Сон о красных шарах

КАРТОШКА В МУНДИРЕ

Генка брел напрямик по размытой дороге. Жидкая грязь с хлюпаньем расползалась под размокшими ботинками. Затылок Генки все еще ныл. Он потрогал рукой затылок и решил, что домой не вернется.

Всего полчаса назад у него был дом, а теперь, он шел неизвестно куда, и эта неизвестность наполняла сердце страхом.

А все из-за картошки. Из-за несчастных картофелин в мундире.

Уходя на работу, мать оставила Генке миску картошки и велела сварить. Миска-то совсем небольшая, на полкило. Половину картошки она наказала оставить отцу, который должен был вернуться с ночной смены. Кроме того, она налила в маленький граненый стаканчик растительного масла и сказала, что это тоже на двоих. А щи, которые остались в кастрюльке, — Генка чтоб не ел, это только для отца.

Потом зашел Витька, школьный приятель. Генка в это время сидел за столом и уплетал свою порцию картошки. Витька с завистью посмотрел и глотнул слюну. Генка вспомнил, что однажды Витька угощал его на уроке большим куском жмыха. Жмых был удивительно вкусный. Не угостить теперь Витьку — было бы просто свинством.

«Ладно, — подумал Генка, — картошки можно еще сварить». И велел приятелю садиться за стол. Витька, конечно, с радостью согласился. Так они расправились со всей миской.

В школе про все это Генка забыл. Когда вернулся вечером домой, в комнате была только одна мать.

— Папа приходил? — спросила она.

— Нет, при мне не приходил…

— Странно… — сказала мать и растерянно опустила руки. С минуту она молчала, и Генка тоже молчал. Потом она подошла к плите, заглянула в кастрюлю.

— А где картошка?

— Какая?

— Которую я наказывала оставить?

— А я… ее съел, — нерешительно сказал Генка.

Мать посмотрела на пустой стаканчик из-под масла, стоявший на столе, подошла к Генке и дала ему затрещину.

— За что?! — сквозь слезы спросил Генка.

Мать накричала на него, что он бездельник и дармоед. Это показалось Генке очень обидным, потому что он тоже ходил перекапывать картофельное поле за десять километров и принес оттуда полмешка картошки. Генка всхлипнул, сказал, что может вообще обойтись без ее пищи, оделся и ушел.

И вот теперь дом остался позади, как воспоминание. Под ногами скользкая грязь. А что впереди? Генка поднял воротник своего куцего пальто, глубже натянул на лоб затасканный картуз с переломленным пополам козырьком, похожим на крышу скворечника, засунул руки в карманы и побрел дальше.

Октябрьское небо быстро затягивалось мглой. Очертания бараков расплывались в бесформенные темные пятна. Лужи казались мазутными.

«Бежать надо, — размышлял Генка. — Вот бы только на дорогу что-нибудь припасти…»

Он начал перебирать в памяти все самое необходимое, что может потребоваться самостоятельному человеку: ножик-складень, кресало (или еще лучше спичек достать), мешочек для продуктов. Ну и всякое там другое…

Стало совсем темно. С низкого и тяжелого неба сеял мелкий и холодный дождь. Нужно было куда-то спрятаться, переждать. Хотелось забраться в тепло. Генка в нерешительности остановился, и грязь чавкнула под ногами.

Генка огляделся по сторонам. — Пойду-ка, пожалуй, в баню, — решил он и торопливо заскользил к двухэтажному зданию с облупленными стенами.

Народу в комнате ожидания — не продохнуть. О месте на лавке нечего было и мечтать. Люди в рабочих спецовках, с усталыми темными лицами сидели на корточках возле стен, толпились в проходе, дымили толстыми самокрутками и вели неторопливый разговор о вестях с фронта, о заводских делах. Кругом жара и чад.

Генка протиснулся к лестнице, ведущей на второй этаж, в женское отделение. Нашел под лестницей свободное местечко, уселся на выступе стены, похожем на завалинку. И задумался. Думал о том, что уедет теперь из дому и будет мотаться по белу свету. А мать, верно, станет плакать, переживать. И отец… Потом подумал, что завтра Витька опять зайдет за ним по дороге в школу, а мать скажет, что нету Генки, ушел неизвестно куда. И Витька в тот же день расскажет об этом во всей школе. Начнут Генку везде искать, в глазах пацанов он будет вроде героя. Интересно, что они будут о нем говорить?..

Справа, примостившись на том же выступе, сидел парнишка в фуфайке и треухе, сбитом на затылок. Было ему лет тринадцать, как и Генке. Но в плечах чуточку пошире. Лицо крупное, широкоскулое, с острым подбородком. Из-под шапки торчали густые темные волосы, которых уже давно не касалась расческа. В ногах у паренька, прижавшись к завалинке, сидела худенькая девочка лет шести и обеими руками усердно копалась в таких же темных кудлатых волосах.

— Тиша, зудится, — тоненько пропищала она.

— Завтра в прожарку поведу, — тоном взрослого ответил Тиша и, наклонившись на один бок, вытащил из кармана штанов длинный кисет, набитый табаком. Потом залез опять в карман и достал газету, сложенную гармошкой.

— Курить будешь? — обратился Тиша к Генке. — Многосортный табачок. Из разных чинков насобирал.

Генка взял газетную гармошку и оторвал один листик. Своего табака он никогда не имел, но с товарищами покуривал втихую.

Тиша свернул длинную козью ножку, достал кресало и фитиль в медной трубке (все это лежало в коробке из-под монпансье) и стал выбивать огонь. Искры ярким пучком сорвались с кремня, и фитиль затлел. Движения у Тиши были медлительные, солидные, все снаряжение доброе, как у заправского курильщика.

— Камешек мировой! — с достоинством оценил Генка.

— Хороший. — Тиша подул на фитиль и протянул Генке прикуривать. — Я его в Краснокамских карьерах подобрал.

— Это где-ка?

— На Северном Урале.

— Ты что, тамошний?

— Нет, из Ленинграда я. Питерский! — ответил Тиша. В это слово он вкладывал особый смысл, дескать, в революционном городе жил.

— Батю мы ищем. Его с заводом в самом начале войны эвакуировали. Нам говорили, здесь должен быть.

Девочка, что сидела в ногах у Тиши, перестала чесать голову и жалобно зашептала:

— Я к маме хочу…

— Не хнычь, Нюрка, не маленькая.

Нюрка прижалась к ноге брата и притихла.

— Мы с ней, — Тиша кивнул на сестренку, — везде поездили: в Москве были, в Саратове, потом в Краснокамске, а теперь вот в Челябинске. Позавчера на военном товарняке приехали.

— А мать-то где?

— Мама еще там, в Питере. Захворала. Голодно стало… — Тиша призадумался. — Ну, а нас на самолете вывезли. Через фронт летели. По нам фашистские зенитки бухали, да не попали. Где им, фрицам! У нас летчик мировой был. Кругом разрывы, а он самолет ведет — все равно что машину по Невскому. Потом на поезде. Говорили, в детдом везут. Только я не захотел, к бате решили добраться. Так мама наказывала. А где он, батя?.. Сказывали, весь эшелон на Урал укатил… Урал-то большой. Говорили, будто есть тут в Челябинске питерские. Вчера заходил к одному начальнику, спросил про наших, про кировцев. Так он сказал, что нынче столько народу каждодневно прибывает — где тут найдешь? «Вы, — говорит, — с кем приехали?» — «Сами», — говорю. — «Вот, огольцы, — говорит, — мы вас пока что в приют устроим». А сам телефонную трубку снимает. Я как услыхал про приют, задом, задом и — ходу! Нашел дураков! Я знаю, приют — все равно что тюрьма.

Генка с уважением слушал Тишу.

— А ты что, — спросил Тиша, — тоже мазурничаешь?

— Это как мазурничаешь?

— Ну, без надзора, значит, сам по себе.

— Нет… — Генка замялся. Хотел было рассказать, что тоже собирается уехать из дому, но раздумал. Стыдно говорить о картошке. Совестно. Но он не виноват. Не мог же он Витьку не угостить. Витька правильный пацан, всегда всем делится. Про это матери объяснять не станешь, а она вон как обошлась.

На мать Генка уже не в обиде, понимает — забота у нее. Она в трудармейской прачечной работает, паек получает. Прикупает хлебные карточки, а хлеб пайками потом сбывает на базаре. Малость выгода есть.

Как-то отец говорил ей:

— Брось ты эту затею. Проживем, поди, с голоду не помрем.

— Тебе это просто сказать, — отвечала мать сердито, — а я изворачивайся, как хочешь, чтобы вас накормить. Крупы нет, картошки — и то не вдоволь. За жмых гороховый, тот, что раньше скотине давали, и за него на толкучке втридорога дерут. А я что должна делать? На одном пайке не проживешь.

* * *

…В проходе толпились люди. Ежеминутно хлопала входная дверь с большой железной болванкой, подвешенной вместо пружины. Генка пригрелся и уснул.

Проснулся он от толчка в плечо. Ничего не понимая спросонок, услышал ворчливый женский голос:

— Носит вас, беспутных. Спали бы дома. Никак, беженцы вы?.. Ох, ты, господи! Ну-те-ка, вставайте, нельзя у нас больше, закрываем баню. — Женщина не очень решительно тормошила детей. Ей не жалко, пусть бы спали, да начальство ругается, не разрешают.

Рядом зашевелился Тиша, захныкала сонная Нюрка.

Делать было нечего, — пришлось выбираться на улицу. А как неприятно из тепла-то — да под дождь, на холод. Бр-р-р!

Нюрка заплакала:

— Я засты-ыла-а…

— Не хнычь, не маленькая, — сказал Тиша.

Только на этот раз Нюрке было безразлично, маленькая она или большая…

Тиша некоторое время потоптался у дверей и сказал:

— Пойдемте в трюм.

— Это куда? — спросил Генка.

— Да тут рядом. Я еще днем его заприметил. Там тепло, не хуже, чем в бане.

И они пошлепали за Тишей.

Обошли кругом баню, завернули за котельную и остановились перед каким-то колодцем. Тиша первым полез вниз. Когда его голова исчезла в черном кругляшке, из колодца послышалось:

— Подавай Нюрку.

Генка взял девочку под руки, приподнял и стал опускать в колодезную черноту. Там было неглубоко. Тиша сразу подхватил Нюрку и сказал:

— Теперь ты залазь.

Генка осторожно опустился, ноги стали на какую-то большую трубу. Тиша взял его за руку и потянул в сторону. Когда глаза привыкли к темноте, Генка различил неведомо где кончавшийся коридор, вдоль стен и по полу которого тянулись теплые трубы. Ребята уселись поудобней, прижались друг к дружке и снова задремали.

Разбудил их сильный грохот. Он то стихал, то снова нарастал и проносился над самой головой. Нюрка испуганно схватила брата за руку.

— Что это? — спросил Тиша.

— Это танки, — небрежно ответил Генка.

— Танки-и… — Нюрка заплакала.

— Не бойся, это же свои танки. Мой папка их делает. С завода идут. Должно быть, на полигон. За поселком это. Мы с пацанами ходили туда. Огромный котлованище! Гильзы от снарядов собирали и порох тоже. Артиллерийский порох — как макароны. Длинные такие трубки и сладкие, если лизнуть. Мы из них в школе ракеты устраивали: подпалишь такую макаронину с одного конца, она как закрутится на месте, а потом вдруг в одну, в другую сторону как даст, как даст! Здорово! Знаешь, весело как! А то еще из самопалов ими стреляли. Тоже ничего.

Спать больше не хотелось.

Когда на улице развиднелось, ребята выбрались наверх. Дождь перестал, но было сыро, грязно и холодно. Земля совсем размокла. Машины, буксуя, натужно взвывали и, проваливаясь в колдобины, разбрызгивали грязь. Резкие порывы ветра заставляли людей втягивать головы в поднятые воротники.

Про еду первой вспомнила Нюрка. Она по одной доставала из карманов своего пальтишка завалявшиеся там грязные пересохшие крошки и отправляла их в рот. После второй или третьей крошки пропищала: «Тиша, есть хочу-у…» И у Генки сразу забурлило в животе. Тиша ничего не ответил, только свернул папироску и закурил. Когда дымишь — есть не так хочется.

Они отправились на базар, называвшийся «толкучкой». Он состоял из нескольких рядов длинных деревянных лавок, где торговали картошкой, разложенной на кучки, американской свиной тушенкой, разделенной на порции, паточными конфетами-самоделками. За лавками находилась «барахолка», и продавались там дратва и вязальные крючки, облигации и продуктовые карточки, поношенные кирзовые сапоги, часы и прочее. Народу было здесь всегда полно.

У сухонькой и седенькой старушки, стыдливо стоявшей в стороне, купили пайку хлеба за двадцать рублей, которые Тиша хранил в той же своей коробке из-под монпансье. Старушка приняла деньги, завернула их в платок, сунула за пазуху и засеменила прочь с базара.

Тиша постоял в раздумье, глядя на хлеб, потом махнул рукой и направился к столам, где торговали тушенкой. Генка и Нюрка пошли следом. Тиша прошелся вдоль прилавка, остановился напротив одной из торговок в телогрейке, повязанной серым грязным фартуком, и протянул ломоть хлеба.

— Наворачивай!

Женщина собрала ложкой с листа бумаги порцию тушенки, положила ее на кусок хлеба и старательно размазала. Нюрка встала на цыпочки, ухватившись руками за край прилавка, и глядела на женщину. Генка потянул носом, чувствуя соблазнительный запах тушенки. А Тиша в это время делал вид, будто ищет деньги, которых, наперед знал, у него не было. Вдруг он сделал глуповатое лицо и с сожалением произнес:

— Грошей нема. Сворачивай.

Торговка некоторое время с недоумением переводила взгляд то на Тишу, то на ломоть хлеба со старательно размазанной тушенкой, потом обозвала его «ширмачом» и, соскоблив свой товар обратно на лист, швырнула хлеб в подставленные Тишины руки, добавив при этом какие-то ругательства.

Тиша отошел в сторону, ухмыльнулся и показал Генке хлеб, в дырочки которого набилось сало.

— Все, глядишь, не всухомятку, — сказал он и разломил кусок на три равные части. — Подкрепляйся!

Ребята съели свои порции. Хлеб показался им невообразимо вкусным и только еще больше разжег голод.

Сплошная серая туча разошлась, показался чисто-голубой лоскут неба и бледно-желтое солнце, больше похожее на луну. Его чуть теплые лучи запрыгали по многочисленным лужицам, оживляя унылый октябрьский пейзаж.

Ребята уселись на грязных ступеньках одного из киосков, подставив лица слабому солнцу. Сидели и молчали.

Тиша размышлял о своем положении. Третьи сутки они в этом городе, а отца отыскать все еще не удалось. «Неужели его и здесь нет!?» От одной этой мысли Тише становилось тоскливо на душе. «Неужели снова надо куда-то ехать, снова спать где придется, в бане или «трюмах»… Одному еще куда ни шло, а то ведь Нюрка… И денег совсем не осталось».

Вот уже три месяца, как они мыкаются по разным городам, и никто не знает, где ленинградцы-кировцы; уже давно променяли на еду небольшой узелок с пожитками, который им собрала в дорогу мать. Несколько раз Тише удалось заработать на харч, оказывая случайным спутникам различные услуги. Иногда Тиша жалел, что они с Нюркой не пошли в детдом, но старался не думать об этом. Он снова расспрашивал, искал отца и, не находя, снова отправлялся в другой город. И вот в Челябинске, наконец, сказали, что есть ленинградцы.

Нюрка думала обо всем сразу: и о маме, и о моргучей кукле Ляльке, которая осталась там, дома, и о том, что хочется спать. А еще Нюрка почему-то вспоминала про шоколад, который очень давно-предавно не ела, даже забыла вкус…

Генка смотрел на Тишу с Нюркой.

Тиша разглядывал свои развалившиеся ботинки, кое-где подкрученные проволокой. Нюрка сиротливо сидела рядом, держась за полу его фуфайки. Лица у них были такие худые, усталые и печальные, что Генке стало стыдно, что собрался укатить из дому, но еще стыднее было возвращаться домой.

Так он сидел и думал, и вдруг его лицо озарилось какой-то решимостью, даже улыбнулся своей мысли.

— Знаешь что, Тиша! — Генка схватил его за рукав. — Пойдемте к нам, а? У нас хорошо!

— К вам? — Тиша недоверчиво посмотрел на своего нового товарища.

— Ну да!.. Мы мою норму на троих делить будем?

Тиша мотнул головой, точно хотел кого-то боднуть:

— Ну, коли так, то пойдем.

По дороге домой Генка думал о том, что скажут отец с матерью. Примут или не примут?.. Нет, домой он вернется только с Тишей и Нюркой! А если мать скажет: «Зачем привел?» Ну, тогда уже Генка обязательно уедет из дома. Уедут они втроем. Так веселее.

…Перед дверью ребята остановились. Генка прислушался. Было тихо. Только одно мгновенье Генка поколебался, не решаясь войти. Он посмотрел на друзей и встретился с внимательным Тишиным взглядом. Генка собрался с духом и решительно отворил дверь, пропуская вперед Тишу с Нюркой, потом зашел сам.

И отец, и мать были дома. Генка видел, как мать было встала, но тут же бессильно опустилась на табурет и прижала к глазам полотенце, которое держала в руках. Отец поднялся со стула и шагнул навстречу. Генка напряженно глядел на него.

На отце была рабочая спецовка и потертое, давно потерявшее блеск кожаное полупальто. Должно быть, только что вернулся с работы, расстегнулся, но не разделся еще. Генка не знал, что отец двое суток был на аварийной работе, а вернувшись домой, сразу отправился на поиски сына. Был в милиции, в больнице — вернулся ни с чем. И вот Генка дома, сам пришел и привел с собой каких-то ребят.

Лицо отца грязное и усталое, глаза от бессонной ночи — в маленьких красных змейках.

— Папа, это Тиша и Нюрка. Они из Ленинграда, отца своего ищут, — неуверенно промолвил Генка. — Можно, чтоб они к нам?

Отец внимательно посмотрел на ребят.

Тиша, набычившись, смотрел в его глаза, напружинился весь. Генка нетерпеливо ждал.

— Можно, — сказал отец.

* * *

Мать поставила на стол большую миску дымящейся картошки, да не в мундирах, а чищеную! И неведомо откуда появилась на столе разноцветная прямоугольная баночка с красной американской колбасой. Отец зацепил маленьким ключиком за жестяной хвостик и вскрыл ее.

(Как Генка узнал после, отцу дали к октябрьским праздникам продуктовую премию: два пуда картошки и еще всякой всячины. «Теперь заживем!» — подумал Генка).

Все уселись за стол. На мать Генка старался не глядеть — совестно было. Ребята наголодались, ели торопясь. Мать все подкладывала картошку, приговаривала: «Кушайте, дети, кушайте». А у самой все время слезы на глазах. Нюрка забывала про ложку и ела руками, темными да цыпушными, и Тиша укоризненно одергивал ее.

Отец расспрашивал Тишу о его похождениях и, улыбаясь, покачивал головой:

— Как же вы это выдюжили?

— Не маленькие! — солидно ответил Тиша.

— Да-а… — промолвил отец. — Ну, а папку вашего мы непременно отыщем.

1959 г.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В СТРАНУ ДЕТСТВА

В сорок седьмом году нам было по четырнадцать и перешли мы в седьмой класс.

Витька был намного длиннее меня, и за это его называли Фитилем. Поскольку мы почти всегда ходили вместе (а мы были оба худые), нас дразнили — «тощий и тонкий». Кто из нас был «тощим», а кто «тонким» — мы не знали и не очень интересовались.

Витька увлекался марками и монетами, или, как он важно говорил, филателией и нумизматикой. Это звучало вполне научно и очень красиво. Он мечтал собрать самую великолепную в мире коллекцию монет и марок, отлично разбирался в валютах и даже знал, где и когда бывала девальвация. Витька всегда таскал с собой небольшой самодельный альбомчик с «обменным фондом» и при случае устраивал торги и обмены. Пацаны с любопытством собирались вокруг него и тыкали в альбом свои носы, а Витька важно объяснял, какая марка из какой страны: Перу, Чили, Гватемала. Все марки у него очень редкие. Его послушать, так таких по всей стране больше не сыщешь. В общем заливал он порядком.

Я увлекался минералами. В моей коллекции было пять картонных коробок из-под каких-то ампул. В них я хранил свои сокровища. Каждый камешек лежал на вате в отдельной ячейке, на стенке была приклеена табличка с названием на русском и латинском языках. Все было так же вполне научно и солидно, как и полагалось по «Определителю минералов». Правда, у меня не было ни алмазов, ни рубинов: были только разные сорта гранитов, мраморы нескольких цветов, слюда, полевой шпат и прочее. Моя мать называла все это хламом и часто грозилась выбросить. Однажды она чуть-чуть не выбросила, когда делала в комнате уборку, но я вовремя подоспел.

Я прочитал много книг о геологах и камнях. Изучал труды академика Ферсмана. Я мечтал пройти вдоль и поперек весь Ильменский заповедник и вообще весь Урал. Иногда мне даже снилось, как я с геологическим молотком в руках и рюкзаком за плечами взбираюсь по каменистым кручам, отбивая от скал кусочки для пробы.

Правда, это не мешало мне иногда получать двойки по естествознанию и географии, как, впрочем, нумизмату Витьке по истории.

Нельзя сказать, что мы все время занимались только своими коллекциями. Нет. Мы увлекались футболом, жгли костры на огородах, рыбачили, играли на деньги в «орлянку» и «чику», лазали по чужим сарайкам; ставили петли на дорогах и, затаив дыхание, наблюдали в щели чердака, как прохожие попадали в них ногами. Однажды в петлю попала и запнулась женщина, несшая молоко в кринке. Она упала и кринка разбилась, расплескав по тротуару молоко. На глазах у женщины появились слезы. Мы спускались с чердака, не глядя друг на друга, и после этого случая никогда больше не ставили петель…

Одно время я очень увлекся рисованием, копировал масляными красками с цветных открыток; еще ходил в математический кружок, потом в хоровой и драматический кружки сразу.

А однажды мы с Витькой вычитали, что из простых наушников можно сделать телефон и переговариваться друг с другом в разных домах. Мы протянули провода, приладили наушники, кричали в них, но ничего не было слышно.

Каждое мое увлечение мама встречала с неодобрением:

— Опять что-то новое? Никак ты не можешь заняться чем-нибудь одним и серьезно. Так из тебя ничего путного не выйдет. Книг ты совсем не читаешь…

— Читаю.

— Ну, что ты прочел за последнее время?

— «Всадник без головы».

— А еще?

— А больше не помню.

— Ну, вот видишь… Ох! Что из тебя только получится?..

Особенно мы любили кино. Некоторые фильмы смотрели по два-три раза, а такие, как «Волга-Волга», «Веселые ребята», «Праздник святого Йоргена», «Вратарь» и еще кое-какие «мировые» картины, видели раз по десять.

Помню, ходили мы и часто от нечего делать напевали такую песенку:

Эй, прохожий, ярче брызни!

Не жалей свою голову и грудь…

Это было глупо, но нам почему-то нравилось перевирать знакомую песенку, и мы всегда хохотали над этой белибердой.

После «Трех мушкетеров» мы сделали себе деревянные шпаги и убивали друг друга по сто раз в день. Иногда возникал спор: кто кого убил раньше?

— Я тебя первый убил! — кричал Витька.

— Вот и врешь! Ты еще только нацеливался, когда я попал тебе прямо в грудь.

— Ой, ты! — тянул Витька. — Хочешь снова? Только без хлызды!

И снова мы сражались, как заправские Атосы и Портосы, только щепки летели.

Было время, когда мы смотрели картины бесплатно. И заслуга в этом целиком принадлежит мне. Витька не даст соврать.

А дело было так. Пошли мы как-то с пацанами играть в футбол в заводской сад. На одних воротах (то есть между двух берез) стоял я, на других — Витька. Каждый из нас воображал, что он Антон Кандидов. Только мы, значит, начали играть, как смотрим, ковыляет к нам наш враг, бабка-сторожиха, и размахивает палкой.

— Уходите чичас же, — кричит, — отседова! Не портийте насаждений. Я, — кричит, — на то сюды и приставлена, чтобы вас гонять.

Вредная такая старушенция.

А сад этот только-только подремонтировали после войны и открыли: поправили дорожки, понаставили киосков, в которых по праздникам продавали коммерческую водку; подлатали старое деревянное сооружение, похожее на огромный сарай, и устроили в нем летний кинотеатр.

Под крышей, покрытой толем, превосходно устроились воробьиные семьи. Во время сеанса птички летали по залу и черкали экран своими тенями. Днем в щели пробивались солнечные лучи, как через рассохшиеся ставни. В зале получался лишь серенький полумрак. Но все равно народу на всех сеансах было полно.

Вечерами в саду было особенно оживленно. По аллеям бродили парни с гармониями, обычно подвыпившие, и горланили песни. Тут же возле своих «фотокоров», укрепленных на штативах, суетились фотографы.

— А кто желает сняться на память? Подходи! Дорого не берем, — зазывали они к себе народ.

Где-нибудь рядом на дереве каждый из них развешивал этакую выставку-раскладушку своих работ: смотрите, дескать, люди, как здорово мы фотографируем. Одним словом, у них была свободная конкуренция.

Желающих фотографироваться было много. Приходили целыми семьями: впереди сажали детей, за ними устраивались взрослые с усталыми, худыми, но торжественными лицами, и, не моргая, смотрели в объектив.

У нас с Витькой тоже был старенький, наверное, трофейный широкопленочный аппарат «Бесса», который мы на что-то выменяли. Он делал далеко не первосортные снимки. Мы фотографировали своих родственников, а иногда соседи просили запечатлеть их малышей и за карточки нам платили. На часть заработанных денег мы покупали фотоматериалы, а остальные тратили на кино, потому что смотреть фильмы в нашем полупрозрачном, перенаселенном воробьями киносарае мы могли круглые сутки.

…Так вот, когда бабка-сторожиха шугнула нас, мы перекочевали в другой конец сада. Хотели узнать, какая будет картина, но афиши не было.

Солнце палило. Кроме того, гоняя мяч, мы основательно упарились, и теперь решили спрятаться в тенистую прохладу под стены киносарая.

Неподалеку от нас, возле избушки сторожихи, между разбросанными по земле фанерными щитами, расхаживал парень лет двадцати. Он был в трусах и кепке. Трусы подкатаны на манер плавок, и его тощая долговязая фигура выглядела довольно комично.

— Витька, — я толкнул его локтем в бок. — Хочешь увидеть себя со стороны?

— Ну?..

— Взгляни на этого типа. Два фитиля — пара.

— Врешь. Не может быть.

— Чтоб мне сгнить на этом месте!

— Слушай, — говорит Витька, — это, наверное, здешний художник. Видишь, афиши малюет? Он точна должен знать, какая сегодня кинушка.

— Может быть. Давай спросим.

Я встал, подошел поближе и стал наблюдать, как парень разводил краску или что-то в этом роде. Он стоял ко мне боком и довольно долго растирал в банке порошок оранжевого цвета, затем налил туда какой-то бурой жидкости и снова принялся растирать. Я ждал, когда он обратит на меня внимание.

— Ну что?

— Вы не знаете, какая сегодня картина? — спросил я.

— Знаю. — Голос у него басовитый и какой-то дребезжащий. — А ты грунтовать умеешь?

— Чего делать?

— Грунтовать.

— Умею, — соврал я.

— Тогда держи кисть. И грунтовку. Это охра. Сначала крась вдоль щита, потом поперек, чтобы старые буквы не проглядывали. Ясно?

— Ясно!

— Ну вот и твори. Приобщайся к искусству. А я подзаймусь другими делами.

Парень взобрался на старые фанерные ящики, сваленные у избушки сторожихи, вытащил какую-то книжечку, перегнутую пополам, надвинул кепку на самый лоб, чтоб не мешало солнце, и принялся читать. А я начал малярничать.

Дело это не мудреное. В прошлом году, когда мы делали дома ремонт, мать велела мне выкрасить все табуретки, койки, стол и тумбочку. Краска — масляная, «слоновая кость». Занятие это, честно говоря, мне было не по нутру ни в тот раз, ни в этот, тем более, что мои дружки отправились купаться… Ну, прямо как у Тома Сойера!..

— Слушай, какого беса ты ввязался в это дело? — спросил Витька. — Кто он тебе, двоюродный дядя, что ты на него работаешь? Брось все и пойдем купаться.

— Неудобно.

— Ну, как хочешь, а я пошел.

Это было, конечно, предательством с его стороны.

После окраски второго щита я изрядно устал. Правая рука, в которой все время держал кисть, занемела от напряжения, а на среднем пальце я до крови стер кожу. Но меня ждал еще один щит.

Художник, не обращая на меня внимания, по-прежнему восседал на ящиках, принимая солнечные ванны, и читал свою книженцию. Меня это начало злить. Что он, в самом-то деле, думает, что я ему буду целый день ишачить, как лошадь?! Дудки!..

Я тяжело вздохнул, обмотал тряпкой палец. Мой «эксплуататор» беспечно читал. Временами он отрывал от книжки глаза, что-то нашептывал и строил дурацкие рожицы. «Уж не свихнулся ли он?» — подумал я. Жил в соседнем с нами бараке один шизофреник, так он точно так же лыбился и кривлялся.

Наконец, и третий щит был выкрашен и лежал у моих ног. Я стоял над ним, но не чувствовал себя победителем.

— Все! — сказал я и поставил банку с краской и кисть на ящик перед художником.

Он молча засунул свою книжечку в карман брюк, лежавших рядом, и подошел к щитам, чтобы оценить мою работу. Он поднял их на попа и прислонил к березам.

— Порядок! За свои труды будешь вознагражден. Ты, кажется, спрашивал про кино? Приходи на шестичасовой сеанс, проведу бесплатно. Будет «Небесный тихоход».

Это было как раз то, о чем я мечтал. Хотя эту картину я уже видел, но с удовольствием посмотрю еще раз. Тем более, что там играет Крючков.

— А вдвоем можно?

Я заботился о Витьке. А вообще-то его нужно было наказать.

— Можно и вдвоем, — сказал художник. И я окончательно убедился, что он совершенно нормальный человек, и даже неглупый, раз понимает, что мне надо. Но только немного странный чудак. В самом деле, чего это он рожицы строил? И что он там такое нашептывал себе под нос?.. А вообще-то он мировой парень.

— Если будешь всегда приходить и помогать мне, каждый день будешь смотреть кино.

Я попрощался и побежал искать Витьку. Мне не терпелось поделиться с ним радостным известием.

Назавтра моя мать, уходя на работу, велела мне принести керосину. Это было самое нудное поручение, потому что за керосином всегда выстраивалась очередь в три хвоста и там нужно было торчать почти целый день.

Утром ко мне пришел Витька и спросил, что я собираюсь делать.

— Ничего, — сказал я.

— Как, совсем ничего?

— Ничего хорошего.

Витька прищурился, глядя на меня.

— А что случилось?

— Дело пахнет керосином…

Витьке не терпелось опять сходить в кино на дармовщинку. Я тянул, наслаждаясь своим превосходством. Я не забыл, как он вчера без меня ушел купаться.

— Что ты финтишь?

— Очень мне нужно финтить, — говорю я.

— Не хочешь сказать, ну и не надо! Подумаешь!

Витька рассердился. Но я же не какой-нибудь там варвар, чтобы мучать его без конца.

— Кроме шуток, — говорю, — дело пахнет керосином.

Я стал хохотать над Витькой, а он еще больше рассердился.

— Что ты ржешь, как лошадь?! Я тебя серьезно спрашиваю.

— А я серьезно говорю, что мать велела мне принести керосину.

— А-а… — протянул Витька. — Так бы сразу и сказал… Ну, а к тому художнику мы пойдем сегодня?

— Пойдем, если ты поможешь мне.

— А что нужно делать?

— Пойти и занять очередь, пока я собираю всякую там посудину.

— Ладно, — согласился Витька. А вообще-то он тоже такой же «сачок», как и я — никогда домашней работой заниматься не хочет. Мать скажет ему: «Витя, принеси воды из кипятилки», а он всегда на свою сестренку, на Ольку, сваливает: «А че я все должен? Пусть она принесет». По-моему, все пацаны такие.

С керосином нам повезло — мы стояли в очереди чуть больше часа. К художнику пришли около двенадцати. Он опять был в одних трусах и, сидя на корточках, сколачивал из деревянных реек подрамник, вероятно, для лозунга, потому что рядом на траве лежал кусок красной материи.

— Здравствуйте, — сказали мы с Витькой почти в один голос.

— Мое почтение-с. Как поживаете-с?

Мы с Витькой переглянулись: опять он что-то «того».

— Что прикажете-с? — спросил он и проковылял перед нами подпрыгивающей походкой. — Не угодно ли помочь нам подрамничек натянуть-с? Пожалуйте-с. Втроем мы это провернем в два счета-с.

— А как вас зовут? — спросил Витька.

— Вообще-с — Федей, а в частности — Бальзаминовым.

Чудак он, этот художник. Пока мы натягивали холст на подрамник, он все болтал разные глупости и двигался как-то странно, боком и подпрыгивая. Мы с Витькой чуть со смеху не надорвались, так забавно он все выделывал.

— Он что, дурачок? — спросил меня Витька, когда мы возвращались домой.

— Да вроде нет.

На другой день мы снова пришли к избушке сторожихи, но нашего художника на месте не было. Мы потоптались возле сваленных ящиков. Старуха увидела нас в окно и вышла на улицу со своей неизменной палкой.

— Чего такое здеся шарите? — спросила она, подозрительно оглядывая нас.

— А мы ничего, — сказал Витька. — Нам бы товарища Бальзаминова увидеть.

— Какого это еще Бальзаминова? Здеся сроду таких что-ись не бывало.

— Да он художником еще работает, — вмешался я. — Афиши всякие пишет. Его Федей зовут.

— А, Федор. Должон скоро прийтить. А вам нашто его?

— Мы помогаем ему.

— Ну-ну. Ждите. Никак в кинобудке он.

Мы разыскали Федю. Когда я рассказал, что мы спрашивали Бальзаминова, он расхохотался.

— Ну, братцы, уморили. Ей-богу!.. Значит, пришли и спрашиваете, где товарищ Бальзаминов?.. Ха-ха-ха!.. Комедия!

Мы с Витькой только глазами хлопали…

— Вы когда-нибудь были в театре?

— Н-нет, — сказали мы с Витькой.

— Тогда вы многого не видели!.. Представьте себе большой зал, полно народу… Ярко освещенная сцена…

Федя воодушевленно объяснил нам, что такое театр, жестикулируя худыми голыми руками. В хлопчатобумажных брюках, заляпанных краской, и кепке, сдвинутой на затылок, он меньше всего был похож на настоящего артиста, как я себе его представлял: солидного, в шикарном кожаном пальто и обязательно в шляпе. Вообще, всех знаменитостей, включая и футболистов, я себе только так и представлял.

— Скоро мы поставим «Женитьбу Бальзаминова». Есть такая пьеса у Островского, — сказал Федя. — Я вас обоих приглашу. Только с одним условием: вы будете приходить и помогать мне. Идет?

Мы, понятно, согласились.

Примерно через месяц Федя торжественно вручил нам пригласительный билет, на котором рукой самого администратора было написано: «На два лица». Мы расценили это, как знак особого к нам внимания.

— Ур-ра-а! — закричал Витька и, подставив ножку, повалил меня на траву.

— Ах, ты так! Сейчас я тебе покажу!

Я кинулся на него, как пантера, и мы покатились по земле. На нас нашел телячий восторг.

К первому в своей жизни посещению театра мы готовились очень тщательно. Рубашку мне выгладила мать, а про брюки сказала, что это мужское дело.

Витька притащился со своими брюками ко мне. Мама сказала, что нужно два утюга: пока одним гладишь — второй греется. Витька принес второй утюг. На столе расстелили байковое одеяло, приготовили кусок марли, через которую гладить, чтобы брюки не блестели, (это мама подсказала), налили стакан воды, чтобы брызгать. Оказалось, что ни я, ни Витька брызгать не умеем: вода почему-то вылетала сплошной струей, заливая весь подбородок. Тогда я предложил воспользоваться пульверизатором от одеколона, и Витька сказал, что я гений и вообще фигура, и что за это он может мне медаль нарисовать. Тогда я ему напомнил, как он у сторожихи про Бальзаминова спрашивал. Тогда Витька, чтобы подкусить меня, вспомнил какую-то старую историю, когда я засыпался на контрольной, сдувая с учебника. И это он сказал вслух при моей матери! Он — настоящий предатель.

Сначала мы выгладили Витькины брюки, а потом мои. Труднее всего было навести стрелки, чтобы они на каждой штанине получились одинаковые.

Мы вырядились и отправились в театр. Витька высоко и осторожно, словно цапля, переставлял ноги, чтобы не запылить своих начищенных ботинок. На всякий случай, мы захватили с собой бархотку.

В театр пришли рано. Билет был у Витьки, и я велел ему идти первым. Витька очень деловито протянул контролерше наше Приглашение, та небрежно повертела его в руках, надорвала и сказала:

— Сядете, если останутся свободные места.

Это был удар по нашему самолюбию, но самое главное, что нас пропустили.

Мы, как князья, идем по красной ковровой дорожке.

Ради такого случая купили коробку «Нашей марки» и отправились в курилку, зная, что здесь нас за таким делом никто из родных не застукает. Мы держались, как взрослые.

После второго звонка заглянули в партер, но там все места были заняты, и мы отправились на балкон.

Когда в зале погасили свет, а на бордовый плюшевый занавес направили светильники, я замер в ожидании необычного. Раздались хлопки. Занавес вздрогнул, плавно пополз к кулисам и — спектакль начался.

Содержание пьесы мы теперь уже знали и с нетерпением ждали появления на сцене нашего Феди-Бальзаминова. Витька часто хватал меня за рукав и соскакивал с места. Он волновался за Федю так же, как и я. Мы вроде бы тоже участвовали в представлении. Как ни говорите, а Бальзаминов — наш знакомый. Мы были посвящены в тайны превращения Феди и даже подавали реплики. Одним словом, нам хотелось, чтобы Федя сыграл свою роль с блеском.

Когда он, весь пестрый, впервые появился на сцене, мы с Витькой сначала даже не узнали его. Он был загримирован: на голове парик пшеничного цвета с пробором посредине; зеленые брюки со штрипками, малиновый длинный сюртук. Но голос, басовитый и немного дребезжащий, и подпрыгивающая боком походка были нам хорошо знакомы. Федя играл, наверное, хорошо. Во всяком случае, нам казалось, что он играл отлично.

Когда спектакль кончился, мы пошли к лестнице, ведущей за кулисы, в надежде увидеть Федю и поздравить его. Но Федя не появлялся, а пройти в неведомый мир по ту сторону сцены мы просто не решались, и только топтались на ступеньках, высматривая, как рабочие начали убирать декорации.

Когда в зале и фойе потушили свет и театр погрузился во мрак, нас с Витькой попросили освободить помещение.

На улице было уже совсем темно, и, кажется, собирался пойти дождь. Мы с Витькой не желали мокнуть и поэтому припустили к дому на полной скорости. Ноги в темноте запинались о камни и зарывались в пыль на обочинах.

— Я бы каждый день ходил в театр, — сказал Витька. — Променял бы марки на билеты. Одно на одно.

— И даже конголезские?

Витька больше всего гордился ими.

— Нет, негра с луком я бы оставил. И еще кое-какие, а остальные бы променял.

Пожалуй, то же самое я проделал бы и со своей коллекцией минералов. Только вряд ли найдутся желающие. Во всяком случае, думал я, моя мать будет, наверное, только рада.

С тех пор прошло немало лет.

Из тощих подростков мы превратились в солидных дядей. С Витькой… я извиняюсь!.. С Виктором Николаевичем мы видимся очень редко. При встрече ругаем друг друга, что не бываем в гостях. Некогда?.. Дела?.. Вот, всегда так!

Витька стал преподавателем. Теперь заведует средней школой. Гоняет своих учеников за плохие отметки, как нас когда-то гоняли наши учителя…

Из меня геолога не получилось. Я работаю инженером на заводе.

Наш знакомый артист Федя теперь играет в профессиональном театре в Северодвинске… Как он там, наш Бальзаминов?..

Я по-прежнему очень люблю театр. Видел много хороших столичных спектаклей, но никогда не забуду того дня, когда мы впервые, как говорил Федя, «приобщились» к искусству.

…Несколько лет тому назад я помогал своей матери переселяться из барака, где прошла моя юность, в новый многоэтажный дом. Барак списали на слом.

Когда мы выносили вещи и грузили их на машину, мать открыла старую плетеную корзину с крышкой, похожую на сундучок, и достала оттуда коробки из-под ампул, перевязанные бечевкой.

— Узнаешь? — спросила она.

— Ой! Да это же моя коллекция! Мои минералы! Как они сохранились до сих пор?

— Ты ведь ими очень дорожил. Вот я и берегла их все эти годы.

Я развязал бечевку и открыл одну из коробок: на запыленной вате лежали кусочки гранита и кварца, а на стенках ячеек были наклеены пожелтевшие полоски бумаги с надписями на русском и латинском языках…

Мама бережно хранила все это… Я начинал многое понимать…

Комната, после того, как из нее вытащили все вещи, как-то сразу обнажила свою ветхость. С потолка, словно стараясь дотянуться до пола, свисал провод с патроном без лампочки. На стенах, точно морщины, темнели трещины. Возле печки с выпирающими кирпичами стояла пустая бутылка из-под керосина с пробкой, свернутой из газеты…

Мать пошутила, что теперь не сможет жить без своей печки и копоти, без того, чтобы не таскать в ведрах воду из кипятилки. Но вместо улыбки я увидел, как вздрагивают у нее губы…

Я снова аккуратно перевязал коробки бечевкой. Их было пять штук. Пять коробок камней, которые я когда-то так тщательно и любовно собирал несколько лет.

Они перенесли меня в детство. Спасибо тебе, мама, за возвращение в эту счастливую страну!

1964 г.

ОБИДА СТАРОГО МАСТЕРА

Александр Петрович Дубов сидел в конторке, отгороженной от цеха застекленными перегородками. Перед ним — стопка нарядов. Он неторопливо опускал перо в чернильницу, приспособленную из детали, похожей на чашечку. Чернил в ней почти не было, перо то и дело вылавливало кусочки фиолетовой грязи.

Александр Петрович повертел ручку в толстых заскорузлых пальцах и бросил ее на стол. «Ну и народец эти учетчицы, — беззлобно бранился он. — Подсунула, коза этакая, наряды подписывать, а нет того, чтоб чернил принести». Он встал, спрятал очки в футляр и вышел из конторки.

Последнее время дела на участке продвигались туго, и даже того хуже: второй месяц не выполнялся план. Дубову, как старшему мастеру, во все нужно было вникать, решать все производственные вопросы, а у него двух сменных мастеров недоставало: один, его давнишний напарник и ученик Георгий Сазонов, или попросту Гошка, вот уже четыре месяца, как институтский диплом делал; другой сменный, Фокин, заболел, и, видать, надолго. Вот Александр Петрович и забегался вконец, наряды закрыть некогда.

Дубов хотел было пойти наверх, в бухгалтерию, и там подписать наряды, но прибежала рассыльная и сказала, что его вызывает начальник цеха.

«Опять стружку будет снимать», — Александр Петрович скрутил наряды в трубочку и нехотя побрел к кабинету начальника.

— У себя? — спросил он у секретарши.

— Проходите.

Массивную, обитую дерматином, дверь Дубов всегда открывал не то, что бы со страхом, а с каким-то тяжелым чувством — за ней всегда следовало ожидать одни только неприятности.

— Разрешите.

— Да!

Начальник цеха — небольшого роста, щуплый, лысоватый, — сидел в кресле за огромным столом, держа на нем руки со сжатыми кулаками. Он всегда так сидел на рапортах. Голос его тонкий, пронзительный. Когда начинал кричать (в цехе это называли «брать горлом»), кулаки сами подпрыгивали и ударяли по столу.

— Как дела на участке? — спросил начальник цеха непривычно спокойно, но не поднимая взгляда.

— Плохо, — ответил Александр Петрович.

— Почему? — начальник цеха поднял глаза.

Он никогда не смотрел в лицо тому, с кем разговаривал, а всегда разглядывал кадык, на то, как он перемещался у говорящего.

— Сегодня опять стоим по 233 и 238, — сказал Александр Петрович, туже в трубку скручивая наряды. — Заготовок нет.

— Где задел?

Дубов промолчал.

— Когда дела поправишь?

— У меня нет людей…

— У меня их тоже нет. С людьми и дурак работать сможет!.. Когда должен выйти Сазонов?

— Недели через две-три.

— Иди, Дубов, и чтобы план был!

Накануне возвращения Георгия Сазонова был издан приказ, в котором Сазонов назначался старшим мастером, а Дубов переводился в сменные.

Придя в цех и ничего не ведая о происшедших переменах, Сазонов зашел в конторку. Дубов сидел за столом и что-то писал. Увидя Георгия, он быстро свернул листок и спрятал в карман.

— Здорово, дядя Саша!

— Здравствуй, Георгий, — сдержанно ответил Александр Петрович.

— Отчего невеселый?

— Да радоваться-то, собственно, нечему.

Георгий сел на железный круглый табурет, привязанный проволокой к ножке стола.

В конторке все было неизменно: старый шкаф, сваренный из листового железа, с круглой точеной ручкой; и стол, покрытый тонким листом текстолита, излюбленное место сражений заядлых козлогонов; на стене поблекший, но все такой же требовательный плакат в рамке за стеклом со словами Маяковского:

Товарищи люди,

будьте культурны!

На пол не плюйте,

а плюйте

в урны.

Дубов молчал. Он сидел, нахмурившись, подперев огромной ладонью подбородок. Такая встреча озадачила Георгия. Он ожидал, что Александр Петрович обрадуется его приходу, станет поздравлять…

— Что нового? — спросил Георгий.

Вместо ответа Дубов выдвинул ящик стола, достал оттуда приказ. Быстро пробежав текст, Георгий перевел вопросительный взгляд на Александра Петровича.

— Вот такие дела, — сказал Дубов.

Он вытащил из кармана недописанный листок, взял ручку и погрузил перо в чашечку, но снова вместо чернил выловил фиолетовую гущу.

Александр Петрович поднялся и, будто извиняясь, с оттенком упрека в голосе сказал:

— Чернил вот нет. — И вышел.

Последние дни Дубов возвращался домой подавленным. Жена, Ольга Степановна, это замечала сразу, едва он переступал порог. И даже по тому, как он стучал в дверь, догадывалась о его настроении. За тридцать лет совместной жизни она достаточно хорошо узнала его характер.

Дубов снял свою рабочую куртку и хотел повесить на крайний крючок вешалки, но крючок был занят.

— Черт знает, что за порядки! — проворчал он, и, перецепив кофту жены, водрузил свою робу на обычное место. — Никак не приучишь людей к порядку.

Александр Петрович долго и сердито плескался над умывальником, потом молча обтерся полотенцем и сел за стол, не глядя на жену.

Ольга Степановна не стала досаждать мужу расспросами — знала: все равно ничего ей не скажет, или просто-напросто проворчит, что не бабье это дело соваться в заводские дела. Она поставила перед ним тарелку ароматного борща из свежих овощей. Александр Петрович его очень любил и всегда называл «Ольгин борщ». Но сегодня он нехотя съел две-три ложки и отодвинул тарелку — не мог есть. Мысли назойливо возвращались к встрече с Георгием и разговору у начальника цеха после этого.

Расхаживая по кабинету, начальник цеха говорил бесстрастно-спокойным голосом, что руководство ценит его, Дубова, как старого кадровика, но что сейчас нужны мастера технически грамотные, и ему, Александру Петровичу Дубову, не мешало бы пойти подучиться на сокращенный курс в техникум, организованный специально для младшего комсостава завода… Это в пятьдесят-то лет, чтобы стать дипломированным пенсионером! Нет уж! Пусть предложат такое дело какому-нибудь мальчишке.

Там же у начальника в кабинете Дубов выложил на стол заявление, которое носил в кармане уже несколько дней, с просьбой отпустить его в другой цех. Начальник пожал плечами: «Мудришь, Дубов! Уговаривать не стану. Забери заявление и подумай!» Нет, думать тут нечего. Несправедливо с ним обошлись. И дело не в том, что его понизили, а Георгия повысили в должности, а в том, что сделали это нехорошо, не по-доброму, не предупредили даже. Георгий, конечно, тут ни при чем. Гошка идет своей дорогой. Он теперь инженер. Кому и руководить, как не ему…

В квартиру постучали, и Ольга Степановна поспешила в коридор открыть дверь.

— Батюшки мои! Гоша, ты ли это?!

— Я, Ольга Степановна.

— Уж мы тебя совсем потеряли. Диплом-то свой защитил?

— Все!

— Насовсем отучился?

— Насовсем. Шабаш!

— Ну, проходи!.. Саша!.. Петрович!.. — кликнула она мужа. — Гоша к нам в гости заявился.

Ольга Степановна схватила Георгия за руку и повела за собой в комнату.

Дубов молча поднялся с дивана и, мельком взглянув на Георгия, подошел к этажерке и стал перебирать кипу старых газет. Георгий неловко стоял посреди комнаты, а Ольга Степановна смотрела растерянным взглядом то на одного, то на другого.

— Ну, что скажешь?.. — спросил, наконец, Александр Петрович.

— Да вот… пришел поговорить…

— Утешать не надо.

Дубов с кипой газет ушел в другую комнату, а Ольга Степановна недоумевала.

— Гоша, может хоть ты мне объяснишь, в чем дело?

— Неприятность…

— А что случилось? — встревожилась Ольга Степановна.

— Да вы не волнуйтесь. Попробуем разобраться.

И Георгий ушел в комнату к Александру Петровичу.

Ольга Степановна с минуту неподвижно прислушивалась к голосам, потом спохватилась (муж не любил, чтобы она присутствовала при неприятных разговорах, и всегда отсылал ее), занялась хозяйственными делами.

Часа через полтора Александр Петрович отворил дверь и позвал жену:

— Ольга! Накорми-ка парня.

Несмотря на уговоры Георгия, Дубов все же перешел мастером в ремонтно-механический цех, где были хорошо знакомые ему «дипы» и «рабомы». Все, казалось, стало на свое место. Но где-то далеко в душе сверлил этакий самолюбивый червячок и все будто говорил своим утробным голосом: «Эка ты, Петрович, второстепенный стал человек!» Хоть и работа на новом месте шла хорошо, и ценили его, Дубова, не меньше, а все не то. И обстановка не та, и люди не те. Особенно к людям привыкаешь. На одном месте, как говорится, камень обрастает. А еще смущало Александра Петровича и то обстоятельство, что работал-то он, как сам любил выражаться, не в коренных, а пристяжным. Ремонтно-механический цех — вспомогательное, так сказать, производство. Бывало, раньше увидит где-нибудь работает трактор, подойдет, отыщет глазами свою деталь, и как-то приятно станет от сознания, что вот в машине заложена и частичка его труда. Стоит деталь, делает, что ей назначено, а выбрось ее — встанет машина. Не может, значит, без его, Дубова, участия дело идти. Конечно, эти мысли Александр Петрович держал всегда про себя, на люди стыдился выказывать, чего доброго просмеют еще, мол, чувствительный какой.

Вот по этой самой причине и смущала работа в новом цехе: что ни сделаешь — незаметно. Одно слово — пристяжной. А Георгий потянет участок. Он такой, он потянет. А ведь Александр Петрович знал его еще пацаном, когда чернявый, шустрый, похожий на цыганенка (Дубов так и называл его «цыганком»), Гошка в годы войны пришел к нему напарником. Дали ему четвертый разряд токаря, поставили работать на огромный карусельный станок обтачивать ведущие колеса танка. Трудились, как говорили рабочие: «давай, давай!» И давали по две смены к ряду. Бывало, Гошка не выдерживал такого напряжения и засыпал прямо у станка, прислонясь к инструментальной тумбочке. Дубов работал на соседнем станке: глянет — дружок посапывает. «Вот ведь беда с парнишкой», — подумает и сам начнет работать на двух станках: за себя и за него. «Школу бы ему в самый раз кончать, а он, вишь, танки делает. Время-времячко…»

Однажды, было это в лютую февральскую пору, увидел Александр Петрович, что Гошка мерзнет в своей ремесленной шинелишке, и принес ему из дому стеганку да валенки. «Хоть не шибко новое, а все потеплей будет».

Кончилась война. Настоял Александр Петрович, чтобы Гошку перевели работать только на две смены и чтоб не оставляли сверхурочно — дали возможность парню учиться.

А сорванец он был, этот «цыганок»!

Бывало, начальство разойдется с участка, а он давай кататься по пролету на кран-балке. А то придумал хвосты цеплять из обтирочных концов: идет какая-нибудь девчонка, а он ей враз хвост и подцепит за лямки передника. Вот ходит по цеху девчонка, бедная, видит, что смеются над ней. Разалеется. Осмотрит себя эдак украдкой — вроде все в порядке. И ходит так, пока кто-нибудь из подруг не отцепит.

А то еще любил Гошка подтрунивать над кем-нибудь, комедию разыгрывать. Никто никогда не обижался. Понимали шутку. Александр же Петрович ценил в нем умельца. Балагур-то он, конечно, балагур был, но смекалистый парень, и до работы охоч.

…Георгий, между тем, приступил к работе на участке. Рабочие приняли его назначение очень радушно — свой! Но Дубова часто вспоминали («золотые руки!») и жалели, что ушел он из цеха. Но больше всего нужен был Дубов Георгию. Его опыт, его дельные советы — всего этого не хватало Георгию. Приходя к Александру Петровичу домой, Георгий рассказывал о своих нуждах-печалях, о делах в цехе.

Александр Петрович выслушивал молча, с виду равнодушно. Иногда по его лицу пробегала еле заметная гримаса, густые пепельные брови нервно вздрагивали, глаза становились грустными и беспокойными.

— Дядя Саша, — спросил как-то Георгий, с лукавинкой заглядывая Дубову в лицо, — может вернешься, а? Уж мы бы так поработали! Как бывало! А?

Дубов не ответил. Тяжело вздохнув, встал и зашагал по комнате.

Георгий подступил к Дубову вплотную и сказал шутливым шепотом:

— Так по рукам, что ли, дядя Саша?!

Дубов молчал.

— Ну, я завтра зайду… Ребята, ей богу, в цехе обрадуются.

Ольга Степановна проводила Георгия в коридор, и они обменялись многозначительными взглядами.

1960—1966 гг.

ТОПОЛЯ

Люся приехала в начале лета, когда тополя уже расцвели молодой бледно-зеленой листвой. На ней был непомерно большой материн жакет старомодного покроя.

Тоня помнила ее маленькой Люськой, а теперь перед ней стояла восемнадцатилетняя девушка, не робкая, разговорчивая, но с некоторой деревенской скованностью.

Тоня собрала на стол, раскупорила бутылку вина.

— За твою новую жизнь!

— Ага, за новую…

Люся просияла. Они чокнулись рюмками, выпили, и за едой Люся принялась торопливо и сбивчиво рассказывать все деревенские новости: что Микушина за пьянку сняли с председателей и что поставили нового, из городских. Поговаривают, будто колхоз будут переводить в совхоз, и тогда зарплату будут платить, как в городе, каждый месяц; и неизвестно, к добру ли это, или к худу. Что к Заварухиным приезжал их Ленька в капитанском звании, ладный такой.

— В отпуск? — спросила Тоня.

— Ага, в отпуск.

«Странно, — подумала Тоня. — Ведь он писал в последнем письме, что обязательно заедет повидаться. И не заехал…»

Люся после выпитого вина заговорила очень шумно, размахивая руками, но Тоня плохо слушала. Она думала о своем.

Ей вспомнилась та незабываемая, последняя встреча, вернее, расставание, когда она уезжала из деревни в город, и он, Ленька Заварухин, вихрастый белокурый паренек-сосед, живший через три дома, вызвался проводить ее до станции. Они учились в одной школе. Это было десять лет назад.

Почти всю дорогу до станции молчали. Когда пришел поезд, на котором Тоне нужно было ехать, она подала на прощанье Леньке руку, и он долго не выпускал ее. Потом неожиданно поцеловал Тоню в щеку и убежал, а она села в вагон и все время думала о нем, и трогала рукой пылающую щеку, на которой еще не остыл Ленькин поцелуй. Им было тогда по пятнадцать лет…

Алексей закончил школу, затем военное училище и теперь служил где-то на Дальнем Востоке…

Тоня жила в большом пятиэтажном доме, в десяти минутах ходьбы от швейной фабрики, где она работала мастером. Ее небольшая комната выходила одним окном на тихую улицу с тополями. Летом тополя буйно разрастались вширь, бросая на фасад дома сочную синеватую тень, и одна большая ветка легонько покачивалась у самого окна. В комнате всегда было тихо, безмолвно. Она казалась Тоне очень неуютной. Над всеми вещами нависала гнетущая тишина. Эта тишина ужасно раздражала, особенно, когда от Алексея долго не было писем. В такие минуты Тоня спрашивала себя: «Чего жду? Быть может, он пишет мне просто как подруге детства, как старому школьному товарищу?..» Она вспоминала слова из писем Алексея. Они были теплыми, дружескими, подбадривающими.

О любви Алексей никогда не писал. Только в конце каждого письма делал приписку «до скорой встречи», и в этих словах Тоня видела надежду. Она спрашивала себя, любит ли Алексея, и отвечала — люблю! Но ведь от такой любви не легче. Многие подруги давно повыходили замуж, у многих растут дети.

С приездом сестры в комнате поселилась жизнь с веселым шумом. Первые дни Люся с утра до вечера носилась по городу — толкалась по магазинам, ходила в кино, без конца ела мороженое. Она возвращалась переполненная впечатлениями и взахлеб рассказывала обо всем, что видела. Тоня радовалась, что наконец рядом есть родной человек, с которым можно и поговорить, и поделиться своими мыслями.

Вскоре Тоня устроила Люсю работать ученицей на швейную фабрику. Для Люси, никогда не видевшей производства, все было интересным и необычным. Особенно ей понравились машины для заделки петель и пришивания пуговиц. Она никогда в жизни не представляла, что пуговицы можно пришивать на какой-то машине!

В цехе «массового пошива», куда пришла Люся, в основном работали девушки — веселые, неугомонные, всегда красиво и модно одетые, и большие просмешницы.

Был еще молоденький механик Володя Корнеев. Симпатичный паренек. Он всегда старался выглядеть старше своих восемнадцати лет, держался независимо и с достоинством, и это девчонок очень смешило. Когда он появлялся в цехе, они осыпали его острыми шутками и взрывами звонкоголосого девичьего смеха.

— Вовочка, скажи, почему ты такой важный?

— Вовочка, улыбнись, ну?

— Ой, девчонки, из нашего механика никогда не вырастет настоящий мужчина.

А Вовочка бурчал в ответ:

— Ну, чего привязались?

Обычно его выручала Тоня. Она разгоняла всех по местам:

— Хватит балагурить! Совсем заклевали парня.

Увидев впервые в цехе Люсю, Володя сказал:

— А, новенькая… Ты на пуговицах? Смотри, не сломай машины.

Как-то раз у Люси все-таки испортилась машина, стала рвать нитку. Нужно было вызвать Володю. Когда Люся подходила к мастерской — маленькой комнатушке, заваленной старыми деталями, инструментом, ей стало неловко. И то, что придется говорить с ним наедине, вызывало в ней робость. В коридорчике было совершенно безлюдно и полутемно, а от склада материалов тянуло запахом шерсти и нафталина.

Люся некоторое время в нерешительности потопталась в коридорчике, потом резко открыла дверь мастерской и, не заходя внутрь, с нарочитой злостью выкрикнула:

— Иди, давай, направляй! Опять нитку рвет… — и убежала.

Володя пришел, минут десять что-то настраивал, регулировал, подкручивал, а Люся стояла сзади и дышала ему в затылок.

А однажды после смены, когда Люся уходила домой, и не через главный подъезд, где обычно ходили все, а по запасному выходу, как раз мимо комнатушки механиков, они встретились, и Володя, как бы между прочим, сказал:

— У меня есть лишний билет в кино… Пойдешь?

— Пойдем.

Они вышли вместе. Люся неторопливо направилась вдоль скверика, Володя молчаливо следовал на полшага сзади.

Она все ждала, что Володя возьмет ее под руку и о чем-нибудь заговорит, но он молчал, а потом принялся пинать попадавшиеся под ноги камушки. Чудной парень! Он и после кино все молчал…

С этого дня Володя стал ходить к Люсе домой. Придет, усядется на табуретке возле стола и сидит этак молчком весь вечер, водя пальцем по узорам скатерти. Смешно глядеть.

— Ну, что новенького, механик? — спросит Тоня шутливо. — Расскажи что-нибудь.

— А чего рассказывать?

— Ну, скажи, почему электроножницы на закройке плохо работают? Ты направишь или главного просить?

— Направлю, завтра направлю. За вами разве успеешь? Только сделаешь, а вы уж ломаете.

— А ты сделай на совесть, тогда надолго хватит.

…Потом Володя перестал заходить, а Люся, едва прибегала с работы, тотчас переодевалась и уходила из дому. Возвращалась за полночь, когда Тоня уже спала. Тихонько снимала туфли у дверей, чтобы не стучать по полу, раздевалась, не зажигая света, ложилась рядышком с Тоней и засыпала блаженным сном.

Новая жизнь подхватила Люсю и закружила в своем водовороте. Она подолгу теперь стала засиживаться перед зеркалом, придумывая различные прически. Могла с упоением глядеть на свои стройные ноги в новых туфлях, поставив небольшое зеркало на пол. Не привыкшая к городской жизни, она совершенно теряла голову от ее ритма и суеты. Она ходила все дни в каком-то приподнято-возбужденном настроении: часто беспричинно улыбалась, то вдруг начинала вальсировать по комнате в неудержимом веселье, то неожиданно становилась грустной и могла долго сидеть в молчании, подавляя вздохи.

Когда подруги на фабрике заводили разговор о новых модах, Люся жадно ловила каждое их слово. Ей нравилось ходить по магазинам, подолгу простаивать у витрин.

В дни получки Люся подсаживалась к Тоне и вкрадчиво говорила:

— Знаешь, Тонечка, какой красивый креп есть?! Майка сшила себе кофточку, очень симпатичная получилась, — и она выжидающе глядела на сестру.

Тоня понимала к чему этот разговор.

— Ну и лиса! Ладно, купи уж…

Со следующей получки Люся подговаривалась уже к чему-нибудь другому, и Тоня снова давала деньги из «общей кассы». Себе она покупала вещи очень редко, и то самое необходимое.

Потом Люся перестала советоваться, и покупала себе все, что вздумывалось. Всю свою зарплату она тратила на наряды.

— Знаешь что, дорогая сестренка? — сказала Тоня полушутливо-полусерьезно, но так, чтобы Люся поняла. — Нам не стало хватать денег.

— Почему?

— Ну, а как ты думаешь?

— Скажешь, много покупаю? Нисколечко! Девчонки не постолько тратят!

— Может быть, им помогают папы и мамы?

— Не знаю! — Люся вспыхнула. — Я ведь тебе не запрещаю покупать все, что ты хочешь.

— А я ничего не покупаю, ты же видишь.

— Это твое дело. Но и мне не можешь запретить тратить получку так, как я хочу.

Тоня ничего не ответила, хотя ей было очень обидно. Поведение сестры начинало беспокоить. Люся стала эгоистичной.

Однажды она вернулась со свидания во втором часу ночи, очень долго копошилась в темноте, чертыхалась, потом включила свет. Тоня проснулась. Свет больно бил в глаза.

— Нельзя ли потише, Люся?

— Нельзя.

— И вообще, не мешало бы тебе возвращаться пораньше.

— Тебя завидки берут, да?! Я не маленькая, когда хочу, тогда и прихожу! — запальчиво ответила Люся.

Тоня пристально посмотрела на сестру.

— Ты ненормальная.

— Сама ненормальная!

Люся легла спать отдельно, на сундуке, подстелив под бок старое пальто и укрывшись шерстяной кофтой.

Ночи стали совсем короткие. Вечерняя зорька, не успев угаснуть, крадучись по-над горизонтом, перекочевывает на восток и зажигает новый день.

Тоня не спала почти всю ночь. Она много передумала — о прошлом, о настоящем, о будущем.

Вспомнила свое далекое детство, родное село; мать в простом деревенском платье, сидящую на невысоком тесовом крылечке, выскобленном до желтизны. В руках у нее быстро-быстро мелькают блестящие стальные спицы — вяжет носки, такие мягкие и теплые, что даже в самый лютый мороз в них не стынут ноги. А рядом возле крылечка еще совсем маленькая Люська. Она вытягивает ручонки с растопыренными пальчиками, бегает за козленком, привязанным за колышек, стараясь схватить его, а козленок убегает и тоненько верещит… Как это было давно!..

И Люська уже выросла… Только очень легкомысленная. Мама всегда старалась, чтобы она не испытывала трудностей, не чувствовала нужды…

Разве не ради этого в трудную годину Тоня уехала в большой город, где у нее не было не только родных, но даже знакомых? Да и город-то настоящий она видела впервые в жизни.

Поначалу жила в няньках в семье военного врача. Потом Евгения Борисовна, жена врача, через знакомую портниху устроила Тоню в швейную мастерскую, где она научилась шить солдатское обмундирование.

…Вечером, уже за порогом, Люся сказала:

— За зеркалом на тумбочке тебе письмо, кажется, от Алексея. Меня сегодня домой не жди. Я иду к подруге на вечер.

Люся захлопнула дверь и ушла. Тоня не успела и слова сказать ей. Она взяла письмо, торопливо распечатала и начала читать. Алексей писал о том, что обзавелся семьей и извинялся, что, будучи в отпуске, не смог заехать повидаться.

Тоне хотелось разрыдаться, но она не могла, сидела неподвижно с остановившимся взглядом.

За окном притаились вечерние сумерки. Небо, чуть багряное на западе, к востоку становилось все темнее и казалось очень глубоким. Над соседним домом неуверенно вздрагивала одинокая звездочка, первая предвестница приближающейся ночи. В окно сонно заглядывали тополя, и все та же большая ветка легонько покачивалась, чуть-чуть задевая за стекло.

Скоро с тополей полетит пух. Много пуху, как снег. Потом тополя пожелтеют, налетит порывистый ветер, сорвет листья и понесет их по улицам, перемешивая с мусором и пылью. Небо затянется хмурыми тучами, и заморосит дождь, мелкий и бесконечный. Под этим дождем деревья будут стоять мокрые, прозябшие, чернея сучковатыми стволами. А потом выпадет снег, и деревья уснут. Но лишь уснут! С первым весенним теплом они снова встряхнутся, помолодеют, оденутся свежими листочками.

Деревьям хорошо! Они живут очень долго. Каждая весна — их молодость. А у человека молодость бывает только один раз…

Говорят, что главное в жизни здоровье, силы, любимая работа. Но, оказывается, это еще не все, чтобы быть счастливым. Человеку нужно больше! Человеку еще нужно хотя бы небольшое, но личное счастье, своя любовь. Чтоб можно было в выходной день красиво одеться и пройти под руку с любимым человеком… Чтоб прийти с работы и услышать веселый детский лепет…

За окном стало совсем темно. По углам комнаты расползлись черные холодные тени.

* * *

Люся вернулась утром, когда Тоня собиралась на работу. Она остановилась возле зеркала и, вполголоса напевая песенку, стала поправлять прическу. Тоня сосредоточенно готовила себе завтрак.

— Тонь, Тоня? — позвала Люся.

Тоня не ответила.

— Тонечка, ты на меня сердишься? Ну скажи, сердишься или нет?

— Нет, нисколько…

— А я чего-то сказать тебе хотела.

— Ну, говори.

Люся улыбнулась, еще раз взглянула на себя в зеркало и торжественно произнесла:

— Я выхожу замуж!

Тоня удивленно и недоверчиво посмотрела на сестру:

— За кого?

— За Володьку. Он мне вчера сделал предложение.

— Ты уже дала согласие?

— Ага.

Тоня удивленно и недоверчиво посмотрела на сестру. Все это было так неожиданно. И, главное, как казалось Тоне, слишком спешно.

— Ты обо всем уже подумала?

— А чего тут думать?

— Так ведь это же не так просто… Он тебя любит?

— Говорит, что любит.

Тоня молчала. Она не знала, о чем в таких случаях нужно говорить.

— Ну, а жить где будете?

— Володя говорит, что у него. Отец недавно большую квартиру получил в новых домах…

Тоня больше ничего не спрашивала. Она смотрела куда-то за окно, на тополя. Люся молча стояла рядом.

— Что же ты ничего не скажешь?

— А?.. — Тоня очнулась, словно ото сна, улыбнулась и уже ласково посмотрела на Люсю: — Желаю вам счастья!

* * *

На свадьбу съехались родственники. С Севера из геологической экспедиции приехал в отпуск старший брат Володи — Анатолий, высокий, широкогрудый и полный мужчина лет тридцати пяти. Народу собралось столько, что трехкомнатная квартира Корнеевых становилась тесной, и во второй комнате пришлось ставить дополнительный стол.

Тоню, единственную родственницу невесты, усадили поближе к молодым. Рядом с ней сел Анатолий.

— Вы не возражаете, если я возьму на себя обязанности вашего кавалера? — спросил он, мягко улыбаясь.

— Нет, пожалуйста.

За столом расселись остальные гости, и пиршество началось. Подняли рюмки за счастье молодых, кричали традиционное «горько», а молодые смущенно целовались.

— Опередил меня братец, — сказал Анатолий, близко склонив голову к Тониному лицу. — Я словно только сейчас заметил, как годы далеко унесли меня.

— Да, да… — подтвердила Тоня. — Время летит очень быстро. Кажется, совсем недавно Люся была еще маленькой девочкой, и вот уже выходит замуж.

— А вы не замужем?

— Нет…

— Отчего же?

Тоня опустила голову и, желая свести разговор в шутку, неловко сказала:

— Никто не берет. Кому я нужна старая?

— Ну, уж это вы напрасно так на себя…

И они рассмеялись.

После нескольких рюмок лица гостей раскраснелись, все заговорили, и за столом стало шумно. Кто-то хриплым басом затянул «Ой, да ты не стой, не стой…», песню подхватили на разные голоса, среди которых особенно выделялся очень визгливый голос худенькой старушонки.

В комнате стало жарко и накурено.

Анатолий предложил Тоне выйти на балкон, и они вышли.

На улице было темно и веяло сыростью. Небо из края в край затянуло сплошной осенней тучей.

— Наверное, дождь будет, — сказала Тоня, — а я не взяла с собой плащ…

— Ничего, не беспокойтесь. Найдем чем укрыться. А вот сейчас вам, наверное, холодно? — Анатолий снял пиджак и накинул Тоне на плечи.

Он легонько обнял ее одной рукой, как бы придерживая пиджак. Тоня не отстранилась, ей была приятна теплота его руки.

— Вы знаете, — сказал Анатолий, — у нас, наверное, уже снег выпал. В наших краях зима приходит очень рано.

— А какая у вас работа? Наверное, очень интересная?

— Очень! Представьте: кругом тайга — на сотни километров! — и маленький поселочек из десяти рубленых домиков — это наша центральная база. Вокруг поселка бродят всякие хищные звери.

Голос Анатолия звучал ласково и немного снисходительно, как обычно говорят с детьми.

— Но на центральной базе мы бываем редко, все время ездим на изыскания.

— И зимой тоже?

— Да, и зимой. Морозы у нас бывают трескучие. Надеваем меховые шубу и шапки, — как у чукчей, знаете? — и отправляемся в тайгу.

Тоня в темноте плохо видела лицо Анатолия и его глаза, но ей казалось, что они смеялись.

— Не верите? Точно. Иногда по целой неделе кружит метель, носится поверху, завывает, словно стая волков, ломает деревья.

Тоня зябко повела плечами. Она молча слушала Анатолия и думала о людях, у которых такая трудная и интересная работа, и они месяцами не видят не только кино, но, может быть, даже теплого угла. Живут в глуши — и им не страшно! И они, наверное, очень любят свою профессию.

— Да… — вздохнула Тоня. — А у меня совсем иначе. Родилась и жила в деревне, потом в городе. Никуда не ездила, ничего не видела.

Она с грустной улыбкой рассказала о своей, казавшейся ей простой и неинтересной, жизни: с застенчивой искренностью, сама не зная зачем, рассказала о неудачной юношеской любви к Алексею.

Далеко за полночь, когда Тоня собралась идти домой, стал накрапывать дождик. Володины родные отговаривали ее, предлагали лечь спать у них.

— Тоня, голубушка, — говорила Володина мать, — останьтесь. Мы вам в отдельной комнате постелем.

— Да, нет, что вы, право! Вы не беспокойтесь. Я ж совсем почти рядом живу.

— Но завтра непременно приходите. Мы за вами обязательно пришлем! — мать многозначительно посмотрела на Анатолия.

Анатолий разыскал Тоне большой плащ с капюшоном и пошел проводить.

Они неторопливо шли тихими безлюдными улицами по убегающей вперед блестящей полоске тротуара. Анатолий крепко держал Тоню под руку, и она доверчиво прижималась к нему. Ей было тепло и покойно. Какое-то неизведанное до этого радостное возбуждение не покидало ее. Тоня шла молча, глядя себе под ноги, и ей ни о чем не хотелось думать.

— Я приду к вам завтра, — тихо сказал Анатолий, когда они вошли в подъезд Тониного дома.

Тоня не ответила. Анатолий взял ее маленькие холодные кисти в свои, стал согревать. Прикрыв глаза, Тоня вслушивалась в учащенные удары своего сердца. Сильные руки притянули ее… Ей сделалось так легко, словно невидимые большие крылья подхватили ее и понесли далеко-далеко…

Потом Тоня очнулась, открыла глаза. Ей стало не по себе. Она вырвалась из объятий Анатолия и быстро, задыхаясь, побежала наверх. Сердце часто-часто колотилось в груди, выстукивая упрямое «нет-нет, нет-нет».

Она торопливо открыла квартиру, вошла в комнату и беспомощно опустилась на кровать.

За окном слышался тихий шелест дождя и слабый стук ветки тополя, которая всегда тихо и мерно покачивалась у самого окна.

Тоня еще долго сидела впотьмах и думала: кто он? Случайный знакомый, или, может быть, тот, кого она все время ждала? И ей хотелось, чтобы он пришел завтра, и пусть это будет Анатолий, но не насмешливый, а другой, откровенный, большой и сильный, каким она себе его представляла, когда Анатолий рассказывал о своей нелегкой профессии.

Так и уснула Тоня не раздеваясь. А когда проснулась — за окном уже разлилась рассветная синь, и тополиная листва отливала неярким глянцем.

1960—1966 гг.

ДЕВОЧКА С ТАПКАМИ

Сначала липовая аллея, по обеим сторонам которой тянутся газоны с каймой орнаментного поребрика. На газонах растет множество белых и светло-розовых космей на длинных и тоненьких ножках. Потом поворот у гастронома и переход через дорогу. По ней с завода и на завод беспрерывно, нескончаемой вереницей движутся грузовые машины. Справа — Дворец культуры, слева — детский сад.

Много лет я хожу на работу этой дорогой.

Народ все больше идет попутный, навстречу очень мало. Почти всех встречных знаю в лицо.

Возле соседнего дома каждодневно встречаю старика-пенсионера в коричневой толстовке. Неизменно, в одно и то же время он гуляет с жирным куцехвостым бульдогом, которого (я даже это запомнил) зовут Коржиком.

Всегда на одном и том же месте, не доходя до гастронома, встречаю молодую женщину — блондинку. Ходит она торопливыми маленькими шажками, одну руку с кулачком относит далеко в сторону, другой крепко прижимает сумочку к бедру. Зимой, помню хорошо, носит кротовую шубу и такую же шляпу.

Эти постоянные встречи как-то сблизили нас. Мы не здороваемся, но обмениваемся немым приветствием взглядов.

А на перекрестке, там, где по утрам никогда не прекращается поток машин, я всегда встречал девочку лет шести. Аккуратно одетая, причесанная, с лентами в косичках-хвостиках, она держала под мышкой тапки, завернутые в лист бумаги.

В какой бы день я ее не увидел, она всегда была одна. Выждав момент, когда движение поутихнет, она быстро и бесстрашно перебегала улицу. И снова гудящий поток машин. Отчаянная девчушка! Я всегда ожидал, пока она не скроется за оградой детского сада, и только после этого шел дальше. Было удивительно, что такую маленькую девочку никто не провожал в таком опасном месте.

Однажды утром был сильный дождь. Мой плащ, несмотря на свои водоотталкивающие свойства, сразу промок насквозь. Я бежал на работу, перепрыгивая через потоки воды, и проклинал ливень, что он не начался получасом позже. Я не обратил внимания, выходил ли гулять пенсионер и проходила ли мимо блондинка, но свою маленькую незнакомку я заметил на перекрестке с огромным маминым зонтом в руках. Она так же крепко держала под мышкой свои тапки. Девочка терпеливо переждала, пока проедут машины, потом побежала через дорогу прямо по воде и, конечно, промочила ноги. Я подумал, что мне следовало бы поторопиться и перенести ее.

В другой раз я заметил на ней новое платьице очень веселой расцветки. Девочка все время оглядывала себя, наверное, была очень довольна обновкой.

Каждое утро я хожу этой дорогой, уже много лет. Все стало обычным и привычным. Но вот эта обычность нарушилась…

Как и всегда, я встретил пенсионера с Коржиком, потом блондинку. Я дошел до гастронома, пересек улицу и остановился, ища глазами девочку. Я смотрел во все стороны, но ее не находил. «Наверное, она уже прошла», — подумал я и отправился на завод.

Днем, за делом, забыл о девочке, а вспомнил только дома, когда ложился спать, и снова меня удивило то, что она всегда ходит одна. Судьба маленькой незнакомки очень заинтересовала меня. «Встану завтра пораньше, — решил я. — Нужно не прокараулить ее». С этим и уснул.

Утром я вышел из дома минут на пятнадцать раньше и, разумеется, пенсионера и блондинку не встретил. Я остановился на перекрестке, стал ждать, когда появится девочка. Прождав безуспешно двадцать минут, вынужден был бежать на завод. «Она, наверное, простудилась, и мама не пустила ее в садик».

Придя к себе в отдел, я приступил к работе, но постоянно ловил себя на том, что думаю о девочке, что с ней случилось?.. Уж не попала ли она под машину?..

Эти мысли не покидали меня до конца дня.

Вечером, наскоро перекусив, я оделся, вышел из дома и побрел вверх по липовой аллее. Перекресток в эти вечерние часы пустынен, на нем почти не встретишь машин. Ни пыли, ни шума — спит перекресток.

Перейдя улицу и миновав калитку, я очутился в скверике детского сада, который утопал в зелени кустов акации и светлолистных кленов. Кое-где в их пышных кронах проблескивало первое золото. Клены раньше других деревьев, в самый разгар лета, уже отдают дань осени. Раньше всех сбрасывают листву, зато цепко, почти всю зиму, удерживают свои семена — бумеранги.

Я бродил между крохотными скамеечками и столиками, грибками и коробками с песком, среди «дворцов» и «кораблей». В одном углу короба возвышалась пирамида с углублениями-окнами, выстроенная маленькими созидателями, но какой-то озорник наступил на нее ногой и разрушил один бок.

Я люблю наблюдать, как играют дети, как круглоголовые карапузы увлеченно катают машинки, жижикая и фырча, а девочки, как маленькие мамы, кормят своих кукол-капризушек. Чудный мир — страна детства! Я люблю наблюдать жизнь этих маленьких жителей, этой теперь уже далекой от нас страны.

…Город погружался в голубые сумерки. В двухэтажном здании детского сада засветились окна. Я присел на низенькую скамеечку, словно Гулливер в стране лилипутов, еле уместившись на ней. Я думал о девочке, что вот на этой скамеечке она сидела, а вот там играла в песке, и что можно зайти в здание и спросить у какой-нибудь воспитательницы, что с ней…

Стало совсем темно, когда я вернулся домой. Проснулся утром и обнаружил, что мои часы стоят. Вероятно, забыл завести с вечера. Я быстро оделся и выбежал на улицу. Мне казалось, что уже очень поздно. Когда же я увидел, что мой пенсионер еще только выходит гулять со своим Коржиком, я успокоился.

Блондинку я также встретил на обычном месте. Она чуть заметно усмехнулась. Ах, да, возможно, потому, что я забыл надеть галстук и на рубахе не застегнул верхнюю пуговицу… Я спешил увидеть свою маленькую незнакомку.

В светленьком платьице, причесанная, с торчащими косичками-хвостиками, она, как и несколько дней назад, стояла у перекрестка и ждала, пока приостановится поток машин. Я подбежал к ней, боясь чтобы она не исчезла, взял за руку и перевел на другую сторону улицы.

— Где ты была эти дни? — спросил я.

Она глянула на меня смелыми веселыми глазами.

— Я была дома, — ответила она.

— Ты болела?

— Нет. К нам бабушка приехала в гости, и мне разрешили не ходить в садик.

— А почему ты всегда ходишь одна?

— Моя мама очень рано уходит на работу, а я еще сплю. Понимаете? Я потом встаю.

— Да, конечно, понимаю. А как тебя зовут?

— Оля.

— Знаешь что, Оля, — сказал я таинственным голосом, словно поверял тайну, — давай каждое утро переходить дорогу вместе, хорошо? Ты будешь ждать меня у гастронома, ладно?

— Хорошо, буду, — сказала Оля и, помахав мне рукой, побежала к зданию детского сада.

Я подождал, пока она скрылась за акацией, и пошел обычной дорогой.

1962 г.

СОН О КРАСНЫХ ШАРАХ

Мария задумчиво жевала хлеб. Она размышляла о сне, который видела этой ночью. Странный какой-то сон, непонятный. Шары красные, надувные, какие покупают детям по праздникам. Их было два. Мария держала их в руке и любовалась — красивые… Вдруг нитки оборвались, и шары полетели вверх. Мария ахнула, но было поздно. Она чуть не плакала от досады. А шары все уплывали в голубую вышину, становясь все меньше и меньше. Люди, как зачарованные, следили за ними. Шары до того стали маленькими, что их едва можно было различить…

— Лопнули! — сказал кто-то с торжеством.

Мария заплакала и… проснулась.

Она не знала, как толковать этот сон: к добру ли он, к злу ли?.. А в сны она верила, как впрочем, и в другие многие вещи: наговоры, привораживания, гадания… Мария знала, что ежели приснится река — то к слезам, в гору идти — к горю, тряпье да дерьмо — к обновам и деньгам. А вот красные шары к чему — не знала…

Мария подбавила в Вовкину тарелку еще картошки и придвинула миску с солеными груздями.

— Ешь как следует, — сказала она сыну.

— Да я уже наелся, мам.

— Все равно ешь. Теперь пока до города доберемся, а там, знаешь, в столовых не больно-то…

Вовка ел через силу.

Мария смела ладонью в кучку хлебные крошки и, придвинув к краю, смахнула со стола в другую руку. Оставшуюся полбуханки положила в пустую кастрюлю и закрыла крышкой — чтобы не черствела. Когда Вовка вылез из-за стола, она вытерла стол тряпкой, собрала грязную посуду и вышла в сени. Холодная вода плохо отмывала тарелки, но греть ее Мария не стала. Слишком долго, и можно опоздать на автобус. Ей непременно нужно было поспеть в город с первым рейсом к открытию магазинов — с утра, а тем более в конце месяца всегда что-нибудь выбрасывали хорошее. Нужно было купить Вовке новую школьную форму. Нынче в третий класс пойдет. Уж как ни туговато с деньгами, а все же не может она, чтобы сын ходил оборвышем. Слышала краем уха, как жалели ее соседи, мол, трудно бабе одной. Пуще всего Мария не терпела этой чужой жалости. Худо-бедно, а сына-то она вырастит не хуже людей, и образование даст.

Перемыв посуду, Мария перевернула ее на столе вверх дном, чтобы стекла вода, и закрыла от мух полотенцем. Она вернулась в избу и посмотрела на часы-ходики. Нужно было торопиться. Она велела Вовке надеть чистую рубаху. Сама нарядилась в выходное штапельное платье и повязала голову шелковой цветистой косынкой.

Мария закрыла избу на два запора, проверила, хорошо ли прикрыта дверь стайки, где у нее были куры, и только после этого ступила за калитку.

Автобусная остановка находилась возле магазина, до которого было минут пять пешего хода. Мария оглянулась назад и увидела возвращающийся из города автобус. Она велела Вовке поторапливаться, чтобы успеть занять сидячие места, а то придется целых два часа топтаться на ногах.

Автобус, покачиваясь с боку на бок на рытвинах и волоча за собой подол пыли, проехал мимо, и Мария пустилась за ним чуть ли не бегом. Вовка едва поспевал за ней.

Поселок, в котором они жили, был небольшой. Он вырос на краю карьера, где добывали камень и щебенку. Когда в карьере производили взрывы, в окнах домов позванивали стекла, и ветер приносил серую пыль. Была в поселке восьмилетняя школа, дневная и вечерняя, клуб и один продуктово-промтоварный магазин.

Еще девчонкой приехала сюда Мария к своему старшему брату Дмитрию, который работал в карьере механиком. До того жила в родной деревне, закончила там семь классов и в войну, когда совсем мужчин не стало, пошла работать в колхоз.

Образование у нее по тем временам считалось вполне приличным, и Дмитрий устроил ее кладовщицей в материальные склады. Они размещались в двух длинных деревянных бараках, друг против друга, и находились на полпути от поселка до карьера в березовом лесочке. В одном складе хранились всякие краски, лаки, и рукавицы и спецодежда, мыло и даже, говорили, чистый спирт — неизвестно для какой цели. Здесь хозяйничала Валя, девушка «сурьезная», как говорили про нее, и неразговорчивая. Она была на два года старше Марии.

В складе напротив хранились различные запчасти от машин, электромоторы, буты с толстым смоленым кабелем. И всем этим стала заведывать Мария.

Валя оказалась неплохой подругой. Они вместе ходили на работу и вместе возвращались домой. Доверительно поведывали друг дружке о своей прошлой жизни. Собственно, больше всего рассказывала Мария, а Валя только слушала, иногда участливо улыбалась и согласно кивала головой. Вообще, в ее отношениях к Марии была необидная забота старшей. Мария быстро привязалась к ней.

В обеденный перерыв всегда забирала свой сверток с едой и шла к Вале. Они усаживались за большим столом, на котором стояли длинные ящики с картотекой: в одних карточках были записаны все материальные ценности, и в них Валя отмечала приход и расход; в других — фамилии рабочих, получающих мыло, спецовки. Во всем Валином хозяйстве чувствовался устоявшийся порядок, а в помещении — образцовая чистота. Даже половик лежал у дверей, и Валентина требовала, чтобы каждый, кто входил, тщательно вытирал ноги.

Марии очень нравилось сидеть у Валентины, и запах красок не раздражал, а как-то даже приятно щекотал ноздри. Мария завидовала этой чистоте и порядку. Но разве могла она навести у себя такой же «марафет», как называли рабочие, когда у нее такие тяжелые железные механизмы, которые не только она одна, но даже мужчины еле-еле сдвигали с места. А от того, что эти механизмы то затаскивают, то вытаскивают из склада, пол весь исцарапан и изрыт ломиками. И Мария втайне мечтала, что когда Валентина уйдет отсюда, то она обязательно попросится в этот склад.

А Валентина собиралась уходить. Она поступила учиться заочно в индустриальный техникум. Когда Мария приходила к ней в обед поболтать о разных пустяках, Валентина нередко совала ей в руки какую-нибудь книгу и говорила:

— Читай и молчи. Я буду заниматься.

И Мария сидела молча, но не читала, потому что читать не любила. В школе занималась она слабо, усидчивостью не отличалась, и Валина напористость в учебе ее восхищала.

— Завидую тебе, что ты так умеешь заниматься…

— А чего тут завидовать? Тебе тоже учеба не заказана.

— Нет, — ответила Мария грустно, — я не способная. Бывало в школе читаю, читаю учебник, а ничегошеньки не понимаю, и все тут! А ты вон как занимаешься…

— Просто ты лентяйка, вот и все, — сказала Валентина, не отрываясь от книги.

— И это правильно, — вздохнув, сказала Мария. Она со всем соглашалась, но ничего не собиралась делать.

Каждое утро, обычно в самом начале смены, на склад приходили люди получить все необходимое. К Марии приходили редко, больше шли к Валентине: за краской, за мылом, за брезентовыми рукавицами. И все говорили с ней ласково, а некоторые заискивающе, особенно мужчины да молодые парни.

— Здравствуйте, Валюша! Как поживаете?.. Что новенького у вас?

— Число двадцать второе и день сегодня среда, — серьезно ответит Валя, и уж посетитель понимает, что нужно ближе к делу.

— Нитрокрасочки нам зеленой. Вот требование…

Или:

— Доброе утро, милая барышня! Рукавички бы нам сменить. Сами понимаете, нам, бабам, без них никак нельзя. С мозолями-то нас мужики любить не будут. Они любят, чтоб мягкими их гладили, — и, получив свое, женщины со смехом отходили.

Особенно часто, и не только по утрам, захаживал один молодой шофер с залихватским чубом, вьющимся по тогдашней моде из-под кепки. Звали его Григорием. Он появлялся с неизменным восклицанием:

— Здравия желаю, красавицы! — и старался завести с Валей игривые разговорчики.

Валентина встречала его сдержанно и холодно.

— Вы пришли что-нибудь получить?

— Да нет, просто так, на вас поглядеть. А что, разве нельзя?

— А у нас, между прочим, здесь не клуб. Концерты не показываем и смотреть на нас нечего.

Иногда Григорий приглашал девчат в кино. Но Валя всегда отказывалась, а Мария тоже не ходила, потому что знала, что ее Григорий берет просто так, за компанию, это было немного обидно.

Мария удивлялась:

— Чего ты с ним так неласково? Парень он ладный и вообще…

— Вот именно: вообще! Ни к чему это. Несерьезно все. Он, поди, и официанткам в столовой так же улыбается.

Мария только пожимала плечами. Ах, как бы ей хотелось, чтобы и с ней так же разговаривали люди, и так же величали, но к ней в склад ходили нечасто. Изредка прикатит грузовая машина или притарахтит трактор: то привезут, то заберут что-нибудь — и все. И никаких таких ласковых разговоров, все больше молчком. Как-то раз на машине за запчастями приехал брат Дмитрий. Он с улыбкой оглядел обширное хозяйство Марии и спросил:

— Как тебе тут?

— Ничего.

— Может, в крановщицы пойдешь? Уходит от нас одна женщина, можно на ее место.

— Нет, — ответила Мария, — здесь мне лучше.

— Как знаешь. А то подумай. Работа там интересней и заработок лучше… Ну, конечно, потяжелей, чем здесь.

Еще раньше Дмитрий предлагал ей пойти на курсы электромонтеров, но Мария тоже не захотела. Одно было у нее желание: перейти в склад Валентины.

Каждый вечер в пять часов Валя и Мария запирали свои склады на огромные висячие замки, опечатывали двери и ждали, когда придет дед Василий с собаками. Их заливистый лай бывало слышно еще издали. Собак было три. Самую огромную и рыжую, ростом с теленка, звали уменьшительной кличкой Жулька. Ее место было посредине между бараками. Двух других, поменьше ростом, — черную и мохнатую Матильду и пегого Играя, — цепляли с тыльных сторон складов. Как только их отпускали, они тотчас начинали носиться взад-вперед, с отчаянным, добросовестным лаем, позванивая цепями. В тихую погоду их бывало слышно даже в поселке, и дед Василий не раз за вечер выходил на крыльцо и прислушивался: он различал, когда собаки лаяли просто так, а когда на человека.

Привязав собак, дед Василий полусердито приговаривал:

— Ну, ну! Будет озоровать-то! Чтоб мне, собачьи ваши души, стерегли как следовает! — и, потоптавшись на месте, шел за девчатами домой.

Сколько лет было деду Василию, никто не знал толком, да и сам он вряд ли помнил. Был он очень стар, хотя держался прямо и ходил молодцеватой походкой. Дед Василий был молчуном. Валентина сначала жила как квартирантка, а потом, когда дед Василий овдовел, была ему вместо дочери.

Над мирскими людскими хлопотами дед Василий посмеивался хитро, пряча улыбку в бороде да усах. Болтунов не любил, особенно баб, которые собирались летними вечерами на лавках да завалинках перед избами, и, луща семечки, судачили дотемна.

Если о чем и говорил дед с охотой, так это о собаках. Потому и знали о нем люди только те истории из его биографии, где дело касалось собак. Говорили, будто он в молодости был не то дрессировщиком, не то каким-то тренером. Одним словом — специалистом по собакам. Говорили также, якобы со слов самого деда Василия, что вырастил он знаменитую овчарку, прославившуюся на пограничной заставе, и что про то, как она шпионов всяких выслеживала да ловила, написана целая книга.

Сколько помнили в поселке деда Василия (а был он старожилом), неизменно в жару и холод, как туркмен, таскал он меховую папаху. Была она лохматая и вислошерстая. Люди посмеивались, что даже папаха у деда Василия и то из собачьего меха.

Но как бы там ни было, дед Василий был в поселке уважаемым человеком и депутатом поселкового совета. А благодаря его собакам, ни один вор не отваживался проникнуть в склады.

Так вот и работала Мария на своей спокойной должности и была вполне довольна.

Когда Валя уезжала в город сдавать экзамены в техникум, Мария хозяйничала в обоих складах.

Однажды появился Григорий.

— Здравия желаю, красавица! Где ж твоя подружка?

— В городе. Экзамены сдает. Соскучился?

— Да чего там! Гордячка она. — Григорий огляделся. — Я человек не гордый. Мне и с тобой болтать приятно. Ты тоже девчонка ничего, симпатичная.

— Так ли уж и приятно тебе со мной разговоры говорить? — сказала Мария, все же польщенная вниманием. — За тобой, слыхала, девки табуном ходят… Куда уж нам уж!

— Они-то ходят, — хвастливо ответил Григорий, — да мне-то ни к чему. Вот ты — другое дело.

— Чем же я вдруг тебе приглянулась, — Мария сощурила глаза. — Небось не ко мне, а к Вальке прибежал! Вот и жди свою Валечку.

Григорий выпрямился и посмотрел в сторону.

— А ты тоже, недотрога… Я вот в кино хотел пригласить, вдвоем веселее.

— Заместо Валентины, что ли?

— Да нет. За тобой пришел.

— Хоть и знаю, врешь ты: все вы мужики обманщики! Но так и быть, пойду… для интереса.

«Что я, дура, — отказываться? — думала Мария. — Ухажеры, чай, на дороге не валяются».

Вечером она нарядилась в лучшее платье и, как условились, пришла к клубу в семь часов. Григорий уже ждал ее с билетами. Они прошли в зал и сели рядышком. Марии казалось, что все люди обязательно заметили, что она с парнем. И сердце у нее тревожно и радостно трепыхалось, а в руках была неприятная дрожь, словно взяла она без спросу что-то чужое, неположенное. Мария сердилась на себя и старалась успокоиться, что ничего недозволительного не делает. У Вали ведь с ним ничего такого нет. Отбивать — она не отбивает, так чего тут совеститься?..

Во время кинокартины Мария чувствовала, что Григорий больше смотрит не на экран, а на нее. А потом его горячая рука отыскала в темноте ее ладонь, лежавшую на коленке, и Григорий стал перебирать и сжимать ее пальцы.

После кино они долго гуляли по сумеречным околицам поселка. Григорий тихо вел ее, прижав к себе, и говорил что-то приятное и ласковое, но самих слов Мария не запомнила, потому что слишком взволнована была. А потом, у калитки, он… целовал ее. И Марии казалось, что ее вовсе нет, а так, только дух один, потому что в тот момент она себя совсем не чувствовала. Всем завладело лишь тягучее и приятное чувство неизведанного и желанного…

Во всю-то ноченьку Мария глаз не сомкнула. Все думала, думала. И ей уж начало мерещиться ее женское счастье: свой домик, чистенький, уютный, половики во весь пол и на окнах тюлевые шторы, а на подоконниках цветы в горшках. А еще ей хотелось бы справить хорошую постель, и чтоб настоящая пуховая перина…

— Ой, девка, не к добру ты с этим парнем связалась, — сказал однажды дед Василий, придя к закрытию складов привязывать собак и застав у Марии Григория. — Не по совести с тобой фиглирует.

— Да что вы, дедушка? Просто так он. Что уж вы на него?

— Эх, молодежь… Зажмурившись живете, — вздохнул дед Василий и направился разводить собак.

Был как-то у нее разговор и с братом Дмитрием дома. Ему Григорий тоже не нравился.

— Лодырь он, — сказал Дмитрий, — и нечистый какой-то… Его сколько раз за левые рейсы шерстили.

Но Мария отбивала все нападки. Ей казалось, что люди по зависти хотят отобрать у нее ее счастье, и озлобясь, слепо старалась удержать его возле себя. И в том, что Григорий однажды попросил у нее без документов пять литров краски да бутыль олифы (сказал: для хозяйки), Мария ничего особенно крамольного не усматривала: многие тащут… Ну, не у Валентины, конечно. А Валя ничего не узнает. Подумаешь, каких-то там пять литров.

Когда Валентина вернулась из города, Мария встретила ее сдержанно.

— Как ты без меня тут управлялась? — спросила Валя, просматривая приемно-сдаточные ведомости.

— Ничего. Все в порядке… — сказала Мария в сторону.

Теперь она боялась смотреть прямо в глаза подруге, а Григорию наказала, чтобы в склады не приходил, а ожидал ее за лесочком, и чтобы не попадался на глаза ни Валентине, ни деду Василию.

Вечерами они по-прежнему вместе блуждали теми же околицами до поздней ночи, подальше от людских глаз, и даже ходили при луне к дальнему лесному озерку…

Так было месяца два, а потом Григорий уехал.

Насовсем.

Их автоколонну перебросили на другой объект.

Сколько слез пролила Мария! Не столько от обиды, нет! — от стыда… Как смотреть теперь будет в глаза людям?.. Что скажут брат Дмитрий, Валя и дед Василий?

Сначала Мария жила у брата, и было очень тесно, потому что ребятишки у Дмитрия подрастали… А потом, когда он построил себе большой новый дом, она осталась в пятистенной бревенчатой избушке, безвозмездно оставленной ей. В то время у Марии уже Вовка народился.

* * *

Народу в автобусе было пока немного, и Мария с Вовкой устроились на предпоследнем сидении. С разных сторон поселка к остановке сбегались люди, здоровались на ходу и тут же заводили разговоры, с шумом взбираясь в автобус.

Кондуктор, толстая молодуха, уже начала продвигаться по проходу, картаво повторяя:

— Приобретайте билетики! Билетики приобретайте, граждане!

И получалось это у нее забавно, словно шарик во рту перекатывался: «прлиобрлетайте».

— На мальца тоже положено, — сказала она, кивая на Вовку.

Мария неохотно достала еще полтинник и подала кондукторше. Та оторвала ей второй билет. Год назад Мария возила Вовку бесплатно, выдавая за дошкольника, а теперь уж вырос. Она поглядела на Вовкин затылок, где в ложбинке торчал завиток волос, и сердце ее наполнилось материнской нежностью и гордостью, что у нее растет сын.

* * *

Вовке шел уже десятый год. Вырос он незаметно. Иногда, задумавшись, глядела Мария на сына, и ей казалось, что все, что происходит, вся жизнь ее — это не на самом деле.

Она могла часами, забываясь и оставив дела, сидеть и думать, думать…

Вовка в это время гонял голубей на соседней улице или барахтался в реке. А то вместе с ребятами бегали на карьер поглазеть как взрывают, отправлялись туда самые смелые, девчонок не брали.

Очнувшись, Мария вспоминала, что пора загонять Вовку домой. Если приходилось долго искать его — бранилась, больше для порядка, для острастки, но вскоре забывала о том, что бранилась, да и о Вовке тоже. И когда он, набегавшись за день, засыпал безмятежным сном, Мария еще подолгу сиживала наедине со своими мыслями о бабьем одиночестве.

После отъезда Вали Мария перешла в ее склад, о котором так мечтала и который вскоре стал ей более постылым, чем прежний, потому что люди приходили просить «для хозяйства» кто олифы, кто краски, кто отрезать стекла на створку, потому что «мой-то мужик, холера его дери, разбуянился по пьянке, начисто высадил». Отказывать неловко, а всех не оделишь, растрата большая может быть — тогда, не дай бог, и за решетку недолго. Опять же: не ублажишь людей — плохая.

Мария все чаще думала о Валентине: у нее все ладно выходило, и разговоры были вежливые, уважительные. И все-то у нее просто получалось, все ей бывало ясно.

Порядок в складе, оставленный Валентиной, Мария старалась поддерживать: так же исправно вела карточки, наводила чистоту и у порога держала голик, но все это она делала безо всякой охоты, больше по привычке.

Дед Василий, как и в прежние годы, приходил к концу рабочего дня цеплять собак.

Теперь они с Марией возвращались вместе, но шли все больше молчком. За последние годы дед Василий заметно сдал, стал еще более неразговорчив. С тех пор, как Валентина закончила техникум и уехала, он жил один. Стирать ему исподнее и рубахи бралась Мария. За услуги плату не брала. В благодарность дед Василий перебрал ей печь, вычистил дымоход, и теперь она гудела и обогревала отменно.

— Будет петь! — говорил дед Василий, довольно щурясь.

Иногда заходил он к Марии просто так, без дела. Бросал свою вислошерстную папаху прямо на пол при входе и приветствовал:

— Добрый вечер, люди!

— Вечер добрый! — отвечала Мария и приглашала к столу: — Садитесь с нами снедать. Щей похлебаемте да макаронов.

Дед Василий не отказывался, проходил к столу, расправлял бороду и усы, чтоб не мешали есть, и неторопливо орудовал ложкой.

Вовка любил наблюдать, как дед ест, как в бороде застревают хлебные крошки, отчего борода у деда Василия всегда хлебно пахла. Особенно Вовке нравилось, когда дед Василий, озорно подмигнув ему, брал в рот макаронину и, растягивая уши в стороны, со свистом втягивал ее в рот. Вовка хохотал до коликов. Они с дедом Василием дружили.

Дед брал его с собой, когда ходил цеплять на ночь собак, и в лес они вместе ходили по ягоды и грибы. Много интересного рассказывал дед Василий, и сказочного и взаправдашнего.

— Ты, Вовка, умное слово завсегда слушай. Не всякая сказка — потеха. Через сказки народ, вот как я тебе, мудрость свою передает от дедов внукам. Взять хоть приметы… Глянь-ко на закат: видишь, как заря с ненастья красным полыхает?.. Завтра, значит, вёдро будет. А ежели с утра ведро, а к вечеру красно, то к ненастью…

Дед Василий всегда разговаривал с Вовкой, как со взрослым, и Вовке очень нравилось, что они толкуют как равные.

…Автобус въехал в небольшую деревеньку и остановился возле магазина. Кто-то сошел, кто-то сел. Двери захлопнулись, и автобус, сердито взрыкивая, покатил дальше, взбивая пыль…

Время летит быстро. Ох, как быстро! Кажется: совсем недавно девчонкой бегала, а вот, поди ж ты, четвертый десяток. Ах, годы, годы! Так вот не заметишь, как и старость подойдет. А старости Мария почему-то очень боялась. Ей казалось, что пока она еще молодая, она может на что-то рассчитывать. Но пока ничего особенно хорошего в жизни не увидено.

Все ждет какой-то нови, а жизнь идет по-старому. Хочется, чтоб как у других людей, а духу не хватает. Не знает Мария, как сделать жизнь счастливой. С тех пор, как появился у нее Вовка — безотцовщина, Мария стала сторониться людей. Единственный человек, с кем она могла бы поделиться своими мыслями-заботами — Валентина — жила теперь в городе, работала на крупном заводе, была замужем и растила дочь.

На полочке в красном углу комнаты, там, где раньше ставили иконы, хранила Мария среди ценных бумаг и документов письма от Валентины. Валя много раз приглашала в гости, просила навещать и помогать деду Василию. Иногда слала из города гостинцы. Но Мария так ни разу и не была у нее в гостях. Стыдно. Все совесть мучает, что не созналась тогда про краску.

Ох, часто Мария недовольна собой. Суетливо живет. Увидела как-то соседи новый комод привезли, сердце заныло, нет у нее такого. И всегда так: у кого что хорошее увидит — завидует.

Дмитрию, брату, пожаловалась на свои затруднения, а тот в ответ:

— Не так живешь, Мария! Без интересу. Устроил я тебя на склад попервоначалу, думал, пока присмотришься, а там и на дельную специальность. А ты застряла, трактором тебя не сдвинешь. Ведь никакого же росту. Человеку без этого нельзя, душа паутиной затянется.

…За окном проплывали выспевшие поля, засеянные хлебом и кукурузой. Среди полей зеленые острова разбросаны — березовые колки.

Автобус мягко покачивался. Шум мотора и людской говор слились в один монотонный гул. Мария задремала.

Снились ей платья. Много платьев. Мария примеряла их, смотрелась в зеркало. «Ну, как?» — спросила у Вовки. Платье из голубого шелка, и туфли на высоких каблуках… «Хорошо!» Но это отвечает не Вовка, а какой-то молодой красивый мужчина. И вот уж она идет с ним под руку. А люди кругом и говорят: «Хороша пара! Дай бог им счастья!..»

Вовка трясет Марию за руку:

— Мамка, город уже! Вон, гляди, телевышка.

Мария открыла глаза.

Сначала автобус пробирался по узким улочкам пригорода и его сильно болтало из стороны в сторону на разбитых дорогах, а потом он вырвался на асфальтированное шоссе, только что политое дождевальной машиной, и колеса липко шелестели; и как-то сразу свежее и легче стало дышать после долгой и пыльной дороги.

Проезжая по улицам города, Мария всегда волновалась. Она уже начала торопиться. Не терпелось куда-то бежать, где-то поспеть, что-то не пропустить.

Как только автобус остановился на автобусной станции, где было много машин и толпилось много народу, Мария нетерпеливо схватила Вовку за руку и потащила к выходу, перешагивая через мешки и сумки и проталкиваясь между людьми. Какой-то старик проворчал:

— Куда прешь-то? Не поспеешь, что ли?

— Не поспею, — буркнула Мария, спрыгивая с подножки на землю.

Вокруг громоздились многоэтажные дома, и люди на их фоне казались гораздо меньше, и много их, копошащихся, словно муравьи, погруженных в свои хлопоты.

Рядом с автобусной станцией был рынок, и Мария решила первым делом заглянуть туда. Она обошла все промтоварные киоски и ларьки, что-то высматривала, приценялась. Прошлась по овощным рядам, поинтересовалась, что почем.

Все цены она переводила на старые деньги (к новым не могла привыкнуть), и каждый раз сумма казалась ей значительной.

Солнце уже начало изрядно припекать.

Выйдя с рынка, Мария взяла Вовку за руку, и они пошли к двухэтажному универмагу, что был неподалеку.

Вовка с любопытством озирался по сторонам. Давно он не был в городе, больше года, и теперь многое было ему в новинку. Последние два раза мать не брала его с собой — лишние расходы.

В этот раз он очень просился, и мать согласилась.

На огромной площади было много голубей. Малыши бегали, старались поймать их, взрослые крошили голубям хлеб. Толстый мальчуган в матросском костюмчике лениво крутил педали на трехколесном велосипеде с толстыми красными колесами. Интересно, накачанные или нет?.. Вовке хотелось посмотреть, но мать сказала «нечего глядеть» и потащила его дальше. Они почти бежали по улицам и один раз даже чуть не попали под машину на перекрестке. А потом кто-то сказал по радио:

— Гражданка с мальчиком! Вы нарушаете правила уличного движения. Улицу нужно переходить только на зеленый свет!

Вовка ничего не успевал толком разглядеть. Ему хотелось узнать, откуда это про них по радио сказали. Кругом было столько интересных вещей!

В универмаге Мария останавливалась у каждого прилавка, смотрела разные товары, спрашивала цены и возвращала обратно. Вовка знал: все, что она смотрела, ей нравилось, но она почему-то ничего не покупала.

Народу в универмаге было, как груздей в кадке, и все толкали Вовку, а один дядька даже отдавил ему ногу.

Было душно и жарко. Рубашка прилипла к спине. Пот лез в глаза и щипался. Вовке хотелось всех растолкать и выбежать на улицу, но мать не велела ему никуда от нее уходить. Он был страшно злой на всех. Ему приходилось задирать голову кверху, чтобы было легче дышать.

Мария остановилась в отделе детской одежды и стала выбирать Вовке школьную форму. Напротив Вовка увидел игрушки, и ему очень захотелось посмотреть на них.

— Мама, айда, поглядим игрушки?

— Некогда нам глядеть. Стой давай!

Но Вовке надоело стоять, и он потихоньку пробрался к отделу игрушек и встал у прилавка.

Каких только игрушек здесь не было! И заводные машины, и настоящие железные самокаты, и разные игры в коробках! У Вовки даже глаза разбежались — таких у него никогда в жизни не было.

У прилавка толпились люди. Продавщица заводила ключиком желтого утенка. Туловище у него было похоже на большую желтую грушу, из которой торчали коричневые лапы, белые крылышки и красный клюв. Когда продавщица поставила утенка на прилавок, он начал передвигать лапами, шевелить крыльями и раскрывать рот. Двигался он по кругу. Очень забавная игрушка…

Вовка спохватился и вернулся назад, туда, где мать выбирала ему школьную форму, но ее там уже не было. Вовка очень испугался. Он не знал, куда ему бежать, и заплакал. Какой-то мужчина в соломенной шляпе спросил, почему он плачет, и Вовка ответил, что потерял маму. Мужчина велел ему стоять на месте и ждать.

В это время Мария пробиралась в толпе и искала сына. Она уже жалела, что взяла его с собой. Пусть бы сидел дома, и не было бы никаких переживаний. Больше всего она боялась, что Вовка выйдет на улицу и попадет там под какую-нибудь машину.

Мария растерянно металась по всему универмагу. От страшных мыслей у нее холодело в груди. И когда она, наконец, набрела на Вовку, ревущего, с грязным лицом, по которому были размазаны слезы, у нее опустились руки.

— Ну!.. гад паршивый, — беззлобно сказала она и подтолкнула его вперед.

Они вышли на улицу. Под мышкой Мария держала сверток: после долгого рассматривания она все-таки выбрала Вовке школьный костюм.

— Чтобы ни на шаг от меня не отставал! — сказала она сердитым голосом. — Избегалась вся, пока нашла. Сроду больше не возьму с собой. Будешь дома сидеть.

Вовка шел рядом, опустив голову, и молчал.

Много еще магазинов они обошли, и Вовка не понимал, зачем это. Уж лучше бы в кино сходить, чем вот так толкаться. Он захотел есть и сказал об этом матери.

— Погоди просить, — сказала Мария. — Неужто проголодался уже? А ведь я говорила дома, чтоб ел как следует.

— Ну вон хоть пирожков купи, — просил Вовка, когда они проходили по скверику мимо лотошницы, бойко выкрикивавшей: «Пирожки горяченькие! Шесть копеечек штучка. Свеженькие, горяченькие пирожки!»

— Что в них толку, — сказала Мария. — Пустые они. Ни сыт, ни голоден не будешь. Уж лучше в столовку пойдем.

Вовка устал. Ноги гудели. Посидеть бы на скамейке, но мать все куда-то торопилась и все говорила «потерпи».

В столовую, которая попалась им на пути, они все же заглянули, но там было много народу, и Мария ждать не стала. Они заходили в кафе, но там было все дорого, и они опять пошли дальше.

Вовка уже еле волочил ноги. Его ничего больше не интересовало: ни голуби, ни легковые машины, с шелестом проносившиеся рядом, ни игрушки в витринах магазинов. Ему даже есть перехотелось. Только бы упасть где-нибудь в траву и лежать, ни о чем не думая. Все виденное за день — люди, хлопающие двери, кожаные сумки и чемоданы, высокие полки с обувью и тюки материи — все кружилось перед глазами, сливаясь в длинную пеструю ленту, которой не было конца.

— Мама, — сказал Вовка слабым голосом, — я устал. У меня голова болит.

Мария испуганно поглядела на сына, на его бледное, осунувшееся лицо.

— Что с тобой, сынок? Ты, верно, есть хочешь? Сейчас я тебя накормлю.

Она повела его в первое попавшееся кафе. Цены там были тоже не дешевые, но она никуда дальше не пошла. Заказала себе и Вовке по полпорции борща, по котлете. Вовке она еще взяла компот. Но Вовка ел без всякого желания: похлебал борща, поковырял вилкой котлету и даже компот не выпил весь. Мария торопливо доела все, что осталось, и они вышли на улицу.

— Может, тебе мороженки хочется, сынок?

Вовка отрицательно помотал головой. Его мутило.

— Ну, тогда давай посидим, отдохнем маленько на вольном воздухе, — сказала Мария, глядя на желтое лицо сына, на котором блестели капельки пота.

Они сели на скамейку в садике напротив кафе. В тени деревьев было совсем не жарко. Сквозь зелень были видны серебрящиеся струи фонтана. По аллеям степенно прогуливались пожилые люди и молодые мамаши, толкая впереди себя детские коляски.

Сколько раз приезжала Мария, но почему-то никогда не замечала всей этой красоты. И где-то здесь жила Валентина. Мария помнила ее адрес, но пойти, повидаться с подругой не решалась: то боялась показаться жалкой, то совестясь за старый обман, а то и просто не желая идти в гости без гостинца, денег на который ей всегда не хватало…

Мария посмотрела на Вовку, и ей показалось, что его лицо стало еще бледней. Он сидел с закрытыми глазами, и его руки неподвижно лежали на коленях.

Мария тревожно спросила:

— Вовочка… сынок… что с тобой? Заболел, никак?.. Да, что же это, господи? Может, тебе водички?..

Она растерянно посмотрела по сторонам, как бы прося совета и помощи. Мария вытащила из-за рукава платья носовой платок, вытерла Вовке лицо и побежала за водой. Купила стакан газированной воды с сиропом и побежала назад.

— А стаканчик-то, стаканчик-то куда? — кричала продавщица. Но Мария не слышала.

Вовка отпил пару глотков. Мария отнесла стакан.

— Не положено посуду уносить, — наставительно сказала газировщица.

— Сыну моему худо, — виновато ответила Мария.

Она вернулась к Вовке, снова вытерла его бледное потное лицо платком и села рядом, обняв его руками.

Вовка уронил голову ей на колени, поднял ноги на скамейку и закрыл глаза. Ему не хотелось шевелиться. Стало легко и дремотно. Он лежал вверх лицом и сквозь закрытые веки ощущал бесконечную синь неба, и солнце с мягкими лучами, пробивавшимися сквозь зелень; и белые голуби — большая стая голубей, парящая в вышине над домами. Вот так бы всегда лежать на коленях у матери и никуда не ходить.

Мария не двигалась с места. Она сидела с застывшим лицом, по которому текли слезы, и про себя говорила: «Господи, что же это я?.. Ох!.. Дура я, дура!.. Вот он, должно быть, сон-то — красные шары — к болезни…»

Мария снова вспомнила сон: как держала шары, и как они уплывали в голубую даль неба, становясь все меньше и меньше… И Марии пришло на ум, что вот и ее счастье уплыло куда-то далеко-далеко и исчезло, как эти шары.

Этому счастью она и нарадоваться как следует не успела. А может, и нечему было радоваться? Может, это маленькое невесомое счастье не стоит жалеть и оплакивать, как приснившиеся красные шары?..

Вовка поднял голову, посмотрел на мать.

— Знаешь, мама, чего бы мне хотелось? — спросил он с улыбкой.

— Чего, сынок?

— Голубей бы пару. Голубя и голубку. Я их в стайке устроил бы.

— Хорошо, сынок, — с готовностью сказала Мария. — Куплю тебе голубей. Каких захочешь. Вот поедем в следующий раз в город и ты выберешь… Обязательно купим!..

Домой возвращались предпоследним рейсом. Жара уже спала, но в автобусе было все так же душно. Вовку Мария усадила к окну, на сквознячок, а сама стояла рядом, держась за поручни.

Она не чувствовала усталости, как, впрочем, не чувствовала и духоты. На ее лице дрожали бисеринки пота, но она не пыталась смахнуть их платком. Вообще Мария ничего не замечала. Все было в каком-то тумане, и опять ей почудилось, что прошлой ее жизни вроде и не было, но в то же время Мария понимала, что все было. А что было? Ну! Училась… Ну, работала… Потом сын родился…

Сын… До сегодняшнего дня Мария как-то бессознательно ощущала Вовку как родное живое существо, о котором нужно постоянно проявлять заботу: кормить, одевать… Но она делала все это потому, что была матерью, и потому, что все матери так делают. Растила сына, а думала о своем. И только сегодня она, Мария, вдруг заметила, после того, как Вовке стало плохо, и что живет он совсем самостоятельной жизнью, со своими интересами, о которых она никогда раньше не догадывалась, а вернее, просто не замечала…

«Мама, голубей бы пару. Голубя и голубку…»

Мария вспомнила, как Вовка однажды принес от деда Василия славного вислоухого щенка. Принес — и принес, ничего не сказала. Но потом, когда щенок нагадил в избе, Мария, не раздумывая, выбросила его, а Вовке строго-настрого запретила разводить собак в доме. Вовка слезно плакал, умолял оставить, но Мария ни в какую не соглашалась. Теперь, вспомнив, пожалела о том. И еще подумала, что вот и сегодня не купила сыну никакой игрушки, денег пожалела… А что деньги?.. Сегодня есть, завтра нет. Их всегда не хватает… Вон у Еремеевны, у соседки, полон дом мужиков, зарабатывают хорошо, а тоже под получку бегает занимать…

Автобус сильно качнуло на повороте дороги. Мария невольно выпустила поручень и подалась в сторону на людей. Это вывело ее из раздумий.

За окном виднелся дальний лес. Солнце только-только спряталось за него. И казалось, что лес пылает. Потом он почернел и стал резко вырисовываться неровной линией на фоне догорающей зари.

Поселок был рядом. Вот-вот должна показаться и березовая рощица со складами. Марии даже почудилось, что она слышит лай собак… А там и сам поселок, где под тремя тополями стоит притихшая ее избушка… И странное дело — впервые Мария подумала о своем собственном домике, о котором так когда-то мечтала, с неприятным чувством холодного страха. Ее пугала тишина его полумрака, в который сейчас нужно было вступить, и стены, отделяющие ее от людей. А в соседних избах зажигались огни.

Подходя к ограде, Мария заметила, что на крыльце кто-то сидит. Это был дед Василий.

— Куда, думаю, пропали люди мои? — сказал он, подымаясь со ступеньки. — Давненько уж тут посиживаю… Вовка, вот я тебе свистульку сладил. Бери, дуди!..

1964 г.

Content

Сон о красных шарах

КАРТОШКА В МУНДИРЕ

ВОЗВРАЩЕНИЕ В СТРАНУ ДЕТСТВА

ОБИДА СТАРОГО МАСТЕРА

ТОПОЛЯ

ДЕВОЧКА С ТАПКАМИ

СОН О КРАСНЫХ ШАРАХ