.

Женщину зовут Линдси Дейнан. Она исследователь губок из Университета Северной Каролины, Вилмингтон. Дейнан уже восемь суток на «Аквариусе» и поднимется на поверхность только через два дня. У нее на колене царапина, которую нужно полечить и подержать на солнечном свете, чтобы она зажила. Но ни то ни другое в ближайшее время не случится. На «Аквариусе» нет ни солнца, ни врача. А если Дейнан откроет задний люк и попытается сразу подняться на поверхность, она, вероятно, погибнет – ее кровь закипит и, скорее всего, хлынет из глаз, ушей и других отверстий.

Во имя науки Дейнан и пятеро других исследователей-акванавтов добровольно согласились подвергнуться воздействию давления примерно в 2,5 атмосферы (такое давление бывает на двадцатиметровой глубине), чтобы получить возможность нырять столько, сколько захочется, не беспокоясь по поводу декомпрессионной болезни. Единственное требование заключается в том, что, прибыв на «Аквариус», который находится на расстоянии 11 км от берега, где располагается пункт управления станцией, акванавты должны пробыть там полторы недели, пока не будет выполнена программа. Потом их ждет семнадцатичасовая декомпрессия, их тела снова адаптируются к давлению на суше, а азот будет безопасно выведен из организма.

Во имя своего исследования я приехал сюда, чтобы узнать, что дают этим ученым десять дней пребывания в некоем подобии затопленного фургона. К тому же я пока начинающий фридайвер, так что для меня это лучший способ применить иммерсивный подход к подводным исследованиям.

Доктор, посещавший «Аквариус» несколько лет назад, продемонстрировал, что произошло бы с Дейнан (или любым другим акванавтом), если бы она, например, внезапно испытала приступ клаустрофобии и самовольно покинула станцию без декомпрессии. Погрузившись, он взял кровь у одного из исследователей, десять дней которого как раз подходили к концу, поместил ее в пробирку, а затем направился обратно к поверхности. Когда доктор всплыл, кровь в пробирке кипела настолько бурно, что вышибла из нее резиновую пробку.

– Представь себе, что произошло бы с твоей головой, – говорит Россер, сбрасывая под столом свои удобные черные ботинки. На ум приходит Сисси Спейсек в культовом фильме ужасов «Кэрри»[4].

Перспектива закипания крови – лишь одно из неудобств, связанных с проживанием под водой в стальной коробке. Даже с работающим на полную мощность кондиционером там ничего не сохнет. Вот почему ученые на «Аквариусе» обычно полураздеты, а Дейнан накладывала мазь на крошечную царапину на коленке. В условиях всепроникающей влажности, достигающей 70–100 %, инфекции цветут пышным цветом. И плесень, и отиты. У некоторых ныряльщиков появляется постоянный сухой кашель.

В 2007 г. двадцатидевятилетний австралиец Ллойд Годсон попытался прожить месяц в автономной капсуле Biosub на глубине всего 3,5 метра. Его доконало не одиночество, а сырость. За несколько дней влажность внутри капсулы достигла 100 %, с потолка закапала вода, а одежда Годсона промокла насквозь и начала плесневеть. У него появились головокружение, слабость, панические атаки и паранойя. Он продержался меньше двух недель. Команды «Аквариуса» жили в схожих условиях до 17 дней. Фабьен Кусто, внук известного французского исследователя океана, в 2014 г. планировал пробыть на «Аквариусе» 31 день.

Если влажность внутри «Аквариуса» вас не доконает, это может сделать давление. На «Аквариус» давят 112 тонн воды. Чтобы предотвратить попадание воды внутрь, на станции нужно поддерживать высокое давление: на глубине около 20 метров оно должно быть в 2,5 раза выше давления на уровне моря. Ощущения от пребывания внутри «Аквариуса» противоположны тем, которые испытываешь на высоте 4 км. Пакет с чипсами расплющивается в лепешку. Хлеб становится плотным и черствым. Возможности для приготовления пищи сводятся к горячей воде и микроволновке, а сама эта пища по большей части представляет собой туристические сублиматы в вакуумной упаковке. Несколько лет назад ныряльщик из команды поддержки доставил акванавтам пирог с лимонным безе в герметичном контейнере. К тому времени, как контейнер открыли, давление превратило пирог в липкий желтовато-белый блин.

Теперь Россер наблюдает, как акванавты готовятся ко сну. (Он записывает в регистрационном журнале, что акванавты готовятся ко сну.) Один из них проверяет уровень содержания кислорода на задней стене. (Россер записывает в журнале, что акванавт проверил уровень содержания кислорода на задней стене.) Это продолжается двадцать минут.

«Аквариус» находится под круглосуточным наблюдением. Микрофоны записывают разговоры в каждом помещении. Все движения, жесты и действия фиксируются. Давление воздуха, температура, влажность, уровни углекислого газа и кислорода измеряются компьютером каждые несколько секунд. Клапаны проверяются каждый час. Малейшая поломка в системе может вызвать эффект домино, в результате чего станция окажется затопленной, а акванавты утонут. Россер и другие следят за тем, чтобы ничего подобного не произошло. Пока у них все отлично получается.

За последние два десятка лет «Аквариус» принял более 115 миссий. Погиб только один человек, но это произошло в результате поломки ребризера[5] и никак не было связано с лабораторией как таковой.

Однако члены команды «Аквариуса» порой бывали на волосок от гибели. В 1994 г. во время урагана загорелся генератор, и им пришлось немедленно (после процедуры декомпрессии) эвакуироваться со станции. Поднявшись на поверхность, они очутились среди волн высотой в 4,5 метра. Четыре года спустя, во время другого шторма, скорость ветра превысила 110 километров в час и «Аквариус» сорвало с фундамента. Он едва не был разрушен. В 2005 г. море настолько разбушевалось, что «Аквариус», который весит более 270 тонн, протащило по дну добрых три-четыре метра.

Но подстерегающие опасности, тесные помещения, сон на узеньких койках, питание сплющенными картофельными чипсами, компания мокрых и полуголых соратников – все это кажется акванавтам невысокой ценой за неограниченный доступ к первым шести этажам океана – так называют фотическую зону исследователи глубин.

Фауна и флора на глубине нескольких десятков метров очень похожи на наземные, только разнообразие видов тут, конечно, куда больше. Океан занимает 71 % поверхности Земли и служит домом примерно для половины ее обитателей, известных науке; это самая большая населенная зона во вселенной, известная на настоящий момент. Глубина фотической (световой) зоны разнится: в мутных водах или заливах вблизи устьев рек она составляет лишь 12 метров или около того, тогда как в прозрачных тропических водах она может достигать 180 метров.

Где свет, там и жизнь. Только в фотической зоне океана достаточно света для фотосинтеза. И хотя она занимает всего 2 % от всего объема океана, в ней обитают около 90 % морских существ, известных науке. Для рыб, тюленей, ракообразных и многих других фотическая зона – родной дом. Морские водоросли, составляющие 98 % биомассы океана, не могут расти нигде, кроме световой зоны; они крайне важны для жизни и на земле, и в океане, так как производят 70 % кислорода на Земле. Без них мы не смогли бы дышать.

Как именно водорослям удается производить столько кислорода и как на этом процессе могут сказаться изменения климата, никому не известно. Это один из вопросов, который пытаются прояснить исследователи «Аквариуса». Также они пытаются разгадать и более удивительные загадки моря вроде таинственного «телепатического» общения кораллов.

Каждый год, в один и тот же день, в один и тот же час, обычно даже в пределах одной минуты, кораллы одного и того же вида, несмотря на разделяющее их расстояние в тысячи километров, внезапно начинают поразительно синхронно выбрасывать сперматозоиды и яйцеклетки. Даты и время меняются от года к году по причинам, известным одним кораллам. Еще поразительнее то, что весь тот час, в течение которого нерестится один вид кораллов, другой вид, живущий по соседству, выжидает. И лишь когда наступит другой час, или другой день, или другая неделя, он начинает выбрасывать гаметы – синхронно с остальными представителями своего вида. Судя по всему, расстояние не играет никакой роли – если отломить веточку коралла и поместить в ведро под раковиной где-нибудь в Лондоне, этот кусочек в большинстве случаев начинает нереститься в то же время, что и другие кораллы его вида по всему миру.

Синхронный нерест имеет колоссальное значение для выживания популяции кораллов. Чтобы получить здоровое и сильное потомство, ее кораллам нужно скрещиваться с представителями колоний-соседей, имеющими другой набор генов. Когда сперма и икра кораллов оказываются на поверхности, у них есть всего около получаса на то, чтобы соединиться друг с другом. Стоит промедлить – и они рассеются или погибнут. Исследователи обнаружили, что, если синхронность нереста нарушается всего на 15 минут, шансы на размножение коралловой колонии значительно снижаются.

Кораллы являются крупнейшей биологической системой на Земле; они покрывают около 195 000 квадратных километров морского дна и умеют общаться гораздо более замысловатым способом, чем кто-либо мог вообразить. Но при этом коралл – одно из наиболее примитивных животных на планете. У него нет глаз, нет ушей, нет мозга[6].

Скоро от кораллов почти ничего не останется. Коралловые колонии во всем мире вымирают с огромной скоростью. Половина кораллов Большого барьерного рифа в Австралии уже погибла. В некоторых областях Карибского моря, например на Ямайке, популяции кораллов сократились на 95 %. За последние десять лет вымерло 90 % колоний у побережья Флориды. Причины не до конца ясны, но ученые считают, что винить нужно загрязнение окружающей среды и глобальное потепление. Через пятьдесят лет кораллы могут вообще исчезнуть, а вместе с ними исчезнет и одна из тайн природы.

Для исследователей «Аквариуса», которые занимаются изучением кораллов, работа стала бегом наперегонки со временем – одной из многих гонок, которые мне предстоят в ближайшие месяцы.

С тех пор как Аристотель предложил перевернуть гигантский сосуд вверх дном, посадить в него человека и опустить под воду, люди изобрели огромное количество замечательных конструкций для исследования мелководья фотической зоны. Большинство из них либо погубило, либо покалечило тех, кто находился внутри. История подводных открытий стоит на костях людей, пытавшихся проникнуть в глубину.

В 1500-х Леонардо да Винчи набросал эскиз костюма для подводного плавания. Этот костюм предполагалось сшить из свиной кожи, снабдить карманом для воздуха на груди и бутылкой для мочи на талии (замысел так и привели в исполнение). Несколько лет спустя другой итальянец задумал надеть себе на голову ведро с врезками из стекла и опуститься на глубину 6 метров (затея провалилась на стадии испытаний). В 1690-е гг. английский астроном Эдмонд Галлей, в честь которого потом назовут комету, предложил опустить под воду человека внутри огромного деревянного колокола, а воздух ему доставлять в винных бочонках (Галлей так и не опробовал этот способ).

Первый водолазный аппарат, позволяющий добраться до глубин, на которых располагается «Аквариус», был изобретен примерно в 1715 г. торговцем шерстью Джоном Летбриджем, который жил в английском Девоне со своими семнадцатью детьми. Аппарат представлял собой двухметровый дубовый цилиндр с застекленным окном для обзора и отверстиями для рук с кожаными рукавами. Воздух подавался сверху через шланг. Конструкция была крайне примитивной и ненадежной, но Летбридж умудрялся спускать ее на глубину около 21 метра на полчаса за раз, хотя и писал, что делать это было «чрезвычайно сложно».

Полвека спустя бруклинский механик по имени Чарльз Кондерт разработал более удобную и «безопасную» систему для исследования морского дна – первый в мире автономный подводный дыхательный аппарат, или акваланг. Устройство состояло из 1,2 метра медной трубы, закрепленной у Кондерта на спине, и насоса, сделанного из ружейного ствола, который закачивал воздух в резиновую маску, закрывавшую лицо. Всякий раз, когда Кондерту надо было подышать, он подкачивал насос и обеспечивал себе приток свежего воздуха. В 1832 г. Кондерт протестировал устройство в канале Ист-Ривер в Нью-Йорке и стал первым в мире успешным ныряльщиком с аквалангом. Однако несколько позднее в тот же день Кондерт погиб в результате поломки медной трубки на шестиметровой глубине, став и первой жертвой погружений с аквалангом.

Вскоре появились и другие изобретения. Англичанин Джон Дин создал первую в мире патентованную модель водолазной экипировки, соединив шлем пожарного с резиновым костюмом. Насос, расположенный на палубе, подавал воздух с помощью шланга, который крепился к задней стороне шлема; это позволило водолазу в первое же погружение оставаться на глубине около 25 метров в течение примерно часа. Шлем Дина имел огромный успех, но был отнюдь не безопасен. Из-за того что в костюм подавался сжатый воздух, во время погружений возникали внезапные и резкие перепады давления. Если нарушалась целостность шлема или трубки с воздухом, падение давления создавало в костюме вакуум, который как бы «выдавливал» тело ныряльщика наружу, отчего у него начиналось кровотечение из носа, глаз и ушей. Такие инциденты стали чуть ли не регулярными. Некоторые перепады давления были настолько сильны, что у водолазов отрывало куски плоти. Однажды тело водолаза разорвало так, что хоронить пришлось лишь шлем, полный окровавленных останков.

Чем глубже люди погружались в океан, тем более страшными и тяжелыми становились последствия. В 1840-х гг. для строительства подводных фундаментов мостов и пирсов строители использовали водонепроницаемые конструкции, называемые кессонами. Чтобы избежать попадания воды внутрь, с поверхности в кессоны закачивался сжатый воздух. Проработав в кессоне всего несколько дней, строители обычно начинали жаловаться на сыпь, зуд, затрудненное дыхание, судороги и сильные боли в суставах. Потом они начали умирать.

Это заболевание получило название кессонной, или декомпрессионной, болезни (ДКБ). Характерным признаком ее были мучительные боли в коленях и локтях, испытываемые пострадавшими рабочими. Позднее ученые поняли, что при переходе от сжатого воздуха в кессонах к нормальному воздуху на поверхности в телах рабочих начинали выделяться пузырьки азота, которые накапливались в суставах.

Только сорок лет спустя стало понятно, что опасность для ныряльщиков несет не глубина, а аппараты для погружения. Как ни странно, пока западные ныряльщики в тщательно продуманных костюмах или кессонах тонули, получали травмы или страдали от болей на глубинах меньше 20 метров, за тысячи километров к югу от них персидские ловцы жемчуга регулярно погружались на задержке дыхания вдвое глубже, не имея при себе ничего, кроме ножа. Они ныряли так тысячелетия и не были подвержены ни одной из этих бед.

Со временем западные инженеры разработали сложные системы для защиты тела от подводных угроз. Они выяснили, как на глубине изменяется давление и как кислород становится ядовитым. Примитивные изобретения Летбриджа и Дина в конечном счете привели к созданию жестких водолазных скафандров со сжатым воздухом, подводных лодок и декомпрессионных таблиц для погружений.

В 1960 г. лейтенант ВМФ США Дон Уолш и швейцарский инженер Жак Пикар опустили батискаф, стальную камеру под названием «Триест», на глубину 10 916 метров – на дно тихоокеанской Марианской впадины, которая является самым глубоким местом на планете. А два года спустя люди уже жили под водой.

Первая подводная лаборатория, построенная Жаком Кусто, располагалась на глубине 10 метров неподалеку от Марселя. Она получила название «Коншельф» и по габаритам походила на салон автобуса «Фольксваген», причем там было так же холодно и сыро. «Риски велики и перевешивают перспективы», – говорил Кусто про «Коншельф». Риски были настолько велики, что Кусто отправил на «Коншельф» двух помощников вместо себя. Они продержались неделю.

Год спустя на морском дне у побережья Судана Кусто организовал более роскошную, пятикомнатную лабораторию – с гостиной, душем и спальными помещениями. Отснятые во время экспедиции материалы, которые позднее вошли в получивший «Оскар» документальный фильм Кусто «Мир без солнца», демонстрируют зрителю некий футуристический (или французский) вариант рая, где днем акванавты плавают среди подводных садов, цвета которых передает технология «Техниколор», а вечерами курят, пьют вино, едят превосходно приготовленные французские блюда и смотрят телевизор. Акванавты продержались месяц. Единственным, на что они жаловались, было отсутствие женщин, которые могли бы «составить нам компанию»[7].

К концу 1960-х гг. в мире было построено более 50 подводных станций, а запланировано еще больше. Австралия, Япония, Германия, Канада, Италия – все эти страны «шли» под воду. Кусто предсказывал, что будущие поколения людей будут рождаться в подводных деревнях и «приспособятся к окружающей среде настолько, что им не понадобится никакого хирургического вмешательства для того, чтобы жить и дышать под водой. Вот тогда мы и создадим человека-амфибию». Казалось, начиналась борьба за морские глубины.

Но вдруг она прекратилась. Всего несколько лет спустя большая часть подводных станций была демонтирована. Жизнь под водой оказалась серьезным вызовом и куда более дорогостоящим предприятием, чем кто-либо ожидал. Соленая вода разъедала металлические конструкции, бури сносили фундаменты станций с морского дна, акванавты жили в постоянном страхе заболеть декомпрессионной болезнью или подхватить инфекцию.

В конце концов, то был период космической гонки: люди высадились на Луне и строили обитаемые станции на орбите. Недели под водой в холодной сырой коробке – под водой, в которой нельзя было ничего разглядеть, не говоря уже о том, чтобы показать что-то людям на суше, – казались бессмысленными. Мало кто из обывателей понимал суть исследований по микробиологии или токсичности кислорода, которые проводились под водой. Да, ученые доказали, что люди могут погружаться в океанские глубины и жить под водой, ну и что?

Сегодня почти все океанографические исследования проводятся с поверхности – с помощью роботов, спускаемых с судов. Люди больше узнали о химическом составе океана, его температуре и рельефе, но при этом сильнее дистанцировались от него и физически, и духовно.

Большинство исследователей океана (по крайней мере тех, у кого я поначалу брал интервью) никогда не работали под водой. «Аквариус», одну из последних подводных станций, на которой ученые находились вахтами по десять дней, собирались закрывать.

Я хотел увидеть его, этот последний оплот институциональных океанических исследований, пока он не присоединился к свалке изобретений, брошенных ржаветь на дне океана. Я хотел посмотреть, как исследуют океан официальные специалисты, прежде чем на год отправиться к диссидентам.

Ки-Ларго, 11 километров от берега, море штормит и шумит. Я собираюсь совершить свое первое погружение с аквалангом на глубину 18 метров к «Аквариусу». Показываю большой палец капитану катера, который доставил меня сюда, поправляю загубник и ныряю. Опускаюсь на пять, десять, пятнадцать метров и замечаю вереницу пузырьков, поднимающихся с морского дна, словно перевернутый водопад. Дайвер-спасатель из команды «Аквариуса» стоит, окутанный пузырьками, и жестом подзывает меня к себе. Я подплываю, опускаю голову и несколько секунд спустя выныриваю в воздушном пространстве бесшлюзового тамбура «Аквариуса».

– Пожалуйста, сними гидрокостюм, – говорит мужчина, стоящий на вершине металлической лестницы. Он протягивает мне полотенце, чтобы я обернул его вокруг талии. – И добро пожаловать на «Аквариус».

Его зовут Брэд Педро, и он будет моим гидом. Внутри «Аквариуса» даже крохотная лужица не высыхает днями и неделями, поэтому все посетители должны оставлять свое водолазное снаряжение и мокрую одежду за дверью. Завернувшись в полотенце, я иду за Педро через тамбур в диспетчерскую. Гул голосов, усиленных системой громкой связи, и хлопки сжатого воздуха эхом отдаются от стальных стен. Пройдя несколько шагов, я вижу двух мужчин и двух женщин, сидящих бок о бок за кухонным столом. Это аспиранты, морские биологи из Университета Северной Каролины в Уилмингтоне. Они как раз заканчивают десятидневную программу исследования губок и кораллов. Между ними лежит сплющенная, наполовину пустая упаковка печенья Оrео.

– Длинные смены и вправду достают, – говорит бледный парень по имени Стефан Макмарри, который занимается изучением популяционной динамики губок. Он опускает ложку в пенопластовый стакан с лапшой быстрого приготовления и смотрит в окно, на морское дно внизу.

– Тут ничего никогда не высыхает, – говорит Джон Ханмер, сидящий напротив. – Никогда. – Ханмер, изучающий рыб-попугаев, смеется и глядит на свои руки.

Другой акванавт, Инга Конти-Джерп, сидит рядом с ним. Ее спутанные вьющиеся волосы прилипли к голове, как влажный гипс.

– Давление интересно воздействует на кожу, – говорит она с усмешкой.

Все акванавты смеются, затем умолкают. Снова смеются, снова умолкают. Я не могу не заметить, что все здесь немного не в себе. Это не взвинченность из-за длительной изоляции, как я ожидал; они для этого слишком веселы. По правде говоря, они кажутся пьяными.

У человека, подвергающегося длительному воздействию давления в 2,5 атмосферы, может возникнуть легкое расстройство сознания. При повышенном давлении в крови растворяется больше азота. Это в конце концов оказывает такое же действие, что вдыхание веселящего газа (оксид диазота, он же закись азота). Чем больше азота в крови, тем более «упоротыми» чувствуют себя акванавты. К концу десятого дня все они начинают походить на торчков, подсевших на закись азота.

Линдси Дейнан, та самая мазавшая коленку девушка, за которой я наблюдал прошлым вечером из центра управления, выглядит особенно ошалевшей.

– Чем дольше мы здесь, тем просторнее кажется помещение, – говорит она, широко улыбаясь. – Теперь оно ну прямо в три раза больше. Большое, как школьный автобус! Но кажется еще больше!

По мне, так туман эйфории, в которой пребывают акванавты, – залог выживания в этом промозглом, тесном, опасном месте. Заплесневелые полотенца, ржавеющий металл и удушливая влажность – вот повседневные реалии здешней жизни. И нельзя просто встать и отправиться домой – кровь брызнет из глаз. Усугубляет ситуацию то, что примерно каждые 30 секунд волны на поверхности, вздымаясь и опадая, меняют давление внутри «Аквариуса», из-за чего нам приходится постоянно продувать уши.

Экскурсия продолжается. Педро ведет меня на три шага восточнее, в спальное помещение, где находятся два ряда трехъярусных кроватей, а затем обратно на кухню. И говорит, что экскурсия окончена. Больше на «Аквариусе» нечего смотреть.

Я заметил, что мы не осмотрели туалет, и спросил Бреда, не пропустили ли мы его.

– Мы обычно просто ходим вон туда, – сказал он, указывая на вход в тамбур, через который я недавно проплывал. Входной тамбур «Аквариуса» является по совместительству уборной.

Общеизвестно, что туалеты на подводных станциях чрезвычайно сложно эксплуатировать: постоянные колебания давления воздуха могут приводить к возникновению вакуума в канализационных трубах. В первых подводных станциях туалеты регулярно взрывались, так что их содержимое разлеталось по всему помещению. Унитаз на «Аквариусе» более совершенен, но туалет настолько мал и обеспечивает настолько условное уединение, что акванавты предпочитают справлять нужду в воду тамбурной камеры. Но и здесь есть свои сложности. Морские обитатели стремятся заполучить человеческую «пищу». Однажды голодная рыба до крови укусила за зад акванавта, который по пояс погрузился в воду тамбура.

Педро велит мне отправляться обратно в тамбур. При давлении в 2,5 атмосферы содержание азота в крови достигает опасного уровня примерно через 90 минут, но иногда это происходит быстрее, поэтому из соображений безопасности посетителям «Аквариуса» обычно разрешается проводить на борту максимум полчаса. Мое время истекло.

Я надеваю свой гидрокостюм, шлепаю за дверь и кидаюсь в дымчато-голубую воду. Постоянное бульканье регулятора моего акваланга распугивает все живое; это похоже на то, как если бы я отправился наблюдать за птицами с пристегнутой к спине воздуходувкой для уборки листьев. А гидрокостюм, баллон с воздухом и узлы трубок вокруг моего тела не дают мне даже ощутить морскую воду.

Так же было и внутри «Аквариуса». Станция позволяет акванавтам проводить бесценные продолжительные исследования, но люди, сидящие в стальной коробке и наблюдающие за океаном только в окна или через мониторы, на мой взгляд, безнадежно от него изолированы. Я чувствовал себя гораздо ближе к океану и его обитателям, занимаясь серфингом на поверхности, чем когда сидел в цилиндре из стали и резины шестью этажами ниже.

Вернувшись на катер, я снимаю оборудование для подводного плавания и устраиваюсь в капитанской каюте. Прежде чем я смогу отправиться назад, команда поддержки «Аквариуса» должна спустить исследователям на станции несколько контейнеров с едой и необходимыми им материалами.

Капитан, энергичный загорелый мужчина по имени Отто Раттен, который проработал в проекте «Аквариус» более 20 лет, протягивает мне бутылку воды. Он рассказывает мне об опасных ситуациях, с которыми сталкивался на этой работе: операциях по спасению при сильном волнении в море, взрывах, аварийных подъемах.

– Тут был настоящий Дикий Запад, – добавляет он. – В том смысле, что мы зачастую даже не пользовались аквалангами для доставки контейнеров. – Он объясняет, что акваланг отнимает слишком много времени и позволяет совершить всего пару погружений до того момента, как содержание азота в крови не достигнет опасного уровня. Так что Раттен и остальные члены команды просто натягивали плавки, надевали ласты и маски и в таком виде ныряли с припасами к станции.

Чтобы нырнуть к станции с громоздким герметичным контейнером, а затем вернуться обратно, нужно куда больше минуты. Я говорю Раттену, что он и другие дайверы, наверное, делали остановку на «Аквариусе», чтобы глотнуть воздуха, прежде чем возвращаться на поверхность. Раттен смеется и говорит, что, если бы он так сделал, воздух под высоким давлением его бы, скорее всего, убил.

Сбросив с себя всю экипировку – баллоны, грузы, регуляторы, компенсаторы плавучести, – Раттен и его коллеги ныряли глубже, чаще и в четыре раза быстрее, чем любой аквалангист, обвешанный самым продвинутым оборудованием.

Я спрашиваю Раттена, тренировался ли он каким-то особым способом, чтобы нырять без акваланга на такую глубину.

– Да нет, – отвечает он. – Это ж просто. Нужно только набрать в грудь воздуха – и вперед.

– 90

метров

В 1949 г. коренастый лейтенант итальянских ВВС по имени Раймондо Буше решил выполнить смертельно опасный трюк на одном из озер острова Капри. Он собирался под парусом отплыть к центру озера, сделать вдох, задержать дыхание и опуститься ко дну на глубину 30 метров. Там его должен был ждать аквалангист. Буше передал бы ему пакет, а затем поднялся обратно на поверхность. Если бы затея удалась, он выиграл бы пари на 50 000 лир, а если нет – утонул бы.

Ученые, указывая на закон Бойля, предупреждали Буше, что такое погружение убьет его. Этот закон, сформулированный в 1660-х гг. англо-ирландским физиком Робертом Бойлем, позволяет предсказать поведение газов под давлением, и в соответствии с ним давление на тридцатиметровой глубине должно было стиснуть легкие Буше так сильно, что они бы отказали. Однако Буше все равно нырнул, доставил пакет и поднялся на поверхность, улыбаясь, живой и здоровый. Он выиграл пари, но, что куда важнее, доказал, что ученые заблуждались. Закон Бойля, который физики сотни лет считали непререкаемой истиной, под водой, похоже, полетел к чертям.

Погружение Буше дало толчок целой череде экспериментов, по большей части весьма жестоких, даже чудовищных по современным меркам. Результаты этих экспериментов свидетельствовали о том, что у воды, судя по всему, имеются свойства, продлевающие жизнь людей и других животных.

Можно утверждать, что исследования в этом направлении начались еще в 1894 г. Французский физиолог Шарль Рише провел эксперимент на утках. Он повязал им на шеи веревки, затянув их у половины птиц так, чтобы они не могли дышать, и при этом зафиксировал время, по истечении которого утки умирали. Затем он повторил ту же процедуру с оставшейся половиной, но этих птиц он держал под водой. Утки, оставленные на воздухе, продержались всего 7 минут, а те, что были под водой, – 23 минуты. Это было очень странно. Кислорода были лишены обе группы уток, но птицы, помещенные под воду, прожили в три раза дольше.

Рише, который впоследствии получил Нобелевскую премию за свою работу о причинах аллергических реакций, считал, что вода, возможно, воздействует на блуждающий нерв птиц. И у людей, и у уток этот нерв, идущий от ствола головного мозга до груди, способен замедлять сердцебиение. Рише предположил, что замедление сердцебиения приводит к снижению потребления кислорода и тем самым позволяет увеличить время выживания.

Эта гипотеза была проверена следующим образом: Рише ввел одной группе уток атропин, который не позволяет блуждающему нерву замедлять частоту сердечных сокращений. Вторая группа уток не подвергалась воздействию атропина. Затем он начал душить птиц в обеих группах, фиксируя время, в течение которого они умирали. Все утки продержались примерно 6 минут.

После этого Рише ввел атропин другой группе уток и повторил эксперимент, на этот раз поместив птиц под воду. Эти утки продержались вдвое дольше и умерли через 12 минут. Блуждающий нерв блокировался атропином и не мог замедлить сердечный ритм, но вода каким-то непостижимым образом воздействовала на уток, продлевая им жизнь. Через 12 минут Рише достал одну из инъецированных атропином уток из воды, развязал удавку и реанимировал птицу. Она выжила.

Размер легких, объем крови и даже блуждающий нерв не могли объяснить результаты, полученные Рише. Сама по себе вода продлевала птицам жизнь. Ученый задался вопросом, оказывает ли она аналогичное воздействие на людей[8].

В 1962 г. работавший в США шведский ученый Пер Шоландер доказал, что оказывает. Он изучал тюленей Уэддела и наблюдал, как функционируют их организмы на глубине. Чем глубже и дольше тюлени находились под водой, тем больше кислорода получало их тело. Шоландер задумался о том, может ли вода таким же образом влиять на людей.

Ученый набрал группу волонтеров и начал эксперимент. Он закрепил на волонтерах электроды для измерения пульса и приборы для забора крови. Участники эксперимента погружались в огромный резервуар с водой, а Шоландер отслеживал их пульс, замедляющийся по мере погружения. Как и у уток, у людей погружение вызывало немедленное падение частоты сердечных сокращений.

Затем Шоландер попросил волонтеров задержать дыхание, нырнуть, пристегнуться к нескольким спортивным снарядам, установленным на дне резервуара, и сделать короткую, но интенсивную разминку. Независимо от того, насколько энергично упражнялись волонтеры, их пульс все равно понижался.

Это открытие было столь же важным, сколь и удивительным. На суше тренировки значительно повышают пульс. Пониженная частота сердечных сокращений означала, что участники эксперимента тратят меньше кислорода, а значит, могут дольше оставаться под водой. Это также в какой-то степени объясняло, почему Буше и несчастные утки смогли продержаться под водой иногда даже в три раза дольше, чем на воздухе: вода обладает сильнейшей способностью замедлять частоту сердцебиения животных.

Шоландер заметил еще кое-что. Как только его волонтеры оказывались под водой, их кровь начинала отливать от конечностей и приливать к жизненно важным органам[9]. Несколько десятилетий назад он уже наблюдал то же самое у тюленей, нырявших на глубину. За счет оттока крови от менее значимых частей тела мозг и сердце тюленей получают кислород дольше, что позволяет животным продлевать свое пребывание под водой. При погружении в воду тот же механизм включается у людей.

Этот механизм называется периферической вазоконстрикцией; именно его включение объясняет тот факт, что Буше удалось нырнуть на глубину более 30 метров, избежав сплющивания легких, которое предсказывал закон Бойля. Дело в том, что на таких глубинах кровь проникает в клеточные стенки органов, противодействуя внешнему давлению. Когда ныряльщик опускается на глубину 90 метров – а современные фридайверы нередко достигают таких глубин, – сосуды в легких наполняются кровью, предотвращая их разрушение. И чем глубже мы ныряем, тем сильнее становится периферическая вазоконстрикция.

Судя по всему, закон Бойля не просто отступил перед физиологией человека – он был аннулирован.

Шоландер обнаружил, что человеку достаточно всего лишь опустить лицо в воду, чтобы активировать этот защитный механизм нырятельного рефлекса. Другие исследователи пробовали сделать это, окунув в воду руку или ногу, но тщетно. Один ученый даже поместил волонтеров в барокамеру, чтобы проверить, может ли одно лишь давление вызывать его. Безрезультатно. Защитный механизм запускает только вода, и при этом она должна была быть холоднее окружающего воздуха.

Оказывается, традиция умывать лицо холодной водой, чтобы освежиться, – не пустой ритуал. Умывание вызывает в нас физические изменения.

Шоландер описал одну из наиболее радикальных трансформаций, на которые способен человеческий организм, нырятельную реакцию, запускающуюся только в воде. Он назвал ее главным рубильником жизни. Сегодня фридайверы используют главный рубильник, чтобы нырять глубже и оставаться под водой дольше – дольше, чем даже современные ученые считают возможным.

17 сентября 2011 г. я поехал в Грецию, в Каламату, чтобы посмотреть на современных мастеров главного рубильника – на сотню лучших фридайверов мира, ищущих абсолютный предел нашей амфибийной природы.

19:00. Церемония открытия индивидуального чемпионата мира по фридайвингу идет полным ходом. Сотни участников, тренеры и члены команд из 31 страны размахивают флагами и громко распевают национальные гимны с огромной сцены, построенной на многолюдном променаде с видом на залив Каламаты. Позади них маршевый оркестр из 40 музыкантов играет что-то похожее на мелодию из фильма «Рокки», а на трехметровый экран проецируются самые эффектные кадры погружений фридайверов на глубину 90 метров. Все это выглядит как малобюджетная версия Олимпийских игр.

Соревнования по фридайвингу – относительно новый вид спорта. Первым официальным спортивным погружением во фридайвинге считается то самое тридцатиметровое погружение Раймондо Буше на Капри. Поэтому почти каждый год ныряльщики бьют рекорды. Современный мировой рекорд по задержке дыхания под водой, установленный французом Стефаном Мифсудом, составляет 11 минут 35 секунд. В 2007 г. австрийский дайвер Герберт Нич на утяжеленном слэде[10] опустился на глубину 214 метров, установив мировой рекорд по глубине погружения.

Во время организованных соревнований по фридайвингу пока еще никто не утонул, но в целом ныряльщики часто гибнут, поэтому среди экстремальных видов спорта фридайвинг занимает второе место по уровню опасности. Цифры не вполне точны – некоторые смерти не фиксируются, а статистика не делает различий между смертями в результате собственно погружений и погружений как части других видов деятельности, например подводной охоты. Однако одна из оценок связанной с фридайвингом общемировой смертности показала ее практически троекратный рост за трехлетний период: от 21 смерти в 2005 г. до 60 – в 2008 г. Из 10 000 активных ныряльщиков в Соединенных Штатах ежегодно погибают около 20 – это примерно один человек из 500. (Для сравнения: уровень смертности у бейсджамперов – 1 из 60; пожарных – около 1 из 45 000; альпинистов – около 1 из 1 000 000.)

Всего за три месяца до мировых соревнований 2011 г. к опасностям фридайвинга привлекли внимание два несчастных случая. Адель Абу Халика из ОАЭ, сорокалетний основатель фридайвинг-клуба, утонул на Санторини, пытаясь опуститься на глубину 70 метров. Его тело так и не нашли. Месяц спустя в Брюсселе Патрик Мизиму, бывший мировой рекордсмен, утонул в бассейне во время тренировки.

Фридайверы-спортсмены считают причиной этих смертей неосторожность: нельзя погружаться в одиночестве или полагаться на технику; и то и другое очень опасно.

– Спортивный фридайвинг безопасен. Все очень подробно регламентировано, прекрасно контролируется, – говорит ныряльщик-рекордсмен Вильям Трубридж во время нашего с ним разговора перед церемонией открытия. – Я ни за что не стал бы им заниматься, если бы это было не так.

Он отмечает, что на почти 39 000 погружений, совершенных за последние 12 лет, не пришлось ни одного смертельного случая. С помощью таких мероприятий, как мировой чемпионат, Трубридж и другие спортсмены надеются изменить негативный имидж фридайвинга и сделать его более популярным. Трубриджу хотелось бы даже увидеть фридайвинг в числе олимпийских видов спорта. Церемония открытия чемпионата 2011 г. со всей ее оглушительной музыкой и наспех смонтированными видеороликами нацелена именно на это.

Свет на сцене внезапно выключается, экран гаснет, а система звукоусиления замолкает. Через мгновение начинают мигать стробоскопы. Мерные звуки электронного бас-барабана вырываются из колонок, вскоре к ним добавляется запись аплодисментов и рифф бас-гитары, явно позаимствованный из песни «Another One Bites the Dust». Над головами вспыхивает салют. Дайверы веселятся и танцуют, размахивая национальными флагами.

Мировой чемпионат по фридайвингу объявляется открытым.

При всех надеждах на попадание в мейнстрим у спортивного фридайвинга есть одна очевиднейшая проблема: за ним практически невозможно наблюдать. Основное действо проходит под водой, видеотрансляция оттуда не ведется, и даже просто попасть на место развития событий – непростая логистическая задача.

Сегодняшнее место действия – разношерстная флотилия лодок, платформ и баллонов с воздухом, занимающая площадь 6 на 6 метров; выглядит она так, будто ее стащили из комплекта декораций к фильму «Водный мир». Чтобы добраться до нее, я иду на пристань Каламаты и поднимаюсь на борт парусной яхты, принадлежащей экспату из Квебека по имени Янис Георгулис. На соревнования отправляется только это судно. Георгулис говорит мне, что путь займет примерно час. Я использую это время, чтобы получше разобраться в сложных правилах соревнований.

Официально чемпионат начинается вечером накануне погружений, когда каждый участник тайно информирует судейскую коллегию о предполагаемой глубине своего завтрашнего погружения. Это, в общем-то, ставка, и в ней есть элемент игры, ведь каждый ныряльщик пытается угадать, что будут делать другие. «Это похоже на игру в покер, – сказал мне Трубридж. – Ты стараешься переиграть других дайверов, но при этом и сам выкладываешься». Надежда здесь на то, что соперники решат нырять на меньшую глубину, чем вы, или выберут глубину, которая им не по силам, и в итоге потерпят неудачу.

Во фридайвинге вы запарываете соревнования, если нарушаете любое из нескольких дюжин технических требований во время или после погружения или теряете сознание раньше, чем окажетесь на поверхности (это является основанием для незамедлительной дисквалификации). Во время соревнований участники теряют сознание редко (мне так сказали), но подобных случаев все же достаточно для того, чтобы предусмотреть многоуровневые меры предосторожности: спасателей, которые мониторят каждое погружение, сонарное наблюдение и страховочные тросики (ланъярды), прикрепленные к щиколоткам ныряльщиков и не дающие им сбиться с курса (последнее может грозить гибелью).

За несколько минут до каждого погружения на глубину, заявленную ныряльщиком накануне вечером, опускается металлическая «тарелка», покрытая белой липучкой Velcro[11]. Судья начинает обратный отсчет, а затем дайвер ныряет, по тросу опускается к тарелке, хватает одну из множества прикрепленных к ней бирок-тегов и по тросу же поднимается обратно. На глубине примерно 18 метров участника соревнований встречают дайверы-спасатели, которые помогут ему в случае, если он потеряет сознание. Если ныряльщик отключается на такой глубине, что спасатели не могут его увидеть, отсутствие движения фиксирует эхолокатор. Тогда тело дайвера подтягивают к поверхности на тросе, как тряпичную куклу.

Дайверы, успешно поднявшиеся на поверхность, проходят серию тестов, известную как поверхностный протокол. Тесты нацелены на проверку координации и моторных функций, например, помимо прочего, дайвер обязан снять маску, быстро показать судье знак «ОК» и произнести фразу «со мной все ОК». Если проходишь тест, получаешь белую карточку, подтверждающую, что погружение засчитано.

– Эти правила нужны для того, чтобы фридайвинг был безопасным, чтобы результаты можно было измерять и сравнивать, – объясняет Карла Сью Хэнсон, пресс-секретарь Международной ассоциации по развитию фридайвинга (Association Internationale pour le Développement de l'Apnée или AIDA), которая обеспечивает надзор за мировыми чемпионатами по этому виду спорта с 1996 г. (апноэ – греческое слово; оно означает отсутствие дыхания). – Они устанавливаются, чтобы в течение всего погружения у дайвера все было под полным контролем. Именно в этом и заключается вся суть спортивного фридайвинга – в контроле.

Пока ты держишь все под контролем, все нормально, даже если кровеносные сосуды у тебя в носу лопнули и ты поднимаешься на поверхность, похожий на поколоченного участника реалити-шоу Ultimate Fighter[12]. «Судьям все равно, кто как выглядит, – говорит Хэнсон. – Кровь? Это пустяки. С точки зрения правил кровь – это нормально».

Спустя час Георгулис пришвартовывается к флотилии. Вдалеке моторная лодка, доставляющая первых участников на место соревнований, мчится от берега, прочерчивая белую линию. Пространство крайне ограничено, поэтому на лодках присутствовать разрешается только судьям, участникам, тренерам и немногочисленному персоналу. Болельщиков нет совсем. К счастью, мне удалось договориться и попасть на парусную яхту Георгулиса, которая станет импровизированной раздевалкой для спортсменов.

Первые ныряльщики появляются в гидрокостюмах с капюшонами и в плавательных очках, делающих их похожими на насекомых; все двигаются тягучими, медленными шагами, разминаясь в лодке и глядя вокруг большими ясными глазами. Раз, два, три – они выдрами соскальзывают в море, а потом лежат на спине, точно коматозники, пока тренеры медленно направляют их к одному из трех тросов, спущенных с борта. Звучит предупреждение, что до старта осталась одна минута, и вот первый участник начинает погружение.

В спортивном фридайвинге есть несколько дисциплин. Сегодняшняя – CNF (Constant Weight Without Fins, ныряние с постоянным весом без ласт). В этой дисциплине фридайвер погружается лишь с помощью собственных легких, тела и, по желанию, дополнительного веса, который, если он используется, должен быть доставлен обратно на поверхность. Среди шести дисциплин соревновательного фридайвинга – от глубоководных, таких как FM (Free Immersion, свободное погружение; в нем ныряльщик может использовать направляющий трос, подтягиваясь по нему для спуска и подъема), до дисциплин в бассейнах, таких как STA (Static Apnea, простая задержка дыхания), – CNF считается самой чистой. Чемпион в этой дисциплине – Трубридж, который побил мировой рекорд в декабре 2010 г., погрузившись на 101 метр. Сегодня он попытается нырнуть на 93 метра; для него это скромная цифра, но в расписании соревнований – самая большая глубина. Пока он не приехал, дюжина других ныряльщиков готовятся к погружению.

Арбитр на первом тросе ведет обратный отсчет с десяти, объявляет официальный старт и начинает считать: «Один, два, три, четыре, пять…» Отсчеты позволяют дайверам понять, когда начинать вдыхать последние глотки воздуха и готовиться к погружению. Джунко Китахама, японская ныряльщица на третьем тросе, должна дождаться, когда счет дойдет до тридцати, и только после этого погружаться. Она напоследок делает несколько вдохов, полностью наполняя легкие, опускает голову под воду и начинает нырок. Китахама погружается все ниже, а следящий за процессом арбитр каждые несколько секунд объявляет глубину.

Через две минуты судья на поверхности кричит: «Потеря сознания!» Спасатели ныряют в воду рядом с тросом и полминуты спустя возвращаются с телом Китахамы. Лицо у нее посинело, рот разинут, голова откинута назад, как у мертвой птицы. Ее широко раскрытые глаза глядят на солнце сквозь маску. Она не дышит.

– Подуйте ей на лицо! – кричит мужчина, плывущий рядом с ней.

Другой спасатель подхватывает ее голову сзади и поднимает ее подбородок над водой. «Дыши!» – кричит он. Кто-то с палубы судна кричит, что нужен кислород. «Дыши!» – повторяет спасатель. Но Китахама не дышит. Она не двигается.

Спустя несколько мучительных секунд девушка кашляет, вздрагивает, подергивает плечами; губы у нее дрожат. По мере того как она приходит в себя, ее лицо смягчается. «Я плыла и…» – она смеется. И продолжает: «Потом я просто начала грезить!» Двое мужчин медленно подтаскивают ее к кислородному баллону, установленному на плоту. Пока она приходит в себя, другой фридайвер занимает ее место и готовится к еще более глубокому погружению.

Тем временем ныряльщик на другой линии вдыхает в последний раз, опускается на 60 метров, совершает касание, а затем, после трех долгих минут, всплывает. «Дыши!» – кричит его тренер. Дайвер улыбается, хватает ртом воздух, начинает дышать. Лицо у него белое. Он пытается снять очки, но руки свело судорогой, они трясутся. Из-за недостатка кислорода его мышцы утратили силу, и теперь он просто болтается на поверхности с пустыми глазами и клоунской ухмылкой.

Позади него всплывает на поверхность другой фридайвер. «Дыши! Дыши!» – кричит спасатель. Лицо ныряльщика синее, он не дышит. «Дыши!» – кричит второй спасатель. В конце концов фридайвер кашляет, мотает головой из стороны в сторону и издает слабый скрипучий звук, словно дельфин.

Следующие тридцать минут ныряльщики сменяют друг друга. Разыгрываются одни и те же сцены. Я стою на яхте, нервничая все сильнее, и размышляю о том, нормально ли все это. Все участники соревнований подписывают отказ от претензий, тем самым признавая, что сердечный приступ, потеря сознания или утопление могут стать ценой, которую они заплатят за участие, но меня не покидает ощущение, что продолжительное существование соревновательного фридайвинга во многом объясняется тем фактом, что местные власти не знают о том, что здесь на самом деле творится.

Прибывает Трубридж в солнцезащитных очках и наушниках; его руки кажутся паучьими лапками по сравнению с широким торсом. Я вижу, как вздымаются его могучие легкие, хотя нахожусь в десяти метрах от него. Он настолько погружен в медитативный транс, что выглядит полусонным, когда опускается в воду, пристегивает ланъярд к лодыжке и готовится нырять.

Судья объявляет официальный старт, и несколькими секундами позднее Трубридж ныряет, отталкиваясь босыми ногами, и быстро погружается. Арбитр объявляет «20 метров», и я смотрю сквозь прозрачную синюю воду, как Трубридж прижимает руки к бокам и без усилий погружается все глубже, а затем пропадает из виду. Это одновременно и красиво, и жутковато. Я стараюсь задержать дыхание наравне с ним и сдаюсь после тридцати секунд.

Трубридж минует отметку в 30 метров, 45 метров, 60 метров. Проходит почти две минуты погружения, и вот арбитр, следящий за эхолокатором, объявляет тачдаун на глубине 93 метра и начинает мониторить продвижение Трубриджа обратно. После томительных трех с половиной минут Трубридж материализуется снова. Еще пара гребков, и он на поверхности; выдыхает, снимает очки, кивает «ОК» и говорит со своим выраженным новозеландским акцентом: «Со мной все ОК». Вид у него слегка скучающий.

Следующие два дня посвящены отдыху. Во внутреннем дворе отеля Akti Taygetos раздается многоязычная речь – члены команд собираются вокруг столов, попивая воду из бутылок, обсуждая стратегию и отправляя имейлы беспокоящимся родственникам. Собрались здесь в основном мужчины за тридцать, почти все худые. Но есть и коротышки, и толстяки; у многих бритые головы, а одеты они в майки-безрукавки, сандалии Teva на липучках и мешковатые шорты. Эти люди совсем не похожи на атлетов, занимающихся экстремальными видами спорта.

Я нахожу незанятый столик в тени. В планах у меня интервью и урок фридайвинга с рекордсменкой ЮАР Ханли Принсло, с которой я познакомился позавчера на яхте Георгулиса. Она провела последние три месяца в Египте, где тренировалась, готовясь побить мировой рекорд, но на прошлой неделе подцепила инфекцию носовых пазух, и ей пришлось выбыть из соревнований. Теперь Ханли тренировала друзей, излучала хорошее настроение и терпеливо отвечала на мои многочисленные вопросы о фридайвинге. А еще она уговаривала меня попробовать.

Пока что сама мысль о фридайвинге вызывала у меня приступ клаустрофобии. За исключением нескольких грациозных и впечатляющих погружений чемпионов вроде Трубриджа, большинство из них выглядели опасно. В первый день соревнований семеро участников потеряли сознание раньше, чем вернулись к поверхности; если бы их не вытащили спасатели, они бы теперь лежали мертвыми на дне. Человеческое тело, без сомнения, обладало уникальными возможностями и было способно погружаться глубже, чем я мог вообразить, но оно все-таки не предназначалось для погружений на глубины, которых пытались достичь все эти ныряльщики. Серьезные травмы или кое-что похуже были лишь вопросом времени.

Принсло утверждает, что фридайвинг – нечто большее, чем погружение вдоль троса и стремление обойти соперников. «Он приносит умиротворение», – сказала она мне на яхте, описывая нечто вроде полноценной медитации, которой нигде больше не испытать. И не нужно погружаться на сотню метров, чтобы пережить этот опыт. По словам Ханли, самые потрясающие вещи происходят на глубине около 12 метров. Там гравитация как бы обращается вспять; вода перестает выталкивать тело на поверхность и, напротив, начинает затягивать тебя в глубину.

«Портал в глубину», где все меняется… и любой может пройти через него – даже я. Чтобы доказать это, Принсло предложила мне провести вводное занятие (на суше!), посвященное увеличению времени задержки дыхания. Это первый шаг в обучении фридайвингу. Мой лучший показатель задержки дыхания составляет примерно 50 секунд; Ханли обещает мне, что за два часа тренировок я смогу его удвоить.

«О, привет!» – восклицает Принсло, направляясь к моему столику у бассейна. В свои тридцать четыре года она, в отличие от большинства фридайверов, которых я видел, действительно похожа на прирожденного атлета: загорелая, подтянутая, с длинными темно-каштановыми волосами. Ханли выросла на ферме в Претории, в ЮАР. Вместе с сестрой они проводили каждое лето, плавая в реках и, как сама Принсло шутливо добавила, болтая на «тайном языке русалок». В возрасте двадцати лет, живя в Швеции, Ханли открыла для себя фридайвинг и после этого вернулась в Южную Африку. Теперь она живет в Кейптауне, где руководит некоммерческой программой по охране природы «Я – вода» (I Am Water) и по совместительству работает мотивационным спикером и инструктором по фридайвингу и йоге.

Мы идем к крытому патио с видом на Мессинский залив и расстилаем коврики для йоги. Урок начинается с некоторых базовых асан, чтобы расслабить мускулы вокруг груди. «Если бы ты мог вынуть свои легкие из груди, то увидел бы, что они абсолютно эластичные и их можно надуть до любого размера», – говорит она, затем набирает в грудь воздух и выдыхает. Легким не дает расширяться мускулатура, окружающая ребра, грудную клетку и спину. С помощью дыхательных упражнений и растяжки фридайверы могут добиваться увеличения объема легких на 75 % по сравнению с обычными людьми. Вообще-то, чтобы начать заниматься фридайвингом, такой объем не требуется, но, подобно большому газовому баллону, он позволяет опускаться глубже и оставаться под водой дольше. Стефан Мифсуд, который установил мировой рекорд по задержке дыхания в 2009 г., может похвастать объемом легких в 10,5 литра (средний объем легких взрослого мужчины – 6 литров). Принсло может удержать в легких до 6 литров воздуха, тогда как обычная женщина – около 4,2 литра.

Затем Ханли показывает мне последовательность поз типа «человек-крендель», рассчитанных на то, чтобы раскрыть легкие. Пока мы растягиваемся, она объясняет, как работает давление в воде и как оно влияет на наши легкие и тела.

Чем глубже мы погружаемся в воду, тем больше растет давление и тем сильнее сжимается воздух. Морская вода в восемьсот раз плотнее воздуха, так что при погружении всего на 3 метра происходят такие же изменения в воздушном давлении, как при спуске с высоты в 3000 метров до уровня моря. На десятиметровой глубине любой нежесткий предмет с воздухом внутри – баскетбольный мяч, пластиковая бутылка из-под газировки, человеческие легкие – уменьшится вдвое против своего обычного размера, на двадцатиметровой – втрое, на тридцатиметровой – вчетверо и так далее.

Когда баскетбольный мяч, пластиковая бутылка из-под газировки или пара легких поднимаются на поверхность, воздух внутри начинает быстро расширяться до изначального объема. Для фридайверов это иногда кончается плохо. Дыхательные упражнения и упражнения на растяжку, которым учит меня Принсло, направлены на то, чтобы увеличить подвижность грудных мышц при погружении на глубину. Если я начну заниматься фридайвингом, мне будет легче справляться с резкими изменениями объема легких, я не потеряю сознание и не утону.

Теперь мы сидим со скрещенными ногами и смотрим друг на друга, направляя дыхание в три отдела наших легких: область живота, область грудины и верхнюю часть груди чуть пониже ключиц.

Принсло говорит, что большинство людей всю жизнь дышит только верхом грудной клетки, а это означает, что они используют лишь часть своих легких. Чтобы запастись большим количеством кислорода для более продолжительных погружений, мне нужно научиться дышать всеми легкими целиком.

Ханли велит мне сделать двадцатисекундный вдох, набрав воздух в область желудка, грудины и верха груди. Когда я это делаю, меня начинает тошнить, но через несколько минут я привыкаю. Затем Принсло достает секундомер и готовится фиксировать длительность моей первой попытки задержать дыхание. Я ложусь на свой коврик, вдыхаю еще один огромный глоток воздуха во все три отдела легких и задерживаю дыхание. Ханли начинает считать.

Проходит, как мне кажется, секунд 30. Меня кошмарно тошнит. Голова раскалывается. На мгновение я представляю себе, каково это – в таком состоянии оказаться на глубине 30 метров под водой. Эта мысль вызывает у меня панику. Несколько секунд спустя мое тело начинают сотрясать конвульсии. Я пытаюсь их унять, но не получается. Принсло останавливает секундомер и велит мне выдохнуть, затем вдохнуть. Я сажусь, мотаю головой, чувствуя, что это полный провал.

– Неплохо, – говорит она. – За первую же попытку ты более чем удвоил свой результат. – Она показывает мне секундомер. Я только что задержал дыхание на одну минуту 45 секунд.

Я спрашиваю про конвульсии. Ханли объясняет, что реакция организма на экстремальную задержку дыхания включает три стадии. Конвульсии – первая стадия. «Твой организм реагирует не на отсутствие кислорода, а на накопление углекислого газа, – говорит она. – Когда начинаются конвульсии, это просто предупреждение о том, что у тебя осталось всего несколько минут, прежде чем тебе действительно станет необходимо вдохнуть». Вторая стадия реакции наступает, когда селезенка выбрасывает в кровоток до 15 % свежей, богатой кислородом крови. Обычно это происходит, только когда организм испытывает шок, давление падает, пульс учащается, органы перестают работать. Но такое происходит и в случае экстремальной задержки дыхания. Фридайвер ждет, когда селезенка вбросит свежую кровь, чувствует этот вброс и использует его как турбонаддув, погружаясь еще глубже.

Третья стадия реакции – потеря сознания. Когда мозг чувствует, что ему не хватает кислорода для продолжения работы, он отключается, чтобы сохранить энергию, точно гасит свет.

Вес мозга составляет лишь около 2 % от всего веса тела, однако он использует 20 % кислорода, имеющегося в организме. Наличие жидкости во рту или горле активирует еще один защитный рефлекс: гортань автоматически закрывается, предотвращая попадание воды в легкие. Человек, занимающийся фридайвингом, учится чувствовать приближение конвульсий и выброса крови селезенкой и точно знает, когда нужно подниматься на поверхность, чтобы не допустить потери сознания. Фридайверы выживают благодаря тому, что понимают и учитывают эти механизмы.

– Мы неспроста наделены этими потрясающими рефлексами, – говорит Принсло. – Нам суждено быть под водой! – Она велит мне принять новую позу. – Ты прямо рожден для этого!

Я лежу на спине, готовясь к своей последней на сегодня попытке задержать дыхание. Вдох, выдох, глубокий вдох, задержка. Принсло засекает время на секундомере. Я закрываю глаза.

Прошло, как мне кажется, 20 секунд. У меня снова начинаются легкие конвульсии. Я говорю себе, что это естественно, приказываю себе сосредоточиться, расслабиться и ждать вступления в игру селезенки. Ждать трудно. В груди тяжесть, а сердце колотится с такой силой, что его удары ощущаются в руках, ногах, промежности. Я чувствую себя очень плохо.

– Держись, ты можешь гораздо дольше. Ты пока только на первой стадии, – уверяет меня Ханли.

Я держусь. Проходит, по-моему, еще секунд 10, мой желудок начинает сжиматься, а горло напрягается. У меня снова приступ клаустрофобии. «Еще чуть-чуть… еще немного…» – мягко говорит Принсло. Вскоре мое тело словно электризуется. Я замечаю, что извиваюсь на коврике, как рыба, выброшенная из воды. «Сейчас твоя селезенка наполняет тело свежей, богатой кислородом кровью», – говорит она. Через несколько мгновений мне начинает казаться, что я чувствую, о чем она говорит. Мое тело успокаивается. Темнота под закрытыми веками становится глубже, шум, доносящийся со стороны бассейна, стихает, и мне кажется, будто я куда-то уплываю…

– Дыши! – говорит она.

Я выдыхаю, вдыхаю, выдыхаю. Голова кружится, трудно сфокусировать взгляд, потому что глаза мигают, но я чувствую себя хорошо. «Как ты думаешь, сколько ты выдержал?» – спрашивает меня Ханли. Я пожимаю плечами и говорю, что, наверно, минуту или около того. Она улыбается. Оказывается, в этот раз я не просто удвоил свой рекорд по задержке дыхания. Я его утроил. Секундомер показывает три минуты десять секунд.

Может, люди и в самом деле рождены для того, чтобы заниматься фридайвингом, как утверждает Принсло. Но это вовсе не означает, что нырять легко. Все равно приходится задерживать дыхание на долгое время, напрягаться до предела и сохранять самообладание. Теперь я уже мог задерживать дыхание больше, чем на три минуты, но все еще не пытался нырять глубже трех метров или около того. После того, что мне довелось увидеть, о погружении еще на несколько метров не могло быть и речи.

И все же я по-прежнему хотел узнать, каково это – быть на глубине.

Девяносто метров – середина фотической зоны. Даже в самых чистых океанах при палящем солнце видимость на этой глубине составляет лишь около 0,5 % от видимости на поверхности, поэтому вода там всегда серая и сумрачная. Без искусственного освещения видимость в любом направлении составляет примерно 15 метров. Свет рассеянный, поэтому верх, низ, право, лево – все кругом на глубине 90 метров выглядит одинаково.

Поскольку света так мало, жизни здесь тоже меньше, чем в более мелких, более освещенных водах. Существа, которые здесь все-таки обитают, должны приспосабливаться к сумраку: у рыб появились большие глаза, чтобы лучше видеть; акулы для поиска добычи используют магниторецепцию; кальмары, микроорганизмы и бактерии освещают себе дорогу с помощью биолюминесценции.

Погружаться на эти глубины очень трудно и зачастую опасно. Аквалангисты могут опускаться на 90 метров, дыша смесью газов, но для того требуются годы тренировок и логистика кошмарной сложности. Опасность заключается не в самом погружении, хотя и это, конечно, опасно. Опасен подъем на поверхность. Для аквалангиста часовой спуск на глубину 60 метров при дыхании обычным сжатым воздухом чреват десятичасовым подъемом, который необходим, чтобы снизить смертельно опасный уровень содержания в крови азота, накопившегося во время погружения. А вот девяностометровый подъем на сжатом воздухе, скорее всего, вас просто убьет.

Оптимальным вариантом для меня в ближайшей перспективе был разговор с Уильямом Трубриджем. Он постоянно ныряет на 90 метров. У Трубриджа и остальных фридайверов, которые для достижения этой глубины не пользуются ничем, кроме возможностей собственного тела, есть преимущество перед аквалангистами: они не подвержены декомпрессионной болезни. В одном вдохе воздуха просто нет такого количества азота, чтобы кровь вскипела. После всплытия он выводится из организма всего за несколько секунд – это тоже одна из функций главного рубильника жизни.

Между 2007 и 2010 гг. Трубридж побил четырнадцать мировых рекордов (в основном своих же) в таких дисциплинах, как CNF (Constant Weight Without Fins, ныряние с постоянным весом без ласт) и FM (Free Immersion, свободное погружение). Он считается лучшим современным ныряльщиком, так что о погружениях на 90 метров ему известно больше, чем кому-либо в этом мире.

– Фридайвинг – это настолько же интеллектуальная игра, насколько и физическая, – говорит Трубридж.

Мы сидим у бассейна гостиницы Messinian Bay на следующий день после моего урока с Принсло. Коротко стриженный Трубридж, в солнцезащитных очках анатомической формы и поношенной футболке, хорошо вписывается в компанию остальных фридайверов, которые здесь собрались. У него тихая, ботанистая энергетика инженера-программиста.

Трубридж говорит, что, как почти все участники соревнований по фридайвингу, он ныряет с закрытыми глазами, открывая их лишь на мгновенье, когда достигает тарелки на конце троса. Благодаря тому что он ныряет вслепую, его мозг экономит энергию и кислород, которые ушли бы на обработку зрительной информации.

Так что Трубридж не может рассказать, как всё выглядит на глубине 90 метров, но зато может описать, как это ощущается. Он откидывается в своем кресле и глубоко вздыхает. Когда он начинает свой рассказ, мне опять становится не по себе…

Первые десять метров под водой твои легкие, наполненные воздухом, выталкивают тело на поверхность, так что приходится грести, чтобы погружаться все ниже. Вдувая воздух в каналы среднего уха, чтобы выровнять давление, испытываешь куда больший дискомфорт, чем когда сидишь в самолете, набирающем высоту. Если полностью выровнять давление в ушах не удается, оно становится опасным. Не вернувшись к поверхности сразу, можно повредить барабанные перепонки.

При этом тебе остается проплыть в общей сложности еще 170 метров.

Опустившись ниже десяти метров, ощущаешь, что давление на тело возросло вдвое, а легкие сжались. Внезапно начинает казаться, как будто ты паришь в невесомости; это состояние называется нейтральной плавучестью. Затем происходит нечто потрясающее: ты продолжаешь погружение, а океан начинает затягивать тебя в глубину. Вытягиваешь руки по бокам в позе парашютиста, расслабляешься и без малейших усилий погружаешься все глубже.

На 30 метрах давление увеличивается в четыре раза. Поверхность уже почти не просматривается, но ты и так ее не видишь, ты ведь закрыл глаза еще у поверхности. Твоя кожа холодеет – ты готовишься оказаться в объятиях глубины.

Затем, на 45 метрах, наступает помрачение сознания, вызванное повышением уровня углекислого газа и азота в крови. На короткое время можно забыть, где ты и зачем.

На глубине 75 метров давление настолько высокое, что легкие сжимаются до размера кулаков, а сердце, чтобы сберечь кислород, бьется вдвое медленнее, чем обычно. По официальным данным, частота сердечных сокращений ныряльщиков на этой глубине падает до 14 ударов в минуту; некоторые фридайверы сообщают даже о 7 ударах в минуту. Последние сообщения не проходили независимую проверку врачами и учеными, но если они точны, то это самая низкая ЧСС, когда-либо зафиксированная у людей в сознании. Физиологи утверждают, что такой низкий пульс не может обеспечивать сохранение сознания. И все же, уверены дайверы, глубоко в океане он каким-то образом позволяет его сохранять.

90 метров. Вот тут и срабатывает главный рубильник жизни. Стенки органов и сосудов, работая как клапаны сброса давления, обеспечивают свободный приток крови и воды в полость грудной клетки. Грудная клетка сжимается примерно до половины своего обычного размера. Обхват груди кубинского фридайвера Франсиско Феррераса-Родригеса, в 1996 г. выполнявшего погружение в дисциплине NLT (No Limit, погружение без ограничений), у поверхности составлял 127 сантиметров. Он сократился до 50 сантиметров к тому моменту, когда Феррерас-Родригес достиг заявленной глубины в 133 метра.

Воздействие азотного наркоза[13] на глубине 90 метров настолько сильно, что забываешь, где ты, что делаешь и зачем вообще болтаешься в этом темном месте. Галлюцинации здесь – обычное дело. Одна ныряльщица рассказывала мне, что во время очень глубокого погружения она забыла, что находится под водой. У нее стали появляться странные мысли о собаке. Ей привиделось, что она ищет своего пса в темном парке. Когда она направилась обратно к поверхности, морок азотного наркоза стал рассеиваться, и она вспомнила, что никакой собаки у нее нет.

Азотный наркоз влияет не только на мозг – он воздействует на весь организм[14]. Человек теряет двигательный контроль. Все вокруг как бы замедляется.

Затем наступает самое трудное. Дайверские часы пикают, сообщая о том, что ты достиг заявленной глубины, что ты у тарелки, прикрепленной к концу троса. Открываешь глаза, заставляешь свою полупарализованную руку схватить бирку с тарелки и устремляешься вверх. Вес океана работает против тебя, и ты мобилизуешь все скудные ресурсы своего организма, чтобы доплыть до поверхности. Если потеряешь концентрацию, кашлянешь или даже чуть-чуть засомневаешься, можно отключиться. Но ты не сомневаешься и не замедляешь движение. Ты торопишься и выталкиваешь себя к свету.

Ты поднимаешься на 60 метров, 45 метров, 30 метров, и главный рубильник жизни медленно обращает свое воздействие вспять: сердцебиение учащается, кровь, прилившая в грудную полость, снова возвращается в вены, артерии и органы. Легкие раздирает почти невыносимое желание вдохнуть; в глазах темнеет; грудь сотрясают конвульсии из-за повышенного содержания в крови углекислого газа. Нужно спешить, иначе потеряешь сознание. Голубая дымка над тобой сменяется сиянием солнечного света. У тебя получится. Воздух в твоих легких теперь стремительно расширяется, а тело отчаянно пытается извлечь из них кислород и подать его в кровь. Но извлекать уже нечего – кислород кончился, ты использовал его полностью. Тело в буквальном смысле начинает втягиваться внутрь. Если этот вакуум будет нарастать слишком быстро, ты отключишься. Под водой можно оставаться без сознания примерно две минуты. Когда эти две минуты истекут, твое тело очнется само, чтобы сделать последний вдох. Потом ты умрешь. Если к моменту последнего вдоха спасатели успеют поднять тебя на поверхность, ты вдохнешь живительный воздух и, скорее всего, уцелеешь. Но если ты останешься под водой, она хлынет в легкие, а ты утонешь. 95 % обмороков случаются с фридайверами на последних четырех с половиной метрах, причем, как правило, в результате этого вакуума.

Но с тобой такого не случится. Ты хорошо обучен и знаешь, что надо выдохнуть большую часть воздуха, когда окажешься примерно в трех метрах от поверхности.

Где-то через три минуты после начала погружения твоя голова показывается на поверхности, все кружится, люди кричат тебе: «Дыши!» Снимаешь защитные очки, подаешь знак окей и говоришь: «Со мной все ОК».

А затем отплываешь в сторону, освобождая место для следующего участника соревнований.

До 2009 г. лишь десять фридайверов в мире смогли погрузиться на 90 метров в дисциплине под названием CWT (Constant Weight, ныряние в глубину с постоянным весом). В этой дисциплине ныряльщики используют моноласту – метровой ширины пластиковый клин, прикрепленный к неопреновой обуви. В этот четверг, на второй день мирового чемпионата, достичь этой глубины попытаются пятнадцать участников.

Один из них – британец Дэвид Кинг. Прошлым вечером Кинг удивил всех, объявив, что попытается нырнуть на 102 метра; если ему это удастся, он поставит новый национальный рекорд Великобритании. По словам его товарищей по команде, за последние двенадцать месяцев он не погружался глубже, чем на 80 метров. Прогресс во фридайвинге достигается метр за метром, как сказали мне вчера несколько ныряльщиков. Попытка улучшить рекордный результат сразу более чем на 21 метр не просто отчаянно смела – она граничит с самоубийством.

После вчерашнего шторма серые воды Мессинского залива волнуются от ветра. Дождь прекратился, но небо затянуто тучами, а видимость под водой сократилась примерно до 12 метров.

Я сажусь на носу яхты Георгулиса рядом с Принсло, которая присутствует здесь как тренер своей подруги, Сары Кемпбелл, британской чемпионки в женском фридайвинге. Чуть позже Сара попытается побить мировой рекорд. Тем временем у троса, находящегося прямо подо мной, Дэвид Кинг набирает в легкие несколько последних глотков воздуха. Судья начинает обратный отсчет. Кинг опускает голову, переворачивается и с силой двигает моноластой. Его силуэт теряется в серой воде под нами, как свет прожектора, растворяющийся в тумане. Примерно через десять секунд он пропадает из виду.

Арбитр следит за погружением Кинга: «50 метров, 60 метров, 70 метров…».

– О боже, да он просто летит вниз, – говорит Принсло.

Она напоминает мне, что во фридайвинге скорость не всегда хорошая штука. Чем быстрее погружается Кинг, тем больше энергии он сжигает и тем меньше кислорода у него останется на подъем.

– 80 метров, 90 метров… – считает арбитр.

Теперь Кинг несется с такой скоростью, что арбитр не поспевает за погружением.

– Тачдаун, – объявляет он, и Кинг начинает подъем. – 90 метров, 80 метров. – Арбитр делает паузу.

Кинг поднимается со скоростью примерно вдвое меньше той, с которой погружался. Это настораживает – нужно всплывать быстрее, или ему не хватит кислорода.

– 60… 50… 40 метров. – Промежутки между объявлениями затягиваются.

Затем арбитр и вовсе умолкает. Пару секунд спустя он повторяет:

– Сорок метров.

Десять секунд проходят в тишине. Кинг находится под водой уже больше двух минут.

– Сорок метров, – еще раз повторяет арбитр.

Похоже, Кинг остановился. Наступает мучительное ожидание. Я оглядываю яхту. Официальные лица, ныряльщики и члены команд – все глядят на неспокойную воду и ждут.

– Тридцать метров.

Оказывается, Кинг двигается, но слишком медленно. Проходит пять секунд.

– Тридцать метров, – повторяет арбитр.

– Господи, – говорит Принсло, в волнении прикрывая рот рукой.

Еще пять секунд. Арбитр глядит на экран сонара, но больше ничего не объявляет. Мы ничего не видим в воде – ни Кинга, ни ряби на поверхности.

– Тридцать метров. – Молчание. – Тридцать метров.

– Потеря сознания! – кричит спасатель. Кинг потерял сознание на расстоянии от поверхности, равном примерно высоте десятиэтажного дома. Спасатели бросаются в воду.

– Техника безопасности! – кричит судья.

Примерно через 30 секунд вода вокруг троса превращается в бурлящий котел. Вновь появляются головы двух спасателей. Между ними Кинг. Его лицо совсем синее, он не двигается. Шея у него одеревенела.

Спасатели выталкивают голову Кинга из воды. Его щеки, рот и подбородок блестят от крови. «Дыши! Дыши!» – кричат дайверы. Ответа нет. Яркие капли крови падают с подбородка Кинга в океан.

– Спасатели! Спасатели! – кричит судья. Ныряльщик накрывает ртом окровавленные губы Кинга и дует. – Спасатели, быстро! – кричит судья.

Тренер Кинга, Дейв Кент, кричит в ухо Кингу: «Дейв! Дейв!»

Нет ответа. Проходит десять секунд – ничего. Кто-то кричит, что нужен кислород. Кто-то – что сердечно-легочная реанимация. Георгулис орет:

– Почему никто не звонит в скорую? Вызывайте вертолет! – Георгулис обращается ко мне, к Принсло, ко всем вместе и никому конкретно. – Да что тут за хрень такая творится? – кричит он.

Позади нас, на первом тросе, начинает погружение другой ныряльщик. Затем еще один появляется на поверхности без сознания. Спасатели вытаскивают лежащего на спине Кинга на борт и надевают на него кислородную маску. Он все еще без сознания. Шея у него одеревенела, лицевые мускулы застыли в болезненной улыбке, глаза широко открыты и бессмысленно уставились на солнце.

Кинг мертв. Таково общее мнение присутствующих на борту яхты. Но сейчас мы находимся в 12 метрах от него, и из-за всех этих криков никто не может понять, что происходит на самом деле. Спасатели делают Кингу непрямой массаж сердца, бьют его по щекам, кричат:

– Дейв! Дейв?

А в море начинает погружение другой дайвер, и голова еще одного появляется на поверхности. Соревнования продолжаются. Я перехожу на другой борт яхты, чтобы можно было смотреть в другую сторону. Чешский ныряльщик пристально глядит на меня, закрывает глаза и вновь начинает бормотать мантры, готовясь к погружению.

Затем происходит чудо: пальцы Кинга вздрагивают, его губы шевелятся, он начинает дышать. Лицо у него розовеет, глаза открываются, затем медленно закрываются снова. Его конечности расслабляются. Он глубоко дышит, похлопывая тренера по ноге, словно говоря, со мной все в порядке, я в порядке. Прибывает катер. Команда спасателей бережно укладывает Кинга в носовую часть.

Пока катер с Кингом на борту направляется к берегу, на первом тросе Трубридж предпринимает попытку погрузиться на 118 метров, но рано разворачивается и проваливает поверхностный протокол. Следующая участница, англичанка Сара Кемпбелл, пытающаяся побить мировой рекорд, разворачивается на глубине всего 22 метров. «Не получилось», – говорит она, запрыгивая в лодку. Случай с Кингом ее слишком сильно потряс. Еще одна потеря сознания на втором тросе. И еще – на третьем.

– Боже мой, все пошло наперекосяк, – говорит Кемпбелл. Западный ветер крепчает, волнует океан, треплет парус над головой. – Прямо как домино. Все посыпалось. Это худшее из всего, что я видела. – И все же соревнования продолжаются еще три часа.

Последним в этот день погружается дайвер из Украины, новичок в этом виде спорта; он собирается выполнить погружение начального уровня – 40 метров. Ныряет, возвращается на поверхность и снимает маску – поток крови хлещет у него из носа. Но он выполняет поверхностный протокол. Его вознаграждают белой карточкой, означающей, что погружение засчитано. Кровь – это ничего.

Вечером дайверы отдыхают в отеле; одни смеются, другие привычно качают головой по поводу всех этих драматичных событий. 15 из 93 участников, погружавшихся сегодня, попытались нырнуть на глубину 100 метров и больше. Из них двоих дисквалифицировали, трое вернулись, не справившись с задачей, а четверо потеряли сознание: 60 % неудач. Кинг в госпитале. Никто точно не знает, что с ним, но ходят слухи, что давление разорвало ему дыхательное горло; такое довольно часто случается при глубоководных погружениях, и, как говорят, это незначительная травма.

Что касается событий дня в целом, участники не столь спокойны. «Ничего подобного никогда не было», – снова и снова повторяют они, закатывая глаза. Но в целом впечатление такое, как будто они давно к этому привыкли. Вероятно, такие вещи происходят постоянно, просто никому здесь не хочется это признавать. Интересно, кто из них сумеет выкинуть из головы неприятные события сегодняшнего дня и в заключительный день соревнований погрузиться еще глубже.

Единственный, кто выглядит невозмутимым, – Гийом Нери, 29-летний французский фридайвер и вчерашний победитель в дисциплине CWT. На следующее утро после инцидента с Кингом я встречаю Гийома за столом, за которым он сидит вместе с другими членами французской команды.

– Меня там не было, поэтому я точно не знаю, – говорит он с сильным акцентом. – Но думаю, что Дейв Кинг совершил главную ошибку всех фридайверов. Они сосредоточиваются на цифре в сто метров, а не на своих чувствах, не на том, что действительно хотят сделать.

Нери начал заниматься фридайвингом в 14 лет и приобрел мировую славу в 2010 г., после выхода короткометражного фильма «Свободное падение» (Free Fall), посвященного его погружению на сорокаметровую глубину на Багамах. С момента публикации фильм набрал на YouTube более 13 миллионов просмотров.

– Я давно понял, что ключ к фридайвингу – терпение, – говорит он. – Ты должен забыть о своей цели и просто наслаждаться и расслабляться в воде. – Нери улыбается, проводит рукой по копне волос песочного цвета и добавляет, что за более чем пять лет постоянных погружений он ни разу не терял сознание в воде. – Сейчас для меня важно нырять и подниматься на поверхность с улыбкой на лице.

Суббота, последний день соревнований. Условия для погружения идеальные: ослепительное солнце, безветрие и чистое, спокойное море. Дисциплина дня сегодня – свободное погружение. Ныряльщикам разрешается подтягиваться руками по тросу, чтобы достигнуть намеченной глубины. При свободном погружении спортсмены ныряют на меньшую глубину, чем, например, при погружении с постоянным весом в ластах (CWT), но могут находиться под водой довольно долго, иногда больше четырех минут. Поэтому наблюдать за этими соревнованиями – сущая пытка. Прошлым вечером директор мероприятия Ставрос Кастринакис напутствовал дайверов словами: «Ныряйте, не превышая пределы своих возможностей». На сегодня заявлены, судя по всему, более скромные погружения. И все же кто-то собирается предпринять попытку побить мировой и национальный рекорды.

– Две минуты, – объявляет дайверам арбитр.

Тренер первого участника медленно подтягивает его к третьему тросу. Дайвер переворачивается и опускается в прозрачную воду, перебирая по нему руками. Вот он делает тачдаун и начинает подъем. Как всегда, арбитр сообщает о его продвижении: «30 метров… 20 метров».

Еще один блэкаут. Спасатели опускаются под воду и вытаскивают ныряльщика наверх. Его лицо посинело, рот открыт. Я поворачиваюсь, чтобы спуститься в трюм – мне больше не хочется наблюдать за этими соревнованиями. Но несколько секунд спустя дайвер мотает головой и улыбается, а затем извиняется перед своим тренером.

– Вот видишь, все было не так уж и плохо, – говорит Принсло, которая стоит на яхте позади меня.

Так и есть, а может, я просто уже привыкаю наблюдать за тем, как спасатели вытаскивают бесчувственные тела с двадцатиметровой глубины. Как бы там ни было, я возвращаюсь и смотрю на следующие двенадцать погружений. Ни единого инцидента. Затем наступает черед элиты: поляк Матеуш Малина погружается на 106 метров и бьет мужской национальный рекорд. Действующая чемпионка мира, россиянка Наталья Молчанова, устанавливает мировой рекорд – 88 метров. Антони Кодерман ныряет на 105 метров и устанавливает новый рекорд Словении. Нери бьет рекорд Франции, погрузившись на 103 метра. Трубридж достигает 112 метров почти без усилий. Семь национальных рекордов побиты за один час. Все уверены в себе. Спорт снова прекрасен.

Но тут на втором тросе начинается суматоха. Спасатели потеряли чешского участника Михала Ришиана. Потеряли в прямом смысле слова. Он находится на глубине не менее 60 метров, но гидролокатор его больше не засекает. Его каким-то образом отнесло от троса.

– Спасатели! Спасатели! – кричит судья. Спасатели ныряют, но через минуту поднимаются ни с чем. – Спасатели! Быстро! – Проходит тридцать секунд. Ришиан исчез.

На первом тросе готовится нырять Сара Кемпбелл. И тут около нее, через три с половиной минуты после своего погружения, всплывает Ришиан – где-то в 12 метрах от своего троса, к которому был пристегнут при погружении.

Все в замешательстве. Испуганная Кемпбелл шарахается в сторону. Ришиан срывает очки, говорит: «Не трогайте меня. Все нормально». Затем сам плывет к яхте. Он плюхается на палубу позади меня, смеется и говорит: «Вау. Это было странное погружение».

Можно и так сказать. Перед погружением Ришиана, как положено, его тренер закрепил на тросе ланъярд, пристегнутый к правой лодыжке ныряльщика. Когда Ришиан развернулся и бросился в воду, липучка, фиксирующая ланъярд, отстегнулась. Спасатели увидели, что ланъярд болтается в воде, и бросились вниз, чтобы остановить Ришиана, но он был уже далеко, на глубине 30 метров. Однако он двигался не прямо вниз, а отклонился на 45 градусов от троса в сторону открытого океана.

Тренер Ришиана, понимая, что этот инцидент может стать причиной гибели спортсмена, замер в воде, глядя на оцепеневших от ужаса спасателей, не мигая смотревших перед собой. «Я надолго запомнил их взгляды, – говорит он позднее. – В них был ужас… трепет, страх и печаль». Тем временем Ришиан уплывал все глубже и дальше, не подозревая об опасности. На глубине 83 метров прозвучал предупредительный сигнал с его часов. Он открыл глаза и протянул руку, чтобы дотронуться до металлической тарелки, но ее не было. «Я не мог разглядеть ни бирок, ни тарелки, ни троса – ничего, – сказал он. – Я совершенно заблудился. Даже когда я перевернулся и огляделся, то увидел вокруг одну голубизну».

Когда ты на глубине в 27 этажей, даже в чистейшей воде все направления выглядят одинаково. И ощущаются они тоже одинаково – давление воды не позволяет определить, куда ты плывешь: вверх, вниз или в сторону.

На какое-то мгновение Ришиан запаниковал. Затем заставил себя успокоиться, понимая, что паника только ускорит его гибель. «С одной стороны было немного больше света, – сказал он мне. – Я решил, что поверхность там». Ришиан ошибался. Он поплыл горизонтально. Но пока он плыл, пытаясь не терять сознания и присутствия духа, он увидел белый трос. «Я знал, что, если смогу найти трос, все будет хорошо», – сказал он.

Шансы, что на глубине 75 метров Ришиан найдет трос, особенно тот, который находился так далеко от первоначальной траектории его погружения, были, по моим прикидкам, примерно такими же, как если бы вам выпало «00» при игре в рулетку. Причем дважды. Но вот он, трос, по которому собиралась спускаться Сара Кемпбелл, – в каких-то 12 метрах. Ришиан ухватился за него, ринулся к поверхности и каким-то образом сумел не утонуть.

В последний вечер фридайверы, тренеры и судьи собираются на пляже, на церемонии закрытия чемпионата. На огромной сцене сверкают стробоскопы и прожекторы, евро-поп гремит из кабинки диджея, и несколько сотен человек выпивают и танцуют под ночным небом, усыпанным звездами. За сценой полыхает большой костер, согревая голые, мокрые тела тех, кто не смог удержаться от последнего купания.

Объявляют победителей. Всего дайверы побили два мировых и сорок восемь национальных рекордов. Было девятнадцать потерь сознания. Трубридж взял золото и в постоянном весе, и в свободном погружении.

– Настоящий победитель здесь Ришиан, – говорит Трубридж, потягивая пиво рядом со своей женой Бриттани.

На видеоэкране позади нас примерно каждые 20 минут появляются леденящие кровь кадры погружения отвязавшегося Ришиана, заснятые подводными камерами. По окончании показа толпа аплодирует, а Ришиан, пьяный из-за всего выпитого по случаю «дня рождения» (он обмывал свою новую жизнь), ломится к сцене на поклон. Дейв Кинг, едва не утонувший всего два дня назад, идет сквозь толпу вместе с британской командой, улыбаясь, и, судя по всему, прекрасно себя чувствует. Нери очень по-французски курит сигарету.

– У нас очень сплоченное сообщество, – говорит Ханли Принсло, потягивая коктейль у огня. – Мы, наверное, просто не можем иначе. Мы должны быть в воде; мы связали с ней свою жизнь и согласны платить за это высокую цену. – Она делает глоток. – Но все это вознаграждается.

– 200

метров

Месяц спустя меня приглашают познакомиться с другим типом фридайвинга. Небольшая группа исследователей планирует нырять в течение десяти дней, чтобы изучать акул-людоедов. Ученые собираются прикреплять передатчики к их спинным плавникам. Все это будет происходить в прибрежных водах какого-то острова на другой стороне земли, о котором я даже не слыхал. Добраться на него – моя первая проблема.

Чтобы долететь из Сан-Франциско до Сиднея, мне потребовалось 15 часов. Я трижды поел, выпил четыре маленькие бутылочки вина, посмотрел семь фильмов и пять раз был в туалете. После этого была четырехчасовая пересадка в международном аэропорту Сиднея (один рогалик, двадцатиминутный сон на полу, один пакетик кешью, сорок пять минут у журнального киоска, у которого я стоял, читая Rolling Stone) в ожидании стыковочного рейса в Сен-Дени, столицу Реюньона. Самолет – старый Airbus A330 (эта модель печально знаменита поломками во время полета), покрашен он был так, как будто прилетел прямиком из 1980-х. Интерьер потрепанный: сиденья в пятнах, ручки багажных полок над головой разболтанные и поцарапанные, а сами полки, некогда белые, выцвели до желтизны. Салон заполнен всего на двадцать процентов, пассажиры в основном пожилые пары. Все, кроме меня, говорят на французском. Через час после взлета пассажиры занимают пустые ряды и крепко засыпают. Еще вино, еще фильмы, еще еда. Ночь постепенно сменяется днем.

Через двенадцать часов загорается надпись «Пристегните ремни». Самолет поворачивает на запад, и через иллюминаторы левого борта я вижу, как в отдалении появляется маленький остров. Капитан направляет самолет вниз, и передо мной открывается фантастический пейзаж: вершины вулканических гор километровой высоты вздымаются среди клубящихся белых облаков. Голубые волны набегают на белоснежный песок пляжей. Водопады высотой в сорок этажей орошают водяной пылью зеленые джунгли долин. Это настолько каноническая картина тропического рая, что она вполне могла бы быть компьютерной графикой или декорациями к фильму «Парк Юрского периода: Затерянный мир». Но это не декорация и не заставка компьютера. Экзотический, доисторический мир под нами – это Франция, находящаяся в 6500 километров от Парижа.

Реюньон – самый южный форпост Французской Республики и самый отдаленный уголок Европейского союза. Размером всего 2500 квадратных километров (это примерно четверть площади Большого острова Гавайи), этот остров представляет собой крохотный клочок земли, расположенный в 9500 километров к западу от Австралии и примерно в 600 километрах от восточного побережья Мадагаскара. Французы появились здесь в 1600-е гг., дали острову название «Бурбон» и в течение нескольких столетий использовали его в качестве торгового поста и выращивали здесь сахарный тростник. Сегодня Реюньон для французов то же самое, что Гавайи для американцев, – тропический курорт со всеми современными удобствами. Они приезжают сюда, чтобы обрести спокойную старость, начать новую жизнь, провести медовый месяц или погреться в холодную зиму. Самым большим предметом гордости в Реюньоне является тот факт, что в 1966 г. здесь выпало 1800 миллиметров осадков всего за сутки. Это мировой рекорд. В 1671 г. население острова составляло 90 человек. В 2008-м оно превысило 800 000. Хотя Франция считает Реюньон своей территорией, сейчас здесь численно преобладают иммигранты из соседних Индии, Китая и Африки. Большая часть жителей населяет западное побережье, где располагаются бывшие колониальные поселения. В центре каждого городка – католическая церковь, а поблизости – пляж, вдоль которого выстроились ряды пестрых малоэтажных домов. Местное пиво, названное «Додо» в честь вымершей птицы, которая, как ошибочно полагают, когда-то обитала на Реюньоне, на вкус слегка отдает мылом.

Но зато кухня просто изумительная – парижское качество с африканским привкусом. Погода всегда мягкая и теплая. Пляжи не хуже, чем на других остовах Тихого океана, – малолюдные, девственно-чистые и живописные. Реюньон был бы раем, если бы не одна существенная проблема: постоянная угроза быть съеденным акулами.

За последние годы по никому не понятным причинам нападения акул участились. В 2010 г. серые бычьи акулы внезапно впали в неистовство, убивая и калеча купальщиков вблизи самых роскошных пляжей и отелей.

Среднее количество погибших в результате нападения акул во всем мире составляет шесть человек в год. На Реюньоне всего за три месяца погибли двое; еще шесть человек получили травмы. Это было самое значительное повышение количества нападений акул, которое когда-либо фиксировалось на Реюньоне. Хрупкой экономике острова, основанной на туризме, оно грозило разрушением.

Это особенно огорчало Фреда Бюйля, фотографа и защитника акул, с которым я познакомился на чемпионате мира по фридайвингу в Греции. Он позвонил мне через неделю после моего возвращения домой, чтобы поговорить о светлой стороне фридайвинга – стороне, где нет места судорогам и крови, хлещущей изо рта. Фред объяснил мне, насколько полезным может быть фридайвинг для изучения акул.

– Фридайвинг – это еще и способ вступить в контакт с морскими животными, – прорывался его голос с мелодичным французско-бельгийским акцентом сквозь помехи на линии. Вступить в контакт и, как он надеялся, способствовать их сохранению.

Впервые я встретил Бюйля в гостиничном баре в Каламате, где он сидел с небольшой группой других фридайверов. Когда я спросил его, чем он зарабатывает на жизнь, он ответил уклончиво: «Кое-что зарабатываю фридайвингом, а еще немного фотографирую». И только когда я погуглил его тем же вечером, выяснилось, что он легенда: один из первых спортсменов-фридайверов и чуть ли не самый востребованный подводный фотограф в мире. Интернет изобиловал фотографиями, на которых он позировал на расстоянии нескольких сантиметров от больших белых акул, плыл среди спирально закручивающейся стаи акул-молотов или держал за плавник рифовую акулу.

Бюйль прилетел на Реюньон, чтобы остановить истребление акул. Озлобленные недавними нападениями местные жители пытались переловить и уничтожить всю местную популяцию бычьих акул. Это нанесло бы сильнейший урон всей первозданной морской экосистеме Реюньона.

Фред собирался присоединиться к группе исследователей-волонтеров и нырять с ними на дно океана, на глубину около 25 метров. Его задача – прикреплять спутниковые передатчики к спинным плавникам бычьих акул. Эти передатчики позволяют отслеживать местонахождение и траектории движения акул, а также предупреждать местное население в случае, если акулы подплывают слишком близко к берегу. Это будет первая в мире система слежения за акулами в реальном времени.

Бюйль считал недавние нападения случайностью. Он утверждал, что бычьи акулы не любят есть людей. Должна была быть какая-то другая причина, по которой они подплывали так близко к берегу. Отслеживая перемещения акул, ученые, возможно, сумели бы установить эту причину, помочь ее устранить и спасти бычьих акул от истребления.

Разумеется, можно понять, почему местные жители смотрели на все это иначе. Бычья акула – один из самых жестоких и опасных морских хищников. Крупные особи достигают трех с половиной метров в длину и могут весить до 230 кг. Чрезвычайно развитые почки позволяют этим акулам отлично чувствовать себя и в пресной, и в морской воде. Они могут жить в крайне экстремальных условиях: их замечали в предгорьях Перуанских Анд, более чем в 3200 км вверх по Амазонке, на затопленных из-за наводнения улицах городов в восточной Австралии, на глубине 200 метров вблизи морского дна. Бычьи акулы едят все, что шевелится: рыб, в том числе собственных сородичей, морских черепах, птиц, дельфинов и крабов. Они нападают на людей чаще, чем любой другой вид акул, наряду с тигровыми и белыми акулами.

Как и большинство прочих акул, бычьи акулы проводят большую часть времени на серьезной глубине, где видимость крайне ограниченна или вообще отсутствует. Из-за этого их почти невозможно изучать. Конечно, подводные лодки, роботы-исследователи и дайверы в водолазных костюмах с подачей воздуха могут погружаться на двухсотметровую глубину и даже ниже, однако они не обладают необходимой скоростью и маневренностью для того, чтобы отслеживать перемещения бычьих акул, помечать их и вообще проводить сколько-нибудь значимые наблюдения. Даже в самые солнечные дни и при самой прозрачной воде океан на этой глубине, которая называется сумеречной, или мезопелагической, зоной и простирается от 200-метровой отметки до уровня 900 метров, получает менее 1 % света, имеющегося на поверхности. Этого недостаточно для фотосинтеза, потому запасы пищи на таких глубинах весьма скудны.

Однако бычьи акулы приспособились: они охотятся в более мелководных зонах, а потом возвращаются на глубину и мигрируют. Единственный способ проводить долговременное изучение этих акул (как, впрочем, и почти всех других) – выжидать, когда они поднимутся к поверхности кормиться, и помечать их с помощью устройств, отслеживающих их перемещения на глубине.

Однако пометить бычью акулу совсем не легко. Делать это с лодки или погружаясь с аквалангом опасно, а иногда просто невозможно: акулы начинают нервничать и уплывают или получают травмы в процессе прикрепления меток. А иногда они кусаются.

Бюйль считает, что самый безопасный и эффективный способ пометить реюньонских акул – свободное погружение на глубину, достаточную для того, чтобы прицепить передатчик. При этом он признаёт, что результаты совсем не гарантированы.

Через три недели мы встречаемся на Реюньоне.

Краткая история мезопелагической зоны.

В 1841 г. британский натуралист Эдвард Форбс взял образцы грунта глубоководных зон Средиземного и Эгейского морей, но ничего в них не обнаружил. Ни ракушки, ни растения, ни рыбы – никаких признаков жизни. Форбс заключил, что воды на глубине 300 метров представляют собой черную пустыню, и назвал их азоической (безжизненной) зоной. Его утверждения считались неоспоримыми в течение двух десятков лет.

Но в 1860-е гг. норвежский ученый Микаэль Сарс, у которого было свое мнение на этот счет, решил проверить результаты, полученные Форбсом. Сарс отправился на корабле к центру Норвежского моря, закинул сети и спустил несколько ведер на глубину нескольких сотен метров, а потом вытащил их с образцами. Он проделал эту операцию много раз и в результате установил, что «безжизненные» воды изобиловали жизнью. За несколько лет Сарс нашел в этом «потустороннем» мире более четырехсот видов животных, причем некоторые из них были пойманы на восьмисотметровой глубине. Самым поразительным открытием стала морская лилия – животное, имеющее форму цветка (ее стеблеобразное тело увенчано короной пиннул, похожих на лепестки).

Ученые полагали, что морские лилии были широко распространены в эпоху динозавров, сто миллионов лет назад, и давно вымерли. Однако, вопреки всему, в деревянном ведре, вытащенном на палубу корабля Сарса, обнаружился прекрасный экземпляр этого вида; было очевидно, что лилия отлично себя чувствует на трехсотметровой глубине. Сарс предположил, что глубоководные зоны океана не только изобилуют жизнью, но и являются своеобразным мостом к далекому прошлому нашей планеты: чем глубже мы опускаемся, тем дальше в глубину веков проникаем. Жизнь на суше постоянно подвергается потрясениям, вызванным бурями, землетрясениями, наводнениями, засухами, падениями метеоритов и ледниковыми периодами, но толщу вод на глубине практически ничто не тревожит. День за днем там царит тусклый голубой свет; ночь за ночью наступает непроглядная темнота. Погода никогда не меняется. Это живой музей.

В течение десяти лет после сделанного Сарсом открытия ученые обнаружили в глубоководных слоях более 4700 новых видов живых существ. Кроме того, они прозондировали морское дно и составили карты его рельефа, который оказался не менее разнообразным, чем рельеф суши: здесь были и широкие равнины, и горные массивы, и впадины восьмикилометровой глубины.

Так у людей начинало складываться некое представление об океанских глубинах, однако оно было в лучшем случае зачаточным. Это было что-то вроде исследования жизни на земле путем опускания сачка для ловли бабочек из корзины воздушного шара ночью. Мезопелагическая зона получила теперь адекватное название, но пока не обрела лица. Ведь никто не видел, как она выглядит, и никто не знал, что там происходит.

Лишь спустя еще тридцать лет удалось получить фотографии. Их сумел сделать Уильям Биби, натуралист, проводивший исследования для Нью-Йоркского зоологического общества. У Биби не было инженерного образования, и он никогда не видел прибор, который можно было бы опустить в океан на глубину в сотни метров, однако это его не остановило. Он спроектировал глубоководный аппарат под названием батисфера (что означает по-гречески «глубокая сфера») и доставил его в прибрежные воды острова Нонсуч (Бермуды). В июне 1930 г. Биби уже готовил аппарат к первому погружению с человеком внутри.

Батисфера, по сути, представляла собой большой полый шар с тремя окнами из кварцевого стекла восьмисантиметровой толщины и 180-килограммовым люком сверху. Аппарат вмещал двоих человек – один сидел на корточках, а другой – напротив, подобрав ноги. С помощью стального троса, закрепленного наверху и наматываемого на лебедку, батисферу можно было опускать в воду и поднимать, как йо-йо. Кислород подавался из бачков со сжатым воздухом; система кондиционирования воздуха состояла из вентиляторов, которыми служили пальмовые листья.

Проблемы возникали постоянно. При испытательных спусках батисферы кабели путались и застревали. Если течение было сильным, она сильно раскачивалась, из-за чего предметы внутри кабины перекатывались с места на место. Иногда появлялись течи.

Однажды Биби и члены экипажа его судна подняли аппарат на палубу после пробного погружения и увидели через одно из окон, что кабина полностью заполнена водой. Когда Биби начал откручивать болты, чтобы открыть крышку люка, один из них с силой вылетел и пронесся над палубой, врезавшись в стальную поверхность и оставив на ней вмятину глубиной в сантиметр. Из отверстия, куда вкручивался болт, хлынула струя воды, причем с такой силой, что, по словам Биби, «она выглядела как горячий пар». Он понял, что вода попала в батисферу на очень большой глубине, и, пока аппарат поднимали на поверхность, давление внутри непрерывно возрастало, достигнув 88 атмосфер. Открученный болт полетел, как пуля. Если бы Биби находился внутри батисферы во время этого погружения, его тело превратилось бы в фарш.

Но к черту опасности! 6 июня 1930 г. Уильям Биби и Отис Бартон, инженер, выполнивший значительную часть работ по проектированию аппарата и собравший большую часть денег, необходимых для его постройки, залезли в батисферу и приготовились к первому погружению. Команда корабля отпустила лебедку, и батисфера плюхнулась в воду. Трос начал разматываться. Биби с Бартоном скрылись из виду.

Когда исследователи опустились на 100 метров, кабина дала течь. Биби решил продолжать погружение. На глубине 200 метров из патрона лампочки ударил фонтан искр. Батисфера продолжала опускаться.

Биби и Бартон наблюдали, как вода вокруг них темнеет, точно свет в зрительном зале перед началом представления. «Я прижался лицом к стеклу и посмотрел вверх. Я увидел слабую меркнущую голубизну, – писал Биби позднее. – Потом я посмотрел вниз. Эта бездна была подобна черному жерлу ада. Но я страстно хотел продолжать погружение».

Глубины кишели фантастическими существами: рыбами, студенистыми шарами и другими доселе невиданными созданиями. Когда они достигли двухсотметровой глубины, оказалось, что вода не черная, как думал Бартон, а пепельно-голубая. «На суше даже лунной ночью я всегда могу вообразить желтизну солнечного света, красные цветы, – писал он. – Но здесь, когда прожектор был выключен, желтый, оранжевый и красный было невозможно представить. Голубизна, заполнявшая все пространство, не позволяла даже думать о других цветах».

Уильям Биби и Отис Бартон стали первыми людьми, которые своими глазами увидели глубоководный голубой мир мезопелагической зоны, опустившись на глубину более 250 метров.

И все же батисфера безнадежно изолировала их от окружающего мира. Они могли мельком увидеть обитателей глубин, но, болтаясь на стальном тросе, не имели возможности ни следовать за ними, ни контактировать с ними, ни изучать их сколько-нибудь серьезным образом. Даже фотографировать их почти не удавалось. Биби и Бартон доказали, что на больших глубинах (им в итоге удалось погрузиться на 932 метра, то есть почти на километр) действительно обитают живые существа, но куда плывут эти чужеродные создания, чем они питаются и каким образом находят дорогу в темных, лишенных ориентиров глубинных водах океана, по-прежнему было неизвестно.

Ситуация стала меняться в 1940-е и 1950-е гг., когда исследователи начали помечать морских животных пластмассовыми идентификационными метками. Изучать и отслеживать передвижение обитателей мезопелагической зоны по-прежнему было невозможно, но животных, поднимающихся к поверхности, чтобы питаться, – таких как акулы – помечать удавалось.

Если акула была помечена в одном месте, а впоследствии замечена в другом, можно было понять, на какое расстояние и куда именно мигрируют эти животные. Некоторые ученые ловили акул, разрезали им брюхо, вставляли метки, зашивали и затем выпускали в море. Такие метки хранились десятки лет (одна из них, имплантированная акуле в 1949 г., была обнаружена сорок два года спустя). С конца 1950-х и в течение примерно тридцати лет в США проводилась кампания по установке меток акулам, обитавшим в северо-западной части Атлантического океана. Было помечено около 106 000 акул, среди которых были представители 33 видов.

В 1960-х гг. ученые начали метить акул передатчиками, что впервые позволило получать оперативную информацию о том, куда именно, с какой скоростью и на какой глубине помеченные особи плывут.

Результаты были поразительными. Оказалось, что половина известных науке видов проводит большую часть жизни в холодных и темных водах глубинных слоев океана. Здесь они мигрируют на тысячи километров, причем плывут группами, насчитывающими сотни особей, двигаясь абсолютно синхронно, строго одна за одной, как бы по невидимой линии. А потом возвращаются в исходный пункт, следуя вдоль той же невидимой линии и в том же строгом порядке.

Даже в самой прозрачной воде тропического океана свет почти не проникает на двухсотметровую глубину; там нет ничего, что акулы могли бы осязать, обонять или видеть, чтобы найти дорогу. И тем не менее они, по-видимому, всегда знают, где находятся и куда плывут. Для человека это было бы равносильно тому, чтобы с завязанными глазами и берушами в ушах пройти 5000 километров от Венис-Бич в Калифорнии до Кони-Айленда в Нью-Йорке и обратно. И потом проделывать это каждый год.

Примерно в то же время, когда морские биологи ломали голову над этими новыми данными, немецкий зоолог Фридрих Меркель заинтересовался одной странной особенностью в поведении зарянок. Коллеги Меркеля обратили внимание на то, что зарянки прыгают в том же направлении, в каком обычно мигрируют. Птицы продолжают целенаправленно прыгать даже в закрытых помещениях, где не могут ориентироваться ни по солнцу, ни по небу. Казалось, что они обладают внутренним ощущением своего местоположения и чувствуют направление движения, даже когда ничего не могут видеть.

В 1958 г. Меркель взял несколько зарянок и начал помещать их по одной в камеру размером с ведро, где они не могли видеть ни небо, ни звезды, ни солнце. Пол камеры был покрыт сенсорной электроподкладкой, с помощью которой фиксировалось направление, в котором прыгала зарянка. Меркель наблюдал за перемещениями птиц в течение нескольких месяцев. Результаты неизменно были одинаковыми: весной зарянки прыгали на север, осенью – на юг. Иными словами, зарянки прыгали в строгом соответствии с путями их миграции.

Меркель повторял опыт в различных камерах и при различных условиях, получая практически идентичные результаты. За одним исключением. Когда он поместил зарянок в экранированную камеру, их чувство направления пропало.

Тот факт, что стрелка компаса указывает на север, объясняется ее реакцией на магнитное поле Земли – положительный и отрицательный заряды, создаваемые циркулирующим расплавленным железом, из которого состоит ядро планеты. Для Меркеля и его коллег-зоологов эти эксперименты стали красноречивым доказательством того, что зарянки наделены способностью ощущать магнитное поле Земли и его направление. Эта гипотеза вызвала возражения у многих ученых. Птицы, звери и другие живые существа способны ориентироваться посредством обнаружения магнитных полей, используя какое-то другое чувство, нежели зрение, слух, осязание, вкус или обоняние? Это было слишком эксцентричное для тогдашнего научного сообщества допущение.

Однако Меркель был прав.

Через двадцать пять лет после его экспериментов установили, что этим чувством, получившим название магниторецепции, обладают и бактерии. А вскоре после этого ученые нашли неоспоримые доказательства того, что им наделены и другие существа, в том числе птицы, пчелы, муравьи и рыбы – в частности, акулы.

Эксперименты по обнаружению способности к магниторецепции у людей, проводившиеся в течение тридцати последующих лет, показали, что и мы, возможно, обладаем этим шестым чувством. Но, чтобы это доказать, ученым нужно было точно знать, как магниторецепция работает в человеческом теле. Для этого им требовалось выявить рецептор, способный осуществлять эту функцию. В 2012 г. они нашли подходящего кандидата.

Фред Бюйль проходит через рамки международного аэропорта Ролан Гаррос в Сен-Дени, столице Реюньона, толкая перед собой тележку, набитую ружьями для подводной охоты и оборудованием для дайвинга. Среди стропил над его головой лениво выписывают восьмерки стайки летучих мышей и маленьких черных птиц. Запах аммиака, исходящий от их помета, мешается с влажным и вязким тропическим воздухом.

Толпа репортеров ждет у выхода, снимая происходящее на камеры. В последние несколько дней СМИ живописали Бюйля как какого-то заклинателя акул. Бюйль, бритоголовый, одетый в обтягивающую черную футболку, сложенный как качок Мистер Пропер с этикетки моющего средства для пола, явно недоволен присутствием прессы. Он любезно обменивается с репортерами несколькими фразами на французском, а затем проталкивается к выходу и идет к серебристому пикапу, принадлежащему Фабрису Шнёллеру, инженеру с Реюньона, еще одному члену группы волонтеров, которые собираются исследовать бычьих акул. «Чушь собачья, – говорит Бюйль своим звучным монотонным голосом, садясь на пассажирское место. – Герой тут не поможет. Быстрого решения нет. Эта история надолго».

Тем же вечером мы с Бюйлем и Шнёллером садимся в крохотный автомобиль, который я взял напрокат, и едем по лабиринту узких мощеных улиц и покрытых копотью колониальных зданий Сен-Дени. Довольно быстро мы приезжаем в ресторан с видом на пляж и море, по которому катятся идеальные пенистые волны. Картина жутковатая: тропический берег на закате, хрустальные волны высотой с человека – и ни единого серфера на них. На всем пляже нет ни души.

– Сейчас находиться на пляже запрещено законом. Залезешь в воду – попадешь в тюрьму, – говорит Шнёллер, усаживаясь за столик во дворике ресторана.

Раньше у него был магазин пиломатериалов недалеко отсюда, но он продал его пять лет назад, пережив во время погружения с кашалотами некий изменивший его духовный опыт. Сейчас Шнёллер управляет некоммерческой организацией Dare-Win (Database Regional for Whales and Dolphins – «Региональная база данных по китам и дельфинам»), которая занимается изучением коммуникативных систем дельфинов и китов.

У Шнёллера нечесаная, коротко стриженная седая шевелюра, широкие пестрые шорты и бурная жестикуляция. В отличие от Бюйля с его несколько монашеским обликом Шнёллер больше напоминает дервиша.

Он заказывает пиво и откидывается на спинку стула. Он объясняет, что туристические агентства отговаривают клиентов от поездок на Реюньон – сейчас это слишком опасно.

– Никто не хочет нести ответственность. Власти запрещают людям ходить на пляжи, чтобы не оплачивать потом ампутации, реабилитацию и все такое. – Он вздыхает. – Я имею в виду, что даже местные боятся этих акул.

В сентябре акула откусила ногу серферу. Через неделю атаковала каяк, ударив снизу по носовой части, и потопила его. Каякера подобрала проходившая рядом лодка, он уцелел. Потом был эпизод с тридцатидвухлетним экс-чемпионом по бодибордингу (лежачему серфингу), которого акула стащила прямо с доски, когда он серфил вместе с другими людьми, и меньше чем за полминуты сожрала почти наполовину. Его изуродованные останки вынесло на берег. Два месяца спустя акула укусила за зад любителя подводный охоты, когда он шел по грудь в воде.

– Это просто дичь какая-то, – говорит Бюйль. – Акулы обычно не едят людей. Все это странно. Может, они подплыли к берегу потому, что их что-то напугало? Но что?

Шнёллер достает ручку и начинает рисовать на салфетке. «Вот как мы это узнаем», – объясняет он, чертя прямоугольник с несколькими кругами вокруг. Это схема изобретенной им системы слежения за акулами, которую он назвал SharkFriendly. Шнёллер и Бюйль познакомились полгода назад в Париже на фестивале подводного кино и задумали совместный проект по тегированию акул на Реюньоне. После недавней волны нападений Шнёллер набросал первые планы SharkFriendly. С тех пор они вместе ее дорабатывали.

SharkFriendly – это акустическая система слежения за акулами в реальном времени. Большинство систем тегирования используют спутниковую связь. Крошечный компьютер, встроенный в металлическую трубку размером с сигару, крепится к акуле на период от шести до девяти месяцев, после чего отваливается, всплывает на поверхность и пересылает собранные данные на спутник. GPS-трекеры собирают точные данные, но это информация не о том, что акула делает в данный момент, а о прошлом: о том, что она делала в прошлом году, в прошлом месяце, на прошлой неделе. «Они обеспечивают нас потрясающе интересной информацией, но это все история», – говорит о существующих системах Шнёллер. Серферам и пловцам Реюньона нужно знать, где находятся акулы-людоеды сейчас, а не где они были вчера.

SharkFriendly – это сеть акустических систем, маячков и спутников. Шнёллер набрасывает ее на салфетке, начиная с эскиза береговой линии Букан-Кано, эпицентра последних нападений. Когда помеченная акула приближается к острову на расстояние 500 метров, маячки, размещенные Шнёллером недалеко от берега, распознают высокочастотный сигнал, выдаваемый меткой. Они транслируют сигнал тревоги на спутник. Спутник в свою очередь посылает его на компьютерный сервер, обновляющий веб-сайт и мобильное приложение, которые предупреждают людей о приближении акулы.

Шнёллер говорит, что никто никогда еще не пытался осуществить что-то подобное. И никто сейчас не платит им с Бюйлем за эту работу. Он сминает салфетку и швыряет ее на тарелку. «Но что же нам делать? – говорит он. – Сидеть сложа руки?»

Через три дня мы со Шнёллером приезжаем в порт Ла-Посесьон. Это наша третья попытка тегировать акул. Последние два дня в море оказались неудачными. Бюйль нырял несколько часов, но так и не увидел ни единой бычьей акулы. Сегодня мы попробуем еще раз – в морском заповеднике рядом с Букан-Кано, тем самым пляжем, вблизи которого всего два месяца назад был съеден бодибордер. Нырять здесь запрещено, но ради того, чтобы повысить шансы на встречу с акулой, Шнёллер и Бюйль готовы рискнуть. Они даже привлекли дополнительные резервы.

На пристани рядом с катером нас ожидает Маркус Фикс, сорокачетырехлетний программист из Германии, техник-кудесник, обеспечивающий работу системы SharkFriendly. Фикс, на котором сейчас майка с надписью «Наука. Она работает, суки»[15], придумал подводную акустическую систему, которая имитирует звуки, издаваемые раненой рыбой.

Шнёллер объясняет мне, что акулы – оппортунисты; они никогда не пройдут мимо легкой добычи. Для них нет звуков слаще тех, что издает раненая жертва.

К Фиксу присоединяется Ги Газзо, стройный мужчина с полуседыми волосами и импозантной внешностью телеведущего. Газзо – один из лучших фридайверов на Реюньоне; он может задерживать дыхание под водой более чем на пять минут. Когда Шнёллер говорит мне, что Ги семьдесят четыре года, я просто потрясен. Он выглядит на двадцать лет моложе. Позже я узнаю, что Газзо отказывается говорить по-английски, потому что до сих пор не может простить англичанам бомбардировку французских ВМС в Тулоне в 1942 г. Тогда ему было пять лет.

Рядом с Газзо стоит Уильям Винрам, фридайвер из Канады, давний друг Бюйля. Его рост – метр девяносто, а за счет громадного торса он кажется еще выше. Винрам установил национальный рекорд по фридайвингу, опустившись по тросу на глубину тридцати двух этажей. Я жму его ручищу с таким ощущением, будто держусь за связку сарделек, и прыгаю в катер.

Мы выходим из порта и берем курс на Ла-Посесьон – место, облюбованное бычьими акулами. Ла-Посесьон, с его рядами домов, красивыми песчаными пляжами и пышными деревьями, выглядит еще более живописно благодаря цепи огромных гор, которая простирается на несколько километров вглубь острова. Высота этих гор, получивших название «Цирк», достигает 3000 метров; они начинаются на расстоянии менее шестнадцати километров отсюда и настолько не соответствуют по пропорциям остальной части местного ландшафта, что все выглядит так, как будто художник плохо продумал композицию своего пейзажа.

Отойдя примерно на полтора километра от берега, Шнёллер глушит мотор, а Бюйль и Газзо натягивают неопреновые перчатки, ботинки и раздельные гидрокостюмы. Они хватают очки и ружья для подводной охоты и ныряют в кристально чистую воду. Я смотрю сверху, как они ныряют на несколько минут за раз, а потом возвращаются с бьющимися на гарпунах рыбами. Винрам сидит на задней палубе, жмурясь от ослепительно-белого утреннего света; он надевает гидрокостюм медленнее, чем остальные. Я спрашиваю, не собирается ли он присоединиться к Бюйлю и Газзо.

– Ага, – отвечает он. – Только мне сперва посрать надо.

Он лезет в воду, делает несколько глубоких вдохов и быстро погружается на 25 метров в глубину, на самое дно. Там он стаскивает штаны гидрокостюма, делает свое дело и плывет вверх. Давление воды ниже 12 метров очень велико, поэтому продукты жизнедеятельности Винрама не всплывут, а останутся на дне.

Тем временем Бюйль и Газзо уже вернулись и сидят на палубе, отрубая головы тридцатисантиметровым тарпонам, которых только что загарпунили. Они вываливают внутренности в самодельное сито, которое Шнёллер соорудил из барабана сломанной стиральной машины, найденной им возле шоссе. Сито будет распространять запах рыбьей крови, и акулы почуют его на расстоянии нескольких километров.

Пока Бюйль и Газзо готовят приманку, Шнёллер и Фикс настраивают подводную акустическую систему. Шнёллер объясняет мне, что у акул острый слух и при благоприятном направлении течения они способны кинуться на добычу с расстояния 250 метров.

– Запись 1966 года – ничего больше не нашел, – говорит Шнёллер, нажимая кнопку воспроизведения на автомобильном стереопроигрывателе, который Фикс запихнул в пластмассовую коробку. Из динамика вырывается вопль покалеченной королевской макрели; звук такой, будто кто-то сминает пластиковую бутылку. Шнёллер уверяет, что его знакомый австралиец доказал, что акулы любят AC/DC, в частности песню «You Shook Me All Night Long».

– Вообще-то, на самом деле им нравятся беспорядочные низкочастотные импульсы, – поясняет он. – Такого у AC/DC полно. – Исходя из этих соображений, Шнёллер и Фикс чуть позже попробуют провести свой собственный эксперимент и взбудоражить воды записями Rammstein. – Патлатым акулам понравится, – ухмыляется Шнёллер.

Когда вода окрашивается кровью и наполняется воплями макрели, Бюйль закрепляет акустическую метку на своем гарпуне и готовится нырнуть.

– Давай, Джеймс, водичка что надо, – зовет он меня снизу.

Сейчас 9:00, и на катере уже очень жарко. Ненадолго окунуться – самое то. Я на Реюньоне уже пять дней, но до сих пор ни разу не купался. Натягиваю плавки и стараюсь погрузиться без всплеска.

Сквозь защитные очки я вижу Газзо, который на некотором расстоянии от меня медленно погружается в облаках рыбьей крови в темные глубины, держа в руке ружье. Бюйль следует за ним, быстро гребя руками. Достигнув уровня нейтральной плавучести, он вытягивает руки вдоль тела и без усилий скользит вниз. Сколько бы раз я ни наблюдал за этим, меня неизменно охватывают одновременно восхищение и ужас.

Винрам, который плавает на поверхности у меня за спиной, лупит по воде руками и ногами так, как будто не умеет плавать, внимательно наблюдая сквозь маску за морским дном. До меня не сразу доходит, что он пытается привлечь внимание акул: Винрам медленно плавает кругами и болтает конечностями, как раненый тюлень. Я осознаю, что в течение последних нескольких минут делаю то же самое. Внезапно у меня возникает ощущение, будто я стою у банкомата в крайне неблагополучном районе. Я потихонечку подплываю к катеру, подтянувшись, забираюсь на палубу и усаживаюсь под навесом.

– Oui. Акула! – Через несколько минут Бюйль выныривает на поверхность.

Он окликает Газзо и Винрама и говорит им, что пора пускаться в погоню. Фикс увеличивает громкость автомобильного проигрывателя. Шнёллер и я смотрим через борт катера, но ничего не можем разглядеть. Фридайверы слишком далеко. Проходит минута. Поверхность океана остается гладкой и спокойной. Наконец из воды выныривает Бюйль; он делает вдох и снова ныряет. Газзо и Винрама не видно минуты две. Спрашиваю Шнёллера, что происходит, но он только пожимает плечами и качает головой.

В итоге все возвращаются. Бюйль вынимает свой гарпун из воды – акустическая метка по-прежнему торчит на острие. Забравшись на катер, Бюйль объясняет, что наша возня спугнула акул и они уплыли. Он, Газзо и Винрам ныряют еще четыре часа, но акул больше не видно. Примерно в три часа пополудни Шнёллер заводит мотор, и мы идем прямиком в порт.

– Они такие боязливые, – говорит Бюйль, стараясь перекричать мотор, пока мы скачем по волнам в сторону порта. – Это очень необычно, – добавляет он. – Когда ныряешь на Фиджи, Филиппинах или в Мексике, акулы повсюду. Ты всегда среди них. Но эти акулы совсем другие. – Он вздыхает. – Здесь задачка посложнее.

На следующий день после еще одной неудачной попытки (мы заметили акул, но пометить их не удалось) я стучусь в дверь съемной квартиры Бюйля – он живет в облезлом бетонном здании примерно в километре от Букан-Кано. Фред открывает босиком, в футболке и шортах, и ведет меня к небольшому столу, заставленному компьютерами и заваленному камерами и кабелями. На экране его ноутбука галерея фотографий, на которых он плавает с акулами-молотами, рифовыми акулами и другими видами акул.

– Бросьте меня в воду с акулами – я буду счастлив, – смеется он.

Фред запускает видео на ноутбуке. Мы видим дайвера, который плывет в сером тумане глубоководья, медленно приближаясь к акуле размером с микроавтобус. Дайвер, разумеется, сам Бюйль, а акула – 4,5-метровая большая белая. Она весит без малого две тонны. Я говорю Фреду, что он, похоже, нарывается на неприятности.

– Я что, похож на адреналинового торчка? – говорит он с самым что ни на есть монашеским выражением лица, прихлебывая воду из стальной бутылки. – Скайдайвинг, прыжки на велосипедах… Ненавижу все это дерьмо! – продолжает он. – Фридайвинг с акулами – это полная противоположность адреналиновому спорту. Ты должен быть спокоен, уравновешен. Должен знать самого себя. Этим можно заниматься только при условии, что ты полностью владеешь собой.

Фред Бюйль вырос в небольшом доме, который его отец построил своими руками всего в нескольких шагах от берега. Короткое бельгийское побережье – 65-километровая полоса песка и взлохмаченной ветром травы. Его прадед был официальным фотографом короля Бельгии в 1920-е. Отец тоже был преуспевающим фотографом и специализировался на моде и рекламе, пока в возрасте примерно сорока пяти лет не бросил свой бизнес и не отправился на «фольксвагене» в поездку по Европе. Потом он женился на девушке вдвое моложе себя (матери Фреда) и занялся строительством парусных лодок в саду позади своего дома. Бюйль провел детство и юность, играя в этих лодках и вместе с отцом плавая под парусом в серых водах Северного моря. Семья часто путешествовала, обычно выбирая экзотические места в тропиках. К семи годам Бюйль нырял с маской и трубкой, к десяти – охотился с подводным ружьем, а в тринадцать лет уже плавал с акулами.

– Я не помню, чтобы акулы проявляли агрессию, – вспоминает он. – Мне нравилось с ними плавать.

Когда Фреду исполнилось четырнадцать, он вместе с друзьями начал заниматься фридайвингом. Он ничего о нем не знал и понятия не имел, как нужно тренироваться.

– Мы должны были сами до всего доходить. – говорит он. – Это было настоящее приключение.

В 1988 вышел фильм «Голубая бездна», в котором рассказывалась история соперничества Жака Майоля и Энцо Майорки, двух знаменитых фридайверов. После выхода фильма популярность фридайвинга в Европе взлетела до небес. Бюйль, которому тогда было шестнадцать лет, воспринял «Голубую бездну» как знак свыше.

– Мне казалось, этот фильм был похож на документальную ленту о том, что мы тогда уже делали, – вспоминает он.

Бюйлю пришлось тренироваться четыре года, чтобы одолеть глубину 30 метров – приличный уровень по тем временам. После этого все пошло как по маслу. В двадцать с небольшим он уже участвовал в соревнованиях по фридайвингу, а к двадцати восьми годам поставил четыре рекорда в этом виде спорта, причем один из них – в погружении с весом на 103 метра.

В 2003 г. Бюйль готовил погружение с весом на глубину свыше 152 метров, собираясь установить новый рекорд. Во время тренировки с ним произошел кошмарный случай. Фред погрузился благополучно, но воздушный мешок, который должен был поднять его наверх, не надулся полностью. Бюйль потерял сознание на шестидесятиметровой глубине. Подъемный мешок все-таки вынес его бесчувственное тело на поверхность, но Фред получил тяжелую травму легких. Впрочем, через месяц он поправился и снова стал нырять.

– Для меня фридайвинг всегда был способом изучения океана, возможностью стать его частью, – говорит он. – Ты переходишь на другой уровень, погружаешься глубже, раздвигаешь границы. – Фред все больше разочаровывался в соревновательном фридайвинге и в 2004 г. прекратил им заниматься. – Исследовательский дух пропал, – говорит он. – Фридайвинг стал просто еще одним видом спорта.

Сейчас Бюйль примерно двести пятьдесят дней в году занимается погружениями в океан в различных частях мира, съемками документальных фильмов, фотографированием морских животных, чтением лекций, проведением туров по фридайвингу и – это он любит больше всего – популяризацией знаний об акулах.

– Очень долго никто вообще ничего не знал об акулах, – говорит он. – А люди боятся того, чего не знают.

Бюйль добавляет, что тегирование может помочь людям преодолеть чувство иррационального страха, которое они обычно испытывают перед этими животными.

Первый раз Фред тегировал акул в 2005 г. у острова Мальпело, недалеко от западного побережья Колумбии. Колумбийские ученые предположили, что акулы-молоты этой зоны мигрируют так далеко к югу, что достигают Галапагосских островов – то есть на расстояние около 2250 км. Если бы их предположение подтвердилось, Колумбия могла бы объявить весь этот регион морским заповедником, но вначале ученым нужно было найти доказательства. Они пригласили Бюйля. В течение трех лет Фред тегировал 150 акул-молотов – как акустическими, так и спутниковыми передатчиками. Изучив полученные данные, исследователи установили, что акулы-молоты не просто мигрируют в воды, омывающие Галапагосские острова, и даже дальше, но и плывут при этом на очень больших глубинах, сбиваясь в идеально организованные стаи по несколько сот особей. Информация, собранная об острозубых песчаных акулах (это чрезвычайно редкий вид, представители которого, как считается, обитают лишь в трех или четырех местах на планете), показала, что они уходят на невероятную глубину 1800 метров и мигрируют на сотни километров и обратно. Никто понятия не имел, что акулы способны проделывать такие вещи, поскольку никто не пытался изучить вопрос. «Мы были первыми», – говорит Бюйль с улыбкой. В результате этих и других природоохранных мероприятий в 2006 г. зона площадью 8550 квадратных километров вокруг Мальпело получила статус объекта Всемирного наследия Юнеско.

Никто точно не знает, каким образом акулы-молоты, острозубые песчаные и другие акулы ориентируются в непроглядной тьме глубоководья. Но большинство ученых полагают, что к этому имеют определенное отношение шестое чувство – магниторецепция – и маленькие неровности на головах акул. Эти неровности получили название «ампулы Лоренцини» по имени описавшего их в 1678 г. итальянского анатома. Они похожи на россыпь крохотных веснушек вокруг акульего носа и представляют собой поры, наполненные электропроводящей слизью. Каждая из примерно 1500 пор заканчивается волосковой клеткой, напоминающей один из крохотных волосков внутри человеческого уха. Эти клетки имеют реснички, способные улавливать малейшие изменения электрических полей в воде. Они функционируют во взаимодействии с боковой линией – полосой чувствительных клеток, которая тянется вдоль спины акулы от носа до хвоста.

Все животные, включая людей, генерируют слабые электрические поля, которые создаются нейронами, постоянно выдающими электрические сигналы. Тело акулы работает как огромная антенна – оно улавливает сигналы, пульсирующие вокруг него. Когда акула принимает сигнал, который ей нравится, она подплывает поближе. Если ей покажется, что сигнал исходит от чего-то, что можно съесть, она кусает.

Бюйль объясняет мне, что полные гидрокостюмы, в которые одеваются фридайверы, предназначены не столько для сохранения тепла (температура воды на Реюньоне вполне комфортная – примерно 25 оС), сколько для ослабления электрических сигналов, излучаемых человеческим телом[16].

Акулы обладают поразительно острым чувством электрорецепции. Тесты, проведенные на пойманных больших белых акулах, показали, что эти создания способны улавливать электрические поля, напряжение которых составляет всего 125 миллионных долей вольта. Куньи акулы могут ощущать напряжение в 2 миллиардные вольта, а новорожденные акулы-лопаты (малоголовые молот-рыбы) – менее 1 миллиардной вольта.

Для сравнения представьте себе, что вы опустили полуторавольтовую батарейку в Гудзон на Манхэттене, а потом протянули провод от этой батарейки до находящегося от него на расстоянии примерно 560 километров Портленда. Куньи акулы и акулы-лопаты могут уловить слабый электрический сигнал, поступающий с этого провода. Это чувство в пять миллионов раз сильнее, чем все чувства человека. Это намного более острое чувство, чем все остальные, доселе известные нам[17].

Акулы обладают необычайно развитой электрорецепцией, поэтому многие ученые полагают, что эти животные способны воспринимать слабую энергию электромагнитного поля Земли. Сила последнего – от 0,25 до 0,5 % силы магнитика на холодильник. Это значительно больше, чем сила электрических полей добычи, улавливаемая акулами.

Акулы не единственные существа, обладающие магниторецепторными неровностями на носу, и не единственные обитатели моря, способные воспринимать магнитные поля.

В 2012 г. группа немецких ученых пыталась установить, каким образом радужная форель ухитряется ежегодно возвращаться в одни и те же нерестовые места. Они предположили, что способность этих рыб ориентироваться под водой вслепую каким-то образом связана с неровностями, имеющимися у них на носу и сильно напоминающими акульи ампулы Лоренцини. Когда исследователи соскоблили несколько таких неровностей и поместили их во вращающееся электрическое поле, клетки начали вращаться синхронно с ним. Иными словами, у форели на носу есть клетки, функционирующие по тому же принципу, что и стрелка компаса, и рыбы, возможно, используют их для навигации.

В дальнейшем ученые выделили из носового эпителия форели клетки, содержащие отложения магнетита (высокомагнитного минерала, который использовался в первых компасах), что, возможно, стало еще более важным открытием. Акулы, дельфины, некоторые киты и другие мигрирующие морские животные имеют такие же клетки и, по всей видимости, используют их похожим образом.

Некоторые моллюски в полнолуние при перемещении из глубоких зон океана в более мелкие, где они охотятся, ориентируются на магнитный север. Даже морские бактерии, которые, по мнению палеонтологов, появились более двух миллиардов лет назад и, возможно, являются самыми первыми обитателями планеты, используют крошечные частицы магнетита, чтобы плыть вдоль силовых линий магнитного поля. Этот природный GPS существует миллиарды лет и, как и вся жизнь, зародился в океане.

В теле человека тоже содержится магнетит. Он обнаружен в черепе, а именно в решетчатой кости, отделяющей носовую полость от мозга. Местоположение клеток, содержащих магнетит, в теле человека близко соответствует их местоположению в тканях акул и других мигрирующих животных. Эта особенность унаследована нами от магниточувствительных рыб, от которых пятьсот миллионов лет назад произошли и люди, и акулы.

Пока не доказано, что современный человек может использовать содержащийся в его организме магнетит или какие-то рецепторы, чтобы улавливать слабое магнитное поле Земли. Но три десятилетия исследований показывают, что это возможно.

Первым ученым, предпринявшим попытку задокументировать и измерить человеческую магниторецепцию, был Робин Бейкер, преподаватель Манчестерского университета. Его интересовало, каким образом древние полинезийские мореходы умудрялись проплывать сотни километров в открытом океане и неизменно находить дорогу домой. Какое-то время можно было ориентироваться по солнцу и звездам, но не всегда – тучи порой затягивали небо на несколько дней, а бурное море могло быстро сбить суда с курса.

Капитан Джеймс Кук писал о Тупайе, туземном вожде с острова Раиатеа неподалеку от Таити, которого он взял на борт своего корабля «Индевор» в 1769 г. Тупайя составил подробную и точную карту территории от Маркизских островов до Фиджи, охватывающую расстояние свыше 4000 километров. В течение следующего года, когда «Индевор» плавал по южной части Тихого океана и за ее пределами, Тупайя всегда мог указать точное направление к своему родному острову, невзирая на местоположение корабля, время суток и погодные условия.

Австралийские аборигены из племени гуугу йимитирр обладали замечательным чувством направления, что нашло отражение в их языке. Вместо слов «право», «лево», «впереди» и «сзади» они используют стороны света: север, юг, запад и восток. Если кто-то из племени гуугу йимитирр хочет, чтобы вы подвинулись и освободили для него место в постели, он просит вас переместиться на несколько десятков сантиметров к западу. И эти люди не наклоняются назад – они наклоняются к северу, или к югу, или к востоку.

Для полноценного общения представителям племени гуугу йимитирр нужно постоянно осознавать собственные координаты, а это совсем непросто в закрытом помещении или ночью. Но для них это вторая натура – как и для множества народов Индонезии, Мексики, Полинезии и других регионов, в языках которых тоже закреплена эта особенность.

В 1990-е гг. ученые из исследовательской группы сравнительной когнитивной антропологии при Институте психолингвистики Макса Планка в Нидерландах провели следующий эксперимент. Носителю цельтальского языка[18] (это майяский язык, на котором говорят около 370 000 человек, проживающих в южной части Мексики. В нем, как и в языке племени гуугу йимитирр, закреплена абсолютная система координат) были завязаны глаза. Его поместили в темную комнату и раскрутили. Затем ученые попросили этого человека (в исследовании его имя не фигурировало) указать на север, юг, восток и запад. Он легко и безошибочно сделал это двадцать раз подряд.

Поразительная способность ориентироваться была у представителей древних культур не исключением, а нормой. В мире, где не было ни карт, ни GPS, знание своего точного местоположения в лесу, океане или пустыне было вопросом выживания. Все представители этих культур обладали врожденным чувством направления, не зависевшим от визуальных ориентиров. Робин Бейкер полагал, что в основе этого чувства лежала магниторецепция. В 1976 г. он решил это проверить.

В ходе своих первых экспериментов Бейкер завязывал глаза студентам, увозил их на автомобиле по извилистой дороге на расстояние нескольких километров от города, а потом отводил по одному в открытое поле, причем глаза у студента оставались завязанными. Там Бейкер просил его показать, в каком направлении находится университет. Студенты указывали правильное направление с частотой, превышавшей частоту, характерную для чистой случайности. Бейкер проводил эксперименты в разных местах, в разное время и с разными студентами. В ходе одного эксперимента 39 студентов указали правильное направление с 80 %-ной точностью. Это все равно что закрыть глаза, покружиться и указать на часовом циферблате сектор между 10:30 и 12:00. Последующие эксперименты дали аналогичные результаты. В течение следующих двух лет Бейкер повторил свой эксперимент 940 раз; для этого он привлек 140 студентов. В целом эксперименты дали веские основания полагать, что студенты использовали для ориентации в пространстве какое-то невизуальное чувство.

Затем Бейкер решил проверить, является ли это чувство ориентации магнитным. Проведенные ранее эксперименты с зелеными черепахами и птицами показали, что любое из этих существ теряет способность ориентироваться даже на очень небольших расстояниях, если привязать магнит к его голове. Магнитное поле, создаваемое прикрепленным к голове магнитом, было сильнее магнитного поля Земли, поэтому была выдвинута гипотеза о том, что это сбивало животных и они начинали считать все направления севером.

К головам одной половины студентов Бейкер прикреплял магниты, а к головам остальных – немагнитные медные бруски. Он завязывал студентам глаза, вывозил по извилистой дороге из города и выпускал каждого в чистое поле. Студенты без магнитов указывали правильное направление значительно более точно, чем те, у кого были магниты[19]. Дополнительные эксперименты дали похожие результаты. Бейкер предположил, что магниты воздействуют на людей так же, как на птиц и черепах, лишая их способности ориентироваться.

Обработав полученные числовые данные всех своих экспериментов, Бейкер сделал вывод: «У нас нет никакого другого выбора, кроме как признать наличие магнитного чувства ориентации у человека». Результаты были опубликованы в журнале Science.

Бейкер утверждал, что магниторецепция у человека отличается от других чувств, например зрения и обоняния. Эти чувства мы осознаем, то есть немедленно понимаем, когда они включаются (например, когда открываем глаза) или выключаются (когда затыкаем уши).

Человеческая магниторецепция функционирует иначе. Это бессознательное, латентное чувство; мы не ощущаем, когда оно активируется или отключается, – так же, как в большинстве случаев не замечаем, что дышим. В этом смысле магниторецепция подобна главному рубильнику жизни: мы не подозреваем о ее существовании, пока не оказываемся в ситуации, когда нам необходимо ее использовать.

В современном мире такая возможность у нас появляется редко. Городская планировка, указатели на дорогах и прочие ориентиры, созданные человеческим обществом, позволяют нам в любое время точно знать, где мы находимся. По мере централизации населения, роста городов и развития технологий потребность в остром чувстве магниторецепции отошла у людей на второй план и стала латентной. Совершенно так же, как и необходимость задерживать дыхание и нырять, чтобы собирать пищу на дне моря.

Результаты экспериментов Бейкера по исследованию магниторецепции у людей встретили яростные возражения. В 1980-е гг. были проведены десятки других экспериментов в этой сфере. Одни из них оказались абсолютно безуспешными, другие дали смешанные результаты. Однако через десять лет выводы стали неоспоримыми. Вероятность того, что результаты всех экспериментов по выявлению магниторецепции у человека являются чистой случайностью, составляла менее 0,005. С точки зрения статистики, вероятность попадания молнии в ваш дом куда выше: один шанс из двухсот[20].

Чтобы доказать наличие у людей магниторецепции, ученым нужно было выяснить, как она работает. Для этого им требовалось обнаружить соответствующий рецептор. В 2011 г. ученые медицинского факультета Массачусетского университета нашли такой белок.

В качестве объекта исследования ученые выбрали плодовых мушек, которые обладают доказанной магниторецепцией. У них был удален ген, кодирующий белок, который позволял им воспринимать магнитные поля и реагировать на них. Затем им был введен аналогичный ген из генома человека – CRY2. После введения гена, кодирующего человеческий белок, к мушкам вернулась способность ощущать магнитные поля и реагировать на них; это означало, что белок человека обладал той же способностью воспринимать магнитные поля, что и белок плодовых мушек.

Неясно, является ли этот белок рудиментом или он активно используется в какой-то разновидности человеческой магниторецепции. Но доктор Стивен Репперт, ученый, возглавлявший эти исследования, сказал, что будет очень удивлен, если у людей не окажется магниторецепции. «Ее используют многие животные. Я думаю, вопрос состоит в том, чтобы выяснить, как ее используем мы», – сказал он.

Что касается Робина Бейкера, открытие гена CRY2 реабилитировало его в глазах научной общественности.

– Двадцать лет назад было сложно принять существование магниторецепции у человека, потому что не был известен белок-рецептор, – сказал он. – Этих новых данных действительно может быть достаточно, чтобы переубедить сомневающихся. Интересно будет посмотреть.

В итоге акул-людоедов Реюньона тегирует не Бюйль, а семидесятичетырехлетний Ги Газзо.

После десяти дней безуспешных попыток Бюйль отправляется домой в Брюссель, чтобы собрать съемочное оборудование для подработки – документального проекта в южной части Тихого океана. По его совету Газзо модифицирует ружья для подводной охоты, удваивая мощность выстрела, и отчаливает вместе со Шнёллером в Сен-Жиль. За один день Газзо тегирует трех акул; этого достаточно, чтобы провести предварительные испытания системы SharkFriendly.

Весь следующий месяц Шнёллер и Газзо изучают данные тегов-передатчиков, пытаясь выявить какие-то закономерности. Они замечают необычайно большую концентрацию акул в зоне вокруг гавани Сен-Жиль и решают снова понырять там – на этот раз не для тегирования, а в исследовательских целях. Состояние морского дна на выходе из гавани сразу же обращает на себя их внимание. Оно представляет собой громадную свалку тарелок, остатков пищи и мусора.

Оказалось, что люди, совершающие морские прогулки у Сен-Жиля, используют входную зону порта как мусорный бак. Бычьи акулы собирались здесь, чтобы подбирать объедки.

Подвергшиеся нападениям на соседних пляжах пловцы, по-видимому, оказались на пути у акул в тот момент, когда те находились в состоянии пищевого бешенства, вызванного последствиями человеческой деятельности.

Сделанное благодаря тегированию открытие не отпугнуло людей – напротив, оно положило начало новому частному бизнесу. Туристические фирмы стали организовывать сноркелинг-туры к подводной свалке для наблюдения за акулами. «Мы достигли своей цели», – говорит Шнёллер. Ему удалось открыть глаза людям. Граждане Реюньона стали лучше понимать бычьих акул и их повадки. Кроме того, они осознали, что определенным образом оказались ответственны за агрессивное поведение акул.

Через два месяца после старта кампании SharkFriendly французское правительство начало открывать пляжи для публики.

– 240

метров

Прошло два месяца после моей поездки на Реюньон. Я снова в Греции – сижу с примерно двадцатью другими журналистами во дворике ресторана в Амуди, прибрежной деревушке на юго-западной оконечности Санторини в Эгейском море. Мы ждем чартерное судно, которое отвезет нас за пять километров отсюда, в залив рядом с островом Тирасия.

Где-то там сейчас Герберт Нич, провозгласивший себя «самым глубоководным человеком на планете», готовится предпринять попытку погружения со слэдом на глубину 244 метров. Его погружение должно стать мировым рекордом по нырянию в глубину без ограничений (дисциплина No Limit, NLT) и самым глубоким среди всех предпринятых на данный момент погружений.

Однако пока все идет не очень гладко. Море штормит, течения очень сильные. Нич никогда еще не нырял вблизи Тирасии, и его команда беспокоится, что течение изогнет направляющий трос, замедлив погружение и всплытие. Каждая потерянная секунда уменьшает шансы Нича на подъем на поверхность в сознании или просто живым.

Погружение запланировано на 11 утра. Уже одиннадцать, но все еще нет информации о том, когда подойдет чартерное судно. Некоторые журналисты грозятся уйти; кое-кто уже удалился. Главный спонсор Нича, австрийская часовая компания Breitling, отказалась от участия в мероприятии несколько дней назад. Никто точно не знает почему, и никто из команды Нича не проронил по этому поводу ни слова, но ходят слухи, что руководство Breitling сочло погружение слишком опасным.

Задержка ничуть не помогает мне обрести спокойствие. По поводу моего нахождения здесь у меня смешанные чувства. Работая с Бюйлем, я понял, что бывает фридайвинг, приносящий куда большую пользу. Погружения дают человеку возможность прикоснуться к тайнам океана. У такого фридайвинга была цель.

Спортивный фридайвинг, особенно NLT, казался мне шагом назад. Еще одно порожденное человеческим честолюбием состязание, к тому же крайне опасное для спортсменов. Я это знаю. И все же какая-то часть меня обожает супергероев и рекорды, а посетители оддиториумов Рипли «Хотите верьте, хотите нет» (Ripley's Believe It or Not)[21] хотят посмотреть, как Нич дойдет до пределов амфибийных возможностей человека. Я хочу стать свидетелем самого глубокого погружения без акваланга в мире. И я такой не один.

Всего три дня назад на Санторини прибыла команда телешоу «60 минут» вместе с ведущим Бобом Саймоном. Он сидит вместе с продюсером шоу и несколькими операторами за столом справа от меня. Саймон планирует взять интервью у Нича прямо перед погружением, а потом с катера команды телешоу наблюдать за ним вместе с отцом Нича; он единственный журналист, которому предоставили такую возможность.

Разумеется, если погружение вообще состоится.

Проходит час, Саймон начинает заметно раздражаться. Он беспокойно жмет на кнопки своего телефона, прихлебывая диетическую колу. Кто-то из сидящих с ним за одним столом заказывает картошку фри; еще кто-то позади меня просит принести холодный чай. Мы уткнулись в мобильники и ждем.

И вот где-то около полудня мы слышим объявление. Сильви Ритт, PR-менеджер Нича, дает команду отправляться к причалу в северной оконечности бухты Амуди. Чартерное судно прибыло. Мы поспешно оплачиваем счета, хватаем сумки, идем в порт и поднимаемся на борт, рассаживаясь на скамейках открытой верхней палубы. На море все еще воет ветер, волны разбиваются о мол. Капитан запускает двигатель, мы берем курс на Тирасию. Серые валы глухо ударяют в корпус корабля.

Все не клеится, но, судя по всему, шоу должно продолжаться.

Ныряние в глубину без ограничений, или NLT (No-limits), – самый экстремальный вид фридайвинга и один из самых опасных видов спорта, если судить по количеству несчастных случаев. Для погружения дайверам разрешается использовать любые средства (как правило, это слэд). Десять лет назад рекорд в этой дисциплине составлял 160 метров. С тех пор не менее трех фридайверов, занимающихся NLT, погибли, десятки получили травмы, порой неизлечимые.

В 2006 г., в Греции, венесуэльский дайвер Карлос Косте после попытки погружения на 182 метра поднялся на поверхность парализованным. Российская чемпионка Наталья Молчанова сообщала о симптомах поражения головного мозга, которые обнаружила у себя после серии тренировочных дайвов в этой дисциплине. В 2002 г. бельгиец Бенджамен Франц совершил погружение на 165 метров. Его дайв закончился полным параличом правой стороны тела. Он не мог говорить и провел десять месяцев в инвалидном кресле, прежде чем снова научился ходить и плавать. И этот перечень можно продолжать.

Человеческое тело само по себе не приспособлено для погружения на глубины, которых требует NLT. Отчасти именно это и делает такой вид дайвинга смертельно опасным. Большинство ныряльщиков используют для погружения специальную утяжеленную конструкцию – слэд, а достигнув необходимой глубины, закачивают воздух в шар, который выносит их на поверхность. Эти приспособления позволяют опускаться вдвое глубже, чем в других дисциплинах фридайвинга. И, как правило, вдвое быстрее – слишком быстро для того, чтобы организм успел вывести из крови азот, который накапливается во время глубоководного погружения. Поэтому ныряльщикам постоянно угрожает декомпрессионная болезнь.

Еще один источник риска – слэды. Как правило, они самодельные – обычно их изготавливают сами ныряльщики. Но большинство из них не имеют опыта в проектировании плавсредств. Конкретный пример – слэд Нича. Разрабатывать его помогал двадцативосьмилетний парень, основной работой которого было изготовление ножных протезов. Для набора глубины используется комплект грузов. Когда слэд опускается до конца троса, автоматический пусковой механизм выпускает струю сжатого воздуха, который выносит конструкцию на поверхность. По крайней мере, так задумано. Это первый слэд такого рода.

Со слэдами часто бывают проблемы. В октябре 2002 г. в Доминиканской Республике француженка Одри Местре, чемпионка мира по фридайвингу[22], предприняла попытку побить женский рекорд в нырянии в глубину без ограничений. Она погрузилась на слэде на 171 метр. Достигнув заявленной глубины, ныряльщица обнаружила, что баллон со сжатым воздухом, предназначенный для наполнения воздушного мешка, который должен был поднять ее на поверхность, пуст. Впоследствии многие обвиняли ее мужа, Франсиско Феррераса-Родригеса, в том, что он забыл заправить баллон. Никто из находившихся на борту перед погружением Местре баллон не проверил. Через восемь с половиной минут после начала дайва Феррерас вытащил тело своей жены на поверхность. Изо ее рта и носа шла пена. Она была без сознания, но пульс еще прослушивался. Ни настоящего врача, ни даже носилок на борту не было, поэтому спасатели просто положили Местре на шезлонг. Вскоре она умерла.

Самодельная экипировка, регулярные потери сознания и порой смерти – все это делает наблюдение за NLT почти невыносимым. Да и смотреть-то там особо не на что. Как и в других дисциплинах, все действо разворачивается под водой. Вы наблюдаете, как дайвер делает вдохи и выдохи перед погружением, наблюдаете, как он набирает полную грудь воздуха напоследок, а потом, по истечении примерно четырех мучительных минут, видите, как он выныривает на поверхность синий от удушья, зачастую окровавленный. Как правило, за этим следует прогулка в медпункт. Все это выглядит сущим безумием.

Как ни странно, Нич похож на кого угодно, но только не на безумца. Когда за два дня до погружения я пришел на встречу с ним в гостиницу, то сначала принял за Нича его фотографа, а потом рекламного агента. Нич в хорошей физической форме, выше среднего роста, голова обрита налысо. При этом он не обладает рельефной мускулатурой и какими-то экстраординарными физическими способностями. Говорит тихим монотонным голосом музейного охранника; на родине, в Австрии, ведет, если не считать фридайвинга, сравнительно заурядную жизнь – сначала работал пилотом гражданской авиации, а потом мотивационным спикером. Он выглядит абсолютно, невероятно нормальным. Но именно эта его нормальность, если осознавать опасность, связанную с его профессией, и делает его странно, почти по-садистски жутковатым. Этакий злодей с мягким голосом и ножом в кармане.

Нич рассказал мне, что начал заниматься фридайвингом «случайно»: в 2000 г., когда он летел в Египет на дайвинг-тур, авиакомпания потеряла его экипировку для погружений с аквалангом. С тех пор он побил 32 рекорда по фридайвингу во всех дисциплинах этого вида спорта и стал величайшим фридайвером в истории.

Когда я интервьюировал его по телефону несколькими месяцами ранее, Нич сказал, что занимается глубоководными погружениями не ради денег и славы («Какие деньги? Какая слава?» – спросил он). Для него фридайвинг – это поиск абсолютных пределов возможностей человеческого тела. Он погружается, потому что хочет выйти за эти пределы, расширить возможности человека.

– Думаешь о том, что завтра это невозможно, – сказал он, – а послезавтра над этим смеешься.

Когда наш чартер причаливает к побережью Тирасии, ветер немного утихает и выглядывает солнце. Однако море все еще волнуется, а подводные течения, как мне говорят, по-прежнему остаются сильными. Команда Нича находится на катамаране примерно в ста метрах к северу от нас. На палубе кто-то орет. Члены команды носятся вокруг, выкрикивая ни к кому конкретно не обращенные указания. Скрежет механической лебедки прорывается сквозь шум ветра и тарахтенье судового двигателя. Все это производит впечатление хаоса.

Рядом с катамараном в воде болтается пристегнутый к тросу слэд Нича – черно-желтая конструкция из углеволокна, слегка напоминающая желатиновую капсулу от кашля. Во время подъема Нич оставит ее на глубине десяти метров от поверхности и пробудет там минуту, чтобы дать азоту в крови рассеяться. По прогнозу, общее время погружения составит чуть больше трех минут.

Ни сам Нич, ни ученые, с которыми он консультировался, не знают, удастся ли ему осуществить задуманное. Если его не парализует декомпрессионная болезнь, может парализовать кислородное отравление. Основную часть сведений о воздействии на организм кислорода на глубине свыше 240 метров ученые почерпнули из работ физиолога Лоуренса Ирвинга. Ирвинг, работавший вместе с Пером Шоландером, тридцать лет изучал тюленей Уэдделла, которые способны задерживать дыхание на 80 минут и нырять на глубину около 730 метров[23].

Оказалось также, что тюлени не страдают от декомпрессионной болезни. При погружении на большую глубину они рефлекторно сжимают альвеолы, маленькие полости, обеспечивающие газообмен в легких. Сжатие альвеол минимизирует поступление воздуха в систему кровообращения животных и предотвращает насыщение крови и тканей азотом.

Возможно, рефлекторное сжатие альвеол на больших глубинах возникает и у людей. Никто точно не знает. Ни один человек никогда не пытался погрузиться так глубоко. Погружение Нича и его возвращение живым и способным что-то рассказать могут стать первым шагом в решении этой загадки.

Нич выходит из кабины катамарана и неторопливо идет по палубе. Голова его опущена, он что-то бормочет себе под нос. Он спускается по лестнице и погружается в воду. Дайвер подает ему нудл[24]; Нич хватает его и откидывает голову назад, ложась лицом к солнцу. Открыв рот, он глотает воздух, точно золотая рыбка.

– Сейчас Герберт Нич начнет свое историческое погружение, – доносится из громкоговорителя чартерного судна женский голос.

Нич втискивается в слэд, так что над водой остается только его голова. Теперь он делает более глубокие вдохи.

– Всем подготовиться, – скрежещет голос в громкоговорителе.

Арбитр на катамаране объявляет двухминутную готовность. Глаза у Нича закрыты, он делает глубокие вдохи ртом.

– Обратный отсчет, – кричит арбитр.

Нич делает глубокий вдох, затем выдыхает. Арбитр начинает отсчет с десяти. Нич делает еще один мощный вдох и снова выдыхает.

– Восемь… семь… шесть, – говорит арбитр.

Оператор лебедки занимает свое место за стойкой с рычагами на задней палубе катамарана.

– Четыре… три… два.

Когда арбитр доходит до нуля, слэд исчезает под водой.

– Двадцать метров, тридцать метров, – объявляет судья, сидящий за экраном сонара.

Запланированная скорость погружения Нича – 3 метра в секунду. За первые тридцать секунд он уже должен достичь девяностометровой отметки, однако пока прошел лишь около 60 метров. Что-то не так.

– Семьдесят метров, восемьдесят метров.

– Он движется слишком медленно, – говорит кто-то у меня за спиной.

На судне воцаряется тягостное напряжение. Все замирают.

– Сто метров.

Проходит сорок пять секунд. Нич должен быть уже на глубине около 137 метров, но он на тридцать метров выше.

– Сто двадцать метров.

Проходит девяносто секунд, а Нич все еще погружается. При такой скорости он будет под водой больше четырех минут, и воздух у него кончится до того, как он вынырнет на поверхность. Нич не сможет сделать остановку для декомпрессии, что грозит ему кислородным отравлением, декомпрессионной болезнью, параличом или даже гибелью. Между тем судья, сидящий за экраном сонара, перестает объявлять глубину. Я спрашиваю стоящего рядом со мной человека, что происходит.

– Не нравится мне это, – говорит он. – Совсем не нравится.

Примерно через две минуты слэд Нича вылетает на поверхность. Самого дайвера нигде не видно. Спасатели устремляются в глубину. На палубе никто не движется. Никто не произносит ни слова. Тридцать секунд спустя спасатели выныривают на поверхность с потерявшим сознание Ничем. Лицо и шея у него раздулись и стали ярко-красными. Спасатель хватает с катамарана кислородный баллон и маску и плывет к обмякшему телу Нича. Внезапно тот приходит в себя.

– Дайте мне маску! – кричит он, невнятно произнося слова.

Спасатели не знают, что делать, и беспомощно смотрят друг на друга. Никто не учил их, как действовать в подобных случаях.

– Дайте маску! – снова кричит Нич.

Сейчас он едва дышит. Он протягивает одеревеневшую руку к спасателю, вырывает кислородный баллон и дайверскую маску у него из рук, а затем переворачивается вниз головой и пытается снова нырнуть под воду. Ему нужно дать своему телу время для декомпрессии. Но у него никак не получается нырнуть: без утяжелителей неопреновый гидрокостюм Нича выталкивает его тело на поверхность. Он гребет онемевшими конечностями, но ничего не выходит. Каждая секунда на поверхности повышает вероятность проникновения пузырьков азота в его суставы, легкие и мозг. Члены команды на катамаране растерянно смотрят друг на друга широко открытыми глазами, а потом беспомощно наблюдают, как Нич барахтается внизу. Спасатели тоже смотрят друг на друга, на Нича и качают головами.

– Давайте поаплодируем Герберту Ничу, – восклицает женский голос в громкоговорителе. – Самому глубоководному человеку в мире!

Кто-то хлопает. Остальные молча смотрят на Нича, который изо всех сил пытается нырнуть. Наконец он исчезает под водой. Проходит несколько минут. Никто не знает, куда он подевался. С окаменевшими лицами мы просто ждем.

Через пять минут спасатели выныривают с телом Нича. Он снова потерял сознание.

– Кислород, скорее! – кричит спасатель.

Они подтягивают Нича к катеру, стоящему наготове. К тому внезапно возвращается сознание, он пытается забраться на борт, но руки у него подламываются. Капитан катера затаскивает его на палубу и кладет на спину. Глаза у Нича опухли и заплыли, на шее и лбу вздулись вены. Он поднимает трясущуюся правую руку и указывает на Санторини. Капитан заводит двигатель, катер несется прямиком в больницу.

Той ночью сердце Нича остановилось. Врачи реанимировали его и ввели в искусственную кому. Его несколько раз возили из палаты в декомпрессионную камеру и обратно, но было слишком поздно. Пузырьки азота проникли в его мозг и перекрыли поступление крови в зоны, управляющие двигательными функциями. Нич перенес полдюжины инсультов. Спустя несколько дней он очнулся, но не мог ни ходить, ни говорить и никого не узнавал.

Позже я выяснил, что слэд погрузился ниже заявленный глубины – на 253 метра. Нич потерял сознание еще до тачдауна, затем пришел в себя во время подъема и на стометровой глубине снова отключился. Он все еще был в слэде под водой в бессознательном состоянии, когда спасатели подхватили его на глубине девяти метров и подняли на поверхность. Если бы они этого не сделали, Нич бы захлебнулся, но в результате быстрого подъема у него возникла тяжелая форма декомпрессионной болезни.

Полгода спустя ему все еще нельзя было и думать об океане.

После ужасающего погружения Нича на Санторини, после того как Дэвид Кинг едва не утонул, а Михал Ришиан чуть не заблудился в море, я зарекся смотреть любые соревнования по фридайвингу. Да, человеческое тело действительно может погружаться глубже, чем полагали ученые. Но и у него есть свои пределы. Мы все видели эти пределы. И я устал созерцать посиневшие и окровавленные лица тех, кто за эти пределы вышел.

В спортивном фридайвинге честолюбие смертельно опасно. Кроме того, оно ослепляет. Большинство спортсменов-фридайверов, которых я встречал, не проявляли практически никакого интереса к изучению глубин океана, ради проникновения в которые они так старательно тренировали свои тела. Они ныряли с закрытыми глазами, азотное опьянение притупляло их восприятие, они забывали, где и зачем находятся. Самые глубоководные дайверы впадали в кататоническое состояние и теряли всякое ощущение пребывания под водой. Цель одна – достичь бирки на конце троса. Превзойти соперников. Завоевать медаль. Бахвалиться достижениями.

Да, они попадали туда, где не был до этого ни один человек. Но меня потрясало безумие этого действа – как если бы исследователь, добравшийся до мест, где доселе не ступала нога человека, интересовался только собственными GPS-координатами.

Эта чуждость фридайверов океану долгие месяцы по возвращении домой заставляла меня вновь и вновь проигрывать в уме увиденное на Санторини и в Каламате. По ночам мне снились кошмары – раздутые шеи и мертвые глаза. Но дневные воспоминания были более вдохновляющими: я думал о Фреде Бюйле и его общении с акулами. Фридайвинг, которым занимался Бюйль, открыл ему доступ в новый непознанный мир, позволил увидеть то, чего никто еще не видел, и пробудить спящие доселе возможности. И я тоже мог попасть в этот мир. Бюйль говорил, что «портал в глубину» открыт для всех.

Вошедшие в этот «портал» описывали свой опыт в квазирелигиозных терминах: трансцендентный, переломный, очистительный. Новая сияющая вселенная. Чтобы туда попасть, не нужно рвать легкие и гортань. Достаточно немного потренироваться. Достаточно верить. Достаточно достичь определенного уровня комфорта при добровольной асфиксии.

Итак, несмотря на ужасы, свидетелем которых мне довелось стать, чем больше я думал о фридайвинге, тем больше хотел им заняться. Я хотел включить главный рубильник.

Никто не знает, как работает главный рубильник, лучше, чем ныряльщики ама – представители традиционной японской профессии. Более 2500 лет они погружаются в море за водорослями, моллюсками и жемчугом. Когда-то их численность насчитывала тысячи человек, преимущественно женщин. Ама использовали одну и ту же технику ныряния, которая передавалась от матери к дочери, Ни в одном из найденных мной описаний ама не было ни единого упоминания о потерях сознания, окровавленных лицах или утоплениях. Ама умеют погружаться на 45 метров и оставаться под водой примерно три минуты, но они никогда не участвуют в соревнованиях. Для них фридайвинг – инструмент, средство к существованию, но, кроме того, и духовная практика. Ама верят, что, погружаясь в море в своем естественном виде, они возвращают миру гармонию. «[На глубине] я слышу, как вода проникает в мое тело, я слышу, как солнечный свет пронизывает воду», – писала одна из ама. Для океана они не гостьи – они его часть.

Их история восходит к V в. до н. э. Корабль кочевников из Центральной Азии потерпел крушение у скалистых берегов полуострова Ното, где было очень мало растительности и животных, на которых можно было бы охотиться. Кочевники устремили свои взоры к морю и быстро научились собирать его дары. Женщины этого племени (по неизвестным причинам это были только женщины) взяли ежедневные погружения на себя. Позднее они получили прозвище ама – «женщины моря». Ама не только успешно приспособились к новому образу жизни – вскоре они распространились по побережью Японии и Кореи. Тысячи, а возможно, даже десятки тысяч ама некогда обитали на восточном побережье Тихого океана и Японского моря. К 1880-м гг. они в некотором смысле стали крупнейшей коммерческой рыболовецкой структурой в мире. Европейские моряки, которым посчастливилось увидеть этих полуобнаженных ныряльщиц, сообщали, что те погружались на десятки метров в глубину на одном дыхании. Некоторые уверяли, будто ама могли оставаться под водой по пятнадцать минут кряду[25].

С развитием рыболовных технологий в XIX и XX вв. количество ама сократилось. Их деревни опустели. Дочери ама, которые должны были продолжить традицию фридайвинга, уехали в города в поисках более комфортной жизни. По приблизительным оценкам, в 2013 г. общее количество ама в Японии колебалось между несколькими сотнями и нулем.

По словам режиссера короткого документального фильма, который я посмотрел онлайн, небольшая группа ама все еще работала поблизости от городка Нисина, расположенного в 200 километрах к юго-востоку от Токио в сельской префектуре Идзу. Я написал нескольким японским историкам и туристическим организациям, но не получил подтверждения, что в Нисине все еще есть ама. Уже несколько лет никто о них не упоминал. Никто не знал, ныряют ли они еще, да и существуют ли.

Через несколько недель я лечу в Токио, пересаживаюсь на поезд, идущий в префектуру Идзу, и арендую автомобиль в приморском городке под названием Симода. Местные жители повторяют мне то, что утверждали и все остальные: я гоняюсь за фантазией. Одни говорят, что нисинские ама, которые вроде бы должны проживать в 16 километрах вверх по побережью, вымерли много лет назад. Другие – что ама ныряют лишь несколько раз в год, в основном по праздникам. Третьи – что они уже слишком старые и немощные, чтобы принимать посетителей. Люди смотрят на меня с жалостью и указывают на сырые улицы, заканчивающиеся тупиками. Два дня я брожу по ним, но возвращаюсь ни с чем. А потом, на третий день поездки по побережью Нисины, я приезжаю в Саваду, маленький замызганный порт, забитый прохудившимися лодками и пропахший чем-то едким. И тут мне улыбается удача.

Мой гид – долговязый мужчина по имени Такаян; я нашел его в туристическом бюро Нисины. Он стоит рядом со мной на волноломе, глядя, как полдюжины дайверов подскакивают вверх и вниз в свинцово-серых волнах. Возможно, они и есть последние живые представители одной из древнейших в мире культур фридайвинга, дошедшей до наших дней.

– Ама? – снова спрашиваю я Такаяна. Мне хочется убедиться в том, что мы действительно их нашли.

– Хай[26], – отвечает Такаян. – Да. Ама.

Я поворачиваюсь и бегу за диктофоном и камерой, которые лежат в машине. Когда через несколько минут я возвращаюсь, ама вытягивают сети с сегодняшним уловом на валуны волнолома, вываливая все пойманное в обмотанные герметизирующей лентой пенополиуретановые термоконтейнеры.

– На сегодня они закончили, – говорит Такаян. – Они ныряли все утро. Мы пришли слишком поздно.

За спиной Такаяна одна из ама, самая низкорослая в группе, стаскивает штаны гидрокостюма и стоит нагишом в нескольких метрах от меня. Когда я отхожу в сторону, чтобы ее не смущать, она хихикает и что-то говорит по-японски трем ныряльщицам, стоящим рядом. Все они смеются, а потом снимают гидрокостюмы.

В японском обществе большое значение придается запутанной системе малопонятных обычаев. Полагаю, я нарушил несколько десятков из них, когда подошел к ама без приглашения (или без подарка, или просто потому, что я мужчина). Но я преодолел тысячи километров, подчинившись порыву, который возник у меня после просмотра любительского фильма в интернете. После множества неудач я их все-таки нашел. И шансы на то, что я никогда больше не увижу ама и не поговорю с ними, были весьма высоки.

Мне очень неловко, но я подхожу к воде и жду несколько минут, пока ама переодеваются в свои тренировочные штаны и видавшие виды ветровки. Потом снова приближаюсь к ним, улыбаясь. Ама не улыбаются мне в ответ.

– Они устали, – говорит Такаян, останавливая меня. – Они сейчас не хотят говорить.

Он добавляет, что у меня будет больше шансов, если мы вернемся завтра на рассвете, перед их утренними погружениями. Мне кажется, на самом деле он имеет в виду, что ама хотят посмотреть, насколько серьезны мои намерения. Если я вернусь в такую рань, это докажет им, что мне действительно интересна их культура и я не просто любопытный турист, который хочет все быстро посмотреть.

Я сажусь в машину и сквозь грязное стекло смотрю, как ама укладывают свою экипировку и снасти в ржавые магазинные тележки и медленно бредут гуськом мимо сломанных лодок и пустых парковок Савады. А затем исчезают в белом тумане.

Возможно, ама были самой многочисленной субкультурой фридайверов в истории, но они не были первыми. Археологическим свидетельствам о погружениях человека на глубину десятки тысяч лет. Первые письменные упоминания о них относятся к середине III тысячелетия до н. э. В них говорится о погружениях в Тихом, Атлантическом и Индийском океанах.

Примерно в VII в. до н. э. Гомер писал о ныряльщиках, которые, взяв тяжелые камни, погружались глубже 30 метров, чтобы срезать губки с морского дна. В I в. до н. э. торговля между жителями средиземноморского побережья и Азии переживала бурный подъем, отчасти из-за красных кораллов, чрезвычайно популярного в китайской и индийской медицине средства. Большинство красных кораллов растет на глубине ниже 30 метров, и добыть их можно было, только ныряя на задержке дыхания. К VIII в. викинги научились подплывать к вражеским кораблям под водой и проделывать дыры в их днищах, таким образом пуская суда на дно.

В Карибском бассейне, южной части Тихого океана, Персидском заливе и Азии более трех тысяч лет процветал промысел ловцов жемчуга. Марко Поло, приплывший на Цейлон (ныне Шри-Ланка) в конце XIV в., стал свидетелем того, как местные ловцы жемчуга ныряли на сорокаметровую глубину и оставались под водой иногда до четырех минут.

В 1534 г. испанский историк Гонсало Фернандес де Овьедо, посещавший остров Маргарита в Карибском море, наблюдал, как местные жители – индейцы лукаяны – ныряли на глубину более 30 метров. Причем, согласно его записям, погружения длились по пятнадцать минут[27].

И это вовсе не были выдающиеся представители племени. Овьедо пишет, что сотни лукаянов обладали невероятным умением задерживать дыхание. Они без устали ныряли с восхода до заката всю неделю напролет.

Лукаяны отчасти вымерли от болезней, отчасти были захвачена в рабство и вывезены на другие острова ловить жемчуг. Места, в которых они жили, были заселены африканскими рабами. Они тоже освоили фридайвинг и, как свидетельствуют очевидцы, вскоре уже ныряли на тридцатиметровую глубину, задерживая дыхание на пятнадцать минут.

В 1669 г. на другом конце света, в Индонезии, сэр Филиберто Вернатти, ученый, работавший в полевых условиях и сотрудничавший с британским Королевским обществом (одной из самых уважаемых в мире научных организаций), засвидетельствовал, что местные ловцы жемчуга оставались под водой «примерно четверть часа». Похожие свидетельства поступали из Японии, с Явы и из других мест.

Длительные погружения и тогда не были легкими. Согласно тем же свидетельствам, по возвращении на поверхность у многих ныряльщиков случались тяжелые припадки, вода вперемешку с кровью текла у них из ушей, ноздрей, ртов и глаз. Они вынуждены были в течение некоторого времени приходить в себя, а потом делали глубокий вдох и ныряли снова и снова. Некоторые погружались по сорок – пятьдесят раз в день.

За несколько столетий набралось в общей сложности около десятка письменных упоминаний о ныряльщиках, оставленных разными путешественниками в разных уголках земного шара. Все они твердят об одном: ныряльщики способны погружаться на плюс-минус 30 метров и пребывать под водой до пятнадцати минут на одном вдохе. Ни единого упоминания о дыхательных трубках, особых диетах или затормаживающих метаболизм веществах, которые могли бы им помочь. Даже наоборот: большинство карибских ловцов жемчуга содержались под замком в удручающих условиях, а между погружениями курили трубки или сигареты, порой прямо в воде.

И вдруг все кончилось. Появившиеся в XX в. культивирование жемчуга и новые рыболовные технологии сделали промысел ныряльщиков неактуальным. Поразительные способности человеческого тела и наработанные людьми техники глубоководных погружений стали забываться.

Человеку вроде меня, десятки лет прожившему на берегу океана, даже в голову не приходило сознательно задержать дыхание больше чем на тридцать секунд.

Сегодняшние фридайверы вновь открывают в себе эти забытые нами способности. Но они не так уж и хороши в задержке дыхания, если, конечно, верить историческим источникам. Возможно, представители этих древних культур знали что-то такое, чего не знаем мы? Может, есть какие-то секреты погружения на задержке дыхания, которые позволят мне дольше оставаться под водой и нырять глубже? Может, мы как раз сейчас вновь открываем свои истинные подводные возможности?

Если кто-то и мог бы мне об этом рассказать, то это были ама.

На рассвете следующего дня мы с Такаяном возвращаемся в Саваду. Четыре ныряльщицы-ама сидят кружком на бетонном пятачке над волноломом. Они пьют зеленый чай и едят сушеные водоросли с йогуртом, перебрасываются шутками и порой так сильно хохочут, что крошки летят изо рта. Чуть ли не ежеминутно кто-нибудь из них закидывает голову и заливается смехом.

Эти ама – прямая противоположность сдержанным, тщательно ухоженным японским женщинам, к которым я привык. Они совершенно не похожи и на сказочных ама, которых изображают в фильмах, на старинных гравюрах и дагерротипах кануна XX в. Те ныряльщицы, что сейчас передо мной, – грубоватые и развязные, их кожа загорела и покрылась морщинами от солнца и морской воды, волосы нечесаные, одежда рваная. Короче говоря, это чрезвычайно занятная и разношерстная ватага, членам которой, судя по всему, глубоко плевать на то, что о них думаю я или кто-либо еще.

Такаян обменивается с ними несколькими словами на японском, ама кивают, и он представляет меня честной компании.

Высокой, рыжеватой и длиннолицей Йосико шестьдесят лет; она ныряет с тех пор, как ей исполнилось восемнадцать. Еще две ама старше ее минимум лет на десять, ныряют с пятнадцати. Они не родственницы, но у всех трех одна и та же фамилия – Судзуки. Женщины уверяют, что ведут свое происхождение от многовековой династии ама. Еще одна ныряльщица, меньше всех ростом и курчавая, точно китайская собачка, говорит, что ей восемьдесят два. Ее зовут Фукуё Манусанке, и она начала нырять после тридцати. Фукуё самая говорливая из всех.

Используя Такаяна в качестве переводчика, я задаю Манусанке несколько вопросов. Она объясняет, что ама издревле работали женщины – и не потому, что по отношению к мужчинам их положение было подчиненным, как утверждается во многих исторических книгах. Только женщины понимают ритм моря. Манусанке показывает на рыболовецкие траулеры, выходящие из порта Савады. Эти суда с закрепленными на бортах гигантскими сетями без разбора выволакивают из моря все, что в нем есть. Многие рыбы, медузы и другие животные, попавшиеся в эти сети, ни для чего не пригодны; их трупы выбросят как мусор. Манусанке считает, что рыбаки с этих судов губят природу и разрушают естественную гармонию океана.

– Мужчина приходит в океан, чтобы пользоваться им и грабить его, – говорит она.

Когда женщина опускает в океан свои руки, гармония восстанавливается. Манусанке объясняет мне, что океан способен дать человеку все, что нужно для жизни, но только если человек собирает его дары в своем естественном виде. Нужно брать у океана столько, сколько сможешь унести, не больше. Иначе, говорит она, в конце концов ничего не останется.

Всего шестьдесят лет назад ама не использовали даже плавательные очки, опасаясь, что увидят слишком много и получат незаслуженное преимущество перед другими морскими созданиями. До 1980-х они не носили гидрокостюмы. Некоторые ама до сих пор ныряют топлес.

Когда-то в районе Нисины жили шестьдесят ама. По словам Манусанке, за последние двадцать лет их количество сократилось до двадцати пяти. Те немногие, что еще живут в Нисине, ныряют редко. Сохранявшаяся две с половиной тысячи лет традиция промысла ама вот-вот прервется. «Мы последние остались», – говорит Манусанке.

Ама просят их извинить и идут к своим обшарпанным магазинным тележкам, в которых лежат их гидрокостюмы и экипировка. Они говорят мне, что интервью окончено. Время нырять.

Я купил свою экипировку в Сан-Франциско в надежде, что буду нырять с ама и увижу их древние приемы задержки дыхания в действии. Эта перспектива явно не вызывает у ама особого восторга, но они соглашаются взять меня с собой на несколько часов. Я бегу к машине, хватаю свои вещи и возвращаюсь к Манусанке и остальным ныряльщицам, стоящим у кромки воды.

Пока ама натягивают облезлые, драные водолазные костюмы, я влезаю в свой итальянский гидрокостюм для фридайвинга, изготовленный на заказ специально для меня за четыреста долларов. Когда они протирают конденсат внутри допотопных масок листьями местного растения йогуми, я опрыскиваю свою новенькую компактную маску специальным химическим составом против запотевания. Они надевают затасканные ярко-желтые ласты для бодибординга, а я засовываю ступни в самые современные и сверхэффективные 90-сантиметровые камуфляжные ласты для фридайвинга.

Манусанке показывает пальцем на мои ласты и раскатисто хохочет. Йосико постукивает по стеклу моей маски и качает головой. Тоси Судзуки, обладательница нимба непокорных кудрявых волос, дотрагивается до моего гидрокостюма, а потом быстро отдергивает палец и трясет им, точно коснулась чего-то заразного. Я чувствую себя придурком.

А потом я начинаю понимать, почему ама не спешат делиться своим знанием об океане и опасаются раскрывать свои секреты посторонним, в особенности мужчинам. Взять хоть меня: типичный мужик, эксплуатирующий новейшие технологии, чтобы получить легкий доступ в мир, о котором он имеет лишь смутное представление. В некотором смысле я такой же, как те рыбаки на траулерах, выходящих в море у нас за спиной. Я нарушаю ту самую гармонию океана, которую ама старательно оберегают на протяжении двух с половиной тысяч лет.

Ныряльщицы ковыляют по валунам волнолома вниз и бултыхаются в воду. Они смеются, кричат друг на друга и издают скрипучие звуки на манер дельфинов. Я следую за ними, и мы вместе плывем по направлению к горизонту, пока порт Савады не скрывается в тумане. Судзуки плывут на восток, за скалистые утесы бухты, а мы с Манусанке остаемся на месте. Я смотрю, как она поправляет маску, делает глубокий вдох, свистит, сообщая другим ама, что сейчас нырнет, а потом переворачивается вниз головой и погружается. Она гребет, толкая свое восьмидесятидвухлетнее тело на глубину полутора метров, потом трех метров, потом двадцати метров и глубже, пока ее движения не становятся мягче. Потом она вовсе перестает грести и опускается легко и без усилий, растворяясь в черной глубокой воде.

Я набираю в грудь воздуха и пытаюсь присоединиться к Манусанке под водой, но, несмотря на всю мою суперсовременную экипировку, вода выталкивает меня на поверхность. Самая большая глубина, на которую мне удается погрузиться, – три с половиной метра, а самая длительная задержка дыхания – двадцать секунд. Если я пытаюсь выдержать больше, то начинаю паниковать и испытываю приступ клаустрофобии, а боль в ушах и голове делается невыносимой. Чем больше я стараюсь, тем мучительнее становятся погружения. В итоге я сдаюсь.

В полдень мы уже на берегу, сидим полукругом у волнолома. Ама высыпают содержимое своих сетей на бетон перед нами. Они поймали несколько десятков морских ежей, которых за гроши продадут в соседние рестораны суши. Я собираю свою экипировку и благодарю ама. Такаян обменивается несколькими словами на японском с Манусанке и остальными ныряльщицами. Они смеются, а потом, улыбаясь, машут нам на прощанье.

Когда мы с Такаяном идем к своим автомобилям, я спрашиваю его, что их так насмешило. Он отвечает, что спросил Манусанке, нет ли у ама каких-нибудь древних секретов, которыми они бы хотели со мной поделиться.

– И? Что она ответила?

Манусанке сказала ему: «Надо просто нырять. Просто войти в воду».

Это был тот же ответ, который дал мне Отто Раттен на «Аквариусе», тот же ответ, что дали мне Фред Бюйль, Ханли Принсло и другие дайверы в Греции. Нет никакой хитрости, нет никакого учебника, нет никакого тайного знака, нет специального оборудования, нет диеты или таблетки, которые могли бы перенести меня туда. Все они, казалось, хотели сказать, что секрет глубины находится внутри каждого из нас. Мы с ним родились. Но раскрыть этот секрет оказалось труднее, чем я мог вообразить.

– 300

метров

– Это было как будто ты почти умер. Как будто ты перенесся в какое-то иное место, в другое измерение, – говорит Фабрис Шнёллер.

Мы со Шнёллером сидим в ресторане здорового питания Planet Nature, который принадлежит ему и его жене и находится в даунтауне Сен-Дени на Реюньоне. Шнёллер использует гостиную на втором этаже в качестве офиса, но она больше похожа на склад. Провода и кабели USB оплетают его рабочий стол, точно плющ. Всюду опасно громоздятся стопки научных публикаций. Угловые полки под завязку забиты рядами потрепанных специализированных книг и учебников.

После моей встречи с ама прошло несколько месяцев, и вот, несмотря на возражения своей поясницы, я снова вернулся на Реюньон. Сюда меня заманил Шнёллер, который несколько недель назад прислал мне электронное письмо. В нем говорилось, что он находится на пороге «крупного открытия». Оно имело какое-то отношение к издаваемым дельфинами и китами щелчкам, но в подробности он не вдавался. Шнёллер писал, что пригласил на Реюньон команду ученых и фридайверов со всего света на недельную конференцию для обсуждения этого открытия. Он хотел, чтобы я тоже вошел в эту команду.

Я согласился и провел тридцать два часа в полете, чтобы снова встретиться с ним и его коллегами. Я планировал пробыть на Реюньоне десять дней.

И вот сейчас, за несколько часов до начала конференции, Шнёллер усаживает меня в Planet Nature и подробно рассказывает, как он продал свой бизнес и решил посвятить жизнь изучению щелчковой коммуникации дельфинов и китов.

– Это началось, когда я плыл на Маврикий, около пяти лет назад, – говорит он, делая глоток пива Dodo. – Вот тогда все и изменилось.

Шнёллер управлял восемнадцатиметровой яхтой «Аннабель», которую его друг Люк только что купил у Паломы Пикассо, дочери художника (подлинник его работы все еще висел в каюте). Через несколько часов после начала полуторасуточного плавания Люка и еще шестерых членов команды укачало, и они сошли с палубы вниз. Вся рутинная работа на борту легла на Шнёллера.

Шнёллер ничего не имел против. Ему нравилось вести «Аннабель». Он любил быть в море один, особенно ночью. Около одиннадцати часов он откинулся в капитанском кресле и засмотрелся на бездонное небо, усыпанное сверкающими звездами. В левой руке он держал термос с кофе, а правой поворачивал большой яхтенный штурвал на северо-восток. Шнёллер слушал синкопированный ритм волн, разрезаемых носом яхты, и воображал, будто этот звук производит большая рука, которая выстукивает мотив по днищу судна, как это делают пальцы музыканта на барабане бонго. В его наушниках нарастал звук басовой партии классической песни The Doors «Riders on the Storm»; звуки ветра и дождя, включенные в запись, мешались с реальным ветром и водяной пылью, оставлявшей соль на его лице и волосах. Шнёллер улыбался, держал штурвал и наблюдал, как чернота ночи уходит с неба, точно грязная вода из мойки, оставляя после себя только чистую голубизну и оранжевый свет. Наступало новое утро.

К 10:00 ветер утих и волны улеглись. Члены команды, с заплывшими глазами и отекшими лицами, совершенно измученные, выползали из кают. Капитан Люк извинялся перед Шнёллером за то, что оставил того на вахте на всю ночь. Шнёллер кивнул, отхлебнул еще один глоток кофе и проглотил последний кусок бутерброда. Он не отрывал глаз от горизонта. И тут Люк заметил столб водяной пыли сбоку от яхты – казалось, в воде разорвалась граната. Потом еще одна. И еще одна. Шнёллер слыхал от других моряков, что в этой части Индийского океана встречаются киты. Их часто видели в отдалении, но никто не слышал о том, чтобы они окружали судно. Шнёллеру страшно захотелось прыгнуть в воду и поплавать с ними.

Он спустился вниз за маской, ластами, трубкой и водонепроницаемым фотоаппаратом. Люк подошел к нему на корме яхты, умоляя остаться на борту. Жан-Марк, еще один член экипажа, присоединился к Шнёллеру на транце, и они оба прыгнули в воду.

Обычно в океане царит тишина, но тогда воду сотрясали непрерывные щелчки. Звук был такой, точно кто-то снова и снова щелкал тысячей кухонных зажигалок. Шнёллер подумал, что шум исходит от какого-то механизма на яхте. От отплыл от нее подальше, но звуки только усилились. Никогда раньше он не слышал таких звуков и понятия не имел, откуда они доносятся. А потом посмотрел вниз.

Стадо китов, тела которых стояли в воде вертикально, точно обелиски, окружило его со всех сторон. Они таращились на него снизу, направляясь к поверхности и все громче щелкая по мере приближения. Они столпились вокруг Шнёллера нос к носу и терлись об него. Шнёллер чувствовал, как звуки китовьих щелчков пронизывали его тело и резонировали в его костях и грудной полости.

– Знаешь, это было как контакт с инопланетянами, как будто я получал сообщения с другой планеты, – рассказывает Шнёллер.

В тот день они с Жан-Марком проплавали с китами два часа. До этой встречи Шнёллер ничего не знал об этих существах. А после нее он на них зациклился.

Вернувшись домой на Реюньон, Шнёллер стал искать в интернете изображения китов и сравнивать их со своими фотографиями. Это были кашалоты – самые крупные среди зубатых китов и, согласно историческим свидетельствам, самые свирепые хищники. На найденных Шнёллером старинных изображениях они убивали людей, крушили лодки и пожирали гигантских кальмаров. Но встретившись с кашалотами под водой, Шнёллер увидел, что они незлобивы, любознательны и умны. Достоверность старинных картинок была под большим вопросом. Обладая двадцатисантиметровыми зубами, эти киты запросто могли его убить. Но они приблизились к нему с миром и радушно приняли его в свою стаю. Шнёллеру стало любопытно, почему истории о кашалотах так сильно расходятся с реальностью. Он принялся искать свежие исследования поведения кашалотов. Однако не нашел их.

– Я-то думал, что и военные, и ученые по всему миру занимаются изучением кашалотов, – говорит он. – Но не нашел ничего: ни научных работ, ни видео, ни фотографий.

Шнёллер понял, что единственный способ поделиться пережитым им опытом с другими людьми состоит в том, чтобы запустить собственную исследовательскую программу.

Через полгода после встречи с кашалотами он продал свой магазин пиломатериалов и начал некоммерческий проект DareWin. Он записался на курс биологии при Университете острова Реюньон. Он узнал, что дельфины, белухи, косатки и другие китообразные (зубатые морские млекопитающие) тоже используют щелчки, которые он слышал и ощущал, плавая с кашалотами.

Кашалоты редко появляются у берегов Реюньона, зато здесь широко распространены дельфины-афалины, которые могут нырять на глубину 300 метров. Шнёллер начал записывать и анализировать звуковые сигналы, которыми они обменивались: щелчки, импульсные крики и свисты.

В течение последних пяти лет он и его маленькая команда собрали более ста часов записей этих звуков. Это самое крупное собрание такого типа в мире.

Шнёллер встает и ведет меня к своему рабочему столу. За кучей бумаг стоит большой компьютерный монитор, на который выведена спектрограмма – визуальное отображение звукового сигнала. На ней изображены щелчки и другие издаваемые дельфинами звуки, которые он записал несколько месяцев назад.

Он нажимает кнопку воспроизведения, включая запись быстрой последовательности щелчков, называемых импульсными криками. Из динамиков несется нечто напоминающее звуки праздничных свистулек и автоматных очередей. «Все эти звуки издает один и тот же дельфин, – говорит Шнёллер. – Один дельфин».

Эти щелкающие звуки являются элементом сложной акустической системы, называемой эхолокацией. Они похожи на щелчки, с помощью которых несколько лет назад кашалоты сотрясали тело Шнёллера, только слабее.

Шнёллер объясняет: чтобы понять, как работает эхолокация у китообразных, нужно сначала разобраться в принципах работы гидролокатора (сонара).

Простейшая система гидролокации состоит из аудиоколонки и гидрофона (подводного микрофона). Она выдает акустический импульс. Импульс проходит сквозь воду, пока не натыкается на преграду, после чего эхом отражается назад. Гидрофон записывает эхо, а процессор подсчитывает, сколько времени потребовалось отраженному сигналу, чтобы вернуться. Такой сонар может определить, на каком расстоянии находится объект и в каком направлении он перемещается, и ничего другого.

Более сложные системы гидролокации состоят из десятков гидрофонов, распределенных по широкой зоне. После выдачи акустического импульса отраженное эхо достигает каждого микрофона за немного различающееся время. С помощью этой дополнительной информации сонар может определять не только расстояние до объекта, но и его форму и глубину. Так воссоздается его приблизительный облик.

Дельфины и некоторые киты обладают тысячами, даже десятками тысяч подобных эхоулавливающих «гидрофонов». Китообразное издает щелчки (свою версию сонарного звукового импульса), а информацию об эхе получает с помощью жировой подушки, которая располагается у него под нижней челюстью и называется акустической линзой или мелоном. Мелон предоставляет тысячи единиц информации (в отличие от человеческих ушей). Китообразные, обработав ее, могут оценить местоположение, форму, глубину, внутреннее содержание и внешний вид окружающих объектов и живых существ.

Дельфины способны распознавать форму, местоположение и размеры крупных объектов на расстоянии до 10 километров. Их эхолокация настолько мощна и чувствительна, что может проникать в песок более чем на 30 сантиметров и даже позволяет «видеть» то, что находится под кожей: дельфины «заглядывают» в легкие, желудки и мозг окружающих животных. Ученые полагают, что с помощью эхолокации дельфины воссоздают некий эквивалент высококачественного изображения находящихся поблизости объектов, причем не только снаружи, но и изнутри. В сущности, они, как и другие китообразные, обладают рентгеновским зрением[28].

Эхолокация у китообразных не просто примечательная особенность – она необходима им для выживания. 90 % океана погружено в непроницаемый мрак, и даже в приповерхностных слоях по ночам темно. Приспосабливаясь к темноте, одни животные в ходе эволюции развили сверхчувствительные глаза, другие – способность излучать собственный свет за счет биолюминесценции. Скаты и акулы используют электро- и магниторецепцию. Китообразные же в процессе эволюции приобрели замечательную способность к эхолокации.

Эхолокацией наделены не только обитатели подводного мира. Летучие мыши пользуются ею вот уже 50 миллионов лет, что позволяет им превосходно существовать в полной темноте. Сотни, а может, и тысячи лет к эхолокации прибегают и люди.

В середине XVIII в. французский философ Дени Дидро описывал случаи так называемой зрячей слепоты. Почти век спустя, в 1820-е гг., слепой английский путешественник по имени Джеймс Холман разъезжал по миру, ориентируясь, как считается, с помощью эхолокации, способность к которой он развил у себя самостоятельно. Холмана и других людей, утверждавших, что они обладают эхолокацией, воспринимали скептически. Большинство исследователей считали, что слепцы используют так называемое лицевое зрение, то есть обнаруживают присутствие объекта за счет ощущения усиливающегося давления на лицо при приближении к нему. Кто-то полагал, что они сохраняют остаточное зрение. В 1941 г. психолог Карл Далленбах, работавший в Корнеллском университете, провел ряд экспериментов, чтобы разобраться в этой проблеме.

Для исследования он собрал группу слепых. Им было велено идти по направлению к стене. Они должны были поднять левую руку, когда почувствуют перед собой эту стену, и правую – когда поймут, что вот-вот налетят на нее. Слепые участники эксперимента чувствовали перед собой стену на расстоянии нескольких метров; они останавливались в нескольких сантиметрах от нее, чтобы избежать столкновения. Затем Далленбах повторил эксперимент с группой зрячих людей. Зрячие чувствовали наличие стены почти так же точно, как слепые.

Потом Далленбах предложил испытуемым пройти по ковровой дорожке, на которой его ассистент разложил загораживающие проход доски, причем интервалы между досками были нерегулярными. Примерно с тридцатой попытки зрячие испытуемые с завязанными глазами научались определять местонахождение досок так же точно, как незрячие. Далленбах проверил гипотезу о «лицевом зрении», надев участникам эксперимента на головы войлочные капюшоны (они минимизировали любое ощущение давления, которое испытуемые могли бы уловить из окружающей обстановки). Участники в капюшонах чувствовали перед собой доски и стену с той же точностью, с какой это делали испытуемые без капюшонов. Далленбах справедливо заключил, что люди не используют «лицевое» зрение. Просто у нас тоже есть шестое чувство – эхолокация.

Через несколько недель после того, как Шнёллер познакомил меня с фантастической концепцией эхолокации, я иду по улице одного из пригородов Лос-Анджелеса с Брайаном Бушвеем. Бушвей – «человек-эхолокатор», причем один из самых одаренных. Когда мы идем к ресторану, который Бушвей выбрал, чтобы пообедать, он издает ртом короткий резкий щелчок, а затем указывает на пустынную подъездную дорожку справа от нас, припаркованный слева фургон и ряды разросшихся кустов на ближайшем углу. Он щелкает в другую сторону и говорит, что дом, мимо которого мы только что прошли, маленький и покрыт штукатуркой, а вот у того, что через улицу, большие эркерные окна. Газон перед многоквартирным комплексом, к которому мы приближаемся, срочно требует ухода. Бушвей доходит до конца тротуара, останавливается на мгновенье, а потом ведет меня по обочине мимо двух припаркованных автомобилей на другую сторону улицы. Мы поворачиваем направо, он снова щелкает, а потом проводит меня через битком набитую парковку. Говорит мне, что кубинский ресторан, в который мы направляемся, находится здесь. Я вхожу следом за ним в многолюдный зал. Официант провожает нас к столику в углу и протягивает меню. Бушвей не глядя кладет меню на стол и просит меня сделать для него заказ. Он не может прочесть меню – он его даже не видит. Он слеп.

Я узнал про Бушвея из видео на YouTube, посмотрев ролик о том, как он несется по грунтовой дороге на горном велосипеде, ловко объезжая ветки, кусты и валуны, а затем катит вниз по крутой лестнице. Потом он бегом пересекал реку и десятиметровый грязевой участок. На другом видео он шел по парку, подходил к дереву и забирался на него.

Бушвей, обладатель мускулистой фигуры и копны кудрявых волос, рассказывает мне, как в четырнадцать лет начал терять зрение. Однажды у него не получилось разобрать, что написано на классной доске. Через несколько недель, играя в хоккей, он не смог найти шайбу. Ему стало трудно узнавать друзей. Новые контактные линзы не помогали. Как-то утром он проснулся и не увидел ничего, кроме ослепительной белизны. Мать срочно отвезла его в больницу. Доктор расширил ему зрачки и погасил свет, чтобы провести обычное обследование.

– Свет так больше никогда и не появился, – говорит Бушвей, беря салфетку со стола и раскладывая ее у себя на коленях. – Помню, как потом мы с мамой вышли из кабинета, и я спросил: «А солнце светит?»

Да, оно светило, но впервые в жизни Бушвей не мог его видеть. Он не увидит больше ничего.

Бушвей страдал атрофией зрительного нерва – редким заболеванием, при котором разрушаются зрительные нервы обоих глаз. Вернувшись домой после визита к врачу, он несколько месяцев испытывал ощущение беспомощности. Доктора порекомендовали ему сделать биопсию зрительного нерва, чтобы проверить, не является ли его заболевание генетическим. Ему обрили голову, вырезали кусочек черепной кости, отодвинули мозг в сторону и отсекли кусочек зрительного нерва. После этой операции на мозге Бушвея образовалась рубцовая ткань. У него начались судорожные припадки. Ему назначили противоэпилептические препараты, от которых сильно кружилась голова, а тело постоянно сотрясал тремор. «Мне было трудно передвигаться, – вспоминает он. – Я просто сидел на диване и слушал радио или аудиокниги». Самым долгожданным моментом дня для него стала поездка с матерью в фастфудный ресторан, выбор блюд, возвращение домой и обед.

Через несколько месяцев Бушвей вернулся в школу. Раньше он ценил свою независимость и вел активный образ жизни. Теперь он не мог передвигаться по кампусу без помощи взрослых. Он больше не мог заниматься спортом, самостоятельно ходить и поддерживать отношения с друзьями. Он чувствовал себя изгоем, оставшимся в полном одиночестве. Его ужасала мысль о том, что он проведет таким образом всю оставшуюся жизнь.

Спустя несколько недель, стоя в школьном дворе, Бушвей внезапно ощутил, что перед ним что-то есть. Это была колонна. Потом он почувствовал, что рядом с ней есть еще несколько колонн. «Я к ним не прикасался, – говорит он. – Я стоял в полутора метрах, но, клянусь, я мог их видеть. Я мог их сосчитать – это было как шестое чувство, прямо какая-то магическая способность».

Вскоре Бушвей снова начал кататься на своем скейтборде, забрасывать мяч в кольцо и носиться на роликах. Он вступил в команду маунтинбайкеров и стал гонять по местным трассам. Его зрение не восстановилось; повреждение глазного нерва оказалось необратимым. Но зато у него появилось другое чувство, позволяющее ему «видеть», невзирая на слепоту. Благодаря этому чувству Бушвей мог распознать автомобиль, припаркованный на расстоянии нескольких десятков метров, оценить толщину ствола дерева, растущего через дорогу, и отличить лежащий на другом конце стола кубик Рубика от теннисного мяча.

Отточить эти навыки ему помог человек по имени Дэниел Киш, незрячий эксперт по эхолокации. Бушвей познакомился с ним на обеде для слепых студентов через несколько недель после того, как впервые ощутил перед собой колонны в школьном дворе. Киш, потерявший зрение в возрасте одного года, руководил некоммерческой организацией World Access for the Blind. Ее миссией было обучение слепых использованию разработанной Кишем эхолокационной системы FlashSonar.

FlashSonar – это не устройство; все, что необходимо для пользования ею, есть в человеческом теле. А магическая способность «видеть» колонны в школьном дворе была, как объяснил Бушвею Киш, совсем не магической. Это было то самое чувство эхолокации, которое дельфины и киты используют вот уже 50 миллионов лет для ориентации в океанских глубинах. Киш был уверен, что люди тоже способны «видеть» в темноте. Просто большинство из них позабыли, как это делать.

И вот сейчас, в кубинском ресторане, я наблюдаю за тем, как Бушвей издает ртом короткий резкий щелчок, выжидает секунду, а потом протягивает руку и берет со стола стакан с водой. Мы расплачиваемся, встаем из-за стола, и Бушвей щелкает снова. Он продолжает издавать щелчки, пока выводит меня из многолюдного ресторана и ведет через парковку и по оживленным тротуарам. На дорожке, ведущей к его дому, он предупреждает меня о том, что впереди ступенька, а потом заводит внутрь через переднюю дверь.

Пришло время для моего первого урока эхолокации. Бушвей просит меня встать с ним рука об руку в центре гостиной. Он поднимает язык к нёбу и резко опускает его в область за нижними зубами, издавая щелчок. Прислушивается к эху, вызванному щелчком, чтобы определить форму окружающих предметов и расстояние до них.

Например, стена, которая находится в метре от него, будет отражать эхо быстрее, чем стена, расположенная дальше. Кроме того, предметы «звучат» по-разному, в зависимости от материала, из которого они сделаны. «Если вещь мягкая, – говорит мне Бушвей, – она и звучать будет мягко». Деревянная стена сильнее поглощает звук, поэтому отразившееся от нее эхо будет более глухим, чем эхо, отразившееся от стеклянной двери. Бушвей распознает эти различия почти мгновенно[29].

Он щелкает, затем пересекает гостиную и заходит в кухню. Наклоняется, выдвигает ящик тумбочки и достает разделочную доску. Снова щелкает, подходит ко мне на расстояние полуметра, останавливается, кладет доску на полку слева – в опасной близости от моей головы – и завязывает мне глаза.

– Теперь щелкай, – говорит он.

Я резко опускаю кончик языка, издавая чпокающий звук. Хотя глаза у меня завязаны, я чувствую, как Бушвей подходит ко мне справа. В руках у него разделочная доска (которую я не вижу), и он велит мне щелкнуть еще раз. Я сразу же ощущаю разницу в эхе. Всего через несколько минут у меня уже получается определять местоположение разделочной доски в комнате с расстояния около двух метров.

Я снимаю с глаз повязку, чувствуя себя довольно самоуверенно, но Бушвей шутливо говорит мне, чтобы я не слишком обольщался. Пятилетние дети могут делать то же, причем, возможно, даже лучше.

Он рассказывает мне об одном эксперименте, проведенном в Испании. За два урока специалисты обучили десять незрячих добровольцев основам системы FlashSonar. Каждое занятие длилось час или даже меньше. Потом студентов поместили в пустое помещение размером 15 на 15 метров. Стереопроигрыватель воспроизводил белый шум и сложные конфигурации эха, имитируя фоновые шумы, встречающиеся в реальной жизни. Участники исследования с расстояния около 10 метров смогли распознать стены, деревянные панели и плоские мониторы. Двигаясь по комнате, они останавливались в полуметре от преград.

В 2011 г. канадские ученые с помощью магнитно-резонансной томографии изучали активность, возникающую в головном мозге слепых во время использования ими техники FlashSonar. В эксперименте участвовал Киш и еще один незрячий человек с эхолокационными способностями. Ученые также пригласили зрячих добровольцев, которые никогда до этого не использовали FlashSonar. Сравнение результатов томографии слепых участников эксперимента с результатами его зрячих участников показало, что использование техники FlashSonar первыми приводило к активизации у них зрительных отделов головного мозга. Когда технику пытались использовать зрячие, активности в этих отделах не возникало.

Эти данные говорили о том, что пользователи системы FlashSonar обрабатывают звуковую информацию во многом так же, как зрячие люди обрабатывают визуальную. По сути, люди, использующие чувство эхолокации, видят с помощью отраженных звуков.

Главный рубильник и магниторецепция – латентные, бессознательные чувства. Мы даже не знаем, что они работают. А вот способность человека к эхолокации очевидна – мы можем осознавать и «видеть» ее результаты. Немного потренировавшись, любой человек с хорошим слухом способен отточить это невизуальное зрение.

Сейчас Бушвей работает инструктором в некоммерческой организации Киша World Access for the Blind. За последние пять лет он помог освоить систему FlashSonar более чем пятистам незрячим людям из четырнадцати стран. «Ты ослеп. Общество слепых выдает тебе трость, собаку-поводыря и показывает дорогу до почты и ресторана. Потом ты идешь домой, – говорит он. – А вот FlashSonar позволяет вновь обрести полную свободу».

Он велит мне снова завязать глава. Потом открывает входную дверь и ведет меня в мир, темный, как глубочайшая пучина океана. Я замираю и жду, пока мои уши привыкнут к звукам вечернего города. И вот Лос-Анджелес начинает медленно и по-новому приобретать четкие очертания. Он звучит ярче и богаче, чем мне казалось раньше.

– А теперь щелкай, – говорит Бушвей.

Мы, как и китообразные, можем использовать щелчки и эхо для восприятия окружающего мира и ориентации в нем. Фабрис Шнёллер полагает, что китообразные используют эти звуки еще и для того, чтобы общаться друг с другом.

Мы в его офисе на Реюньоне. Он закрывает папку с записями дельфиньих импульсных криков, открывает другой аудиофайл и говорит, что обсуждение эхолокации окончено. Теперь он собирается рассказать, зачем созвал сюда ученых и фридайверов. Дело касается щелчков китообразных, но не имеет никакого отношения к способности видеть в темноте.

– Хочу, чтобы ты взглянул вот на это, – указывает он на монитор компьютера. – Посмотри, как тут все скоординировано.

На дисплее отображаются данные двух спектрограмм дельфиньего свиста. Последовательность свистов строгая: каждый последующий отделен от предыдущего совершенно одинаковым интервалом длительностью в миллисекунду.

Шнёллер считает, что щелчки и свисты китообразных являются основой сложной коммуникативной системы. Он проигрывает еще два свиста. Их спектрограмма выглядит так же, как две предыдущие. Дельфины могут повторять свисты одинаковой длительности через равные промежутки времени снова и снова, затем немного изменить их, снова повторять много раз, еще раз немного изменить и так далее. Шнёллер говорит, что каждая отдельная последовательность этих свистов, как ему кажется, представляет собой какое-то сообщение.

– Это, знаешь ли, не собачий лай, – смеется он.

В 2008 г., в ходе одного из своих первых экспериментов, Шнёллер загрузил запись дельфиньих свистов в водонепроницаемый мобильный телефон и со своей двенадцатилетней дочерью Морган поплыл на моторной лодке вдоль побережья Реюньона. Через час к лодке подплыли дельфины. Шнёллер взял видеокамеру для подводной съемки, Морган схватила мобильный телефон, и оба прыгнули в воду. Когда они оказались примерно в метре от дельфинов, Морган нажала кнопку воспроизведения.

– Это было, как если бы дельфин высунул голову из воды и сказал тебе: «Привет, Джеймс!» – поясняет Шнёллер. – Вот только я не знаю, что именно мы им говорили. Может, поздоровались, а может, сказали валить куда подальше.

Один дельфин, которого Шнёллер прозвал Кряк-Кряк, вдруг застыл, точно глазам своим не поверил, и ответил людям серией пронзительных свистов, после чего поплыл прочь. Морган сделала звук погромче и снова нажала кнопку воспроизведения. Кряк-Кряк остановился, обернулся и повторил свой ответ.

– Он подумал, что мы и вправду с ним разговариваем, – говорит Шнёллер. – Что мы выучили их язык или что-то в этом роде!

Когда в течение следующих месяцев Шнёллер выходил в море, Кряк-Кряк часто отыскивал его лодку, приближался к ней и начинал издавать различные звуки, будто возвращался к разговору с того места, на котором они остановились.

Шнёллер объясняет мне, что дельфины используют специфические, чрезвычайно детализированные свисты-автографы для идентификации в крупных группах. Мать часто повторяет детенышу один и тот же вариант свиста целыми днями; по мнению некоторых морских биологов, она делает это для того, чтобы он запомнил свое имя. С помощью таких персонализированных свистов дельфины представляются, когда приближаются к сородичам. Они также произносят свои имена, когда приближаются к людям. Шнёллер уверен, что Кряк-Кряк, услышав свист, раздавшийся из мобильного телефона, немедленно назвал свое имя в ответ. Так он представился.

В прошлом году Шнёллер создал собственный свист-автограф (по сути, свое дельфинье имя), чтобы представляться дельфинам. Он определенным образом исказил записанный дельфиний свист – так, чтобы он отличался от свистов других дельфинов, – на случай, если дельфины его выучат и начнут повторять, обращаясь к нему.

Все когда-либо записанные свисты дельфинов представляют собой сглаженные звуковые волны. Автограф Шнёллера получился очень резким: сигнал имел прямоугольную, угловатую форму, такую, какая никогда не встречалась на спектрограммах звуков, издаваемых дельфинами. Шнёллер вышел на моторке в прибрежные воды, нашел стаю дельфинов, залез в воду и включил свой странный свист.

– В первый раз они очень, очень заинтересовались, но не пытались имитировать мой свист, – рассказывает мне Шнёллер.

Через полгода он снова записывал в воде дельфиньи свисты, на этот раз с другой группой животных. Вернувшись в офис и проанализировав записи, Шнёллер выяснил, что все десять дельфинов в этой стае усвоили его свист с прямоугольной формой волны и включили его в свой «лексикон».

– Они использовали его в своем языке! – говорит Шнёллер.

Для него это было как приехать в какую-нибудь далекую деревушку в Китае и узнать, что все тамошние жители знают твое имя.

По сравнению с другими животными китообразные обладают несоразмерно большим и сложно устроенным мозгом. Например, мозг афалины примерно на 10 % больше, чем мозг человека, и во многом куда более сложен. Неокортекс дельфина, то есть часть мозга, отвечающая за мыслительные функции высокого порядка (например, за принятие решений), в относительных значениях крупнее, чем неокортекс человека. С точки зрения Шнёллера, который во время учебы в колледже многие месяцы посвятил изучению мозговой деятельности, это не могло быть случайностью. По его мнению, устройство мозга китообразных служит доказательством их чрезвычайного ума и способности осуществлять сложную коммуникацию.

У дельфинов нет голосовых связок и гортани, поэтому они не могут издавать звуки, подобные человеческой речи. Зато у них есть два небольших, похожих на рты органа на голове – так называемые звуковые губы (хотя на самом деле это остатки того, что когда-то было ноздрями). Дельфин может изгибать и напрягать их, производя разнообразные звуки – свисты, импульсные крики, щелчки и другие – в частотном диапазоне от 75 до 150 000 герц. Многие из этих звуков долгое время оставались неизвестны ученым. Люди их просто не слышат (мы говорим на частотах примерно от 85 до 260 Гц, а слышим только те звуки, что находятся в диапазоне примерно между 20 и 20 000 Гц). Обнаружить их удалось, только проанализировав спектрограммы записей. Оказалось, что звуковые волны свистов и щелчков напоминают примитивные иероглифы.

Шнёллер понимает, насколько неправдоподобным все это может казаться, и твердо намерен не скатиться в «нью-эйджевскую туфту». Все собранные им данные будут анализироваться признанными учеными; все труды, публикуемые DareWin, будут сначала рецензироваться специалистами. «Это будет настоящая наука», – заявляет он.

У Шнёллера есть все основания для опасений. Он идет по стопам целой череды исследователей, утративших разум или как минимум репутацию в попытках расшифровать язык китообразных. Самый яркий пример здесь – доктор Джон Лилли, нейрофизиолог, начавший свою карьеру в Национальном институте психического здоровья.

В 1958 г., в ходе одного из своих первых экспериментов, Лилли записал разговор дельфинов, состоящий из щелчков и свистов. Он воспроизвел эту запись в замедленном темпе. Отрегулировав частоту и скорость издаваемых дельфинами в воде звуков таким образом, чтобы они соответствовали скорости человеческой речи, Лилли обнаружил, что соотношение свелось к 4,5:1. Это было замечательное открытие. Звук распространяется в воде в 4,5 раза быстрее, чем в воздухе. Лилли заключил, что, если замедлить «речь» дельфинов, учитывая большую плотность воды, ее частота будет точно соответствовать частоте человеческой речи на воздухе. Когда он воспроизводил звуки, издаваемые дельфинами, в замедленном темпе, они были поразительно похожи на человеческую речь. Лилли сделал вывод, что дельфины разговаривают на языке, похожем на наш, но с гораздо более высокой скоростью – слишком высокой, чтобы мы могли его воспринимать. В том же году он объявил о своем открытии на конференции Американской психиатрической ассоциации в Сан-Франциско и попал в заголовки газет по всему миру.

К началу 1960-х гг. Лилли построил на берегу острова Сент-Томас (это Американские Виргинские острова) просторный двухэтажный исследовательский комплекс, названный Институтом исследования коммуникаций (Communications Research Institute или CRI). Комплекс состоял из офисно-лабораторного модуля и бассейна с морской водой объемом 114 000 литров. Единственной задачей его работников была расшифровка языка дельфинов.

В 1961 г. Лилли вместе с известным астрофизиком Карлом Саганом и нобелевским лауреатом по химии Мелвином Кальвином, а также еще несколькими уважаемыми интеллектуалами создали полусекретную организацию под названием «Орден дельфина». Целью ордена было установление контакта с представителями внеземных цивилизаций, а первой задачей – расшифровка языка дельфинов. Члены ордена носили значки с изображением афалины, обменивались зашифрованными сообщениями, а затем приступили к экспериментам. Саган несколько раз приезжал к Лилли в CRI, чтобы помочь с разработкой лабораторных опытов.

В ходе одного из экспериментов Лилли поместил двух дельфинов в отдельные резервуары, расположенные в разных концах лабораторного здания. Каждый резервуар был оснащен гидрофоном и динамиком, которые передавали звук из одного помещения в другое. Лилли оставил дельфинов одних и стал следить за их поведением из своего офиса. Всякий раз, когда он открывал линию связи между помещениями, дельфины немедленно начинали издавать щелчки и свисты. Резервуары, в которых они находились, были всего около метра в ширину и лишь ненамного длиннее дельфиньего тела, так что животные не могли использовать звуки для эхолокации. Они разговаривали друг с другом.

Лилли установил, что звуковые губы дельфинов функционируют независимо друг от друга: одна губа может свистеть, а другая – щелкать, и наоборот. Иногда во время эксперимента один дельфин щелкал, а другой свистел; иногда один свистел и щелкал, а другой молчал. Для нетренированного уха все это могло казаться какофонией. Но Лилли обнаружил, что обмен звуками всегда был упорядоченным в том смысле, что дельфины никогда не издавали щелчки и свисты, пока их издавал другой дельфин. Другими словами, они никогда не перебивали друг друга.

Лилли сделал вывод, что дельфины способы вести одновременно две беседы с помощью двух разных способов коммуникации – щелчков и свистов. Это похоже на то, как мы говорим по телефону, одновременно перестукиваясь в кем-то в чате онлайн[30].

Когда Лилли отключал линию связи, беседа тотчас прекращалась, но дельфины принимались снова и снова повторять одни и те же свисты, как будто говорили: «Алло? Алло?» Результаты этого эксперимента были опубликованы в журнале Science[31].

Лилли был уверен, что дельфины общаются на языке гораздо более скоростном, эффективном и сложном, чем человеческая речь. Но он все еще не представлял себе, как перевести щелчки и свисты на английский язык. Он продолжал эксперименты с использованием линии связи, регулярно публикуя результаты в Science и других авторитетных журналах.

Однако в середине 1960-х гг. Лилли, судя по всему, слегка помешался. Не принимая во внимание возражения Карла Сагана и других членов Ордена, он начал серию диких и зачастую жестоких экспериментов. Лилли вводил дельфинам ЛСД и наблюдал за их поведением. Он считал, что под действием галлюциногена животные могут внезапно заговорить (они лишь становились чрезвычайно дружелюбными и издавали больше звуков). Потом Лилли решил, что, поскольку дельфины куда умнее людей, возможно, получится научить их говорить по-английски. Отсутствие у дельфинов голосовых связок не смущало ученого: их звуковые губы, по его мнению, были достаточно гибкими, чтобы животные могли с их помощью издавать звуки человеческой речи.

В 1965 г. Лилли запустил первую иммерсионную программу обучения дельфинов английскому языку.

Возглавляла программу Маргарет Хоу, научный ассистент CRI. Она согласилась провести десятинедельный эксперимент с неугомонным дельфином по кличке Питер. Днем Хоу давала Питеру уроки английского, кормила его и всячески взаимодействовала с ним. Ночью она заворачивалась в пластиковые простыни на плавучей постели в центре бассейна и спала, а Питер болтался поблизости.

Эксперимент оказался катастрофой. Постоянная влажность в лаборатории утомляла Маргарет. У нее возникли кожные инфекции. Она плохо спала. В первые же три недели Питер стал проявлять сексуальную агрессию. Когда Хоу плавала в бассейне, он загонял ее в угол и терся эрегированным пенисом о ее ноги. К пятой неделе Питер настолько зациклился на сексе, что совсем не мог сосредоточиться на английском. В итоге Хоу уступила его сексуальным домогательствам.

– Если я брала пенис Питера в руку и позволяла ему прижаться ко мне, он испытывал что-то вроде оргазма. Рот у него открывался, глаза закрывались, а тело содрогалось, – рассказывала Маргарет впоследствии. – Потом его пенис расслаблялся и втягивался[32]. Питер повторял все это два-три раза, после чего эрекция у него прекращалась. Он казался удовлетворенным.

В некотором смысле это помогло. Питер снова стал испытывать интерес к урокам английского. У него улучшились модуляции и высота голоса, и он стал четко произносить некоторые слова, например «мяч», «привет» и «алло». Дельфин начал говорить на «человекоподобном» языке, когда оставался один. Если Хоу болтала по телефону, Питер ревновал и произносил английские слова громче, чтобы привлечь ее внимание. Маргарет вспоминала, что ей «чрезвычайно льстило терпение, которое Питер проявлял по отношению ко мне во всем этом».

– Мне было приятно, что этот дельфин столь явно «ухаживал» за мной, – говорила она.

В конце концов Хоу решила, что Питер значительно продвинулся в английском. Она была уверена в том, что при дальнейшем обучении дельфин сможет увеличить свой словарный запас и, возможно, сумеет поддерживать беседу. Результаты эксперимента были совершенно неубедительны с научной точки зрения, но для Лилли они стали доказательством того, что в течение ближайших десяти лет люди смогут разговаривать с дельфинами.

Лилли писал, что дельфины скоро начнут звонить на заседания ООН по телефону. Они будут выступать в телешоу, ставить подводные балеты, распевать популярные хиты на радио и работать на подводных предприятиях. Но годы шли, а эксперименты CRI по межвидовой коммуникации не давали ощутимых результатов. Отчаявшийся Лилли постепенно впадал в депрессию. Он начал стыдиться своего детища. В 1968 г. в CRI погибли три дельфина. Лилли считал, что они совершили самоубийство, перестав дышать. Он назвал CRI «концентрационным лагерем для дельфинов» и закрыл его, выпустив остававшихся в лабораториях дельфинов на свободу.

Лилли покинул Сент-Томас и провел следующие пять лет в камере сенсорной депривации под воздействием кетамина – сильного транквилизатора, применявшегося в ветеринарии. В 1972 г. президент Ричард Никсон подписал Закон о защите морских млекопитающих (Marine Mammal Protection Act). Закон запрещал убивать, отлавливать и жестоко обращаться с любыми морскими животными, а также импортировать и экспортировать их на территорию США. Дельфины и киты были защищены от истребления. Но из Закона также следовало, что теперь ученым запрещено изучать диких дельфинов в водах США.

– По большому счету Лилли зарубил это направление исследований на последующие тридцать лет, – говорит Стэн Кучай, экспериментальный психолог, руководитель лаборатории при Университете Южного Миссисипи, занимающейся изучением поведения и когнитивной деятельности морских млекопитающих. – Первые его исследования были замечательными. Публикации в Science очень убедительные. Но потом он просто сбрендил.

Сейчас 6:30 утра. Это мой четвертый день на Реюньоне. Мы с Кучаем стоим на заросшей травой парковке рядом с гаванью Ла-Посесьон. Позади нас два ржавых грузовых контейнера, которые на этой неделе будут служить полевым отделением DareWin и конференц-центром. Зона для заседаний располагается в тени пластикового тента, натянутого между этими двумя контейнерами. Сидеть участники конференции будут на разномастных садовых стульях и двух пеньках. Рядом на ящиках из-под молочных бутылок лежит старая дверь, покрытая пластиковым мешком для мусора. Она будет служить демонстрационным столом. На случай если мы проголодаемся, в одном из контейнеров есть коробка с лапшой быстрого приготовления и микроволновая печь.

Кучай, который немного похож на Тома Петти, двадцать пять лет изучает поведение и коммуникативные системы дельфинов и считается одним из ведущих мировых специалистов в этой области. Он приехал на Реюньон, в частности, потому, что изучение дельфинов в США запрещено. Но больше всего его интересует собранный Шнёллером видеоархив – Кучай называет его «исключительным и уникальным».

Каждое утро Кучай и остальные участники конференции будут собираться в конференц-центре DareWin и пить кофе с круассанами, а потом выходить в море в поисках дельфинов и китов. Если мы кого-то заметим, то остановимся, погрузимся в воду, прихватив разнообразные видеокамеры и звукозаписывающие устройства, и постараемся записать как можно больше материала. Около полудня – возвращение в Ла-Посесьон, общий сбор и просмотр отснятого материал на ноутбуке Шнёллера. Каждый вечер кто-нибудь из ученых будет читать доклад.

Кучай весьма скептически относится к возможности коммуникации между людьми и китообразными, но говорит, что, если что-то такое и произойдет, разговаривать мы будем не на нашем, а на их языке.

Он вспоминает историю Коко, гориллы, которая родилась в зоопарке Сан-Франциско в 1971 г. и научилась понимать до 1000 жестов американского языка глухонемых, а потом эксперименты с самцом бонобо Канзи. В 1980-е и 1990-е тот выучил более 3000 английских слов.

– Коко и Канзи, может, и слышали нас, – говорит он, – но понимали очень мало.

По словам Кучая, основная проблема состоит в том, что ученые понятия не имеют, способны ли гориллы и шимпанзе с помощью звуков общаться друг с другом, не говоря уже об общении с другими видами. Если нет, то это означает, что ученые пытались научить Коко и Канзи не просто английскому языку, а вербальной коммуникации вообще.

А вот дельфины, скорее всего, уже владеют чрезвычайно развитой системой вербальной коммуникации. И если люди собираются начать разговаривать с животными, считает Кучай, инициатива DareWin по расшифровке языка дельфиньих свистов и щелчков является хорошей отправной точкой[33].

Сегодня все идет по той же схеме, что и в первые четыре дня конференции Шнёллера. Мы встаем до зари, садимся в катера и в течение шести-семи часов прочесываем прибрежные воды в напрасных поисках китов или дельфинов. Так никого и не обнаружив, возвращаемся в гавань, обедаем, идем на дневную конференцию, потом на вечернюю, возвращаемся в свои комнаты, спим часов пять. Утром все начинается сначала.

К середине недели я начинаю бояться утреннего стука Шнёллера в мою дверь. Слишком много работать неприятно в любых условиях, а на тропическом острове это вообще преступление. Кучай и остальные участники конференции тоже надеялись несколько дней передохнуть и посмотреть Реюньон. Но пока здесь распоряжается Шнёллер, никакого отдыха не будет. Работы всегда слишком много, а времени слишком мало.

Итак, на пятый день конференции я снова просыпаюсь в 5:20 от стука в дверь, спотыкаюсь в темноте в поисках гидрокостюма, бросаю в рюкзак бутылку с водой, лосьон от загара и ноутбук и бегу к арендованной машине, пока Шнёллер не начал гудеть и угрожать, что уедет без меня.

В этот день нам улыбается удача. Около одиннадцати утра. Мы в нескольких километрах от Ла-Посесьона. Внезапно Шнёллер останавливает катер.

– Дельфины, – объявляет он. – Хватайте свои вещи и готовьтесь.

Чтобы плавать с дельфинами, нужны терпение и упорство. Шнёллер говорит, что, выходя в море искать дельфинов, он встречает их только в 1 % случаев и лишь в 1 % случаев от этих встреч ему удается с ними поплавать. Возможно, он преувеличивает, но суть ясна: это тяжелая работа и отдача от нее весьма невелика.

– Дельфины сами должны хотеть к вам подплыть, – говорит он, стараясь перекричать шум лодочного мотора. – Вы никогда не приблизитесь к ним, если они этого не захотят.

Если преследовать дельфинов, можно ненадолго увидеть их на расстоянии, но, когда вы потом ныряете в воду, они пугаются и почти всегда уходят на глубину. А вот если вы очень медленно приближаетесь к дельфинам под углом 45 градусов, у них есть время понаблюдать за вами и решить, стоит ли им идти на контакт.

Мы находимся примерно в 300 метрах от стаи. Шнёллер дает мне команду надеть маску и готовиться к прыжку в воду. Моим партнером будет Кучай.

– Ладно, пошли, – тихо говорит Шнёллер. Он передает штурвал Ванессе, лаборантке из Парижа, которая присоединилась к нам на неделю. Шнёллер берет камеру и указывает на меня. – Ты за мной, ладно? – говорит он.

Я киваю. Дельфины гонятся за косяком рыбы, плывущим параллельно нашему судну. Шнёллер с камерой в руках тихонько соскальзывает в воду и плывет прочь.

Дельфины – великолепные охотники. Однажды Шнёллер наблюдал, как они атакуют косяк полутораметровых тунцов. Дельфины плавали кругами, набирая скорость, а затем били громадных рыбин в бока своими заостренными носами, точно гарпунами. Вода побурела от крови, но Шнёллер все равно нырнул и отснял потрясающий материал.

Сейчас в воде нет тунцов – по крайней мере, мы их не видим. Мы с Кучаем надеваем ласты и маски и ныряем, а затем плывем навстречу стае, чтобы оказаться у дельфинов на пути.

Дельфины нервничают, когда встречают в воде большую группу людей. Наличие двух маленьких групп (я и Кучай и Шнёллер с местным фридайвером) дает им некоторую возможность выбора. Но если никто из нас им не понравится и они решат плыть своей дорогой, мы ни в коем случае не должны их преследовать. Дельфины не захотели идти на контакт, и мы обязаны уважать их решение.

Я смотрю вверх и вижу, что дельфины плывут прямо на нас. Они где-то в шестидесяти метрах.

Шнёллер делает нам знак остановиться. Важно оставаться спокойными и не делать резких движений, чтобы дельфины не испытывали ощущения угрозы.

Пока мы с Кучаем держимся на поверхности, Шнёллер, который находится примерно в пятнадцати метрах перед нами, ныряет, готовясь снимать встречу. Пока мы не видим ничего – сегодня видимость составляет лишь тридцать метров; по меркам Реюньона маловато. Но мы, конечно, слышим дельфинов – они щелкают так, как будто сотня машинисток молотит по клавишам старинных ундервудов. Эта какофония поражает меня своей урбанистичностью; я никак не ожидал, что подобные звуки могут иметь природное происхождение.

Пока я лежу на воде животом вниз, опустив голову в воду, мне в голову приходит одна мысль: на таком расстоянии я, конечно, не вижу дельфинов, но они-то меня прекрасно видят. Каждый услышанный мною щелчок отражается от моего тела и возвращается к дельфинам, «проявляясь» в их мозгах точно тысячи маленьких фотоснимков.

Встреча продолжается всего несколько минут. Затем щелчки слабеют, лоснящиеся спины дельфинов удаляются к горизонту и пропадают из виду. Мы разворачиваемся и плывем к катеру.

– Им сегодня не хотелось играть, – говорит Шнёллер. – Наверно, голодные. Завтра. Посмотрим, что будет завтра.

Шнёллер заводит двигатель и берет курс на гавань. Судя по всему, он ничуть не разочарован. Как и я – ведь я наконец ощутил эхолокацию в действии.

Сегодня воскресенье, последний день моего пребывания на Реюньоне. Мы со Шнёллером сидим за большим деревянным столом на террасе. Вверх по лестнице слева от нас пустой бассейн; его бетонный пол покрыт мокрыми листьями, грязью и лужами маслянистой воды, темно-коричневой, будто кофе. На глубоком конце бассейна, точно в насмешку, валяется опутанный кабелями, поломанный робот-пылесос. Сквозь пронизанное солнцем немытое угловое окно дома видна комната, забитая диванами, настольными играми, одеждой и прочим старым хламом. Запущенный офис Шнёллера, куда нужно подниматься по скрипучей лестнице, находится в задней части этого дома. Вся сцена напоминает декорации фильма «Серые сады», действие которого перенесено в тропики. Когда нам со Шнёллером нужно поговорить (а это бывает почти каждый вечер после мероприятий конференции), мы встречаемся у меня в комнате, чтобы не пробираться через завалы.

Десять дней назад, когда я прилетел на Реюньон, Шнёллер упомянул, что находится на пороге «крупного открытия» в области щелчково-свистового языка китообразных, но не сказал мне, что это за открытие. Я донимал его всю неделю, но в промежутках между собраниями конференции DareWin он работал над проектом «Планета Земля» (Planet Nature) и занимался со своими тремя детьми, так что у него совсем не оставалось на меня времени. И вот за два часа до моего отъезда в аэропорт он говорит, что наконец готов сообщить мне подробности.

– Все это просто безумие, – повторяет Шнёллер свое любимое словцо. – И поначалу это очень трудно понять, так что запасись терпением.

И он рассказывает следующее. Ученым известно, что дельфины используют свои свисты-автографы для идентификации в стае и что каждая стая имеет собственный, характерный только для нее набор сигналов. Можно ли считать эхолокационные щелчки дельфинов и китов некоей формой языка, по-прежнему остается загадкой. Это один из вопросов, которые Шнёллер надеется прояснить.

Он полагает, что, кроме акустической коммуникационной системы, китообразные пользуются так называемой голографической коммуникацией. Она позволяет дельфинам и китам обмениваться со своими сородичами полноценными трехмерными изображениями – это можно сравнить с тем, как мы снимаем фотографию на смартфон и посылаем ее другу. Шнёллер считает, что китообразные способны сообщать друг другу о том, что они думают и видят, не открывая при этом ни глаз, ни ушей. Звучит не очень правдоподобно, однако не совсем невероятно (по сравнению с тем, что китообразные делают вот уже примерно 50 миллионов лет).

Идея Шнёллера не нова. В 1974 г. похожую гипотезу выдвинул русский ученый В. А. Козак. Он предположил, что кашалоты используют некую видеоакустическую систему, позволяющую преобразовывать эхолокационную информацию в изображения. Лилли считал, что кашалоты используют эхографические изображения для коммуникации. Однако ни он, ни Козак никогда не проводили опытов, которые могли бы подкрепить их предположения[34].

На следующий год исследователи DareWin планируют провести первые эксперименты, нацеленные на изучение голографической коммуникации диких дельфинов и кашалотов.

– Принцип такой, – говорит Шнеллер, пододвигая стул к кухонному столу.

Он достает из кармана ручку, перелистывает мой блокнот в поисках чистой страницы и начинает рисовать дельфинов, окутанных какими-то клубами дыма. Он объясняет, что дым – это звук, а кружок под каждой дельфиньей головой – акустическая линза, или мелон.

Звук распространяется не по прямой линии, как это выглядит на спектрограмме, а в трех измерениях, подобно туману. В отличие от ушей, обрабатывающих звук, который поступает по двум каналам, акустическая линза китообразных может обрабатывать звуковые сигналы из тысяч каналов, собирающих «туман» со всех направлений.

– Мелон похож на эхограмму, – говорит Шнёллер. – Только в очень высоком разрешении.

Люди не могут воспринимать эхографические изображения. Для этого нужно было бы создать искусственный мелон с тысячами маленьких микрофонов, имитирующих крошечные рецепторы, а затем построить компьютер, способный обрабатывать все собранные данные. Мало у кого есть деньги и интерес для подобного начинания.

Вместо этого Шнёллер и Маркус Фикс, ведущий инженер DareWin, разрабатывают низкочувствительную модель мелона китообразных. Она представляет собой панель с десятью последовательно подключенными гидрофонами.

– Изображение будет очень низкого качества, вроде десятипиксельной картинки на компьютере, – говорит Шнёллер. – Но его, возможно, будет достаточно, чтобы дать нам хоть какое-то представление.

Шнёллер собирается записывать «эхографические изображения», по сути являющиеся отраженными щелчками дельфинов и кашалотов, затем обрабатывать звук с помощью специального программного обеспечения, воспроизводить его через тридцать девять динамиков, установленных на панели, и наблюдать за реакцией дельфинов.

– Тут надо быть поосторожнее, сам понимаешь, – говорит он. – Мы не хотим посылать им негативную или жестокую картинку.

С помощью этого примитивного визуального обмена Шнёллер надеется сделать первые шаги в установлении контакта с китообразными. Мы посмотрим, как видят мир они, а потом пошлем им изображения нашего мира – примерно так в древности два путешественника из разных стран, возможно, чертили символы на песке.

18:00. Тени, отбрасываемые кустами бамбука рядом с домом, удлинились, а солнце лениво сползло к горизонту. Комары вылетели на охоту. Мне пора паковать багаж и готовиться к тридцатишестичасовому перелету домой.

Перед моим отъездом Шнёллер говорит, что планирует экспедицию DareWin. Он собирается записывать щелчки кашалотов с помощью какого-то нового оборудования. Шнёллер надеется, что результаты экспедиции позволят ему продвинуться в его голографических исследованиях. Команда отправляется в путь примерно через четыре месяца.

Я могу поехать с ними при одном условии: мне необходимо освоить фридайвинг.

– 760

метров

Эрик Пинон худ и невысок, у него сонный взгляд, редеющие волосы и тщательно постриженные усы в стиле Фу Манчу. На суше он передвигается медленно, говорит, немного заикаясь. От Пинона веет кротостью. Но пустите его в воду – и он вас поразит. Однажды он загарпунил желтоперого каранкса весом 37 килограммов – пронзил ему брюхо гарпуном на восемнадцатиметровой глубине, настиг в подводной пещере, засунул руки ему в жабры и выплыл на нем на поверхность, как на необъезженном жеребце. Пинон умеет задерживать дыхание больше чем на пять минут и ныряет глубже 45 метров.

Но он проехал 500 километров от своего дома в Майами до бетонной аудитории в Тампе не для того, чтобы научить нас убивать обитателей глубин. Пинон здесь для того, чтобы показать нам, как выживать в океане.

Тридцать лет назад Пинон умер. Он фридайвил с друзьями на Карибах и вздумал поразить всех чрезвычайно продолжительной задержкой дыхания. Погрузившись на три метра, он ухватился за опору, закрыл глаза и попытался продержаться как можно дольше. Проходили минуты. В какой-то момент Пинон потерял сознание. Его тело стало подниматься к поверхности, он бессознательно выдохнул весь воздух из легких, а потом вдохнул воду и камнем пошел ко дну.

Друзья с восхищением смотрели, как он всплыл, а затем снова погрузился – они подумали, что это часть программы. Прошло еще несколько минут, прежде чем кто-то сообразил, что случилось неладное. Пинона подняли со дна и выволокли его на берег. Сердце у него не билось, он не подавал никаких признаков жизни. Случайно оказавшийся поблизости фельдшер сделал ему искусственное дыхание и непрямой массаж сердца. Сердце Пинона забилось, но вскоре снова остановилось. Спасательный вертолет доставил его в больницу, где он пролежал в коме восемь дней, а потом восстанавливался еще три недели. У Пинона было необратимое поражение мозга; из-за этого он до сих пор иногда испытывает проблемы с памятью и ему бывает трудно связывать слова.

Пинону не хочется, чтобы такое случилось с кем-то еще, поэтому последние три года по выходным, когда он не занят на своей работе в компании по производству кормов для рыб, он ездит по всей Флориде, проводя курсы обучения основам фридайвинга. Эти курсы организует базирующаяся в Канаде школа Performance Freediving International (PFI). На эти выходные PFI арендовала в Тампе одноэтажное оштукатуренное здание, которое выглядит так, как будто там когда-то была закусочная.

Мои одногруппники сидят на разномастных садовых стульях, расставленных рядом с четырьмя пластиковыми столами для пикника. Знакомьтесь: Бен, приземистый молодой человек, из-под рваной футболки которого выглядывает золотая цепь; Джош, субтильный парень в очках с радужными стеклами, приятель Бена; Лорен, загорелая южная красотка, и Мохаммад, студент из Катара, обладатель лохматой черной шевелюры и огромных хромовых наручных часов. За исключением меня и Пинона, здесь нет никого старше двадцати трех лет.

Через несколько часов Пинон в бассейне за стеной нашей аудитории будет показывать нам, как задерживать дыхание под водой минимум на полторы минуты. А завтра мы будем выполнять погружение в водоем с пресной водой и учиться задерживать дыхание на глубине.

Но сегодняшнее утро посвящено технике безопасности. В частности, Пинон рассказывает нам, как не умереть, если мы когда-нибудь окажемся в розовом облаке. Именно так называется галлюцинация, которая возникает у фридайверов непосредственно перед потерей сознания.

– Розовое облако само по себе безвредно, но вы же без сознания, – объясняет сорокачетырехлетний Пинон, который родился в Тулузе и до сих пор говорит с сильным французским акцентом. – Если всплывете на поверхность и сможете дышать, все будет в порядке. А если нет, то… – Он делает паузу. – Тогда нехорошо.

Он хочет сказать, что тогда мы утонем.

Пинон объясняет, что может завтра взять нас с собой на любую глубину, какую мы захотим, однако не может обещать, что мы оттуда вернемся. Каждый фридайвер обязан сам знать свои пределы. Сегодняшние и завтрашние упражнения по задержке дыхания под водой позволят нам эти пределы почувствовать. Если мы не справимся и навсегда уплывем в розовое облако, шестистраничное освобождение от ответственности, подписанное каждым из нас, не позволит нашим близким обвинить Performance Freediving International или лично Пинона в убийстве третьей степени. Пинон внимательно проверяет, все ли сдали ему подписанные бланки. Потом прочищает горло, приглаживает усы и начинает урок.

Мои исследования океана вскоре приведут меня на глубину 760 метров, но мои личные достижения гораздо скромнее. Я ныряю всего на 3–4 метра. Многие месяцы тренировок, наблюдений и зависти – и я все еще пребываю на этом уровне.

Я наблюдал с палубы яхты, как спортсмены-фридайверы погружались на девяностометровую глубину, и слушал их рассказы о действии главного рубильника, но мне еще только предстояло в полной мере испытать на себе действие амфибийных рефлексов. Я ездил к ама, надеясь выведать у них древние тайные приемы погружений, но меня лишь высмеяли за невежество. Фред Бюйль часами рассказывал мне о магнитном контакте с акулами, но я до сих пор не только не плавал с ними, но даже не видел ни одной акулы в море. Я провел несколько недель с Фабрисом Шнёллером, слушая его истории о трансцендентном взаимодействии с китами и дельфинами, но сам ни разу не видел и этих животных тоже!

А мешало мне всего одно обстоятельство: я не умею нырять глубоко. Возможно, эту способность действительно может развить кто угодно, но цена весьма высока: сильнейшая боль в ушах, клаустрофобия и неконтролируемые судороги. Однако теперь Шнёллер предложил мне поехать с ним в экспедицию нырять с кашалотами. Я не могу упустить такой шанс.

Performance Freediving International считается лучшей в мире школой фридайвинга. В ней обучались шесть мировых рекордсменов; ее же закончили более 6000 фридайверов-любителей, в том числе актер Вуди Харрельсон и гольфист Тайгер Вудс. Курс для новичков называется Freediver. Он включает основы техники безопасности, а также техники погружения на глубину и задержки дыхания. Кое-что из этого я уже отрабатывал в Греции с Ханли Принсло, но лучше все же начать все заново.

В аудитории Пинон подходит к своему ноутбуку и выбирает видео. В PFI делается особый акцент на опасности фридайвинга и с самого начала студентов учат поведению в потенциально фатальных ситуациях. Пинон начинает с впечатляющей подборки материалов о несчастных случаях – это что-то вроде жутких документальных фильмов из серии «Красный асфальт» (Red Asphalt), которые демонстрируют учащимся в автошколах.

– Вот это называется самба, – говорит Пинон. – Как танец.

Из колонок несется бешеный рок, сопровождающий видеокадры, на которых дайверы бьются в судорогах. Самба начинается на поверхности. Она предшествует потере сознания и наступает, когда мозгу настолько не хватает кислорода, что он начинает посылать мышцам хаотические электрические сигналы.

– Кто-то становится как пьяный, кто-то выглядят счастливым, а кто-то – наоборот, очень грустным, – говорит Пинон. – Вот, посмотрите на его лицо. – Он указывает на одного из дайверов на экране. – Вид у него такой, как будто он видит чудесный сон. – Пинон добавляет, что самба не опасна, если, конечно, дайвер не начинает вдыхать воду или терять сознание.

Поднявшись на поверхность, дайвер может дышать, говорить и в целом выглядеть совершенно нормальным. Но через несколько мгновений воздух попадает из его рта по трахее в легкие, а затем в кровь (этот процесс может занять несколько секунд). И у человека внезапно начнется приступ самбы. Если вы когда-нибудь увидите фридайвера в этом состоянии, вам следует осторожно к нему приблизиться и удерживать его рот над водой в течение тридцати секунд. Самба – это одна из причин, по которым никогда нельзя погружаться в одиночестве. Фридайвер обязан следить за своими партнерами не менее полуминуты после того, как те поднимутся на поверхность. Пинон несколько раз подчеркивает этот момент.

На следующих видео – дайверы, прошедшие стадию самбы и потерявшие сознание. Пинон говорит, что, задерживая дыхание, «ты можешь потерять сознание где угодно. На глубине в океане, в мелком озере, в ванне – где угодно». И добавляет, что 90 % случаев самбы и потери сознания происходят на поверхности, но еще 9 % – примерно на пятиметровой глубине. Эту глубину называют опасной зоной, потому что именно здесь происходит самое сильное изменение давления. Фридайверы очень редко теряют сознание на дне: они отключаются на поверхности, а потом идут на дно и тонут, как это случилось с Пиноном.

Первое, что нужно делать для спасения потерявшего сознание фридайвера, – кричать ему в уши «Дыши!» и звать его по имени. При потере сознания у человека пропадают зрение и тактильные ощущения, но вот слух остается, причем иногда даже обостряется. Пинон объясняет, что крик активирует ту часть мозга, которая еще не отключилась. Такая встряска может подавить рефлекс закрытия глотки, что позволит свежему воздуху поступить в легкие.

Если крик не помогает, нужно снять с человека маску, пошлепать его по лицу и подуть ему в глаза. Этот метод часто помогает реанимировать фридайверов – они приходят в себя и начинают хватать воздух ртом.

Если ни шлепки, ни крики, ни обдувание не помогают привести человека в чувство, это означает, что ситуация серьезная. Тогда необходимо раскрыть гортань и ввести воздух в легкие принудительно.

Перекрытие дыхательного горла при контакте с водой – это врожденный защитный механизм, позволяющий человеку не захлебнуться. Все мы рождаемся с этим рефлексом. Когда новорожденного младенца помещают в воду, его дыхательное горло автоматически закрывается, он открывает глаза и инстинктивно начинает плыть.

При потере сознания закрытое дыхательное горло не пропускает воду в легкие (это хорошо), но оно же не пропускает туда и свежий воздух (это плохо). Значительная часть смертей в воде является следствием так называемого сухого утопления: человек гибнет в результате закрытия дыхательного горла, а не из-за попадания в легкие воды.

Пинон показывает нам, как открыть пальцами рот пострадавшего и быстро вдохнуть туда воздух. Первый вдох открывает дыхательное горло, второй доставляет в легкие воздух и заставляет организм снова начать дышать. Пинон уверяет, что это приводит дайвера в чувство практически всегда.

Способы оказания первой помощи выглядят жутковато, но сама потеря сознания безболезненна. «Вся боль попросту уходит», – говорит Пинон с улыбкой.

Все начинается с нарушения ориентации и легких галлюцинаций. Потом возникает покалывание в пальцах рук и ног и в самих руках и ногах. Теряется контроль над мышцами. Эти симптомы прогрессируют, пока человек не входит в состояние безумной эйфории, сопровождающейся ослепительно красочными видениями. Это и есть вышеупомянутое розовое облако. Терявшие сознание дайверы рассказывают о том, что в этот момент испытывали некие внетелесные переживания. Один из них говорил мне, что видел будущее (но не объяснил, что именно).

Как бы потери сознания ни расширяли горизонты, их, конечно, следует избегать. Продолжительные блэкауты иногда приводят к гибели, но, даже если до этого не доходит, они могут вызывать поражения мозга, паралич, остановку сердца и инсульты.

С каждой секундой задержки дыхания в организме становится все меньше кислорода. Когда количество кислорода в мозге снижается до определенного уровня, человек теряет сознание. Оставаться в бессознательном состоянии без риска для жизни можно примерно две минуты. Потом организм переходит в так называемое аноксическое состояние и предпринимает последнюю отчаянную попытку вдохнуть (это так называемый предсмертный вдох). Если кислород в этот момент не начинает поступать в организм (например, если человек находится под водой), начинается поражение мозга и человек умирает.

Важно подняться на поверхность сразу же, как только вы начинаете чувствовать себя странно, галлюцинировать или терять контроль над своими движениями. Это бывает непросто, особенно если вы переоценили свои нырятельные способности и ваши мускулы непроизвольно сокращаются на глубине 60 метров. «Вот еще одна причина, по которой всегда нужно четко осознавать пределы своих возможностей», – многозначительно говорит Пинон.

Он отпускает нас на обед, советуя съесть что-нибудь легкое, желательно вегетарианское и без кофеина. Молочные продукты, как он говорит, могут провоцировать закупорку околоносовых пазух, из-за чего будет трудно выравнивать давление на глубине. Кофеин повышает частоту сердечных сокращений и ускоряет метаболизм, заставляя организм потреблять больше кислорода и сокращая время погружений.

После обеда, в бассейне, мы все сможем проверить свои пределы.

Самая странная дисциплина фридайвинга – STA (Static Apnoe, задержка дыхания на время). Соревнования в этой дисциплине обычно проводятся в бассейне. На них скучно смотреть, в них мучительно участвовать и к ним утомительно готовиться. Но никакие другие занятия не подготовят фридайвера к связанным с глубоководными погружениями психическим и физиологическим стрессам эффективнее.

Рекорд в статическом апноэ, поставленный чешским спортсменом по имени Мартин Штепанек в 2001 г., составил чуть больше 8 минут. В 2009 г. Стефан Мифсуд, французский дайвер, довел его до 11 минут и 39 секунд[35]. По данным на 2013 г., более чем на 10 минут задерживали дыхание двое: Мифсуд и Том Сиетас из Германии. Если фридайверы будут продолжать теми же темпами, к 2017 г. они перешагнут пятнадцатиминутную отметку, которая так часто упоминается в исторических описаниях глубоководных погружений[36].

У STA есть свой набор периферийных дисциплин: задержка дыхания в резервуаре с акулами, подо льдом и в пластиковых шарах. Набирает популярность статическое апноэ с использованием чистого кислорода: правила такие же, но спортсменам за полчаса до погружения разрешается дышать чистым кислородом. При этом кровь перенасыщается кислородом, что позволяет мозгу и другим органам функционировать значительно дольше, чем когда дайвер дышит обычным воздухом, в котором содержание кислорода составляет всего лишь около 20 %.

Дэвид Блейн, американский иллюзионист и каскадер, учился в школе PFI и в 2008 г. побил рекорд в STA с использованием чистого кислорода. Он задержал дыхание на 17 минут и 4 секунды, причем проделал это в прямом эфире шоу Опры Уинфри. Спустя пять месяцев его рекорд был побит Сиетасом, который является рекордсменом и на сегодняшний день: потрясающий результат, составляющий 22 минуты и 22 секунды.

На занятиях мы не будем делать ничего подобного. Чтобы стать официально сертифицированным фридайвером, достаточно выполнить статическую задержку дыхания не менее чем на полторы минуты. Физически это не бог весть что – любой здоровый человек в состоянии это сделать. Но вот с психологической точки зрения это может быть непросто. Держать лицо под водой до тех пор, пока твой мозг не начинает галлюцинировать, а мускулы – дергаться в конвульсиях, – это явно не нормально… Но необходимо для того, чтобы научиться нырять на большую глубину.

13:30. Мы натягиваем гидрокостюмы и собираемся у мелкой стороны бассейна. Группа среднего уровня, занимавшаяся в соседней аудитории, тоже приходит. Один из ее инструкторов стоит у глубокого конца бассейна, обнаженный по пояс. По обеим сторонам груди у него вытатуированы рыбьи жабры.

Мохаммад, молчаливый катарец с хромовыми часами, сидевший в аудитории рядом со мной, соглашается побыть моим наблюдателем. Он будет проверять, не потерял ли я сознание, и придерживать мое тело, чтобы оно оставалось на месте.

При длительной задержке дыхания часто возникает головокружение, человек теряет ощущение собственного тела. Пинон объясняет: это галлюцинация, но не повод для беспокойства. Чужая рука, лежащая на спине, не спасает от потери сознания, но позволяет дайверу и при галлюцинациях осознавать, что он не начал внезапно идти на дно, не уплыл неизвестно куда и не улетел в небеса.

Пинон объявляет минутную готовность. Я надеваю маску и начинаю дышать немного глубже. Пинон и Мохаммад громко произносят инструкцию по дыханию перед погружением: «Вдыхаем раз, задерживаем два, выдыхаем два-три-четыре-пять-шесть-семь-восемь-девять-десять, задерживаем два». По команде Пинона я делаю четыре глубоких вдоха и погружаюсь в воду.

С минутной задержкой дыхания я справляюсь без труда. Вторая минута вызывает у меня тяжелые и мучительные ощущения, но третья, как ни странно, проходит в приятном тумане, точно я пересек какую-то незримую границу. Я не теряю сознание. В течение нескольких минут после погружения у меня туман в голове. Я чувствую головокружение и ощущение подъема, как будто надышался веселящим газом. Это классно.

Эти замечательные ощущения обычно убивают как минимум несколько тысяч клеток мозга. Однако многочисленные исследования доказывают, что продолжительная задержка дыхания безвредна. Неврологические нарушения возникают либо когда в поступающей в мозг крови содержится слишком мало кислорода, либо когда кровоснабжение полностью прекращается, то есть только если потеря сознания продолжается больше двух минут. Иными словами, если вы в сознании или успеваете очнуться за две минуты, вероятность серьезного повреждения мозга крайне мала. Вода продлевает ваше время, обеспечивая прилив крови от конечностей к мозгу и внутренним органам и позволяя им функционировать при минимальном потреблении кислорода гораздо дольше, чем на суше, – она включает ваш главный рубильник.

В нормальных условиях насыщенность крови человека кислородом (сатурация) составляет примерно 98–100 % (верхнее значение соответствует максимальному количеству кислорода, которое может содержаться в крови). Физические нагрузки или заболевания снижают этот показатель примерно до 95 %. Лишь у немногих здоровых людей значение опускается ниже этого уровня. Однако у опытных фридайверов во время погружения фиксировались крайне низкие показатели насыщенности крови кислородом – около 50 %. Это чрезвычайно мало. Сатурация ниже 85 % обычно вызывает учащение сердцебиения и нарушения зрения, ниже 65 % – серьезно нарушает основные функции мозга. При 55 % человек, как правило, теряет сознание. Некоторые фридайверы, однако, не только остаются в сознании, но и сохраняют моторный контроль и чрезвычайно низкую частоту сердечных сокращений – до семи ударов в минуту, согласно имеющимся данным.

Между тем в бассейне мы готовимся к последней на сегодня задержке дыхания: четыре минуты – это максимальная разрешенная для вводного курса длительность. При длительной задержке дыхания партнер обязан выполнять регулярную проверку состояния ныряльщика, каждые пятнадцать секунд похлопывая его по плечу. Чувствуя похлопывание, фридайвер должен в течение двух секунд держать вытянутым указательный палец левой руки, показывая тем самым, что он в сознании и у него все нормально. Если ныряльщик не реагирует, его партнер дает ему второй шанс и похлопывает его по плечу еще раз. Если и после этого ничего не происходит, партнер вытаскивает дайвера из воды, кричит «Дыши!», снимает с него маску и дует ему в глаза.

Мы нараспев затягиваем разогревающую дыхательную считалку: «Вдыхаем, выдыхаем, задерживаем два-три-четыре-пять-шесть-семь-восемь-девять-десять, задерживаем два, вдыхаем раз». Группа студентов на глубоком конце бассейна тоже подключается к чтению мантры. Я все еще в эйфории после трехминутной задержки дыхания и, когда дышу глубже, чувствую себя одурманенным. Хор голосов, отражающихся от бетонных стен, становится громче, гремя в помещении бассейна как песнопения в старой церкви. Это действует гипнотически. Учебный курс фридайвинга начинает казаться крещением – как будто каждый из нас пытается заново родиться в воде.

Еще один вдох, и вот мы снова ныряем.

Проходит минута, потом две. Каждые пятнадцать секунд Мохаммад похлопывает меня по плечу. Я вытягиваю палец, сгибаю его, снова вытягиваю. На второй минуте я начинаю слышать звуки, которых не слышал раньше: журчание в сливной трубе, чей-то глухой кашель, всплеск на глубоком конце бассейна. Я слышу, как Мохаммад где-то надо мной отсчитывает секунды, чувствую его руку у себя на пояснице. Потом перестаю чувствовать что бы то ни было. Я воображаю, что еду в поезде по пустыне. Все выглядит очень реалистично. Какая-то часть меня осознаёт, что я все еще в бассейне в Тампе, но другая часть, судя по всему, убеждена, что я сел в поезд дальнего следования. Обе части одинаково сильные, они как будто отражают друг друга. Когда желудок начинает сводить судорога, я обращаю свой разум в сторону поезда.

Кондуктор объявляет, что через три минуты нам выходить. Он похлопывает меня по плечу, и я протягиваю ему свой билет указательным пальцем левой руки. Синяя ткань сиденья мягкая как шелк. Я поглаживаю ее этим пальцем. Кондуктор снова похлопывает меня по плечу. Я сую руку в карман, чтобы предъявить ему билет, но билет исчез. Я делаю ему пальцем знак подождать, пока я поищу билет в сумке. Но никак не могу найти свою сумку. В купе слишком темно, солнце скрылось. Я слышу, как кто-то рядом льет воду в раковине. Кондуктор опять постукивает по моему плечу. Я указываю на дверь и спрашиваю, можно ли мне выйти. «Ты можешь это сделать, – говорит он. – Ты можешь это сделать».

Я прихожу в себя; мое лицо все еще опущено в воду, я смотрю сквозь маску на белое бетонное дно бассейна. Ощущение, будто мне наполнили легкие горчичным газом. «Три сорок пять. Почти у цели», – говорит Мохаммад. Я кладу руки на бортик бассейна, чтобы не пойти на дно, не провалиться в какую-то в глубокую темную дыру.

– Дыши! – говорит Пинон.

Я поднимаю голову. «Дыши! Дыши!» – повторяет он. Все кружится. Я пытаюсь выдохнуть воздух из легких, но, кажется, потерял контроль над мышцами, и у меня не получается. Я напрягаюсь сильнее. Немного воздуха с писком выходит, и мое дыхательное горло открывается. Я выдыхаю весь воздух до конца и делаю долгий вдох. С каждым глотком воздуха мое поле зрения, сузившееся до размера булавочной головки, расширяется больше и больше, как в начальных кадрах фильма про Джеймса Бонда. Какое-то время помещение расплывается, точно идут помехи, но затем все приобретает нормальные очертания.

Инструктор с жабрами на ребрах подплывает ко мне и хлопает меня по спине. «Отлично, молодец», – говорит он. Из нашей группы справился с четырехминутной задержкой дыхания только я один.

На следующий день мы собираемся в 160 километрах от Тампы, на грунтовой парковке рядом с городом Окала. За парковкой в тени деревьев находится провал, который выглядит так, будто его оставил яростный удар огромного кулака. На дне провала – ярко-зеленое озеро, известное как Грот 40 саженей (40 Fathom Grotto). Как следует из названия, его глубина больше 73 метров.

Последние сорок лет работники аварийно-спасательных служб используют грот для водолазных тренировок повышенной сложности. А до этого местные жители устроили на его месте общественную свалку. Там до сих пор полно всякого хлама: ржавые мотоциклы, спутниковые тарелки, «корвет» 1965 г. выпуска, несколько «шевроле», «олдсмобиль», бесчисленное количество бутылок и банок. На одном уступе, примерно на двенадцатиметровой глубине, находится «Город гномов» – коллекция гипсовых гномиков и их домов; эти фигурки сюда натаскали дайверы. Они расставлены у стены из известняка, покрытой окаменевшими останками плоских морской ежей. Окаменелостям примерно 50 миллионов лет. Даже этот заполненный водой провал в 80 километрах от берега моря когда-то был частью океана.

В десять часов Пинон заплывает с двумя нудлами на середину грота и связывает их друг с другом желтым тросом. Мы надеваем гидрокостюмы, маски, трубки и ласты и соскальзываем в воду. В туманном утреннем свете она выглядит тусклой, сапфирово-зеленой; видимость плохая, метров шесть. Глубина под нами кажется черной и мрачной. Мы подплываем к нудлам и хватаемся за трос, повисая на нем вереницей, как носки на бельевой веревке. Нам предстоит пробыть здесь четыре часа и погрузиться на глубину 20 метров.

– В первый раз ныряем на пять метров, – говорит Пинон. – Это несложное погружение, просто для разогрева.

Так как вода в озере пресная и ее плотность ниже, чем у морской воды, плавучесть у нас будет примерно на 2,5 % меньше, чем была бы в море. Может показаться, что разница невелика, но для фридайвинга это имеет существенное значение: погружаться мы будем быстрее, а на подъем придется тратить несколько больше энергии.

Человеческое тело в своем естественном виде – с минимумом одежды или вовсе без нее – имеет идеальную плотность, для погружения ему не нужны никакие утяжелители. Но наши толстые гидрокостюмы обладают плавучестью, поэтому каждый из нас надевает примерно по 5,5 килограмма утяжелителей, чтобы ее скомпенсировать.

Ключ к успешному погружению – обеспечение максимальной гидродинамичности. Свободная одежда, вытянутые в стороны конечности или слишком большая маска создают сопротивление, которое замедлит погружение, уменьшит его глубину и сократит ваше «время внизу» (фридайверское сленговое выражение, означающее пребывание под водой). Тюлени, ныряя, сжимают легкие, вытягивают хребты и зачастую выдыхают воздух, чтобы уменьшить сопротивление и набирать глубину быстрее и легче. Фридайверы делают то же самое. «Вытягиваете руки вдоль тела, переворачиваетесь головой вниз и превращаетесь в ракету», – объясняет Пинон.

Погружаться сравнительно легко, особенно после первых трех метров. Подниматься труднее, именно подъем – наиболее опасная часть любого ныряния. Примерно как в альпинизме: нужно точно знать свой «экватор» и сохранить не менее 60 % резервной энергии и кислорода, чтобы осилить обратный путь.

Всплывая, мы должны будем выдохнуть весь воздух, который удерживали в легких, примерно в двух метрах от поверхности. Это позволяет сразу же, не тратя времени на выдох, вдохнуть остро необходимый кислород; и, кроме того, защищает от потери сознания на небольшой глубине. Будет погружение успешным или дайвера ожидает самба и потеря сознания, здесь решают считаные секунды.

Пока Пинон объясняет стратегию погружения, я замечаю на деревянной платформе, находящейся на другой стороне Грота, маленькую группу аквалангистов. Они с головы до пят увешаны масками, шлангами, баллонами, жилетами, поясами и прочей экипировкой. Они с трудом передвигаются по суше и неуклюже бултыхаются в воде. Их движения несуразны. С моей точки зрения, они выглядят нескладно и неэффективно. Впрочем, с другой стороны, им не нужно беспокоиться по поводу возможного коллапса легких или потери сознания.

Первым погружается Бен. Мы сквозь маски смотрим, как он делает вдохи, ныряет и спускается вниз, держась руками за трос, пока не добирается до утяжеленной тарелки на глубине около пяти метров. Бен дотрагивается до нее, подтягивается по тросу вверх, выныривает и отплывает в конец очереди. Лорен, Джош и Мохаммад по очереди погружаются следом. Все делают это без особых усилий. Потом ныряю я, но, опустившись всего метра на три, возвращаюсь на поверхность. В голове пульсирует боль.

– Это нормально, – говорит Пинон. – Нужно немного попрактиковаться. Еще раз попробуй при следующем погружении.

Я спрашиваю Бена, как у него так быстро получилось погрузиться и подняться. Оказывается, что они с Джошем и Лорен уже несколько лет занимаются подводной охотой. Он уверяет меня, что я тоже научусь.

Как и у большинства новичков, у меня проблема с выравниванием давления. Оптимальная скорость погружения – 1 метр в секунду. При погружении с такой скоростью необходимо выравнивать давление в ушных пазухах («продувать» уши) примерно один раз в секунду. В противном случае вы рискуете серьезно травмировать уши. Каждое продувание должно быть выполнено до конца; если продуть уши не получается, нужно в соответствии с инструкциями Пинона немедленно остановиться, дать задний ход и попробовать еще раз.

Пинон опускает тарелку на девять метров, потом на четырнадцать. Все легко справляются с этими глубинами, и только я один не могу опуститься ниже пяти метров.

Около двух часов пополудни мы погружаемся в последний раз. Теперь тарелка находится на глубине 20 метров – это максимальная глубина, на которую могут опускаться начинающие. С поверхности ее не видно. Все, что мы видим, когда ныряем, – желтый трос, исчезающий в темно-зеленой воде.

Нырять в воду, не зная, когда сделаешь следующий вдох и где окажешься, добравшись до конца троса, – жутковатая перспектива. Все, что я видел до этого, подсказывает мне, что это опасная затея. Но я делаю вдохи и готовлюсь к погружению.

Бен снова впереди. Он вдыхает в последний раз и исчезает. Проходит сорок пять секунд, но мы все еще не видим его. Наконец он появляется из мглы, подтягиваясь руками вверх по тросу. Затем медленно всплывает на поверхность, дышит и перемещается в конец очереди. Он достиг двадцатиметровой глубины, причем, судя по всему, без особых усилий. За ним ныряют Лорен и Джош; оба успешно справляются с заданием. Мохаммад, который раньше вообще не занимался фридайвингом, достигает примерно пятнадцати метров – это достойный результат.

Когда подходит моя очередь, я уже на взводе. Делая последние вдохи, я стараюсь не смотреть вниз, на исчезающий трос. Глубокий вдох, сильный выдох. Повтор.

Пинон подплывает мне. «Ты должен справиться. Скажи: "Джеймс справится с этим погружением!"» – говорит он мне. Я киваю, делаю вдох, опускаю голову под воду и лезу вниз по тросу.

Каждый раз, подтянувшись правой рукой, я отпускаю трос, зажимаю нос и пытаюсь «продуть» уши. Начинает получаться. Я продолжаю спускаться по тросу, чередуя руки, как в сказке про Джека и бобовый стебель, только наоборот. Потом я чувствую, что давление воды возрастает. Чтобы сделать тело более гидродинамичным, я опустил голову вниз, так что смотрю сквозь воду горизонтально, как если бы шел пешком. Пинон погружается с другой стороны троса, пристально наблюдая за мной сквозь маску. Он внимательно следит, не выдохнул ли я воздух, не начал ли дергаться и не потерял ли сознание.

Я отвечаю ему взглядом, и мы так и смотрим друг другу в глаза, пока погружаемся. Вода вокруг нас становится все темнее и темнее. У меня появляется странное ощущение в плечах, как будто на них давит гигантская рука. Я ослабляю хватку и замечаю, что больше не скольжу вниз. Все вокруг окутано бледно-зеленым туманом – я как будто заключен в огромный стеклянный шар. Если бы я не держался за трос, я бы не знал, где верх, а где низ.

С другой стороны троса на меня смотрит Пинон и пожимает плечами. Он вытягивает правую руку перед моей маской и указывает вниз. Я решаю, что он хочет, чтобы я погрузился еще ниже. Я отрицательно качаю головой, но он продолжает указывать вниз. Я понимаю, что ни он, ни я за трос не держимся.

Мы просто висим здесь, в заполненном пресной водой провале в Центральной Флориде, в призрачных глубинах бывшей свалки, – двое мужчин среднего возраста, парящие вверх ногами, уставившись друг на друга и качая головами.

Потом мне приходит в голову, что низ, возможно, на самом деле верх и что Пинон, стало быть, подает мне сигнал возвращаться на поверхность. Может, что-то неладно? Может, именно так себя и чувствуют, оказавшись в розовом облаке?

Я отгоняю от себя эти мысли, но теперь мне очень хочется вдохнуть. Если я сейчас кашляну, это лишит мое тело кислорода, необходимого для того, чтобы вынырнуть на поверхность, не потеряв сознания. Эта мысль наполняет меня страхом. Я ощущаю непреодолимое стремление вернуться на поверхность, вдохнуть свежего воздуха. Я быстро переворачиваюсь на тросе, как на шесте, и начинаю подтягиваться по нему вверх. Пинон следует за мной на небольшом расстоянии. С каждым моим подтягиванием вода становится все светлее и светлее, и наконец, примерно в пяти метрах над собой, я вижу ряды ласт, колышущихся в воде между двумя нудлами. Они похожи на птиц, сидящих на телефонном проводе вверх ногами. Я выдыхаю весь оставшийся в легких воздух где-то за пару метров до поверхности и выныриваю.

Я добрался до половины троса, погрузившись примерно на 9 метров. Не совсем провал, но и не замечательно. «Портал в глубину» пока не открылся, но я подходил к нему все ближе и уже вытирал ноги о придверный коврик. Нулевая плавучесть, которую я ощутил перед подъемом, означала, что до входа в портал оставалось примерно три метра. Но, как бы там ни было, страх глубины меня не покинул.

И когда через несколько дней я, возвращаясь домой, оказываюсь в аэропорту, я все еще вздрагиваю от волнения и озираюсь, прежде чем кашлянуть.

Может быть, когда-нибудь благодаря фридайвингу я смогу поплавать с кашалотами и погрузиться намного глубже двенадцати метров. Но ни мне, ни кому-либо еще он не поможет. добраться до батипелагической зоны. Это царство абсолютной и вечной тьмы, простирающееся от тысячеметровой глубины до уровня 4000 метров. Ни один луч солнца никогда не проникал сюда. Давление здесь колоссальное, в 100–400 раз выше, чем на поверхности, а температура воды примерно 4 градуса. Это настоящий ад, только без жара и толп грешников.

Ни один ныряльщик – ни аквалангист, ни фридайвер – никогда не погружался ниже 318 метров. Это примерно треть расстояния до батипелагической зоны. Человек может попасть в этот мир только с помощью глубоководных аппаратов. Телеуправляемые необитаемые подводные аппараты (ТНПА) – роботы размером с автомобиль, оснащенные прожекторами и видеокамерами и кабелями прикрепленные к судам, способны опускаться на тысячи метров в глубину, но взять человека на борт они не могут. В США примерно полдюжины ТНПА. Они используются колледжами и институтами океанографии и достигают батипелагической зоны. Но когда, находясь на судне, смотришь видео, передаваемые роботами, чувствуешь поразительную отчужденность. Ничто не может сравниться с физическим пребыванием на глубине.

Немногие подводные лодки могут опускаться так глубоко. Вероятно, самая известная в мире исследовательская субмарина – «Алвин», аппарат ВМС США, запущенный под воду в 1964 г. За 50 лет «Алвин» выполнил более 4600 погружений, многие из которых – в батипелагическую зону. Увы, покататься на нем невозможно. Аппарат принадлежит Океанографическому институту Вудс-Хоул (Woods Hole Oceanographic Institution). По словам директора информационной службы Института, ни один журналист никогда не плавал на «Алвине» и никто, кроме ученых, не может быть допущен на его борт. (Впоследствии я обнаружил, что директор информационной службы либо прикидывалась дурочкой, либо была неправильно информирована. Иногда «Алвин» все-таки брал на борт журналистов, причем даже в глубоководные погружения. Но спорить с ней не имело смысла. Аппарат, как выяснилось, стоял в сухом доке, где в течение следующих двух лет его должны были модернизировать.)

У меня оставался только один вариант: найти частную субмарину.

За последние десять лет во Флориде и в Калифорнии развелось множество кустарных производств, занимающихся изготовлением специализированных подводных аппаратов. У любителей впервые появилась возможность погрузиться на глубину примерно 1000 метров. Но эти аппараты стоят запредельных денег – от 1,8 до 80 миллионов долларов. На их постройку уходят годы. Покупка, разумеется, была исключена. Все мои попытки связаться со сверхбогатыми владельцами подобных аппаратов потерпели фиаско. Мне ни разу даже не ответили.

А потом один мой друг рассказал мне о Карле Стэнли из Нью-Джерси. В пятнадцать лет Карл начал строить субмарину из сантехнических деталей на заднем дворе родительского дома. В шестнадцать он шесть недель пролежал в психиатрической лечебнице с диагнозом «вызывающее оппозиционное расстройство». Выписавшись, Стэнли продолжил строить свою самодельную субмарину – довольно успешно, хотя не имел никакого инженерного образования. Через восемь лет, в 1997 г., он спроектировал и построил своими руками подводное судно с самым легким водоизмещающим корпусом в истории, причем потратил на это всего 20 000 долларов (это примерно сотая часть от суммы, в которую обошелся бы проект, если бы над ним работали профессиональные инженеры). Аппарат, который Карл Стэнли назвал «подводным планером, управляемым плавучестью», мог доставить двоих человек на глубину до 220 метров.

Погружать туристов на глубину, равную высоте семидесятиэтажного небоскреба, в самодельной нелицензированной субмарине при отсутствии страховки – это кошмар с юридической точки зрения. Поэтому Стэнли перенес свою деятельность в Гондурас, на остров Роатан. Законы, регулирующие эксплуатацию подводных транспортных средств, были там очень мягкими (или вообще отсутствовали). Подводные туры Карла Стэнли стали хитом. Через несколько лет он построил подводный аппарат побольше. Аппарат был назван «Идабель». В нем помещалось три человека, и он мог совершить погружение на глубину до 900 метров.

Я хотел опуститься так глубоко, как только было возможно, потому что не знал, удастся ли мне повторить такое погружение когда-либо еще. Стэнли обещал спуск на 760 метров. Это на несколько десятков метров выше того, что океанографы официально считают батипелагической зоной, но это максимальное расстояние, на которое к ней может приблизиться рядовой гражданин среднего достатка.

Самым большим плюсом было то, что Стэнли не просил меня подписывать никакие заявления об освобождении от ответственности и гарантий и не требовал страховку. Если бы что-то стряслось, все пассажиры, включая самого Стэнли, который лично управлял каждым погружением, погибли бы. И все. Не осталось бы ни субмарины, ни того, на кого можно было бы подать в суд. Все, что от меня требовалось, – перевести ему 1600 долларов и выбрать дату.

Тур занимает около четырех часов. Все это время я буду сидеть, скрючившись, в стальном шаре размером с багажник автомобиля, причем у меня не будет возможности вытянуть ноги, пописать или рехнуться, пока экспедиция не закончится.

Стэнли не раз попадал в переплет. Однажды «Идабель» застряла в пещере на глубине более 60 метров, зацепившись тросом. В другой раз корпус получил частичные повреждения на глубине 597 метров. В субмарине вместе со Стэнли тогда находились местный житель и его беременная жена. Два иллюминатора треснули, но, к счастью, не разлетелись на части. У «Идабель» выскакивали уплотнительные прокладки, иногда заклинивало двигатель. Иногда она просто глохла. Но Стэнли постоянно совершенствовал свое творение, и за почти тысячу погружений никто не только не погиб, но и не пострадал.

В своей самодельной, построенной вручную и лично им спроектированной субмарине Стэнли провел на глубине от 300 до 600 метров больше времени, чем кто-либо за всю историю в целом.

Роатанский институт глубоководных исследований (The Roatan Institute of Deepsea Exploration), как официально называется бизнес Стэнли по организации подводных туров, находится на внешней стороне популярного у туристов Вест-Энда – обращенной к Карибским островам полукруглой бухты с белым песком и безмятежной голубой водой. Вест-Энд – курорт для туристов-дикарей, небогатых американских семей и пассажиров однодневных круизов. Выглядит он соответственно: гавайские бары с песчаным полом, где подают водянистые розовые напитки, загорелые дядьки с большими животами и тощими ногами, крашеные блондинки в розовых бикини. Облезлые дворняги почесываются у куч мусора. Местные покуривают контрафактные сигареты «Мальборо» около ресторана под названием Cannibal Café. Музыка Боба Марли доносится из обклеенных скотчем переносных плееров, мешаясь с рингтонами, щебечущими из брючных карманов голых по пояс таксистов.

Нужно проехать примерно полмили от всей этой суеты вниз по не отмеченной на картах дороге, усыпанной сухими листьями пальм, и вы попадаете к дому Карла Стэнли. Дом стоит в нескольких десятках метров от моря – обшитое вагонкой старое здание в колониальном стиле. Деревянная дорожка ведет к маленькой пристани. На натянутом над ней навесе краской написано: «Иди глубже». В тени под навесом на стальном тросе висит субмарина прямо из легендарной битловской песни: ярко-желтая, с круглыми иллюминаторами по периметру и цилиндрической нашлепкой вроде дымохода сзади. На одной стороне синими заглавными буквами шрифта сансериф написано название «ИДАБЕЛЬ».

Стэнли стоит позади субмарины с какой-то стальной штуковиной в руках, которую он только что вытащил из корпуса. Он высокий и стройный, на нем очки с зеркальными стеклами, серая майка-безрукавка и шорты цвета хаки. На заднем плане генератор кашляет выхлопными газами, и каждые несколько секунд из-под субмарины вырываются струи сжатого воздуха. Я заявился слишком рано и застал Стэнли за выполнением каких-то срочных доработок. Я подхожу, чтобы пожать ему руку. Вид у него недовольный; он чуть дольше, чем принято, смотрит мне в глаза, а потом возвращается к субмарине, не проронив ни слова.

В «Идабель» два пассажирских места; это означает, что я должен был выкупить их оба. Я спросил Стэна Кучая, специалиста по дельфинам, с которым познакомился на Реюньоне несколько месяцев назад, не хочет ли он отправиться в погружение вместе со мной. Кучай как раз приехал на Роатан проводить исследования на содержащихся в неволе дельфинах и жил в курортной гостинице неподалеку отсюда. Он изучал океан и его обитателей больше тридцати пяти лет, но никогда не бывал на субмарине и никогда не опускался ниже 36 метров – на такую глубину он погружался с аквалангом. Стэн горел желанием присоединиться ко мне.

Но когда Кучай увидел «Идабель», его многословный энтузиазм сменился каким-то молчаливым ужасом. Длина субмарины составляет 4 метра, ширина – около 2 метров. В верхней части расположены девять стеклянных иллюминаторов, обеспечивающих круговой обзор. Когда Стэнли ведет субмарину, он стоит там наверху и смотрит в иллюминаторы. Пассажиры сидят впереди у его ног в зоне, которую он называет пассажирской. Это жалкие 137 сантиметров, из которых на сидячие места отведено около 90, – примерная ширина кресла фирмы La-Z-Boy[37]. В нашем случае в это кресло должны будут втиснуться двое мужчин ростом 188 сантиметров каждый. Перед сиденьем расположен выпуклый плексигласовый иллюминатор диаметром 76 см.

Большим плюсом подводных туров на Роатане является легкий доступ к Каймановой впадине – разлому, который проходит под водой примерно от Ямайки до Каймановых островов. Максимальная глубина этого разлома составляет 7620 метров; в нем находится самая глубокая в мире вулканическая гряда. В 2010 г. группой исследователей из английского Саутгемптонского университета в Кайманову впадину был спущен ТНПА, обнаруживший в ней самые глубоководные и самые горячие в мире гидротермальные источники. Температура рядом с ними достигает 426 ℃; этого достаточно, чтобы расплавить свинец. Повторное погружение аппарата в 2012 г. позволило установить, что эти источники являются местом обитания причудливых животных и микроорганизмов, которые не встречаются более нигде на Земле.

Сегодня мы не будем к ним приближаться, но зато поплывем в чернильно-темных океанских водах к такому месту на дне, которого еще не видел ни один человек. «Каждый раз я открываю что-нибудь новое», – говорит нам Стэнли.

Пора подниматься на борт. Кучай вызывается лезть первым. Я смотрю, как он протискивается в шестидесятисантиметровое отверстие на верху субмарины, точно крот в игре Whac-A-Mole[38]. Забравшись внутрь, Стэн скрючивается, подтягивая коленки к груди, и устраивается на маленьком сиденье. Он со смехом качает головой и через передний иллюминатор показывает мне поднятые большие пальцы. «Не думаю, что ты поместишься, – кричит он. – Я серьезно. Ты сюда не влезешь».

Но я доказываю, что он ошибается, и втискиваюсь рядом. Впрочем, сижу я не столько рядом с Кучаем, сколько на нем. Изогнутые стены субмарины не позволяют откинуться назад, поэтому наши позвоночники принимают форму круглых скобок. Расстояние до потолка настолько маленькое, что нам приходится наклонять головы, чтобы не оцарапать макушки.

Пока мы вообще не передумали куда-то плыть, Стэнли забирается внутрь, встает позади нас и задраивает люк. Электродвигатели «Идабель» оживают. Трос, на котором висит субмарина, разматывается и опускает нас в воду. Мы отцепляемся от него и, наполовину погрузившись, берем курс на север, к Каймановой впадине.

Сидя в пассажирской зоне, мы с Кучаем созерцаем два очень несхожих мира: бронзовый солнечный свет наверху и серебристую воду внизу. Под прямыми лучами солнца пузырь переднего окна работает как увеличительное стекло, раскаляя нутро субмарины. Еще до того, как мы выходим из гавани, температура внутри «Идабель» подскакивает до 37 ℃. Футболка Кучая становится мокрой от пота, вид у него сердитый и встревоженный. Почти сразу у него начинается нервный тик – он без конца нажимает на затвор своего фотоаппарата. Мы снимаем обувь, чтобы немного охладить потеющие ступни.

«Идабель» погружается глубже; свет и жизнь поверхности моря начинают тускнеть.

– Сейчас нас немного поболтает, – предупреждает Стэнли.

Он рывком наклоняет «Идабель» примерно на 45 градусов и зависает на мгновенье. Теперь мы смотрим прямо в чрево Каймановой впадины.

– Поехали, – объявляет Стэнли.

Мы начинаем опускаться. Через стекло иллюминатора я вижу синие полосы, которые становятся все темнее и темнее, точно на картине Марка Ротко. Эти цветовые переходы – не обман зрения и не мираж; это солнечный свет, медленно поглощаемый молекулами воды.

У поверхности океана свет легко проходит сквозь воду, но по мере его проникновения вглубь волны разной длины последовательно отфильтровываются. Первыми меркнут обладающие самой большой длиной волны цвета красного участка спектра – примерно на глубине 15 метров красный становится невидимым для человеческого глаза. Затем исчезает оранжевый, потом желтый – на 45 метрах, зеленый – на 60. Световые волны, которые человеческий глаз воспринимает как синие, обладают наименьшей длиной и самой большой энергией и проникают в воду дальше всего в любом направлении.

Синева морской воды и неба, которую мы видим на поверхности, не имеет никакого отношения к цвету – и море, и небо, конечно же, бесцветны.

Синие рыбы чрезвычайно редко встречаются в море – ведь они очень заметны везде, кроме батипелагического слоя, куда не проникает свет. В то же время рыбы красного цвета широко распространены, потому что на глубине красный – это лучший камуфляж. Красный луциан кажется красным только на поверхности, но, уходя на глубину, он словно выцветает, пока примерно на 30 метрах не становится практически невидимым как для хищников, так и для своей добычи. Именно поэтому луциан обитает на глубине от 15 до 60 метров.

Стэнли резко наклоняет «Идабель», направляя ее почти вертикально вниз. Мы грациозно скользим к морскому дну, точно воздушный шар наоборот.

Глубиномер показывает 60 метров. Стэнли до сих пор не включил ни один светильник. Нас заливает синева. Одежда, ноутбуки и мир вокруг – все выглядит одинаково синеватым.

Через несколько минут мы достигаем глубины 240 метров и входим в мезопелагическую зону. В этих слоях вода поглощает 99 % солнечного света. Здесь не могут выжить никакие растения, поэтому весь океан отсюда и ниже – только минералы и животные.

Корпус «Идабель» начинает шипеть и поскрипывать под давлением, которое уже превышает 24 атмосферы. Стэнли откалибровал давление внутри субмарины, так что по идее оно соответствует давлению на уровне моря (то есть 1 атмосфере), но я не уверен, что у него хорошо получилось: у меня все равно ощущение, будто по мере погружения давление растет. Каждые полминуты мы вынуждены продувать уши. Кучай склонился к коленкам и выглядит так, будто его вот-вот стошнит. Потом волна паранойи и тошноты накрывает и меня тоже.

– Ты как? – спрашиваю я Кучая.

– Тяжко, – отвечает он. – Дышать трудно.

Космонавты во время полета справляются с психологическим и физическим стрессом, фокусируясь на конкретных задачах, напоминая себе, что нужно сохранять ясность рассудка, а также работая и как можно больше взаимодействуя с коллегами. Мы с Кучаем сейчас делаем все с точностью до наоборот. Мы заплатили за погружение, поэтому у нас нет никаких обязанностей на борту «Идабель». В кабине настолько шумно, что разговаривать не получается, поэтому каждый из нас погружен в собственные мысли. Нахождение в замкнутом пространстве меня изматывает, я представляю ужасы, которые могут произойти с «Идабель» на глубине, и мне плохо удается сохранять ясность рассудка. Кучай сидит со стиснутыми зубами; вид у него полубессознательный.

Российский космонавт Василий Циблиев вспоминал, как в 1997 г., после четырех месяцев пребывания на космической станции «Мир», он впал в депрессию. Подводя беспилотный грузовой корабль к стыковочному модулю станции, он едва его не уничтожил: у Циблиева внезапно помрачился рассудок. Два других космонавта два года спустя ни с того ни с сего затеяли на станции кровавую драку и, по слухам, попытались изнасиловать женщину, которая также была членом экипажа. Ей удалось укрыться в другом отсеке и задраить дверь.

Всех этих космонавтов довела до безумия совсем не напряженная работа. Причиной была клаустрофобия, вызванная пребыванием с другим человеком в очень тесном замкнутом пространстве. Валерий Рюмин, еще один русский космонавт, однажды сказал: «Заприте двух мужчин в кабине размером 5 на 6 метров – вот вам все условия для совершения убийства».

Я пока не испытываю особо сильного желания убивать или насиловать Кучая, но, конечно, мы находимся в этой стальной капсуле всего около тридцати минут. Только через три с половиной часа мы увидим солнце… и туалет. Становится прохладнее. Температура воды – 7 ℃; корпус субмарины стал ледяным. Конденсат покрывает стены и обзорные стекла.

Стэнли объявляет, что мы только что прошли отметку в 335 метров. Внезапно с одной стороны субмарины вспыхивает яркий свет; потом еще раз. И еще дважды. Это Стэнли включает прожектора «Идабель». Вода перед нами светится, белая как молоко, а потом, когда глаза привыкают, становится серо-зеленой, точно экран старого телевизора. За стеклом мимо нас пролетают тысячи белых хлопьев.

Стэнли объясняет нам, что это детрит – органические остатки, оседающие из залитых солнцем верхних слоев океана. Все, что не плавает, должно тонуть. Чем глубже, тем сильнее гравитация. На определенной глубине скелеты планктона, рыбьи экскременты, сброшенная кожа, – словом, все – распадаются на мелкие части и опускаются на дно нескончаемым снегопадом.

Глубины океана втягивают в себя не только биологические отходы, но и углекислый газ. Фитопланктон – микроскопические водоросли, составляющие по меньшей мере половину биомассы океана, – поглощает от одной трети до половины всего СО_2 на Земле и производит более 50 % всего кислорода. Когда температура воды поднимается, фитопланктон погибает, количество поглощаемого им углекислого газа и вырабатываемого кислорода падает.

С 1950 по 2010 г. количество видов фитопланктона сократилось на 40 % – поразительная цифра. По мере вымирания планктона животным на Земле будет все труднее дышать.

Мы входим в более глубокие воды, и хлопья детрита начинают лететь быстрее. Они похожи на подводный метеоритный дождь.

– Невероятно, – говорит Кучай.

Он включает фотоаппарат, чтобы сделать несколько фотографий. Как раз когда мы начинаем приходить в благоговейный восторг, глядя сквозь иллюминаторы на световое шоу, подобное Млечному Пути, Стэнли неожиданно гасит огни.

Я спрашиваю, не может ли он снова их включить – мы еще не насладились этим зрелищем вволю.

– Смотрите, – отвечает он. – Просто смотрите.

Без включенных прожекторов снаружи сплошная тьма. Я бросаю взгляд на глубиномер. Мы только что опустились ниже 518 метров. Мы на глубине, куда не доходит солнечный свет. В батипелагической зоне.

– Видите? – говорит Стэнли. – Вон там, вверху, слева.

Примерно в двенадцати метрах от субмарины мы видим вспышку света. Как будто фейерверк взрывается в ночном небе. Еще одна под нами. Потом еще одна справа. Ярко-белые, розовые, фиолетовые и зеленые. Мы наблюдаем то, что моряки в старину называли пылающим морем, – биолюминесценцию, излучение света живыми организмами. 80–90 % обитателей океанов способны биолюминесцировать.

Вспышки становятся ярче и мигают. Зеленой вспышке справа вторит синяя вспышка в четырех метрах слева. Вдали загораются полдюжины более тусклых огней. Вокруг мы не видим никаких плывущих существ – только вспышки, будто от светлячков. Мы попали в стаю… кого-то. «Как будто они коммуницируют между собой», – говорит Кучай, снова поднимая фотоаппарат.

С помощью света биолюминесцирующие животные привлекают добычу, отпугивают врагов, соблазняют партнеров и взаимодействуют друг с другом. Фантастически странный глубоководный удильщик заманивает маленьких рыбешек к себе в пасть, используя фонарик на голове. Гигантские кальмары, которые могут достигать более восемнадцати метров в длину и, как считается, обитают даже ниже батипелагических слоев, общаются при помощи ярких вспышек света. Огромные глаза глубоководных животных нужны им не для того, чтобы воспринимать солнечный свет (они никогда не видят солнца), а для улавливания даже самых слабых биолюминесцентных сигналов.

Нам почти ничего не известно о том, как именно свет используется для коммуникации. Исследований глубоководных животных вообще очень мало. В общей сложности на видео ученым удалось заснять всего двух гигантских кальмаров, и только один раз исследователи запечатлели гигантского кальмара, посылающего биолюминесцентные сигналы.

Тем не менее феномен биолюминесценции сейчас активно изучается. Ей находят применение в разных областях. С помощью гена флуоресцентного белка морского полипа Renilla reniformis, желеобразного, похожего на медузу животного, онкологи научились узнавать, как раковые клетки реагируют на лечение. Этот ген используется и для множества других исследований – например, при изучении экспрессии клеточных белков.

В январе 2000 г. американский художник Эдуардо Кац обратился во французскую фирму, специализирующуюся на генной инженерии. Он хотел, чтобы ученые встроили ген зеленого флуоресцентного белка медузы Aequorea Victoria (ген GFP) в геном кролика-альбиноса. Кац мечтал получить первое в мире светящееся млекопитающее (чрезвычайно спорный художественный проект). В 2013 г. команда американцев, планирующая создать генетически модифицированные люминесцирующие растения, собрала на реализацию своего проекта 480 000 долларов через платформу Kickstarter. Члены команды надеются, что когда-нибудь их растения заменят уличные фонари.

Примерно в то же время, когда Кац придумал своего кролика, ученые встроили ген GFP в ДНК аквариумной рыбки данио-рерио. Первая в мире трансгенная флуоресцирующая рыбка была названа GloFish. Сегодня ее можно купить в зоомагазинах по всей территории США.

Стэнли снова включает бортовые огни, и черная вода перед нами немедленно становится серой от непрерывно падающего детрита. Фейерверки исчезают, но картина становится в некотором роде еще более странной. Мимо нас проплывает стайка рыб, но они плывут не горизонтально, как нормальные рыбы. Рыбки движутся по направлению к поверхности вертикально. В свете прожекторов они выглядят как дюжина серебряных восклицательных знаков.

Большинство живых существ на суше ограничены одной лишь горизонтальной плоскостью. Те, кто обитает между поверхностью и дном моря, в среднеглубинной зоне, могут перемещаться в любом направлении. Здесь нет гор, нет неба, нет никаких пространственных ориентиров, нет ничего, что помогло бы различать право и лево, верх и низ. Ночь никогда не сменяется днем; времена года отсутствуют. Температура всегда одна и та же. Этот мир расслабляюще постоянен. У здешних обитателей нет дома, нет места, куда можно возвращаться, нет конечного пункта, куда нужно добраться, – есть лишь одно постоянное движение. Меня охватывает глубокая экзистенциальная печаль. Это самое темное, самое сиротливое место из всех, какие я видел.

Опасность здесь может нагрянуть с любой стороны. Некоторые животные, когда светит солнце, уплывают отсюда на сотни метров вверх, а ночью снова уходят на глубину, прячась в темных водах. Эти перемещения представляют собой самую масштабную миграцию живых существ на Земле (и осуществляется она ежедневно). Однако большинство обитателей батипелагической зоны никогда ее не покидают.

«Идабель» минует отметку в 610 метров. Скрипы и шипенье, издаваемые корпусом, становятся более громкими и частыми. Давление снаружи уже превышает 61 атмосферу. Если в стене сейчас образуется отверстие размером с игольное ушко, струя воды прорежет мое тело как скальпель. Потом отверстие увеличится и корпус «Идабель» разрушится. Но на этой глубине смерть не будет долгой – нас раздавит в мгновение ока.

Как ни странно, ситуация меня вполне устраивает. Перед погружением я думал, что на большой глубине буду паниковать, но сейчас, под шестисотметровой толщей воды, я спокоен, почти умиротворен. От меня абсолютно ничего не зависит – я не могу выбраться отсюда, не могу предотвратить сдавливания стен субмарины. Нет смысла скулить и беспокоиться о том, что будет дальше.

Мне вспоминается один эпизод из книги Джорджа Оруэлла «Фунты лиха в Париже и Лондоне»: герой, только что потерявший работу в парижском ресторане, где он мыл посуду, и выставленный за дверь без гроша, описывает радость от того, что внезапно оказался на самом дне. «Это чувство облегчения, почти удовольствия от того, что ты потерпел полный крах. Ты так часто говорил, что дойдешь до ручки, ну вот и дошел, и ничего, выдерживаешь. И меньше тревожишься».

Уперев подбородок в ладони, прислушиваясь к постаныванию и треску стального корпуса «Идабель», я вдруг осознаю: если мы все здесь погибнем, никто не узнает, что произошло. Даже мы сами.

Своим спокойствием я отчасти обязан Стэнли. На суше он был молчаливым и недружелюбным, игнорировал мои вопросы. Казалось, мое присутствие его раздражало. Это было неудивительно – на Роатане он снискал дурную славу из-за своего ершистого характера.

Но здесь, в сотнях метрах от поверхности, Стэнли совершенно другой. Он болтает, смеется, притоптывает в такт диско и джазу, несущимся из автомобильного стереопроигрывателя, который он установил где-то у нас за спиной. Мы плывем на субмарине, которую Стэнли построил своими руками и на свои скудные средства. Мы гости в его доме, и он твердо намерен обеспечить нам приятное времяпрепровождение.

670 метров, 700 метров, потом 730 метров. Перед нами брезжит слабый свет. Я смотрю сквозь выпуклое стекло, и мне кажется, будто мы приближаемся к какой-то далекой луне. Постепенно начинают просматриваться подробности этого иноземного мира. Стэнли подходит ближе, снижает скорость и разворачивает «Идабель» так, что наш иллюминатор располагается параллельно морскому дну. Субмарина готова к приземлению. Мы с Кучаем делаем глубокий вдох. «Идабель» скрипит и трещит. И вот мы садимся на грунт на глубине 760 метров.

Теперь стальные стены стали ледяными, а температура в кабине упала до 18 ℃. Мы наклоняемся и надеваем обувь, чтобы ноги не задубели на холодном полу. За стеклом простирается лунный пейзаж: валуны, неглубокие кратеры и широкие открытые равнины; все сияет белизной, точно припорошено снегом. Но это не снег: это известковый ил, мягкий пылеобразный покров, состоящий из известковых и кремнистых остатков миллиардов микроскопических скелетов. Здесь нет ни солнца, которое могло бы их расплавить, ни ветра, который мог бы их сдуть, ни дождя, который мог бы их смыть. Ил так и остается на месте. Его слой утолщается примерно на два с половиной сантиметра каждые две тысячи лет.

Мы только что приземлились на самом древнем кладбище Земли.

Казалось бы, на такой глубине не может быть ничего живого. Однако вокруг нас жизнь так и кипит, принимая куда более странные и уродливые формы, чем я мог вообразить.

По белой глади движется красноватая угреподобная рыба длиной около 60 сантиметров. Она ковыляет на двух коротких и толстых лапах. Опознать ее не могут ни Стэнли, ни Кучай. Выглядит она как тупиковая ветвь эволюционного древа. Рыба как-то неуверенно бредет по дну, точно пьяная, и, глядя на нее, мы не можем удержаться от смеха.

Чуть дальше – другая рыба, размером с комнатную собачку. Она присела рядом с камнем. Ее кожа покрыта коричневыми пятнами, похожими на древесную кору. Каждые несколько секунд рыба открывает рот, точно старик, позевывающий на скамейке в парке. Справа от нас не спеша проплывает серая акула с длинным зубчатым спинным плавником. Она лениво описывает несколько полукругов, а потом безучастно таращится на нас сквозь стекло скошенными глазами.

Здесь, внизу, все существа кажутся недоразвитыми, неуклюжими, неповоротливыми и в какой-то степени увечными – результатами неудачных экспериментов на творческой кухне господа бога. Но это ошибочное впечатление. В мире, где нет света, внешний вид не имеет значения. Каждое из этих созданий, сколь бы неуклюжим и уродливым оно ни казалась, эволюционно приспособлено к существованию в суровых условиях, в которых большинство других животных выжить не смогли бы.

На глубине 760 метров пищи чрезвычайно мало. Поскольку солнечный свет сюда не проникает, невозможен и фотосинтез, а без фотосинтеза не могут существовать водоросли, планктон и прочие растения. Это мир плотоядных созданий, выживающих только за счет охоты на других животных.

Для работы мышц нужно больше энергии, чем могут обеспечить глубоководные существа, поэтому у большинства из них в ходе эволюции появились студенистая кожа и скелеты, наиболее эффективные в этих условиях. Движение тоже требует энергии, поэтому батипелагические животные редко и неохотно к нему прибегают. Они добывают пропитание, сидя на месте и поджидая, пока ничего не подозревающая жертва подплывет на достаточно близкое расстояние. Размножаются они так же – просто ждут, когда натолкнутся на возможного партнера. Для многих глубоководных созданий характерен гермафродитизм. Они спариваются с подвернувшимися сородичами любого пола.

Возможно, самым впечатляющим примером адаптации к глубоководным условиям является электрический скат, обитатель здешних мест. Казалось бы, он должен быть легкой добычей: у него плохое зрение, а слух и того хуже. Одни электрические скаты едва умеют плавать, у других отсутствуют зубы. Но при этом скат – один из самых грозных морских хищников.

За несколько сотен миллионов лет эволюции у этих странных дискообразных рыб (их около шестидесяти видов) появились органы, выдающие электрический разряд напряжением свыше 220 вольт, то есть примерно вдвое больше, чем в американской домашней розетке. В этом нет ничего сверхъестественного – различными формами биоэлектрической активности сопровождается почти любой акт жизнедеятельности.

Человеческой в том числе. Каждая клетка в нашем организме содержит электрический заряд. Всякий раз, когда мы смотрим на что-то, слышим звук, осязаем, ощущаем вкус или думаем, в мозге возникает целая буря электрических разрядов, переносящихся из него в различные участки тела и обратно со скоростью 120 метров в секунду.

Эти электрические сигналы перемещаются с помощью так называемых ионных каналов – молекул специальных транспортных белков. Ионные каналы могут пропускать через себя поток заряженных ионов или блокировать их перемещение.

Представьте себе, что ваши нервы – реки, а мозг – озеро, в которое эти реки впадают. Ионные каналы работают как маленькие плотины, управляющие потоками сигналов, которые поступают от мозга и в мозг. В вашем теле около 35 триллионов клеток. У каждой есть свой открывающийся и закрывающийся ионный канал, обеспечивающий вам возможность восприятия внешнего мира. Несколько миллиардов ионных каналов сработали прямо сейчас, пока вы читали это предложение[39].

Когда нерв испускает импульс, производится значительное количество энергии. По утверждению генетика из Оксфордского университета Фрэнсис Эшкрофт, напряженность электрического поля в ионном канале равна примерно 100 000 вольт на сантиметр.

Человеческое тело генерирует вчетверо больше энергии, чем нужно для получения изображения на электронно-лучевой трубке старого телевизора. Если бы все электричество, имеющееся в организме, можно было бы извлечь и преобразовать в свет, человек был бы в 60 000 раз ярче, чем сопоставимая масса Солнца. В пересчете на килограмм вы сияете ярче, чем самая яркая звезда в Солнечной системе[40].

Действие некоторых современных лекарственных препаратов основано на открывании и запирании ионных каналов. Эшкрофт посвятила этому много работ, поспособствовав, в частности, новаторскому применению сульфонилмочевины для лечения сахарного диабета у новорожденных. Сульфонилмочевина способствует перекрытию поврежденных ионных каналов, которые в открытом состоянии тормозят производство инсулина.

В китайской медицине электрическая энергия тела обозначается термином «ци», японцы называют ее «ки», а в Индии она известна как «прана». Медицинские традиции этих народов в значительной мере основываются на идее о том, что человек может регулировать концентрацию энергии в разных зонах тела и таким образом излечивать болезни или укреплять свое здоровье.

Тибетские монахи традиции Бон, практикующие йогу Туммо, умеют повышать температуру своих рук и ног на 9 градусов и высушивают влажную одежду у себя на спине, находясь на холоде. Конечно, эти способности монахов намного скромнее тех, которыми обладают электрические скаты, однако и они дают ясное представление о нашей со скатами общности.

Стэнли увеличивает обороты двигателя «Идабель», и мы перемещаемся немного глубже. Если бы мы продолжили погружаться, то в итоге опустились бы на глубину 8750 метров. Сейчас глубиномер показывает 777 метров.

Неподалеку от нас в нескольких десятках сантиметров от дна зависла группа дискотечных шаров. Стэнли говорит, что это стая кальмаров. Кальмары разукрашены ярчайшими цветами, один пестрее и ослепительнее другого. Рядом с ними расположились какие-то еще животные – как мне кажется, медузы, излучающие яркий розовый и фиолетовый свет. Ощущение такое, как будто мы затесались на какую-то подводную версию дискотеки клуба Studio 54[41].

– Эй, посмотрите-ка на это, – говорит Стэнли, поворачивая «Идабель» влево.

Мы с Кучаем вытягиваем шеи поближе к переднему иллюминатору. Стальные стены субмарины замерзают, и капли ледяной воды падают нам на головы и стекают по шеям.

Стэнли останавливается. К нам приближается мигающий разными цветами шестидесятисантиметровый шар. Он зависает в нескольких сантиметрах от иллюминатора «Идабель». Верхушку шара окутывает мантия, состоящая из светящихся точек, причем все они мигают одна за другой в строгом порядке: сначала вспыхивают только синие, потом только красные, потом фиолетовые, потом желтые, пока не просияют все цвета спектра по очереди. Затем все цвета вспыхивают одновременно, и представление начинается сначала. Сотни маленьких огонечков расположены вокруг шара на одинаковом расстоянии друг от друга. Похоже на ночной городской пейзаж: когда огоньки красные, они напоминают задние фары автомобилей на магистрали; когда белые – свет уличных фонарей, если смотришь с самолета, пролетающего в нескольких тысячах километров над землей. Между огоньками пустота – не видно ни плоти, ни нервов, ни костей, ни тела.

– Что это за хрень такая… – произносит Кучай, широко раскрыв и рот, и глаза.

Стэнли говорит, что это самый большой гребневик, которого он когда-либо видел. Гребневики, представители типа Ctenophora, широко распространены в глубоких водах. Они передвигаются с помощью внешнего слоя ресничек, называемых по-латыни cilia, и могут достигать полутора метров в длину. Как и у медуз, у гребневиков нет ни глаз, ни ушей, ни пищеварительной системы, ни мускулов. Шар, который мы видим, на 98 % состоит из воды. Остальные 2 % – это небольшая сеть невидимых нервов и коллаген, причем все это удерживается вместе всего двумя слоями прозрачных клеток. Мозга у гребневика тоже нет, однако это не мешает ему охотиться на добычу вдвое крупнее себя, спариваться и проворно перемещаться в толще воды.

И вот оно, это существо. В полуметре от моего лица, на глубине, равной двум высотам Крайслер-билдинга, оно смотрит на нас своими несуществующими глазами, посылает нам сигналы своим несуществующим мозгом и завораживает нас своими лас-вегасовскими огнями.

Гребневик, рыба с ногами, стая сверкающих кальмаров, вертикально всплывающие рыбы – все они кажутся мне редкостными диковинками. Но самом деле это типичные представители здешней фауны. В батипелагических слоях океана и недоступных для солнечного света глубинах под ними обитает 85 % всех морских животных. Это самая обширная обитаемая зона на планете. По некоторым оценкам, океанские глубины скрывают 30 миллионов еще не известных науке видов (на суше обитает всего около 1,4 миллиона)[42].

Сидя в тесной металлической субмарине и глядя в иллюминатор на мало кем виданный мир, я ощущаю пустоту в груди. Воздух, который я вдыхаю, не может ее заполнить. Вот оно, настоящее население планеты Земля, молчаливое большинство, составляющее 71 % всего живого: желеобразное, косоглазое, неуклюжее, светящееся, мигающее, окутанное беспросветной тьмой и выдерживающее давление больше 68 атмосфер.

Лазурь океанов, которую мы видим из космоса, – всего лишь тонкий внешний слой. На самом деле наша планета не голубая, она не заполнена листьями, травой, облаками, цветом и светом.

Она черная.

– 3050

метров

Каким бы чудесным ни было путешествие на субмарине Стэнли, оно лишь оттягивает неизбежное: муку обучения фридайвингу. У меня восемь недель до начала шри-ланкийской экспедиции Шнёллера. Я не смогу поехать, если не буду нырять. И я тренируюсь. Много тренируюсь.

Тренировки по фридайвингу в заливе Сан-Франциско – плохая идея. Видимость здесь никудышная, вода очень холодная, приливы смертоносные, к тому же можно наткнуться на большую белую акулу. Поэтому несколько раз в неделю я закидываю гидрокостюм и маску в рюкзак и еду на велосипеде в местный общественный бассейн, чтобы поплавать вдоль дорожек под болтающимися ногами пожилых женщин. Спасатель, который, как я впоследствии узнал, сам увлекается фридайвингом, внимательно за мной присматривает. Через несколько недель он по собственной инициативе начинает меня тренировать, как мастер Мияги[43].

Его любимое пыточное орудие – оранжевый сигнальный конус, который он переставляет вдоль края бассейна, заставляя меня задерживать дыхание на несколько секунд дольше с каждым следующим нырком. На такой тренировке прогресс измеряется не временем, проведенным под водой, а расстоянием по горизонтали. Я называю это Субаквальным Schadenfreude (злорадством): выполнять эти все более продолжительные нырки не легко, и спасатель это знает. Он посмеивается, когда я выныриваю, глядя вокруг мутным взором, жадно глотаю воздух и хлопаю онемевшими руками, чтобы восстановить кровообращение. Боль, ломота, нарушение чувствительности – визитные карточки асфиксии. Он тоже их испытывал. Как и каждый фридайвер во время тренировок.

Но мои усилия приносят свои плоды. Через месяц я удваиваю расстояние, которое могу проплыть под водой, и довожу его примерно до 46 метров.

В те дни, когда я не хожу в бассейн, я отрабатываю статическую задержку дыхания, распластавшись на коврике для йоги в своей гостиной. Занятия на суше ничуть не легче. Они служат единственной цели – помочь мне привыкнуть к накоплению в организме углекислого газа.

Мучительное желание вдохнуть, которые испытываешь при задержке дыхания, порождается не нехваткой кислорода, а накоплением CO_2. Способность его переносить отличает великих фридайверов от хороших и хороших от салаг вроде меня. Фридайверы тренируются задерживать дыхание, используя специальные упражнения и сверяясь с таблицами устойчивости к CO_2 и O_2. По сути, это интервальные тренировки: дышишь две минуты, делаешь четыре очень глубоких вдоха, задерживаешь дыхание на две минуты; дышишь полторы минуты, делаешь четыре очень глубоких вдоха, задерживаешь дыхание на две с половиной минуты и так далее.

Задача состоит в том, чтобы увеличить время задержки дыхания, сокращая при этом интервал между задержками. Через несколько недель я добиваюсь поставленной цели: трехминутных задержек дыхания с промежутками всего в одну минуту.

Но статические тренировки имеют еще один, редко обсуждаемый эффект. Я имею в виду до костей пробирающий кайф, который находится где-то посредине между всплеском эндорфинов после интенсивных физических нагрузок и мерзким ощущением, которое возникает от употребления некачественного спиртного. Тебя накрывает теплая отстраненность. Разум уносится в блаженные дали. Ты ощущаешь, как все твое тело пронизывают электрические импульсы, – или, по крайней мере, ты достаточно одурманен, чтобы вообразить себе нечто подобное.

Я начинаю отрабатывать статическую задержку дыхания в разных углах своего дома. Шнёллер предупредил меня, что, если я этим займусь (а почти каждый тренирующийся фридайвер этим занимается), задерживать дыхание нужно сидя или лежа, причем вокруг не должно быть никаких острых предметов. Потери сознания на суше случаются ничуть не реже, чем в воде, и иногда их трудно предугадать. Ты задерживаешь дыхание, пока моешь посуду, и чувствуешь себя превосходно. А в следующий момент уже валяешься без сознания на полу кухни в луже собственной крови (именно это и случилось с одним из друзей Шнёллера). Без сознания ты пролежишь от нескольких секунд до минуты. В конце концов мозг очнется, обнаружит, что остальные части тела находятся не под водой, и даст легким команду дышать. Потеря сознания на суше безвредна, если падаешь на что-нибудь мягкое.

Через несколько недель статических тренировок я пытаюсь разнообразить какую-то скучную офисную работу серией трехминутных задержек дыхания. И не понимаю, что что-то не так, пока не обнаруживаю, что голова у меня низко опущена, одна рука болтается вдоль тела, а горячий чай залил всю клавиатуру. Похоже, я отключился всего на секунду, совершенно не почувствовав, что вот-вот потеряю сознание, – настолько плавным был переход. Я понял, что что-то стряслось, только благодаря пролитому чаю. Жуткое ощущение.

Несмотря на этот инцидент, я продолжаю тренировки вне дома.

Один из самых эффективных способов тренироваться на суше – так называемые апноэ-прогулки. Ты задерживаешь дыхание и просто идешь по мягкой (на случай потери сознания) поверхности. При неторопливой ходьбе наши мускулы используют примерно такое же количество кислорода, что и при фридайвинге. Ты начинаешь тренировку с задержки дыхания, стоя при этом неподвижно в течение около тридцати секунд, пока не ощутишь замедление сердцебиения. Потом медленно идешь по прямой, разворачиваешься, когда чувствуешь, что достиг своего «экватора», и возвращаешься на исходную позицию. По пройденному расстоянию можно приблизительно понять, на сколько ты сможешь задержать дыхание при глубоководном погружении.

Через месяц постоянных упражнений я легко могу проходить более 60 метров (по 30 метров в каждую сторону), не дыша.

Однако фридайвинг – нечто большее, что просто умение задерживать дыхание. Самая серьезная задача для меня, как и для многих других новичков, – научиться быстро и эффективно компенсировать давление в ушных пазухах – «продувать» уши. Сколько я ни старался в Гроте 40 саженей, у меня никак не получалось продуться достаточно быстро для того, чтобы достичь сколько-нибудь существенной глубины. Напрашивалось простое объяснение: я все делал неправильно.

Обычно, чтобы продуть уши, человек зажимает нос и рот и пытается сделать резкий выдох, так чтобы воздух под давлением поступил в пазухи, ведущие к ушам. Этот способ называется маневром Вальсальвы. Его использует 99 % людей, и обычно он эффективен. Однако на глубине больше примерно двенадцати метров он не работает. Чем глубже, тем сильнее и сильнее сжимается воздух в легких. В конце концов его просто оказывается слишком мало, чтобы вдувать в уши, а метод Вальсальвы становится бесполезным.

Фридайверы и пилоты реактивных самолетов, которым нужно быстро компенсировать давление в ушных пазухах при взлетах и посадках, пользуются методом Френцеля. Он сложен, и многие выполняют его неправильно, что чревато серьезными проблемами на глубине. Я обращаюсь к капитану команды США по фридайвингу, Теду Харти, с просьбой о получасовом онлайн-уроке по методу Френцеля. Когда урок начинается, я тотчас узнаю в Харти того самого парня с жабрами на ребрах, который несколько месяцев назад следил за мной во время моей четырехминутной задержки дыхания на курсах Performance Freediving International в Тампе.

– Существенное различие между Вальсальвой и Френцелем, – начинает Харти, – заключается в том, что при Вальсальве дыхательное горло остается открытым, а при Френцеле оно закрыто.

В течение десяти минут он учит меня выкашливать звук «т» и стонать с закрытым ртом. Оба упражнения тренируют надгортанник, закрывающий трахею эластичный хрящ, благодаря которому она может закрываться и открываться. Потом Харти показывает мне, как «выблевывать» воздух из желудка и «заколачивать» его с помощью корня языка в носоглотку. Пользуясь языком (вместо того чтобы по методу Вальсальвы нагнетать воздух в носоглотке с помощью выдоха), я выравниваю давление в ушных пазухах за долю секунды. Прием срабатывает безотказно.

Маневр Френцеля так же непонятен, как и его описание. Его почти невозможно объяснить на словах. Научиться его выполнять можно, только если кто-то тебе покажет, как это делается. Именно поэтому Харти предлагает частные уроки по скайпу. Кроме того, нужно много упражняться. Харти велит мне повторять маневр Френцеля не менее трехсот раз в день в течение всей следующей недели, а потом пользоваться им во время занятий в бассейне. Прежде чем выключить Skype, он дает мне последний ценный совет.

– Запомни: никогда и ни за что не ныряй один, – говорит он. – У меня были ученики, которые записались на курсы, но потом так и не объявились. Знаешь почему? – Он делает паузу. – Они утонули, занимаясь в одиночку. Никогда так не делай.

Харти отключается, и я иду в парк выгуливать собаку, всю дорогу задерживая дыхание и заталкивая языком воздух себе в носоглотку.

Только одна часть меня все еще не готова к тяготам фридайвинга. Это мой разум. За помощью по этой части я обращаюсь к Ханли Принсло. Как и многие другие люди, занимавшиеся спортивным фридайвингом, она обрела мудрость, только оказавшись на волосок от гибели.

– У меня запершило в горле, – рассказывает Принсло. – Я закашлялась и увидела пятна крови.

Мы сидим за обшарпанным столом в переполненном ресторане в Калк-Бей, бывшей рыбацкой деревеньке в тридцати километрах к западу от Кейптауна. Принсло, которая живет чуть дальше по улице, одета в тонкий черный пуховик, джинсы и сапоги на овечьей шерсти. За ее спиной большое окно; глядя в него, я вижу океан и в нем – изгибающиеся блестящие черные спины южных китов. В любом другом месте это был бы вид на миллион долларов, но здесь киты – дело обычное, вроде собак на пляже, по крайней мере весной. Ханли сидит на фоне этого пейзажа, потягивая вино и посмеиваясь, и рассказывает мне о том, как порвала гортань.

– Я хотела узнать, насколько глубоко могу погрузиться, – говорит она. – Ну, знаешь, познать свои пределы.

Погружение, которое описывает Принсло, состоялось в августе 2011 г., за месяц до того, как я познакомился с ней на индивидуальном чемпионате мира по фридайвингу в Греции. Вместе со своей подругой Сарой Кемпбелл Ханли тренировалась в Дахабе. Ее целью был новый мировой рекорд среди женщин в дисциплине CWT (Constant Weight, погружение с постоянным весом в ластах). На тот момент рекордной была глубина 62 метра; Принсло хотела увеличить ее до 65 метров.

Несколько месяцев она тренировалась по очень жесткому графику: погружения с наполовину заполненными легкими на глубину около 37 метров несколько раз в день, занятия йогой, отработка статической задержки дыхания. Чтобы поднять уровень кислорода в крови и избавиться от избыточной слизи, которая затрудняет быструю компенсацию давления на глубине, Ханли придерживалась сыроедческой веганской диеты – ничего пшеничного, никакого сахара и алкоголя.

Перед первым тренировочным дайвом в этот день она, как обычно, сделала глубокий вдох, закрыла глаза и поплыла вдоль троса вниз.

– С самого начала я почувствовала, что это погружение какое-то не такое, – вспоминает она. – Я была напряжена, была сама не своя.

Но Принсло не приняла во внимание предупредительные сигналы, которые посылало ей ее тело, и заставила себя погружаться дальше. Примерно на 40 метрах она ощутила спазм желудка. Такое с ней случалось редко, а под водой – вообще никогда. Ей оставалось преодолеть еще более 60 метров.

Принсло умудрилась закончить дайв и вернуться на поверхность в сознании. Она выдохнула воздух из легких, сделала глубокий вдох и закашлялась. Изо рта у нее полетели кровавые брызги. Гортань Ханли разорвалась под воздействием давления.

Гортань человека выдерживает давление на очень больших глубинах, только если тело расслаблено. Если дайвер напряжен, мягкие ткани могут порваться. Иногда это приводит к необратимым повреждениям, а порой даже к смерти. Сара Кемпбелл поделилась с Принсло своими мрачными мыслями.

– Она сказала, что я вру себе. Я так запуталась, что начала вредить собственному телу.

Это происшествие перевернуло жизнь Принсло. Она сняла заявку на мировой рекорд и официально завершила свою тринадцатилетнюю спортивную карьеру. За два месяца до приезда в Дахаб Ханли пять недель прожила в буддийском монастыре в Дармсале, медитируя по двенадцать часов в день, занимаясь йогой, читая философские книги и, как она сказала, «просто дыша». К концу этой поездки она заново открыла в себе «умиротворение» – то самое «умиротворение», которое пятнадцать лет назад вовлекло ее во фридайвинг и которое она утратила из-за своих спортивных амбиций.

– В Дармсале я вспомнила, что суть фридайвинга в том, чтобы полагаться на естественный ход вещей, – рассказывает она. – А в Дахабе я получила важный урок: никогда нельзя погружаться в океан, если на самом деле тебе этого не хочется. Сделаешь это, – Ханли делает паузу, – и ты пропал.

Я приехал в Калк-Бей на шесть дней в надежде, что Принсло поможет мне открыть портал в глубину. Мне нужно было что-то в этом роде.

Курс Эрика Пинона, который я прошел несколько месяцев назад, дал мне все инструменты, необходимые для фридайвинга, но я все еще не понимал, как их использовать. При погружении у меня по-прежнему болели голова и уши, а когда я без инструктора оказывался на глубине больше шести метров и ощущал давление воды, меня неизменно охватывал парализующий страх. Мне тотчас начинали мерещиться лица потерявших сознание фридайверов, которых я видел на соревнованиях в Греции.

Я знаю, звучит мелодраматично, но это правда. Мертвые глаза и раздутые шеи – сильное зрелище, пожалуй, почти самое страшное, что я видел в жизни. И всякий раз, когда я нырял, они стояли у меня перед глазами. Мой страх нарастал как снежный ком, я представлял, что синею, теряю сознание и концентрацию, испытывал невыносимое желание вдохнуть и спешил вернуться на поверхность за воздухом. Часы показывали, что прошло всего каких-то двадцать секунд.

Принсло – мировой авторитет в искусстве позволять вещам идти своим чередом. И она очень востребована. Месяц назад ее наняли Springbok Sevens, кейптаунская команда регбистов.

– Некоторые из этих ребят боялись воды, даже плавать не умели, – рассказывает она. – А через несколько недель уже рассекают под водой.

– Подержи минутку, – говорит Принсло, протягивая мне стальную бутылочку.

Раннее утро. Я сижу на пассажирском сиденье принадлежащего Ханли нежно-голубого пикапа Toyota Hilux, который она любовно называет Фрейей. Принсло гонит Фрейю по дороге, точно сошедшей со страниц романов Толкина: стопятидесятиметровые отвесные утесы и пышно разросшиеся кусты вдоль береговой линии бирюзового океана. Она говорит на африкаанс по сотовому, который держит в правой руке, а левой ведет пикап по крутым поворотам. В промежутках Принсло болтает со мной по-английски.

– Господи, как же давно я не залезала в воду, с ума сойти, – говорит она (пока я передаю ей бутылку с водой, она несколько мгновений рулит коленками). – Целых шесть дней.

Принсло выкрикивает в телефон несколько слов на африкаанс, смеется, а потом снова поворачивается ко мне:

– Для меня это вечность!

На заднем сиденье пикапа сидит Жан-Мари Гислен, бывший руководитель агентства недвижимости из Бельгии. Ему пятьдесят семь; он бросил свою работу шесть лет назад после судьбоносного плавания с акулами. Сейчас Гислен руководит некоммерческой природоохранной программой Shark Revolution и девять месяцев в году носится по всему земному шару, фотографируя морских животных и фридайверов, а порой тех и других одновременно.

Пока мы едем, Принсло выдает несколько изречений, которые мне кажутся своего рода десятью заповедями фридайвинга:

Фридайвинг – это больше, чем задержка дыхания. Это новый взгляд на мир.

Не нужно ломиться в портал, ведущий на глубину, – проскальзывайте в него на цыпочках.

Ни в коем случае не ныряйте в одиночку.

Всегда погружайтесь в океан в состоянии гармонии с собой и миром.

В основе этих заповедей лежит идея сосуществования с водой и ее обитателями: фридайверами, тюленями, дельфинами, китами и даже акулами. Вчера Принсло продемонстрировала, как эта идея реализуется на практике: во время фотосессии для кейптаунского океанариума Two Oceans она нырнула в огромный аквариум с песчаными акулами. Акулы на нее не набросились. Они выглядели так, будто им совершенно все равно. Несколько акул проявили к Принсло интерес и позволили ей поплавать с ними бок о бок, почти как если бы приняли ее в стаю. Смотреть на это было интересно, но у меня мурашки по коже побежали.

Принсло считает, что боязнь акул только увеличивает и без того пространный перечень трудностей, которые возникают у меня при фридайвинге. Конечно, она права. Но за те тридцать лет, что я прожил на Тихом океане, у меня бывали кое-какие неприятные моменты. Я видел следы зубов большой белой акулы на обезглавленном теле тюленя, которое валялось на берегу рядом с моим любимым серф-приютом. Я проводил пальцем по доскам для серфинга, искореженным укусами шириной в 60 сантиметров. Я видел франкенштейновские шрамы на животе у парня, на которого напала акула, и узнавал, что мы серфим в одном и том же месте. Я дважды был на острове Реюньон. Да, я понимаю, что акулы – важная часть морской экосистемы, и, разумеется, не хочу, чтобы их убивали. Но у меня нет ни малейшего желания встретить акулу в естественных условиях.

Принсло думает, что если я посмотрю в лицо этому страху, если нырну к акулам и увижу их своими глазами, то испытаю «умиротворение», о котором она постоянно говорит. И это «умиротворение» может пересилить мою «беспочвенную боязнь» погружений. Вот искусство позволять вещам идти своим чередом в действии.

Через полчаса Ханли останавливает автомобиль у Миллерс-Пойнт. Это место пользуется популярностью у фридайверов и семижаберных акул. У последних большие невинные коровьи глаза, и они считаются добродушными созданиями, не склонными нападать на людей (по крайней мере часто).

Мы надеваем гидрокостюмы, спускаемся к воде и плывем, пока Фрейя не превращается в голубую точку на фоне скалистого пейзажа. Свет утреннего солнца играет в сверкающей зеленой воде между колоннами ламинарий, создавая эффект пересекающихся лучей прожекторов. Видимость для этих вод неплохая, наверное метров двадцать пять.

– Видишь ее? – спрашивает Принсло, высовывая голову из воды.

Под нами, метрах в шести над морским дном, проплывает семижаберная акула размером со взрослого человека. Принсло делает вдох, ныряет, приближается к акуле и некоторое время плывет с ней рядом. Поравнявшись с акулой, она гребет в одном ритме с движениями ее спинного плавника. Акула резко поворачивает вправо, Принсло следует за ней, но теперь чуть ближе. Акула снова поворачивает направо, описывая большой круг. Она быстро виляет задней частью тела. Я вдруг понимаю, что Принсло и акула играют друг с другом.

В конце концов акула уплывает, но через несколько минут появляется другая, и сцена повторяется. Игра продолжается около часа.

Наконец мое любопытство превозмогает страх. Я набираю в грудь воздух и ныряю примерно на три метра, чтобы к ним присоединиться. Сначала акулы держатся на расстоянии – я нервирую их своими неловкими движениями и постоянными торопливыми подъемами на поверхность. Но они терпят. Через некоторое время мы подплываем друг к другу поближе.

Должен признать, что особо теплых чувств по отношению к акулам у меня не возникает, но какое-то неуловимое ощущение товарищества все же пробуждается во мне. Ведь мы на одной территории. Они могут меня сожрать, но не делают этого. Я мог бы наблюдать за ними с лодки, но нырнул сюда. А может, все это часть проводимой ими перед атакой рекогносцировки. Или во мне просто снова говорит мой «беспочвенный страх».

Потом я перестаю думать об этом и просто плаваю с акулами.

Следующие несколько недель я занимаюсь с Принсло, оттачивая свою технику.

Я от корки до корки изучаю «Руководство по фридайвингу», 362-страничную настольную книгу ныряльщиков. Я обшариваю интернет, просматривая бесчисленные обучающие видео на YouTube, и читаю фридайверские блоги. Я упражняюсь и упражняюсь. И вот говорю себе и Шнёллеру, что готов.

Через месяц я сижу на пассажирском сиденье белого микроавтобуса, который катит по пыльной ухабистой дороге вдоль северо-восточного побережья Шри-Ланки. На часах 21:00. В небе сияют звезды. «Это правильная дорога?» – спрашиваю я водителя.

Это местный житель по имени Бобби; имя не настоящее, но он хочет, чтобы я его так называл. Бобби кивает и одаряет меня ободряющей улыбкой. Так же он улыбался десять минут назад, когда мы свернули не там и заехали к кому-то во двор, и двадцать, когда он остановил машину посреди двухполосной скоростной магистрали, вышел навстречу несущимся автомобилям и перебежал на другую сторону, чтобы спросить дорогу у босоногого дядьки на велосипеде.

– Бобби! Это правильная дорога? – повторяю я.

Ох уж эта улыбка.

Вдруг Бобби поворачивает на съезд. В свете фар вид такой, будто мы приехали на свалку. У меня за спиной сидит Ги Газзо, семидесятичетырехлетний фридайвер с Реюньона, и бормочет что-то по-французски. Рядом с ним – Дидро Моуари, специалист по акустике с севера Франции. Следом за нами в таком же белом микроавтобусе едут Фабрис Шнёллер и американская съемочная группа.

Все мы уже двенадцать часов катим по крутым горным дорогам, полным слонов джунглям и пыльным поселкам, в которых мужчины в широких мешковатых брюках продают вареный арахис и зеленые бананы. Мы опаздываем уже на два часа и дружно начинаем терять терпение.

– Бобби?

Он поворачивает налево. Дорога сужается, трясет все сильнее. Кусты царапают двери. Глаза неведомых зверей светятся в зарослях кокосовых пальм. Лает собака. Летучие мыши размером с крысу порхают рядом с машиной и пикируют в нескольких сантиметров от лобового стекла.

Через несколько минут мы останавливаемся. Справа стоит жутковатое трехэтажное розовое здание из бетона. Одинокая лампочка без плафона горит над белым пластмассовым столом во дворе. Вся сцена напоминает картину Эдварда Хоппера. Бобби выдыхает, вынимает ключ из замка зажигания и улыбается. Мы добрались до места – это гостевой дом Pigeon Island View.

У меня шестой номер на третьем этаже. В углу комнаты у ярко-зеленой стены стоит кровать. Она до того короткая, что, когда лежишь, ноги от икр до стоп висят в воздухе. Над головой на двух хлипких кабелях висит потолочный вентилятор, лопасти которого неуклюже крутятся, точно у вертолета, который вот-вот разобьется. Розовая сетка над кроватью, предназначенная для защиты от мух и москитов, никак не спасает от блох, которые скачут по простыне и наволочке, будто попкорн по сковородке. В ближайшие десять суток я буду здесь спать.

Я присоединился к команде DareWin в Тринкомали, захолустном городишке на северо-восточном побережье Шри-Ланки. Моя цель – поплавать с кашалотами, которые ныряют глубже всех остальных животных на нашей планете.

Кашалоты могут погружаться на глубину до 3000 метров. Ясно, что проводить исследования на таких глубинах невозможно: туда могут добраться лишь некоторые субмарины и ТНПА. Но и они в данном случае довольно бесполезны. В эти слои океана не проникает солнечный свет, а искусственное освещение подводных аппаратов распугивает китов. Единственная возможность снимать и изучать кашалотов (как и акул и дельфинов) – делать это в поверхностных слоях океана.

Преследовать китов бесполезно – они пугаются и скрываются в глубине, а то и атакуют. Кит должен приблизиться к вам по своей воле. Известно, кстати, что кашалотам фридайверы нравятся больше, чем аквалангисты и роботы.

Киты приплывают к берегам Шри-Ланки, чтобы кормиться глубоководными кальмарами, общаться друг с другом и спариваться в подводном каньоне Тринкомали, который простирается на 40 километров от северной оконечности страны до одноименной бухты. Глубина каньона – 2400 метров. С незапамятных времен кашалоты оказываются здесь во время своих ежегодных миграций, с марта по конец августа.

Каньон Тринкомали находится недалеко от берега, так что нам будет очень легко совершать поездки к китам днем и возвращаться на берег вечером. Команде не нужно арендовать исследовательское судно, на котором можно жить и стоимость которого может доходить до нескольких тысяч долларов в день. Но еще больше нас радует то обстоятельство, что здесь не нужно получать никаких разрешений, избегать внимания властей и нет вообще ничего, что помешало бы нам нырять с китами. Потому что здесь в принципе ничего нет.

С 1983 по 2009 г. на Шри-Ланке была гражданская война. За контроль над северо-востоком острова боролись сепаратисты, возглавляемые Тиграми освобождения Тамил-Илама. Тринкомали попал в зону боевых действий, и его и без того неразвитая инфраструктура была быстро уничтожена. В 2004 г. на этот район обрушилось цунами. В течение многих лет береговая линия оставалась почти безлюдной. Здесь никогда не проплывали круизные корабли и никто не хотел наблюдать за китами. Во многих отношениях воды Тринкомали сохраняют свою первозданную чистоту.

Сегодня это одно из лучших мест в мире для изучения кашалотов и наблюдения за ними.

Побывав у Принсло в Кейптауне, я связал ее со Шнёллером и предложил ему отправиться в экспедицию в Тринкомали всем вместе. Через несколько месяцев билеты были куплены и все организационные вопросы решены.

21:30. После нескольких дней перелетов из пяти разных точек земного шара все мы сидим во дворике гостевого дома Pigeon Island View. По одну сторону стола расположились члены команды DareWin: Шнёллер, Газзо и Моуари. По другую – ребята Принсло. Она привезла с собой своего нового парня – двухметрового плавца из Лос-Анджелеса по имени Питер Маршалл. Он побил два мировых рекорда по плаванию на отборочных состязаниях Олимпиады 2008 г. Рядом с ним сидит Гислен. Он рассказывает мне, что после нашего знакомства в Кейптауне поехал в Ботсвану плавать с крокодилами. Поездка закончилась в первый же день. Одному из членов группы крокодил откусил руку.

Кроме того, за столом сидят три члена американской съемочной группы. Они приехали сюда снимать материал для документального фильма о работе Шнёллера по изучению щелчковой коммуникации китов и дельфинов.

Тридцать лет назад, с точностью до недели, другая съемочная группа из США приехала в Тринкомали и отсняла здесь первые видеоматериалы о кашалотах в естественной среде обитания. На основе этих материалов была создан документальный фильм «Киты не плачут» (Whales Weep Not), закадровый текст которого читал актер Джейсон Робардс. Этот фильм стал международной сенсацией и способствовал возникновению движения Save the Whales.

Наша съемочная группа ставит себе не менее амбициозную цель: впервые заснять кашалотов и их взаимодействие с фридайверами в формате 3D. Ученые из DareWin планируют использовать полученные с помощью накамерных микрофонов данные для расшифровки щелчкового языка кашалотов.

Но чтобы хоть какие-то из этих планов осуществились, нужно найти китов.

В субмарине на глубине 760 метров я чувствовал себя безнадежно оторванным от привычного мира. Желеобразные, неуклюжие, безглазые и безмозглые создания на дне Каймановой впадины казались мне самыми далекими от человека существами.

Я предполагал, что это ощущение отстраненности только усилится, когда я начну исследовать еще более глубокие слои океана. Кашалоты, которые питаются на почти трехкилометровой глубине, казалось, должны были служить подтверждением этой моей гипотезы.

Они ни в чем на нас не походят. Они весят до 57 тонн, у них нет конечностей и шерсти. Их внутренние органы столь же не похожи на наши, сколь и их внешний вид. У кашалота четыре желудка, одна ноздря на голове и заполненный спермацетовым маслом мешок на носу, придающий этому киту его характерный вид. Эти животные могут задерживать дыхание на полтора часа. И все же кашалоты ближе к человеку, чем любые другие обитатели нашей планеты.

– Это довольно странно. В самом деле, самая близкая аналогия, которую можно подобрать, – это мы сами, – отмечает Хэл Уайтхед, канадский биолог, изучающий кашалотов уже тридцать лет. Уайтхед описал необычайно развитые социальные группы кашалотов. Поведенческие характеристики каждой такой группы отличаются от поведенческих характеристик групп, живущих по соседству. Для внутренней коммуникации группа использует собственный «диалект».

Взрослые самки кашалотов одной группы и их детеныши обоих полов образуют так называемый «детский сад». Телят воспитывают не только матери, но и все родственные самки, в том числе тетки и бабушки. Самки остаются в группе в течение всей жизни, тогда как самцов учат быть независимыми. Достигнув подросткового возраста, они объединяются в собственные группы и скитаются по океану в поисках пищи, а порой и неприятностей, в конце концов начиная жить самостоятельной холостяцкой жизнью в Северном Ледовитом океане и водах, омывающих Антарктиду. Каждую весну они приплывают к экватору «на летние каникулы», как говорит Уайтхед. В течение полугода самцы кашалотов спариваются и общаются там с сородичами, после чего возвращаются на свои холостяцкие зимние квартиры.

Щелчки кашалотов слышны на расстоянии сотен километров, а может быть, и по всему земному шару. Кашалот – самое громогласное создание на планете.

Самые мощные из этих щелчков звучат громче, чем взрыв тонны тротила на расстоянии 60 метров от вас, и намного громче, чем старт космического шаттла в 75 метрах. Они настолько громкие, что их нельзя услышать на суше – они слышны только в воде, которая обладает достаточной плотностью для того, чтобы проводить столь мощные сигналы.

Максимальная громкость звука в воздухе составляет 194 децибела. Если это значение превышено, акустическая волна превращается в волну давления. Предел же громкости звука в воде равен 270 децибелам; превышение этого значения приводит к тому, что акустические волны почти буквально заставляют жидкость вскипать и превращаться в пар. На суше щелчки кашалотов могли бы порвать барабанные перепонки человека с расстояния сотен метров, если не убить его вибрацией.

Невероятная сила щелчков позволяет китам с большого расстояния получать удивительно подробную картину окружающего мира. Они распознают двадцатипятисантиметрового кальмара на расстоянии свыше 300 метров, а человека – на расстоянии более полутора километров. Кашалоты обладают самым точным и мощным биологическим сонаром в природе.

Мозг кашалота одновременно и отличается от человеческого, и свидетельствует о разительном сходстве между этими двумя видами[44]. Он гораздо больше (насколько нам известно, это самый большой когда-либо существовавший на Земле мозг). Отвечающий за восприятие боли и температуры отдел мозга кашалота в двенадцать раз больше соответствующего отдела в человеческом мозге. Латеральная петля, где происходит обработка звука, больше в двести пятьдесят раз, неокортекс – в шесть. Мозг кашалота сложно устроен. В 2006 г. ученые из нью-йоркской Школы медицины Маунт-Синай установили, что у кашалотов в мозге есть веретенообразные нейроны – длинные и чрезвычайно развитые структуры, которые, по мнению неврологов, отвечают за речь и чувства, делающие человека человеком: сочувствие, любовь и страдание. Концентрация веретенообразных нейронов в мозге кашалота значительно выше, чем в человеческом мозге. Считается, что эти клетки появились у кашалотов в ходе эволюции примерно на 15 миллионов лет раньше, чем у людей. С точки зрения эволюции мозга 15 миллионов лет – это очень большой период.

– Очевидно, что кашалоты – чрезвычайно умные животные, – говорит Патрик Хоф, один из сделавших это открытие исследователей.

Именно этот мозг, особенно его огромный неокортекс и веретенообразные нейроны, и стал причиной приезда Шнёллера и DareWin на Шри-Ланку. Любовь, страдание и сочувствие никогда не существовали без слов или чего-то им подобного.

Первые два выхода в море были катастрофой. Мы долгие часы проболтались в океане в крохотных рыбацких суденышках, так не увидев ни одного кита. Оператора съемочной группы в первый же день так укачало, что он наотрез отказался выходить в море. Режиссер грозился махнуть на документальный фильм рукой.

Вечером я встречаю Шнёллера. Он сидит один в облаке москитов. Голубой флуоресцентный свет налобного фонарика падает на стол, заваленный полусобранными корпусами камер для подводной съемки. За его спиной над морем низко висит растущий месяц.

– Это очень сложная работа, понимаешь, – говорит он, поднимая глаза, когда я сажусь за стол. На нем головная повязка с американским флагом и сандалии с логотипом Facebook, которые он прикупил на какой-то барахолке по дороге сюда. Выглядит он примерно так же нелепо, как позволяет вообразить это описание. – Изучение океана требует терпения, очень много терпения и упорства. И сильно утомляет физически.

Фабрис Шнёллер вырос в Габоне, на западе Африки. Его отец, бывший лейтенант французской армии, работал на президента страны, диктатора Омара Бонго. Дом, в котором жили Шнёллеры, стоял под пологом манговых деревьев у безлюдного берега моря; там Фабрис и провел большую часть своей юности. Он рассказывал мне, что помнит, как крокодилы из протекавшей поблизости реки забирались на крыльцо и ели корм из собачьей миски. Порой, когда семья собиралась за обедом, по деревянной крыше столовой ползали здоровенные мамбы, иногда проскальзывая между досками и шлепаясь на обеденный стол. Отец Шнёллера держал под рукой ружье. Через несколько лет крыша была дырявой, как решето.

По выходным Шнёллер ходил под парусом вдоль диких берегов Габона, иногда разбивая лагерь на необитаемом острове. Он научился управлять судном в любую погоду, сохранять хладнокровие в опасных ситуациях и импровизировать в поисках решения проблем.

Шнёллер знает, что ребята Принсло им недовольны, а съемочная группа вообще собирается уезжать, но не обращает на это внимания.

– В таких исследованиях не бывает быстрых результатов, – говорит он. – Именно поэтому так мало кто ими занимается. Вообще-то, – поправляет Шнёллер сам себя, – никто этим не занимается.

Сколько специалистов по кашалотам из двадцати для проведения своих исследований погружаются в воду и взаимодействуют с китами? Ни один. Шнёллер говорит, что это просто немыслимо.

– Как можно изучать поведение кашалотов, если не видишь, как они общаются друг с другом?

Он убежден, что для понимания поведения кашалотов необходимо сначала понять, как они коммуницируют. А чтобы понять, как они коммуницируют, надо расшифровать их щелчковый язык.

– Звуковые паттерны очень упорядоченные, это не случайность, – говорит он, потягивая пиво.

Кашалоты издают четыре типа щелчков. Обычные щелчки используются для выслеживания добычи на расстоянии свыше полутора километров. Скрипы, которые, несмотря на свое название, похожи на звуки автоматных очередей, предназначены для нацеливания на добычу, находящуюся поблизости. Для социального взаимодействия кашалоты пользуются щелчками-ко́дами. Есть еще медленные щелчки, назначение которых не вполне понятно. Согласно одной из теорий, такие звуки издают самцы, чтобы привлечь самок и отпугнуть других самцов. Щелчки очень похожи на дельфиньи, но сложнее.

Шнёллера больше всего интересуют ко́ды. Для человеческого уха их звук непримечателен: что-то вроде стука стеклянных шариков, падающих на деревянных стол. Но если замедлить звук коды и рассмотреть его в виде волны на спектрограмме, внутри каждого щелчка обнаруживается невероятно сложная комбинация более коротких щелчков. Внутри этих более коротких щелчков распознаются еще более короткие и так далее. Чем тщательнее Шнёллер изучает коду, тем больше деталей в этом звуке обнаруживается. Она раскрывается на его компьютере, будто матрешка.

Среднестатистический щелчок кашалота длится от 24 до 72 миллисекунд (тысячных долей секунды). Содержащиеся внутри него микрощелчки, в свою очередь, разделяются микросекундами и так далее. Все эти краткие внутрикодовые звуки транслируются на очень специфических и четко определенных частотах. Возможно, внутри микрощелчков есть еще более короткие упорядоченные комбинации звуков, но приборы Шнёллера осуществляют запись на частоте 96 000 Гц (это самая высокая скорость для современных звукозаписывающих устройств) и просто не обладают достаточным быстродействием, чтобы их обрабатывать.

Шнёллер говорит, что кашалоты могут воспроизводить эти щелчки с точностью до миллисекунды и на одной и той же частоте. Они умеют управлять миллисекундными интервалами внутри щелчков и реорганизовывать последовательности издаваемых звуков подобно композиторам, которые используют одни и те же ноты гаммы для создания концерта. Только кашалоты создают сложные композиции из своих щелчков и воспроизводят их за несколько тысячных долей секунды.

– Если подумать, человеческий язык весьма неэффективен; он сильно подвержен ошибкам, – говорит Шнёллер.

Чтобы создавать слова, предложения и в итоге смыслы, люди используют фонемы – базовые языковые единицы, например <а> или <у>. В английском языке 42 фонемы, которые люди перетасовывают в устной речи, создавая десятки тысяч слов. Мы стараемся произносить фонемы достаточно четко, для того чтобы окружающие могли нас понять, но в процессе речи их невозможно воспроизводить со стопроцентной точностью. Скорость, громкость и разборчивость речи постоянно меняются, так что одно и то же слово, произнесенное два раза подряд одним и тем же человеком, обычно звучит по-разному и всегда имеет очевидные отличия на спектрограмме. Восприятие речи у людей основано на приблизительности: если вы достаточно ясно артикулируете, другой человек, говорящий на том же языке, вас поймет; если вы «проглатываете» звуки и коверкаете произношение (подумайте о французском и азиатских языках), коммуникация нарушается.

Исследования Шнёллера подсказывают, что у кашалотов нет этой проблемы. Если щелчки действительно являются формой коммуникации, то, по его мнению, она похожа не столько на человеческую речь, сколько на передачу данных по факсу, который пересылает тональный сигнал микросекундной длительности по телефонной линии на принимающее устройство, где происходит преобразование этого сигнала в слова и изображения.

Возможно, не случайно щелчки кашалотов так похожи на звуки, сопровождающие передачу по факсу.

Человеческий язык аналоговый; язык кашалотов, возможно, цифровой[45].

– Зачем им такой большой мозг, зачем им эти идеально организованные звуковые паттерны, если не для коммуникации? – задает Шнёллер риторический вопрос. И добавляет, что отвечающих за управление речью клеток мозга у кашалотов больше, чем у людей. – Я знаю, это просто теория, но, если подумать, в противном случае все эти факты не имеют смысла.

Чтобы проиллюстрировать эту мысль, Шнёллер рассказывает о своей прошлогодней встрече со стадом кашалотов. В стаде были и взрослые, и детеныши, они щелкали, общаясь между собой. Шнёллер подплыл к ним с прикрепленной к доске для бодисерфинга камерой, а потом один из телят, посмотрев на него, взял камеру в рот. Теленка тут же окружила группа взрослых кашалотов, которые принялись осыпать его щелчками-кодами. Через несколько секунд тот отпустил камеру, попятился и уплыл следом за взрослыми, даже не смотря на них. Шнёллеру показалось, что у теленка был пристыженный вид.

– Взрослые кашалоты сказали ему не приставать ко мне, – смеется Шнёллер. – Иначе и быть не может.

Еще Шнёллеру много раз доводилось видеть, как два кашалота перещелкиваются друг с другом, будто ведут беседу. Он видел, как киты обмениваются щелчками, а потом внезапно начинают плыть в одном направлении. Он видел, как кит выразительным движением наклоняет голову, поворачиваясь лицом к другому киту, и издает последовательность щелчков, а потом наклоняет ее в другую сторону, поворачиваясь к третьему киту и издавая совершенно другую последовательность. По мнению Шнёллера, все эти кашалоты общались друг с другом.

Но ни Шнёллер, ни кто-либо другой не сможет расшифровывать язык китов в ближайшем будущем. Он слишком сложен, и для его изучения не хватает ни людей, ни ресурсов. Команда DareWin прибыла сюда только для сбора данных, которые позволят доказать, что щелчки кашалотов представляют собой коммуникативную систему. Исследователи запишут как можно больше эпизодов общения кашалотов, а потом сопоставят щелчковые коды с конкретным поведением животных.

Именно за этим и нужен странного вида аппарат, стоящий у ног Шнёллера. Это устройство называется SeaX Sense 4-D. Оно выглядит как гламурная версия камеры для подводных съемок, на которой под различными углами установлено двенадцать мини-камер и четыре гидрофона. С помощью SeaX Sense 4-D Шнёллер сможет под водой записывать звук и видео в высоком разрешении, причем сразу во всех направлениях.

Кашалоты, как и дельфины, обрабатывают звук с помощью мелона, акустической линзы, которая находится у них в верхней челюсти, на конце гигантского носа. Как и дельфины, они обладают тысячами рецепторов, обеспечивающих восприятие звука. Большое количество рецепторов (в сущности, множество ушей) позволяет киту получать чрезвычайно широкий и точный образ мира вокруг. Используя для эхолокации мелон и щелчки, кашалот может «смотреть» сразу во всех направлениях.

Шнёллер говорит, что SeaX Sense 4-D «воспроизводит то, что видит и слышит кашалот»: аппарат снимает видео в формате 360 градусов и записывает объемный звук. 3D-камера меньшего размера с двумя гидрофонами будет фиксировать то, что может видеть и слышать человек. Данные с этих двух устройств будут загружаться в разработанную специалистами DareWin компьютерную программу, которая позволяет установить, какой кашалот издавал щелчки, кому из китов он их посылал и в какое время. Если кашалот определенным образом реагирует на одну и ту же последовательность щелчков, это, вероятно, означает, что эта последовательность кодирует некую информацию. В таком случае исследователи займутся более пристальным ее анализом. Это первый шаг к составлению щелчкового словаря.

Шнёллер говорит, что это, конечно, не Розеттский камень, но с чего-то нужно начинать. Никто никогда не фиксировал взаимодействие и поведение китов с помощью столь чувствительного оборудования. Такого оборудования попросту не существовало. Шнёллер сделал его из запчастей и металлолома.

Ныряя со своими самодельными устройствами, он отснял двадцать часов видео, причем крупным планом. Это самая большая подборка материалов о социальном поведении кашалотов в мире.

На следующий день в семь утра капитаны арендованных нами «исследовательских судов» – двух обшарпанных рыбачьих баркасов с деревянными планками вместо сидений – идут с нами к берегу.

Съемочная группа и специалисты Dare-Win займут один баркас, команда Принсло – второй. Я буду переходить с одного на другой. По плану мы все вместе отплываем на несколько километров от берега, к каньону Тринкомали. Дно там обрывается вниз на глубину около 1800 метров. Добравшись туда, мы разделимся и начнем высматривать кашалотов. Если кто-то заметит кита, он сообщит об этом на другой баркас по мобильному телефону. Мы собираемся следовать за кашалотами на баркасах и ждать, пока они замедлят движение или остановятся, а затем спустимся к ним в воду. Если повезет, кашалоты согласятся с нами поплавать.

Мы собираем вещи, набиваемся в баркасы и отчаливаем к горизонту; наши утлые суденышки плывут, низко осев в воде. Проходит несколько часов. Мы дрейфуем в 30 километрах от берега; на море мертвый штиль. Кашалотов нигде нет. Я начинаю склоняться к мысли о том, что члены съемочной группы были правы: эта экспедиция бесперспективна.

– В прошлом году их здесь так много было, – говорит Принсло извиняющимся тоном.

Она завернулась в простыню, мокрую от морской воды и пота, и прислонилась к Питеру Маршаллу. Оба обмотали головы футболками, так что видны только стекла их солнечных очков.

– Не знаю, – жалуется Принсло. – Просто не знаю, что случилось.

Гислен вытирает потные ладони о светло-голубую футболку Abercrombie & Fitch. Он демонстративно вздыхает, делает глоток воды и отворачивается, чтобы дальше смотреть в открытый океан. Минута превращается в час, час – в два. Я смотрю на свои часы: датчик температуры показывает 41 ℃. Даже пальцы у меня обгорели.

Я вспоминаю слова Шнёллера о том, что, выходя в море искать дельфинов, он встречает их только в 1 % случаев и лишь в 1 % случаев от этих встреч ему удается с ними поплавать.

Тогда я подумал, что он преувеличивает, но теперь опасаюсь, что на самом деле вероятность встретить кашалотов гораздо меньше. За последние четырнадцать месяцев я обнаружил, что глубоководные исследования – это не столько погружение в тайны океана, сколько фильмы с Томом Крузом в самолетах, чистка зубов в туалетах при бензозаправках, ночевки в клоповниках, диарея, ошметки облезающей кожи, которые вы снимаете с обгоревших плеч, споры, черствые круассаны на обед и ужин, объяснения с любимыми по поводу того, что вы еще не скоро окажетесь дома, и сидение в маленьких суденышках над глубоководными впадинами у черта на куличках, где вы записываете мысли вроде этих во влажный блокнот.

Проходит еще один час. Кашалотов по-прежнему не видно. Мы сидим, смотрим, потеем и ждем…

Идея организовать мирную встречу с китами, несомненно, содержит в себе некоторую иронию, учитывая то, как люди веками вели себя по отношению к этим животным.

В 1712 г. американские китобои под командованием Кристофера Хасси охотились на гренландских китов у южного берега острова Нантакет. Внезапный шторм отнес их судно на много десятков километров к югу, далеко от берега, в пустынные и глубокие воды посреди Атлантического океана. Команда пыталась восстановить управление кораблем и готовила мачту, чтобы идти галсами к берегу, как вдруг они увидели столбы пара, вырывающиеся из воды под странным углом. Потом раздались тяжелые, натужные выдохи. Оказалось, что корабль заплыл в стадо китов. Хасси приказал своим людям достать копья и гарпуны и убить кита, который был ближе всех к кораблю. Так они и сделали. Потом привязали тушу к борту, поставили паруса и поплыли обратно в Нантакет.

Когда тушу выгрузили на берег, оказалось, что это был не гренландский кит[46]. Китобои ожидали увидеть у животного во рту китовый ус, который гренландские киты используют для отсеивания криля и мелкой рыбы. У убитого кита были огромные зубы и всего одна ноздря на темени. Кости его плавников до жути напоминали человеческую руку. Когда китобои разрубили голову кита, оттуда вытекла сотня галлонов густой маслянистой жидкости соломенного цвета. Они решили (ошибочно), что это китовая сперма и что это странное создание носит «семя» в своей огромной голове. Хасси назвал жидкость спермацетом (от греческого sperma – «семя» и латинского cetus – «кит»). В английском языке это слово прижилось, а кашалот до сих пор называется sperm whale.

С этого момента у кашалотов дела пошли хуже некуда.

К середине 1700-х гг. Нантакет стал центром процветающего китобойного промысла. «Сперма» кашалота, то самое извлеченное из китовой головы вещество соломенного цвета, оказалась отличным, полностью сгорающим топливом, пригодным для чего угодно, от уличных фонарей до маяков. Она использовалась для производства высококачественных свечей, косметики, машинной смазки и гидроизоляционных средств. Война за независимость разгорелась благодаря спермацетовому маслу.

К 1830-м гг. охотой на кашалотов занимались более 350 судов и 10 000 моряков. Через двадцать лет эти цифры выросли вдвое. В Нантакете обрабатывалось более 5000 туш кашалотов в год и добывалось около 45 миллионов литров спермацетового масла (из туши одного кашалота можно получить до 2000 литров спермацета и примерно в два раза больше ворвани).

Однако охота на самого крупного хищника в мире была опасным занятием.

В XVIII и XIX вв. кашалоты регулярно нападали на китобоев. Самый известный инцидент произошел в 1820 г. с командой корабля под названием «Эссекс», приписанного к порту Нантакета. Самец кашалота дважды протаранил корабль, когда китобои охотились у берегов Южной Америки. «Эссекс» затонул, но команде удалось спастись на вельботах.

Десять недель они дрейфовали в открытом океане, в конце концов оказавшись на грани голодной смерти. Следуя морскому обычаю, китобои бросили жребий, чтобы решить, кого придется съесть. Жребий пал на двоюродного брата капитана, семнадцатилетнего юношу по имени Оуэн Коффин. Коффин положил голову на борт шлюпки; кто-то нажал на курок ружья. «Его быстро съели, – записал капитан, – от него ничего не осталось».

Спустя девяносто пять дней их спасли. Из двадцати человек выжило только двое: капитан и мужчина, застреливший Коффина. Эта душераздирающая история послужила основой романа Германа Мелвилла «Моби Дик» и, уже в наши дни, документального бестселлера Натаниэля Филбрика «В сердце моря».

По мере того как поголовье китов в водах рядом с Нантакетом сокращалось, китобоям приходилось уходить в поисках добычи все дальше, а стоимость спермацета росла. Тем временем канадский геолог Абрахам Геснер путем перегонки нефти получил новое вещество – керосин, близкий по качеству к китовому жиру, но куда более дешевый. К 1860-м гг. объемы добычи спермацетового масла и ворвани резко упали.

Казалось бы, начало переработки нефти должно было положить конец китобойному промыслу, но, увы, оно только ускорило темпы истребления китов.

Появившиеся в 1920-е гг. суда с дизельными двигателями позволяли перерабатывать туши настолько быстро и эффективно, что китобойный промысел снова сделался прибыльным. Китовый жир стал основой для производства тормозной жидкости, клея и смазочных материалов, мыла, маргарина, губной помады и другой косметики. Из китового мяса и кишок делали корм для домашних животных и струны теннисных ракеток (если у вас дома есть хорошая деревянная теннисная ракетка, изготовленная в период между 1950 и 1970 гг., присмотритесь к ней: ее струны, возможно, изготовлены из китовых сухожилий).

Китобойный промысел стал глобальным. Одна только Япония в период с 1930 по 1980 г. уничтожила 260 000 кашалотов – около 20 % всей популяции.

К началу 1970-х гг. 60 % популяции кашалотов было истреблено. Вид оказался на грани вымирания. Люди научились охотиться на кашалотов, но само это существо оставалось для человека абсолютной загадкой. Никто не знал, чем и как кашалоты питались, как жили, как взаимодействовали друг с другом.

Снятый в 1982 г. в Тринкомали документальный фильм «Киты не плачут» позволил публике впервые увидеть кашалотов в естественной среде обитания. Оказалось, что эти создания совсем не похожи на разрушающих корабли и пожирающих людей угрюмых чудовищ, какими они были описаны в исторических документах и литературных произведениях. Кашалоты предстали перед миром в своем истинном облике: незлобивыми, дружелюбными и симпатичными существами. После выхода фильма глобальное антикитобойное движение получило широкую поддержку и в итоге к 1986 г. положило конец коммерческой охоте на китов[47].

Появление исследований интеллекта и социального поведения кашалотов не удержало отдельные страны от попыток возродить китобойный промысел. Начиная с 2010 г. Япония, Исландия и Норвегия оказывают давление на Международную китобойную комиссию, требуя отменить наложенный ею тридцатилетний мораторий на добычу китообразных. Шнёллер считает, что мораторий может быть отменен уже в 2016 г.[48] Тогда охота на кашалотов снова станет легальной.

У кашалотов самые низкие темпы рождаемости среди млекопитающих: самки рожают всего одного теленка раз в четыре – шесть лет. На данный момент численность популяции кашалотов, по оценкам ученых, составляет около 300 000 особей. Всего двести лет назад популяция насчитывала 1,2 миллиона особей, причем цифра эта, вероятно, оставалась неизменной десятки тысяч лет – пока не начался коммерческий китобойный промысел. Ученые опасаются, что популяция кашалотов и сейчас продолжает сокращаться (хотя это неизвестно наверняка). Отмена моратория на добычу китообразных, несомненно, уменьшит численность кашалотов и может в конце концов привести к их полному исчезновению.

Если с кашалотами не покончат китобои, их угробит загрязнение окружающей среды. Начиная с 1920-х гг. в мировом океане медленно накапливаются полихлорированные бифенилы (ПХБ) – канцерогенные химикаты, используемые при производстве электроники). Кое-где содержание ПХБ в воде уже достигло критического уровня. ПХБ аккумулируются также в объектах окружающей среды и водных организмах и передаются через пищевые цепи.

Пригодным для употребления в пищу считается животное, концентрация ПХБ в мясе которого составляет менее 2 млн–1. Животное, концентрация ПХБ в мясе которого составляет 50 млн–1 и более, попадает под определение токсичных отходов и по идее должно специальным образом утилизироваться в предназначенных для этого местах.

Доктор Роджер Пейн, борец за сохранение океана, проводил измерения концентрации ПХБ в телах различных морских животных. В поле его зрения попали косатки, показавшие результат в 400 млн–1, что превышает допустимый уровень токсичности в восемь раз, белухи с чудовищными 3200 млн–1 и афалины с 6800 млн–1. Каждая из исследованных особей представляла собой, по словам Пейна, «передвижной полигон токсичных отходов». Никто не знает, сколько вредных веществ (ПХБ, ртути и других химикатов) могут абсорбировать киты и другие морские животные, прежде чем начнут массово вымирать.

Пейн вспоминает печальную судьбу китайского речного дельфина. Этот вид считается функционально вымершим (по последним подсчетам, в живых осталось только три особи), и виной тому – загрязнение вод реки Янцзы. Подобная участь, возможно, ожидает и кашалотов.

Для Шнёллера и его коллег изучение китов – это что-то вроде бега наперегонки со временем[49].

Между тем проходит еще один час. И еще один. Взглянув на термометр, я вижу, что температура поднялась до 43 градусов.

И тут внезапно с кормы баркаса доносится электронное чириканье. Это Шнёллер звонит нашему капитану. Они только что засекли стадо кашалотов рядом с гаванью Тринкомали. Шнёллер говорит, что стадо, возможно, было там все это время; мы просто отошли недостаточно далеко, чтобы их заметить. Их баркас медленно следует за стадом, и они ждут подходящей возможности нырнуть к китам.

Капитан заводит мотор, мы устремляемся к югу. Вскоре нас окружают киты.

– Видишь фонтаны? – указывает Принсло на восток.

С поверхности моря вырывается что-то вроде грибообразного облака. У кашалота всего одна ноздря, которая находится на левой стороне головы, поэтому его фонтаны очень характерны: они направлены вперед и вверх под углом в 45 градусов. Фонтаны кашалота могут достигать трех с половиной метров в высоту; в ясные безветренные дни их видно на расстоянии полутора километров и даже больше.

– Похожи на одуванчики, правда? – улыбается Принсло. Примерно в 250 метрах справа от нас взлетает еще один фонтан. – Надевай маску, – говорит она.

Мы договорились, что будем погружаться по очереди, по два человека за раз, чтобы не распугать китов. Я попал в первую пару. Капитан разворачивает баркас и ведет его параллельно стаду, так что мы сейчас находимся примерно в сотне метров перед китами.

– Плыть за китами нельзя, – напоминает Ханли, сдергивая с себя простыню и хватая ласты. – Они должны сами решить, приближаться к тебе или нет.

Если медленно, совершая предсказуемые движения, двигаться перед стадом, кашалоты легко обнаружат баркас с помощью эхолокации и освоятся с нашим присутствием. Если же мы их чем-то побеспокоим, они просто скроются в глубине. И мы никогда их больше не увидим.

Баркас приближается к китам ближе и ближе, но они не ныряют – это добрый знак. Принсло говорит, что это не все стадо, а только мать с детенышем. Еще один добрый знак: телята часто проявляют любопытство по отношению к фридайверам, а их матери, как показывает опыт Принсло, поощряют любознательность.

Киты замедляют ход и примерно в 120 метрах от баркаса почти полностью останавливаются. Наш капитан глушит мотор. Принсло кивает мне, я надеваю маску, ласты, трубку, и мы осторожно опускаемся в воду.

– Возьми меня за руку, – говорит она. – А теперь давай за мной.

Опустив лица в воду и дыша через трубки, мы плывем к кашалотам. Сегодня видимость посредственная – около 30 метров. Китов не видно, но, разумеется, слышно. Звуки выдохов становятся все громче и громче. А потом раздаются щелчки – звук такой, будто кто-то вставил игральную карту в спицы движущегося велосипеда. Вода начинает вибрировать.

Принсло тянет меня за руку: нам нужно поспешить. Она на мгновенье высовывает голову из воды и останавливается. Я тоже поднимаю голову и вижу в 30 метрах перед нами холм, который вздымается на горизонте, точно черное солнце. Щелчки становятся громче. Холм снова появляется над водой, а потом исчезает. Киты уходят. Мы не видим, как они уплывают, но слышим их под водой: выдохи становятся все глуше, щелчки замедляются, точно останавливающиеся часы, вода успокаивается.

Ханли поднимает голову и смотрит на меня.

– Кашалот! – говорит она.

Я киваю, улыбаюсь, вынимаю трубку изо рта и начинаю рассказывать ей, какие потрясающие впечатления испытал. Но она качает головой и указывает на что-то у меня за спиной:

– Нет, кашалот!

Мать и теленок вернулись. Они остановились напротив нас, с другой стороны, на расстоянии примерно 45 метров. Снова начинают раздаваться щелчки. Теперь они громче, чем раньше. Я хочу подплыть к китам поближе, но Принсло хватает меня за руку.

– Не шевелись, – шепчет она. – Они за нами наблюдают.

Теперь щелчки грохочут, как отбойные молотки по мостовой: киты сканируют нас внутри и снаружи. Высунув головы из воды, мы наблюдаем, как они выдыхают.

И вот кашалоты устремляются к нам.

– Слушай, – торопливо говорит Ханли. Она хватает меня за плечо и смотрит мне прямо в глаза. – Сейчас ты должен настроиться. Они чувствуют твои намерения.

Я знаю, насколько опасно то, что мы сейчас делаем, но стараюсь отбросить свои страхи, успокоиться и думать о хорошем.

Кашалоты приближаются, с шипеньем выдувая пар, точно два локомотива.

– Доверься этому моменту, – говорит Ханли. Киты уже в тридцати метрах, в двадцати… Принсло сжимает мою руку. – Доверься этому моменту, – повторяет она и тянет меня под воду.

Вдали появляется нечеткий черный силуэт. Он увеличивается и становится темнее. Начинают вырисовываться детали. Плавник. Открытая пасть. Белое пятно. Глаз, глубоко и низко сидящий на бугристой голове, внимательно смотрит в нашу сторону. Мама размером со школьный автобус, ее теленок – как его уменьшенная модель. Они похожи на два затонувших острова. Принсло жмет мне руку, я жму ее руку в ответ.

Киты плывут прямо к нам. Затем, где-то в девяти метрах, они плавно сворачивают в сторону и лениво двигаются влево. Ритм щелчков меняется, вода наполняется звуками, которые мне кажутся кодами. Я думаю, что кашалоты нам представляются. Теленок плывет чуть впереди своей матери, слегка кивает и смотрит на нас немигающим взглядом. Углы его рта подняты вверх, точно он улыбается. У матери такое же выражение лица – оно у всех кашалотов такое.

Они не спускают с нас глаз, проплывая метрах в трех от наших лиц, осыпают нас щелчками, а потом медленно уходят, снова растворяясь в тенях. Коды сменяются эхолокационными щелчками, и в океане воцаряется тишина.

Я вспоминаю историю, которую рассказал мне Фред Бюйль. Его друг был на Азорских островах. Во время погружения к нему приблизились несколько самок кашалотов. Они осыпали его щелчками и ненавязчиво кокетничали с ним в течение нескольких часов. Потом их заметил молодой самец и, как говорит Бюйль, «наверное, сильно взревновал». Самец повернулся к дайверу и выпалил по нему такими мощными щелчками, что тот был оглушен, с трудом всплыл на поверхность и еле заполз на палубу катера, испытывая мучительные боли в груди и желудке. Через три часа боль прошла.

Шнёллер рассказывал мне про похожий случай. Когда в 2011 г. он нырял с кашалотами, к нему приблизился любопытный теленок и начал пинать его носом. Шнёллер протянул руку, чтобы оттолкнуть теленка, и почувствовал внезапный тепловой удар. Энергия щелчков, исходящих от носа детеныша, оказалась настолько сильной, что парализовала руку Шнёллера на несколько часов. Он тоже поправился.

Принсло и Гислен в прошлом году в Тринкомали тоже попадали в опасные ситуации. Они уже несколько часов плавали со стадом кашалотов, как вдруг к Гислену на большой скорости начал приближаться самец. Принсло сделала Гислену знак убраться с дороги, и тут самец развернулся, поднял свой почти четырехметровый хвостовой плавник над поверхностью, крутанул им и с силой ударил об воду. Если бы Гислен не отплыл, ему бы раздробило голову.

Принсло и Гислен уверяли, что этот удар хвостом был игривым жестом и кашалот не хотел причинить Гислену вред. Но когда вы находитесь в воде с животным, которое весит в пятьсот раз больше вас и вдесятеро превосходит вас по размерам, такие игры могут быть опасными для жизни.

Фридайверские навыки крайне важны, если вы собираетесь общаться с кашалотами. Киты, и особенно их телята, возбуждаются при встречах с людьми и иногда атакуют и толкают ныряльщиков. Способность нырнуть на двенадцать метров и оставаться на этой глубине до тех пор, пока кит не уплывет, может спасти вам жизнь.

Правда в том, что никто – ни Принсло, ни Шнёллер, ни Бюйль – не знает наверняка, насколько рискованны контакты с китами. Шнёллер говорил мне, что еще десять лет назад никто вообще с ними не нырял. Все думали, что это слишком опасно. Сегодня это делает лишь небольшая группка дайверов, и большинство из них в ходе таких погружений попадали в крайне неприятные ситуации. Университеты и океанографические институты ни за что не позволят своим работникам или студентам нырять с китами. Да и мало кто захочет.

Люк Ренделл, специалист по кашалотам из Сент-Эндрюсского университета в Шотландии, написал мне в электронном письме, что исследования Шнёллера представляются ему «полной чепухой» и, возможно, являются просто «довольно шатким с научной точки зрения предлогом для того, чтобы поплавать с китами». Он закончил письмо следующими словами: «Я прекрасно могу собирать нужные мне данные, не занимаясь фридайвингом с кашалотами, спасибо». Надо отдать Ренделлу должное – он сказал, что приветствует изучение коммуникативной системы кашалотов, но полагает, что содержимое сайта DareWin псевдонаучно.

Шнёллер отмахивается от критики – это «нормальная реакция ученого». Он уверен, что большинство биологов не понимают сути его работы, а те, кто понимает, оставляют ее без внимания как ненаучную. Но никто не может отрицать, что подход Шнёллера дает свои результаты.

За шесть лет работы он собрал больше видео- и аудиоинформации о взаимодействии китов между собой и подобрался к этим животным ближе, чем все морские биологи за десятки лет. Они изучают социальное поведение кашалотов, записывая щелчки с помощью гидрофона, который спускается в воду с палубы судна, – но так невозможно понять, какой именно кит щелкает и почему. Одной из старейших программ по изучению кашалотов является проект «Кашалоты Доминики» (Dominica Sperm Whale Project). Его возглавляет Хэл Уайтхед. Участники проекта наблюдают поведение кашалотов, помимо всего прочего, следуя за нами и фотографируя их хвостовые плавники в тот момент, когда животные поднимаются к поверхности за воздухом.

А тем временем в прошлом году Шнёллер лицом к лицу встретился с пятью кашалотами и провел с ними в общей сложности три часа. Все его погружение было заснято на видео в формате 3D со звуком высокого разрешения. На настоящий момент это видео является самым продолжительным и детальным в истории материалом об этих китах.

С той поры Шнёллер наладил отношения с французским научным сообществом. Совместно с известным когнитивистом Фабьеном Делфуром и специалистом по акустике Дидро Моуари он работает над первой в истории DareWin научной публикацией. Шнёллер, Делфур и Моуари надеются опубликовать свое исследование вместе со Стэном Кучаем в следующем году, в солидном рецензируемом журнале.

– Все это будет официально, все будет научно, – настаивает Шнёллер.

Он не собирается ниспровергать официальную морскую биологию (наоборот, он хочет работать в ее русле), а просто пытается ускорить сбор данных, который на институциональном уровне осуществляется черепашьими темпами. Для Шнёллера, а может, и для китов такие темпы слишком медленны.

Сидя в тот вечер за столом во дворе и все еще находясь под впечатлением от моего первого погружения с кашалотами, я начинаю отчасти разделять его досаду.

Кашалоты развернулись и поплыли назад не для того, чтобы скрыться от меня и Ханли. Они вернулись и поздоровались с нами. Контакт с этими животными был одним из самых сильных впечатлений в моей жизни. Я внезапно осознал, что нахожусь рядом с кем-то невероятно могучим и умным. Конечно, это субъективное эмоциональное восприятие, и в нем нет ничего научного. Но для меня оно так же верно и убедительно, как любые объективные факты.

И вы не получите такого опыта, сидя на палубе катера и засовывая в воду гидрофон. Придется помокнуть.

На четвертый день съемочная группа уезжает. Оператор, который в первый же день стал жертвой морской болезни, отказывается еще десять часов бороздить океан на хлипком суденышке. Режиссер, Эммануэль Воан-Ли, совсем выдохся; они со Шнёллером не ладили.

– Ты не предупреждал, что будет так тяжело, – говорит Воан-Ли, когда я беседую с ним утром.

Он почесывает свои голые обгоревшие коленки, сидя за садовым столиком. Я его предупреждал, и не раз, но возражать не имеет смысла. Он говорит мне, что решил ближайшим рейсом лететь домой в Сан-Франциско.

Он улетает на день раньше, чем нужно было.

Оставшиеся члены экспедиции (семь человек) и нанятый экипаж набиваются в один баркас, рассчитанный на вдвое меньшее количество людей. Мотор хрипит и кашляет; мы берем курс на юг. Через несколько часов мы уже в 25 километрах от берега, снова болтаемся на холостом ходу над глубоководьем каньона Тринкомали. Шнёллер сверяется со своим GPS-навигатором, направляя нас ближе к тому месту, где мы вчера видели китов.

– Глуши мотор. Я их послушаю, – говорит Шнёллер. Он берет лежащую на носу судна отпиленную ручку метлы с металлическим дуршлагом на конце, вставляет гидрофон в центр дуршлага и опускает всю эту хитроумную конструкцию в воду, а потом надевает затасканные наушники.

Это странное устройство, подключенное к усилителю, работает как антенна, улавливающая щелчки кашалотов. Вращая дуршлаг, можно установить, с какой стороны плывут киты. Частота и громкость звука дают представление о том, на какой глубине они находятся.

– Такие штуки продают институтам по 1500 евро, – говорит он со смехом. – А я свою собрал изо всякого хлама, и она работает ничуть не хуже.

Компания Click Research, запуск которой сейчас готовит Шнёллер, будет продавать это устройство, работающее не хуже закупаемого официальными институтами оборудования, всего за 350 долларов.

Шнёллер надевает на меня наушники и протягивает мне ручку от метлы.

– Что слышишь? – спрашивает он. Я отвечаю, что слышу помехи. Шнёллер плотно прижимает наушники к моим ушам. – Послушай теперь. Что слышишь?

Он забирает у меня ручку от метлы и медленно поворачивает дуршлаг под водой. Сквозь помехи точно гремят барабаны какого-то племени. Я прошу Шнёллера перестать вертеть дуршлаг. На баркасе все умолкают. Ритм ускоряется, высота звуков повышается, звуковые паттерны накладываются друг на друга. Конечно, это не барабаны, а эхолокационные щелчки кашалотов, которые охотятся в каньоне в нескольких километрах под нашим суденышком.

Шнёллер хватает наушники и передает их по кругу. Все зачарованы. Один из матросов слушает недолго, а потом отдает наушники Шнёллеру, осторожно переходит на нос баркаса, берет старое деревянное весло, опускает лопасть в воду и прикладывает другой его конец себе к уху.

Матрос на корявом английском объясняет, что именно так шри-ланкийские рыбаки слушали китов сотни лет назад. Эхолокация кашалотов, даже находящихся в нескольких километрах под водой, достаточно сильна, чтобы полутораметровый кусок дерева вибрировал и издавал звук щелчка. Я тоже решаю попробовать и слышу слабое «тик-тик-тик». Похоже на сигнал из другого мира. Впрочем, в некотором роде этот звук им и является. Пока я его слушаю, у меня мурашки по коже бегут.

Шнёллер надевает наушники и умело вращает дуршлаг. Он говорит нам, что, поднимаясь к поверхности, киты переходят от щелчков к кодам. Вслушиваясь в эти трудноуловимые изменения последовательностей щелчков, а также оценивая их громкость и четкость, Шнёллер научился предсказывать время и место появления китов на поверхности с поразительной точностью. Я спрашиваю его, с какой именно точностью. И тогда он демонстрирует свое умение.

– Они в двух километрах вон с той стороны, – говорит он, указывая на запад. – Поднимаются. Будут здесь через две минуты.

Мы сидим, уставившись на запад.

– Тридцать секунд… – говорит он. – Они плывут на восток, и… ага…

Точно вовремя стадо из пяти китов выныривает примерно в 450 метрах от нашего судна. Каждый из них выбрасывает великолепный фонтан. Шнёллер ухмыляется, явно гордясь собой, снимает наушники и швыряет палку с дуршлагом на нос баркаса. Я даю ему «пять». Капитан баркаса остолбенел от удивления.

– Так, – говорит Шнёллер. – Кто хочет в воду?

После обеда Шнёллер, Газзо и Гислен сидят за столом во дворе, просматривая отснятый днем материал. Видео завораживают. У каждого из участников экспедиции были короткие встречи с полудюжиной китов. Шнёллер и Газзо записали моменты взаимодействия с кашалотами в формате 3D в высоком разрешении. Шнёллер говорит, что некоторые модели поведения китов сегодня впервые были засняты с такого близкого расстояния, а самые впечатляющие кадры были получены во время моего и Ги Газзо погружения в начале дня.

К нашему баркасу подплыло стадо примерно из пяти китов. Шнёллер велел мне надевать маску и спускаться в воду за Газзо, у которого была 3D-камера.

Вначале киты плыли от нашего баркаса прочь, но потом изменили курс так, чтобы оказаться с нами лицом к лицу. Где-то в 60 метрах от меня выросла тень, которая затем разделилась на два силуэта; это были два огромных кита, наверное десятиметровой длины. Один из них, самец, плыл прямо на нас, но потом вдруг повернулся кверху брюхом. Нам не было видно ни его глаза, ни верхней части головы. Приблизившись, он нырнул прямо под нашими ластами и выдал стремительную коду щелчков, настолько мощных, что я ощутил их грудной клеткой и черепом. Кашалот, все еще кверху брюхом, испустил струю черных экскрементов и исчез. Вся встреча продлилась менее тридцати секунд.

Шнёллер загружает видео на свой ноутбук и показывает его мне, увеличивая громкость в динамиках.

– Слышишь? – говорит он, а потом опять проигрывает видео несколько раз. Я внимательно слушаю. Звуки щелчков резкие и яростные, точно выстрелы из автомата. – Это не кода, – смеется Шнёллер. Он включает видео еще раз. – И он с тобой не разговаривает.

Мы с Газзо слышали и ощущали скрип – эхолокационные щелчки, которые кашалоты используют, когда отслеживают добычу. Кит перевернулся на спину, чтобы ему было легче обрабатывать в верхней челюсти отраженные звуковые волны – примерно так же, как наклоняет голову человек, чтобы лучше расслышать звук.

Шнёллер со смехом проигрывает видео снова и снова.

– Он смотрел на тебя, прикидывая, нельзя ли тебя сожрать, – говорит он. – Тебе повезло; думаю, вид у тебя был не слишком аппетитный.

Эта встреча с кашалотом вновь поднимает вопрос, который возник у меня, как только мы впервые поднялись на борт наших баркасов. Почему они нас не едят? Ведь мы, несомненно, легкая добыча.

У Шнёллера есть объяснение. Кашалоты, сканируя наши тела, понимают, что у нас есть волосы, большие легкие и крупный мозг – сочетание характеристик, которое не встречается им в океане. Возможно, они осознают, что мы, как и они, млекопитающие и можем быть разумными существами. Если эта теория верна, кашалоты мудрее нас в одном отношении: они замечают сходство между нашими видами куда охотнее, чем люди.

Шнёллер открывает на компьютере другой файл – десять секунд звука, записанного им с помощью гидрофонов немного раньше в тот же день.

Он нажимает на кнопку воспроизведения.

– Ну? – Он смотрит на меня.

Я отвечаю, что слышу только отдаленные эхолокационные щелчки, которые звучат как драм-машина. Он велит мне надеть его наушники, увеличивает громкость и обрушивает на меня нечто напоминающее взрыв огромной бомбы на расстоянии нескольких километров.

– Думаю, это что-то существенное, – говорит он. Я спрашиваю, не мог ли гидрофон просто стукнуться о борт судна. – Нет, невозможно. Это что-то важное. Точно говорю, это сенсация.

Чтобы смягчить постоянные трения между Принсло и Шнёллером, мы решаем на ближайшие несколько дней арендовать еще один баркас. Команда Шнёллера будет пользоваться первым, а Принсло – вторым. Я снова буду перемещаться между ними.

В свободное время, когда поблизости нет ни китов, ни дельфинов, с которыми можно было бы понырять, мы глушим мотор, прыгаем за борт и упражняемся во фридайвинге. Принсло приносит свой тренировочный нудл и веревку и предлагает отработать погружения на глубину.

– На сколько будешь нырять? – спрашивает она меня, сидя по-турецки на носу баркаса. – Пятнадцать метров?

Не дожидаясь ответа, Ханли хватает маску и ласты, прыгает за борт и плывет, оттаскивая нудл метра на четыре в сторону. Я следую за ней. Вода сегодня идеально прозрачная, видимость, наверное, больше 200 метров. Даже далеко под нами вода не черная и мрачная, как в Гроте 40 саженей, а сине-фиолетовая. Сквозь маску я вижу, как Принсло привязывает к концу веревки утяжелитель и отпускает его в воду. С того места, где нахожусь я, это выглядит как рост корня дерева на видео в замедленном воспроизведении.

Маршалл, тоже надевший маску и ласты, плавает рядом с Ханли; оба делают вдох и синхронно ныряют вдоль веревки. Я выполняю дыхательные упражнения – «вдыхаем раз, задерживаем два, выдыхаем десять, задерживаем два» – и закрываю глаза, стараясь успокоиться и расслабить тело. Сосредотачиваюсь на статических задержках дыхания, которые я отрабатывал в последние несколько месяцев, вспоминаю, как легко было задерживать дыхание на три минуты, и пытаюсь представить, каким пустяком мне сейчас покажется минутное погружение на 15 метров.

Я, конечно, много говорю сам с собой, но все мои наставники подчеркивали, что такая внутренняя самоподдержка имеет важнейшее значение: я должен убедить себя, что это погружение будет легким и приятным. Фридайвинг, как говорил Уильям Трубридж, – это психологическая игра.

Когда я через несколько минут открываю глаза, у меня легкий туман в голове от интенсивных дыхательных упражнений. Сильно кружится голова. Маленькие фигурки Принсло и Маршалла, которые плавают кругами у конца веревки, кажутся высоко парящими в безоблачном небе. Нет ничего, что могло бы убедить меня в обратном: ни дна, ни морских животных или кораблей. Картина выглядит во всех отношениях зеркальным отражением мира на поверхности. К счастью, после стольких месяцев тренировок я уже привык к дезориентации такого рода. Я расслабляюсь и принимаю все как есть.

Вдыхаем раз, задерживаем два, выдыхаем десять, задерживаем два…

Я начинаю делать последние десять выдохов. Мои мысли возвращаются к тренировкам с Принсло в Кейптауне. Мы были в карьере, заполненном пресной водой, и отрабатывали ныряние на глубину. У меня опять не получалось опуститься ниже шести метров. Я вынырнул после очередной мучительной попытки сделать это, и тут ко мне подплыла Ханли. Она посоветовала мне при следующем погружении, самом глубоком в тот день, закрыть глаза. Принсло объяснила, что это упражнение на доверие, что я должен научиться доверять ей и самому себе. Я подумал, что это ужасная идея, но вслух ничего не сказал. Я вообще ничего не сказал. Сделал вдох, зажмурился, нырнул и через минуту вынырнул. Это было самое глубокое, продолжительное и комфортное погружение из всех, которые я на тот момент совершил. Я нырнул на глубину 12 метров.

И вот теперь, глядя в голубую бездну, наблюдая за Принсло и Маршаллом, парящими подо мной на глубине, я пытаюсь припомнить, каково это было – нырять вслепую. А потом делаю последний вдох и погружаюсь.

Подтягиваясь вниз по веревке левой рукой, правой я зажимаю нос, направляю воздух из области живота в носоглотку, выкашливаю в закрытый рот звук «т» и перекрываю гортань надгортанником. Отправляю воздух из задней части горла в ушные пазухи. Я впервые использовал метод Френцеля на глубине. Работает безупречно. После полудюжины подтягиваний я прохожу шестиметровую глубину и теперь быстро падаю.

Чем глубже я опускаюсь, тем легче подтягиваться. Я могу ослабить хватку и теперь подтягиваюсь по веревке с помощью указательного и большого пальцев каждой руки. Через несколько мгновений я полностью отпускаю веревку. Я не гребу и не подтягиваюсь, но продолжаю нестись вниз. Я достиг гидроневесомости. Портал открыт. Я вытягиваю руки по бокам в позе парашютиста и готовлюсь к падению в глубину.

Сначала сжимается жилет моего гидрокостюма. Возникает ощущение, что грудь завернута в усадочную пленку. Легкие поднимаются к горлу, а желудок слегка втягивается внутрь. Это результат давления толщи океана, которое воздействует на мое тело снаружи; внутри меня оно тоже работает, заставляя тело всасываться внутрь себя самого, точно в черную дыру.

Огромный глоток воздуха, сделанный на поверхности, пропал. Я не выдыхал, я все время удерживал воздух в себе. Но теперь он сжался до половины начального объема, и этого достаточно, чтобы тянуть внутрь мягкие ткани легких и горла. Казалось бы, это должно быть неприятно, однако это не так. Чувство неожиданно согревающее, будто кто-то накинул на меня одеяло. Так ощущается сужение периферических сосудов, при котором насыщенная кислородом кровь перетекает от моих рук и ног к внутренним органам.

Во мне только что сработал главный рубильник.

Несколько месяцев назад, в Греции, я спросил одну ныряльщицу, что ощущает человек при погружении на большую глубину, когда на тело воздействует давление в несколько атмосфер. Ее ответ показался мне тогда весьма сомнительным: она сказала, что чувство такое, будто океан тебя обнимает. Но именно это я и испытываю – крепкие объятия величайшей массы на планете.

Я опускаюсь все ниже. Ощущаю увеличивающееся давление в ушах, что довольно болезненно. Зажимаю нос и пытаюсь продуться, но у меня не получается – объем воздуха в моих ушных пазухах уменьшился вдвое, как и все мое тело. Мне кажется, что мои легкие совершенно пусты, но по опыту тренировок с Тедом Харти я знаю, что это иллюзия. Для работы организма воздуха еще достаточно.

Я отпустил веревку, но не отплыл от нее. Теперь я снова хватаюсь за веревку левой рукой, прекращая спуск, а затем поднимаюсь на метр-другой, чтобы воздух в пазухах снова расширился и боль в ушах уменьшилась. Я зажимаю нос и проталкиваю еще одну порцию воздуха из легких в носоглотку, а потом гоняю его между носом и ушами. Уши открываются с явственным писком, переходящим в легкий хлопок. Я отпускаю веревку, работаю ластами, чтобы снова начать погружаться, и опускаюсь ниже.

Я миную утяжелитель на конце веревки – вдоль него проплывает все мое вытянутое тело: грудь, ноги, потом ласты. Я погружаюсь примерно с той же скоростью, с какой падает на землю перышко. Передо мной больше нет веревки. Со всех сторон меня окружает бесконечный неоново-голубой свет.

Часть меня хочет продолжать погружение, продолжать исследовать этот чуждый мир. Я не чувствую ни приближения конвульсий, ни желания вдохнуть, ни холода, ни даже сильного ощущения пребывания под водой. Но я знаю, что именно это непреодолимое желание разрушает жизнь фридайверов-спортсменов, шепча: «Погружайся еще глубже». А я прибыл сюда не за тем.

Я поджимаю колени, сворачиваясь клубком, и отталкиваюсь правым ластом, чтобы сделать замедленный кувырок. Мир переворачивается вверх ногами, и у меня снова начинается головокружение, которое я испытывал на поверхности.

Теперь ощущение такое, будто я не плаваю у конца веревки, а зависаю в небесах, готовясь упасть на землю. Я поднимаюсь примерно на метр, хватаюсь правой рукой за утяжелитель и зависаю на несколько мгновений.

Первые подтягивания требуют усилий, ведь на меня давит девять тонн воды. Несколько сильных, энергичных гребков – и вот я уже снова в зоне нулевой гравитации. Подтягиваться здесь куда легче. Воздух, исчезнувший из моих легких и головы, теперь чудесным образом возвращается. Чувство такое, будто мою грудную клетку накачивают насосом. При подъеме нет нужды выравнивать давление – расширяющийся воздух делает это автоматически, так что я могу всплывать с такой скоростью, с какой пожелаю. Мое тело, как и тела всех других людей и большинства млекопитающих, адаптировано к процессу кислородного и азотного газообмена, происходящего при глубоководных погружениях и инициирующего срабатывание главного рубильника.

Теперь я подтягиваюсь по веревке обеими руками и работаю ластами энергичнее. Та же незримая рука, что тянула меня на глубину, теперь поднимает меня на поверхность. Я всплываю вдвое быстрее, чем погружался. Я достиг зоны положительной гравитации.

Приближаясь к верхнему концу веревки, я запрокидываю голову и вижу сияние водной поверхности, отражающей свет. Нудл и днище баркаса теперь меньше чем в шести метрах надо мной. Воздух в моих легких расширяется еще на треть. Такое чувство, будто живое существо рвется наружу. Я открываю рот, расслабляю надгортанник, и облако пузырей и пара вырывается у меня изо рта. Через несколько секунд моя голова оказывается на поверхности. Я выплевываю воду, дышу и моргаю от солнечного света, яркого, как фотовспышка.

У меня нет ощущения, что горит лицо, нет дрожи в желудке, нет боли в ушах, пульсирующей головной боли или наркотического кайфа. Никаких неприятных ощущений нет вообще.

В паре метров от меня Маршалл и Принсло. Я понимаю, что Ханли внимательно следила за моим погружением. Но она ничего не говорит – не поздравляет меня и не спрашивает, на какую глубину я нырнул. Она даже не говорит о том, что присматривала за мной. Здесь нет ни тщеславной похвальбы, ни судьи, на которого нужно произвести впечатление. Здесь никто ни с кем не соревнуется.

Не проронив ни слова, все мы вдыхаем, переворачиваемся, а потом снова дружно падаем в глубину.

– 8750

метров

Чтобы превратиться в ил, требуется много времени. Вначале нужно умереть и быть съеденным, потом выделиться в виде экскрементов, потом кто-то другой должен съесть эти экскременты, потом еще кто-то должен съесть того, кто съел экскременты, и так далее. Этот цикл будет повторяться до тех пор, пока от вас не останется лишь несколько миллионов молекул, рассеянных по мировому океану точно созвездия по небу. И даже тогда придется подождать еще несколько тысяч лет, прежде чем вы станете илом.

В какой-то момент одна из ваших частичек выйдет из пищевого цикла, и ее затянет в на глубину. Там вы будете окружены фитопланктоном, который разложит вас на еще более мелкие частицы. Когда через несколько дней планктон умрет, последняя малюсенькая часть того, что от вас осталось – какая-то группа молекул, – отправится дрейфовать по океану внутри микроскопических скелетов, которые нескончаемым детритовым снегопадом будут падать все глубже.

Большинство этих частиц будут переработаны к тому моменту, когда достигнут глубины 3 километров. Лишь малая доля процента попадает на дно океанских впадин, ниже 6 километров, в ультраабиссальную зону – пучину столь темную и зловещую, что ученые назвали ее «гадаль» (от греческого «Гадес», то есть ад).

И вот тут начинается самое трудное. Чтобы стать илом, эти последние крошечные частицы вашего организма должны неподвижно лежать на дне моря и отвердевать в течение сотен, тысяч и даже миллионов лет.

Известковый ил, состоящий из микроскопических скелетов, выстилает более половины океанического дна. Миллиарды лет назад, когда нашу планету покрывала вода, слои ила стали тем, что сейчас является сушей. Взгляните вокруг, и вы увидите его остатки повсюду.

Для строительства пирамид Гизы использовался известняк – осадочная порода, образовавшаяся из ила. Здание парламента в Лондоне и Эмпайр-стейт-билдинг тоже выстроены из известняка. Не обошелся без ила и бетонный тротуар перед вашим домом. Возможно, сегодня утром вы чистили илом зубы (в состав зубной пасты входит карбонат кальция, также известковое соединение). Кремний в компьютерных чипах, встроенных в электронную книгу, которую, возможно, вы сейчас читаете, образовался из микроскопических скелетов, осевших на дно океана миллионы лет назад. Наш мир построен на крошечных костях.

Дуг Бартлетт, долговязый мужчина в круглых очках и с добрым взглядом, знает об известковом иле все. Сейчас он показывает мне это вещество в пробе морской воды, заключенной в герметичный цилиндр из нержавеющий стали. Бартлетт занимается генетикой морских микроорганизмов в Институте океанографии Скриппса в Ла-Хойе, в Калифорнии, и изучает ил уже двадцать пять лет. Десять из них он собирает образцы.

Мы стоим в холодильной камере в нескольких шагах по коридору от кабинета Бартлетта. В ней хранятся десятки контейнеров с пробами воды из самых глубоких слоев океана. Внутри этих контейнеров находятся фитопланктон и микробы, которые однажды станут илом. В каждом контейнере поддерживается то давление, при котором была собрана глубинная проба; в некоторых из них оно составляет 1020 атмосфер. Это позволяет Бартлетту и его коллегам изучать микроорганизмы в их исходном состоянии и в естественной среде, а также выращивать культуры некоторых микробов, получая этакий глубоководный йогурт.

– Мы как астрономы, которые смотрят в небо на миллионы звезд, – говорит Бартлетт. – Только вместо телескопов у нас микроскопы, и мы наблюдаем миллиарды форм микробной жизни.

Он рассказывает мне, что микробы – самая многочисленная и разнообразная часть живого, а в глубоких слоях океана встречается большее разнообразие микробов, чем в любом другом уголке нашей планеты. Изучая глубоководные микроорганизмы, Бартлетт и его команда надеются выяснить, как миллиарды лет назад могла сформироваться Земля, где на нашей планете впервые возникла жизнь и, возможно, в каком направлении однажды начнут развиваться все живые существа.

Это трудные вопросы, осложняемые местонахождением ответов – их нужно искать на глубине 6–11 километров, в ультраабиссальной зоне океана, самой глубокой его части. Именно там Бартлетт отбирает наиболее ценные пробы. Добраться туда могут только беспилотные роботы, так называемые лендеры (донные глубоководные станции), которые опускаются на дно и собирают пробы, закачивая воду в герметичные камеры – иногда вместе с доселе невиданными существами. Опустить лендер на глубину сравнительно легко. Вы просто бросаете его в воду, и гравитация делает все остальное. А вот извлечь его оттуда – совсем другое дело. В отличие от ТНПА, батисфер и других глубоководных исследовательских аппаратов, лендеры не прикрепляются тросами к судам и не имеют двигателей. Они оснащаются только почти примитивной балластной системой.

К днищу лендера, который инженеры Бартлетта готовят для предстоящей экспедиции, прикреплена платформа с 23 килограммами балласта; она потянет аппарат на глубину. Когда лендер опустится на дно океана, инженеры отправят с находящегося на палубе устройства (по сути, это сонар) акустический сигнал, который даст роботу команду закачивать воду. Пока лендер не поднимут на борт, ученые не будут знать, в каком месте он лег на дно и что за пробы собрал. Эти роботы работают вслепую.

Примерно через час инженеры дадут аппарату сигнал сбросить платформу с балластом, и он всплывет на поверхность. Установленный на лендере радиопередатчик будет передавать поисковому судну его координаты. Судно подойдет к месту всплытия робота. Если лендер всплывет в ночное время, засечь его помогут проблесковые маячки.

По крайней мере, так все это должно работать. Исследования ультраабиссальной зоны океана с помощью лендеров начались относительно недавно. Ими занимается от силы полдюжины ученых. Что-нибудь постоянно идет не так. За те десять лет, что Бартлетт изучает известковый ил, его лендеры ломались, сбоили, терялись – порой все одновременно.

Изучение ультраабиссальной зоны затрудняется еще и тем, что большинство самых глубоких мест океана находится в сотнях километров от берега, а берег этот зачастую принадлежит какой-нибудь далекой стране. Доставка контейнера с тысячами килограммов оборудования в захолустный порт на острове Гуам или в отдаленный уголок Мексики – это настоящий логистический кошмар, и обходится он очень дорого. Кроме того, на то, чтобы добраться до глубоководных областей океана, уходит много дней, а аренда судна и оплата топлива могут стоить тысячи долларов.

Сложив все это вместе, начинаешь понимать, почему ученых, которые занимаются исследованиями ультраабиссальной зоны, так мало. Не говоря уже об исследователях-любителях – их нет вообще. Ни у одного любителя нет таких денег. У университетов и научно-исследовательских институтов их, как правило, тоже нет. Бартлетт – один из наиболее авторитетных и уважаемых специалистов по морской микробиологии в мире; он работает в одном из самых известных океанографических институтов. Но даже он и его коллеги выбираются на полевые исследования примерно раз в год. Если повезет.

Я узнал обо всех этих трудностях полгода назад. В ходе телефонного интервью Бартлетт рассказал мне, что собирается вернуться для сбора проб в Бездну сирены. Она находится в Марианской впадине и является одной из самых глубоких точек мирового океана – ее глубина составляет 10,6 километра. Бартлетт предложил мне отправиться с ним. А потом попросил помочь с организацией этой поездки. Мы наметили даты на лето, и я принялся за дело.

По мнению Бартлетта, преимущество работы в Бездне сирены состоит в том, что она находится всего в 150 километрах от острова Гуам, расположенного в северной части Тихого океана, и от Калифорнии до этого острова «всего» двадцать пять часов перелета. Недостатком, как я вскоре понял, было то, что Гуам является территорией США. Это означает, что все суда, стоящие в его порту, обязаны соблюдать американские правила судоходства. Из-за этого арендовать исследовательское судно практически невозможно. За неделю я потратил кучу денег на международные звонки. Я переговорил с каждым капитаном порта и яхт-клубом на Гуаме, пытаясь подыскать судно, которое могло бы совершить необходимое нам плавание, не нарушив при этом американские законы.

Большинство рыбацких судов были достаточно большими, чтобы взять на борт лендеры и нашу команду из пяти человек, но не обладали нужным запасом хода по топливу или условиями проживания. Немногие суда, удовлетворявшие этим требованиям, по законам США не могли перевозить посторонних лиц дальше, чем на 32 километра от берега. Коммерческие суда, например буксиры, имели и разрешение на перевозку пассажиров, и достаточный запас хода, но стоили безбожных денег. Один капитан заломил 80 000 долларов за два дня аренды – примерно в десять раз больше, чем позволял бюджет Бартлетта.

После нескольких месяцев тщетных поисков я связался с одним вспыльчивым человеком по имени Норман. Норман живет на острове Сайпан, примерно в 160 километрах к северу от Гуама, и управляет пятнадцатиметровым рыболовным траулером, который называется Super Emerald. На жителей Сайпана не распространяются гуамские правила судоходства – по крайней мере, Норман мне так сказал. Нужно было только перевести ему депозит в размере нескольких тысяч долларов, и он был готов доставить нас куда угодно.

Правда, была одна проблема. Траулер Super Emerald разваливался на глазах. Его щербатый корпус повидал виды, койки, стулья и холодильники на судне отсутствовали, готовить еду было негде. Норман предупредил, что нам придется спать на стальном полу, а одеяла и полотенца мы должны были взять с собой. Горячей пищи на Super Emerald не будет. Есть придется, сидя по-турецки вокруг сумки-холодильника, напротив туалета. «Там все без излишеств», – сказал Норман сквозь помехи на телефонной линии. Однако он заверил меня, что Super Emerald в состоянии совершить плавание такого рода. Учитывая тот факт, что Норман просил всего лишь 3500 долларов в день, я посчитал сделку довольно удачной и тут же забронировал траулер.

Затем, за три недели до отъезда, ведущий инженер Бартлетта внезапно уволился из института Скриппса. Мне сказали, что три года назад он уже плавал на Super Emerald к Бездне сирены. Ходили слухи, будто он поклялся, что ноги его больше не будет на этом судне. Без инженера мы не могли привести в действие лендеры, а без лендеров не имело смысла ставить под угрозу наши жизни на борту этого корабля.

Бартлетт нашел нового инженера, и на какое-то время дела как будто наладились. Мне, правда, пришлось перебронировать Super Emerald на сентябрь. В северной части Тихого океана осень – сезон тайфунов; эти месяцы в море ужасны. Но зимой еще хуже. Если мы собирались добраться до Бездны сирены в этом году, нужно было рискнуть. Но за несколько недель до отъезда я получил от Бартлетта электронное письмо. Он сообщал, что у института Скриппса стало туго с финансами и экспедицию отменили, на этот раз окончательно.

Так что когда месяц спустя команда судна «Наутилус» предложила Бартлетту и его коллегам присоединиться к экспедиции к желобу Пуэрто-Рико, это была большая удача: «Наутилус» считается одним из самых современных исследовательских кораблей в мире.

Желоб Пуэрто-Рико – это восьмисоткилометровая расселина, которая змеится с востока на запад от Гаити до Малых Антильских островов и достигает в глубину 8742 метров. Это самое глубокое место в Атлантическом океане. Частным лицам нельзя находиться на борту «Наутилуса» больше суток, поэтому я не мог поехать в десятидневную экспедицию вдоль желоба. Мы решили, что я арендую чартерное судно, выйду на нем в океан и встречусь с Бартлеттом и остальными членами команды «Наутилуса» в 65 километрах от северо-западного побережья Пуэрто-Рико, в том месте желоба, которое называется каньоном Мона. Я посмотрю, как Бартлетт и его коллеги проведут запуск лендера, побуду с ними один день, а затем отправлюсь назад, на берег.

Не лучший сценарий, но я уже потратил почти целый год на бесплодные попытки понаблюдать за исследованиями ультраабиссальной зоны, и такой вариант был для меня единственной возможностью наконец сделать это.

Представьте себе, что вы смотрите на трехмерную топографическую карту. Вы заметите горные хребты, покрывающие все континенты, и самые высокие горы: Эверест в Гималаях, Килиманджаро у восточного побережья Африки, Монблан во Французских Альпах, гору Мак-Кинли на Аляске. Теперь вообразите, что вы перевернули эту карту вверх ногами. Вы увидите, что высочайшие пики мира внезапно превратились в самые глубокие впадины. Так выглядит дно океана, а глубокие впадины, усеивающие его, ученые и называют ультраабиссальной зоной.

Как и самые высокие горы мира, глубоководные желоба разбросаны по всему земному шару; их разделяют сотни, порой тысячи километров. Иными словами, ультраабиссальная зона не является сплошной. Общее у этих разрозненных желобов то, что все они имеют глубину от 6000 до 10 000 метров. Именно это и заставляет нас относить их к единой зоне океана.

Давление здесь в 600–1050 раз выше, чем на поверхности. Если бы вы могли там плавать (что невозможно), ощущение было бы примерно таким, как если бы вы удерживали на своей голове Эйфелеву башню. Второй вопрос – температура, которая постоянно держится чуть выше точки замерзания. А еще в ультраабиссальной зоне, конечно, нет света и даже кислорода очень мало.

На этой глубине нет ничего, что нужно для жизни. Но жизнь каким-то образом умудряется здесь существовать.

В 2011 г. команда Бартлетта спустила в Бездну сирены, на глубину около 10 670 метров, лендер, оснащенный прожекторами и видеокамерами. Ученые предполагали увидеть глубоководных креветок, возможно, какие-то камни и ил. Вместо этого они обнаружили скопище гигантских амеб размером с кулак крупного мужчины, прикрепившихся к морскому дну и покрытых оборками выростов, напоминавших рюши на рубашках, которые носили под смокинг в 70-х.

Эти существа были названы ксенофиофорами. Каждое из них имеет свыше 10 сантиметров в ширину, но при этом представляет собой всего одну клетку. У ксенофиофор нет ни мозга, ни нервной системы, однако они способны перемещаться, отыскивая пищу среди накапливавшихся миллионы лет отложений детрита. Ксенофиофор явно не беспокоит воздействующее на их тела давление в 1055 килограммов на квадратный сантиметр. В самой глубоководной части мирового океана Бартлетт открыл самых больших в мире одноклеточных.

Словно для того, чтобы картина стала еще более причудливой, в середине видео в кадре лениво проплыла медуза.

Через год, в 2012-м, группа исследователей из Абердинского университета опустила металлическую ловушку на глубину 6700 метров в желоб Кермадек у побережья Новой Зеландии. Через несколько часов они вытащили креветку-альбиноса размером с домашнюю кошку.

В 2008 г. та же группа обнаружила на глубине свыше 7600 метров косяк тридцатисантиметровых липарисов. Плавники этой рыбы похожи на птичьи крылья, а вместо глаз она для ориентации использует вибрационные датчики на голове.

До недавнего времени ученые думали, что ультраабиссальная зона пустынна. Предполагалось, что ее малочисленные обитатели тощие, маленькие и неактивные, как существа, населяющие батипелагиаль. Однако липарисы были жирными, имели довольный вид, проворно плавали у морского дна и взаимодействовали друг с другом, точно члены одной семьи.

Никто не ожидал найти на этих глубинах такое изобилие живых организмов. Но ранее никто их и не искал; технологии, которые использовал Бартлетт и исследователи из Абердина, были абсолютно новыми. Каждый из лендеров специально разрабатывался под конкретную задачу.

На момент написания этой книги ученые открыли не менее 800 видов животных, обитающих в ультраабиссальной зоне. Около 56 % этих существ являются эндемиками, то есть, вероятно, не живут больше ни в одной другой зоне океана. Более того, только 3 % видов встречаются в разных желобах ультраабиссали.

Эти открытия подсказывают, что в каждом из глубоководных желобов, возможно, обитают формы жизни, присущие лишь ему одному. И эти формы жизни могли миллионы лет идти собственным эволюционным путем.

Это как если бы Галапагосский архипелаг был отрезан от всего мира и похоронен под толщей черных вод океана на глубине 8000 километров и миллионы лет на нем причудливым образом развивались бы новые формы жизни, ожидая, пока мы прольем на них свет.

Эта гипотеза может быть доказана или опровергнута только после проведения экстенсивных глубоководных исследований. Прискорбно, что этим занимается так мало людей. Кроме команды Бартлетта и исследователей из Абердина, во всем мире лишь несколько других ученых, которых Бартлетт буквально пересчитал на пальцах одной руки, имеет доступ к ресурсам, необходимым для изучения жизни на глубине свыше 6000 метров.

На сегодняшний день ультраабиссальная зона океана остается одним из самых малоизученных биотопов на планете.

До моего запланированного чартерного плавания к Бартлетту два дня. Я сижу в Старом порту Сан-Хуана в ожидании организованного для представителей прессы визита на «Наутилус». На палубе кипит бурная деятельность: загорелые парни в синих рубашках и бейсболках в тон носятся туда-сюда. Инженер в замасленном комбинезоне ковыряется в каком-то большом устройстве непонятного назначения. Матрос сворачивает кусок толстого, как анаконда, каната в идеально круглую бухту.

Пресс-тур проводит Дуайт Коулман, приземистый океанолог из Род-Айлендского университета. Он возглавляет экспедицию к желобу Пуэрто-Рико. В последние несколько недель я переписывался с ним по электронной почте, согласовывая детали своей встречи с «Наутилусом» над каньоном Мона.

Пока мне не очень везет. Капитан судна, которое я забронировал несколько недель назад, только что отказался от плавания. Он сказал, что море будет слишком бурное, поездка к каньону Мона слишком опасная, а его яхта слишком маленькая. Я подумывал было вообще отменить свои планы, но вчера вечером случайно нашел человека, который был согласен доставить меня в нужное место за 1200 долларов.

Цена была явно завышена, но я уже и так потратил десять часов на перелет до Пуэрто-Рико. Кроме того, это был мой последний шанс понаблюдать за глубоководными исследованиями. И я забронировал плавание.

Но теперь появилась еще одна проблема. От Бартлетта уже много дней ничего не слышно, и я не вижу его на борту «Наутилуса», хотя нахожусь там уже двадцать минут. Наконец я спрашиваю Коулмана, где он.

– Бартлетт? Извините, на борту полно народа, – отвечает он. Коулман закидывает голову назад и морщится в глубокой задумчивости. – Вы сказали, его зовут Дуг? Дуг Бартлетт?

На борту «Наутилуса» одиннадцать членов экипажа и тридцать один ученый. Бартлетт – один из главных участников этой экспедиции. Несомненно, Коулман должен его знать. Но он не знает.

Не знает по вполне понятной причине – Бартлетта нет на «Наутилусе». Он не приехал (впоследствии я узнал, что у него были преподавательские обязанности, от которых он не мог отказаться), но прислал двоих коллег вместо себя. Коулман говорит мне, что в любом случае будет ждать меня у каньона Мона и согласует свои планы с моими, насколько это возможно. Это не слишком большое утешение: ученый, ради интервью с которым я проделал путь в 5000 километров, так и не объявился. Моя очередная попытка проникнуть в мир ультраабиссальных исследований кажется обреченной.

Начинается пресс-тур. Коулман ведет меня и еще четырех местных журналистов вверх по трапу на заднюю палубу «Наутилуса». Сначала мы останавливаемся у замысловатой стальной конструкции, по форме и размерам несколько напоминающей спрессованный в металлолом автомобиль. Это «Геркулес», один из двух телеуправляемых подводных аппаратов, имеющихся на борту. Именно его инженеры «Наутилуса» собираются отправить на дно желоба Пуэрто-Рико. Устрашающего вида метровая рука-манипулятор, торчащая спереди, захватывает образцы и помещает их в контейнеры для последующего анализа. Установленные на аппарате камеры записывают видео в высоком разрешении и пересылают его по сотням метров подсоединенных к судну кабелей в центр управления, находящийся на верхней палубе. Там предусмотрена вторая остановка нашей экскурсии.

– Вот здесь все и происходит, – говорит Коулман.

Он заводит нас в темное помещение размером четыре на четыре метра, забитое оборудованием. Перед нами одиннадцать огромных компьютерных мониторов, на которые выведено изображение жутковатых существ, заснятых камерами «Геркулеса» за несколько лет. Под мониторами – четыре клавиатуры, три джойстика, три стула, огромные светодиодные часы, отсчитывающие секунды, и два бледных инженера, которые всем тут распоряжаются. Слева от инженеров другая рабочая зона: десять мониторов, несколько клавиатур, джойстики, стулья и еще один бледный парень. Когда работают подводные аппараты, инженеры должны оставаться в этой тесной конуре, лишенные свежего воздуха и солнечного света. Смена длится четыре часа, а экспедиция – до нескольких недель. «Это довольно утомительно», – говорит один из инженеров, улыбаясь, а потом снова удаляется в свой темный угол.

Коулман объясняет нам, что этот центр управления оснащен бортовой спутниковой системой, позволяющей «Наутилусу» передавать звук и видео высокого разрешения из любой точки земного шара. Этим «Наутилус» выгодно отличается от других исследовательских судов. Находясь в экспедиции, он ведет прямую трансляцию всего происходящего на дне и в центре управления. За ней можно следить на сайте NautilusLive.org.

– Все, что мы видим и слышим в центре управления, вы можете увидеть и услышать онлайн, – говорит Коулман.

Я сразу же представляю себе, что это в том числе жалобы на недосыпание и восклицания вроде «охренеть, ты это видел?».

Мы продолжаем экскурсию. Коулман проводит нас по спальным помещениям «Наутилуса», лабораториям, тренажерному залу (он выглядит так, будто им никогда не пользовались) и кухне, а потом мы снова выходим на палубу. Экскурсия окончена. Прежде чем уйти, я пожимаю Коулману руку и говорю, что надеюсь увидеться с ним через два дня.

– Надеюсь, так и будет, – отвечает он и ведет нас вниз по трапу, чтобы освободить место для следующей группы экскурсантов.

Дугом Бартлеттом 1970-х, одним из пионеров глубоководных морских исследований был Джек Корлисс, морской геолог из Университета штата Орегон.

В 1977 г. Корлисс зафрахтовал исследовательское судно у побережья Эквадора и отправился на нем к Галапагосскому разлому. Он тралил дно в поисках гидротермальных источников – подводных гейзеров, под давлением в сотни атмосфер извергающих лаву и высокоминерализированную горячую воду. Корлисс подозревал, что гидротермальные источники есть на дне океана, но никогда их не видел. Их никто не видел. Корлисс хотел стать первым, и у него было предчувствие, что Галапагосский разлом – подходящее место для начала поисков.

Найти гидротермальные источники в океане нелегко. Они разбросаны вдоль глубоководных горных хребтов, образованных при смещении литосферных плит, а общая протяженность этих океанических хребтов составляет свыше 74 000 километров.

Утром первого дня над желобом команда Корлисса спустила на воду телеуправляемый глубоководный аппарат «Ангус» и подготовилась к запуску. Когда катушки с тросами завертелись и аппарат начал погружаться все глубже, Корлисс направился в пункт управления. Он смотрел на монитор, наблюдая, как «Ангус» преодолевает отметки в 300, 600 и 900 метров. На глубине около 2400 метров температурный датчик зафиксировал сильное повышение температуры; это был хороший знак. Наличие горячей воды на такой большой глубине означало, что рядом, вероятно, находится гидротермальный источник.

Инженеры, управляющие «Ангусом», включили бортовой фотоаппарат. Когда погружение было завершено, они извлекли из него пленку и проявили ее в импровизированной темной комнате. Зернистые черно-белые фотографии подтвердили не только существование гидротермальных источников – на них были крабы, мидии и омары. Там, в глубинах, была жизнь – прорва живых существ, благоденствующих рядом со столбом морской воды, достаточно горячей, чтобы расплавить свинец (температура воды составляла около 400 оС). Из-за колоссального давления на этих глубинах вода не превращается в пар, как это произошло бы на поверхности. Корлисс и его команда нашли автоклав жизни.

Вскоре после этого на сцене появилась глубоководная субмарина «Алвин», принадлежащая Океанографическому институту Вудс-Хоул. Два пилота залезли в этот крошечный аппарат, погрузились под воду и направились по координатам «Ангуса» к гидротермальным источникам. Точно в указанном месте, на глубине 2400 метров, датчик показал повышение температуры. Они посмотрели в иллюминаторы и осторожно поплыли к скоплению дымящихся и тлеющих белых камней.

– Разве глубинные слои океана не должны быть безжизненной пустыней? – сказал один из пилотов в гидрофон, подключенный к судну наверху.

– Именно так, – отозвался кто-то из команды.

– Ну так тут полно животных, – ответил пилот[50].

Перед «Алвином» копошились похожие на креветок существа, крабы-альбиносы, омары, рыбы, анемоны, мидии и другие двустворчатые моллюски. Полосатые, точно леденцы[51], тридцатисантиметровые черви – неизвестный доселе вид – колыхались по воле течений, как пшеница в поле. Корлисс назвал это место «Эдемским садом».

А на берегу ученые выслушивали отчеты «Ангуса» и «Алвина» с величайшим скептицизмом. И кто мог их упрекнуть?

До 1977 г. считалось, что всем живым организмам для существования необходим солнечный свет. Энергия солнца нужна растениям, чтобы преобразовывать углекислый газ и воду в углеводы. Животные поедают деревья и траву. Даже организмы, которые обитают под землей или на большой глубине и никогда не видят солнечного света, существуют за счет питательных веществ, выработанных благодаря солнечной энергии наверху. Но только не эти животные. Корлисс и его команда открыли не просто до этого момента не описанные виды животных. Они обнаружили совершенно новую биосистему, существующую за счет химических веществ. Ученые назвали ее хемосинтетической.

«Эдемский сад» был признан одним из наиболее значимых научных открытий в истории человечества.

Обнаружение хемосинтезирующих организмов привело к еще одному поразительному открытию. Гидротермальные источники существуют не вечность, одни угасают, появляются другие. Для выживания хемосинтетикам необходимы химические вещества и горячая вода. Некоторые животные, например креветки, могут существовать как в фотосинтетических, так и в хемосинтетических условиях, а другие, скажем мидии, к этому не приспособлены. (Мидии практически не перемещаются и уж точно не могут проделать путь в несколько сотен или тысяч километров до другого глубоководного желоба, если их родной гидротермальный источник угаснет. Они погибнут по дороге.)

И все же эти мидии и черви-погонофоры постоянно обнаруживались во всех новооткрытых биосистемах, сложившихся при гидротермальных источниках. По оценкам ученых, таких источников на дне океана сотни, и большинство из них еще не открыто. Но даже несмотря на ограниченный объем исследований, проведенных на данный момент, ученые описали уже шестьсот новых видов хемосинтетиков.

Уникальными формами жизни заселена не только ультраабиссаль – то же самое относится и к источникам срединно-океанических хребтов. Судя по всему, море дает приют сотням, а может, и тысячам небольших изолированных биосфер.

Ученые обнаружили, что чем суровее условия, тем, по-видимому, пышнее процветает в них жизнь. Например, в зоне вокруг источника порой обитало в 100 000 раз больше организмов, чем в прилегающих водах, не подогреваемых им.

Гораздо позднее было установлено, что глубины от 4000 до 10 700 метров являются домом для крупнейших животных сообществ и самого большого количества особей не только в океане, но и на всей нашей планете, а также характеризуются наиболее широким биоразнообразием на Земле.

Откуда же взялись все эти существа?

Мы не знаем. Но появляется все больше доказательств того, что, возможно, жизнь на Земле зародилась не на освещенной солнцем поверхности, а в кипящих ядовитых водах самых темных глубин океана.

За день до намеченного у каньона Мона рандеву с «Наутилусом» происходит катастрофа. Опять. Второй капитан отменяет плавание. Он говорит, что возникла проблема с двигателем. Или не работает GPS. Или еще что-то в этом роде. Его английский не лучше моего испанского, а сигнал на телефоне все время прерывается, так что я не могу точно понять, что он говорит, за исключением того, что плавания не будет. Теперь у меня нет другого выбора, кроме как сидеть в душном гостиничном номере в Сан-Хуане и смотреть прямую трансляцию запуска лендера на сайте NautilusLive.org. Эта перспектива меня совершенно не вдохновляет. Но и не удивляет.

Вот поэтому у меня всегда есть план «Б».

Я начал этот проект больше года назад. Моя цель состояла в том, чтобы принять участие в как можно большем количестве глубоководных исследований. В конце концов, я пишу книгу о связи человека с океаном; мне казалось, что не почувствовать эту связь на собственном опыте будет неправильным. Конечно, на определенных глубинах это становится невозможным. Например, я не могу видеть и ощущать океан на глубине 3000 метров. Но, по крайней мере, я познакомился с обитающими там таинственными животными, когда они поднимались к поверхности. И их я действительно видел и чувствовал; мне посчастливилось с ними нырять и ощущать, как и они видят меня с помощью своей зубодробительной эхолокации.

Ультраабиссальная зона – исключение. Ни один из ее обитателей не поднимается к поверхности; многие из них не могут подняться даже на глубину 3000 метров. Всего два пилотируемых подводных аппарата в истории – «Алвин» и «Дипси Челленджер» Джеймса Кэмерона – опускались ниже 6000 метров. Но у меня не было шансов попасть к ним на борт[52]. Тем не менее я твердо решил тем или иным образом получить какой-то опыт взаимодействия с ультраабиссалью. Смотреть с палубы яхты на воды желоба Пуэрто-Рико, который в наиболее глубокой части достигает почти 8750 метров, – все равно что стоять у подножья горы Эверест (ее высота составляет 8848 метров). Я хотел ощутить присутствие столь глубоких вод и посмотреть, как они выглядят. И мне пришлось организовать спецдоставку.

За несколько недель до приезда в Сан-Хуан я сделал несколько звонков и нашел капитана большого рыболовного судна, который был готов доставить меня до края желоба и обратно. Звали его капитан Хосе, ему был восемьдесят один год, и большую часть своей жизни он провел в море. Капитан Хосе назвал мой план «уникальным» и согласился на плавание в обмен на то, что я помогу ему начать писать мемуары. Я также должен был заплатить за бензин, выдать чаевые двум матросам и позволить ему ловить дорадо по дороге.

Наша договоренность была нестрогой: если бы капитан Хосе получил предложение половить рыбу с кем-то еще на более выгодных условиях, он бы согласился. Если бы мой фрахт до каньона Мона все-таки остался в силе, я поплыл бы на том судне. Однако ни того, ни другого не произошло.

Когда мне сказали, что мое путешествие к каньону Мона отменяется, я незамедлительно позвонил капитану Хосе. Он сказал мне встретить его и его матросов в порту залива Сан-Хуан завтра, в 6:30 утра, у ресторана Sizzler. И велел взять с собой таблетки от укачивания.

Когда в 1980-е гг. Гюнтер Вэхтерсхойзер впервые выдвинул идею о том, что жизнь зародилась в глубоких слоях океана, никто не обратил на это внимания. В конце концов, Вэхтерсхойзер не был академиком и даже профессиональным ученым. Он был мюнхенским юристом, занимавшимся вопросами международного патентного права. И невозможно игнорировать тот факт, что его аргументы казались безумными. Вэхтерсхойзер полагал, что вся жизнь на Земле началась с химической реакции между двумя элементами, железом и серой. Вы, я, птицы и пчелы, кусты и деревья – все мы получились из камней. А эти камни были порождены темными кипящими водами океанических гидротермальных источников. Вэхтерсхойзер назвал свою теорию «гипотезой мира сульфидов железа».

Чтобы понять, насколько спорной была идея Вэхтерсхойзера, следует учесть общепринятую в то время точку зрения на происхождение жизни. В 1980-е гг. большинство ученых в той или иной степени соглашались с гипотезой «первичного бульона». Эта теория в самых общих чертах предполагала, что около 4 миллиардов лет назад простейшие химические вещества в древнем океане, «бульоне», реагируя друг с другом, образовывали первые органические соединения. Энергия, необходимая для подобных реакций, могла быть получена или от ультрафиолетового излучения, или от грозовых электрических разрядов. Из этих соединений получались все более сложные структуры, в конце концов превратившиеся в примитивные формы жизни.

Вэхтерсхойзер, имевший степень доктора органической химии, тоже верил в теорию первичного бульона, когда строил свою научную карьеру. Но затем мир науки ему надоел, и он стал заниматься химией как хобби, работая при этом юристом. В этот период он проанализировал теорию первичного бульона более детально и обнаружил в ней множество дыр.

Например, теория первичного бульона предполагала, что химические вещества свободно смешивались в воде и воздухе, образуя более сложные молекулы. По мнению Вэхтерсхойзера, проблема состояла в том, что химические вещества не способны долго удерживаться вместе в неустойчивой трехмерной среде. Однако на поверхности минералов они стабильны и могут соединяться и преобразовываться в более сложные формы.

Решением, как считал Вэхтерсхойзер, был сульфид железа. В горячих, находящихся под высоким давлением водах гидротермальных источников химические вещества могли соединяться и перекомпоновываться на двумерных поверхностях этого минерала быстро и легко.

Идее Вэхтерсхойзера много лет никто не придавал значения. В 1997 г. он и еще один химик из Мюнхенского технического университета решили ее проверить. Они соединили газы, обнаруженные в глубоководных гидротермальных источниках, с сульфидами железа и никеля. Результат удивил всех. Из этой простой смеси была получена активная форма уксусной кислоты – органического соединения, содержащего два связанных атома углерода. Такая реакция могла быть первым шагом в происхождении жизни. Результаты эксперимента были опубликованы в апрельском номере журнала Science за 1997 год.

В апреле 2000 г. исследователи из Геофизической лаборатории Института Карнеги в Вашингтоне продвинули теорию сульфидов железа еще на шаг вперед. Они не только соединили гидротермальные газы и минералы железа, которые Вэхтерсхойзер использовал в 1997 г., но еще и поместили все это в стальную камеру высокого давления, имитирующую давление толщи воды в глубоких слоях океана.

– Мы получили неожиданный результат, – сказал журналисту New York Times Джордж Коди, научный сотрудник, проводивший этот эксперимент. – Под давлением в смеси образовался пируват, молекула, включающая три связанных атома углерода.

Пируваты являются важнейшими соединениями в биохимии и элементами многочисленных органических соединений. Вэхтерсхойзер торжествовал победу; он писал, что эти эксперименты «существенно укрепили надежду на то, что когда-нибудь станет возможным понять и реконструировать процесс возникновения жизни на Земле».

Дальнейшие исследования дали еще более поразительные результаты. В статье, опубликованной в январском выпуске журнала Philosophical Transactions of the Royal Society за 2003 г., исследователи Майкл Расселл и Уильям Мартин утверждали, что именно гидротермальные источники, точнее, маленькие пустоты внутри образующих их пиритовых пород являются идеальным «инкубатором» для органических молекул. Расселл доказывал это, растворяя гидротермальные газы, а затем добавляя в полученный состав богатый железом раствор. В течение минуты сульфид железа образовывал «соты» с ячейками шириной в несколько сотых миллиметра. Мембраны новообразованных структур отделяли друг от друга два раствора с разными концентрациями ионов, а на самих мембранах создавалось напряжение около 600 милливольт. Это напряжение, сохранявшееся в течение нескольких часов, примерно соответствует напряжению клеточных мембран. Его достаточно для формирования органических соединений.

– Этот маленький камешек напоминает нам, откуда мы появились, – говорил Расселл.

Если гипотеза мира сульфидов железа верна, то жизнь не только могла, но и должна была зародиться в гидротермальных источниках. Нигде на планете больше не было химических элементов и высокого давления, необходимых для образования органических соединений, которые потом привели к возникновению первых форм жизни. Процессы, происходящие в гидротермальных источниках, настолько устойчивы и единообразны, что жизнь, скорее всего, зародилась в сотнях и тысячах из них примерно в одно и то же время: то были триллионы различных клеток, воспроизводящихся в кипящей воде по всему дну морскому.

Племя, рожденное океаном.

– Привет, Сан-Франциско!

Суббота, 6:30 утра. Я стою рядом с восьмиметровым рыболовным судном Sea-Pro в порту Сан-Хуана. Капитан Хосе стоит рядом со мной, энергично пожимая мне руку, и в третий раз за десять минут приветствует меня в Пуэрто-Рико. Он низкорослый и мускулистый; на нем коричневая бейсболка с огромным козырьком, серые шорты и черные ботинки с белыми теннисными носками. Когда капитан не обращается ко мне, он свистит и орет на двух матросов, молодых местных парней.

– С этими ребятами надо построже, понимаешь, – говорит капитан Хосе. – Я их должен как следует учить!

Я кидаю свою фридайверскую экипировку на корму и запрыгиваю на борт. Капитан Хосе следует за мной, встает за штурвал, заводит мотор, разворачивает судно, и мы берем курс на север, в открытое море.

Шторм, трепавший Сан-Хуан прошлой ночью, прошел, оставив после себя чистое безоблачное небо и серый зеркальный океан – идеальные условия. Капитан Хосе рассчитывает, что мы прибудем к краю желоба Пуэрто-Рико примерно через три-четыре часа.

– Я знаю эти места лучше всех, – говорит он. – Капитал Хосе точно знает, куда идти!

Три часа спустя он все еще болтает и кричит. У нас за спиной здания Сан-Хуана и горы вокруг него, уменьшившиеся до тонкого мазка на горизонте; перед нами нет ничего, кроме открытого безбрежного океана. Капитан Хосе утверждает, что мы отошли от берега больше чем на 30 километров. Мы наконец над крутым обрывом желоба Пуэрто-Рико.

– Сан-Франциско, – кричит мне капитан. – Ты готов делать свое дело?

Он глушит мотор, берет бутерброд и вместе с матросами садится на планшир. Они смотрят, как я надеваю маску, пояс с утяжелителями и ласты и беру герметичный пакет, в котором лежит белая, размером с кулак, пластмассовая банка от отбеливающего крема Daggett&Ramsdell для локтей и колен (формула усиленного действия). Внутри банки находится послание, которое я собираюсь отправить в ультраабиссальную зону.

Я никогда не пользовался отбеливателем для локтей и даже не подозревал о его существовании, пока два дня назад не начал мастерить глубоководный контейнер. Несколько часов я прочесывал хозяйственные магазины в поисках чего-то достаточного компактного и герметичного. И ничего не нашел. Тогда я пошел в аптеку и изучил отдел косметики. Оказалось, что круглая сорокаграммовая баночка с отбеливателем для локтей идеальна в качестве двухкорпусного сосуда, способного выдержать сокрушительное давление воды. А маленький стеклянный контейнер с тенями для век Maybelline Color Tattoo – отличная барокамера.

Я купил и тени, и крем, извлек содержимое, поместил свое послание в коробочку от теней, опустил ее в банку от отбеливателя, заполнил все это силиконовым маслом и герметично запечатал. То, что надо. Даже мельчайший пузырек воздуха мог бы разрушить эту емкость на пути вниз, но силиконовое масло вытеснило весь воздух. Оно также защитит мою конструкцию от давления на глубине 8750 метров, если, конечно, она опустится так глубоко. Подошла бы любая жидкость; я выбрал силиконовое масло потому, что оно не повредит хрупкую электронную вещицу, которую я поместил внутрь.

Теперь, на палубе, я беру свой самодельный глубоководный контейнер, засовываю его в жилет моего гидрокостюма, перекидываю ноги за борт и прыгаю в воду. Сияющая ярко-синяя морская вода соперничает с цветом полуденного неба над головой. Видимость – 60 метров, а может, и дальше; это лучшая видимость, при которой мне доводилось нырять.

Дополнительные два килограмма на моем поясе помогают мне опускаться быстрее и почти без усилий. Примерно через 10 секунд я уже на другой стороне гравитации. Я падаю сквозь портал, ведущий в глубину.

Я вытягиваю перед собой правую руку и отталкиваю воду волнообразным движением, чтобы замедлить падение тела. Все замирает; здесь нет ни звука, ни движения – ничего, что можно ощутить. Воздух, который я вдохнул, исчез, и я неподвижно парю вверх ногами, вытянув шею в пустоту под собой. Я засовываю левую руку в жилет гидрокостюма и достаю контейнер. Протягиваю руку над головой, так что мой кулак направлен ко дну, и разжимаю его.

Контейнер медленно вращается, удаляясь сантиметр за сантиметром, метр за метром, пока не превращается в белую точку на фоне пустого голубого пространства. Но теперь все не так, как было полтора года назад. Я знаю, что окружающее меня пространство совсем не пустое.

Здесь, в океане, больше живых существ и больше различных форм жизни, чем где-либо еще в известной вселенной. И пока я парю над глубоким морским дном, точно спутник на многокилометровой высоте, мне приходит в голову, и не в первый раз, что чем дальше мы погружаемся в лишенные света морские глубины, тем ближе мы подходим к пониманию нашего происхождения – наших амфибийных рефлексов, наших позабытых чувств, нашей доисторической родины.

В пластмассовом контейнере находится цифровая копия книги, которую вы только что прочли.

Слова, которые вы читаете сейчас, опускаются на глубину Атлантического океана, удаляясь на сотни метров или, быть может, на километры от пронизанной солнцем поверхности. Но они не затерялись в далеком чуждом мире. Ведь море – это место, где миллиарды лет назад появилась жизнь. Место, куда все живые существа в конце концов вернутся.

Через несколько часов, когда капитан Хосе заводит судно в порт, я представляю себе, как контейнер бесшумно опускается на дно, туда, где долины и холмы никогда не видят солнца. Там он останется на многие тысячи лет, пока его будет неторопливо засыпать нескончаемый снегопад микроскопических скелетов, которые когда-нибудь в грядущем снова окажутся на земле.

Путешествие закончилось так же быстро, как началось. Мы наконец вернулись домой.

Подъем

– 8750 метров

Лендер Дуга Бартлетта так и не достиг ультраабиссальной зоны. Точнее, он так и не вернулся назад. «Это была катастрофа, – написал Бартлетт мне в электронном письме в тот день, когда я вернулся из Пуэрто-Рико. – Оно и к лучшему, что тебя там не было, – ты бы увидел только очень раздосадованного инженера».

То ли стеклянные сферы, обеспечивающие всплытие, лопнули и потащили лендер назад на дно, то ли радиомаяк сломался, то ли сильное течение затянуло аппарат куда-то в далекие воды. А может, случилось все сразу. Бартлетт сказал, что не знает и, скорее всего, не узнает никогда, что произошло. Ультраабиссаль заполучила еще одну жертву – на этот раз стоимостью в десятки тысяч долларов.

Но были и хорошие новости. Бартлетт и его коллеги надеялись снова отправиться в экспедицию, причем, возможно, к Бездне сирены и, возможно, снова на борту Super Emerald. «Может, ты опишешь наш триумф в Бездне сирены в своей следующей книге», – написал Бартлетт в конце письма. Он зарезервировал для меня местечко – на этот раз на холодном стальном полу, напротив уборной.

– 3050 метров

«Сенсационная» запись, которую сделал Фабрис Шнёллер с борта моторки в Тринкомали, может действительно оказаться существенной и важной. Шнёллер считает, что записал «пушечный выстрел» – удивительный звук, который кашалоты издают крайне редко.

Считается, этот звук связан с охотничьей техникой кашалотов. В отличие от беззубых китов, которые для отделения планктона от воды используют особые роговые пластины, похожие на волосы, у кашалота около сорока зубов. Они расположены вдоль нижней челюсти. Китобои думали, что кашалоту эти зубы нужны для нападения на добычу, но современные исследования свидетельствуют о том, что это не так. Изучение содержимого желудков мертвых кашалотов (напомню, что у кашалота четыре желудка) показывает, что они не пережевывают пищу. Гигантские кальмары, их основная добыча, плавают со скоростью до 56 километров в час. Их длина иногда превышает 18 метров. Максимальная скорость кашалота составляет около 40 километров в час. Как он может поймать, а тем более убить гигантского кальмара, если не укусив его, когда тот проплывает мимо? И какой прок от зубов, если ими нельзя жевать пищу?

Некоторые ученые, и Шнёллер в том числе, полагают, что кашалоты используют зубы в качестве маленьких антенн, способствующих эхолокации или даже голографической коммуникации. А для охоты кашалоты, возможно, применяют сверхмощные щелчки – те самые «пушечные выстрелы». Ими они оглушают или убивают добычу, прежде чем ее съесть.

Исследователям удалось записать лишь два «пушечных выстрела», в 1987 и в 1999 гг.; обе записи были сделаны на Шри-Ланке. Шнёллер считает, что запись, которую он сделал с помощью дуршлага, ручки от метлы и самодельного гидрофонного модуля, – третья. «Я знаю, что это "пушечный выстрел", – написал он мне. – И собираюсь доказать это научными методами».

– 760 метров

Тогда мы со Стэном Кучаем этого не знали, но наше погружение на «Идабель» было вторым по глубине из всех, какие когда-либо предпринимал Карл Стэнли.

Сейчас роатанский бизнес Стэнли висит на волоске. Власти постоянно пытаются заставить его уехать с острова, а туристические агентства больше не продвигают его подводные туры, опасаясь, что их привлекут к ответственности, если что-то пойдет не так.

Тем не менее в августе 2013 г. Роатанский институт глубоководных исследований все еще продолжал свою работу.

– 300 метров

В сентябре 2013 г., потратив пять лет и тысячи долларов на разработку собственных устройств для записи звуков, издаваемых дельфинами и китами, Фабрис Шнёллер основал компанию под названием Click Research (www.click-research.net). Компания занимается продажей недорогого оборудования для океанических исследований (в основном любителям). Устройства Click Research помогал создавать инженер DareWin Маркус Фикс.

У компании можно купить устройство для отслеживания активности акул, передатчик, транслирующий записи реальных песен китов на домашние стереосистемы, а также анализатор голосов дельфинов, который идентифицирует особей по их свистам-автографам. Шнёллер надеется, что когда-нибудь сможет использовать доработанную версию этого анализатора для перевода дельфиньих свистов на английский язык. «Может, через пару лет, – говорит он. – Но это, знаешь ли, очень сложно».

В 2015 г. Шнёллер и остальные члены команды DareWin планируют отправиться в двухнедельную экспедицию на безлюдное побережье Омана, взяв с собой все это оборудование и экспериментальную голографическую установку с тридцатью девятью динамиками. Это будут первые полевые испытания голографической коммуникации в мире.

– Ты обязательно должен приехать! – кричит он сквозь помехи на линии. – Это будет безумие!

– 240 метров

Через год после неудачной попытки установить мировой рекорд в дисциплине NLT (No Limit, ныряние в глубину без ограничений) на Санторини австриец Герберт Нич все еще плохо помнит имена. Ему трудно ходить и говорить. У него дрожит голос, подвижность правой руки существенно сократилась. Но он говорит, что с каждым днем чувствует себя лучше, и занимается реабилитационными упражнениями с тем же энтузиазмом и настойчивостью, с какими занимался фридайвингом. Он даже снова начал погружаться, но только на глубину около трех метров.

Сейчас Нич посвящает много времени защите океана. Он стал членом консультационного совета общества защиты морской фауны Sea Shepherd, составив компанию чемпиону мира по серфингу Келли Слейтеру и легендарному фридайверу Энцо Майорке. Цель этого общества – прекратить истребление диких животных и растений и уничтожение морей нашей планеты.

Когда один репортер спросил Нича о том, какая глубина является рекордной в дисциплине NLT на сегодняшний день, Нич ответил: «По правде говоря, теперь мне это безразлично».

– 200 метров

На волне успеха системы SharkFriendly в декабре 2011 г. власти Реюньона инициировали собственную программу тегирования акул. В течение следующего года у западного берега острова акустическими передатчиками было помечено около ста особей. Система тегирования успешно отслеживала перемещения акул, но не мешала им нападать на пловцов. С января 2012 г. по август 2013 г. у берегов Реюньона произошло еще три нападения со смертельным исходом. Власти закрыли пляжи и, по последней информации, приняли решение устроить отстрел бычьих акул.

Фред Бюйль считает, что это до добра не доведет и, скорее всего, спровоцирует еще больше нападений. «Серферы знают, что ситуация опасная, но все равно лезут в воду, а потом перекладывают вину на акул, – говорит он. – Люди должны усвоить, что океан – это дикая природа. Нужно предупреждать людей. Не плавайте в мутной воде. Не плавайте после сильного ливня. Не плавайте рядом с рекой. Но никто не слушает».

Проблему с акулами Реюньона, возможно, решит Жан-Мари Гислен, исследователь, с которым я познакомился в Кейптауне через Ханли Принсло. В сентябре 2013 г. Гислен приехал ко мне в Сан-Франциско на три дня и рассказал о своей идее. Он консультировался с бельгийской компанией AquaTek по вопросу создания системы отпугивания акул (Shark Repelling Technology, SRT). SRT блокирует электрорецепцию акул путем создания в воде магнитного поля. В ходе нескольких десятков экспериментов на акулах в море и в неволе технология показала стопроцентную эффективность. Она отпугивает акул, находящихся на расстоянии сотен и даже десятков метров, не причиняя им никакого вреда. А поскольку система воздействует только на животных, обладающих электрорецепцией, то есть акул и скатов, другие морские обитатели могут спокойно перемещаться в зоне воздействия SRT.

AquaTek ведет с властями Реюньона переговоры по установке SRT в Букан-Кано, Сен-Жиле и на других пляжах западного берега острова в 2014 г. «SRT может изменить наше отношение к акулам, – считает Гислен. – Это очень хороший шанс спасти их… и нас».

– 90 метров

Дэйву Кингу, британскому фридайверу, у которого на чемпионате мира в Каламате остановилось сердце после попытки погружения, повезло гораздо больше. Он не пострадал от последствий потери сознания. «Я не какой-то там безумный ныряльщик», – написал он через несколько месяцев после инцидента. Кинг утверждает, что за десять лет занятий фридайвингом потерял сознание лишь один раз – в Греции. Он объясняет это тем, что его рабочий график не позволяет ему тренироваться столько, сколько тренируются другие спортсмены, и тем, что перед соревнованиями у него было время только на три погружения. «Я без проблем опустился на 102 метра, легко выравнивая давление, – пишет он. – Проблемы появились только после всплытия».

– 18 метров

В июне 2011 г., через месяц после того, как я посетил «Аквариус» в Ки-Ларго, Национальное управление океанических и атмосферных исследований (NOAA), в ведении которого находится станция, прекратило ее финансирование и отменило все запланированные программы. Вскоре последняя подводная станция была закрыта.

В начале 2013 г. Флоридский международный университет договорился с NOAA, что возьмет управление станцией на себя. В сентябре «Аквариус» был снова открыт, и акванавты вернулись в свой подводный дом, где, одурманенные азотом и полураздетые, сидят в холодной сырой кухне, едят сплющенные печенья Оrео и разгадывают тайны океана и человека в 18 метрах от поверхности.

Эпилог

За пять дней до сдачи окончательной версии этой книги, 17 ноября 2013 г., я получил электронное письмо от Фреда Бюйля. «Помнишь наш разговор, Джеймс, когда я сказал тебе, что мы однажды увидим, как кто-то погибнет на соревнованиях по фридайвингу? – писал он. – Сегодня это произошло».

В 13:45 по местному времени умер Николас Меволи, тридцатидвухлетний спортсмен из Бруклина. Осложнения, вызванные травмой легких, которую он получил при погружении, оказались несовместимы с жизнью. Меволи получил эту травму, участвуя в организованных Уильямом Трубриджем ежегодных соревнованиях Vertical Blue в Голубой дыре Дина на Багамах.

Николас Меволи был новичком во фридайвинге. Он дебютировал всего за полтора года до этого, в мае 2012-го. Ему удалось нырнуть с моноластом на 91 метр – выдающийся результат для начинающего дайвера. На следующий год он принял участие в десятках соревнований, пытаясь погружаться все глубже и глубже. Меволи часто терял сознание. Он часто выныривал с кровотечениями из носа и рта. Он неоднократно повреждал легкие, из-за чего после соревнований харкал кровью. Но он не обращал на это внимания. Он продолжал нырять. И начал бить рекорды.

16 ноября на соревнованиях Vertical Blue Меволи предпринял попытку погрузиться на 96 метров. Его целью был национальный рекорд США в дисциплине FIM (Free Immersion, свободное погружение). Он достиг 79 метров, а затем внезапно повернул обратно. Спасателям пришлось вытаскивать его бесчувственное тело на поверхность. Когда Меволи пришел в сознание, изо рта у него лилась кровь. Он сердито колотил по воде руками и проклинал себя. «Глубина поразила мой мозг, точно вирус, а желание ставить рекорды превратилось в одержимость… Одержимость опасна», – писал он в своем блоге за несколько месяцев до смерти. К несчастью, Меволи не прислушался к собственным советам.

17 ноября, все еще не успев оправиться от последствий потери сознания, Меволи заявил, что собирается побить еще один рекорд США, на этот раз в дисциплине CNF (Constant Weight Without Fins, ныряние в глубину без ласт). Это самая трудная дисциплина во фридайвинге. Меволи собирался достичь глубины 72 метров. В 12:30 он надел маску, сделал последний вдох и поплыл, отталкиваясь босыми ногами, вдоль направляющего троса. Через несколько мгновений спортсмен исчез во мраке глубоких вод.

Судья наблюдал за его погружением с палубы. Меволи опускался быстро. 15, 30, 45, 60 метров. Затем, на уровне 68 метров, совсем недалеко от заявленной глубины, он неожиданно остановился. Проходили мгновения, а Меволи все не двигался. Через некоторое время он начал всплывать, но вдруг снова остановился, перевернулся и заставил себя вновь погружаться к тарелке, закрепленной на конце троса. Судьи, спасатели и медики, ожидавшие его на палубе, поморщились. Они понимали, что это безрассудное решение. Меволи сорвал бирку с тарелки на глубине 72 метров и ринулся вверх.

Каким-то образом он умудрился всплыть на поверхность, не потеряв сознания. Он сделал знак ОК и попытался завершить выполнение поверхностного протокола словами «Со мной все ОК». Но так и не произнес этих слов. Меволи потерял сознание. Медики вытащили его бесчувственное тело на платформу и начали экстренные реанимационные процедуры.

Изо рта дайвера лилась кровь. Пульс был неровный. Через пятнадцать минут пульс пропал. Медики разрезали гидрокостюм Меволи и начали непрямой массаж сердца. Потом сделали ему укол адреналина. Попытки реанимировать спортсмена продолжались почти полтора часа. Затем его отвезли в ближайшую больницу, где из легких дайвера выкачали литр жидкости. Вскоре Меволи умер.

Это была первая смерть за двадцать один год санкционированных AIDA соревнований по фридайвингу. Бюйль испытывал печаль и гнев одновременно.

После этого несчастного случая Бюйль выложил на своем сайте Nektos.net открытое письмо. В нем говорилось о том, что современные ныряльщики забыли, в чем состоит суть фридайвинга, и потеряли связь с океаном и самими собой.

Бюйль писал, что сам он тренировался в течение десяти лет, прежде чем рискнул погрузиться на те глубины, на которые Меволи стал нырять всего через полтора года занятий фридайвингом. Фридайверы, по его мнению, стали игнорировать «адаптационную фазу, которую необходимо пройти, если собираешься заниматься глубоководными погружениями». Они систематически стали подвергать себя огромному риску. «В какой-то момент я начал опасаться, что может произойти трагедия», – писал Бюйль. Он считал, что участники соревнований часто «сами искали себе неприятностей».

Известие о гибели Николаса Меволи попало в заголовки СМИ по всему миру. Через три дня после того, как я получил электронное письмо от Бюйля, телеканал «Аль-Джазира» попросил меня прокомментировать эту трагедию. На следующий день я выступал в «Программе выходного дня» на Национальном общественном радио (NPR). За два года, прошедших с момента моего первого знакомства с фридайвингом, я каким-то образом сделался авторитетом в этой сфере. Это было лестно, хотя казалось мне довольно абсурдным. Я всего два раза был на соревнованиях по фридайвингу. Впрочем, это на два раза больше, чем почти любой другой журналист. Безусловно, я увидел достаточно, чтобы у меня сложилось определенное мнение.

Я сказал NPR, «Аль-Джазире» и другим представителям прессы, родителям, друзьям и фридайверам-любителям, которые писали и звонили мне в ту неделю, именно то, что пытался выразить в этой книге: спортивный фридайвинг радикально отличается от того фридайвинга, который я исследовал и которому учился.

Большинство фридайверов-спортсменов слепы, глухи и бесчувственны к окружающему их океану. Они идут против себя, игнорируют пределы своих возможностей и нещадно эксплуатируют амфибийные рефлексы. И делают все это из тщеславия. Иногда у них получается достичь заявленной глубины, иногда нет. А иногда они поднимаются на поверхность без сознания или парализованными, а то и вовсе не поднимаются.

Фридайвинг, которому я учился у Принсло, Бюйля, Шнёллера, Газзо и ама, совсем другой. Его суть в установлении контакта с подводным миром, созерцании того, что окружает человека под водой, сосредоточенности на своих чувствах и инстинктах, понимании собственных возможностей и умении отдаваться океану, никогда не заставляя себя продвигаться куда бы то ни было по какой бы то ни было внешней причине. Для Принсло и Бюйля, Шнёллера и Газзо, для ама и для меня фридайвинг – это духовная практика, возможность использовать человеческое тело как средство доступа к чудесам, таящимся в морских глубинах.

Кроме того, фридайвинг стал способом изучения океана. Погружаясь на глубину, мои учителя опровергли многие устоявшиеся взгляды на морских обитателей: кашалоты не хотят нас пожрать, дельфины пытаются с нами разговаривать, акулы могут быть кроткими и игривыми, если коммуницировать с ними на их условиях. Исследования Бюйля, Шнёллера и Газзо стали возможными благодаря фридайвингу, и, я уверен, когда-нибудь их выводы окажут существенное воздействие на наши суждения о жизни на Земле и месте человека в этой жизни.

Когда же и что именно мы узнаем точно? Исторический опыт подсказывает, что для доказательства или опровержения гипотезы Шнёллера о коммуникации дельфинов и китообразных потребуются годы, а может, даже десятки лет. Так всегда бывает с крупными революционными открытиями.

Лишь в 1980-е гг., через двадцать лет после экспериментов Фридриха Меркеля с зарянками, ученые доказали существование магниторецепции. Гюнтер Вэхтерсхойзер десять лет упорно трудился в безвестности, пока его теория мира сульфидов железа не была проверена экспериментально и не заслужила научное признание и поддержку.

Я понимаю, что идея поговорить с дельфином или обменяться трехмерными изображениями с кашалотом кажется безумной. Она, бесспорно, сначала казалась безумной и мне. До сих пор, когда я рассказываю об этом непосвященному человеку, мне хочется достать свои заметки, чтобы как следует вооружиться фактами.

Однако реальность такова, что у нас нет времени сомневаться в Шнёллере и других людях, занимающихся исследованиями глубин. Океан меняется. Уровень моря поднимается. Кораллы вымирают и, возможно, исчезнут через пятьдесят лет. Морям угрожают разливы нефти, мусор, шумовое загрязнение, ядерные отходы. Исчезают киты, дельфины и такие виды живых существ, о которых мы еще даже не знаем. Каждый год в океанах нашей планеты убивают сто миллионов акул. Они могут вымереть раньше, чем у нас появится возможность их изучить.

Но что бы человек ни узнал об океане, это, несомненно, приведет его назад, к самому себе.

За последние два года я понял, что мы все еще не знаем, кто мы такие на самом деле. И теперь правда постоянно звенит у меня в ушах, точно колокол.

Впервые я услышал его – и очень отчетливо – на Шри-Ланке.

Это был последний день нашего совместного пребывания на видавшем виды баркасе. Шнёллер и Принсло цапались с самого рассвета, температура подскочила до 43 ℃, и всюду чувствовались признаки вежливого бунта. Мы плыли по глубоководью каньона Тринкомали, решив высматривать китов до полудня. Полдень наступил и прошел. Никаких китов. Земли тоже не видно. Ничего, кроме мертвого штиля по всем направлениям и солнца.

Я предложил поплавать. Пусть камеры, маршруты, стратегии, планы и разговоры останутся на борту. На этот раз мы поныряем вместе без всякой цели – просто ради удовольствия. Все согласились. Мы надели экипировку и один за одним начали прыгать в воду.

Через несколько мгновений мои товарищи скрылись из виду – они прошли сквозь портал и устремились в глубину.

Я сделал вдох, зажал нос, перевернулся и нырнул вслед за ними. Вначале я увидел Ги Газзо. Он парил в невесомости, заложив руки с переплетенными пальцами за голову, точно дремал на воображаемом шезлонге. Рядом с ним во весь рост вытянулся Шнёллер, лениво выделывающий горизонтальные круги, как брошенная булава. Под ними, на глубине в несколько этажей, Принсло и ее парень, Маршалл, описывали друг вокруг друга двойные спирали. А потом все они почти растаяли в сумраке.

«Кто же мы?» – подумал я в тот момент. И всякий раз, задерживая дыхание, я продолжаю задавать себе этот вопрос.

Благодарности

Два года назад я, свесив ноги с носа яхты, маниакально строчил в блокноте заметки, пытаясь передать напряжение, воодушевление, ужас и глубину соревновательного фридайвинга. К концу первого дня соревнований у меня было лишь несколько имен, цитат и показателей. Одни факты. Фридайвинг начисто лишил меня дара речи и, соответственно, возможности писать.

В тот вечер Алекс Херд, мой редактор в журнале Outside, позвонил, чтобы узнать, как идут дела. Помнится, я начал мямлить что-то в духе «фридайвинг – это как находиться в космосе, но только в воде, это как летать, но только ты ныряешь. Это самый… худший… лучший… кровавый». Должно быть, когда Алекс повесил трубку, он был озадачен сильнее, чем до звонка. Но в течение нескольких следующих недель он неустанно помогал мне подыскивать нужные слова. Получившаяся в результате статья вышла в 2012 г. в мартовском выпуске журнала, посвященном приключениям. Она стала началом этой книги. Я очень благодарен Алексу и журналу Outside за то, что они отправили меня в зарубежную командировку – освещать спортивное мероприятие, о котором я ничего не знал.

Полевые исследования – трудное дело. Полевые исследования в море еще труднее. Полевые исследования, которые проводятся на расстоянии километров от берега развивающейся страны, в утлом суденышке, с группой ограниченных в средствах исследователей-умельцев, использующих сделанное на коленке оборудование для изучения крупнейших морских хищников, зачастую граничат с самоубийством. То, что никто серьезно не пострадал во время написания этой книги, является свидетельством первоклассных импровизационных способностей людей, с которыми мне посчастливилось взаимодействовать в последние полтора года. А может, просто повезло.

Спасибо вам, Фабрис Шнёллер, Ханли Принсло и Фред Бюйль, за то, что вы впустили меня в свой водный мир. Спасибо, что вы говорили, что «дельфины обычно дружелюбные, но иногда пытаются тебя изнасиловать», а затем кричали, чтобы я лез в воду, где плавали… дельфины. Спасибо вам за то, что соврали, сказав мне, что в прибрежных водах, где мы только что ныряли, не было акул. Спасибо вам за то, что брали меня за руку и тащили вниз, где зубатые киты заставляли вибрировать мои кости. Спасибо вам за то, что передразнивали мой французский не чаще трех раз в день. Без ваших настойчивых понуканий я вряд ли когда-нибудь оказался бы под водой.

Хотя я всегда жил у океана, у меня не было практически никакого представления о том, что происходит в его темных глубинах. Блестящие океанологи, доброжелательные и терпеливые, помогли осветить мой путь. Они отвечали на мои электронные письма, перезванивали, часами объясняли мне элементарные вещи. И делали это бескорыстно, не получая взамен ничего, кроме банальных словесных благодарностей вроде «Вы действительно мне очень помогли», «Ух ты! Отлично!», «Это правда круто». Я имею в виду Стэна Кучая из Университета Южного Миссисипи, Сола Россера из Advanced Diving Systems, Алана Джеймисона из Абердинского университета, Фабьена Дефура из Парижского университета, Роберта Вриенхока из Научно-исследовательского института при Океанариуме залива Монтерей, Барта Шеперда из Калифорнийской академии наук, Джона Бивана из Submex, а также Дугласа Бартлетта и Пола Понганиса из Института океанографии Скриппса. И башковитого и крутого Кима Маккоя из Ocean Sensors, который много раз делился со мной своей толстой картотекой и накопленными за десятки лет знаниями об океане (просто купите Киму эспрессо в каком-нибудь кафе в центре Ла-Хойи, и он в два счета расскажет вам все, что вы хотите узнать).

Редактирование от переписывания отделяет тонкая грань. К счастью для меня, Даниэль Свецов из литературного агентства Levine Greenberg Literary Agency много раз пересекал эту грань, когда я в этом остро нуждался. Литературный агент, отвечающий на ваши звонки, – это подарок. А если он еще и умеет редактировать – это сокровище. Но как назвать агента, до трех часов ночи вычитывающего десятки страниц черновых вариантов глав, которые нужно сдать наутро, и делает это не единожды и не дважды, а невообразимо огромное количество раз? Да еще и неизменно сохраняющего при этом жизнерадостный настрой? А на следующий день продолжающего отвечать на твои звонки? Я называю такого человека сумасшедшим. Спасибо тебе, Даниэль Свецов. А теперь, пожалуйста, пойди поспи немного.

Если взять все чернила, которые ушли на благодарности, превозносящие убойное остроумие, редакторское мастерство и философскую эрудицию Имона Долана, а затем размазать эти чернила по листу бумаги и положить этот лист на землю, он закроет площадь, равную территории Гайаны (посмотрите на карту, и вы увидите, что Гайана – довольно большая страна, около 215 000 квадратных километров). Слухи абсолютно верны: Имон Долан – самое то. Он неизменно меня поддерживал и терпеливо давал мне советы с самого начала работы и до последней строчки этой книги. Так что вот, добавлю чернил. Я понимаю, что это очень предсказуемо, но опять-таки заслуженно. Спасибо тебе, Имон! Обещаю больше никогда не использовать слова «невероятно» и «грандиозно» для описания чего бы то ни было.

Брызнет ли кровь из незащищенных глаз человека на глубине 1500 метров? За сколько минут утонет утка? Что будет, если попи́сать в водолазном костюме, в котором поддерживается атмосферное давление? Почти целый год подобного рода пакости поджидали Джули Кумбс в ее электронной почте чуть ли не ежедневно. Джули помогала мне разобраться в исторических и научных проблемах, связанных с темой этой книги, и делала это с беззаветным усердием (фраза, которую она бы с полным на то основанием исправила на «весьма неплохо», если бы эта страница попала ей в руки). Она уберегала меня от фактологических ошибок много, очень много раз. Спасибо тебе, Джули Кумбс, за понимание и скидку на почасовую оплату.

Десятки других людей косвенным образом помогали мне в написании этой книги. Кто-то вошел в нее в качестве эпизодического персонажа, кто-то предоставил мне бесценную информацию, кто-то просто порой ставил мне пиво и выслушивал мои стенания по поводу отстойной подборки фильмов на международных рейсах United. Среди них Маркус «Обломщик» Фикс, Макс Лэндис, Стиг Северинсен из Breatheology, Бертран Дени, капитан Хосе, Стивен Китинг из Медиалаборатории Массачусетского технологического института, Дэвид Лэнг из OpenROV, Марк Деппе из Triton Submarines, Тэд Пантер и Адам Фишер. Дэниел Крю из Profile Books (UK) обеспечил стопроцентную поддержку в начале и высококлассное редактирование в конце. Спасибо тебе, Дэниел.

Я также чрезвычайно признателен за поддержку и по-швейцарски нейтральный профессионализм Эммануэлю Воану-Ли и съемочной группе Go Project films. Им ужасно не повезло с кашалотами на Шри-Ланке, но они ни разу не пожаловались.

Добавьте к этому перечню и Жана-Мари Гислена. Никто лучше его не умеет фотографировать обитателей подводного мира. Ну, а выдающиеся способности Гислена в бельгийском искусстве дипломатии удерживали на плаву наше зыбкое предприятие.

Потрясающие, феерические фотографии, которые вы видите в середине этой книги, были любезно предоставлены Фредом Бюйлем (nektos.net), Жаном-Мари Гисленом (ghislainjm.com), Янном Улиа, Оливье Бордом (olivierborde.tumblr.com) и Аннели Помпе (annelie-pompe.com). Merci les gens merveilleux qui sont français, belge, et ceux qui ne sont pas français![53]

Пока вы ищете все это в интернете, загляните, пожалуйста, на сайт организации Ханли Принсло I Am Water (iamwater.co.za) и на сайт DareWin (darewin.org). И I Am Water, и DareWin занимаются исследованием и сохранением океана и работают в условиях ограниченных финансовых возможностей. Свяжитесь с ними, чтобы помочь им.

Уилл Кокрелл из журнала Men's Journal как-то ухитрился убедить своего босса отправить писателя, с которым тот никогда не работал, на остров, о котором никто никогда не слышал, освещать проект, имеющий все шансы на провал. Этот проект, SharkFriendly, был главной темой большой статьи «Заклинатель акул» (The Shark Whisperer), опубликованной в июньском выпуске журнала Men's Journal за 2012 год. Если бы не Уилл, я никогда не попал бы на Реюньон и не познакомился со Шнёллером. Двух лет моих исследований океана, скорее всего, просто бы не случились.

Спасибо вам, Уилл и команда MJ, за то, что пошли на риск. (А остальным скажу вот что: не позволяйте сверкающим механизмам и накачанным чувакам, которые иногда появляются на обложке Men's Journal, себя обмануть. Это один из лучших современных журналов.)

Если вы еще не поняли, повторю: фридайвинг опасен как хобби и смертельно опасен как спорт. Часто люди недооценивают его опасность и гибнут из-за несчастных случаев, которые можно было бы легко предотвратить. Первоклассные уроки фридайвинга, которые ведут Эрик Пинон в школе Performance Freediving International и Тед Харти на курсах Immersion Freediving, стали для меня и тысяч других начинающих дайверов настоящим спасением. Если хотите добраться до глубин, начинайте наверху. Обратитесь к этим ребятам. И помните: знайте свои границы; никогда не ныряйте в одиночестве; сохраняйте контроль.

Уильям Трубридж, несомненно, не одобрит эту книгу, а я, несомненно, не одобряю подход Уильяма Трубриджа к фридайвингу, но тем не менее я хочу поблагодарить его за те пять часов, которые он потратил в Греции на разговоры со мной.

Помните придурка, который в течение семнадцати часов стыковки между рейсами спит, накрыв лицо футболкой, под рядом кресел в дубайском аэропорту? Я полтора года был тем самым придурком.

Ясное дело, я нечасто бывал дома. Пока я отсутствовал, Брент Джонсон и Мэйл Флэнаган приглядывали за моей собакой по кличке Фейс. Аманда из салона акупунктуры Amanda Bilecki Moler Acupuncture приводила в порядок мое измученное тело, когда я возвращался. Еще меня поддерживал центр Circle Community Acupuncture (спасибо вам, Дженн, Дэвид и Мелисса). И тебе спасибо, Илана Рейнбоу Даймонд.

Семь лет назад моя мама убеждала меня никогда не бросать постоянную работу. В этом она была неправа, но зато была права во многих других вопросах. Спасибо, мам. Обещаю впредь пересылать тебе все подтверждения маршрутов моих поездок от Kayak.

Эта книга была написана в промежутках между поездками в «Гроте писателей Сан-Франциско» (San Francisco Writers' Grotto), в съемных коттеджах поселка Инвернесс в Калифорнии, а также за столом на втором этаже Библиотеки Института механики в Сан-Франциско, между книгами по изобразительному искусству.

Ĉi tiu libro estas dediĉita al tiuj,

kiuj klaki la Majstro Switch.

Эта книга посвящается всем, кто переключает главный рубильник.

Библиография

Anderson, Kelly. "Inside Windfall Films' 'Sperm Whale.' " Realscreen.com, August 5, 2011. http://realscreen.com/2011/08/05/inside-windfall-films-sperm-whale/.

Ashcroft, Frances. Life at the Extremes: The Science of Survival. Berkeley: University of California Press, 2000.

_________. The Spark of Life: Electricity in the Human Body. New York: W. W. Norton, 2012.

Baker, Robin. "Human Navigation and Magnetoreception: The Manchester Experiments Do Replicate." Animal Behaviour 35, no. 3 (1987): 691–704.

_________. Human Navigation and the Sixth Sense. New York: Simon and Schuster, 1981.

Bartle, Elinor. "The Secrets of the Deep." Mar-Eco. Accessed 2013. http://www.mar-eco.no/learning-zone/backgrounders/chemistry/The_Secrets_of_the_Deep.

Begley, Sarah. "The Deepest Dive." TheDailyBeast.com, July 23, 2013. http://www.thedailybeast.com/witw/articles/2013/07/23/no-limits-espn-s-nine-for-ix-explores-the-tragic-tale-of-freediver-audrey-mestre.html.

Bert, Paul. Barometric Pressure: Researches in Experimental Physiology. Durham, NC: Undersea Medical Society, 1978.

Bevan, John. The Infernal Diver: The Lives of John and Charles Deane, Their Invention of the Diving Helmet, and Its First Application. Hampshire, UK: Submex Ltd., 1996.

Boyle, Rebecca. "Divers Attempt to Communicate with Dolphins Using a Two-Way Translation Device." Popular Science, May 9, 2011. http://www.popsci.com/science/article/2011–05/dolphin-rosetta-stone-could-enable-two-way-communication-between-dolphins-and-humans.

Braconnier, Deborah. "Sperm Whales Have Individual Personalities." PhysOrg.com, March 16, 2011. http://phys.org/news/2011–03-sperm-whales-individual-personalities.html.

Branch, John, Adam Skolnick, William Broad, and Mary Pillon. "A Diver's Rise, and Swift Death, at the Limits of a Growing Sport." New York Times, November 18, 2013.

Broad, William J. The Universe Below: Discovering the Secrets of the Deep Sea. New York: Touchstone, 1997.

Bryner, Jeanna. "Dolphins 'Talk' Like Humans, New Study Suggests." Livescience.com, September 7, 2011. http://www.livescience.com/15928-dolphins-whistles-talk-humans.html.

Bulbeck, Chilla. Facing the Wild: Ecotourism, Conservation, and Animal Encounters. New York: Routledge, 2004.

"Bull Shark (Carcharhinus leucas)." Arkive. http://www.arkive.org/bull-shark/carcharhinus-leucas/.

Clapham, Philip. "Mr. Melville's Whale." AmericanScientist.org (book review), 2011. http://www.americanscientist.org/bookshelf/pub/mr-melvilles-whale.

Connor, Steve. "A Million Species of Animals and Plants Live in the Ocean Say Scientists." Independent.co.uk, November 15, 2012. http://www.independent.co.uk/news/science/a-million-species-of-animals-and-plants-live-in-the-ocean-say-scientists-8320295.html.

Cranford, Ted. "Faculty Profile." San Diego State University – Biology. Accessed 2013. http://www.spermwhale.org/SDSU/cranford.html.

Cromie, William. "Meditation Changes Temperatures: Mind Controls Body in Extreme Experiments." Harvard University Gazette Archives, 2002. http://news.harvard.edu/gazette/2002/04.18/09-tummo.html.

Deutscher, Guy. Through the Language Glass: Why the World Looks Different in Other Languages. New York: Picador, 2011.

Discovery News article, quoting journal Current Biology/Marine Register people: http://news.discovery.com/animals/whales-dolphins/marine-species-unknown-121115.htm.

Dolin, Eric J. Leviathan: The History of Whaling in America. New York: W. W. Norton, 2008. "The Dominica Sperm Whale Project." thespermwhaleproject.org. Accessed 2013. http://www.thespermwhaleproject.org/.

Downey, Greg. "Getting Around by Sound: Human Echolocation." PLOS Blogs: Neuroanthropology, June 14, 2011. http://blogs.plos.org/neuroanthropology/2011/06/14/getting-around-by-sound-human-echolocation/.

Ellard, Colin. You Are Here: Why We Can Find Our Way to the Moon but Get Lost in the Mall. New York: Doubleday, 2009.

Ellis, Richard. The Great Sperm Whale: A Natural History of the Ocean's Most Magnificent and Mysterious Creature. St. Lawrence: University Press of Kansas, 2011.

Elsner, Robert. "Cardiovascular Defense Against Asphyxia." Science 153, no. 3739 (1966): 941–949.

_________. "Circulatory Responses to Asphyxia in Pregnant and Fetal Animals: A Comparative Study of Weddell Seals and Sheep." Yale Journal of Biology and Medicine 42, nos. 3/4 (1969): 202–217.

_________, and Brett Gooden. Diving and Asphyxia. New York: Cambridge University Press, 1983.

"Embryos Show All Animals Share Ancient Genes." Discovery News, 2013. http://news.discovery.com/animals/ancient-genes-embryos.html.

Ferretti, Guido. "Extreme Human Breath-Hold Diving." European Journal of Applied Physiology 84, no. 4 (2001): 254–271.

Finkel, Michael. "The Blind Man Who Taught Himself to See." Mensjournal.com, March 2011. http://www.mensjournal.com/magazine/the-blind-man-who-taught-himself-to-see-20120504.

Gambino, Megan. "A Coral Reef's Mass Spawning." Smithsonian.com, 2009. http://www.smithsonianmag.com/arts-culture/A-Coral-Reefs-Mass-Spawning.html#ixzz1sEz3mD7z.

"Giant Amoebas Discovered 6 Miles Deep." CBS News – Our Amazing Planet, 2011. http://www.cbsnews.com/8301–205_162–20124830/giant-amoebas-discovered-6-miles-deep/.

Goldenberg, Suzanne. "Planet Earth Is Home to 8.7 Million Species, Scientists Estimate." TheGuardian.com, August 23, 2011. http://www.theguardian.com/environment/2011/aug/23/species-earth-estimate-scientists.

Gregg, Justin. "Dolphins Aren't As Smart As You Think." Wall Street Journal Online – Life and Culture, December 18, 2013. http://online.wsj.com/news/articles/SB10001424052702304866904579266183573854204.

Hagmann, Michael. "Profile: Gunter Wachterhauser Between a Rock and a Hard Place." Science 295 (2002): 2006–07. http://www.nytimes.com/1997/04/22/science/amateur-shakes-up-ideas-on-recipe-for-life.html?pagewanted=all&src=pm.

Hansford, Dave. "Moonlight Triggers Mass Coral 'Romance.'" National Geographic News, 2007. http://news.nationalgeographic.com/news/2007/10/071019-coral-spawning.html.

Herman, L. M. "Seeing Through Sound: Dolphins (Tursiops Truncatus) Perceive the Spatial Structure of Objects Through Echolocation." Journal of Comparative Psychology 112, no. 3 (1998): 292–305.

Hoare, Philip. "The Cultural Life of Whales." TheGuardian.com, 2010. http://www.guardian.co.uk/science/2011/jan/30/whales-philip-hoare-hal-whitehead.

_________. Leviathan or The Whale. London: Fourth Estate, 2008.

Hughes, Howard C. Sensory Exotica. Cambridge, MA: MIT Press, 1999.

"Humans and Gills." Ask a Scientist! DOE Office of Science, 2012. http://www.newton.dep.anl.gov/askasci/bio99/bio99850.htm.

Irving, Laurence, and Scholander, P. F. "The Regulation of Arterial Blood Pressure in the Seal During Diving." American Journal of Physiology 135, no. 3 (1942): 557–566.

Johnsen, Sonke, and Kenneth Lohmann. "Magnetoreception in Animals." Physics Today (March 2008): 29–35.

Kaharl, Victoria. Water Baby. Oxford: Oxford University Press, 1990.

Kemp, Christopher. Floating Gold: A Natural (and Unnatural) History of Ambergris. Chicago: University of Chicago Press, 2012.

Klimley, Pete. "Electroreception in Fishes: The Sixth Sense." Biotelemetry UC Davis. Accessed 2013. http://biotelemetry.ucdavis.edu/papers/WFC121_Electroreception.pdf.

Lang, T. G., and H.A.P. Smith. "Communication Between Dolphins in Separate Tanks by Way of an Electronic Acoustic Link." Science 150, no. 3705 (1965): 1839–1844.

Langdon, J. H. "Umbrella Hypothesis and Parsimony in Human Evolution: A Critique of the Aquatic Ape Hypothesis." Journal of Human Evolution 33, no. 4 (1997): 479–494.

Layton, Julia. "How Does the Body Make Electricity – and How Does It Use It?" Science.howstuffworks.com. Accessed 2013. http://science.howstuffworks.com/life/human-biology/human-body-make-electricity1.htm.

Lilly, J. C., and A. M. Miller. "Vocal Exchanges Between Dolphins." Science 134 (1961): 1873–1876.

Lilly, John C. Communication Between Man and Dolphin: The Possibilities of Talking with Other Species. New York: Crown, 1978.

_________. "Critical Brain Size and Language." Perspectives in Biology and Medicine 6 (1963): 246–255.

_________. Man and Dolphin. New York: Doubleday, 1961.

_________. The Mind of the Dolphin: A Nonhuman Intelligence. New York: Doubleday, 1967.

Lindholm, Peter, and Claes E. G. Lundgren. "The Physiology and Pathophysiology of Human Breath-Hold Diving." Journal of Applied Physiology 106 (2009): 284–292. "The Living Sea." Oceans Alive. Accessed 2013. http://legacy.mos.org/oceans/life/index.html.

Martinez, Dolores. Identity and Ritual in a Japanese Diving Village: The Making and Becoming of Person and Place. Honolulu: University of Hawai'i Press, 2004.

Marx, Robert F. Deep, Deeper, Deepest: Man's Exploration of the Sea. Flagstaff: Best Publishing, 1998.

Matsen, Brad. Descent: The Heroic Discovery of the Abyss. New York: Vantage, 2005.

"Meet Jonathan Gordon." Nature: Sperm Whales – the Real Moby Dick. Accessed 2013. http://www.pbs.org/wnet/nature/spermwhales/html/gordon.html.

Milius, Susan. "Moonless Twilight May Cue Mass Spawning." ScienceNews.org, 2011. https://www.sciencenews.org/article/moonless-twilight-may-cue-mass-spawning.

Mind Matters. "Are Whales Smarter Than We Are?" ScientificAmerican.com, January 15, 2008. http://www.scientificamerican.com/blog/post.cfm?id=are-whales-smarter-than-we-are.

"Moby Dick's Boom Box: Sound Production in Sperm Whales." Ocean Portal, Smithsonian Museum of Natural History (video on website), 2013. http://ocean.si.edu/ocean-videos/moby-dicks-boom-box-sound-production-sperm-whales.

Mora, Camilo, and Derek P. Tittensor. "How Many Species Are There on Earth and in the Ocean?" PLOSBiology, August 23, 2011. http://www.plosbiology.org/article/info: doi/10.1371/journal.pbio.1001127.

Morelle, Rebecca. " 'Supergiant' Crustacean Found in Deepest Ocean." BBC News Science and Environment, February 2, 2012. http://www.bbc.co.uk/news/science-environment-16834913.

Morgan, Elaine. "Elaine Morgan: I Believe We Evolved from Aquatic Apes." TED.com (TED Talk video), 2009. http://www.ted.com/talks/elaine_morgan_says_we_evolved_from_aquatic_apes.html.

Morgan, Kendall. "A Rocky Start: Fresh Take on Life's Oldest Theory." Science News 163, no. 17 (April 26, 2003): 264.

Mueller, Ron, and Arek Piątek. "Beyond the Possible: Herbert Nitsch." Red Bulletin, March 5, 2013. http://www.redbull.com/cs/Satellite/en_US/Article/Freediver-Herbert-Nitsch-featured-in-April-2013-Red-Bulletin-magazine-021243322097978.

"Muscular Problems in Children with Neonatal Diabetes Are Neurological, Study Finds." Science Daily Science News, July 4, 2010. http://www.sciencedaily.com/releases/2010/07/100701145525.htm.

Nouvian, Claire. The Deep. Chicago: University of Chicago Press, 2007.

Ocean Register. November 2012. http://www.independent.co.uk/news/science/a-million-species-of-animals-and-plants-live-in-the-ocean-say-scientists-8320295.html.

O'Hanlon, Larry. "Giant Whale-Eating Whale Found." Discovery News – Dinosaurs, June 30, 2010. http://news.discovery.com/animals/giant-whale-fossil.html.

Palmer, Jason. "Human Eye Protein Senses Earth's Magnetism." BBC News Science and Environment, June 2011. http://www.bbc.co.uk/news/science-environment-13809144.

Pellizari, Umberto, and Stefano Tovaglieri. Manual of Freediving. Naples, Italy: Idelson-Gnocchi, 2004

Peralta, Eyder. "Researchers Find That Dolphins Call Each Other by 'Name.'" The Two-Way: Breaking News from NPR (Blog), February 20, 2013. http://www.npr.org/blogs/thetwoway/2013/02/20/172538036/researchers-find-that-dolphins-call-each-other-by-name.

Prager, Ellen. Chasing Science at Sea. Chicago: University of Chicago Press, 2008.

_________. Sex, Drugs, and Sea Slime. Chicago: University of Chicago Press, 2011.

Rahn, H., and Tetsuro Yokoyama. Physiology of Breath-Hold Diving and the Ama of Japan. Washington, DC: Office of Naval Research, 1965.

Ravillous, Kate. "Humans Can Learn to 'See' with Sound, Study Says." Nationalgeographic.com, July 6, 2009. http://news.nationalgeographic.com/news/pf/35464597.html.

Reynolds, V., and Machteld Roede. Aquatic Ape: Fact or Fiction?: Proceedings from the Valkenburg Conference. London: Souvenir Press, 1991.

Rich, Nathaniel. "Diving Deep into Danger." New York Review of Books, February 2013. http://www.nybooks.com/articles/archives/2013/feb/07/diving-deep-danger/?pagination=false.

Robertson, John A. "Low-Frequency Pulsed Electromagnetic Field Exposure Can Alter Neuroprocessing in Humans." Journal of the Royal Society Interface 7, no. 44 (2010): 467–473.

Rosenbaum, Martin. "A Hunt for the Mysterious Beasts of the Deep (audio podcast)." NPR Books: All Things Considered Author Interviews, February 21, 2010. http://www.npr.org/templates/story/story.php?storyId=123898001.

Schmidt-Nielsen, Knut. A Biographical Memoir: Per Scholander, 1905–1980. Washington, DC: National Academy of Sciences, 1987.

Scholander, P. F. "The Master Switch of Life." Scientific American 209, no. 6 (1963): 92–106.

Seedhouse, Erik. Ocean Outpost: The Future of Humans Living Underwater. New York: Springer Praxis Books, 2010.

Severinsen, Stig Avail. Breatheology. Naples, Italy: Idelson-Gnocchi, 2010.

Shaefer, K. E. "Pulmonary and Circulatory Adjustments Determining the Limits of Depths in Breath-Hold Diving." Science 162, no. 3857 (1969): 1020–1023.

Shubin, Neil. Your Inner Fish: A Journey into the 3.5-Billion-Year History of the Human Body. Vantage: New York, 2008.

_________. "Your Inner Fish" Lecture. University of Chicago. Accessed 2013. http://tiktaalik.uchicago.edu/downloads/YourInnerFishLecture.ppt.pdf.

Siebert, Charles. "Watching Whales Watching Us." New York Times Magazine, 2009.

Skolnick, Adam. "A Deep-Water Diver from Brooklyn Dies after Trying for a Record." New York Times, November 17, 2013.

Smith, Hugh M. "The Pearl Fisheries of Ceylon." National Geographic 23, no. 1 (1912): 173–194.

Staaf, Daana. "Whales & Squid: Three Million Battles a Day." Science 2.0: Squid a Day, July 21, 2013. http://www.science20.com/squid_day/whales_squid_three_million_battles_day-116823.

Stromberg, Joseph. "How Human Echolocation Allows People to See Without Using Their Eyes." Smithsonianmag.com, 2013. http://blogs.smithsonianmag.com/science/2013/08/how-human-echolocation-allows-people-to-see-without-using-their-eyes/.

Summers, Becky. "Science Gets a Grip on Wrinkly Fingers." Nature.com, January 9, 2013. http://www.nature.com/news/science-gets-a-grip-on-wrinkly-fingers-1.12175.

3-D Human Body, First American Edition. New York: DK Children, 2011.

Touroka, Gito. "Die Ama und ihre Arbeit." Arbeitsphysiologie 5 (1932): 239–251.

"Two-Thirds Marine Species Remain Unknown." Discovery News, December 13, 2012. http://news.discovery.com/animals/whales-dolphins/marine-species-unknown-121115.htm.

"Underwater Exploration Timeline." University of Wisconsin Sea Grant Institute, 2001. http://www.seagrant.wisc.edu/madisonjason11/timeline/index_4500BC.html.

Verhoeven, Daan. "Freediving: Breaching the Surface of the Body's Capabilities." Guardian, September 16, 2013.

Viegas, Jennifer. "Dolphins: Second-Smartest Animals?" Discovery News, 2010. http://news.discovery.com/animals/whales-dolphins/dolphins-smarter-brain-function.htm.

_________. "Dolphins Talk Like Humans." Discovery News, September 6, 2011. http://news.discovery.com/animals/dolphin-talk-communication-humans-110906.html.

Wade, Nicholas. "Amateur Shakes Up Ideas on Recipe for Life." New York Times, April 22, 1997. http://www.nytimes.com/1997/04/22/science/amateur-shakes-up-ideas-on-recipe-for-life.html?pagewanted=all&src=pm.

_________. "Experiment Backs Up Novel Theory on Origin of Life." New York Times, August 25, 2000. http://www.nytimes.com/2000/08/25/us/experiment-backs-novel-theory-on-origin-of-life.html.

Wagner, Eric. "The Sperm Whale's Deadly Call." Smithsonianmag.com, December 2011. http://www.smithsonianmag.com/science-nature/The-Sperm-Whales-Deadly-Call.html.

"The Water in You." USGS Water Science School. Last modified August 9, 2013. http://ga.water.usgs.gov/edu/propertyyou.html.

"Whale Shark Specialty Student Manual SPC 641." Georgia Aquarium (June 2013): 10.

Whitlow, W. L. The Sonar of Dolphins. New York: Springer, 1993.

Yong, Ed. "Humans Have a Magnetic Sensor in Our Eyes, but Can We Detect Magnetic Fields?" DiscoverMagazine.com, June 21, 2011. http://blogs.discovermagazine.com/notrocketscience/2011/06/21/humans-have-a-magnetic-sensor-in-our-eyes-but-can-we-see-magnetic-fields/#.Usy2S2RDvxq.

Yopak, K. E., and L. R. Frank. "Brain size and Brain Organization of the Whale Shark, Rhincodon typus, Using Magnetic Resonance Imaging." Brain, Behavior, and Evolution 74, no. 2 (2009): 121–42.

Рекомендуем книги по теме

Океан вне закона: Работорговля, пиратство и контрабанда в нейтральных водах

Иэн Урбина

Воды мира: Как были разгаданы тайны океанов, атмосферы, ледников и климата нашей планеты

Сара Драй

Облачно, возможны косатки

Ольга Филатова

О чем молчат рыбы: Путеводитель по жизни морских обитателей

Хелен Скейлз

Сноски

1

Приветственный жест, при котором большой палец и мизинец оттопырены, а остальные пальцы прижаты к ладони. – Прим. пер.

2

Американский пловец, шестикратный олимпийский чемпион. – Прим. ред.

3

Неделя акул (Shark Week) – ежегодная серия ТВ-программ про акул на канале Discovery. – Прим. пер.

4

Проявления декомпрессионной болезни, которую вызывает выделение азота из крови при резком падении давления, не всегда возникают сразу. Исследования на свиньях и других животных показывают, что токсичность азота достигает критических уровней примерно через 30 минут после того, как животное поднимают на поверхность после глубокого погружения. Сначала появляются боли в крупных суставах: локтях, коленях, голеностопе. Кожа зудит и становится крапчатой. Возникает паралич конечностей, ощущается жжение в легких. В тяжелых случаях наступает смерть.

5

Ребризер – дыхательный аппарат, в котором выделяющийся в процессе дыхания углекислый газ поглощается химическим составом. Затем смесь обогащается кислородом и подается на вдох. – Прим. ред.

6

Ежегодный массовый нерест кораллов озадачивает ученых с тех пор, как он был открыт в 1981 г.

Кораллы – примитивные создания, не обладающие зрением и слухом, однако они коммуницируют удивительно сложным образом. В 2007 г. группа австралийских и израильских ученых попыталась выяснить, как им это удается. Было установлено, что у кораллов имеется ген CRY2, который кодирует светочувствительный белок, позволяющий улавливать малейшие изменения в освещении. Ген CRY2 имеют также многие растения и животные, в том числе человек. У человека белок, кодирующий ген CRY2, помогает задавать циркадные (суточные) ритмы сна и, кажется, имеет отношение к депрессии и расстройствам настроения. А кораллы используют его в качестве крохотных и крайне примитивных глаз.

Именно CRY2 позволяет кораллу воспринимать синий свет и определять, в какой фазе находится луна, поясняет Билл Леггат, соавтор исследования, в номере журнала Science от 22 октября 2007 г. По мнению Леггата и его коллег, ген CRY2, возможно, делает кораллы способными ощущать смену времен года и приурочивать массовый нерест к конкретному уровню освещенности в некий конкретный день. Кораллы оказались вовсе не телепатами – они просто улавливают небесные сигналы.

Хотя некоторые восприняли предположение Леггата с большим энтузиазмом, оно противоречило ряду полевых наблюдений.

Например, в работе игнорировался тот факт, что кораллы нерестятся синхронно, даже когда света нет вообще: группа кораллов, полностью изолированная от естественного освещения, продолжает нереститься в то же самое время, что и другие кораллы этого вида, находящиеся на глубине десятков метров и на расстоянии сотен километров друг от друга. Владельцы аквариумов по всему миру часто наблюдают это явление.

Но в 2007 г. сам факт, что у кораллов имеется ген CRY2, заслуживал освещения в прессе. Для Леггата и других ученых это было еще одно доказательство того, насколько тесно люди связаны с океаном и даже с наиболее примитивными его обитателями.

Ген CRY2 существовал сотни миллионов лет, прежде чем был унаследован кораллами, а они появились около 240 миллионов лет назад! И этот ген по сей день встречается у современных животных и у людей, говорит Леггат. Уве Хёг-Гульдберг, руководитель морских исследований в Квинслендском университете, сказал по поводу открытия гена CRY2: «Люди и кораллы, в сущности, дальние родственники, у которых когда-то давно существовал общий предок».

7

К середине 1960-х гг. участки морского дна сделались востребованной недвижимостью. Глубоководные программы становились все более эксцентричными и опасными. Не желая уступать французам, в 1965 г. ВМС США опустили стальной батискаф SEALAB II площадью 63 квадратных метра на глубину 68 метров у побережья Ла-Хойя в Калифорнии. Экипаж батискафа состоял из бывшего астронавта Mercury 7 Скотта Карпентера. Карпентер прожил в SEALAB II целый месяц, тестируя оборудование, получая почту, которую ему доставлял обученный ВМС дельфин-афалина по имени Таффи, и дыша смесью газов, состоящей в основном из гелия (если бы смесь не подошла, у Карпентера бы начались обмороки, тошнота, необратимые повреждения легких или что-нибудь еще хуже). Эксперимент удался, но вдыхание гелия имеет побочный эффект. Карпентер мог разговаривать со своими командирами только писклявым голосом. Серьезный по сути разговор между пищащим Карпентером и президентом Линдоном Джонсоном, который позвонил, чтобы поздравить акванавта с окончанием миссии, стал легендарным.

8

Первые эксперименты, связанные с амфибийными рефлексами у животных, двадцатью годами ранее проводил французский физиолог Поль Бер. В 1870-е гг. Бер начал топить уток и кур, замеряя время, в течение которого они умирали. Утки стабильно выдерживали под водой от 7 до 16 минут, тогда как куры жили лишь 3,5 минуты. С научной точки зрения это было необъяснимо. Биологически эти птицы были очень похожи – одинаковый объем легких, вес и система кровообращения. Но при этом вода продлевала жизнь уткам и быстро губила кур.

Бер продолжал искать ответ, проводя ужасающие, хотя и познавательные опыты. Он пускал утке кровь до тех пор, пока оставшийся ее объем не становился таким же, как у курицы, а потом топил их (куры все равно умирали в два-три раза быстрее, чем утки). Он помещал новорожденных котят под стеклянный колокол, герметизировал его, а затем фиксировал время, в течение которого они погибали примерно за такое же время, что и взрослые кошки, подвергнутые удушению. Он выкачал кровь у собаки, убил ее, пропустил электропровод через ее пасть и анус, наэлектризовал труп и проверил, изменились ли уровни кислорода (они не изменились). Он мочился в разнообразные бутылки и подвергал их воздействию различного давления. Результаты были, по словам Бера, «совершенно мутные, очень щелочные и ужасающе зловонные».

В ходе 650 экспериментов Бер убил десятки собак, воробьев, крыс, кошек, кроликов, котят, сов, куриц и уток, а также несколько раз обошелся без посещения уборной, но так и не понял, почему утки живут под водой дольше, чем куры и другие животные. Зато он открыл, что вдыхание воздушной смеси, содержащей больше 60 % кислорода, может привести к кислородному отравлению (впоследствии названному эффектом Поля Бера). Тысячестраничная книга Бера «Барометрическое давление: исследования в экспериментальной физиологии», опубликованная в 1878 г., мгновенно стала медицинской классикой и открыла ХХ в. путь к плаванию с аквалангом и полетам на большой высоте. Сегодня Поль Бер считается отцом авиационной медицины.

9

К концу 1960-х гг. эксперименты над животными не стали менее дикими. Роберт Элснер, физиолог, специализирующийся на морских животных, провел серию опытов по рассечению животов беременных овец для проверки реакции матери и плода на асфиксию. Вместе со своими коллегами Д. Хаммондом и Г. Паркером Элснер ездил в Антарктиду и ставил аналогичные опыты на тюленях Уэдделла. Ученые установили, что плоды овец и тюленей реагируют на асфиксию одинаково: частота сердечных сокращений падает, а кровь приливает к жизненно важным органам. Результаты этих экспериментов были опубликованы в 1969 г. в научном журнале Yale Journal of Biology and Medicine.

10

Слэд – это устройство для глубоководных погружений в виде тяжелой тележки, которая движется по натянутому вниз тросу. Слэд состоит из специальной металлоконструкции с тормозным механизмом, свинцовых грузов, подъемного шара, а также баллона со сжатым воздухом, который надувает этот шар. – Прим. ред.

11

Текстильная застежка-липучка также известна под названием Velcro, которое во многих странах является зарегистрированным товарным знаком. – Прим. ред.

12

Ultimate Fighter – американское спортивное реалити-шоу, посвященное боевым искусствам. – Прим. ред.

13

Азотный наркоз – азотное отравление, глубинная болезнь. – Прим. пер.

14

Концентрация азота в крови может достигать опасных значений во время очень глубоких погружений без акваланга, но с использованием утяжелителей или специальных механизмов, а также в случае, если ныряльщик несколько раз с небольшими перерывами погружается ниже 30 метров в течение нескольких часов. В старину ловцы жемчуга в южной части Тихого океана, нырявшие от 40 до 60 раз в день, причем порой на глубину до 43 метров, страдали от недуга, который они называли «таравана»; его симптомы – головокружение, онемение конечностей, нарушение зрения – весьма напоминают то, что впоследствии стало известно как декомпрессионная болезнь. В 1970-е гг. доктор Эдвард Ланфьер продемонстрировал, что декомпрессионной болезни можно легко избежать либо погружаясь на меньшие глубины, либо проводя на поверхности вдвое больше времени, чем было затрачено на погружение.

15

Цитата из xkcd – веб-комикса о романтике, сарказме, математике и языке. – Прим. ред.

16

Акулы часто выполняют своего рода проверку вкуса: перед тем как укусить предполагаемую добычу, они тыкают в нее носом, испуская короткий электрический импульс. Если тело проводит сигнал (как тела животных и людей), вероятность, что акула укусит жертву, весьма велика. Гидрокостюмы гасят такие сигналы, сообщая акуле тем самым, что, как выразился Бюйль, «мы не входим в меню». Кроме того, акулы с первого же укуса оценивают калорийность пищи. Если добыча недостаточно калорийна для того, чтобы усилия, потраченные на атаку, окупились, акула бросает жертву и плывет дальше. Поэтому гидрокостюм существенно уменьшает вероятность повторного, уже полноценного, нападения акулы.

17

До сих пор электрорецепцию замеряли у акул только в тот момент, когда они находились на очень близком расстоянии от своих жертв. Исследователи полагают, что акулы используют это чувство, чтобы точнее направить челюсти для финальной атаки. В частности, было замечено, что, приближаясь в ходе нападения к добыче на расстояние в несколько десятков сантиметров, большие белые акулы закатывают глаза (видимо, чтобы их защитить) и переходят на электрорецепторную ориентацию.

18

Deutscher, Through the Language Glass.

19

Из студентов контрольной группы без магнитов 77 % указали направление к дому с 75 %-ной точностью. Из студентов с магнитами указали верное направление только 50 %. Дополнительные эксперименты дали аналогичные результаты. См. Baker, Human Navigation, 52.

20

Около десяти лет назад ученые Университета Западного Онтарио начали серию экспериментов по изучению воздействия очень слабых магнитных полей на мозг. Полученные данные показали, что очень слабые магнитные поля оказывают устойчивое и порой глубокое воздействие на участки мозга, ответственные за обработку подсознательных мыслей и чувств. В эксперименте 2009 г., разработанном с целью выявления в мозге конкретных участков, подверженных такому воздействию, принимал участие 31 доброволец. Каждый участник эксперимента помещался в аппарат МРТ, а затем лаборант прикасался к нему или к ней разогретым стержнем. Потом исследователи разбили участников на две группы. В первой группе эксперимент был повторен без малейших изменений, а во второй каждого участника ученые подвергли воздействию слабого магнитного поля (не выше 200 микротесл).

Ни один из испытуемых не ощутил разницы между экспериментами в уровне боли, вызванной прикосновением разогретого стержня. Однако результаты МРТ участников, подвергнутых воздействию магнитного поля, показали существенные изменения в активности участков мозга, связанных с обработкой боли (передней поясной коры и гиппокампа). Их мозг обрабатывал меньше болевых сигналов, хотя сами испытуемые этого не осознавали.

Результаты данного исследования позволяют предположить, что воздействие слабых магнитных полей не ощущается осознанно. Другими словами, они могут воздействовать и влиять на функционирование нашего мозга, в то время как мы этого не осознаем.

Интенсивность магнитного поля Земли составляет от 25 до 60 микротесл, что примерно в четыре раза ниже, чем интенсивность поля, использованного в эксперименте. Никто пока не знает, может ли столь слабое магнитное поле Земли помочь мозгу человека ощущать направление. Тем не менее результаты эксперимента оказались достаточно показательными для того, чтобы исследователи прокомментировали их следующим образом: «Возможно, магниторецепция распространена шире, чем считалось недавно».

21

Американская франшизная сеть музеев странных и необычных вещей. – Прим. ред.

22

Многие обвиняли в смерти Местре ее мужа Феррераса, который отвечал за заправку воздушного баллона на слэде. Карлос Серра, близкий друг Местре и Феррераса и их партнер по фридайвингу, рассказывает, что Феррерас завидовал успеху жены и что пара была на грани развода. Серра и некоторые другие предполагают, что Феррерас мог намеренно оставить баллон пустым. Некоторые члены команды даже припоминают, что перед погружением Местре они несколько раз спрашивали Феррераса, заправил ли он баллон, на что Феррерас все время отвечал утвердительно. Даже сегодня многие фридайверы возлагают на него значительную часть вины. Феррерас же всегда настаивал на своей невиновности. Власти Доминиканской Республики полностью освободили его от ответственности. Через год после смерти Местре сам Феррерас осуществил погружение в дисциплине NLT на глубину 171 метр.

23

Ирвинг писал, что тюлени Уэдделла настолько приспособлены к нырянию, что создается впечатление, будто они получают тем больше кислорода из воды, чем глубже ныряют. «На основании различных описаний мы можем заключить, что некоторые млекопитающие обладают способностью противостоять асфиксии, намного превосходящей и аналогичную способность у человека, и даже те возможности, каких мы ожидали, исходя из объема запасенного кислорода».

24

Нудл – приспособление для плавания, палка из вспененного полиэтилена,

позволяющая держаться на воде. – Прим. ред.

25

Научные исследования, проведенные в XX в., не приоткрыли завесу тайны. Доктор Гито Терука, директор Японского научно- исследовательского института труда, приехав с инспекцией на юго-восточное побережье Японии, был ошеломлен нырятельными способностями ама. Терука наблюдал, как они ныряют на глубину свыше 26 метров, оставаясь под водой по две минуты. Даже зимой ама погружались в тонких хлопковых юбках, хотя температура воды в море опускалась ниже 10 градусов. Теруке, врачу по образованию, такое казалось невозможным. Давление на глубине 26 метров почти в четыре раза превышает давление на поверхности. Оно достаточно сильное, чтобы раздавить внутренние органы, в частности легкие человека. Более того, ама должны были получить переохлаждение в течение первого же часа. Но они не переохлаждались. На протяжении десятков лет ама ежедневно проводили несколько часов в ледяной воде, на огромной глубине и при этом по большей части обладали отменным здоровьем. Некоторые ама продолжали нырять даже после семидесяти и восьмидесяти лет. Терука провел на ама несколько опытов. Он обследовал их, делал им уколы и измерял объем их вдохов и выдохов до и после погружений, пытаясь найти какое-то объяснение их очевидным амфибийным возможностям. Его статья «Ама и их работа» (Die Ama und ihre Arbeit), опубликованная в Германии в 1932 г., была первым научным обзором ныряния с задержкой дыхания. Она предлагала больше вопросов, чем ответов. Миф об ама стал еще более загадочным.

В 1940-е гг. нацисты, вдохновленные работой Теруки, провели собственные эксперименты по изучению адаптируемости человеческого тела к пребыванию под водой. Воспроизводя ежедневный график ныряния ама, они часами держали обнаженных жертв в ледяной воде, контролируя происходившие с ними молекулярные, физиологические и поведенческие изменения. Они проверяли время восстановления, бросая жертв из ледяной воды в кипящую, подвергая несчастных воздействию экстремально высоких температур и вводя им сыворотки. Они держали жертв без кислорода до тех пор, пока те не умирали, заставляли их дышать смесями различных газов и двуокисью углерода. Большая часть данных, полученных в ходе этих чудовищных экспериментов, была впоследствии уничтожена. То немногое, что сохранилось, было признано не позволяющим сделать окончательные выводы.

Тайна не поддалась ни Теруке, ни нацистам. У ама не оказалось никаких особенностей, за исключением того, что их легкие были чуть больше, чем легкие среднестатистической женщины, а жировые ткани чуть толще. У них не было никаких генетических отклонений или амфибийных признаков. Зато было что-то совсем иное: тайна, к разгадке которой современные ученые пока только приближаются.

26

Да (яп.). – Прим. ред.

27

В некоторых источниках утверждается, что Овьедо хотел написать «5 минут», а не 15; другие авторы настаивают, что его информация была точной.

28

В начале 1940-х гг. Артур Макбрайд, куратор морского парка в городе Сент-Огастин во Флориде, узнал об этом исследовании и заподозрил, что дельфины, за поведением которых он много наблюдал по роду своей работы, обладают эхолокацией. Он десять лет вел детальные отчеты о своих наблюдениях, но умер (в 1950 г.) прежде, чем смог окончательно и бесповоротно доказать это.

Работу Макбрайда продолжил американский психолог Уинтроп Келлогг. Он поместил двух дельфинов в бассейн. В центре бассейна Келлогг установил большую сетку с отверстиями на каждом конце, достаточно большими, чтобы дельфин мог сквозь них проплыть. Дельфины легко нашли отверстия и начали энергично плавать сквозь них туда-сюда. Тогда Келлогг загородил одно из отверстий листом прозрачного плексигласа, невидимого под водой, и начал перемещать его от одного отверстия к другому. Дельфины понятия не имели, в какой момент времени какое из отверстий закрыто, ведь под водой отверстия выглядели совершенно одинаково. И все же они выбрали открытое отверстие в девяносто восьми случаях из ста.

По мнению Келлогга, эти эксперименты доказывали, что дельфины используют для навигации не зрение, а что-то другое – возможно, эхолокацию. Однако некоторые ученые резонно возражали, что у дельфинов просто может быть очень хорошее зрение и они видят отсвет плексигласа под водой. В 1960 г. Кеннет Норрис, зоолог из Калифорнийского университета в Лос-Анжелесе, раз и навсегда доказал, что дельфины обладают эхолокацией.

Он устроил в бассейне лабиринт из вертикальных труб, находящихся на расстоянии нескольких десятков сантиметров друг от друга. Затем он закрепил на глазах у подопытного дельфина резиновые чашки-присоски, которые полностью лишали животное возможности видеть, и выпустил временно «ослепленного» дельфина в бассейн. Тот понесся под водой, ловко избегая столкновения с трубами. Тогда Норрис бросил в лабиринт рыбу. Дельфин тотчас проплыл между трубами, нашел рыбу и съел ее. Ни в одном из пятидесяти восьми экспериментов слепой дельфин ни разу не налетел на трубу. Норрис доказал не только существование, но и замечательную точность эхолокации у дельфинов.

29

От момента, когда человек с эхолокационными способностями издает щелчок, до возвращения звука (который перемещается со скоростью 335 метров в секунду) в его уши и создания образа в его мозге проходит 0,3 миллионные секунды.

30

Лилли сказал об этом эксперименте следующее: «Они могут разговаривать с помощью свистов и с помощью щелчков, причем свисты и щелчки совершенно не синхронизированы друг с другом. Они могут использовать паузу в свистах для обмена щелчками и паузы в щелчках для обмена свистами, при этом каждый вежлив в выбранном режиме. Таким образом, разговоры одной пары дельфинов могут казаться разговорами двух пар, как будто одна пара обменивается щелчками, а другая – свистами». См. Lilly and Miller, Vocal Exchanges Between Dolphins.

31

В 1963 г. полученные Лилли данные были подтверждены исследователями в лаборатории Пойнт-Мугу в Калифорнии. Подопытных дельфинов, которых звали Дорис и Дэш, поместили в отдельные звукоизолированные лаборатории, оборудованные переговорными устройствами, такими же, как те, которые использовал Лилли. Звуки, издаваемые каждым дельфином, записывались отдельно. Затем линия связи была отключена. После этого ученые еще раз воспроизвели звуки, которые издавала Дорис. Дэш отвечал ей точно так же, как раньше, но на тридцать второй минуте ленты остановился. На следующий день исследователи снова проиграли Дэшу эту запись. Дэш замолчал на той же минуте. Они еще раз повторили эксперимент – результат был тот же самый. Ученые распечатали спектрограмму свистов и щелчков и обнаружили на ней характерный свист, который, как они предположили, являлся неким предупреждением, означавшим что-то вроде «Замолчи. Кто-то подслушивает!». Но достоверно установить, что это было, так и не удалось.

32

В спокойном состоянии пенис дельфина скрыт в так называемой половой складке и выдвигается наружу только при половом возбуждении. – Прим. ред.

33

Пока мы с Кучаем ели круассаны и ждали остальных членов команды, он пичкал меня историями о злосчастной судьбе исследований языка дельфинов. Примерно тогда же, когда Лилли основал Институт исследования коммуникаций (CRI), ВМС США и Центр подводных боевых действий военно-морских сил США (the U. S. Naval Undersea Warfare Center) запустили совместный проект по созданию машины, которая могла бы переводить человеческую речь в свисты дельфинов и наоборот. Этот проект был назван Программой по изучению коммуникаций между человеком и дельфином (Man / Dolphin Communication Project). К 1964 г. команда, занимавшаяся этой программой под руководством доктора Дуайта Батто, профессора физики и машиностроения Гарвардского университета, уже проводила испытания на двух дельфинах в засекреченной лаборатории на Гавайях. Машина-переводчик работала следующим образом: Батто произносил в микрофон английское слово, и звуковой сигнал с микрофона преобразовывался в соответствующий свист дельфина, транслировавшийся через подводную аудиоколонку в бассейн. Когда дельфины (их звали Пука и Мауи) отвечали, машина выполняла обратную операцию, преобразуя свист в соответствующее английское слово.

Работавший с Батто Патрик Флэнаган утверждал, что человеко-дельфиний переводчик мог успешно обрабатывать 35 слов, общих для дельфинов и людей. С помощью усвоенного словарного запаса Пука и Мауи могли составлять простые предложения и отвечать на вопросы. По прогнозу Флэнагана, через 10 работы команда должна была составить дельфиний словарь уже из 500 слов. В 1967 г. исследования были завершены. В отчете о проделанной работе члены команды писали, что проект позволил успешно реализовать вербальную коммуникацию между людьми и дельфинами. Батто настаивал на продолжении исследований. Его высказывания о дельфиньем языке попали в заголовки национальных СМИ, и он был приглашен в Гарвардский университет прочитать лекцию о своих исследованиях. Вскоре профессора Батто нашли мертвым на пляже рядом с его домом. В полицейском отчете было сказано, что причиной смерти стала асфиксия, вызванная утоплением. Некоторым это казалось подозрительным: Батто был отличным пловцом и обладал превосходным здоровьем. Центр подводных боевых действий военно-морских сил США закрыл программу по изучению коммуникаций между человеком и дельфином. Вся документация была засекречена.

Патрик Флэнаган, в 1961 г. признанный журналом Life «одним из 100 наиболее важных молодых мужчин и женщин в США», переключился на изучение мистической энергии пирамид. Сейчас он продает лосьон для лица и капли под названием Crystal Energy, которые, по его мнению, превращают воду в эликсир здоровья и долголетия. Его видеоролики на YouTube собирают сотни тысяч просмотров.

В 1980-х гг. двое ученых из Академии наук СССР объявили, что ими выделено свыше 300 000 коммуникационных единиц, используемых дельфинами. В одном из исследований Владимир Марков писал, что дельфины обмениваются информацией посредством широкого диапазона звуковых сигналов, похожих на тональный язык типа кантонского. Эти сигналы организованы подобно человеческому языку и включают фонемы, которые дельфины объединяют в слоги, затем – в слова и, наконец, в предложения. Марков сообщал, что дельфины пользуются алфавитом, состоящим из пятидесяти одного импульсного звука и девяти естественных тональных свистов. Его работа «Организация акустической коммуникативной системы у дельфина афалины», опубликованная в 1990 г., не вызвала особого интереса. В следующем году Советский Союз распался, и финансирование исследований Маркова было прекращено. Он исчез из поля зрения.

Последние тридцать лет дельфины привлекают к себе пристальное внимание представителей различных движений нью-эйдж. В интернете то и дело появляются сомнительные утверждения о том, будто эхолокация дельфинов может излечивать хроническую депрессию, снимать синдром Дауна и корректировать различные дегенеративные нарушения. Плавание с дельфинами превратилось в многомиллионный бизнес, а исследования дельфиньей коммуникативной системы стали маргинальной наукой.

Научные исследования на эту тему не приветствуются в академических и государственных институтах, поэтому ученые вынуждены находить на них средства самостоятельно. Мало кто этим занимается. Среди этих немногих – доктор Дениз Херцинг, морской биолог. Она изучает дельфинов уже двадцать лет и ежегодно проводит шесть месяцев на Багамах, пытаясь создать новую систему перевода с дельфиньего языка на английский. В 2011 г. Херцинг привлекла к этой работе специалистов по искусственному интеллекту из Технологического института Джорджии. На сегодняшний день опытный образец системы под названием «Слух и телеметрия китообразных» (Cetacean Hearing and Telemetry или CHAT) не выдержал ни одного испытания ни в лабораторных, ни в полевых условиях.

34

В 2010 г. исследователь из Флориды Джек Кассевиц заявил, что доказал существование голографической коммуникации, записав эхолокацию дельфином треугольного объекта, а затем проиграв эту запись другому дельфину, который немедленно распознал сигнал и принес этот треугольный объект со дна моря. Кассевиц еще не предъявил научному сообществу подробности своего эксперимента. Один ученый, с которым я поговорил на эту тему, отмахнулся от него как от «благонамеренного мечтателя из когорты приверженцев нью-эйдж».

35

В январе 2012 г. рекорд Мифсуда был побит сербом Бранко Петровичем, задержавшим дыхание на 12 минут и 11 секунд. Однако этот рекорд не был сертифицирован AIDA, так как при погружении Петровича не присутствовал международный арбитр.

36

По состоянию на май 2022 г. рекорд составляет 11 минут 54 секунды. Установлен Бранко Петровичем 7 октября 2014 г.

37

Американская мебельная компания La-Z-Boy, существующая с 1928 г., прославилась в первую очередь своими раскладывающимися мягкими креслами. – Прим. ред.

38

Классическая аркадная игра, в которой внезапно высовывающегося из норки крота нужно успеть стукнуть по голове молотком. – Прим. ред.

39

Компьютеры, созданные до того, как ученые узнали об ионных каналах, работают по тому же принципу. Двоичный код – нули и единицы – последовательно передается по цепочкам примерно так же, как ионные токи по ионным каналам. Именно эти цепочки, состоящие из нулей и единиц, и отвечают за каждый цвет, звук и работу каждой программы – за все, что есть в вашем компьютере, – точно так же, как двоичная система открытия и закрытия ионных каналов обеспечивает работу всех процессов, происходящих в человеческом теле.

40

По крайней мере, в соответствии с расчетами Фила Плейта, блогера научного журнала Discover. Вот, последите за его вычислениями (если сможете). Объем Солнца составляет 1,4 × 10^33 кубических сантиметров. Каждый сантиметр Солнца ежесекундно производит 2,8 эрга (эрг – это единица измерения энергии в системе СГС (сантиметр-грамм-секунда)). Таким образом, полная светимость кубического сантиметра Солнца равна 2,8 эрга в секунду. Объем человеческого тела составляет примерно 75 000 кубических сантиметров. Разделив человеческую светимость (1,3 × 10^10 эрг/с) на объем, получим 170 000 эрг/с на кубический сантиметр.

41

Культовый нью-йоркский ночной клуб, существовавший в 1977–1986 гг. и прославившийся легендарными вечеринками. – Прим. ред.

42

Единого мнения о количестве неоткрытых видов в океане и на суше не существует. Приводимые мной цифры взяты из книги Клер Нувиан «Глубина: таинственный мир океанских пучин» (The Deep: The Extraordinary Creatures of the Abyss) и слайдов презентации 2012 г., предоставленных Брюсом Робисоном, заведующим научно-исследовательским отделом НИИ при Океанариуме залива Монтерей. Авторы исследования, опубликованного в журнале PLOS Biology в 2011 г. (http://www.plosbiology.org/article/info: doi/10.1371/journal.pbio.1001127), предполагают, что в океане, по приблизительным оценкам, обитают всего от 500 000 до 1 000 000 неоткрытых видов, не считая вирусов и бактерий (их практически невозможно сосчитать). Ученые-составители «Переписи населения океана» (The Census of Marine Life) (http://www.sciencedaily.com/releases/2011/08/110823180459.htm) утверждают, что на суше обитают 6,5 миллиона видов (86 % из которых пока не открыты) и что процентное количество видов, обитающих на глубине ниже 900 метров, не установлено – главным образом потому, что людьми исследовано менее 1 % этой зоны. В среднем от 50 до 90 % особей, извлеченных из глубин свыше 900 метров, неизвестны науке.

43

Персонаж американского фильма 1984 г. «Малыш-каратист» (The Karate Kid). По сюжету мастер Мияги обучает главного героя премудростям карате. – Прим. ред.

44

Однако размер – это еще не все. На интеллект влияет множество факторов, в том числе сложность коры головного мозга и наличие в нем особых клеток, например веретенообразных. Так как бо́льшая часть мозга животных занята управлением функциями организма, в 1960-е гг. ученые решили, что более точной оценкой интеллекта является соотношение масс мозга и тела. Логика здесь состояла в том, что чем больше масса тела животного, тем больше мозга ему потребуется для осуществления функций организма, а избыток мозга, скорее всего, будет использоваться для мышления более высокого уровня, что, соответственно, дает основания предполагать наличие более высокого интеллекта. Мера сравнения размеров мозга и тела получила название «коэффициент энцефализации», или КЭ. КЭ, равный единице, означает, что животное обладает средним размером мозга для той массы тела, которой этот мозг управляет. Самый высокий КЭ, около 7, у человека. Иными словами, человеческий мозг примерно в семь раз больше, чем можно было бы ожидать для данного размера тела. Шимпанзе, наши двоюродные братья, обладают КЭ около 2,5. У собак дела обстоят не так хорошо – их КЭ равен 1,7. Кошки тянут на 1 – идеально среднее значение. У афалин КЭ достигает впечатляющей цифры 4,2 (второй по величине КЭ среди всех животных), а вот у кашалотов он составляет лишь жалкие 0,3 – около 30 % величины, которую можно было бы ожидать у животных такого размера. Точно такой же КЭ у кроликов.

Однако более современные исследования позволяют предположить, что вычисление КЭ является не самым удачным способом оценки потенциального интеллекта животного. Критики КЭ ссылаются на китовую акулу, которая может достигать 12 метров в длину и весить более 21 тонны, но при этом обладает мозгом, весящим 36 граммов, в силу чего ее КЭ составляет лишь 0,45. Кроме того, есть еще птицы, имеющие очень маленький мозг, но выдающиеся когнитивные способности, в том числе и коммуникационные, и умеющие пользоваться примитивными орудиями. Медузы вообще не имеют мозга, но при этом могут охотиться, спариваться и вообще функционировать в экстремальных условиях.

Когда я обсуждал достоинства КЭ со Стэном Кучаем, он подвел следующий итог: «На данном этапе мы просто недостаточно хорошо понимаем, как работает мозг, чтобы строить такого рода предположения».

45

Скрипы используются исключительно для эхолокации на ближних дистанциях, обычно в диапазоне нескольких сотен метров. Обычные эхолокационные и социальные щелчки распространяются на десятки и сотни километров, а медленные низкочастотные щелчки могут даже проходить с одной стороны планеты на другую с помощью так называемого подводного звукового канала SOFAR (sound fixing and ranging channel) – слоя воды на глубине от 600 до 1200 метров, в котором звук может без затухания распространяться на очень большие расстояния. Это, в общем, тот же эффект, который возникает, когда вы говорите в консервную банку, соединенную веревочкой с другой консервной банкой.

В 1950-е гг. ВМС США опустили в подводный звуковой канал гидрофоны, чтобы прослушивать находящиеся на большом расстоянии вражеские подводные лодки. Помимо звуков субмарин, инженеры начали ловить странные стонущие звуки, которые они назвали «Монстр Иезавель» (Jezebel Monster) по названию выполнявшейся ими сверхсекретной программы слежки за подводными лодками. Это был вовсе не монстр – звуки издавали синие киты и финвалы. Судя по всему, они использовали подводный звуковой канал для общения друг с другом на расстоянии сотен, а возможно, и тысяч километров.

Позднее, в 1990-е гг., международная группа ученых спроектировала гигантский телескоп и опустила его на глубину 2,4 километра в море недалеко от французского города Тулон. Телескоп, получивший название Antares, был создан с целью обнаружения нейтрино – субатомных частиц, которые, по мнению ученых, могут помочь им лучше понять, что представляют собой черные дыры и темная материя. Когда в 2008 г. Antares был запущен в эксплуатацию, первым, что он уловил, были не нейтрино, а песни китов. Оказалось, киты в ходе эволюции приобрели способность передавать свои голоса в глубинах океана на той же сверхэффективной длине волны, которая позволяет субатомным частицам преодолевать миллионы километров в глубоком космосе.

46

Должен сказать (хотя, возможно, для большинства из вас это не важно), что события, изложенные в легенде о Хасси, которой теперь уже несколько сотен лет, не согласуются с историческим фактом. Историки утверждают, что, согласно документам, в то время Кристофер Хасси был либо шестилетним мальчиком, либо покойником, умершим двадцать лет назад. Они подозревают, что Хасси, о котором идет речь в легенде, был, возможно, одним из внуков Кристофера. Но никто этого не знает наверняка.

47

Хотя некоторые страны, например Япония и Корея, продолжали китобойный промысел под видом «научных исследований».

48

В июне 2010 года на 62-м заседании Международной китобойной комиссии под давлением Японии, Исландии и Дании мораторий был приостановлен. – Прим. ред.

49

Эти слова взяты из документального фильма 2005 г. «Жизнь среди китов» (A Life Among Whales, IndiePix Films, 2009).

50

Kaharl, Water Baby.

51

Автор имеет в виду candy cane – традиционный леденец в виде полосатой красно-белой тросточки. – Прим. ред.

52

«Алвин» недавно был модернизирован, и теперь он сможет достигать глубины 6500 метров. Правда, пока никто не решился погружаться на нем так глубоко. В марте 2012 г. кинорежиссер Джеймс Кэмерон на батискафе «Дипси Челленджер» опустился на 10 898 метров – в самую глубокую точку океана. С тех пор батискаф снят с эксплуатации. Ранее полная глубина океана была покорена лишь один раз, в 1960 г., когда швейцарский инженер Жак Пиккар и лейтенант ВМС США Дон Уолш в стальном батискафе «Триест», наполненном бензином для обеспечения плавучести, опустились на глубину 10 911 метров.

53

Спасибо вам, чудесные люди: французы, бельгийцы и нефранцузы! (Пер. с франц.)

Content

Джеймс Нестор
Глубина. Фридайвинг и новые пределы человеческих возможностей

0 метров

– 18 метров

– 90 метров

– 200 метров

– 240 метров

– 300 метров

– 760 метров

– 3050 метров

– 8750 метров

Подъем

– 8750 метров

– 3050 метров

– 760 метров

– 300 метров

– 240 метров

– 200 метров

– 90 метров

– 18 метров

Эпилог

Благодарности

Библиография

Рекомендуем книги по теме

Сноски