Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки.

Глава 1

Мамуно Веришлили!

Начало д екабр я 1937 года. Эсминец «Незаможник», порт Батуми, Грузинская ССР.

Лёха сидел в совсем компактной кают-компании эсминца «Незаможник» пришвартованного у причала порта Батуми — в компании командира, старпома, комиссара, начальника военно-морской базы Батуми и появляющихся и исчезающих младших командиров эсминца — и, размахивая руками, пересказывал им свои любимые «испанские сказки». А если точнее, приправленные смыслом и сарказмом байки о роли авиации и флота в современных условиях. Рассказывал, как торпедировали испанский линкор, как бомбили немцев и испанцев, как взрывали мост со Стариновым, как угонял «Шторьх», какие сейчас самолёты, как бессильна оказалось ПВО, и многое, многое другое. Естественно, не обошлось и без рассказов про темпераментных испанок, южную кухню, музыку и вообще про жизнь по ту сторону железного занавеса.

Моряки слушали, как дети: с открытыми ртами, хохотали, качали головой, а иногда и и подозрительно косились — мол, может, и заливает же, товарищ лётчик.

Название эсминца — «Незаможник» — вдруг, совершенно внезапно, дернуло Лёху куда‑то в прошлую жизнь. Такое, надо сказать, стало случаться уже крайне редко. Он ведь свыкся со своим новым телом, принял свою жизнь в 1937‑м, друзей, ба… хммм… любовь, врагов… Принял так, что иногда и сам себе казался человеком отсюда, а не пришельцем из другого времени.

Но сейчас — вспыхнуло. Совсем иной берег, другой свет в окнах. Его трёхлетний сын, смешно морща нос, учился говорить. И слово «незабудки» он, не колеблясь ни секунды, произносил как «заебудки» — так уверенно и гордо, что исправлять… Пришлось согласится и стали они «заебудками» навсегда.

И вот теперь, глядя на свежевыкрашенные буквы названия на борту, Лёха без колебаний переименовал корабль в «Заебож…к» — и едва сдержал ухмылку, когда его поправили, чтобы кто‑нибудь не спросил, отчего это его так развеселило.

— … А вы говорите — у нас бардак, — философски подвёл итог капитан второго ранга. — А там вообще карнавал с литаврами. В общем, думать надо товарищи командиры… и выходить на руководство с предложениями.

Постепенно веселье стало иссякать. Лёха, допив свой третий стакан чая с лимоном и сильным привкусом алкоголя, потянулся и вздохнул.

— Всё что нажито честным непосильным трудом… — грустно сказал он, обращаясь скорее к потолку кубрика, чем к собеседникам. — Всё там, на «Хэросиме». Подарки, сувениры, личное барахло. Всё на танкере осталось. А я, выходит, тут. Без ничего. Как нищий родственник.

Наступило мимолётное молчание и товарищи командиры переглянулись… Где-то наверху глухо скрипнула палуба.

— Какие проблемы! Ты же не арестованный. Сейчас сгоняем портовый катер, чего там! — неожиданно предложил слегка подгулявший начальник базы, поднявшись с лавки и ткнув пальцем в воздух. — Да хоть сейчас!

— Пару краснофлотцев организуем, — подмигнул командир эсминца. — Надёжные ребята, не подведут.

Морское братство сработало.

Через двадцать минут катер уже негромко рычал мотором, нарезая тёмную гладь бухты. Ещё через сорок пять минут он, вернувшись опять ошвартовался у борта эсминца. Там, на освещённой палубе, пара исключительно довольных краснофлотца, ставшие богаче на несколько пачек испанских сигарет, с лицами победителей грузили из катера то самое «нажитое непомерным трудом». Надо сказать, что не так и много то по современным меркам: пара чемоданов и пара не слишком больших ящиков. Любимый аккордеон Hohner Лёха гордо втащил на борт самостоятельно и без посторонней помощи.

Уснув на узкой койке уже за полночь, с утра Лёха был снова буквально стащен с койки рано утром.

Начало декабря 1937 года. Обком партии, город Батуми, Грузинская ССР.

Первый секретарь ЦК КП(б) Грузии Лаврентий Павлович Берия раздражённо качался на стуле в здании Аджарского обкома партии в Батуми и был зол на весь мир.

— Мудаки! Ну что за мудаки собрались вокруг! — буркнул он себе под нос, сжав в пальцах мундштук. — Правда, преданные лично мне мудаки… но всё же.

Перед ним виновато стоял по стойке «смирно» начальник НКВД Грузинской ССР товарищ Гоглидзе. Стоял, почти не дыша, глядя в одну точку чуть выше головы Берии.

— Это надо было умудриться устроить перестрелку с этим сраным морским лётчиком! Да ещё и с Героем Советского Союза! И где? В гостинице обкома партии! — Берия подался вперёд. — Что молчишь? Распустил своих архаровцев, говори!

— На фуршете, — начал Гоглидзе осторожно, — Секретарь Аджарского обкома, Иосиф…

— Дальше, — нетерпеливо махнул рукой Берия.

— … сцепился с моряком, точнее — с морским лётчиком с прибывшего парохода. Дальше показания расходятся. То ли лётчик слопал последний бутерброд с икрой, опередив товарища Коч…— Гоглидзе запнулся, — … мазашвили, то ли… хмм… погладил его даму по мягкому месту. То ли и то и другое произошло одновременно.

— Мамуно веришвили! Жалко что ли задницы этой профурсетки! У него же целый гарем тут, в Батуми! Продолжай! — голос Берии стал вязким и заинтересованным.

— Ну этот в Батуми у него совсем маленький… К ним подошёл прибывший на пароходе политработник, бригадный комиссар, этот… Кишиненко, вот! Всё свелось в итоге в шутку, все долго смеялись, даже жали руки и обнимались. Ну, а ночью была дана команда по инстанции…

Он запнулся. Берия медленно кивнул головой:

— Ну? Что этот… мазашвили приказал?

— Задержать моряка до утра. Доставить в следственный изолятор и провести аккуратно, так сказать воспитательную беседу. Ну, может, попинать немного, чтоб знал своё место. Но… наш лейтенант, старший наряда, проводивший задержание, по привычке крикнул: «Вы арестованы!»

Лётчик захлопнул дверь номера, открыл окно и заорал, что на него напали переодетые троцкисты, шпионы и пидарасы из Парижа. Кто-то из персонала гостиницы вызвал наряд милиции.

— Так и кричал — пидарасы из Парижа? — Берия впервые за беседу улыбнулся.

— Да. Называл наш наряд пидарасами, мужеложцами и свистящими задницами. Всё запротоколировано. Вот показания горни…

— А наш лейтенант… он разве не мужеложец? — Берия развеселился и махнул рукой, мол продолжай.

— Э… пока не замечен. Но если прикажете… — начальник НКВД Грузии никак не мог поймать настроение начальства. Берия снова кивнул головой — давай, не тормози.

— При попытке выломать дверь лётчик открыл огонь из «Браунинга». К счастью, выстрелил вверх, но эффект вышел… громкий. Тут как раз подоспел усиленный милицейский наряд. Милиционеры, не разобравшись, скрутили наших и набили им морды. И только потом увидели у нашего старшего удостоверение сотрудника НКВД. Ни ордера на арест, ни приказа у него не оказалось. Причём, как выяснилось позже, милиционеры были местные, грузинские, из районного отдела, так что теперь весь Батуми обсуждает это событие.

Берия приподнял бровь.

— Милиция? Скрутила этого чекиста⁈ И после этого он не пидарас?

— Усиленый наряд. Милиционеров было сильно больше. То есть, виноват! Как прикажете, товарищ Берия. Конечно он пидарас, он редкостный пидарас! Просто он пока об этом не догадывается. Разрешите прямо сейчас отдать указание? Есть у меня несколько проверенных кадров… К утру точно станет самым прожжённым пида…

— Дальше что было? — Берия утер слёзы и отрицательно покачал головой.

— Говорят, лётчик был в одних трусах и с «Браунингом». Пока милиция с нашими разбиралась, подоспел наряд моряков из комендатуры порта и патруль от армейцев прибежал от рынка, с винтовками, эти сразу гостиницу оцепили. Лётчик тоже оказался их, из Крыма, с ихнего этого проклятого флота. Сдал оружие своим и добровольно поехал с моряками. Сейчас сидит у них. Считается… задержанным до выяснения. Но не нами. По информации нашего внештатного сотрудника, его разместили не на гауптвахте, а на на эсминце «Незаможник». Который позавчера зашел в порт в рамках учений. Лётчик играет в преферанс с Бакарджиевым, командиром эсминца и начальником порта — Гоглидзе посмотрел на часы, — уже часа четыре. По информации наших источников уже два раза обратно раздавал одежду проигравшимся командирам.

Берия усмехнулся и с досадой стукнул мундштуком о край пепельницы. Папироса задрожала в пальцах.

— Мудаки… — выдохнул он вместе с облаком дыма. — Какие же мудаки… С кем я работаю!

Он помолчал, потом тихо продолжил:

— А может, и наоборот, очень вовремя. Хороший повод. Поменять этого… Маза… фака… швили…

Пауза. Он повернулся к Гоглидзе:

— Отправь этого… мазашвили в Тбилиси. В распоряжение ЦэКа. Скажем — для консультации.

Берия встал, потянулся и продолжил:

— И срочно вызови Саджая из Кутаиси. Он всё плакался мне, что хочет к морю. Вот пусть теперь сидит тут и смотрит на него из окна кабинета первого секретаря. Если, конечно, не обосрётся при виде лётчика в трусах и с пистолетом. Давай, распорядись подать мой «Паккард», поедем с этим лётчиком знакомиться, мне только с Ворошиловым и с этим… комиссаром… Смирновым из Политуправления, его заодно и на флот вроде хотят поставить, не хватало ещё ссорится по пустякам.

Начало д екабр я 1937 года. Эсминец «Незаможник», порт Батуми, Грузинская ССР.

Лёха, роясь в своём чемоданчике, выудил три чернильные авторучки — трофеи испанской кампании. Чешские «Centropen 502» с прозрачным баллончиком для чернил и поршнем для заправки, купленные в самый заключительный день «шопинга» в Картахене с изрядной переплатой, воспринимались в стране победившего социализма как посланцы с планеты Тау Кита. Немного смутившись, он протянул их командиру эсминца, комиссару и начальнику порта.

— Берите, товарищи. Это сувениры из Картахены, — сказал он, избегая пафоса. — Республиканцы передавали, мол, пусть советские товарищи о победах пишут.

Командиры переглянулись, заёрзали и замахали руками:

— Да ты что, Алексей, мы ж не за этим… Зачем, не нужно…

Комиссар же, сжав губы, взял ручку первым. Повертел в руках, разглядывая клеймо, затем осторожно заправил и написал несколько строк на обороте какой-то инструкции. Его брови поползли вверх. Он написал длинный лозунг ещё раз. И ещё раз.

— Чёр… Ерунда какая то. — пробормотал он. — А ведь и правда… Как будто с нашего «Прогресса» скопировали, хотя без латунного корпуса и без позолоты, красоты не хватает, конечно.

Командир эсминца, не выдержав, захватил вторую ручку. Вывел какие-то координаты с непривычной аккуратностью, будто составлял важное донесение в штаб флота.

— Ну ты глянь… Как по маслу!

Начальник порта, обычно угрюмый, крякнул и поставил размашистый росчерк на той же многострадальной инструкции по противопожарной безопастности.

— И клякс нет… — удивлённо констатировал он. — Все таки не чета нашим «Прогрессам»… Э… Согласен с определением. Жалкая подделка, в общем!

Комиссар уже строчил что-то в блокнот, забыв про бдительность. Лёха, довольный, наблюдал, как три солидных мужчины впали в детский восторг.

— Будто и не тридцать седьмой на дворе. — подумал Лёха.

— Вот, казалось бы, ерунда… — начальник порта покачал головой, улыбаясь, пряча ручку во внутренний карман.

Комиссар лишь многозначительно подмигнул Лёхе, зажимая драгоценный «трофей» в кулаке, не сомневаясь, что этот маленький подарок от испанских товарищей теперь вне политики. Просто хорошая вещь. Как и всё настоящее.

Начало декабр я 1937 года. Эсминец «Незаможник», порт Батуми, Грузинская ССР.

— Ну прямо традиция нездоровая вырисовывается! — выругался наш герой пытаясь открыть глаза.

Утром на корабле начался форменный шухер. Эсминец, по какому-то странному стечению обстоятельств, которое именовалось Лёха Хренов, оказался на пути визита самого Первого секретаря ЦК ВКП(б) Грузии. Лаврентий Павлович Берия, внезапно решив проинспектировать готовность флота, в чём ранее замечен не был, вылез из сверкающего белого «Паккарда», с хромированными накладками и сиденьями под тканевыми чехлами. Осмотрев гавань тяжёлым взглядом, он не торопясь направился к трапу стоящего у причала корабля, сопровождаемый свитой в штатском и военными деятелями в хрустящих кителях.

Следом за ним с другого грузовика начали сгружать подарки от грузинских трудящихся: деревянные ящики с мандаринами, ароматные связки сушёных фруктов, корзины винограда, а где-то под брезентом, судя по вскользь проскользнувшему «не пролей», было спрятано явно что-то бодрящее.

Командир, несколько шокированный столь неожиданным проявлением гостеприимства и ещё не понимая, как так получилось, что его эсминец стал флагманом визита, открыл рот, чтобы скомандовать построение личному составу, и выдавить что-то уставное и бодрое пыхтящему по трапу на борт пусть и не прямому, но очень важному политическому начальству…

Первый секретарь ЦК ВКП(б) Грузии, пыхтя и не скрывая своего раздражения от жары, крутизны трапа и всеобщего трындеца, неожиданно для всех бодро взлетел по трапу на борт эсминца. Радостно пожал руки командованию эсминца, прошёлся вдоль враз замершего строя краснофлотцев, которые экстренно выстроились за минуту до прибытия партийного лидера братской мандариновой республики и с тех пор дышали по очереди и боялись испортить воздух. Некоторым он энергично пожал руки — как то выборочно, видимо строго в соответствии со внутренним компасом.

Затем, слегка откашлявшись, пламенно толкнул краткую речь. Минут на тридцать. Про единство партии и народа, про боевое братство с Армией, и уж особенно — с Флотом. Сделал акцент на готовность грузинского народа и советского флота к отражению любой буржуинской агрессии, упомянул трудящиеся массы и героическую молодежь, и, между строк, подчеркнул необходимость бдительности и дисциплины и под конец рассказал про любовь… к Родине.

После этого товарищ Берия прошёлся по палубе не самого свежего эсминца — типа «Новик», достроенного аж в 1923 году из почти готового корпуса от 1917 года. Уединившись в рубке с командованием, он принял поданный вестовым чай, отпил, посмотрел поверх очков и негромко спросил:

— А где же наш герой, военно-морской лётчик из Испании? Что то я его не вижу.

Командир замер. Комиссар нервно дёрнул шеей во внезапно ставшим тесным воротничке. А лишь старпом корабля, вечный старший лейтенант, не задумываясь ляпнул:

— На нижней палубе, в изоляторе для больных под караулом сидит. Надёжно изолирован от общества до новых распоряжений.

— Что же вы его под арестом держите? Такого героя.

Он постучал ложечкой по стакану.

— Давайте его сюда. На праздник нашей пролетарской жизни. Под мою ответственность…

Минут через десять Лёха, выслушав с серьёзным лицом лекцию о недопустимости халатного обращения с наградным оружием, подчёркнуто кивнул в нужных местах, заверил, что никаких недоразумений с пришедшими на зов краснофлотского караула чекистами не было и не могло быть, и получив от старпома и предъявив на всеобщее обозрение «Браунинг Ворошилова» — с латунной табличкой, смазанный, в уставной кобуре, — был великодушным кивком первого секретаря освобождён от всех разбирательств и дисциплинарных перспектив.

— Я вот тут слышал, вы исключительно хорошо в преферанс считать умеете, товарищ лётчик. Не продемонстрируете ли ваше мастерство? — с хитрым прищуром улыбнулся Берия, поглядывая на капитана эсминца и начальника порта, словно заранее догадываясь, чем дело кончится.

Спустя три часа карты были убраны, чашки опустели, пепельницы переполнились окурками, и итог был наконец то подведён: Лёха оказался в плюсе на двадцать шесть, Берия — плюсе двадцать четыре. Командир эсминца и начальник порта, суммарно, — на столько же в минусе.

— Подумайте на досуге о продолжении службы в нашей структуре, — негромко сказал Берия, пожимая Лёхе руку на прощание.

— Спасибо огромное за доверие, товарищ первый секретарь! Неприменно изучу авиационные части морской пограничной службы НКВД! — громко отрапортовал Лёха и пожал протянутую ему руку, с чувством, а про себя добавил: свят-свят-свят…

Через день, после перехода почти через всё Чёрное море, эсминец, словно ленивый зверь, вполз в родную гавань Севастополя. Южная бухта, затянутый сизым морским дымом, встречала корабль тишиной и солоноватым ветром. Ни оркестра, ни встречающих с флагами, только портовые кранцы и ржавые цепи. Чайки привычно орали над угольным складом, и где-то вдалеке стучал молот — мирная и трудовая музыка флота. Эсминец, отработав машиной на задний ход, мягко приткнулся кормой к причалу. Команда без лишнего шума начала швартовку.

Как ни странно к вечеру же Лёха сидел один в купе скорого поезда Севастополь — Москва. Поезд начал неспешно набирать ход, заскрипели сцепки, поползли фонари перрона. В окне вагона медленно проплыл перон станции, полосатые будки, столбы и дежурные в шинелях. Мир за стеклом растворялся в дымке.

Лёха зевнул, с наслаждением потянулся и подумал, прикрыв глаза:

— Ну что, Хренов… пока жив. А в Москве — кто знает… может, снова завертится.

Он улыбнулся краешком губ, стряхнул пепел в подстаканник, поставил локоть на подоконник и, не замечая, как поезд увозит его в ночь, всё ещё вслушивался — то ли в мерный перестук колёс, то ли в собственные мысли. За окном редкие огни станций и чёрные силуэты деревень тянулись мимо, будто и не менялись с самого начала пути.

Дверь его шикарного двухместного купе, за которое пришлось доплатить в кассе, мягко откатилась в сторону, и в проёме показалось очень симпатичное женское лицо под шляпкой с вуалью. Низкий, чуть хрипловатый грудной голос сказал:

— Ну надо же! Как я вовремя успела!

Мадам решительно протиснулась внутрь. Купе было узкое, но уютное: два широких дивана напротив друг друга, обитые тёмно-бордовым плюшем, столик у окна с кружевной салфеткой и парой стаканов в металлических подстаканниках, в углу — латунные крючки для одежды, а на стенах — панели из светлого лакированного дерева. С одной стороны — полка с сеткой для багажа, с другой — тяжёлые зелёные шторы, слегка колышущиеся от движения.

Поезд вдруг дёрнулся, и гостью, потерявшую равновесие, буквально швырнуло на Лёху. Он успел лишь чуть откинуться, но мадам уже рухнула на него, впечатав в диван всем своим мягким, тёплым и весьма объёмным очарованием. Лёха из‑под вуали увидел совсем близко — слишком близко — шальные, смеющиеся глаза и рот с яркой, как спелая вишня, помадой.

— Какой симпатичный мальчик! — выдохнула незнакомка, обдавая его дыханием с лёгким ароматом дорогого табака и сладкого ликёра.

Глава 2

Двенадцать подвигов капитана Хренова

Декабрь 1937 года. Поезд Севастополь — Москва.

Мадам оказалась Еленой Станиславовной, обладательницей многообещающей фигуры, ещё более многообещающего лица, интересных глаз, никак не менее четвёртого размера и совсем уж интригующего характера. Не говоря уже о шикарных волосах, собранных в затейливую композицию на затылке.

Надо сказать, что Лёха уже успел свыкнуться с фигурами современниц — то есть женщин из этого времени. Поначалу они казались ему несколько приземистыми, тяжеловесными, что ли… Может, сказывалась разница в питании, а может, за девяносто лет генотип россиянок в будущем и правда заметно улучшился. Но, обтесавшись и привыкнув к здешним реалиям, он с лёгким изумлением обнаружил, что нынешние дамы ему, в общем-то, очень даже нравятся. В определённых ракурсах. И позициях.

В памяти всплыло, как он однажды отмотал двухмесячную командировку в Японию. Уже к концу второй недели местные японочки, поначалу казавшиеся сплошь страшненькими — с кривоватыми ножками, похожими на цифру восемь, коленями, сходящимися внутрь, и косолапой походкой, да ещё и с не самыми идеальными зубами — начали казаться очень даже ничего. Особенно если смотреть на них под определённым углом и в нужной обстановке… Фигуры японок Лёха, в те времена ещё холостой и активный, любил оценивать весьма определённым образом, в коленно-ло…

Воспоминания резко перескочили на одну софтверную конференцию, опять же в его будущем. Коллеги из Америки представляли новую программную разработку — софтовый пакет под названием «RAKOM». У Лёхи это название вызвало приступ тихой истерики. Сидящие рядом серьёзные и воспитанные америкосы с бритишами недоумевали, что же смешного, пока он им не перевёл.

— По-русски, господа, «RAKOM» — это просто «Doggy-style», — шепнул он, и, похоже, этим запустил цепную реакцию.

Волна шёпота, ухмылок и приглушённых смешков покатилась по рядам, а через пять минут весь зал уже рыдал, когда докладчик с абсолютно серьёзной миной произносил:

— RAKOM позволяет вам… — и дальше последовала длинная, глубоко двусмысленная фраза про «контролировать движение и осуществлять произвольную манипуляцию объектом».

Всё это мгновенно проскочило в голове изрядно изголодавшегося лётчика, который сейчас с удовольствием разглядывал аккуратный, аппетитно выпуклый зад Елены Станиславовны, маячивший в тридцати сантиметрах перед его глазами. Та стояла к нему кормой, нагнувшись над своим чемоданом, и тонкая юбка плотно обтягивала интереснейшие формы, а кружевные панталончики очень даже заметно просвечивали сквозь ткань, словно издеваясь над самоконтролем геройского лётчика, буквально требуя — давай, хрена ли ты мнёшься, не тупи!

— А как у них с кухней? — продолжала она, развернувшись и будто ничего не заметив. — Я слышала, у испанцев есть что-то вроде нашей ухи, только с… как вы это называете… с ракушками и другими разными… морскими животными?

— Паэлья, — ответил он, и сам не понял, почему сказал это тихо, почти шёпотом.

Далее выяснилось, что разнесчастная Елена Станиславовна… — Лёша! Просто Елена — супруга одного весьма видного партийного товарища из одесского обкома, который в данный момент, по её словам, «погряз в совещаниях», «ездит исключительно по службе» и «развёл целый секретариат». Сама же она «по воле судьбы» отправилась в Крым на курорт, где, как выяснилось, в санатории совершенно не было мужчин!

— Представляете, — с изрядной досадой рассказывала она, поправляя локон, — одни дамы! Иные бедняжки уезжают из Крыма совершенно не отдохнувшими…

Теперь же, закончив все положенные оздоровительные процедуры, она спешила в столицу — «по известным делам». Билетов, разумеется, уже «и близко не было», но администраторы железной дороги нашли для неё единственно возможный вариант — место в купе с флотским лётчиком.

— Впрочем, — добавила она с едва заметной улыбкой, — у них там, на дороге, свои приоритеты.

И, судя по её тону, она была вовсе не против того, как эти их приоритеты сработали на этот раз.

Она тихо рассмеялась, снова дунула вверх, поправить чёлку, но из-под неё на него всё равно смотрели глаза с тем самым блеском, который опытный человек узнаёт сразу. Лёха поймал себя на мысли, что разговор всё больше превращается в танец — шаг вперёд, полшага в сторону, лёгкое касание…

Проводник, принесший кипяток, не удержался от того, чтобы не задержаться у двери — сцена в купе была уж слишком живописной и при этом на редкость целомудренной. Лёха и мадам, надувшись, сидели друг напротив друга, степенно пили чай, будто изображали картинку из советского плаката Наркомата путей сообщения про культурных пассажиров.

На вопрос проводника о дорогах в Испании Лёха с приколами рассказал свою эпопею с железнодорожным сообщением Лерида — Барселона. Проводник вскинул брови и с негодованием заявил:

— Безобразие! Разве так делают революцию! У нас, между прочим, поезда ходят так, что часы сверять можно! Опаздывающих уже всех просто расстреляли! — осуждающе покачал головой и исчез за дверью, плотно притворив её, оставив купе в мягком полумраке лампы и в звуках мерного стука колёс.

Лёха передал вазочку с сахаром и поставил её перед соседкой, рядом с подстаканником, и тут её пальцы на миг коснулись его руки. Движение — невинное, но вполне достаточно, чтобы кровь молодого человека прилила к вискам.

Сама же Ленка, как окрестил её Лёха, с огромным любопытством расспрашивала его про Испанию: про кухню, про города, про то, чем дышат улицы Мадрида и как пахнет утренний воздух над аэродромом. Лёха отвечал не спеша, стараясь держаться в рамках приличий, но мадам имела редкое умение задавать вопросы так, что, отвечая, начинал говорить больше, чем хотел.

— А у них, в Испании, — она слегка подалась вперёд, облизав губы и положив декольте на столик, — женщины… ну… как сказать… горячие? — и, прищурившись, улыбнулась так, что у Лёхи на миг пересохло в горле.

Он сделал вид, что занят стаканом с подстаканником, выигрывая пару секунд, и отшутился:

— Там жара, Елена Станиславовна, так что они все горячие. Даже старушки пылают.

Она согласно кивнула, отпила глоток чая, облизала губы и словно между прочим заметила:

— Просто Елена. Знаете, Алексей, мне кажется, нам будет исключительно интересно провести эту ночь в дороге. А сувениры у вас есть какие-то, особенные, из Испании? Не покажете?

Лёха хмыкнул, решившись, сунул руку в боковой карман своего потерявшего форму кожаного саквояжа и извлёк оттуда длинную, узкую картонную коробочку в кремово-золотой обёртке. На крышке красовалась надпись, которую любой современный читатель из XXI века моментально бы узнал: чёткие контрастные чёрные буквы «Durex», а ниже — London Rubber Company.

— Вот смотрите, Леночка, — растягивая гласные, произнёс наш ловелас, вертя пачку на ладони, — вот это у них называется «достижения цивилизации».

Надпись на английском аккуратным шрифтом предупреждала об «особой надёжности» и «полном комфорте».

Ленка приподняла свою выдающуюся попку с дивана, подалась вперёд, аккуратно взяла в лапки коробочку, словно великую ценность. Пальцы с вишнёво-красным маникюром ловко скользнули по гладкому картону, и она прочитала название по слогам, будто пробуя его вкус на своём языке:

— Ду-рекс…

Прижав находку к своей немаленькой груди, она наклонилась к Лёхе так, что вырез платья уже совсем перестал что-либо скрывать. Ярко-вишнёвые губки дрогнули, и в полутьме купе её голос зазвучал ещё тише, почти шёпотом:

— Алексей… — она сделала короткую паузу, её губы замерли в паре сантиметров от его, и, глядя ему прямо в глаза, произнесла: — А вы уверены… что двенадцати штук нам хватит на двое суток до Москвы?

Поезд качнуло, за окном тьма слилась в сплошную ленту, а в купе стало как-то особенно тесно. Софтваре из будущего «RAKOM» тут же приступил к немедленной инсталляции.

К утру Лёха посмотрел на Ленку, получившую полный пакет обновлений, включая весь расширенный функционал и улучшенный интерфейс, и теперь в изнеможении свернувшуюся клубочком и счастливо сопящую на соседнем диване. Он, хмыкнув, пошутил сам над собой:

— Попытка ограничиться демо-версией полностью провалилась, случайно активировалась подписка, вшитая в ядро.

И, глядя на мирно сопящего «пользователя», он поржал — патчи встали без ошибок, все двенадцать раз подряд.

Декабрь 1937 года. Народный Комиссариат Обороны,Хамовническая набережная, город Москва.

Лёха, нагруженный очередной бумажной повинностью, нёсся по извилистым коридорам Наркомата обороны, где стены дышали прокуренной казёнщиной, а лампы под потолком моргали ему, словно сочувствуя молодому организму.

И тут, вынырнув из-за очередного угла, он влетел в кого-то всем корпусом. Удар был такой, что оба субъекта, потеряв равновесие, дружно рухнули на натёртый паркет, сопровождая падение грохотом разлетающихся папок и коротким, но выразительным набором взаимной непечатной лексики.

— Илья⁈ — Лёха удивлённо уставился на товарища по падению, потирая шишку на лбу, будто его память пыталась синхронизироваться с реальностью.

Старинов изменился. Видимо, он не просто устал, а прямо как-то внутренне посерел, словно в нём кто-то выкрутил ручку яркости на минимум. И всё же, стоило ему поймать ошарашенный взгляд Лёхи, как он вдруг расплылся в улыбке, и в глазах мелькнуло что-то живое.

— Лёха! — сказал он с неподдельной теплотой и, по здешней московской традиции, полез целоваться.

Наш герой, внутренне давно окрестив этот обычай гомосятиной и имея богатый опыт уклонения от подобных форм проявления мужской дружбы, привычно отшагнул в сторону. Вместо этого он крепко ухватил Илью за руку и как следует потряс её, оглядев его с удовольствием.

— Ты как тут? — некоторое время они делились новостями в духе «а у нас, а у вас», пока Старинов хитро не заулыбался:

— Пошли со мной, с кем познакомлю!

Они углубились в ещё более узкие и, казалось, ещё более кривые коридоры Наркомата обороны. Старинов уверенно постучал в одну из дверей с табличкой, на которой выцветшими буквами значилось:

«4-й отдел Инженерного управления РККА».

Дождавшись глухого «Войдите», он затащил Лёху в небольшой кабинет и, чуть повернувшись боком, представил:

— Аркадий Фёдорович, разрешите представить вам моего друга по командировке — Алексей Максимович… — тут Старинов сделал театральную паузу — ХРЕНОВ! Уже капитан, как я посмотрю.

Потом, с особым смаком, повернулся к Лёхе и, хитро улыбаясь, произнёс:

— Алексей, это мой начальник, Аркадий Фёдорович… тоже ХРЕНОВ. Полковник.

В наступившей тишине два Хреновых — один в чёрной флотской шинели с пропеллером и якорем на петлицах, другой в аккуратном кителе с петлицами чёрного цвета и двумя скрещенными топорами — с лёгким охреневанием уставились друг на друга.

Декабрь 1937 года. Кремль, город Москва.

Разговор, начавшийся с падения в здании на Хамовнической набережной, продолжился на морозном ветру Москвы-реки конца декабря. На набережной ветер с реки врезался в лицо ледяными иглами. После испанской жары Лёха зябко передёрнул плечами, поправил ворот шинели, а Илья, не сбавляя шага, только глубже натянул шапку, словно это могло спасти от декабрьского мороза, и двинулся к спуску к реке.

Москва-река под ними была закована в лёд, белёсый и матовый, с тропинкой, протоптанной смельчаками, для которых мост — лишний крюк.

— Ты ж без жилья тут? В гостинице? — спросил Илья, шагая уверенно, как по асфальту. — Пойдём тогда ко мне, я на той стороне живу. По дороге и поговорим, чтобы Аню не нервировать.

Они сошли с набережной на лёд. Под сапогами хрустел наст, сквозь снег местами поблёскивала голубоватая корка. Где-то под ними, в глубине, глухо постанывала под давлением течения речная броня, но Илья шёл так спокойно, будто всю жизнь по льду маршировал.

На другом берегу Нескучный сад выглядел тёмным, почти чёрным силуэтом; редкие фонари выхватывали из мрака искривлённые ветви и сугробы. Они вошли под старые липы и каштаны, снег приглушил звуки города, оставив лишь скрип их сапог и редкие хлопья, что срывались с веток.

— Вот так и живём, — тихо сказал Илья, когда город остался за спиной. — Одни исчезают, другие делают вид, что ничего не происходит…

Лёха молчал, давая другу выговориться. В такой тишине и холоде слова звучали тяжелее, чем в любом кабинете.

Разговор с привычных «где был, что делал» быстро свернул в сторону, и у Ильи в голосе появился тот хрипловатый надлом, которого Лёха раньше за ним не замечал.

— Ты знаешь, Лёша, ты мне как брат, после всего в Испании, поэтому говорю, что думаю, — Илья говорил тихо, глядя куда-то вперёд. — Многих моих начальников, коллег… да что там — друзей, арестовали. Просто исчезли, телефоны не отвечают. Но как? Как так вышло, что люди, которым революция дала всё — хлеб, власть, смысл жизни — вдруг оказались «врагами народа»?

— Многих? — уточнил Лёха.

— Да, многих. А кто остался — боятся даже близко подходить. — Илья замялся. — В оппозиции не состояли, никуда не ездили… Стали замкнутыми, раздражительными.

— А что говорят?

— Говорят… — Старинов пожал плечами. — Следствие разберётся. Я после допроса в НКВД был второй раз у Ворошилова. Чекисты допытывались, зачем закладывали тайные партизанские базы в тридцати километрах от границы. А их закладывали по личному распоряжению Ворошилова! Он при мне звонил Ежову, оправдывался, в конце попросил меня не трогать, сами, мол, примем меры. Ещё говорят, что Сталин сам занимается кадрами.

Последнюю фразу он произнёс с уверенностью человека, для которого это звучит как «сам Господь распределяет судьбы».

Лёха смотрел на Илью с жалостью. Ему-то было проще. Он знал. Точнее, он знал результат. Знал, чем это всё кончится. Но даже в его будущем — при всём изобилии архивов, книг и документов — не было единой версии, объясняющей всё. Были десятки, сотни предположений. Историки, учёные и политики приводили разные объяснения, но не приходили к единому выводу.

— Илья, — тихо сказал Хренов, — я тебе про причины всей этой вакханалии сказать ничего не могу. Я не товарищ Сталин.

— Думаю, что и в тридцать восьмом это ещё отольётся армии и флоту по полной. К тридцать девятому немного утихнет. Сейчас многих молодых командиров поднимут сразу через одно, через два звания… поставят на дивизии и корпуса… и многие не справятся.

— И опять начнут искать виноватых? — мрачно уточнил Илья.

Лёха просто пожал плечами, мол, сам понимаешь.

Они продолжили молча идти, снег монотонно скрипел под ногами. Взгляд Старинова блуждал где-то в стороне, как будто он пытался в уме сложить разломанный пазл.

— Я не понимаю, — сказал он наконец, — мои знакомые, мои товарищи… они не могли стать предателями.

Илья… он искренне верил в гений товарища Сталина. И верил, что его знакомые и друзья не могли быть предателями. И при этом не мог совместить несовместимое — как при всей своей верности они всё равно оказывались в подвалах НКВД.

Старинов помолчал, потом коротко кивнул, но в этом кивке Лёха увидел не согласие, а упрямое нежелание принимать действительность.

— Пошли! Аня ждёт! — впервые улыбнулся Илья.

— Пошли! Будущий дедушка советского спецназа! — согласился Лёха.

Декабрь 1937 года. Кремль, город Москва.

Меньше всего из всей московской суматохи на Лёху произвела впечатление сама процедура вручения орденов и торжественной грамоты Героя. Сидя в душном зале Верховного Совета, он успел прекрасно вздремнуть во время официальной церемонии. Престарелый всесоюзный дедушка, товарищ Калинин, нацепив очки и представленный собранию как председатель Президиума Верховного Совета, с выражением вселенской важности долго и нудно зачитывал что-то по бумажке, иногда сбиваясь на фамилиях.

Лёха, спасаясь от сна, занялся любимым развлечением — начал считать, сколько раз дедушка похвалит солнцеликого товарища Сталина. На тринадцатом упоминании он отвлёкся на шикарный молодой зад, плотно обтянутый форменной юбкой, сидящей по диагонали от него. Видимо, неудобный стул или ещё какие-то причины заставляли обладательницу крепкого тыла время от времени ёрзать, и в один момент, кажется, мелькнул край пояса от чулок. Или не мелькнул — уже неважно. Мозг молодого и пока одинокого мужского организма решил, что мелькнул, и именно для него, и тут же начал рисовать несанкционированные фантазии, без малейшего уважения к «мировому коммунизму».

Когда, наконец, дело дошло до награждения, выстроенных в ряд героев — начищенных, отглаженных и боящихся громко вздохнуть — вызывали по одному, вручали коробочки с орденами и свитки грамот. Потом долго и нудно трясли руки, щурясь на вспышки фотоаппаратов. Всё это походило скорее на скучную школьную линейку, чем на чествование героев.

Единственное, что хоть как-то спасло этот пафосный спектакль, — прекрасный фуршет, хотя, по мнению Лёхи, гастрономически он прилично проигрывал батумскому. Лёха, помня свой грузинский вояж, держался скромно — то есть отточенными движениями молниеносно отправлял в рот наиболее интересные продуктовые экспонаты, в основном выбирая изделия с чёрной икрой. Закуски шустро пикировали прямо в его рот с точностью хорошего штурмовика, бокал в руке был уверенно зажат, а взгляд периодически сканировал перспективу — то ли приступить к уничтожению содержимого соседнего стола, то ли глянуть, кто это там у десертов такая красивая в тёмно-синем платье.

Скучнейшее мероприятие всё-таки имело свой смысл — он как следует наелся.

И уже на выходе его отловил сухощавый полковник в тщательно отутюженном кителе с малиновыми петлицами стрелковых войск и поблескивающим орденом Ленина на груди. Его взгляд на секунду по очереди задержался на всех трёх орденах Лёхи, затем скользнул по лицам окружающих, будто проверяя, не обратил ли кто внимания на эту беседу.

— Товарищ капитан, можно вас на минуту. Хренов, Алексей Максимович, правильно понимаю? — голос у него был ровный, без эмоций. — Командование просит вас задержаться ненадолго.

Он чуть кивнул в сторону бокового коридора. Его сапоги, начищенные до зеркального блеска, мягко проскрипели по паркету, когда он сделал шаг в сторону, пропуская Лёху вперёд…

Глава 3

Такой вот шоу-бизнес!

31 декабря 1937 года. Центральный Дом Красной Армии, город Москва.

Надев отутюженную сверкающую парадную форму капитана морской авиации со всеми своими тремя орденами, наш орёл кружил в танце совершенно счастливую Наденьку в холле Центрального Дома Красной Армии и не мог оторваться от её заливистого смеха, от улыбки, открывающей жемчужные зубки, от рыжих кудрей, разлетавшихся при каждом повороте, и от блестящих в свете софитов глаз, в которых сияло то ли веселье, то ли лукавство. Платье её — светло-голубое, с белым воротничком — взлетало в такт шагам, а сама она была как искра, как персик, как трофей, выданный лично ему за доблесть.

Надо признать, что в перерыве между танцами он уже заманил трофей в комнатку за сценой — вроде бы чтобы что-то показать. И, пользуясь полной темнотой и хохотом в зале за дверью, ловко усадил её на старое пианино и успел воспользоваться наивностью девушки. Аж два раза. Хотя не совсем понятно, кто там кем воспользовался… Наденька с лёгкостью и энтузиазмом приняла участие в самом что ни на есть развлекательном действии — скорее даже наоборот, возглавила творящееся безобразие, будто очень давно ждала этого. Только шепнула перед самым первым поцелуем:

— Лёша, ты кого хочешь первым? Мальчика или девочку? — заставив нашего героя судорожно задуматься и обломав ему не менее половины кайфа.

— Товарищ Дюрекс, выручай! Вся надежда на тебя! — успел подумать Лёха. — Вот закончится испанская заначка и что, переходить на многоразовые «мужские гигиенические резиновые чехлы»… Его аж передернуло от воспоминаний об увиденных «чехлах» в аптеке.

Десятком минут позднее, приводя свой лапсердак в надлежащий вид, он вспомнил, что вроде как новомодный Баковский завод резино-технических изделий уже построен с помощью американцев и даже начал выпускать…

Неизвестное широкой публике Изделие №1 — то есть противогазы!!!

А известное Изделие №2 — презервативы, которые стали народным символом эпохи в памяти его первой жизни, пошли в плане завода по остаточному принципу! Вроде как они уже как выпускаются, но в аптеках их нет — жуткий дефицит! Как и многое в Союзе.

А наша красавица исчезла обратно — к свету, к музыке, к смеющимся подругам, оставив Лёху с бешено колотящимся сердцем и сладким ощущением, что он только что выиграл приз, о котором никто не знает.

На выходе он столкнулся с парочкой — капитан в форме ВВС, высокий, гладко выбритый, с тем самым лёгким налётом самодовольства, и заливисто смеющаяся, очень даже интересная шатенка под руку с ним. Лётчик, скользнув взглядом по Лёхе и его кителю, ухмыльнулся:

— О как! Моряки-то время зря не теряют! Маша! Вперед! — уверенно скомандовал лётчик, исчезая в проёме той самой двери.

А буквально несколькими днями ранее…

Декабрь 1937 года. Политуправление РККА , город Москва.

«Эмка», вздрогнув на брусчатке, вынырнула из Кремля через Боровицкие ворота, миновала охрану и, к Лёхиной несказанной радости, не повернула к зданию НКВД на Дзержинской площади, а нырнула на Воздвиженку и, поскрипывая рессорами, потащилась на своих героических сорока километрах в час в сторону Арбата. Сидящий рядом полковник едва слышно хмыкнул и улыбнулся уголками глаз, заметив, как Лёха повеселел от такого изменения курса.

Москва качалась и проплывала мимо стекла — кремлёвская кирпичная ночь, редкие милиционеры на постах, жёлтый свет фонарей, дрожащий на наледи тротуаров. За стеклом тянулся зябкий декабрь, мелькнул вестибюль станции метро Арбатская, и «эмка», не меняя темпа, нырнула во двор комплекса Политуправления РККА на Знаменке.

Полковник махнул удостоверением перед вахтёром и, миновав нескончаемый лабиринт коридоров, провёл Лёху в приличных размеров приёмную, усадил на край жёсткого дивана и велел подождать. В чёрной флотской шинели геройский морской лётчик сразу стал бросаться в глаза, как черная ворона среди стаи чаек. Несколько, видимо, политработников — у каждого по две-три шпалы в петлицах, у одного даже с ромбами — принялись с подозрением и откровенной неприязнью разглядывать его нарукавные полоски. Решив, что это политическое и непримено важное начальство, Лёха придал своему лице доброжелательный и идиотски-восторженный вид. Он не рискнул гадать, какие именно вокруг комиссары, с обилием местных званий он до сих плавал.

Один из обитателей приёмной — с парой прямоугольничков в петлицах (соответственно, полковник, решил Лёха), с толстой кожаной папкой под мышкой — остановился напротив и, нарочито добродушно улыбаясь, спросил:

— Это какое же у вас звание, товарищ моряк?

— Капитан, — просто ответил Лёха, и в глазах посетителей промелькнула лёгкая насмешка с пренебрежением и не пониманием.

В приёмной было жарко, и адъютант предложил товарищу попаданцу снять шинель. Лёха расстегнул ряд пуговиц с якорями и, развернулся лицом к переду и к лесу задом, повесил её на вешалку. Снова явив обществу свой лик, наш попаданец с удивлением заметил, как замерло шокированное политическое общество. Разговоры тут же смолкли, а неприязнь моментально переквалифицировалась в тихую зависть. На чёрном кителе поблёскивали орден Ленина и две Красные Звезды.

— И где же вы столько подвигов натворить успели? — уже заметно тише поинтересовался тот самый с кожаной папкой. — Сколько вражеских линкоров утопили?

— Утопил-то всего один, второй лишь повредить сумел, — улыбнулся Лёха, вызвав полную оторопь у присутствующих.

— Не стыдно над старшими шутить? — почти шёпотом произнёс владелец папки, выразив всеобщее отношение к таким самозванцам, и поджал губы.

Ожидание растянулось на шестьдесят, а то и на все восемьдесят минут — хватило, чтобы выучить пятна на линолеуме и трижды победить зевоту. Наконец в коридоре процокали уверенные шаги, дверь распахнулась, и в приёмную вступил мордастый, крепкий мужик в форме РККА, аж с четырьмя ромбами, чем-то похожий на молодого Брежнева, заставив вскочить и почтительно замереть всех присутствующих.

А следом… следом в дверь протиснулся давний Лёхин знакомец. Комиссар Кишиненко сиял отполированной лысиной и парой орденов на груди и глядел на Лёху своим привычным, слегка укоризненным взглядом заслуженного деятеля словесного фронта.

Мордастый молча скользнул глазами по орденам на груди нашего героя, коротко кивнул и, обернувшись к Кишиненко, произнёс:

— Это и есть твой крестник? Ну надо же, орденов больше, чем у меня! — и, махнув рукой, за мной, прошёл в кабинет.

Лёха, решив, раньше сядешь — раньше выйдешь, не теряя времени, последовал в кильватер за мордастым, сумев оттереть даже самого Кишиненко, к явному неодобрению комиссаров разного ранга.

Декабрь 1937 года. Редакция газеты «Комсомольская Правда» , город Москва.

Сцена соединения любящих сердец, как водится, вышла с юмором и с блеском — в буквальном смысле этих слов. Выяснив точное время окончания работы издательства, бравый лётчик от мореманов не терял ни минуты. Проинвестировав пятнадцать копеек и начистив штиблеты до зеркального блеска, он отряхнул китель от несуществующих пылинок и решительно шагнул в холл здания издательства «Комсомольская Правда». Минут через пятнадцать, когда вахтер начал уже подозрительно коситься на бравого моряка, он выловил из спускающейся женской стайки журналисток свою рыжее сокровище, подхватил её на руки и, не дав опомниться, закрутил вокруг себя прямо посреди холла.

— Лёша! Дурак, поставь меня аккуратно на пол! — раздалось между радостным и громким визгом, полным восторга и энтузиазма. — Ты уже своим хозяйством мне всё платье между ног почти в попу затолкал! — значительно тише добавила рыжая, делая страшные глаза нашему орденоносцу.

А Лёха радостно захохотал, и, как ни в чём не бывало, опустил девушку на пол, не забыв шепнуть на ухо:

— Это не я. Это он сам тебя решил поприветствовать в любимой форме.

Рыжее сокровище фыркнуло, встало на носочки и звонко чмокнуло геройского лётчика в губы. Затем прошептало:

— Я сейчас, только родителя предупрежу, — развернулось и с важным видом удалилось к подружкам в сторону монструозного телефона на вахте, оставив за собой аромат духов и след нарастающего напряжения где-то глубоко в брюках бравого лётчика…

Декабрь 1937 года. Политуправление РККА , город Москва.

— Капитан Хренов, прибыл по вашему приказанию.

Мордастый неторопливо уселся за стол, так же неторопливо поднял глаза, изучающе и, в общем-то, неодобрительно провёл по Хренову взглядом, будто прикидывал, с какого конца удобнее надкусить. Пальцы постучали по зелёному сукну:

— Смирнов. Начальник Политуправления, — сообщил он с нажимом, не сомневаясь, что Лёха обязан знать такое политначальство в лицо. Помолчал ровно столько, чтобы пауза стала самостоятельной единицей измерения важности, и добавил уже громче, с аккуратным триумфом в голосе: — а теперь ещё и командующий ВМФ. Решение принято. Через несколько дней вступаю в должность.

Он качнул подбородком и пошёл вещать привычным строевым тоном:

— Развели, понимаешь, антимонию на флоте. Троцкизм сплошной процветает. Калёным железом… Всё самому приходится! Флот будет политически чист. Сам товарищ Сталин лично выразился. На особом контроле стоит. Враги революции обязаны разоружиться перед флотским пролетариатом. Любое сомнение, это как кингстоны: чуть приоткрыл — и весь корабль враз обмочился. А кто не желает разоблачится — того за борт до полного выздоровления, прямиком по Марксу и Ленину. Статистика утонувших у нас не предусматривается.

Лёха стоял по стойке смирно, выбрав безопасный курс для взгляда: рассматривал портрет друга всех пионеров поверх плеча Смирнова и даже моргал реже, чем маяк в Кронштадте. За спиной кто-то из адъютантов тихо скрипнул дверью, и этот звук оказался самым человечным во всей комнате.

— Вот во время я тут в туалет забежал. Страху натерпелся, конечно, от местных сантехнических систем. А то так от страха испортишь воздух в комнате — и прямиком к калёным щипцам отъедешь, — не политкорректно думал наш герой, представляя, как бы менялся портрет вождя, не успевшего забежать в комнату уединения перед такой пламенной речью.

Смирнов закончил, как заканчивают митинги, — внезапно.

— Молодец, Кишиненко. Рассмотрел я смотрю хороший кадр. Политически он конечно слабоват ещё, но ничего, подкуём его! Калёной кочергой! — начпур заржал собственной шутке. — Будешь думать курсом партии — и летать легче начнётся. Значит так, лётчик Хренов! Есть мнение усилить тобой авиационные части флота на Дальнем Востоке.

Опля… Лёха на секунду выпал в осадок. Он, конечно, понимал: место службы не выбирают, красного военлёта могут отправить куда угодно — хоть сторожить медведей на Новую Землю, хоть считать сусликов в Туркестан, хоть красить в цвета флага самый край карты, — но как-то не думал, что это так непосредственно коснётся именно его. Мысль неприятно щёлкнула в затылке: приехали, товарищ капитан! Надя меня убьёт! Сначала съест, а потом прибьет!

Мордастый начпур посмотрел на Лёху, покачал головой и вздохнул с деланной укоризной начальника столовой, поймавшего бойца у котла.

— Что-то радости не наблюдаю от оказанного высокого доверия.

Лёха очнулся, кашлянул, собрал лицо в идеологически одобренную улыбку.

— Искренне благодарю за интереснейшее место.

Тут же влез сзади Кишиненко, сияя так, словно лично открыл новый континент:

— Цени нашу заботу. Я его членом в партию вписал. Рекомендацию дам.

Смирнов кивнул, не меняя выражения мясистого лица.

— Правильно. Пока кандидатом, потом и членом. Оприходуем, как положено. Молодёжи у нас первый блин.

Смирнов щёлкнул зажигалкой, затянулся в высшей степени вонючим дымом и без перехода спросил:

— На каких самолётах летал?

— И-15, И-16, СБ, У-2, И-5 немного.

— Отлично. Тогда слушай сюда внимательно, — начпур повёл пальцем по листу, словно проводил новую линию через всю карту страны.

— Нам в управление поступил запрос из Гражданского Воздушного Флота. Осваивают они сейчас новый маршрут на восток страны. Москва — Владивосток. В будущем году, будет большое открытие, вопрос на особом контроле и возможно САМ будет присутствовать! Армия… мордастый слегка замялся, — и флот! Окажут всю необходимую шефскую помощь.

Он постучал костяшками по столу, будто ставя точки в приказе лёхиной судьбы.

— Сейчас пробуют отправлять первостепенные вещи! Свежий тираж газеты «Правда». Пойдёшь в связке с экипажем из ГВФ. Ты у нас лётчик опытный, глядишь и поможешь при необходимости! Заодно и доберешься до Владивостока, на службу быстрее выйдешь!

Кишиненко расправил плечи, сверкнул орденами, и голос у него зазвенел на подозрительно знакомой Лёхе ноте.

— Учти, Хренов, доверие высокое.

— Спасибо за заботу, — вежливо кивнул Лёха. — Постараюсь не обос… не подвести.

Лёхе не к месту подумалось, что вместо двух недель неторопливой пьянки в поезде его, выходит, премировали путешествием в бомболюке. По Сибири! В Декабре месяце!!!

Смирнов, похоже, приняв Лёхино полное офигевание за смущение от восторга, даже одобрил сдержанный тон. Правда одобрение у него выглядело как лёгкое ослабление удушающего захвата.

— Три дня тебе на отдых. Пока они там свой первый самолет ремонтируют после аварии. Привести себя в порядок. В этот, в театр сходи! Что бы на тебя не стыдно смотреть было.

Он поднялся и смерил Лёху придирчивым, цепким взглядом, каким обычно проверяют новобранца перед строем. Кишиненко согласно закивал, будто это он лично изобрёл аэродинамику этих убеждений.

Лёха кивнул коротко. Внутри ещё звенело слово «Владивосток», а перед глазами уже выстраивались лягушачьи прыжки аэродромов. Снаружи же наш герой держал невозмутимое лицо человека, которого только что записали в кандидаты и одновременно в сопровождающие очередного блудняка — потому что не хватало ровно одного ответственного мешка при мешках с почтой.

— Вопросы есть, товарищ капитан? — Смирнов надел взгляд, в котором вопросы существовали лишь для того, чтобы отсутствовать.

Кишиненко хлопнул Лёху по плечу:

— Молодец Хренов! Дерзай. Газету довезёшь — страну согреешь.

— Есть согреть страну! — автоматически отрапортовал Лёха, а в голове у него уже завертелось совершенно скарбезное кино.

Огромный подземный зал, залитый адским красноватым светом, в центре — чугунный котёл величиной с дирижабль, из которого валит пар с густым привкусом серы и типографской краски. Вокруг, цокая копытами и крутя хвостами, суетились оба знакомых ему товарища политработника — в образе классических рогатых чертей.

Ордена поблёскивали на кожаных фартуках, мелькали волосатые зады, перепоясанные портупеями, на пузах у каждого висела неизменная кожаная папка. С азартом победителей социалистического соревнования Смирнов и Кишиненко кидали в раскалённую топку свежие кипы газет « Правда», выкрикивая про укрепление дисциплины, повышение политсознательности и борьбу с вредителями в умах пролетариев. Газета горела на отлично, пламя ревело, котёл вздрагивал от жара, а рогатые, раскрасневшись, истошно докладывали куда-то вверх — не иначе прямо в приёмную товарища вождя: страну греем, не жалея сил! Всех троцкистов, зиновьевцев, филателистов и педерастов — в котёл! Немедленно и тут же! Плановое кипение догоним и вот-вот перевыполним!

Декабрь 1937 года. Кремль , город Москва.

Наденька категорически не удовлетворилась ведомственной гостиницей с облупленным фасадом и звукоизоляцией уровня «количество ваших оргазмов — наше народное достояние». Своими нежными, но уверенными и ловкими руками — с маникюром цвета спелого граната — она взяла под личный контроль вопрос расселения нашего героя в столице Советского Союза.

Лёха, который привык к палаткам, кабинам и узким койкам в комнатах на восемь человек, впервые за долгое время чувствовал себя не в своей тарелке. Он отряхивал снег с новой, тёмно-синей флотской шинели, стоя перед резной дверью московской квартиры её родителей. Шапка его слегка сбилась набок, после азартных поцелуев в подъезде, ремень был затянут до последней дырки, ордена прикручены намертво к груди — гроза всех девушек первопрестольной отчаянно трусил. В душе нашего бесстрашного героя поселилась лёгкая паника.

— Хренов! — строго сказала рыжая московская журналистка. — Кольца же ты привез⁈

— Нуу… я… — промычал что-то невнятное ещё недавно гроза легиона " Кондор".

— Вот! Значит, мы теперь официально! А значит, ты имеешь полное моральное и юридическое право жить в нашей квартире. Все понял?

На входе Наденька решительно втолкнула Лёху внутрь и представила его отцу.

Лёха открыл рот — и завис.

В дверях, в тёплом халате и с насмешливыми глазами, стоял профессор Преображенский. Тот самый. Из неповторимого фильма «Собачьего сердца». Один в один.

— Э-э… А… Шариков где?.. И доктор Бром-м-м-менталь?.. — выдал Лёха, всё ещё находясь в лёгком культурном шоке.

— Шариков?.. — удивлённо переспросил профессор. — А зачем вам наш управдом? И доктор Броменталь… — профессор задумался. — Даже не представляю, о котором из них именно вы интересуетесь…

Выяснилось, что папа Наденьки действительно профессор, только не по пересадке гипофиза, а по болезням лёгких. Застарелым и хроническим. А с учётом того, что добрая половина нынешних наркомов, наркомпродов и наркомвнуделов прошла через царские лагеря и простуженные камеры, профессор Ржевский был в Союзе человеком крайне и исключительно востребованным. Дочь он воспитывал один, и та, ни на грамм не сомневаясь, вила из него канатные веревки. И, как оказалось, не только из него.

Лёха оглядел стены с фотографиями, книжные полки, где тома медицинских журналов соседствовали с Флобером и Фрейдом, и впервые за много месяцев внезапно почувствовал себя дома.

А ночью одна наглая и рыжая бестия прокралась мимо спальни храпящего профессора и ловко оседлав советского лётчика произнесла:

— Давай-ка, проверим, как ты там скучал, в своей Испании!

Глава 4

Борт СССР-Л6988=о

Декабрь 1937 года. Центральные окружные склады РККА, город Москва.

Проявив некоторую настойчивость, наш иновременный проходимец сумел получить у адъютанта в приёмной приказ о командировке «для выполнения особо важного задания партии и правительства» за подписью самого начальника Политического Управления Красной Армии товарища Смирнова, предписывающий всем службам оказывать поддержку и едва ли не падать ниц перед предъявителем. Произведение искусства бюрократического жанра поражало гербовой печатью и такими формулировками, что даже самые закоренелые скептики должны были бы развернуться строем и идти в услужение подателю.

Лёха, не теряя времени, рванул на Центральные армейские склады в Хамовниках…

Ну что сказать… Не уважают тебя тут, товарищ Главный Политкомиссар Красной Армии! Совсем это снабжение тебя не уважает!

На требование выдать меховой лётный комбинезон Лёху раза четыре отфутболили по иерархии снабжения, а потом сам начальник складов завёл вечную шарманку: мол, неприменно, но завтра — завтра, не сегодня. Однако был он человеком живым и к зажигалке Ronson, которую Лёха не без сожаления извлёк из кармана, отнёсся с великим интересом и пониманием. Бригинтендант тут же сумел «переобуться в полёте», проявив живейшее участие в деле великой политической важности и заверив во всецелой своей поддержке мероприятия — и уже через сорок пять минут Хренов, задыхаясь и обтекая потом, дотащился до дверей с целым ворохом северного барахла: меховой комбинезон, шлем, унты, перчатки, свитера и даже шерстяные портянки.

Правда, за очки с немецкими светофильтрами пришлось раскошелиться ещё одним сувениром — испанским ежедневником, в котором начальник снабжения торжественно пообещал заносить «свои исключительно ценные мысли».

Выделенный грузовик подпрыгивал на колдобинах, прорываясь сквозь Москву. Мороз стоял жгучий, из всех подворотен тянуло дымом угольных печек, над домами стлались сизые клубы, пахло дёгтем, гарью и свежим хлебом от булочной, у которой топталась длинная очередь женщин в платках. У дверей молочного магазина люди дули в ладони, прикрываясь тулупами. На углу у трамвайной остановки бабка в овчинном полушубке торговала стаканами кипятка из самовара и кусковым сахаром — для самых отчаянных, кто замёрз в дороге.

У Крымского моста и на Садовом кипела сталинская стройка: прожектора выхватывали фигуры рабочих в ватниках, клепальщики бухали по металлу, искры сыпались в снег, а по заваленным кирпичом и досками улицам протискивались гружёные цементом грузовики. На фанерных заборах алели свежие плакаты: «Даёшь объект досрочно к XVIII съезду ВКП(б)!».

Трамвай надрывался колоколом, милиционер с белой «баранкой»-жезлом безуспешно пытался навести порядок среди автобусов и подвод, а грузовик с Лёхой, дымя и надсадно рыча, всё-таки пробился к Фрунзенской набережной. Ветер с реки бил в лицо ледяной крупой, на льду маячили чёрные фигурки, тащивших за собой сани с дровами.

И вот, наконец, дом с высокими окнами. Хренов, весь в испарине и инее, с ворохом мехового богатства ввалился в квартиру профессора, приведя хозяина в полное изумление. Тот в шоке покрутил головой и, прищурившись, выдал:

— Вы, Алексей, никак в полярную экспедицию собираетесь?

Помолчал, покашлял в кулак, и смущаясь попросил, глядя Лёхе в глаза:

— Могу я вас попросить, по-доброму, уже как отец, сказать Надежде, что её участие в этой вашей экспедиции… ну просто никак невозможно.

Декабрь 1937 года. Квартира профессора Ржевского, Фрунзенская набережная, город Москва.

Сцена объяснения с Надеждой вышла странной, как бывает только у тех, кто и рад, и сильно грустит одновременно.

Сначала всё шло как-то подозрительно легко.

Надя с интересом расспрашивала его о Владивостоке, про который Лёха не знал ничего. Про службу, про то, как там вообще живут, далеко ли до Японии и правда ли, что зимой штормы такие, что собаки улетают, если не привязаны цепью. Смех перемежался с шутками, воспоминаниями про Испанию, её удивлёнными взглядами и его байками.

Потом, будто сам себя подловив на лишней откровенности, Лёха внутренне содрогнулся и произнес:

— Душа моя, давай, доедем до ЗАГСа и оформим отношения, пока я не улетел?

Делать предложения Лёха не умел ни в этой, ни в будущей жизни…

Надежда машнула рыжей чёлкой, посмотрела на него спокойно, но так, что он тут же понял — всё пошло не так… Северный пушной зверёк подкрался…

— Лёшик, — сказала она, мягко, но без сантиментов, — я тебя очень люблю. И, наверное, даже приеду посмотреть на твой этот Владивосток. Но замуж за тебя, как ты выразился, доехав до ЗАГСа, выходить пока не буду.

Она сделала паузу, будто давая ему время всё осознать, а потом добавила уже веселей:

— Ты там давай, геройствуй, как следует и возвращайся обратно. Заодно и попереживаешь немного. Тебе полезно. Вдруг меня тут уведут!

И улыбнулась так, что Лёха понял — вот уж что-что, а переживания ему обеспечены.

Декабрь 1937 года. Центральный аэродром имени М. В. Фрунзе, Ходынское поле, город Москва.

Ранним зимним утром января, двоюродный брат бомбардировщика СБ, перелицованный в ныне гражданский ПС-40, начал разбег не торопясь, по-зимнему вальяжно, подпрыгивая на кочках не слишком ровно укатанного снега и изрядно пихая нашего героя в пятую точку. Потом нехотя оторвался от полосы, как-то забавно подтянул лыжи — точно гусь, прижавший лапы к пузу в полёте — и, слегка развернувшись, пошёл в набор высоты, держа курс на восток.

В своём алюминиевом нутре он увозил из сверкающей Москвы морского лётчика, капитана Лёху Хренова. Облачённый в меховой лётный комбинезон, тот устроился на месте бывшей стрелковой точки, теперь превращённой в малюсенькую кабину с присобаченным железным сиденьем. Соорудив из мешков с тиражом газеты «Правда» импровизированную лежанку, Лёха искренне порадовался, что сидеть задом наперёд не придётся.

Алибабаевич бы умер от зависти, усмехнулся он, развалившись на главном печатном издании Союза и невольно вспомнив хвостовую установку своей старой СБшки. Получив снаряд под задни… в фюзеляж от испанского крейсера, маленький туркменский воин буквально держался зубами за пулемёт весь полет, чтобы не вылететь в разверзшуюся под ним бездну.

Позавчера, дотелепавшись из центра Москвы — с Кропоткинской улицы, прежней и будущей Остоженки до Ходынского аэродрома — на перекладных: сперва трамваем № 15 до Белорусского вокзала, потом пересадкой на № 23, что бодро тащился до самой Ходынки, — он успел изрядно намотать кругов по совсем немаленькой территории лётного поля. Снег хрустел под унтами, ветер находил любую щель в меховом комбинезоне и, как опытный чекист, добирался до самых костей.

Оказалось, его борт, словно дальнего и стеснительного родственника, сослали в самый край аэродрома — туда, где между ангарами местной авиации и старым сараем ютился экспериментальный цех, окружённый занесёнными снегом кучками разобранных на запчасти самолётов, которые, невесть как дожившие до зимы, превратились в причудливых крылатых зверей.

До командного пункта аэродрома было, как до Луны, вокруг в тесноте соседствовали опытные машины ЦАГИ, несколько потрёпанных учебных У-2 и даже почтовый «Сталь-2», который уже больше напоминал заснеженный памятник самому себе.

Больших изменений по сравнению со своим старым СБ Лёха не заметил. Вооружение сняли, вместо передних пулемётов в носовой части соорудили здоровенный и не прозрачный люк — видимо, для удобства работы штурмана, который теперь высовывался справа или слева. На мотогондолах красовались трёхлопастные винты изменяемого шага — свеженькие, ещё блестевшие от заводской краски. В кабине же, при ближайшем рассмотрении, обнаружилась новая, непривычная для руки ручка. Лёха коснулся её, усмехнулся и пробормотал себе под нос:

— О, а вот и новинка. Для полного счастья сюда ещё и граммофон прикрутили… — пошутил наш товарищ.

Декабрь 1937 года. Центральный аэродром имени М. В. Фрунзе, Ходынское поле, город Москва.

Перед самым вылетом, воровато оглянувшись, капитан морской авиации и по совместительству Герой Советского Союза извлёк из кармана обломок чёрного карандаша и, подмигнув сам себе, принялся колдовать над строгой, чёрными буквами по алюминию, бортовой маркировкой Аэрофлота.

Прямо позади цифр в номере СССР-Х6988 — обозначавшем принадлежность машины к Главному управлению авиапромышленности, уже не Тяжпрома, но ещё и не собственного наркомата — он ловко пририсовал длинную, чуть загибающуюся вверх горизонтальную сосисочку. С весёленький кружочком на конце и жизнеутверждающей чёрточкой.

А к надписи «ПС-40» столь же уверенно приписал две скромные, но выразительные буквы «и» и «я». Теперь экспериментальный аппарат гордо нёс на борту позывные СССР-Х6988=@ и собственное имя «ПиСя-40» и выглядел, как полноправный герой любых анекдотов.

С членом на борту — точнее, даже с тремя: пилотом, штурманом и приблудным морским лётчиком в меховом комбинезоне — этот транспортный родственник бомбардировщика СБ шустро набирал высоту, отправляясь по маршруту Транссиба. В бомболюке, переделанном под транспортный отсек, он вёз страждущим оленеводам свежий тираж газеты «Правда», а в кабине витал лёгкий запах проделанной пакости и самодовольная ухмылка Хренова.

Декабрь 1937 года. Аэродром Юдино, пригород Казани.

Лёха, забравшись в бывшую стрелковую точку, уже через тридцать минут полёта почувствовал, что меховой комбинезон, унты и ватные рукавицы — это ни разу не излишества, это всё равно что надеть купальный костюм на прогулку по ноябрьской Москве. Сквозняк лез отовсюду — от щелей бомбоотсека, от неплотно подогнанного остекления, от дьявольской дырки для пулемета в полу, которую, заделали конечно, но по-советски, а придумали её конструкторы не иначе для закалки характера стрелка.

— Алибабаич герой! Вылезти в такую ветрину со своим пулеметом и ещё куда-то там попадать! — плевался наш, избалованный солнечной Испанией, лётчик.

— Да это не самолёт, а холодильник с крыльями! — орал он сквозь гул моторов, стуча зубами так, что любой радист в наушниках наверняка думал про неполадки в радиосети… если бы у Хренова были бы наушники. — И это вам, товарищи, не Испания ни разу! Там хоть солнце било в кабину, а здесь оно, зараза, только мешает — глаза режет, а тепла не даёт ни на грамм!

Каждый порыв ветра превращал кабину в ледник. Лёха шутя прикидывал, что если сюда поставить пару туш баранины, то в Хабаровск они долетят в полной свежести. Сам он уже начал ощущать себя такой тушей — только с руками и ногами и немножечко мороженным мозгом…

— Испания… — бормотал он в пол-голоса, втягивая голову в воротник, — там я от жары задыхался, а теперь вот, видимо, по плану товарища Сталина идёт закалка кадров перед покорением Северного полюса… через чукотскую версию ада, ругался наш товарищ, затыкая самые крупные щели газетой «Правда».

Он попробовал протереть запотевшее стекло, но оно не просто запотело — оно намертво схватилось слоем инея. Лёха хмыкнул:

— Ну всё, осталось только выдолбить смотровую щель зубилом — и будем лететь, как честные советские мамонты, через снежную пустыню.

— Будем протирать тонким слоем! — товарищ Хренов, доставая из-за пазухи плоскую фляжку. Для начала сделал глоточек коньяка, чтоб руки не дрожали, потом шумно выдохнул на замёрзшее стекло. Иней от тепла дыхания отступил ровно на пару секунд, после чего взял реванш и намерз ещё толще.

Разозлившись, Лёха стал методично отпивать, выдыхать и растирать перчаткой внутреннюю поверхность остекления. В кабине стрелка при этом стало пахнуть так, будто он не в ПС-40 над Поволжьем, а в каком-то модном баре.

В какой-то момент переговорная труба, до этого молчавшая, вдруг подозрительно захрипела, протяжно пернула и выдала инопланетное послание сквозь помехи:

— ЭЭЭЭХрРееРР --- ффф! Туу—ооо… там, Жиии—ффф!

— Жив командир! Пользуюсь антиобледенительной системой народного образца! — радостно проорал в ответ Лёха и вновь дыхнул на стекло, одновременно вытирая его рукавицей.

Ко второй половине полёта он добился частичной победы: в его окошке появилась мутная, но всё-таки прозрачная полоска обзора. Правда, половина коньяка бесследно исчезла во внутренностях мехового комбинезона, а в кабине теперь витал устойчивый аромат «технической профилактики».

Волга внизу лежала белой лентой, перемежаемой чёрными прорубями, между которыми суетились крошечные фигурки — то ли ловили рыбу, то ли просто пытался дойти до другого берега, не сверзившись в полынью.

Аэродром Казани, Юдино встретило их не по-городскому. Ни тебе асфальта, ни рулёжек из бетонных плит — просто широкое, укатанное санями и тракторами снежное поле, от которого в разные стороны разбегались узкие тёмные колеи. По краям — деревянные ангары с полукруглыми крышами, от которых тянулся кверху дымок печек. Между ними — две деревянные вышки с прожекторами, торчащие, как худые солдаты в карауле.

Пока командир осторожно притёр их ПС-40 на снежную полосу, сквозь оттаявший кусочек окошечка Лёха с удивлением заметил, что прямо вдоль края лётного поля неспешно тянулся обоз. Несколько саней, каждая с массивным дубовым бочонком, укрытым мешковиной от снега. Лошади шли понуро, в инее, дыхание клубилось паром. За каждой повозкой шагал мужик в тулупе или ватнике, в валенках, с шарфом, туго намотанным поверх меховой шапки. Уши спрятаны, носы красные, плечи припорошены снегом.Казалось, вот-вот кто-нибудь из них ткнёт в самолёт кнутом, как в ленивого мерина.

— Это что, топливо? — спросил он после приземления у штурмана, сумев выбраться из своей ледяной берлоги.

— Да какое там, — отмахнулся тот. — Молоко. Тут аэродром с совхозом дружит, так они прямо по краю к заводу и возят. Тут же рулёжка — это заодно и дорога.

Сам аэродром Юдино в ту зиму выглядел как гигантский сарайный двор: поодаль на бревенчатых козлах стоял У-2 без мотора, рядом — какой-то низкорослый моноплан, облепленный снегом так, что казался белым ёжиком.

А к их ПС-40 уже бодрым шагом спешила делегация в длинных полушубках — сам начальник станции ГВФ и толпа сопровождающих.

— Вот умёют всякой хрени в Союзе придать видимость абсолютно серьезного мероприятия! — подумал Лёха, наблюдая процессию.

Вид у всех был серьёзный, как на приёме у наркома, только с шага группа перешла почти на рысь — видимо, мороз заставлял торопиться.

Встречающие сначала заинтересованно разглядывали маркировку борта через морозный туман, потом один, второй, третий вслух прочли надпись… и тут начался коллективный приступ смеха. Кто-то даже закашлялся, вытирая слёзы рукавицей.

Командир со штурманом синхронно сплюнули, явно в сторону невидимых хулиганов-механиков с Ходынки. Но что поделать — графит на морозе схватился так, что без шпателя не обойтись. А на улице — минус десять, так что идея что-то оттирать умерла ещё на пороге.

Несколько тяжёлых мешков с «Правдой» спустили на снег, дополнив типографскими гранками.

Экипаж завели в низенький деревянный сарай, который здесь гордо значился «зданием станции». Внутри пахло печкой, углём и чем-то варёным. На длинном столе, сбитом из неровных досок, уже стояли кружки с обжигающе горячим чаем, и от пара туманились промёрзшие окна.

Командир экипажа — Иван Сергеевич, сухощавый, аккуратный, с вечным прищуром человека, который привык глядеть в горизонт, — едва пригубил чай, бросил взгляд на Лёху и нарочито втянул носом воздух. Лёха, почуяв неладное, мгновенно перешёл в режим «полная невинность»: спина прямая, глаза честные, дыхание строго в сторону от товарищей.

На обед экипажу выдали кашу с мясом, щедро политую маслом, и по горячему пирожку с капустой. Ещё через пару часов, когда у всех окончательно отогрелись пальцы, носы и уши, самолёт выкатили обратно на полосу.

ПиСя-40, гордо нося на борту своё народно-креативное имя, снова затарахтел винтами, качнулся на лыжах и, подняв за собой облако снежной пыли, продолжил свой забег курсом на Свердловск.

Глава 5

«Туда-сюда» и «две жопы»

Декабрь 1937 года. Аэропорт Уктус, город Свердловск.

После Казани жизнь Лёхи сделалась проста и удивительно счастлива. Отогрев стекло по-морскому — отпивая малюсенький глоточек и распыляя коньяк тонким слоем на предыдущем перегоне из Москвы, — он в Казани так приложился к обеду, что живот угрожающе натянулся даже на в общем-то поджарой фигуре попаданца. А потом — как водится — в самолёте он благополучно вырубился, уютно зарывшись в меховой воротник.

Зимняя Казань осталась позади, и заснеженный Свердловск встретил его морозным ветром и обязательным полушубочным начальством, а Лёха всё это время пребывал в сладком сне, изредка глубже кутаясь в меховую защиту и бормоча что-то невнятное — особенно, когда во сне Наденька уж совсем строго отчитывала нашего героя, восклицая, что с таким поведением он сначала станет алкоголиком, а затем и вовсе перестанет пролезать в двери их московской квартиры и застрянет, как Винни-Пух в норе у Кролика. И как она, позвольте поинтересоваться, будет ходить на работу? Пролезая мимо застрявшего Винни-Пуха⁈

Когда Наденька решительно и с профессиональной женской обидой принялась катать его по стиральной доске — приговаривая «у всех мужики как люди! Выпьют и спят! А мне достался какой-то хрен летающий, отстирывать вот приходится», — в этот момент Лёха проснулся, осознав — посадка.

Переговорная труба сипло хрюкнула ему в ухо, и всё вокруг утонуло в грохоте. Лыжи с лязгом задели наст, удар, ещё удар. Самолёт жёстко подпрыгнул, забросил снежную пыль в затянутое инеем остекление, качнулся и пошёл трястись, отстукивая лыжами каждую неровность лётного поля, и наконец, со вздохом всего фюзеляжа, покатился ровнее.

Было чуточку смешно: во сне его полоскала Наденька, наяву — прополоскала Родина. И обе, надо признать, профессионально.

Самолёт, сопя и кряхтя, выкатившись к стоянкам, противно скрипнул лыжами на повороте, моторы в унисон втянули воздух и стихли, оставив звенящую тишину и запах масла.

Лёха потянулся, кости в ответ хрустнули благодарным треском, и он усмехнулся, окончательно выныривая из сна.

— Здравствуй, Свердловск!

Сначала задубевший на морозе экипаж запустили в столовую, где их уже ждал накрытый обед. Лёха, только-только переваривший казанские кулинарные изыски, подошёл уже более ответственно к набиванию организма жирками и углеводами.

Потом последовала торжественная встреча в новом здании аэровокзала, больше похожем на большой сарай с высоким потолком. Словно из-под земли выросла самодельная трибуна. Народ сгрудился, местное начальство, размахивая руками, прокричало привычные лозунги партии, народу и товарищу Сталину, и тут совершенно неожиданно раздался возглас:

— Слово предоставляется геройскому лётчику, помогавшему нашим испанским братьям бить фашистов, товарищу Хренову!

Лёха, только продравший глаза и всё ещё пребывающий в состоянии сонной прострации, машинально шагнул вперёд. Его поставили к деревянному ящику — трибуне — и замерли в ожидании.

Наш герой кашлянул, вытаращил глаза на собравшихся и, понимая, что абсолютно не в курсе, что тут у них за митинг и какой «правильный» текст должен прозвучать, брякнул первое, что пришло в голову:

— Товарищи… э-э… спасибо за такую горячую встречу! — Лёха, ещё не проснувшись окончательно, замялся и первое, что соскочило с его языка: — Мы! Советский народ, наша родная партия и лично товарищ Сталин! Мы, товарищи, — за всё хорошее… против всякой хрени!

Толпа радостно загудела, словно только и ждала этой ахинеи. Хлопки пошли наперегонки. Сперва нестройно, а потом дружно, с подъёмом, будто только что выслушали доклад о великой победе. Лёха воодушевился и ещё минут пять нёс лютый бред про победу коммунизма во всём мире.

— Какие есть вопросы к товарищу геройскому лётчику⁈ — бодро спросил начальник станции ГВФ.

И тут из первого ряда вылез дед в облезлой меховой шапке и громко поинтересовался:

— А правда, что в Испании так жарко, что местные мамзели не носят труселей?

На него зашикали со всех сторон, мол, опять ты со своими приколами!

Лёха моргнул, хотел было сказать, что по этой части у испанок там всё в порядке, но тут влез начальник станции, придавая собранию правильный уклон, и торжественно спросил:

— Расскажите, товарищ лётчик, свой самый геройский подвиг!

Лёха посмотрел на народ, улыбнулся своей самой открытой улыбкой и серьёзно произнёс:

— Самый геройский мой подвиг я совершил тут, в Советском Союзе, — когда я после горячего обеда в Казани всё-таки влез обратно в ледяную кабину нашего транспортного самолёта. Это было гораздо труднее, чем любой бой на истребителе. Да здравствуют труженики гражданского воздушного флота!

Собравшиеся авиационные труженики Урала бешено зааплодировали. С задних рядов раздался свист и крики в стиле «бл**, какой хороший доклад!».

Командир посетовал, что летом они три перегона за день успевают сделать, а зимой темнеет рано — только два. Экипаж проводили в гостиницу авиаторов — здоровенный деревянный сарай с койками и даже с двумя одеялами на каждого.

Выспавшийся Лёха наконец решил проявить хоть какую-то общественную полезность. На предложение порулить на следующем перегоне командир отмахнулся и сказал, обращаясь к штурману:

— Сергеич, дай моряку заняться чем-нибудь полезным, а то сгинет без пользы. Вон, приобщи к своей науке.

И вот Лёха, сидя рядом с угрюмым штурманом, старательно выводил в маршрутном журнале свои каракули.

Штурман, прокладывая курс на Омск, краем глаза наблюдал за стараниями своего новоявленного помощника:

— Так… время по каждому маршруту где?

— Вот! Записал! — ответил Лёха, демонстрируя две строчки.

— Теперь пиши: «Итого за день по всем маршрутам». Возьми и просто сложи время.

Лёха начал считать вслух, пальцем ведя по таблице:

— Два часа тридцать минут плюс два часа сорок минут… — он задумался, потом уверенно объявил: — равняется четыре часа семьдесят минут!

Он посмотрел на штурмана с некоторым изумлением — мол, какие-то рекордные цифры получались, но мало ли. Штурман, увлечённый расчётом на логарифмической линейке, невозмутимо кивнул:

— Ты же у нас боевой лётчик! — добавил он с занятым видом. — Так, дальше добавь два раза по десять минут на прогрев моторов. Двадцать минут добавь, в общем.

Лёха забормотал, старательно выводя цифры, и доложил:

— Четыре часа семьдесят минут и ещё двадцать минут… это будет… — он сделал паузу, с надеждой глядя на наставника, — это будет четыре часа и девяносто минут?

Штурман отвлёкся от своей линейки, кивнул ещё раз, но уже с лёгкой усмешкой и сказал почти благожелательно:

— Видишь, просто же! Итого четыре часа и девяносто минут… хотя странно… девяносто минут… — он поднял глаза к потолку и задумался на несколько секунд.

Наступила пауза. Оба новоявленных неевклидовых арифметика с удивлением молча смотрели друг на друга. Лёха первым не выдержал, у него дёрнулся уголок рта, и он начал ржать. Штурман моргнул, перевёл взгляд на давно хохочущего командира и наконец взорвался:

— Бл**ть! Понаберут хрен знает кого в авиацию! Сами считать не умеют и из меня дебила сделали!

Маршрутный лист так и остался гордо сиять каракулями: «четыре часа девяносто минут», с приписанным ниже аккуратным почерком пояснением: «ИТОГО: пять часов тридцать минут».

Декабрь 1937 года. Аэропорты Омска, Новосибирска, Красноярска, Иркутска, Читы….

Дальше для Лёхи полёт окончательно превратился в сплошной калейдоскоп красочных и не очень картинок. Всё смешалось: гул моторов, тряска на взлёте, «мороженный пингвин», жесткая посадка, встреча с местным начальством в полушубках, обязательный обед с непременным митингом.

Наш герой шустро наблатыкался и уже не сомневаясь толкал речь не хуже самого приснопамятного комиссара Кишиненко. Слова вылетали сами собой, приправленные пафосом и иронией, собравшийся около авиационный народ — хлопал, кричал «бл**…», то есть «ура» и, похоже, был искренне доволен.

После очередного такого митинга Лёха, услышал как за тонкой перегородкой очередной начальник станции ГВФ орет в телефонную трубку:

— Фу! Фу! Нихрена не слышно! Иркутск! Алло! К вам летит именной борт Шесть Девять, Восемь, Восемь! Повторяю — борт «туда-сюда» и «две жопы»! Диктую номер борта по буквам: Пётр, Иван, Семён, Яков! С каким-то московским хреном на борту. ДА! Фу! Фу! Когда вы только, бл**ть, связь наладите! Митинг замутите для него! Да не благодари, свои сибиряки, сочтемся!

И стоящие рядом мужики одобрительно кивали, мол, всё верно сказано и код, и даже позывной во время сообщили товарищам.

Потом снова взлёт, снова вибрация моторов, снова «мороженный пингвин» и снова нифига не видно в замерзшее остекление.

Омск, Новосибирск, Красноярск, Иркутск… Названия аэродромов менялись, но всё остальное словно заело на заезженной пластинке патефона. Лёха начал чувствовать себя героем фильма «День сурка» по-советски — только вместо будильника его встречали митинги и обеды. Единственным разнообразием было то, что у встречающих менялись полушубки: белые, чёрные, а где-то явно сшитые из трёх совершенно разных собак.

Температура тоже исправно падала, и по прилёту «пингвины» становились всё более и более морожеными.

Следующие ночёвки прошли в Новосибирске и Иркутске. Гостиницы для авиаторов напоминали деревянные сараи с рядами кроватей, но после многочасового гудения моторов и промороженного воздуха Лёха спал в них так, будто его уложили на пуховую перину.

После короткого перелёта из Иркутска в Читу — какой это был по счёту день пути, Лёха уже затруднялся сказать — экипажу устроили день, точнее полдня отдыха. Самолёт закатили в ангар, и его облепили механики, готовя к самому длинному отрезку маршрута.

Штурман вместе с командиром устроили настоящее арифметическое заседание. Разложив карту, они достали карандаши, линейку и принялись высчитывать маршрут.

До Благовещенска выходило чуть меньше тысячи трёхсот километров, или около четырёх часов полёта, что было близко к предельной дальности. Но лыжи, ветер, загрузка…

На карте маршрут выглядел как огромная подкова над Амуром, огибающая китайскую территорию.

Штурман, подведя итоги, выразился коротко и с философским подтекстом:

— Короткую промежуточную посадку планируем в Сковородино, на дозаправку. Запасные — Могоча да… Магдачи, или как их там… Магдагачи. Местные шаманы от метеорологии обещают высокую облачность…

Декабрь 1937 года. Взлетная полоса Могочи…

Через полтора часа полёта Лёха насторожился, машину стало ощутимо раскачивать и затем пошло лёгкое снижение. Он подался вперёд, вглядываясь в мутное остекление, хотя от этого толку было немного — о происходящем с самолетом он мог только догадывался по ощущениям.

Что-то рановато снижаемся, мелькнуло в голове. До «Сковородкино», Лёха привычно переделывал казавшиеся ему смешными названия, ещё час пути минимум. Что за хренотень!

И тут в переговорной трубе захрипело и голос командира прозвучал глухо, искажённо, будто из далёкого подвала:

— Идём… на запасной… в Могочи…

Слова отдавались металлом и хрипом. Лёха разом потерял всю сонливость, пытаясь понять состояние самолета, уж не отказом каким вызвана преждевременная посадка. Но нет, по ощущениям самолёт снижался нормально, под брюхом клубились облака, а верхушки елей стали явственно приближаться.

Труба откликнулась голосом штурмана:

— Командир! До Могочи двадцать километров осталось! Влево три. — голос звучал бодро, но даже через металл трубки чувствовалась тревога.

Могоча встретила их неожиданной, чужой тишиной.

Лёха, приникнув к крохотному кусочку стекла, отвоеванному у инея в своей ледяной щели, увидел внизу узкую ниточку железной дороги, петляющую между заснеженных соток, занесённую снегом реку и мелькнувшие редкие домики. Крошечные чёрные квадраты изб и тонкие струйки дыма из печных труб выглядели так, будто их кто-то нарисовал на снегу углём.

Посадка вышла довольно жёсткой. Машину дважды подбросило на неровностях, лыжи скрипнули, одна из стоек ударилась о наледь так, что Лёха рефлекторно зажмурился. Но СБ выдержал и, сбавив ход, прокатился до самого конца полосы, где и застыл, словно выдохшийся зверь.

Лёха судорожно принялся открывать фонарь кабины: застывший металл неохотно поддавался толчкам и ударам молодого лётчика.

Штурман с Лёхой выбрались из своих тесных «нор» — штурман из носовой будки, Лёха из хвостовой — почти одновременно. Ветер сразу ударил морозом в лицо. Они переглянулись и молча рванули к кабине командира.

Вдвоём они навалились на застывший механизм, дёрнули, задыхаясь в неудобной позиции, потом снова приложили усилия на раз-два-три — и, наконец, сдвинули фонарь.

От стоявшего вдалеке домика к ним первой спешила пара мужиков. Глаза у бегущих людей были квадратные — московский рейс сел прямо к ним во двор!

Из-за сарая показался чёрный выхлоп, донёсся раскатистый треск — трактор завёлся и, чихая, рванул по накатанной дороге к самолёту.

Командир сидел бледный, почти серый, сжавшись на сиденье, стиснув сквозь тяжёлый комбинезон правый бок обеими руками. Губы пересохли, дыхание было прерывистым.

— Живот… справа… режет… — выдохнул он едва слышно.

Декабрь 1937 года. Взлетная полоса Могочи…

Железнодорожная больница оказалась на деле скорее большой амбулаторией со стационаром. Врач отсутствовал — фельдшер, растерянный и бледный, сбивчиво объяснил, что доктора вызвали ещё два дня назад в Читу. Сам он ни разу в жизни не оперировал аппендицит и, глядя на командира, корчившегося от боли, только беспомощно заламывал руки.

— Надо везти в лагерную, — выдохнул он. — У них там хирург есть. Светило из Питера… Ну то есть враг народа конечно, но оперирует он всю жизнь…

— Не довезём, — мрачно ответил штурман, видя, как лицо командира стало совсем серым.

Фельдшер обречённо вздохнул и закрутил телефонную ручку.

— Станция?.. Дайте лагерь…

Дальше последовали длинные и сбивчивые объяснения — что спецборт экстренно сел у них, что командир с острым животом, что доктора в посёлке нет, вызван в центр, а с апендицитом до лагеря лётчика не довезти. Судя по потерянному, испуганному голосу фельдшера и длинным паузам, в ответ ничего хорошего ему на том конце провода не сказали.

Лёха, взял трубку у потерянного медработника и впервые заговорил официальным, звенящим сталью голосом:

— Герой Советского Союза, капитан Хренов. Политуправление РККА. С кем говорю? Дежурный? Представьтесь ещё раз, я записываю. Дайте немедленно начальника лагеря… Думаете, меня просто так поставили сопровождать этот борт? Спецрейс, на контроле Политуправления. Соедините… Жду.

Минутное потрескивание, и в трубке раздался хрипловатый голос — властный, в котором слышалось завуалированное недовольство, но с явно проскальзывающими осторожными нотками.

Хренов очень спокойно и даже размеренно изложил ситуацию, намеренно подчеркивая политическую важность задания и исключительность сложившейся ситуации.

На том конце на несколько секунд замолчали, потом сухо буркнули:

— Понял. Конечно пойдем на встречу коллегам. Сейчас пришлём доктора.

И связь оборвалась.

Хирург появился спустя двадцать минут. Высокий, сутулый, с узким лицом и усталыми глазами. Первым делом он закатал рукава и тщательно вымыл руки, и, не терпя возражений, выгнал всех посторонних из «операционной», оставив только фельдшера.

Через полчаса коридор небольшой железнодорожной больницы уже гудел, как улей. Набежали местные чекисты, во главе которых явился сам начальник лагеря, администрация посёлка, представители местной воинской части, авиаторы. В приёмной столкнулись шинели, ватники и кожаные тужурки. Лёха аккуратно представился начальнику лагеря и, отведя его насколько возможно в сторону, развернул бумагу с печатью Политуправления и подписью Смирнова.

Начальник лагеря, привыкший строить людей одним взглядом, аккуратно взял в руки бумагу и внимательно её изучил, кивнул головой своим мыслям и даже попытался улыбнуться, выдав кривоватый оскал:

— Капитан, надеюсь, укажите в рапорте по своей инстанции, как мы оперативно оказали всю возможную помощь.

— Непременно, — сказал Лёха. — Нам бы ещё высокооктанового бензина для борта, не хотелось бы прерывать ответственное задание партии и правительства. Раз уж мы тут экстренно сели, дозаправить борт и наверстать потерянное время.

— Вы же тоже лётчик? — оживился местный начальник отделения БАМлага. — Сегодня же поможем и людьми, и техникой! И полосу укатаем для взлета в лучшем виде!

В этот момент вышел хирург, снимая резиновые перчатки. Лицо у него было усталое, но спокойное.

— Успели, — сказал он негромко. — По самому краю перитонита прошли.

Позже, вечером, когда командир уже спал в стационаре под уколами, штурман хлопнул Лёху по плечу:

— Ну ты силён, Хренов! НКВДшников строить — это не каждый сумеет. А главное — успели! — потом слегка задумался и расстроено произнес, — Жаль только полет прервали, пока ещё сюда нашего пилота пришлют… И все премиальные накрылись.

— Сергеич, я конечно время считаю сам знаешь как, но уж пилотировать родную СБшку смогу! — ввел штурмана ГВФ в состояние полнейшего удивления наш товарищ, — Тем более без бомб и вооружения. К слову команду я уже отдал — так что, завтра в 6 утра у нас вылет! До Благовещенска всего то два часа восемьдесят минут!

Глава 6

Магочи — Магдачи, да какая в… разница!

Декабрь 1937 года. Могочи — Благовещенск — Хабаровск — Владивосток.

Путь выдался не столько трудным, сколько нервическим. В целом транспортный ПС-40 мало чем отличался от его родного СБ. Конечно, Лёхе уже доводилось участвовать во взлётах на лыжах в качестве «балласта с почтой», сидя в тесной кабине стрелка. Но одно дело — трястись там в меховом комбинезоне, и совсем другое — самому выводить машину в разбег по снежному полю.

Первый взлёт показался ему сродни скачке на бешеной табуретке: его нещадно колотило, зубы выбивали дробь, глаза лихорадочно пытались уловить момент отрыва, а руки, стиснув штурвал, ловили каждый миллиметр реакции самолёта. Чудо, что не улетели в сугроб.

Со второго раза, уже в Благовещенске, всё пошло спокойнее. Лёха приноровился, и машина, хоть и тяжеловатая на лыжах, поднялась ровно. Лыжи давали дополнительное сопротивление, самолёт стал более инертным и лениво отзывался на штурвал, но ничего особенно коварного Лёха в этом не почувствовал.

Зато теперь он был при деле — пусть и скучном, однообразном, но всё-таки настоящем. И впервые за весь перелёт Лёха ощутил себя не туристом в бомболюке, а полноправным членом экипажа. И это, надо признать, грело лучше всякой печки.

Декабрь 1937 года. Командование Тихо-океанским флотом, город Владивосток.

Только что повышенный из заместителей в командующие флотом вместо оказавшегося врагом народа товарища Киреева, новый начальник ТОФа вышел из-за массивного стола, обошёл его и с неожиданной теплотой пожал руку Лёхе Хренову. В этом жесте чувствовалась и приветливость, и какая-то человеческая нотка, редкая для последних месяцев.

За неполные полгода оба его предшественника уже оказались «врагами народа» и отправились с сопровождением в Москву, исчезнув без следа. Сам факт этой череды арестов не прибавлял оптимизма и должность командующего флотом сделалась исключительно опасной.

— Ну наконец-то! Нашлась пропажа! — в голосе Кузнецова прозвучала радость от встречи и даже явная нотка веселья. — Герой, как я посмотрю. Слышал, слышал про вашу газетную эпопею с посадкой в этих Магдачах.

— В Могочах, товарищ капитан первого ранга, — поправил Хренов, стараясь держать серьёзное выражение лица, хотя уголки губ предательски дёрнулись.

— Ну да, — отмахнулся тот. — Хотя в сводке вроде как Магдачи проходили. Ладно! — он махнул рукой, приглашая присесть. — Рассказывай, как ты дошёл до такой жизни?

Лёха начал кратко, почти по пунктам, но Кузнецов поднял ладонь и мягко перебил:

— Давай с июля тридцать седьмого. С Испании. С моего отъезда, — сказал он, улыбнувшись.

И пришлось возвращаться назад — к жаркому небу над Картахеной, к чужой земле, к испанским городам, где всё ещё слышался звон пулемётов и чужая речь. Как ни старался Лёха урезать детали, рассказ всё равно разрастался, выплёскиваясь на добрые сорок минут. Кузнецов слушал внимательно, иногда улыбаясь, иногда хмурясь так, что Лёха поневоле ускорялся, будто боясь задержаться на ненужной подробности.

Рядом сидел Жаворонков, начальник авиации флота. Он слушал молча, лишь изредка качал головой или вскидывал брови. Когда речь заходила об импровизациях и дерзких манёврах, в его взгляде мелькала смесь недоверия и уважения.

Глянув на часы, Кузнецов коротко подвёл итог беседы:

— Алексей, дальше подробности обсудите с Семёном Фёдоровичем. А ты готовиться принимать отдельную авиаэскадрилью.

Лёха удивлённо вскинулся:

— Товарищ капитан первого ранга, я максимум парой командовал, в основном сам летал только. Вы же меня знаете…

Кузнецов посмотрел на него внимательно, чуть прищурив глаза:

— Время видишь какое? — голос его стал глухим и весомым. — Очень надеюсь, ты повзрослел с той поры. И твоих… этих блудняков, — он намеренно выделил слово голосом, — больше не будет. Ну или не много.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь лёгким жужжанием вентилятора.

Декабрь 1937 года. Командование Тихо-океанским флотом, город Владивосток.

На десятой минуте беседы, закончив вспоминать про учебу в той же Каче и командование авиабригадой на Черном море, Жаворонков поднял руку, останавливая речь Хренова, и сказал:

— Стоп. Значит так, пишем план по разделам.

И прямо с ходу начал диктовать список тем для обзора: противник — техника и приёмы, наши самолёты — сильные стороны и пределы, тактика воздушного боя, боевой вылет бомбардировщика, взаимодействие с флотом и наземными войсками, навигация и погода, техническое обеспечение и эксплуатация техники в полевых условиях, организация и подготовка людей.

И вот тут Хренов слегка охренел. Он аккуратно забрал листочек и… и в кои-то веки пошёл не совершать свои невозможные подвиги, не шкодить, дорисовывая буквы и члены на бортах, а, наверное, впервые с момента своего переноса всерьёз почувствовал, что у него есть реальный шанс что-то изменить к лучшему в этом мире. Планировать и организовывать оказалось ничуть не легче, чем проявлять героизм, замешанный на изрядном пофигизме.

Как выяснилось позднее, сам же начальник авиации ТОФ зарезервировал комнату в клубе моряков и просто вызвал на завтра всех руководителей бригад и отдельных эскадрилий морской авиации, что базировались в окрестностях Владивостока.

Выйдя к ним с кипой исписанных листочков и увидев больше двадцати лётчиков в возрасте от тридцати до сорока пяти, Лёха замандражировал, пожалуй, не меньше, чем когда шёл в сумасшедшую атаку на испанский линкор или кидал бомбы в их же крейсер. В итоге вместо часового доклада его листочки, что он сжал в руках, вылились в два дня жарких обсуждений.

Надо сказать, что в первый момент обстановка в комнате была изрядно напряжённая: сказывалась и молодость Лёхи, и его наплевательство к субординации, и скептицизм собравшихся, и их знание реалий «на земле», и даже некоторая зависть к молодому удачливому лётчику из теплого Крыма.

Лёха, сперва чувствовавший себя неловко под десятками внимательных взглядов, однако быстро втянулся в разговор. Он излагал свой опыт Испании спокойно и по существу, без лишних эмоций, словно снова сидел в кабине под Картахеной.

Говорил о новых немецких машинах — «мессершмиттах», «дорнье», «юнкерсах», о том, какие сильные и слабые стороны они проявили в боях, и как именно ими пользовались пилоты противника. Отдельно остановился на тактике воздушного боя — на групповых атаках, на боях на вертикалях, на работе в парах и звеньях. Не меньшее внимание уделил связи: как немцы выстраивали взаимодействие в воздухе и на земле, как мгновенно реагировали на изменение обстановки.

Не обошёл он и наши машины — новые истребители И-16 и бомбардировщики СБ, которые в Испании показали и свою силу, и предел возможностей. Лёха отметил, что многое приходилось менять на месте — от методов атаки до защитного вооружения, и что эта война впервые дала в руки живой, практический опыт, которым теперь следовало делиться, чтобы готовить флотскую авиацию к будущим боям.

Особенный интерес, если не сказать восторг, вызвал разбор топмачтового бомбометания и торпедной атаки линкора. Как только Лёха упомянул эти слова, собравшиеся сразу зашевелились, и командиры бомбардировочных соединений, и истребители, которым, казалось бы, всё это не по профилю. Народ сгрудился ближе, и посыпались вопросы один за другим — о высоте сброса, о скорости захода, о том, как держать строй в таких условиях, как выбирать курс относительно ветра и волн.

Лёха забил на чинопочитание и стал самим собой — тем, кто говорит то, что думает, и не унывает ни при каких обстоятельствах, — он взял обломок мела и подошёл к доске. Он принялся рисовать схему подвески торпеды, затем расчет дальности полета и возможности по топливу, продолжил схемой атаки линкора, аккуратно выводя стрелки захода. Потом добавил силуэты самолётов, отметил расстояния, высоту сброса, показал траекторию бомб и линию движения торпед.

Глаза у слушателей загорались всё сильнее. Истребители спорили между собой, кто должен прикрывать заходящую группу, морские лётчики хмурились, уточняя про дистанции пуска торпед, азартно обсуждали, можно ли совместить торпедные атаки и топмачтовый сброс в одном ударе. Лёха шаг за шагом объяснял, как заходил на цель, где начинал снижение, когда сбрасывал — и сам заразился этим азартом, чувствуя, что по новой переживает свои атаки. Его слова впитывались едва ли не с жадностью.

Перелом наступил, его признали своим и приняли в коллектив.

Уже под конец второго дня, когда разговоры стали свободнее и официоз растворился в табачном дыму, последовал вопрос от одного из истребителей:

— Алексей, а сколько у вас сбитых самолётов?

Хренов улыбнулся, чуть развёл руками.

— А это как считать, товарищи. Лично сбитых у меня всего трое подтвержденных. И есть пара не подтвержденных. Одного я косой размахивая испугал до смерти и он об землю треснулся, а второго на угнанном «Шторьхе» подрезал… — вверг в шок аудиторию Лёха.

Он сделал паузу, усмехнулся и добавил:

— А вот как считать сбитых на бомбардировщике? На СБ. Справедливо, наверное, делить пополам со стрелком или со штурманом… всё-таки они стреляют. Их у меня, выходит с разными экипажами ШЕСТЬ штук.

— А один сбитый даже «пополам» с самим Николаем Герасимовичем есть!

— С командующим? Он у вас стрелком летал? — с благоговейным ужасом поинтересовался зал.

— Ага! Товарищ Кузнецов отлично стреляет из крупнокалиберного пулемета! — заулыбался и совсем по-мальчешески похвастался Лёха.

К концу второго дня его выжали досуха, до самого последнего бита информации, как сказал бы он сам, вспоминая прошлую жизнь из будущего.

Декабрь 1937 года. Политуправление РККА, город Москва.

Лёха, как человек дисциплинированный, ну, относительно, по прилёту не стал долго философствовать и, помимо своего флотского начальства, накатал докладную записку на имя самого начальника Политуправления товарища Смирнова, ставшего попутно и новым командующим всеми флотами СССР. Сухо и коротко он отметил: при вынужденной посадке в Могочах органами НКВД оказано содействие, предоставлен хирург и обеспечено топливо, рейс успешно завершён в установленные сроки. И пустил бумагу по политической линии, вызвав жуткий шок у главного тихо-океанского комиссара.

В Москве же товарищ, Смирнов, пробежав глазами текст, аж приподнял бровь — то ли от неожиданности, то ли от самой идеи благодарить НКВД. Потом махнул рукой: оформить благодарность, пусть знают нас! И сбросил это дело на адъютанта. Тот, замученный недосыпом, переписывая с Лёхиной докладной и ухитрился слегка перепутать буквы. В итоге вместо Могочей на бумаге появились какие-то «Магочи», а размашистая подпись Смирнова так ловко пересекла черточкой середину слова, что уже в секретариате НКВД прочли: «Магдочи».

Там от неожиданности слегка опешили: благодарность? Им? В тридцать восьмом-то году, когда они только и делают, что армию вычищают? Но бумага с подписью Политуправления — это серьёзно. И, не сомневаясь, отбили телеграмму в управление БАМлага: отметить благодарностью лагпункт «Магдачи». В БАМлаге, конечно, не сразу, но разобрались, кто и как помогал.

— Но мы же не идиоты сообщать в центр, какие они идиоты! — буркнули в канцелярии. — Раз бумага пришла — значит, надо отмечать благодарностью!

Больше всех выпал в осадок начальник БАМлага в Магдагачах, когда на его стол легла бумага. Он глаза протёр, перечитал трижды и всё равно не понял, каким боком его лагерь помогал самолёту.

«За оказанную помощь экипажу воздушного судна назначить начальника БАМлага в Магдагачах начальником БАМлага в Могочах».

— А куда девать начальника из Могочей? — осторожно осведомилась канцелярия управления.

— Мы кадрами не разбрасываемся, — строго отрезал начальник БАМлага товарищ Френкель. — Молодым везде у нас дорога. Сейчас в Тынде новый лагпункт открывается. Там пока только глухая тайга да пара бараков в чаще, будем расширять до хорошего исправительно-трудового лагеря. Вот и окажем доверие человеку. Пусть проявит себя. И аэродром там планируется строить, и фондами обеспечим. Так глядишь — целую сеть тюремных аэродромов отстроим.

А через неделю дошла правильная бумага от ГВФ: там аккуратно, без фантазий значилось — «посадка в Могочах». В секретариате, получив вторую версию, только переглянулись: ну и бардак на этом Дальнем Востоке! Самолёты пачками падают! Но чтобы не подставиться, подмахнули и её. Вышла общая телеграмма: «ВСЕМ БАМЛАГАМ — СРОЧНО ПРИВЕСТИ В ПОРЯДОК ВЗЛЁТНЫЕ ПОЛОСЫ!»

Газеты, как по заказу, напечатали о героическом порыве жителей Дальнего Востока сделать свой край самым авиационным в мире.

Тут же поползли слухи. Мол, это всё из-за секретного рейса: будут сажать самолёт, гружёный золотом для покупки станков в Америке. Нет, ничего вы не понимаете — будут переселять целый город по воздуху, и самолёты пойдут один за другим. Другие шушукались: теперь точно начнётся война с Японией за Китай.

А потом пошёл слух самый страшный: раз привели в порядок полосы — значит, грядёт великая проверка. Едет сам. Да-да, вместе с трубкой! САМ!

И Сибирь зашумела. Заключённые с лопатами, вёдрами, тачками и катками на морозе равняли полосы и строили аэродромную инфраструктуру.

А Лёха тем временем трясся в кабине полуторки к новому месту службы, не подозревая, какой вклад внёс в развитие авиации Дальнего Востока.

Декабрь 1937 года. Командование Тихо-океанским флотом, город Владивосток.

Через день Жаворонков усталый, но довольный, осторожно постучал и, не дожидаясь ответа, вошёл в кабинет. Мрачный Кузнецов сидел за столом, листал документы, и по нахмуренным бровям было ясно — настроение у него было не самое светлое. Он поднял глаза и кивнул, докладывай.

— Николай Герасимович! Ну и кадра вы выцепили, кладезь знаний. На два дня развернули обсуждение и обмен опытом. В каких-то моментах конечно у него в голове бардак, но столько новой информации! Систематизируем сейчас и представлю вам планы на утверждение. У меня ещё вот какой вопрос…

Дождавшись ещё одного утвердительного кивка мрачного Кузнецова, Жаворонков продолжил уже осторожнее.

— Пришло распоряжение из Москвы. Отправить в Китай группу добровольцев с флота. Лётчиков-бомбардировщиков, именно на СБ. За подписью нашего нового командующего флотом, товарища Смирнова.

Кузнецов скривился, как от зубной боли, откинулся на спинку стула, уставился на него недоверчиво.

— В Китай? Мы только начали получать новые машины! Полностью боеготовых экипажей можно сказать и нет. Сам же докладывал, в минно-торпедной у нас всего одна эскадрилья дальних разведчиков на СБ, и те толком облетать не успели.

— В приказе речь идёт о звене, — осторожно продолжил Жаворонков, — Три экипажа. На шесть месяцев командировка. Самолеты прямо с московского завода получат и будут перегонять в Китай вместе с армейцами. Но товарищ Смирнов особо подчёркивает политическую важность задачи…

Кузнецов шумно вздохнул, покачал головой, принимая эту новую головную боль и не сильно стукнул ладонью по столу.

— Политическая важность… Это конечно исключительно политически важно. Три экипажа, говоришь? Так… Тогда давай переиграем ка всё. Лови нашего этого хренова вундеркинда.

Жаворонков приподнял бровь.

— Хренова?

— А про кого ты сейчас столько рассказывал? — вопросом на вопрос ехидно ответил Кузнецов. — Лучшего спеца по технике у нас нет. Честно говоря думал его на эскадрилью на полгода-год поставить, майора дать досрочно и потом к тебе замом по лётной подготовке. На командной должности он как пить дать накосячит. Но сам видишь… Его сейчас в эскадрильи хозяйственными заботами как загрузят, так только толк потеряем. А так — пусть за месяц собьёт группу, отберет «добровольцев», обкатает ребят и научит нормально летать. У него есть хватка, да и дерзости через край, а уж про его удачливость я и не говорю. В Китае как раз это и пригодится.

Жаворонков кивнул, соглашаясь.

— Понял. Тогда готовлю бумаги и вызываю его.

Жаворонков помялся и все таки решился спросить:

— Николай Герасимович… Извините, разрешите поинтересоваться, что вы сегодня такой мрачный?

— А у меня для тебя тоже сюрприз есть. Как говорится вспомни чё… он и появится! К нам едет новый командующий флотом, по совместительству он же начальник Политуправления всей РККА, только что помянутый тобой товарищ Смирнов. С проверкой… Грозится лично вычистить всех врагов народа из рядов флота…

Оба начальника помолчали, видимо обдумывая это событие.

— Ладно, по Хренову, давай действуй, — махнул рукой Кузнецов. — Добровольцы — значит добровольцы. Так глядишь наш Хренов и замылит глаза Смирнову, когда тот приедет… Может и обойдется…

Декабрь 1937 года. Аэродром Вторая речка, окраины города Владивостока.

Сам же Алексей Хренов, решив прогуляться и заодно осмотреть город, бодро вышагивал по Владивостоку и за пару часов добрался до аэродрома на Второй речке. Однако стоило ему добраться до командного пункта, как дежурный вежливо попросил его пройти к телефону. Там адъютант Жаворонкова радостно осчастливил его приказанием, срочно вернуться в штаб авиации флота!

Глава 7

Пердоньте, Хрено-бл***ть

Январь 1937 года. Штаб флота, бухта Залотой Рог, город Владивосток.

Свеженазначенный командующий флотом товарищ Смирнов стоял на трибуне Владивостокской крепости, облокотившись на сбитые из свежего леса перила и, поджав губы, мрачно смотрел на воды Амурского залива.

Ещё недавно он был начальником Политуправления всей РККА, а назначение командовать флотом, пусть и выделенным в отдельный наркомат, расценил не как повышение, а лишь как проявление недовольства вождя.

Путь сюда, на самый край владений Октября, занял две недели. Он планировал потратить неделю или даже чуть больше на поиск и выкорчёвывание врагов и шпионов среди красных командиров флота, но, честно говоря, опасался, что без его присутствия в Москве развернутся какие-нибудь подковёрные игры за внимание Самого… Приходилось торопиться!

Едва приехав, он сразу же замутил встречу с командным составом Тихоокеанского флота. В Доме флота, где пахло не то гарью от печек, не то морской сыростью, он выступил с резкой речью. Лицо у него было жёстким, губы поджаты, голос звенел, будто металл по наковальне:

— Партия этому народу уже столько пообещала! — рубил он словами воздух. — И хлеба, и заводов, и земли! И всё равно им мало! Всё так и норовят спереть! Навредить, изо всех своих вредительских сил стараются! Двурушники и кровопийцы! Не хотят лезть в светлое будущее!

Командиры подавленно молчали, неловко кашляли, глядели в стол, старательно кивали, словно каждое слово вбивалось прямо в извилины мозга.

И на второй день его визита были объявлены показательные учения флота.

Доски ещё пахли смолой, в щелях торчали гвозди, а на заднике трибуны кто-то успел прибить красное полотнище с золотыми буквами «Да здравствует могучий Тихоокеанский флот СССР!». Над трибуной вился на морозном ветру транспарант — «Сталин наш рулевой!».

Смирнов поправил папаху с алым верхом — переходить на флотскую форму он не стал, оставшись в своей, привычной шинели политработника — чуть наклонил голову и, как бы доброжелательно, но слегка снисходительно, покивал в ответ на приветствия собравшихся вокруг ответственных товарищей. Вид у него был спокойный, но глаза скользили внимательно и цепко по собравшимся командирам.

Полчаса назад, едва выйдя из штаба флота, он с каменным лицом ожидаемо объявил:

— Объявляю внезапную готовность флота к отражению буржуинского нападения! — громко произнёс глава всех флотов СССР, сверкая глазами и чеканя каждое слово.

Кузнецов вытянулся, козырнул, махнул рукой и сдержанно доложил:

— Есть, товарищ командующий. Разрешите доложить: флот начал учения по отражению внезапного нападения!

И словно в подтверждение его слов над бухтой тут же завыли сирены, матросы заметались по палубам, а ледокол «Красный Октябрь», пыхтя чёрным дымом из высоких труб, отвалил от причала, навалился на лёд, и бухта Золотой Рог задрожала от треска разламывающегося припая.

«Внезапная готовность к отражению буржуинского нападения» ожидалась вот уже второй день, с самого момента приезда главного флотского начальника.

По ночам портовые ледоколы регулярно взламывали лёд в бухте, поход до чистой воды старались держать открытым, все четыре боеготовых «Новика» стояли под якобы незаметными парами, в готовности моментально отвалить от причала, а дежурный по штабу регулярно и по несколько раз в день обзванивал задействованные в предстоящей «показухе» части.

За ледоколом эсминцы последовательно отдали швартовы и, выстроившись в кильватер, один за другим осторожно врезались в свежепробитую полосу чёрной воды, торжественно развернув орудия в сторону штаба флота. Весь этот караван выглядел так, будто флот действительно отправлялся навстречу невидимому врагу.

Смирнов посмотрел на хорошо отрепетированную работу моряков, удовлетворённо кивнул, и этот кивок уже сам по себе мог считаться знаком одобрения. Сев в поданную «эмку», он отбыл на трибуну крепости.

Вдалеке же, по белому, как стол, льду Золотого Рога, треща и грохоча, шёл ледокол «Красный Октябрь». Построенный ещё при свергнутом царе, пузатый и низкий, он вгрызался в лёд носом, тяжело наваливаясь, и оставлял за собой чёрную полосу воды с плавающими льдинами. Из труб валил густой дым, нос наползал на крошившийся лёд, корпус будто ворчал, отвечая на каждый удар. За ледоколом, строго в кильватерной колонне, двигались все четыре эсминца типа «Новик». Тоже построенные при ненавистном, давно свергнутом большевиками императоре. Со стороны крепости всё выглядело торжественно и даже грандиозно. Чёрная дорога, проложенная через белое поле залива, по которой двигался флот, была доказательством, что даже зима не в силах запереть советские корабли.

Январь 1938 года. Владивостокская крепость, Амурский залив.

Перед трибуной во льду замёрзшего Амурского залива начиналось действо, охарактеризованное Лёхой Хреновым, как «очковтирательство и показуха», хотя в документах было написано «проверка боеготовности частей флота». Мороз щипал лица, пар клубился над толпой, ушанки и папахи покрылись инеем, но взгляд всех был прикован вниз, к действию, разворачивающемуся на льду Амурского залива.

Напротив трибуны, в трёх-четырёх километрах от берега, возвышались целые ряды ледяных фигур. Их старательно покрасили в разные цвета: зелёные кубы должны были изображать танки, вытянутые серые громады — корабли, а кое-что напоминало то ли броневики, то ли фантазии скульпторов, вдохновлённых партсобранием. В любом случае «противник» стоял готовым к разгрому.

И тут с сопок разом грохнули береговые батареи. Звук ударил в уши так, что присутствующие вздрогнули, а у особо чувствительных даже на секунду потемнело в глазах. Эхо прокатилось по всему заливу, и в следующее мгновение воздух наполнился хлопаньем крыльев. Все городские пернатые, от сизых голубей до ворон, с криком взметнулись в небо. Одновременно, словно сговорившись, они устроили внезапную воздушную атаку. Под это неожиданное птичье бомбометание попали и ответственные товарищи на трибуне. Некоторые тихо выругались сквозь зубы, иные, сохраняя серьёзный вид, украдкой счищали свежее гуано с шинелей и шапок.

Товарищ Смирнов, напротив, осклабился во всю ширину лица, глядя, как на льду рвутся снаряды и с грохотом разваливаются нарисованные враги.

А затем для публики, чеканя шаг по снежному плацу, торжественным маршем прошли роты моряков — чёрные бушлаты, белый иней на шапках, винтовки на плечах, сверкающие в морозном солнце внушали веру в непобедимость Красного флота.

Над бухтой с торжественным рокотом появились двенадцать новейших бомбардировщиков ДБ-3. Они шли плотным строем, ровно, блестя белым камуфляжем. Сверху их прикрывала группа бипланов-истребителей.

На небольшом удалении от трибуны пара истребителей отделилась, зажгла красные дымовые шашки и исполнила перед собравшимися каскад фигур высшего пилотажа. Перевороты, петли и виражи сменяли друг друга непрерывной чередой. Красные струи дыма прорезали небо над бухтой, и даже самые серьёзные начальники невольно заулыбались.

Из-за серых сопок, будто вынырнув из зимнего марева, показалась эскадрилья стремительных машин. Двенадцать СБ шли плотным строем, моторы гудели единым басом, от которого у зрителей задрожало в груди. Побелённые крылья с алыми звёздами блеснули на солнце, и строй проскользнул над бухтой, словно гигантский косяк снежных птиц. На дальнем краю бомболюки разом раскрылись, и вниз посыпались десятки бомбочек, превращая «ледяного врага» в кашу. Покрашенные танки и корабли с грохотом капитулировали, словно картонные декорации, облитые кипятком. Буржуазные эскадры и фашистские армады позорно разваливались без боя. Самолёты неторопливо и красиво развернулись, будто на параде, словно одним своим видом намекали зрителям, что враг повержен и угроза Стране Советов ликвидирована.

Январь 1938 года. Владивостокская крепость, Амурский залив.

После бомбометания, когда ледяные фигуры на заливе были разнесены в крошево и над водой ещё висели клочья дыма, товарища командующего пригласили в крепостную столовую. Новый хозяин флота с важным видом заявил, что желает лично оценить серьёзность организации питания краснофлотцев.

И тут будто по волшебству на столах появилась нарезка из трёх сортов рыбы — жирная кета с розовыми волокнами, янтарная сёмга и бледно-золотой осётр. За ней сразу последовали блюда с красной икрой, насыпанной щедрыми холмами в фарфоровые розетки, и словно для полноты картины подали огромного камчатского краба. Рядом на серебристых блюдах застыли ломтики холодца из налима, тонкие рулеты из угря и копчёная корюшка, которая пахла весной и дымом.

Девушки-подавальщицы — молодые, нарядные, в ярких платьях и крахмальных передниках, и на фоне суровой крепости они смотрелись прямо из сказки.

Самая бойкая из них, смуглая и румяная, поставила перед командующим блюдо с крабовыми клешнями и, встретившись с ним взглядом, вдруг зарделась, но глаз не опустила. Напротив — чуть склонила голову набок, прищурилась и едва заметно состроила глазки.

В следующее мгновение её подол мягко зашуршал о скамью, а ладонь командующего, как бы случайно, легла на её крепкий, упругий зад. Девушка не отстранилась — только плечи дрогнули, а щёки запылали ещё ярче.

— Экий вы шалун, — выдохнула она почти неслышно.

А когда к столу поднесли пузатую бутылку грузинского коньяка и всем налили «боевые сто грамм», Смирнов, уже не таясь, осклабился во всю ширину лица и поднял рюмку.

— Да, товарищи, вижу процесс питания воинов-краснофлотцев поставлен исключительно ответственно!

Никто, разумеется, не осмелился уточнить, что обычный краснофлотец в этот день пообедал прекрасной перловкой с килькой.

Январь 1938 года. Уссурийский залив.

После обеда товарищи высшие командиры, укутанные в меха и шинели, уселись в поданные аэросани. Моторы взвыли, винты закрутили снежную пыль, и машины, подпрыгивая на неровностях, с ветерком рванулись по льду. Двадцать километров пути, что караван, ведомый «Красным Октябрём», преодолевал с утра, аэросани пролетели по заранее расчищенной дороге за какие-то полчаса — словно насмешливо показав разницу между скоростью техники.

Командующих с группой сопровождения разместили на мостике флагманского эсминца «Сталин».

Казалось, сама погода решила подыграть морякам. Свинцовые тучи рассеялись, и тяжёлый, серый залив преобразился. Лёд блестел голубыми переливами, море разгладилось до лёгкой ряби, и солнце, яркое и приветливое, словно тоже участвовало в манёврах. Оно заливало светом корабли, флаги и лица людей, превращая суровый поход в торжественный парад.

Дореволюционные «Новики» ловко перестроились в кильватерную колонну и продемонстрировали слитное отражение агрессии. Щеголяющие ещё царской клёпкой корабли с тёмно-серыми корпусами, сверкая на редком январском солнце, размеренно двинулись в колонне и слитно дали три залпа. Грохот ударил по заливу, клубы дыма потянулись над морем. Снаряды усвистали куда-то за горизонт, а на мостике инстинктивно пригнулись. Глава всех морских сил Союза, однако, только кивнул, словно подтверждая: «Да, неплохо, неплохо…».

Из-за мыса медленно показался сторожевик, таща на длинном буксирном тросе пароход-дедушку. С виду пароход был метров восемьдесят длиной — старый, ещё дореволюционный «Какаси-Мару», в годы Гражданской войны таскал японские войска во Владивосток, затем пароход застрял во льду, а после отступления интервентов трофей достался нарождающейся советской власти.

На боку старого «дедушки»-парохода, где свежая чёрная краска пошла гламурными разводами по ржавчине, белой известкой намалевали ещё один лозунг. Видимо, идея шла от флотских комиссаров и изначально планировалось широко лизнуть товарища Смирнова в его политический зад:

«СЛАВА Политуправлению РККА!»

Но свежая краска быстро облезла на швах, и некоторые буквы осыпались почти до основания. С трибуны, к ужасу моряков, надпись читалась как:

«СЛАВ… Полит… КаКА!».

Буквы плясали и кривились — столь ответственное дело явно нагрузили на призывников этого года вместо отдыха и сна. Где-то кисточка художника, хотя ему больше подошло бы слово «мазила», соскальзывала, и буквы расползались кто куда. Моряки на мостике «Сталина» едва заметно дёрнули уголками ртов, но сделали вид, что внимательно смотрят на море.

Пароход покорно полз на буксире, словно смирившись со своей ролью в предстоящем действии.

Следом в спектакле вылетела прятавшаяся в бухте Наездник у Аскольда бригада торпедных катеров. Низкие, стремительные, они понеслись, оставляя за собой белые борозды на тёмном море. Торпедные катера вышли красивым клином, потом резко развернулись и буквально бросились на колонну эсминцев, имитируя атаку. Эсминцы дружно отвечали холостыми выстрелами, катера разошлись в стороны, взметая фонтаны пены. Картина была исключительно зрелищной, публика на мостике зашевелилась и захлопала, но Смирнов снова лишь слегка склонил голову и продолжал снисходительно кивать, как учитель на школьном спектакле.

Кульминация праздника наступала.

Из-за сопок появился одинокий самолёт, покрашенный в зимний белый камуфляж. Он сделал широкий круг, вышел прямо перед эсминцем и, встав на крыло, отчётливо показывал подвешенные под брюхом четыре массивные бомбы.

Видимо, в планах моряков было оттянуть «дедушку» на милю от головного эсминца с командованием на мостике, но то ли обед продлился дольше запланированного, то ли ещё по какой-то причине синхронизация действия всё-таки пострадала.

За это время сторожевик вытянул мишень — «дедушку», «СЛАВного… Полит… КаКу!» всего-то кабельтовых на триот эсминца и попытался развернуть его под нужным углом.

Кузнецов наклонился к Смирнову и, перекрикивая нарастающий грохот мотора, прокричал:

— Сейчас будет продемонстрирован новейший метод борьбы с кораблями противника — топ-мачтовое бомбометание. Цель — японский пароход «Какаси-Мару».

Самолёт сделал широкий круг, снизился и зашёл поперёк курса парохода, почти касаясь водой винтами. Метров за триста до цели он разом сбросил весь боезапас.

Четыре серые туши ударились о воду, подскочили и пошли прыгать над водой, словно камни, пущенные мальчишкой по морю. Люди на мостике затаили дыхание. Время будто застыло. И через несколько секунд случилось то, ради чего, собственно, и затевалась вся эта «репетиция войны».

Раздался взрыв. Точнее случился ВЗРЫВ!

Сначала короткая ослепительная вспышка ударила в глаза, потом чудовищный грохот прорезал залив, от которого содрогнулся воздух и дрогнули доски трибуны. На месте старого парохода распустился гигантский огненный цветок, ярко-оранжевый, с чёрными лепестками дыма, за ним взметнулся фонтан воды и искорёженного железа. Корпус «дедушки» разнесло в клочья, ржавое железо полетело в стороны. Ударная волна пронеслась по бухте: сторожевик, тянувший мишень, качнуло так, что нос ушёл в волну, матросы на палубе схватились за поручни и пригнулись.

На мостике «Сталина» ударная волна ощущалась так, будто по кораблю врезали гигантским молотом. Сначала всё сжалось в оглушающей вспышке, и тут же в лицо хлынул раскалённый воздух — ударил жар, обжёг кожу, зашуршал по воротникам шинелей. В следующую долю секунды пришёл сам толчок: палуба под ногами вздрогнула, перила скрипнули и задрожали, командиров буквально пригнуло к настилу.

Алый околышек папахи товарища Смирнова радостно мелькнул в воздухе, заставив собравшихся превратиться в ловцов бабочек.

Флаги рвануло ветром. Со стороны бухты потянуло горячим запахом гари и металла, покатилась волна, качнув корабль, и среди притихших людей на мостике вдруг раздался нервный смешок — кто-то не выдержал напряжения.

* * *

Придирчивому наблюдателю могло бы показаться, что взрывов было несколько — один и вовсе так исключительно сильный. Мы им возразим — ведь бомб подвесили аж четыре штуки!

Но скрытый философский смысл знали лишь особо доверенные люди на сторожевике и в штабе флота. Там ухмыляющийся боцман уже торопливо прятал маленькую машинку подрыва, а пара специально отобранных командиром краснофлотцев спешно выбирали из воды обрывок кабеля, уходившего в сторону парохода.

Как выразился наш герой, организуя этот показательный «блудняк»:

— Пара ящиков тротила в трюме мишени исключительно улучшает точность бомбометания!

А на поверку оказалось, что тротила решили не жалеть.

Когда Лёха явился к начальнику минно-торпедной части флота, капитану 1-го ранга Кузьмину, тот сидел за массивным столом, заваленным бумагами. Лёха скромно протянул свою петицию. Николай Гаврилович взял её, внимательно пробежал глазами, потом чуть прищурился, снова перечитал снова и вдруг усмехнулся.

— Значит, два ящика тротила… — протянул он, беря карандаш. — Два… — он аккуратно приписал справа нолик, превращая скромные Лёхины «2» в солидные «20». — Вот так будет правильно.

Он откинулся в кресле и посмотрел на Лёху с лукавой улыбкой.

— Понаберут дилетантов во флот, а потом удивляются, почему в мишень попасть не могут. Это вам, молодой человек, не цирковое представление, а серьёзное дело, исключительной политической важности! — улыбнулся и добавил, — Ты там давай, глаз во время зажмуривай, целься лучше!

Лёха, в шоке кивнул и забрал бумагу обратно. Как оказалось стандартный ящик рассчитан на двадцать килограммов тротиловых шашек…

Но инициатива имеет инициатора. Советский народ, если уж и делает какое-то западл… безобразие, то отдается этому со всей широтой своей коммунистической души.

Моряки сторожевика решили тоже внести свой вклад эффект и погрузили прямо к ящикам с тротилом с десяток бочек с соляркой. От себя и для усиления агитационного эффекта. А труженики порта, где в последнее время числился на приколе «Какася», на всякий случай крепко задраили трюмы, не заботясь о тоннах угольной пыли, осевшей на стенках, дне и люках.

* * *

Товарищ Смирнов, сверкая на солнце вздыбленной шевелюрой и отполированным воздухом лицом, медленно повернулся к Кузнецову. Лицо у него оставалось строгим, но глаз дёргался, голос дрогнул и стал слегка заикаться:

— Пи***еец… Ви…вижу, Ти-и-хо-о-океанцы ответственно подходят к боевой подготовке… Пи***еец вам… вашим врагам п-п-полный наступает… Какой м-м-муда… то есть кто б-б-был пилотом?

Кузнецов, во-время придержавший свою шапку, с трудом сумел улыбнуться уголком губ и почти спокойно ответил:

— В-ваш п-протеже, Хренов.

И Смирнов, впервые за весь день, перестал кивать снисходительно. Он просто в ужасе смотрел на залив, где на месте старого парохода клубился дым, а вода ещё кипела от взрыва, и задумчиво произнёс:

— От этот Хрено… Бл**ть! Какая в жопу «Какася»! Это бл**ть, «Хуяся»!

Кузнецов, всё ещё оглушённый грохотом и стоявшим в ушах звоном после взрыва, на секунду прикрыл глаза. Перед ним всё ещё стоял тот самый огненный цветок, что распустился на месте парохода-мишени. Он уже собирался доложить ошарашенному Смирнову, но вдруг, как назло, память выдала образ Хренова — вечно со своими шуточками и словесными выкрутасами. И в голове всплыло его фирменное словцо, сколоченное на скорую руку из испанского «Perdón».

Помимо своей воли Кузнецов, всё ещё пребывая в полушоковом состоянии, выдохнул почти машинально товарищу Смирнову:

— Пердоньте… Товарищ командующий!

Глава 8

Самый умный Хренов

Январь 1938 года. Аэродром Николаевка, 40 км от города Владивосток.

Начальник авиации флота комбриг Жаворонков доехал до аэродрома в Николаевке, изрядно потресясь в машине по разбитым грунтовым дорогам края. Выбравшись из салона, он принял рапорт от командира эскадрильи и уже собрался зайти в здание штаба, как вдруг остановился, прислушиваясь. За домиком, где квартировала часть лётчиков, слышался такой рёв, что уши мечтали свернуться в трубочку и избавиться от лишних децибелов.

— Ты хоть раз в жизни шасси выпустишь вовремя, Мухтар ты еб***ый⁈ Винтами теперь траву подстригать будем⁈

Начальник авиации ТОФа посмотрел на командира с немым вопросом во взгляде.

— А это у нас капитан Хренов проводит послеполётный разбор, — с усмешкой пояснил командир отдельной эскадрильи скоростных бомбардировщиков, поправляя фуражку. — Передаёт молодёжи свой богатый опыт, так сказать.

В тот момент из-за домика снова послышались такие хитро закрученные перлы, что вся округа вздрогнула.

Собравшиеся на командном пункте заулыбались, кто-то даже прыснул в кулак, молоденькие планшетистки залились румянцем, не иначе мечтательно представив длину и объем описываемых предметов, а старший техник пробормотал с восхищением:

— Вот это школа… запомнят надолго.

Семен Федорович обошел домик и с интересом лицезрел, как обычно спокойный и веселый капитан Хренов стоял с дергающимся глазом на командном пункте и… инструктировал выстроившееся перед ним молодое пополнение, помогая себе руками:

— Откуда вас на мою голову принесло! Вот ты! Единственная деревянная деталь в самолете! Только попробуй ещё раз на взлёте движки на малый газ загнать вместо уборки шасси! Я тебя сам, лично вот тут в землю воткну, как репку, если ещё раз перепутаешь рычаги!

— А ты! Мать твою, десантник бля***кий, — обратившись к следующему воину, потупившему глаза, — Куда ты смотрел! Жопы официанток разглядывал! Нашёлся, бл***ть, сокол! БЕЗ выпущенных ЩИТКОВ взлетел! Хорошо у нас аэродром бесконечный!

— А ты что лыбишься! Штурман? Ты, кочерыжка летучая, карту видел хоть раз? Я бл**ть, Я, тупой водитель автобуса, и то разобрался! Или ты у нас по звёздам гадаешь? Как! Скажи мне, как можно бухту Золотой Рог не узнать? Хорошо на Второй Речке народ прикольный, спокойно тебе руками показали, куда лететь надо!

Наш герой обернулся, увидел Жаворонкова, скомандовал «Смирно» и изобразив строевой шаг прошлепал унтами про снегу:

— Товарищ комбриг, провожу показательное занятие с молодым пополнением.

Жаворонков улыбнулся, пожал руку Хренову и прошелся вдоль строя, приветствую лётчиков.

Однако на следующий день, во время показательных полётов, выяснилось, что обе «старые» — 22-я и 23-я эскадрильи — сумели доказать свою состоятельность. По ракете они дружно запустили моторы, вырулили и, почти без задержки, поднялись в воздух. Построились если и не в идеальный, но вполне приличный строй четырёх шестёрок, не вызывающий возмущения у зрителей на земле. Сделали несколько кругов над аэродромом, меняя скорость и высоту, показали перестроения в цепочку и даже сносно изобразили заход на индивидуальное бомбометание. После чего сели, не побившись и не устроив на полосе сутолоки.

Жаворонков наблюдал за этим, прищурившись, и вынужден был признать — результат превзошёл его самые смелые ожидания. Лётчики, ещё недавно видевшие новые самолеты в первый раз, теперь действовали слаженно, и в воздухе чувствовался порядок.

Пообщавшись с командирами всех четырёх эскадрилий — старых, 22-й и 23-й, и новых, 52-й и 53-й, — Жаворонков невольно впечатлился размахом организованной Лёхой подготовки. Пользуясь бумагой и своим упорством, Хренов взял две эскадрильи и за месяц вылепил из них боеспособное соединение: с рассвета до темноты люди сидели в кабинах, зубрили матчасть, учились запускать моторы, убирать шасси, держать строй; от кругов и простых взлётов они дошли до полётов шестерками, перестроений, имитации атак и сброса бомб по ведущему, а к концу месяца выполнили общий вылет с заходом на бомбометание и организованным уходом, превратившись из разрозненного молодняка в лётчиков, способных действовать строем.

Лёха похудел и осунулся, щеки провалились, глаза порезались злыми морщинами, походка стала пружинной, как у сайгака, которого гоняют по пустыне сутками.

А на четвёртой неделе наш герой наконец-то сорвался. Кто тянет, на том и возят — закон армейский неискореним: обрадованные командиры свалили на него и ввод в строй только что пришедшего пополнения из лётных школ, а служба ГСМ радостно сообщила, что месячные лимиты на бензин и масла выбраны под ноль, заводить двигатели можно будет только в следующем месяце.

Голос, который Лёха так долго берег, полетел к чёрту, и над гарнизоном зазвучала та самая хреновская музыка. Лёха разнёс всех и вся, от техчасти до штаба.

Бензин и моторесурс нашлись быстро и вполне официально: Хренов взял и просто позвонил самому товарищу Жаворонкову, и тот без колебаний дал команду выделить всё необходимое.

Но не этот звонок стал причиной, по которой Жаворонков сел в машину и поехал в дальний гарнизон — ему хватило бы и обычного отчёта. Дело осложнилось другим, к нему зашёл особист и положил на стол рапорт начальника склада ГСМ, радостно поддержанный начальником службы тыла. В этом документе Хренов выглядел не иначе как террорист и самый подлый заговорщик против Советской власти.

Январь 1938 года. Областные склады ГСМ, пригороды города Владивосток.

До этого времени наш герой жил, как привык: летал, воевал, стрелял, любил и занимался миллионом иных дел, от которых кружилась голова и пела душа. А если вдруг требовалось что-то достать — бочки бензина, редкие запчасти или кусок дефицитного добра, — он просто лез в свою заначку от испанского золота, шевелил пальцами и, простимулировав исполнителей, получал нужное быстро и без разговоров. Казалось, что так будет всегда. Но тут… Советская система отымела товарища Бендера, то есть Хренова, и вдобавок влепила ему пендаля — для ускорения.

Лёха думал, что после звонка Жаворонкову всё уладится: начальство дало команду — выделить бензин и масла. Но на деле оказалось, что распоряжение сверху — это ни разу не бочки у самолётов. На складе кладовщик, тщательно изучив бумагу, расстроенно объявил:

— Эта форма 086, не та форма 086, которая нужная форма 086, товарищ командир. У вас просто 086, а это только для месячного расхода. А у вас сверхнормативный, из спецфондов. Для получения нужна 086-БИС!

Лёха нахмурился. По его логике, если есть приказ и есть бочки, то самолёты должны летать. Но кладовщик продолжал гнуть своё: чтобы получить бензин нужна форма БИС. А чтобы заказать форму БИС, сперва подать заявку на форму.

— А где заявки на форму БИС? — спросил Лёха.

— Потерялись, — с невозмутимым видом ответил тот. — Наверное, по ошибке отправили на базу в Воздвиженку. Им всегда уходит всё, что было для Николаевки.

Лёха смотрел на него и чувствовал, как злость закипает. Он приехал за бензином, а получил лекцию о формах. Начальник склада тихо добавил:

— Товарищ капитан, видите, нужна форма на заявку, чтобы получить заявку форму.

Лёха выругался про себя. Бред собачий. А кладовщик, будто нарочно, подвёл черту:

— Да вы не горячитесь, товарищ капитан, но нет формы — нет горючего. Мы сейчас отправим требование на заявки и неприменно получим их к концу следующей недели…

И протянул нашему орлу длинный список приложений, необходимых к бланку.

Лёха сжал его в руке и подумал, что комедии зря крутят на экране — куда там. Вот она, сцена, живая, с двадцатью четырьмя бомбардировщиками в роли статистов, застывших на поле без капли горючего до следующего месяца.

Вернувшись в часть, Лёха Хренов, не теряя времени, попросил под своё командование взвод вооружённых краснофлотцев, как он выразился — для «помощи в погрузке и охраны бензина от хулиганов» — и снова отбыл на тот же склад. На этот раз он действовал проще. Наш герой взял бумагу и, не сомневаясь, жирно приписал в конце номера формы «086» нужное «БИС» и протянул документ начальнику. Тот, нахмурившись, прочитал, потом удивлённо поднял глаза:

— Это же не БИС!

Наш герой не стал спорить. Он просто ласково обнял начсклада за ворот и со всего размаха познакомил его лоб с поверхностью его же стола. Бумаги подпрыгнули, чернильница качнулась.

— А вы приглядитесь как следует, товарищ!

— Что вы себе… — Бум! Хозяйственный череп снова соединился с деревянной поверхностью, — Э… ну а где БИС⁈ — пробормотал ошеломлённый начальник, пытаясь подняться.

Голова его в третий с грохотом слилась в экстазе со столешницей, и, о чудо! Мозговая деятельность совместно со зрением, тут же начали стремительно улучшаться!

— БИС! Конечно БИС! Вот же ясно написано, что БИС!

Январь 1938 года. Вокзал города Новосибирск.

Транссибирский экспресс пыхтел густым дымом и медленно вползал на вокзал Новосибирска. За неделю дороги наш герой успел вдоволь наслушаться мужиков в вагоне, а чем ещё заняться в поезде? Употребление технического спирта, вечные разговоры о бабах, споры о футболе и прочие дорожные радости.

А ещё, конечно, разговоры о небе, самолётах и полётах — они спорили, обсуждали и рассказывали до хрипоты, под звон стаканов и стук колёс.

Когда состав наконец остановился, Лёха вырвался на свободу, культурно пообедал в вокзальном ресторане и, вернувшись за пару минут до отправления, вдруг увидел, что напротив затормозил встречный поезд. Окно в окно оказалось купе — и в нём, словно во сне, появилась она — Наденька.

Она смеялась, что-то рассказывая военному в форме, а потом, бросив взгляд в окно, резко побледнела. Руки метнулись ко рту, глаза распахнулись. Он встал, прижавшись к стеклу, и закричал, зная, что она его не услышит:

— Надя! Надя! Это я! Лёша!

Она отчаянно кивала, губы беззвучно складывались:

… Знаю, ты Хренов Лёха!

И тут, словно вырвавшись откуда-то из будущего, из глубины памяти о жизни, которой ещё не было, у Лёхи сам собой сложился жест: он соединил ладони, сложив из двух рук сердце. Надя замерла, потом её лицо озарила внезапная улыбка сквозь слёзы, и она, не раздумывая, повторила ему то же самое — неловко, но ясно.

Он бил ладонью в окно, будто мог пробить расстояние:

— Я еду в Москву! В М-А-С-К-В-У! Ты разве телеграмму не получила? Куда ты едешь? Подожди меня!

Она прижимала руки к груди, что-то быстро шептала, губы дрожали. Он прочёл её слова как «ну и козёл ты, Хренов», хотя мозг не сомневаясь тут же переформатировал это в «я хочу тебя».

Поезд дёрнулся, колёса скрипнули, вагоны начали разъезжаться. Они оба тянулись к стеклу, как утопающие друг к другу, и в последнюю секунду он ещё раз показал сердце руками, а она ответила тем же — и тут же исчезла, растворившись в дыму и грохоте рельс.

— От это я знатно пообедал! Не иначе Надька ко мне во Владивосток рванула! — наш герой застыл на диване с идиотской улыбкой.

Январь 1938 года. Штаб флота, бухта Залотой Рог, город Владивосток.

А некоторое время до этого Лёха, по сложившейся традиции, стоял по стойке «смирно» в кабинете Кузнецова. Его только что «выдрали» по полной программе — объявили выговор в присутствии особиста и комиссара. Надо сказать, перенёс он это стоически и с каменным лицом.

— Ты что, Хренов, самый умный⁈ — орал уязвлённый начтыла, чуть не брызгая слюной.

— Кто я? — Лёха включил дурака и отвечал исключительно по уставу, чётко и громко, словно на плацу.

— Ну не я же! — в запале выкладывала аргументы сторона, почуявшая себя пострадавшей. — А если каждый будет рукоприкладством заниматься⁈ Где на вас всех материальных ценностей напастись!

— Ничего не сделал, — невозмутимо отвечал Лёха, — только форму помогал рассмотреть поближе, что бы лучше исполнить волю пославшего меня начальства! Какое-такое, товарищ комиссар, рукоприкладство?

— А своих вооружённых бандитов зачем натравил? Эти идиоты кладовщиков винтовками в жопы пихали, при этом ржали на весь склад: «Шевелитесь, каменные задницы!» Теперь они там до сих пор заикаются, половина в сортир бегает, а вторая половина наотрез отказывается на отгрузку к морякам выходить!

— Какие бандиты, какие идиоты⁈ Товарищи командиры, прошу зафиксировать гнусный поклеп на доблестных краснофлотцев! Они помогали в погрузке ГСМ, а винтовки выпускать из рук устав не позволяет! Или вы хотели отправить дефицитный бензин через тайгу на радость грабителям без охраны?

Кузнецов сидел в кресле, отводил взгляд и с трудом сдерживал улыбку. Жаворонков, пользуясь моментом, аккуратно сместил акценты, так что служба тыла тоже получила знатный пистон.

В итоге дело спустили на тормозах, ведь ситуация действительно была скользкая с обоих сторон, а Герой есть Герой.

В награду за всё происшедшее Лёху и его команду «помогателей», как он сам их называл, отправили в Москву, в НИИ ВВС, где формировался отряд китайских добровольцев. В армии всегда так: сначала срочно отправить бойца через всю страну, а через месяц еще более срочно вернуть его обратно.

Лёха только философски пожал плечами.

Январь 1938 года. Квартира профессора Ржевского, город Москва.

— И снова здравствуйте! Вижу, Москва вас встретила, — ехидно произнес стоящий в дверях профессор, разглядывая Лёху таким взглядом, будто перед ним стоял не кавалер его дочери, а экспонат музея Дарвина. — Ну что ж, здравствуйте, герой-любовник. А дочь-то моя, между прочим, умчалась к вам во Владивосток!

— Как во Владивосток?.. — Лёха растерянно смотрел на потенциального тестя.

— Вот именно, — профессор развёл руками. — Вы тут, а она — там. Скажите, пожалуйста, это такая новая форма свиданий просвещенной пролетарской молодёжи? Где же тогда дочь, если кавалер уже на пороге?

— А телеграмму вы получили? — Лёха замялся, и не понятно почему покраснел.

— Ну что ж, молодой человек, — профессор с лёгкой усмешкой поправил очки. — Проходите, устраивайтесь! Чувствуйте себя как дома.

Глядя на профессора, Лёха вдруг развеселился, уголки губ сами полезли вверх.

— Я бы с удовольствием воспользовался вашим душем, — сказал он, — но с утра мне надо быть в НИИ ВВС в Чкаловском. Я оставлю записку Надежде, передайте ей, пожалуйста.

Профессор приподнял бровь, чуть заметно усмехнулся и кивнул, явно забавляясь ситуацией:

— Вот отмоешься, пропустим по рюмочке, пока главный инспектор трезвости укатил во Владивосток, и поедешь на свой край географии подвиги совершать!

Январь 1938 года. Аэродром Чкаловское, пригороды Москвы.

В Чкаловском оказалось нужно ждать две недели, пока соберётся основная группа и состоится приём у самого товарища Ворошилова. Лёха, по своей неугомонной натуре, долго сидеть без дела не умел. Сначала он познакомился с лётчиками НИИ, потом под предлогом «передачи боевого опыта» оформил себе допуск, а дальше полез смотреть новые самолёты, которыми щедро было заставлено лётное поле.

Как-то раз, несясь по коридору с такой скоростью, будто его гнали на взлёт, он налетел на комбрига. Чуть не сшиб его, сам едва не полетел кувырком. Перед ним стоял невысокий, коренастый, широкоплечий человек с живыми глазами. Энергичное, будто вырубленное из дерева, лицо, с короткой шеей и крупным носом. Он удержал Лёху за локоть крепкой рукой, и в усмешке сквозила добродушная строгость — сразу чувствовалось, что перед тобой человек, привыкший командовать.

— Никакого уважения от флота к авиационному начальству! — засмеялся комбриг, глядя на ошарашенного Лёху. — Ещё немного, и твой таран был бы успешным, падали бы мы с тобой, как сбитый бомбардировщик!

— А вы… Чкалов! Валерий Павлович! Я вас в газете читал, — выпалил шокированный Лёха первое, что появилось в голове.

Валерий Павлович слегка скривился — всё-таки всенародная любовь имела и оборотную сторону, превращая живого человека в газетный портрет.

— Чкалов, — утвердительно произнёс комбриг. — Смотрю, орденов у тебя богато. Лётчик? Испания? Пошли, пообщаемся!

Глава 9

Хвост за хвост

Январь 1938 года. Аэродром Чкаловское, пригород Москвы.

Общение с Чкаловым вылилось в долгий, почти двухчасовой разговор. За чаем аж два раза бегать пришлось. Они перескакивали с обсуждения советских машин на итальянцев и немцев, сравнивали достоинства и недостатки, спорили, где у кого сильные и слабые стороны. Лёха же, кивая и вставляя реплики, лихорадочно рыскал в памяти — когда же погибнет Чкалов? До войны… да, точно до войны, при испытании нового истребителя. Но какого? И как ему это сказать? «Валерий Павлович, не летайте на новых машинах? Или будьте аккуратнее при испытаниях?» — основному лётчику-испытателю СССР? Звучит потрясающе глупо.

Чтобы отогнать тяжёлые мысли, Лёха заговорил про И-16. Он рассуждал, что моторы будут расти в мощности, значит придётся удлинять фюзеляж, и незачем цепляться за идею разворота вокруг телеграфного столба. Чкалов фыркнул в ответ и горячо уверял, что не стоит уподобляться немцам и строить всё под пикирование. Между ними разгорелся спор, но добродушный, с усмешками и ехидными замечаниями.

В результате Чкалов позвал Лёху в ангар.

Ангар гудел голосами и стуком железа, пахло маслом и горячим металлом. Чкалов шёл впереди, увлечённо размахивал руками, люди стягивались к нему со всех сторон. Он остановился у И-16, стоявшего в центре ангара, махнул Лёхе рукой на самолёт и с явной гордостью в голосе произнёс:

— Вот смотри, капитан. Это не просто «ишак», а машина с новым сердцем! Мотор — М-25-Вэ. Семьсот пятьдесят лошадей! Но! С новым, двухскоростным нагнетателем. Тяга сумасшедшая! На высоту прёт, как конь на случку. Мощь! Вот места аж под четыре ШКАСа.

Лёха остановился перед машиной. На первый взгляд это был тот же И-16 с пузатым носом, коротким фюзеляжем и козырьком перед пилотом, только вместо костыля сзади теперь виднелось маленькое колёсико.

Первый шок от общения со знаменитостью прошёл, и Лёха вернулся к своему фирменному разгильдяйскому стилю.

— И чего я тут не видел! — улыбнулся он, обходя самолёт и щурясь. — Нагнетатель? Шикарно! У нас тоже стояли на французских моторах, больше семи тысяч метров высоты дали. А кабина то открытая! Как вы на высоте семи-восьми километров от потока воздуха прятаться будете? Маску из крота надевать? Уши даже в шлеме отвалятся, про пальцы и не говорю. Нам техники специально сдвижные колпаки на кабины обратно примастырили.

— ШКАСы? У Васюка, моего ведомого, испанцы столько же поставили. Ну… добивать ими самое то, патронов много. А у меня два крупнокалиберных «Гочкиса» стояли — вот ими любой бомбер на раз-два разделать можно.

— Лоб здоровенный, ясно, что пикирует и высоту набирает фигово. Значит, только и придётся на виражах от нападающих сверху уворачиваться.

Народ вокруг аж замолчал от такой непочтительности к самому Чкалову. Однако Валерий Павлович усмехнулся и похлопал Лёху по плечу.

— А вот и нет, — усмехнулся Чкалов. — С высоты да, разгонишься. А в «собачьей свалке» что делать будешь, если тебя в вираж затянут? В бою на виражах всё решается! Вот тут и понятно станет, какой самолет нужен!

Лёха, слушавшим краем уха, вдруг застыл. В дальнем углу ангара, задвинутый хламом, пылился какой-то непривычный моноплан. Металл тускло поблёскивал, фонарь кабины мутно светился в полоске света из окна.

— Это что, Як? — вырвалось у него.

— Хуяк, — хохотнул Чкалов, подошёл поближе к странному самолету и стукнул ладонью по крылу. — Не, капитан. Яковлев пока только «учебники» клепает. Его самолёты мальчишек учат, а не воюют. Для войны у нас Поликарпов. Это И-17. С Парижской выставки ещё. Как загнали сюда года полтора назад, так и стоит. Не пошла тема. Я когда то на нём летал… ну, не знаю. Вроде и ничего машина, но мне не понравилась, кабинка маленькая, вираж так себе, мощности не хватает. Спорная в общем. Двигатель — испанская «Сюиза», как на твоём СБ.

Лёха подошёл, провёл рукой по обшивке, посмотрел на двигатель, заглянул в кабину пилота. К ним подошёл пожилой механик с седыми усами, которого Чкалов уважительно поприветствовал за руку, назвав Семёнычем.

— А он на крыле? — спросил Лёха.

— Должен быть, — ответил тот с любовью. — За ним хорошо ухаживали. День профилактики — и в небо пойдёт, как миленький.

Лёха повернулся к Чкалову, глаза блестели.

— Вот на этом я вас, Валерий Павлович, уделаю! Ну или хотя бы не проиграю совсем уж позорно.

Чкалов улыбнулся, покачал головой, будто ребёнка слушал, и протянул руку:

— По рукам! Через три дня я снова буду тут, в Щёлково, поднимемся в воздух — ты со своей высотой и скоростью, а я с виражами и пилотажем. Слетаем на бой, распоряжусь, пусть кинопулемёты подвесят, нам новые прислали — посмотрим, чья правда весомее и не зря ли у нас моряки усиленный паёк лопают!

Январь 1938 года. Аэродром Чкаловское, пригород Москвы.

Но Лёха уже почти не слышал Чкалова, слова проходили мимо. Он смотрел на истребитель так, будто перед ним стояла дверь в будущее. Этот вечер и весь следующий день он буквально не вылезал из кабины. Пользуясь приказом Чкалова и явным благоволением начальства института, он облазил самолёт от носа до хвоста, ощупал каждый рычаг, заглядывая в лючки и отсеки.

Лёха залез в испанскую заначку, вытащенную из квартиры профессора. Испанские сигареты вызвали у механиков неоднозначную реакцию — папиросы, мол, лучше, духовитее. Но, как ни крути, чужеземный табак сделал своё дело, изрядно прибавив авторитета и энтузиазма по отношению к молодому лётчику. Народ сразу оживился, в двигателе сменили масло на новое, где-то откопали дефицитную присадку к топливу, повышающую октановое число, и даже шустро прошлись по крыльям и фюзеляжу, отполировав самые заметные неровности, чтобы блестело как на витрине. Ну а затем Лёха с Семёнычем выкинули из самолета, всё, что не влияло на скорость.

Ну что сказать, не Як, конечно. По сути это был тот же И-16, только изрядно адаптированный под французский мотор водяного охлаждения «Испано-Сюиза», прародителя известнейшей серии М-100, которые сейчас стояли на его СБшках, а позже тянули ввысь и Яки, и Лаги, и Пешки.

По этим временам машина выглядела интересно. Длинный гладкий фюзеляж с обтекаемым капотом тянулся к носу, где сверкал кок двухлопастного винта. Низко сидящее тонкое крыло с гладкой тканевой обшивкой выглядело выставочным образцом, но всё впечатление рушили несуразно большие колёса в пухлых обтекателях, торчавшие на длинных стойках.

За день техники заправили баки, проверили все системы, продули и завели мотор, после чего аппарат выкатили на лётное поле.

Лёха, расписавшись в куче бланков, хмыкнул и сказал, что в случае его гибели он сам дурак, что сюда полез.

Местная бюрократия удивляла — Чкалов отдал приказ и оформление полётов прошло быстрее и легче, чем он ожидал.

И вот, мотор уже грохочет, крылья дрожат от вибрации, и он сам, Лёха Хренов, поднимается в воздух на машине, которую ещё вчера видел лишь в пыльном углу ангара.

В полёте машина приятно удивила Лёху своей предсказуемостью и лёгким управлением. Да, кабина оказалась чересчур узкой, пожалуй даже теснее, чем на «ишаке», но зато пневматическая уборка шасси вызвала у него искреннюю радость.

Он сделал широкий круг над аэродромом, набрал высоту, пробуя поведение самолёта. Мотор уверенно рычал, истребитель охотно пёр вверх, словно рвался в небо. Попробовав посчитать время набора высоты Лёха несколько задумался, по ощущениям самолет набирал высоту легче и быстрее, чем «ишак», но высотомер с секундомером утверждали обратное…

В пикировании Лёха действовал осторожно, постепенно увеличивая угол, настораживали крылья, обтянутые тканью, да ещё и простоявшие полтора года в ангаре. Но и здесь истребитель показал себя с лучшей стороны. Он уверенно разгонялся, легко выходил из пикирования и, самое главное, оставался послушным в управлении. Лёха несколько раз попрактиковал вход в пикирование любимым «мессоровским» переворотом через крыло.

Затем он крутил всё, что знал, виражи, петли, бочки, иммельманы, боевые развороты, какие-то размазанные кадушки и ещё бог весть какие фигуры. На виражах самолёт, пожалуй, немного уступал «ишаку», но не настолько, чтобы это можно было считать серьёзным минусом — решил Лёха.

Лёха даже невольно усмехнулся в шлемофон, подумав, что этот «музейный экспонат» ведёт себя лучше половины строевых машин. После обеда в институтской столовой он под закат дня поднялся в небо ещё раз, чтобы снова проверить пилотаж.

Наутро погода выдалась на редкость ясной, словно хотела посмотреть, что выйдет из поединка — морозный воздух звенел, солнце слепило глаза, отражаясь от белого снега. Новость о предстоящем воздушном бое разлетелась по Чкаловскому мгновенно, словно искра по сухой траве. К одиннадцати утра территория аэродрома уже напоминала ярмарку — народ стекался со всех концов, техники и испытатели переминались, словно обсуждая ставки.

Болельщики разделились и явно не в пользу моряка. За Лёху держали кулаки лишь восемь человек в шинелях чёрного цвета, и то, кажется, исключительно по морской солидарности. Остальные толпились вокруг Чкалова, явно ожидая увидеть, как тот «проучит» нахального капитана.

Чкалов подошёл, пожал руки руководству института, перекинулся парой шуток с прибывшими людьми из Москвы, и потом развернулся к Лёхе. На лице — добродушная улыбка, а в глазах — лукавые искорки.

— Ну что, морячок, готов?

— Как пионер, всегда готов! — Лёха вскинул руку в шутливом приветствии, отчего кто-то из толпы прыснул от смеха.

Январь 1938 года. Аэродром Чкаловское, пригород Москвы.

Лёха взлетел первым. В баки обеих машин залили одинаковое количество топлива, минут на сорок полёта, но даже тут он ухитрился выжать крохи преимущества. Спокойно набрав оговоренные три с половиной тысячи метров — эту половину он буквально выторговал у организаторов — самолёты развернулись и понеслись навстречу друг другу. По условиям учебного боя в лобовые ходить запрещалось.

Проскочив мимо «ишака» Чкалова, Лёха потянул ручку на себя, и мир перевернулся. Перегрузка вдавила в кресло, кровь отхлынула от головы, в глазах побежали багровые пятна. Он успел заметить, как противник кренится на левое крыло, уходит в вираж. Скрутив боевой разворот, Лёха оказался выше метров на двести и тут же снова пошёл в набор, пытаясь затянуть Чкалова на высоту. Но тот повёл машину влево вверх, заходя ему в хвост.

— Сука, и тут обзора никакого, — мысленно плевался Лёха, вертя головой и пытаясь понять, где именно прячется преследователь.

По условиям боя требовалось зайти и отснять противника на кинопулемёт в ракурсе огня со ста метров. Или меньше. Лёха вывел машину на горку, лихо скрутил иммельман и пошёл сверху, ловя «ишака» в прицел.

— Двести метров, далеко, — мелькнула мысль.

Чкалов увернулся и тут же попробовал поймать Лёху на выходе из пикирования.

— Пидарасы проклятые, — вырвалась у нашего героя любимая присказка, когда он инстинктивно рванул ручку влево.

Пришлось пересиливать машину и идти в бой виражами, чего он терпеть не любил. Не раздумывая, он завалил своего «парижанина» в левый вираж в сторону маячивших внизу построек аэродрома, надеясь, что Чкалову будет труднее довернуть. Но не тут-то было. «Ишак» довернул с неожиданной лёгкостью и будто клещом прилип к хвосту.

Дальше пошёл каскад виражей, кренов, бочек. Лёха выматывал себя и машину, а Чкалов всё ближе и ближе садился на хвост. Лёха резко переложил ручку вправо, бросил самолёт в правый вираж, почувствовал, как вдавливает перегрузка, и тут же снова ушел влево вверх. Машина взвыла мотором, скручивая резкую бочку, будто играя с ним в бешеные жмурки. В этот миг «ишак» клюнул носом, дёрнулся и отвалил в сторону, оставив за собой дымную струйку выхлопа.

Лёха провёл его злым взглядом и поморщился. В горизонте он был чуть быстрее, в вертикали оба держались примерно одинаково, в виражах он прилично проигрывал верткому «ишаку». Но его машина была послушнее, буквально «ходила за ручкой», быстрее разгонялась, резко сбрасывала скорость, да и в пикировании имела явное преимущество.

Воспользовавшись моментом, Лёха снова вывел машину на горку. Высотомер показал четыре с половиной тысячи.

— Хрен вам по всей морде! — радостно прокричал наш шаромыжник в пространство.

Он качнул самолёт, изображая заход в пикирование, и тут же выровнял его. Чкалов уклонился и стал в вираж, вот тогда Лёха фирменным «мессеровским» переворотом через крыло сорвался в пике.

Выход был точный, ровно за хвостом «ишака». Не ожидавший такой подлянки Чкалов проскочил вперёд, и силуэт его машины оказался в прицеле. Разогнанный на коротком пикировании, Лёха пронёсся рядом, чуть не зацепив плоскостями, не больше десяти метров. Всё произошло в долю секунды, но в памяти отпечаталось, как серия кадров: зелёное крыло, лобастый мотор, бликующий козырёк и повернутая голова Чкалова в очках-консервах. Зажатые гашетки и ровный стрекот кинопулемёта отсчитали его короткий триумф.

Он снова потянул ручку на себя. Самолёт качнуло, перегрузка вдавила в кресло. В глазах потемнело, мир окрасился багровым, лобовое стекло заволокло красноватой пеленой — собственные сосуды добавили красок. Мир сузился до узкого туннеля.

Когда зрение прояснилось, стрелка альтиметра весело крутилась вверх, набирая высоту. Лёха прищурился, почувствовал, как пот стекает по вискам под кожаным шлемом, и завертел головой, оглядываясь. Машина Чкалова нашлась ниже и правее. Он шёл ровно, покачивая крыльями, командую посадку.

Лёха неторопливо спланировал, пристроился ведомым справа и сзади, и недавние противники, словно ничего не случилось, синхронно пошли на посадку.

Январь 1938 года. Аэродром Чкаловское, пригород Москвы.

Чкалов выбрался из кабины и направился к Лёхе. Его тут же окружила толпа, наперебой спрашивавшая впечатления.

— Ну ты даёшь, морячок! Не ожидал! Плёнку, конечно, проявят, но один раз ты ко мне ловко в хвост сумел зайти с пикирования. Молодцом! И из под огня ловко уходил, особенно, когда газ сбросил и бочку отработал. Вот что значит фронтовой опыт. Я, правда, тебя тоже раза три в прицеле отловил, так что думаю, боевая ничья!

Лёха с удовольствием потрясся, схваченный Чкаловым за руку, и согласно закивал.

— Думаю, вы меня всё-таки первым отстрелили, — произнёс наш проходимец.

Выигрывать у любимца всей страны? Ищи дурака!

— Но молодец! На вертикали здорово работал. Надо будет изучать, смотреть, что и как, — Чкалов вытер вспотевшее лицо и радостно добавил. — Что, будешь просить рекомендовать этот истребитель в серию?

— Да в общем-то нет. Это не мне решать. — скромно потупился Лёха. — Мне бы вон ту СБшечку, — он махнул рукой на стоявший в стороне занесенный снегом СБ с турелью МВ-3, задержавшийся в НИИ ВВС после испытаний. — и ещё бы таких парочку переделать. И что быстро получилось…

Чкалов удивлённо приподнял брови и громко рассмеялся.

— О морфлот даёт! На ходу подмётки режет! Поговорю с конструкторами про этого «парижанина». А про бомбер, готовь письмо от своего наркомата. Испытания закончили, отдадим её вам, и на филёвский завод сам позвоню. — Он снова широко улыбнулся и махнул рукой. — А теперь в столовую!

* * *

В столовой, за большим деревянным столом, гулко отдававшем каждое движение посуды, все немного притихли после плотного обеда. Лёха вертел ложку в руках, собравшись с духом, и наконец сказал.

— Валерий Павлович, вы поосторожнее. Постарайтесь избегать испытательных полетов, когда идёт штурмовщина к каким-нибудь праздникам, — произнес он, стараясь, чтобы голос звучал буднично

Чкалов поднял на него глаза, и в них блеснула усмешка.

— О, да у нас тут военно-морской предсказатель завёлся! — хохотнул он, хлопнув ладонью по столу. — Ты давай сам, в своём Китае точнее япошек бомби. Если собьют, я тебя в аду поймаю и заставлю котлам профилактику делать и все нормативы наизусть пересдавать!

Январь 1938 года. Разные районы Москвы.

Следующая неделя выдалась сумасшедшей. Лёха мотался как угорелый, сперва заглянув в родной наркомат ВМФ, продежурил в приёмной, втерся в лучшие друзья к адъютанту и в итоге получил доступ к телу самого Смирнова. Тот, узнав проходимца, только посмеялся, вспоминая злополучный пароход.

— Молодец! Такой способ изобрёл! Теперь будем буржуев пачками на дно отправлять! — несколько нервно посмеялся начальник, видимо вспоминая взрыв в ярких красках. Затем командующий, внимательно выслушав нижайшие просьбы, легко подмахнул пару требований.

С этой бумагой за подписью Смирнова, которая превращала его в обладателя настоящего «вездехода», Лёха рванул дальше — НИИ ВВС, завод в Филях, снова наркомат, опять Фили. Выпросив машину из гаража наркомата, он ухитрился заиграть её аж на неделю и теперь носился между разбросанными территориями, решая дела на лету. Не обошлось без мелких радостей жизни, раздаренных нашим товарищем. Адъютант постарался скрыть восторг от ручки «Ватерман», начальник гаража от новой кожаной папки, а водитель довольно щелкал зажигалкой, предварительно отковыряв от нее буржуйское слово Zippo и прибив его в туалете типа сортир в родных Мытищах.

Но самое смешное вышло на заводе №197 Наркомата электропромышленности, где делали рации и СПУ. Лёха, не сомневаясь и вспоминая всё, чему его учили в университете в прошлой жизни, вывалил целый набор слов и идей — кварцевые резонаторы, модульные конструкции, амплитудно-частотная модуляция. Главного инженера это привело в совершенное возбуждение. Тот просидел с ним час, после чего поднял глаза и сказал с искренним восхищением:

— Молодой человек, мы предпримем все меры и думаю к в течении двух недель отгрузим вам три комплекта переговорных устройств, тем более у вас такая серьезная бумага. Но… Но вам срочно надо на физический факультет! Совершенно напрасно такой талант в землю закапывать… в смысле в небесах… летать.

— Я там был, но меня выгнали, — философически пожал плечами Лёха.

— Вас? За что же?

— Да, дочку декана трах… натя… отлюбил вобщем не вовремя… — ответил наш хулиган с абсолютно серьёзной физиономией.

Глава 10

Любовь и разлука

Январь 1938 года. Ходынка — Центральный аэродром имени М. В. Фрунзе, окраины города Москвы.

Двадцатичетырёхлетний капитан авиации ВМФ, а ныне командир сводной группы, с прищуром осматривал своё «войско», выстроившееся в короткий и не слишком ровный строй на утреннем морозце. Перед ним стояла самая что ни на есть странная компания, какую только можно было собрать в условиях флота и Большого террора.

Две недели в поезде Владивосток — Москва сделали своё дело. Он уже знал каждого и, не сомневаясь, перетасовал экипажи. В душной вагонной атмосфере обсуждалось всё — от баб и футбола до того, кто и как ухитрился попасть в добровольцы. За стаканами разведённого спирта и под закуску из тушёнки, сухарей и вокзальных пирожков они делились историями — кто чем живёт и за что его отправили в командировку.

В этой компании Лёха почувствовал себя почти родным, чем-то вроде маленькой «семьи из девяти мужиков», как он сам пошутил, объединённой общей дорогой и будущей войной. Шутку, правда, не слишком оценили.

Их группу решили отправить не обычным порядком, как это делалось с прежними партиями, когда экипажи вместе с разобранными самолётами отправлялись эшелонами по железной дороге до Алма-Аты и там уже собирали и отправляли своим ходом или везли на грузовиках по безумному тракту.

Наркомат ВМФ выпендрился и организовал им перегон своим ходом, точнее перелёт через всю страну по маршруту Москва — Оренбург — Караганда — Алма-Ата — Урумчи — Ланьчжоу.

На подготовку машин ушло почти две недели. Даже с его бумажками, энергичностью и привычкой ускорять процесс «правильными» подарками — дел оказалось слишком много. Лёха рвал жилы, спорил, требовал, выпрашивал, подмазывал.

И всё равно в итоге Лёхиного осетра пришлось сильно урезать. Он хотел довести всё до совершенства, но и так самолёты вызвали бы зависть у любого толкового наблюдателя.

Все три машины сияли башенными турелями МВ-3 со ШКАСом, утопленными в фюзеляж и снабжёнными аэродинамической компенсацией.

Снизу теперь красовались новые люковые установки с перископическим прицелом ОП-2, где пулемёт управлялся системой тяг. Кто-то, хотя это был Хренов, не удержался и аккуратно вывел в формуляре перед официальным названием жирную букву «Ж», подарив установке новое имя.

Шаровая установка у штурмана с одиночным ШКАСом давала куда более широкий сектор обстрела и заметно уменьшала задувание в кабину. А вкупе с новыми трёхлопастными винтами изменяемого шага и отполированной поверхностью крыла самолёт словно преобразился, приобретя иной, куда более грозный и современный облик. Пара бомбодержателей позволяла вешать груз на наружную подвеску. Но главное — завод №197 не подвёл, и теперь экипажи всех трёх машин наслаждались хрипами радиостанции и могли что-то прокричать в СПУ. Выяснилось, что самое сложное в советских условиях — это достать экранированный провод. Лёхе например не удалось.

Он не стал долго раздумывать и усадил своё «войско» рядом с заводской бригадой, наладив подобие конвейера. Стрелок, переквалифицированный в радиста, бывший техник, первым тянул провод. За ним второй радист, тоже из механиков, аккуратно обматывал его медной фольгой. Следом шёл бывший зампотех эскадрильи, а ныне стрелок-радист Лёхиной СБ-шки, записанный в добровольцы, чтобы ускользнуть от участи «врагов народа». В паре с ним работал Лёхин штурман — они аккуратно переплетали поверх фольги оголённым проводом. Самое некритичное дело досталось, как выразился штурман, «наименее ценным деталям самолёта» — паре лётчиков, которые туго и без складок закатывали всё лакотканью и в заключение оставшийся «бездельник» фиксировал изделие, обматывая его суровыми нитками. Оказалось, что такая работа сближает не хуже пьянки в транссибирском экспрессе.

Лёха не ограничился одной лишь «мотаниной» проводов. Сначала он довёл до белого каления всех вокруг, пока не достал партию конденсаторов и пару дросселей. Их вкрячили прямо в цепь питания, и моторный визг в наушниках сразу стал тише. Следующим пунктом стали комплекты экранированных свечных колпаков, какие обычно ставили только на особо важные машины. Чего Лёхе это стоило, история умалчивает, но по его нервному виду можно было догадаться — немалого. Когда их наконец поставили, треск будто ножом срезало.

Самое хитрое Лёха подсказал сам, вспомнив из будущего. Он объяснил, что экраны нужно сажать на массу только в одной точке и как можно ближе к источнику питания, что бы избавиться от паразитных наводок, а не лепить их к корпусу где попало. Заводские мужики сперва посмеялись, но потом проверили и обомлели — шумов стало заметно меньше.

Эффект оказался приличный, хотя чуда не произошло. Всё равно кое-что шипело и трещало, но теперь хотя бы стало слышно, что говорит командир, а не только угадывать по реву, что он что-то там орёт.

«Я тебя слепила из того, что было, а потом неделю руки с мылом мыла», — немного грустно пробормотал наш герой.

Теперь эти самолёты стояли в ряд на заснеженном поле, сверкая обшивкой, и даже чёрные пятна масла на белом насте казались уместными. Экипажи приплясывали на месте, грелись дыханием и кутаясь в лётные куртки. Морозец бодрил, щипал щёки и уши, заставляя всех поёживаться.

Когда вроде всё уже было готово, прилетел новый приказ. Из Москвы велели срочно, СРОЧНО перегнать машины на Ходынское поле. Лёха только хмыкнул, прочитав обоснование. Самолётам-то всё равно, полчаса полёта — не срок. А начальству, что сидело на Воздвиженке, куда удобнее за двадцать минут домчать на парадную Ходынку, чем трястись два-три часа в щёлковские ебеня.

На аэродроме Ходынское поле их уже ждали. Снег скрипел под сапогами собранной военной массовки, оркестр засопел и выдал бодрый марш, хоть и с замерзшими нотками, зато громкий. Лёхины экипажи, заглушив моторы и выстроив самолеты в линию, выстроились рядом с машинами и приготовились к торжественному шоу.

И именно в этот момент на поле ворвались две чёрные «эмки». Они скользнули по насту, визг тормозов резанул воздух, и машины замерли прямо перед строем авиаторов.

Лёха, почуяв момент, не упустил шанса и пока начальство пыталось протолкаться в дверь машины, его голос разнесся над коротким строем лётчиков:

— Граждане тунеядцы, алкоголики и дебоширы! — появившееся уже в полный рост начальство заинтересованно сфокуссировалось на лётчиках, — Смирно! Равнение на машину!

Экипажи старательно выровняли недлинный строй и вытянули шеи в изобразив кромешное счастье в лицезрении начальства.

Лёха, бодро взбрыкивая ногами в унтах, словно по брусчатке Красной площади, промаршировал к первой «эмке» и отчеканил рапорт вылезшему из машины командующему флотом.

Тот, как и положено бывшему политработнику, пожал вокруг руки и двинул речь. Коротенько, минут на пятнадцать, не больше. Морозец тем временем делал своё узорчатое дело — уши начальника, торчащие из-под шапки, налились красным, и слова становились всё короче.

Под занавес выступления товарищ Смирнов шагнул вперёд, поправил шапку и развернувшись лицом к небольшому строю, произнес. Морозный воздух подхватил его слова, и они зазвенели, словно удары молота по наковальне.

— Товарищи! На Востоке сегодня вырвался на свободу целый зоопарк империализма. Там, среди шакалов и гиен, особенно рвутся вперёд косоглазые прихвостни американского и английского милитаризма. Они воображают, что могут хозяйничать на нашей китайской земле!

Он резко поднял руку и рубанул воздух.

— Мы натянем стальной ошейник на шею агрессорам! Павианы с самурайскими саблями в кителях милитаристов получат пинок в зад и отправятся туда, где им самое место — на свалку истории. Мы широко раскроем глаза всему миру на зверства японской военщины и покажем врагу его место.

Строй застыл, будто сам воздух замёрз от тяжёлых слов. Лёха, стоя впереди, изо всех сил изображал сосредоточенность, но глаза его уже веселились. Он шагнул вперёд, вскинул руку к шлемофону и во всё горло рявкнул:

— Есть натянуть глаз на жопу косоглазым макакам, товарищ командующий! Решение партии выполним! И перевыполним! Ещё и моргать вражин заставим! — отчеканил наш товарищ, преданно глядя в мордастое лицо начальства.

Смирнов аж поперхнулся от такой творческой интерпретации своей речи. Строй негромко хрюкнул, пряча смех в меховые воротники. Командующий флотом повернул голову и буравил Лёху взглядом, пытаясь понять, придуривается ли тот или на самом деле такой. И тут оркестр вовремя грянул марш «Авиаторов», словно отвечая на Лёхин пламенный рапорт:

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,

Преодолеть пространство и простор,

Нам разум дал стальные руки-крылья,

А вместо сердца — пламенный мотор.

Лёха стоял смирно, честно пучил глаза и ухмылялся про себя: «Коротко и ясно! Перевёл речь на понятный лётчикам язык».

Когда музыка стихла, он не стал тянуть. Развернулся к своим людям, вдохнул морозный воздух и крикнул:

— По машинам!

И строй, оживившись, рванулся к своим самолетам, к их гулким моторам и к дороге, что теперь вела через всю Азию — в Китай.

А глубоко в душе у нашего героя было совсем уж прескверно…

Январь 1938 года. Гостиница при НИИ ВВС, Чкаловское, пригород Москвы.

Четверо мужиков в чёрной форме суетились в небольшом «люксовом» номере на двоих в гостинице при НИИ ВВС. На импровизированном столике, роль которого исполняла табуретка, споро появлялись стаканы, ломти хлеба с разложенной тушёнкой и пара мензурок с разведённым спиртом. Наконец приготовления закончились, кроватные сетки жалобно скрипнули под сухощавыми задницами, и руки сами собой потянулись к стаканам. В этот самый ответственный момент дверь номера резко распахнулась, и на пороге появилось невысокое существо, закутанное в белый полушубок. Существо сняло рыжую меховую шапку и встряхнуло кудрями, по цвету не уступавшими самой шапке.

— Что, попались, граждане алкоголики! — радостно завопило существо.

Мужики вздрогнули так, что стаканы дружно звякнули о табуретку, один кусок хлеба с тушёнкой улетел под стол. Штурман метнулся к мензуркам, прикрывая их ладонями, словно ребёнок, застуканный за воровством варенья. Бывший зампотех, привычный к механическим способам, спрятал консервный нож за спину, будто это именно он выдавал все их преступления.

— Товарищ… товарищ командир, — неуверенно выдавил стрелок, глядя на рыжую шапку и кудри, — так мы это… не пьём, а исключительно для дезинфекции!

— Ага, — хмыкнул второй, хлопая себя по груди. — Мороз же, сами видите! Вот греемся!

Существо прищурилось, уперев руки в бока, и рыжие кудри тряхнулись снова.

— Вот сейчас в протокол запишу: четыре морских орла, завалившиеся на сушу, нашли спирт и решили продезинфицировать организм изнутри!

Лёха, до того старательно изображавший серьёзность, не выдержал и расхохотался, поднимаясь навстречу гостье:

— Надя, заходи! А то вся тушёнка остынет!

Трое моряков облегчённо выдохнули, один даже украдкой перекрестился, а табуретка снова превратилась в общий стол.

Надя взвизгнула и, словно кошка, повисла у Лёхи на шее. Он едва удержался на ногах, а его собутыльники, переглянувшись, синхронно вспомнили про какие-то невероятно срочные дела и буквально испарились из комнаты. Правда, вместе с ними со стола в ту же секунду исчезла половина закуски, несколько стаканов и одна из мензурок со спиртом.

— Хренов! — оторвавшись от поцелуя, выдохнула она. — Ну что ты смотришь на меня, будто Волк на всех трёх поросят! Поставь меня на пол!

Он осторожно опустил её, но Надя уже успела ухватить кусок хлеба и запихнуть его почти целиком в рот.

— И наливай! — пробормотала она, жуя так энергично, что казалось, ещё миг — и хруст будет слышен в коридоре. — Я есть хочу!

И они пропали из окружающей жизни на неопределённое количество времени.

Январь 1938 года. Гостиница при НИИ ВВС, Чкаловское, пригород Москвы.

Он был капитаном и Героем в свои двадцать четыре, летал на всём, что имело крылья и мотор, с ветром в голове и странным, не похожим на других взглядом на происходящее.

Она была рыжая и худенькая. Единственная дочь профессора, учившаяся вечерами на филологическом факультете МГУ и днём работавшая в редакции «Комсомольской правды». У неё были веснушки, ясный и прямой взгляд, ноги, как у танцовщицы, и грудь, словно два упругих грейпфрута, — именно это сочетание поразило и пленило Лёху в первый же раз. Их первое «свидание» нельзя было таким назвать — скорее падением. В пропасть, где они слились в экстазе без лишних вопросов и прелюдий.

Что она вообще в нём нашла? Ну, выглядел он неплохо, обладал каким-то неотрывным вниманием, которое её забавляло, и, главное, он был совершенно не похож на этих студентов, военных, журналистов и просто мужчин, что вились у неё вокруг.

Лёха что-то ДЕЛАЛ. Иногда она даже чувствовала на нём запах моторного масла и бензина, когда он приходил прямо с аэродрома. Но больше всего её привлекала его острая потребность в ней. Перед ней был человек насколько открытый и жизнерадостный внешне, настолько же одинокий где-то глубоко внутри.

Надя дарила ему свою любовь, как ей казалось, ради его спасения.

Они были как гайка и болт — вместе идеально, поодиночке бесполезно. Им не нужно было много слов. Хотя иногда на Надю нападала болтливость, и тогда Лёха слушал вполуха, только изредка сосредоточиваясь и прося: ну-ка повтори ещё раз вот отсюда. Под утро, когда они снова закончили кувыркаться в постели, она села на пятки и спросила тихо и насмешливо:

— Предположительно, ты влюблён?

Лёха сел, обнял колени и задумчиво сказал:

— Предположительно… А ты?

Они посмотрели друг на друга. Её взгляд заскользил по его лицу и увидел, как мысли рябят его лоб, будто ветер воду, и Надя расхохоталась.

— Потом скажу, — отшутилась она.

Но так и не сказала.

Январь 1938 года. Аэродром Чкаловское, пригород Москвы.

Казалось бы, судьба сама вручала ей уникальный шанс. Симпатичный, весёлый, уже известный, с героической профессией и редким сочетанием ловкости с трезвым взглядом на жизнь. И главное — похоже, он действительно её любит. Просто идеальная партия, от которой, наверное, миллионы советских женщин выпрыгнули бы из трусов в ту же секунду, лишь бы ухватить такое счастье.

Она ехала к нему во Владивосток, и сердце разрывалось от волнений. И чем ближе становилась цель, тем сильнее терзала её мысль, и зачем она тогда отказала?

В душе зрело решение — сказать, что останется с ним навсегда, хоть в этом его Владивостоке, хоть у чёрта лысого!

Она готовилась к этой фразе, репетировала её в голове, представляла, как он посмотрит, как обнимет. Но встреча через стекло вагона выбила её из колеи. Это было в Новосибирске… или Иркутске? Сквозь морозное стекло вдруг всплыло его лицо — Хренов, в тельняшке и растянутых штанах, с недельной щетиной и следами явных возлияний.

Он что-то кричал, что-то показывал, и через секунду растворился, снова исчез, словно мираж.

Она за один день управилась со всеми своими командировочными делами и к шоку встречающих неожиданно для всех прыгнула обратно в поезд на Москву.

Он даже позвал ее в ЗАГС… Почему же она сказала ему «нет»? Она и сама не могла бы ответить на этот вопрос.

А эти полтора дня⁈

Может быть, она начала привыкать. Эти редкие встречи, когда мир рушится и сливается в одно дыхание, а потом — долгие дни, недели, месяцы ожидания. Нельзя всё время жить на таком надрыве. Как жить с таким человеком, если он всегда где-то там, по ту сторону окна?

Ветер сдувал рыжие пряди с лица, гул винтов бил в грудь, а мороз щипал щёки так, что слёзы тут же превращались в ледяные крупинки. Надя стояла прямо перед строем самолётов, будто вызов бросала самому небу. Лёха, уже в комбинезоне и с застёгнутым на горле шлемофоном, улыбнулся и шагнул к ней, пытаясь обнять.

Она подняла голову, и голос её прозвучал сквозь рев моторов так ясно, будто сами машины замерли, слушая.

— Лёшенька… я тебя очень люблю, — кричала она, сжав кулаки так, что побелели костяшки. — Но твои командировки, твои вечные войны и это твоё отсутствие… мои вечные нервы. Я больше так не могу. Ты очень хороший, даже замечательный. Но я не смогу жить в ожидании и страхе каждый раз, когда ты улетаешь.

Она подтянулась, чмокнула его в щеку и вдруг резко выдохнула, словно перерезала внутри себя последнюю нить.

— Прощай, Лёшенька.

И, не дожидаясь ответа, развернулась и побежала прочь, оставив его стоять между войной и любовью, с лицом, на котором не помещались ни слова, ни чувства.

* * *

— Какая я всё-таки дура! Я же его люблю! — выло маленькое рыжее существо, размазывая сопли и слёзы по лицу, хватая морозный воздух рваными глотками и не понимая, зачем она сказала всё это. Сердце ломилось наружу, ноги дрожали, а в голове звенела одна-единственная мысль — остановись, вернись, прижмись к нему и скажи правду!

Она развернулась и что было сил рванулась обратно.

Выбежав из-за угла ангара, она увидела, как сверкающий на солнце самолёт, взметнув снежную пыль, оторвался от полосы и начал исчезать в голубом небе…

Глава 11

Говночист, заклинатель говна, нужен людям во все времена )))

Январь 1938 года. Чкаловское — Оренбург — Караганда — Урумчи.

Перелёт из Алма-Аты в Урумчи оказался совсем не тем лёгким перегоном, каким он казался на карте. Лёха сидел в кабине, вцепившись в штурвал и сквозь стекло фонаря смотрел на бесконечный поток гор, вытянувшихся под крыльями.

Сначала всё было красиво и страшно — заснеженные пики Тянь-Шаня, переливавшиеся на солнце холодным блеском, словно тысячи застывших кристаллов, и глубокие тени в ущельях, настолько тёмные, что казались провалами в иной мир.

Моторы рычали ровно, трёхлопастные винты резали разреженный воздух, и Лёха ощущал, как самолёт буквально карабкается вверх над гребнями. Воздух становился жёстче, холоднее, и несмотря на дохлый подогрев кабины, от металлических деталей шло буквально ледяное дыхание. Штурман, Александр Хватов, в передней кабине что-то чертил в планшете, время от времени наклоняясь к остеклению в носовой части.

Лёха снова глянул вниз и направо, на белые гребни, что тянулись до самого горизонта.

— Пять градусов вправо, — прозвучало в наушниках.

Лёха почти машинально начал подруливать, руки уверенно сжали штурвал, и вдруг его кольнуло — там же горы! Ещё немного вправо, и они полезут прямо в склоны.

— Штурман, Хватов! Ты там с ума не сошёл? Куда вправо то! — как можно спокойнее поинтересовался наш герой.

— А я вообще молчал. Это не я. — удивлённо отозвался слегка хрипящий голос Хватова в шлемофонах.

— А кто тогда говорил? — Лёха удивлённо замер, вцепившись в штурвал, и с недоумением уставился в приборы. — Барабашка на борту завёлся?

— Ну это я сказал, командир, — донёсся спокойный голос стрелка из хвоста.

Лёха ошарашенно снова глянул сквозь фонарь кабины, на каменные стены гор, что старательно подбирались всё ближе.

— Валентин, — он сделал паузу, чтобы не высказать всё, что думает, — Андреевич. А зачем вам вправо надо?

— Да солнце в глаза било, — спокойно пояснил стрелок-радист с расширенным техническим образованием. — А так было бы в самый раз.

В кабине бомбардировщика повисла короткая тишина. Лёха тяжело выдохнул, едва не ругаясь.

— Валентин. Бл**ть, Андреевич. Вы в следующий раз, — сказал он, давя смех и злость одновременно, — будьте любезны посмотреть сначала сквозь свой стеклянный шарик, где горы и где солнце.

— А то так можно и лишишься авиабилета «Москва — жопа мира — Урумчи», без комфорта, с пересадкой через Тянь-Шань, — высказался наш попаданец, забыв отщелкнуть тумблер СПУ.

Местный ал-инклюзив. В наборе холод в кабине, как в морозильнике, шум моторов, пробивающий уши, и турбулентность в подарок, чтоб не скучали.

Он усмехнулся самому себе. Ещё бы чай в термосе с печенькой — и совсем курорт.

Воздушные потоки легко дёрнули машину, и Лёха снова отработал штурвалом.

Ага, курорт… Только тут, если что, внизу не пляж, а камни, на которые тебя размажет, как масло по бутерброду.

Под крылом проплывали озёра, закованные в ледяные панцири, а за ними снова тянулись перевалы.

Сначала они шли вдоль белых гребней Тянь-Шаня. Потом пики начали редеть, снеговые вершины остались позади и сбоку, а впереди раскаталась бескрайняя Джунгарская равнина. Воздух словно стал мягче, потоки ровнее, мотор зазвучал спокойнее. На горизонте, в пыльной дымке, лежал Урумчи — город у подножия гор, словно застрявший между каменными зубьями и степным простором.

Лёха шумно выдохнул, выровнял машину и поймал себя на том, что улыбается. Пусть позади эта непонятная Надя, впереди Китай, война, чужая земля и неизвестно что ещё — но сейчас, когда крылья пересекли Тянь-Шань и вытащили их из каменной пасти гор, казалось, что возможно всё.

Январь 1938 года. Лётное поле транзитного аэродрома, окрестности города Урумчи.

Лёха прошёл вдоль полосы, глянул вниз — и сердце неприятно кольнуло. По самой середине, как назло, тащилась растянутая вереница людей. Завидев заходящие на посадку «СБшки», они метнулись к краю поосы, будто стадо, разогнанное пастухами. Лёха хмыкнул, взял штурвал на себя и, не рискуя, пошёл на второй круг.

Они спокойно коснулись колесами грунта, попрыгали по камням и зарулили на стоянку следуя командам флажками. Лёха вылез, вдохнул морозный, сухой воздух, и тут же боковым зрением заметил странную картину. В стороне от самолётов гнали группу людей — человек пятьдесят, не меньше. Одежда на них висела обрывками, халаты и какие-то короткие куртки были в грязи, сверкали чёрные от пыли пятки. Двое постарше и потолще размахивали бамбуковыми палками, подталкивая отстающих.

— Ты глянь, — штурман свистнул сквозь зубы, — прямо как овец гонят.

— Овцам-то лучше, — буркнул зампотех, сжимая кулаки. — Я бы этой палкой самого пастуха угостил.

— Остынь, — тихо сказал Лёха, хотя сам едва сдерживался. — Нам чётко сказали — не лезть в чужие порядки.

К самолёту подбежала пара китайцев. Один из них, оказался переводчиком, улыбался во весь рот и старательно выговаривал по-русски.

— Моя Ли Сян! Перевосик! Это Сунь Хуэйцай! Большой насяльника тут! Нася осень лада! Холосё! — выкрикнул он, распахивая руки, будто хотел обнять весь экипаж. — Туда хадить нада, кусить.

Лёха автоматически подал руки и ответил:

— Сам сунь!

Затем он ткнул пальцев в группу оборванцев и спросил:

— Ни Хао! Тюрьма? Разбойники?

Китаец заулыбался и произнес:

— Нет тюльма, дологой Сам Сунь! Нет, делевня тут, местный, камни с элодлом убилать.

— Чужие нравы, чужие порядки… Товарищ Сам Сунь! — заулыбался стрелок, косясь на палку в руках одного из надсмотрщиков. — Вот бы эту чужую палку ему в задницу засунуть.

— И провернуть! Да, товарищ Сам Сунь! — выдохнул штурман, поддержав новым псевдоним командира. — Не зря этого Кай Ши в Крокодиле пропесочивали!

— Сам Сунь! Ваша туда ходить! Кусить! Да-фай, да-фай! — Во время влез переводчик, видя странное настроение советских лётчиков.

Январь 1938 года. Аэродром Ланьчжоу, основная тыловая база советских «добровольцев».

Лётчики, как и женщины, слишком уж правильных не любят. Правильные удобны, надёжны, предсказуемы и потому смертельно скучны. А сердце всегда тянется к тем, кто не вписывается в рамки, к тем самым придуркам, что живут как дышат, без оглядки и без разрешения. Они то ли гениальны, то ли безумны, но каждый их шаг несёт в себе неповторимость и риск. С неправильными всегда интересно, они раздражают, выбивают из колеи, но именно это притягивает сильнее всего.

В них есть то, что у большинства запрятано глубоко и навсегда, способность сопротивляться любому диктату, ломать законы и плевать на мораль и этику. Мы тайком завидуем таким людям, потому что они позволяют себе то, чего нам никогда не позволят собственные страхи. Они будто играют с жизнью, могут выдать марш, могут загнать в тоску, а могут вдруг заставить танцевать весь зал. И от этого их непредсказуемость становится чем-то вроде глотка воздуха, резкого, холодного, но такого необходимого.

* * *

Лёха сидел на краю кровати в номере гостиницы при аэродроме Ланьчжоу, рассчитанном на пятьдесят китайцев или на четверых советских лётчиков. Ну как гостиницы. По местным китайским меркам однозначно гостиницы, а так… скорее сарай с нарами. Его любимый аккордеон Hohner жалобно стонал, отвечая настроению хозяина. Он пел про любовь и нежность, про встречи и разлуки, про верность, и незатейливая мелодия со словами сами лились в окружающее пространство, вызывая отклик в сердцах и душах, окруживших его лётчиков.

Го-вно-воз! Го-вно-воз! Го-вно-воз!

Не отмоешь говна от ко-о-лес!

Если даже духами обда-а-ть,

Всё равно продолжает воня-а-ать.

Его голос дрожал, ноты брели по комнате и страдали, тонким эхом отражаясь в углах. Песня была не про подвиги и не про войну. Она про высохшую тоску, про одиночество, про любимую, что осталась где-то далеко и стала только роднее, и про боль, которую уже нечем унять.

И он пел, как плачущий в ночи воин, чью пулю ещё не отлили, чьё сердце страдает и плачет.

Го-вно-чист, го-вно-чист, го-вно-чист.

Должен быть зака-ален и плечи-ист.

Го-вно-чист — заклинатель говна,

Нужен лю-юдям во все времена-а-а.

А потом, когда песня кончилась, он уставился на соратников, будто впервые осознав тяжесть слов.

Вот и всё, и ни песня, ни аккордеон не спасут советских лётчиков от ностальгии, когда сердце стынет, но всё так же ждёт, как капля воды зимой ждёт весну.

Наш герой произнёс какую-то странную фразу — «Да простит меня Владимир Семёнович».

Он поднял взгляд — и уткнулся прямо в ухмыляющуюся рожу, появившуюся в проёме двери. Ветер из коридора занёс внутрь запах керосина и пыли, хлопнул незакрытым окном, а вместе со сквозняком вошёл и он. Невысокий, крепкий, с лицом, будто вырубленным из одного куска гранита, и с той самой ухмылкой, за которой скрывался и дружеский огонь, и начальственный прищур.

— Опля! Паша! — автоматически произнёс Лёха, заставив собравшихся лётчиков замереть от такого панибратства.

Лёха замер, а аккордеон жалобно вздохнул, словно тоже узнал, кто пришёл. Павел Рычагов стоял в проёме, заложив руки за спину и явно наслаждался эффектом.

— А я, значит, ещё из коридора слушаю, — ехидно протянул он, переступая порог. — Думаю, кто это тут на гармошке душу выворачивает? А потом слова до меня долетели — чуть не сдох! Захожу — и точно. Собственной персоной товарищ Хренов наяривает!

Он шагнул внутрь, тяжёлые сапоги гулко отозвались на дощатом полу. За его спиной с интересом заглядывали сопровождающие — кто с усмешкой, кто с недоумением, что это за песни такие странные, явно не утверждённые политотделом.

— Павел! — Лёха, сбросив оцепенение, вскочил, расплывшись в идиотской улыбке.

— Ну что, морячок Хренов, — Рычагов ткнул его кулаком в плечо, прищурился и полез обниматься. — С Надькой своей небось поцапался⁈

Лёха дёрнулся, будто его ударили чем-то больнее, чем кулаком.

— Откуда ты… А… Расстались мы, в общем. Прямо перед вылетом сюда, — мрачно произнёс наш герой.

Рычагов снова хмыкнул, окинул его взглядом с головы до ног и покачал головой.

— От ты, Хренов… Вот дурной так дурной. Сколько я тебя знаю — каждый раз одно и то же. Увижу где-нибудь — и сразу понятно, всем срочно готовиться к приключениям.

Он говорил с усмешкой, но глаза у него были серьёзные, без насмешки, с тем вниманием, каким начальники глядят на тех, кто дорог и одновременно тревожит больше всех остальных.

— Давай, рассказывай, как ты дошёл до такой жизни, товарищ Сам Сунь! Да знаю, доложили первым делом! — заржал Рычагов.

— Да чего тут рассказывать… — протянул Лёха.

Январь 1938 года. Аэродром Ланьчжоу, основная тыловая база советских «добровольцев».

Позже, выйдя покурить и оставшись наедине, они сперва погрузились в воспоминания, перебросились парой фраз о знакомых и о давних полётах, а потом сами собой перешли к войне в Китае.

Лёха, заметив пару прямоугольничков в петлицах, прищурился и не удержался от ехидства.

— Уже майор! Широко шагаешь, шаровары береги, а то по швам разойдутся!

Рычагов остановился, глянул в упор и ухмыльнулся в ответ.

— Видел я твои машины, Лёша. Ты, как всегда, лучше всех устроился. Машины новой серии! Говорят, ещё и рации есть.

— Есть, — кивнул Лёха, делая вид, что речь идёт о чём-то обыденном. — Только с аэродромами частоты согласовать надо.

— А на аэродромах пока этих частот нет, нет радиостанций на аэродроме вообще, — хмыкнул Рычагов. — Так что будем у тебя машины экспроприировать!

Лёха фыркнул, покачал головой и протянул с насмешкой:

— Экспроприация флотских экспроприаторов… Паша! Весь вопрос в том, что у тебя нет детей!

— А это при чём? — подозрительно уставился на него командующий всей авиацией в Китае и давний друг. — Мы с Машей трудимся над этим, — улыбнулся Рычагов, когда понял, что над ним смеются.

— Потому что ты не читал новую книгу Алексея Толстого про Буратино! А там прямо ясно сказано — ищи дурака!

— Удивительный ты человек, Лёха Хренов. Всегда попадаешь в самые нужные моменты! — рассмеялся Рычагов, хлопнув его ладонью по плечу. — Прямо с корабля на бал!

Он наклонился вперёд, и в голосе уже не было шутки, а слышалась суровая серьёзность.

— Завтра бери своих орлов и двигаемся прямо в Ханькоу. Там группа формируется под командованием Фёдора Полынина. Как раз успеваем. Заправитесь, приведёте машины в порядок, день отдыха — и вместе с ними идёте на Тайвань.

Лёха выпрямился, мотнул головой и поймал взгляд Рычагова. В этих глазах читалась и вера, и требовательность, и та самая тень усталости, которую командир прятал за ухмылкой.

— Понял, Паша, — произнёс он, стараясь звучать так же уверенно. — В Ханькоу так в Ханькоу. Но там до Тайваня два лаптя по карте! Пол-Китая, если не больше!

— Не ссы, товарищ Сам Сунь! Всё продумано, — отрезал Рычагов. — Там японцы получили массу техники, по сведениям, аэродром набит, как автобус в час пик. Надо бить. Необходимо уничтожить!

— Ясно… — тихо пробормотал себе под нос наш попаданец. — В командовании не дураки сидят. На Солнце мы полетим ночью!

Февраль 1938 года. Бордель в центре города Тайхоку (нынешний Тайбэй), недалеко от базы авиации Мацуйяма императорского флота Японии.

Садаки Акамацу развалился на обтянутом шёлком ложе, пахнущем прелой соломой и чужими телами, и с наслаждением втянул очередную порцию сакэ, поданную новенькой китаянкой. Девчонка зажмурилась, стиснула зубы и покорно терпела, позволяя ему вытворять с ней всё, что взбредёт в голову. Садаки хмыкнул, погладил её по щеке и мысленно поблагодарил Атамасу за то, что судьба вывела его в небо, а не оставила гнить где-нибудь в доках Нагасаки.

Память упрямо возвращала его в Омура. Полторы тысячи мальчишек, толпа в разноцветным одеждах, полные надежды и дури в глазах. Отобрали семьдесят пять. Всего семьдесят пять. А выпустили сорок. Он был среди них — не потому что был умнее или сильнее, а потому что держался дольше. Он всегда держался дольше.

— Повиси ещё минуту, Акамацу, — орал инструктор снизу, лупя бамбуковой палкой по полу спортзала. Металлический шест, гладкий, десять метров высотой, ладони горят, мышцы вывернуты. Минуту. Потом ещё. Сорвёшься — палка найдёт твою спину. И никто не пожалеет.

Он усмехнулся, отпил сакэ и снова посмотрел на китаянку. Та смотрела в сторону, будто хотела исчезнуть.

— Эй, Сина-Онна, — пробормотал он. Он не мучал свой мозг запоминанием их имён, просто звал их «сина-онна» — эй, ты, китаянка. — Ты хоть знаешь, что мне приходилось делать, чтобы до этого дожить?

Сальто, двойное, тройное. Сначала в воду. Потом на землю, без матов. Тела ломались, иногда хлестала и кровь, но программа есть программа. Кто падал, того не жалели. Так же учили плавать — не умеешь, тебя привяжут верёвкой и выбросят за борт лодки. Не сумеешь — вытащат, дадут отдышаться и снова выбросят за борт.

А рукопашка. Каждый день. Пока не победишь. А если не победил — остаёшься на ковре и дерись дальше, пока не сможешь встать. И ты всё равно встанешь.

В борделе стояла духота. Акамацу хохотнул и запрокинул голову.

— А как мы мух ловили, — сказал он себе вполголоса. — Сначала руками, потом двумя пальцами. Один чудик научился ловить их палочками для еды… Вот тогда я понял, что мы все уже не люди, мы хищники.

А может, и хорошо, что меня с «Кага» сюда пихнули, — лениво подумал Акамацу, развалившись на полу борделя и глядя в потолок. — Где бы я ещё разом нашёл столько баб, столько сакэ и столько китайских самолётов, которые сами лезут под прицел? Пусть и лететь приходится через пролив.

Он ухмыльнулся, глотнул ещё и откинулся на спину, положив руку на её бедро. Девчонка дёрнулась, но не посмела отодвинуться. А он закрыл глаза и позволил памяти снова утащить его в небо.

Акамацу ухмыльнулся ещё шире — всё равно ведь завтра будет новый день, новая выпивка и новая охота в небе.

Глава 12

Пынь Фу и Сам Сунь

Февраль 1938 года. Аэродром Ханькоу, основная авиабаза советских «добровольцев».

Лёха лежал на койке, закинув ноги на стену, и держал над собой потрёпанную книжицу с жёлтой бумагой. Бумага шуршала, буквы были полустёрты, но от этого книжка казалась ещё ценнее. Попала она к нему почти случайно. В Москве Лёха пытался найти нормальный учебник китайского языка, думал взять что-то академическое, но, как и многое в Союзе, даже такая экзотика оказалась страшным дефицитом. В военторге он спросил «есть ли китайский учебник», и продавщица, не моргнув глазом, с готовностью сунула ему это издание. Другого нет! И он таскал её в вещмешке как личный трофей.

Теперь, лёжа в казарме, он читал вслух китайские фразы и дублировал их по-русски, чтобы лучше запоминать. На деле же он впитал весь текст целиком буквально за пару дней — память после операции переброса от «зелёных человечков» работала как промокашка, только вот произношение оставляло желать лучшего.

— Тимужы тяосинь! — выкрикивал он в потолок. — Тоус ян ба! Цзой ци шоу!

Хватов, пытавшийся запихать карту в планшет, только крякнул и покосился.

— Командир, ты с такой громкостью всех японцев во всём Китае до нервных коликов сразу запугаешь!

В этот момент дверь открылась, и в казарму аккуратно проник старший лейтенант Василий Похмелкин — ВВСник из сухопутных, летающий на СБ, хитрый и вкрадчивый, как кошка.

— Алексей, помоги товарищам! — сказал он с улыбкой и присел на край койки. — Сходи с нами на рынок. Ты единственный, кто хоть что-то на этом чирикающем языке знаешь. Ладно тебе прибедняться, вон, целую книжку уже освоил! Поможешь с китайцами объясниться.

— Да ну, — отмахнулся Лёха. — С этим набором фраз на рынок? Они там не поймут ничего.

— Давай, очень надо! — вкрадчиво продолжал Похмелкин. — Ну что ты, нам всего-то… Скажешь пару слов — и дело сделано.

Лёха вздохнул, поднялся, сунул книжку за пазуху и пошёл. Если бы он только представлял, в какой «блудняк» превратится эта вылазка.

… Вечером того же дня, в кабинете Андрея Герасимовича Рытова, главного комиссара на аэродроме Ханькоу да и вообще в Китае, разыгрывалась сцена, достойная пера Ильфа и Петрова. Комиссар сидел за столом, качался на стуле и едва скрывал улыбку. С лица можно было писать Будду — настолько он наслаждался представлением.

Перед ним стояла делегация китайцев. Двое возбуждённо верещали что-то на своём языке, перемежая крики с низкими поклонами, и всё время подозрительно косились на Лёху. Сбоку находился пожилой сухощавый мужчина в поношенном костюме, с осанкой бывшего офицера.

— Александр Васильевич, бывший поручик императорской армии, — представился он, чем вызвал исключительно недовольное выражение лица батальонного комиссара. — Жил в Харбине ещё с двадцатых годов, а теперь вот китайцы привлекли меня в качестве переводчика.

Переводчик слушал китайцев, хмыкал, махал рукой, обрывал гомон, а потом переводил на русский:

— Они говорят, что все мандарины, сушёная рыба, фрукты и даже рисовый самогон — это дары великим советским воинам.

Китайцы снова заголосили и посыпались новые поклоны.

— Но ещё они очень просят, чтобы великий воин Сам Сунь, — переводчик показал рукой в сторону Лёхи, — приходил к ним на рынок когда угодно и за чем угодно. Они всё привезут сами. Только просят больше не кричать таких страшных и грозных команд. Сегодня половина торговцев разбежалась, побросав товар, половина до сих пор прячется и уверена, что город захватили японцы.

Батальонный комиссар скосил глаза на Лёху.

— Алексей, а что ты им такого сказал?

— Тимужы тяосинь! Тоус ян ба! Цзой ци шоу! Тан ся! Ци ли! Бе шу хуа! Сянхоу чюань! Во мэнь яо цин нимынь ли кай Сулень да Линту! — радостно отчеканил Лёха всё богатство своих китайских познаний.

Китайцы аж присели, дружно зашептались и вновь уставились на него с благоговейным ужасом.

Главный политический руководитель слегка скривился, но вопросительно повернул голову к переводчику.

— Прекратите провокацию! Сдавайтесь! Встать! Руки вверх! Ложись. Не разговаривать. Повернитесь кругом. Требуем покинуть территорию Советского Союза, — явно наслаждаясь моментом озвучил тот.

— Алексей! — политический руководитель всех советских лётчиков в Китае укоризненно посмотрел на нашего героя. — Ты где этого набрался?

— Как где⁈ — Лёха гордо вытащил из-за пазухи брошюру. — Вот! «Краткий китайский разговорник советского пограничника». Утверждено НКВД СССР!

Переводчик, бывший поручик Белой армии, совершенно искренне заржал, затем, утерев слёзы, достал из портфеля пару потрёпанных томов и протянул Лёхе:

— Вот, товарищ лётчик. Это вам куда нужнее будет. Харбинский учебник разговорного языка. «Хуа-юй кэ-бэнь».

Рытов внимательно осмотрел оба тома учебника, пролистал каждый и наконец, поджав губы, кивнул и передал их Лёхе. Когда делегацию наконец выставили за дверь и наступила тишина, Рытов тяжело выдохнул, откинулся на спинку стула и прищурился:

— Хренов… А самогон-то где?

— Какой самогон⁈ — Лёха развёл руками, невинно хлопая глазами.

— Рисовый! — сбить с мысли в такой теме политработника было невозможно.

Мешок мандаринов, сушёная рыба и куча овощей присутствовали. Самогона не было.

— Товарищ батальонный комиссар! Исключительно летучая жидкость оказалась! Он испарился!

* * *

Вечером того же дня, наш герой снова валялся на койке изучая новое приобретение, пожертвованное белоэмигрантом — «Учебник китайского разговорного языка» изданный в Харбине в 1932 году.

Хватов не выдержал Лёхиных выкриков, встал, отобрал у Лёхи потёртый том с облезшей обложкой, покрутил в руках и вслух прочитал по слогам:

— «Хуа-юй кэ-бэнь»… — потом поднял глаза на товарища и ухмыльнулся. — Командир! Ты нам ещё будешь рассказывать, что это учебник? Тут же по-русски написано — «ху***ня и пое***ень»!

Лёха отобрал книжку обратно.

— Сам ты «эротическое недоразумение, появившееся в самый неподходящий момент», — огрызнулся командир. — Вот с этим я уже завтра на базаре скажу, что Советский Союз — лучший друг китайского народа. И мне скидку сделают!

— Скидку? — протянул Хватов. — Ты лучше сразу кричи свои — Беша хуа! Стой це шоу! Не разговаривать! Руки вверх! Тогда вообще платить не надо! Они сразу тебе полные карманы добра напихают задаром!

Китайский язык стремительно приобретал популярность среди советских воинов.

Февраль 1938 года. Аэродром около города Наньчан.

Раннее утро двадцать третьего февраля встретило их не подарками и праздничным столом, а серым небом и холодным ветром над Наньчаном.

Накануне, двадцать второго числа, всей толпой — двадцать восемь машин — они перелетели сюда, на передовой аэродром под городом Наньчан, из Ханькоу. Честно говоря, эти китайские названия в какой-то момент стали плясать хороводы в Лёхиной голове, и он начал учить соответствующие им иероглифы, чтобы хоть как-то ориентироваться. И дело пошло.

Японцы тем временем перли вдоль Янцзы как наскипидаренные после взятия Нанкина, бывшей столицы Китая. Их истребители уже стали частыми гостями над Наньчаном, и каждый такой визит заканчивался боем.

Правда, пока японцы приходили с подвесными баками под фюзеляжем, и Кудымов с ТОФа, вечно находивший сравнения похлеще любого агитатора, хмыкнул и сказал, что их «Клоды» в таком виде смотрятся так, будто болтается здоровенная писька между ног.

Ветер гнал сырой туман прямо на аэродром, и от этой влаги пробирало до костей. Температура держалась чуть выше нуля, земля под ногами размокла, в лужах отражались мрачные силуэты СБ. Воздух был тяжёлый, пах керосином и влажной глиной. Лёха поднял воротник комбинезона, втянул голову в плечи и невольно подумал, что где-то там, в Союзе, сегодня будут речи, оркестры, музыка, симпатичные барышни в юбочках, а здесь — только вой моторов и сырость, залезающая под одежду.

Город ещё спал, укутанный туманом, а на аэродроме уже кипела работа.

Китайцы, словно трудолюбивые муравьи, выстроились в цепочку и молча передавали друг другу тяжёлые канистры, а старший этого муравейника, стоя на крыле, заливал бензин прямо в баки.

Февраль 1938 года. Аэродром около города Наньчан.

Ранним утром, когда диск солнца только-только показался над горизонтом, экипажи стояли не очень ровной цепочкой перед своими самолетами, по привычке организовав скорее толпу, чем правильный строй. Но сотня человек всё равно получалось внушительно, даже если в середине строя и зияли дыры, а в хвосте слышно было одно эхо.

Капитан Полынин, старательно топая унтами, промаршировал к Рычагову и, вскинув руки, отрапортовал, что советские лётчики готовы рвать японских милитаристов, как тузик грелку.

Так шёпотом звучал краткая интерпретация происходящих в начале строя событий в изложении Лёха, оказавшимся вместе со своими моряками в самом конце этого импровизированного митинга. Он не удержался и шепнул товарищам адаптированный перевод для «глухого сектора».

Павел Васильевич, глядя на замерших пилотов, выступил вперёд и начал речь. В начале строя она звучала уверенно и громко:

— … Товарищи лётчики!…наши сердца полны гордости… двадцатая годовщина Красной Армии… мы покажем… японцам… силу советского оружия… Огнём и отвагой мы сокрушим врага!

Но до самого конца строя, где расположилось морское звено, долетали только обрывки.

А в хвосте эта торжественная речь складывалась в нечто совсем иное. Моряки ухмылялись, слушая обрывками версию:

— … вари щи!…на дца полны гор… сти… цатая… щина… покажем поцам… гнём и вагой… рушим… рога.

— В общем, командир просил порвать поцам жопы на бри… на китайскую звезду, пополам в общем, — подытожил торжественное напутствие Лёха, кинув на намалёванные на бортах гоминьдановские звезды, сложив услышанное в окончательную «редакцию».

Строй дружно хмыкнул, а Рычагов, не подозревая о том, как звучала его речь на задворках, поднял руку и закончил торжественно:

— Вперёд, товарищи! За Родину! За Сталина!

Надо заметить, что наш герой по привычке попытался влезть со своим видением атаки. Но ему аккуратно и вежливо, без грубости, объяснили, что здесь не кружок самодеятельности, а важное задание. Идём строго за ведущим, держим строй, а бомбим — все разом, по команде и опять же по ведущему.

Полынин вышел к карте и коротко бросил:

— Первая девятка — со мной. Ведущие звеньев назначены, заместители определены. Вторую ведёт Прокофьев, третью — Клевцов. Хренов! Товарищ Сам Сунь! Ты со своими архаровцами замыкаешь строй.

— Есть, товарищ Пынь Фу! — Лёха не удержался назвать своего начальника по китайскому псевдониму.

Полынин наконец улыбнулся, сделал паузу, обвёл взглядом лица, проверяя, всё ли понятно.

— По подготовке. Машины осмотреть полностью, боезапас проверить лично. Бомбы подвешивать будем с последний момент под контролем техников. Заправка — до полного.

Карандаш снова ткнул в карту.

— Взлёт — по звеньям. Собираемся в районе над аэродромом на двух тысячах. Дальше набор до пяти с половиной. Да, без кислорода, придется терпеть. Держим строй.

Он чуть повысил голос.

— Над целью работаем девятками по ведущему. Заместители готовы в любой момент принять командование, если кто-то выбыл. Развороты синхронные. Атака разом. Отход на двух тысячах над проливом до Фучжоу на дозаправку.

Полынин отложил карандаш, выпрямился и уже спокойнее добавил:

— Вопросы? Завтра двадцатая годовщина Красной армии, и отмечать её будем там, где японцы нас меньше всего ждут.

— Куда-то мы однозначно попадем, — прокоментировал себе под нос наш товарищ под слегка неодобрительные взгляды товарищей.

Лёха кивнул, но привычка «подстелить соломку» осталась. Он, уже после собрания, подтолкнул штурмана Сашу Хватова и попросил сходить к Федоруку, флагманскому штурману группы, уточнить детали маршрута, ориентиры и запасные цели. А потом собрал своё небольшое звено и устроил импровизированные учения: разложил на полу карты, карандашом отметил курсы и высоты, и несколько раз прогнал возможные ситуации. Если ведущего потеряли, если поломки, если собьют, если… и ещё миллион вылезло всяких если…

— Лучше сто раз прогнать в казарме, чем один раз обосраться в воздухе, ЖПСов то тут нет.

— Командир! Не волнуйся ты так, никакие жопсы не случатся! Нормально прокладку сделаем! — внёс своё видение проблемы Жопсов штурман.

23 февраля 1938 года. Небо над базой авиации Мацуйяма императорского флота Японии, город Тайхоку (нынешний Тайбэй).

По сигналу ракеты двадцать восемь тяжело нагруженных бомбардировщиков один за другим рванулись с полосы и медленно, с гулом, начали карабкаться вверх. Воздух становился всё прозрачнее и суше, город под крыльями утонул в дымке. Наконец стрелка альтиметра застыла на пяти с половиной тысячах метров.

Лёха даже не сомневался — щёлкнул тумблером и дал команду экипажу в переговорное:

— Надеть кислород! Доложить.

Одной рукой он нацепил маску, подтянул ремешки и подогнал её по морде. Баллон радостно пшикнул ему в нос, запуская в ноздри холодную струю. Дышать стало легче, даже как будто веселее.

— С какой же, чёрт побери, высоты эта самая зона смерти начинается? — пробормотал Лёха, подтягивая маску по лицу. — Читал же про этих восходителей на Эверест. Вроде выше какой-то отметки организм сам себя жрать начинает, лишённый кислорода и возможности восстановиться. Тысяч семь или восемь… А на пяти с половиной вроде у них базовый лагерь был⁈ Вот, ни хрена не помню. — он фыркнул в маску и покачал головой.

Он искренне удивлялся этим вывертам советской бюрократической машины, ухитрившейся отправить самолёты в Китай без кислородного оборудования, словно здесь предстояло летать не на высотах, а опылять рисовые поля. Лёха стоял насмерть и добился, чтобы все три его машины были укомплектованы полностью. Вот правда, где и как потом заправлять баллоны — отдельный вопрос, но об этом он решил подумать уже после вылета.

А сейчас, когда строй шёл на пяти с половиной тысячах, у большинства пилотов группы сердца били учащённо, в ушах звенело, голова кружилась, веки тяжело тянули вниз. Клонит ко сну, тело ватное — первые признаки кислородного голодания. В такой обстановке нельзя было рассчитывать ни на дисциплину, ни на лозунги — только на собственную выносливость, закалку и упрямое желание дотянуть до цели.

Облачность под крылом постепенно редела, рвалась на клочья, и вот уже сквозь просветы мелькнула голубая полоска Тайваньского пролива. Она сверкнула холодным светом, а за ней выплыл сам остров — огромный, зелёный, словно изумруд с жёлтыми вкраплениями, вставленный в безбрежную гладь океана.

Группа прошла севернее Тайваня, затем вся армада синхронно развернулась вправо. Моторы притихли, сбавив обороты, и началось плавное снижение. Лёха поднял своё звено чуть выше, чтобы лучше видеть всю картину, скользнул взглядом по строю и пересчитал силуэты — все на месте, никто не отстал.

Истребителей в небе не было. Но впереди их ждал другой враг — облака. Слой тянулся плотной стеной, закрывая цель. Снижение такой тяжёлой, нагруженной группы было рискованным, а бомбить сквозь облака, полагаясь лишь на счисление, означало промахнуться.

И вдруг облака словно рукой раздвинуло — открылось светлое «окно», и впереди по курсу чётко проступил город. Чуть в стороне виднелся аэродром. На земле всё лежало открыто, как на ладони. Выстроенные в два ряда самолёты, серые контейнеры, ещё не распакованные, и белые цистерны, тесно приткнувшиеся к ангарам.

Основная база японских военно-воздушных сил выглядела по-настоящему внушительно. Ни малейшей маскировки, ни сетей, ни укрытий. Всё стояло под солнцем открыто и нагло, словно противник чувствовал себя в полной безопасности. Это делало цель ещё соблазнительнее.

Цель приближалась стремительно. На крыльях самолётов внизу уже проступали алые круги, и казалось, что они смотрят прямо в небо, как глаза.

Передовая девятка под командованием Полынина почти синхронно открыла люки. Череда чёрных точек посыпалась вниз, и через несколько мгновений земля вздрогнула, разорвалась клубами дыма и огня. Вторая девятка повторила атаку в точности.

Лёха сжал тангенту, голос зазвенел в наушниках экипажа:

— Валентин! Передай нашим — кидаем, когда я открою люки. Саша, Хватов, целься в цистерны.

— Принял, командир, — спокойно отозвался Хватов. Через несколько секунд добавил: — На боевом.

Машину слегка качнуло, и Лёха почувствовал, как бомбы сорвались вниз. Он, затаив дыхание, отсчитывал время. Ещё миг — и его бомбы исчезли в адском пламени. Там, внизу, рвались цистерны с горючим. Один за другим в небо ударили фонтаны взрывов, и пламя закрутилось, слизывая ангары и контейнеры.

В это время воздух прорезали шапки чёрного дыма — проснулись зенитки, небо загудело рваными хлопками. Но было поздно, удар уже нанесён.

— Командир, хорошо горит! — голос стрелка прозвучал радостно, но тут же в нём проступила тревожная нить, — вижу взлёт звена с аэродрома японцев.

Не успел Лёха ответить, как в эфир вплёлся голос Хватова, сухой и резкий:

— Второй борт слева-впереди дымит. Из левого двигателя так и прёт чёрный шлейф…

Глава 13

И летели нахрен самураи!

23 февраля 1938 года. Небо над базой авиации Мацуйяма императорского флота Японии, город Тайхоку (нынешний Тайбэй).

Садаки Акамацу, всё ещё младший лейтенант флота Его Императорского Величества, сидел в кабине своего истребителя Mitsubishi A5M, прозванного «Кюроку кансэн» — «палубный девяносто шестой». Самолёт ревел, рвался вверх и дрожал, будто тоже был навеселе. Взлетел он, как обычно, не совсем трезвым, и теперь винт перед глазами превращался в пульсирующее солнце, в котором чудилась мягкая тень — новенькая Сина-Онна, его сегодняшняя богиня с тонкой шейкой и чёрными глазами.

— Садаки-сан, — сказал он себе вслух, глотая пересохшим горлом воздух. — Ты снова пьян, и похоже, в дрова.

— Вовсе нет, — тут же возразил другой голос, внутри головы. — Это не пьянство, это способ чувствовать небо. Без сакэ оно скучное, как нотации этой престарелой сушёной воблы нашего командира.

— Но ведь тебя только что разжаловали! Ты опять самый младший лейтенант, как после училища! И тебя выгнали с авианосца! — настаивал первый голос, звучавший почти как заядлый трезвенник. — И если ты сорвёшь и это задание, в этот раз пошлют убирать навоз за свиньями!

— Да плевать я хотел, — ухмыльнулся второй, мысленно разливая что-то в маленькие пиалочки. — Вон они, бомбардировщики. Русские. Большие, жирные утки. Нужно только подтянуться поближе и… бабах!

Садаки Акамацу презирал дисциплину и нарушал все традиции японского флота. Чувствуя себя воином-одиночкой, он был вопиющим позором морских лётчиков флота микадо. Постоянная заноза в заднице у командования, он и правда был недавно разжалован и снова стал младшим лейтенантом. А если добавить к этому его регулярное отсутствие на предполётных инструктажах и брифингах, то вы, как говорится, поймёте всю глубину задницы, которая ему светила. Но, честно говоря, ему всё это было совершенно до зад… без разницы. Его интересовали в жизни три вещи: женщины, сакэ и полёты.

Он отработал ручкой, выравнивая машину и чувствуя, как истребитель вцепился в воздух, набирая скорость. Пот струился по вискам, глаза щипало — то ли от перегара, то ли от солнца. Садаки покрутил головой, выискивая своих. Они прилично отставали.

— Ты не справишься, — холодно произнёс первый голос. — У тебя руки дрожат.

— Скажи лучше, какой шишкоголовый сделал неубирающимися копыта на этом истребителе! Столько скорости теряю! — заорал второй. — Я всегда справлялся! Даже когда глаза не открывались вовсе! А дрожь только приносит нужное рассеяние пуль.

Будучи отправленным флотом на Тайвань летать с берегового аэродрома, бравый лейтенант возмутился несправедливостью и компенсировал всё это реками сакэ. Раздолбай постоянно околачивался в ближайших борделях, откуда его буквально вытаскивали, чтобы отвезти на аэродром. Он часто садился в самолёт в страшном похмелье, а то и вообще в стельку пьяный.

Сегодня его буквально сдёрнули с симпатичной китаяночки — ой, сина-онна — эй, китаянка. Ворвавшись на аэродром в кузове грузовика, набитого гогочущими проститутками, он влез в первый попавшийся самолёт и взлетел, пытаясь догнать уходящие в вышине бомбардировщики.

Командир эскадрильи орал ему вслед, но Садаки даже не слушал. Он взлетал поперёк поля, стараясь не задеть горящие обломки и не попасть в воронки от бомб.

Аэродром превратился в огненный ад. Выстроенные ровными рядами ещё вчера грозные самолёты сегодня пылали яркими факелами. На окраине в небо поднимался ревущий столб огненного пламени. Проституток сразу как будто ветром сдуло из кузова. Куда они делись, Акамацу бы не смог внятно объяснить. Как и то, где и когда он их вообще раздобыл.

— Помнишь? — торжествующе хрипел второй голос. — На той неделе, две китайские птички одним махом!

— Но сейчас другое дело, — напоминал первый. — Вылет в погоню за пропущенными бомбардировщиками, и ты успел опохмелиться! Два часа назад сказал, что готовишься к полёту, а сам бессовестно дрых в борделе! Смотри, сколько их! Штук двадцать пять, идут красивым строем и как быстро, а вон ещё три самолёта догоняют.

— Тогда я их собью. Или умру красиво, — ответил второй. — Самурай должен быть готовым умереть красиво.

— Садаки-сан, — сказал первый голос почти печально. — Ты превращаешь небо в бордель и кабак одновременно.

— А какое оно ещё должно быть? — усмехнулся второй.

Истребитель рвался вверх. Садаки чувствовал, как мышцы наливаются силой, сердце колотится неровно, а в глазах мелькают чёрные мушки. Казалось, Сина уже не танцует, а тянется к нему рукой — нежной, но холодной.

Он потянул ручку и толкнул машину ещё выше, прямо навстречу строю чужих бомбардировщиков, не зная, выпадет ли сегодня везение на его сторону или нет.

Перед пропеллером снова совершенно бесстыдно голой танцевала та самая новенькая сина-онна. Она, смеясь, изгибалась, будто привязанная к дикому барабанному бою мотора.

— Сина, подожди, не мешай, — пробормотал он, сжимая ручку. — Я только собью пару русских, и мы снова будем вместе.

23 февраля 1938 года. Небо над Тайваньским проливом.

Дымящий самолёт впереди стал заметно сдавать, разрушая ровный строй. Пламени не было видно, но тёмный хвост дыма тянулся за ним, как верёвка отчаяния.

— Командир! У подранка левый мотор, похоже, встал! Идёт на одном! — раздался голос штурмана в шлемофоне.

Лёха, услышав, как всегда мысленно сплюнул. Да, СБ мог держаться на одном моторе, теряя скорость и чаще всего и высоту. И главное, если судьба не против, и если пилот за штурвалом не слабак. Это был тот самый случай, когда всё зависит от тысячи мелких причин.

Он невольно вспомнил, как накануне сел с карандашом и картой, просчитал всё на всякий случай. С пяти тысяч бомба летит вниз почти сорок секунд, пролетает около двух километров вперёд по курсу, и при всём старании штурмана рассеяние будет метров триста, а то и пятьсот по дальности, плюс метров двести бокового сноса. Вот где сомкнутый строй имеет смысл — ковровое бомбометание по ведущему, хотя бы какая-то гарантия попадания.

В обороне же пользы от него пока было куда как меньше. При наличии мощных турелей и пушек это имело бы смысл, но ШКАС, при всём Лёхином уважении, оставался слишком лёгким аргументом.

Его испанский опыт буквально кричал в уши, что пока у противника нет подавляющего преимущества в скорости и пока они ходят с парой мелких пулемётов, нужно маневрировать, уходить из прицела, сбивать атаки и открывать нападающих под очереди хвостовых стрелков.

Лёха посмотрел на приближающийся отстающий борт основной группы и нажал тангенту.

— Валентин, передай по рации нашим — одиннадцатому и тринадцатому — пусть выравнивают скорость и становятся слева и справа от отстающего. Тридцать шестой это, вроде самолёт Клевцова. Я замыкающим пойду и чуть отстану, оставлю себе место для манёвра.

Внимательный читатель может решить, что у Лёхиного самолёта должен красоваться бортовой номер двенадцать, и окажется в корне неправ. На борту белой краской гордо сияли цифры двадцать три. Ему, в отличие от основной группы, позволили выбрать любые, и когда Рычагов удивлённо поинтересовался, почему именно так, Лёха, не моргнув глазом, выдал ответ в духе Никулина из «Операции Ы»:

— Чтобы никто не догадался! — хотя на деле он просто спросил у командиров звена, какие номера те хотят.

На такую аргументацию у Павла Васильевича вопросов не нашлось.

Хренов слегка потянул штурвал, глядя, как вся его тройка самолётов вытягивается в нестройный ромб.

— Валентин! Я отстану чуть и крутану пару виражей, посмотри, преследователей не видно? — Лёха дал крен влево, чтобы стрелку было видно вниз.

Через некоторое время, когда самолёт снова лёг в горизонтальный полёт, в шлемофоне раздался голос стрелка:

— Командир, ниже и пока далеко вижу пару точек. Идут в набор.

Чёрт! Лёха выругался сквозь зубы так, что даже в маске это прозвучало неприлично. Самое время дать газ, перевести машину в пологое снижение и на облегчённом после сброса бомб самолёте просто уйти от этих японских преследователей. Но дымящий борт терял скорость.

Лёхе вспомнилась «гонка эстонских гончих», когда они с Николаевым также драпали от итальянских «Фиатов» и также через пролив.

23 февраля 1938 года. Небо над Тайваньским проливом.

С самого взлёта «Клод» вёл себя послушно и охотно разгонялся. Машина легко набирала высоту и буквально тянулась вперёд, словно ей самой хотелось поскорее вырваться на простор. Акамацу прекрасно знал, как тяжелеет управление, когда под фюзеляжем висит подвесной бак. Любой набор высоты даётся труднее, скорость прибавляется неохотно, а при крене весь самолёт начинает противно дрожать и вибрировать.

Теперь же ничего подобного не было. На виражах самолёт отзывался мгновенно, на газ — тоже. Акамацу даже усмехнулся — да, бака нет, и значит топлива хватит до той стороны пролива и буквально сразу же надо лететь обратно, но зато истребитель обрёл свою настоящую душу.

Он дал полный газ — стрелка тахометра дрожала у красной черты, зато скорость уверенно росла. Секунда за секундой бомбардировщики, ещё недавно маячившие далеко у самого горизонта, становились ближе. За полчаса погони он заметно сократил дистанцию.

Он почти чувствовал, как дрожит от нетерпения каждая деталь его самолета. В кабине становилось душно, шлемофон давил на виски, ремни врезались в плечи, но Акамацу этого не замечал. Внизу синела полоса воды, рваные облака тянулись к горизонту, а впереди уже стали ясно видны силуэты тяжёлых СБ.

Акамацу чуть подался вперёд, крепче ухватился за ручку и хрипло засмеялся.

— Опять ты, пьяная морда… — сказал он себе вслух, будто слышал рядом чужой голос. — Проспал подъём, едва не проспал такую охоту!

— Замолчи! — язвительно ответил второй голос в его голове. — Если бы не я, ты бы вообще не поднялся. Кто держит «Клода» на курсе, пока у тебя дрожат руки? Я!

Он прошёл уже три четверти пролива и сам удивился — пролетело около сорока минут. Бомбардировщики теперь висели перед глазами огромными тушами, до них оставалось метров триста. За это время они снизились до полутора километров.

— Вот они, — протянул первый голос, пьяный и тягучий. — Большие, как коровы на поле. Догонишь — и всё равно упустишь.

— Замолчи, скотина, — зло выдохнул другой. — Я их достану. Русские железные коробки не уйдут.

Акамацу заметил, что его единственный последователь безнадёжно отстал почти на километр. В небе он остался один против четырёх русских машин.

— Ну вот и проверим, — хохотнул внутренний насмешник. — Чего ты стоишь трезвым.

Акамацу выдохнул, отжал штурвал и пошёл вниз, в слепую зону «СБ». Самолёт охотно отозвался, мотор рычал, винт бешено рубил в воздух, и азарт снова заглушил похмельную тяжесть.

Он прибрал газ, чтобы не выскочить вперёд слишком резко, и взял чуть выше, выходя на позицию. В прицеле уже маячила широкая тушка бомбардировщика, серебрящаяся на фоне неба. Ещё секунда — и зажав гашетку, Садаки Акамацу метров с двухсот открыл огонь, стараясь загнать силуэт русского под трассеры обоих его пулемётов.

Но тут все три замыкающие строй «СБ» озарились вспышками, огненные трассы потянулись в его сторону, грозя разнести его машину на атомы.

Очереди полоснули мимо. Точности хвостовым стрелкам не хватило. Акамацу резко завалил ручку влево и потянул её на себя, уходя чуть вверх и в сторону.

— Чёрт, слишком рано! — выругался он, но в душе закипело радостное бешенство. — Так даже лучше. Теперь это будет настоящий бой.

23 февраля 1938 года. Небо над Тайваньским проливом.

Дымящаяся тридцатьшестёрка тряслась от перегрузки и вибрации, но теряя высоту упорно тянула к берегу на одном моторе. Морское звено казалось пытается крыльями поддержать раненого собрата, держало строй вокруг подбитой машины. В наушниках вдруг раздался сиплый голос стрелка, срывающийся от напряжения:

— Командир! Он вниз ушёл! Лезу в нижнюю установку, попробую его через этот чёртов телескоп достать!

Лёха мгновенно сжал тангенту, глядя на мелькнувшее в зеркале серое пятно истребителя. Голос его прозвучал коротко и резко, будто выстрел:

— Валентин! Одиннадцатому и тринадцатому! Пусть тоже глядят в оба! Огонь по твоей команде!

— Есть! — задушенно отозвался стрелок и буквально через несколько секунд — Есть! Вижу!.. Огонь!

Вдруг мимо Лёхиного самолета мелькнула пара огненных плетей трассеров в очень неприятной близости и тут же мелкая дробь простучала по фюзеляжу и левому крылу, вызывая вибрацию. Что-то резко и больно кольнуло Лёху в ногу. Он инстинктивно дернулся, качнув самолет.

— Суко! А баки то у меня непротектированные! Пара дырок и привет семье! — истошно забилась в мозгу мысль.

Три советских самолёта почти одновременно выплюнули очереди в ответ. Красные черточки прошли совсем рядом с серебристой тушкой «Клода», на миг озарив его блеском, и всё же ушли мимо.

— Верткий, зараза! — выдохнул стрелок, — Ушёл вправо в вираж, снова заходит, теперь уже сверху!

Его голос сорвался, хриплый от злости:

— Командир! Я наверх лезу! Из нижней его не достать, крутится, как бес на сковородке!

Серебристый «Клод» в это время резал воздух под ними, уходя в вираж, снова тянул нос вверх, пытаясь вынырнуть прямо в мёртвую зону за хвостами бомбардировщиков. Лёха прикусил губу от боли, краем глаза контролируя строй и сбоку дымящий СБ Клевцова.

Он рявкнул в переговорное, даже сам удивившись, сколько злости и напряжения было в его тоне:

— Я сейчас в вираж уйду резко, в левый, дай команду, как залезешь и будешь готов!

Стрелок отозвался коротким «Есть!», и через мгновение Лёха услышал, как защёлкали крепления пулемета.

— Готов! Крути! — шлемофон взорвался, заорав прямо в Лёхин мозг.

Лёха резко дал ногу, помог штурвалом и, сбросив тягу на левом движке, завалил борт в крутой левый вираж. Машину ощутимо качнуло, но зато стрелку открылся простор — японский истребитель, наседавший сзади, словно сам вывалился прямо в прицел.

И тут же сзади истошно зашёлся ШКАС. Автоматическая дробь застучала по фюзеляжу, выплёвывая изрядное количество мелких, но злых пуль каждую секунду. Валентин Андреевич, тридцатипятилетний мужик с квадратными плечами и усталыми глазами, бывший зампотех разведывательной эскадрильи, которого начальство пристроило в эту командировку подальше от зорких глаз чекистов, не упустил момента.

— Эх, крупняк бы сюда! — в который раз зло мысленно сплюнул Лёха, чувствуя, как через парашют и штурвал самолёта стрельба хвостовой точки отдаётся вибрацией и болью в ноге.

Очередь ушла вниз и влево, и, судя по тому, как наседавший японец дёрнулся и стал заваливаться на крыло, разворачиваясь, всё же зацепила цель. В наушниках шлемофона, сквозь визг моторов и треск помех, прорезался разухабистый, ревущий голос крупного стрелка-радиста:

— И летели нах**й самураи, под напором стали и огня!..

Голос гремел так, будто это была не кабина бомбардировщика, а оперная сцена в Большом театре. Видимо, Андреич не отщёлкнул вовремя тумблер, и теперь весь экипаж наслаждался адаптированной версией песни. Лёха усмехнулся, держа машину в виражах, и подумал, что вот так — с матюгом и песней — и есть настоящая сила, умение ржать и петь, когда вокруг рвётся ад.

Честно говоря, саму песню Лёха толком не помнил. Ну как — помнил он один куплет, и то явно не в оригинальном варианте:

На границе тучи ходят хмуро,

Край суровый тишиной объят,

В сорока вёрстах от Хиросимы

Часовые Родины стоят!

Тут нашего героя взяло сомнение: Израиль он помнил, появился уже после войны, а значит никакого Тель-Авива в помине ещё не было. Не сомневаясь, он переиначил местонахождение красноармейцев в честь приснопамятного ему танкера «Хиросима». А дальше исполнил даже не куплет, а всего-то половинку:

И летели нах**й самураи,

получив по заднице пинка…

И тут наш герой был огорошен вопросом, кто автор песни и не сам ли он её придумал. Оказывается, не было ещё «Трёх танкистов», что, в общем-то, и не удивительно, так как не было ещё и Халхин-Гола.

Слова народные, музыка классическая, ухмыльнулся он и ушёл в несознанку.

«Надо будет товарищу Сталину написать про Халхин-Гол и про двадцать второе июня… Вернусь — напишу обязательно», — решил наш герой.

— Командир! Влево двадцать, если мы хотим найти это поле в Фучжоу! — прорезался голос штурмана.

Глава 14

Вдоль и поперек

Конец февраля 1938 года. Военный госпиталь Ханькоу.

Лёха лежал, хотя правильнее было бы сказать — валялся, на узкой железной койке госпиталя в Ханькоу. Он никак не мог поверить, что его сюда запихнули почти силой. Обычно на нём всё заживало, как на собаке — пару дней поболит, и можно снова в кабину. А тут рана неожиданно начала гноиться, и товарищи, не слушая его протестов, буквально затолкали его в военный госпиталь.

— Товарищи «зелёные человечки»! Безобразие творится в вверенном вам пространстве! — возопил Лёха, задрав голову к небу, словно именно там сидела канцелярия космических дежурных по Вселенной.

И вот сейчас он валялся на кровати и с интересом рассматривал сидящую у изголовья гостью…

А буквально несколькими днями ранее он…

23 февраля 1938 года. Посадочная полоса в окрестностях Фучжоу.

На аэродром дозаправки под Фучжоу, вопреки всем опасениям и вечному брюзжанию Хватова, они вышли точно. Лёха, крутанув головой и прищурившись, снова поразился. Как эти труженики секундомера и линейки умудряются попадать в нужное место без всяких там жэ-пи-эсов? У него в памяти оставался полёт на «Энвое» в Сантандер без штурмана. Чуть боковой ветер снесёт, чуть курс не так возьмёшь — и ищи потом этот клочок земли по всей провинции. А они, черти, как-то умудрялись.

После посадки он не удержался и спросил у Саши Хватова:

— Сань, как вы, навигаторы, это делаете?

Штурман запихивал карту обратно в планшет. Он улыбнулся и пожал плечами.

— Да чего тут-то, всего двести пятьдесят километров. Ну смотри. При одном проценте ветрового сноса всего-то километр на сотню пройденных.

— Нам Федорук сказал. Курс триста, сорок минут, и прямо вдалеке горы увидите. Их три. Цельтесь в ту, что в центре, которая как зуб гнилой выглядит. Летите прямо на неё. — Хватов хмыкнул. — Как станет очко жмякать, сразу влево под девяносто. И вот вам аэродром. Опыт не пропьешь, командир!

— Пипе-е-ец! — Лёха только и сумел запустить в оборот новое слово.

Аэродромом это китайское творение назвать можно было только с изрядной натяжкой. Узкая полоска утоптанной земли с одной стороны упиралась в крутой склон, а с другой тонула в вязком болоте. Куда ни глянь — или трясина, или камни. По бокам полосы уже торчали хвосты и крылья советских самолётов.

Лёха вытер мокрые ладони о комбинезон и выдохнул с облегчением. Они сели и все живы.

Он в очередной раз поразился организованной суете вокруг самолётов. Китайцы напоминали ему трудолюбивых муравьёв с канистрами в руках. Ни грузовиков, ни бензовозов, никакой автоматизации. Только тяжёлый ручной труд сотен людей. И самое удивительное, что они умудрялись искренне улыбаться и на ходу бросать:

— Ло-сы жэн, сэ-сэ! — Спасибо, русский!

Самолёт Клевцова замер в самом конце полосы, словно упёрся в землю и окончательно отказался двигаться дальше. Машину облепили техники. Левый мотор уже стоял с распахнутыми створками капота, и изнутри торчали масляные задницы в замасленных комбинезонах. Сквозь клубы пара и запах бензина пробивались голоса — команды, ругань, спорные выкрики. Чуть в стороне виднелось начальство. Полынин, Рытов, несколько лётчиков и сам Клевцов сгрудились у мотора. Они оживлённо что-то обсуждали, то размахивая руками, то указывая пальцами на узлы двигателя. Лёха приковылял ближе, стараясь понять, что за суматоха собралась вокруг самолёта.

— Что у тебя случилось? — окликнул он Клевцова.

Лётчики выглядели так себе. Казалось, будто их только что вытащили из холодной воды. Лица побледнели до серого, губы посинели, глаза налились красными прожилками. Движения у многих были заторможенными, а дыхание — тяжёлым и неровным.

«Да, прошла зима, настало лето, спасибо партии за это. Суки интендантские, сэкономили на кислороде», — с привычной злостью отметил про себя Лёха.

Клевцов обернулся и проговорил глухо, с трудом сохраняя ровный голос:

— Левый мотор встал. Еле через пролив перетянул. Спасибо вам. Прямо крыльями поддержали.

Лёха махнул рукой, будто отмахиваясь от лишних слов:

— Ерунда.

По приземлении Лёха заметил на штанине тёмное пятно, расползающееся по ткани комбинезона. Он глянул внимательнее — кровь. Ему показалось, что сильно не хлещет, так, промочило чуть ткань, скорее всего царапина. Лезть грязными пальцами внутрь он не стал. Решил потерпеть до Ханькоу, а там уже отдаться в руки советских эскулапов, пусть разбираются.

Но тут один из лётчиков, заметив его ногу, ткнул пальцем и крикнул:

— Наш Хрен ранен!

Вокруг сразу поднялась суета. Откуда то появилась аптечка, Лёху аккуратно вытряхнули из комбинезона, осторожно усадили на землю и осмотрели ногу. Выяснилось, что дело вовсе не в царапине. Пуля прошла навылет, пробив икру. Кости к счастью не задело, но кровь прилично пропитала всё вокруг.

— Вот сука, — выдохнул он сквозь зубы, пытаясь усмехнуться. — А я думал, что это комар китайский попался.

Он откинулся назад, негромко ругаясь, пока рану щедро засыпали сульфамитоцином и начали туго бинтовать ногу.

Февраль 1938 года. Здание Кэмпэйтай, Ж андармерии Императорской армии Японии, город Харбин.

Майор Сукамото, начальник отдела русских эмигрантов Кэмпэйтай, сидел на татами вместе со своим начальником, господином Какидзаки-сан, прибывшим из Токио, якобы с проверкой и разливал сакэ. Стол между ними был заставлен мисочками с закусками, пахло сушёной рыбой и поджаренным тофу. Сукамото, развалившись на циновке, расплывался в довольной улыбке, глаза у него уже блестели от хмеля.

— Эти белые русские эмигранты — прямо находка, они так быстро соглашаются на всё. Лёгкая добыча, — самодовольно протянул он. — Немного намекнёшь на беду, грозящую матери, или на жениха, которого мы «посадили», или вытащишь их старый долг, и они сами приходят и сами готовы служить. Подкуп и шантаж!

Какидзаки-сан, молчаливый и сухой, кивал, подливая себе сакэ. Сукамото, разойдясь, хвастался всё громче:

— Как вы и приказывали, я только что отправил группу таких девок в Ханькоу. Русские эмигрантки! Они говорят на одном языке с советскими лётчиками, и в доверие к мужчинам им втереться проще простого. Надеюсь, Вы получаете достаточно информации обо всём, что творится на аэродроме.

Какидзаки-сан прищурился и наконец заговорил:

— Ты должен сам поехать в Ханькоу. Проверь, как работают твои девки. Там всё устроено — тайные квартиры, купленные китайцы, нужные лавочники. Мне нужна информация по лётчикам, и срочно. В первую очередь — по бомбардировщикам.

Сукамото поспешно закивал, заулыбался шире, но глаза его чуть померкли. Прямой приказ начальника означал, что придётся ехать чёрт-те куда и сунуть свою исключительно ценную голову прямо в пасть к крокодилу.

Он потянулся за очередной мисочкой, хлопнул ладонью по столу, пролив сакэ, и понизил голос, словно собирался поведать особую тайну:

— Скажу вам, Какидзаки-сан, русские девки совсем не такие, как китаянки. У тех лица каменные, с ними будто с деревянной куклой. А русские… они сопротивляются, иногда даже дерутся и кричат. Их заставлять куда как приятнее.

Сукамото подобострастно наклонился к начальнику, ухмыльнулся и проговорил почти шёпотом:

— Кого к вам прислать на вечер? Русскую или китаяночку? Есть очень интересные варианты.

— Давай китаянку, как обычно, — впервые за вечер Какидзаки-сан растянул узкие губы в подобии улыбки. — С русскими это, знаешь ли, всё равно что с лошадьми!

Конец февраля 1938 года. Военный госпиталь Ханькоу.

Палата военного госпиталя в Ханькоу встретила русского лётчика тусклой лампочкой под потолком, запахом йода и стиранных бинтов и доносящимся откуда-то из соседних палат кашлем. Его, как большое сокровище, положили в отдельную комнату для особо важных больных. В своём прошлом будущем он бы сказал — палата VIP, хотя выглядела она куда проще и беднее, чем в любой сельской больнице его времени.

Над ним покачивались скрипучие китайские вентиляторы, предмет особой гордости персонала. Они лениво гоняли воздух, и всё это действовало на нервы сильнее боли в ноге. Китайский профессор, высушенный и седой, улыбался, сузив глаза в щелочки, кивал и уверял с каменным лицом, что меньше чем за четыре недели никак не получится. Но прошла всего несколько дней, и Лёха, стиснув зубы и держась за стену, уже поднялся на ноги, пробуя ходить по коридору, пока дежурная сестра не заметила и не всполошилась.

Наутро ему прописали иглоукалывание. Лёха поначалу отнёсся к этой затее легкомысленно, даже с усмешкой, лишь недоумевая, когда уловил на себе сочувственные взгляды товарищей. Его уложили на жёсткий бамбуковый стол, и сам профессор, щуплый старикашка с хитрыми глазами, потёр свои сухощавые ладони, словно собираясь сыграть на рояле.

Когда Лёха был маленьким, его летом сдавали к бабушке на дачу, и та вечерами вязала шерстяные носки на длиннющих железных спицах. Сейчас всё выглядело пугающе похоже. В руках профессора блеснули такие же тонкие стержни, только не для шерсти, а для человеческой плоти, и длиной никак не меньше тридцати сантиметров.

— Уо-мэн кай-шы ба, — произнёс профессор и понимающе глянул на Лёху. — Приступим!

Лёха, надо сказать, впитывал китайский семимильными шагами и уже мог многое понимать и даже высказаться.

— А как сказали бы наши проклятые враги — хадзимэмасё! — Профессор оказался ещё и полиглотом.

— Куда ходить мама се? — начал было шутить Лёха, но в тот же миг медная игла впилась прямо в задницу советского пилота.

— А-а-а! — раздался вопль исполинской силы, так что палата содрогнулась, а в коридоре медсестра выронила поднос. — Цао ! (Бл**ть!)

За первой иглой последовала вторая, потом третья и скоро картина превратилась натюрморт.

Лёха, пытаясь вдохнуть, скривился и пробормотал сквозь зубы:

— Та ма дэ!.. (Твою мать!) Проклятые китайские извращенцы! Превратили жопу в ёжика!

Конец февраля 1938 года. Военный госпиталь Ханькоу.

— Мы, истинные патриоты России, вас всегда били! — гордо произнесло воздушное создание в линялом платье, возвышаясь у изголовья его койки. — И в революцию, и если бы не…

— Это когда, простите? — невежливо перебил гостью Лёха, развлекаясь ситуацией. — В революцию? В Февральскую, простите, или в Октябрьскую? О! Мне же тогда четыре года было, а вам лет шесть-семь! Так вот кто меня крапивой по заднице отхлестал за воровство яблок из сада! Попалась, чертовка! — он страшно выпучил глаза и приглушённо зарычал.

— Какая крапива и по какой зад… — изумилась благовоспитанная девушка и поймала себя за язык, чуть не произнеся неприличное слово.

— Вот по этой! По рабоче-крестьянской! — торжественно объявил Лёха, притворно отдёргивая простыню, что бы продемонстрировать этот самый зад. — Видите, никак не заживет! — Истыканной иголками белый край показался из-под простыни.

— Хам! Я дворянка! Да, я дворянка! У нас всё иначе! Вы специально перечите мне, говорите поперек…

Честно говоря, всё это кичение и выпендривание безумно раздражало Лёху с первой минуты. Его, да и его товарищей, считай, только что обозвали людьми второго сорта.

— То-то я и смотрю, у вас всё иначе! У всех вдоль, а у вас поперёк! — не удержался он от колкого и, наверное, хамоватого выступления.

— Что поперёк? У всех вдоль, а у нас… — девушка в ужасе прижала ладони ко рту и замолчала, широко распахнув глаза. — Как вы смеете! Урод!

Правая рука отправилась в стремительный полёт, намереваясь соединиться с мордальной частью лежащего на спине попаданца. Хоп! Лёхина рука ловко поймала запястье нападающей фурии.

— Плебей! Козёл вонючий!

Вжиик! Левая рука ринулась на помощь правой. Шмяк! И эта тоже оказалась перехваченной.

— Про запах, это всё китайцы со своей фасолью виноваты! — смеясь не удержался от комментария Лёха.

Она дёрнулась, её руки, удерживаемые Лёхой, разлетелись в стороны, и в следующий миг мегера навалилась на него всем своим немалым достоинством, никак не меньше третьего номера, отметило извращённое сознание хулигана. Она придавила лежащего героя, вжав в доски его многострадальный зад, исколотый длинными спицами профессора. И замерла, глядя огромными, расширенными от гнева глазами прямо в его смеющееся лицо.

Лёха совершенно автоматически влепил ей шикарную «безешку». Он, в общем-то, не хотел заводить с ней шашней и стебался исключительно из любви к искусству, ну или в силу весёлости характера. Но тут рефлексы сработали быстрее его сознания, и шаловливый рот соединился с податливыми губами дворянки.

Мадемуазель замерла на секунду, затем пискнула, дёрнулась, вырвалась из захвата и, раскрасневшись до самых ушей, рванула прочь из палаты.

И буквально сразу ввалился в комнату Павел Рычагов. Он огляделся, заметил хлопающую дверь и раскрасневшегося Лёху на койке.

— О! Лёха! — протянул он с улыбкой. — Что это от тебя барышни с пунцовыми щеками вылетают? Успел за задницу ухватить, орёл!

— Если бы… — грустно ответил наш попаданец.

Конец февраля 1938 года. Окраины города Ханькоу.

Маша выскочила из госпиталя и, не разбирая дороги, понеслась сквозь людскую толчею к своей халупе на окраине Ханькоу. В груди всё клокотало, будто сердце распухло и стало мешать дышать. Она ненавидела всё вокруг, но сильнее всего — саму себя.

В памяти одна за другой мелькали картины прошлого. Фото отца, погибшего ещё в империалистическую, мать, оставшаяся вдовой без средств, их скитания всё дальше на восток, бегство от большевистских толп, пока наконец не оказались в Харбине. Там мать ухитрилась устроиться переводчицей, и эта работа стала для них спасением. Маша тогда была девчонкой, смутно помнящей снежную Россию, а больше всего запомнились ей тесные дворы Харбина, где она играла с китайскими детьми, и русская школа, куда её пристроили учиться. Она уже и сама не знала, какой язык для неё роднее.

Мать же без конца твердила: «Мы дворяне. У нас есть честь. Мы должны держаться достойно». А Маша слушала и злилась, потому что в её детских ушах это звучало чуждо и ненужно, как будто речь шла о каких-то других людях. Потом был университет, где она чудом наскребала денег на оплату, подрабатывая в ресторане. И наконец работа в представительстве американской фирмы, где впервые почувствовала себя счастливой и самостоятельной. И Петя — её паж из детства, всё время бегавший за ней хвостом и смотревший влюбленными глазами. Он посватался, и Маша не решилась разбить ему сердце и отказать. Не то чтобы он ей нравился, но мать упрямо повторяла: «Он дворянин семья очень приличная».

А потом пришли японцы. Сначала исчез Петя, будто растворился. Потом начались неприятности у матери на службе. И наконец однажды вечером её саму перехватили после работы и провели к мерзкому японскому военному. Там, среди чужих стен и холодных глаз, ей впервые показали, что значит быть игрушкой в руках чужой власти. И с тех пор всё покатилось вниз.

Перед глазами снова вставал раненый лётчик.

«Какой симпатичный парень!» — вырвалось у неё в мыслях.

«Замолчи!» — тут же одёрнула себя Маша.

Открытое лицо, смеющиеся глаза, и симпатичный. И он не отвернулся, узнав, что она эмигрантка, не нахмурился и не замкнулся, как делали многие советские военные, а наоборот — стал с ней общаться, радостно и спокойно, будто встреча с ней была подарком.

«Ну и что? Не вздумай обманываться!» — снова зазвучал строгий внутренний голос.

И зачем только она заговорила про политику, про чёртову революцию!

«Чтобы показать, что я умная, что со мной можно разговаривать серьёзно…»

«Это было глупо и нелепо!» — не щадил Машу внутренний голос.

А уж про дворянство… зачем она вообще вспомнила это слово? Хотела казаться сильной, особенной. А вышло.

«Он хам трамвайный!» — снова упрямо влезла одна половина её души. — «Трамвайный! Грубый, наглый и не щадящий гордости».

«А тебе больно именно потому, что он сказал правду», — шепнула другая, самая злая и честная.

Маша зажмурилась, пытаясь прогнать этот спор, но образ лётчика всё равно не уходил, светился где-то внутри, и от этого ненависть к себе становилась только сильнее.

И теперь, в Ханькоу 1938-го, она шла среди китайских лачуг. Город шумел и гудел: тысячи беженцев, ряды хлипких домиков из досок и какого то тряпья, облупленные стены лавок, на улицах — босые дети, крики торговцев, запах дешёвой еды и дыма. Она шла туда, где её ждал куратор, и ненавидела себя за каждый шаг.

Маша вошла в тёмную комнату явочной квартиры и с изумлением узнала военного из Харбина. Как всегда, он сидел на циновке, самодовольный, важный, будто хозяин всего мира.

— Нуу? Нэ ожидара мэня ту удиветь? — растянул он рот в улыбке, слегка склонив голову набок. — Мы бегда видим басу! Что бы мнэ расскажэте, мадэмуазэрь?

Маша села на краешек стула и запуталась в словах.

— Ничего не получается… — выдохнула она. — Они не воспринимают меня всерьёз. Смотрят сквозь, будто я пустое место…

Японец, не спеша, задавал вопросы, ловко направляя её. Говорил по-русски с акцентом, но чётко и ясно. И Маша, сама не понимая как, вдруг выплеснула всё, что наболело. И про отдельную палату в госпитале, и про нелепую «крапиву», и про спор про «вдоль и поперёк», и про поцелуй, от которого у неё до сих пор горели щёки.

Лицо японца расплылось в широкой ухмылке, а потом и вовсе превратилось в гримасу, разрывающую рот пополам. Он заржал, хлопнул себя по колену и, захлёбываясь, повторял:

— Поперёк! Попе-рёк! — слова ломались в его картавом произношении, делаясь ещё гаже. — Ха-ха-ха! Попе-рёк!

Маша опустила голову, сжав кулаки, желая только одного — провалиться сквозь пол.

Но вдруг смех оборвался. Японец выпрямился, лицо стало жёстким, голос — холодным:

— Бот дэнги. Купите продукту на рынкэ, чтоб быро чэм опрабдаться и порадобать рёдчик. Завтра же сноба пойдзёте в госпитарю. И пэ-респите с рёдчик! Ясно⁈ А инасе твоя мать кирудык! И жених тодзе кирудык! Порный курудык!

И японец показал ей мутноватую фотографию её Пети. На ней тот стоял, затравленно глядя куда-то вбок, отчего у неё сжалось сердце.

Он протянул ей сложенную тоненькую пачку разноцветных купюр, и тишина повисла между ними, тяжёлая, как камень.

Глава 15

Завяли помидоры

Конец февраля 1938 года. Военный госпиталь Ханькоу.

Дверь палаты тихо скрипнула, и Маша просунула голову внутрь, обречённо вздохнув. Первое, что ударило ей в нос, был маслянистый, едкий запах горячей лапши — острый, пряный, с тошнотворно-сладкой ноткой. Будто базарный ларёк с едой втиснули в тесную палату.

Этот самый наглый лётчик сидел на койке, зажав между пальцами тонкие бамбуковые палочки, и орудовал ими с неожиданной ловкостью. Лапша наматывалась на палочки длинными клубками, тянулась, блестя от масла, и исчезала в его довольном рте с громким чавканьем.

Он поднял глаза, заметил Машу, широко улыбнулся и пробормотал с полным ртом:

— О! Княжна императорской крови пожаловала! — радостно объявил он. — А я уж думал, всё, любовь прошла, завяли помидоры! Китайцы меня на иглы подсадили и теперь девушки навек меня не любят! Хочешь, кстати, угощу… шикарный доширак!

У Маши внутри всё ухнуло вниз. Какие помидоры! Какой нелепый оборот! Но он сказал это так легко, будто и впрямь не о ней, а просто ради шутки. А у неё в груди снова заныло.

В прошлый раз она сбежала, не выдержала его насмешек, его наглого тона. Он тогда даже не понял, как глубоко задел её ранимую душу.

Сегодня она ведь пришла по приказу, зная, что от её визита зависит жизнь матери и, возможно, жениха. И всё же сердце — предатель — радовалось. Вот он гад! Жив, сидит, улыбается и ест эту свою мерзкую лапшу, и снова смотрит на неё так, будто всё происходящее — игра. А ей ведь совсем не игра. Ей это боль, страх и стыд.

«Завяли помидоры…» — эхом отозвалось внутри. Вот оно, её положение — всё, что в жизни цвело — завяло. Детские мечты, надежды, прошлое. Теперь остались только приказы японцев, страх за мать и липкая ненависть к самой себе. И рядом с этим — вот он, жующий наглец с палочками, который смеётся, будто мир ещё не рухнул в пропасть, а вертится согласно его желаниям!

Проходимец в больничной пижамке снова подцепил новую порцию лапши и шумно втянул её, так что жидкость брызнула на простыню.

— Что? — не поняла Маша, морщась и прикрывая нос платком.

— Доширак, княжна! — с воодушевлением повторил Лёха. — Так будет называться эта бодяга лет через пятьдесят. Еда будущего! Сидишь такой, кипяточком залил — и вот оно, счастье!

Он ловко щёлкнул палочками, будто всю жизнь жил в Китае, и снова отправил лапшу в рот.

— Зато вкусно, как в ресторане на вокзале, — добавил он с набитым ртом.

Маша стояла в растерянности, держа в руках свёрток. В нём был хлеб, мандарины и яблоки.

— Я вам… хлеба принесла, — неуверенно сказала она.

Лёха замер, словно его только что оглушили по голове. Отложил палочки, быстро вытер руки о простыню, чем довёл Машу до полного шока, и вытянул ладонь:

— Хлеб⁈ А чего ж ты молчишь тогда, княжна! Это же просто мечта! Давай сюда!

Он развернул свёрток, вдохнул аромат и закатил глаза:

— М-м-м… Настоящий хлеб… Вот это да… Лапша — оно, конечно, хорошо, а хлеб… хлеб — это жизнь.

Маша покраснела и опустилась на стул рядом с его койкой.

Лёха прищурился, глядя поверх ломтя хлеба:

— Княжна, спасибо!

— Всё-таки вы невоспитанный хам! — всё её воспитание протестовало против такого поведения нахала. Почему-то больше всего её возмущали белые штанишки на завязочках.

— Королевишна! Ты случайно не перепутала палату? Тут раненые советские лётчики, а твой институт благородных девиц находится сильно дальше по коридору.

Она дёрнулась, подняла глаза — в них смешались страх, злость и решимость.

— Я… должна быть здесь, — выдохнула она. — Это мой долг помогать раненым!

Лёха усмехнулся, но в груди что-то шевельнулось. Словно он слишком уж буквально понял это слово «должна».

— Ну, если должна — тогда, конечно, сиди, — сказал он, откусывая хлеб с таким видом, словно это был лучший кусок в его жизни. — Я и предлагаю помочь мне расправиться с местным общепитом!

Он жевал медленно, смакуя, а палочки с остатками лапши так и осталась в миске, покачиваясь. В палате теперь пахло и лапшой, и хлебом, и чем-то ещё — невысказанным, что повисло между ними.

Конец февраля 1938 года. База авиации Мацуйяма императорского флота Японии, город Тайхоку (нынешний Тайбэй).

Садаки Акамацу вызвали к начальству. В штабе стояла тяжёлая тишина, ещё утром там заседали адмиралы, назначая виноватых и наказывая непричастных. Атмосфера была гробовая: один из самых высоких начальников уже отчитывался перед богами. Он выбрал себе верный путь самурая, ответив за позор и унижение, но так получилось, что сделал себе только «харакири».

В штабе презрительно бросали это слово — «харакири». Конечно, в докладе по всем правилам полагалось писать «сэппуку» — торжественно и с ноткой грусти. Но к начальнику аэродрома, который должен был принять на себя весь позор за уничтоженные на земле самолёты, никакого почтения уже не оставалось. Лётчики и младшие офицеры нарочно употребляли грубое, простонародное слово. Так могли говорить крестьяне или иностранцы, а в официальной речи оно звучало вульгарно. В этом и заключалась насмешка: лишённый уважения человек уходил не торжественно и «с честью», а будто просто распорол себе брюхо.

Остальные нервно держались за животы — пока только руками, но тоже уже были совсем недалеко от этого слова.

Среднее начальство сидело мрачно. Если бы истребители вовсе не поднялись в воздух, всё можно было бы свалить на внезапность налёта, на криворукость зенитчиков или на промахи высших командиров. Но в небо всё же взлетели двое, и по отчёту этого пьяницы Акамацу выходило, что он даже сбил один из советских бомбардировщиков. Это выглядело криво: раз смог сбить, значит, могли действовать. А раз могли действовать — значит, могли и предотвратить, и вина уже касалась и авиаторов.

Начальство облачилось в парадные тёмно-синие мундиры, почти чёрные в электрическом свете, с золочёными пуговицами и холодным блеском эполет. Лица их сверкали непроницаемостью, словно маски, и каждый участник сидел неподвижно, выпрямившись, будто сам был частью парадного строя.

Акамацу стоял перед ними с привычной насмешливой улыбкой и ловил каждое слово не ушами, а глазами. Он давно привык к тому, что ему кричат «безответственный», «позор всего флота», «пьяница», «дискредитирует звание», а он лишь кланяется, будто слушает воскресную проповедь. В конце концов решение прозвучало просто и холодно:

— Акамацу-кун, — произнёс старший, складывая руки на столе. — Вчера вы проявили… мужество. Поднялись в воздух, когда прочие колебались.

Когда старший офицер произнёс «Акамацу-кун», Садаки словно получил удар руками по ушам. Для чужака это обращение звучало бы безобидно, почти дружелюбно. Но Акамацу прекрасно понимал скрытый смысл. Слово «сан» означало бы уважение к равному и признание заслуг, даже пусть и формальное. А «кун» было снисходительным обращением к младшему, к подчинённому, с которым не считают нужным говорить на равных. Снаружи это выглядело исключительно вежливо, но для него звучало как плевок. Его не уважали, не считали равным, а видели лишь занозу, от которой скорее хотят избавиться. Он понял, что его судьба уже решена, и решение приняли так же холодно, как выбирают, какой карандаш сломать, а какой оставить.

— Хай, — склонил голову Акамацу. Улыбка чуть дёрнула уголок губ: мужество, значит…

— Ваш отчёт… — вмешался другой, помоложе, с тонкими усами. — В нём вы указали, что сбили один вражеский самолёт. Это… достойно.

Акамацу снова поклонился. Достойно, да… самолёт, которого никто не видел.

— В то же время… — третий начал перелистывать бумаги, — обстоятельства налёта были… неблагоприятны. И всё же ваш вылет показал… преданность.

В комнате повисла пауза. Акамацу снова кивнул, не моргнув. Он знал, что такие паузы никогда не к добру.

Наконец старший из начальников кашлянул и заговорил снова:

— В связи с вашими… заслугами… принято решение о переводе.

— Хай! — снова произнёс Акамацу, правда позволив себе приподнять бровь.

— Да, — сухо сказал младший с усами. — В Китай. Там требуется опытный и… решительный пилот. Вы получите возможность проявить себя ещё сильнее.

— Возможность, — повторил Акамацу и чуть склонил голову, пряча ухмылку.

Старший добавил:

— Мы доверяем вам исключительно важный участок работы.

Акамацу снова поклонился. Он слишком неудобен, слишком непредсказуем, слишком пьян в подходящие моменты.

— Хай, — отозвался он, выпрямляясь. В глазах у него уже светилось весёлое безумие.

Он развернулся и изобразил в меру своих сил, придавленных алкоголем и шоком, парадный строевой шаг, направляясь к выходу. И пока он раскланялся у дверей, уголки губ предательски дёрнулись вверх.

Никому не нужен пьяница? Отлично. В Китае я напьюсь вволю. И постреляю вдоволь. Да и китаянки там сочнее, не то что тут, обнаглевшие, почти считающие себя в Японии.

Китай! Там и повеселимся!

Конец февраля 1938 года. Военный госпиталь Ханькоу.

Налёт начался внезапно, без всякой прелюдии. Сначала где-то в городе завыла сирена, протяжно, с нарастающим воем, от которого волосы вставали дыбом. Почти сразу землю тряхнуло от первого разрыва, будто невидимая рука толкнула весь дом. Стёкла задребезжали, с потолка посыпалась известка.

Лёха, лежавший на койке, только хмыкнул и натянул одеяло на голову, словно всё это было скучным продолжением дня.

— Ну, если уж прямо в жопу фугас попадёт — значит, на небе заждались и пора, — весело произнёс наш герой и даже искренне улыбнулся сидящей у кровати девушке. Маша побледнела ещё сильнее, её глаза расширились от ужаса, она вскочила и, не успев ничего сказать, вылетела из палаты.

Лёха успел закрыть глаза, притворяясь, что собирается дремать, когда дверь распахнулась и в палату ворвались китайцы. Они махали руками и наперебой кричали:

— Кунси! Цзиньбао!

Смысл был очевиден даже без перевода. Один ухватил Лёху за плечо, другой за руку, и оба начали тащить его с койки.

— Да подождите вы! — возмутился Лёха, упираясь и хромая. — Куда прёте?

— Налёт! В бомбоубежище! Быстрее! — выпалила Маша, появившаяся в дверях и едва не споткнувшаяся о порог.

Она подхватила его под руку, помогая шагать, а с другой стороны ухватилась маленькая, худенькая китаянка в белом халате. Та дёрнула его резко, словно вытаскивала мешок с картошкой, и метнула в Машу быстрый косой взгляд. В этом взгляде читалось всё — и раздражение, и злость, и какая-то тёмная ревность.

Лёха, несмотря на шум и грохот, ухмыльнулся и, морщась от боли в ноге, проворчал:

— Э, девушки, не грызитесь! Я у вас один такой. Меня, между прочим, надо выносить первым и очень нежно!

Он покачнулся, но ухмылка не сходила с лица. А вокруг уже гремела канонада, и каждый новый взрыв сотрясал стены так, что казалось, дом вот-вот рухнет на их головы.

Два китайских санитара, мелкие, зато жилистые и крепкие, оттерли женщин в сторону. Один ухватил Лёху под правую руку, второй под левую, и потащили его вперёд с неожиданной силой. Китаянка попробовала возразить, но санитары даже не взглянули в её сторону, только что-то буркнули сквозь зубы и, напрягшись, потащили лётчика по коридору, словно он был не человеком, а просто очередной ношей, которую надо донести до укрытия.

Маша не отставала и, не выпуская его локоть, шагала рядом, пока санитары вели Лёху по длинному коридору. Внизу оказалась узкая лестница, по которой его почти поволокли, поддерживая с двух сторон.

Они втащили его в подвальный отсек, низкий и сырой, где уже толпилось человек сорок. Раненые лежали на носилках, сёстры суетились, врачи что-то кричали, люди испуганно жались к стенам. Воздух был тяжёлым, спертым, пропитанным йодом, кровью и страхом.

Лёху и Машу протащили ещё дальше, через короткий боковой коридорчик, в самый дальний угол, где было чуть просторнее и можно было присесть.

Сверху всё ещё ухали разрывы, стены дрожали, осыпался мелкий песок из щелей. Потом на миг наступила тишина. Маша была бледной, как мел, прижалась к Лёхе, вцепилась в его руку.

— Тихо, княжна, — пробормотал он, кривясь в своей ухмылке. — Это они где-то по складам лупят.

И тут рядом рвануло так, что пол под ногами ушёл вниз, словно земля на миг превратилась в зыбучий песок. Дом вздрогнул и подпрыгнул, стены застонали, сверху пронёсся страшный треск — потолок подвала не выдержал и рухнул. Тяжёлая балка сорвалась и грохнулась прямо над ними. Лёха с Машей упали, сбитые с ног, и их прижало обломками. В лицо ударила удушливая пыль, мир погас, стало темно.

Конец февраля 1938 года. Центральный рынок Ханькоу.

Рынок в Ханькоу гудел, как улей. Между рядами с рисом и солёной рыбой, среди горшков с чаем и клеток с курицами пробирался лейтенант Ху Яо.

Сам он считал себя исключительно умным и ловким, достойным приличной должности. Но, происходя из небогатой семьи, до сих пор прозябал в лейтенантах, служа адъютантом начальника штаба и руководя всей канцелярией. Он ненавидел работу с бумагами.

Сейчас товарищ Ху, стремящийся стать господином Ху Яо, выглядел как обычный покупатель из военных, по какой-то надобности зашедший на рынок. Только пальцы в кармане нервно сжимали сложенную вчетверо бумажку.

У лавки с тканями, где хозяин торговал китайским ситцем и привозным сукном, Ху Яо остановился. Кивнул торговцу, принял из рук пиалку с зелёным чаем и, будто выбирая себе кусок материи, в ответ ловко сунул ему в ладонь свернутый клочок.

— Спасибо, господин Ху, — улыбаясь и не переставая кланяться, произнёс торговец. — Завтра приходит новая поставка, и вы получите лучший серый ситец во всём Китае, как заказывали.

Ху Яо важно кивнул и ушёл, смешавшись с толпой.

Когда он скрылся за углом, лавочник крикнул своего мальчишку и быстро прошёл в заднюю комнату. Развернув бумажку, он некоторое время вглядывался в нацарапанные иероглифы, потом односложно и грязно выругался. Сдвинув ширму, открыл массивный сундук. Там, под старыми тряпками, хранилась громоздкая коробка с медными клеммами и чёрным ключом. Он ловко подключил провода питания и, зацепив антенный провод за спрятанный в гардинах конец, торчавший от окна, вывел его наружу. Снаружи «антенна» уходила вверх, теряясь в листве старой шелковицы во дворе.

Торговец опустился на табурет, надел наушники. Коротко пискнул ключ — искры сверкнули на контактах. Эфир ожил.

Он отстучал сообщение чётко и быстро:

«Срочно. Первое марта. Массовый налёт Нанкин. Советские и китайские СБ. Подробности позже».

Сеанс занял меньше тридцати секунд. Этого было достаточно.

Сняв наушники, он отцепил провода, снова накрыл рацию тряпьём и, задвинув сундук обратно, сам вышел к прилавку. На лице снова застыла привычная торговая улыбка. Покупатели подходили, щупали рулоны ткани, торговались за цену. Никто бы не подумал, что из этой лавки только что улетел сигнал, способный решить судьбу десятков лётчиков.

А в этот момент в радиоцентре японской военной администрации Нанкина машинистки отстучали сообщение с пометкой «срочное» в департамент разведки.

Конец февраля 1938 года. Военный госпиталь Ханькоу.

И всё же чудо: балка упёрлась краем в выступ стены и зависла, оставив узкую щель. Их не раздавило — и на том спасибо.

Маша, дрожа всем телом, оказалась прямо на нём сверху. Он чувствовал её дыхание, её бешено колотившееся сердце, её волосы, липкие от пыли и пота, прилипшие к его лицу. Вонь пыли, стоны и грохот где-то вокруг отступили, и всё сузилось до этого чужого, горячего, живого тела. Она прижималась к нему всем весом, и, несмотря на весь ужас, Лёха с ошеломлением поймал себя на том, что возбуждается. Абсурд, нелепость, но тело оказалось честнее головы.

Она попыталась подняться, но в панике треснулась лбом о перекосившуюся балку. Глухой удар — и она снова упала на него, распластавшись. Скулой больно заехала в его подбородок, дёрнулась, повернулась и буквально впечаталась ртом в его губы.

— Ай, княжна, аккуратнее… — прохрипел он, морщась от боли, но даже не подумал оттолкнуть.

Она замерла, широко раскрытые глаза смотрели прямо в его лицо. Сердце билось так громко, что гул разрывов снаружи казался тише. Она словно хотела вырваться, но вместо этого ещё сильнее прижалась к нему, будто искала в этом хаосе единственную опору.

— Княжна! Какой темперамент! — ухмыльнулся Лёха и сам накрыл её губы поцелуем. Его дыхание пахло мандарином и пылью, а над головой всё ещё скрипела балка, угрожая их раздавить.

Он скользнул руками под платье и обхватил её бёдра, сжал их так, будто боялся потерять сейчас. Его пальцы сами собой нашли путь ещё ниже. Маша зажмурилась, с упоением целуясь и шепча: «Нет! Не так! Не здесь, не сейчас, не под этим обвалом!»

Но мир для них двоих сузился до этой щели, до пыли, дыхания и безумной близости. Всё вокруг рушилось, а между ними вспыхнуло другое — сильнее бомбёжки, ярче огня. Их тела сплелись в темноте, не спрашивая и не разбирая, что будет потом.

Позже, когда их откопали, вытащили и усадили в небольшой комнате рядом с подвалом, стены ещё дрожали от отдалённых разрывов, но потолок был цел, и это казалось роскошью. Китайская медсестра сунула каждому по кружке мутной воды и убежала. Дверь хлопнула, оставив их вдвоём.

Маша сидела рядом на низкой скамье, обхватив кружку обеими руками. Лицо было в серой пыли, на щеке — ссадина, губы распухли. Даже так она казалась Лёхе невероятно красивой.

Маша тихо усмехнулась, но глаза её блестели от слёз.

— Я думала… мы там останемся, — прошептала она. — Под тем потолком. Я уже простилась со всем.

Лёха поставил кружку на пол, наклонился ближе и хрипло сказал:

— Маша! А я не простился. — Наш герой назвал её впервые по имени. — Ты так кричала… Вот твоё фирменное — «А! А! А-а-а!» Что не оставило китайцам ни единого шанса не найти нас!

Она дёрнулась, пошла красными пятнами. Всё-таки он так и остался наглым хамом, да ещё и подлым развратником! Хм… Ладно, решила Маша. Её хамом. Её личным хамом. И никаким там наглым китайским медсёстрам уже ничего не светило!

Глава 16

Эбису в Сибуя

Февраль 1938 года. Аэродром Ханькоу, основная авиабаза советских «добровольцев».

Нога еще побаливала, но лежать в госпитале лётчик Хренов отказался на прочь. И на следующий день же попал на вылет. И надо сказать нога пошла на поправку невиданными темпами! Видно госпитальный воздух блокирует ускоренную регенерацию, решил Лёха.

Уставшая СБшка вместе с не менее уставшим экипажем плавно зашла на посадку, зависла в сантиметрах от полосы и запрыгала по не слишком ровному покрытию.

Машину закатили на стоянку, мотор ещё постанывал, щёлкая при остывании, и пахло горячим маслом и бензином. Лёха, прихрамывая, но с привычной нагловатой ухмылкой, спрыгнул с крыла — будто не он только что таскался по небу с больной ногой, а просто слезал с подножки трамвая.

Павел Рычагов ждал его у стоянки. Он подождал, пока Лёха пообщался с механиком и дал тому краткий отчёт о машине, потом кивнул и повёл в сторону, за ангар. Там, где не гремели моторы и не суетились механики, и можно было поговорить спокойно. По дороге наш герой ухитрился даже подмигнуть знакомой китайсткой сестричке, та фыркнула и отвернулась.

— Ну что, как нога? — спросил начальник всех советских добровольцев и по совместительству Лёхин друг.

— Не дождётесь, товарищ начальник, нога на месте. — усмехнулся Лёха. — Китайские врачи упустили свой шанс на ампутацию. Оставили меня без кучка хлеба! Не понятно, как мне теперь в поездах петь, выпрашивая милостыню.

— Да ладно, наставишь рога какому нибудь джигиту, прихватят тебя на горячем, вот ножки то тебе и повырывают, прямо из жопы! — оскалился Рычагов, — Я тебе тогда специальную тележку подарю!

— Вот не сомневался я в настоящей мужской дружбе!

Они остановились у штабеля ящиков, закурили. Дым лениво потянулся в серое небо.

— Слушай, — сказал Рычагов, выпуская дым, — у меня нехорошее чувство. Китайцы где-то текут и сильно. Слишком уж часто нас японцы встречают там, где надо. И на подходе, и над самой целью. Случайности так не складываются.

Лёха кивнул, затянулся и тихо ответил:

— Тоже так думаю. Вряд ли небо само им письма шлёт. Либо кто-то болтает лишнее, либо где-то тут под носом крыса сидит.

— Сейчас всё планирование стараемся держать в тайне, — согласно кивнул и продолжил Рычагов. — Разрабатываем несколько вариантов сразу, а окончательный показываем только перед вылетом. Штурманам карты так вообще выкладываем прямо на взлётке, на крыльях и там же инструктаж проводим. Так безопаснее.

Лёха снова кивнул. Оба молчали, слушая, как где-то вдали стучит молоток и ругается механик.

Рычагов вздохнул, понизил голос ещё сильнее:

— Недавно китайцы тут отловили подносчика канистр… ну, считай грузчика на аэродроме. Этот гад фонариком японцам сигналы подавал.

Лёху передёрнуло, он сморщился:

— Вот сволочь! Ну и что?

— Да что… по китайской традиции подвесили его вниз головой и вспороли живот. — Глухо ответил Рычагов, сплюнул и отвёл взгляд.

Лёху чуть не вывернуло, он мотнул головой, будто хотел прогнать жуткую картинку.

Рычагов криво усмехнулся, голос у него остался таким же спокойным, но во взгляде заблестели смешливые искры и он ткнул Лёху локтем:

— Да и твоя эта Маша… Лёха, ты, во-первых, сам понимаешь, что хоть и Герой, но как напишут на тебя в известный отдел за связь с белогвардейцами — мама не горюй! Чего тебе только тогда не привесят. А если она на белых работает⁈ Лучше бы ты себе китаяночку нашёл! Вон они в очередь стоят и на всё согласные!

— Паша! — вскинулся Лёха. — Я похож на идиота⁈

— Очень похож, если честно! — расхохотался Рычагов.

— Ну на каких белых она работает? Где они, эти… фиолетовые! — махнул рукой Лёха. — Да и потом, я с ней о полётах не говорю!

Рычагов посерьёзнел, но в глазах всё равно плясала смешинка:

— Ладно, герой, держись. Мне можешь не оправдываться про своё развратное поведение! А вот наш комиссар, товарищ Рытов, очень жаждет встречи с тобой, пропесочить тебя собирается.

— Вот теперь ты меня точно обрадовал, — буркнул Лёха.

— Есть идея озвучить несколько разных направлений и посмотреть где нас ждать будут. Тебе Шанхай выпал. Извини, но сегодня расскажи при случае Маше, что вы на Шанхай собираетесь!

Они переглянулись, усмехнулись оба, и напряжение будто рассеялось. Но Лёха чувствовал, что разговор только начинается, и впереди его ждёт не только небо, но и земля — со всеми её злыми комиссарами и ревнивыми взглядами.

Февраль 1938 года. Аэродром — центр города Ханькоу .

С аэродрома они возвращались налегке, в полурасслабленном виде, не торопясь. День клонился к вечеру, и сырой мартовский воздух висел над Ханькоу тяжелой пеленой. С реки тянуло холодной влажностью, мостовая блестела после недавнего дождя, а в воздухе стояла пыль вперемешку с дымкой — казалось, весь город выдохнул и замер в ожидании новых налётов.

— Сырость и пыль — вот весь Китай, — буркнул Хватов, подтягивая воротник шинели.

От аэродрома дорога лежала через базарные ряды. Ханькоу гудел своим привычным хаосом: с набережной доносились гудки пароходов, по мостовой дребезжали колеса рикш, а с уличных лотков тянуло сразу всем — жареным чесноком, рыбой, кислым пивом и сладким тростником.

У лавок сидели торговцы в застиранных халатах, встречая каждого посетителя чашкой зелёного чая. Хватов кивнул одному, сделал глоток и скривился:

— Как трава и есть. Нашей скотине и то жалко было бы.

— К зеленому привыкать надо, — хмыкнул Лёха, тоже получив из рук торговца пиалку с чаем. — Вон, давай лучше тростника возьмём.

Тут же подбежал торговец с корзиной, мачете щёлкнуло — и длинная палка сахарного тростника рассыпалась на куски. Лёха сунул волокнистую щепку в рот и заулыбался, когда хлынул сладкий сок.

— М-м-м… Вот это понимаю, вот это ничего!— одобрил Саша Хватов, — Водки бы к нему ещё. — протянул он с улыбкой.

— Водки… — мечтательно попробовал это слово Лёха на вкус. — А что, идея, подкупающая своей новизной! Давай по пятьдесят грамм, вот на углу рюмочная стоит.

Дальше дорога вывела не обошедшихся одной рюмочкой товарищей к набережной. Там тянулись особняки с решётками на окнах, европейские рестораны, вывески на английском и французском. Вечерний туман стелился по Янцзы, гудели пароходы, а полицейские в пробковых касках лениво прохаживались вдоль улицы, словно хозяева жизни. Всё было чисто и чинно, как в кино: блеск зеркал в парикмахерских, дамы в шляпках, джентльмены в белых костюмах.

— Глянь, как у них тут, — сказал Хватов, — хоть кино снимай.

— Ага, — отозвался Лёха. — Что любопытно, японцы сюда бомбы не кидают. Господа видимо тут слишком дорогие живут.

— Вот тебе и социалистический интернационал, — буркнул Хватов, кивнув на вывеску «Военный и статский портной Ли Си Цинь». Русские буквы красовались прямо над китайскими иероглифами, и сочетание выглядело так, будто шутку специально повесили на фасад. — Портной, мать его, военный и статский…

Лёха хмыкнул, почесал щеку, на которой за день осела рыжеватая пыль:

— А давай ему мелом снизу припишем: «для духовных лиц и для каторжан»?

— Пошил бы он нам по паре штанов, — продолжил Хватов, — Тогда и посмотрели бы, что за «статский».

Но стоило свернуть ближе к вокзалу, картина изменилась. Разрушенные дома, обугленные балки, кирпичная крошка под ногами. Женщины с детьми сидели прямо на тротуарах, завернувшись в тряпьё. Воздух был тяжёлым, пропитанным гарью и йодом, и от этой смеси мороз бежал по коже сильнее, чем от мартовского холода.

Хватов остановился, глухо сказал:

— Вот он, весь Китай. С одной стороны — портные и рестораны, а с другой — смерть и нищета.

Лёха выплюнул выжеванный кусок тростника и вытер губы тыльной стороной ладони:

— Зато тростник ничего. Хоть какая-то сладость в этом дурдоме.

Февраль 1938 года. Аэродром Ханькоу, основная авиабаза советских «добровольцев».

Штабом это помещение можно было назвать с большой натяжкой. Комната была низкая, душная, воздух стоял густой и тяжёлый, пропитанный запахом керосина от лампы и дешёвого табака, который курили один за другим лётчики.

Полынин и его флагманский штурман Федорук остались ставить задачу основному составу экипажей бомбардировщиков, а Лёху с Хватовым отправили к представителю китайского командования — полковнику Чжану.

Лёха и Хватов стояли рядом, переглядывались и едва сдерживали ухмылки.

Аэродром в Ханькоу был под гоминьдановцами, и официальное обращениезвучало как «господин полковник». «Товарищ» же ассоциировалось с коммунистами Мао и воспринималось очень двусмысленно.

Лёха, чуть хромая и ухмыляясь, вытянулся в «почти стойку» и с самым серьёзным видом отчеканил:

— Тунчжи Шансяо! (Товарищ полковник!)

Полковник Чжан моргнул, не сразу поняв, затем улыбнулся. Хватов едва удержался от смеха и толкнул Лёху локтем в бок:

— Шансяо сяншэн! (Господин полковник), — поспешно поправился наш приколист, но уголки губ у обоих лётчиков уже дрожали.

Чжан старательно кивнул, улыбнулся, будто ничего не заметил, а Лёха под нос тихо произнес:

— Да какая в попу разница, господин он или товарищ… всё равно нам лететь.

На столе лежала карта Токио, вся исчерченная карандашными линиями и заметками. Товарищ Чжан подошёл к столу, русский язык он выговаривал с прилежной старательностью гимназиста на экзамене, отчего каждое слово звучало ещё интереснее. Он показал на карту и внимательно глядя на советских лётчиков произвес:

— Завтла… нальёт! Вася цэйль Токьйо… — старательно выговаривал улыбчивый китаец, морща лоб. — Тута — Ебись в Ебуя! Сикинать листопки!

У Лёхи вытянулось лицо от такого авангардизма, а Хватов аж нахмурился, пытаясь переварить.

— Где простите, трахаются и наливают, не расслышал?.. — переспросил Лёха, и даже не усмехнулся, потому что был уверен — ослышался.

Чжан ткнул пальцем в карту, прямо в центр Токио, и торжественно выкрикнул:

— Тута ибись! И тута ибись! Листопки! Баки… повеси попо-лини-тель!

Он так азартно бил пальцем по бумаге, что карта чуть даже съехала со стола.

Повисла тишина. Лётчики переглянулись. У Хватова задергалась щека, будто там муха укусила. Лёха старался изо всех сил держать серьёзную морду и только хмыкнул:

— Всё понятно! Есть ебись листопки ебу я баки попа висеть лошадиный жопаразрыватель!

— А оттак! — китаец обвёл по кругу район на юго-западе Токио. — От-Си Ебуя!

Лёха согнулся пополам, хохоча до слёз. Даже каменный Хватов сдался, выдав какой-то странный булькающий смешок.

В этот момент дверь распахнулась, и в комнату вошёл флагманский штурман эскадрильи Полынина — Фёдор Федорук. Высокий, сутулый, с картами под мышкой, он ещё не успел снять лётный шлем.

Чжан, словно утопающий, схватился за него как за спасательный круг. Подскочил, чуть ли не с мольбой:

— Педя Педольюк! Я фсё плиа-вильно гавалю!

Федорук застыл на пороге, не сразу уловив, как его теперь зовут. Лёха за спиной уже рыдал от смеха.

— Педя Педольюк! Шлагмански штюйман! — снова завопил Ждан, указывая на карту. — Листопки! Тута ебись! Тута ебись! ОтСи х Ебуя!

Он обвёл рукой круг на карте в районе Токио, и вид у него был такой, будто сейчас сам лбом пробьёт стену.

Федорук поднял глаза, посмотрел на карту, потом на раскрасневшегося Чжана и на ржущих Лёху с Хватовым.

— Вы! Два придурка! Почто Чжана до истрики довели! Что не ясно. Район Большого Токио, Эбису в Сибуя. Листовки туда сбросить.

Лёха рухнул на табуретку, утирая слёзы, и, задыхаясь, выдохнул:

— Педя Педольюк! Вот так у нас шлагманские штюйманы и рождаются! Даже я, тупой извозчик, вижу, что туда две с лишним тысячи километров в одну сторону! Даже если с аэродрома подскока на побережье, и там дозаправляться. А куда мне потом садиться? Императорский дворец таранить?

— Фо Ладифостоке! — Товарища Чжан было сложно сбить такой фигней, как расход бензина, с его гениальной идеи проагитировать японского императора.

— До Владика там еще тысяча набежит, тогда мне нужен самолет работающий на воздухе! Агитаторам проклятых империалистов могу предложить… — Лёха присмотрелся к карте Китая с обозначенной линией фронта, развешенной на стене. Его палец уткнулся в аэродром на побережье, чуть южнее Шанхая и Ханьчжоу, почти у линии фронта, — могу предложить… Фэнхуя! И оттуда всего то 800 км над морем до Нагасаки. И если нам повезёт и не придется купаться, то и обратно…

Февраль 1938 года. Аэродром Ханькоу, основная авиабаза советских «добровольцев».

Комиссар выловил Лёху в самый неожиданный момент, когда тот расслабился и потерял бдительность.

Всего минуту назад товарищ Хренов проскочил в святую святых желудочно-кишечного фронта, с видом человека, имеющего неотложное поручение от Бога по физиологии. И вот наш герой, вернулся посвежевший, с довольным лицом и облегчённой походкой, и тут то его и настигло политическое возмездие.

— Товарищ Хренов! — начал комиссар, несколько растягивая слова. — Алексей! Давай пройдем, поговорим. Твоё поведение вызывает вопросы…

Комиссар говорил доверительно и обстоятельно, воспитывая лётчика с пониженной социальной сознательностью. Сначала о дисциплине, потом о бдительности, о том, что советский лётчик — это лицо страны, а страна — это партия, а партия — это, между прочим, не женское общество, где можно позволить себе слабости.

Лёха слушал, изображая усиленное внимание, но в голове вертелась фраза из фильма «О чём говорят мужчины» — и когда же я повзрослею! — да ещё с тем же интонационным акцентом, что он слышал когда-то в кино.

Рытов разошёлся, словно дирижёр, гонящий оркестр на финальном аккорде. Взмах руки, прищур глаза, пауза — всё было выверено и подано с апломбом.

Лёха выдержал паузу, потом вдруг хитро прищурился и, будто в лоб, спросил:

— Товарищ комиссар! Вот вы во сколько истинным революционером стали? Пионером наверное, а потом комсомольцем и, наконец, коммунистом? Как вы рассказывали в своей деревне Хрущёво?

Тридцатилетний Рытов слегка удивился таком переводу разговора, но улыбнулся, поправил ремень и с ностальгией ответил:

— Да сразу после школы крестьянской молодёжи, лет в восемнадцать. Я и пошёл по политической линии.

Лёха кивнул, как будто всё это его очень заинтересовало, и через секунду выдал с самым честным видом:

— А в пять лет вы как? Революционно писали мелом слово «Х**Й» на заборе местного лавочника? И по-марксистски рогаткой стекла били поганому угнетателю пролетариев?

От такой аргументации комиссар сбился, дёрнулся, подавился заготовленными словами. На миг даже показалось, что хотел спросить — откуда этот голодранец вообще знает про его прошлое? Нет, слово-то он, конечно, писал, и рогатку в руках держал уверенно, но о революционном марксизме и его «тернистых путях» тогда не подозревал даже в самых страшных снах. Особенно, когда лежал в сарае кверху только что выпоротой отцовской рукой задницей, размазывая по чумазым щекам слёзы и сопли, — вот тогда уж точно не думал про «борьбу пролетариата».

Лёха, видя такую заминку, только ухмыльнулся.

— Вот, товарищ комиссар, — сказал он, нарочно понизив голос и кивая куда-то в сторону госпиталя, — её в пять лет из России вывезли. И никакого «пионерско-комсомольского» детства у неё не было.

— Вот я и выполняю вашу работу. Провожу агитацию за власть трудящихся, вытаскиваю из трясины темноты и неверия!

А про себя наш прохиндей добавил, с тем самым внутренним смешком: «Надо будет не забыть ещё разочек проагитировать барышню — и максимально доходчивым для женщин способом».

Февраль 1938 года. Апартаменты одного советского добровольца, пригороды Ханькоу .

Половое просвещение дворянства шло семимильными шагами и находилось в самом разгаре. Лёха вспомнил обещание, данное Рычагову, поморщился и тяжело вздохнул.

— Маша! Ма-аш-а-а! — голос его прозвучал, как глас вопиющего в пустыне, но неожиданно серьёзно. — Ну ка, сосредоточься на секунду. Кому я говорю!

Он поймал её взгляд — серые глаза, затуманенные от страсти, смотрели на него снизу вверх с какой-то шальной игривостью.

— Мы завтра летим в Шанхай. Запомнила?

— Мы-ым, — утвердительно прозвучал голос брюнетки, будто донёсшийся издалека.

Лёха усмехнулся, погладил её и добавил с привычной нагловатой нежностью:

— Молодец. Тогда давай, не отвлекайся.

И снова всё вокруг ушло на второй план, уступая место их безумной страсти.

Глава 17

Давить их, козлов!

Февраль 1938 года. Японский порт Нагасаки.

Японские газеты писали ровно так, как умела построить журналистов их строгая цензура — вязко, безжизненно, будто речь шла о пролитом кофе, а не о катастрофе.

«В порту Нагасаки произошло небольшое возгорание в результате неосторожного курения при погрузке. Пожар немедленно был локализован героическими действиями пожарной команды. Серьёзных последствий инцидент не имел. Работа в порту продолжается в обычном порядке, населению причин для беспокойства нет».

Простое, ясное сообщение, которое можно было читать за завтраком, макая рисовый шарик в соевый соус.

Если бы только не…

Правда, «ущерб минимальный» выглядел так, что на другом берегу бухты людей до сих пор вытаскивали из-под завалов. Портовые краны завалились набок сразу на трёх причалах «Мицубиси», а окна вылетели во всём прибрежном районе. Пароход, куда грузили снаряды для армии, сперва вспыхнул, а потом разошёлся изнутри, словно гигантский барабан, в который ударила молния. Вспышка на миг ослепила весь порт, ударная волна снесла крыши, и над водой поднялся гриб дыма и огня — такой, каким японские дети ещё долго будут украшать свои тетрадки.

Но на газетной полосе всё выглядело чинно и благопристойно: матросы покурили, пожарные потушили, ничего особенно не загорелось, населению «нет причин для беспокойства».

А в это время над морем, прочь от ада, творящегося в пылающей гавани, изо всех своих сил улепётывал одинокий СБ. Лёха, глядя вперёд, облизал пересохшие губы и выдохнул странные слова:

— Чтоб вас всех черти в вашем японском аду в зад любили, самураи проклятые! Это вам генеральная репетиция сорок пятого! Может, пораньше очухаетесь!

За самолётом, прорезающим влажный воздух над бухтой Нагасаки, тянулся белёсый хвост — тысячи листовок вырывались из сеток и разлетались во все стороны, словно кто-то распустил огромный белый шлейф над городом. Они хлопали, трепетали, кружились в потоках, белели в лучах солнца и падали на крыши домов, на палубы судов, в воду, где расплывались по волнам, привлекая внимание жителей.

А буквально за несколько дней до этого…

Февраль 1938 года. Апартаменты одного советского добровольца, пригороды Ханькоу .

Маша была на седьмом небе от счастья. Ну надо же, этот нахальный лётчик оказался вовсе не так уж плох. Даже наоборот — умный, заботливый, нежный и, что особенно выводило её из равновесия, чертовски изобретательный… Особенно в некоторых… Тут Маша потупилась, глупо хихикнула и тут же залилась краской до корней волос, вспомнив собственное поведение. С точки зрения её воспитания всё это представлялось исключительным безобразием, и чем больше она вспоминала, тем сильнее хотелось закрыть лицо ладонями и исчезнуть. А потом повторить все его придумки снова и снова.

Единственная мысль, которая не отпускала Машу и грызла её изнутри, словно крыса, — это проклятые японцы. Они держали в своих руках её мать и жениха. Жениха… Она сжалась от этого слова. Нет, надо будет как-то объясниться, написать Пете, что всё кончено, что она встретила человека, которого полюбила.

Тут Маша задумалась. Только ли это влечение или всё-таки настоящая любовь?.. Нет! Она не какая-то там девица для удовольствия, это самая настоящая любовь, решила Маша.

Она больше не может считаться невестой Пети. Но куда писать? В Харбин? В Токио? Или вовсе в пустоту? Ведь, может быть, Петя давно мёртв, и её письмо будет летать по миру, как бумажный кораблик без адреса.

И надо избавиться от японцев.

Её Лёшенька, уходя на службу, сунул ей несколько купюр и на ходу улыбнулся:

— Княжна, марш на рынок! Купи мяса и всего, чего сможешь! Устроим себе праздник живота!

Маша кивнула, тщательно оделась и направилась в сторону базара. Внутри у неё всё светилось: вот он увидит, какая она хозяйка, как умеет торговаться! Пусть только попробует усомниться.

На рынке толчея стояла страшная: запах жареного чеснока смешивался с ароматом рыбы и свежего тростника. Торговцы перекрикивали друг друга, тянули за рукав, зазывали. Маша, заговорив по-китайски, заметила, как многие прыснули со смеху от её северного акцента, но именно это расположило их. Смеясь, они охотно торговались, делали скидки и наперебой старались продать хоть что-нибудь «девушке с чудным говором».

Буквально через полчаса её корзинка оказалась полна: мясо, овощи, немного фруктов, даже сладости сунули сверху «на пробу». Гордая, с приподнятой головой, она направилась к выходу с рынка, думая только о том, как обрадуется Лёха.

Но едва она свернула в узкий проход, её резко прижали к стене. Какой-то подозрительный китаец с узкими глазами и лицом, скрытым под шапкой, наклонился к самому уху и буквально просвистел:

— Вам привет из Харбина… от Пети и Сукамото-сана! Вас ждут. Вы знаете, куда идти.

Прежде чем она успела ахнуть, незнакомец исчез в толпе, растворился, будто его и не было.

Сердце Маши ухнуло вниз и остановилось. Ноги предательски подогнулись, корзина едва не выскользнула из рук. В ушах звенело только одно: «Ну и сука этот мото-сан… ждут они».

Февраль 1938 года. Гостевой дом в пригороде Ханькоу, основное место жительства советских «добровольцев».

— У ней такая маленькая грудь, а губы, губы алые, как маки…

— Уходит капитан в далёкий путь, и любит девушку из Нагасаки…

— Уходит капитан в далёкий путь, и любит девушку из Нагасаки!

Аккордеон стонал, плакал, а Лёха, прикрыв почему-то глаза — наверное, из-за двух дней бесконечной беготни, необычности предстоящего задания и необычайной нежности Маши в последние дни — просто пел.

Пел вовсе не то, что полагалось бы исполнять советскому лётчику на дружеских посиделках, и не то, что могло понравиться комиссару. Он пел так, как хотела его душа.

Пел, совсем не обращая внимания ни на слегка удивлённые лица товарищей, ни на вытянувшуюся морду замполита, ни на задумчивое лицо Маши.

— Вернулся капитан из далека, И он узнал, что джентльмен во фраке,

— Однажды накурившись гашиша, Зарезал девушку из Нагасаки.

Хренов откинулся назад, ухмыльнулся — ухмылка вышла хищная, не весёлая — и посмотрел на замполита так, будто тот сам не выдержал экзамена.

— А что вы хотите, товарищ замполит? — Лёха прищурился, зыркнул исподлобья и вдруг выдал так, что Рытов даже моргать перестал. — Двуличные суки. В глаза будут улыбаться, а за спиной делать полное дерьмо. Давить их, козлов, надо! Давить!

Слова прозвучали резко, с нажимом, словно он гвозди вбивал. И всё — как не бывало у комиссара заготовленных нотаций, как не выстраивались в голове длинные тирады про классовую сознательность и партийную линию. Всё рассыпалось. Рытов открыл рот, но в горле только пересохло.

Надо сказать, коллектив советских лётчиков принял Машу настороженно. Как же — дочь белоэмигрантов. Мало ли что и как. Но увидели они просто нормальную девушку, совсем не похожую на штампы «Правды», не пытавшуюся их чему-то учить. И постепенно перестали шарахаться, стали общаться ровно, пусть и без лишних разговоров.

Маша сидела чуть в стороне, подперев щёку рукой, и смотрела на Лёху так, будто никого вокруг больше не существовало. В её взгляде жила тихая, неожиданная любовь. В голове мелькнула мысль: да ведь он и есть капитан, настоящий капитан, и он любит её. Пусть она не из Нагасаки, а из Харбина — какая, к чёрту, разница.

Она вдруг зло и твёрдо подумала: пошли они все в жопу, эти японские козлы. Пусть лучше убьют её, чем заставят предать его.

Февраль 1938 года. Аэродром Ханькоу, основная авиабаза советских «добровольцев».

На закате аэродром дышал усталостью. Один за другим смолкали моторы, механики катили тяжёлые бочки с бензином, а по полосе тянулись длинные тени, будто само пространство становилось темнее.

Лёха сидел на ящике у ангара, прикуривал привезённые из Союза «Герцеговину Флор» и украдкой косился на своего стрелка-радиста. Валентин Андреевич выбирался из-под какого-то мотора, вытирал руки чёрной от масла тряпкой и привычным движением доставал пакет с махоркой.

Лёха затянулся «Герцеговиной», выпустил дым в сторону заходящего солнца и протянул пачку Бурову:

— Валентин Андреевич, угощайся. Из Союза, не китайская отрава.

Тот покосился, усмехнулся и отмахнулся тряпкой:

— Да ну её к чёрту, эту «Герцеговину». Слыхал я, что табак хороший, командирский. Но мне привычней так. Говно, конечно, редкостное: и воняет, и кашель пробирает. Но привычка. — он кивнул, доставая кисет. — Эту твою «Герцеговину» куришь — как на вокзале чай с лимоном пьёшь. Лимон в стакане вроде плавает, а вкуса от него никакого.

Он ловко свернул самокрутку, сунул в зубы и чиркнул спичкой.

— Вот закончится мой стратегический запас, — сказал он, выпуская густой едкий дым, — перейдём на ихнее китайское говно «Да бля хари неси».

Лёха хмыкнул, снова затянулся «Герцеговиной» и сказал:

— «Дабл Хэппинес». «Double Happiness». Двойное счастье. Или двойное удовольствие. — и подумал, что в этом Буров был прав: к говну в жизни привыкаешь быстрее всего.

— Ну что, Лёша, — перевёл разговор Буров, — слышал? Рычагов меня в штаб требует. Мол, зампотех нужен китайцами командовать. А тебе обещали стрелка из местных.

— Ого! — присвистнул Лёха. — Придется ему объяснять, что у нас рация у стрелка стоит! Я-то ладно, я как-нибудь разберусь… А остальные экипажи по-китайски кроме — «нихао» и «цао ни-ма», (привет и еб***мать) — нифига не петрят.

Валентин ухмыльнулся, и снова закурил самокрутку.

Они замолчали. Воздух тянул горячим маслом и бензином. Лёха сдвинул пилотку на затылок:

— Валентин Андреевич, слышал новую вводную? Как нам до Нагасаки дотянуть да еще и вернуться? Восемьсот километров в одну сторону над морем.

Буров серьёзно прищурился, плюнул в сторону и ответил:

— Лёша, тысячу шестьсот километров на внутренних нереально. А подвесных баков я тут не видел. Их и в Союзе-то толком ещё нет. Один раз только в НИИ ВВС видел, как раз к нашему борту их и цепляли. Там система то простая — подпорный насос, считай вибропомпа, сетчатые фильтры, запорные краны, расходный бак, пара трубопроводов, да механизм сброса.

— Но! — он поднял палец. — На складе здесь я видел ВАПы.

— ВАПы? — переспросил Лёха.

— Выливные авиационные приборы, под химию. Каждый на пятьсот литров. Если их вычистить и поменять штуцера — пойдут как топливные баки. Два подвесим под крылья — и считай тысяча литров бензина сверху.

Лёха от удивления даже дым выпускать забыл, потом прыснул:

— Ну ты и алхимик, Валентин Андреевич! Из говна и палок — топливную систему.

— Из химии, а что делать? — пожал плечами тот и улыбнулся. — Химия, химия! Вся… синяя!

— Раз мы с листовками пойдем, они считай не много весят, ты можешь пару соток на центроплан подвесить? — Лёхины запросы росли сообразно блеску в его глазах.

Бывший зампотех задумался и произнес вслух:

— Там Дер-тридцать четвёртые держатели стоят, да можно и пару соток горизонтально подвесить. Газеты в сетки упаковать и на стандартные крепления…

И тут рядом возник Рычагов. Шёл он быстро, но лицо было усталым. Он остановился, обвёл взглядом обоих и усмехнулся:

— Вот и нашёл я вас, товарищи конструкторы. Ну что, Буров, отдавать тебя китайцам или подождать?

— Павел Васильевич, — спокойно ответил Валентин, — я и так у них пропадаю. С утра до ночи. Только что под крылом не ночую.

Рычагов кивнул, вытащил из кармана папиросу, закурил и, пуская дым, усмехнулся:

— А вы тут про что? Про Нагасаки?

— Ага, — сказал Лёха. — Думаем, как долететь. Валентин Андреевич вот предлагает подвесные баки из ВАПов смастерить.

— Из ВАПа? — приподнял брови Рычагов. — А что, идея неплохая.

Рычагов глянул на обоих и покачал головой:

— Валентин Андреевич — дерзай! Делай!

И в ангарах закрутилась суета. В мастерских словно кто-то толкнул маховик. По углам зашуршали ящики, скрипнули домкраты, загремели ключи. Появились два здоровенных цилиндра — ВАПы. Ещё утром они пахли химией и ржавчиной, но уже вечером блестели, оттёртые до блестящего металла. Буров сам проверял каждую заклёпку, менял штуцера, прокладывал новые трубки. Молодые китайцы с азартом вертели дрелью, кто-то кувалдой подравнивал крепления, и в грохоте железа рождалось новое.

Сварка полыхала белыми брызгами, дым резал глаза, а в носу стоял острый запах жжёного флюса. Электрик, матерясь сквозь зубы, протянул кабель, и уже к ночи под крыльями СБ появились разъемы. К ним на струбцинах примеряли цилиндры, пока всё не село плотно, без люфтов.

— Держи тут, — командовал Буров, сам залезая на стремянку и затягивая болты. — Вот теперь как родное.

К утру каждый болт был затянут, каждая трубка пристроена и проверена. Под насосы подвели питание, на пульте пилота появилась пара новых тумблеров — «Подвесные». И когда механики, обливаясь потом, отступили назад, под крыльями СБ гордо висели два новых бака. Чистые, гладкие, с едва заметными сварочными швами — словно с завода.

Лёха подошёл, потрогал ладонью холодный металл и хмыкнул:

— Ну, Валентин Андреевич… алхимик ты, мать твою. Из химии — топливо. Из говна и палок — стратегическая дальность.

Февраль 1938 года. Набережная города Ханькоу .

Асфальт блестел после ночного дождя, лужи тянулись зеркалами. Маша шла быстро, зажав подол платья в ладони, чтобы не испачкаться. Запах жареного кунжута смешивался с сыростью, витрины неторопливо поплывали по бокам.

Из арки бокового прохода к ней метнулся оборванец — серый комок с крючьями пальцев. Рывок за подол — и ткань, звеня, натянулась.

— Отпусти! — вскрикнула Маша, испугавшись за почти новое платье.

Оборванец поднял голову, и её неприятно поразил его вид: пятна на коже, щетина, водянистые глаза. Уродец дыхнул плесенью и прошипел на китайском, почти не разжимая губ:

— Где информация. Тебя предупреждали. Они ждать не будут!

Испуганный холод внутри лопнул яркой вспышкой и обернулся бешеной яростью. Маша резко дёрнула платье, его кисть провернулась, освобождая девушку. Она пнула оборванца что было силы носком ботинка и отскочила к витрине, держась лицом к нему.

— Предупреждали? Козлы! — закричала Маша громко. — Уроды! Я вас не боюсь!

Он дёрнулся, попытался подняться, но нога его подвела, и нападавший зашипел от боли. Маша шагнула подальше в сторону.

Вдалеке на набережной мелькнул белый шлем и кобура — китайский полицейский шёл неторопливо, размеренно, обводя улицу взглядом.

— Лёша разбомбит ваши и Токио, и Нагасаки! Пошёл вон от меня! — выкрикнула Маша и рванула по направлению к полицейскому.

Нищий ощерился, показал мелкие зубы — и исчез в арке тем же серым всплеском, как и выскочил.

— Запомни! — бросила она в пустую арку. — Лёшенька не промахивается!

Дышать стало легко. Пальто на плечах вдруг оказалось чрезвычайно тёплым. Надо бы рассказать Лёхе… И купить новые чулки — эти уже не спасти. Маша, чуть не плача, рассматривала свои ноги. Какая жалость. Мысли её поскакали в новом направлении.

Февраль 1938 года. Департамент разведки японской императорской армии, город Нанкин .

Пару часов спустя телеграфный ключ застучал в углу лавки на базаре Ханькоу. Короткая радиограмма улетела в эфир, и в центре радиосвязи в Нанкине шифровальщики привычно подняли головы и переписали точки и тире в иероглифы. Кто-то хмуро записал их на бланк, другой проверил подпись и, не произнеся ни слова, передал дальше по цепочке. Бумага скользнула из рук в руки, побывала у дежурного офицера, у дежурного начальника отдела и к утру легла на зелёное сукно стола начальника разведки.

Тот читал медленно, словно смакуя каждую строчку. Потом аккуратно отложил лист, откинулся на спинку стула и задумался. Несколько долгих минут комната наполнилась только тиканьем настольных часов и приглушённым шумом за окном. Наконец он поднялся, подошёл к стене с картой, прищурился, отыскал знакомые названия.

Потом он аккуратно развёл ножки циркуля, отмерил точки на карте, и, не торопясь, приложил его к шкале масштаба, считав получившееся расстояние.

— Хм… — выдохнул он, уголком губ тронув улыбку. — Китайские идиоты. Восемьсот километров. Но получается исключительно красиво. И в случае чего мы же предупреждали.

Он вернулся к столу, нажал на кнопку вызова. Через несколько секунд появился адъютант.

— Передайте это сообщение в штаб разведки флота, — сказал начальник тихо, вызвав искреннее удивление у подчинённого самим фактом сотрудничества армии с флотом. Но уже через несколько секунд лицо адъютанта снова ничего не выражало.

Бумага снова пошла по рукам — теперь уже в сторону моря.

В Нанкине радисты армии, недовольно переглянувшись, загнали текст в шифровальную машину. Телеграфный ключ снова застучал, и радиограмма ушла в эфир.

Февраль 1938 года. Департамент разведки японского императорского флота, город Шанхай.

К утру в Шанхае, в штабе флота, дежурные шифровальщики принимали чужой поток сигналов. Сухопутный код был им непривычен и вызывал искреннее раздражение. Бумага с рядами иероглифов снова легла теперь уже на стол офицера связи, и он, хмурясь, понёс её дальше по инстанции.

Через несколько минут донесение оказалось на столе у начальника оперативного отдела штаба флота. Тот пробежал глазами строки, хмыкнул и бросил в сторону:

— Сухопутные идиоты… Тысяча пятьсот километров! Так и отстучите в порт: по данным армии планируется налёт на вашу базу. Можете ещё от нас добавить — инопланетян!

Февраль 1938 года. Аэродром около города Феньхуя, почти у побережья Восточно-Китайского моря.

Ранним утром аэродром Фэнхуя утопал в сыром тумане. Одинокий бомбардировщик с «солнышком» гоминьдана и странным флагом у хвоста — алые серп и молот на белом фоне над синей полосой — медленно выкатившись на полосу, натужно пошёл в разбег. Под крыльями нелепо болтались две длинные, тяжёлые трубы. Моторы взревели в оглушительном вое, колёса застучали по утрамбованному грунту, пыль завихрилась клубами, провожая машину, которая, казалось, упрямо не хотела отрываться от земли. Но вот рывок — и бомбардировщик, тяжело ревя моторами, сорвался и исчез сером зимнем небе.

Глава 18

«Огне…опа…»

Начало марта 1938 года. Восточно-Китайское море, между портами Нагасаки и Шанхай.

Эсминец «Сараюки», спущенный на воду десять лет назад, стараниями командира и команды находился в идеальном состоянии и всё ещё мог считаться гордость Императорского флота. Он вышел из бухты Нагасаки, осторожно прибавив ход, словно и сам ещё прислушивался к звукам недавнего бедствия. Взрыв, сотрясший порт позавчера, экипаж наблюдал издали — корабль тогда находился в ближнем дозоре и болтался в море на расстоянии пяти миль от берега. Оттуда всё выглядело как огромный огненный гриб над холмами и низкий гул, от которого задрожали стекла рубки.

Повезло, — думал командир эсминца «кайгун шиза» Кобаяси, чьё звание в русской классификации скорее бы соответствовало капитан-лейтенанту.

Они не стояли в гавани, не дышали гарью, не таскали на носилках обгоревших людей, да и начальственное внимание, налетевшее на трагедию, как огромная стая чёрных ворон, свалилось не на их палубу.

Теперь же, приняв вечером на борт группу офицеров морской разведки, они получили приказ срочно доставить их в Шанхай. Общение с разведчиками само по себе не сулило неприятностей, и по сравнению с тем, что творилось в Нагасаки, это выглядело почти отдыхом.

Корабль споро шёл в темноте, взрезая форштевенем ночную воду. Машины гудели ровно, над палубой пахло морской солью, ветер сносил дым за корму, на вахте мерцали огоньки сигнальных фонарей.

Курс — прямо на Шанхай.

Начало марта 1938 года. Аэродром Ханькоу, основная авиабаза советских «добровольцев».

Ху Яо сидел, втянув голову в плечи, и чувствовал себя так, словно его только что публично оплевали. Он честно сделал всё, как полагалось. Услышал разговор в штабе — донёс. Отметил, что основную массу истребителей перебрасывают в Наньчан, а значит и временная столица, и аэродром в Ханькоу почти без прикрытия остаются. Даже видел своими глазами, как они уходили в воздух клином, оставляя за собой дымные полосы.

Он не соврал. Он сообщил, что видел. Он доложил вовремя.

А потом оказалось, что истребители вовсе не ушли — они прятались в засаде. Где-то в полях, на запасных площадках. И когда японские бомбардировщики зашли на город, воздух вдруг взорвался от рёва моторов и трассирующих линий. Завязалась такая драка, что небо потемнело от огня. Японцы потеряли с десяток машин.

Теперь резидент, наверняка получивший изрядную дыню в зад от начальства, срывался на нём. Кричал так, словно Ху Яо был не офицером, а дворовым мальчишкой, пойманным за подглядыванием в женской бане. Слова били как плети: «Идиот! Лгун! Предатель!»

И самое поганое — денег ему не дали. Ни йены. За донесение, за его «верную службу» — пусто. Ни монеты, ни даже серебряного доллара. Будто он даром тут горбатился, шёл на риск, сливал сведения. Он вышел из комнаты, как оплёванный, и в карманах звенела только пустота.

И ещё в глубине души холодком росло другое чувство — русские. Это они. Только русские могли так обставить дело, что всё выглядело как предательство. Они явно знали, что информация утечёт. Может, даже специально организовали.

Ху Яо сжал кулаки. Внутри поднималась злость — на резидента, на японцев, на русских, которые его явно подставили, и больше всего на себя. Потому что теперь он выглядел не только дураком и неудачником, но ещё и нищим дураком.

Начало марта 1938 года. Восточно-Китайское море, между портами Нагасаки и Шанхай.

Эсминец ВМС Японии «Сараюки» шёл сквозь ночь полным ходом, форштевень резал чёрную воду, оставляя за собой переливающуюся пену, когда вдруг под кормой что-то гулко рвануло, будто корпус наскочил на каменную глыбу. Палуба содрогнулась, корма подпрыгнула, и через миг весь корабль затрясся в бешеной дрожи.

Снизу донёсся оглушительный скрежет — винт зацепил нечто тяжёлое, металлическое. В машинном отделении всё пошло раздрай. Валы стали бешено биться, стрелки давления мигом подпрыгнули в красную зону, с полок попадали инструменты, люди схватились за переборки, кто-то закричал.

По кубрикам матросов и каютам офицеров прошла ударная волна, сбросив на палубу отдыхающую смену. Лампы, любые не закрепленные предметы, всё зазвенело.

Через пять секунд страшный лязг превратился в адский вой — вал погнуло. Турбина пошла вразнос, взвыла так, будто у корабля вырвали душу. Машинисты в панике дёргали рычаги, закрывали подачу пара, кто-то истошно орал, перекрикивая грохот.

Корабль мгновенно дёрнуло вправо, скорость стала резко упадать, руль перестал слушаться и эсминец покатился в неуправляемой циркуляции. Под кормой в воде замелькали клоки белой пены, винт видимо потерял лопасть, вал изогнуло, и теперь каждая вибрация отдавалась в зубах, в костях, в самых переборках.

— Что за чёрт⁈ — орал дежурный механик, хватаясь за ручки управления турбиной. — Винт сорвало!

Начало марта 1938 года. Особняк губернатора провинции Хубэя в городе Ханькоу .

После налёта на Тайвань и фейерверка в Нагасаки по всему Китаю ходили разговоры только об одном — «советские лётчики». Газеты, слухи, пересуды на базаре — всё крутилось вокруг их дерзкой вылазки.

На следующий день, сразу после обеда, Лёху выцепил Рычагов.

— У китайцев только и разговоров что о налёте, — сказал он, похлопав товарища по плечу. — Кстати, звонили от генерал-губернатора. В нашу честь завтра банкет. Так что давай-ка, Лёха, гладь парадную форму и фуру не забудь!

— Паша, у меня она чёрная! И только пилотка! — развёл руками Лёха. — Буду как чёрная ворона.

— Ну и ладно! Главное, заряди свою княжну отгладить! И главное, не сильно ругайся за столом, а то у твоей княжны, уж сильно специфический набор выражений, как из самого разбойного района. Ты как зарядишь по незнанию по-китайски так они пузырями потом исходят, — усмехнулся Рычагов.

Поздравить добровольцев приехала сама Сун Мэйлин — жена Чан Кайши. Про неё говорили, что она может назначать и смещать генералов, вручать ордена, а своего брата-миллионера посадила на закупки самолётов. Китайская политика всегда шла рука об руку с хорошим семейным бизнесом — и в этом она мало чем отличалась от памятной нашему герою российской.

Сун Мэйлин была младшей сестрой вдовы Сунь Ятсена. Американское образование, несколько европейских языков, безупречные манеры. Вошла в зал стройная, элегантная, в сопровождении небольшой свиты, и сразу приковала к себе все взгляды.

Лёху, как известного аса, усадили за стол с советскими лётчиками, прямо по диагонали от неё. С другой стороны расположился главный военный советник Дратвин, Жигарев, сам Рычагов, китайские командующие и губернатор Ханькоу. Остальные советские лётчики, штурманы и стрелки расселись двумя столами ниже.

Первый тост Сун Мэйлин произнесла за советских авиаторов-добровольцев, за их дерзкий налёт. Голос её звучал мягко, но каждое слово отзывалось по залу как команда. Потом она негромко прибавила — «и за порт». И тут же сообщила, что в Японии сместили губернатора Тайваня, под суд отдали начальника базы в Нагасаки, а комендант авиабазы покончил с собой.

Когда банкет достиг пика, официанты в чёрных фраках внесли огромный торт. На белой глазури цветным кремом сияла надпись по-русски: «В честь РККА. Лётчикам-добровольцам».

— Ну вот, а морфлот опять мимо кассы, — расстроенно подумал наш товарищ, щеголяя черной униформой с тремя орденами.

Надо сказать, что в обычной жизни Лёха не выпячил свои достижения и даже большинство советских товарищей было не в курсе его наград.

— Ого! Ленин! Две Звезды! Не ничего говорил, ну ты и тихушник, Хренов! — Рытов с изумлением разглядывал Лёхин иконостасом в фойе губернаторского дома. — Ленин за что?

— Да вот, убедил Семёна Михайловича, что мои ишаки лучше его лошадей… — притворно смущаясь и отводя глаза, сделал максимально одухотворённую морду наш попаданец.

Рычагов хохотнул и тихонько добавил, совсем добивая комиссара:

— Он еще и Герой, Семен Федорович!

Сун Мэйлин вручала подарки и награды каждому участнику налёта. Лёхе достался большой конверт. Он приподнял бровь, заглянул внутрь — ему радостно подмигнула толстая пачка денег.

— Ого, какая хорошая китайская традиция! — радостно поделился он своей радостью со стоящим рядом Рычаговым. — Прям как родным домом повеяло из будущего… Откат за хорошую работу! — негромко усмехнулся вслух.

Рытов и Жигарев, сидевшие неподалёку, посмотрели на него осуждающе. Лёха лишь пожал плечами в ответ. В его глазах мир давно разделился на тех, кто просто берёт, и тех, кто делает вид, что не берёт, хотя берёт, но в гораздо больших объемах.

— Не обижай человека рублем! — продекларировал наш прохиндей стоявшим рядом советским товарищам, — Дай ему трёшник!

Начало марта 1938 года. Восточно-Китайское море, между портами Нагасаки и Шанхай.

Группу морских диверсантов, весело куривших на корме и отпускавших сальные шуточки про «этих салаг с эсминца», удар разметал по палубе так, что папиросы разлетелись в стороны, как искры. Один ухватился за леер, другой прокатился по настилу и едва не снес третьего за собой. Крики слились с гулом, а потом всё стихло — только визг металла из-под кормы и бешеная дрожь под ногами.

«Кайгун Чуса», капитан второго ранга Сэкиси, командир разведчиков, свесился за борт, сжав леер белыми пальцами. Он не верил своим глазам: из вспененной воды медленно всплыл и качнулся на волне здоровенный цилиндр — ровный, блестящий, с обрубленным краем. В стороны торчали рваные клочья металла, а красными буквами по-русски было выведено:

«ВАП-500. ОГНЕ…ОПА…»

Сорокалетний командир военно-морских диверсантов капитан второго ранга Сэкиси замер, поражённый в самое сердце. Когда-то, в далёком 1918 году, ещё кандидатом в младшие лейтенанты, он проходил службу в экспедиционном корпусе флота во Владивостоке и кое-как выучил этот дикий и варварский язык. И теперь слова всплыли в голове сами собой.

— «Огне… опа…» — пробормотал он, ощущая, как сердце холодеет.

Цилиндр ещё на миг застыл напротив его лица — мёртвая стальная рыба с варварской надписью — и, словно нарочно, качнулся в сторону корабля. Потом его накрыла волна, и он исчез в пучине, оставив после себя лишь радужное пятно и полосы пузырей.

— Русские… — выдохнул Сэкиси. — Они сделали самонаводящуюся акустическую торпеду и поставили её китайцам вместе с подводными лодками!

И тишина, полная тревожного осознания, что это был вовсе не случайный кусок железа.

Начало марта 1938 года. Особняк губернатора провинции в городе Ханькоу .

За длинным столом с хрусталём и китайским фарфором Лёха сидел, чувствуя, что попал в какой-то странный водоворот. Сун Мэйлин то и дело бросала на него взгляды — не просто любопытные, а с явным интересом, с мягкой улыбкой, будто знала о нём что-то большее. Во время торжественного вручения подарков её ладонь легко коснулась его руки и задержалась чуть дольше, чем позволяла светская условность. Она шутливо обыграла его прозвище — Сам Сунь, и китайская публика вокруг дружно засмеялась, не понимая, отчего он сам смутился.

За столом стоял ровный шум: звякали бокалы, щёлкали палочки, звучали тосты на китайском и их тут же переводили на русский. Лёха, сидя недалеко от хозяйки вечера, чувствовал себя как-то не в своей тарелке: рядом генералы, чиновники, а тут вдруг эта стройная женщина, чуть склонив голову, смотрит прямо в глаза и не спешит отводить взгляда.

Она легко коснулась его запястья, задержала пальцы и с лёгкой улыбкой произнесла по-французски:

— Ле-ша… вы знаете, это звучит почти как la chat — кот. Вы же мартовский? Мартовский кот, капитан… он всегда ищет тепла.

Она сказала это мягко, будто делилась безобидной языковой шуткой. Но её серые глаза смеялись так, что Лёха даже не сразу понял — она его дразнит.

Он кашлянул, отпил вина, стараясь спрятать смущение. Сун Мэйлин откинулась назад, всё так же улыбаясь, и слегка качнула бокал, будто ни при чём.

А Лёха… он, если быть честным, не возражал бы.

Но, во-первых, у него была Маша. Она словно чувствовала, куда и к кому ему предстоит идти, и прямо перед выходом устроила такой марафон, что он удивлялся лёгкой дрожи в ногах. Она выжала его досуха, до последней капли. Поэтому сейчас Лёха был предельно честен сам с собой: ближайшие несколько часов… ладно, час… — он приподнял бровь и хмыкнул, — ну хорошо, полчаса уж точно, он мог смотреть на женщин исключительно как на произведения искусства.

А во-вторых… во-вторых рядом как-то вовремя оказался Павел Рычагов. Он тонко отследил направление взглядов, оценил всю ситуацию и, жуя утку по-пекински, коротко бросил:

— Я бы не стал…

— В смысле? — сделал круглые наивные глаза Лёха.

— Лёша! У неё муж — Чан Кайши. Если помидоры не дороги — вперёд. Но лучше сразу в зад, — с ухмылкой отрезал Павел, и в глазах у него мелькнула ирония, опасность и насмешка сразу.

Лёха фыркнул, отвёл взгляд от сияющей первой леди Китая и понял, что угораздило его вляпаться в игру куда серьёзнее, чем воздушные бои.

Чтобы сбить двусмысленный блеск в глазах Сун Мэйлин, он ловко перехватил палочки и с азартом накинулся на блюда, будто это не банкет с первой леди Китая, а ночной забег в «Якиторию» на углу Чертановской.

— Ну, держитесь, — пробормотал он себе под нос и, не мешкая, щёлк-щёлк, подцепил кусок рыбы, обмакнул в соус, потом тут же прихватил пирожок на пару. Палочки быстро мелькали, так что советские воины только успевали следить глазами за этим шоу.

Сун Мэйлин удивлённо выгнула бровь:

— Вы, капитан, будто родились с палочками в руках.

Лёха расплылся в наглой ухмылке:

— Что вы, мадам. В моё время, — он чуть запнулся, но быстро перевёл в шутку, — у нас в Москве это «Вкусно — и точка»!

За столом несколько китайцев рассмеялись, даже Рытов дёрнул уголком губ, улыбнувшись. Рычагов закатил глаза и пробурчал:

— Твою ж дивизию, Хренов… даже из палочек сделаешь цирк.

А Лёха только подцепил ещё кусок, щёлкнул палочками и кивнул в сторону приятеля:

— Учись, Паша. У кого ты ещё возьмёшь мастер-класс?

Начало марта 1938 года. Японский порт Нагасаки.

Заместитель министра военно-морского флота Японии, а по существу главный администратор всего флота, адмирал Исороку Ямамото стоял у разбитого причала «Мицубиси» в Нагасаки и мрачно смотрел на искорёженные остовы кранов и покорёженные конструкции порта. Железо было погнуто, как детские игрушки, и казалось, что весь порт ещё дышит пороховой гарью.

Где они только набрали таких идиотов во флот! Эта мысль свербила в голове, как заноза. Где⁈ В кои-то веки, несмотря на всю ненависть и борьбу насмерть, армейцы сподобились и прислали предупреждение. Агент на аэродроме в Китае передал точные сведения. Даже наша миссия в Шанхае отбила телеграфом предупреждение в Нагасаки. С издёвкой, конечно, — приписали про «инопланетян», но это ещё вписывалось в идиотское чувство юмора на флоте.

А местные… придурки! Даже не удосужились привести в готовность истребители, не то что поднять их в воздух. Не вывели расчёты зениток на позиции. Ни-че-го! Русские безнаказанно разнесли половину порта!

Ямамото развернулся от изуродованных кранов к офицерам. Лицо его оставалось каменным, но голос уже звенел сталью.

— И это только часть проблемы, господа… — начал он медленно, шагнув вперёд и ткнув пальцем в сторону бухты. — Русские торпедировали «Сараюки»! Ночью! Попали торпедой в идущий на полном ходу эсминец! И попали так, что корабль выведен из строя на полгода! — голос его был мрачнее ночи.

Офицеры стояли, вытянувшись, стараясь не встречаться с его глазами.

— А мы? Мы спим в надежде на моря, разделяющие нас, оставляем порты без охраны, глотаем удары и врём в газетах про матросов с папиросами!

Ямамото резко выдохнул, осмотрел притихших офицеров и закончил хрипло:

— Хоть один из вас понимает, что это значит? Русские показали — они могут ударить где угодно. От Владивостока всего пятьсот миль до Токио! А наш флот… наш флот выглядит как сборище беспомощных идиотов.

Ямамото медленно обернулся. Рядом, чуть ссутулившись и стараясь не встречаться глазами, стоял начальник разведки флота контр-адмирал Фукуда Дзюдзиро — худой, сухой, с лицом, в котором всё время пряталась тень оправданий.

— Русские умеют согласовывать налёт на порт за пятьсот миль с действиями подводных лодок с новейшими акустическими торпедами. — тихо и жёстко произнёс Ямамото. — Это предупреждение. Они показывают, что могут перекрыть нам все гавани.

Ямамото прищурился, сжав челюсть.

— Пошлите ещё несколько групп в Шанхай. Нам нужен этот агент у русских, — добавил он. — Любой ценой.

Каково было бы удивление собравшихся высоких чинов, если бы они узнали, что оба виновника этого блудняка с аппетитом наелись пахучей китайской лапши и вместе завалились в кровать с намерением не вылезать оттуда ближайшие сутки!

Глава 19

Почем опиум для народа?

Начало марта 1938 года. Аэродром Ханькоу, основная авиабаза советских «добровольцев»

Утром, когда аэродром только начинал просыпаться, Лёху перехватил Фёдор Полынин — по меткому выражению самого Хренова, «предводитель местных бомбардировщиков». Он вынырнул откуда-то прямо посреди стоянки, и, будто между делом, подхватив Лёху под локоть, потянул его в сторону:

— Лёша, надо в северный Китай слетать, к коммунистам, в Яньань. Наше местное китайское начальство что-то мутит с тамошними коммунистами, просят отвезти туда полтонны оружия. И обратно загрузят какое-то барахло, тоже на полтонны.

— Подкупающее своей новизной предложение товарищ предводитель советской дружины! Поработать воздушным извозчиком! — Наш герой не особенно желал лететь в какие то высокогорные ебеня.

Федор Петрович улыбнулся и пошутил:

— Ты у нас теперь местная знаменитость, товарищ Сам Сунь! Приглашённая звезда! Надо!

— Ща в глаз дам, товарищ Фынь По. — в ответ тоже пошутил Лёха. — Больно. В качестве дружеской помощи по коррекции окосоглазившегося зрения.

И тут Лёхе пришла в голову идея в духе его махинаций девяностых годов:

— Петрович! А давай отнимем у Валентина канистру спирта, у коммунистов разведем её в сто бутылок водки и забарыжим! А на вырученные деньги тут купим нормальной рисовой водки и нажремся всей дружиной? С песнями и мордобоем⁈

Полынин усмехнулся, затем поморщился, кивнул в сторону ангара:

— Ладно. Я туда пару раз ходил. Но сейчас не могу, а кому попало не поручишь. Ты же, в Испании в Сантандер или Бильбао садился? — Полынин дождался утвердительного кивка нахального попаданца и продолжил: — Тут тоже— холмы, ущелья и заходы с выкрутасами. Так что примерно то же самое. Полоса узкая и короткая, слева склон, справа речка, а за ней опять склон.

— Прямо таки жизнеутверждающее начало, товарищ командир! Зовет на подвиги! — Лёха ёрничал, лететь в коммунистическую жопу мира ему не хотелось совсем.

Полынин несколько понизил голос, как бы делясь секретом:

— Сейчас март, будут скорее северо-западные и северные ветры. Так что в Яньань лететь будешь почти всё время в мордотычку. Промежуточную посадку можно сделать в Наньяне, но там фронт рядом. На дозаправке под налёт есть шанс угодить. Либо в Синьане, что мне лично кажется лучше, но это крюк километров на сто пятьдесят. Сам в общем смотри. Обратно ветер попутный, можно и напрямую сразу сюда рвануть. Правда почти над фронтом пройдешь.

Лёха пожал плечами, особого выбора всё равно не было.

Вместо Бурова, которого окончательно забрали зампотехом на аэродром — «рулить китайцами» и перерабатывать развалины в летающие аппараты, — в экипаж выдали нового стрелка из армейцев. Ваня Морозов, молодой парень остался в восторге и от рации и от вращающейся турели.

Ранним утром СБ начали грузить. В бомболюк старательно стали пристраивать… ящики с динамитом. Совершенно такие же, как Лёха использовал на учениях в ТОФе для увеличения точности попадания в мишень — узнаваемые до боли по жёлтой маркировке и запаху динамита, от которого слегка щиплет нос.

— А не еб**нёт? — осторожно спросил Лёха, глядя, как очередной ящик исчезает в чреве его самолёта.

— Не должно! — отозвался один из советских техников, шутливо похлопав ящик по борту.

— Ты главное аккуратнее колёсами землю касайся при приземлении! — хором подтвердили советские техники, командующие китайскими грузчиками, ухмыляясь.

— Хорошо китайцы читать не умеют, а то разбежались бы кто куда!

Март 1938 года. Кабинет Сталина, Кремль, город Москва.

Совещание с руководителями силовых, как сказали бы в будущем, наркоматов подходило к концу. Кабинет Иосифа Виссарионовича был наполнен табачным дымом и напряжением. За длинным столом сидели наркомы с заместителями, если можно провести аналогию, то по стойке смирно, сосредоточенно глядя в бумаги и стараясь показать максимальное рвение, как только разговор касался их ведомства.

Сталин неторопливо прохаживался за спинами, затягиваясь папиросой «Герцеговина Флор» — сегодня он был без трубки, но с тем же привычным спокойствием охотника, наблюдающего за загнанной дичью. Речь коснулась зарубежной военной помощи.

Сталин усмехнулся, остановился напротив стола и, чуть наклонив голову, обратился к нынешнему командующему ВВС РККА Локтионову:

— Слышал, Александр Дмитриевич, наши лётчики хорошо поработали на Тайване и в Нагасаки. Расскажите-ка подробности.

Командарм второго ранга Локтионов резко вскочил, стул скрипнул по паркету, и попросил разрешения подойти к карте мира, висевшей на стене. Сталин кивнул. Указка застучала по листу: Китай, области захваченные японцами, Тайвань, аэродромы, линии захода. Докладчик оживился, и изложение стало походить на сжатую, но красочную лекцию. Локтионов рассказывал, как советские экипажи прорвались к базе противника и разгромили её, показывал схему бомбёжки и сыпал цифрами потерь японцев.

Видя, что Сталин внимательно слушает, иногда даже кивая с одобрением, остальные начальники чуть оживились. В воздухе почувствовалось, что тема безопасная, можно осторожно проявить и свои заслуги.

Сталин перевёл взгляд на командующего ВМФ Смирнова:

— А флот может чем-то похвастаться в оказании помощи?

Смирнов подскочил, словно ужаленный в сидалище. Он успел подумать, как хорошо, что он подстраховался и отправил и своих лётчиков в Китай.

— Товарищ Сталин! — начал он, — Из состава Военно-Морского Флота были направлены три экипажа бомбардировщиков на специально подготовленных самолетах СБ. Хочу подчеркнуть, что все три экипажа участвовали в налёте на Тайвань и показали себя исключительно храбро.

Он выдержал паузу и злобно скосил глаза в сторону Локтионова, будто возвращая долг за «отжатые лавры».

— А налёт на Нагасаки, уничтожение важнейшего порта и арсенала — был выполнен исключительно силами морской авиации! Экипаж капитана Хренова прошёл тысячу километров над морем, — Смирнов специально подчеркнул цифру, преданно заглядывая в глаза вождю, — это примерно столько же, сколько от Владивостока до Токио. Вышел точно на цель, и поразил её, вызвав взрыв чудовищной силы. И даже произвёл сброс агитационных листовок над городом.

Казалось, вождь уже не здесь — мысли унеслись вперёд, на карты будущих войн, где сухая цифра «от Владивостока до Токио» могла однажды стать ключевой.

— Хм… — он выдохнул хозяин кабинета, выпуская струю дыма. — Это тот самый Хрэнов, из Испании?

— Да, товарищ Сталин. Сейчас командует звеном бомбардировщиков ВМФ, — поспешно ответил Смирнов.

— А где Кузьмаччо? Почему про него не слышно? — Сталин усмехнулся, и в кабинете скользнула лёгкая тень недоумения.

Смирнов, который в жизни не слышал ни про какого Кузьмаччо, аж побелел, но закалка аппаратной борьбы взяла своё:

— По состоянию здоровья находится на излечении, товарищ Сталин.

— Хорошо… — протянул вождь, щурясь. — А что у нас с семьёй Хрэнова? — внезапно перевел разговор вождь и почувствовав неуверенность Смирнова глянул на аж лучащегося Ежова.

— Он сирота, из детдома, — поспешил вставить Ежов. — Жены нет. Есть невеста… дочь профессора Ржевского… этого… туберкулёзника!

— Фтизиатора, — машинально поправил Сталин и кивнул. — Хорошо. Товарищи, подумайте, как отметить всех наших лётчиков. Все свободны. — Произнес вождь, закрывая совещание.

Ежов, уловив благостное настроение вождя, решил придержать имеющийся компромат на Хренова. До случая. Настроение у вождя меняется часто, а он бывал у него с разными списками с «интересными фамилиями» чуть не через день. Ничего, успеется, — отметил он про себя и чуть скривил губы.

Март 1938 года. Аэродром около Яньань, основной базы китайских коммунистов.

Сам перелёт особых проблем не принёс. Лёха выбрал маршрут через Сиань, чуть длиннее, зато спокойнее, с обходом нервных мест. На дозаправке потянулась картинка, каких он уже видел за прошедший месяц не один раз — цепочка китайцев c жестяными канистрами на плечах. У него возникло ощущение, будто вся страна превращена в бесконечную муравьиную колонну. Автоматизация тут выглядела именно так — живые ноги и руки, никакой техники.

Под крыльями СБ расстилалась бесконечная, чужая и странная земля. Серо-жёлтые холмы тянулись, один переходя в другой, будто застывшие волны пыльного моря. Склоны были лысые, голые, обнажённые, только кое-где на террасах темнели прямоугольники посевов, вытоптанные до камня тропы уходили в овраги. Деревья попадались редко. Отсутствие зелени било по глазам, всё казалось выжженным, истерзанным ветрами. Пыльные потоки, сорванные северным ветром, тащились низко над оврагами и клубились в ложбинах.

А вот заход на посадку в Яньане живо врезался в память. Какой там Сантандер или Бильбао! Достаточно высокие холмы из серо-жёлтой глины, и низкая облачность, прижимающая машину к земле. Облака тянулись над самыми вершинами, давили сверху, и Лёха успел подумать, а не развернуться ли к чёртовой матери обратно на Синьань?

Иногда он ловил себя на мысли, что сидит в компьютерной «леталке» из будущего, только с той разницей, что «перезапуска» тут не предусмотренно.

Но голос Хватова уверенно звучал в шлемофоне:

— Курс двадцать. Рулим три минуты на тот лысый холм.

— Есть, курс двадцать, — откликнулся Лёха, аккуратно доворачивая штурвал.

— К повороту — вправо на сорок, курс ноль шестьдесят. Три… два… один… пошли!

Лёха положил машину в плавный крен, максимально прижимаясь к нижней границе облаков, буквально скользя над холмами.

— Прямо четыре минуты. Вон на высокую и самую засранную горку. Перед ней в третье ущелье справа заход… Внимание… три… два… один… пошли!

И вдруг холмы разошлись, и даже облака будто поднялись выше. Перед глазами Лёхи распахнулось широкое ущелье, обрамлённое склонами, словно кто-то нарочно вырезал его под посадку. По курсу тянулся пёстрый городишко с лоскутами крыш и улочек, а за ним, километрах в двух, проступила полоса — жёлтая, утоптанная, словно шрам на теле земли. Слева она прилепилась к крутому склону, справа её едва не лизала мутная речушка.

И главное — она была достаточно короткая! До смешного короткая. Просто обхохочешься — нервно подумал Лёха.

Лёха, глядя на приближающийся жёлтый шрам полосы, поморщился и спросил штурмана:

— Саш, а сколько у них полоса? Мы вообще там сядем? Это же не аэродром, а какая-то партизанская тропа в огороде.

Хватов глянул в карту, покосился на приборы и ответил весёлым тоном, будто речь шла о воскресной прогулке:

— Говорили, полоса семьсот метров. СБ-шки сюда садились.

— Семьсот⁈ — Лёха даже присвистнул, вцепившись в штурвал. — ну если по твоему это семьсот, то я китайская лётчица! Или это какие-то очень специальные китайские метры, укороченные!

Хватов невозмутимо выдержал паузу и проявился и с хрипотцой в шлемофоне:

— Паспортный пробег у нас триста-пятьдесят. Здесь превышение тысячу метров над уровнем моря.

Лёха выпустил щитки, сбросил скорость, самолет достаточно уверенно держался в разреженном воздухе, однако скорость была под двести километров в час. Он прошёл довольно низко над полосой, пытаясь рассмотреть её особенности.

— Здесь воздух разреженный, скорость больше, да и нагрузили нас по самые… Смотри, сколько пыли, тормоза хуже хватают — так что боюсь все шестьсот, а то и семьсот метров. Нормальных метров, не этих китайских!

— А давайте им просто сбросим динамит! — хохотнул по связи весёлый штурман.

На взгляд Лёхи полоса была метров пятьсот, не больше, да ещё и с небольшим уклоном.

Лёха хмыкнул и кивнул, будто самому себе:

— Отличная мысль. Давай уход на круг и покажем этим китайским товарищам, как русские в огородах садятся.

Через несколько минут СБ мягко ткнулся колесами в самый край полосы, и машина бешено понеслась вперёд, вздымая за собой облако жёлтой пыли. Каждая кочка отзывалась Лёхе ударом в задницу, каждое подрагивание шасси казалось ему последним. Самолёт всё катился и катился, не собираясь останавливаться, пока впереди не замаячили огороды. И лишь в самом конце, когда до конца расчищенной полосы оставалось каких-то десяток шагов, он наконец замер, осел на амортизаторы и застыл, громко постанывая тормозами.

Лёха отпустил штурвал и осторожно снял ноги с педалей. Их аж свело, что он невольно выдохнул сквозь зубы. Всю посадку ему мерещилось, что все их полтонны динамита въезжают ему ровно в затылок.

Март 1938 года. Аэродром около Яньань, основной базы китайских коммунистов.

Самым ранним утром Лёха с Хватовым и стрелком подошли к самолёту. Вокруг уже бурлила деловая суета. За ночь его заправили, вручную оттащили на другой конец полосы и развернули против ветра. Вручную! Шесть тонн! Лёха снова подивился устройству китайского сознания.

Ровно у люка на земле аккуратным рядком лежали двадцать пять джутовых мешков — одинаковые, по виду килограммов по двадцать каждый, обвязанные по четыре штуки в сетки и готовые к погрузке. Китайцы сидели на корточках и ждали команды — как на каком-нибудь заводском конвейере.

Появился Григорий Краленко — представитель далёкой Родины, командированный для связи с местными коммунистами и работающий под прикрытием Коминтерна. В шерстяном сером пальто и с самым спокойным лицом, он резал глаз на фоне китайцев в куцых телогрейках и ватных штанах.

Лёха присмотрелся к мешкам. В голове зародились нехорошие подозрения, и толпой вдруг жахнули яркие воспоминания: Афган, лепёшки марихуаны, которую местные называли чарз, курящие товарищи, ржущее на разводе войско… Мир, где дурман был валютой и повседневностью.

Он не стал устраивать КВН весёлых и находчивых и спросил прямо:

— Это что? Марихуана?

— Почему? Просто опий, — абсолютно спокойно ответил Краленко.

— Наркота? — вырвалось у лётчика, хотя сам он уже понимал, что слышит.

— Ну зачем вы так, товарищ! Препарат для изготовления лекарств, — хитро улыбнулся Григорий, будто говорил о семенном грузе. — И ещё — основной источник средств. Продовольствие, оружие, власть. Денег-то в этом краю нет. Народные республики сами себя не профинансируют, а коммунизм надо строить!

В этот момент подошёл ещё один китаец. Невысокий, чуть сутулый, круглолицый мужчина с высоким лбом, переходящим в широкий пробор, который в народе уже называли лысиной. По бокам торчали растрёпанные чёрные волосы, придававшие ему сходство с цирковым клоуном. Узкие глаза смеялись в прищуре, под ними темнели заметные мешки. На нём был простой тёмный ватник.

— Знакомьтесь, товарищ Мао. — произнес смеясь Краленко. — Товарищ Мао, это лётчик Лёша!

Мао прищурился, повторяя непривычное имя по слогам. Переводчик начал переводить, но видя, что Лёха понимает, остановился:

— Лэ-ша… Хм. Знаете, по-нашему это можно понять по-разному. Можно — «убивать радостно». Можно — «смеяться и убивать». А можно и совсем мирно — «радостный смех».

Он улыбнулся, блеснув глазами:

— Хорошее имя для боевого лётчика. И враги будут бояться, и свои будут смеяться.

— Да, мне говорили о таком переводе! — Лёха не мог отойти от своего открытия.

Мао произнес несколько фраз по русски с акцентом: Ленин, партия, товарищ, очень рад.

Лёха в ответ не задумываясь выдал: Водка, комсомол, селедка, перестройка! Чем привел Краленко в полную оторопь.

Китаец радостно улыбнулся, произнес — Да, да! — и снова перейдя на родной язык произнес:

— Ибу — ибу, да? Дао — муди!

— Шаг за шагом достигается цель. — перевел хмыкающему экипажу Лёха.

Из разговора выяснилось, что опием китайские коммунисты не только торговали со всем миром, но и собирали им налоги с крестьян, платили за оружие, еду и форму, а также использовали его как главную валюту своей горной страны.

Мао рассказывал об этом тоном человека, который давно привык к тому, что мораль и практичность живут в одной комнате, но пока ещё в разных углах.

— Пи…ец! Просто лютый пи…ец! — с оторопью думал Лёха, стоя у своего СБ и наблюдая, как китайцы методично, без всякой суеты, запихивают в самолёт очередные джутовые мешки в сетках.

Готовы пойти на любой беспредел ради своей идеи и ради денег, — крутилось у нашего попаданца в голове. — И что поразительно, вообще не страдают, не сомневаются, не ищут оправданий. Более того — уверены в своей правоте так, будто сами небеса подписали им мандат.

Дао — муди! Ради идеи можно посадить мир на иглу, и они будут смотреть тебе прямо в глаза, улыбаться и убеждать, что всё это во благо.

Лёха ощущал, как внутри поднимается глухая, тяжёлая злость, перемешанная с бессильным смехом. Его СБшка, боевая машина, на которой он таскал бомбы на головы франкистов и японцев, превращалась в коммунистический фургон наркоты.

— И я тут становлюсь главным наркокурьером! — в ужасе, почти с отвращением подумал он, стиснув зубы. — Ибу-ибу, да?..

Хватов с новым стрелком спокойно курили и переговаривались вполголоса. Китайцы без всякой суеты пихали свои стрёмные мешки в бомболюк, словно грузили картошку.

— Хрен вам по всей морде! — сквозь зубы выдал наш герой.

Глава 20

Пи-Сянь. Будь он не ладен!

Март 1938 года. Передовой аэродром совместного базирования японской армии и флота около города Писянь .

Садаки Акамацу, всё ещё младший лейтенант флота Его Императорского Величества, угодил прямиком на сухопутный фронт! В Шанхае ему долго задержаться не пришлось. В первый же день после прибытия кружка тёплая мутного пива, выпитая поверх предыдущих возлияний не смогла мирно улечься среди своих товарок и Садаки вывернуло. И надо же такому случиться прямо на китель какого-то унылого хмыря из штаба!

— Подумаешь, какие мы нервные! — высказался Акамацу, пытаясь стереть следы своей жизнедеятельности с орущего штабного.

Вонюченький морячок, к несчастью Акамацу, оказался приблатнённым уродцем из местного штаба. Утром Садаки выслушал сухое резюме собственного будущего и отбыл в составе сборной группы 15-го кокутая в самую дальнюю часть сухопутного фронта. Гроза и гордость морской авиации прибыл туда, где палуб не бывает по определению.

Пунктом назначения оказался… Писянь. Само имя звучало как плевок. Да, да! Пи-Сянь!

Самое красивое в этом городе — хотя какой, к чёрту, город, замызганная деревня — это и было звучное название. Несколько немощёные улочки, с десяток кабаков, одна утоптанная площадь, где пыль стелется как ковёр. А вокруг — куры, овцы, повалившиеся заборы, разномастные халупы да стойкая тоска по нормальной выпивке и терпкий шёпот опиума. И главное — почти полное отсутствие проституток!

Садаки, ностальгируя по бурной молодости, ухитрился-таки очаровать одну, как ему казалось, молоденькую китаянку — просто взял и затащил её в своё бамбуковое жилище с крышей из бурых черепиц. Утром же, распахнув дверь во двор, он оцепенел от увиденного. У стены, аккуратно в ряд, сидели четверо её детей, глядели на него круглыми грустными глазами и терпеливо ждали, когда она освободится от выполнения своих обязанностей. Его будто подбросило внутренним толчком. Он выгнал тётку на улицу и тихо прикрыл дверь, опёрся лбом о косяк и выдохнул через зубы. Позор на мою бритую голову! Пи-Сянь, ты победил!

— Пи-Сянь, будь ты неладен, — буркнул Акамацу, стараясь сохранить равновесие и не наеб… упасть перед коротким строем таких же как он военно-морских залётчиков.

Он усмехнулся и сглотнул остаток жжения во рту. Голова гудела, но мир уже перестал раскачиваться и держался изрядно ровнее. На стоянке блестел его самолёт — флотский А5М, тип девяносто шестой. Пузатый капот, неубирающиеся копыта, два пулемёта на борту и открытая кабина. Техник молча протирал фонарь, не спрашивая ни про запах, ни про опоздание у своего лётчика. Все всё и так знали.

Первое, что сделали лётчики, так это сняли рации. Настроить их нормально не получалось, а треск и шум только мешал в воздухе. Истребители стояли на солнцепёке, облегчённые на двадцать с лишнем килограммов бесполезного железа.

— Садаки-сан, — сказал первый голос где-то в районе затылка, — у тебя сегодня свободная охота, а ты до сих пор пахнешь кабаком и этой престарелой любительницей!

— Отцепись! Это запах победы, — нервно и пафосно отозвался второй голос внутри черепа. — Дадим небу немного перца.

Его ведомый уже сидел в кабине в готовности рулить к старту. Он коротко привстал и кивнул. Сегодня они летели в патруль над китайской территорией вдвоём. Самолет их третьего списали после вчерашней встречи с русскими, дыр в самолете стало больше чем в дуршлаге. Их командир пробурчал что-то про строй из трёх самолетов, но махнул рукой — лишь бы они были в воздухе.

— Держись правее и выше, — показал ведомому руками Акамацу. — Смотри за хвостом.

Ведомый снова привстал и снова поклонился. Будем надеяться он что-то понял, подумал Садаки, ни сил ни желания вылезать и идти общаться у него не было.

Он подал дроссель газа вперёд — истребитель качнул хвостом, взревел мотором и пополз по лётному полю, всё быстрее разгоняясь, и наконец легко оторвался от пыльной полосы. Аэродром кончился, деревня осталась сбоку, вместе с кривой вывеской кабака, где вчера так не во время закончились обе радости жизни. Акамацу прибрал газ, снова выругался про тех, кто придумал послать их в этот Китай.

Впереди над равниной, росла свинцовая стена. Грозовой фронт тянулся на десятки километров, верхушки облаков рвались в синюю высоту, под ними висела серая равнина. Хорошее место, чтобы раствориться, плохое — чтобы летать. Акамацу плавно повёл машину в набор высоты, словно образцовый пилот.

— Ты сегодня что-то совсем не герой, Садаки-сан, — расстроено вздохнул первый голос внутри черепа. — Ты сегодня жеваная мочалка из общественной бани. Хи-хи. Из женской китайской бани.

— Заткнись! Сейчас найдем кого-нибудь, — мрачно ответил второй голос.

Садаки Акамацу качнул рукоятку и развернул A5M в сторону тёмной стены и неожиданно улыбнулся. Весь этот Писянь остался позади, девки исчезли, сакэ выдохлось — но небо никуда не делось.

Март 1938 года. Аэродром около города Яньань, основной базы китайских коммунистов.

Перед самым вылетом к Лёхе подошёл невысокий китайский товарищ с щегольскими усами:

— Сто двадцать девятая дивизия Восьмой армии. Комиссар Дэн.

— Сяопин, — вырвалось у нашего попаданца.

Такое автоматически всплывшее воспоминание ввергло китайского товарища в совершенный ступор.

— Вы меня знаете? — осторожно спросил он.

— Кто ж не знает старикашку Дэна… — ляпнул Лёха и понял, что несёт его куда-то не туда. — То есть… рад знакомству, товарищ комиссар.

Сильно впечатлённый внезапной известностью китаец выложил тугой пакет в промасленной ткани, перетянутый суровой ниткой, с красной печатью и иероглифами адреса в Ханькоу, и попросил передать товарищам.

А затем вложил в руку Лёхи мягкий свёрток, перетянутый бечёвкой. Лёха развернул его на пару сантиметров, увидел знакомую желтоватую лепёшку и мысленно присел на корточки.

— Да вы что, не надо, это не моё! — выдохнул он, пытаясь отпихнуть свёрток. Подстава! Забилось в мозгу.

Попутно Лёха завертел башкой по сторонам, выискивая, где тут засели менты, готовые принять идиота с уликами в кармане на уверенную отсидку.

— Это в знак благодарности за доставку, — сбитый происходящим с толку китаец пытался впихнуть свой маленький подарочек обратно.

Мысли попаданца дёрнулись сами, чёрт, здесь же Яньань.

— Охренеть можно, — только и сумел произнести он.

Лёха хмыкнул, стянул перчатку, ещё раз ощутил вес свёртка и подумал, что история умеет шутить. В одном времени за такое кладут лицом на асфальт, в другом — подают с уважением и пожеланием удачного полёта.

Вчера, аккуратно подбирая слова, Лёха спросил у Мао про сбыт опия — куда всё это девается. Тот, не меняя спокойного тона, объяснил, что львиная доля растворяется в недрах самого Китая — курительные салоны от прибрежных портов до глухих уездов опутывают страну, как паутина. Небольшие партии уходят на север через Синьцзян, где правит Шэн Шицай, транзитом в СССР. На лекарства перегоняют сущие крохи — от силы пять процентов, по оценке Мао, — а остальное тонкими ручейками просачивается «наружу» через портовых посредников, по адресам, где пишут по-английски и по-французски. Лёха, слушая это ровное перечисление, понял простую математику войны — девяносто местный дым, пять аптекарская склянка, всё прочее чужие берега и чужие деньги.

Март 1938 года. Небо между Яньанем и Наньяном.

Яньань остался за спиной вместе с жёлто-серыми склонами и длинными тенями утреннего солнца.

СБ, нагруженная пятьюстами килограммами чужой войны, ровно шла над седловинами невысоких гор, размеренный гул моторов внушал надежду на спокойный полёт.

Однако через час полёта небо впереди сомкнулось, над Дабашанем выросла чёрно-серая стена, башни облаков рвались вверх и заваливались вправо настолько, насколько хватало взгляда.

— Саша, что у нас с расстоянием? Боюсь, придётся обходить это безобразие, бензина хватит? — спросил Лёха, с тревогой поглядывая в правое стекло.

— Пока всё нормально смотрится, если что — в Наньяне сядем на дозаправку. Туда ещё сорок минут хода.

Лёха отработал штурвалом влево, самолёт послушно скользнул вдоль серо-чёрной стены, в просвете мелькнул тусклый свет, и под крылом поплыли пёстрые поля, как на детской картинке.

В итоге гряда облаков всё равно поджимала, и обход грозового фронта увёл их даже восточнее Наньяна, почти к самой линии фронта.

— Вот так погода и научит географию любить, — Лёха улыбнулся краешком рта.

Лёха всё чаще косился на датчик температуры правого двигателя. Стрелка ползла неторопливо, но упрямо к красной риске. То ли масло плохо профильтровали, то ли подшипник начал греться — неудивительно при местном китайском сервисе. Как ни бились наши техники, условия здесь оставались весьма далеки от нормальных. Он сбросил обороты правого мотора, надеясь дотянуть до аэродрома без приключений на задницу экипажа.

— Саша, правый греется, — сказал он в переговорное. — Давай зайдём на Наньян, заодно зальёмся топливом.

— Принял, — ответил Хватов, уже шурша карандашом по планшетке. — Курс сто восемьдесят, вправо двадцать, по-хорошему. Или сколько сможешь. Там над Наньяном как раз край этой свистопляски, а так минут двадцать хода.

— Держим, но без геройства, — Лёха снова чуть убрал обороты больному мотору, слушая, как будто мотор вздохнул с облегчением. Самолёт стало ощутимо тянуть вправо, приходилось активно давить на педаль.

Март 1938 года. Небо между Наньяном и Писянем.

— Командир, с левого борта пара появилась, чуть выше нас. Догоняют, — прорезался голос стрелка.

Лёха выматерился про себя универсальным словом «бл***ть», а следом из памяти выскочила дурацкая присказка одной его подруги из будущего — денег нет, у мужа член маленький, как жить. Он грустно вздохнул, сжал штурвал, рвануть уже было некуда.

— Стрелок, следи и докладывай. Командуй, если надо будет отрулить. Саша, что по той стороне, какие аэродромы, города есть

— Пи-Сянь там, — коротко отозвался штурман, не меняя тона.

— Не смешите мою писю, она и так забавная, — сказал Лёха, чувствуя, как по спине ползёт холодок. — Я и сам вижу, что к нам полная Писянь подкрадывается.

— Да я серьёзно. Город так и называется — Писянь, — пояснил Хватов и ткнул карандашом в точку.

— А фронт далеко

— Не очень, километров двадцать–тридцать впереди. Кто его знает, куда японцы дошли.

— Погоди, так мы уже над джапами шпарим

— Ну да, минут двадцать как примерно, — спокойно ответил Хватов. — Ветер боковой, как раз пока обходили грозу.

— Пи-Сянь, будь ты неладен, — буркнул Лёха.

Лёха чуть опустил нос и перевёл машину в очень пологое снижение, выжимая из скорости всё, что позволял раненый борт, и одновременно пряча почти беззащитное брюхо. Пять минут тянулись липко, японцы подтянулись метров до четырёхсот. По скорости они уверенно выигрывали.

— Монопланы, с торчащими лапами. Справа, выше на двести. Внимание, пикируют, — возбуждённо прокричал стрелок звонким голосом.

— Бей в упор, — сказал Лёха и подождал долю секунды.

Март 1938 года. Небо между Писянем и Наньяном.

Он заметил цель сразу — одинокий тёмный бомбардировщик на кромке грозового фронта, чёткое пятно на чистом стекле. Садаки Акамацу повёл пару справа выше и оскалился — в такой стене не спрячешься, к тому же правый мотор у добычи дымил, значит, подбит или больной. Настоящая охота.

— Держи голову холодной, Садаки. Меньше слов, больше свинца, — не заметив, как произнёс он это вслух.

Акамацу дождался, пока ведомый подтянется, уверенно свалил свой A5M в плавное пикирование, прибрал газ и стал вдавливать цель в кольцо прицела, уже чувствуя под пальцами дрожь гашеток. Кольцо тянулось к носу цели, ещё миг, ещё.

— Упреждение… есть… дави, — заорал японец.

Но пилот бомбардировщика сделал невозможное. Вместо ухода по прямой он резко завалил свой самолёт в жёсткий правый вираж, прямо на дымящий мотор, и разогнанный в пикировании истребитель пронёсся мимо.

— Мимо, — завыл Сабиро, вцепившись в ручку управления, не успевая довернуть. Его «Мицубиси» застонал от перегрузки.

Акамацу дал короткую очередь отчаяния, трассеры лизнули воздух в стороне от самолёта, и в тот же миг за спиной сухо затрещал хвостовой пулемёт жертвы, раздирая воздух очередями. Ведомый, этот позорный сын самки ишака, выходя из атаки, подставил своё серо-голубое брюхо под огненную струю и провалился вниз, как подстреленный голубь.

— Чёртов неудачник. Минус обуза. Сам справлюсь, так даже чище в воздухе. Не уйдёшь, — визжал в кабине возбуждённый пилот.

Акамацу потянул самолёт на горку, выровнял, снова нашёл удирающий бомбардировщик и ухмыльнулся — теперь никто не помешает, этот бомбардировщик будет его. Садаки пошёл на сближение, дыхание стало ровным, пальцы легли на гашетки.

Март 1938 года. Небо над линией фронта между Писянем и Наньяном.

Ки-27 или A5M — японское новьё, мелькнуло у Лёхи. Он крутанул штурвал вправо, под больной двигатель, добавил ногу и дал самолёту лёгкое боковое скольжение, ломая атакующим упреждение. Атака рассыпалась, а у Морозова открылся совершенно чистый сектор для стрельбы. Лидер пронёсся чуть выше и мимо, сверкнув стойками шасси. Его огонь не был прицельным, но всё-таки несколько пуль зацепили раненый бомбардировщик. Ведомый, замешкался и, выходя из атаки, подставил своё серо-голубое брюхо прямо под прицел Морозова.

ШКАС затрясся, как припадочный, сухо и зло. Трассеры лёгкой дугой прошили панцирь тишины, по обшивке японца побежали бледные строчки, что-то сорвало у корня крыла, мелькнула отваливающая часть. Ведомый дёрнулся, стал сваливаться ниже, и ниже, и ушёл в сторону. Лидер же, бросив ведомого, потянул горку для второго захода.

Чего Лёхе стоило вытащить раненый самолёт из виража, лучше не вспоминать. Он вцепился в штурвал, давил педали до хруста в коленях и, не моргнув, добавил газ на больной двигатель. Не до сантиментов. СБ дрогнул, выровнялся, пошёл в горизонталь. Впереди развернулась широкая река, тянулась блестящей полосой меж полей.

— За рекой точно китайцы, — донёсся спокойный голос штурмана. — Командир! Впереди под нами фронт! Вон стреляют вовсю!

Или от таких манёвров, или от японской стрельбы, что-то ударило в бомбардировщик — коротко и глухо. СБ аж качнуло в поперечнике, как телегу на яме. Лёху пронзила неприятная догадка: мешки поехали. На следующем толчке что-то щёлкнуло не там, где должно. Или сейчас, или поздно.

— Штурман, сбрасывай нахрен весь груз, — крикнул Лёха, повышая голос. — Иначе не вытянем.

Хватов дёрнул аварийный сбрасыватель — с металлическим визгом скользнул трос и сработал замок — створки разошлись, хлопнули и замерли. Мешки сперва хрюкнули о полуоткрытые створки, распластавшись, как нерадивые пассажиры в дверях трамвая, а потом острый край люка полоснул первый мешок, видимо самый наглый. И пошло. Серая пыль, как из мукомольни, выметнулась наружу и потянулась за самолётом длинным дымным хвостом. Следом пошли полураспоротые и целые мешки — к сверкающему внизу фронту.

— Всё ушло, — Хватов сказал сухим голосом человека, который признаёт очевидное. — Левую чуть клинит, но закрылись.

— За нами как снег, — хмыкнул Морозов, крутя турель, пытаясь выцепить нападающие истребители.

Самолёт ощутимо стал легче, послушней и даже как-то лететь стал веселее.

Лёха снова опустил нос, втягивая самолёт в пологое пикирование и упрямо потащил СБ к светлому просвету впереди, под облаками. Скорость подросла ещё на десяток километров, и длинная нисходящая трасса перестала быть жутким падением, а стала сознательным побегом.

— Командир, пикирует! — Сзади снова застучал короткими очередями ШКАС стрелка.

— Стрелок, в нижнюю, резко, давай!

Лёха поймал в зеркале чёрный силуэт мухи с торчащими лапками, выждал полмига, рубанул газ на обоих моторах, толкнул штурвал от себя и дёрнул выпуск щитков. СБ словно упёрся в воздух и завис на месте, брякнул всем своим содержимым, задрал хвост и замер на секунду. Японец не успел отрулить и, чтобы не врезаться, швырнул ручку от себя, проскочил под брюхом бомбардировщика почти вплотную. Навстречу ему в упор загремела очередь из нижней точки, трассы вспыхнули у фонаря, забарабанили по фюзеляжу. Истребитель ответил, оба его пулемёта затряслись, выплёвывая ленты, небо стало рваным от вспышек. СБ содрогнулся от попаданий.

— Сука, только бы не полез на таран, — мелькнуло у Лёхи, гул ударил в грудь, он удержал машину, дал полный газ обоим двигателям, не давая ей сорваться в штопор.

— Попал, — заорал стрелок, голос сорвался на визг, — попал, ну и рожа была у этого косоглазого!

Под крылом на секунду мелькнула быстрая тень, истребитель проваливался вниз, к полям, оставляя за собой неровный след дыма. СБ снова набирал ход, щитки убрались, в кабине пахнуло горячим маслом и порохом.

И тут, ровно над проплывающим внизу фронтом, раненый двигатель встал.

Глава 21

Шесть тонн народных усилий

Март 1938 года. Поля под Писянем.

При подходе к реке, прямо над линией фронта, правый мотор стал резко терять тягу и затем встал, будто вспомнил старую обиду и ушёл в себя.

Температура подпрыгнула, видимо, видимо пуля пробила радиатор и вода ушла. Лёха заглушил неисправный правый мотор, перекрыл питание и остался на одном. Левый, перегруженный, тоже начал сдавать, высота падала, вариантов не оставалось, кроме как идти на вынужденную. Впереди тянулась дамба, рядом лежал луг, с высоты казавшийся вполне ровным.

Лёха выпустил щитки и крикнул в СПУ — держитесь, чтобы не побило.

Колёса коснулись травы, и тонкий водяной слой заболоченного луга взвился веером, как от катера на глиссировании.

— Бл***ть! Попадались нам в жизни поля и похуже, — думал наш герой и изо всех сил тянул на себя штурвал, чтобы не клюнуть носом.

Но эта лужайка имела отвратительный характер и исключительно мокрый юмор. Лёха извернулся и посадил машину так мягко, словно укладывал на койку чужую барышню.

Скорость таяла, машина скользила по траве, оседая на хвост и в какой-то момент провалилась в мягкий грунт. Земля улыбнулась вязкой улыбкой и втянула колёса самолёта по самый живот.

Экипаж рвануло вперёд и ткнуло носами в недалёкое будущее. Лёха изрядно приложился лбом о приборную доску.

— Бл***ть, как балерины на льду, — штурман выругался с артистизмом актёра из малоизвестного театра.

— Хорошо у лётчиков мозгов нет, а то сотрясение было бы, — не отстал от штурмана стрелок.

Экипаж не пострадал. Ну почти. Дружно собравшись на крыле, они убедились, что все живы. Лёха посмотрел сначала на штурмана, затем на стрелка, затем потрогал свою наливающуюся яркими красками гематому под глазом и стал ржать.

Саша Хватов спокойно глянул на командира и пожал плечами. Лёха, отсмеявшись, произнёс:

— Добро пожаловать в экипаж одноглазых Джо. Но эти наши украшения полная ерунда по сравнению с комарами здешних мест. — Шлёп. Шлёп. — Сдаётся мне, что у них имеются крупные производственные планы на обед из трёх питательных советских авиаторов.

У стрелка, в отличии, от командиров, бланш наливался под левым глазом. Видимо потому что он летел попой вперед.

— Хватов, ты как думаешь, мы где сели — у наших или у японцев? — поинтересовался предводитель попаданцев.

— Я думаю, вон та торчащая из камышей голова нам сейчас всё прояснит.

Морозов развернул турель в сторону возможного появления противника.

Над камышами мелькнула чья-то голова и сразу исчезла.

Лёха встал на крыло и стал орать на своём уникальном диалекте китайского языка, что они хорошие советские люди, воюющие с проклятым жапаном, размахивая при этом выданным им полотном с иероглифами.

Китайская публика явилась честно и внезапно. Сначала одна голова высунулась из небольших зарослей камышей, потом две, потом вышло человек триста. Или четыреста.

— Морозов, не стреляй. Это явно свои. Такого количества японцев в камышах не спрятать. Да и патронов у нас просто не хватит на всех.

Март 1938 года. Фронт под Писянем.

Командующий передовым полком полковник Сукасима вошёл в штаб так, будто именно дверь и была виновата в произошедшем. Полевой стол дрогнул и попытался присесть, чайник перестал кипеть от одного его взгляда. Командир батальона майор Симасука попытался вытянуться по уставу, но командующий уже начал рвать и метать. Метать и рвать, стараясь попасть в чью-либо голову.

— Вы бросили фронт. Я прошёл по позициям вашего батальона. Вас разбили, потому что вы уснули. Полвзвода в траншее лежит лицом в землю и сопит, как на зимовке. Пулемётчик обнялся с лентой и шепчет ей колыбельную. Дежурный по батальону сипит стоя, смотрит на облако и говорит, что у него «добрая мысль», только вот он её поймает, и тогда всё наладится.

— Это война. Думаю, самое время вам задуматься о харакири. Я помогу вам отделить вашу тупую башку от никчёмного тела.

Командир батальона побледнел, промямлил про химическую атаку, неизвестный порошок и мешки, падающие с неба и что они всё исправят.

— Я знаю про порошок. Дальше что⁈ Почему у вас караулы не в масках⁈ Почему никто не открыл огонь по наступающим. Почему телефонист обсыпал аппарат белым дерьмом и заявил, что это для дезинфекции, а потом заснул на трубе. Почему взводная аптечка пуста, а ампулы варятся в котелке на кухне. Почему ваш зампотех нюхает себя за воротом и говорит, что «воздух мягкий». Я вижу здесь только одно — разгильдяйство, прикрытое туманом порошка войны.

Комбат попытался возразить про ветер и про то, что часть бойцов потянуло на разговоры о жизни.

— Разговоры о жизни я им устрою. Двоих еле откачали. Ещё двое решили, что это специи, начали варить чай из мешка. Котёл изъят, оба под арестом, повар пойдёт под суд. Один оружейник из роты связистов аккуратно разделил порошок на равные порции и раздавал, чтобы всем хватило. Чудеса точности, мать его. Вы мне объясните, майор, где у вас командиры рот, где командиры взводов, где старшины⁈

Комбат снова сглотнул и тихо сказал про внезапность химического нападения, про мягкий воздух и отсутствие приказов.

— Приказ будет, — комполка наклонился к комбату так близко, что тот отступил на полшага. — Да! И пусть лучше ваш «мягкий воздух» молчит! Докладывать будете лично мне.

— По вашей вине противник твёрдо шагнул вперёд на пол ри! Целых два километра! Взял три огневые точки без боя! Китайцы прорвали фронт не потому, что они стали сильнее, они прошли потому, что ваши бойцы решили «переждать минутку». Хорошо, что китайцы оказались ещё большими мудаками. Они набрали этой отравы, попутно прирезав ваш дозор и ушли обратно, и сейчас тоже спят в своих траншеях.

— Собрать всё до единой крупинки и уничтожить. Немедленно. Я лично проконтролирую!

Солдаты переглянулись, покорно кивнули и потянули джутовые мешки к костру. Сначала бросали осторожно, будто в огонь кидали не тряпьё, а дурные мысли. Полотно шипело, швы темнели, клочья серой пыли взвивались и втягивались в жар. Кто-то поднёс ещё хвороста, кто-то принёс ведро воды и поставил рядом на всякий случай. Ветер дунул со стороны огня, дым пошёл плотной волной, сладковатой, тяжёлой, он липнул к языку, как недосказанное слово. Люди отступили на два шага и заулыбались.

— Молодцы, — сказал командующий. — Так держать. Ещё. Все до последнего.

Мешки летели в костёр один за другим, огонь рвал нитки, прожигал ткань, и дым, как ленивый зверь, разворачивался над позициями и тянулся к небу.

— Так и нужно было с самого начала. Дым уйдёт, а позор пусть останется у вас в памяти.

Комполка подошёл к костру ближе остальных, вдохнул дым деловито, как бухгалтер просматривает отчёт за прошлый квартал, видимо, с целью лично проконтролировать качество сжигания гадости. Дым оказался вежливым и убедительным, пообещал тишину на переднем крае, порядок в документах, разложил внутри всё по папкам и мягко предложил прилечь для точности.

Комполка кивнул здравому смыслу, присел на бруствер, чтобы проверить грунт, затем для полной проверки лёг на спину и обнаружил, что небо стало необычайно профессиональным. Комбат и дежурный по части не могли не исполнить приказ начальства и потому аккуратно улеглись рядом, самоотверженно прикрыв начальника своими телами.

Пост номер один доложил о тишине и благополучии, пост номер два — о ровном храпе, связисты внесли в журнал запись о том, что меры приняты и пример показан.

К вечеру ветер сменился, дым ушёл к китайцам. Командиры проснулись и с удивлением снова осмотрели своё спящее воинство.

Март 1938 года. Поля под Писянем.

Лёха всегда подозревал, что международный язык общения состоит из трёх вещей — улыбки, жестов и печати побольше. Или пистолета, если печать попалась недостаточно большая. Китайцы вокруг не выглядели враждебными, на крыльях красовались знакомые им звёзды, и это делало мир дружелюбнее любой абсолютно правильной грамматики. Он спросил по-местному как умел:

— Джапан ю? Или мэй ю? (Японцы есть или нет?)

На первые вопросы Лёхи поднялся такой крик и гам, будто на ярмарке продешевили с рисом. Каждый старался ответить сразу, дети подпрыгивали, старики размахивали руками. Лёха рявкнул, ткнул пальцем в самого прилично одетого мужика и сказал, что говорить будет он один. Толпа присела и затихла.

— Мэй ю! — ответил делегат связи и отрицательно покачал головой.

«Сцуко, слышал бы меня сейчас Алибабевич, он бы точно сказал, камандира, твоя башка совсем тупой, такой дурной китайский язык говорить», — подумал Лёха и улыбнулся шире, чтобы грамматика не мешала делу.

Он подошёл ближе к делегату и ткнул пальцем в синюю нашивку на своём комбинезоне. Нашивка обещала помощь тем, кто её предъявит, и обещание подкрепляла печатью такой величины, что она точно могла бы заверить как минимум капитуляцию Японии.

— Кан кан, хао пяо!, (смотри, хороший билет) Банг-манг… йау! йау! (помогать! Надо! Надо!) — выдал свои знания наш полиглот.

Китайцы разом «ой-ой»-кнули, как будто кто-то скрыл от них важную, но приятную тайну, и заулыбались.

Мужик погладил пальцами печать на Лёхином комбезе. Следом за ним Лёху погладило человек тридцать, половину из которых составляли женщины и дети. Затем делегат связи пролепетал что-то, невнятное. Толпа тут же взбухла шёпотом и перебранкой, тётки возбудились и надавали оратору по шее, что-то выкрикивая. У делегата тоже нашлись сторонники, спор разросся, в ход пошли руки и ноги, парочка молодых уже вцепилась друг другу в рукава.

Лёха вытащил пистолет и бабахнул в воздух. Птицы взметнулись из камыша, а толпа синхронно развернулась и бросилась наутёк. На площадке стало тихо, только трава шуршала, возвращая себе достоинство.

— Вот это я понимаю, — произнес штурман, улыбаясь. — Наш командир не ищет трудных путей. Все всё сразу поняли. Только говорить теперь не с кем.

Февраль 1938 года. Апартаменты одного советского добровольца, пригороды Ханькоу .

Маша сидела и думала, чем заняться. Комната, где квартировал Лёха, сияла и блестела — дальше убирать было просто нечего.

— Ну всё, стерильно. Хоть больницу устраивай, — буркнула она и присела на край койки. — И что дальше, Машенька? Съешь второй мандарин или наконец приготовишься к выходу?

Её Лёшенька — иначе про себя она его не называла — улетел на несколько дней, и тишина вокруг стала слишком заметной. Одной шляться по аэродрому было неудобно, советские лётчики смотрели на неё настороженно.

— Да-да, я та самая загадочная русская, которая говорит по-китайски, — сказала она в пустоту. — Расслабьтесь, товарищи, я кусаюсь только в оборонительных целях. Как говорит Лёшенька.

Лёха со своей прямотой поговорил с товарищами и отправил её к китайскому начальству. Переводчиков не хватало, а её почти родной китайский оказался находкой. После вежливых бесед и длинных улыбок её взяли переводчиком в Ханькоу.

Завтра надо было выходить в первый раз. Маша нервничала и ловила себя на том, что по пятому кругу перекладывает одни и те же вещи. Блокнот, карандаши, словарь с закладками, небольшая красная книжечка с печатью, которую велели беречь. Платье слишком светлое, лучше надеть скромную юбку и блузку, накинуть тёмный жакет. Волосы прибрать, лицо без лишней смелости, только пудры чуть-чуть.

Она сунула деньги в холщовый кошелёк.

— Пойду на рынок, значит. Зонт от внезапного дождя и пару кисточек для иероглифов, вдруг попросит начальник написать красиво. Где рикши стоят и сколько берут к конторам у реки? Молодец, Машенька, уже почти план.

Маша взяла кошелёк, остановилась у двери и фыркнула:

— И да, Мария, а мандарин ты всё-таки съешь…

Рынок встретил её запахом зелёного чая, рыбы, копченых уток и и ещё миллионом оттенков так знакомой ей китайской жизнедеятельности. Маша ловко отыскала нужные лавочки, спросила цену на бумагу, на зонт, на тонкие кисточки, и поймала странное чувство, как будто кто-то на нее смотрит. Она перевела взгляд на отражение в медном тазу и увидела, как в нём промелькнул силуэт в странном жакете с серыми рукавами.

— Не накручивай, — сказала она себе, делая вид, что выбирает веер. — Тут у каждого рукава серые.

Рукав оказался прицеплен к худому юноше с аккуратной косой и пустой корзиной. Он смотрел вроде как мимо неё, но стоял слишком правильно, словно изучал тень, а не товар. На поперечной улочке заорал осёл, застряла тележка и рынок взорвался миллиардами звуков. В этой короткой паузе Маша на шаг сместилась к следующей лавке специй. Юноша с корзиной сместился тоже, на полшага, как будто его подтолкнули невидимые силы.

Она купила кисточки, расплатилась, медленно пошла вдоль рядов, прислушиваясь к собственным шагам. Серый рукав исчез. Маша сменила руку, в которой держала свёрток, будто это очень важно, и нырнула в переулок к лавке, выходящей на обе улицы, с подвешенными к сушке рыбьими хвостами. Маша остановилась, улыбнулась старику, попросила пропустить с вежливостью, достойной дворца. Она протиснулась боком, почти касаясь сушёной рыбы, и шустро зашуршала своими юбками прочь от рынка.

Через несколько мгновений серорукавный юноша заскочил в тот же переулок, но на его несчастье, а там оказался уже старик с тележкой, который перекрыл проход мимоходом.

Март 1938 года. Поля под Писянем.

Минут через десять из камышей вывалилась небольшая толпа, человек на десять, и припустила к самолёту. Бежали они как робко, хотя и подбадриваемые издалека основным сборищем.

— Мы так яблоки ходили воровать в колхозный сад, а у сторожа берданка с солью была… — Стрелок открыл обществу увлекательные страницы своей биографии.

Самых смелых оказалось ровно один. Остальные дружно, но деликатно выпихнули вперёд мальчишку лет пятнадцати. Или тридцати. Кто этих китайцев разберет. Реакция общества уверяла, что он юн, но ответственен.

Мальчишка водил пальцами по синей нашивке, читал вслух всё, что на ней было обещано, и голос его стал важным, как у сельского казначея в день подсчёта трудодней. Толпа за его спиной замерла, боясь пропустить хоть слово. Потом он быстро заговорил с соплеменниками, показывая то на нашивку с красной печатью, то на крылья со знаками гоминьдана. Лица вокруг из настороженных стали радостными и через пять минут пространство вокруг самолета оказалось заполнено народом.

Лёха провернул в воздухе невидимую ручку телефона.

— Ханькоу, Дьен хуя вээй? (телефон звонить). Алё⁈

Головы снова покачались.

— Дьен хуа бу тун, (Телефон не работает). — пояснил мальчишка.

— Тут справа — Янцзы, недалеко, около километра, — спокойно сообщил Хватов.

Лёха подмигнул мальчишке, показал на нашивку с печатью и попросил помощи на своём варианте «китайского для своих», и, добавляя в нужных местах жестов столько, что ими можно было бы построить мост. Мальчишка понял лучше любого переводчика, коротко кивнул и, развернувшись к толпе, прокричал несколько фраз, махнув людям. Началось броуновское движение, часть умчалась в деревню, и через двадцать минут вокруг самолёта вырос маленький склад здравого смысла — верёвок, брёвен и досок.

Китайцы на скорую руку собрали настил и подложили рычаги. Народ облепил фюзеляж, словно муравьи, нашедшие бесхозный сахар. Рычаги вздохнули, шесть тонн стали, алюминия и патронов через несколько минут передумали быть тяжёлыми, и аэроплан встал на колёса. Верёвки обвили стойки, узлы затянулись, и громадина, тяжёлая и мокрая, сначала сопротивляясь, затем вздохнула и покатилась к реке хвостом вперёд, с достоинством виновника торжества.

У берега подогнали старую баржу, сбили сходни, СБшка, хвостом вперёд и с чувством собственного величия, присущим морским лётчикам, вползла на старенькую баржу.

— Записалась в речной флот на один рейс по распоряжению обстоятельств! — Пошутил наш герой.

Колёса закрепили клиньями и канатами, проверили узлы. Готово!

Лёха стоял и думал, что человек пятьсот, наверное, самоотверженно работают, и никому в голову не приходит сказать, что это невозможно. Он часто удивлялся, как небогато и трудно жили люди в Союзе. Здесь было иначе и значительно хуже. Треснувшие глиняные домики с крышами из соломы, утрамбованный земляной двор вместо пола, две миски на семью и чугунок на очаге. Детвора босиком и в рубашонках до колена, у мужчин ладони как кора, у женщин плечи вечно сутулые от коромысла. Из инструмента мотыга да древний плуг, упряжь из верёвок, обувь из соломенных лент, чай в щербатой пиале без сахара. Это и бедностью то назвать язык не поворачивался, это была настойчивая, молчаливая нужда, живущая на собственном упорстве.

И всё же они работали быстро и согласованно, улыбались, делились последним, и дело шло. Нищая страна. Как эти трудолюбивые люди сумели через годы и войны вытянуть её так высоко, что теперь о ней говорят как о второй экономике мира. А может уже и о первой. Лёха смотрел на узлы на канатах, на крепкие руки, на упрямый блеск в глазах и думал, что, наверное, вот так это и делается. Спокойно улыбаясь и шаг за шагом.

А потом их позвали чи-фанить — «Кушать подано!» — перевел идею своему экипажу Лёха.

Глава 22

Из Писяня с любовью

Март 1938 года. Поля под Писянем.

Самым ранним утром, когда даже комары ещё не проснулись, а только потягивались в тумане над Янцзы, отряд летчиков, вчера изрядно испытавших на прочность китайскую рисовую водку, ковылял к барже. Каждый нёс в себе философию утреннего буддизма — глаза не открывались, язык не слушался, а мысли кружились вокруг единственного вопроса: «зачем мы это вчера начали, и кто нас заставил продолжать?»

На пристани уже дымил какой-то буксирчик, будто вынырнувший из позапрошлого века — с парой гребных колёс по бокам, с узкой высокой трубой, которая коптила чёрным дымом так, будто пыталась выкурить из неба злых духов. На мостике стоял капитан в засаленной фуражке и с фарфоровой трубкой в зубах, человек суровый и, по всей видимости, бессмертный. Он что-то негромко сказал, передал Лёхе бумагу с иероглифами.

— Нам не жалко! Всё для Победы! — уверенно заявил Лёха и подписал, как умел.

Подписал красиво — двумя знаками, которые, если верить словарю, означали «весёлая смерть». А если верить фонетике — звучали как «Лёша».

Морозов тем временем страдал по пулемёту. Его душа требовала прикоснуться к рукоятке ШКАСа, словно у музыканта к инструменту. Когда баржа качнулась, он исчез в своей башенке — и не зря.

Над рекой раздался низкий гул. Три самолёта с торчащими шасси и красными кругами на крыльях шли вдоль течения, тяжело гудя и распространяя страх и беспокойство вокруг. Один из них вдруг оторвался от строя, развернулся и пошёл в пикирование — прямо на буксир.

— Ложись! — заорал по-русски Лёха, а потом в отчаянии добавил шёпотом: — Бл**ть… как это по-китайски то?.. Уо дао! Что ли…

Но китайцы не стали ждать перевода. Провожающие, местный староста, мальчишка-полиглот, женская часть китайского общежития — вся толпа одновременно побледнела и мгновенно растворилась в камышах. Так быстро, что если бы кто сказал «фас», в камышах не нашлось бы даже запаха для взятия следа.

А японец, видимо, решил, что поразит цель с одного захода. Но не учёл одного — что русская душа даже с похмелья всё равно умеет поломать и разбить что угодно. Особенно какие то безаказано летающие изделия страны восходящего солнца!

Когда его самолёт выровнялся над рекой, из башенки СБшки, стоящей на барже, хрипло, со всхлипом, но с убийственной решимостью, ударил ШКАС. Очередь была длинной, словно Морозов решил выговорить все обиды со своего рождения.

Японец налетел на струю трассеров, дёрнулся, будто обжёгся, потом задрал нос, завалился набок и с каким-то почти человеческим отчаянием кувыркнулся вниз, в сторону воды.

Через мгновение над Янцзы взметнулся короткий столбик пара, шикарный всплеск, и всё стихло. Только на воде медленно расползалось маслянистое пятно, а из камышей, один за другим, начали материализоваться китайцы — настороженные, как утки после выстрела.

— Вот, — сказал Лёха, не без гордости поправляя комбинезон, — культурный обмен удался. Мы им рисовую водку — они нам цель для пристрелки.

И только Морозов, высовываясь из башенки, хрипло сказал:

— Надо было пораньше начать. А то теперь башка зверски гудит и нифига не слышно!

Март 1938 года. Поля под Писянем.

В минуту вынужденного безделья, когда сапоги, казалось, сами маршируют по дороге, давно превратившейся в сухую ленту пыли, а солнце уже не греет, а воспитывает за вчерашнее, Лёха шёл впереди короткой колонны советских лётчиков. За спиной ровно топал штурман Саша Хватов, а чуть дальше, немного отстав, брёл гроза японских стервятников — товарищ стрелок Морозов.

Перед этим все трое отказались от предложенных китайцами осликов (а зря!) — без седёл, но искренне рекомендованных как средство передвижения до ближайшего города. Им также объяснили, что баржа может добираться до Ханькоу неделю… а может и две. Тут, как сказал бы фаталист, пути мироздания неисповедимы.

Китайский сопровождающий радостно напевал какие-то песенки, ловко сидя на ушастом, а советские герои занимались оздоровительной физкультурой — тренировали выносливость. Проще говоря, маршировали пешком.

— Саша, — сказал Лёха, не оборачиваясь, — а ты ведь тоже залётчик в нашей компании?

— А то как же, командир, — ответил тот, улыбаясь с тем достоинством, с каким отвечают только люди, совершившие не один налёт и не одно открытие в области глупости.

— Ну и как ты прогнуться сумел?

Хватов вздохнул, будто собирался рассказать целую трагедию о гибели надежд.

— Да как… шли вечером, темно уже, после полётов были, ну, отметили немного, естественно. Тут какой-то хмырь, в двух шагах от вокзала, где площадь Ленина, спрашивает: как, мол, найти площадь Ленина?

Я заулыбался и вещаю, мол:

— Надо длину Ленина умножить на ширину Ленина! Кто ж знал, что сам замполит округа с проверкой пожаловал?

Лёха хмыкнул.

— Правильно тебя, товарищ штурман, натянули! Понабрали, понимаешь, неучей в морфлот, а грамоте научить забыли! А грамотный человек знает — чтобы найти площадь Ленина, надо взять интеграл по поверхности Ленина первого рода!

Хватов замолчал, продолжая машинально переставлять ноги, и погрузился в ту редкую форму размышления, когда мысли медленно начинают светиться, но ещё не складываются в слова. Минут через пять он ожил, догнал Лёху и сказал с видом человека, познавшего суть мироздания:

— А ведь ты прав, командир! Жалко, мы совсем на курсах не изучали — самому пришлось читать. Мудрёно больно! А ты откуда про интегралы знаешь?

— Я знаю, — сказал Лёха, съезжая с темы. — Только не пробуй это объяснить замполитам. Они тебе потом не интеграл, а производную раскатают — по всей твоей худой заднице.

Они оба засмеялись. Пыль стояла столбом, сапоги хлопали в усталости, но идти стало легче. Ведь даже дорога казалась не такой длинной, когда в голове наконец всё сошлось.

Март 1938 года. Аэродром Ханькоу, основная авиабаза советских «добровольцев».

Путешествие заняло пару дней. Сначала пешком до ближайшего города — ноги стерлись аж до ж***ы, по меткому выражению нашего героя. Затем пара поездов — душных, маленьких, трясущихся и вздыхающих, словно собрались прямо сейчас закончить свой жизненный путь, — и снова оздоровительная пешеходная прогулка до аэродрома.

Лёха, натерпевшийся за дорогу всех земных удовольствий — пыли, духоты и дребезжащих вагонов, — меньше всего ожидал, что на аэродроме его встретят с искренней радостью. Но тут люди высыпали навстречу так, будто он вернулся с того света. Смех, рукопожатия, хлопки по плечу — не встреча, а сельская свадьба после урожая. Даже те, кто его вчера не знал, теперь улыбались, словно старому знакомому.

— Что, хулиган! — окликнул его Жигарев, советник по авиации при Чан Кайши. — Разбазарил тонну ценного продукта и самолёт поломал! Между Мао и Кайши третий день телеграммы летают — аппарат раскалился, кто виноват и кто кому что должен.

— Обидные слова говорите, однако, товарищ начальник, — Лёха пожал плечами и сделал вид, будто не понимает, о чём речь. — Это вы зря положились на китайские и недостоверные сведения. Всего-то пятьсот килограммов наркоты сбросил на головы подлого агрессора.

— Да уж! — перебил его большой начальник. — Наслышан! Был самый тихий участок фронта. А теперь и китайцы, и джапы понагнали народу, и рубило идёт насмерть!

В этот момент подошли Рычагов, Полынин и Благовещенский. Рычагов, всегда шумный и живой, шагнул вперёд, распахнув руки так, будто собирался поймать беглеца из плена.

— О! Привет, пропажа! — заорал он и полез обниматься. — Самолёт твой, китайцам звонили, придёт не раньше чем через две недели… Там какая-то хрень на реке, так что остался ты без лошадей!

— Ну, я кого из подчинённых подвину, — Лёхе совсем не хотелось терять слётанный экипаж. Он любил своих людей как инструмент, которому можно доверять.

— Они у тебя красавцы, — сказал Полынин, оценивая как командир. — Готовы как один лететь на поиски, разбомбить этих гадких япошек, спасать командира.

— Слушай, ты же на И-16 летал? — ткнул Лёху Рычагов и кивнул на Благовещенского.

— Сам же знаешь, летал, — коротко ответил тот.

— Не! Я с тобой на «Ньюпоре» выступал, а «ишак» уже после меня был. Есть сведения, японцы планируют массовый налёт сюда, на Ханькоу. Вот у него, — Рычагов ткнул пальцем, — есть несколько свободных машин. Пока на них китайцы летают, но сам понимаешь — ни уму, ни сердцу. Возьми на пару недель, пока твой аппарат ползёт. Подежурь в небе?

— И ещё! — добавил он, понижая голос до того тона, в котором рассказывают не истории, а планы. — Мы тут с Жигаревым смотрим зарубежную технику. Китайцы много чего понакупили, а мы тут несколько японских машин сбили — одна так вообще села целая! Давай, подключайся. Надо понять, что к нашим в союз отправить.

Лёха, слушая, думал не словами, а какими-то странными образами.

— Хорошо, — согласился он. — На пару недель, пока мой самолёт плывёт, подежурю, конечно! Да и на всяком хламе полетать — когда же я отказывался.

— Отлично! — Рычагов хлопнул его по плечу так, что Лёха чуть не ушёл в грунт вместе с сапогами.

Он выпрямился, поморгал и вдруг вспомнил старый анекдот: «Не приняла земля русская ног басурманских… и вошли они по колено ему в задницу». Сравнение показалось до того точным, что Лёха даже усмехнулся и попробовал покрутить задницей — редкий случай, когда фольклор совпал с практикой.

Март 1938 года. Апартаменты одного советского добровольца, пригороды Ханькоу .

Лёха вошёл в дом, как человек, вернувшийся не с фронта, а из геологической экспедиции, где главным полезным ископаемым был пот. На нём было всё сразу — пыль дорог, запах керосина, сажа, бензин и лёгкий налёт героизма, который обычно появляется у тех, кто неделю не видел мыла.

Маша, завидев его, ахнула и кинулась в объятия. Она вцепилась в него с такой решимостью, будто собиралась компенсировать сразу все дни одиночества и личных невзгод.

— Лёшенька! — только и успела сказать, прежде чем попытаться утянуть его в сторону кровати.

Лёха, покачнувшись под напором, улыбнулся устало, но весело.

— Душа моя, — произнёс он с интонацией человека, готового к любым подвигам, — я, конечно, согласен. И даже, если потребуется, не один раз.

Он на секунду замолчал, вдохнул запах её волос — и тут же чихнул, потому что собственная пыль взбилась облаком между ними.

— Но, — добавил он, — будь добра, сначала накорми своего героя и дай ему ведро воды. Я, может, и могу штурманом поработать, но сейчас навигатор направляет нос в сторону кухни, а не в постель.

Маша засмеялась, прижалась к нему и, отступив на шаг, сказала:

— Тогда давай я тебе быстро помою и накормлю, а потом я тебя снова в плен возьму.

Минут через двадцать, наворачивая с аппетитом рис с овощами, лётчик сфокусировал своё внимание на постоянно что-то говорившей девушке.

— Ой, Лёшенька, что тут было? За мной следили! Я чуть не померла от страха!

— Так, ну-ка, повтори эту мысль ещё раз со слов: а он как схватил меня за юбку.

Март 1938 года. Аэродром Ханькоу, основная авиабаза советских «добровольцев».

А на следующую неделю Лёха, человек универсальной профессии и хронического везения, переквалифицировался в испытатели.

Сам он это объяснял просто: если уж судьба требует отдыхать, значит, нужно летать. Рычагов, всегда находчивый, организовал для него целую «научно-исследовательскую экспедицию по чужому железу». Задача была ясна, как рассвет над аэродромом: облетать всё, что можно, и написать отчёт для Родины — пусть, мол, Москва знает, чем дышит авиация буржуинского мира.

Начал Лёха с немцев — с Heinkel He-111. Да-да, того самого, что в будущем будет сбрасывать на Европу многие тонны железных аргументов Третьего рейха.

Два носителя этих «аргументов» стояли на дальнем краю аэродрома, уныло опустив хвосты, как провинившиеся гимназисты.

Во-первых, этот Heinkel ни черта не походил на те, что Лёха видел потом в хронике. Там — гладкий фюзеляж, изящная капля остекления, где пилот, штурман и стрелок сидят плечом к плечу, словно братья-сироты. А здесь — старомодная кабина с угловатым фонарём, перегородками, рычагами в три этажа и таким ощущением, будто конструктор собирался сделать трактор, но в последний момент прикрутил к нему крылья.

Лёха, как всегда, взялся за дело быстро и основательно. Он организовал китайцев, заставив их мыть, чистить и заправлять самолёты, пока те не начали проклинать все немецкие алфавиты, нарисованные на бортах иероглифами. Его бывший стрелок, а ныне уважаемый механик Валентин Андреевич в какой-то момент взмолился:

— Хренов! Изыди в жопу отсюда! Сколько можно добро на дерьмо переводить!

На второй день двигатель наконец заурчал — обиженно, с китайским акцентом, но всё же заурчал.

Взлетел Лёха осторожно, будто проверял, не разойдётся ли самолёт по швам при первой же попытке вспомнить молодость. Воздух держал «Хенкель» терпимо, но с таким выражением лица, как у чиновника, работающего сегодня за одну только зарплату.

Впечатления? Да никаких. Самолёт летел. Наверное, он даже мог сбрасывать бомбы. Да, удобство пилота по сравнению с его СБ впечатляло, но… дальше шли одни «но».

Особенно Лёху поразила идея выдвижной нижней башенки стрелка. Сумрачный тевтонский гений не подвёл.

Самолёт, до того хорошо державшийся в воздухе, вдруг стал напоминать старого осла, которому на спину поставили пианино. Скорость зверски упала, управление превратилось в мучение, а стрелок, выглянув наружу из своей опущенной в поток будки, выразил эмоции лицом, с которым обычно выражают просьбу вернуть билет.

— Наверное, переделают к сорок первому, — решил Лёха и написал позитивную реляцию, отметив плюсы и мимоходом упомянув минусы. Глядишь, и привлечёт внимание к этой лайбе кого-нибудь из начальства, — подумал он.

Март 1938 года. Аэродром Ханькоу, основная авиабаза советских «добровольцев».

А буквально следующим утром Лёха остановился посреди полосы, будто наткнулся не на самолёт, а на призрак из будущего. Перед ним стояла машина, которую он меньше всего ожидал увидеть в Ханькоу, сверкая на утреннем солнце гордостью в каждой заклёпке.

— Хрена себе! Дэ-бэ-третий! — протянул он, прищурившись. — Надо же… Они уже летают! А я думал, их только к самой войне пустят в серию…

Он подошёл ближе, с тем осторожным уважением, с каким кавалер подходит к даме, чьё имя давно вычеркнуто из записной книжки, но всё же иногда приятно вспоминается по ночам. Самолёт стоял у ангара — длинный, серебристый и горделивый. На фоне местных потрёпанных СБ он выглядел, как посол цивилизации, случайно заглянувший на деревенскую свадьбу в китайскую глуши.

Лёха обошёл его по кругу, медленно, придирчиво, как портной осматривает новый заказ — из уважения к делу и любопытства к мастерству.

Он с изумлением прочитал написанное — Полярная трасса «Главсевморпути» — краской, которая, кажется, замёрзла ещё при нанесении.

— Бл***ть! Где Северный морской путь и где центр ж**ы Китая! — подумал наш герой.

Под ней — аккуратный латинский номер USSR–6988 и чуть сбоку — красивое написанное слово Аэрофлот.

Лёха хмыкнул:

— Маскировка, как всегда, наше всё. Умеют же наши — на любую боевую морду натянуть гражданское лицо. От японцы удивятся, когда им на головы вместе с почтой бомб насыпят!

Он поднялся по трапу, постучал по борту ладонью — чисто из любопытства.

— Эй! Есть кто живой?

Ответ пришёл откуда-то из носа самолёта — с хрипом и возмущением, будто из трубы ассенизационного коллектора:

— Кому там неймётся! Поспать не дадут! По рогам давно не получали, китаёзы неугомонные!

Лёха замер и задумался. Голос был знаком до боли — с той самой интонацией, которую он слышал не один и не два раза… и даже в полёте. Мозг озарило прозрением.

Наш герой прищурился и что есть сил крикнул в ответ, вложив в голос командирский металл и веселье старого приятеля:

— Совсем нюх потерял! Наглая усатая морда! Как с командиром разговариваешь⁈

Из кабины показалось лицо — действительно усатое, сердитое и зевающее, как у медведя, вытащенного из берлоги раньше срока. Лицо замерло, пригляделось к Лёхе:

— Видали мы таких командиров! Таких командиров мы вертели на… — в нём отразились узнавание, затем потрясение, а потом ликование, граничащее с безумием.

— Ну и ни хрена себе! — прохрипела заспанная морда. — И правда командир!

На мгновение повисла пауза — такая, когда даже воздух замирает, пытаясь осознать происходящее. А потом Кузьмич, потому что это мог быть только он, вдохнул во всю грудь и заорал так, что было слышно на другом конце аэродрома: заправщики бросили канистры, а китайцы у кухни в ужасе уронили кастрюли.

— Команди-и-ир!!! — проревел он голосом, способным перекричать гром и сбить японский разведчик в небе. — Живой!!!

Глава 23

Какие… дети! Фашисты!!!

Конец марта 1938 года. Аэродром Ханькоу, основная авиабаза советских «добровольцев».

Вдоволь наобнимавшись, друзья почти час перебрасывались новостями, словно два старых почтовых ящика, в которых за годы накопилось столько писем, что теперь они с радостью выбалтывали их друг другу, не дожидаясь ответа собеседника.

Оказалось, что по возвращении в Москву Кузьмич проявил чудеса дипломатии и житейской смекалки. Воспользовавшись советом Лёхи, он принялся раздаривать мелкие испанские сувениры — ручки, зажигалки, ежедневники. Для Лёхи, человека с багажом из будущего, это были безделушки, а вот для Москвы тридцать седьмого — настоящие сокровища. В эпоху, когда даже авторучка могла повысить общественное положение, а иностранная зажигалка придавала ореол мировой важности, Кузьмич стал ходячим символом успеха.

— Я тебе скажу, Лёха, — делился он, подмигивая, — одна ручка с надписью «Barcelona» заменяет три допроса о международной дружбе.

Результат не заставил себя ждать. Профсоюз оценил столь тонкий вклад в укрепление дела интернационализма, и Кузьмич получил путёвку в санаторий на Чёрное море для всей семьи аж на полтора месяца.

— И вот, брат, представь, — рассказывал он с восторгом, — я впервые понял, что на море можно не только мёрзнуть, но и купаться.

Вернувшись из санатория посвежевшим, округлившимся и слегка разнеженным, Кузьмич внезапно задумался, не зря ли вообще вернулся в свой Архангельск. Да и жена ему изрядно увеличила плешь, напоминая, что могла бы жить в Крыму. Казалось, лысина у Кузьмича появилась не от шлемофона, а от семейного благополучия.

Когда судьба подкинула шанс уйти из флота «по состоянию здоровья», Кузьмич даже не стал возражать. Перед самым уходом из флота ему, как человеку заслуженному и, по выражению начальства, «сохранившему бодрость духа при видимых признаках износа корпуса», присвоили внеочередное звание майора — прямо перед выходом в запас. В довесок к званию оформили и вполне приличную военную пенсию, чтобы герой не считал копейки в буфете, как выразился кадровик. Теперь Кузьмич получал сразу два удовольствия — зарплату в Главсевморпути и военную надбавку за заслуги перед Родиной.

— Красота, Лёха! — заключил он, хитро поглядывая. — И вроде как на пенсии, и вроде как и при деле.

На гражданке его приняли с распростёртыми объятиями — как-никак орденоносец. В Главсевморпути, вспомнив про его военное прошлое, направили на освоение новой техники — переучиваться на только что поступившие в управление ДБ-3 в транспортном варианте.

А уж когда выяснилось, что у него имеется, хоть и сданный в особый отдел, но всё же оформленный заграничный паспорт, — и когда потребовался экипаж с самолётом для заграничной командировки, — человека с таким багажом знаний пропустить не могли.

И ускорить эту процедуру помогла, как ни странно, его жена.

— Да понимаешь, — начал Кузьмич, подпустив трагизма в голос, — позвали меня в школу, к дочке. Мол, герой, орденоносец, пусть расскажет детишкам о подвигах советских лётчиков. Один я такой на весь Архангельск оказался!

Ну я одел форму с орденами, пришёл, чинно так сел, познакомился и стал рассказывать. Они слушают, глаза круглые, рты приоткрыли — ловят каждое моё слово! Ну я и вошёл во вкус, как обычно. Про всё вспомнил — и про Испанию, и как мы с тобой «Дойчланд» чуть не утопили, и как мессеры на нас насели…

— Короче, разошёлся я. Стою у доски, руками машу, показываю, как из пулемёта стреляю, кричу: «Лёша! Ебошь влево! Я его сейчас из крупняка аху***чу!»

И тут тишина. Училка глаза округлила, дети радостно скалятся. Она мне — шёпотом, но страшным таким, как на допросе:

— Товарищ Кузьмичёв! Тут же дети!!!

А я, весь на нервах, в Испании ещё мессеры отстреливаю, в запале как гаркну:

— Какие нах**й дети! Фашисты!!!

Лёха уже буквально рыдал — не по-настоящему, а с тем восторгом, который начинается в груди и вырывается наружу в виде икоты, смеха и бессмысленных звуков.

— А самое ужасное, Лёшенька, в этой истории угадай что было?

— На работу написали чему ты детей учишь?

— Если бы! А вот и нет! Училка эта оказалась лучшей подругой моей жены!!!

Лёха уже не мог смеяться, просто держался за живот, утирая слёзы кулаком, и никак не мог успокоиться.

В общем, Кузьмич любил жену искренне, всем своим ворчливым, но большим сердцем — однако, когда подвернулся случай улететь в командировку, он не сомневался ни минуты.

— Любовь она, любовью, а тишина и свежий воздух командировки ещё никому не вредили. Вот, значит, так и долетел до тебя, командир, — закончил он, откручивая пробочку с небольшой фляжки и улыбаясь в усы. — Не зря, выходит, сувениры раздавал.

— Ты, кстати, кто теперь? Капитан, говоришь? — Кузьмич прищурился, вытянув шею, словно собирался разглядеть на Лёхином комбинезоне следы кубиков или прямоугольничков, или даже флотских галунов. — Вот правильно! Значит, будешь теперь честь мне отдавать и строевым шагом подползать! Салага! — он заржал, показывая прокуренные зубы.

— Ага, — ответил Лёха, не моргнув, — ка-ак подползу. Только ты, Кузьмич, не взыщи, если это не строевой шаг получится, а тактическое сближение с целью профилактической затрещины.

Кузьмич захохотал ещё громче, хлопнул его по плечу и, подмигнув, сказал:

— Узнаю командира!

Конец марта 1938 года. Аэродром Ханькоу, основная авиабаза советских «добровольцев».

Договорившись со своим начальством и заодно с пилотом ДэБэшки — Инокентием Карауловым, — Лёха выслушал одобрительное:

— Да мне-то что! Всегда рад, если кто умеет порулить этим чемоданом.

Самолёт и вправду был скорее похож на беременную трубу с крылышками — длинный, пузатый, с выступающим вперёд носом, напоминающий морду удивлённого бегемота, которому судьба прищемила щёки дверью.

За пару часов в кабине Лёха успел обсудить с Карауловым все особенности пилотирования и даже, как водится, поспорить о том, где у самолёта «характер», а где просто заводской брак. Потом они вместе отработали на земле основные приёмы — рулёжку, повороты, запуск моторов — и к концу дня поднялись в воздух.

ДБ летел по плану в Наньчан. Сорок минут туда, короткая выгрузка, погрузка, и сорок минут обратно.

Лёха сидел в кресле пилота, глядя на проплывающую равнину под собой, где желтоватая пыль Хубэя тянулась ленточкой вдоль реки. Самолёт шёл ровно, степенно, будто большой степенной вьючный зверь, который знает дорогу лучше хозяина. Наш герой невольно сравнивал — вот ведь разные породы летающих: СБ и ДБ-3, насколько у них противоположный характер.

СБ был из тех, кто живёт на адреналине — резкий, нервный, но послушный, если уметь его держать крепко в руках. Штурвал на себя — и он вскакивает в небо, отжать вперёд — ныряет, будто ищет драку. Управлять им было всё равно что гнать мотоцикл с коляской по серпантину — весело и страшно.

ДБ-3 шёл иначе. Тяжёлый, инертный, с чувством собственного достоинства. По курсу он шел как по рельсам, зато по тангажу чуть стоило отвлечься и самолет начинал кивать носом, требуя внимания. Подруливать приходилось постоянно, будто самолёт проверял, не заснул ли пилот. Лёха удивился, самолет рассчитан на семь — десять часов полета, а второго пилота нет, афигеешь так на руках тащить самолет всю дорогу.

А у его СБ всё было с точностью наоборот — надо постоянно подруливать педалями, зато штурвал можно было отпускать на несколько секунд.

Виражи на этих двух — два разных жанра. СБ входил в вираж легко и охотно, но нервно и требовал постоянного внимания. На ДБ-3 всё происходило наоборот — плавно, с запасом. Вираж у него выходил широким, как у пассажирского теплохода, зато устойчивым.

На горке СБ круто рвался ввысь с визгом моторов, будто на спор, но быстро задыхался — дай чуть больше, и сорвётся. ДБ-3 лез полого, степенно, медленно, зато не срывался вовсе — шёл как трамвай по рельсам, без суеты.

В пикировании СБ падал стрелой — остро, дерзко, с риском. Ошибёшься на секунду — и не вытянешь. ДБ-3 же нырял неохотно, тяжело, зато полого и спокойно. Но и выводить его приходилось заранее, слишком инерция велика.

Лёха усмехнулся. Если на СБ ещё можно было отбиться от истребителей пилотажем, то на ДБ-3 спасти могла только мощь пулемётов и выдержка экипажа.

Он провёл ладонью по обшивке, и подумал, что в этой тяжёлой, добродушной туше скрыта редкая надёжность. Кузьмич, хвастаясь рассказывал, как Коккинаки сделал на ней петлю Нестерова. Три раза подряд. На СБ Лёха бы наверное не рискнул.

По возвращении Лёха снял шлемофон, вылез на крыло, потянулся и сказал коротко, с тем удовлетворением, которое бывает у людей, закончивших трудный, но полезный разговор:

— Хороший сарай. — Помолчал, усмехнулся, кивнул и сказал тихо, как бы самому себе. — Но не мой.

Конец марта 1938 года. Центр Ханькоу .

Ху Яо страдал. Без денег, без связи и — самое мучительное — без ощущения собственной важности. Еще недавно его звали «товарищ капитан» и просили доложить, а теперь — ни донесений, ни премий, ни уважения. И еще советские стали придерживать информацию, словно прятали её. Одни улыбки, одно «позже, товарищ Ху, позже».

И вот судьба, словно уставшая смотреть на его унылое лицо, подбросила ему встречу. Сяо Мяо. Такой прекрасный человек, предложил пропустить по чашечке рисовой водки. Китайцем он, конечно, был, но каким-то неправильным — слова произносил с растянутым звуком, будто не рот открывал, а скрипучую дверь. Говорил по-китайски с таким акцентом, что уши Ху чесались от раздражения. Наверное, Гонконг, подумал он. Или Макао.

Сяо Мяо был щедр, вежлив и, что особенно важно, выглядел человеком при деньгах. Когда он, улыбаясь, предложил Ху «немного расслабиться после службы» — Ху сначала замялся. Куда ему, с его жалкими монетами. Но Сяо махнул рукой великодушно, как человек, для которого лишняя сотня — не деньги, а просто повод показать уважение другу.

— Сегодня я угощаю, — сказал он мягко. — Герои воздушного флота не должны скучать.

Ху Яо расправил плечи. Всё-таки приятно, когда тебя оценивают по достоинству.

Они вошли в заведение, где воздух был сладок и тяжёл, как мед с гарью. Шёлковые занавески, лакированные ширмы, запахи опиума и женских духов — всё дышало грехом и забвением. Ху никогда не мог позволить себе подобного, но в Сяо опять просто махнул рукой.

Через полчаса он уже лежал, глядя в потолок, где дрожали тени ламп, и говорил, говорил, говорил. О самолётах, о маршрутах, о том, кто кому отдаёт приказы. О кодах, знаках, паролях. О советских летчиках, о том, как один из них, Пынь Фо кажется, всех строит как мальчишек.

— А на Нагасаки, — сказал он, зевая, — летал Сунь Сам. Или как его тут зовут… Лё-ша. Да, да… его самолёт недавно подбили. Где-то по Янцзы везут…

Он захихикал, вдохнул сладкий дым и добавил с мечтательной улыбкой:

— А ещё у него такая… сладкая любовница… такая… Они на краю белого квартала живут. Её переводчицей взяли… — и тут Ху Яо зашёлся в кашле и смехе, будто сам поражался, как легко бывает говорить, когда в воздухе пахнет лотосом и забвением.

Конец марта 1938 года. Аэродром Ханькоу, основная авиабаза советских «добровольцев».

По прилёту в Ханькоу их встретила высокая начальственная братия — во главе с полковником Чжаном, Жигаревым и Рычаговым. Обсудив новый самолет, начальство поинтересовалось Лёхиным мнением и тут наш попаданец лоханулся — как это у него всегда выходит, когда язык опережает сознание. Он подмигнул Чжану, оглядел громадную тушку ДэБэ — и, не удержавшись, выдал шуточку:

— Да с такой дальностью и скоростью, на этом дирижабле — сказал он, — хоть Токио можно разбомбить! Правда очень неторопливо.

Чжан, хорошо говорящий по-русски, встал в стойку. На лице его появилось мечтательное выражение, которое можно перевести как «попался!» и пошел общаться к советскому начальству. И минут через пять разговор вернулся — но уже не совсем в прежнем ключе.

— Что нужно, чтобы нанести удар по Токио? — своим вопросом Жигарев ввел и Лёху, и Инокентия Караулова и Кузьмича в ступор. Рычагов кивнул и поддержал вопрос.

— Товарищи начальники! — взмолился Лёха, — Давайте урежем ваши хотелки! Это же гражданский борт, транспортный! Вот видите — нехорошее слово Аэрофлот написано!

— На сабор Х**Й напи-сать! А тама тров ле-шать! — проявил вдруг знание фольклёра китайский товарищ.

— Всё оборудование для бомбометания снято, место для турели зашито, вместо бомболюка у нас мостки настелили! Да и потом мы в Севморпуть приписаны! — Караулов тоже не горел желанием совать свой ценный зад в пасть к тигру.

— Листопки прос-сать мошно! Ка-ра-шо! Пудем просить такой самолет куп-лять. — китайский милитарист не мог отделаться от заманчивой мечты свой жизни.

Караулов просто развел руками. Лёха, вспоминая свой недавний полет в Нагасраки, поддержал его всеми фибрами души.

В ту же ночь в Москву ушло аж три телеграммы — каждая по-своему выдающаяся.

Первая, от Рычагова в адрес родного наркомата, — строгая и деловая. Отчёт о тестировании Хреновым немецкого «Хенкеля» и ДБ, краткое описание обстановки и вежливый запрос — как действовать дальше.

Вторая — от пилота ДБ-3 Инокентия Караулова в Главсевморпуть. Текст начинался бодро: «Полет прошёл успешно, цели выполнены, самолёт цел, экипаж здоров», — а заканчивался робкой мольбой: «Не сдавайте нас в рабство, ну пожалуйста, разрешите вернуться домой».

А вот третья телеграмма стала шедевром дипломатического жанра. Её, по слухам, собственноручно подписала жена самого Чан Кайши — с витиеватой благодарностью советскому народу, с просьбой совершить символический налёт на Токио и с изящной шпилькой на прощание, если, мол, советские лётчики боятся, то Китай готов купить у них этот самолёт — у нас, дескать свои, китайские герои найдутся.

Конец марта 1938 года. Приемная Сталина, Кремль, Москва .

Живущая на шесть часов позже Москва взбодрилась. Молотов, на котором сошлись и Главсевморпуть, и Наркомат обороны, грамотно соскользнул с ответственности.

— Дело ведь политическое, — мягко ответил он по телефону и попросился на приём к вождю.

Героя страны, только вернувшегося после дрейфа на полярной станции, вызвали в Кремль внезапно — без объяснений и деталей, просто «явиться срочно». Папанин, всё ещё не привыкший к московскому теплу после месяцев, проведённых под звоном льда и воем ветров, стоял у двери приёмной и собирался с духом.

Он уже поднял руку, чтобы постучать, когда в коридоре появился Шмидт — высокий, сухой, с вечно всклокоченной бородой и умным прищуром, за которым всегда пряталась ирония профессора, наблюдающего за людьми как за явлениями природы.

— Отто Юльевич! — обрадовался Папанин. — Живой! Я уж думал, вы там, в своих льдах и экспедициях, совсем пропали.

— Вас тоже смотрю вызвали, Иван Дмитриевич? Не иначе как вам Севморпуть и передадут. Ну и слава богу! Ой. То есть хорошо. А то я, признаться, совсем науку забросил, — улыбнулся Шмидт, пожимая руку.

Им вежливо предложили подождать, совещание! Они сели на длинную кожаную скамью под портретом Ворошилова, и разговор сам собой свернул на старые темы — лёд, трассы, новые аэродромы.

Они увлеклись, выпали из реальности, уже перешли на горячие полголоса, оживлённо жестикулируя, забыв, где находятся. Их спор прервал тихий, но выразительный кашель.

Оба обернулись — прямо над ними стоял Сталин. Он смотрел не строго, скорее с тем особым смешком, в котором и усмешка, и интерес.

— Ну что ж, — сказал он, раскуривая трубку, — если наши полярники закончили своё маленькое совещание, может, найдут минуту и для нас?

Шмидт смутился, снял очки, протёр их носовым платком. Папанин выпрямился.

— Отлично, — усмехнулся Сталин. — Тогда прошу в кабинет.

Сталин сел во главе стола и и посмотрел на присутствующих с той простой, опасной доброжелательностью, что сразу заставляла почувствовать себя одновременно нужным и подчинённым.

— Пришёл запрос от наших китайских товарищей. Просят сбросить листовки над Токио. Пишут сейчас там ваш самолет ДБ три с экипажем. Караулов и Кузьмичев — он посмотрел на Папанина и Шмидта. Те не знали ни про какой самолет в Китае, но энергично кивнули, вождь не может ошибаться.

— Вот пишут, что лётчик Хрэнов высоко оценил машину и считает что она долетит до Токио. А что же вы Кузьмаччио списали, товарищ Смирнов, а он вот в Китае геройствует. Сидите товарищ Смирнов. Прошу высказываться.

Собравшиеся, видя настроение вождя в целом единогласно высказались за помощь китайским друзьям.

— Бомбить мы Токио не будем, нет у нас пока войны с ними, а вот дэмонстрацию устроить поможем. Пусть сбросят листовки.

— Товарищ Папанин, — произнёс он просто, — я слышал, вы уже начали принимать дела в Главсевморпути. Ну что — дадите борт?

Папанин не задумался даже на секунду:

— Конечно, товарищ Сталин.

Сталин усмехнулся чуть-чуть, так, что у всех в комнате перехватило дыхание:

— Самолет передавать не будем, пусть летят как Аэрофлот.

Папанин выходя из кабинета не переставал молча удивляться скоростью принятия решений.

Наш же обормот, развлекаясь с Машенькой, даже не подозревал, что его шутка может вызвать такой дивный переполох, прилетев в самые высокие кабинеты обеих стран второй раз за неполный месяц.

Глава 24

Рейс любви

Самый конец марта 1938 года. Набережная Ханькоу.

Вечером, когда влажный воздух Ханькоу начинал густеть над улицами, и фонари загорались один за другим, Маша вышла с работы. День выдался тяжёлым, жара спадала медленно, и всё вокруг казалось пропитанным пылью, пряными запахами уличной еды и чадом жаровен из забегаловок.

Она привычно поискала глазами своего рикшу — Вана, худого, с щербатой улыбкой, который всегда первым подскакивал к ней у ворот. Но на этот раз тележку держал другой. И какой-то упитанный, неприятный, — подумала Маша.

— А где Ван, мой рикша? — спросила она по-китайски.

— Болен он, — ответил новый, подобострастно улыбаясь. — Сегодня я работать буду. Садитесь, госпожа.

Маша колебалась, но усталость победила осторожность. Она села, поправила платье и позволила себе расслабиться, глядя, как уличные огни отражаются на мокрой мостовой.

Первые минуты всё было как обычно — рикша бежал уверенно, колёса привычно постукивали по камням. И Маша задумалась о своей жизни. Что делать, она не знала. Она решила, что полюбила этого нахального лётчика — он, конечно, замечательный, но что дальше? Через полгода он уедет обратно в свою Совдепию. А что делать ей? Остаться в Китае? Или поехать с ним, чтобы её расстреляли как белогвардейку? Белогвардейца?.. Тут Маша зависла, подбирая правильную форму, и наконец-то посмотрела по сторонам.

А потом нахмурилась. Улицы стали незнакомыми, запах рыбы сменился какой-то вонючей гарью, да и дома пошли совсем другие. Она наклонилась вперёд:

— Бу ши! — сказала она резко. — Не туда! В другую сторону!

Рикша лишь улыбнулся щербатым ртом и побежал ещё быстрее.

— Стой! — крикнула она, хватаясь за край тележки, но та уже сворачивала в тёмный переулок.

Маша вскрикнула, пытаясь спрыгнуть, но её перехватили — двое, словно вынырнули из тени. Один схватил за руку, другой — за плечо.

— Тихо, госпожа, тихо, не кричите, — произнёс кто-то по-китайски, с сильным акцентом. — Не волнуйтесь. С вами просто хотят поговорить.

Её буквально втащили в дом. Внутри пахло дешёвым алкоголем, старой пылью и страхом. На низком стуле сидел мужчина в сером костюме — аккуратный, с круглым лицом и холодными глазами.

— Госпожа Мария, — произнёс он мягко, напирая на букву р. — Мы знаем, вы общаетесь с русскими лётчиками. Особенно вы близки с одним.

Он говорил спокойно, даже вежливо, но от этого становилось только страшнее.

— Мы не враги вам, — продолжал он. — Мы просто хотим знать кое-что. Вы поможете нам — и получите деньги. Много.

— Я не буду шпионить! — крикнула Маша, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Лучше убейте меня!

— Как пожелаете! Пришлем вашему лётчику в посылке ваши лучшие части! Он даже сможет некоторое время ими пользоваться! Хи-хи. А потом, — мужчина мерзко чуть улыбнулся уголками губ, — люди узнают, что вы работали на японцев. Документы готовы. Вот, смотрите!

Мерзкий тип продолжил:

— Вы нам не особенно и нужны. Мы и сами знаем, и сколько советских, и где живут, и кто командует. Мы вас просим только сообщить когда и куда они полетят. У нас много глаз на аэродроме, так что не советую врать. И мы заплатим вам долларами, настоящими американскими долларами.

Маша молчала. В голове зашумело. Эти люди не из прошлых, не из тех, кто шантажировал её матерью и Петей, бывшим женихом. Это были какие-то новые. И гораздо, гораздо более опасные.

Самый конец марта 1938 года. Аэродром Ханькоу, основная авиабаза советских «добровольцев».

А на аэродроме в это время творилось настоящее безумие.

Под утро пришёл приказ из Москвы — короткий, но такой, что от него тряхануло, словно всё начальство дружно сунуло два пальца в розетку.

Теперь всё руководство, кто хоть краем стоял у руля или имел отношение к борту Главсевморпути, радостно стояло на ушах, попутно исполняя весёлый танец типа канкана.

А началось всё с коротенькой телеграммы — что-то вроде «желаю удачи», но со скромной подписью — И. Сталин. А затем уже хлынул целый вал телеграмм — уточняющих, объясняющих, поясняющих и просто перестраховочных.

Рычагов с Жигаревым бегали туда-сюда, споря, ругаясь и соглашаясь одновременно.

Сияющий как медный Будда, натёртый руками страждущих, полковник Чжан помчался куда-то внутрь китайской бюрократической машины добывать листовки.

Гражданский пилот Инокентий Караулов ругался с такой изобретательностью, что даже бывалые техники завистливо замолкали, слушая, как он похабно добирается до пятого колена родни начальства — правда аккуратно обходя, всех вождей строительства коммунизма.

Китайцы, не вполне понимая, зачем, метались по полосе, таская ящики и канистры, пытаясь привести ДБ-3 в состояние «почти боевое», под присмотром советских техников, которых, кажется, уже сам чёрт не мог остановить.

Кузьмич, как старый полковой конь при звуках трубы, наоборот, ожил и засветился. Деловитый, сосредоточенный и с каким-то фанатичным азартом в глазах, он сначала довёл китайцев до белого каления, требуя карты местности, потом отловил главного штурмана из группы Полынина — Федорука, и оба, словно два старых пирата, с ходу нашли общий язык. Минут через пять они уже орали друг на друга, обзывая последними словами, чертили на карте маршруты, спорили и тыкали друг другу в лицо логарифмической линейкой, словно решали судьбу мира. Казалось, ещё секунда — и кто-то получит по кумполу. Но всё закончилось примирением — торжественным единением полярной и сухопутной штурманской школ за обедом в столовой.

А Лёха, как ни странно, выспался. После ночного родео он, узнав о готовящемся дурдоме, только пожал плечами, улыбнулся вроде «ну, понеслась» и пошёл спать в сушилку. Проспав часа четыре — спокойно, глубоко, как удав после обеда, он вышел на улицу, когда аэродром уже понемногу успокаивался. Начальство перестало бегать кругами, требуя немедленного вылета, техника осталась стоять на колёсах, а китайцы наконец поняли, что от них пока ничего не хотят. Лёха потянулся, посмотрел на всё это и сказал, не торопясь:

— Ну что, товарищи, значит, полетим. Что вы носитесь, как подорванные! Дня два-три точно есть — пока китайцы свой тираж напечатают. Да и ветер нужен попутный.

Он поймал Кузьмича за рукав, подмигнул ему и друзья отправились ужинать в любимую забегаловку попаданца около дома.

— Что Лёша, поменял рыженькую лошадку на черненькую, в крапинку! — подколол нашего героя Кузьмич.

— И правда. Что-то давно Машки не видно, — сказал Лёха, задумчиво глядя на улицу. — Обычно к этому часу уже дома бывает.

И тут к нему подбежал совершенно запыхавшийся машкин рикша Ван — потный, взлохмаченный, с глазами, в которых стояла такая тревога, что у Лёхи внутри всё оборвалось.

Самый конец марта 1938 года. Набережная Ханькоу.

Лёха вынул свой верный «Браунинг» — тот самый, с дарственной табличкой от Ворошилова — и проверил обойму. Кузьмич засуетился, шаровары зашуршали, и на свет появился потёртый «Наган».

— Вот! — гордо объявил он, будто их только что наградили. — Выдали!

— Ну, теперь держись, капитализм, — усмехнулся Лёха. — Кузьмич, ты у нас ещё тот Ворошиловский стрелок, так что защищай тыл. Целься от меня в другую сторону — чтобы я не мешал твоему геройству.

Китайцы показали, что мир действительно одна большая семья. Особенно если эта «семья» — маленькая и китайская, буквально из двадцати–тридцати тысяч душ, не больше.

— Кто видел Машу? — рявкнул Лёха, но вопрос перевели как-то слишком буквально, и народ у ворот только попрятался.

Рикша Ван, с неразлучной тележкой, подскочил к воротам Машиной конторы, пообщался с какими-то местными китайцами и выпалил рассказ — краткий, горячий, сбивчивый. Обычно он ждёт Машу у ворот, но сегодня попался богатый клиент — «готовый много платить», Ван закатил глаза. Поехал в другую часть города, там его попросили подождать, а на обратном пути — бац! — улицу завалили ящиками. А Машу забрал кто-то «не из наших, не из местных». Вану рассказали, как тот выскочил и прямо к Маше — наши хотели его отогнать, мол, это наша площадь, — но он резво убежал. Вместе с Машей.

Ван, естественно, знал почти всё: «там всего два переулка» — и добавил так, будто открывал великую военную тайну: — Идём!

И они побежали. Двадцать минут — с хрипами и по китайским потёмкам. Сначала сдохла дыхалка у Кузьмича, и его аккуратно посадили в тележку — дескать, хорошо кушающему герою не к лицу падать первым. Потом сдохла у Лёхи — ну что вы хотите, сидячая жизнь и курение в неположенных местах берут своё. Самое смешное, что Ван катил тележку с Кузьмичем, подгонял их и ни разу не запыхался — уличный спорт, похоже, у него был в крови.

Потом их перехватили. Мальчишка, материализовавшийся из подворотни, горячо зашептал: «Они там! Во втором доме! Один у двери!» И правда — выглянув из-за угла, троица увидела, как у входа маячил силуэт. Лёха достал свой «Браунинг».

— Нет, — печально покачал головой Ван и выдал ему хорошо отполированную палку.

Ван, неторопливо перебирая босыми ступнями, застучал колёсами тележки по утоптанному переулку, приближаясь к охраннику. Лёха пригнулся и двинулся следом, прячась за тележкой.

Кузьмич с револьвером остался за поворотом — в качестве огневой поддержки.

Проехав несколько метров, Ван аккуратно наехал тележкой на ногу охраннику, будто это была привычная детская шалость. Тот заорал, и в тот же миг Ван рассыпался в поклонах и извинениях.

В ту же секунду Лёха огрел со всей дури отвернувшегося охранника по башке. Тот, не выдержав такого проявления уважения, рухнул, произведя негромкое «хрюк» в полумраке.

— Японец! — тут же определил Ван, без тени романтики.

Дверь была лишь прикрыта. Лёха вошёл — и, как ни старался, но скрип и грохот бегемота в посудной лавке разнёсся по всему дому, словно объявление о вторжении инопланетян. Где-то раздался невнятный окрик — и навстречу показался ещё один азиат, худощавый и быстрый. Лёха махнул палкой, тот ловко уклонился и попытался ногой попасть ему в голову. Промах! Но в левую руку Лёхе прилетело прилично — удар был такой, что глаза нашего героя на мгновение сверкнули электричеством.

Стеснительно хлопнул «Браунинг». Азиат, выпучив глаза и, кажется, искренне удивившись встрече с каратистом куда более высокого дана, завалился вперёд — мягко, как чёрная тень.

Лёха рванул вперёд и ввалился в маленькую комнатку — там, как в плохом представлении, уже стоял второй азиат с ножом у горла Маши, медленно отступая в проход вглубь дома. Его глаза блестели, и в них билась какая-то фанатичная решимость.

— Бросай пистолет! — истерично проорал он. — Убью суку!

Лёха на секунду замешкался. Глянул на Машку, на её лицо — белое, с огромными глазами, в которых плескался страх, сжатый в ниточку рот.

Тут сзади что-то загремело, затрещало и произнесло волшебное слово «бл***ть».

Резко грохнул выстрел. Японец взвизгнул, Маша закатила глаза и начала сползла на пол. Кузьмич, снося Лёху, как раненый в жопу носорог, помчался за исчезающим в темноте коридора японцем. В темноте снова оглушительно бабахнуло несколько раз.

Маша передумала падать на пол и рухнула в подставленные объятия Лёхи. На её губах дрогнула слабая улыбка и глаза закатились.

Через минуту появился измазанный чем-то подозрительным Кузьмич:

— Ушёл гад! Я чуть глаз себе не выколол о гвоздик, подскользнувшись на банановой кожуре! Зато этот хмырь промазал. У него, оказывается, тоже пистолет был.

Лёха перевёл дух и нервно засмеялся:

— Что ж, дружище, интрига осталась.

Кузьмич чиркнул спичкой и, разглядывая далекий горизонт, ехидно произнёс:

— Маша цела. Что ж ещё нужно, чтобы счастливо встретить старость?

Они вышли на крыльцо и оказались окружены водоворотом людей.

Ван, замахав руками, заговорил по-своему — быстро, с надрывом, с тем жаром, с каким объясняются только люди, у которых подгорает сверху и снизу.

Через минуту толпа уже знала всё.

— Шпионы! Японцы! Украли белую госпожу!

Толпа гудела и шумела, как разогретый самовар, пыхтя во все стороны разом.

Лёха шёл за коляской Вана с полудохлой Машей внутри, держа пистолет наготове, и думал: сколько там этих японцев? Пятьдесят? Сто? Двести тысяч?

Да если весь Китай действительно вот так поднимется, если китайцам раздать хотя бы рогатки с гайками, они их просто затопчут! Правда, где найти сто миллионов гаек — наш герой так и не придумал.

Самый конец марта 1938 года. Аэродром Ханькоу, основная авиабаза советских «добровольцев».

Через неделю, когда противный северный ветер, наконец, сменился на тёплый юго-западный, советский самолёт с гордой надписью «Аэрофлот», уже два дня прячущийся под камышовыми циновками от японских агрессоров, неторопливо вырулил на взлётную полосу аэродрома Нинбо.

— Экипаж прощается с вами и желает приятного полёта на борту нашего бензовоза! — весело объявил Лёха, подтягивая ремень. Сегодня он сидел на небольшом стуле прямо за спиной пилота. Караулов высказал всё, что он думает про армию, флот, войну, японцев, китайцев и двинул рычаги управления двигателей.

Самолёт действительно напоминал бензовоз — в своём нутре он вёз в основном бензин, немного масла, приличное количество пачек китайских желтоватых печатных изданий и одну небольшую деревянную «бомбу», раскрашенную в весёленькие цвета японского флага.

Тут стоит уточнить, что настоящих бомб нашему попаданцу не дали. По старой привычке, решив усилить воспитательный эффект парочкой взрывоопасных аргументов, Лёха нарвался на коллективный ужас — вокруг замахали руками, забегали, и всё закончилось ссылкой на волю самого великого вождя. Никак нельзя! Миссия политическая, строго агитационная, без оружия и прочих взрывоопасных излишеств.

— Даже насрать им на голову и не думай, — поддержал вождя Кузьмич.

Но мы, как говорится, тоже не лыком шиты. Лёха, за два дня вынужденного безделья в Нинбо, организовал «агитационный материал» — всё строго с формулировкой из телеграммы. Деревянную болванку старательно обклеили китайскими газетами, разрисовали тушью в национальном духе и дописали послания. Самое из приличных, если перевести китайские иероглифы на русский, звучало примерно так:

«Чтоб вас в аду любили демоны во все тыловые отверстия, извращенцы нетрадиционные!»

Надо сказать, что он с таким искренним и почти детским удовольствием воспользовался теорией Кузьмича о том, что «каждая женская истерика — это всего лишь вовремя не начавшаяся мужская командировка».

И теперь вот — улетал в командировку. Ха! Обхохочитесь! На Родину!

Самый конец марта 1938 года. Апартаменты одного советского добровольца, пригороды Ханькоу .

Дома Машу наконец-то накрыла истерика. Она держалась весь путь, пока её трясло в рикше, пока Кузьмич рассуждал о пользе банановой кожуры в ближнем бою, пока Ван нёс бессмысленную чушь про духов, охраняющих его белую госпожу. Но как только дверь за ними захлопнулась, ниточка оборвалась.

Маша осела на стул, прижала ладони к лицу и зарыдала. Сначала тихо, потом всё громче — так, будто из неё вырывали комья страха и накопленной усталости. Лёха стоял рядом, не зная, что делать. Потом сел рядом и осторожно притянул её к себе.

Она рыдала, уткнувшись ему в плечо, пока сквозь всхлипы не прорвалось первое связное слово.

— Они… — выдохнула она, — они сказали, что всё знают. Про лётчиков… про вас… про Харбин… про маму… Ы-ы-ы-ы-ы!

Минут через двадцать слёз и соплей Лёха наконец вытер машиным рукавом Машино лицо и, криво усмехнувшись, произнёс:

— Ну надо же, угораздило… живу, значит, с белогвардейским и японским шпионом в одном лице. И в прочих частях тела. Симпатичным, конечно, шпионом!

Маша всхлипнула, но в уголках губ дрогнула тень улыбки.

Лёха вздохнул, потер лоб и добавил уже мягче:

— Шпион! А что ты тут сидишь! Будем воспитательный момент проводить! Ну-ка разворачивайся к стене передом, ко мне задом! Ща, гномы откачают Белоснежку!

И юбка несмело, но шустро поползла вниз…

Он налил ей воды, подал платок, утереть слёзы и, пока она приходила в себя, тихо спросил:

— Паспорт у тебя хоть есть настоящий?

Оказалось, есть. Нансеновский. Серая книжечка с печатями и харбинской регистрацией.

На следующий день, ближе к рассвету, в Париже упитанного банкира Серхио скинуло с кровати телефонным громом. Что стоило организовать звонок из Ханькоу в Париж — мы даже вспоминать не будем, да еще так, что бы никто об этом не знал.

Но сонный Серхио успел схватить трубку — и обомлел. Из далёкой трубки донёсся искаженный расстоянием, но знакомый до боли весёлый голос:

— Ола, Серхио! Как дела? В дверь-то ещё пролезаешь или совсем растолстел от французских обедов? Элька родила тебе девочку?

Мендоса заморгал, оглядел комнату, потом сел прямо на край постели.

— Мы работаем над этим. Тьфу! Алекс… ты что ли?.. Откуда ты звонишь, чёрт тебя побери⁈

— Из Китая, дружище! — бодро сообщил Лёха. — У меня к тебе просьба — короткая и человечная.

Банкир в ужасе крикнул:

— Алекс! Подожди! — и в течении трех минут вываливал на него всё, что накопилось по делам.

Выслушав ответ по существу волновавших его вопросов, Серхио вновь был остановлен фразой:

— Я к тебе пришлю барышню. Да знаю я, что ты счастливо женат! Только попробуй! Просто помоги ей устроиться. Завтра пришлёшь телеграмму с приглашением во французское посольство в Ханькоу. Диктую данные…

На другом конце провода Серхио грустно замолчал. Потом устало выдохнул:

— Алекс… Ну какое завтра⁈ Что?.. А… Ну… Ну ты так бы и сказал. Завтра так завтра. Но ты хоть понимаешь, сколько… Хорошо-хорошо! Завтра! У нас только — четыре утра! Ладно! Я уже бегу!

На следующий день во французское консульство в Ханькоу пришла телеграмма из Service des visas et des passeports, Ministère des Affaires étrangères, Paris — Отдела виз и паспортов Министерства иностранных дел Франции, Париж.

«Просим обеспечить въезд во Францию гражданки… обладательницы паспорта Лиги Наций, для урегулирования личных дел. Срочно. Подпись: Secrétaire général du Ministère des Affaires étrangères, Paris.» (Генеральный секретарь Министерства иностранных дел Франции — первый заместитель министра.)

Консул-француз, уставший от этого проклятого Китая, от местных интриг и китайских девок и местной жизни, бросил взгляд на бумагу, поднял глаза на принесшего её клерка и хмыкнул:

— Париж? Вот ты, Марсель, можешь организовать такую телеграмму с такой подписью? Нет? А я? Ну… наверное, я могу. Если как следует напрячься. Очень напрячься. Но даже боюсь представить, скольких обещаний мне это будет стоить… Так что — это прилетело с самого верха. Сегодня же выпиши визу этой… проститу… прости, барышне!

А в далёком Париже, бывший испанский банкир Серхио Гонсалез, с чувством глубочайшего внутреннего удовлетворения, списал с личного счета Алекса неприлично приличную сумму. Потом он мстительно улыбнулся, налил себе тридцать, подумал и нет, пятьдесят грамм коньячку и не удержался от короткой приписки в графе примечания: Dépenses galantes — «На прелести жизни».

Конец первой книги.

Продолжение приключений Лёхи Хренова в Китае — Книга вторая.

https://author.today/work/498694

Вперёд — к небу, к любви, приключениям и опасностям.

Content

Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки.

Глава 1 Мамуно Веришлили!

Глава 2 Двенадцать подвигов капитана Хренова

Глава 3 Такой вот шоу-бизнес!

Глава 4 Борт СССР-Л6988=о

Глава 5 «Туда-сюда» и «две жопы»

Глава 6 Магочи — Магдачи, да какая в… разница!

Глава 7 Пердоньте, Хрено-бл***ть

Глава 8 Самый умный Хренов

Глава 9 Хвост за хвост

Глава 10 Любовь и разлука

Глава 11 Говночист, заклинатель говна, нужен людям во все времена )))

Глава 12 Пынь Фу и Сам Сунь

Глава 13 И летели нахрен самураи!

Глава 14 Вдоль и поперек

Глава 15 Завяли помидоры

Глава 16 Эбису в Сибуя

Глава 17 Давить их, козлов!

Глава 18 «Огне…опа…»

Глава 19 Почем опиум для народа?

Глава 20 Пи-Сянь. Будь он не ладен!

Глава 21 Шесть тонн народных усилий

Глава 22 Из Писяня с любовью

Глава 23 Какие… дети! Фашисты!!!

Глава 24 Рейс любви