Кай из рода красных драконов

Пролог

Камай

Младший сын князя умирал.

Ему было слишком мало зим для этой битвы — всего тринадцать.

Пальцы левой руки сжимали пустые ножны — он потерял в бою магический меч, полученный при посвящении в Белой горе.

Остался только короткий стальной клинок для правой руки. Правда, и он был из родовой драконьей стали. Но княжич так и не научился как следует бить правой рукой.

Он лежал на спине и смотрел в глаза всесильного Неба — Тенгри.

Грудь разрывала боль от глубоких ран, нанесённых когтями дракона.

Пахло гарью — огромная полоса выжженной земли языком тянулась через горную долину Эрлу: каменистую в изгибе реки и бесплодную.

Рядом с княжичем на почерневших камнях умирал искалеченный красный дракон. Он не сумел защитить хозяина или унести его от погони, потому что сам не достиг ещё полной зрелости.

Глаза дракона слабо светились. Казалось, он наблюдает, как на выжженную полосу земли опускается его противник — чёрный дракон. Огромный и страшный, в богатой боевой броне.

Со спины чёрного дракона соскользнул всадник в длинном плаще, подбитом мехом крылатого волка.

Кожаные сапоги подняли в воздух пепел. Запах гари усилился — чёрный всадник заметил умирающего княжича и зашагал к нему.

Юноша сумел приподняться, опираясь на локоть. Боль, слабость, истощение магических сил — арканом затягивались на его шее и тащили в тёмное царство Эрлика. И только душа рвалась вверх, к небу.

Он лежал и слушал, как чуть слышно вздрагивает земля: шаг, ещё один…

И вот уже иссечённое шрамами лицо нависло над княжичем. Колдовской знак на груди врага полыхнул багровым огнём, отозвался болью в израненном теле юноши.

В небе зашелестели крылья, и рядом с первым драконом опустился второй, такой же чёрный, но ещё более могучий и страшный. Над ним реял вымпел наместника императора Вайги — терия Вердена.

Как только дракон сложил крылья, с небес посыпались крылатые волки тёмной императорской масти, несущие на спинах рядовых воинов. Их было много — не меньше четырёх дюжин.

Зрение княжича начало мутиться. Гагары и лебеди — птицы, что провожают мёртвых — закружились над ним, маня в мир, где не будет боли.

Там — высоко — девять небес Тенгри. Там царствуют покой и радость, и каждый из попавших туда — властитель своей судьбы.

Юноша был достоин небес. Род его был не менее древним, чем род императора Вайги. Но земные почести не успели испортить его нрав, ведь наследовать долину Эрлу должен был старший брат, Эрген.

Жив ли он? Уцелел ли в этом страшном бою?

Если не уцелел — умирать нельзя! Отец, правитель Юри, подло убит врагами! Нужно сражаться! Если у этой земли больше не осталось защитников — пути к отступлению нет!

Пальцы левой руки вцепились в камень. Рывок…

Но подняться не удалось. Силы кончились. Мир размылся, мутнея. В ушах зашумело, и смерть обняла, как море, укачивая и умиротворяя.

Глаза княжича были ещё распахнуты, но он засыпал от ран. И не заметил в пляске туманных пятен, как спешился сам терий Верден, седой мужчина в чёрных доспехах.

Мягкие сапоги сделали прыжок неслышным, но земля дрогнула, и юноша моргнул, просыпаясь от предсмертного сна. Кулаки его сжались.

Снова заныл живот, исполосованный драконьими когтями, заболели обожжённые руки. Но княжич не отводил глаз от приближающегося врага.

Это был шанс. Единственный и последний. Он крепко сжал рукоять короткого меча для правой руки.

Следом за терием Верденом шёл всадник, что первым обнаружил княжича. Он успел схватить господина за плечо, не дав ему склониться над юношей.

Наместник отшатнулся и вовремя.

Княжич с рычанием вскинул короткий меч.

— Что это за зверёныш? — спросил терий Верден, хмурясь.

Магический дар не предупредил его об опасности, не вспыхнули амулеты… Словно сама судьба чуть не столкнула в бездну подземного неба.

— Младший сын мятежного князя Юри, мой господин, — почтительно ответил всадник.

Это был военачальник Кориус, глава драконьих дюжин, что обеспечили победу терию Вердену.

— Его имя?

— Камай, мой господин, — улыбнулся Кориус. — Камай из рода… красных драконов.

Он помедлил, разглядывая гигантскую рептилию редкого алого окраса.

Ходили легенды, что красный дракон способен обратить в бегство чёрного одним своим видом. Но вот он, красный: лежит изломанный на камнях. А его собрат струсил и унёс старшего сына правителя, Эргена к огненному перевалу.

Так значит, легенды врали?

— Камай? — удивился терий Верден. — Это не вайгальское имя. Я вижу, люди правителя Юри совсем одичали в этих горах. И что значит имя Камай у местных племён?

— Я не очень силён в наречиях дикарей, мой господин, — склонил голову Кориус. — Кажется, оберег или что-то вроде.

— Оберег? У дикарей тоже есть обереги? — наместник оскалил в усмешке длинные жёлтые зубы. — А сколько ему зим?

— Говорят, что тринадцать, мой господин, как и наследнику императора.

— Всего тринадцать? — терий Верден с сомнением посмотрел на юношу. — Понятно, почему шпионы его даже не упомянули в своих доносах. Но как так вышло, Кориус, что правитель Юри разрешил своему малолетнему сыну участвовать в битве?

— Здесь, в долине Эрлу, люди слишком похожи на зверей, мой господин. Здесь никто не может запретить биться юноше, что сумел подчинить своего волка или дракона. Такие нравы у нелюдей.

— Так это его красный? — удивлённо спросил терий Верден, указывая на изломанную алую тушу, рядом с которой лежал княжич. — Я полагал, что кого-то из военачальников Юри.

Он подошёл к мёртвому дракону.

Тот был недвижим, лишь остекленевшие глаза ещё слабо опалесцировали.

Было видно, что зверь молодой, но здоровый и сильный. И как же с ним справился такой жалкий мальчишка?

Терий Верден не сразу и вспомнил, что у правителя Юри действительно был не только старший, но и младший сын. Он не следил за дворцовыми сплетнями, предпочитая проводить время в сражениях.

Хорошо, что мальчишка попался Кориусу. Пока жива кровь красных драконов, можно ли говорить о полной власти чёрных над долиной Эрлу?

— А где старший сын Юри, бунтовщик Эрген? — скупо поинтересовался терий Верден, возвращаясь к своему военачальнику, что застыл возле умирающего княжича.

«Надо будет расспросить главу колдунов, Шудура, что это за мальчишка, — думал терий Верден. — Вот уж кто охоч до сплетен…»

— Эрген бежал с остатками дружины за Огненный перевал, — мрачно доложил Кориус. — Найяд, командующий крылатыми волками, послал две дюжины волчьих воинов в погоню, но отряд не вернулся.

— Раз голова Эргена не лежит передо мной на земле, Наяд больше не может командовать волками! — возвысил голос терий Верден.

— Голова Наяда будет лежать у входа в твою походную юрту, мой господин! — с готовностью отозвался Кориус.

— Зачем мне его голова? — рассердился наместник. — Пусть ищет путь через перевал, пока не сгорит сам или не принесёт мне голову бунтовщика!

— Мудрое решение, мой господин. — Военачальник низко поклонился, скрывая усмешку. Он не любил Наяда. — А что делать с княжичем? На его руках уже начали проступать воинские знаки, а кровь драконов опасна. И сталь его короткого меча — драконья. Прикажете перерезать горло?

Терий Верден с сомнением посмотрел на юношу.

Какие-то мутные истории рассказывали во дворце о младшем сыне правителя Юри и наследнике императора Нордае.

Кориус был прав — наследнику тоже минуло тринадцать зим. Лица его никто никогда не видел, но меч он тоже не выпускал из рук, словно любимую и единственную игрушку. Говорили, что скоро никто не сможет превзойти его в фехтовании.

Вот и Камай держал меч как опытный воин. Но почему он такой короткий? И что так мучительно отзывается в памяти?

Терий Верден кивнул на меч, и военачальник Кориус вырвал драконий клинок из руки княжича. А потом с поклоном передал наместнику.

Камай рванулся, пытаясь встать и принять смерть как воин.

Терий Верден рассмеялся. Занёс слишком лёгкий для его руки клинок…

— Тенгри, помоги, — прошептал Камай, но глаз не закрыл.

— Хороший удар, — кивнул Кориус. — В самое сердце.

Глава 1

Сила равновесия

Женька

Неверующих на войне не бывает. Только я.

Я никогда не верил ни в чёрта, ни в бога. Вера — вообще не моё. Я — сам по себе и хочу оставаться собой, а она меняет людей.

Стоит разрешить себе верить во что-то неуловимое, и ты уже обмяк, разленился. Тебе кажется, что полагаться надо не на себя, а на неведомого заступника.

Но спорить с верующими не буду. Знаю, что совсем ни во что не верить не многие могут. Особенно, когда смерть стоит рядом.

Друзья мои, попав на войну, стали ходить в полевой храм, а враги делали кукол вуду, одевая их в нашу одежду.

Наверное, и те, и другие — только думали, что верят. Друзей никто не крестил, а врагов не учили магическим практикам. Но всё-таки — магия, это уже какой-то каменный век, верно?

Я же голову иллюзиями не забивал. Верил в друзей да в своего винтокрылого.

Любя называл Драконом. Обидно было, почему такой красавец Ка-52 — и вдруг «Аллигатор»?

— Ты, Женька, в оба смотри сёдня, — сказал мне перед вылетом командир. — Неспокойно мне сёдня — коленка ноет, да и вообще…

Я кивнул. Вот Панкратычу я верил, как богу.

Однако сначала думал, что он ошибся с предчувствиями. Полдня всё шло хорошо. Мы почти отстреляли боекомплект и пошли на базу.

Маршрут был надёжный, многократно проверенный. Тихонечко ползли над землёй, вжимаясь в неровности грунта. И внезапно вылетели на колонну противника.

Не могло её тут быть, но…

Не растерялись, конечно. Отработали НАРами. «Немцы» тоже не растерялись. Мы увидели пуски ракет по нашему борту и начали спешно набирать высоту.

ПТУРщики однако попались настырные. Две ракеты прошли мимо, а третья таки зацепила моего винтокрылого.

Горящий Дракон, цепляя деревья, рухнул с тридцатиметровой высоты на землю.

Надо было дёргать за яйца, можно было успеть катапультироваться. Но я жалел Дракона и пытался его посадить.

Катапультироваться — означало погубить машину. Мне казалось, мы вытянем, сядем. Будем отстреливаться. Нормально.

Ну и мы сели, в общем-то. Я вытащил отрубившегося Панкратыча. Всё вокруг горело, и я тоже горел.

С Панкратыча мне удалось сбить огонь. Начал тянуть его подальше от пылающей машины. Он, вроде, ещё дышал.

А потом и на меня навалилось удушье, и я понял, что всё. Не успел.

Так бывает. Кажется, что вот-вот и выберешься, и не хватает секунды. И ты падаешь прямо в огонь.

Я задохнулся, сознание померкло, и пришла непроглядная тьма.

* * *

Во тьме я увидел странное: огромный зал с тонкими белыми колоннами.

Они уходили вверх и упирались в облака, пронизанные солнечным светом. За колоннами прятались чьи-то тени. Они колыхались, словно от ветра.

Потом тени приблизились, и стало понятно, что это тени людей: лёгкие, полупрозрачные, с неразличимыми лицами. Призраки?

Послышался тонкий пронзительный звон. Тени встали вокруг меня строго и безмолвно, словно собирались судить.

И тут же воздух сгустился, и в центре зала появились весы. Ну, вроде тех, что рисуют на знаке зодиака: коромысло и две чаши из бронзы, каждая — на четырёх цепях. Коромысло где-то в вышине держала чья-то невидимая рука.

Весы были такие большие, что я мог бы сесть на одну из бронзовых чаш, как на качели. Но стоял, не в силах пошевелиться.

— Где я? — спросил, а в голове билось: «Я же умер, сгорел? Неужели бывает посмертие и божий суд? Ну и как они будут судить неверующего? За что меня судить? Убивал? Так я же на войне».

— Не бойся, смертный, — глухо сказал один из людей-призраков и качнулся вперёд.

Только тогда я различил его усталое пожилое лицо и длинные седые волосы, спадающие на плечи.

— Это всего лишь зал равновесия, — голос призрака звучал устало. — Исход твоей битвы был предрешён. Ты выполнил всё, что должен своему миру. Но искра твоей души так сильно горит, что весы продолжают раскачиваться. И пока они не остановятся — умереть ты не сможешь.

— Значит, меня спасут? — спросил я.

— Спасут, — кивнул призрак. — Но ты уже задохнулся, а потому тело твоё впадёт в кому. Оно будет лежать неподвижно, пока сила души не истает, а весы не остановятся. Только тогда ты сможешь обрести забвение.

— А Панкратыч живой? — я сглотнул подступающий к горлу комок.

Значит, тех, кто лежит в реанимации, словно растение, мучают перед смертью галлюцинации? Туннельное зрение? Медленная агония мозга? Вот оно, значит, как…

— Воин, что был вместе с тобой? — уточнил призрак. — Его успеют спасти.

Я выдохнул. Панкратыча спасут. Значит, не зря. Всё нормально. Подумаешь, умер.

Спросил для проформы:

— Но я же как бы живой сейчас. Это душа, да?

— Это душа, — согласился призрак. — Она будет блуждать между колоннами в одиночестве и ждать, пока остановятся весы. Таков закон равновесия. Так бывает, если желание жить длиннее судьбы человека. Но я могу предложить тебе другой путь. Смотри.

Передо мной прямо в воздухе повисло мутное зеркало, и я увидел каменистую равнину, где умирали красный дракон и подросток.

— Равновесие в этом мире нарушено, — пояснил призрак. — Княжич не должен был умереть, пока не отомстит за смерть отца. Но он слишком юн, и душа его слишком слаба, чтобы тело сумело перенести тяжесть смертельных ран. Воин гибнет, не исполнив своего долга. Весы раскачиваются всё сильнее, и здесь Синклит имеет право вмешаться.

Синклит? Эти тени называют себя Синклитом?

Я обвёл глазами зал с колоннами и призраками. Потом ещё раз посмотрел в зеркало.

Лицо подростка было странным. Слишком высокие скулы, раскосые глаза. Не японец и не китаец, но что-то восточное. Я никогда раньше не видел подобных лиц.

— Кто он?

— Его зовут Камай из рода Красных драконов, — пояснил призрак. — Он младший сын правителя Юри. Враги поторопились напасть на долину реки Эрлу. Юноша встретил бой раньше, чем накопил сил для победы или поражения. Но если положить на эти весы силу твоей души и тяжесть цели Камая — чаши уравновесятся. Ты сможешь очнуться в его теле. Твоей силы хватит, чтобы тело Камая не погибло от ран.

— А парень? — я разглядывал подростка, пытаясь сообразить, сколько ему лет. — Что будет с ним?

— Он тоже получит отсрочку и займёт твоё тело. Если ты отомстишь — княжич сможет очнуться и жить в твоём мире. Таков закон равновесия.

— А просто спасти его вы не можете?

Призрак покачал головой, а тени его приятелей закружились вместе с колоннами, вызвав у меня приступ тошноты.

Ну почему все те, кто так красиво говорит о законах, не могут отступиться от своих дурацких «весов» и просто спасти кому-нибудь жизнь? Без бла-бла и идиотских условий?

Я — ладно, я уже труп! Но ребёнок-то почему должен умереть от ран или валяться за меня в коме?

— Да что это за закон такой⁈ — нахмурился я. — Пацана-то за что⁈

Но мне не ответили.

Тени исчезли, а весы опустились так низко, что я смог бы сделать шаг на одну из чаш.

Если бы захотел.

Колонны тянулись вверх. Сознание мутилось.

Ну и галюны у меня. Наверное, мне всё это приснилось от дыма? И тошнота эта — тоже от дыма. Просто агония угасающего сознания, и скоро всё исчезнет само.

Эх, выбраться бы отсюда? Ещё раз увидеть небо… Вот тогда можно и умирать.

Я собрал остатки сил и шагнул на чашу весов.

Глава 2

Керо

— Керо? Таки на керо?

В губы ткнулся мокрый край чашки, и я попытался глотнуть.

Вода оказалась тёплая, терпкая, похожая на травяной отвар. Она едва успела смочить губы, как чашку отняли.

— М-м-м, — выдавил я.

Язык царапал горло.

Было темно. Пахло дымом. Я попытался пошевелиться, но грудь и живот скололо от боли.

Где я? Почему так темно?

— Керо та ни? — спросил женский голос, чуть отдаляясь.

Я догадался, что женщина говорит не со мной — в комнате есть кто-то ещё.

— Пить… — простонал я.

Женщина — это значит, что я уже в медицинской палате? У меня повязка на глазах?

Похоже на то, я же горел.

Ну ничего, живой — и ладушки. А девушки будут любить и с обожжённой рожей. Главное, чтобы тентакли остались целы.

И глаза. Глаза, наверно, даже важнее.

— Ками на керо-ти — кама-ти… — зажурчал другой голос. Тоже женский, но сухой, надтреснутый, поучающий.

Старушка, наверное. Медсестры не всегда молодые и красивые. Молодых быстро разбирают. Красивая да молодая сестричка — большой дефицит.

Больно-то как. Ну и гадкий же сон приснился. Зал этот странный с колоннами. Призрак. Какой-то мальчик. Почему мальчик?

Что же мне говорил про него этот призрак? Ничего не помню…

Попытался пошевелиться — не смог. Лежал и слушал.

Старушка говорила много и неразборчиво. И ни одного знакомого слова.

Кто же меня подобрал? И что за язык такой странный? «Керо» — это «пить»?

Похоже, одна женщина спрашивает у другой, можно ли мне дать воды, а вторая что-то ей растолковывает.

У меня рана в живот?

— Керо, — раздалось над головой, и чашку снова прижали к губам.

Я глотнул. Горлу стало больно, но дальше вода проскользнула без явных препятствий.

— Ещё, — прошептал я. — Пить. Пожалуйста.

Боль не ушла, но говорить стало легче. И перед глазами вдруг немного прояснилось. Значит, глаза целы, а темно в них было от слабости.

Опять тебе повезло, Женька! А Панкратыч как? Может, рядом лежит, только не видно?

Я поморгал, зажмурился. Снова открыл глаза и различил смуглую руку, что держала чашку.

Рука была худая, загорелая и… грязная. И рукав был грязный.

Грубая материя со сложной вышивкой… Значит, это не госпиталь? Местные подобрали? Но откуда здесь такой странный говор? Никогда не слышал ничего похожего.

— Так-ти кам? — спросил молодой женский голос.

— Кам-ти, — ответила та, что постарше. — Подумала и поправилась: — Кам-та.

Зрение постепенно восстанавливалось. Я уже различал в темноте смутные силуэты женщин в широкой одежде.

Пошевелился, и на этот раз получилось. Больно, конечно, но если по чуть-чуть — терпеть можно.

Кое-как приподнял голову, чтобы увеличить обзор, и понял: смотрю кино. «Дерсу Узала» или «Земля Санникова» — что-то вроде.

Полутёмная юрта из жердей и коры. Такие, кажется, называют аил. Свет идёт только через дыру, где вверху сходятся жерди — потому и полутемно.

По стенам развешены всякие нужные в хозяйстве вещи — верёвки, горшки, одежда. А ещё — куски белой кожи, украшенные рисунками кошек и значками, похожими на руны.

Надо мной хлопочут две женщины в длинных рубахах-платьях из грубого полотна, перевязанных верёвочками. Поверх платьев надеты жилеты из шкур мехом наружу. Одна женщина средних лет, другая — совсем старуха.

Лица не европейские. В них присутствует что-то монгольское, но как бы и не совсем. Я видел и китайцев, и японцев — у них глаза поуже, а лица пошире.

У той, что помоложе — волосы заплетены в две косы. На шее бусы и висюльки из кости и дерева. Она мечется между моей лежанкой и старухой, возится с глиняными чашками.

Старуха сидит на куске войлока у потухшего очага с железным котлом на треноге.

На старухе поверх жилета — ещё и накидка из шкуры, а низ платья украшен верёвочками. Волосы заплетены в тоненькие косички. В руках — потухшая трубка, но пахнет не табаком, а горелой травой.

Вот она наклоняется, выбивает трубку прямо на земляной пол. Берёт что-то большое и круглое.

В глазах у меня мутится и снова наваливается чернота. Я слышу ритмичный стук и заунывное пение.

Тук-тук-тук-тук, тук-тук-тук-тук… Как будто конь скачет.

Не знаю, спал я или потерял сознание, но вдруг увидел, что лежу на лугу. Рядом щиплют траву красные олени, а чей-то голос заунывно поёт на чужом языке.

Потом голос смолк, и наваждение схлынуло. Я открыл глаза. Оленей я, кажется, видел с закрытыми.

Вокруг был всё тот же аил, но очертания жердей, коры, женщин — стали рельефней и чётче. Словно зрение как-то приспособилось к недостатку света.

Попытался подняться, и женщина, что помоложе, помогла мне, подтыкая подстилку.

Оказывается, я лежал на нарах, устроенных по углам аила. А круглое рядом с очагом было кожаным бубном, покрытым рисунками этих самых красных оленей.

Так вот что это был за стук! Старуха била в бубен и пела!

А олени? Спрыгнули с бубна? Этак я сам спрыгну. С катушек. Может, это ещё один кошмарный сон?

— … Если не поможет, то и не заговорит…

Вдруг услыхал я сказанное старухой совершенно понятно, по-русски. От удивления слишком резко вскинул голову и застонал сквозь зубы.

Женщина наклонилась ко мне, пощупала лоб. На вид ей было лет тридцать пять или сорок — я не очень разбираюсь в восточных лицах.

— Духи украли не только его речь, но и разум, кама? — спросила она, с тревогой вглядываясь мне в лицо.

Старуха раскуривала трубочку, и потому не спешила с ответом.

— Разум его остался здесь, — сказала она наконец, выпустив дым, пахнущий травой. — Видишь, он не дичится тебя и пьёт воду.

— А почему он всё время говорит с духами, кама? — Женщина осторожно погладила меня по волосам.

— Потому что его двойник сейчас в нижнем мире, — пояснила старуха. — И говорит там с нижними духами. А разум его заблудился, и он думает, что и мы с тобой — духи из нижнего мира.

Женщина в ужасе схватилась обеими руками за щёки.

— А если он так и будет бормотать на языке духов⁈ — воскликнула она. — Он умрёт? Смотри, он опять глядит, как слепой! Не понимает, где он! Но сегодня он хотя бы открыл глаза, и лоб его не такой горячий. Попроси ещё духов, кама? Я отдам им последнего петуха. Пусть они позовут его обратно ещё раз?

Губы у женщины задрожали, она заплакала, но сдержанно, скупо. И тут же вытерла рукавом слёзы.

— Не реви, — пригрозила старуха. — Не по покойнику плачешь. Очнулся — хорошо. Не говорит — значит, такова воля нижнего бога. Не отпускают его духи. Завтра приду ещё камлать. Неси своего петуха. Не жалко?

— Нет у меня больше детей, кама, — махнула рукой женщина. — И мужа нет. Все остались лежать в долине Эрлу. Даже костей не узнать, так всё горело. А этот — поодаль лежал. Совсем голый. Одежда, видно, на нём дорогая была надета. Воры раздели, думали мёртвый. Я подошла, а он шепчет странно, не по-человечески. И глядит жалобно так. Я его на спину взвалила, домой нести, а кровь из раны как хлынет. Сама не знаю, как сумела остановить. Не дай ему помереть, кама? Он на младшего моего похож. Пусть будет немой, пусть говорит с духами, но пусть живой будет!

— Не говори так! — одёрнула женщину старуха. — Не сумею вывести его душу из нижнего мира, найдёшь шамана сильнее. Если разум не помутился, придёт и душа. Готовь петуха, завтра снова пойду искать его у великого древа! У волосяного моста, где бродят души умерших!

Женщина вскрикнула в ужасе и зажала рот. Старуха усмехнулась, довольная её испугом.

— Оставлю тебе настойку из рябины, — шаманка пошарила в складках платья и нашла кожаный бурдючок, привязанный к одной из свисающих с пояса верёвок. — Вечером дашь с молитвой нижнему богу. А утром, когда заря — с молитвой верхнему дашь. Тенгри.

Женщина закивала и протянула руку за бурдючком.

Я слушал этот бред и понимал, что лежу скорее всего в палате. Слышу голоса медсестёр, а фоном идёт старенькое кино, вроде «Дерсу Узала». Ну и мозг мой придумывает кошмары.

Тут главное — не свихнуться. Поддерживать бред опасно, он и так он слишком детальный. Очнуться бы как-нибудь уже, а?

Попробовал ущипнуть себя, чтобы кошмар прервался, но сил не хватило даже поднять как следует руку.

Шаманка тем временем встала. И тут же хлипкая дверь аила отлетела в сторону и внутрь просунулась бритая наголо мужская башка.

— Эй, Майа-та! Соседи говорят, ты подобрала какого-то чужака! Прячь его! Найманы терия Вердена пришли! Ходят по юртам! Ищут мясо для своих драконов!

Снаружи донеслись крики и звяканье оружия. А бритый вдруг хихикнул и завопил:

— Здесь! Здесь! Сюда!

— Сам упредил, сам же и навёл! — прошипела сквозь зубы шаманка.

Двое воинов в кожаных доспехах, обшитых костяными и медными пластинами, втиснулись в аил.

— Вот он! — указал на меня бритый. — Бормочет что-то чужое! Верно, чужак! Верно, замышляет убить терия Вердена!

Женщина, которую бритый назвал Майа, раненой птицей бросилась навстречу воинам.

— Это мой сын! Он бредит! Духи зовут его в нижний мир, он говорит с духами! — закричала она, прикрывая меня своим телом.

— Порочь, дикарка! — один из воинов оттолкнул Майю и выдернул из ножен на поясе короткий меч. На удивление, не медный, а из железа. — Твой сын — бунтовщик?

— Да какой же он бунтовщик? — закричала женщина. — Он же совсем ребёнок! У нас и оружия никакого нет!

Бритый доносчик попытался что-то сказать, но шаманка вдруг зыркнула на него, и мужик заткнулся. Сообразил, что чужаки-то уйдут, а ему ещё жить в этой деревне.

Найман с мечом шагнул ко мне и сдёрнул одеяло. Постоял, рассматривая.

— А раны откуда? — спросил он подозрительно. — И почему волосы обгорели?

— Раны его — от когтей барса, — пробурчала шаманка. — Шёл на белку, а встретил тигра, такой из него охотник. А волосы ему подпалила я. Который уж день я камлаю и зову назад его душу.

Воин швырнул моё одеяло на пол и обернулся к шаманке:

— А муж её где? Где все ваши мужики?

— Мужчины в горы ушли, испугались гнева терия Вердена и драконов, — усмехнулась старуха. — В селении бабы, ребятня да больные, сам видишь.

— А этот? — воин ткнул мечом в сторону бритого.

— А этот — дурачок местный. Как упал во младенчестве темечком вниз, так и заговаривается.

Воин хмыкнул, шагнул к выходу, но вдруг обернулся и пристально посмотрел мне в лицо:

— А ну, отвечай, откуда взялись твои раны? А вдруг ты воин из горных дружин? Видал я дикарских щенков с воинскими знаками на руках и помоложе тебя!

— Да не может он говорить! — крикнула Майа. — Он имени своего не помнит!

— Это ничего, — осклабился воин. — Жить захочет — вспомнит. А ну? — Он приставил меч к моему горлу. — Отвечай, кто ты такой?

Глава 3

Кость Барса

Меч у горла показался мне очень даже реальным. Да и вообще происходящее всё меньше напоминало кошмар. Разве может присниться так чётко?

Да и страха я не ощущал. А это был очень тревожный звоночек.

Говорят, что в кошмарных снах пугаются даже люди бесстрашные, потому что механизм воздействия сновидения на мозг — ирреален.

Просыпаются детские страхи, из подсознания лезет всякая муть: кровавые мертвецы, гоблины или Ктулху из розовой невинной юности, осенённой Лавкрафтом и «Варкрафтом».

А я прямо-таки облегчение ощутил, когда меч ткнулся в шею, и кожа натянулась, сопротивляясь холодной железяке.

У меня в бою всегда так. Поначалу вроде мандраж, а потом звяк в башке — и я уже весь как стёклышко.

Мог бы руку поднять — засадил бы сейчас этому «воину» в немытую челюсть!

Но правая рука двигалась еле-еле, а левая — вовсе не поднималась, скованная болью где-то под мышкой. Хотя я могу врезать и с правой, и с левой почти с одинаковой силой.

Мог.

Но сейчас только смотрел в чёрные узковатые глаза воина и думал, как бы промежду прочим: «А интересно, вот убьют меня здесь и что? Я умру и проснусь? Или останусь зрителем, и „Дерсу Узала“ будут показывать уже без моего участия?».

Не дождавшись ответа, воин оскалился, замахнулся.

Я смотрел на него с интересом исследователя. Хотелось понять уже: проснусь сейчас или нет?

Воин подался вперёд. Меч дёрнулся, описывая дугу. И тут же раздался странный глухой стук — с таким нож с размаху втыкается в баранью тушу!

Майа завизжала, а размахнувшийся, чтобы зарубить меня, воин рухнул со всего маху на земляной пол. В спине у него торчала рукоять ножа. Массивная, костяная, обмотанная полосками кожи. А меч отлетел и воткнулся в деревянный настил лежанки в паре сантиметров от моего бока.

Кто-то коротко вскрикнул, и я поднял глаза.

Второй воин корчился на полу, захлёбываясь кровью. А два мужика в лёгких кожаных доспехах помогали ему побыстрее залезть в лодку к Харону. Прямо-таки пихали его туда — один коротким копьём, а второй мечом.

Майа перестала кричать. Она смотрела на пришельцев с такой ясной улыбкой, как будто они сейчас старушку через дорогу переводили. И как только воин на полу перестал дрыгать ногами, кинулась к ним с объятьями:

— Сыночки мои! — Она повисла на шее у того, что был старше и плечистее. — Ойгон! Темир! — Обняла второго, помоложе. — Думала погибли! Сгинули! А где Кай?

— Эрген до последнего защищал долину Эрлу, — пояснил старший, Ойгон. — Кай или погиб, или ушёл вместе с ним за Огненный перевал. Мы тоже следом пойдём. На перевал. Прощаться пришли.

— Живы, жи-вы! — нараспев повторяла Майа, всплёскивая руками.

— А это кто? — спросил Ойгон, кивая на меня. — Кто ты, парень?

Он наклонился к нарам, на которых я лежал, выдернул меч убитого наймана. Попробовал рассмотреть, хорошее ли досталось оружие, но не сумел — в аиле вдруг резко стало темно.

«Так быстро темнеет только в горах! — осенило меня. — Рядом горы!»

— Не спрашивай его, сынок, — грустно сказала Майа. — Он потерял душу. Не говорит по-нашему, только бормочет что-то своё. Шаманка сказала — с нижними духами беседы ведёт.

Майа оглянулась, ища подтверждения у старухи, но той в аиле уже не было.

У меня глаза округлились, как хитро бабка слиняла. Была — и нету, как испарилась. Вот же шустрая!

Ну и бритый предатель тоже удрал под шумок.

— А если он враг нам? — спросил Ойгон, вглядываясь в моё лицо.

— Кама сказала, что на нём нет крови воинов нашего рода, — отозвалась Майа. — Может, он из волков или из воинов горных племён? А может, вообще не из красной кости? Вдруг он оказался в долине случайно? Не смог себя защитить?

— Или слишком мал ещё, чтобы убивать, — подытожил Ойгон и попросил: — Разожги огонь, мама.

Огонь разгорелся быстро, но света добавил немного. Ойгон поднёс к очагу трофейный меч, поцокал языком, оценивая качество стали.

Синеватая, чистая, она казалась здесь странной. Шалаш из дерьма и палок, и вдруг — такое оружие. Совсем режиссёры книжек по истории не читают.

— Смотри-ка, — сказал старший брат младшему, водя пальцем по навершию меча. — Видишь знак змеи? Злой меч, вайгальскими магами закалён. Придётся Эрлику белок послать в дар, чтобы откупить.

Темир оценил его трофей, вздохнул с завистью — меч второго врага оказался похуже.

Закончив рассматривать трофейное оружие, Ойгон кивнул брату на тела найманов, и они за ноги потащили убитых на улицу.

Там их ждали. Послышался тихий разговор: сплошь низкие мужские голоса. Потом я уловил знакомый тенорок бритого — суетливый, испуганный. А после — короткий вскрик, и что-то тяжело ударилось в стенку аила.

Похоже, братья вернулись не одни, а с отрядом. И перерезали всех чужаков-найманов, а заодно и своих предателей.

— Чего натворили-то, гуси безголовые! — раздался в дверях грозный голос шаманки. — Вы-то уйдёте за перевал, а воины терия Вердена снова вернутся в деревню! Вырежут в отместку детей и женщин! Уносите трупы, бросьте в ущелье! Кровь засыпайте песком, чтобы никто не знал, где они сгинули!

Она вошла в аил с кожаным мешком и стала сыпать на пол песок.

Майа захлопотала, собирая детям припасы в дорогу. Под нарами нашлись, завешанные шкурами сундуки. В них — сухая колбаса, мешочки с чем-то сыпучим.

Я сглотнул слюну: теперь мне ещё и есть захотелось. Да проснусь я уже или нет!

Зажмурился, потряс головой и… застонал от боли. Я всё время забывал, что лежу раненый и двигаться мне никак.

Выругался сквозь зубы. Шёпотом, чтобы «не привлекать внимания санитаров».

Особенно сильно болела грудь: слева, там, где должно бы быть сердце. Но его чёткий и ровный стук я слышал в ушах, если сильно дёргался. Значит, по рёбрам прошло. Осколок?

А разве был осколок? Ведь не зацепило же, кажется?

Ойгон вернулся в аил. Он отнимал у матери припасы и снова совал в сундук, приговаривая:

— Всё у нас есть, мама. А чего нету — охотой добудем. Сумеем найти путь через Огненный перевал — вернёмся за вами. А вы — уходите-ка в горы, прячьтесь там. Сурлан уводит своих. И Байасар.

— Я останусь в деревне, — сказала Майа. — Ему нужен уход. — Она кивнула на меня.

— Зачем тебе одержимый? — нахмурился Ойгон. — Оставь его со старухами.

— Он не одержимый! — пристыдила брата шаманка. — Говорящие с духами нижнего мира всегда могут вернуться в мир средний.

— Трудно покинуть владения Эрлика, — не согласился Ойгон.

— Не произноси в доме имя нижнего бога, воин, — покачала головой шаманка. — Нижний бог близко. Вайгальцы привели его в долину Эрлу.

— Нечего нам бояться, — пожал плечами Ойгон. — Сыт Эрлик, упился крови.

Он увязал в мешок немногие вещи, что согласился принять у Майи.

Потом обнял её:

— Уходи в горы, мама. Если кто-то из воинов теряет разум — он теряет и жизнь. Найманы вернутся и убьют его. Они даже своих раненых добивают.

— Не убьют. — Шаманка разогнулась, высыпав на земляной пол весь песок. — Крови вы сегодня пролили довольно для большого камлания. Нижний бог сыт, это ты верно сказал. Ночью я сама пойду за его душой в нижний мир. От ран он уже не умрёт, и духи его сегодня меньше мучают. Смотри, как глядит? Будто уже узнаёт нас, людей. Отличает от слуг нижнего бога.

— А что за раны на нём? — спросил младший брат, Темир.

— От меча и когтей, словно дикие барсы терзали тело.

— Барс — не медведь, он не будет рвать человека когтями, — покачал головой Темир. — Надо бы осмотреть его раны.

А Ойгон снял со стены кожу, покрытую рисунками кошек и непонятными значками. Подошёл ко мне.

— Если хочешь уцелеть — смотри сюда, — сказал он, тыча мне в лицо этих кошек. — Вот наша кость[1] — барс. Мы воины родов красной кости. Три наших рода — барсы, медведи и волки. Для чужих — ты теперь Кай, мой младший брат, что за Огненный перевал ушёл. Кай из рода барса, запомнил?

Я машинально кивнул.

— Видишь? — обрадовалась Майа. — Не такой уж он одержимый! Духи уже отпускают его!

— Ну ещё бы я был здесь сумасшедший! — вырвалось у меня. — Кина бы не было!

Ойгон отшатнулся и выхватил меч.

Глава 4

Кто я?

Изумление Ойгона было велико, но всё-таки меньше моего собственного. Ведь я не узнал своего голоса.

Это не я говорил сейчас, а какой-то мальчишка. И даже не я лет в двенадцать или тринадцать, а кто-то совершенно другой. С иным тембром голоса и манерой разговаривать.

«Гоблин, — подумал я. — Переозвучка». И рассмеялся.

Оба брата, шаманка и Майа — уставились на меня, как на заговорившее полено.

Так значит, это не сон был про зал с колоннами? Про то, что я очнусь в теле какого-то княжича? Или я всё ещё сплю?

Но этого же не может быть, чтобы сон во сне? Или может? Что же я Фрейда-то не читал, дубина с глазами?

Откашлялся тихонько, и боль в груди напомнила: проснуться не могу. И вспомнить подробности сна — тоже никак. Сплошная муть в голове.

— Ты из караванщиков? — спросил вдруг Темир. Он был тут самым младшим и не побоялся показаться глупым. — Кина — это же собака по-вашему? Ты собаку зовёшь, да?

Ойгон отодвинул брата, шагнул ко мне, не выпуская из рук меч.

— Кто ты такой? — спросил он грозно. — Отвечай: ты злой дух, вселившийся в тело человека?

— Почему сразу дух? — удивился я.

— Потому что ты говорил с духами! А теперь говоришь с нами так, будто бессмертный! — Ойгон наставил на меня меч. — Человек бы боялся железа, а ты смеёшься!

— А дух? — спросил я.

Бояться я его точно не собирался. Какой смысл? Я всё равно или мёртв, или сплю.

Ойгон нерешительно оглянулся на шаманку, но та не ответила, уставившись в стену над моей головой. Глаза у неё были дикие.

Майа замахала на сына руками: молчи, мол, уйди!

Тот нерешительно спрятал меч. Смешно это было: угрожать раненому, который почти не может пошевелиться.

— Мы не обижали тебя, злой дух, — испуганно пробормотала Майа, косясь на шаманку. — Я перевязывала твои раны, поила тебя айраном, помнишь?

Я покачал головой.

— Нет, я не злой дух.

— А кто ты тогда? — опасливо удивилась Майа. — Три дня ты говорил с духами на чужом языке, а теперь говоришь по-нашему, но слова твои странные.

Кто я? Да знать бы.

— А зеркало у вас есть? — спросил, надеясь, что это слово Майа поймёт. — Зеркало? Такая штука, ну, чтобы на себя посмотреть?

Женщина задумалась:

— Я видела зеркало, — сказала она. — Как-то караванщик привёз его с другой стороны Огненного перевала. Оно было, как будто блестящее блюдо и ровное, как вода. И в нём можно было увидеть своё лицо.

— Вот и я бы хотел увидеть своё лицо!

— А разве ты его никогда не видел? — удивился Темир.

— А ты — своё? — усмехнулся я.

— Но я же не дух! — парировал брат. — Я не знаю, как там заведено у вас, в нижнем мире!

Шаманка вдруг вскрикнула, словно испугалась чего-то, подхватила бубен, покрутила его над огнём, а потом начала петь и кружиться на одном месте.

Песня казалась мне бессвязной, но отдельные слова я понимал. Шаманка пела про дерево, чьи корни уходят в нижний мир. И про утку, что ныряет к корням. И про злых голодных и страшных духов, что ждут шамана на долгом пути вниз.

И голос, и ритм, и движения шаманки — всё таило в себе угрозу. Мне стало не по себе, хотя обычно меня трудно напугать прыжками и выкриками.

Неужели шаманка и в самом деле видит мою, чужую этому миру, душу? Потому пугается и скачет, как оглашенная?

Неужели все эти люди — настоящие, а я для них — как злой дух?

Братья шарахнулись к стенам. Майа заметалась: пляшущая шаманка отжимала её к моим нарам. Ничего не видя перед собой, она кружилась так, что верёвочки на одежде встали торчком, словно иголки ежихи.

Меня замутило, и голова поплыла. Похоже, шаманка изгоняла меня, как изгоняют злых духов!

— Да не дух я! — выкрикнул, пугаясь собственного голоса.

Если меня сейчас стошнит, то сами будут виноваты.

— А кто ж ты ещё? — буркнул Ойгон из самого дальнего угла аила. — Душа воина не может вернуться назад без шамана, значит, ты — дух! И скоро обратишься в демона!

Братья замерли, прижавшись к хлипкой стене из коры, вытащили мечи, готовые биться, если я сейчас превращусь в демона и наброшусь на них.

Но минуты шли, а в демона я почему-то не превращался.

Накружившись, шаманка плюхнулась у очага, обессиленная, и Майа налила ей питья из бурдюка, что стоял в углу.

— Смотрел на меня? — спросила шаманка, отпив из круглой глиняной чашки. — Видел, как твоя душа плясала вместе со мной? Видел судьбу свою? Что теперь про себя скажешь?

Я мотнул головой: правда тут была не нужна, всё равно не поверят.

— Откуда сюда пришёл? — рассердилась шаманка. — На чьей стороне бился? Говори! А то посажу душу в бубен и унесу к корням дерева, что растёт у порога нижнего мира! Мёртвым — не место среди живых!

Майа вскрикнула и закрыла лицо рукавом.

Похоже, только одна она мне и верила хоть чуть-чуть.

Братья хмурились, переглядывались. Как бы они меня сейчас не прирезали на всякий пожарный.

Нужно было срочно что-то соврать, но что?

— Я не дух! — Это признание далось мне легко. — Я воин… Но…

Вот тут я запнулся. Я и в самом деле был воином, хотя убили меня явно в каком-то другом месте. Где — я и сам не знал, а не врать люблю.

— Мне память отшибло, — нашёлся я. — Совсем ничего не помню. Я очнулся здесь и сначала не понимал вашего языка. А потом почему-то понял.

— Ну и что это значит, кама? — спросил Ойгон, обращаясь к шаманке.

— Может, ты спустился с Закатных гор? — подсказал Темир. — Может, ты враг нашего рода, потому и говорил на чужом языке?

— Откуда мне знать?

Уж лучше было идти в полный отказ, чтобы не поймали потом на слове.

— Злым духом он быть не может, — пояснила шаманка, подумав. — Я ведь вижу, что душа у него имеется. Но она — чужая ему.

— Как это? — встрепенулась Майа.

И заулыбалась, словно услышала добрую весть.

— Был юный воин на поле сражения, — развела руками шаманка. — Он получил тяжёлые раны в смертельной битве, и душа его ушла в нижний мир. Но там она заспорила с духами и спорит теперь. Я слышала, как она плачет и кричит во тьме.

— А это тогда кто? — Ойгон опасливо посмотрел на меня. — Кто он?

Братья слушали шаманку внимательно. Да и я засомневался: шарлатанство ли её пляска? Может, она и в самом деле видела что-нибудь этакое? Ведь, если верить сну, душа княжича и в самом деле была сейчас в другом мире.

— А он… — шаманка вытерла рукавом выступивший от камлания пот. — Другой воин. Из тех, чьи души бродят у самых корней древа, но слишком тяжелы, чтобы пройти в нижний мир по мосту из человечьего волоса. Три дня мы звали душу умирающего назад. Но вернулась не та. Чужая.

— Но он человек? — уточнил Ойгон. — Не дух и не демон? Разве так бывает?

— Бывает, — кивнула шаманка. — Было, давно. — Она пошевелила угли. — Есть песня про Той-Мергена, где очнулся он сразу на четырёх углах света и видел мир наш от корня и до вершины. И видел он души воинов, не окончивших битвы. Стояли они у корней и ждали, чтобы Той-Мерген позвал их вернуться и биться снова. Вот я и позвала душу воина, битва которого ещё не окончена.

— И что теперь делать? — нахмурился старший брат и вбросил меч в ножны.

Он поверил.

— Сильного шамана искать, чтобы поменял души местами, — сказала шаманка. — Я старая, не смогу уже спуститься так глубоко.

Ойгон — он был смелым парнем — всё-таки подошёл ко мне и сдёрнул одеяло, хоть лицо его и кривилось от страха.

Я с удивлением увидел ноги, что совершенно подходили к голосу.

Мальчишке с такими ногами было не больше тринадцати-пятнадцати лет. Этакий подросток, но не заматеревший ещё, а едва начинающий борзеть.

Ойгона, однако, занимали совсем не мои детские ноги. Он взялся разматывать тканевую повязку на груди.

Майа тоже приблизилась. Это она ухаживала за моими ранами и перевязывала их.

— На рёбрах — следы от когтей, — сказал Ойгон, убрав пропитанную маслом ткань. — Но это не барс, а дракон или очень крупный медведь. А рана, что на левой груди — нанесена мечом. И тот, кто нанёс удар — метил в сердце. Лезвие ровно вошло между рёбер. Так почему же ты жив?

Старший брат уставился на меня с подозрением.

Я молчал — мне было плохо видно, что там за раны. Косился, силился разглядеть — но боль и полутьма не давали.

Шаманка тихонечко засмеялась, и Ойгон обернулся.

— Ты что, не видал тех, у кого сердце справа? — спросила она.

Ойгон помотал головой.

— Вот и тот, кто бил мечом — не видал, — сказала шаманка, поднимаясь с земляного пола. — Это был сильный колдун. Он хотел не просто убить, а выгнать душу из тела. Воин остался жив, но потерял себя. Даже чёрный шаман не станет делать такого зла.

— Значит, этот парень точно сражался на нашей стороне! — сделал вывод Ойгон. — Только в войске терия Вердена есть колдуны, способные вырвать душу. Но Тенгри, не дал совершиться несправедливости, и тело приняло душу другого воина. Раны заживут, и он отомстит.

— Месть — дело дурное, — не согласилась Майа. — Мог ли Тенгри?..

— Если колдун сумел вырвать душу, так ли дурна будет месть? — Ойгон повернулся к шаманке.

Та кивнула:

— Если Тенгри даст этому воину сил излечиться от ран — он станет орудием не мести, а неба.

— Тенгри даст ему дорогу неба? — удивился Темир.

Шаманка только усмехнулась молча.

— Но сначала в наш аил придут найманы терия Вердена, — покачал головой Ойгон. — Они увидят на его груди рану от меча. И убьют его!

— Так помоги? — Шаманка сняла с пояса и протянула старшему брату «медвежью лапу».

Кожа с передней лапы медведя была тщательно выделана так, что надевалась на руку, словно перчатка. А вместо когтей торчали пять огромных медвежьих клыков.

Уважаемые читатели! Если вы нашли эту книгу не на «Author.Today», значит, это черновые наброски, украденные пиратами. Пожалуйста, перейдите по ссылке: https://author.today/work/259093 на оригинал произведения. Если у вас действительно нет финансовой возможности оплатить книгу, вы всегда можете написать автору в ЛС и получить промокод. Читая книгу на сторонних ресурсах, вы платите за рекламу на пиратских сайтах. Ту самую навязчивую рекламу…

Глава 5

Хозяин гор

Раны, что нанёс мне Ойгон медвежьей лапой, чтобы замаскировать следы драконьих когтей, окончательно примирили братьев с моим появлением в материнском аиле.

Не закричать от боли стоило мне большого труда. Но Ойгон с Темиром убедились — я воин. По большому счёту — так оно и было.

Майа боялась, что у меня снова начнётся горячка, но рука у Ойгона оказалась лёгкой. Утром мне хуже не стало. А ещё через день — раны схватились и уже не болели так сильно.

Воины терия Вердена появились три дня спустя.

Утром, когда Майа убежала надоить для меня молока, они целой бандой свалились в деревню с неба.

Дверь в аил была откинута, чтобы внутрь шёл свет. Через дыру я немного видел то, что происходило на улице. Заметил и незваных гостей. Да они и не скрывались.

Те найманы, которых отправили в нижний мир мои названые братья-барсы, были пешими воинами. И ранг у них в оттоне — дюжине дюжин — был самый низкий. И вот теперь злые духи принесли волчьих всадников.

Откуда я знал про оттон и всадников, летающих на волках? Так Майа вечерами много рассказывала мне и о местной жизни, и о завоевателях.

Сами себя они называли вайгальцами. Теми, кого «как песок, несёт теченье реки».

Терий Верден был у них кем-то вроде наместника. А правил вайгальцами Страшноликий император. Он постоянно носил маску, скрывая эту самую страшноликость. А может — просто маскировался, чтобы вовремя удрать от «любящих» подданных, если они взбунтуются.

Пришли вайгальцы с юга. Постепенно заселили Скалистый край, граничащий с долиной Эрлу.

Долина считалась местом сакральным. Она лежала на пути к Огненному перевалу и загадочной Белой горе. Там юноши всех окрестных племён впадали в магический сон, проходили воинское посвящение и получали своё первое оружие.

Князь Юри пропускал караваны к Огненному перевалу и неофитов к Белой горе, с того и кормился.

Его армия охраняла вход в долину и поселение вокруг крепости. А опасную горную тропу к перевалу патрулировали вольные воины из родов барса, медведя и волка.

У Страшноликого императора имелся договор с правителем Юри о проходе к священной Белой горе. Но жадные чужаки решили захватить долину Эрлу.

Несколько дней назад вайгальцы без объявления войны напали на крепость правителя Юри, разгромили крошечную по моим понятиям армию, сожгли городок из юрт и аилов.

Особенно свирепствовали их колдуны и найманы — воины без роду и племени.

Найманов набирали из порабощённых вайгальцами народов. Колдуны отнимали у них волю и желания. По крайней мере, так говорила Майа.

Судя по её рассказам, у вайгальцев имелись разные рода войск: пехота, летучие отряды на крылатых волках, колдуны-огнеметатели.

Именно колдуны на драконах и нанесли страшный урон армии правителя Юри. Защитники долины Эрлу бились мужественно, но они проиграли.

Подробностей сражения Майа не знала. А больше мне и поговорить было не с кем. Только шаманка заглядывала на пару минут в день. Посмотреть, не помер ли я?

Ойгон и Темир отправились к Огненному перевалу, за который улетели остатки волчьего отряда старшего сына правителя Юри — Эргена. Они хотели догнать своих и объединиться для мести.

Что за штука «Огненный перевал» — я так и не понял. Это была сугубо «мужская» тема, табуированная для женщин.

Старший брат, Ойгон, успел объяснить мне, что первый раз к нам забрели вражеские мародёры. Они торопились обшарить окрестности и отнять всё ценное у местных жителей, не дожидаясь приказов своих командиров. Иначе награбленное пришлось бы сдавать «в общий котёл».

Вряд ли их хватились сразу, ведь мародёрят воины часто. Но три дня было критическим сроком. И сегодня нас посетили уже по приказу терия Вердена или одного из его военачальников. Налетели на крылатых волках, чтобы нагнать жути.

По крикам с улицы я понимал: волчьи воины ищут пропавший отряд.

Сейчас они сгоняли оставшихся жителей — ребятишек и дряхлых старух — на деревенскую площадь. Как бы не перебили.

Ойгон и его боевые товарищи знали, конечно, что убитых будут искать. Но удержаться воины красной кости — так это здесь называлось — не смогли. Что с них взять? Горячие, восточные парни.

По совету шаманки, барсы отволокли трупы мародёров к ущелью, бросили так, словно там и было сражение.

Но с крылатыми всадниками терия Вердена мог прибыть и колдун, а его так просто не проведёшь.

Я лежал и слушал, как воют старухи и кричат дети.

В горы ушли не только мужчины, но и подростки, и женщины, что могли быстро передвигаться и позволить себе ночёвку в горах без огня.

Что они могли? Только переждать, отсидеться, пока воины терия Вердена натешатся и насытят свою природу.

Но стариков с собой не потащишь. Да и малых детей тоже.

Ну и меня Майа отказалась оставить. Лет ей было уже немало, и она не боялась, что воины позарятся на её прелести. А смерть…

Её тут, как я понял, вообще презирают. Боятся только духов, демонов и богов.

Причём духов почитают вольные племена, а демонам покланяются вайгальцы. И пока непонятно — метафора это или данность.

Майа сказала Ойгону: если духи гор позволят, она выходит меня. Ведь неизвестно, что стало с её младшим сыном, Каем. Может, и он лежит сейчас такой же израненный? И чтобы духи помогли ему выжить, она будет ухаживать за мной.

Братья не нашли, что ей возразить. А меня тащить в горы было пока очень проблематично.

Меч хоть и не задел сердце, дырку во мне оставил порядочную. Шаманка предупредила — если снова откроется кровотечение, дороги мне не вынести.

Какое-то время в деревне было шумно, потом всё стихло.

И вдруг в нашем аиле потемнело — вход загородила здоровенная туша воина.

Доспехи на нём были уже поинтереснее, чем на мародёрах, — с нашитыми на кожу железными бляшками. На груди была закреплена самая крупная бляха, с гравировкой — мордой дракона.

Воин ввалился внутрь, но светлее не стало. Следом вошли ещё двое в похожих доспехах, а за ними третий — без доспеха, в длинном чёрном плаще из ткани, напоминающей толстый шёлк.

Это был колдун, чего мы и опасались. Он мог не поверить в мою легенду и чего-нибудь там прозреть.

Колдовство имело иную природу, чем камлание, так объяснила мне шаманка. Конечно, здешние духи не станут помогать чужакам по доброй воле, но у колдунов есть свои способы узнать правду.

— Ты кто такой? — рявкнул воин, заметив меня.

Похоже, он был главным в отряде. По крайней мере, бляшка с драконом украшала только его грудь.

— Это мой сын! — в аил тенью скользнула Майа. — Медведь изодрал его. Он лежит уже много дней!

Я помотал головой: уйди! От всадников просто разило опасностью.

— Медведь? — удивился колдун. — А может, мальчишка воевал против нашего уважаемого правителя терия Вердена?

Лицо Майи перекосилось — для неё терий Верден не был «нашим уважаемым правителем». Он был захватчиком и ублюдком.

— Мой сын давно уже не встаёт с постели! — отрезала Майа.

Губы её дрожали. Ей хотелось сказать, что смог бы я воевать — так и воевал бы. И башку бы отрубил этому «уважаемому правителю». И на могилу пару раз плюнул.

— Что видишь? — Воин обернулся к колдуну.

— Что вся эта деревня — одно змеиное гнездо! — отозвался тот раздражённо. Он был тощий, сутулый, но очень наглый на вид. А в руках вертел что-то округлое, замотанное в кусок кожи. — Я вижу, что все эти бабы лгут. Что все здешние дикари бились против наших воинов, а сейчас лежат в долине костями или бегают от нас по горам. Но обряд против лжи — тяжёлый и сложный. Не стоит оно того, ведь этим манером мы всё равно никого не поймаем. Хочешь, прикажи сжечь для острастки пару старух? Но детей и баб пока пощади — они сгодятся в пищу драконам. Неизвестно ещё, сколько мы тут проторчим, а жрут драконы мно-о-го.

Лицо Майи побелело, и губы её сжались. Но боялась она не за себя. Поняла, что воины терия Вердена преследуют сейчас тех, кто ушёл к перевалу, и её детям снова грозит смертельная опасность.

— А этот? — воин кивнул на меня.

— Если раны и в самом деле оставил медведь, мы это быстро узнаем.

Колдун подошёл ко мне, наклонился, провёл надо мной руками и резко качнулся назад, отстраняясь.

Полыхнуло сияние, на миг осветив аил, и я задохнулся от боли.

Одеяло, рубаха, повязки на мне — всё вспыхнуло сухим магическим пламенем и сгорело дотла. А из дыма соткалась призрачная фигура медведя.

Зверь, словно живой, повёл мордой, принюхиваясь. «Выцелил» колдуна и свирепо уставился на него маленькими красными глазками. Из горла призрака раздался жадный рокочущий рёв.

Колдун отскочил от моей лежанки, словно укушенный за причинное место. Схватился за пояс, нашарил мешочек, сорвал и швырнул прямо в пасть призрачного зверя.

Тот рыкнул и растаял в воздухе.

— Ну и твари тут водятся, — поёжился колдун и кивнул воину. — Посмотри, какие жуткие у мальчишки раны!

В ранах колдун не разбирался — какой из него охотник? Но воин замялся: подходить к месту такого ужасного колдовства ему не хотелось.

— А ты уверен, что медвежий дух не вернётся? — спросил он.

— Да он уже барахтается в озере Эрлика! Я же хоргон на него потратил! — огрызнулся колдун.

Воин набычился, выпрямил спину, шагнул вперёд. Бегло глянул на мою грудь, исполосованную когтями.

На лице его мелькнул интерес, и он наклонился, чтобы разглядеть шрамы получше.

Я напрягся.

Ойгон постарался замаскировать след от удара мечом с помощью медвежьей лапы. Провёл пару раз поверх, царапая кожу.

Вышло не очень хорошо, но мы надеялись на полумрак и общую жуть. Ведь шаманская «лапа» медведя олицетворяла не только предков здешних людей, но и самого хранителя этих мест. Потому он, наверное, и появился.

Шаманы обороняются такими «лапами» от злых духов в подземном мире. Если бы колдун помедлил ещё немного, зверей стало бы пять, один страшнее другого.

«Глупцы потревожат Хозяина гор, и тот придёт за ними, — говорила шаманка, когда Ойгон царапал мою грудь клыками медведей. — Никто не сможет спрятаться от Хозяина».

По мнению камы (шаманки), найманы, что увидят призрак медведя, долго не проживут. Хозяин гор не любил чужаков, а уж таких наглых…

Интересно, знали ли об этом завоеватели?

Вайгальский воин уставился на следы от когтей на моей груди. Почесал скулу.

Наверное, ему уже приходилось видеть воинов, покалеченных медведем. Сумет ли он заметить разницу?

В аиле было темновато. Найман посмотрел потухший очаг, потом на меня.

Если бы не жуткий призрак медведя, он приказал бы сейчас развести огонь и поджечь факел. Но стоил ли таких усилий подыхающий от ран мальчишка?

— Непонятно, чьи это когти, — поморщился воин, оборачиваясь к колдуну. — Может, вернее будет спалить аил вместе с мальчишкой?

Глава 6

Узор

Колдун бросил взгляд на следы когтей на моей груди, но приближаться больше не рискнул. Призрак медведя здорово ему не понравился.

Он пошептал, загибая пальцы. Неужели догадался, что призрак охраняется меня не один? Интересно, сладит ли он с четырьмя медведями сразу?

— Убил твой сын зверя? — спросил колдун у Майи.

— Убить-то убил, иначе до дому бы не дошёл, — искренне вздохнула она. — Но шкура пропала теперь.

— А чем убил? Мечом?

— Ножом. Рано ему ещё носить меч, — Майа вытерла рукавом набежавшие слёзы. Наверное, она вспоминала сейчас своего настоящего младшего сына.

— Видал, Азрим? — обратился колдун к воину. — Крепкий парень. Если выживет, послужит ещё у тебя в отряде. Главное — не упусти. Горы-то близко.

— Да уж не упущу, — оскалился воин. — Мать — старуха совсем. — Он оценивающе посмотрел на Майю, а потом на меня. — Сбежишь — драконам её скормлю, понял, щенок?

Я молча уставился на него.

Открой я рот, и он бы узнал много незнакомых, но интуитивно понятных слов. Недаром нашему мату влёт учатся и дружеские народы, и вражеские. Ёмкий он и запоминающийся.

К счастью, Азрима моё молчание не задело, и он не стал вызывать меня на дискуссию. Пригрозил Майе, придирчиво оглядел напоследок аил.

Я только сейчас понял, зачем братья, уходя в горы, разобрали лишние спальные места, что были, как и моё, обустроены вдоль стен. Воин мог бы заметить, что в аиле живёт совсем не вдова с последним, ещё не доросшим до своего аила сыном, а большая семья.

Но теперь в аиле ничто не напоминало о сыновьях Майи. И воин отвернулся, кивнув колдуну на выход.

Колдун первым засеменил к двери. Воины рангом пониже затоптались у входа, прикидывая, нельзя ли чего украсть?

Главный вызверился на них:

— А ну, быстрее пошли! В деревне будет ещё работа! Гоните старух, пусть таскают дрова! А то — до ночи не управимся!

Как только главнюк с драконьей бляхой повернулся к нам спиной, Майа тут же стянула одеяло со своей лежанки и накинула на меня.

Я не понял, чего она вдруг? Ведь и перевязывала, и обтирала меня каждый день. И ещё много чего делала, о чём и рассказывать неудобно.

Стеснения в ней не было совершенно, и постепенно я тоже притерпелся к её рукам. Уговорил себя, что я тут — вообще непонятно кто, а Майа со мною, как с сыном.

И вдруг испуг мелькнул на лице женщины. Чёткий такой. И одеяло это. Словно бы она застеснялась моего обнажённого тела.

Азрим протиснулся было в дверь, но вспомнил про Майю, вернулся и выгнал её из аила.

— А ну, пошла тоже дрова таскать! Всех бы вас сжечь, дикарей, да чем драконов потом кормить будем⁈

Я понял: эти мрази не нашли своих мародёров и решили устроить в деревне показательную казнь.

Сжал кулак почти здоровой правой руки. На левой — даже пальцы шевелились с трудом.

Ну ничего. Заживёт. Не калека — ещё поквитаемся. На каждую хитрую задницу всегда найдётся хрен с винтом, было бы кому закрутить.

Лёжа, я не мог видеть, что творится на улице. И мне очень хотелось подобраться к порогу, посмотреть и запомнить всех, кто там был. Память-то у меня хорошая, тренированная. И зрение отличное.

Я поёрзал на своей подстилке. Обожжённая колдовским огнём грудь горела, но был в этой боли и один практический плюс. Рана от меча, всё ещё мокнувшая, спеклась теперь коркой. И голова от злости стала меньше кружиться.

Шаманка мне вставать запретила, боялась, что рана откроется. Но сейчас можно было рискнуть.

Зашипев от боли, я сел, придерживаясь за стенку, потом потихонечку встал и по этой самой стенке двинулся к светлому прямоугольнику дверного проёма.

Шаг, ещё полшага. Постоять, отдышаться…

Колдун, побрезговавший моих бинтов, сам того не ведая, оказал мне услугу — прижёг рану. Грудь, конечно, болела теперь сильнее, но спёкшаяся кожа держала надёжней льняных полос ткани, пропитанных маслом и травяным отваром.

Ещё шажок…

Меня пошатывало, босые ноги неуверенно ступали по земляному полу. Но я всё же добрался до двери и только там привалился к косяку, не в силах двигаться дальше.

С улицы тянуло горелым мясом, что-то звякало, хлопали огромные волчьи крылья. Но с этого ракурса было видно только полоску неба и стенку соседнего аила.

Цель была совсем рядом, ещё бы пару шагов, и можно будет выглянуть в проём. Сколько там воинов? Снайперку бы…

Грудь горела огнём. Ничего. Нужно сделать эти проклятые два шага.

Я покрепче ухватился за слегу…

И тут Майа, как птица кинулась, в аил из двери. Подхватила меня, едва стоящего на ногах.

— Сынок, ты чего? Тебе нельзя туда!

Я замотал головой. На улице кто-то плакал, и на душе у меня было душно, словно она тоже горела.

— Рожи хочу посмотреть! — выдавил я. — Запомнить!

— Нельзя туда, сынок. Нельзя!

— Почему? Они всё равно меня уже видели! И я на них посмотрю!

— Да ты, что ли, не понял? — Майа взяла меня за левую руку, висящую плетью, и подняла на уровень лица. — Смотри!

Я уставился на едва заметный красноватый орнамент, широким браслетом обвивший запястье.

Ожог такой, что ли? А почему не болит?

Может, это след от часов остался? Прикипел, понимаешь…

Я всмотрелся в рисунок и заморгал. Мне показалось, или он слегка опалесцировал в полутьме?

— Что это? — оторопело спросил я.

— Это — воинский знак, — шёпотом пояснила Майя. — Видно, непростого ты рода, сынок.

— А какого? — спросил я, разглядывая странный, ни на что не похожий узор.

— После видно будет, — ответила Майа уклончиво. И пояснила, вспомнив, что я «всё забыл». — Знак только начал проступать у тебя на руке. Вышла нижняя полоса. Вот это переплетение, видишь? Потом будет верхняя. А потом между ними проступит родовой защитник — волк или медведь. Ты же, наверное, юный воин из тех из горных отрядов, что шли на помощь владетелю Юри? Говорят, высоко в горах воинами становятся совсем юные.

— И что теперь делать? — Орнамент вдруг нестерпимо зачесался и начал бледнеть.

— Ждать, — улыбнулась Майа. — Через пару зим знак выступит весь, и мы узнаем, какого ты рода. Но ты из нашей, из красной кости. Видишь, твой знак — красный. Ты из воинов.

— А почему он тускнеет?

— Родовые знаки проступают в моменты боя или опасности. Так душа воина призывает своего покровителя. Но твой знак — ещё слабый совсем. Повезло, что успела его разглядеть.

— А чего ты тогда испугалась? — удивился я.

— Так воины увидели бы и зарубили тебя! — Майа покачала головой: мол, чего же я такой глупый? — Этот узор означает, что ты уже был посвящён в воины. У тебя был меч, и ты сражался в долине. Таких не щадят даже раненых.

— А ты сомневалась, что сражался? — я рассмеялся и с трудом сдержал кашель.

— Ты мог быть при ком-то из старших братьев, — пояснила Майа и потянула меня к лежанке. — Мой сын, Кай, бегал с поручениями Ойгона. Это все знают. А ты — ещё младше него.

Она всё ещё поддерживала мою руку, и я видел, как алый браслет постепенно сливается с кожей.

— Смотри, — сказал я. — Он совсем исчез.

— Это ненадолго, — покачала головой Майа. — Со временем знаки будут проступать чаще. Тебе нужно бежать в горы, сынок. А пока я перевяжу тебе запястья, словно там тоже есть ожоги.

Я вспомнил, что руки братьев Ойгона и Темира были обмотаны от локтей до запястий кожаными полосками, но решил, что это для защиты в бою. А выходит, они тоже прятали руки?

Спросил об этом Майю, но она улыбнулась и покачала головой.

— Мужчины не прячут воинских знаков. Они носят наручи, чтобы не задело в бою. Но тебе так делать тоже пока нельзя. Враги думают, что ты ещё мал. Скоро они начнут забирать мальчишек, чтобы воспитать из них тех, кто не помнит своего рода. Колдун сегодня кричал про это. Но с тобой они опоздали, а значит — убьют, если увидят знаки. Да идём же в постель! — прикрикнула она на меня. — Я позову шаманку. У неё есть хорошая трава от ожогов. Тебе нужно быстрее встать на ноги, сынок.

Интерлюдия (Найманы)

В горах темнеет быстро, и скоро крылатые волки начали нервничать.

Их дикие собратья — хищники ночные, а вот домашние охотятся только днём. Да и воздушные потоки ночью холодны и плохо держат крупных боевых зверей.

Воинам Азрима пришлось спешиться в крошечном распадке между горами, чтобы устроиться на ночёвку.

Ничего опасного в этом не было: вряд ли какой-то горный зверь рискнёт напасть на отряд, в котором полдюжины крылатых волков.

Ну а местные дикари, если и заметили найманов, то бегут сейчас, как олени — догоняй да рви. Это на пеших они смогли бы устроить засаду, но не на волчих всадников. Да ещё и со своим колдуном.

Миссия была поисково-карательная. Азрим и колдун искали следы пропавших воинов терия Вердена, что разбрелись по округе пограбить местные деревушки и не вернулись к сроку.

Сегодня они обыскали два горных селения. Но ни одного местного мужика даже не видали — старухи да дети. И никаких следов неудачливых мародёров.

Азрим злился и бродил туда-сюда по каменистому взгорку, разглядывая нависающую над тропой гору, похожую на медведя.

Колдун, тощий и мерзлявый, громко ругался и требовал ставить палатку. Однако ночи поздней весной уже тёплые, и воины отнекивались. У них и так хватало работы — костёр развести да похлёбку сварить из ячменя и добытой в деревне курятины.

Конечно, под утро и они озябнут, ну так там и вставать пора. А прогибаться под колдуна гордые волчьи всадники не нанимались.

Без толку прободавшись с рядовыми воинами, колдун пошёл жаловаться Азриму.

Тот похмыкал, но всё-таки приказал устроить колдуна поудобнее. Куда без него, нахлебника? Горы здесь дикие и страшные. Не чета родным скалам.

Что за земля, где всё поросло лесом, как шерстью? Какие же это горы? Вот дома — острые пики и плодородные долины.

— Знаешь, чего я всё думаю? — сказал подобревший колдун, глядя как воины раскручивают туго стянутое полотнище походного шатра из лёгкой и крепкой драконьей кожи.

— Чего? — лениво откликнулся Азрим.

— Да вот медведь этот. Больно он был велик. Как мог мальчишка с таким справиться? Лет-то ему на вид немного совсем.

— Так, может, ловушка какая была устроена? — хмыкнул Азрим. — Яма или особый лук, что ставят здешние охотники на звериных тропах? Заденет медведь верёвочку на тропе, а стрела в него — вжух!

— А раны тогда откуда? Страшные раны, словно медведь терзал его, рвал когтями.

— Думаешь, мальчишка на охоте был только пособником?

— Думаю, не медведь это был, а дракон! — возвысил голос колдун. — Когти вот так и прорывают броню, когда он налетает грудь в грудь на другого дракона и хватает всадника! Да и волосы у мальчишки сострижены! А не потому ли, что их обожгло молнией колдуна-огнеметателя? И на теле я тоже видел следы огня. Меня сбил собственный огненный след, но мой-то огонь колдовской, лёгкий, он едва опалил кожу. А под ним темнели старые ожоги!

— Ну и что с того? — буркнул Азрим и вытащил из походной сумки полоску сушёного мяса.

Он устал и думать совсем не хотел. Хотел горячей похлёбки и поспать в тёплом сухом шатре. Скоро там уже дежурные сообразят ужин?

— А то, что на драконе бился в небе с нашими всадниками только один мальчишка! — колдун торжествующе осклабился. — Сын мятежника Юри, младший брат наследника этих земель преступника Эргена, юный княжич Камай!

— Терий Верден сам заколол княжича, — отмахнулся Азрим.

— А если мальчишка был под защитой мощного колдовства? Здешние горные духи опасны. Призрачный медведь легко отвёл мне глаза, опустошил разум! Я только сейчас про всё это сообразил! И так же могло быть и на поле боя!

Азрим открыл рот, пожевал задумчиво, а потом до него дошло, и он подскочил, заорав воинам:

— Сматывайте шатёр! Летим назад!

— Да куда? Куда? — недовольно забурчали воины, только-только развернувшие этот проклятый шатёр. — По темноте не полетят волки!

— Значит, пойдёте пешими, если головы хотите сберечь! — отрезал Азрим. — Терий Верден не простит нам, если упустим княжича!

Глава 7

Пять медведей

Найманы быстро свернули так и не поставленный шатёр. Навьючили его на одного из волков, что недавно остался без всадника. На второго загрузили припасы.

Голодные, злые они не хотели пешком идти в ночь. Бурчали, что колдуну померещились эти дурацкие ожоги.

Но деваться было некуда: Азрим велел возвращаться, а с дюжинным не поспоришь.

Волчьи воины, ругаясь, побрели назад короткой дорогой. По неразведанной тропе, про которую только слышали, что она, мол, удобная, караванная.

Шли, ориентируясь только на лунный свет да чутьё волков, которых вели в поводу.

Уставшие звери тоже были недовольны. Ворчали, низко опуская морды.

Им не нравилось это ночное путешествие, не нравилось, что не дали мяса. Но сытых — их было бы не поднять с лёжки.

Волчьи всадники непривычны к долгой ходьбе. Сапоги на них мягкие, для полёта, а не для каменистых горных троп.

Полночи, сбивая ноги, шли они по распадку между горами, а он всё тянулся и тянулся, пока не наметился тонкий, как горло убийцы, проход в долину.

Воины воспрянули духом: дальше — они видели это сверху — и дорога была ровнее, и до деревни оставалось не так уж много.

Азрим повеселел и подшучивал над еле бредущим колдуном. Тот вздрагивал от каждого шороха, хотя из крупных хищников здесь водились только медведи да горные барсы, безопасные для такого большого отряда.

Всадники начали болтать, предвкушая резню, что устроят в деревне. Раз не дали ни поесть, ни поспать, то хоть натешиться! Кровь разогнать дурную, чтобы не шла к голове и не вызывала тяжёлых мыслей.

Первым шёл всадник самого старого в отряде волка. Дорога была незнакомой, и Азрим рассчитывал на опыт и чутьё старика с седой, изрезанной шрамами мордой.

Вот этот-то волк и встал, вздыбив загривок и загородив дорогу стае, когда более молодые, почуяв деревню, уже рвались перейти на рысь.

Всадник стал уговаривать зверя — другие-то волки ничего угрожающего не почуяли.

Конец пути уже маячил и перед людьми, манил. Они вплотную подошли к каменистому спуску в долину. Оставалось миновать узкий проход между двух рядом стоящих гор.

Однако старый зверь рычал и пятился, дёргая мордой так, что едва не свалил всадника, державшего его за шлейку на плече. И молодые волки тоже остановились, опасливо принюхиваясь.

Азрим прикрикнул на старика:

— Вперёд иди, чего встал⁈

Колдун протиснулся вперёд, ёжась от предутренней сырости. Осмотрелся. И выкрикнул вдруг:

— К оружию!

А потом вскинул руки, и над спуском в долину вспыхнуло крошечное солнышко, осветив всё вокруг.

Воины выхватили мечи, но нападения неведомого врага не последовало. Только оголившийся бок горы смотрел на них угрюмым куском чёрного сланца, словно затаившийся зверь.

— Что делать будем? — спросил Азрим у помрачневшего колдуна. — Что ты здесь видишь? Что за опасность?

— Поворачиваем! Быстро! — кратко велел колдун.

Азрим, хорошо знавший чуйку своего боевого товарища, тут же приказал воинам:

— Назад!

Но было поздно.

Чёрный камень на склоне горы зашевелился, потёк, оформляясь в гигантскую медвежью морду. Маленькие глазки зверя вспыхнули алым недобрым огнём.

— Стоять! Стоять на месте! — закричал колдун.

Его «солнышко» вдруг погасло, и он бросил на землю горсть магического порошка, вспыхнувшего, словно костёр.

Порошок светил гораздо слабее, и тени сразу сгустились вокруг людей.

Гигантский медведь тем временем отделился от скалы, встряхнулся, расшвыривая камни.

Огромный, больше дракона, он надвинулся на стоящего впереди всадника. Поднялся на задние лапы.

Крылатый волк зарычал и расправил крылья, готовый взметнуться в воздух и наброситься на врага сверху, но когтистая лапа каменного медведя оказалась быстрее. Она смяла волка, ломая ему крылья.

Раздался жуткий хруст и предсмертный визг. И тут же медведь прыгнул вперёд, подминая под себя и всадника!

Сразу три сулицы — метательных копья — звякнули об его каменную шкуру и упали на землю. А огненный шар, брошенный колдуном, лишь осветил жуткую клыкастую морду, не причинив зверю вреда.

— Назад! — заорал Азрим. — Отступаем!

Воины бросились вниз по распадку, но навстречу им от поросшей лесом мохнатой горы отделилась вторая медвежья туша. На её гигантской спине топорщились мелкие сосёнки.

Утробный рёв потряс горы, и два валуна зашевелились, превращаясь в зверей уже совершенно чудовищной величины.

— Что это за твари⁈ — заорал колдуну Азрим. — Что это за проклятая земля⁈

— Мы потревожили местного духа гор! Вот он! — закричал колдун, тыкая пальцем в воздух, и перед отрядом соткался из теней и света луны пятый медведь, уже не каменный, а призрачный. Тот самый, что являлся колдуну и Азриму над телом раненого мальчишки.

Медведь раскрыл исполинскую пасть и жадно потянулся к людям.

* * *

Шаманка до ночи колдовала над моими ожогами, заваривая разные травы и разговаривая с ними, словно с людьми. А после долго камлала, прыгая вокруг очага и мешая спать.

От её прыжков и песен кружилась голова. Но когда терпение моё уже грозило лопнуть, она вдруг засмеялась и убрала бубен в мешок.

Я уснул, а утром мне стало легче.

Колдовской ожог за ночь подсох и тянул кожу, но уже не горел огнём. И рана от меча, проткнувшего меня почти насквозь, больше не открывалась.

Майа возилась у очага, разогревая на завтрак вчерашний мясной бульон. А я тихонько привстал, чтобы проверить, могу ли ходить?

Спустил ноги. Посидел немного. Поднялся. Сделал пару шагов, придерживаясь за стену, потом рискнул отпустить руку.

Майа увидела, заругалась на меня и велела не бередить рану, а завтракать.

Подчинился я охотно — голова закружилась. Желудок считал, что это уже только от голода, и я с облегчением опустился на войлочную кошму.

Кроме успехов в самостоятельном передвижении, больше ничего радостного этим утром не случилось.

На улице заунывно пели, воняло гарью.

Майа весь день ничего не варила, но принесла мне и мяса, и тонкую прозрачную лепёшку, и местного «чаю» — травяного отвара с маслом и ячменной мукой.

И я догадался, что сегодня поминки по тем, кого казнили вчера найманы терия Вердена.

Поев, я уснул и проспал до самого вечера.

Проснулся от шёпота:

— … Пастух из соседней деревни весь поседел от страха! Земля и камни залиты кровью! Валяются отгрызенные головы, руки да ноги! И никакого звериного следа, только вороны кружатся стаей!

— Что-то случилось-то? — я открыл глаза, сел с маху и чуть не завыл от боли.

Но это была уже просто боль — без головокружения, тошноты. И я понял, что в самом деле иду на поправку.

Две пожилые женщины шептались в углу с Майей. Одна, крючконосая от старости, уставилась на меня с интересом.

После того, как мои названые братья расправились с бритым деревенским дурачком, Майа перестала меня скрывать. Она уже не боялась, что кто-то из местных расскажет чужакам, что я — не её сын.

Вошла шаманка.

— От кого головы валяются? — переспросил я.

— От незваных вчерашних гостей, — ухмыльнулась шаманка. — Не знаю, что заставило их ночью идти караванной тропой к деревне. Верно, догадались они о тебе, вернуться спешили.

— И что? — мне не терпелось узнать подробности.

— И побеспокоили его снова, — туманно пояснила шаманка.

— Медведя?

— Называй его Хозяин, — нахмурилась шаманка. — Он не всегда помогает людям. Незачем ему это. Но так случилось уже, что тебе помог. Как встанешь на ноги, ступай к его камню, принеси ему жертвы.

— Какие? — сразу насторожился я.

Меня передёргивало от одной мысли, что надо обязательно кого-то убить в благодарность.

— Хозяин араку любит, — пояснила шаманка. — Это такой напиток из перебродившего молока. Я помогу тебе. Покажу, как делать араку, раз всё забыл.

Она кивнула на нелепую конструкцию в углу, чем-то напоминающую самогонный аппарат.

Я кивнул. Ну, если жертва — самогон — это ничего.

Замялся, не зная, как спросить. Это что же, призрачный медведь, обиженный на колдуна, разорвал всех воинов вместе с волками?

Призрачный? На куски?

— Всех? — выдавил я.

Шаманка заулыбалась радостно.

Я понимал её чувства, но кровожадность всё равно была неприятна. Хотя…

— А нельзя этого медведя на армию терия Вердена напустить? — спросил я. — Он же призрачный, значит — неуязвимый?

— Нельзя, — развела руками шаманка. — Хозяин гор помогает тому, кому сам захочет. Может, он и не тебе помогал вовсе, а мстил за обиду. Но ты — поблагодари его как следует. Вдруг ты ему приглянулся? Тогда он ещё придёт, если позовёшь правильно.

— Обязательно поблагодарю, — кивнул я. — А ты научишь, как его нужно правильно звать?

Шаманка посмотрела на меня с сомнением.

— Посмотрим ещё. Может, и научу, если жива буду. Терий Верден не успокоится. Он давно хотел этих земель. Скоро опять пришлёт сюда воинов.

— А зачем ему земли?

— Неужели и это не помнишь?

Я мотнул головой: «Нет».

Хотя Майа мне, конечно, рассказывала, но вдруг ещё что-то узнаю?

— Здесь торговый путь через горы, — пояснила Шаманка. — Великий путь через Огненный перевал. И Белая гора с её тайнами. Священное место для всех людей.

— А скоро наместник хватится своего отряда?

— Летучего-то? — шаманка задумалась. — Не думаю, что сегодня или завтра. А там уже — как повезёт.

— Следов человека на тропе нет, — прошептала Майа, молча слушавшая наш разговор.

И две старухи тоже молчали. Прямо-таки затаились.

— Думаешь, потому они нам и мстить не станут? — рассмеялась шаманка.

Майа уставилась на неё с надеждой:

— Есть же у них колдуны? Не станут же воины вымещать зло на старухах да детях?

— Конечно, не станут! — рассмеялась шаманка. — Просто сожгут деревню! Старухи им совсем не нужны. Нужны подростки, чтобы воспитать в своей вере нижнему богу! Нужны молодые бабы и мужики — прислуживать! Детишки нужны — драконов кормить! А старух — тех сразу в костёр!

— Надо уводить стариков и детей! — перебил я, не дослушав её. — В горы!

— Да как же ты их уведёшь? — продолжала веселиться шаманка. — Тебя пока самого надо водить!

— Что-нибудь придумаем! — рассердился я. — Не сидеть же и ждать, пока нас убивать придут!

Шаманка достала трубку и плюхнулась на подстилку у очага, сразу став серьёзной.

— Не дойти старухам, — сказала она, доставая уголёк. — И тебе не дойти. Налетят воины и порубят всех. Ты и меч удержать не сможешь.

— Значит, идти надо в горы, где они крылья свои поганые переломают! — отрезал я. И прикрикнул: — Вставай, чего расселась! Я деревню не подниму, а тебя люди послушают! Не сумеем залезть высоко — найдём непролазную чащу или овраг!

— Так поминки у нас, сынок, — тихо прошептала Майа. — Два дня ещё надо.

Она смотрела на меня округлившимися от удивления глазами.

Мальчишка безо всякого почтения командовал шаманкой, а та только смеялась да трубку раскуривала.

«Как же так?» — было написано на лице у бедной женщины.

Но одёрнуть меня на людях она побоялась.

— Это хорошо, — сказал я. — Что поминки. Наварили каши — берите с собой. Дольше сможем пройти, не разжигая огня.

Майя уставилась на шаманку, а та затянулась и вдруг… кивнула. Она согласилась с моим планом!

Глава 8

Распадок

Не знаю, почему шаманка меня послушала. Но через сутки, что ушли на сборы, ранним утром второго дня старухи и ребятишки детсадовского возраста снялись со своего места и побрели к горам.

Более печальной процессии я в жизни не видел — богомолье какое-то. Только креста не хватало, одни жертвенные агнцы.

Стариков после визита воинов терия Вердена не осталось совсем. Тащились, опираясь на посохи, ветхие старухи, орали петухи, блеяли бараны и козы — не бросать же скотину. Пяти-шестилетние ребятишки тащили на спинах или вели малышню.

Я боялся, что не смогу угнаться за жителями деревни. Но, похоже, оказался в этой компании ещё из самых крепких. Даже прибарахлился в дорогу — подобрал хорошую палку, а Майя раздобыла мне кожаные штаны, рубаху и удобные сапоги, подбитые крепкой шероховатой кожей, похожей на наждачку.

Вот только оружия в деревне не нашлось, и я приспособил на пояс кухонный нож из на удивление неплохой стали. По цвету она была похожа на титановую, заточку держала отлично. И в руку нож тоже ложился хорошо.

Откуда здесь железо, а тем более сталь, я выяснить не сумел. Майа сказала, что оружие — дело мужское, а железный котёл она получила в наследство. Духи дали его прабабке в Белой горе.

И добавила, привязывая на козла своё «сокровище», что такие котлы есть не в каждой семье и передаются из поколения в поколение.

Я покивал, хотя ничего не понял. Ведь не медный же был котёл! Значит, где-то выплавляли железо! Но отчего этого железа так мало, если, учитывая качество мечей, производство было уже не самым примитивным?

И что это за странный мир, где первобытнообщинный строй соседствует со сталью, призрачный медведь способен разорвать человека на куски, а воины бьются в воздухе на крылатых волках и драконах?

Может, у меня всё-таки галлюцинации и навязчивый бред?

Но даже в бреду я не мог бросить погибать детей и пенсионерок.

Если мне всё это приснилось, если я лежу в реанимации и смотрю наркотические сны, то посмеюсь потом над собой. А если нет?

Но тогда — где я? В каком-нибудь параллельном мире?

Я вздохнул и оглядел своё старушечье «воинство». В деревне постоянно жили четыре десятка семей, но все, кто мог сражаться — отправились к перевалу, а кто мог ходить — скрылись в горах. Мне на эвакуацию оставили три десятка самых немобильных.

Непонятно было, почему их бросили? Что за мода такая? Ведь здешняя малышня — чьи-то любимые дети, а старухи — матери?

Мать — она же святое понятие у всех древних народов? Или я что-то путаю?

Этот вопрос не давал мне покоя до первого привала. Но Майа ответила коротко: «Так всегда делается». И пришлось спрашивать у шаманки.

Та не удивилась. Она единственная серьёзно относилась к моей «беспамятности». Остальные старухи, наверное, и сами всё забывали. И не считали провалы в памяти проблемой.

— Старые люди и так помрут через одну или две зимы, — равнодушно отозвалась она, выслушав меня. — А детей женщины нарожают новых, если сумеют уцелеть сами. Возьми они с собой эту обузу — куда бы дошли? И детей погубили бы, и сами погибли.

— Ничего так себе — мораль, — поморщился я. — Людоедская.

Шаманка промолчала, не желая тратить время на пустые слова. Улыбнулась отстранённо: мол, мели Емеля…

— И всё-таки ты не стала спорить, когда я сказал, что уходить нужно всем, а не только мне?

Я прищурился, вглядываясь в смуглое малоподвижное лицо пожилой женщины. Пытался понять, о чём она думает?

Видел — шаманка что-то втихаря сочинила себе про меня, и теперь то и дело подсмеивается. Но ведь не перечит уже. А почему?

Я не воин — мальчишка, да ещё и со странностями. Поначалу она меня не очень-то слушала, и вдруг…

Вот и сейчас шаманка вместо ответа поднялась с камня, на котором сидела и скомандовала: «Подъём».

Мы опять потащились в гору.

Кама скоро обогнала меня, и шагала теперь во главе нашего небольшого отряда.

Позади мальчишки гнали коз и баранов, навьюченных припасами и деревенскими курами со связанными лапами. А самая старшая девочка шла замыкающей, зорко поглядывая по сторонам.

Собак в аиле не было, наверное, их перебили первые же недобрые гости.

Всего моего воинства набралось десяток ветхих старух, две женщины с грудными детьми, обе сильно в возрасте. Те роженицы, что помоложе и покрепче, — рискнули уйти ещё несколько дней назад.

За старухами тянулась целая россыпь ребятишек — от двух до пяти-шести лет.

Дети, даже самые мелкие, не ныли. Те, что постарше, присматривали за младшими. При нужде они легко подхватывали их и тащили какое-то время на спине.

Помогали нести малышню и старухи. Только шаманка шла налегке. Словно бы погулять вышла. И то и дело хитро поглядывала на меня.

В горы удобная дорога была одна — по тропе, где призрачный Хозяин разделался недавно с волчьими всадниками. Сворачивать с неё я не собирался, и скоро мы увидели место ночной битвы.

Именно там, распугав пирующих на трупах ворон, я и выбрал себе меч. И ножны к нему.

Один из мечей сразу мне приглянулся. Коснулся стали — и руки словно согрелись, окрепли, перестали дрожать. Похоже, что хозяин моего тела и в самом деле сражался в долине Эрлу, хоть и мальчишка.

Пальцы уверенно сомкнулись на рукояти, и я улыбнулся — а жизнь-то налаживается!

К месту побоища со мной пошла только шаманка, остальные уселись на камнях отдыхать. Но смотрели без страха.

Я тоже не боюсь мёртвых, они уже своё отбегали. А шаманка — так и вообще с интересом разглядывала истерзанные тела.

Тела найманов были буквально изорваны на куски. А вот оружие призрачный зверь не тронул. Я нашёл ещё два хороших меча, обернул в одежду убитых воинов и спрятал в камнях. Если вернусь — хороший будет запас.

Шаманка покачала головой, остерегая меня от действий с чужим оружием.

— Ты оставишь здесь свою тень для вражьего колдуна! — нахмурилась она. — А если он захватит твой кут? Твою жизненную силу?

— Подавится, — отмахнулся я.

— А если след твой возьмёт?

— Враги всё равно будут нас искать, — усмехнулся я, присматриваясь, что бы ещё стырить. — Пусть хоть за дело ищут! Помоги лучше!

Мне нужно было суметь опоясаться мечом с помощью одной только правой руки.

Шаманка позвала Майю, ей самой помогать мне, верно, Заратрустра не позволял. А вот моя приёмная мать справилась и с перевязью, и мешок приметный помогла вытащить из окостеневших рук колдуна.

Мешок был лёгкий, и это меня порадовало, ведь Майа наотрез отказалась его нести. Но я не смог бросить эти хитрые и непонятные штуки — костяные пластинки, струганные палочки, пучки трав, шарики из глины.

С мечом и мешком колдуна я почувствовал себя гораздо увереннее и почти бодро зашагал к своему старушечьему воинству.

Поднял с днёвки, снова погнал в горы.

Старухи уже устали, да и моя бодрость оказалась недолгой. Вскоре мы все уже едва волочили ноги.

Я шёл и бурчал про себя, подбадривая: «Тоже мне придумали — бросать старух и младенцев…» Помогало мало, и тогда я тихонько запел, подбадривая себя: «Шёл солдат, преград не зная…» Недаром кто-то придумал походные военные марши.

До гор было уже рукой подать. Впереди высилось сразу две: одна лесистая, а вторая — с «обнажённым» боком из чёрного камня. Но тут тропа круто пошла вверх, и мы резко сбавили темп.

Старухи тащились по камням как улитки. Малышню приходилось всё чаще брать на руки. Но никто не жаловался и не пытался саботировать, пока девочка, что шла сзади, не закричала, тыча пальцем в небо.

Шаманка остановилась и стала смотреть в сторону солнца. Старухи тут же уселись там, где пытались плестись. Похоже, им было уже всё равно — умрут они от усталости или налетят найманы, и всех перебьют.

Я тоже вгляделся в небо и различил здоровенных птиц.

— Орлы?

— Волчьи всадники! — рассмеялась шаманка. — Верно, уже заметили нас. Да и не спрятаться тут никуда. Долго ждать не придётся теперь. Хорошо!

Она выглядела обрадованной.

— Так ты что, пошла со мной, чтобы побыстрей умереть⁈ — разозлился я. И повернулся к своему «войску»: — А ну — вставайте! Бегите к обнажению! Вон к той чёрной скале! Там камни! Прячьтесь в камнях!

Старухи послушались. Опираясь на палки, они из последних сил заспешили к горе. Ребятишки погнали туда же скотину. Они-то не понимали, что это почти конец. Лет до семи дети, обычно, бессмертны.

Горы были уже вот они, рядом, мы почти дошли. К вечеру удалось бы отыскать какое-нибудь укрытие. Но сейчас мы были, как на ладони.

Я посмотрел вверх: «птицы» становились всё крупнее, и на их спинах уже можно было различить всадников.

Не факт, что искали они именно нас, но повезло гадам!

Ещё минута, и я смог сосчитать воинов: их оказалось семеро. Они и в самом деле сидели на волках — здоровенных крылатых тварях чепрачного окраса, осёдланных на манер лошадей.

Я положил руку на рукоять меча. Волки казались мне ещё опасней всадников. Здоровенные, как телята, с густой шерстью… Возьмёт ли их сталь?

Первый волк опустился на камни метрах в двадцати от меня. Потом второй, третий. Я опасался, что они тут же и нападут, но волки не обращали на нас никакого внимания: встряхивались, как собаки, зевали. Похоже, им было просто плевать на несчастных путников.

Воины спешились и неразборчиво переговаривались промеж собой. Голоса их звучали угрожающе. Они видели на тропе своих растерзанных товарищей, но пока не понимали, что же случилось. А колдуна у них в отряде не имелось.

Вооружены волчьи всадники оказались кинжалами, топориками-клевцами и короткими луками с круто выгнутыми плечами. За спиной у них были пристроены деревянные колчаны, откуда торчали наконечники стрел. Меч я заметил только у одного, самого главного.

Похоже, это были разведчики. Не боевая группа, а из тех, что посылают посмотреть, что где творится на завоёванных землях.

Увидев внизу поле боя и бредущих куда-то старух, разведчики решили спуститься. И не очень понимали теперь, что с нами делать.

Последним приземлился самый главный воин, с мечом. Сначала он постоял, осматриваясь, и только потом зашагал ко мне с видом хозяина и господина: щёки надуты, башка задрана — едва круглая шапка не падает.

— Кто такие⁈ — с ходу заорал этот мелкий главнюк.

Я сделал вид, что в упор его не вижу и стал разглядывать волков.

У крылатых зверей была непривычно широкая грудь, мощные крылья, но всё равно непонятно было, как они могут летать? Да ещё и таскать на себе вооружённых людей!

— Кто такой, спрашиваю⁈ — не оценил моего молчания воин.

— А ты кто такой? — спросил я в ответ.

Не люблю, когда на меня орут.

Рука воина к оружию не дёрнулась — опасного противника он во мне не увидел. Просто размахнулся кулаком и хотел засветить в ухо.

Я чуть отклонился, сделал подсечку и охреначил его по башке здоровой правой рукой. Понятно, что слабовато ударил, но инерцию движения использовал правильно.

Воин упал, а я понял, что поторопился — удар болью отозвался в груди, и рана тут же заныла.

«Нет, драться на кулаках мне пока рановато», — подумал я как-то лениво и промежду прочим. А правая рука сама выхватила меч, и я почти без замаха рубанул поднимающегося главнюка. Легонечко, сверху вниз.

Меч влёт прорубил кожаный доспех. Воин издал сиплое: «Сяп!» и свалился на камни, забрызгав кровью мои новые сапоги.

Шестеро оставшихся всадников просто офигели от такой наглости. Им даже в голову не могло прийти, что мальчишка-недоросток, с грязными бинтами, торчащими из-под мешковатой рубахи, возьмёт да и зарубит их предводителя.

Ведь тот даже не напал на меня. Просто по уху дать хотел. Имел полное право!

А я просто бац — и одним ударом. Лениво так, словно даже и не хотел.

Воины схватились за луки. Я, честно говоря, и сам офигел. Стоял, сжимая здоровой рукой меч, и думая про себя: «Вот всё. Приключение кончилось, так и не начавшись».

Сон. Бредовый кошмарный сон. Полежал раненый, повёл куда-то старух с младенцами. Вопреки, так сказать, местным реалиям. Из российских соображений, что детей и женщин бросать нельзя. Сейчас умру второй раз.

Признаться себе, что я был неправ?

Что не бросил? Не отсиделся в аиле, накрывшись ветошкой, авось не убьют, как ценного кадра, которого можно потом выучить на манкурта?

Да вот хрен вам.

Я поднял меч. Интересно было проверить, можно ли здесь, как в кино, отбить летящую в грудь стрелу?

Глава 9

Медвежья гора

Проверка со стрелами не получилась — выстрелить ни один из воинов не успел. Мы — русские, с нами бог. А если бога нет — с нами, оказывается, ещё и медведь.

Я стоял на камнях, ссыпавшихся с горы, а волчьи воины — на земле.

И вдруг эта земля вздыбилась и поднялась горбом медвежьей спины, погребая под обвалом и крылатых зверей, и их всадников.

Всё произошло в какие-то мгновения. Никто и опомниться не успел.

Призрак исполинского медведя мелькнул и растаял в солнечном свете. Осталась только здоровенная яма — от поля битвы до самого подножия горы.

Шаманка, она одна не побоялась остаться рядом со мной, присела на камень и достала свою трубку. С довольной такой улыбочкой.

Я растерянно посмотрел на неё:

— Что это было-то?

Ноль внимания. Шаманка возилась с кресалом, тоже железным, и трутом, пытаясь разжечь трубку. Разожгла.

Только тогда в ответ на мой ошарашенный взгляд она приподняла подол своей длинной шаманской рубахи с верёвочками и ногой указала на воина. Того, что я рубанул на автомате мечом.

Спихни, мол, и его в яму.

Я наклонился к телу. К счастью, воин был уже мертвее мёртвого. Добивать — это не моё. Всегда тяжело давалось. Я же не бог: раз выжил, живи уже, как сумеешь.

Но как же я так ловко его зарубил? Словно бы руки помимо моей головы знали, помнили, как держать меч.

В такое я готов был поверить: есть же какая-то память тела у этого мальчишки? Мы же с ним только душами поменялись, а тело всё равно помнит что-то своё.

Раз он малолетним уже считался воином, значит, и подготовка у него была соответствующая. Тут их, наверное, почти с рождения сажают на коня. Ну, или на волка. И учат сражаться мечом.

Ну, допустим, так. Но медведь-то откуда?

Схватив мёртвого воина здоровой рукой за загривок, я потянул его к яме и едва не завыл от боли и бессилия. Никак не мог отделаться от ощущения, что всё ещё довольно крепкий мужик. Что могу как раньше. А на поверку…

С утра я вообще много о себе возомнил. Когда рана закрылась, а в голове прояснилось, — вернулась, казалось, и сила. Но мёртвый воин был слишком тяжёл для меня — мальчишки.

Пришлось, по совету шаманки, подпихнуть его немного ногами. Тропинка шла под уклон, и скоро труп сам съехал в яму.

Жалко мне воина не было: у меня дети и бабки, которых надо защищать. Хотя бы и призраками медведей.

А вот волки пострадали невинно. Этакие рабочие крылатые лошадки. Они же даже рычать на нас не пытались. Ну вот их-то за что?

Я обтёр пучком травы сапоги, очень они мне понравились. Попробуй, найди вот так сразу обувь себе по ноге. Остроносые, с подошвой из нескольких толстых слоёв непривычно шершавой кожи. Под них надевалось что-то вроде портянок. Очень удобно, и не жало нигде.

— Кончай дымить, — сказал я шаманке. — Сматываться надо отсюда.

— Успеем теперь, — бросила она мне и опять расплылась в улыбке.

— Ну вот чего ты радуешься! — рассердился я.

— Радуюсь, что сразу медведя в тебе углядела, — захихикала шаманка. — Не из наших ты — не из барсов и не из волков. Правильно братья решили — ты из воинов горных отрядов, что шли правителю Юри на подмогу. Это у них родовой зверь — медведь. Не видали мы раньше этих медвежьих воинов. Да больше и не увидим. Так и полегли, говорят, все в битве с чёрными колдунами терия Вердена.

— Ну не все полегли, — вздохнул я. — Раз медведь как-то меня опознал.

— На, — сказала мне шаманка, протягивая небольшой бурдючок. — Иди к чёрному боку горы. Поблагодари Хозяина — побрызгай на его каменный бок аракой. Тогда и дальше пойдём.

— А куда пойдём? — спросил я, повертев бурдючок. Вещь была красивая, прямо музейная, украшенная орнаментом и костяными бусинами.

— На гору его пойдём, — пояснила шаманка. — На Медвежью. Она укроет теперь. Тропа сама приведёт, куда надо.

Я не очень-то поверил в это «сама». С тревогой посмотрел в небо: не летят ли там ещё какие-нибудь твари?

Но в небе было ни облачка. И тихо так. Даже вороны перестали орать — попрятались. Да и кто смог бы выследить нас так быстро? Ни спутников тут, ни сотовой связи… Колдуны?

Скорее всего, кама права: уйти мы теперь успеем. Хватит ли колдунов у терия Вердена, чтобы держать под невидимым прицелом всю округу?

— Как думаешь: узнают колдуны наместника, что тут было? — спросил я у шаманки на всякий случай.

— Это — как повезёт, — покивала она. — Не всякий колдун умеет видеть духов здешних долин и гор, пока они сами ему не покажутся. — Может, и не поймут ничего чужаки. Может, обережёт гора, если наши духи сильнее.

Шаманка всё сидела и курила свою трубочку, намекая, что я должен принести жертву призрачному медведю, и я подошёл к обнажению. (Так, кажется, называется место, где видно, из какого камня состоит поросшая сверху лесом гора?)

Мне казалось, что камень тут тоже старый — какие-нибудь сланцы. А в итоге получилось — базальт.

Геологических знаний мне не хватало, конечно. Но одно было ясно точно: выглядел чёрный каменный бок горы инородным. Слишком молодым, что ли? Я побрызгал на него молочной самогонкой, как научила шаманка.

— Спасибо тебе, брат-медведь, — сказал я. И, пользуясь тем, что никто не слышит, добавил: — Передай нашим, российским медведям, привет от Женьки Кесаря. Не похоже, что я тут как есть пропал, но для них-то пропал совсем.

Похлопал тёплый каменный бок, нагревшийся за день на солнце. Гора взирала на меня ласково, и на душе как-то сразу стало спокойно.

В конце концов, призрачный медведь — не чуднее прочего, что уже случилось со мной. Но если я всё-таки жив, дальше-то что теперь делать?

Смутно помнилось, что призрак в зале с колоннами говорил, мол, отца мальчишки, в чьём теле я очнусь, убили. Вроде как нужно мне отомстить за него, тогда хотя бы у пацана появится шанс выжить.

А вот что будет со мной — я так и не понял.

Если просто убьюсь в процессе — то как бы и ладно. Что я тут позабыл? Из товарищей у меня, похоже, только призрачный медведь.

Я ещё раз окропил молочным самогоном каменный бок. Запах был острый, непривычный. Неужели духу медведя такое нравится?

Прижал горлышко бурдючка к губам и глотнул. Самогон оказался слабеньким, вроде портвейна. Но неожиданно приятным на вкус. И я глотнул ещё раз.

В голове сразу прояснилось, и всплыли подробности посмертного путешествия в зал с весами. Да так чётко, словно я только что это увидел!

Вот же я тормоз! Отец «моего» парня — это же правитель здешних земель, князь Юри! О нём говорили в аиле мои названые братья! А парня зовут Камай из рода Красных драконов. И сроду он не медведь.

То есть, это он — не медведь, а я — может, и да.

Посмотрел на запястья, перемотанные полосами льняной ткани: теперь-то чего скрывать? Размотал. Но красный след, если он и появлялся во время боя с найманами, уже сошёл.

Допустим, шаманка права, и рядом с узором скоро появится морда медведя.

Камай был драконом, а я — парень сибирский, мишки да балалайка. И если зверь мне поможет, выживу как-нибудь. Найду убийцу, отрежу ему шею от головы.

В призрачном зале мне пообещали за это смерть, словно смерть — какое-то особое благо… Это что же выходит: я должен жить и мечтать о смерти?

Дебилы призрачные. Мечтать надо о жизни. Сколько успею — моё, а там — ещё поглядим, кто кого.

Идея о мести мне совсем не понравилась, но остро она пока и не стояла: где я, а где наместник? Как я к нему подберусь?

Мне надо сначала бабулек своих довести до безопасного места, а потом будем поглядеть, что дальше.

Я спустился вниз, на тропу. Моё потешное воинство уже подтянулось к свежей яме, где покоились вражеские воины, и лопало ячменные лепёшки с шариками сушёного сыра.

В животе у меня булькнуло, ухнуло, и я тоже накинулся на разложенную на камнях еду. Сыр был кислый, жёсткий, сухой. Но мои новые молодые зубы махом крушили его, а новый молодой желудок только бурчал: мало, мало!

И никого не смущало, что обед мы устроили рядом с братской могилой.

Малышня наелась, напилась и начала играть в волчьих всадников, которых сожрал медведь. Дикие дети — никакого стресса. Вот только воды было маловато, и досталось им совсем понемногу.

Я подождал, пока старушки слегка отдохнут, а потом погнал всех в гору. И скоро мы скрылись в кедровом лесу.

С воздуха нас больше было не разглядеть, и я выдохнул. Хрен теперь так просто застанут врасплох!

Детвора в лесу чувствовала себя как дома — ягоды, цветы вроде медуницы — всё походя собиралось и елось. Скоро старшие мальчишки углядели ручеёк, и я ещё больше приободрился. Осталось последнее — выбрать хорошее место для ночёвки.

Решил сделать привал пораньше. Ещё ведь обустроиться как-то надо, а бабульки мои устали.

Остановились на полянке, и тут же пошли проблемы. У меня. Мне и веток не наломать, одной-то рукой. И топоры у них смешнецкие. Одно название, а не топоры — легче клевать, чем рубить.

Впрочем, беспокоился я зря. Здешние люди много кочевали с места на место, и уж лагерь-то разбивать умели. И занимались этим в деревне как раз бабы да ребятишки.

Распоряжалась шаманка. Она каждому нашла дело: даже самые мелкие ловко таскали траву и ветки.

Сложнее всего оказалось обустроить скотину, чтобы не разбредалась, но привязали кое-как: и баранов, и коз, и даже кур.

Нескольким курам тут же свернули голову, наварили супа с ячменной крупой.

Часовых выставлять не стали. Шаманка сказала, что духи горы сами будут нас охранять.

Я бы поспорил, но рана-то никуда не делась, и вымотала она меня здорово. Хлебнул горячего, да тут же и уснул прямо у костра. Не раздеваясь и не снимая ладони с навершия меча.

Думал, прикрою глаза. На минуточку. И тут же усталостью — как одеялом накрыло.

Проснулся от тёплого дыхания на лице. Какой-то зверь осторожно обнюхивал мою щёку, шею…

Я перестал дышать. Пошевелил пальцами, нащупывая рукоять меча.

Зверь шумно фыркнул, отстранился, и я смог его разглядеть.

Морда оказалась серая с белыми баками, пушистая и самодовольная. А глаза — голубые, чуть светящиеся при луне.

Костёр давно потух. Лес был тёмен, но свет луны лился на нашу полянку серебристым потоком, превращая её в сказочную стоянку гномов.

Старушки и дети спали на лежанках из веток и войлочных одеял. Я не мог видеть их так чётко, но я видел. От страха, наверное.

Видел, шаманку, подле которой лежал её бубен, видел свернувшихся, как котята, малышей, видел приготовленные для утреннего костра ветки, видел самые тоненькие шерстинки на морде зверя.

Огромный барс смотрел на меня сверху вниз. Ласково так, словно не на добычу, а молочка ему тут налили. В мисочку. И в личку написали: иди, мол, давай, пока не прокисло.

Он пришёл, а молочко недовольно. Непорядок.

Барс облизнулся. Голос подать я боялся. Крикну, а старухи проснутся, и начнётся паника.

Надо было как-то потихонечку вытащить меч.

Я сжал пальцы на рукояти. Барс оскалился, показывая мне ровные белые зубы.

Мне бы твоего стоматолога, парень.

— Тш-ш, — прошептал я чуть слышно. И плавно потянул меч из ножен. — Чего пришёл, пушистый? Хочешь, мы с тобой немножечко?..

Барс рыкнул. Догадался, зараза мордастая.

Ну, а чего ты хотел от человека, большой кот? Тут уже: или ты, или я. Извини, братишка. Я тут медведь, так вышло.

Среагировали мы одновременно: я перекатился, вскочил и выхватил меч, а он — вздыбился в прыжке, сбивая меня с ног.

Глава 10

Убежище

Барс навалился на меня всей своей тяжеленой меховой тушей, и меч отлетел, звякая.

Я схватил зверя за шею, пытаясь не придушить, так хотя бы отодвинуть от своего горла зубастую морду. И мы покатились по траве и камням.

Он наседал, пытался подмять меня, я изворачивался и давил ему на горло, увязая пальцами в густой шерсти.

И всё это — в полной тишине, словно барс тоже не хотел разбудить детей и старушек.

Мы перекатились раз, другой. Мне как-то удавалось удерживать оскаленную морду в паре сантиметров от лица, хотя запястья и кисти рук уже слабели от страшного усилия.

В какой-то момент, когда онемевшие пальцы уже готовы были разжаться, я понял, что вцепился в барса обеими руками — и здоровой, и той, что все эти дни висела плетью.

Да я же эту руку едва мог немного приподнимать! Удар мечом в грудь что-то повредил и в ней, не давал нормально двигаться!

Выходит, что это? Сон? Мой сон?

Мне просто снится, что оскаленная морда уже в паре сантиметров от моего лица⁈

Но раз сон — мой, значит, если сейчас сумею хотя бы наполовину проснуться, то смогу всё! Овладеть течением сна! Раздавить эту хитрую кошку! Превратить в беспомощного котёнка!

Я зарычал, сдавливая горло барса с нечеловеческой силой пробуждающегося сознания.

Это мой сон! Я в нём хозяин!

Зверь зашипел, вывернулся, отпрыгнул и уставился на меня круглыми от удивления глазами.

«Ну, иди же ко мне? — подумал я, понимая уже, что всё у меня получилось. Что я проснулся во сне, и барс теперь ничего мне не сделает. — Сейчас я тебе хвост откручу и в пасть затолкаю!»

Я замер в боксёрской стойке, грозно уставившись на зверя.

Он рыкнул, потряс мордой так, словно отплёвывался от противного человечьего запаха, и не спеша затрусил по склону. Туда, где между кедров появилась вдруг тоненькая тропинка.

«Ну и уматывай!» — подумал я.

И барс обернулся на полпути. Он словно бы проверял, смотрю ли я ему вслед?

«Вали-вали, — предупредил я его мысленно. — А то сам поймаю и наваляю по толстой пушистой… шее».

Кот фыркнул, сделал шаг, потом прыгнул… И пропал.

Победа была чистая. Но, к сожалению, как и любая победа во сне, не совсем настоящая.

«Какой хороший сон», — подумал я.

И проснулся.

Над горой нависало серое предутреннее небо. Я лежал у разгорающегося костра, укрытый войлочным одеялом. Рядом хлопотали старушки — разогревали в котле загустевшие остатки вчерашнего супа.

Приподнялся, оглядываясь.

Детишки ещё спали, свернувшись клубками, как и в моём сне про барса. А вот шаманка куда-то слиняла. Интересно куда?

Встал, опираясь на руку и вздрогнул. Это была левая рука! И она болела, конечно, но двигалась!

Вскочил на ноги, распугав старушек. Уставился на проплешину в траве — вот тут мы катались с барсом! А вот тропинка, которой вчера здесь не было! По ней он и ушёл во сне! А куда?

Я помотал головой: может, всё ещё сплю? Тропинки тут точно не было, факт!

Бросился по тропинке и чуть не столкнулся с шаманкой. Проснувшись раньше меня, кама, видимо, решила обследовать новую локацию.

— Хорошо ли тебе, названный Каем? — спросила она.

Я уже привык к этому местному приветствию. Оно было вроде нашего «здравствуй».

Шаманка не спрашивала, насколько мне «хорошо». Как и у нас, здороваясь, не очень-то и желают здоровья. Тем более что отвечать: «Хорошо» — полагалось, даже если тебе плохо.

Но сегодня я проснулся именно «хорошо». Бодрый и почти здоровый. Потому и ответил:

— Просто отлично! Мне барс приснился. Здоровенный такой, мордатый. Он ушёл во сне по тропе. Просыпаюсь — и тут тропа. А тебе как спалось?

— Хорошо! — ответила шаманка и указала на примятую траву.

Я вгляделся. Над влажными от росы травинками, пробивающимися сквозь каменистую почву, чуть-чуть светились лёгкие призрачные следы огромной кошки.

Моргнул — и следы пропали.

Опять всякая хрень мерещится, теперь с барсами!

— Но я же спал!

— Кто знает? — улыбнулась шаманка. — Может быть, дух горы пришёл к тебе во сне в облике барса. А может, его посланником был настоящий зверь. Он коснулся тебя, спящего, и наслал страшный сон. Но зато я знаю, что означают эти следы!

— А что они означают?

— Что гора зовёт нас. И мы пойдём по указанной духом барса тропе.

— А у вас часто такое бывает? Когда… — я замялся: как же спросить? — Когда духи барсов снятся?

Потёр занывшую левую руку. Ничего, главное — она теперь двигается, разработаю постепенно.

— А как без духов? — удивилась шаманка. — У каждой горы и долины, у ручьёв и деревьев — у всего в этом мире есть духи.

— Даже у твоей трубки? — пошутил я.

— А ты не смейся. Вот обидятся на тебя духи вещей, тогда и узнаешь, каково оно — искать по полдня нож или трубку! Неужели воины из рода медведя такие глупые, что не видят духов вещей?

— Да откуда ж мне знать? — удивился я и добавил мрачно: — Не помню я ничего. Совсем не помню.

Хотя на самом деле теперь я вспомнил всё, что случилось со мной после крушения вертолёта: чётко и полностью. И как тащил штурмана, и как горел, и странный призрачный зал, и то, что в нём говорилось.

Но мог ли я рассказать такое хотя бы шаманке? Вряд ли.

Вот явись мне в зале с колоннами медведь, я бы, может, и рассказал ей. Ведь это была бы информация по её профилю.

Но откуда шаманке знать, что такое «синклит»?

Слово это из моего мира. Кажется, греческое, да? Какой-то орган управления? Что-то религиозное, вроде?

Я вернулся к костру. С удовольствием поел горячего, ощущая, как силы вливаются в мышцы.

Мы разжигали огонь, не скрываясь. Густой лес прекрасно маскировал небольшецкий дымок. А горячий чай из белых головок пушистой травы пах мёдом и был немножечко сладким. Как от такого откажешься?

Мои старушки взяли из дома ценную утварь, вроде котлов, глиняной посуды, зимней одежды, войлочных подстилок и одеял.

Я только сейчас понял, что в этот поход они уходили, как в могилу: вместе со всем нажитым немудрёным добром. И не надеялись вернуться.

Наверное, они полагали, что идут на погибель, но всё равно шли за мной. Вот только как умирать без котла, который несколько поколений передавался по наследству от матери к дочери?

Человек привязывается к вещам. Куда от этого денешься? Но табор-то у нас вышел прямо-таки цыганский. Сейчас это особенно бросалось в глаза.

— Лови его! Эй, лови!

Оглянулся.

Петух был привязан на ночь за ногу к дереву, но как-то выкрутился и пустился бежать, а ребятишки за ним.

Я фыркнул: куры, козы, бараны, горшки, дети… Почему старушки пошли за мной? Поверили? Или умирать от меча не хотелось?

А ведь барс не тронул даже глупого петуха! Наверное, это всё-таки был дух, а не настоящий зверь.

Увязав вещи и уложив мешки и узлы в перекидку на скотину, мы стали карабкаться в гору по еле заметной звериной тропе.

Больная рука радовала — я уже хватался ею за корни.

Никто почему-то не спрашивал, зачем мы куда-то прёмся по бездорожью. Может, шаманка рассказала старушкам про дух барса, пока я спал? Верить в духов для местных — дело обыденное. Будь в моём мире такие реальные духи…

Тропинка то резко шла в гору, то вдруг — под откос.

В какой-то момент она завела нас в чащу, и я решил было, что всё. Дальше пройти не сможем.

Мы стали обустраиваться на днёвку.

— Что делать будем? — спросил я у шаманки, усаживаясь рядом с нею на камень.

Она невозмутимо курила трубку.

— Духи подскажут.

— Ну, эту твою песню я уже слышал. А идти-то куда?

— А ты не торопись. Слушай не меня, а себя. Ведь это тебя ведёт дух барса, а мы — просто тащимся следом.

— А-а… — протянул я, делая вид, что понял. — Так он меня ещё и ведёт. А куда?

— Туда, где ты нужен.

— А если к смерти?

— Думаешь, путь вверх может быть дорогою в нижний мир? — удивилась шаманка.

Я хмыкнул: ну и аргумент. Почесал щёку, укушенную какой-то летающей падлой. Хотя, если честно, падлы этой было удивительно мало. Может, кедрач, которым поросли здешние горы, отпугивает комаров?

— А кто у вас управляет этим нижним миром? — спросил я, подумав. — Бог какой-нибудь?

— Нижним миром управляет нижний бог, — туманно пояснила шаманка.

— А имя у него есть?

— Имя его слабым и раненым называть не положено. Он услышит и заберёт к себе. А тебе — рано ещё. Твоя тропа едва протоптана. Видишь, как идти тяжело?

Я хмыкнул: тут она в точку попала. Тяжело. И дальше, похоже, никак.

— Спуск! Мы нашли спуск! — к нам бежали мальчишки. — Там овраг и старое русло ручья, а по нему — тропа!

— Ну вот, — сказала шаманка, поднимаясь с камня. — Видишь: не прервалась твоя дорога.

Я пожал плечами: значит, сон в руку?

Вместе с мальчишками я спустился по руслу ручья. Дальше пошёл один — разведать, что там и как.

Быстро добрался до обрыва, с которого ручей падал когда-то в уютную долину меж гор. Высмотрел внизу отличное место для привала и вернулся к нашим.

Вещи мы не разгружали, а «табор» уже пожевал лепёшек и был готов двигаться в путь.

К тому же небо вдруг потемнело, нахмурилось. Хотя время солнце перевалило за полдень, тучи грозили приблизить вечер.

— Спускаться надо немедленно, — предупредил я. — Там круто. Если пойдёт дождь, камни станут скользкими.

— А ну, быстрее! Быстрее! — заторопила шаманка старушек.

Они устали, но безропотно поплелись к оврагу.

— Спустимся, и будем устраиваться на ночлег, — подбадривал я. — Там, внизу — маленькая долина, и эта гора над ней козырьком нависает. Если дождь — какая-никакая крыша!

К счастью, сухое дно оврага было вполне проходимо и для людей, и для нашего маленького стада. Бараны не разбежались в дороге — они уверенно брели за козлом, которого вела в поводу девочка лет пяти.

Я понял, что не вижу Майю, и стал искать её глазами. Нашёл — вздохнул с облегчением. Она шла в середине отряда, несла двоих самых маленьких ребятишек.

В пути моя названая мать словно бы отдалилась от меня. Стала немного чужой. Да и мне было не до неё — я то шёл во главе отряда, то подгонял отставших.

Эта женщина из полудикого племени была мудрее многих из тех, кого я видел в своём родном мире. Она умела быть нужной детям во младенчестве или болезнях. И умела отойти в сторону, когда они подрастали или выздоравливали и снова бросались в бой.

Майа стала мне настоящей матерью. Вынесла на себе с поля боя, выходила едва живого. А теперь давала свободу самому выбирать путь. Оно и верно: куда я теперь денусь из её сердца?

Спускаться всегда труднее, чем подниматься.

Зато внизу нас ждал настоящий оазис — долина, со всех сторон окружённая горами. Имелся и обещанный мной скальный навес, способный укрыть от дождя.

Правда, из-за навеса мы не могли толком рассмотреть место, куда спускались. Кедровник на дрова вроде имелся — тропа на спуске упиралась в заросли. Но есть ли вода? Ручеёк бы, и можно будет обустраиваться надолго.

Старушки и дети уже едва передвигали ноги, но я был доволен.

Осталось продраться через узкую полоску кедров с подлеском, и мы будем в безопасности. Сюда без проводника не добраться, уж больно запутанная тропа. И сверху не разглядеть.

Молодец, барс. Привёл в настоящее убежище. Вот же хитрая морда!

Сейчас разобьём лагерь, нагреем чаю и отдохнём. И пожрём курятины. Этого подлого петуха — сто процентов надо рубить! Ребятишки уже замучались за ним гоняться!

Спуск закончился, когда ноги уже не держали и меня. Но расслабляться было рано.

Тропку между кедрами я разглядел с трудом, и это тоже говорило об укромности места.

— А ну, бодрее шагать! — прикрикнул на своё «воинство». — Почти пришли! Обогнём гору, спрячемся под козырёк. А я пойду в разведку и…

Стрела мелькнула прямо перед моим лицом и с глухим стуком воткнулась в дерево.

— Стоять! — раздался сиплый мужской голос. — А ну — все назад! А то стрелами истыкаю!

Говорили на нашем языке. Только сейчас до меня дошло, что я понимаю и язык захватчиков — немного иной, но похожий, и этот, мелодичный, родной. Язык Камая и Кая.

— Ты кто такой? — я вышел вперёд, делая вид, что мне плевать на стрелы. — Чего как трус забился в кусты? Вылазь, блин!

Кусты зашевелились, и навстречу мне шагнул крепкий парень в кожаной рубахе и куртке, как у названых братьев. В руках он держал изготовленный для стрельбы лук, а лицо покраснело от гнева.

— А ты кто? — спросил он, сердито разглядывая вышивку на моей рубахе. — Где твои амулеты? Какого ты рода?

— Я — Кай из рода барса!

— Кай умер! — отрезал парень. Старше меня он был, может, на год или два, но нос задирал на все двадцать. — Убирайся! Сюда нельзя бабам и духам мёртвых!

Он закашлялся до крови. Раненый, что ли?

— Ща я тебе врежу по шее и лук отберу! — пригрозил я, понимая, что с раненым справлюсь точно. — Узнаешь, какой я дух! Мы — свои! Я Кай, сын Майи! А это — дети и женщины из рода барса!

Глава 11. Военный лагерь

Глава 11

Военный лагерь

Наверное, со стороны я выглядел смешно: мальчишка — предводитель старух.

В одежде с чужого плеча, перепоясанный вражьим мечом — однолезвийным, чуть изогнутым. Совсем не такие мечи я видел у братьев Ойгона и Темира.

Ну и моё «воинство» добавляло веселья — пенсионерки да малышня. Правда, шаманка тут же подошла и молча встала рядом со мной.

— Это воинский лагерь, кама! — отрезал парень. — Сюда вам пути нет, даже если вы — нашего рода!

Но лук опустил.

Было похоже, что он кого-то узнал. И тут же стало ясно, кого.

— Энгеле, это же ты, сыночек?

Женщина с грудным ребёнком вышла вперёд.

— Мама, — растерялся воин. И закричал, размахивая руками: — Уходи! Это воинский лагерь! Сюда никому нельзя!

— А-а! — обрадовался я. — Матери, значит, тоже нельзя? Значит, не женщина тебя выносила и родила, а собака подзаборная, раз ты мать не пускаешь! Куда она пойдёт, на ночь глядя? Бросили матерей своих и по кустам разбежались? Нашлись, тлять, воины! Лагерь тут у них, тлять! Воин должен защищать свою семью, иначе — не воин он и вообще не мужик!

Парень с луком смотрел на меня оторопело. Он понимал, что должен спорить со мной, даже губами шевелил.

Но красноречия ему боги в детстве в люльку не доложили.

— Ты не Кай! — выдавил он. — Аймар и Геду видели Кая мёртвым!

И тут же зажал себе рот, словно сказал что-то запретное.

Молодой он был совсем, этот лучник. Может, я и ошибся, что он меня на год старше, но не на пять — точно.

Я не очень пока разобрался, как тут по лицам определять возраст. Другие типажи были, непривычные. Различал я их хорошо, и запоминал — тоже вроде неплохо. Но возраст всё ещё оставался загадкой.

Выглядели местные не совсем как монголы, но и не как европейцы. Не понять, в общем. Однако если судить по телосложению — передо мной точно парень стоял, не мужик.

— Это Кай, — сказала Майа, вырастая вдруг между мой и дозорным. Она сжала губы, услышав о смерти сына, но не заплакала, а повторила ещё громче: — Это — мой сын Кай! Духи вернули его, так говорит кама!

Шаманка, вообще-то говорила совсем другое, но я промолчал. Майа спасла меня. Пусть верит, что сын вернулся к ней в чужом теле. Что во мне поселилась его душа. Жалко мне, что ли?

Парень замялся. Пробормотал:

— Ну, тогда пусть он войдёт в лагерь, если духи сказали, что это Кай. Но только он один.

Я уставился на него, как на дебила:

— Эти женщины — мой род, моя семья. Почему я должен войти один?

— Таков обычай! — выкрикнул парень с отчаяньем в голосе.

Он уже понял, что стрелять по женщинам и детям не сможет, а количеством мы его сомнём.

— Устаревшие обычаи нужно менять, — отрезал я. — Что будет, если они, — я кивнул на свой табор. — Войдут? Небо рухнет на землю? Тенгри свалится с облаков?

Видя, что дозорный совсем растерялся, я скомандовал:

— Вперёд! Нам нужны убежище и отдых. Дождь скоро пойдёт. Пересидим — а там уже станет ясно, куда отправимся дальше!

Юный воин застыл столбом, глядя, как мимо него идут старушки с детьми.

Мать подошла, взяла его за руку, стала что-то жарко шептать.

Я не стал вслушиваться. Потому что за кустами было именно то, на что мы надеялись, и даже больше. Небольшой распадок — долинка между горами — защищённый с одного бока скальным козырьком. И плюсом — уже разбитый чуть поодаль небольшой лагерь.

Это было, наверное, какое-то тайное убежище воинов рода барса.

В центре — большая утоптанная площадка. Вокруг неё — больше десятка аилов из коры и жердей. Всё чисто прибрано, кострище замаскировано свежими кедровыми лапами. И пусто. Только два парня, не старше дозорного, спали возле одного из аилов на одеялах из войлока.

Услышав шум, они подскочили заспанные, ошарашенные. Малышня сразу облепила одного из них.

Я фыркнул — похоже, мы тут вполне себе переночуем. Хоть тут и табу на гражданских.

Призрачный барс показал мне путь в лагерь, где воины занимаются чисто мужскими делами. И тут у них, разумеется, безопасно. Правда, добираться уж больно трудно. Хотя…

Я вспомнил про крылатых волков. Были они и у воинов из рода барса. Наверное, так здесь и попадают в это укромное место.

Вот только где сейчас всё это крылатое воинство? К перевалу улетели? А этих троих почему бросили? Один — раненый, а двое чего?

— Где мои братья? — спросил я у одного из заспанных парней, что казался постарше.

— Не знаю, — буркнул он, озираясь: накрапывал дождик, и мои старушки радостно занимали пустые аилы. — А кто ты?

— Я — Кай.

Он отшатнулся, закрыл руками лицо и зашептал что-то про злых духов.

— А почему ты тогда не похож на Кая? — спросил второй из разбуженных, круглолицый и добродушный на вид. — Нехорошо!

— Так духи решили, — туманно пояснила шаманка, хвостом таскавшаяся за мной. — Во сне ему явился барс и привёл сюда. Значит, место его теперь среди воинов, верно?

Она посмотрела на меня хитро, и я понял, что историю про медведя предлагается держать в тайне.

Знание — сила. А в местах, где нет интернета — особенно.

Я кивнул: верно.

— Хорошо! — улыбнулся мне в ответ круглолицый парень.

— Он — злой дух! — выкрикнул второй и попятился.

— Раз покровитель твоего рода признал его, ты что, будешь спорить? — рассердилась шаманка. — Кая привёл в лагерь дух барса! Дух знает, где место каждого из его рода!

Надо сказать, что, апеллируя к духу барса, лапши она навешала воинам гораздо успешнее, чем я.

Раз меня и моё «воинство» привёл дух барса, значит, это он отвечает за нарушение правил? — стояло у них в глазах. Значит — можно?

В конце концов парни, посовещавшись немного, решили, что провести ночь в лагере они нам позволят. А дальше — уж как решат все.

Выяснилось, что большая часть воинов рода барса отправилась к Огненному перевалу, и в лагере остались самые юные и те, кто потерял своих крылатых волков в бою. Половина из них сейчас на охоте.

— За Огненный перевал ушли остатки разгромленной армии правителя Юри, возглавляемые его сыном, Эргеном, — сказал тот парень, что не пропускал нас в лагерь. Он был оставлен за старшего. — Воины из родов волка и барса будут пытаться пробиться к Эргену. Объединиться с его отрядом. Нас осталось в горах слишком мало, чтобы самим оказать сопротивление драконам терия Вердена. Но сдаваться барсы не будут!

Последнюю фразу он выкрикнул. Видно, были среди «барсов» и те, кто настаивал, что лучше бы сдаться. Особенно тем, кто не смог уйти за Огненный перевал.

— А воины рода волка? — спросил я. — Они тоже готовы биться до конца?

Парень нахмурился, помотал головой:

— Не знаю я про волков! Это — воинский лагерь барсов! Мы останемся здесь. Мы будем резать найманов на караванной тропе!

По горячности юного воина было понятно, что не всё в горах радужно в плане сопротивления захватчикам.

— Почему у вас мало оружия? — поинтересовался я.

Меч был только у одного из троих «барсов», у остальных — короткие копья, клевцы, луки и стрелы.

— Раньше волки и барсы не сражались с найманами, — выдавил растерявшийся от моей наглости парень. Он не очень-то хотел мне всё объяснять. — Нашим ремеслом была охрана караванов, идущих через горы. Есть участок тропы, который охраняют волки, есть наш.

— Понятно, — кивнул я.

Два разных рода. Два разных отряда, промышлявших одним и тем же. Конкуренты, а иногда и враги. И вдруг появился общий и сильный враг.

— А в лагере вас сколько осталось? — спросил я.

— Ещё четверо ушли поохотиться, — уклончиво ответил парень, показав мне почему-то растопыренную пятерню.

— Восемь, что ли? — уточнил я.

Он мотнул головой.

— Значит, семеро? — я нахмурился, не понимая, чего он крутит.

Не доверяешь — так и скажи? Чего в загадки играть?

Парень вздохнул. То ли отвечать на такие вопросы было табу, то ли он считать не умел толком.

— А звать тебя как?

Парень помотал головой.

— Это воинский лагерь, — повторил он. — Здесь у воинов нет имён, которыми их называют в деревне. А воинское имя чужакам говорить нельзя.

Я пожал плечами и побрёл к аилу. Ладно, как-нибудь утрясётся. Главное — мы добрались до своих.

Сутки мой табор отсыпался и отъедался.

К вечеру следующего дня, как только на наше убежище резко и стремительно упала тьма, вернулись охотники с добычей.

К этому времени военный лагерь напоминал деревню. Орали петухи, козы и овцы объедали кустарник в овраге, убегающем в чащу, дети бегали и играли, женщины чистили и сушили одежду, варили сыр и жидкую ячменную кашу с вяленым мясом из запасов здешних барсов.

Я ошибся — долинка была зажата горами не намертво. Большой язык кедровника разрезал две соседних горы, и там явно имелись удобные тропы. Но призрачный барс повёл нас почему-то по едреням.

Охотники как раз и появились со стороны кедровника и оврага. Их было четверо — один совершенно зелёный, трое постарше. И они прямо-таки офонарели от изумления, увидев нас. Даже уронили жердину с тушкой горного козла.

Самый старший начал что-то шептать и приплясывать на месте. Кажется, молился.

Пока мы не разбудили прикорнувшую в аиле шаманку, он не успокоился. Да и потом смотрел на нас зверем и всё бормотал под нос обережные слова.

В общем, ни его, ни самых молодых парней я в расчёт не брал — не договоришься с такими. Но двое из пришельцев оказались матёрыми барсами. И мы с шаманкой полночи доказывали им, что именно дух рода велел нам сюда прийти.

Потом шаманка рассердилась, распаковала бубен, нагрела его на костре и начала кружиться и стучать по нему колотушкой, вгоняя нас, и без того одуревших от усталости, в какое-то оцепенение, вроде сна наяву.

Я, кажется, задремал. Все эти её верёвочки по подолу просто кружились перед глазами.

Потом шаманка спросила:

— Видели барса?

Мужики закивали. Вот только я на этот раз ничего не увидел.

Дело шло к рассвету, и мы кое-как договорились, что раз виноват барс — он не накажет за нарушение табу. И утром воины отведут детей и женщин в другой тайный лагерь, где прятались те, кто раньше нас ушёл из деревни.

Насчёт меня они решили ничего пока предпринимать, а подождать главу военного отряда, Ичина. Пусть он определяет мою судьбу.

И только если Ичин не вернётся к исходу лета, а останется за Огненным перевалом, вот тогда воины соберутся на совет ещё раз и подумают, барс я теперь или не барс.

Завершив совет, воины разбрелись, чтобы ухватить хотя бы немного сна. А я чуть не рухнул прямо у костра, так устал от этой болтовни. Но меня вдруг окликнула Майа.

Она тоже не спала. Хотела попрощаться со мной.

Майа что-то пошептала, потом надела мне на шею оберег на кожаном ремешке — костяное изображение барса.

Я изо всех сил крепился, чтобы не зевать. Не мог обидеть её.

Для меня самым большим чудом были не призрачные медведи и барсы, не крылатые волки, а женщина, которая спасла и выходила меня раненого.

Ведь она боролась именно за мою жизнь, а не за сына, и не за того парня, в чьём теле я оказался.

Утром те воины, что постарше, увели старушек и малышню в горы. Ушла с ними и шаманка, и я на несколько дней остался в компании молодых «безлошадных» барсов.

Думал, парни будут сторониться меня, но вышло наоборот. Я был чужаком, но условно «своим», проверенным чужаком. А проверенный чужак — это не враг, а скорее, диковинка, чудо.

Приняли меня доброжелательно. Я охотился вместе с барсами, учился стрелять из лука, даже на мечах дрался. Парни-то молодые, и подраться (пусть и в тренировочном плане) им было самое то, чтобы сойтись поближе.

Мечом я, даже больной, владел лучше, чем все они, вместе взятые. Но раскидывать барсов, как котят, мне мешала пока слабость да собственное сознание, привыкшее совсем к другому оружию.

Будь я помоложе, может, и загордился бы, и испортил отношения с парнями — они-то были как раз в самом задиристом возрасте и не знали, что придёт день, когда тебе будет плевать, кто тут царь горы.

Они радовались, считали победы, как я считал дни, делая зарубки на деревяшке. Потому я позволял себе иногда проиграть, особенно, когда деревенела больная рука.

Здесь, в горах, ко мне постепенно приходило понимание: важно только одно — я — жив. Можно засыпать у костра на кедровых ветках, радоваться солнечному дню и дню хмурому. Ведь главное, что я вижу это солнце и это небо. И это я, ругаясь, вылавливаю из котла с мясом сосновые иголки, а не сосны врастают в меня корнями.

Руки мои постепенно вспоминали разные хитрости и приёмы боя. Главное было — не мешать им сражаться.

Стоило мне включить разум — и я сразу впадал в ступор. Новообретённые соратники полагали, что это у меня от потери памяти.

Впрочем, я быстро сообразил, как выключать мозг и фехтовать «на рефлексах», постепенно обучаясь «у самого себя». Меч я держал в правой, в левую вместо кинжала, которых тут похоже не знали, брал нож.

Моя левая рука действовала всё лучше и лучше, пока я с удивлением не осознал, что перехватываю ею меч. Камай, зараза такая, оказался не просто крутым фехтовальщиком, а ещё и амбидекстром.

Старые привычки доставали, конечно. По утрам я то разглядывал запястье левой руки в поисках часов, то пытался засунуть руки в карманы. А услыхав в первый раз треск коростеля — залёг, решив, что воет сирена.

Юные барсы смеялись надо мной без злобы. Да я и сам над собою смеялся.

Через неделю я уже почти позабыл про боль от раны и неплохо освоился в лагере. Вот только с именами вышла проблема.

Воины носили особые, воинские имена. И слышать их непосвящённому во все дела чужаку было нельзя. Мало того, обычные, домашние имена, мужчинам в военном лагере произносить тоже было не положено.

Я не мог называть барсов по именам, а они не могли называть меня Каем иначе, как в третьем лице. Просто засада какая-то!

Общались мы междометиями и местоимениями, вроде: «Эй, ты, иди сюда!» Но общались много.

С одним из молодых воинов я даже сдружился.

Экспериментально было установлено, что охотник я никакой, а он — примерно такой же мечник. Новый приятель рассказывал мне про повадки зверей, а я давал ему уроки фехтования.

В день возвращения отряда Ичина мы стояли в карауле именно с этим моим безымянным приятелем — одного меня не ставили. И вдруг в воздухе послышался шум крыльев.

Я вскинул голову — никого. Приятель рассмеялся. Пояснил, что барсы летят сейчас мимо ущелья, и оно издалека доносит до нас шум.

Небо вскоре и вправду потемнело от огромных крыльев. И крылатые волки стали снижаться один за другим, неся на себе всадников. Их оказалось немного, я насчитал всего две дюжины.

Приятель уже успел рассказать мне, что большая часть отряда погибла в сражении с воинами терия Вердена, у которого были и волчьи, и драконьи всадники.

Колдуны кидали в наших огромные молнии, просто сжигая их на лету. Но я всё равно не ожидал, что барсов осталось так мало.

Их командир, Ичин, выделялся, пожалуй, только обилием оберегов на груди и двумя мечами: один висел на бедре, второй, длинный, за спиной. Но по манере держаться я сразу понял, что вожак этих воинов — он.

Ичин тоже углядел меня, даже раньше моих названых братьев — Ойгона и Темира. И никто не смел перебить его, пока он меня расспрашивал.

Я коротко пояснил про бой и спасение, про потерю памяти и про дух барса, что привёл меня в военный лагерь.

Он молча выслушал. Потом так же скупо расспросил братьев.

— Я услышал, — сказал он, когда Ойгон и Темир поведали ему свою часть истории. — Если духи приняли тебя, Кай — кто я, чтобы противиться их воле? Завтра умрёшь.

Глава 12

Обряд

Не скажу, чтобы я испугался, но скребануло слегка. Мой безымянный приятель-барс не стерпел — выложил, что меня здесь ожидает.

Вроде бы процедура была обкатанная, однако, и грабли на этом пути просматривались. И, как минимум, навесные, для трактора.

Волчьи всадники из рода барса должны были разыграть мою смерть: «похоронить» малолетку Кая, а потом объявить его заново народившимся воином.

Так было положено. Кай формально ещё не прошёл обряда посвящения в воины. Его надо было или гнать из военного лагеря в шею, или делать воином по установленному обряду.

Ичин учёл мнение духа-покровителя. Всё было правильно, но…

Со мной-то что будет? Кто воскреснет, если меня пусть даже ритуально убьют? Камай? Кай? Тут же всё время творится какая-то… «магия»…

Приятель-барс тоже переживал за меня, беспокоился, а не опасны ли «похороны» для беспамятного? Вдруг я после них и вовсе ума лишусь?

В последние дни этот забавный парень приклеился ко мне как банный лист. Мой условно «более младший» возраст его не смущал. Он правильно оценил жизненный опыт и умение владеть мечом.

Приятель с удовольствием рассказывал мне всё, что знал о жизни в военном лагере. Но «ритуальные похороны» и путешествия души — здесь её называли «двойник» — были вопросами не его ранга.

— А что, бывало уже такое, чтобы воин погиб, но душа его вдруг вселилась в кого-то другого? — спросил я его вчера.

Приятель не ответил: замотал головой и вообще здорово струсил. Это было «плохой вещью» — так он называл всё, о чём не хотел говорить.

Юный барс, как и другие здешние парни, был до смешного суеверен и опасался, что разболтается на запретные темы и призовёт этим злых духов. А у меня, по его мнению, и так всё было очень непросто с духами.

Конечно, я слил ему только версию камы, шаманки. Мы с ней договорились, что про медведя пока молчок. А отвечать мне о своей жизни надо примерно так.

Мол, подобрали на поле боя израненного полумёртвого воина, душу которого вынули колдуны терия Вердена. Шаманка попыталась его спасти, спускалась за его душой в нижний мир, искала, но дело это трудное, и она случайно привела другую душу. И в ней опознали душу Кая из рода барса.

Шаманка сказала: «Пусть род медведя и дух медведя будут твоим тайным оружием. А Майа, чтобы не помешалась от горя, пусть считает тебя своим сыном. И всем будет хорошо».

Она думала, что я — медвежий воин с дальних гор, что пришли на помощь правителю Юри и погибли, сражаясь с драконьими всадниками. Медведь сильнее барса — и призрачный барс подчинился Хозяину гор, принимая заботу обо мне.

Но на деле — горы мои были гораздо дальше, чем кама могла бы себе представить. И чтобы вернуться домой хотя бы мёртвым, мне нужно было сначала отомстить за смерть правителя Юри.

Правда, умирать хотелось всё меньше. Чужой мир оказался странным, но симпатичным. Хотелось успеть полетать на волках. И драконов я ещё пока даже не видел, а было бы круто на них посмотреть.

Оправившись от ран, я ощутил вкус к этой новой жизни, кое-чем даже напоминающей старую.

В воинском лагере царил привычный мне распорядок, а юные барсы были похожи на тех, с кем я воевал плечо к плечу в другом мире.

Вот только что будет, если обряд «смерти» смешает карты теней из Синклита? Вдруг душа Камая вернётся сюда вопреки их планам? Вдруг после обряда очнусь не я, а он?

И что тогда станет со мной?

Вот из-за этих мыслей у меня и скребло на душе.

Противно было даже думать о том, насколько не хочется умирать. Что я не видел в той смерти?

Стоп. Но ведь Камай-то — не новичок! Он уже был посвящён в воины!

Рванул рукав — но знаки на запястье побледнели и просто так показываться не собирались. Как же их вызвать?

А если попросить барсов подождать до первого боя? Наврать им что-нибудь про мою неготовность к обряду, пока не срублю своего первого врага? Будет кровь — и загорится узор. А он — прямое свидетельство того, что я уже проходил воинский ритуал.

Однако пока я раздумывал и подбирал слова, Ичин кивнул тем, кто прилетел вместе с ним, и указал на меня.

Двое незнакомых воинов взяли меня за руки и повели в отдельно стоящий аил.

Не стали они меня слушать. Даже с назваными братьями поговорить не дали, хоть я и просил. Ещё немного — и силой бы потащили, а росту и весу во мне теперь чуть.

По озабоченным лицам барсов я видел, что после слов Ичина — меня как бы вообще не стало. Воинам надо было подготовиться к сложному обряду, а они тут вообще-то не каждый день сослуживцев хоронят.

Вот же засада.

Меня не заперли. Я же был свой, и сам должен был понимать, что выходить из аила, куда отвели — табу. Посадили тебя — и сиди, пока не разрешат выйти. А убежишь — сам виноват, не возьмут тебя в воины.

Я приоткрыл «дверь» из коры так, чтобы получилась щёлочка, лёг на землю и стал наблюдать за лагерем.

Видел, куда увели крылатых волков — по той же тропе мы с безымянным приятелем пару раз уходили охотиться. Наверное, волков просто отпустили «пастись», чтобы они сами добывали себе еду.

Потом воины начали таскать дрова и ветки можжевельника. Они даже не отдохнули с дороги и не поели ничего. Злятся, поди на меня…

Ичин ушёл в самый большой аил и затихарился там.

Барсы в его руководстве не нуждались. Они собрали целую кучу сухостоя: молодых сосёнок и кедров. Ловко наломали их на дрова. Сложили здоровенное кострище. На нём и вправду можно было бы сжечь мёртвого человека.

Потом Ичин вышел из аила, и я его еле узнал. Он снял свои кожаные доспехи, расшитые железными бляшками. Надел длинную рубаху с верёвочками на поясе и по низу, вроде той, что носила шаманка.

И тут меня осенило — Ичин был не только воином, но и чем-то вроде жреца в военном лагере!

Может, и не профессиональным шаманом, но нужные обряды умел проводить. Иначе барсам пришлось бы таскать с собою балласт — человека, умеющего камлать, но не умеющего сражаться.

Без шамана они не могли. Неверующих и у нас на фронте было немного, а тут — то ли ещё родовой строй не закончился, то ли уже начался феодальный, но без богов — никуда.

Ичин первым делом зажёг можжевеловый веник и стал ходить кругами и махать им — окуривать лагерь. Приятель-барс рассказывал мне, что так положено делать, чтобы очистить территорию после нарушения табу.

Я засмеялся, вспомнив своё пенсионерское воинство. Бедные барсы! Мои старушки осквернили им тут всю малину!

Ну, извините, братья — это я только начал подрывную деятельность. Не по нутру мне, когда мужики в лесу прячутся, оставляя врагам детишек и матерей.

Если в вашем мире так принято, то в моём — всё иначе. Ничего личного, так уж меня воспитали.

Ичин несколько раз обошёл вокруг лагеря, окуривая его можжевельником. Принёс из аила бубен. Здоровенный, гораздо больше того, что был у шаманки. Прогрел над костром.

Кама делала так же, наверное, в этом был какой-нибудь музыкальный смысл.

Однако прыгать вокруг огня Ичин не стал. Сел и начал тихонько постукивать в бубен колотушкой, заунывно напевая что-то малоразборчивое.

Часть воинов ушла по охотничьей тропе в кедровник, часть занялась непонятными приготовлениями, а остальные уселись возле шамана, слушая его песню.

У меня слушать не выходило — слишком тихо Ичин бурчал себе под нос.

Я от скуки достал палочку с зарубками, отметил очередной день, которые провёл в этом мире.

Потом сообразил, что всё моё «старое» имущество могут сжечь вовремя обряда — и одежду, и вещи. Одежду-то жалеть было незачем, разве что сапоги. А вот вещи…

Подумав немного, я закопал у входа в аил нож, мешок колдуна, что подобрал на поле боя и носил на поясе, амулет, подаренный Майей — костяную фигурку барса. Ну и этот самый «календарь».

А после и сапоги закопал — жалко такие в расход пускать.

Пока возился — стемнело.

Воины не стали готовить еду, не пошли спать. Они так и сидели у костра, слушая шамана, пока я не задремал.

Проснулся ещё до восхода солнца — от шума, возни и хлопанья крыльев.

Жизнь в лагере кипела! Охотники вернулись на крылатых волках и притащили с собой их дикого собрата. Живьём!

Волк был некрупный — вполовину меньше прирученных. Тощий, совсем другого окраса. Не пепельный, а коричнево-бурый с чёрным ремнём по спине.

Пасть ему связали, крылья, похоже, и вовсе помяли — так жутко они были вывернуты и стянуты верёвками. Но сдаваться зверь не собирался.

Он прижимал уши, глухо рычал, пытался броситься на врагов. Вот только аркан на горле сразу затягивался, и волк валился на землю полузадушенный.

Прирученные волки не принимали дикаря за товарища — шарахались от него и испуганно поджимали хвосты.

Ичин, дождавшись, пока зверь окончательно вымотается, крикнул, чтобы поспешили за мной.

Четверо воинов молча связали мне руки и ноги, вынесли из аила на руках. Наверное, так здесь и хоронили. Неужели случалось, что убегали от них покойнички?

Меня уложили на кучу дров. Рядом пристроили меч, который я забрал у воина терия Вердена.

Прежде, чем положить меч в костёр, его «убили» — варварски сломали, воткнув в бревно. Ну, это ладно, этого меча мне было не жалко.

А вот волка я очень жалел. Боялся, что несчастного зверя должны принести в жертву. И когда кровь брызнула на меня сверху, решил, что это его. Обзора-то у меня не было никакого.

Но потом полузадушенного волка выволокли и уложили перед кострищем. И разрезали верёвки, стягивающие пасть и крылья.

Зверь был измучен и тяжело дышал, не в силах даже скулить.

Ичин подпалил дрова, на которых я лежал, начал кружиться вокруг меня и волка, постукивая в свой бубен и заунывно напевая.

Воины столпились вокруг «погребального» костра, нисколько не опасаясь, что волк оклемается и кинется на них.

И тут же выяснилось, чьей кровью меня полили.

Оказывается, над моей головой перерезали горло ягнёнку. Теперь его положили у моих ног, рядом с волком.

Кровью воняло сильно, даже я чуял. Но бедняга-волк даже не смотрел в сторону ягнёнка, так сильно ему досталось.

Дрова постепенно разгорались, и я забеспокоился. Чего ждут барсы? Чтобы я подкоптился слегка?

Но действий ждали не от меня.

Ичин кивнул одному из воинов, тот подошёл к волку и начал говорить с ним:

— Смотри, брат! В наш отряд пришёл новый воин из рода барса. Он должен взять себе крылатого волка. Лети же, бура! Пусть на тебе летают духи так, как воин будет летать на своём волке!

Волк глухо зарычал и попытался встать, но не сумел.

— Лети! — повторил воин. — Возьми наш дар! Пускай духи на тебе будут ездить добрые! Пусть добро охраняет нового барса!

Я понял, что убивать волка не собираются, наоборот, ягнёнок предназначался ему.

Крылатый волк был гипотетическим «конём» для духов. Платой за то, что, став барсом, я возьму себе ездовое животное.

Но что, если волк просто не сможет взлететь? Вытащат меня тогда из этого костра или нет? Или — типа не получилось?

Я поёрзал, примериваясь, чтобы половчее скатиться с кострища.

Ичин поджёг дрова с самого краю, но они были сухие, смолистые. Я уже ощущал, как в щёку дышит жаром, да и снизу пошло тепло.

Это что, я тут, изжариться должен?

Огонь разгорался всё сильнее, когда волк наконец поднялся, шатаясь.

— Он не взлетит! — выкрикнул тут же один из воинов.

— Смотри, кровь!

— Кровь! Кровь! — закричали уже многие голоса.

Я подался вперёд и сел, чтобы видеть, что происходит.

Мы встретились с волком глазами. Он смотрел затравленно и мутно. А на земле под ним растекалась лужа крови!

Его ударили исподтишка мечом или ножом! Кто-то из воинов рода барса очень не хотел, чтобы в их отряд влился какой-то странный тип с непонятно чьею душой!

Глава 13

Бура

Нарушение обряда задело за живое не только меня. Один из воинов, обернувшись к другому, вдруг резко толкнул его в грудь. Двое молодых и «безлошадных» — в ответ — выхватили мечи.

Мне непонятно было, чего там заискрило у барсов, но назревала драка.

Только Ичин продолжал кружиться вокруг кострища, словно потерял разум в своей шаманской пляске. Похоже, вождю и дела не было до этого бардака!

Я сгруппировался, оттолкнулся спиной — мешали связанные руки и ноги — и вскочил, наплевав на дикарский обряд. В «горелки» я бы ещё мог поиграть немного, костёр пока не разошёлся как следует. Но если эти дебилы сейчас подерутся, они просто затопчут ни в чём не повинного волка!

Не успел я подумать, как буду развязываться — один из воинов, побагровев лицом и шеей до самых ключиц, с рёвом кинулся на меня, выставив вперёд свой короткий меч. Он держал его так, будто хотел не рубануть меня им, а ткнуть.

Я уклонился, дёргая руками и пытаясь сбросить верёвки. Потом уклонился ещё раз, но не удержал равновесие — упал. Ноги-то тоже были связаны.

Безымянный «приятель» — юный барс, с которым мы вместе охотились и ходили в караул — подскочил, полоснул по стягивающим меня верёвкам ножом, сунул мне в руки короткий меч.

Он прожил со мной в лагере больше недели и знал, что я очень приличный по здешним меркам фехтовальщик.

Промахнувшийся воин — не знал. Пока он видел только то, что я его ниже и легче, но зато гораздо шустрее. Гоняясь за мной, он едва не влетел в костёр, и это разозлило его ещё больше.

Воин развернулся, нашаривая меня глазами, размахнулся и побежал на меня с каким-то утробным рёвом.

Ну что ж, драться так драться.

Я с разворота скрестил с ним меч, дав ему навалиться на меня как следует. Потом резко подался назад и… рубанул бы его, когда он провалился мимо меня, подставляясь по полной, но… Удержал руку.

Барсы и так оценили удар. Перекрывая камлание Ичина, мой приятель выкликнул что-то, вроде: «Аар»! И несколько мечей сверкнули в воздухе.

Бросив взгляд за спину, я понял, что на моей стороне уже пятеро, и все из самых молодых.

Ещё шесть или семь барсов тоже ощетинились мечами и готовы были поддержать зачинщика. Остальные колебались.

Колебался и я. Делать трупы проще всего. Лучше бы сначала сориентироваться, что будет, если я убью этого дурака?

Воин, кажется, что-то про меня понял. Он хоть и продолжал грозно реветь и вращать бешеными глазами, надвигался теперь медленно. Почуял, собака, угрозу в моей расслабленной позе?

Я ждал. Ждали и остальные. Решили, что поединок — лучше большой драки?

Воин мой, правда, потерял не только инициативу, но и разум: решил меня разыграть.

Ещё раз рыкнул, прямо-таки по-звериному, и уставился мне за спину выпученными глазами.

Ну, не на того напал. Оборачиваться на: «Ой, что у тебя сзади» — слишком древний развод.

Однако воин был не одинок в своём удивлении. Остальные тоже заинтересовались, «что у меня за спиной», стали перешёптываться. Потом расступились, а Ичин прекратил своё шаманское нахаживание вокруг костра, и его бубен смолк.

Меня схватили за плечи сразу несколько «дружеских» рук и потащили от костра. А тот, что напал — попятился сам.

И только тогда я всё-таки оглянулся.

По лагерю, со стороны кедровника, куда уходила охотничья тропа, шёл здоровенный матёрый ирбис — снежный барс.

Его серебристо-серая шуба искрилась и то ли бликовала, то ли слегка просвечивала в лучах восходящего солнца.

— Красавчик! — вырвалось у меня.

Барс остановился. Посмотрел с ленивым кошачьим интересом на меня, потом на волка, мешком лежащего возле костра.

Я тоже покосился на раненого зверя, безвольно ткнувшегося мордой в траву. Похоже, что всё, конец. Бедный волчара.

Прости, брат, кажется, я не успел. Ну, хоть кота пощупаю за фаберже: настоящий он или вроде голограммы?

Ходит тут, понимаешь. Может, это порода такая, светящаяся? Или всё-таки призрак, и его вызвал Ичин своим бубном?

Я читал, что камлание шамана может погрузить в транс и его самого, и тех, кто с ним рядом.

В советские времена в одном из алтайских сёл попытались как-то пригласить шамана выступить в клубе. Он приехал. Попрыгал, постучал в бубен и уехал. А все зрители впали в транс. Так и сидели в клубе целые сутки. И пришлось звать шамана в ещё раз, чтобы привести их в чувство.

Так, может, и Ичин нас сейчас заморочил? А сон в лесу, где мне привиделся барс — так это, наверное, кама навела на меня морок! И нет никаких «духов», одни шаманские штуки!

И всё-таки оставался ещё медведь. Обвал, допустим, был совпадением. Но были и совсем не призрачные трупы найманов терия Вердена, изорванные на куски каким-то чудовищным зверем.

Я медленно положил на траву меч, шагнул к барсу.

Большой кот ждал. Я потихонечку приближался, стараясь не делать резких движений.

Воины, что были рядом, кажется, перестали даже дышать. Стало так тихо, что я услышал за спиной треск разгорающегося костра.

Запястья невыносимо зачесались, и я осторожно потёр их, не отрывая взгляда от морды зверя. Говорят, что нельзя пристально смотреть в глаза хищнику. Вот только я видел — это и держит его сейчас, крепче аркана.

Я «поймал» барса глазами. И боялся упустить.

Ещё три шага. Ещё два. Шаг! Ещё чуть-чуть — я смогу коснуться пушистой морды!

Огромный кот насторожился. Уставился на меня, словно бы усмехаясь в усы.

Я не удержался — протянул руку, в попытке коснуться пушистой шерсти…

Зря.

Барс осел на задние лапы. Перепрыгнул сразу и через меня, и через костёр. Метров на десять, наверное, улетел. И исчез.

Всё-таки призрак? Или это какая-то шаманская магия? Глаза мне отвели, что ли?

Зверь был совершенно как настоящий! Я же подошёл к нему почти вплотную, каждую шерстинку видел!

— Барс! — восхищённо выдохнул кто-то из молодых воинов.

И зашелестело тихое:

— Ирбис, ты видел, да?

— Барс!

— Он не прошёл обряд! — возразил возмущённый, но одинокий голос.

Я обернулся. Протестовал не тот воин, что напал на меня с мечом. Интересно, что же тут всё-таки происходит, вместо положенного обряда?

Злость… не моя, а молодая и здоровая, как в юности, адреналином плеснула в мозг.

Меч, что дал мне приятель, лежал на траве. Два прыжка — и он опять будет у меня в руках. И если кому-то хочется узнать, какого цвета у него кровь, так это я легко!

— Посмотрите на его запястья, — негромко, но веско сказал Ичин. — Он уже воин! И дух барса пришёл сюда, чтобы подтвердить это. Кто ты такой, Ыйген, чтобы решать тут за всех?

Воин, что орал про обряд, насупился. А вот тот, что дрался со мной на мечах, возмущённо засопел, потянул свой клинок из ножен, а шея его опять налилась кровью.

— Успокойся, а то тебя удар хватит! — огрызнулся я и поскрёб ногтями чешущееся запястье.

Рубашка на мне была старенькая, длинная, но с обрезанными по локоть рукавами — внизу они быстро изнашиваются. И кольцевой узор на руках видели все. Он стал ярче и даже немного светился.

Интересно, если появился дух барса, значит, скоро у меня на руке выступит и его морда? Или барс — это хитрые шаманские игры, а моя «метка» будет с мордой медведя?

Не, ну я и чумной: нашёл, о чём думать. Разве призрачный медведь реальнее призрака барса?

Воин, что дрался со мной, посопел ещё немного, посмотрел на молодёжь — она явно была на моей стороне — и со стуком вбросил меч в деревянные ножны.

А я подошёл к волку, безвольно лежащему на траве.

Какая подлая тварь ударила зверя мечом? Тот воин, что бросился на меня? Но лезвие его меча было чистым. Значит, в ход пошёл нож?

Зверь был крупнее волков моего родного мира, но гораздо меньше тех, на которых летали здешние воины. И окрас у него был немного плебейский, собачий какой-то. Подросток, что ли?

Я начал переворачивать тушку волка, чтобы глянуть, что там за рана у него — от меча или от ножа?

Тушка оказалась тяжёлая. Я поднатужился, толкнул посильнее, и зверь сдавленно застонал.

Живой! Ах ты ж, мать твою!

— Помогите! — я обернулся к воинам. — Рану надо зашить и перевязать!

— Обряд незакончен, — строго сказал Ичин. — Знаки показывают нам, что ты — воин. Но наш огонь не принял тебя. Нужен обряд очищения. И твоё воинское имя тоже должно быть очищено. Ты помнишь своё имя, воин?

Я обвёл глазами барсов. На этот раз возражений не возникло ни у кого. Видимо, события начали приобретать предсказуемый оборот. Но имя-то я где им возьму?

Вот я попал. У Камая воинское имя имелось точно, но я-то его не знал.

Ну что ж, обойдусь своим. Позывной подойдёт, наверное. А врать лишнего, да забыть потом, что наврал…

— Кесарь, — сказал я. — Моё воинское имя — Кесарь.

Привычные звуки прозвучали странно. Губам Камая слово «кесарь» показалось сложным, и я не смог выговорить, как надо. Вышло глухо и неразборчиво, что-то вроде «гэсар».

— Хорошо, — кивнул шаман. — Гэсар с этого дня будет нашим братом-барсом. Три дня ему нельзя есть мяса. Потом он пройдёт обряд очищения и будет жить вместе с молодыми воинами.

Я услышал шёпот и смех среди парней — им понравился вердикт шамана и предводителя. Остальные равнодушно молчали. Только двое воинов остались недовольны — Ыйген и тот, с которым я дрался.

Ну, с этими я потом разберусь. На сердитых воду возят. Если тут ещё об этом не знают — то за мною не заржавеет объяснить.

Помахал рукой приятелю-барсу и показал на волка. Мне нужны были тряпки, чистая вода, иголка с ниткой.

Блин, а есть ли у них вообще иголки?

Я сел на траву возле раненого зверя. Стал ощупывать помятые крылья, лапы — но больше повреждений не нашёл.

Испуганный моим панибратством волк плотно прижал крылья к спине — словно горб вырос. А вот кусаться даже не пытался, словно понимал: вреда я ему не причиню.

Старшие воины тем временем потащили тушку жертвенного ягнёнка по охотничьей тропе.

— Зачем? — спросил я одного из молодых, что остались рядом, поджидая моего безымянного приятеля.

Тот обещал принести что-нибудь для перевязки.

— Они повесят тушу над пропастью. Это — пища для духов, — удивлённо ответил парень.

— Гэсар, смотри! — приятель-барс был уже тут как тут. Он принёс старую, но чистую рубаху из грубой ткани, и указывал на коршунов над тропой. — Духи слетелись уже. Они приняли ягнёнка. Хорошо!

Приятель стал помогать мне переворачивать волка, не переставая трещать.

— Духи съедят барана, растащат косточки. Может, и бура тогда выживет. Или умрёт. Зашить нечем!

— Почему? У вас что, иголок нет?

— Раны зашивать умеет только Ичин.

— Так попроси у него!

— Шаман не будет зашивать дикого зверя! Это плохо!

— Всё у тебя — то хорошо, то плохо, — пробурчал я и крикнул, разглядев рану: — Ичин! Дай иголку? Пожалуйста! Жалко тебе, что ли?

Рана оказалась колотая, но небольшая. Похоже, я был прав — ударили между рёбер ножом, целясь в сердце. Но зверь крупный, может, и не достали до мотора?

Шаман подошёл и мрачно уставился на меня. Он был занят, когда я его позвал. Втолковывал воинам, как поправить испорченный обряд.

Увидев рану, Ичин сел рядом со мной на корточки.

— Уйди, — оттолкнул он меня плечом.

Внимательно осмотрев волка, шаман покачал головой:

— Не выживет дикий.

— Выживет. Я ухаживать буду. Дай иглу, если есть, а? Сам зашью.

— Тебе нельзя, — отмахнулся Ичин. — Ты грязный сейчас, рана от твоих рук воспалится.

— Ну, так сам шей, б!..

Я выругался, и Ичин посмотрел на меня с интересом, словно я озвучил какое-то незнакомое ему заклинание.

Потом он снял с пояса кожаный мешочек, вынул оттуда костяные иголки и что-то, похожее на жилы или тонко нарезанные и скрученные кишки животных. Короткие такие «ниточки».

Позвал:

— Истэчи!

Никто не откликнулся, и Ичин сказал, хмурясь:

— Война идёт. Нечего так упираться! Не накажут тебя духи за имя.

Мой приятель покраснел и тут же всунулся между нами. Умело прижал пальцами рану на боку волка. Тот всхлипнул совсем как человек.

Я сел рядом, положил морду зверя себе на колени и стал гладить, уговаривая:

— Ничего. Потерпи, братишка. Всё заживёт, ага? Раз сразу не помер, надо выкарабкиваться. Подумаешь — бок подрезали…

Шаман принялся зашивать рану изогнутой иглой, ругая меня:

— Какой тебе брат — волк, назначенный духам? Это дикий волк, бура — на нём духи должны ездить. Дикий — редко в руки даётся. Раху, дух волка, послал его к нам, а мы — обидели. Придётся большое очищение делать, жертвы приносить…

— Ты шей, давай! — огрызнулся я.

Истэчи, приятель мой, посмотрел на меня снизу вверх, сделав большие глаза. Мол, ну ты и дерзкий. Разве можно так на шамана кричать?

— Я бы не закричал — он бы не подошёл. А братишка бы помер.

— Значит, духи так захотели! — возразил Истэчи.

— Духи его, что ли, ножом ткнули? — Я погладил волка между ушами. — Вот найду этого духа — оленьи рога ему обломаю!

— Если бы духи нашего рода захотели взять бура — нож не повредил бы ему! — не согласился Истэчи. — Человек не сможет взять то, что хотели взять духи. Значит — не понравился им твой волк. Волк в этих горах не хозяин!

— Не взяли — мой будет! — рассердился я. — Бурка он или не Бурка — это потом разберёмся.

— Бура! — поправил Истэчи.

— Это он был бы бура, а теперь будет Сивка-бурка, — отшутился я. — Пусть оклемается сначала. Тогда и решим.

— Опасно давать ему жить, — включился в наш спор шаман. И пояснил, возясь с нитками. — Дух волка послал к нам дикого бура, а дух барса не принял. Теперь он не даст тебе крылатого волка.

— Да меня и этот устраивает. — Я почесал Бурку за ухом. — Только он маленький ещё. Или другой породы?

Истэчи засмеялся.

— Волк молодой, — пояснил шаман, мрачно косясь на меня: шучу или правда растерял всю память? — Но не волчонок уже. А дикого волка, чтобы он вырос и смог носить на себе воина, нужно поить молоком Белой горы. Ты забыл?

— Забыл, — повинился я. — Очень много забыл. Руки что-то иногда помнят. Как меч держать, куда бить. А про волков — всё забыл. Как лечить-то его теперь? И где брать это горное молоко?

Глава 14

Мерген

Ичин не ответил мне, только плечами пожал. Я продолжал смотреть на него в упор.

— Придёт время, — буркнул шаман и нахмурился. — Тогда и вспомнишь больше, чем хочешь. Про Белую гору. Про страшные сны, что даёт она воинам. Про горное молоко для волков. Вот только назад забыть не сумеешь. Иди! Бери своего волка! Если через три дня духи его не заберут — тогда и поговорим!

Я вздохнул. Дикость и мракобесие, что тут ещё скажешь?

На три дня мне выделили тот же аил, где я ждал обряда. Запретили выходить к общему костру, запретили есть что-то кроме кое-как смолотого ячменя и сушёных лесных ягод. И то, и другое мне выдали в небольших мешочках из грубых волокон местного растения, которое приятель мой Истэчи называл кендырь.

К ручью — он бежал в овраге, недалеко от охотничьей тропы — ходить было можно. На охоту — нет. Да я и не умел.

Если бы меня забросило в лес, а не на поле боя, давно бы уже умер от голода. Ну, грибы, конечно, собирать могу, но съедобные ли они в этом мире?

Я видел, как ребятишки собирали грибы, когда мы шли в военный лагерь, но не помню, чтобы мы их потом ели. Может, просто игрались?

Приятель-Истэчи и молодые барсы помогли мне перевалить заштопанного Бурку на шкуру марала и дотащить до аила. Зверь тяжело дышал, но умирать, вроде, не собирался.

Потом парни убежали жрать мясо. Обряд должен был закончиться праздничным обедом, и, несмотря на неудачу, обед решили не отменять. Духи же тоже настроились покушать, а их обижать нельзя.

Мяса мне хотелось просто неимоверно, аж в глазах мутилось. Что за идиотские обычаи — морить неофитов голодом!

К тому же от костра доносились настолько вкусные запахи, что я чисто механически захлёбывался слюной. Никогда не думал, что она может брызгаться во рту. Видно, в подростковом возрасте надо мной так не издевались.

Чтобы отвлечься, занялся обустройством Бурки. Натаскал для него кедровых веток, сделал подстилку потолще, сверху накрыл шкурой.

Подстилку положил возле аила — не в дом же дикого зверя тащить? Дотянул его кое-как до места волоком. Принёс полный котёл воды. Попробовал напоить с рук.

Шутил: «Не горное молоко, конечно…»

Волк на моё самоуправство рычал и воротил морду.

Нос у него был горячий, глаза нехорошие… Я решил, что пить он у меня всё равно будет, гад лохматый. Не мокрую тряпку же ему на нос пристраивать?

Налил воды в бурдючок для слабенькой местной самогонки, что оставила мне шаманка. Там ещё плескалось чуть-чуть, на дне, и я решил, что спиртное пойдёт вместо обезболивающего.

Потом взял Бурку за морду, разжал зубы. И, не обращая внимания на слабый протест, стал потихоньку лить ему в пасть хмельную воду из бурдючка.

Волк глотал — куда ему было деваться. Люди — они, зараза, хитрые.

После такой водички, Бурочку развезло, и он начал клевать носом. Зато перестал огрызаться на мои неумелые манипуляции с подстилкой и повязкой, задышал ровнее.

Я сварил жидкую кашу из ячменя. На воде — вся молочная скотина, к сожалению, ушла вместе с моими старушками. Надо было сообразить и оставить в лагере парочку дойных коз, еды бы им тут хватило.

С кашей пришлось повозиться — она сгущалась, как манка, и я её разбавлял водой. И соли не нашлось. Но волку, наверное, так даже лучше.

Остудил кашу до температуры парного молока и стал по чуть-чуть закладывать Бурке в пасть.

Каша была невкусная, ложка, которая нашлась в аиле — неудобная, деревянная и слишком глубокая. Для Бурки нужно было вырезать мельче. Чем я и занялся, слегка утолив голод и заставив зверя проглотить немного каши.

Волка не стошнило, и я удовлетворился этим скромным результатом.

Измученный моей заботой Бурка задремал, уронив голову на лапы. Я сел рядом и занялся вырезанием ложки. Подходящие берёзовые ветки у меня имелись. В дровах.

«Трое суток, — размышлял я, принюхиваясь к запахам, доносящимся из центральной части лагеря: воины жрали баранину. — Садисты!»

Обстругивая толстую ветку ножом, я размышлял, почему же меня так странно принял этот мир? И кто такой вообще этот Камай?

Если его отец был правителем здешних земель, значит парень — навроде князя? Княжич? Наследник правителя?

А почему тогда никто не знает его в лицо? Ведь должен был уже хоть кто-то меня опознать?

Я поскрёб ногтём непривычно гладкий подбородок. Как всё-таки смешно, что больше не надо бриться. И что желудок не болит от голода, и голова не болит вообще. Сплю на земле, камень под голову — и не болит.

И мыться словно бы тоже не надо. Красота!

Физиономию свою я не видел, не было тут подходящей реки. Обгоревшие волосы Майа мне тоже обстригла коротко, невозможно было оценить, насколько они сейчас сальные. Но кожа на руках и ногах выглядела вполне здоровой и чистой. А я за всё это время ни разу толком не умывался.

Вон повозился с дровами, отряхнул руки — и норм, можно кашу есть. В детстве, наверное, было так же, да я забыл.

А вот с лицом вышла непонятка. Барсы сражались на стороне правителя Юри, и моё сходство с княжичем Камаем хоть кто-то из них мог бы уже заметить? А почему тогда не заметил?

Не прятали же этого пацана от людей? Сидел, наверное, на парадных мероприятиях рядом с отцом и братом.

Конечно, далеко, наверно, сидел. Ни телеящика, ни интернета здесь нет. Парня могли видеть близко слуги, охрана. Ну, может быть, ещё воины отца.

Однако барсы — не воины. Это — наёмный отряд для охраны проходящих через горы караванов. Этакая местная «крыша» или частное охранное предприятие — тут надо ещё разобраться, как именно они промышляют.

Может, они и не видели младшего княжича? Кто бы их подпустил к наследнику, чтобы как следует его разглядеть? Да и зачем?

Хорошо, если барсы знают в лицо самого правителя Юри. Что тоже не факт.

Если на троне сидит причёсанный и разодетый мужик — то раздень его, обстриги криво… Узнали бы?

Майа нашла меня голым. Она искала на поле боя младшего сына. Перевернула подходящее по возрасту тело, чтобы рассмотреть получше лицо. А тут из раны на груди полилась кровь.

Майа — она не то, что наши, цивилизованные тётки. Вид крови сказал ей одно — раненый ещё жив, из трупа-то кровь не течёт. Она заткнула рану тряпкой, взвалила меня на спину и потащила домой.

Понятно, почему Камай оказался голым — был слишком хорошо одет и приглянулся мародёрам, обшаривающим убитых.

А кровь почему не потекла, пока его раздевали?

Да потому что парень был мёртв! И только когда я шагнул на весы — душа вернулась в его тело. Только уже моя.

Ну, допустим.

Конечно, будь на мне дорогая одежда, оружие, отделанное золотом или серебром, Майа сразу заподозрила бы что я — княжич. Но одежды и оружия при мне не было.

К тому же Майю смутила незнакомая речь. А княжич заговорил бы на понятном ей языке.

Ну, допустим, всё так и было. Допустим, именно в тот момент, когда Майа перевернула тело Камая, моя душа вошла в него. Но я всё ещё оставался собой — не понимал происходящего, не знал местный язык.

А потом шаманка стала камлать, и что-то изменилось во мне. Но что? Возникла связь с душой сына Майи, Кая? Или моя душа как-то подстроилась под здешний мир, приняла его язык?

Могла ли шаманка и в самом деле отыскать душу погибшего Кая и подселить ко мне? Может, потому мне и является барс?

Ведь барс-то лишний! Мои звери — медведь и дракон. Камай был из рода дракона, а медведь — он родной, сибирский. Медведи — они тоже своих не бросают.

Значит, что я имею на данный момент?

У меня есть тело княжича Камая, младшего сына убитого хрен знает кем правителя Юри. Есть навыки фехтования Камая, его ловкость, его воинские знаки на руках. Однако дракон ко мне не является, значит, княжич я нездешний или неполноценный.

А ещё у меня есть легенда прикрытия на тему Кая из рода барса. Есть намёки, что его душа тоже где-то при мне. Есть братья и мать. И дух барса вокруг меня прямо-таки кругами бродит, кошачья морда.

Объективно говоря, легенда хорошая. И пока на моих запястьях не выступит морда медведя или дракона — разоблачение мне не грозит.

За это время нужно бы как-то выяснить, что случилось с правителем Юри. Погиб ли он там же, где и Камай, или его убили исподтишка? Отравили? Ударили кинжалом?

Понятно, что у терия Вердена рыльце в пушку при любом раскладе.

Может, моя задача в том, чтобы подобраться к нему поближе, грохнуть, да и дело с концом?

Примет ли такое Синклит, как исполненную месть? Если не стану особенно разбираться, а просто убью вражеского правителя?

Осмотрюсь здесь немного, пойду на разведку. Погляжу на этого «терия Вердена»…

Я размечтался: строгал себе деревяшку и по сторонам не глядел. И тут волк вскинул морду, насторожил уши. Больной-то больной, но слух и нюх не растерял.

Только подкрался ко мне не враг, а неугомонный Истэчи.

Приятель дико любил болтать. Я для него был просто спасением — слушал всё, что он нёс. Мне же и вправду всё было интересно.

Я понятия не имел, как устроен этот странный мир. А главное — для чего в нём вся эта магия? Ели она часть эволюции, то какой в ней смысл?

Истэчи мне уже столько всего рассказал про устройство лагеря, повадки животных. Трещал не умолкая. А вот серьёзных тем избегал.

Я-то думал, что он боится своих «злых духов». Но теперь понял, что всё-таки был для него частично «чужим», не доказавшим, что нужного рода и крови. И вот — свершилось.

Воины ещё ели. Потом они собирались петь и плясать под противные местные инструменты из одной струны.

Но Истэчи, утолив голод, сразу же вспомнил про нераспрошенного меня. И тихонько слинял.

Я потянулся, погладил оскалившегося Бурку между ушей.

— Спи давай, больной. Это свои. Приятель мой. Вот оклемаешься — тогда и будешь меня охранять. А пока — я тебя охраняю.

Истэчи закивал и плюхнулся рядом. И опасливо потрепал недовольного Бурку по лобастой голове.

— Переросток, — вынес вердикт приятель. — Поздно под седло обучать. Злой сильно.

— Их щенками приучать начинают? — скупо поинтересовался я.

Всё равно если Истэчи разболтается — не заткнёшь.

Он был немного старше меня. Шебутной, легкомысленный. Но очень ловкий и ухватистый. В руках у него всё просто горело.

Увидев, как я режу ложку, он подобрал обломок ветки и стал мне показывать: вот тут — камбий надо срезать, вот тут — поперёк волокна.

Я кивал. Может, и это мне здесь пригодится.

А приятель трещал себе:

— … Двухмесячными берут. А хорошо, если раньше ещё. Но мать сильно гнездо охраняет, когда волчата маленькие. А как летать на охоту начнёт, так мы и лезем на скалы. Ух, они не даются, если лишнего подросли!

— А что за горное молоко?

— Без него зверя до конца не приручишь. Будет вот такой вот дикарь, — Истэчи кивнул на Бурку.

— А где берут молоко?

— В Белой горе. Сам увидишь. Потом, когда, ну… — приятель замялся.

— Опять «не хорошо» спрашиваю? — рассмеялся я. — А Истэчи — это что означает?

— Значит, что я зверей умею искать. Хорошо. Следы распутывать, — пояснил он. — Это все знают. А вот твоего имени я раньше не слышал.

— Кесарь? — я задумался. — Ну, это правитель такой был. Древний.

— Ты из рода правителей? Гэсеров?

Я понял, что едва не проговорился.

— Сказал же — древний. Они очень давно жили, такие правители. Теперь их уже нет.

— А где они?

— Наверное, на небе, — отшутился я.

— О-о… — протянул Истэчи. — Небесные правители? Очень хорошо!

— Да ну тебя! Это как сказка уже, понимаешь?

— Как сказание про древних героев?

— Ну да.

Истэчи посмотрел на меня уважительно. И явно что-то себе придумал.

— А это духи научили тебя на мечах драться? — выпалил он внезапно.

Я понял, что этот вопрос и мучил парня все дни нашего знакомства. Но, видно, говорить с «чужим» на эту тему было «нехорошо».

Ну вот что сейчас ему врать? Кай явно не мог так драться. Истэчи был и сам вроде Кая — такой же «школы». Кто бы его научил?

Вон как сегодня пёр на меня с мечом этот красномордый воин-барс. Прямо забодать пытался. А ведь он — не новичок.

— Почему у вас бардак такой среди воинов? — спросил я. — Отчего воины духов не уважают? Драться на меня поперёк обряда полезли?

— Это Мерген подучил, — выпалил Истэчи, насторожённо оглядываясь, как бы кто не услышал. — Мерген думает, что его духи — сильнее духов Ичина. Ичин — хороший воин, а шаман — плохой. Мерген думает — он должен быть главным. Это он ударил ножом твоего волка.

— Мерген? — во мне зашевелилось что-то нехорошее. — Это который? А ну, покажи мне его?

Глава 15

Простое решение

Мергену на вид было немного за сорок. Крепкий, высокомерный. И жар он явно привык загребать чужими руками — я не помнил, чтобы он сам лез сегодня в драку.

Сильный ли он противник? Скорее да, чем нет. В условиях родовой общины в вожаки не выдвинешься одним надуванием щёк.

Роста он был среднего. Меч носил такой же короткий, как и прочие барсы. И доспехи у него были простецкие, кожаные.

Меня удивило сначала, что доспехи у воинов-барсов были сплошь ламелярные, но не из стальных пластин, а из грубой кожи. Потом догадался — это чтобы не утяжелять всадника и не стеснять его движений.

Кажется, такие доспехи историки и называют неприличным словом хуяг, но тут я не спец. Хотя понятно, что доспехи… фиговые. Может, в бою воины всё-таки надевают сверху что-то ещё? Хотя бы отдельные железные пластины на грудь?

Сейчас Мерген, как и я, был в кожаных штанах и рубахе из грубой ткани. Но с мечом на поясе — с оружием барсы не расставались даже вовремя поедания баранины и заунывного пения.

Однако будь он даже в доспехах — кожаная сбруя не сулила мне особых проблем. Вот сила и вес её обладателя — это да. И на честное фехтование мне с ним было идти пока рановато.

Но ведь я и не обязан биться с ним честно. Волка-то Мерген втихаря пытался зарезать, по подлому. Значит, заслужил и к себе такое же отношение.

А потом пусть просит пощады. И я ещё подумаю, пощадить или нет.

В своём мире — не пощадил бы. Если бы не вышло отдать под суд, то репутацию бы испортил на всю оставшуюся жизнь.

Но здесь пока непонятно, что у местных с моралью. Неужели удары исподтишка считаются делом обычным? Или: кто сильней — тот и прав?

Мерген был, конечно, сильнее, но медленнее меня. И в сорок лет суставы уже негибкие. Хотя…

Насчёт возраста Мергена, я, присмотревшись к его движениям, засомневался: а не приписал ли мужику годков?

Жизнь в горах тяжёлая. Вот Истэчи на вид было лет семнадцать или восемнадцать. Но попадаю ли я в его настоящий возраст?

— Слушай, — перебил я приятеля, который продолжал мне что-то бурно рассказывать про шамана и духов. — А тебе сколько лет?

— Зим? — переспросил он.

— Ну, зим. Разница-то какая?

— Летом — хорошо, — пояснил Истэчи, мечтательно улыбаясь. — Летом даже старики не умирают от голода и болезней. А зиму пережил человек — большой праздник!

— Ну, так зим тебе сколько?

Истэчи нащупал на груди деревянный амулет, висящий среди десятка других, снял и показал мне.

Это была овальная плашка с зарубками.

— Видишь? — Он стал пересчитывать зарубки на амулете, загибая пальцы. — Четыре и четыре — два…

— Дай я?

Камай явно умел считать, а уж я — тем более.

Зарубок оказалось четырнадцать. И на амулете оставалось не так уж много свободного места. Лет на десять, не больше. Какой-то средний срок жизни?

— А родился ты когда? — спросил я задумчиво.

— Весной! — обрадовал меня Истэчи. — В тот раз весна была ранняя. Рано лебеди прилетели. Охотиться на них нельзя, плохо. Но отец боялся, что роды будут мёртвые, голодно же. И первого по весне убил лебедя. Шаман сказал — плохо, духи рассердятся. Не воин — охотник родится. Так и вышло.

Истэчи принялся рассказывать, как он уже на третью свою зиму пошёл ставить с отцом петли на зайцев. Я кивал в ответ.

Всё-таки Истэчи был отменным собеседником. Ему можно было задавать самые идиотские вопросы, главное — сидеть потом и слушать.

Выходило, что лет ему, как ни крути, не больше пятнадцати. Но выглядел парень постарше. Наверное, суровая жизнь заставляла людей рано взрослеть, быстро старила.

Значит, и Мерген мог оказаться моложе тех сорока, на которые выглядел? Но ведь и суставы быстрее изнашиваются, раз здесь раньше стареют? Значит, гибкость — мне тоже в плюс.

Интересно, а Ичину сколько натикало? У него в волосах я видел седые пряди.

Вот ему, наверное, за сорок. Седина — это же биология? Или от стрессов — можно поседеть раньше, чем в сорок?

— … У шамана — свои духи-хранители, а у охотника — свои. Лебедь — не охотничья добыча. Лучше его вообще не брать. Но по ранней весне с охотой очень плохо бывает. А волков мы в зиму иногда отпускаем кормиться до поздней весны, иначе погубим зверей…

— А почему нельзя было лебедя убивать? — спросил я, чтобы сбить Истэчи с любимой темы охоты.

— Первой добычей нельзя. Плохо. Лебедь прилетает весной из нижнего мира. Он ещё не готов стать мясом. Перья первых лебедей шаманы привязывают к спине, чтобы спускаться в нижний мир.

— Да ну тебя! — изумился я.

Бурка заскулил во сне, задвигал лапами. Что-то ему снилось, бедняге. Может, у него температура?

Вот падла, этот Мерген. Это ж надо — исподтишка! Сука трусливая. Ну, ничего, найду я к нему подход.

Вот только не хотелось бы в один день нарушать все местные обряды и правила. Придётся думать, как подловить гада. А хорошо бы просто встать и врезать по балде!..

— А волков у вас — чем лечат? — спросил я Истэчи.

— Это шамана надо спросить, — развёл приятель руками. — Или каму, шаманку, что с тобой приходила.

— А где она сейчас?

— Так на горе! В другом лагере, куда можно всем заходить, не одним только воинам. Там уже вся деревня теперь живёт. Хорошо! Туда Ичин и братьев твоих послал.

— А зачем?

До меня только сейчас дошло, что ни Ойгона, ни Темира я сегодня не видел. И даже, в общем-то, не задумался, где их носит.

Братьями они были мне пока чисто номинально. Ойгон решил, что мы братья. Темир — младший — кивнул, ладно, мол.

Но это хорошо, что сегодня они в драку не влезли. С Темира бы сталось. Он сначала за меч хватался, потом думал. Я помнил, как братья зарубили воинов терия Вердена, а потом головы ломали, куда деть трупы.

— Обряд же был, — пояснил Истэчи туманно. — Думали — хорошо пойдёт!

— Ну, обряд, и? Братьям — нельзя было на это смотреть, что ли? Нехорошо?

— Хорошо, — удивился Истэчи. — Но ты был бы сейчас мёртвый. А утром бы снова родился. А одежда тебе новая? А оружие? Ночью они придут или утром. Принесут, что положено.

Я покивал — понял, мол.

Братья, значит, полагали, что обряд пройдёт, как надо. И отправились за одеждой и снаряжением для неофита.

Почему они? Так пир же намечался. Остальные бы заартачились, наверное. Не много порядка в отряде барсов, раз тут можно всадить нож в обрядовое животное.

Мерген же, получается, лишил духов заслуженного «коня». Не побоялся бросить вызов шаману и предводителю. Не мне, я тут пока — с боку припёку.

Но Ичин промолчал. Сделал вид, что не заметил подставу.

А почему? Синдром Акелы — старый стал, зубы сточились? Или у них законы какие-то есть, что нельзя воинам взять и подраться?

— Слушай, Истэчи, — спросил я, задумчиво созерцая, как Мерген что-то высокомерно цедит сквозь зубы, а его пособник, Ыйген, слушает, хмуря густые брови. — Вот мясо мне жрать нельзя, охотиться нельзя. А драться на мечах можно? Поединок, там, например? Если полезет кто за звездюлями?

Приятель так вскинул брови, так округлил глаза, что я мысленно выругался. Опять спросил что-то не то!

— Кто может запретить воину сражаться в поединке? — удивился Истэчи, разглядывая меня как диковинку.

Мол, ладно — провалы в памяти. Но такое забыть⁈

— Ну, всё я забыл! Совсем — понимаешь? К ёкарной матери!

Истэчи почесал затылок:

— Не понимаю.

— Ну так расскажи, что особенного в поединке? Почему мне всё нельзя, а подраться — можно?

— Поединок идёт под небом, — пояснил приятель, для верности задрав голову вверх. — Тенгри всегда смотрит, как сражаются воины. Как можно запретить то, что угодно небу? Вот слушай: встретили мы как-то в горах волчью дюжину горных…

— Отлично! — перебил я его.

И ощутил, что на душе сразу стало легко и радостно.

Замечательное всё-таки место, воинский лагерь барсов! Всегда мечтал, чтобы не мучиться, как разрешить проблему, а просто взять и по башке настучать.

Я же голодный и злой сейчас как собака. А Мерген мяса нажрался от пуза. Вон как тяжело дышит.

Меч у меня неважнецкий, конечно: тяжеловатый, не очень хорошо сбалансированный. Истэчи явно хранил это оружие про запас, на самый крайняк. Ну так и у Мергена — не сильно лучше.

Наблюдая за тем, как двигается Мерген — неуклюже поворачиваясь всем корпусом — я понимал, что боец он медленный, но мощный. И ведь главное — не ждёт он сейчас от меня никакой подставы.

На диверсию с Буркой должен был ответить Ичин, а шаман смолчал. Значит, всё шито-крыто. Вон как спокойно стоит этот Мерген. Как плюёт через губы слова.

Меня он за противника не считает. Я для него — мелочь пузатая, за которую вступился дух барса и не дал пришибить. Мальчишка безродный.

Мерген не видел, как я тут с молодыми и «безлошадными» барсами на мечах балуюсь. И все эти молодые — теперь за меня. Для них драка — самое главное в жизни, по ней и судят.

— А что нужно сделать, чтобы начать поединок? — перебил я Истэчи, вдохновенно вещающего о зарубе с соседями.

— Да ничего! — обрадовался он. — Подойди да пихни обидчика в грудь!

Я встал.

— Стой! — воскликнул Истэчи, только сейчас догадавшись о моих намерениях. — Ты не можешь сражаться с Мергеном! У него — сильные духи!

— У меня — тоже сильные, — усмехнулся я. — Вот придёт барс и откусит ему башку! С хрустом!

— О-о! — только и нашёлся сказать Истэчи.

А я зашагал к костру.

Теперь было можно. Не жрать же туда иду, а подраться. Значит — всё пучком.

Возле жертвенного костра, совершенно уже прогоревшего, стояло два огромных котла с бараниной. И мяса там было ещё достаточно рыл на десять.

Видно, трапезу по привычке рассчитали совсем на другое число бойцов. А осталось их — вместе с молодыми и «безлошадными» — всего три десятка.

С полдюжины воинов Ичин разослал по каким-то делам. Кто-то ушёл спать. Двое чинили одежду. Местный «музыкант» настраивал бандуру с одной струной. (Как её вообще можно настроить?)

Из самых старших у костра, считай, никого уже и не было, одна ненасытная молодёжь. Только Мерген просвещал Ыйгена. (Как бы не помешал мне этот «правдолюб»…)

Группа молодых барсов — половину из них я уже знал по крепости запястья — явно чего-то ждала. Они сидели возле котлов и переговаривались, обеспокоенно поглядывая на небо.

— А что, араку не везут ещё? — спросил один из них у Истэчи, и я чуть не рассмеялся.

Испортил я им сегодня всю церемонию!

Меня ведь сначала должны были условно «сжечь», потом торжественно похоронить с речами. Потом бы как раз спиртное подвезли. И пошли бы отличные поминки на моей свежей «могиле».

Но всё смешалось в доме Облонских, и обряд получился через пень-колоду.

Жаль, что так вышло. Пьяный Мерген мне бы сгодился сейчас лучше, чем трезвый.

Однако ждать, пока привезут араку, я был не намерен. Злой я. И голодный. А это может потом пройти. Я же ещё и отходчивый.

И потому сейчас самое время Мергену как следует навалять. Раз Ичин боится этого недошамана, должен же кто-то ему вразумление сделать в филейную часть?

Все простенькие местные техники фехтования молодёжь мне уже показала, и я не сомневался, что справлюсь. Убивать я этого идиота, конечно, не собирался, но кровь пустить было бы справедливо.

Я подошёл к Мергену и уставился на него снизу вверх.

Блин! Он меня на полголовы выше. Такого плечом не толкнёшь. Словами придётся оскорблять.

— Эй ты, хрен с горы, — сказал я, вполне доброжелательно улыбаясь. Как только пришло решение устроить воспитательную акцию, лишний адреналин ушёл. — Тебе как — тоже подмышку ножиком ткнуть? Или как воины будем драться?

Глава 16

Поединок

В первую секунду Мерген смотрел на меня непонимающе: что за тля устроила наезд на её величество божью коровку⁈ Да он этих тлей сжирает по пятьдесят штук в день! И даже без масла!

Но потом до воина дошла суть оскорблений, и кровь его рысью понеслась в мозг: глаза выпучились, морда побагровела.

Какой горячий восточный парень! А я и не знал, что местного авторитета можно выбить из равновесия тремя фразами. Дикари-с. И как бы они жили во времена дипфейков и повального хейта в соцсетях?

Я-то думал, мы ещё обменяемся парой реплик, заготовил кое-что интересное. А Мерген уже созрел.

Хотя свою роль сыграло и то, что Истэчи в это время завладел вниманием местной молодёжи, радостно втирая ей байки, и барсы начали посмеиваться, косясь на Мергена.

Конечно, недошаман даже не подумал про меч. Какой поединок с мальчишкой?

Он размахнулся от всей своей широкой души, собираясь врезать мелкому паразиту кулаком в нос.

Эх, «ра-а-ззудись плечо, размахнись рука!..»[2] И…. полетел мордой прямо туда, где ещё недавно горел костёр. В самую мешанину углей и пепла!

Барсы зафыркали, давясь смехом. Я тоже заулыбался — прикольно вышло.

Ну, не виноват я, что бабушка, заметив, как внук проявляет в песочнице несвойственный возрасту пацифизм, повела меня в секцию айкидо. А шуточные поединки с Истэчи и его приятелями немного уравновесили обе части меня — жёсткую хватку Камая и мою собственную сноровку.

Я сам не понял, как увёл летящий в ухо кулак в слабую зону и послал его обладателя «головой к земле», как и положено было в стихотворении поэта Кольцова.

А что? Хорошее стихотворение. Бабушка меня разным стихам научила: и про скифов, и про то, как кобылу овсом из цилиндра кормить. Школьные я позабыл, а бабушкины — помню.

Мерген стихов Кольцова не оценил. Он поднялся, отряхивая руки, и стал озираться, бурча нехорошие слова про чью-то мать, родившую байстрюка от медведя[3]. Судя по выражению испачканного золой лица, он не верил, что это я его повалил.

Ну, я же — мелочь совсем. Недоросток. Веса бы не хватило.

Он шарил вокруг глазами, подозревая, что кто-то из барсов вмешался и толкнул его в спину. Но молодые воины чинно сидели на земле у котла с бараниной и ехидно ему улыбались.

Мерген засопел, опустил взгляд на меня. Ощерился, чуя подставу.

Попадись он мне в моём мире — сразу бы понял, что пора валить с этой милой полянки. Росту-то в нём на европейский манер было — хрен да маленько. Сантиметров сто шестьдесят или сто шестьдесят пять. Этакая вошь в чепчике.

Я засмеялся. Ой, нехорошо это было — подростку ржать над таким вумным дядей. Но кто бы смог удержаться? Столько высокомерия было в красной роже Мергена, украшенной грязными разводами — прямо местечковый Рэмбо.

Засмеялись и молодые барсы: негромко, но очень обидно. Мергену нужно было или суметь отступить, или…

Он не сумел. Взревел, схватился за ножны и… я скользнул под руку с мечом, которым меня намеревались с размаху разрубить пополам.

Удар был такой же прямолинейный, как и всё, что я тут уже видел: безо всяких финтов и обманок. Словно я не мог ни уклониться, ни отпрыгнуть в сторону. Странно.

Мерген, конечно, не удержал равновесия: пролетел мимо меня и чуть не грохнулся в костёр во второй раз.

Барсы захохотали уже во всю мощь молодых глоток, а из крайнего аила вышел Ичин и стал с интересом наблюдать за нашим поединком.

Зрелище вышло знатное. Камай был достаточно хорошим фехтовальщиком для воспитательного мероприятия, а я знал много приёмов айкидо, где вес и сила противника — ему же в минус.

В сумме это делало из поединка цирковой номер. И спасало Мергена лишь то, что я ещё не очень освоился с телесной памятью Камая. Иначе устроил бы ему форменное избиение.

Мерген бросался на меня, как бык на красную тряпку. Камай проводил приём, а я делал обманное движение, сбивал с ног.

Злости во мне накопилось достаточно, чтобы понимать: да, я издеваюсь над товарищем по отряду. Старшим товарищем. И мне с ним ещё как-то служить потом вместе.

Но ведь не я же ударил ножом его волка? И если Мерген реально мудрее меня и старше — пусть сумеет выйти с честью из этого поединка. А не сумеет — загоняю до полусмерти.

Пусть потом жалуется Ичину. Вот барсы-то посмеются!

Когда я в очередной раз пропустил Мергена мимо себя, а потом врезал ему мечом плашмя так, что в спине у недошамана сочно хрустнуло, он наконец всё понял.

Мой внешний вид был подставой, обманкой. И не ему было со мной драться.

Мерген остановился, с трудом переводя дыхание. Пелена упала с его глаз, и в них закрутились какие-то мысли.

Кажется, он сообразил, что я не тот, за кого себя выдаю. Но не отступил, а повёл себя странно.

Распрямился, выкрикнул что-то в небо. Потом сомкнул обе ладони на рукояти меча и с криком воткнул его в землю, рухнув рядом с ним на колени.

Его словно бы притянуло к земле, окутало дымкой.

И тут же за спиной у Мергена вырос чёрный вихрь с огненными глазами.

«Вот же ёпрст… — подумал я. — Это уже не призрак, это, наверное, что-то демоническое».

Вид у вихря был совершенно потусторонний. Он напоминал фантастического пришельца из жерла вулкана — чёрная остывающая лава и огонь в её глубине.

Барсы вскочили с криками. Но помочь они мне вряд ли могли. От твари шёл страшный холод, несмотря на её огненные глаза. Она засасывала в себя, омертвляла.

Истэчи, метнувшийся было на выручку, закричал и осел в траву. Да и я едва не выронил меч — так сковало холодом руки.

— Зажигайте большой огонь! — крикнул Ичин. — Всё в костёр! Быстрее!

Я не видел — послушались ли его барсы. Тварь наползала на меня, как облако, грозя опутать и заморозить.

Пот тёк мне в глаза — так палило солнце. И вместе с этим я замерзал изнутри!

Но так не бывает! Это же он морочит меня! Внушает мне, что я замерзаю!

Я зарычал, сбрасывая морок. Я — сам огонь! Хрен ты заморозишь сибиряка! Я сто раз в проруби купался. Меня только в жар бросает от холода, понял, тварь⁈

Может, это было самовнушение — но стало теплее.

Вихрь словно бы действительно догадался, что его обман не прошёл — закрутился сильнее. Удар сердца — и он превратился в воина в чёрной кольчуге от шеи до самых кончиков пальцев и в шлеме, скрывающем лицо.

Только холод от него никуда не делся. Но он меня уже не пугал, а потому и не особенно действовал.

— Это демон из нижнего мира! — заорали за спиной барсы. — Эрлик послал его!

Чёрный воин сделал текучее движение и оказался от меня на расстоянии удара мечом.

Я, вернее, рефлексы Камая, едва успели парировать удар.

Запястье прошило болью. Я покачнулся, но сделал ответный выпад. И наши мечи скрестились с противным скрежетом.

Его меч был длиннее и тоньше. Только потому мой выдержал и не сломался.

Я отскочил, а в чёрного воина полетели горящие головни. Засвистели стрелы — это отдыхавшие в аилах воины выбежали к кострищу.

Но чёрный демон не обращал внимания ни на огонь, ни на стрелы. Тех, кто пытался ударить его мечом, он отшвыривал, не удостаивая даже взглядом. И упавший — оставался лежать.

У меня ныло запястье и руку ломило уже до плеча.

Подшаг, разворот… Лучше всего пока выходило уклоняться и отступать.

Я старался не скрещивать с демоном оружие — его удары болью отдавались во всём теле.

Атаковать я тоже не пытался. Экономил силы, пытаясь сообразить, где у демона уязвимое место? И тварь меня постепенно выматывала.

Ещё шаг назад… Я оступился и упал на колено.

И тут же передо мной вырос Ичин с двумя мечами — коротким и длинным. Коротким он отразил удар твари, а длинный успел сунуть мне.

Я схватил его левой, ощутил неожиданно-привычную тяжесть, но поменял мечи, перекинув подарок Истэчи в левую, а правой схватив длинный клинок шамана.

На это ушли секунды, но тварь успела отбить выпад Ичина и отшвырнуть его с дороги.

Шаман рухнул на землю. Он успел надеть свой хуяг из кожи, и я понадеялся, что фейковая кольчуга хотя бы смягчила удар. Или эта тварь не убивает, а замораживает противников?

Разбираясь с Ичином, чёрный воин раскрылся на миг, и я неспортивно и жутко врезал ему коротким мечом по запястью кольчужной перчатки.

Не знаю, была ли там рука, но тварь дёрнулась. Я принял на левый меч её ответный удар и рубанул правым.

Прямо по шее. Туда, где шлем соединялся с доспехом.

Вспыхнули искры, и леденящий душу вой показал, что я наконец-то куда-то попал!

Меч Ичина и в правую лёг как влитой. И теперь я прилично доставал чёрного воина, раз за разом вскрывая его защиту. Вот только убить не мог.

Мы схватились как две адские твари. Камая учили работать с двумя мечами. Он бился в полную силу, используя короткий «подарок», как дагу и щит. А более длинным мечом Ичина успевал доставать визжащую тварь.

Я не видел уже ни лесистого склона горы, ни каменного козырька над охотничьей тропой. Всё слилось в единое движение: бой с чёрным воином, не уступавшим мне ни в скорости, ни во внезапно появившейся силе.

Мы разнились только в искусстве владения оружием, но демон был мёртв и неутомим, а мои силы кончались.

Барсы что-то кричали, в демона летели камни, горящие стрелы. Друзья пытались отвлечь внимание чёрного и дать мне шанс. Тщетно.

Он теснил меня к горному склону. Туда, где над нашей долинкой нависал каменный козырёк. В ловушку хотел загнать, падла.

Я начал уставать, и стал не так чётко отражать его удары. Понял это, когда плечо обожгло холодом, и правая рука начала неметь.

— Убейте Мергена! — закричал шаман.

Оказывается, породивший демона воин был ещё жив! Так вот кого надо срочно мочить!

Это была единственная умная мысль за последние минуты боя. Я перекатился, сбивая демона с толку, и бегом бросился туда, где стоял на коленях Мерген, держась за свой меч.

Барсы пытались его достать, но туманное облако охраняло Мергена от стрел и не давало приблизиться мечникам.

Но только не мне!

Меч Ичина разрубил призрачную преграду. И следующим ударом я… Отлетел к костру, отброшенный чёрным воином.

Правая рука онемела совершенно. Я бросил короткий меч и переложил длинный в левую. И опять пришло ощущение, что меч — мой. И что я всегда держал его в левой!

— А ну, иди сюда, тварь! — прохрипел я. — Чем бы ты ни был — смерть есть у всего! И сегодня ты сдохнешь здесь окончательно!

Чёрный воин не ответил — он просто двинулся на меня.

Глава 17

Глаз колдуна

Демон это был или нет — интеллект оказался не самой сильной его стороной. Решил, что я буду сражаться, раз нагнал столько пафоса? Как бы не так!

Мой меч копьём полетел в Мергена, а я — кубарем покатился демону под ноги.

Рассчитывал, что он отпрыгнет и попытается достать меня мечом. А я увернусь и попытаюсь добежать до трупа недошамана, чтобы подхватить там своё оружие. Я был уверен, что по Мергену не промахнусь — он стоял, как приклеенный.

Однако тупой демон застыл на месте, и я врезался в него как в сугроб, взорвавшийся вдруг алыми, но очень холодными искрами!

Барсы восторженно заорали. Я вскочил на ноги и понял: демон рассеивается!

Его чёрное тело исходило искрами, как бенгальский огонь, пока не осыпалось кучкой серого пепла. А потом и она растаяла, не оставив на траве даже следа.

Я поискал глазами Мергена. Недошаман лежал скрючившись, а мой меч торчал у него из груди.

Отличный бросок, Женька! Зачёт! Знай наших!

Вот только меч, на который опирался Мерген, куда-то исчез. А куда? Ведь никто просто не успел бы его забрать. Может, и он растаял, как демон?

Тело моё запоздало скололо болью — столкновение с умирающим демоном не прошло для него даром.

Морщась, я обвёл глазами поле боя. К счастью, и Истэчи, и другие барсы, что пытались прийти мне на помощь, остались целы. Хотя многие были оглушены и двигались с заметным трудом.

Ыйген держался за окровавленную голову. Мой приятель, Истэчи, растирал, висящую плетью руку. Но пальцы шевелились — значит, не совсем паралич.

А вот шаман Ичин выглядел скверно: он весь как-то сгорбился, под глазами залегли синие тени. Ну, хотя бы живой — и то хлебушек.

Если бы не меч, что он сунул мне в руки…

Ичин где-то раздобыл меч Камая — я был уже в этом совершенно уверен. И догадался, что я сумею им драться.

Но почему — я? Ведь он мог бы попытаться сам вступить в бой с демоном?

Подняв меч, подаренный Истэчи, я сунул его в ножны. А вот меч Камая ещё надо было вытащить из Мергена.

Я огляделся. Не факт, что демон издох — он мог отвести мне глаза и удрать. Да и меч Мергена исчез не просто так. А вдруг среди барсов есть его подельник? Такая же замаскированная мразь?

Подумать над конспирологией ситуации мне не дали — окликнули:

— Гэсар!

Это был, разумеется, Истэчи. Остальные барсы — кто робел, кто не знал, как ко мне обратиться после всего, что случилось.

Я разом отдалился и от молодых, среди которых мне уже определили было положенное «безлошадному» барсу место, и от опытных воинов — ведь никто из них не смог бы убить демона.

Барсы — здесь были все, кто остался в лагере — столпились вокруг лежащего на земле тела Мергена и с тревогой поглядывали на меня.

Что же я сам такое? Как себя поведу? А вдруг я — тоже какая-нибудь нечисть? Или посланник Тенгри, светлого неба? Как определить это наверняка?

Я подошёл к Мергену, и передо мной расступились.

Недошаман лежал на боку, подогнув колени и, словно бы, обнимая мой меч.

Наклонившись, я взялся за рукоять, украшенную изображением дракона, и согнул ноги, чтобы выдернуть оружие.

К моему удивлению, тело воина поддалось, как картонное. Оно оказалось сухим и лёгким!

Я дёрнул сильнее, и Мерген треснул, а потом развалился пополам!

— Ичин! — заорал я оглядываясь. Но воины столпились вокруг так плотно, дубины длинные, что я со своим мальчишеским ростом не мог нашарить глазами шамана.

— Ичин! Где ты? Сюда!

Иссохшее в пару минут тело Мергена было, пожалуй, самым страшным из того, что я сегодня увидел.

Призраки, демоны… В самой глубине души я всё ещё до сих пор не верил в их реальность.

Но Мерген только что был человеком из мяса и костей. Я буквально десять минут назад отменно врезал ему плашмя по хребтине.

И вдруг он превратился в мумию или подделку из папье-маше!

Барсы стали перешёптываться, не осмеливаясь даже говорить при мне в полный голос. Но я видел: они тоже боялись того, что случилось с телом их бывшего товарища.

Наконец Ичин протиснулся сквозь толпу и встал рядом со мной. Не наклоняясь к телу, он поддел сапогом сухой человеческий остов в одежде Мергена.

Голова, полностью иссохшая, с пустыми глазницами и торчащими вперёд зубами легко отломилась от шеи. Рассыпался и ворот рубахи, словно тело пролежало вот так лет сто.

— Что это? — спросил я, стараясь не показать ужаса.

Ичин пошевелил носком сапога грудную клетку Мергена и указал пальцем:

— Смотри!

Остатки одежды осыпались с костей, и я увидел на иссохшей грудине чёрный камень на кожаном шнурке.

Камень был матовый, жирный, округлой формы, с дыркой как у «куриного бога». Вроде бы ерунда, но под ложечкой ёкнуло — тело Камая знало, что это за камень.

Антрацитовый, масляно блестевший — он был как новенький, в отличие от тела и одежды Мергена.

Камень притягивал взгляд, манил, звал: «Возьми меня в руки, воин! Владей мной!»

В ушах у меня зазвенело, и сквозь шум послышался далёкий-далёкий голос: «Возьми меня, воин! И я дам тебе власть над миром!»

Если слышатся такие явные голоса — это уже шизофрения!

Я заморгал, тряхнул головой, пытаясь избавиться от морока. Но голос не ушёл, а даже усилился: «Не хочешь власти? Возьми сто прекрасных женщин! Лучшее оружие!.. Воинскую славу!..»

И тут над ухом у меня кто-то горячо задышал, разрушив иллюзию.

Обернувшись, я чуть не уткнулся лицом в плечо Истэчи.

— Это опасный, злой камень! — зашептал он мне на ухо. — Мерген сделал плохое! Он где-то нашёл злой камень — и камень его убил!

— Да ну? — не поверил я. — Такие булыжники на лесной тропе не валяются. Где это он его нашёл? Может, кто-то ему помог, а?

— Говорят, это камень чёрных колдунов терия Вердена, — подал голос один из старших барсов. — Их привозят вайгальские торговцы колдовскими эликсирами и дурманящими травами. Говорят, что чёрные камни исполняют желания, но отнимают разум.

— Разум отнимают? — переспросил я. — Всего лишь? Да тут, похоже, всё тело отняли!

Я нехорошо выругался сквозь сжатые зубы. Ну что за херня? Неужели Мерген не понимал, что с ним будет? Не идиот же он, верить в иллюзии?

И тело его — какое-то искусственное, а не просто сухое! Что сделал с ним этот камень?

Я наклонился и стал разглядывать: мумия из Мергена вышла или что-то похуже?

Ичин молча стоял рядом, и я поднял на него глаза:

— Кто-нибудь знает точно, что это за камень? Откуда он?

— Никто, — покачал головой шаман. — Это чужое колдовство. Не из нашей земли. Есть только легенды о том, что эти камни даруют власть над людьми.

— А ещё чёрные камни называют «глазами колдунов»! — выпалил Истэчи. — В деревне Кара Беле один парень нашёл такой камень на мёртвом охотнике! А потом он ночью убил жену и детей. И всё кричал, что он должен ехать к правителю Юри и стать главным над его воинами!

— Брось болтать! — перебил я приятеля.

Но барсы загалдели, подтверждая, что тоже слышали эту историю.

— Это было не в Беле, а в Архыте, — подтвердил Ыйген. — Я там слышал!

Он шагнул к телу Мергена, нагнулся и протянул руку к камню, но Ичин пнул труп, и кости рассыпались, погребая под собой амулет.

— Сожгите кости! — велел он.

— А камень? — жадно спросил Ыйген, облизывая губы.

— И камень! Не сгорит — так сбросьте его в пропасть вместе с углями и пеплом! Это чёрный камень колдунов терия Вердена убил Мергена!

Я посмотрел вверх, в безоблачное синее небо и обернулся к приятелю:

— Истэчи, как ты сказал: «Глаза колдунов»?

Горы вокруг были практически непроходимы для тех, кто не знал тайных троп. Разглядеть, где мы прячемся, враг мог только с дрона. Или… через такой вот камень.

А что если амулеты специально внедряли именно с этой целью? Раздавали воинам и охотникам, чтобы следить потом за глупым врагом?

Ведь есть же у терия Вердена и шпионы, и группа влияния в здешних землях. Не дуром же он попёр на местного правителя?

Готовился, наверное, гад, ни один год. Стратегию пилил.

— Сколько отсюда лёту до ставки терия Вердена? — быстро спросил я Ичина. — Где сейчас его воины? В крепости правителя Юри? Это далеко?

— Два дня, неменьше, — задумчиво отозвался шаман. — Волки не смогут лететь по прямой, им придётся обогнуть вершину Теке.

— А драконы?

Ичин нахмурился и тоже посмотрел в небо. Горы здесь были старые, почти сплошь поросшие кедрами. Только далёкая вершина горы Теке выделялась скалистой лысой макушкой.

Для вертолёта, думаю, крюк был бы небольшой. Ичину виднее в плане волчьих всадников, однако Истэчи говорил мне, что драконы летают гораздо выше.

Вот и шаман, судя по напряжённому лицу, сильно сомневался, что вершина Теке станет помехой драконам.

— Уходим! — решил я и обвёл глазами озадаченные физиономии барсов. — Берите оружие и припасы! Быстрее. То, что нельзя унести с собой — нужно спрятать в лесу!

Молодёжь послушалась меня, побежала к аилам. Те, что постарше, замялись, поглядывая на Ичина.

Я выругался про себя. Понял, что нарушил субординацию, и надо как-то выкручиваться. А я даже не знал ещё, как тут положено обращаться к командиру отряда.

Ичин, однако, кивнул в ответ на мой растерянный взгляд и скомандовал:

— Быстрый сбор. Уходим на волчью тропу. Лишние припасы — снести в овраг!

И старшие тоже бросились собирать вещи и оружие.

Когда все разбежались, Ичин посмотрел на меня с прищуром:

— Кто ты, воин? — спросил он. — Духи гор явились мне этой ночью и велели отдать тебе меч. Почему они просили меня об этом?

Я пожал плечами: ну что я ему скажу? Доказать свою принадлежность к роду правителей я не смог бы ничем. Разве что меч княжича пришёлся мне аккурат по руке.

Мне казалось, что я помнил пальцами всё — где гладкая синеватая сталь, где вытравлена почти незаметная надпись на незнакомом языке. А уж навершие с головой дракона ложилось в ладонь так, словно я лет десять не расставался с этим мечом.

Нужно ещё узнать, откуда он у Ичина? Вот прямо-таки духи ночью принесли и велели отдать? А какие духи? Родовые? Барс приходил?

Лицо Ичина оставалось непроницаемым, и я понял: ничего он мне не расскажет. Не потому, что не доверяет, а словно ему уже всё равно, что случится дальше.

Вот напоить бы его и расспросить как следует, что тут вообще происходит? Камень этот странный, его собственная апатия. Может, его тоже заколдовали?

Ну что за мир? Натуральная шизофрения!

Происходящее никак не укладывалось в моей голове. Как-то мультяшно всё это выглядело. Если бы не раны, не боль и кровь, не чудовищная сила демона…

— Лучше бы нам изобразить всё так, словно воины остались здесь, в лагере. Отдыхают, — сказал я вместо того, чтобы озвучивать сомнения. Не время сейчас было для этого. — Разжечь костёр, чтобы он теплился потихоньку. Можно сделать пару чучел из одежды и палок, чтобы вроде как воины сидят у костра.

Ичин кивнул.

— Делай, Гэсар, — сказал он каким-то усталым и надорванным голосом. — Делай, как учат тебя твои духи. Я не знаю, кто ты, но ты не Кай. Но и не враг нам. Может, Тенгри послал тебя нам на помощь, а может, сам Эрлик? Говорят, что когда-то повелитель нижнего мира был дружен с Тенгри и помогал ему делать первых людей. Веди нас своей дорогой, Гэсар. Без тебя демон, выращенный Мергеном, убил бы всех.

— А почему ты не остановил его? — спросил я, стараясь не форсировать интонаций, чтобы не звучало как обвинение. — Ты же шаман? Ведь было видно, что Мерген задумал какую-то смуту? И меч у тебя имелся очень даже подходящий. Зачем было отдавать его мне?

«Духи велели отдать тебе меч» — не было для меня аргументом. Жадность, желание сидеть «на вершине горы» — слишком часто бывают сильнее и веры, и совести. А тут всё-таки — родовой строй. Дикие, почти первобытные нравы.

Мерген — зрелый и опытный воин — кидался на меня словно животное. Чем лучше него местный шаман? Где его жадность и самонадеянность?

Убей он демона сам — его авторитет сразу бы вырос. И прекратился бы разброд в военном лагере барсов.

Ичин невесело усмехнулся и вместо ответа развязал кожаный наруч на левом запястье, уронив его к своим ногам.

Я увидел, что рука его перемотана заскорузлой от крови тряпкой.

Шаман стал разматывать её, кривя губы от боли, пока не показалась рассечённая кожа запястья.

Рана была небольшая, вроде пореза. Но она почернела, и чернота расползалась от неё вверх почти до самого локтя.

Глава 18

Видит только Тенгри

Ичин быстро прикрыл рану тряпкой, чтобы не заметили глазастые молодые барсы.

— Стрела была отравлена магией, — сказал он негромко. — Рана разрастается. Ползёт, как найманы терия Вердена по долине Эрлу. Руки мои слабеют — я уже едва могу держать меч.

— Вот же бля… во какое, — выругался я на автомате.

Ичин посмотрел с недоумением. Похоже, матерные слова я произносил не на местном языке. А на каком? На родном, что ли?

Вот и Истэчи — так же удивлённо смотрел на меня, когда случайно вырывалось не самое приличное слово. И даже бормотал себе под нос — учил наизусть?

Шаман поднял с травы кожаный наруч. Надел. Спрятал рану. Уставился на меня, как Ленин на буржуазию.

Похоже, он ожидал совсем не сочувствия. А чего? Что я сейчас начну радостно прыгать и орать: «Акела промахнулся? Освободилось место вождя! Ура, я вождь!»

Так я не дикарь. Мне не нужно место военного вождя (или как это у них называется)? Демонов порубить — пожалуйста, а командует Ичин пускай сам. Ибо сломать систему нетрудно. Но что я в ней понимаю, чтобы переналадить?

Мне надо притереться, понять, разведать, что тут и как, вот тогда уже можно и на руководящие должности выбираться.

Сейчас «банда» барсов под мои задачи совсем не годилась. Терий Верден явно не идиот, чтобы его можно было захватить с отрядом дикарей.

— Это пройдёт, — сказал я. — Мы придумаем, как лечить. Раз есть такой яд, то должно найтись и противоядие. Идём, Ичин, я помогу тебе собрать вещи и оружие.

Шаман почесал подбородок. Вот сейчас он очень явно демонстрировал непонимание. Он же признался, что вождём быть больше не может. Чего мне стоило воткнуть ему в пузо клинок и объявить его людям: «Власть поменялась! Демона убил я. Я теперь главный!»

Неужели он был готов даже на это?

Пришёл воин, к которому благоволят духи, и он готов погибнуть, чтобы род жил дальше?

Пришлось поторопить:

— Идём-идём. Мне-то собираться не нужно. Всё моё — с собой.

Я взвесил в руке меч княжича, и губы сами раздвинулись в улыбке. Покосился на Ичина — вдруг потребует оружие назад?

Тяжесть меча была так приятна для кисти, а синеватая матовость стали — для глаз, что у меня сбилось дыхание и застучало в груди сердце.

Ласково пробежавшись глазами по клинку, я полюбовался золотой отделкой навершия, изображавшей голову дракона, филигранным литьём гарды — там драконы дрались со змеями. Откуда здесь такое оружие?

Тело моё помнило, что Камай носил два меча: для правой и для левой руки. Этот больше подходил для левой, раненой.

Означало ли это, что княжич потерял меч ещё в середине сражения, и его нашли на поле боя далеко от тела, а потому неизвестный вор не успел поживиться богатой добычей?

— Ножны бы? — спросил я с затаённым сожалением.

Ножны для такого меча должны быть настоящим произведением искусства. Где мне такие взять? Испортить это чудо деревянными ножнами? Так и тех не сумею сделать.

— Оберни пока меч полосой кожи и повесь за спину, — посоветовал Ичин, направляясь к своему аилу.

Меч он назад не потребовал, но сомнение так и не покинуло его лица.

Неужели я где-то по-крупному прокололся? А вдруг человек моего времени недостаточно кровожаден, чтобы считаться здесь уважаемым воином? Вон как эти «барсы» на пустом месте хватаются за мечи.

«Ну, раз хана репутации, надо хотя бы расспросить шамана», — подумал я и прыжками понёсся за ним.

Может, он знает, кто убил правителя Юри?

Хотя откуда бы? Сражение в эти времена — обычная свалка. Как разберёшь, кто там кого замочил в толпе?

Да и что подумает обо мне шаман, если я в лоб спрошу его про смерть правителя Юри? Зачем это «простому воину»?

Ичина я нагнал перед самым аилом и выпалил первое, что пришло в голову:

— Где ты взял этот меч?

Шаман вздрогнул и остановился. Ответил, не оборачиваясь:

— Клинок был найден в устье реки Кадын, где мы собирали раненых. Над Кадын бились волки и барсы с найманами терия Вердена. Но среди наших там не было высокородных. И на земле не нашлось потом никого в дорогой одежде.

Он обернулся, пристально посмотрел мне в глаза, ожидая ответа.

Я улыбнулся, изо всех сил демонстрируя миролюбие:

— А что означает голова дракона на навершии меча?

— То, что его хозяин принадлежал к роду дракона и был одним из свиты терия Вердена или правителя Юри, — ответил Ичин, не отводя пытливого взгляда.

— А что, они оба — из рода дракона? — я не смог сдержать удивления. — Оба правителя?

Моё искреннее недоумение немного умерило напряжение шамана.

— Кто бы ты ни был — ты и впрямь ничего не помнишь, — сказал он с облегчением в голосе. И пояснил: — Правитель наших земель принадлежал к древнему роду красных драконов, повелевающих пламенем. А терий Верден — к роду чёрных драконов, повелевающих…

Ичин замолчал, и я закончил:

— Повелевающих льдом?

— Да, — подтвердил шаман хрипло. — И спросил в лоб: — Тебе знаком этот меч?

— Знаком, — честно ответил я. — Словно бы руки знают его. Но я совсем ничего не помню.

— И знаков не можешь прочесть?

Я замотал головой, и этим уже совершенно успокоил шамана.

Ичин выдохнул сквозь сжатые зубы и немного расслабился.

— Никто из моих людей не умеет отличать чёрный драконий меч от красного, — пояснил он свои сомнения. — Но я смотрю на тебя и думаю, что это меч нашего, красного рода. У меня нет сомнений что ты — красной кости.

— А кто его нашёл?

— Мерген.

— Мерген?

— Да. По закону оружие, добытое в бою, принадлежит всем барсам. И я забрал меч до дележа добычи в общий аил. И вот тогда Мергена словно бы подменили. Я думал, что жадность мучает его. Это очень дорогой меч. На рукояти есть особые знаки, оберегающие оружие и его хозяина. Прочесть их я не могу, но уже видел однажды похожие. Надеюсь, что это обереги от духов Тёмного.

— А что за Тёмный?

— Так называют бога нижнего мира, Эрлика, когда не хотят накликать его. Это — ты тоже не помнишь?

Я мотнул головой. Ичин пожал плечами и вошёл в аил. Я шагнул за ним следом.

Это был самый просторный воинский «дом» из тех, что мне пока довелось здесь видеть.

Возле входа лежали мешки из шкур, забрякавшие оружием, когда я начал тянуть их в дверь. Видимо, это и была военная добыча барсов.

Имелись в аиле и запасы вяленого мяса, и крупитчатой ячменной муки. А ещё — запасная одежда, потёртый шаманский бубен, разрисованный человеческими и звериными фигурками.

Напряжение вдруг отпустило меня, и дико захотелось жрать. Но… воин я или не воин, в конце концов? Терпеть — первая воинская добродетель.

Я помог Ичину упаковать и вынести наружу мясо, развешенное на длинной палке над очагом. И даже не взглянул потом в сторону кострища, где так и остались стоять котлы с бараниной.

Обрядовая пища — она и для духов. Её мы брать с собой не стали.

Ещё в аиле имелся здоровенный котёл с деревянной крышкой. И приспособы к нему, смутно напомнившие мне примитивный самогонный аппарат.

Но котёл был слишком тяжёл, и мы не стали его вытаскивать. Пропадай самогоноварение!

Когда я вытащил все мешки, к нам подскочили Истэчи и парень постарше. Помогли распределить ношу между молодыми барсами.

— Уходим! — крикнул шаман Ичин.

Воины, нагруженные нехитрым скарбом, уже потянулись к охотничьей тропе.

Нам надо было дойти до волчьего лога и там покликать зверей, улетевших отъедаться. А не найдём сразу — так оставить в логу дозорных. И тогда уже можно будет искать временное укрытие.

Ичин и совсем седой воин, Сурлан, заспорили, кого оставить наблюдать за покинутым лагерем.

Мы должны были убедиться, что наши опасения не напрасны.

Если на лагерь никто не нападёт — то для меня и Ичина это будут серьёзные репутационные риски. А шаман ранен и вряд ли сможет в бою отстоять своё право руководить барсами.

Я не очень верил, что дойдёт до вооружённого противостояния. Мерген мёртв, земля ему стекловатой, а других недовольных я пока не заметил. Если, конечно, не произойдёт какой-нибудь форс-минор.

Сурлан всё махал руками, что-то доказывая Ичину. Старый барс, как я понял, возглавлял одну из дюжин бойцов. Ещё двое таких же «старших сержантов» — погибли в сражении. Здесь начальникам положено было биться в первых рядах, как комиссарам.

Я покосился на Ичина, но тот держался молодцом, не показывал слабости. Он слушал седого без нерва, спокойно настаивал на своём. И воин смирился в конце концов.

Седой Сурлан считал, что караулить должны всадники на волках, чтобы побыстрее донести потом вести до основного отряда. Но волков у нас и без того осталось немного. А вырастить зверя под седока — дело долгое.

И потому Ичин оставил наблюдать двоих пеших, что потеряли своих волков.

Часть оружия мы спрятали в овраге, а потому шагали по тропе быстро. И спохватился я, когда отошли уже километров на пять.

Выбрались на опушку, глянул на солнце и вспомнил, что надо бы покормить Бурку. И выругался от всей широты русской души.

— Ну… твою мать!

Ичин, мы с ним шли замыкающими, остановился в недоумении.

— Бурка же! — пояснил я. — Там же Бурка остался!

Последние события напрочь выбили меня из памяти.

Зная, что в аиле, где ночевал, ничего моего нету (и нож, амулет и мешок колдуна я откопал и забрал сразу) — даже не подошёл к негостеприимному жилищу. Забыл про раненого волка! Бросил бедного зверя!

Проклятый демон выбил у меня из головы последнюю память!

— Мне придётся вернуться! — объявил я шаману.

— Я с тобой, — оживился Истэчи, возникая рядом, как суслик из норы. Этот шустрый бегал туда-сюда — то в голову колонны, то в хвост. — Ты один не найдёшь потом волчьего лога! Заблудишься!

Истэчи был прав: я не знал тайных местечек барсов. Пришлось соглашаться на болтливого спутника.

Объявил шаману, что обернусь быстро. Пусть ждут в логу, там всё равно придётся устроить привал.

А мы с Истэчи оттащим Бурку с территории лагеря и спрячем в овраге. И бегом обратно. Прямо мухой: одна нога здесь — другая там.

Шаман не возражал. Военной дисциплины, как её понимали в моём мире, в отряде не было. Не пришло ещё её время.

Воины, подчиняясь Ичину, руководствовались обычаями рода и личным уважением. А в этом плане я ничего и не нарушал.

Мы ломанулись назад по тропе, как два лося.

Истэчи, как только барсы скрылись из глаз, сунул мне на бегу полосу вяленого мяса.

— Нельзя же! — возмутился я.

Мне и так постоянно приходилось нарушать местные порядки. Нужно было хотя бы формально придерживаться обрядов. А то накопится отторжение в коллективе — никакие победы над демонами не спасут.

В жизни же как: пусть ты совсем иной веры — не так уж и страшно, главное, чтобы стрелял в нужную сторону. А вот если отказался выпить с парнями…

— Так ведь не видит никто — рассмеялся приятель. — Значит — хорошо! Только Тенгри свидетель. — Он кивнул на небо. — А Тенгри — хороший бог, он простит. Это же он захотел, чтобы я прихватил с собой такой хороший длинный кусок!

Дальше я упираться не стал. Раз виноват Тенгри, то где мне, безбожнику, спорить с богами?

Давясь смехом, я впился зубами в мясо и побежал по тропинке, на ходу перемалывая зубами жёсткие сухие волокна.

Как вкусно! Господи, это же вонючая дрянная баранина! Дома бы — ни за что жрать не стал! Какой аромат! М-ммм…

Мяса Истэчи прихватил много, и дорога обратно показалась мне в два раза короче.

Уже был виден знакомый овраг, когда приятель вдруг рванул меня за плечо, увлекая вниз.

И тут же я услышал шум крыльев.

Интерлюдия

— Ну и что там, на Огненном перевале? — сердито спросил терий Верден.

— Холодный огонь бушует там вместе с пламенем, господин, — склонил голову высокий старик с чёрными как смоль волосами.

Это был Шудур, главный военный колдун наместника. Терий Верден представлял на завоёванных землях императора Вайги, Адджера Страшноликого. А хотел бы представлять самого себя.

Главный колдун знал это. И кланялся против воли.

— Неужели и ты не сумеешь пройти через перевал? — наместник нахмурился.

— За перевал нет хода никому, господин. Эрген оказался достойным сыном правителя Юри. Он сумел закрыть перевал даже для воинов своего рода.

— Я предупреждал императора, что правитель Юри учит сына недозволенному! — нахмурился терий Верден.

— Только Эрлик знает, как ты прозорлив, господин, — поддакнул колдун.

— А есть ли среди воинов Эргена наши шпионы?

— Только спящие, господин.

— Но вы хотя бы работаете с их душами, чтобы они открылись для нас?

Колдун осклабился в натянутой улыбке:

— Всё идёт по плану, господин. Колдуны уже начали искать тех носителей камней, кто уцелел в битве. Годы и годы назад они купили или приняли в дар чёрное око, в тайне мечтая о власти. Теперь оно постепенно пожирает их разум.

— Покажи мне их!

— Я могу показать только одного, господин. Того, что уже не спит. Мой человек наблюдает за ним.

— Ты о колдуне, что дарил обещанные камни дикарям, охраняющим путь через горы?

— Отряды дикарей разбиты, господин. Волков осталось не больше дюжины.

— А барсов?

— Они падут. Их шаман ранен обращённой стрелой. Скоро он превратится в демона, а разбуженный займёт его место. Идём, господин, колдун откроет зеркало душ, и ты сможешь видеть его глазами.

Терий Верден поморщился недовольно: зачем куда-то идти, если можно повелеть привести колдуна в свой шатёр?

Но потом решил поглядеть и на остальных подчинённых Шудура.

Для колдунов был на скорую руку выложен малый лабиринт из двенадцати камней. Вокруг были поставлены шатры. Там и сидели колдуны, одурманенные своими напитками.

Шудур едва растолкал одного из них, что спал с отрытыми глазами, погрузившись в магические видения.

Колдун очнулся, подскочил и склонился перед наместником, которого Шудур велел называть правителем, до самой земли. А после — достал из складок чёрных шёлковых одежд обещанный камень на кожаном шнурке и приложил ко лбу.

И тут же бледное облако повисло перед терием Верденом. Он увидел в нём крошечную долину между лесистых гор. И воинов-барсов, безуспешно пытающихся биться с чёрной низовой тенью.

Наместник с улыбкой смотрел, как летят в теневика горящие стрелы, неспособные причинить ему никакого вреда. Губы его изогнулись в улыбке. Ах, как близка была к барсам холодная смерть!

И вдруг в облаке мелькнула мальчишеская фигура с драконьим мечом в левой руке. А потом и лицо — с сурово, по-взрослому, сжатыми губами.

Блеснула сталь — и облако погасло. А колдун с воем покатился по земле.

— Что это⁈ — гневно воскликнул терий Верден.

— Они разоблачили нашего шпиона, господин, — испуганно ответил главный колдун. — Разрушили его оболочку, и тень вернулась в нижний предел.

— Вы — идиоты! — зарычал наместник. — Теперь барсы будут настороже! Да, их немного, но все дороги в горах они знают, как пальцы на левой руке! Даже пройдя через Огненный перевал, мы не сможем пустить караваны с товарами, пока по горам скачут эти бандиты!

— Они не проживут долго, господин, — возразил Шудур, подавая знаки, чтобы воющего колдуна убрали с глаз. — Мы знаем теперь, где прячется основной отряд барсов. Я сейчас же вышлю всадников на драконах и колдуна, что поразит их молниями.

— А не дорого это — гонять драконьих всадников для трёх десятков тупых ублюдков? — рявкнул терий Верден. — Не дешевле послать найманов, чтобы переловили барсов и повесили их вдоль караванной тропы на радость воронам?

— Вы прозрели все пути в мудрости своей, — склонился перед наместником колдун. — Но барсы продолжают охранять границы. Торговые пути оборудованы ловушками, схронами с оружием. Лучше раздавить глупцов прямо сейчас, всех разом, пока они думают, что скрылись от нас в убежище в сердце гор.

— Хорошо! — выдохнул терий Верден, и сам мечтающий побыстрее увидеть трупы не покорившихся воинов. — Пусть умрут быстро и благодарят за милость! А когда я увижу голову последнего воина рода волка?

— Но вы уже видели голову, господин… — замялся колдун.

— Я спросил про последнего! — оскалился терий Верден. — Ведь вожак горных волков всё ещё жив?

— Он скоро получит подарок, господин, — колдун низко склонился, пряча глаза.

Они пылали слишком жаркой любовью к наместнику.

— А если твой план снова провалится? — тяжёлый взор терия Вердена сверлил затылок колдуна, и старик сгибался всё ниже.

— Есть ещё один глаз колдуна, — прохрипел он. — Он спит, но скоро проснётся. Мы избавимся от волков, когда демон пожрёт душу владельца глаза.

— У меня нет времени ждать! — рассердился терий Верден. — Сожгите деревни мятежников по эту сторону перевала! Но так сожгите, чтобы поссорить волков и барсов! Пусть одетые волками убивают тех, кто из рода барса, а иные — наоборот! Но сначала — всех подходящих мальчишек пусть заберёт Найяд, командующий крылатыми волками. И воспитает из них тех, кто будет верить: люди Эргена — враги и преступники. Пусть дети отомстят отцам и братьям, сбежавшим за Огненный перевал!

— А женщины, господин? — оскалился довольный Шудур. — Что делать с ними?

— Тьфу на тебя, бабский угодник! Да хоть сожри!

Терий Верден уже шагнул к выходу из юрты и вдруг повернулся к колдуну:

— А мальчишка? Ты видел мальчишку?

Шудур заморгал и быстро отвёл глаза. Конечно, он видел. Но надеялся, что наместник не успел различить лица.

— Он похож на!.. — прошипел терий Верден.

— Княжич мёртв, господин! — воскликнул колдун. — В этом нет никаких сомнений! Даже небо не смогло бы оживить мальчишку!

— А меч, что сумел поразить демона? — наместник мрачно уставился на колдуна. — Ты видел драконий меч, Шудур? Где оружие княжича Камая?

Терий Верден оттолкнул колдуна и, не дожидаясь ответа, сам поспешил в юрту, где были собраны самые дорогие трофеи.

Воины, охранявшие её, ощетинились мечами в приветственном салюте, чуя злость своего господина.

Колдун бегом побежал вперёд, не жалея старых костей. Он первым открыл нужный сундук.

— Всё здесь, господин! Вот… — Он стал доставать из сундука оружие и снаряжение Камая. — Вот его кольчуга. И вся дюжина амулетов, а среди них — амулет рода дракона. А вот его меч!

Терий Верден мрачно смотрел на короткий меч из синеватой драконьей стали, и глаза его затягивала дымка воспоминаний.

Это было так давно, что, казалось, совсем стёрлось из памяти. А ведь девять или десять зим назад император и правитель Юри ещё встречались у Белой горы.

Вот они спорят о чём-то. Вот Эрген велит разбить походную юрту, чтобы Страшноликий император Вайги и князь Юри могли обсудить свои важные и достойные дела.

Вот какой-то мелкий мальчишка семенит за правителем Юри, несговорчивым старым козлом, не пожелавшим уступить караванную тропу и Белую гору за золото и привилегии.

Вот мальчишка спорит с наставником, пытающимся увести его с военного совета, и хватается правой рукой за навершие коротенького учебного меча с головой дракона.

А под левой рукой у него!..

— Княжич Камай с раннего детства носил два меча! — осенило терия Вердена. — Где второй меч?

Глава 19

Удар молнии

Горы вокруг укромной долинки, где спрятали свой военный лагерь барсы, располагались так хитро, что сначала было слышно шум крыльев, а уже потом появлялись незваные гости.

Полезный такой акустический феномен, вроде трубы из нависающих скал.

Пока шумело, мы как раз успели добежать до укрытия.

— Это драконы? — спросил я Истэчи, когда мы оба скатились в овраг и затаились там среди здоровенных камней.

Он захихикал в кулак, совсем как мальчишка.

— Великий победитель демонов не может отличить драконьи крылья от волчьих?

— Не могу, — честно признался я. — Ты же не отличишь кассетный боеприпас от… — я осёкся.

К счастью, приятель прислушивался к шуму и не обратил внимания на последнюю фразу.

— Двое летят, — вдруг сказал он. — Наши!

— С чего ты взял? — удивился я.

— Найманы терия Вердена не летают здесь на волках по двое. Волки — не драконы. И в этих горах им за каждым камнем вырыта хорошенькая могилка. И она же — на каждом кедре висит.

— Висит? — переспросил я хмурясь.

Истэчи фыркнул, давясь от смеха. Я не понимал, отчего он смеётся. Ну как можно устроить могилу на дереве?

— Да очень просто, — охотно пояснил приятель. — Засунуть человека в мешок из шкуры, целиком снятой с оленя. И завязать покрепче. А потом перекинуть верёвку через толстую ветку да тянуть, пока мешок не повиснет так, чтобы волк не достал!

— А медведь?

Истэчи поморщился:

— Не хорошо говоришь. Хозяин его называй. Он-то — всегда достанет. Особенно если в мешке кто-то громко орёт. Залезет по ветке и спустится по верёвке. Хозяин — ловкий зверь, не смотри, что с виду он неуклюжий.

Я покачал головой: ну и обычаи. Даже врагу такой смерти не пожелаешь.

И тут в небе показались два волчьих всадника. Эх, надо было мне хотя бы примерно посчитать, сколько времени проходит от шума крыльев до появления крылатых волков.

— Точно наши, — сказал мой глазастый приятель. — Онэгэн и Кичи прилетели! Братья твои! Хорошо! Радуйся, Гэсар! Подарки тебе привезли! Бурку помогут тащить!

Я непонимающе помотал головой: откуда у меня братья с такими странными именами?

Но уже разглядел: Онэгэн и Кичи — это же Ойгон с Темиром!

У братьев, как и у всех здесь, были не только обычные, но и тайные, воинские имена.

А у Ойгона — ещё и имя-перевёртыш. Ойгон означало — посвящённый духам, а Онэгэн — дух, которому приносится жертва. Интересно, почему его так назвали?

Повеселевший Истэчи бодро полез из оврага. Руками замахал, привлекая волков — их зрение было острей, чем у всадников.

Я стал карабкаться за ним, придерживая меч, колотивший меня по спине. Нужно было срочно искать ему ножны, а то я убьюсь об него таким манером!

Братья спешились раньше, чем мы до них добежали. И с изумлением оглядывали лагерь: у погасшего костра стояли два казана с жертвенной бараниной, рядом сидели чучела из травы и палок, одетые в походную одежду воинов.

Заметив пугало в доспехах и шлеме, очень ловко прислонённое к стене аила, Ойгон схватился за меч. Ему показалось, что там стоит кто-то живой!

— Эй! Эй! — закричал Истэчи, подбегая. — Хорошо вам!

Пока я подбирал слова, чтобы объяснить Ойгону с Темиром, что тут случилось, Истэчи болтал, как из пулемёта. Наконец-то у него и без меня нашлись очень внимательные слушатели.

Я подумал-подумал и решил, что так даже лучше. Если промолчу — будет меньше вранья.

Ну, не верил я, что Мерген напал на меня только потому, что его свёл с ума чёрный камень. Однако рассказывать о своих подозрениях не торопился. Нужно было присмотреться к группировкам в отряде барсов: кто чего хочет, чем дышит? И уже тогда перетаскивать братьев на нужную сторону.

Ойгон и Темир выслушали красочные объяснения Истэчи про неудачный обряд и нападение демона, досуха выпившего Мергена. А потом и про чёрный камень, про воинские знаки на моих руках и «новое» имя Гэсар. Покивали сдержанно.

Не знаю — поверили они или нет, что камни — глаза колдуна и сулят опасность, но с приказом Ичина двигаться к волчьему логу — спорить не стали.

Вручили мне перекидной мешок с одеждой и оружием. Стали осматривать лагерь, проверяя, не забыли ли барсы в спешке чего-то важного?

Я спросил у Ойгона, можно ли взять для Бурки жертвенного мяса?

Он кивнул. Бурка ведь был зверем для духов, а значит — это и для него оставили пищу.

— Хорошо, что ты лечишь дикого волка, — похвалил брат. — Не к добру его гибель. Духи гор могли обидеться на весь наш род.

Я удивился, что шаман Ичин придерживался по поводу Бурки другого мнения, но промолчал. Религиозные вопросы — всегда очень сложные. Жалко, что Ойгона не было в лагере, он бы встал на мою сторону.

— Мерген просто спятил, — поддакнул Темир.

«Или так хотел стать вождём и шаманом, что поставил на кон благополучие рода, — подумал я. — Видно очень ему чесалось. Если бы вот такие „вожди“, затевая всякую дрянь, думали головой, а не яйцами, войн в мире стало бы меньше, особенно подлых».

Вытащив из котла хороший кусок баранины, я побежал к самому дальнему аилу, где оставил раненого зверя.

Братья не спеша шли за мной, заглядывая по дороге во все аилы. За ними, облизываясь, тянулись ездовые волки. Кормить их перед полётом никто не собирался.

Бурка не спал. Подстилка, что я сделал ему за аилом, пустовала, но далеко отползти раненый зверь не сумел. Наверное, шум сражения испугал волка, и он хотел спрятаться.

Увидев незнакомых людей и крылатых собратьев, Бурка подобрался, прижал уши и зарычал. Домашние волки шарахнулись, братьям пришлось их ловить.

— Какой ты у меня злобный! — Мне пришлось успокаивать волка, гладить, совать в пасть мясо.

Есть он не хотел, и нос у него был горячий, но я настойчиво разбирал баранину на волокна, запихивал подальше в зубастую пасть. Старался попасть на корень языка, заставлял глотать.

Ойгон поглядел-поглядел на мои старания, потом присел рядом с Буркой на корточки, начал ощупывать рану.

Волк отнёсся к этой болезненной процедуре на удивление терпеливо. Только задышал тяжело.

— Ну, чего там? — спросил я обеспокоенно.

— Рано пока судить, — буркнул Ойгон.

И уже по его сдержанности я понял, что дело плохо. Может, лучше и мне остаться с Буркой в овраге?

Я спросил брата, но тот покачал головой:

— Не дури, Гэсар. Без еды зверь за пару дней не умрёт, а вода в овраге имеется — по весне он становится бурной рекой, да и сейчас есть место, где пробивается родничок. Я не верю, что терий Верден пошлёт в горы всадников на драконах. Но за два дня долетят до нас и волчьи найманы. И тогда станет ясно, ошиблись вы с подозрениями или нет. Где Ичин велел выставить наблюдателей?

— На склоне Теке, — подсказал Истэчи.

— Хорошее место для дозора. А вот тут мы торчим зря. Мы — как на ладони у Тенгри!

Брат с тревогой посмотрел в небо.

Его ездовая волчица заскулила, привлекая внимание хозяина, и Ойгон потрепал её по загривку.

— Луна что-то чует, — сказал он обеспокоенно. — Вот и я — чую. Грузите волка на шкуру. Отнесём в овраг, к ручейку, и уходить будем. Пешими, по тропе. Так будет вернее.

Братья засуетились, собирая немногие вещи, что хотели забрать с собой. Я сунул свой мешок Истэчи и побежал за аил, где устроил лежанку для Бурки. Мне нужна была оленья шкура, чтобы нести раненого зверя.

Ездовой волк Темира сунулся было обнюхать моего волка, но тот ощетинился и рыкнул на него совсем не так, как рычал на людей.

Зверь Темира испуганно отскочил, хотя вдвое превосходил своего дикого собрата в размере и размахе крыльев. Он даже припал на передние лапы и «заулыбался» в подобострастном оскале, всем своим видом показывая, что готов признать превосходство мелкого, но свирепого Бурки.

— Отчего так? — спросил я у Ойгона, вытряхивая шкуру.

— Домашние волки слабее диких, — скупо пояснил брат.

Ездовые волки и в самом деле выглядели рядом с Буркой как-то пришибленно. А ещё их шерсть была гораздо светлее. Словно они поседели до времени.

А вот Бурочка у меня — настоящий красавец-волк. Хоть и молодой совсем, но умный и гордый.

Увидев знакомую шкуру, он кое-как приподнялся на лапах и опять зарычал, а оба волка попятились. Мол, прости, брат — не мы поймали тебя.

Я расстелил шкуру у лап Бурки.

— Ну-ка, перебирайся на неё, раз стоишь! Потащим тебя в овраг.

Волк осторожно заковылял, волоча левую лапу, плюхнулся на шкуру и посмотрел на меня так удивлённо, словно спросил: «А в овраг-то зачем?»

— Есть у меня опасение, что сюда летят воины терия Вердена. Может на волках, а может…

И тут мы услышали резкий противный свист!

— Это драконы! — крикнул Истэчи. — Скорее в овраг! Бежим!

Темир свистнул своего волка и прыжками понёсся к оврагу.

Я ухватил шкуру с одной стороны, Истэчи, навешав себе на шею мешок, — с другой.

— Да брось ты его! — крикнул Темир, оборачиваясь. — Не добежим! Не успеем!

— Не могу, — отрезал я. — Это мой волк! Я его спас!

Старший брат не сказал ничего, но и не побежал, а вцепился в шкуру с Буркой, помогая тащить. И Темир, ругаясь, вернулся. Тоже впрягся в тяжёлую ношу.

Вчетвером мы быстро добрались до оврага.

Спуск был каменистым, крутым.

Но успели. Съехали вниз, задыхаясь от бега, и волка как-то сумели не вывалить.

Овраг был усеян огромными валунами, и за одним из них мы с Истэчи упали на землю, прячась в его тени.

Однако Ойгон с Темиром не залегли, а стали копать землю между камнями. Истэчи спохватился, кинулся помогать, и через минуту перед нами был укреплённый камнями и сосновыми ветками лаз.

Ойгон первый исчез в нём. Выбрался. Вцепился в шкуру. И мы затащили Бурку в тесную пещеру. Потом туда же загнали волков.

Укрытие было щелью между двумя камнями, расширенной методом подкопа и укреплённой ветками и стволиками сосны. Этакая полуземлянка под каменной крышей.

Кроме входа здесь имелся ещё и выход — узкий извилистый лаз между камней. Видно барсы серьёзно опасались нападения и устроили убежище, в котором можно было и отсидеться, и удрать при необходимости другим путём.

Ойгон велел нам сидеть тихо, а сам пополз на разведку.

Лаз был узковат для крепкого широкоплечего воина, зато я, сняв со спины меч и вручив офигевшему от такого доверия Истэчи, легко протиснулся следом за братом. Мне очень чесалось глянуть, что тут за драконы?

Мы поползли по прорытому под камнями туннелю и выбрались из-под земли с другой стороны лагеря.

Угодили прямо в заросли маральника. Зато теперь, скрытые густым кустарником, могли лежать и наблюдать за тем, что происходит в лагере.

Отдышались, вслушиваясь. Было так тихо, что я засомневался — а не померещился ли нам шум драконьих крыльев?

Ойгон приподнялся и выглянул сквозь ветки. Потом осторожно отвёл в сторону ветку побольше, чтобы посмотреть вверх. Да так и замер: над воинским лагерем барсов бесшумно парили два огромных чёрных дракона.

Зрелище было величественное и тревожное. Размером звери были как вертолёты — такие же мощные и обтекаемые.

А вот маневренность у них оказалась гораздо выше — драконы, как птицы, закладывали виражи, рулили хвостами, то чуть снижаясь, то снова взмывая вверх.

На одном из драконов сидело несколько всадников в развевающихся одеждах. Наверное, это были плащи — на высоте холодно. На другом драконе всадник был только один. И одет он был во всё чёрное.

— Это колдун, — тихо сказал мне Ойгон.

Я молчал, заворожённый невиданной картиной. Одно дело слышать, что есть в этом мире всадники на драконах, и совсем другое — наблюдать в небе этих прекрасных мощных зверей.

И гадать при этом — как же они летают, такие здоровенные? Есть в этом хоть какая-то физика, или только магия?

Минуты текли. Драконы не спеша нарезали круги, а их всадники наблюдали за лагерем, вглядываясь в фигурки воинов, словно бы задремавших у костра.

Колдуны терия Вердена не знали, что шум крыльев издалека слышен в лагере барсов, а потому не торопились ни спускаться, ни улетать.

Я похвалил себя за предусмотрительность. Лагерь не выглядел покинутым. Скорее — сонным, где сейчас отдыхали после обильной еды уставшие и раненые.

Ойгон ещё и костёр пошевелил. И лёгкий дымок показывал врагам, что в лагере всё спокойно. Заходите, мол, гости дорогие. Порубим так, что мяса потом хватит на всех.

Драконы всё кружили и кружили. Нам уже казалось, что их послали с разведкой, и они сейчас улетят.

И вдруг один из драконов, тот, где одиноко сидел колдун, острокрылым стрижом ринулся вниз. Мы с Ойгоном не успели даже зажмуриться, как из рук колдуна вылетела здоровенная молния и взорвалась прямо над нашими головами.

Я почти ослеп от жуткой вспышки. Из глаз полились слёзы.

А потом шарахнуло ещё раз, и я, действуя уже на голых инстинктах, схватил завалившегося в кусты Ойгона и потащил назад, по узкому туннелю под землёй, под защиту огромных камней.

Не знаю, откуда у меня силы взялись — Ойгон был тяжеленный, а случившееся оглушило его и дезориентировало.

Брат пытался отбиваться, я тащил, обливаясь слезами и слыша над головой приглушённые раскаты грома: молнии продолжали бить в лагерь, сжигая его дотла!

Истэчи не ошибся, назвав чёрный камень — «глазом колдуна». Мерген выдал нашу стоянку!

Спасла нас только любовь моего приятеля Истэчи к байкам и сплетням, да моя привычка опасаться слежки беспилотников.

Я полз. Земля дрожала, песок сыпался за шиворот.

Такой короткий на пути сюда туннель стал вдруг длинным и узким.

А что, если нас сейчас сравняет с землёй?

Я подналёг, изо всех сил протискиваясь вперёд и таща за собой брата. Нащупал камни. Потом различил свет. Не ослеп, как же хорошо!

Ещё рывок — и я втянул Ойгона в убежище между камней, а туннель обвалился, засыпав его ноги.

Но голова и плечи названого брата были уже в убежище. И горячий мокрый язык Бурки приветствовал меня, слизывая солёные слёзы.

Глава 20

Лазутчик

Пока я гладил взволнованно поскуливающего Бурку и хватал губами воздух, Темир с Истэчи в четыре руки откопали Ойгона и втащили его в убежище.

Брат уже немного пришёл в себя. Он бешено вращал глазами, ругаясь на чём свет стоит.

Вернее, это он думал, что ругается. Для меня его проклятья больше походили на жалобы.

— Как же так⁈ — возмущался Ойгон. — Да как такое могло случиться, чтобы брату пришлось тащить на себе воина, как маленького ребёнка⁈ Небо сейчас заплачет от стыда, а земля затрясётся! Но что это было со мной? Почему память пуста, как бурдюк пьяницы? Это всё Эрлик со своими кознями!..

Слова про небо и Эрлика звучали особенно беспомощно. Ну, кто ж так ругается? Научить его, что ли?

— Колдун врезал по лагерю молнией, — сказал я Ойгону успокаивающе. — А у тебя от удара наступило что-то вроде контузии. Знаешь, как это бывает?

Ойгон только замычал в ответ на незнакомое слово. Хотел головой мотнуть — и подавил крик боли.

А ведь он дрался уже с колдунами. Означает ли это, что в воздухе магические молнии ведут себя иначе?

Или всё ещё хуже, и барсы над долиной Эрлу в первый раз попали под огненный град? Ойгон выжил, но это маловато для боевого опыта.

— Ничего, — подбодрил я его. — Раз ты отделался провалами в памяти и даже не тошнит — значит, совсем ерунда.

Брат непонимающе уставился на меня.

— Но как ты меня тащил, Ка-кха-кха?.. — спросил он. — Я же воин. Я сражался с драконами, но такой жути не видел! Какой сильный колдун! А ты же ещё… Ты же ещё совсем не…

Он прокашлялся. Видимо, память ему отбило не капитально.

Назвать меня Каем в воинском лагере Ойгону Заратустра не позволял. И теперь он лихорадочно соображал: если я — Кай, то воином быть никак не могу. А если не Кай — то кто?

— Гэсар… — выдавил он наконец.

— Точно, — кивнул я. — Твой брат вырос, Онэгэн. Я — такой же воин, как ты, и могу показать тебе знаки на руках. Просто я лежал в кустах чуть дальше от колдовского удара. Мне повезло. Вот я и вынес тебя из-под огня. Разве не так надо?

Ойгон замолчал и задумался. Он был умнее Темира. Тот слопал рассказ Истэчи про то, что я теперь воин, и даже не почесался.

А вот старший брат поверил не до конца и решил расспросить позже. Но тут уже оставалось только принять как данность.

Истэчи, прислушавшись к звукам снаружи, заявил безапелляционно:

— Тихо совсем. Улетел ваш колдун.

— Не улетит он так просто, — вырвалось у меня. — Драконов над лагерем два. Они минут десять круги нарезали, словно искали тут что-то.

— Не нашли? — спросил Темир.

— Да если б знать!

Я задумался.

А и в самом деле — что же произошло? Чего они не садились, если кого-то или что-то искали? Поверили, что в лагере барсы, и решили зажарить свидетелей?

Значит, искали не человека. Но тогда — что?

И почему улетели, а не посадили своих драконов на пепелище и не роются в нём?

Я озвучил свои мысли, и барсы задумались. Ответ неожиданно нашёл самый младший.

— Воины терия Вердена не рискнут посадить драконов в лагере, — уверенно сказал Истэчи. — Плохо будет. Драконы — слишком большие и неуклюжие звери, а горы на спуске — острые и опасные. И козырёк закрывает обзор. Колдун ни разу здесь не летал. Он не понимает, как не переломать дракону крылья.

— То есть, вайгальцы сожгли лагерь и полетели искать место, где можно без риска посадить своих зверей? — осенило меня. — И вернутся пешими, чтобы обыскать здесь всё?

Ойгон потёр болящую голову и ничего не сказал. Но Истэчи и Темир согласно переглянулись и закивали.

— А что они могут искать в нашем лагере? — спросил я.

— То, что не горит, — предположил Темир. — Оружие или амулеты.

— А может, они ищут тот чёрный камень, что был на шее у Мергена? — осенило Истэчи. — Он не сгорел в костре, и колдун всё ещё видит своим чёрным глазом! Он злится на нас за огонь у себя в глазу — потому и хотел убить всех барсов!

— А куда делся колдуний «глаз»? — За камнем я не следил, не до того было.

— Ичин велел сгрести его вместе с золой и швырнуть со скалы в пропасть! — обрадовал меня Истэчи. — Это недалеко, если идти по охотничьей тропе на восход солнца. Помнишь, мы видели там архара?

— Помню, — кивнул я. — Значит, камень вайгальцы не найдут.

— Найдут! — не согласился Истэчи. — Колдун видит, где лежит его «глаз»! Он полезет за ним и в пропасть! Это, наверное, о-очень дорогой амулет! Надо было размолоть его в муку и по ветру рассеять! Вот как было бы хорошо!

— Ну и где ж ты раньше был, такой умный? — вздохнул я. — А летать колдуны умеют? Сумеет он спуститься за камнем?

— Кто ж его знает, — пожал плечами Темир. — Но по верёвке и я спущусь.

— Надо уходить! — выдохнул Ойгон, болезненно морщась. Взгляд его, однако, стал уже более осмысленным, видно брата отпустило немного. — Колдун будет бродить вокруг лагеря, искать здесь свой чёрный глаз. И нас почует. Идём в волчий лог!

— Подожди, — не согласился я. — Сначала надо послать кого-то в разведку. Вдруг драконы всё ещё в небе?

— Я пойду! — вскинулся Темир.

Но Истэчи вдруг заспорил с ним, косясь на меня:

— Нет, я пойду! Мне идти хорошо! Лучше!

— Да с чего бы вдруг! — рассердился Темир. — Какой ты воин? Название одно!

— Воин я плохой, — легко согласился мой приятель. — А вот охотник — хороший. Там ведь убивать никого не надо. Надо, чтобы и ветер тебя не почуял, и небо моргнуло. Кто из вас так сумеет?

— Пусть идёт Истэчи, — решил я, вызвав удивлённый взгляд Темира.

Решать должен был Ойгон, но он смолчал, растирая виски. И Истэчи, пользуясь моментом, щучкой выскользнул наружу через дыру, которая вела в овраг.

А потом стало темно — это он заложил вход в наше убежище камнем и присыпал землёй.

Сидеть в темноте и ждать, поймают Истэчи или нет, оказалось страшнее, чем смотреть на колдуна с молниями.

Я молча ругал себя: ведь Истэчи и в самом деле не воин. В лагерь барсов его взяли совсем недавно, а уж как он на мечах дрался — лучше и не рассказывать, чтобы не позорить.

Наверное, поэтому парнишка и прибился ко мне — к новичку неопределённого ранга да ещё и с провалами в памяти.

А потом я вдруг оказался воином, способным навалять демону, и приятеля стало заносить на поворотах.

Выпросился в разведку… А что, если сгинет?

— Может, я тоже пойду. Гляну — как там чего? — высказал мои опасения Темир.

— Подождём, — отозвался Ойгон. — Мало ещё прошло.

Я посмотрел на запястье левой руки, где обычно носил часы. Мало — это сколько? Как они вообще определяют здесь время?

Стал мысленно считать секунды. Нудно — но хотя бы понятно.

Чтобы выбраться из оврага и посмотреть, что происходит в лагере, мне бы хватило минут пятнадцать. Вот их я и собирался отмерить.

Я успел отсчитать двенадцать минут, кода Темир сердито спросил:

— Да там надо-то вылезти из оврага и оглядеться! Куда он запропастился?

— Значит, увидел что-то важное, — пояснил я. — Может быть, колдун уже в лагере. И нужно понять, пойдёт ли он по охотничьей тропе к скалам или начнёт бродить вокруг.

— А если Истэчи не вернётся? — спросил Темир, протискиваясь мимо меня к выходу. — А если его убил колдун и идёт сюда?

— А ну, сядь на место! — прошипел Ойгон и сморщился от боли.

— Волки спокойны, — пояснил я, жалея, что не могу сейчас просто выписать брату успокаивающий подзатыльник. Очень хорошо помогает в таких ситуациях, да уж больно я маловат. — Они первые услышат чужаков. И почуют.

— А если… — заспорил Темир.

— А если бы Истэчи увидел что-то опасное — вернулся бы сразу!

— Да откуда ты знаешь?

— Духи сказали, — буркнул я.

Ну не объяснять же ему про военный опыт в другой жизни? Раз Истэчи решил разведать, что там и как, значит, в небе драконов нет.

Мне было страшно, конечно, за Истэчи, рядом со мной поверившего в свою неуязвимость. Но не дурак же он, чтобы на рожон лезть? И в плане разведки охотнику доверять можно.

А вот что делать, когда он вернётся?

Допустим, приятель прав, и драконьи всадники спускаются сейчас в наш лагерь пешими.

Выпускать их отсюда нельзя. Такой сильный колдун должен побыстрее обрадовать своим визитом подземного бога Эрлика.

Вот только скалистый обрыв, который барсы называют «пропастью» — место открытое, и драться там не с руки. Надо бы в лесу.

Меч Камая при мне. Раз он сумел меня защитить от демона, не поздоровится и колдуну. Тем более что драконов-то рядом не будет.

Я ведь не разобрался ещё, как валить эту махину. А колдун — человек. И это означает, что мощность и скорострельность у него ограничена запасом простых человеческих сил.

Вон сколько молний он уже раскидал. Вряд ли сил у него хватит теперь на нашу компанию. И всё-таки…

Нет. Биться глаза в глаза — это на крайний случай. Гораздо эффективнее подловить колдуна в лесу, напасть со спины и связать. И допросить.

Интересно, сколько воинов с ним прилетело? Я закрыл глаза, пытаясь вспомнить количество всадников, сидевших на втором драконе: трое, четверо, пятеро?

Как ни крути — не так уж и много. И если колдун опасен своими потусторонними штучками, то воины — они и в Африке воины.

— Ты помнишь, сколько воинов летело на втором драконе? — спросил я Ойгона.

— До пяти воинов может нести чёрный дракон, — подумав, сказал брат. — Но я не помню, скольких видел. В памяти — темно совсем.

— Значит, будем считать, что пять, — подытожил я. — Плюс колдун. — И начал раскладывать: — Колдуна я беру на себя. Убил демона, справлюсь и с человеческим выродком. А вот с пятерыми сразу мы в открытой схватке не встанем. Мы нападём на них на охотничьей тропе. Когда за камнем пойдут. Как думаете — луки у них есть?

— Есть, конечно! — горячо воскликнул Темир.

— Подожди, — перебил его брат. — В оттоне, конечно, лучники есть. Но зачем их брать в горы? Драконы унесут от любого врага. Колдуну нужны те, кто обережёт его на земле и поможет в поисках. Значит, с ним мечники и копейщики. Четверо. И погонщик дракона. Он не будет сражаться.

— А что за погонщик дракона?

— Так называют всадника, что ведёт дракона на битву с крылатыми волками и другими драконами. Если погонщик погибнет — дракон не станет драться. Эти звери ленивы и боятся волков.

— А «погонщик» сражаться мечом не умеет, что ли?

— Управлять драконом непросто. Некогда ему там мечом махать. Потому позади него и сидят воины с луками, копьями и мечами.

— Значит, одного-двух лучников они могли с собой взять?

— Выходит, могли, — нехотя согласился Ойгон.

Я кивнул сам себе. У Темира тоже есть лук, но готов ли он стрелять из засады? Сражаться без лишнего рыцарства? Есть ли оно у барсов?

И как спросить — непонятно.

— Когда Истэчи вернётся… — начал я, тщательно подбирая слова.

— Не вернётся, наверно, уже! — прошептал Темир.

И тут Бурка — сидели мы в убежище довольно тесно — ткнулся мне сухим носом в ладонь.

— Вернулся, — сказал я.

Снаружи вдруг зашуршало, и два других волка тоже заволновались.

Темир вытащил меч, но я-то знал, что это Истэчи. Бурка меня просто предупредил, а не зарычал, как на чужака.

Вместе со светом к нам и в самом деле ввалился мой приятель: лицо его блестело от пота, и дышал он как марафонщик.

— Как там? — быстро спросил Темир.

— Хорошо! — расцвёл Истэчи. — Они посадили драконов на плато Кур-Теке и спускаются в лагерь пешком!

— Откуда ты знаешь? — поразился Ойгон.

— А я выглянул — нет драконов, — рассмеялся Истэчи. — Ну и я бегом к первому сигнальному месту. Наши дозорные сидят на вершине Теке, им-то всё видно. Я сигнал подал — и они мне ответили. А потом я бегом назад.

— Вот олень! — поразился Темир. — Это же у ручья!

— Да я так набоялся в темноте с вами сидеть, что быстро-быстро бежал! — подколол его Истэчи.

— Харэ болтать! — я отодвинул приятеля и выбрался из укрытия. — Покажи-ка, по какой тропе они к нам идут?

Я полез из оврага, чтобы оглядеться как следует.

Кусты вокруг лагеря барсов выгорели вместе с аилами, и обзор был отличный. Хоть и невесело смотреть на то, что стало с нашей маленькой уютной базой между скалами.

Зато крылатые твари покинули небо, и можно было не бояться, что драконы свалятся на нас сверху. От плато Кур-Теке — ходу часа два, да и то, если знаешь тропу. А враги будут идти медленно, опасаясь засады.

— Сверху колдун мог увидеть только звериные тропы, ведущие к ущелью. — Истэчи вылез следом за мной из оврага и начал рисовать мне схему палочкой на земле. — А от ущелья они будут подниматься вот здесь, мимо курумника. Там иначе и не пройдёшь. И выйдут на охотничью тропу.

— Тропа безопасна? — спросил я, вспоминая свой путь к лагерю.

— Куда там! — развеселился Истэчи. — Это тебя духи провели через горы. А на тропе — зверовые ямы, петли да самострелы! Чуть ступи не так, как я тебя научил, сразу получишь стрелу в пузо!

— Но с ними колдун! — воскликнул Темир.

Он тоже выбрался наверх и косился в сторону пепелища. И даже глазами моргал, вроде бы как от дыма. Тут был его дом, пусть и временный.

— Так и мы сложа руки сидеть не будем!

Я кивнул.

— Сколько воинов прилетело? — спросил я у Истэчи.

— Один остался на Кур-Теке, охранять зверей. Четверо идут сюда. И колдун с ними. — Истэчи показал мне четыре пальца на одной руке и один на второй.

Надо было уже научить его считать все пальцы подряд.

— Луки у них есть?

Приятель развёл руками — этого он не спросил у дозорных.

— Ладно. Будем играть с тем, что имеем, — кивнул я. — Насколько опасен колдун? Как с ним справиться?

Барсы переглянулись.

— Надо башку отрубить, — просто ответил Истэчи.

— Вы что задумали? — Из оврага кое-как вылез Ойгон.

Далось ему это непросто — он тяжело дышал и покачивался.

— Убить колдуна! — пояснил я и пристально посмотрел на старшего брата — как он относится к тому, что я тут командую?

Ойгон хотел, чтобы мы ушли в волчий лог. И если бы не контузия, брат, может, и возразил бы чего. Но тут вздохнул, покачал головой и молча полез назад в овраг.

Я понимал: Ойгону больно было признать, что командовать нами ему сейчас не по силам. Потому он просто ушёл в убежище, показывая, что останется здесь и будет ждать исхода боя.

И это покажет, кто прав.

Да, мы могли бы бежать к своим. Оставили бы Бурку в овраге и дотащили как-нибудь контуженного Ойгона.

Но тогда колдун найдёт свой «глаз», и в этом мире появится ещё одно чудовище. Да и отступать при таком количестве козырей — не мой метод.

Мы знали местность. У меня был меч, способный убивать всякую нечисть, если колдун напустит её на нас. И даже пара крылатых волков имелась.

На тропе есть места, где сосны почти не растут, и можно напасть сверху. Тут главное, продумать всё как следует. Потому что воинов у колдуна четверо, а у меня — Темир да Истэчи.

— Задача такая! — сказал я. — Нельзя дать колдуну найти камень и улететь. Забрав камень, он опять сделает из человека демона. Мы не позволим ему впустить в мир новое зло!

— Мы найдём камень раньше колдуна? — спросил Темир.

— Мы убьём колдуна. А потом — уничтожим камень. Тенгри — ждёт нас на небе! А в волчьем логу — друзья и жареное мясо! Вперёд, парни. Мухой — туда и обратно!

Глава 21

Что ищет колдун?

Перед уходом, я напоил Бурку водой и потрепал по шее. Волк уже не ворчал в ответ на мою фамильярность. Но нос у него был всё такой же сухой, а глаза больные.

Я наказал Ойгону напоить зверя ещё раз, если не вернёмся к вечеру. С кормёжкой Бурке придётся пока потерпеть — ну не мог я заставить брата совать руки в пасть жертвенного волка. Ойгон же не Тир.[4]

Тут же выяснилось неприятное. Крылатого волка мы могли взять с собой только одного, того на котором летал Темир. Второй наш зверь — волчица Луна — принадлежала Ойгону. И чужаков она терпеть не захотела.

Я-то рассчитывал на двоих всадников. Истэчи был уже обучен полёту на крылатом звере. Обычно старые волки позволяют садиться на свою спину «безлошадным» мальчишкам.

Но Луна заартачилась. Забилась в убежище и выходить не хотела, хоть Ойгон и звал её ласково, и сушёное мясо показывал.

Ойгон повздыхал-повздыхал и полез доставать волчицу.

Начал ругать Эрлика: хитрая зверюга забилась в щель под камнями, только морда торчала. Мой контуженый брат никак не мог её ухватить.

Я тоже залез в убежище, лёг на пузо и протянул руку, чтобы поймать Луну за ошейник. Но волчица лязгнула зубами в опасной близости от моих пальцев.

— Выходи, саботажница! — рассердился я. — Как мы будем биться с одним волком? Колдун нас на колбасу пустит!

Волчица в ответ оскалила зубы и зарычала. Хотела, наверное, колбаски из человечины.

Ойгон дотянулся-таки, ухватил её сам, но зверюга упёрлась всеми четырьмя лапами, не желая слушаться даже хозяина.

И тут я услышал странный, очень низкий и пугающий звук. Просто мороз пробежал по коже.

Волчица дёрнулась, словно от удара, завизжала, а потом вдруг кинулась ко мне и начала лизать руку, которую чуть не прокусила.

Я непонимающе покосился на Ойгона. Тот только плечами пожал: мол, тоже такого раньше не слышал. И кивнул на Бурку.

В убежище кроме нас с Ойгоном, волчицы и Бурки никого не было. Неужели мой зверь мог так страшно рычать: низко, почти на инфразвуке?

Я хмыкнул, взял испуганную волчицу за ошейник, вывел из убежища и велел Истэчи сесть на неё.

Луна нервничала, но подчинилась, и нападать на нас больше не пыталась.

— А ты — как полетишь? — спросил меня Ойгон.

Пришлось рассмеяться:

— А вот я пока на своих двоих буду биться. Сажать меня на волка — только Тенгри смешить. Я и на лошади-то сидеть не умею.

— На ком? — удивился Ойгон.

Я отмахнулся. А сам подумал: неужели лошадей в этом мире нет? Надо же, как интересно сложилось. Вроде бы столько похожего, а самого простого и не додали. А почему?

Но размышлять было некогда.

Мы замаскировали вход в убежище, где затаились Ойгон и Бурка, и пешком двинулись в сторону пропасти, куда шаман велел выкинуть чёрный колдунский «глаз».

Это было недалеко, и мои спутники всё ускоряли и ускоряли шаг, пока, подгоняемые адреналином, не понеслись сломя голову.

Волки рысили следом.

Вот так я понял, что ещё один наш козырь — в скорости.

И я, и Темир, и Истэчи — были совсем молодыми парнями, лёгкими на ногу. И мы неутомимо скакали по каменистому дну оврага, словно архары по горному склону. Почти не глядя под ноги и не снижая темпа, когда нужно было перемахнуть через камень или ручей.

Ойгон не поспел бы за нами и здоровый. Особенно когда мы выбрались на тропу. Там даже волки с рыси перешли на галоп.

Добравшись до расщелины в скалах, которую барсы называли пропастью, мы осмотрелись. Истэчи отыскал между камней свежие следы золы — значит, «глаз» выкинули именно сюда.

Самим нам камень было не достать — расщелина и в самом деле оказалась хоть и не пропастью, ведущей в преисподнюю, но довольно глубокой. Можно было рискнуть и спуститься, но как искать колдовской камень среди кучи таких же камней?

Зато к расщелине вела охотничья тропа, которую барсы знали, как пальцы на левой руке. Здесь так говорят, потому что считают пальцы левой руки, загибая их пальцами правой.

Парни были уверены, что колдун и его воины придут к расщелине именно по охотничьей тропе — больше никак. И мы решили устроить врагам хорошую встречу.

Смастерили ловушку из бревна и верёвки, привели в порядок заросшую травой волчью яму. И всё это — у сáмой расщелины, когда цель пути была бы уже перед самым колдунским носом.

Поразмыслив немного, я решил не ждать колдуна в засаде у расщелины, а перехватить у курумника[5]. И усесться ему на хвост, чтобы проследить, как он дуром попрёт в нашу ловушку.

Конечно, можно было затаиться и на тропе у расщелины, но кровь кипела, и сил не было ждать.

Мы едва не бегом забрались в гору и вот там уже улеглись, чтобы караулить, когда колдун и его воины вылезут из кустов у каменистой осыпи.

Миновать незаметно это открытое место они не могли. И я успокоился: не упустим.

Волки задремали, пригревшись на закатном солнышке. Но Темир и Истэчи и в засаде лежали, как на иголках.

Пришлось даже прикрикнуть на них. Я понимал, что адреналин захлестнул парней, требует драться, а надо лежать.

Темир был постарше Истэчи, но вряд ли больше, чем на два-три года. И ему тоже хотелось мочить уже всех без разбора.

Но для боя, к сожалению, важнее терпение и осторожность. Что я и постарался внушить парням. И даже пригрозил на автомате, что по башке настучу.

Они так удивились, что спорить не стали. А я вспомнил: на вид-то мне всё так же от силы тринадцать лет. Раскомандовался шкет, понимаешь. Аж самому смешно.

Но я был прав, и Темир смолчал. А Истэчи уже притерпелся к моим манерам и привычке командовать. К тому же это у него на глазах я рубился с Мергеном, а потом прикончил демона.

Надо признаться, что и мне было трудно лежать без движения и вслушиваться в каждый шорох. Взрослое «надо» боролось внутри меня с подростковыми гормонами.

Я предчувствовал битву, мне хотелось её едва не до дрожи. И в то же самое время «второй я», многократно побывавший в бою, охлаждал и гасил этот щенячий мандраж.

Колдуна нужно было дождаться. Отследить. Выяснить его слабые стороны. И только здесь, где тропа идёт вдоль курумника, мы точно его не пропустим.

Наконец вдалеке посыпались камни. Здесь любое случайное движение могло вызвать камнепад, и незамеченным пройти было почти невозможно, на это мы и рассчитывали.

Темир и Истэчи завозились, готовясь вскочить. Я шикнул на них.

— Вы точно хотите победить колдуна?

Парни закивали.

— Тогда ближайшая боевая задача: лежать тихо и наблюдать, — напомнил я. — Чем больше мы узнаем о наших врагах, тем проще будет убить. Пусть пройдут мимо. Потом догоним.

Парни молча закивали: всё они понимали, но внутри-то прямо бурлило.

Скоро послышались голоса.

Колдун и его спутники общались в полный голос. Они были уверены, что барсы погибли все. Наверное, наблюдали сверху, пока лагерь горел. Знали — никто не спасся.

— Вы устали. Нам нужно сделать привал, заварить чаю, — голос был грубый, но услужливый.

— Сколько ещё идти?

Спрашивал мальчишка моего возраста или чуть старше. Миг — и пятеро идущих показались на тропе.

Колдун был маленький, тощий и зябко кутался в плащ. Вот он-то и говорил детским голосом!

Уже вечерело, конечно, но даже камни ещё не остыли. Мерзлявый какой попался.

Росту, однако, в колдуне оказалось больше, чем на тринадцать лет. Сколько ему, если так пищит?

— Вы простудились в горах! Вас знобит! — ругал колдуна один из воинов.

— Ничего, — отмахивался мальчишка. — Он совсем рядом, я чую. Это всё ваши тропинки, из-за которых голова кругом! Если бы можно было лететь напрямую!

«Щас дочуешься, собака драная», — подумал я.

Голоса постепенно удалялись.

Я прислушался к себе, не понимая, почему вдруг стал так спокоен? То есть я-то — ладно, у меня так оно и бывало в бою, но Камай?

Подростковый мандраж прошёл без следа. Не было и жалости к колдуну и его свите.

А ведь я здесь ещё не бил из засады — хладнокровно определяя, кому жить, а кому умирать. Наймана зарубил почти случайно, а демон — не человек.

Неужели Камай убивал так часто, что и не задумывается уже о своей и чужой смерти?

Или дело в том, что здешние люди — совсем ещё дикари? Воображение у них слабое, и потому не боятся ни ран, ни нижнего мира?

Так или иначе, но я смотрел вслед колдуну и его воинам глазами княжича, и видел лишь дичь, что сама плетётся в ловушку.

Удивляло только одно: почему терий Верден послал за камнем мальчишку? Или это «его» камень, и другой колдун не сумеет с ним сладить?

Я пожирал глазами вооружение воинов, отмечая для себя — у колдуна изогнутый меч вроде сабли, а под плащом, наверно, кольчуга. А у двоих воинов кроме мечей ещё и копья, они могут быть опасны для крылатых волков. Значит, начинать надо с них.

Выдохнул с облегчением: лучников в маленьком отряде не оказалось. Двое воинов были с ростовыми копьями вроде рогатин, вполне способными проткнуть волка насквозь, в кожаных доспехах, обшитых железными бляшками. Двое — в чём-то вроде кольчуг и с полуторными мечами. Похоже, это были личные телохранители мальчишки-колдуна.

— О, да тут уже совсем рядом! — в последний донёсся раз писклявый голос. — Верно, он спрятан в одном из сгоревших аилов! Заберём, а уже там решим — нужен нам привал или нет!

Враги свернули в сторону выжженного лагеря.

Мы в недоумении переглянулись.

Камень был совсем близко, колдун сам сказал, что чует его. Неужели он такой тупой, что не смог определить точное направление?

Мы какое-то время наблюдали, как вражеский отряд движется к тому, что осталось от лагеря барсов.

А что если там есть ещё один камень? Или?..

Страшное подозрение искрой блеснуло во мне.

— Ты уверен, что камень выбросили в пропасть? — спросил я Истэчи. — Может, кто-то из воинов забрал его и спрятал в лагере?

— Камень плохой, злой, — согласился Истэчи. — Могло быть и так, как ты говоришь!

— Ладно, парни, меняем планы. — Я посмотрел на небо. — Скоро стемнеет, и это нам тоже на руку. Брать колдуна будем на обратном пути. Пусть найдёт свою цацку, а мы отберём. А пока надо придумать, как обезвредить копейщиков. Нам нечего им противопоставить на открытом месте из честных способов драки. Ищите нечестный: ловушки, камни…

— Сигнальные стрелы! — прошептал Истэчи.

Я не знал, о чём он, но Темир кивнул, и мы побежали вокруг лагеря, чтобы подойти к нему с тыла.

Прямо на бегу Истэчи объяснил мне, что такое сигнальные стрелы и чем они отличаются от самострелов, установленных для охоты на лосей или оленей.

Оказывается, барсы, сидящие в лагере, выставляли на подходах к нему посты. И обменивались сообщениями с помощью костров, верёвок и стационарных самострелов из примитивного, но мощного лука.

Самострелы были установлены в трёх укромных местах недалеко от лагеря. И огонь не дошёл ни до одного из них.

Мы быстро отыскали один из самострелов. Он был спрятан в кустах у приметного камня и был похож на дедушку арбалета из толстой кедровой палки и тетивы из скрученной кожи[6]. Даже подобие ложа у него имелось. Только стрелу пристраивали не на ложе, а сбоку.

В случае опасности толстые стрелы, пропитанные смолой, поджигали и посылали в кучу специально наваленного хвороста на другой стороне лагеря.

Мало того, здесь же имелась хитрая система из блоков и верёвки, поднимающая кусок белой шкуры над камнем. Видимо, так Истэчи и общался с дозорными, сидящими на вершине Теке.

Самострел был пристрелян и закреплён камнями, но мы разломали сигнальное устройство, добыв из него лук.

— Без засады из такого лука не убьёшь, — сказал Истэчи.

— Почему? — удивился я, уже прикинув, как сделать из этого самострела нормальный арбалет.

— Очень тугая тетива, — пояснил мой приятель. — Натянуть трудно, целиться плохо. Зверь ждать не будет. Но из засады на человека пойдёт хорошо. Одного — точно убьём. Перезарядить не успеем, нет.

Пришлось кивнуть. Тут надо было довериться мастерству охотника. Из этой палки с тетивой подстрелить я мог только самого себя.

Мы тихо, но быстро вернулись к месту, откуда могли видеть лагерь. А потом Истэчи предложил забраться на каменный козырёк, слегка нависавший над барсовой долинкой.

Из лагеря нас видно не будет, а стрелять сверху очень удобно. И волкам — тоже хорошо будет нападать сверху.

Мы залезли, устроились на камнях и насторожили самострел.

Колдун бродил по лагерю, ковыряясь в обгорелых палках, оставшихся от аилов.

Воины стояли кружком. Ощетинились копьями и мечами, оглядывались тревожно. Сообразили, гады, покопавшись в обгорелых остатках аилов, что трупов там нет.

Расстояние позволяло, и я приказал целиться в самого рослого из копейщиков.

Но когда Истэчи уже изготовился стрелять, колдун вдруг повернулся и посмотрел в нашу сторону, словно почуяв угрозу.

А потом взвизгнул, и уставился прямо на меня.

— Там! — заорал он, тыча пальцем в козырёк, где мы затаились. — Он там! Я чую его!

Мы переглянулись.

— Камень у кого-то из вас? — спросил я.

Истэчи и Темир замотали головами. Брат был вне подозрений, а вот Истэчи…

Но приятель даже покраснел от гнева, когда я посмотрел на него оценивающе. Он вспыхнул, сорвал с пояса мешочек, где носил все свои богатства, швырнул мне.

Я даже смотреть не стал: понятно было, что камня у него нет.

— Но тогда что они ищут? — спросил я.

Гадать было некогда — воины уже бежали в нашу сторону.

Видеть они нас пока не могли, но это ненадолго. Начнут подниматься по склону — увидят.

— Ждём! — приказал я Истэчи. — Первая стрела — наверняка и в упор!

Глава 22

Бой

Воины колдуна, начав лихо и беспорядочно взбираться в гору, притормозили, отдышались, построились. Учёные оказались, гады. Сообразили, что даже колдунский каменный «глаз» сам по себе по горам лазить не станет.

Впереди теперь шли копейщики, держа наизготовку рогатины[7]. Эти здоровенные копья были, наверное, специально заточены под крылатых волков: толстое двухметровое древко, обоюдоострый наконечник, поперечина под ним, чтобы не давать раненому зверю подобраться поближе.

Однако доспехи на копейщиках оказались хреновые, то есть марки «хуяг». Стрела Истэчи проткнула одного из воинов почти насквозь. Бедняга так и вцепился в толстое, плохо обработанное древко, разом растеряв весь свой пыл.

Вывести из сражения второго копейщика мы не успевали — слишком быстро и слаженно двигались эти выкидыши терия Вердена. Будь у них щиты…

Темир и Истэчи бросились к волкам, а я, вытянув из-за спины меч, пошёл вперёд, отвлекая внимание на себя.

Колдун маялся в арьергарде своей маленькой группы, прячась за тушками воинов. Увидев меня, он прямо криком зашёлся:

— Да вот же! Вот! Хватайте его!

Неужели он знал Камая в лицо? Ну, наконец-то! Хоть кто-то информированный попался!

Так может, этот колдун знает и того, кто убил правителя Юри? И близок конец моего пути? Достаточно захватить и допросить этого мелкого засранца?

Внутри у меня сразу всё как-то неприятно подобралось и заискрило на стыках. В глубине души давно уже зрел протест. Ну не хотел я участвовать в этой «божественной» игре Синклита. Мне нравился новый мир. В конце концов я уже мёртв. И я хочу играть теперь по своим правилам!

— Колдуна брать живьём! — взревел я так, чтобы услышали барсы, уже оседлавшие волков и разгонявшиеся, чтобы взлететь.

— Сдохни, дикарь! — ответил мне колдун визгливо и тонко.

Из сведённых в знакомом жесте ладоней мне в лицо полетела шаровая молния. Хиленькая такая, с мяч для пинг-понга.

Колдун выдохся. Да и подсознательно Камай ждал именно такого удара. Его руки знали: меч — именно то оружие, которое является щитом от всех этих мерзких штук.

Движение кистью было инстинктивным. Спроси меня, что я сделал — вряд ли сумел бы ответить. Но отбитая лезвием меча молния с шипением закрутилась на камнях и взорвалась там, оставив тёмное пятно гари.

Это был довольно хиленький взрыв по сравнению с той бомбёжкой, под которую мы попали с Ойгоном. Интересное кино.

Колдун вскинул руки ещё раз, но задышал тяжело, с сипением и… опустил. Надорвался, бедняга, выжигая наш лагерь.

Это же надо было так шарашить молниями, чтобы бедного Ойгона контузило взрывом! Прямо натовская тактика. Равняем город с землёй, а потом заходим, как победители?

Ну и что, силёнки-то подрастратил, трусливая мразь? По пепелищу решил прогуляться? Так ты не один здесь хитрый!

Я смотрел на колдуна, пытаясь сообразить: трус он или просто обучен так воевать с дикарями?

Но понятно было лишь то, что физически парень не очень силён: узкое бледное лицо, чёрные волосы, выбивающиеся из-под шёлковой шапочки а-ля горшок, тонкая длинная шея без кадыка, торчащая из чёрного наряда, вроде кимоно, только подбитого мехом.

Подросток. Чуть старше меня или долго болел в детстве. Характер гадкий, скорее всего — ровесники слабаков не любят.

Я перехватил меч княжича левой рукой, а правой вытащил второй, короткий.

— Убейте его! — завизжал колдун. — Отберите у него меч!

Сам он сражаться не собирался. Ему нужна была передышка, чтобы накопить энергию. И это я тоже откуда-то знал. Не словами в голове, а словно бы чуял.

Будь я самонадеянным лохом, попавшим в чужое тело — попробовал бы управлять чутьём Камая и его реакциями. И всё пошло бы сейчас через пень колоду.

Какой из меня мечник? Разве что в театре Лаэрта[8] сыграть?

Но я не пытался рулить телом Камая, а пользовался автоматизмом движений, чтобы оценить ситуацию словно бы со стороны. Мог драться и одновременно не выпускать из поля зрения колдуна, чтобы не удрал под шумок. А сам сближался с его бойцами так, чтобы постепенно прижать к скале мелкое писклявое чмо в чёрном шёлке.

Возможно ли такое? А почему — нет? Бой в чужом теле — похож на игру, и «аватар» понимает в ней больше хозяина.

Опыта драки на мечах у меня было пока маловато. А вот опыт сражений имелся нешуточный. И я знал, что в горячке боя воин действует на автомате. Не головой, а теми связками движений, что наработал долгими тренировками.

Потому я сейчас легко отдавал власть над работой двумя мечами телу Камая, а он был отличным бойцом. Сам же я выступал чем-то вроде оператора хорошо запрограммированного дрона.

Вот копейщик устремился вперёд, стараясь набрать разбег и наколоть меня, как свинью на вертел.

Копьё было тяжёлым, да и подъём ещё не кончился. Мужик просто не успел.

Я понимал, куда он метит, и прыгнул в сторону, а сверху спикировал Темир, и на лету ткнул копейщика мечом в шлем.

Вот тут-то я и понял, почему волки так неумело (в понимании Камая) действовали мечами. При полёте не было иной тактики — только ткнуть мечом или полоснуть на скорости. Остальное делали масса плюс ускорение. А заниматься фехтованием в секунды соприкосновения всадника и пешего воина было просто невозможно.

Темир целил в голову, но не рассчитал немного и сумел только сбить копейщика с ног и сорвать с него шлем.

Крылатый волк тут же стремительно унёс всадника ввысь, закладывая вираж. Но воину хватило и этого: шлем полетел в одну сторону, копьё в другую.

Удивительно, но на ногах мужик очутился тут же. И даже сумел подхватить копьё, кое-как отразив мой удар. Однако мы оба не знали, что мечом можно сражаться против копья! Да ещё так ловко!

Пока к нам бежали мечники, я успел чиркнуть копейщика по бедру и загнать в глухую оборону. Но потом пришлось биться против троих.

Выпад, разворот. Скрестить меч с одним из охранников колдуна. Отбить копьё… Мне нравился этот смертельный танец!

Барсам трудно было нападать на такую плотную группу сражающихся. Но Темир снова налетел сверху, сбив мечника с ног.

Зубы крылатого волка клацнули перед лицом воина, промахнувшись едва не на волос.

Я отбил выпад копейщика, вторым мечом снова зацепив его бедро. На этот раз ещё более удачно — враг захромал и остановился. Кровь просто хлестала из него.

Колдун выкрикнул что-то, похожее на моё имя — Камай. В руках у него полыхнуло, и кровотечение остановилось. Умелый, гад.

Истэчи налетел на копейщика сверху, спеша добить. Но ударить мечом не сумел — промахнулся. Тут нужно особое мастерство — попасть куда-то на скорости. Однако хитрая Луна вцепилась пастью в древко копья и унеслась с ним в небо.

Копейщик выхватил короткий меч, а я рассмеялся. Позиция его была крайне невыгодной. Ровно на один мой выпад и разворот.

— Назад! — завизжал колдун. — Отступайте!

Ещё одна молния сорвалась с его рук — такая же слабая и точно так же отбитая мечом Камая. Но и я потратил пару секунд на эту дурацкую молнию, а воины успели перегруппироваться.

Двое были ранены, третий основательно помят. Копейщик сумел подхватить копьё подстреленного товарища, и все трое бросились к колдуну. Окружили его, защищая. И начали плотной группой отступать вниз по склону.

Нападать на такую группу крылатому волку трудно — снизу у него не зубы, а уязвимое брюхо. Потому Истэчи и Темир с воплями кружили над воинами, как коршуны над добычей, выжидая удобный момент и нагоняя жути.

Не могут же эти ублюдки весь день так пятиться? А стоит им рассредоточиться…

Если бы не мой приказ, хватать колдуна живьём, барсы всё же рискнули бы напасть. Я видел азарт на их лицах.

— Сдавайтесь, найманы! — заорал я. — Иначе пустим вас волкам на еду!

Но колдун, несмотря на усталость, испуганным не выглядел. И скоро мы поняли почему.

Первой отреагировала Луна. Она поджала уши и стала забирать в сторону заходящего солнца, не слушаясь малоопытного всадника.

Я посмотрел в небо и увидел одинокого чёрного дракона. Это погонщик летел на помощь к своим.

Неужели не побоится острых скальных выступов, способных изранить нежные крылья дракона?

Вполне возможно, что так. Ведь своих надо спасать.

Ну а нам что делать с этой махиной?

Однако Темир весело гикнул, разглядев нового противника, и послал своего волка вверх.

И я вспомнил рассказы Истэчи про то, что волчьи всадники заточены именно под сражения с драконами. Значит, приёмы против драконов у барсов имелись.

Темир стрелой пролетел мимо неповоротливого зверя, полоснув его мечом по крылу. Острые зубы дракона лязгнули понапрасну — волк был маневреннее и быстрее.

Кроме погонщика на драконе никого не было — ни лучников, ни колдуна с молниями. И волчица Ойгона — Луна — успокоившись, тоже набрала высоту, готовая напасть на врага.

Истэчи, хоть никогда раньше не бился в воздухе, положился на опыт волчицы. Два моих бойца закрутились вокруг зубастого чудовища, жаля его со всех сторон.

— Сдавайтесь! — я пошёл на колдуна и его воинов.

Теперь я точно знал, что справлюсь со всеми тремя. И они это тоже поняли. Снова начали пятиться, щетинясь оружием.

— Отец найдёт тебя и отомстит! — выкрикнул колдун. — Он вытащит твою душу и посадит в чёрную яму с демонами! И они будут жрать тебя медленно, день за днём, слышишь, дикарь⁈

— Ой, сколько красноречия у такого криворукого колдунишки! — рассмеялся я. — Ну? Где твой отец? Где твои молнии? Что ты ещё умеешь, жертва неудачного аборта? Сдавайся! Иначе поймаю и буду отрезать тебе палец за пальцем! Так нравится?

— Дракон сожрёт обоих волков! — выкрикнул колдун.

— Не успеет! Раньше я порублю вас в капусту! Бейтесь, твари!

Я сунул короткий меч в ножны, подхватил с земли камень и запустил в одного из мечников.

— Бейтесь!

— Посмотри вверх! — выкрикнул колдун, занося руки в опасном жесте, и получил вторым булыжником прямо в лоб.

Кровь побежала по его лицу, заливая глаза, и мечник с копейщиком, не выдержав, кинулись на меня.

Второй мечник остался с колдуном, засуетился, вытирая с его лица кровь.

По рёву над головой я понимал, что сражение там идёт с переменным успехом. И мне надо помочь братьям-барсам — быстренько зарубить этих двух идиотов, захватить в плен колдуна и можно будет торговаться с погонщиком дракона.

Простая задачка, верно? Вжик — и уноси готовенького[9]. Даже забавно сражаться против копейщика и мечника. Если бы не этот рёв!

Удар, ещё! Мечник зажал на плече разрубленную кольчугу, сквозь которую хлестала алая артериальная кровь. Меч Камая, казалось, сам знал, куда бить.

Я отпрыгнул, чтобы посмотреть наконец вверх и зарычал от злости. На помощь дракону, отбивавшемуся от волков, нёсся ещё один дракон! С полным набором воинов на спине!

В небе блеснула шаровая молния, на этот раз здоровенная. Но в небе она не так опасна, как на земле, и Темир извернулся, уклоняясь.

Ну, твою ж мать! На драконе летел ещё один колдун! Что б он разбился уже об эти скалы!

Новый колдун дрался умело, и силы расходовал грамотно. Он прицельно швырял в нас компактные молнии, а не работал по площадям.

Огненный шар взорвался рядом со мной, и теперь уже я сократил дистанцию, поднырнув под копьё и рубанув копейщика сначала по голени, а потом, когда он согнулся, врезал ему сверху, добивая.

Мечник отступил, но я снова сблизился. Поединок превратился в мешанину ударов, но так было безопасней — ведь над нами кружился колдун, целясь в меня своими огненными шарами.

Положение у него тоже было не самое выгодное. Внизу — я, в воздухе — Истэчи и Темир. Парни не отступили, ухитряясь пока лавировать под молниями.

Я должен был успеть добраться до колдунишки. Нужен был заложник — без вариантов.

Выпад! Звон мечей и…

Луна, волчица, на которой летел Истэчи, с визгом полетела вниз, раненая или убитая — рассмотреть я не мог.

Ещё выпад!

Раненая!

Истэчи сумел посадить волчицу и уже бежал мне на помощь, размахивая мечом, как дубиной.

Рёв драконов раздавался прямо над моей головой, но отвлекаться было не время.

Выпад! Есть!

Шальная молния осветила быстро темнеющее небо. В горы сползала ночь. Хорошо!

Я перекатился, успел оттолкнуть Истэчи и отразить пылающий шар.

Он взорвался с оглушающим грохотом! Аж уши заложило. Как бы и меня не контузило.

— Сдавайся! — заорал я, сам не слыша своего голоса.

Мечник остался один, да и тот раненый. Ещё шаг — доберусь и до колдуна!

И вдруг передо мной вырос призрачный воин. Потом ещё один, ещё…

— Сдавайся сам! — завизжал колдунишка. — Отец тебя в порошок сотрёт!

Так это его папаша на выручку прилетел? Забавно-то как.

Истэчи не побоялся вырасти на пути у призраков, и я, зарубив последнего мечника, приставил к шее колдунишки меч.

— Останови призрачных воинов! Иначе тебе конец!

— Отец, убей его! — завизжал пленник. — Бей сверху! Я смогу прикрыться! Бей!

Я не мог отвести от него взгляд и посмотреть, что там, вверху, да ещё и тьма с каждой секундой становилась всё гуще. Однако рёв над нами раздавался просто ужасающий.

Казалось, отец колдунишки сам превратился в дракона и несётся прямо на нас!

Глава 23

Колдунишка

— Назад! — заорал я Истэчи, упал на колдунишку и перекатился вместе с ним, не убирая меча от тощего горла.

Будь мой пленник хоть чуть-чуть расторопнее или тяжелее, он вывернулся бы из моего не особенно сильного захвата. Но пленник обмяк, чуя горлом смертельное лезвие.

Трус он был всё-таки редкостный: я телом ощущал, как его трясёт от страха.

Мы покатились вниз, но влетели в труп копейшика. Там я сумел затормозить падение и задрать голову.

Зрелище в воздухе развернулось эпичное. Колдун — папаша колдунишки — стоял на спине дракона в сиянии молний, как громовержец. А его зверь снижался, распахнув крылья.

Вот только планировал дракон колдуна как-то уж очень безвольно — голова и хвост свисали, словно животное было ранено или обессилено.

Я, конечно, плохо разбираюсь в драконах, но похоже было, что бедняге досталось сегодня на орехи. А от кого?

Мать твою! В хвост ему заходил третий дракон, помельче и без седока. И вот этот был — просто живчик: поджал крылья, выкинул вперёд когтистые лапы…

Бац! И мелкий вцепился в того, на котором летел колдун!

Оба зверя, кувыркаясь и роняя всадников, полетели прямо на нас, терзая друг друга зубами и когтями. Над ними взрывались молнии колдуна, словно праздничный фейерверк!

Третий зверь — дракон погонщика — поджал крылья и вошёл в пике, пытаясь то ли присоединиться к драке, то ли разнять ополоумевших собратьев. Если на меня сейчас свалятся все трое…

Я схватил колдунишку за шиворот и толкнул вниз по склону. И мы опять покатились, собирая спинами камни. И вовремя!

Земля под нами содрогнулась — драконы рухнули прямо на каменный козырёк, нависающий над тропой! Миг, и козырёк обвалился, а драконы полетели вниз, увлекая лавину камней!

— Ни хера себе! — сказал я, с удивлением отмечая мальчишеский восторг в собственном голосе.

— Ни фера сепе! — радостно повторил над моим ухом Истэчи.

«Цел, свинёнок, — подумал я с облегчением. — А Темир где?»

Я поднялся, таща за собой колдунишку. Встать не дал — на колени поставил. Иначе мне не с руки было держать меч у его горла — он был выше меня примерно на полголовы.

Нужно было оглядеться — но как? Молнии колдуна погасли, и я почти ничего не видел в специфической темноте между гор.

Где же папаша-колдун? Валяется под камнями вместе с тушами драконов? Тогда мир его праху. Или спрыгнул вниз до удара об скалы? А вдруг не разбился?

Вот же ещё проблема!

Хотя… Призрачные воины исчезли — их бы я разглядел, они светились во тьме.

Значит, колдун или издох, или пострадал достаточно сильно, чтобы не расходовать магическую энергию понапрасну.

— Истэчи, — прошептал я. — Ты что-нибудь видишь?

— Вижу плохо, слышу хорошо! — отозвался приятель. — Крылья шумят! Это Темир летит. Зови меня Шуну. Так хорошо будет.

Я угукнул. Сообразил, что рядом чужак, пленник, а при нём воинские имена не произносят.

Потом прислушался, но ничего не услышал. Плохо, как сказал бы мой приятель Истэчи. Глухой я, похоже. Не охотничий у меня слух, не тренированный.

— Надо огонь зажечь, — подал голос Истэчи. Только по голосу я и определял, что он бродит вокруг меня.

Голос то приближался, то удалялся.

— А зачем? — удивился я.

— Чтобы Темир нас увидел. Темно волку — садиться плохо.

— А он всё ещё в воздухе?

Я-то думал, что брат на посадку заходит.

— А где? — удивился Истэчи и напомнил: — Волки не летают ночью. Темир не знает, как сесть — везде острые камни. Кружит. Надо дать ему знак.

Легко сказать — огонь. И где бы мы взяли дрова?

Я стал прикидывать, куда мы примерно скатились. Раз обвалом нас не задело — мы сейчас справа от козырька. Чуть дальше — лагерь, но дров там нет. Там вообще ничего полезного для нас нет, всё сгорело.

Чтобы разжечь огонь, нужно добраться до убежища в овраге. Разве что…

Колдунишка совсем сомлел, и я пошевелил мечом, приводя его в чувство.

— Эй, ты! — сказал я грозно. — А ну, сделай самую маленькую молнию! Только без глупостей! Дёрнешься — зарэжу! На колбасу пущу! Слышишь меня, трусливая тварь?

Колдунишка закивал и всхлипнул. Я бы не увидел кивка, так было темно, но держал меч на его шее, и движение ощутил.

— Надо связать колдуна, — сказал Истэчи с опаской.

Он боялся этого мелкого трусливого пацана. Как же — он молнии делать умеет.

— Будет слушаться — вязать не станем, — сказал я и легонько пнул колдунишку, чтобы не обольщался. — А не будет слушаться — скрутим самыми толстыми верёвками! — Я пнул пленника ещё раз. — Всё понял?

Колдунишка закивал, взвизгнул от боли — лезвие было острым — и закричал:

— Понял, понял! Убери меч!

Я ослабил давление.

Колдунишка задвигал руками, и между пальцев его зародился крошечный огонёк.

Истэчи, никогда, наверное, не видевший процесс создания молнии так близко, шумно и с завистью вздохнул.

Колдунишка растопырил пальцы — и огонёк послушно повис в воздухе. Нет, это была не молния, а что-то иное, похожее на язычок пламени.

— Ни фера сепе! — сказал Истэчи.

— Ни хера, — поправил я. И похвалил колдуна: — Ну вот, можешь же делать что-то полезное. Но нет, нужно было сжигать наш лагерь. Зачем ты это сделал? Что там искал, а?

Я двинул рукой и, наверное, сильно прижал нежную шейку.

— М-меч убери, — попросил колдунишка. — Больно.

— Разбежался, — усмехнулся я.

— Ты же обещал! — взвизгнул он.

— Я обещал не связывать. Радуйся, какой я добрый!

Пленник всхлипнул и уткнулся глазами в землю. Я бы его пожалел, но уж больно хорошо помнил, что он творил, летая над нашим лагерем.

Кто знает, насколько он обессилел? Лучше поостеречься, пока Темир не найдёт нас. Потом всё равно придётся убрать меч и идти к оврагу. Пусть колдунишка ещё попугается — это полезно для его неокрепшей нервной системы.

Магический огонь висел над камнями и горел ровным синеватым пламенем, словно там был выход природного газа.

Скоро я услыхал шум крыльев, и рядом с нами опустился волк Темира.

Брат спрыгнул, а бедный зверь без сил опустился на землю и спрятал морду между лапами.

Темир заставил его подняться, стал ощупывать лапы, растирать спину.

Волк жалобно поскуливал.

— Стой на месте! — ругался Темир. — У кого завтра лапы будут болеть? У меня?

— А крылья болеть не будут? — спросил я.

— Сила в крыльях — от лап, — пояснил Темир.

И я сообразил, что там как-то задействованы мышцы волчьих плеч. Надо пощупать у Бурки — неужели от крыльев идут тяжи и к передним, и к задним лапам? Волк-то, получается, полноприводный зверь! А дракон?

Вот же где махина крылатая! Но там крылья по площади хотя бы слегка соответствуют тушке. А у волков крылья компактные, и ведь летают.

Я смотрел, как Темир обихаживает волка, растирая ему спину, и вспоминал Бурку. Мой зверь был сложен гораздо легче, но всё равно мне казалось странным, что в этом мире волк может летать.

Хоть он и полноприводный, но физика тут не просто отдыхает, а улетела в отпуск. В Ибицу, блин.

Может, меня запихали в магический мир в наказание за то, что неверующий?

Ладно, будем размышлять с другого конца. Пусть волки летают по законам не физики, а магии. А драконы?

Допустим, у них полые кости и мощные грудные мышцы как у птиц.

Нет, всё равно не сходится. Планировать-то чёрные могли точно, а вот летать? Да ещё и груз на себе нести?

— Что там у вас за драконья драка была? — спросил я Темира.

— Сначала прилетел большой колдун с воинами в сёдлах, — скупо пояснил брат. — А потом на него набросился маленький чёрный дракон без всадника. Подросток такой совсем. Начал рвать большого. И они оба свалились.

Колдунишка, услышав, что сказал Темир, дёрнулся. И вскрикнул от боли — меч острый, что тут поделаешь?

— А тот дракон, который с погонщиком — он куда делся? — спросил я.

— Не знаю. — В голосе Темира было сомнение. — Темно было очень. Вроде тоже упал. Драконов камнями засыпало. Сдохли, наверно. От боли они не орут, но мы бы услыхали, если бы шевелились.

Колдунишка опять всхлипнул и заблажил:

— Отпустите меня, пожалуйста! Я вам огонь зажёг! Пустите меня к дракону! Может быть, он живой!

— Этот, маленький, твой, что ли? — сообразил я.

Мне он сначала маленьким не показался. Когда колдунишка носился на нём над нашим лагерем.

— Это Ючи, — всхлипнул колдунишка. — Он молодой совсем. Он меня спасал, растерялся.

— И на папашу твоего напал? — спросил я подозрительно. — А зачем?

— Отец бил молниями о землю. А Ючи решил, что я так погибну. И бросился меня спаса-ать.

Слёзы потекли из глаз колдунишки и закапали на лезвие, размывая засохшую кровь.

— Заткнись, а? Как девчонка ревёшь! — Я стряхнул слёзы с меча и убрал его за спину. — По папаше-то почему-то не плачешь!

Колдун в ответ только всхлипнул. Видимо, не ладилось у них с папашей. Пацан-то, поди, хотел раньше родителя стырить у нас «колдовской глаз»! Или что он ещё искал в нашем лагере, свинёнок?

Я крепко взял пленника за предплечье.

— Завтра сходим к обвалу. Сейчас ты там ничего не увидишь, только свалишься куда-нибудь в темноте. Если дракон жив — то и до утра доживёт.

Темир закончил возиться с волком, но лечь ему не дал.

— Идёмте уже в овраг, — сказал он. — Иначе я его потом не подниму. Устал он.

— Надо Луну найти, — напомнил Истэчи. — А то мне Ойгон голову оторвёт. Плохо.

— А вот надо бы оторвать! — засмеялся Темир. — Кто так летает, а? Кто мечом машет, как палкой?

— А Луна-то где? — забеспокоился я. — А вдруг она тоже попала под камнепад?

— Ни хера себе! — гордо сказал Истэчи. — Я её выше по склону оставил. Та часть горы целая. Просто Луна ослепла в темноте и легла. Боится спускаться.

— Пусть лежит, утром её заберём, — решил Темир. — Сейчас бы самим ног не переломать.

— Странно всё это. Драконы подрались. Волки в темноте ничего не видят, — посетовал я.

— Дикие видят, — сказал Истэчи. — Хорошо. А потом их начинают поить молоком Белой горы, и они теряют ночное зрение.

— Всё равно странно. — Я покачал головой.

Темир отвязал с пояса верёвку с железными крючьями на конце и кивнул на колдунишку:

— Давай-ка свяжем его. Со связанными руками он точно колдовать не сумеет.

Юный колдун дёрнулся, пытаясь высвободить руку из моих пальцев и взвизгнул:

— Вы же обещали!

Темир вдруг подался к нему, схватил за шапочку, плотно сидящую на голове, и сдёрнул. И по плечам колдунишки рассыпались длинные чёрные волосы.

Ещё рывок — и из-под «кимоно» показались две белоснежные остренькие грудки!

— Девка! — выдохнул я.

И ощутил, что у Камая, несмотря на юный возраст, все нужные органы уже в полном порядке.

Темир же, не говоря ни слова, бросил верёвку и начал развязывать штаны.

Нервное напряжение после боя очень хорошо снимается именно так. Если есть подходящее женское тело.

Колдунья завизжала, вскидывая руки в опасном жесте. Я, помня, что молнии она делать умеет немаленькие, выхватил короткий меч и врезал ей плашмя по заднице.

— А ну, заткнись и успокойся! Никто тебя пока не тронет. — И обернулся к Темиру. — Штаны завяжи? Что если папаша её уцелел, а ты тут — со спущенными штанами? Уходить надо и быстро!

Тот засопел обиженно. Но я был прав — как тут поспоришь?

Мы даже осмотреться не могли толком — тьма вокруг висела особая, горная, бархатная. Надо было валить, а огонёк имелся только у этой ведьмы.

Без вариантов, как говорится. В лагере выгорело всё. А до ближайших кустов, где можно наломать хотя бы сырых веток — ещё идти и идти.

— Ладно, — буркнул Темир, затягивая штаны. — Тогда нужно забрать у неё амулеты. Давай ты забери, а то я…

Сдерживаться ему удавалось с трудом, надо было срочно прикрыть пленницу, а то мне тоже хватало её слабенького огонька, чтобы дорисовать подробности.

Странно, что Истэчи взирал на девушку на удивление спокойно. Крепкий он оказался до бабского полу.

Я обшарил девушку, снял два амулета на шнурках. Не удержался — погладил по груди. Потом натянул на плечи «кимоно».

Колдунья вся замерла, глупая, даже не дрожала. И я уже вполне весело проверил, не прячет ли она чего между бёдер.

Нашёл, конечно, не там — кожаная сумка со всякой колдунской снедью висела на талии.

Забрал её, засунул туда амулеты, снятые с исцарапанной мечом шейки. А сумку привязал себе на пояс.

— Что ж ты, дурочка, с папашей не полетела? — усмехнулся я. — Чего искала-то?

И легонько ущипнул колдунью за бедро. Сдержаться было выше моих сил.

— Отвяжись! — взвизгнула она.

Темиру опять поплохело.

— Пошли, — буркнул он сквозь зубы.

Мда… Военный лагерь, длительное воздержание

— Огонь свой можешь нести? — спросил я колдунью уже почти миролюбиво.

Девка — не парень. Тут не силы надо бояться, а хитрости и коварства. Но это потом, когда чуть-чуть успокоится и придёт в себя.

Девушка кивнула и подняла огонёк на уровень рук.

Только сейчас я разглядел, что глаза у неё большие, чёрные и заплаканные. Да и сама она — ничего так себе, когда с длинными волосами. Если бы не разбитый лоб, я, может, и на мордашку запал бы.

У Темира, видно, зрение было получше моего. Он закашлялся, отвернулся. Поймал за ошейник своего волка, погладил по морде.

Я фыркнул, крепко взял пленницу за руку, и мы потихоньку двинулись в сторону оврага.

Идти пришлось по краю обвала. Тропинки здесь больше не было — всё засыпало камнями.

— Дракон, — пискнула девушка, указывая на смутно различимую гору камней.

— Ладно, — кивнул я. — Давай подойдём.

Мы кое-как подобрались по камням туда, где драконы рухнули, вместе с козырьком. Прямо к огромной куче, похожей на маленькую гору.

Видно было плохо, но ничего там не шевелилось точно.

— Ючи! Ючи! — позвала девушка.

И снова заплакала.

Я дёрнул её за руку и потащил в обход обвала. Вот же наказание какое! Нет было прилететь нормальному парню!

Ну, приведём мы её в убежище, ну допросим. А потом что? Оставим маркитанкой при военном лагере?

Глава 24

Женат

При свете крошечного огонька, оступаясь на острых камнях, я тащил за собой девушку-колдунью и злился. Свалилась же дура на мою голову!

Одно дело — парень. Его можно допросить так, как ему хватит, а потом взять в заложники. Ну, а если не сгодится в заложники — так и прикопать под ближайшим кустом.

А вот что делать с малолетней девчонкой, которая умеет фигачить молниями?

Лучше бы её завалило вместе с драконами! И вообще не дело это — вести вражескую колдунью в тайное укрытие!

Но заставить девушку провести ночь связанной в кустах было выше моих сил.

Сгодится ли она на роль заложницы, я тоже не мог сейчас просчитать. Непонятно было, каково положение женщин в обществе завоевателей-вайгальцев?

Да и с отцом-колдуном — тоже одни непонятки. Нормальный отец выкупил бы девчонку. Но если колдун труп или бродит в горах, алкая мести, то ему совсем не до дочери.

Тем более, я сильно подозревал, что дочка-то непослушная и хотела вперёд папаши ограбить наш лагерь. Ну что я ещё мог подумать, если один колдун шарился-шарился и вдруг появился второй?

Дочку спасать прилетел? Да как бы не так! Он или гнался за ней, или летел в то же самое место по тому же самому делу. Иначе, как бы поспел так быстро?

Конечно, мне достаточно будет отвернуться, чтобы барсы сами решили, что делать с опасной малолетней колдуньей. Они даже нож марать об неё не станут — трудно ли свернуть тощую куриную шейку?

Однако мне, как человеку неверующему, Заратустра такое поведение не позволял. Ну не мог я допустить, чтобы эту дуру набитую сначала трахнули, а потом в кустах прикопали!

Почему? Да по качану, блин!

Под ногу подвернулся камень, я оступился и рванул на себя пленницу. Она кое-как устояла на ногах, жалобно всхлипнула, и огонёк в её руках замигал.

Совсем вымоталась девка.

— Гасите пламя! — объявил Темир. — Обвал мы прошли, а по тропе я и ночью вас проведу.

— Гаси! — приказал я колдунье.

Это было правильное решение. Если её отец жив — огонёк может нам после вылезти боком.

Пленница сжала кулачок, и пламя погасло.

Темир обвязался верёвкой, сунул свободный конец мне.

Я понял, чего он хочет. Обвязал верёвку вокруг пояса и протянул «хвост» Истэчи. Так мы не потеряемся в темноте.

Брат, ведя за ошейник своего волка, медленно пошёл вперёд, иногда останавливаясь, но уверенно выбирая направление. Мы гуськом двигались за ним.

И тут: «Шуууррр!» — словно тяжкий вздох пронёсся по долине.

«Колдун!» — подумал я.

Темир остановился, прислушался. Потом так же не спеша двинулся дальше. Если это и в самом деле сердился колдун, потеряв наш огонь, то так ему и надо.

Когда мы добрались до оврага, я тоже узнал тропинку, и идти стало легче.

Спускались, правда, так, что чуть не свалились. Но в целом — если колдун следил за нами именно по язычку пламени — со следа мы его сбили.

Конечно, оставалось это проклятое колдовское «чутьё». Что-то же чуяла девчонка, кружась над нашим лагерем? Что она хотела у нас найти?

Ладно, допросим и разберёмся!

Неловко скатившись в овраг и долбанувшись плечом о камень, я слегка успокоился. Чему быть — того не миновать.

Встал, поднял измученную девушку. Я на ней и по каменистому склону покатался, и сейчас ей опять досталось.

Бедняжка уже даже не всхлипывала — слёзы у неё закончились и силы, видимо, тоже. Дальше я её за собой не вёл, а тащил. Благо — оставалось совсем немного.

Темир заругался шёпотом, и я кое-как разглядел, что возле камня, закрывающего вход в убежище, пристроилась Луна.

Вот же хитрюга эта волчица! Надула Истэчи и смылась! Раз добралась ночью до оврага — значит, серьёзных ран не получила. И не так плохо видит она в темноте, как прикидывается.

Ох уж, эти бабы…

Ну хоть вернулась к хозяину. Хитрая, умная. И Ойгона любит, как умеет.

Темир отогнал Луну от входа, отвалил камень. И снова занялся своим волком — поить повёл.

Волчица, поскуливая, первая влезла в убежище. Забилась там в дальний угол. Понимала, что Ойгон будет её ругать.

Старшего брата наш неожиданный визит разбудил. Он, оказывается, преспокойно дрых, пока мы сражались. Видно, и в этом мире воинам под шум битвы спится гораздо лучше, чем в тишине.

Бурка не спал. Он заскулил, пополз мне навстречу.

— Ты чего? — я ощупал морду, потрогал горячий нос.

Волк опять заскулил и стал протискиваться мимо меня к выходу.

— Отлить, что ли? — спросил я. — Ну, иди. Только недалеко.

Я нащупал свои «наградные» мешки и усадил на них девицу. Она сразу обмякла и повалилась на них.

Уработали мы колдунью. Ладно, пускай пока полежит. А я погуляю.

Вышел в ночь, кое-как рассмотрел Бурку, присевшего возле камня.

Зверь сделал свои дела, дохромал до меня и лёг рядом.

— Плохо тебе? — спросил я.

Бурка заскулил жалуясь.

— Вот и мне плохо, — согласился я с ним. — Девку какую-то притащил, идиот. Вот всегда они не к месту появляются, эти девки. Помню, Панкратыч как-то познакомился сразу с тремя разбитными девками… — я осёкся. Потом сказал волку: — Ладно, пойдём спать.

Хорошо, что я зверю взялся рассказывать про Панкратыча, а не Истэчи или Темиру.

Помог Бурке протиснуться в убежище. Нашарил своё место, нащупал девушку, сел, прикрыв её своей неширокой спиной.

Волку-то хорошо было, он в темноте видел. Забурился куда-то в угол, понимаешь.

Снова вспомнились все здешние парадоксы: почему объезженные волки теряют ночное зрение? И как они вообще летают? Ну всё-таки как, а?

Если в полёт Бурки я ещё мог хоть как-то поверить, то Луна, махающая крыльями, выглядела в небе очень неубедительно.

Истэчи, тоже забравшийся в убежище, на волчицу жаловаться не стал. Ну и правильно: не его зверь — не должен и подчиняться.

— Чего долго-то были? — спросил Ойгон как бы промежду прочим, без особого любопытства. — Камень нашли? Колдуна убили? А привели кого?

— Камень не нашли, — признался я. — А колдун пи… То есть, упал, в общем, вместе с драконом. Хорошо бы, если б разбился. Но в этом я не уверен. Темно было, не видно. И лучше бы утром его поискать. И дозорного на ночь назначить. А то — как бы он сам нас к утру не нашёл.

— А дракона хоть видели? А голову отрубили ему? — продолжал выспрашивать Ойгон так равнодушно, словно речь шла не о сражении, а он в погреб нас посылал. За картошкой.

— Завтра отрубим, — пообещал я. — Говорю же — темно, ничего не видно совсем.

— Ни хера! — радостно поддакнул Истэчи.

— А это кто? — Ойгон ткнул пальцем в девицу, затаившуюся у меня за спиной.

— А это — дочь того колдуна. Это она спалила наш лагерь.

— Ведьма? — Тут с Ойгона слетела вся его сонная выдержка: — А сюда вы её — зачем привели⁈ Надо было там сразу и закопать!

— Допросить её надо, — пояснил я. — Узнать, что она искала у нас в лагере. Ну и как заложник она нам может оказаться полезной.

— А, ну ладно, тогда, — согласился Ойгон. — Допросим сейчас. — И поинтересовался: — Сильно поди орала?

— В смысле? — удивился я.

— Ну, колдовские девки у вайгальцев крепко орут, когда из них баб делаешь. Балованные они.

— Не успели мы с ней чего надо сделать, — посетовал Истэчи. — Долго с колдуном бились. А потом надо было уходить быстро. Щас допросим, да и займёмся. Вот хорошо будет! Никогда с ведьмой не пробовал. Слышал только, что хорошо пахнут и очень сильно кричат. Жалко им свою силу терять.

Девушка за моей спиной испуганно всхлипнула.

— А зачем из неё бабу делать? Чё, прямо горит? — удивился я, стараясь не показывать заинтересованности.

Лучше бы все споры оттянуть до утра. А там пойдём в волчий лог и не до того будет. Не до девок.

— Иначе её прямо сейчас убить надо, — пояснил Ойгон так спокойно, словно речь шла про ту же картошку. — Голову ей отрезать, пока колдовать не может. Утром силы восстановятся, и она сожжёт нас всех.

— И как это одно с другим связано? — я уже вообще ничего не понимал.

— У Кая — память дырявая, — пояснил Истэчи моё недоумение. — Он забыл, что вайгальские ведьмы силу теряют вместе с первым мужчиной. Потому они замуж не ходят. Не хотят дома сидеть и мясо варить. На драконах много летают.

На середине разговора вернулся Темир. Плюхнулся прямо у входа — места в убежище было негусто.

— Да ходят они замуж, ходят, — рассмеялся он. — Но только тоже за колдунов. У них амулеты специальные есть, чтобы силу не растерять! А без амулета мы её запросто оприходуем!

— Брехня! — не согласился Истэчи.

— Ну, я так слышал. — Темир заглянул мне за плечо, пытаясь рассмотреть девушку. — Эй ты, ведьмино отродье? Зачем ты наш лагерь сожгла, чего искала, а?

Ойгон порылся в наших вещах, засветил огонёк. Плошка с жиром да фитилёк — но горело ярко.

— Кай, тащи-ка ведьму на свет, — велел он.

Я вытянул к огоньку слабо сопротивляющуюся девушку. Посадил перед собой, приобняв.

— Чего искала, говори! — строго спросил Ойгон, разглядывая её.

Вид у колдуньи был потрёпанный — на лбу здоровенная шишка, шея изрезана. Но в тесноте убежища от неё так сладко пахло женщиной, что всё остальное сразу отступило на второй план.

— Не скажу! — огрызнулась пленница, и попыталась забиться в угол, но я поймал её за волосы и заставил сесть на место.

Ойгон молча вытащил нож, и девушка взвизгнула, закрыв руками лицо.

— Лучше сама скажи, что искала? — спросил я ласково.

С Ойгоном мы вполне могли поиграть сейчас в хорошего и плохого полицейского.

— Мы мяса тебе дадим сушёного, — пообещал я. — И воды. Хочешь? Мы всё равно узнаем, чего ты искала. Ты же понимаешь, что с тобой могут четыре мужика сделать. Ну?

Я подтянул её поближе к плошке с огнём.

— Ну уж, мяса ей! — рассмеялся Темир.

— Скажи, чего ты хотела в лагере? — прошептал я девушке на ухо. — Я тебя не обижу, я добрый.

Истэчи хихикнул. Все видели, какой я добрый. Особенно с двумя мечами.

Но девушки — они глупые. Они верят, что каким бы чудовищем ни казался мужик, найдётся та, с которой он будет ласковый и послушный.

Все они мечтают приручить свирепое чудовище в штанах. Потому и выходят замуж за всяких маньяков.

— Ты искала что-то, что есть у нас? — помог я пленнице.

— М-меч, — выдохнула она.

Меч? Так это она меня вынюхивала, а не чёрный колдовской камень? Меч-то был у меня. Меч Камая «для левой руки»!

Майа нашла меня голым — всю одежду и оружие забрали мародёры. Но что, если это были не мародёры, а слуги терия Вердена? А меч выпал раньше, и теперь колдунов посылают его искать!

— Ну и зачем он тебе? — спросил я с показным равнодушием.

— Это меч княжича Камая, — пробормотала девушка. — Он заговорён лучшими шаманами диких. Им можно сражаться против демонов и колдовского огня. Это очень дорогой меч.

— Это мы-то — дикие? — рассмеялся Истэчи.

Я показал ему кулак: молчи, не мешай.

— Ну, что меч молнии отбивает — это верно, — кивнул я. — Не врёшь. А скажи… — Я задумался, не зная, как сформулировать вопрос. — Что стало с… хозяином меча?

— С княжичем Камаем? — переспросила девушка. — Так он же умер во время сражения. Терий Верден сам проткнул ему сердце.

— Ты видела это? — Мне важно было понять, знает ли колдунья Камая в лицо?

— Нет, — помотала она головой. — Но отец говорил. Может быть, он видел.

— А правителя Юри — тоже убил терий Верден?

— Я не знаю, — растерялась девушка. — Я почти не бываю в городе. А в саха об этом не говорили. Только про меч.

— И отцу твоему — тоже нужен был меч? Это за ним он сюда летел?

— Найти меч приказал Терий Верден. А я услыхала и…

Она замолчала, смутившись.

— А ты решила успеть наперёд отца? — помог я. — А зачем?

— Отец хотел выдать меня замуж, — прошептала девушка.

— А ты, значит, не хотела? Решила раздобыть сильный артефакт, и что?.. Принести терию Вердену: мол, вот я какая ловкая?

— Да. И попросить покровительства. Я хочу… Я…

Девушка заплакала.

— Во, бабы, дают, — сказал Темир и задрал рубаху, ища завязки штанов. По его мнению, допрос был окончен. — Не хотела за одного замуж. Мало ей было! Щас много получит! Четыре мужа сразу!

Истэчи фыркнул.

Дальнейшее развитие событий и ежу было понятно. Вот только допустить его я не мог. Может, я и не добрый, но у меня — свои принципы. И менять их я был не намерен.

— Ты куда разбежался? — окоротил я брата. — Это моя ведьма. Я её поймал.

— Ну, так не лопнуть же тебе? — удивился Темир. — Бери первый, потом нам оставишь.

Я быстро прокручивал в памяти всё, что видел в деревне. Там, вроде бы, жили семьями. Значит, что такое брак барсы уже понимают. А что если…

— Так я, может, жениться на ней хочу! — объявил я.

Истэчи сглотнул слюну и икнул от неожиданности.

— Ну, ты и!.. — Темир обиженно засопел, выругался и… полез из убежища.

А следом за ним Ойгон и Истэчи.

Старший брат обернулся в проёме, предупредил:

— Только быстрее женись, а то спать сильно хочется! Чтобы не как волки — по два часа туда-сюда дёргаться. Мы оглядимся пока, не бродит ли где колдун? А ты давай, жми!

Глава 25

Евмать

В свете огонька жирника — масляной свечки, что смастерил Ойгон — личико колдуньи казалось потерянным и потусторонним.

А вот не будет в другой раз из дому бегать. Отец-то хотел её за нормального мужика выдать, а не дефлорацию предложить на мешках с оружием.

— Зовут тебя как? — мрачно спросил я новоявленную жену.

— Ш-шасти, — выдавила она сквозь застучавшие от страха зубы.

— Клянись, Шасти, что никогда не причинишь вреда ни мне, ни моим друзьям, ни соплеменникам, — сказал я, вытаскивая клинок Камая. — На мече клянись. Если нарушишь клятву, то даже если умру — он сам найдёт тебя и отрежет голову.

Я блефовал, но, судя по лицу девушки, «шалость удалась»[10].

— К-клянусь, — пролепетала она.

— Повторяй за мной! Клянусь, что не причиню вреда моему мужу, который сидит сейчас рядом со мной, каким бы именем его не называли…

— Моему мужу… — покорно повторила Шасти.

— Барсам и волкам…

— Что не причиню вреда барсам и волкам…

— И не буду колдовать в лагере без разрешения мужа!

Девушка удивлённо подняла на меня глаза, но послушно повторила слова клятвы.

А потом произошло то, чего я и сам не ждал. Лезвие меча вдруг засветилось, и по нему побежала огненная вязь придуманных мною слов: «Клянусь, что не причиню вреда…»

Колдунья испуганно вскрикнула — об этой особенности меча она тоже не знала.

— Видишь? — спросил я. — Меч запомнил твои слова! Помни и ты! Ты теперь — моя жена, поняла! Ну? — Я встряхнул девушку.

— Поняла, — выдавила она.

— Ну, визжи теперь! — велел я.

— З-зачем? — совсем растерялась она.

— Парни ждут, что ты орать будешь, — пояснил я туманно. — Нельзя обманывать народные ожидания.

И видя, что Шасти не врубается, прикрикнул на неё:

— Визжи, я сказал! — и влепил символическую пощёчину.

Она слабенько вскрикнула.

— Да громче! Мне что, одежду на тебе разорвать? А в чём ходить будешь? Не трахать же тебя, в самом деле? Убить ты никого не сумела. Вся твоя вина в том, что дура! Визжи!

Я потянул её на себя и легонько шлёпнул по попе.

Этого оказалось достаточно. Шасти поняла: она заорала так, что песок посыпался откуда-то сверху.

— Вот умеешь же, — усмехнулся я, растирая оглохшее ухо.

А потом достал нож, чиркнул по запястью и вытер кровь о подол её шёлковой рубахи. Мало ли как тут понимают этот тонкий вопрос.

Спросил:

— Ну, чего смотришь? Иди спать. Можешь на сумки лечь, я тут как-нибудь рядом с Буркой устроюсь.

И стал пробираться на выход.

— Ты куда? — спросила она тихо-тихо.

— Покурю пойду. Спи.

Я растёр руками запылавшее вдруг лицо и выбрался из убежища в безлунную ночь.

Вот же навязалась эта девчонка на мою голову. Я и в родном-то мире жениться не собирался, а тут — тем более.

И вообще — рано Камаю ещё «жениться», да и я с малолетками трахаться не нанимался.

Тоже мне — восьмиклассница. Сколько ей? Лет четырнадцать? Ну прямо засиделась в девках. Говорят, что Джульетте было тринадцать! Или Татьяне?

Возле убежища трое уже «курили» — переминались с ноги на ногу и смотрели по сторонам, дожидаясь от меня какого-нибудь сигнала.

— Ну чего, женился? — спросил Истэчи с затаённой завистью в голосе. — Вот же тебе сильно приспичило!

— Да дурак! — буркнул я, преисполняясь сочувствия к себе самому.

— Бабы — они такие, — согласился Истэчи. — Как захочется жениться — кушать не можешь. А нельзя! Она уже спит в соседнем аиле. Так что тебе ещё повезло.

Я хмыкнул: вон оно как. У Истэчи, оказывается, есть сердечные раны.

— Спать, что ли, пойдём? — спросил Ойгон.

А Темир даже не посмотрел на меня, обиделся, наверное. Может, тоже завтра кушать не сможет.

Попросил:

— Вы идите спать, а я — подежурю.

Мне надо было остыть и подумать, во что же я вляпался, и какие от всего этого будут минусы.

Из планов на будущее неведомые силы разрешили мне только месть. По уму — надо было утвердиться среди барсов и вести их на войско терия Вердена — головы резать.

Захватчикам место одно — могила. Пусть этот Синклит сам потом допрашивает мёртвых, кто там конкретно правителю по горлу чиркнул. Мне интересней, что будет потом со мной.

План был, конечно, совсем пока символический — просто черновичок. Но жена, пусть и не настоящая, в кочевую жизнь воина совершенно не вписывалась.

Парни покивали и полезли в убежище. Все сегодня устали, даже волки дрыхли без задних ног.

Ну, ведь не было вариантов с этой девчонкой!

И даже отцу её не вернёшь. Если отец уцелел, ничего хорошего это нам не сулит. Будем ловить и добивать — тут даже рассуждать нечего!

И непонятно, как отнесётся к этому Шасти. Из дома она убежала, но отца, может, и любит. Да и понимает теперь его правоту. Он ей зла не желал, спала бы сейчас в тепле.

Я прислушался: а что, если колдун бродит сейчас вокруг нашего убежища? Планы вынашивает кошмарные?

Но даже это не могло заставить меня стоять на посту — устал я как Бобка. Это ж надо было самому себе такое развлечение учинить с бабами!

Женат. И курить нечего. Надо хоть у шаманки потом спросить, что за дрянь она курит, чтобы хоть в руках подержать?

В общем, сел я у входа в убежище, загородив его собственной спиной — пусть колдун об меня хотя бы споткнётся. И стал слушать: как цикады орут, как козодой кричит. Ну и уснул.

Так и спал на часах, пока вдруг не поднялось солнце, а над головой не захлопали крылья.

Я подскочил, но никого не увидел. И только потом вспомнил про чудачество местной природы со звуками.

Сейчас ещё чудней стало — скальная ловушка изменилась из-за обрушившегося козырька, и теперь крылья летящих сюда волков хлопали словно бы прямо над головой.

Разбуженные непривычным звуком, барсы повыскакивали из убежища — сонные, помятые.

— Наши летят, — сказал Истэчи и зевнул. — Вроде много сильно летят. Хорошо. Но далеко. Теперь дальше слышно.

Он первым сориентировался в изменившемся акустическом эффекте.

— Верно, дозорные сообщили Ичину, что на лагерь напали, — подумав, кивнул Ойгон. — На помощь летят. Нас спасать.

Он достал из-за голенища костяной гребешок и стал аккуратно расчёсываться.

Молодёжь до такого не снизошла: глаза продрали, а дальше — и так сойдёт.

Истэчи пошёл с бурдюком к ручью, Темир вытащил из убежища мешок с сушёным мясом и завздыхал — свеженины хотелось. И каши горячей.

Он озвучил, я кивнул.

Брат больше не дулся на меня, остыл. И это было хорошо, что он не только взрывной оказался, но и отходчивый.

Мы вместе добыли из тайника котёл, установили его на камнях и пошли за дровами. Однако разжечь огонь не успели — в небе показались волчьи всадники.

Их было два десятка — все «здоровые» силы, что у нас остались. Остальные — кто ранен, кто без волка, кто недоучка как Истэчи.

Ичин, наверно, решил, что колдун разделал нас под орех и косточки наши варит. Кузькину мать ему прилетел показать. А тут — одно пепелище.

Мы с братом взяли по жёсткой сушёной полосе мяса и поспешили к сожжённому лагерю, где один за другим опускались крылатые волки с всадниками на спинах.

Вернее, Темир поспешил. А за ним и остальные потянулись.

Я сначала заглянул в убежище и убедился, что Шасти всё ещё крепко спит. Попоил Бурку с ладони, сунул ему в пасть полоску мяса и бросился догонять братьев и приятеля.

Ичин был сегодня как-то особенно мрачен. Стоял посреди сгоревшего лагеря, оглядывался хмурясь. Казалось, что брови его срослись в одну тёмную полосу.

Барсы бродили по гари, разбирали остатки сгоревших аилов. Ремонтировать здесь было нечего, только ждать, пока ливень смоет всю грязь, а потом отстраивать заново.

Однако нужен ли кому-то лагерь в этой уютной долинке, если колдуны терия Вердена летают сюда, словно домой?

Настроение у меня испортилось. Вроде я кругом был прав — как говорил, так и вышло. А вроде… и виноват оказался.

Нет бы, что-то хорошее предсказать, да? Бывали времена, когда гонца, принёсшего дурную весть, казнили.

Ичин, заметив нас, двинулся навстречу.

— Что тут произошло? — спросил он Ойгона, как самого старшего.

Брат начал рассказывать.

Запнулся — он-то большую часть сражения в убежище просидел. Посмотрел на Темира, который красноречием сроду не отличался, на болтуна Истэчи.

Кивнул на меня:

— Пусть Гэсар рассказывает.

Я не стал спорить. Рассказал и про трёх драконов, и про колдуна, и про девчонку. Только про меч при всех говорить ничего не стал. Про то, что колдуны знают о нём и ищут. Это я расскажу Ичину наедине.

Шаман слушал внимательно. Задал пару вопросов про воинов и оружие. Покивал. Ну и пошли мы все вместе к обвалу — посмотреть, остался там кто живой?

Ночью я даже представить себе не мог, какая огромная куча камней получится, настоящая гора, и совсем даже не маленькая. А что если и тут призрачный медведь мне помог?

— Ни хрена себе! — радостно объявил Истэчи.

Новая фраза ему очень нравилась, и он совал её и в дело, и без. Всё-таки русский матерный — самый простой для изучения язык.

Я кивнул. Похоже, колдуна в живые мы записали зря. Уцелеть тут никто бы не смог. Разве что призрак? Неупокоенная душа?

Нужно будет расспросить Шасти, как в этом мире положено умирать колдунам. Вдруг обряд какой-нибудь нужен, а то будет теперь призрак её папаши по горам лазить и пугать путников?

Хвост дракона мы, побродив вокруг, всё же нашли — он одиноко торчал из-под камней. Маленький такой кончик, с полметра.

Кажется, это был хвост большого дракона — больно уж толстый. Значит, молодой зверь оказался внизу, и его завалило полностью.

Мда… Серьёзный камнепад вышел. Мощный. Призрак медведя — мастер по камнепадам. И курумник образовался такой, что ходу по этой тропе больше нет.

Вчера мы даже представить себе не могли, что это место стало настолько опасным. Было бы светло — испугались бы лазить под самым обвалом. Но в темноте спокойно прошли по самому краю.

Повезло дуракам. Сейчас бы я так не рискнул дорогу прокладывать.

Барсы взялись отбрасывать камни, пытаясь отыскать тела колдуна и его воинов — тщетно. Но завалило их на совесть.

— А если колдун всё-таки уцелел? — спросил Ыйген. Он пытался командовать барсами, видя, что Ичин весь погружён в мрачные мысли. Гонял их за палками — под камни подкладывать. — Зря вы его разозлили, вот я что думаю! Вот прилетит он и отомстит теперь всем нашим родам!

Ичин смолчал. Может, вообще не расслышал?

Но я такое спускать не собирался.

— Мы? Мы его разозлили⁈ — Это же надо без головы родиться, чтобы нести такую херню! — И колдуна заманили? Или нам надо было тихо лечь и умереть тут без боя?

— Конечно! — обрадовался Ыйген. — Если бы не вы — колдун обыскал бы лагерь и улетел! А теперь нам будут врагами все колдуны терия Вердена! Они знают теперь, где нас искать!

— Как будто до этого они были нам не враги! — разозлился я. — Разве не терий Верден сжёг долину Эрлу? Не его колдуны разгромили правителя Юри? Ты в своём уме, воин?

— Барсы — не воины! Мы могли не сражаться, а уйти в горы! И были бы здесь в безопасности!

— С чёрным-то камнем не шее у Мергена! Да вас бы ночью сожгли вместе с лагерем! И привёл бы врагов — чёрный «глаз» колдуна!

— Ну, это ещё доказать надо, что «глаз»! — разошёлся Ыйген.

Молодые барсы возмущённо загудели. Я видел, что они на мой стороне. И видел, что молодых и старых — примерно поровну.

— Надо ведьму расспросить про камень! — не к месту влез Истэчи. — Она точно знает!

Вот же болтун — находка для шпиона!

— Так вы и ведьму привели в лагерь⁈ — обрадовался Ыйген. — А почему не зарезали⁈ Это отродье колдунское нам здесь не надо! Пусть духи гор сожрут эту чёрную тварь! Пусть сгорит чёрным пламенем! А ну, тащите ведьму сюда!

— Ну вот сам и беги за ней! — Я пожал плечами и отвернулся от Ыйгена.

Мятеж поднимать сейчас не время, а до Шасти ему не добраться — руки коротки.

Колдунья спала в убежище, и Бурка туда никого не пустит. Несмотря на размеры, зубы у него были не меньше, чем у волков, что летали под седлом, а свирепости он бы им ещё и в кулёчек насыпал.

Но Ыйген хлопнул себя по коленям и радостно захохотал, а потом я услышал знакомый визг.

Оглянулся.

Двое молодых барсов — приятелей Истэчи — тащили мою колдунью. Лицо её было в синяках, но умытое, а волосы — заплетены в косы.

Значит, эта дура сама выбралась из убежища и притащилась к нам!

— Ну, ё… твою мать! — вырвалось у меня.

— Евмать! — радостно повторил Истэчи.

Глава 26

Шпионка и глаз

— Вот! Шпионку поймали! — обрадованно доложил один из молодых барсов.

Шасти выглядела растерянной, но не так уж и испугалась: ведь она видела меня, Истэчи и братьев.

Я только сейчас сумел разглядеть её как следует: худенькую, но крепкую, с блестящими чёрными волосами и гордо вздёрнутым носом. Вот только лицо было трудно назвать симпатичным из-за синяков и разбитого лба.

Понял, что возраст оценил правильно — Шасти была ещё вздорным подростком, и кровь в её жилах бурлила. Она лучше отца знала, какую судьбу выбирать, а мне покорилась только потому, что оказалась в безвыходной ситуации.

В прошлой жизни мне такое знакомство и не светило. Парнем я был замкнутым, увлечённым чисто мужскими игрушками. А в Шасти была куча этакой театральности школьных отличниц и активисток.

— Отпустите девушку, — сказал я спокойно. — Это не шпионка. Это моя жена.

Если бы я знал, что вызову этой простой фразой такое глубокое всеобщее обалдение, я бы молча отобрал у парней Шасти и увёл её с пепелища.

Смысл реакции барсов дошёл до меня не сразу. Только когда я увидел растерянность даже на физиономии неунывающего Истэчи.

Блин, — осенило меня! Это же воинский лагерь. Чужаков сюда приводить нельзя. Так просто не делается, не бывает.

Юная колдунья могла попасть сюда только пленницей и шпионкой. И тогда отсюда — уже никак. Только в костёр или в пропасть.

Вот почему Темир и Истэчи жались вчера к самому краю свежеобразовавшейся осыпи. Нет, они не были такими безбашенными, как мне подумалось! Они по краю обходили жилую, табуированную часть лагеря!

Когда я привёл сюда детей и женщин своего рода, я уже нарушил все мыслимые и немыслимые правила и запреты. Но привести чужака? А потом сказать: стоп, пацаны — это моя жена?

В общем, я ещё и правила нарушал неправильно. Одно дело тайком протащить шпионку. Все бы поняли, что я предатель и перевёртыш, и прибили обоих.

А как понимать то, что я сделал?

— Так это же ведьма! — обрадовался Ыйген. — Все видят её чёрные одежды! Это одежды колдунов терия Вердена! Её нужно отвести к пропасти! Пусть отправляется в нижний мир, к Эрлику!

Я нахмурился. Судя по лицам барсов — такое тоже было против правил. Ведь я же сказал: жена. И они мне верили.

Ичин покачал головой и поднял руку, делая запрещающий жест.

Но Ыйген больше не желал подчиняться шаману.

— Ведьма должна умереть! — он стал орать и крутиться вокруг себя, чтобы увидеть лица всех барсов. — Разве можем мы пощадить ведьму? Отдайте её мне, если Ичин стал слаб! Я сам перережу ей горло и столкну в пропасть!

Барсы растерянно молчали. Молчал и Ичин, растирая руку.

Наверное, это было в его манере — тянуть с принятием решения. Но момент сейчас для раздумий был совершенно неподходящий.

Выход мне подсказали удивлённые глаза Шасти. Пока барсы разглядывали её, она прицельно уставилась на Ыйгена, захлопала ресницами.

Потом пошарила глазами по талии, но сумочки не обнаружила и беспомощно оглянулась на меня. Я же отнял все её сокровища и прицепил себе на пояс.

Пришлось покачать головой: «Что за блажь?»

Тогда Шасти глазами показала мне на Ыйгена и следом — на сумочку.

Я нахмурился. В сумочке я порылся уже. Там были разные колдовские штуки. Амулеты, письменные принадлежности, непонятные жидкости в крошечных бутылочках из камня.

А ещё… там был большой лоскут выделанной кожи, испачканный в чём-то чёрном и жирном. Как если бы…

— Ну? Чего стоите? — рассердился Ыйген. — Все знают — ведьму должен убить шаман! Но смотрите — он медлит! Духи оставили его и не подсказывают, что делать! Отдайте её мне!

Ыйген вытянул растопыренные руки и кинулся к барсам, держащим Шасти.

Я схватился за рукоять короткого меча, но Ичин опередил меня. Шагнул наперерез.

— Прочь! — взвыл Ыйген. — Уйди с дороги, шаман! Кто ты такой, чтобы мешать мне исполнить обычай? Почему ты молчишь? Почему не тащишь ведьму к пропасти?

— Потому что прежняя жизнь кончилась! — пояснил я максимально уверенным тоном, не убирая руку с меча. — Старые правила не уберегли земли рода барса от захватчиков. Тенгри послал меня сюда изменить правила. И духи Ичина говорят сейчас с моими духами! Потому он и медлит! Мы решим это без сопливых!

Только когда эти слова вылетели из горла, я понял, что мальчишка называет сопляком взрослого воина. И неожиданно ощутил… глубокое моральное удовлетворение.

Да что я всё время пытаюсь подстроить свою натуру под это детское тело? Я воин ещё и побольше Ыйгена. Его бы сейчас в наше время да под огонь градов!

— Ты кто такой! Ты — выкидыш пятнистой овцы! — блажил Ыйген.

Но я его не особенно и слышал, так меня распирала злость на идиотов всех мастей и времён.

Да и другие воины его не поддержали.

Барсы, правда, не отпустили Шасти. Но и отдавать её в руки Ыйгену не собирались. Я видел: они колеблются и не понимают пока, чью сторону принять.

Ичин вёл себя слишком нерешительно для этих горячих парней, и они бы пошли сейчас за Ыйгеном.

Но призрак барса видели все воины. И были наслышаны от Истэчи про дух хозяина этих гор, призрачного медведя, что уже приходил мне на помощь.

А помощь духов в то время, когда завоеватели разбили армию истинного правителя и разогнали остатки его людей по горам…

Воины переглядывались. Старшие хмурились, молодые тянули из ножен мечи.

Болтливость моего приятеля пошла мне на пользу. Я уже оброс легендами и байками, хоть и был чужаком и младше всех по возрасту.

Ыйген всегда стоял в этом роду за традиции. Потому молодые сразу были примерно со мной. Любые перемены — это шанс продвинуться, найти для себя лучшее место, добиться более высокого положения.

А вот старшие воины колебались. Им было что терять, ведь вместе со старыми временами уходят и старые привилегии.

— Барс приходил, все видели! — начал Истэчи громко, потому что старшие молчали, и этого он вынести просто не мог. — Духи на стороне… — приятель споткнулся. Назвать меня Гэсаром при девушке он не мог. — На стороне Кая!

И тут я увидел, как кисть руки Ыйгена дёрнулась сама по себе, против его воли! И он сам тоже это увидел — уставился на свою руку, как на чужую!

Чёрная кожаная тряпка, словно в неё заворачивали жирный чёрный…

— Камень! — сказал я, тыча пальцем в дёргающуюся руку Ыйгена. — Он взял чёрный камень, что был на груди у Мергена! Камень не бросили в пропасть! Он здесь!

И вот тут мне поверили.

Дети всегда верят в сказки. Скажи я, что Ыйген видит слабость Ичина и пытается на этом сыграть — захватить власть и стать вожаком — я не добился бы ничего.

Но колдовской камень был страшен тем, что он уже сделал с Мергеном.

Барсы видели демона и получили от него очень реальные раны. Не будь там меня и меча Камая, демон убил бы всех.

Воины разом ощетинились мечами, а Ичин, внимательно наблюдавший за мной и Ыйгеном, подошёл к Шасти и взмахом руки велел её отпустить.

— Ты — дочь чёрного колдуна, что видит нас своим «глазом»? — спросил он строго.

Девушка покосилась на меня, не понимая, отвечать или нет. Я кивнул и улыбнулся ей ободряюще.

— Не знаю, жив ли отец, — сказала Шасти. — Но — да, это его камень.

— Если колдун пытается управлять воином, значит, он жив, — сказал Ичин утвердительно. — Но управляет он воином плохо. Видно, тяжёлые раны терзают его.

Я посмотрел на Ыйгена — он боролся со своею рукой. Лицо его исказил страх.

— Колдун где-то рядом, — сказал шаман, оглядываясь. — Он видит нас. И пытается заставить Ыйгена убить свою дочь. Чем ты провинилась перед отцом? — спросил он Шасти.

— Я пошла против его воли, не захотела выходить замуж, — растерянно произнесла девушка. — Убежала от него.

Шасти вдруг посмотрела на меня потрясённо и глаза её расширились. Она сообразила, что бежала от замужества да на него же и напоролась.

— Ты хорошо подумал, взяв в жёны женщину из чужого племени, дочь колдуна и врага нашего народа? — спросил меня Ичин. — Она бежала от судьбы и не любит тебя.

— Стерпится — слюбится, — отшутился я. — Духи сказали мне, что Шасти — моя жена. Кто я, чтобы спорить?

И улыбнулся — пусть теперь за меня отдуваются дух барса и дух медведя!

Ыйген, которого я выпустил на пару минут из поля зрения, всё-таки выхватил меч. Колдовство — штука коварная, особенно если оно помножено на жажду власти.

Воин кинулся ко мне, размахивая мечом, но я не успел ничего сделать. Пока примеривался, как обезоружить, связать, на него навалились всем скопом — и старые воины, и молодые.

Барсы видели уже, что бывает с рабами чёрных камней. Ыйгена изрубили в капусту в считанные минуты. Остановить их я бы не смог.

Это мне казалось, что можно отобрать камень у Ыйгена и постараться как-то снять с него «порчу». Барсы мыслили просто — прибить соратника, пока не оборотился в демона.

Наверное, лицо у меня скривилось от внутренней боли: из-за одного поганого камня мы потеряли двоих. А у нас воинов-то всего — не биться, а сесть и заплакать.

Ичин понял мои мысли. Он кивнул мне: пойдём? И мы вместе подошли к тому, что осталось от Ыйгена.

И Шасти засеменила следом. Несмотря на рост — шаг у неё был мелкий.

На груди у воина камня не оказалось, но шаман легко нашёл его в мешочке на поясе.

— Можно ли уничтожить «глаз колдуна», сбросив его со скалы в расщелину? — спросил я Шасти, испуганно прижавшуюся к моей руке — так страшно изрублен был окровавленный труп.

— Только если он замолчит, — прошептала девушка.

Я пошарил в сумочке, что забрал у неё, и вытащил лоскут кожи, испачканный чёрным.

— Так? — спросил я.

Шасти кивнула.

Я завернул камень в кожу и завязал в узел.

— Теперь твой отец не видит его?

Шасти снова кивнула.

Я понимал — колдун где-то рядом. Он смотрит сейчас на дочь. И она снова идёт против его воли.

Странные нравы: папаше, значит, можно пытаться убить дочку, а она робеет ему даже перечить.

Но послать нам ответку колдун не сумел. Как я ни оглядывался — кругом было тихо. Ни призрачных воинов, ни ещё какой-нибудь дряни.

Видно, папашу сильно помяло вчера, иначе мы бы уже огребли.

Я взял Шасти за руку и, держа камень-глаз на ладони, позвал всех желающих идти вместе со мной.

— Мы бросим камень в пропасть, — сказал я. — И никто больше не сможет взять его незаметно.

— Ей нельзя идти охотничьей тропой, — возмутился было один из воинов.

— Но она пойдёт, — отрезал я. — Мир изменился, барсы. Если мы хотим выжить — нам нужно забыть себя и бежать из этих мест. Но если хотим победить — пора научиться менять правила. Шасти — моя жена, а жена должна идти вместе с мужем.

Глава 27

Первый бой в небе

Барсы увязались за мной практически все — и молодёжь, и те, что постарше. Кроме часовых и Ичина с Ойгоном — никто не остался в лагере. Я счёл это хорошим знаком.

Тропа была хоженая-перехоженная, но воины привычно двинулись цепью. А впереди пошёл Темир, задавая порядок условными знаками: рука вверх, влево, вправо, остановка…

Я уже надрессировался ходить по-барсовски и на автомате реагировал на жесты брата: «пригнись», «повернись», «обойди препятствие слева», хоть и не понимал, чего он взялся командовать.

Только через десяток шагов вспомнил: у нас же тут свежее минное поле! Мы же вчера ловушек понаставили на тропе! Мы же колдуна хотели поймать!

Но вспомнил-то я, а не Шасти. И она потом всю дорогу искренне недоумевала.

Мне пришлось крепко взять девушку за руку, чтобы повторяла положенные манёвры. Это ужасно раздражало мою новоявленную жену. Она раз пять пыталась спросить: «А зачем надо идти именно так?» Но я молча крутил головой и делал «страшные глаза»: разговоры на тропе не приветствовались.

Шасти хмурилась, дёргала руку. Однако не истерила, и не впала в апатию, чего я, в общем-то, опасался.

У моей колдуньи оказалась удивительно крепкая нервная система. Цивилизованная девушка давно бы уже слетела с резьбы. Её же вчера чуть не изнасиловали, сегодня чуть не приговорили к смерти, потом дали полюбоваться на мужика, порубленного в фарш, а теперь вот тащат куда-то самым подозрительным образом.

Но Шасти довольно спокойно шагала рядом со мной, выражая недовольство только по поводу странных команд Темира. С личика девушки не сходило мемное выражение: «Дебилы, тлять».

Тропа была узкой, но два подростка вполне могли идти по ней рядом. И притиснутая ко мне Шасти то и дело бросала жадные взгляды на сумочку на моём поясе.

Но здесь ей ничего не светило. И дело было не в каком-то моём особенном недоверии. Даже если девушка смирилась с судьбой, она оставалась безголовым вздорным подростком, и сама не знала, что может выкинуть в ближайшие полчаса.

Я надеялся, что клятва на мече свяжет её достаточно в плане магии, но цацки возвращать не собирался. Подлить яду мне в кашу, это же не колдовство, верно?

Мы почти добрались до скалистого обрыва, когда позади сорвалось с высоты одно из кедровых брёвен, что мы с парнями вчера подвесили над тропой.

Бревно рухнуло, ломая кусты. Раздался вопль и глухой звук, похожий на хлюпанье.

Колдунья моя завизжала, как резаная. Я притянул её к себе и зажал рот.

— Ловушка сработала, — сказал, шагавший позади меня, Истэчи. — Кто-то шёл за нами и наступил в петлю. И его бревном придавило. Хорошо!

Чего уж хорошего! Теперь у нас ещё один труп. Но чей? А что если это колдун, отец Шасти, крался за нами?

«Блин… Если Шасти сейчас увидит труп отца и взбрыкнёт, барсов мне не остановить! Они ещё не остыли после смерти товарища. Ещё и её в капусту порубят!»

Я с силой прижал девушку к себе, радуясь, что Камай физухой занимался неподецки. Прошептал на ухо:

— Молчи! Поняла, дура? Что бы ни случилось — молчи!

Шасти испуганно закивала.

Воины остановились. Темир пошёл к ловушке первым. Махнул рукой: можно подходить!

Когда двое барсов покрепче приподняли бревно, я выдохнул. Это был кто угодно, только не колдун, хоть труп и лежал мордой вниз!

Человек, убитый бревном, был худощавый, лысый, довольно высокого роста. В чёрном шёлковом кимоно как у Шасти. А колдун — щекастый, с пузцом и кутался плащ, подбитый мехом.

Темир пошевелил тело, не подававшее уже признаков жизни. Перевернул на спину.

— Это не отец! — воскликнула Шасти.

Ладошка её вспотела.

— Кому сказал — молчать⁈ — Я перехватил покрепче мокрую от напряжения руку девушки и дёрнул, закрепляя команду.

— Но это же не отец! — выкрикнула она.

Неужели поняла, от чего я её пытался предостеречь? Значит, не дура, а просто норовистая, как лошадь?

Она ведь и в самом деле сбежала из дома и пыталась наперёд отца отыскать меч. Даже если наврала про замужество, попытка кражи у родного батьки — налицо.

Похоже, моя жена привыкла никого не слушаться. И из дома сбежала. И помолчать даже пару минут не может. Свалилось же такое сокровище на мою голову!

— А кто это? — спросил я строго. — Теперь говори, можно!

— С-слуга, — её затрясло. Только тут она сегодня и испугалась. Странные эти девчонки. — П-погонщик драконов. Есть такой дар, когда человека слушается любой дракон. Если человек низкого рода — своего зверя ему не дают. Он не может стать воином — только погонщиком. И вот этот у нас работал. Я… Я… Это я его погубила!

— Ничего подобного! — отрезал я. — Это твой отец виноват. Он послал его за нами.

— Йому был предан нашей семье, — пролепетала Шасти и захлюпала носом. — Он меня любил и баловал. Он мог пойти за мной сам. Он бы меня не бро-осил.

— Чушь! — отрезал я. — Зачем слуге красться за нами по лесу? Он же видел, что часть воинов осталась в лагере. И волки остались. Значит, и мы бы туда вернулись. Дождался бы парень ночи и попробовал выкрасть тебя, если б хотел спасти. А вот колдуну было важно, куда мы забросим камень. Поняла?

Шасти закивала, глотая слёзы.

Значит, слугу ей жалко, а отца — нет? С таким характером колдун, наверное, только и делал, что порол её. И с рук хотел побыстрей замуж сбыть.

Ну, или… Дело не в подростковой дури девчонки, а в том, что её папаша — и в самом деле какой-нибудь монстр? И ведь выжил, зараза. И бродит сейчас по лесу.

Правильно говорят, что женщины нас погубят. Угораздило же меня жениться!

Барсы оттащили мёртвое тело с тропы, и Темир пошёл было вперёд, чтобы и дальше вести группу к пропасти.

Но в этот момент меня осенило, почему нас не преследовал сам колдун!

— Назад! — крикнул я. — Темир, бегом назад в лагерь!

— Зачем? — парень удивлённо остановился.

— Да бегом же! — зарычал я на него не хуже Бурки. — Это приказ!

И сунул чёрный камень в сумку на поясе — потом с ним разберусь!

Брат метнулся в хвост нашей цепи и понёсся обратно. Барсы — кто с готовностью, кто неохотно потрусили за ним.

Двигались они экономно — полубегом-полушагом. Постепенно разгонялись, и Шасти запыхтела, как паровоз. Но не жаловалась, поспевая за мной изо всех сил.

Наконец мы вынырнули из леса возле оврага, где бродили рассёдланные волки, а на камне сидели мой старший брат, Ойгон, и шаман Ичин.

Судя по жестам, они о чём-то неспешно беседовали.

— Нужно лететь на плато Кур-Теке! — огорошил я Ичина. — Быстрее!

— Почему? — удивился шаман.

— Потому что я — идиот! Третий дракон уцелел! Его погонщик крался за нами по тропе и попал в ловушку! Может, зверь и был ранен вчера, но он жив. И одного колдуна уж как-нибудь донесёт до ставки терия Вердена!

— Ты полагаешь, погонщик оставил дракона на плато, а сам спустился сюда, чтобы откопать хозяина?

— Точно! А колдун велел ему проследить за нами. А сам отправился на плато, чтобы смыться отсюда. Плевать ему на погонщика! Он доберётся до дракона и улетит! Надо добить тварь! Сейчас, пока она ранена!

Шасти пискнула — я до боли сжал её руку.

— Да! — сказал я ей резко. — Если мы поймаем твоего отца — мы убьём его! А ты — уже не его дочь. Ты — моя жена! Поняла?

Девушка потерянно посмотрела на меня и опустила глаза.

— Седлайте волков! — приказал Ичин.

Молодёжь уже и так возилась со своими зверями, но я добивался, чтобы команда прошла от шамана.

Почему? Да потому что власть-то я мог сейчас захватить, не вопрос. Но откуда брать опыт и понимание ситуации?

Мне нужен был Ичин — на моей стороне и в добром здравии. И одобрение моих приказов, пока не разберусь, что тут и как.

— А ты⁈ — спросил Темир, подъезжая ко мне на своём сером.

Вполне бодром после вчерашнего.

— Я побегу напрямик! Вам надо перехватить колдуна и задержать его!

— Надо предупредить воинов, что караулят на вершине Теке, — сказал Ичин, прищурившись и вглядываясь в заросли кедра на макушке горы.

Потом повернулся ко мне. Свистом подозвал своего волка, набросил ему на шею кожаную упряжь, затянул под брюхом, приладил мягкое войлочное седло.

— Садись! — велел он. — Гиреш — добрый зверь. Вряд ли ты сможешь биться на нём, но этого и не нужно, если вы успеете, пока дракон на земле!

Матёрый волчара Ичина по кличке Гиреш, словно бы понял: уставился на меня и губу приподнял. Но шаман тихо заговорил с ним, и зверь успокоился. Правда, заворчал, когда я неловко взгромоздился в седло.

Руку Шасти я вручил Ичину:

— Береги её! Мы будем биться и за неё — тоже! Если отец желает ей добра и сдастся…

— Нет! — выкрикнула вдруг девушка. — Не верь ему! Он никогда никого не любил, кроме своей проклятой власти!

Гиреш, понимая, что всадник — дуб дубом, сам начал разбег. Два прыжка — и он взмахнул могучими крыльями, готовясь взлететь.

— Не верь! — крикнула мне вслед Шасти.

Я услышал, конечно. Но обдумать её слова в миг взлёта не смог. Да, я много летал в другой жизни. Но в первый раз стартовал, сидя верхом на волке.

Ветер в лицо, мощные бока с жёсткой шерстью… Удар крыльями!

Зверь сделал последний разгонный прыжок и рванулся в небо. Инерция швырнула меня, и я вцепился в его ошейник, вжался в густую шерсть.

Ещё удар крыльями!..

Земля стремительно уходила из-под ног. Крылья Гиреша словно бы росли не за его, а за моей спиной, так мы срослись в едином движении.

Блииин! Я лечу! Хотя бы ради этого уже стоило очнуться в чужом мире.

Гиреш зарычал, набирая скорость и обгоняя таких же осёдланных сородичей с всадниками на спинах.

В отличие от хозяина, волк не потерял уверенности вожака. Он первым выбрал курс, остальные звери потянулись за ним. Клином, словно журавлиная стая.

Наверное, в этом мире погибшие воины превращаются не в журавлей, а в летящий по небу серый волчий клин.

Я обернулся и начал считать волков. Их было девять. Двое дозорных остались в лагере, Ыйген погиб. Что стало с его зверем?

Темир, набрав скорость, пристроился слева. Истэчи я не увидел. Наверное, он не смог выманить волчицу Ойгона.

Девять всадников. Из них четверо — совсем молодые парни, готовые смотреть мне в рот. И «безлошадных» молодых ещё человек пять. Эти меня поддержат, что бы я ни задумал.

Но как же нас мало!

— Смотри вниз! — крикнул Темир, когда мы увидели плато Кур-Теке, и цель была близка.

Я опустил глаза и сначала ничего не мог разглядеть. Но Гиреш зарычал и раскинул крылья, закладывая круг. И я заметил тёмное пятно.

Это был дракон. Мы опоздали. Колдун успел добраться до зверя погонщика и удирал на нём в сторону долины Эрлу, где стояло войско терия Вердена.

Израненный чёрный зверь тащился над самыми макушками кедров, как вертолёт, подбирающийся к вражеским позициям. С высоты он казался тенью, скользящей над лесом.

Брат, понимая, что я ещё не выучил всех нужных сигналов, свистнул особым образом, и волки пошли на снижение.

В воздухе замелькали крючья — воины раскручивали их на верёвках на манер лассо.

Я уже видел вчера, что барсам привычно биться с драконами. Раньше они охраняли караваны, идущие через горы. Неужели грабители летают здесь на таких вот тварях?

Колдун заметил нас, начал набирать скорость. Но это он зря. Я видел, что Гиреш не то, что не запыхался, даже не разогнался ещё как следует.

— Заходите со стороны солнца! — заорал я.

Темир переливисто засвистел, дублируя приказ.

Я выхватил меч, и вовремя. Молния полоснула по небу, и мы с волком Ичина рванулись вперёд, чтобы прикрыть товарищей от магического удара.

Гиреш, кажется, не боялся вообще ничего. Я отбил молнию, а он поджал крылья и зубами вцепился в морду дракона, увлекая его к земле своей тяжестью.

Я увидел совсем рядом безумные глаза колдуна.

— Сдохни! — заорал он, посылая в меня огненный шар.

— Разбежался! — парировал я, отбивая молнию.

Дракон извернулся, стряхнул Гиреша. Мы полетели к земле, но волк двумя ударами крыльев вышел из штопора над самыми кронами кедров и снова рванулся вверх!

И я увидел, как удачно брошенный крюк впивается и сдёргивает колдуна со спины дракона!

Рывок был страшен! Всадник выпустил верёвку из рук, и колдун полетел вниз и исчез в кедровнике.

Освобождённый дракон заревел, замахал крыльями, пытаясь оторваться от преследователей. Сразу несколько всадников вступили с ним в схватку, уже не опасаясь молний.

— Гиреш, вниз! Ищи колдуна! — заорал я.

Я не верил, что такая хитрая тварь, как колдун, да ещё и привыкший летать на драконах, разобьётся насмерть.

У колдуна в запасе могут быть заклинания, что не хуже нашего парашюта. Наверное, уже драпает по лесу, гад.

— Темир, за мной! — закричал я, высматривая брата. — Темир! Сюда!

Я засвистел, сунув два пальца в рот, и брат услышал. И мы вместе нырнули в кедровник на горном склоне.

Интерлюдия

Когда огромный седой волк набрал высоту, Ичин отпустил руку Шасти.

Бежать ей всё равно было некуда: выжженная земля да горы вокруг. А ещё везде эти дикари — волчьи всадники с грубыми лицами и жадными руками.

Девушка задрала голову и стала следить, как крылатый волк становится точкой в небе, а потом исчезает совсем.

Вот и всё. Вот и улетел этот странный мальчик, что объявил её своей женой на драконьем мече, а сам оказался слишком юным, чтобы быть с ней как мужчина с женщиной.

Он погибнет сегодня, и она станет вдовой, так и не познав мужчину.

Зачем он захотел, чтобы она стала его женой, если не может быть с ней? Мужчины — такие глупые. Но они одержимы дурной силой и в руках у них зачарованное железо.

Что она могла сделать? Отказаться принести клятву? Так он убил бы её.

А теперь обратной дороги нет. Клятва на драконьем мече — самый древний обряд, его не перечеркнёшь.

Хотелось плакать, и Шасти ещё выше вздёрнула подбородок.

— Уведи девушку в убежище, — приказал шаман смешливому парню, что сражался вчера коротким мечом как дубиной.

— Заодно и волка напоишь, — сказал воин, что сидел рядом с шаманом. — Я насыпал ему сухого мяса, он, вроде ел. Наверное, пить теперь хочет.

Шасти вздохнула. И у шамана, и у мужчины на камне — были короткие простые мечи, вроде тех, что выдают в святилищах Горы.

Будь у мужа только такой меч, она не ощущала бы себя связанной, как старый дракон, посаженный на цепь у порога. Она бы сейчас… Эх…

Смешливый парень схватил её за руку и потащил в сторону оврага.

Шасти попробовала выдернуть руку, но мужчины — сильнее женщин. Это было обидно и больно. У неё и без этого дёрганья болело всё тело, избитое ночью камнями.

— Ты не бойся, хорошо, да? — болтал парень. Кажется, он вообще не затыкался, если не ел и не спал. — Там Бурка, он тебя в обиду не даст!

— Что за «бурка»? — выдавила Шасти.

Муж ночью тоже говорил про какого-то «бурку». Слово было незнакомое и какое-то странное.

Шасти не хотела говорить с этим противно-весёлым парнем, но она очень устала молчать. Всё равно парень скоро умрёт. Отец страшен в мести, он не оставит тут камня на камне.

К тому же язык дикарей был почти такой же, как и её собственный. За ночь и утро Шасти насчитала едва ли десяток незнакомых слов, кроме этого «бурки». И ещё некоторые слова дикари исковеркали.

Наверное, у них и нет своего языка, и они просто воруют чужие слова: у воинов терия Вердена, у караванщиков. Не могут же они быть таким же народом, как её собственный? Одно слово — дикари!

— Бурка — это раненый волк. Он сидит в убежище. Хорошо!

Шасти вздрогнула. Она вспомнила, что видела в темноте глаза дикого зверя. Они светились, как у пустынных, бескрылых волков, когда луна заглядывала в убежище через дыру входа.

Этого волка не поили молоком Белой горы, чтобы он позабыл свою природу и покорился всаднику. Он был диким, как и все эти воины! И как она раньше не догадалась!

— Он же, наверное, бешеный! — испуганно воскликнула Шасти и остановилась. — Я не пойду!

Но парень снова больно дёрнул за руку и потащил за собой в овраг.

Чтобы не упасть, Шасти хваталась свободной рукой за камни.

Зачем она только поклялась на драконьем мече? Она бы сейчас просто изжарила этого наглого дикаря молниями!

Еда и отдых здесь были скудными. Но силы всё равно восстановились, и онемение в пальцах прошло ещё утром. Молнии снова подчинялись девушке, вот только…

Она поклялась на мече. И меч принял клятву.

Если она нарушит её, то молнии, что живут внутри у колдуний, покоривших огонь, испепелят хозяйку. Она сгорит, словно факел. Жутко и, наверное, очень больно.

Ничего. Нечаянный муж скоро погибнет, и данная ему клятва потеряет силу. Жалко только аптечки и амулетов уже не вернуть. Ужасно жалко, но тут уже ничего не поделаешь. У неё есть молнии, и она справится с дикарями.

Муж погибнет, она убьёт этого смешливого парня и убежит. Иначе отец вернётся за нею, и… И…

Он обещал, что кожу с неё сдерёт, если она не согласится стать четвертой женой Пангера. Как будто толстый колдун берёт её не для того, чтобы убить!

Каждый год одна из его жён умирает, чтобы он мог взять следующую! Ведь больше четырёх нельзя взять с собой в нижний мир, это грех. И Пангер обвиняет в измене ту, что ему уже надоела. И её сбрасывают вниз со скалы.

Немногим лучше, чем смерть от внутреннего огня!

А ещё Пангер стар и скоро умрёт. И тогда с ним похоронят всех четырёх его жён!

Но отец не верит, что Пангер больной извращенец. Он думает: все девушки рождены, чтобы любить мужа и умереть вместе с ним.

Отцу нужно золото и серебро для своих эликсиров, а Пангер хорошо платит. А она — такая бездарность! Дома она не нужна! Всё, что она умеет — жалкий десяток молний! Кому сдалась такая плохая дочь?

— Смотри: вот он, Бурка! — сказал смешливый. — И никакой он не бешеный. Это — чистый, жертвенный зверь, бура! Дикие волки так редко попадаются охотникам, что один наш воин испугался, что это дурной знак, сошёл с ума и ударил Бурку ножом. А э-э… твой муж попросил зашить волку рану, кормит его из рук и поит.

— З-зачем? — выдавила Шасти.

Дикий волк смотрел на неё пристально и оценивающе. И не очень-то он ослаб. Даже сделал навстречу пару шагов, слегка припадая на левую переднюю лапу.

— Чтобы взять себе крылатого волка, нужно другого волка поймать и отдать духам — такой обряд, — пояснил парень.

— Зарезать? — удивилась Шасти.

Она ничего не понимала.

— Резать нельзя, — помотал головой смешливый. — На бура должны кататься духи нашего рода. Мерген потерял ум, потому и ударил его ножом в сердце!

— И волк не умер? — удивилась Шасти.

— Твой муж всех спасает! Бурку спас, тебя спас. Тебя по всем правилам тоже надо было убить. Так было бы хорошо. Но э-э… муж твой сказал, что жена. И воины хмурятся, но молчат!

— Почему молчат? — безучастно спросила Шасти.

Всё тело у неё болело так сильно, что угрозы уже не пугали.

— Потому что он убил демона. И духи гор помогают ему. Иначе мы бы тебя всё равно убили. Это очень плохо — баба в военном лагере!

Шасти замерла, пытаясь переварить сказанное смешливым парнем.

Да, она понимала, что если бы не поклялась на мече, её изнасиловали бы все воины, что были в убежище. Но смерть?..

Значит, муж пытался спасти её этой клятвой?

Ну конечно! Ведь он же совсем мальчика! Ему ещё не нужна жена! И волк ему дикий не нужен…

Он просто спас волка. А потом просто спас её. А она…

Слёзы опять побежали из глаз.

Смешливый парень не замечал. Он усадил Шасти на камень возле убежища, принёс воды из ручья и стал неумело поить волка, поливая ему на морду из бурдюка. Наверно, боялся острых зубов.

— А ну, дай я! — Шасти отняла у парня бурдюк, плеснула воду в ладонь, поднесла к морде зверя.

— И ты не боишься? — удивился парень. — Смотри, какие у него зубы!

— Волки — умные звери. Если его и в самом деле спасли от смерти, он не укусит, — отрезала девушка.

Бурка покорно лакал из ладони. Шасти знала: звери — добрее и благодарней людей.

— Вот подожди! Скоро принесу тебе свежего мяса — и ты сразу забегаешь, — болтал парень.

Молчать он, похоже, просто не мог.

— Как тебя зовут? — решилась Шасти.

Парень растерялся. Но потом сказал шёпотом:

— Зови меня Шуну, только очень тихо.

— А почему? — удивилась девушка.

— Здесь мужчинам нельзя называться простым именем, — пояснил парень. — А воинское имя тебе знать не положено.

Шасти улыбнулась — какие всё-таки глупые обычаи у дикарей.

Но обычаи — ерунда. А вот чёрная неблагодарность может и душу сгубить до времени. Зачем тогда жизнь?

Бурка напился и лёг. Положил морду на лапы.

Шасти могла бы осмотреть его рану, но аптечка осталась у мужа. Как жалко.

— А у тебя есть волк? — спросила она Шуну. — Ты же вчера тоже летал на волке? Где он?

— Я летал на волчице старшего брата твоего мужа. А она забилась в убежище и не вылазит, — развёл руками Шуну.

— Вытащи её! — горячо зашептала девушка. — Нам надо лететь на помощь! Иначе отец убьёт моего мужа!

— Да я уже пробовал, — вздохнул парень. — Не идёт зверюга. Давай лучше скажем Ичину? Он придумает что-нибудь. Он…

— Он не поверит! — решительно перебила Шасти. — Я не могу ничего рассказать — это страшные магические тайны! Только помочь могу. Но только если мы полетим вместе, я ведь не умею летать на волке. Он сильный, он поднимет двоих. Ну, пожалуйста, побыстрее! Отец — страшный человек. И очень могущественный! Он убьёт, я знаю!

Шуну помялся, но полез в убежище. И оттуда скоро раздалось возмущённое ворчание волчицы. Выходить она не хотела, намаявшись ночью с неумелым всадником.

Слёзы снова побежали из глаз Шасти: она не знала, что делать. Её связывало слишком много клятв, чтобы она могла раскрыться и объяснить шаману, чем опасен её отец.

Она всхлипнула. И тогда дикий волк со странным именем Бурка поднял морду и зарычал.

Шасти ощутила, как все волоски на её теле поднимаются дыбом. А потом между камнями показалась обиженная морда волчицы.

Бурка оскалился, показывая острые белые зубы. Волчица быстренько выбралась и стала отряхиваться. А следом вылез этот смешной Шуну.

— Видала? — спросил он. — Домашние волки жутко боятся Бурку. Хорошо!

Шасти посмотрела на раненого волка с сомнением. Что-то, слышанное давно, зашевелилось в её памяти, но тут же снова ушло в глубину.

— Полетели! — сказала она. — Быстрей!

— А куда? — спросил парень, снимая с камня седло и упряжь.

— Отец заберёт с плато старого Оро и полетит в саха — это военный круг, где живут сейчас колдуны. Он будет забирать правее к солнцу, пока не перевалит хребет. Вот туда и надо лететь!

Глава 28

Обман

Я угадал — колдун оказался живее всех живых, хоть и выглядел не браво. Однако к схватке он был готов. И если бы я видел его издалека — обманулся бы насчёт физического состояния.

Шёлковая одежда блестела, её хозяин удачно привалился к выступающим корням здоровенной сосны, прикрыв таким манером свой тыл и создав дополнительную опору для тела.

Он делал руками пассы — словно бы шар в них катал. И что-то, пока не видимое, но уже ощутимое, постепенно росло между его пальцами.

Так вот как эти мрази «лепят» свои молнии! Прямо как мы в детстве снеговиков!

— Темир, назад! — скомандовал я и спрыгнул с волка. — Поднимайся в воздух и собирай наших! Хрен с ним, с драконом, он сам сдохнет. Все сюда! Будем из колдуна — чучело делать!

Выкрикнув приказ, я не сдержал злого смеха.

Колдуном в моей прошлой жизни называли ветроуказатель. Этакий полосатый конус на палке, похожий на колпак Буратино.

Но колдун, затаившийся за древесным корнем, напоминал, скорее, Карабаса. Только не в начале, а в самом конце сказки, когда ему откромсали бороду.

А всё потому, что вражина перевязал башку пёстрой полосатой тряпкой! Ну натуральный «сын тарабарского короля»! Такие же толстые щёки с бакенбардами!

— Сдавайся, скотина! — выкрикнул я.

Колдун весь сгорбился и аж посинел от усердия. Однако молния плеснула из его сведённых рук совсем не сиротская.

Темир благоразумно послушался доброго приказа и уже набирал высоту. Потом он свистнул, и Гиреш, что принёс меня сюда, тоже захлопал крыльями, поднимаясь в воздух. Это было правильное решение — молнии слишком опасны.

Я оскалился, предвкушая схватку. Мне чесалось убить колдуна до того, как брат приведёт подмогу.

Всё-таки меч у меня противоколдунский только один. А братья-барсы будут неоправданно рисковать, пытаясь подколоть этого тарабарского идиота! Наверное, я поддавался сейчас горячей крови Камая. Парень хотел сражаться, и удержать его в обороне до появления барсов было попросту невозможно.

Темир засвистел где-то в высоте, собирая своих. Он нравился мне всё больше: взрывной, но отходчивый, способный быстро подчиняться приказам.

Брат тоже успел войти в раж. Послав его за подмогой, я у него конфету изо рта вытащил. Надо делать из парня сержанта, толк будет.

Колдун что-то прочёл на моём лице. Надеюсь, что извещение о скорой немилостивой смерти.

Он запаниковал и стал прямо-таки сыпать молниями.

Я отбил одну, вторую, третью. Ужаленные драконьим мечом, они шипели и быстро гасли в траве.

С каждым ударом молнии о лезвие меча я потихонечку приближался, лишая раненого врага возможности манёвра. И его убежище между корней постепенно превращалось в ловушку.

Пара минут, десяток молний — и я был уже в трёх шагах от дерева, где укрылся колдун.

Замах, подшаг! Меч провернулся в моей руке, словно бы сам отражая молнию, и резко пошёл вниз, грозя разрубить колдуна пополам.

Воздух дико завизжал над его головой. Верно, сработало какое-то хитрое заклинание или амулет.

Я ощутил дрожь в пальцах, словно меч ударил в препятствие.

А потом мощная вспышка вдруг осветила полянку, где мы рубились, и визг прекратился, а меч свободно скользнул вниз, едва не задев колдуна.

Вот этого он явно не ожидал!

— Стой, воин! — заорал колдун.

Он подпрыгнул и сумел перевалиться через корень, прячась от меня за ствол. Ногу этот мерзавец приволакивал, но двигался резво.

Я тоже перескочил через корень, занося меч, чтобы отбить очередную молнию.

Смола на стволе сосны зашипела и вспыхнула от огненного удара! Эх, была бы у колдуна борода, замоталась бы сейчас как у Карабаса!

Колдун всплеснул руками, но больше из них ничего не вылетело — иссяк, бедняга. Тогда он выхватил из-за пояса саблю и кое-как отразил мой следующий удар.

«Ну, где ваши молнии, дяденька? Утомились? Так я вам сейчас и ручонки укорочу!»

Удар в нижнюю часть клинка, под самую гарду, и сабля колдуна со звоном полетела в кусты.

— Стой, воин! — заорал он, растопыривая руки. — Я заплачу за свою жизнь! У меня есть то, что тебе нужно!

— Мне ничего не нужно! — Подшаг, замах…

Колдун с воем бросился за ствол.

Выкрикнул:

— Я расскажу, кто тебя ищет!

— Терий Верден, а кто ещё? — подшаг.

— Это Нангай рассказала тебе? Не верь ей! Большей вруньи небо не видело! Тебя ищет главный колдун правителя, Шудур! Я знаю зачем! Ну, стой же! Опусти меч!

Я остановился. Хоть и понимал, что даю колдуну возможность накопить энергию и снова вызвать молнию. Однако информация была мне тоже очень нужна.

— Ну и зачем я сдался главному колдуну?

— Давай сядем и поговорим, как люди! — Враг дышал хрипло, словно я полчаса гонял его вокруг дерева.

В небе надо мной засвистели. Потом зашумели крылья. Значит, Темир собрал барсов, и они снижаются.

Я поднял руки над головой, делая запрещающий жест. В помощи волчьих всадников мне выгоды пока не было, скорее, наоборот.

Колдун уставился на меня совой, он тоже слышал шум, но боялся отвести глаза и посмотреть вверх.

— Говори так! — приказал я.

— Хорошо, — он затряс головой, пытаясь кивнуть. — Дай только, я отдышусь немного. Ты же видишь — я ранен.

— Кончай болтать! — усмехнулся я. — Кто ищет меня и зачем?

— Ищут не тебя, а твой меч, — выдавил колдун. И тут же зачастил: — Давай поторгуемся, воин? Меч, который ты нашёл в долине, дорого стоит. Я — очень богат. У меня есть золото, эликсиры вечной жизни…

— Ты знаешь, кто убил правителя Юри? — вырвалось у меня.

— Конечно! — расплылся в нехорошей улыбке колдун.

И тут же десяток призрачных воинов встали между нами. Проклятый «сын тарабарского короля» просто собирался с силами!

Я отпрыгнул и выхватил второй меч. Помнил, что демон Мергена почти не уступал мне по мастерству. А десять демонов?

Колдун сипло дышал от магических усилий, но призраки постепенно сгущались, наливались темнотой. А в глазах у них уже играло отсветами адское пламя.

Ещё минута — и они превратятся в смертельное оружие!

Колдун расплылся в ухмылке. Теперь, за стеной из густеющих призраков, он снова ощущал себя в безопасности.

Гадко захихикав, он ткнул в меня пальцем:

— Что, доболтался, щенок? Запомни, врага нужно добивать сразу! Болтливость — большой порок, если…

Он осёкся и уставился вверх.

Прямо над моей головой захлопали крылья. Кто-то снижался, судя по шуму — один.

Брат не смог меня бросить?

— Темир, назад! — зарычал я. — Прочь!

Барсам здесь было не справиться. Я должен сам что-то придумать, только мой меч способен убивать демонов.

Но меня не услышали. Что-то плюхнулось в траву чуть позади меня. Я оценил по звуку, не поворачивая головы.

— Кинь его мне! — услышал я испуганный голос Шасти. — Мне! Он в моей сумке! Скорее кидай!

— Ах ты, мерзавка! — прошипел колдун, увидев дочь. — Да как ты смеешь идти против отца! Я что, зря тебя столько учил⁈

— Ты? Учил? — Шасти задохнулась от возмущения. — Ты мне всегда говорил, что я — бездарность! Что я — ничего не умею! Криворукая!..

— Это чтобы ты знала своё место, дура! — взревел колдун. — Пошла прочь! Ты не можешь противиться тому, кто тебя, дуру, родил!

— Да какой ты отец⁈ — завизжала Шасти. — Ты хотел отдать меня этому жирному Пангеру четвёртой женой! Он бы убил меня, как убивает всех своих жён! Убил!

— Дура! — заорал колдун. — Это была тщательно задуманная игра! Я хотел шантажировать Пангера! Мне нужен был свой человек в его доме! Отойди! Прочь! — Тут он сообразил, что Шасти нужно не ругать, а уговаривать, и голос его сразу стал льстивым: — Девочка моя, прости, что не рассказал тебе ничего! Я думал, тебе рано знать мои планы! Ты — самое дорогое, что у меня есть! Я заберу меч, и мы полетим домой! Ну, хочешь, меч останется у тебя? Возьми его, как подарок! Хочешь — никакого замужества не будет? Полетели домой?..

Я смотрел в слащаво-приторное лицо колдуна, ещё различимое за стеной густеющих, облекающихся плотью демонов, и понимал — он не врёт.

Колдун по-своему любил Шасти. И не хотел ей злой судьбы.

Просто его интересы требовали такой вот подставы — отдать девчонку за мерзавца-конкурента, втереться к нему в доверие, чтобы отобрать влияние, а потом и жизнь.

Девчонка, да ещё и магически обученная — отличная ловушка. А унижал он её, чтобы не думала о себе много и слушалась отца. Можно сказать, из лучших родительских побуждений.

Но девочка-подросток такой «любви» не поймёт. Мало того — эта «любовь» её покалечит.

— Враньё! — твёрдо сказал я. — Шасти, ты мне сама говорила, что отец всегда врёт! Не верь ему!

Девушка вздохнула со всхлипом — наверное, опять плакала. Я не мог обернуться — призрачные воины становились всё более реальными и напасть могли в любую секунду.

— Кидай мне его! — прошептала Шасти. — Иначе он убьёт тебя! Ну, скорей же!

Я наконец понял, что именно она просит. Перехватил короткий меч так, чтобы пальцами зацепить сумку, привязанную к поясу. Дёрнул, обрывая завязки. Швырнул за спину.

— Не-ет! — заорал колдун, и демоны бросились на меня.

И тут же раздался залихватский свист Темира, а волчьи всадники посыпались с неба.

Они спрыгивали на лету, сжимая в руках мечи. Крылатые волки взмывали вверх, а их хозяева перекатывались и бросались в бой.

Братья-барсы могли только отвлекать демонов, не давая им навалиться на меня всем скопом. Но и это уже было немало.

Я крутился как бешеный, парируя удары и нанося их по чёрным телам, отвечающим холодом и огненными вспышками.

Клинок стонал от нагрузки, но не ломался, а сталь его разгоралась всё ярче, словно бы поглощая энергию напавших на меня тварей.

Я ощутил покалывание в руках. Мне показалось даже, что пальцы светятся. Наверное, это были отблески от свечения стали.

И вдруг призрачные воины остановились. Начали мутнеть.

Только тогда я сумел оглянуться. Шасти, моя нечаянная жена, держала в ладонях этот проклятый чёрный камень и что-то шептала над ним.

Я догадался, что демоны подчиняются чёрному камню. Но непонятно, был ли такой же камень у колдуна? А если был, то, выходит, дочка сильнее отца?

Призраки, так и не набравшие полную силу, таяли. Но и камень в руках Шасти становился всё меньше.

Я видел, как дрожат от магического усилия её худенькие плечи, и жирные черные капли текут по запястьям.

Хлоп, хлоп, хлоп… Призраки исчезали, как мыльные пузыри.

Когда исчез последний, я, плюнув на колдуна, бросился к девушке. Вытащил из её сумки кусок кожи и накинул на жирную тварь, отсекая её от реального мира.

— Кай, туда! — заорал Истэчи, указывая мечом. — Колдун побежал туда! Надо его поймать!

— Стойте! — пискнула Шасти. — Остановитесь! Пожалуйста!

Наверное, ей всё-таки стало жалко отца.

Но отступить я не мог. Ноги сами понесли меня следом за Истэчи и Темиром, преследующим колдуна.

Меня обогнал Гиреш, спланировав сверху. Погоня — это было то, что нравилось крылатым хищникам.

Колдун не успел уйти далеко. Он едва тащился, из-за повреждённой ноги.

Волки догнали его первыми. Окружили и клацали зубами перед самым носом, понимая, что враг выдохся.

Колдун вскидывал руки, пытаясь создать молнию, и звери шарахались, чтобы тут же подскочить ещё ближе.

Темир и Истэчи опередили меня, но ждали, уступая право зарубить загнанную тварь.

— Сдохни, гад! — я прыгнул к колдуну и занёс над ним меч.

— Не убивай меня! Я всё расскажу! — заорал он.

— Кто убил правителя Юри?

— Его убил младший сын, Камай!

— Кто сказал тебе это? — выдохнул я, ощущая, как кровь застывает в жилах.

Я знал, что Камай не мог убить отца, ведь тогда не было бы истории с местью. А вот обвинить его в этом могли запросто.

— Это он! Он предал отца! Об этом на каждом углу кричали глашатаи! Камай — предатель! Убийца! Убийца! Убийца! — верещал колдун, не понимая, что я и есть Камай.

Лицом и телом, но не сознанием. И это меня спасло.

Колдун видел, что кровь отхлынула от моего лица. Наверное, он всё-таки догадывался, что я — княжич. Дразнил, заставляя кинуться на него.

Но я не кинулся. Остановился, смерил презрительным взглядом. Замахнулся медленно, чётко…

И тут, опережая мой удар, свистнул короткий меч, брошенный, словно метательный нож, и вонзился колдуну прямо в грудь.

Пффф! Огненная вспышка разорвала тело колдуна почти пополам! Он взорвался, словно шахид!

— Ни хера себе! — радостно сказал Истэчи. — Ты меня учил меч кидать — я попал, да! Хорошо! Это твоя жена мне сказала, что надо кидать!

Я обернулся: рядом с приятелем стояла заплаканная грязная Шасти, вся в пятнах сажи от чёрного камня.

Глава 29

Глаза зла

Шасти мелко дрожала от страха и тяжёлой магической работы, которую ей пришлось проделать, уничтожая призрачных воинов.

Я, честно говоря, тоже устал как собака, гоняясь за этим дурным колдуном. Я же раньше даже на лошади не умел ездить, а тут — суровая волчья спина. Да и мечом намахался.

Хотелось сесть и закурить. Но курить было нечего, да и сидеть, в общем-то, негде. А Шасти требовались поддержка и утешение.

Тут всё просто: не можешь помочь очухаться себе — помоги другому. Когда-нибудь всё это зачтётся. И тут даже неважно, в раю или в аду.

Я спрятал мечи: большой сунул за спину, малый — в простенькие деревянные ножны на поясе. И осторожно обнял свою беглянку.

Шасти не соврала мне. Отец невольно признался, что и в самом деле хотел отдать её замуж за ублюдка. А вот имя она себе придумала.

Как там её папаша назвал? Нангай? Что-то подсказывало мне, что это не самое плебейское имя.

Улыбнулся: родовитая мне жена попалась, породистая. В имени Нангай было что-то хищное. Так могли бы называть королевскую кобру или пантеру в ошейнике с шипами, лежащую у трона повелителя мрака.

Впрочем, имя Шасти моей колдунье шло больше. Она тут немного пообмялась у нас, уже не пантера, хотя и не домашняя кошечка. Или это я выдаю желаемое за действительное?

И непонятно, нужно ли мне разоблачать этот маленький женский обман с именем?

Какая разница, соврала мне Шасти или нет? Это же не опасная тайна. Если разбираться в именах, я и сам-то теперь не понять кто: Кай, Камай, Гэсар, Женька. Спроси она меня, какое моё настоящее имя — я ведь и не соображу.

Шасти не сразу доверилась моим объятьям, но деваться ей было некуда — прижалась как миленькая. Я гладил её по голове, постепенно притискивая к себе всё плотнее. (Камай был явно более крепкой половой конституции, чем я в этом же возрасте.)

Барсы тем временем разглядывали то, что осталось от колдуна — кучку костей и сажи, обгоревшие амулеты.

— Не трогайте ничего! — приказал я.

И с удовлетворением отметил, что воины тут же шарахнулись от обгоревших останков. Не только молодёжь, но и старшие тоже.

Постепенно барсы привыкали, что я — парень мелкий, но много чего умею. И духи мне покровительствуют неслабые. И потому я имею право командовать.

Дикари… В моё время любая учительница английского могла объяснить подростку, что он тут не Гарри Поттер, чтобы командовать взрослыми. Даже если бы призрачные барсы нагадили ей на журнал.

В цивилизованных странах детей угнетают морально, зато не убивают физически. Но в этом мире так много магического и просто странного, что взрослые воины даже не пытаются со мной спорить.

Вернее, Мерген пытался, но… Мда… Я вспомнил, что осталось от Мергена, и поморщился. Лучше уж сгореть, как колдун.

Но, вообще-то, в военном лагере барсов и в самом деле непросто было устраивать дедовщину. Тут все с оружием, и каждый стóит ровно столько, сколько он умеет. А я уже накромсал достаточное количество врагов, чтобы завоевать уважение.

Да меня и сразу приняли здесь неплохо. Жизнь в горах трудная. Подлость затравленного мальчишки могла стоить жизни всему роду, и старшие над младшими особо не издевались. Недотёпы сами страдали от своей неумелости, как Истэчи.

Темир вон подёргался-подёргался и признал, что я теперь «старший» брат, а Истэчи — вообще от меня не отходит. Матерится только по-русски, мелочь пузатая. Но тут всё понятно — нашёл себе лидера и к харизме примазывается.

Приятелю со мной здорово повезло. Воин он хреновый, только языком поболтать. Но мне как раз и нужен человек, который будет хвастаться за меня, репутацию мне создавать. У меня и в своём мире это не получалось.

Я рассмеялся, но тихонько, про себя, пряча улыбку. И продолжал наглаживать Шасти, как гладил Бурку.

Сознание быстро взяло верх над инстинктами тела. Я здесь — не просто так. Нужно искать выход из сложившейся ситуации, а не создавать себе лишних проблем.

«Жениться» мне сейчас не ко времени, да и Шасти ещё рановато. Что я буду делать, если она забеременеет? Моё дело — месть, что б её разорвало вместе с Синклитом.

Вот только мстить я был совсем готов. Не хватало понимания мира. Ведь если Камая ещё и оклеветали, то дело тут совсем непростое.

Зато я — как дно корабля ракушками — уже оброс связями. Дикого крылатого волка подобрал, девчонку, друзей завёл.

В своём родном мире я тоже постоянно обрастал нечаянными друзьями. Наказание у меня, что ли, такое?

Мне нужно решать задачу — искать убийцу правителя Юри. Для этого требуется сплотить выживших после битвы воинов, обеспечить тыл, организовать сопротивление терию Вердену. А ещё хорошо бы сходить в стан врага на разведку, узнать, что там за гнездо у этих колдуняк?

А вместо этого я обнимаюсь с малолеткой и учу Истэчи материться. Мда…

С другой стороны — приятель мне много чего рассказывает. Болтун — находка для шпиона.

С его слов я уже знал, кто здесь кому родня, кто как себя проявлял в военном лагере, что умеет, чего боится.

Был только один человек в моём окружении, поведения которого я пока понять не мог — шаман Ичин.

Ну, хорошо, он ранен, но ведь жив? А чего не трепыхается?

Ичин был готов отдать власть в отряде барсов сначала Мергену, потом Ыйгену, потом мне. А ведь он явно не один год командовал пусть не военным, но отрядом наёмной охраны. И уважением пользовался — это и сейчас было заметно.

Что с ним стряслось? Истэчи сказал, что семьи у него нет, вся забота — отряд воинов рода барса. Так чего он дурит?

Нам пора было поговорить вдвоём, но тайно, наедине. Скелеты в наших шкафах могут оказаться небезопасными для окружающих.

Ичин был мне нужен. Я не пацан, чтобы не понимать, что пока ещё не готов командовать. И через год не буду готов. Может быть, через два?

Лет в шестнадцать — уже куда ни шло, были в истории такие зелёные полководцы.

Но у меня нет этих двух лет. Значит, мне понадобится прикрытие — лояльные ко мне командиры, которые будут доводить приказы до воинов. Ну и логистикой заниматься, с ней мне и за два года не сладить.

Я даже не знаю, где воины Ичина берут оружие, амуницию, как приручают крылатых волков? Какой провизией можно тут запастись, кроме сушёного мяса?

Тактически я скоро, наверное, сориентируюсь. Освоюсь с местностью и обычаями. Подберу себе крылатого волка, разберусь техникой сражения в воздухе. А может, Камай и сам её знает? Нужно только попробовать, и получится как с мечом?

Хорошо бы. Но вот стратегия у меня пока на нуле. Я ничего не знаю о тех, с кем придётся воевать. И эти пробелы нужно срочно закрыть, а как? С помощью Шасти, разве что?

— Тебя как зовут-то на самом деле? — спросил я девушку, видя, что она слегка успокоилась.

Шасти тяжело вздохнула.

— Ну, не хочешь говорить — и не надо, — улыбнулся я. — Мне, в общем-то, не с именем жить, а с тобой. Как думаешь, если меня и в самом деле ищет главный колдун, скоро ли он пришлёт сюда кого-то ещё?

— Н-не знаю, — выдавила Шасти, захлопав глазами.

Не подумала об этом? Или удивилась, что я не стал пытать её про имя? Девушки — они такие, им про имя важнее, чем про что-то серьёзное.

— А долго лететь до ставки терия Вердена? Сутки? Больше?

Я посмотрел в полуденное небо: не летит ли там ещё какой-нибудь дракон? Но в кедровнике обзора считай, что и не было. Плохо.

Барсы предполагали, что от крепости правителя Юри, захваченной врагами, дракон может долететь до нашего лагеря примерно за сутки. Интересно, а что скажет моя маленькая жена?

— Смотря как лететь, — Шасти вытерла тыльной частью ладони глаза. Опять, значит, ревела тихонечко. — Сильный колдун может направить дракона вперёд времени с помощью магии. Но это больно. Кости потом очень тянет.

Она поёжилась.

— Значит, вы с отцом вылетели почти в одно время? — догадался я. — Только ты обогнала его с помощью магии?

Шасти промолчала, но мне уже и не нужно было её: «Да».

Она ведь и в самом деле выглядела больной уже при нашей первой встрече. Теперь понятно: её измотал перелёт. Она очень торопилась первой найти меч.

А папаша летел следом не торопясь. Откуда ж он знал, что дочка решится его обставить?

— А это очень трудно — обгонять время? — спросил я.

Шасти вздохнула.

— У меня тоже был обещанный камень, — прошептала она. — Он выгорел весь, а силы в нём очень много.

— Обещанный камень? — удивился я.

— Ну вот такой же, — пояснила девушка, тряхнув рукой, в которой держала «глаз колдуна», плотно завёрнутый в кожу. Он был теперь вполовину меньше, чем раньше. — Я много лет выращивала его, а растратила за одну ночь. Отец бы меня…

Она запнулась и заревела, уткнувшись в моё плечо. Только теперь она по-настоящему поняла, что грозного отца больше нет.

Я прижал её к себе покрепче, но расспросить было надо.

— А как ты узнала, где искать меч?

Шасти всхлипнула и замотала головой.

— Я же говорила!..

— Я помню: твой отец увидел куда лететь через камень. А ты?

— Отец следил за вами в «зеркало воды», а горы приметные, — пролепетала Шасти, размазывая слёзы. — Многие видели. Колдуны в саха сидят рядом.

Я замер, поражённый неприятным предчувствием.

Спросил:

— Шасти, а другой колдун может следить за нами сейчас через камень твоего отца? Смотреть в его «зеркало»? Ведь ты разворачивала камень, когда сражалась с призраками.

Девушка задумалась, потёрла синяк на лбу.

— Такое возможно, — кивнула она. — Но только если Шудур приказал кому-то постоянно вслушиваться и искать наш камень в горах.

— А скажи… — я задумался, подбирая слова.

Знают ли колдуны Камая в лицо? Как мне спросить, чтобы не насторожить девушку?

— Скажи, я похож на… — Посмотрел на Истэчи, вспоминая его «гражданское» имя: — На Шуну?

— А вы — братья? — удивилась Шасти.

— Нет, но мне казалось, что мы очень похожи. — Я улыбнулся и продолжил расспросы: — А на кого я похож?

— На Темира, наверное, — замялась Шасти. — Но ты мне больше нравишься! Только глаза у тебя странного цвета и волосы криво обрезаны. Хочешь, я сделаю так, чтобы было красиво?

Я кивнул сам себе. Шасти не знала, как выглядит княжич Камай. И отец её всё-таки, наверное, тоже не знал, иначе бы взялся меня шантажировать.

Интернета в этом мире нет, фотографий тоже. Княжич был маловат для наследования, и особо к нему не присматривались. Мальчишка как мальчишка — шустрый, чернявый.

Значит, если колдун и видел наш бой с отцом Шасти — он следил за мечом, не за мной. Дорогое, наверное, оружие, раз рубит демонов и защитные заклятья.

И колдуны терия Вердена обязательно придут за мечом Камая. Он слишком опасен для них. Слишком важен для них.

А вот меня они вряд ли узнали, и это уже маленький плюс: одно дело искать меч, другое — ловить наследника. Кипиш будет и там, и там, но всё-таки разный.

Как ни крути, сутки у нас точно есть. За это время надо решить, что делать с камнем и как тащить Бурку.

Оставаться в лагере было нельзя. Теперь о нём в ставке терия Вердена каждая магическая собака знает. Тут лучше бы вообще уйти за границы сектора, чтобы не нарываться.

Но где тут «границы сектора»? Как их определить? Дальностью перелёта на драконах?

— Сколько дракон может лететь непрерывно? — спросил я Шасти. — Сутки, двое?

Девушка хихикнула:

— А как же он будет спать в полёте?

— Но весь день — может лететь?

— Если хорошо заботиться и кормить, — кивнула она.

— А почему за мечом полетел именно твой отец, раз видеть нас через камень могли все колдуны?

— Это был его камень. Его право, — пожала плечами Шасти. — Другие могли бы, конечно, но лучше всего камень подчиняется своему хозяину.

— Стоп, — нахмурился я. — Камень был его, а управляешься с ним ты?

Девушка затравленно посмотрела на меня.

— Я всегда и управлялась, — прошептала она. — Отец заставлял меня делать всякую чёрную работу. Очень трудно заставить теневика обрастать бронёй из камня. Но иначе он быстро погибнет в чужом для него мире.

— В чужом?

Шасти кивнула.

— Мы вызываем тени из нижнего мира. И сначала они — как призраки. Ты же их видел сегодня?

Я закусил губу. Выходит, и Мергена, и Ыйгена угробила эта милая девушка с шишкой на лбу? Это она вырастила убивший их камень?

— А призраки, которых вызвал твой отец, сильно отличаются от того, что сидит в камне? Или они такие же?

— По сути — они одно, — согласилась Шасти. — Но призванные души — ещё не воины. Они всего лишь «глаза зла». Мы призываем их из царства Эрлика, глухих и забывших себя. Там, внизу — они смотрят на зло, и зло потом глядит через них в наш мир, притягивая тьму. Тьма постепенно оседает и становится каменными доспехами. Глупец, что возьмёт такой камень, ощутит «обещание». Камень будет обещать ему силу, власть, богатство. И если воин отдаст себя обещанию, тень поглотит его, превратив в демона.

Девушка остановилась и поглядела на меня с опаской. Но пугали её не призраки и «глаза камня», а моё хмурое напряжённое лицо. Она не понимала, чего я злюсь.

Ерунда же, ага? Бац, и из человека получается демон.

Это было в обычаях её мира, и ничего особенно страшного она в этом не видела. Главное — чтобы я не ругал её за гибель двух наших людей, а так… Демоном больше, демоном меньше…

— А зачем духам броня из камня? — спросил я, чтобы не молчать.

В моём сознании возникали и гасли страшные картины здешнего ада, где толпами бродят призраки — готовые кандидаты в демоны.

— Свет очень опасен для души, что пришла из мрака, — охотно пояснила Шасти. — Камень — её броня, защита.

Она приободрилась, ведь я ничего не сказал про тех, кого уже погубил этот проклятый камень.

Я вздохнул.

Мне надо было убить её сразу. Но я объявил это адское отродье женой. И что теперь с ней делать? Разве её можно как-то перевоспитать? Или… они все здесь такие?

А я? Ведь и шаманка спускалась в ад за душой Кая. Значит, часть моей души — адская?

Какой жуткий бред. Если бы я сам не видел этих теней, постепенно наливающихся чернотой…

— Значит, тень, что всё ещё живёт в камне, сильнее только что призванной тени? — уточнил я. — А насколько?

— Не знаю точно, — ответила девушка задумчиво. — Отец говорил, что теневик, облачённый в броню из камня, сильней его бестелесных сородичей. Можно позвать тени, если ты обладаешь достаточным знанием, и они придут. Но они слишком легки и уязвимы. Вспомни — их было около дюжины, но ты довольно долго сражался с ними один. Будь они все «глазами камня», я не успела бы ничего предпринять.

— А почему камень постепенно разрушается?

— Жизнь демона — овеществлённое зло. Ужас и смерть. Израсходовав тьму — он снова станет лёгким, и душа его уйдёт к Эрлику. Власть мимолётна, разве ты не знал?

— Власть — это зло? — с удивлением уточнил я.

— Власть — это власть, — улыбнулась Шасти. — Но камни дают обещание власти, возбуждают в тебе жажду. Обещание власти — это и есть настоящее зло. Это жажда, которой не утолить.

— Головоломно, — признался я. — То есть злой — это тот, кто сулит тебе власть, заманивает ею? А сама по себе — она, как снег с дождём? Ни хорошая, ни плохая — просто погодное явление?

— Ты умный, — обрадовалась Шасти. — Тебя учили наукам?

Ага, банан у меня был по философии.

— Не учили, — признался я. — Самородок. А вот ты — самое главное мне не сказала!

— Что? — она вздрогнула, предчувствуя мой вопрос.

— Сколько ещё камней ты сделала? И сколько из них колдуны подкинули барсам?

Шасти покачала головой.

— Я не помню, — сказала она. — Этот камень, — она взвесила в руке остаток колдовского «глаза». — Был создан примерно два года назад. Кажется, тогда у нас росли два или три камня. Отец потом сам ими распоряжался. Может быть, попали они и в вашу землю.

— А ты можешь распознать человека, владеющего таким камнем?

— Могу, но только когда колдун, что дал его человеку, уже пробудил его. Заранее — нет. Если камень спит — может быть, только волки могут его учуять.

— Волки? — вскинулся я.

— Настоящие, дикие. Как твой Бурка.

— Кай! — вмешался Истэчи. (Я видел, Темир давно подначивал его влезть в наш разговор). — Харэ базарить! Нужно назад лететь! Ичину сказать, чего тут вышло!

Я еле удержался от смеха. Хоть бы чему хорошему от меня научился, так ведь только тащит чужие слова!

Барсы уже закопали останки колдуна и советовались, что делать с тушей поверженного дракона. Времени у нас было в обрез, а туша-то — здоровенная.

Там было много добра — шкура, когти, зубы, мембраны крыльев. Те сапоги, что я носил, были подбиты именно драконьей кожей — лёгкой и прочной.

Бросать тушу дракона сейчас, когда нам нужны и мешки, и палатки, и обувь, и всякая магическая утварь, было неразумно.

Я предложил разделиться — большая часть барсов останется снимать шкуру с дракона, пара-тройка полетит со мной в лагерь, а потом вернётся с мешками для трофеев. Мешки, запасное оружие и часть припасов уцелели — они были припрятаны в лесу и в овраге.

Командовать барсами я оставил Темира, он меня вполне устраивал как десятник. И ему, а не мне пришлось ругаться на волков, не желающих никуда лететь.

Довольные звери нежились в траве. Они напились драконьей крови и были в игривом настроении.

— Кровь дракона очень полезная, — вздохнула Шасти. — Из неё можно сделать много лечебных снадобий.

— Годится, — легко согласился я. — Привезём и бурдюки для сбора крови. — Я обернулся к Темиру: — Крови берите побольше, может, и Бурке она на пользу пойдёт!

— Ты так любишь своего волка? — удивилась Шасти.

— А что не так?

— Кровь дракона — очень дорого стоит. Можно взять за неё оружие и монеты. Зачем тратить на волка?

— А ты знаешь пословицу: делай добро и бросай его в воду, потом всплывёт? — спросил я.

Она помотала головой, пытаясь вникнуть.

Переспросила:

— Что всплывёт?

— А то и всплывёт, — ответил я уклончиво. — Только не с Буркой. Звери — помнят добро, а вот с людьми иногда и всплывает потом.

Я усадил Шасти впереди себя на Гиреша, в который раз удивляясь, как он может взлетать с таким грузом?

Но волк справился. Он разбежался, тяжело захлопал крыльями и набрал высоту.

«Физика отдыхает, — подумал я. — Может, мне всё-таки это снится, а?»

Глава 30

Вспомнить все

Лететь с двумя всадниками Гирешу было гораздо тяжелее. Он чаще взмахивал крыльями, но вперёд себя никого не пускал, предупреждая рычанием самых рьяных из собратьев-волков.

Гиреш был настоящий вожак, не чета своему хозяину, Ичину.

Вот и мне пора было решать в этом мире вопросы с властью. Хватит уже запрягать, надо ехать. Только куда?

Нужен был чёткий план, а планы строятся на знании местности, ситуации, людских резервов и материально-технической базы.

Что знал об этом мире? Слёзы, а не информация. Может, у Ичина хотя бы карта местности есть?

Молодые барсы даже расспросов про карту не понимали. Зачем рисовать местность? Они и так всё знают, молодые да бессмертные…

Читать знаки умели двое. Считали вроде бы все, но как Истэчи: знакомые предметы быстро, незнакомые — с помощью пальцев.

Истэчи, например, сразу соображал, сколько воинов идёт по тропе, но начинал загибать пальцы, чтобы узнать, сколько камешков я перед ним кладу.

Сначала он большим пальцем правой руки загибал четыре соседних пальца. Потом отмечал эту четвёрку, загибая один палец на левой, и повторял операцию на правой, сопя и вздыхая. Глядя на его усилия, я не знал: плакать мне или смеяться.

Молодых барсов надо было обучать всему: писать, считать, биться на мечах. Но и они могли многому меня научить — охотиться, маскироваться в лесу, летать, наконец.

Парни здесь были способные — в диких горах дураки не выживают. Вот только с налаживанием обучения я буду запрягать слишком долго.

Сколько времени нужно, чтобы превратить эту вольницу в нормальную боевую единицу? Год, два, пять?

За это время терий Верден подомнёт под себя все окрестные племена. А через пять лет люди вообще забудут, что жили иначе. А потому — действовать надо сейчас, пока раны ещё не зажили и не всех павших успели оплакать.

«Может — надо без плана? Ну её, эту стратегию?» — мелькнула мысль, и тут же горячий ток побежал по жилам.

Такое решение нравилось моему здешнему телу. Камай рвался в бой, и стратегические расчёты плохо держались в его голове.

В моей. Я снова стал подростком. Всё моё тело звенело от радости полёта. Я обнимал Шасти, крепко прижимая к себе, и больше мне ничего не было нужно. Только лететь на битву. Только ветер в лицо и шум крови в ушах. И ярость оружия.

Хорошо, что Гиреш, завидев чёрное пятно выгоревшего лагеря, сам пошёл на снижение. Я бы вот так и нёсся сломя голову и не разбирая дороги.

Но Гиреш сам принял решение: опустился у края оврага. Сюда не дошёл огонь, уничтоживший военный лагерь.

Ссадив Шасти со спины волка, я спрыгнул на землю, погладил зверя по седой морде:

— Спасибо, братишка!

Гиреш неуклюже махнул хвостом.

Поведение волков тоже оказалось загадкой. Я ожидал от них звериной бесшабашной свирепости, но нет. Волки были достаточно миролюбивыми животными.

Между собой они практически не дрались, на людей нападали неохотно — я видел, как Луна, атакуя охранников колдуна, клацала челюстями больше для вида.

Вчера я списал это на саботаж, но сегодня другие волки помогали нам загонять папашу Шасти. Будь они псами — разорвали бы колдуна на куски.

Лишь запах драконьей крови сумел как следует раззадорить наших крылатых хищников. Может, в природе драконы — их естественные враги?

Зато нажравшись драконятины, волки просто лучились от удовольствия. Даже на хмурой морде Гиреша разгладились складки, словно он помолодел слегка.

Я встряхнул головой: задумался, а не время. Огляделся запоздало, но ни Ичина, ни Ойгона не заметил. Эти-то куда делись? Надо было мне сверху глянуть. Размечтался, подросток недоделанный.

Посмотрел на сумку с колдовским барахлом, которую моя жена всю дорогу крепко прижимала к груди, а сейчас прилаживала на пояс. Хмыкнул.

Шасти заметила мой взгляд, ощетинилась, как ёжик, и ещё крепче сжала в руках свои богатства.

— Ладно, если помнишь клятву и не будешь никому вредить… — я пристально посмотрел ей в глаза. — Ты теперь — моя жена, помнишь? А это… — я кивнул на воинов-барсов, которые опустились рядом со мной и уже полезли в овраг, чтобы забрать мешки для добычи. — Твой род, твоя новая семья.

Шасти с готовностью закивала. Что же у неё такого ценного в этой сумке, раз согласна на что угодно?

— Эй, смотри! — ко мне подскочил радостный Истэчи с окровавленным мешком из шкуры оленя. — Я Бурке драконьей крови привёз!

— Молодец! — обрадовался я, думая, что жрать опять хочется, и таким манером к вечеру я тоже не откажусь от сырой крови. — А Ичин где?

Истэчи огляделся, но шамана, разумеется, не нашёл. Закатил глаза: «Тенгри знает».

— Держи! — он сунул мне окровавленный мешок. — Сейчас разыщу!

Я улыбнулся: в пятой точке у приятеля явно имелся моторчик.

— Пойдём, волчару порадуем, Шасти? — обернулся я к девушке. — Пойдёшь со мной?

Она кивнула и несмело улыбнулась в ответ.

Отдать ей сумку с колдовскими снадобьями, было, конечно, страшным риском. Но ведь она меня сегодня спасла. Могла бы просто промолчать — а вдруг самозваному мужу каюк побыстрее придёт?

Но Шасти не промолчала. Значит, попробуем доверить ей это барахло. Разобраться бы ещё, какая в нём польза?

Бурка чинно возлежал рядом с убежищем между камнями. Барсы копались там, добывая мешки и верёвки. Волк взирал благостно, понимал, что это «свои».

Учуяв меня и мешок с кровью, он повернул голову и облизнулся.

— Сейчас, Бурочка, — сказал я, снимая с так и не разожжённого кострища котёл для каши. — Покормим тебя.

Я поставил перед Буркой котёл и развязал горловину мешка.

Бурка занервничал. Он вскочил и переступал лапами, совсем как собака, которой насыпают в миску любимый корм. Но под руку не лез, гордый.

Я навалил полный котёл свернувшейся крови и отошёл в сторону.

Бурка принюхался, сунул морду в котёл и начал аккуратно-благородно лакать. Но, лизнув пару раз, не выдержал и, давясь, кинулся заглатывать огромные куски.

Гиреш, что притащился следом за мной к убежищу, тоже заинтересовался вкусной едой. Кровь — она, наверное, повкуснее мяса.

Но шерсть Бурки встала дыбом, а из оскаленной пасти донеслось такое рычание, что шарахнулись и мы с Шасти.

Гиреш отступил с достоинством: мол, я же только посмотреть.

— Как ты его не боишься, — выдохнул Истэчи.

Он уже оббежал лагерь и принёсся обратно. Видел, как мы отскочили от Бурки.

— Бурка просто оголодал, — пожалел я зверя. — Мы тут держим его на одной воде. А ему сила нужна, чтобы рана закрылась.

Истэчи не согласился, замотал головой. А Гиреш облизнулся, зевнул и ушёл в тенёк.

Не знаю, что он подумал о хамском поведении дикого волка, но к чужой миске потерял всяческий интерес. А ведь из ездового волка можно было вылепить не меньше трёх таких дикарей, как Бурка.

Казалось бы, мой волк Гирешу — на один укус, а вот поди ж ты…

— Ты Ичина нашёл? — спросил я приятеля.

— Он с Ойгоном ушёл, к пропасти.

— А зачем?

— Кто же у него спросит? — растерялся Истэчи. — Нехорошо. Ушёл и ушёл.

— Про пропасть тебе часовые сказали? — догадался я.

Он кивнул и хотел поднять мешок с остатками крови. Но Бурка опять зарычал, нетрожь, мол, моё.

Истэчи отдёрнул руку и покачал головой:

— Ну и злой он у тебя.

— Пусть отъедается, — разрешил я. — У дракона крови много, всем хватит. Людям-то её можно?

— Я бы попробовал, — улыбнулся приятель. — Добыча редкая. Я только вяленую драконятину ел. А из крови дракона и бараньих кишок — колбасу, говорят, делают. Вкусную.

— Кровь дракона съедобна, — кивнула Шасти. — Только её варить надо. Сырую дают во время обрядов. Она расширяет душу и даёт на время другое зрение.

— Галлюциноген, что ли?

— Не знаю, — растерялась девушка.

Я понял, что похожего слова в здешнем языке нет, и я опять произнёс русское.

— А Бурка у нас не забалдеет с сырой? — забеспокоился я.

— Волкам точно дают сырую кровь, — успокоил меня Истэчи. — Да и как бы им не давать — они сами жрут.

— Ну ладно тогда. — Я посмотрел на Бурку, плюхнувшегося рядом с опустошённым котлом: — Ты лежи, выздоравливай. Но лучше пока больше не ешь, а то тяжело тебя будет тащить. Скоро уходим отсюда. А ты… — я повернулся к Шасти. — Садись рядом с Буркой и ни шагу от него. Мне с Ичином поговорить надо.

— Я с тобой! — подхватилась Шасти.

И даже сама взяла меня за руку.

— У меня мужской разговор, понимаешь?

— А я — рядом, на камушке посижу! Я далеко, чтобы не слышать! Ну, пожалуйста? — она заглянула мне в глаза и несмело улыбнулась.

Я пожал плечами. Боится она, что ли, оставаться с мужиками в лагере?

— Ладно. Но где посажу — там и будешь сидеть! — предупредил я строго.

Шасти с готовностью закивала. Вот же хитрая. Такая маленькая, а уже знает, как выпрашиваться.

Ичина я и в самом деле застал у скалистого обрыва в конце охотничьей тропы. Именно здесь мы хотели подловить колдуна.

Предводитель барсов стоял один и молча смотрел вниз. Он был в своём шаманском прикиде. Верно, что-то хотел попросить у духов.

Я оставил Шасти в кустах — посадил на поваленную сосну. А сам пошёл к Ичину, стараясь производить побольше шума, чтобы шаман меня точно заметил.

Он словно не слышал: уставился вниз и даже не пошевелился ни разу, пока я пинал камушки.

— У меня есть вопросы, — сказал я негромко.

— Какие? — так же тихо отозвался шаман.

Значит, слышал. Просто не реагировал.

— Хочу понять, что ты намереваешься делать дальше? — начал я в лоб.

— А ты уверен, что будет какое-то дальше? — Ичин перестал смотреть вниз и обернулся ко мне.

Выглядел он плохо. Под глазами залегли тени, а сами глаза потухли.

— А почему нет? — нахмурился я.

Мне не нравилось потерянное выражение лица шамана и тёмные провалы его глаз.

— Ты не поймёшь, — сказал он. — Ты ещё слишком юн, Гэсар.

— А ты расскажи, и я постараюсь понять. Только расскажи с самого начала? Я очень много забыл.

Ичин покачал головой, губы его сжались, словно он не хотел выпускать слова.

Я ждал.

Шаман снова посмотрел в пропасть. Он не хотел меня видеть, не хотел спорить со мной. И всё же ответил.

— Мы все умрём здесь, — сказал он тихо. — Очень скоро умрём. Армия разбита, Гэсар. Мы проиграли. Найманы и колдуны будут рыскать по горам на волках и драконах, пока не уничтожат нас всех.

— Люди вообще смертны, — легко парировал я. — Разве это причина для уныния? Пока мы живы — надо сражаться. Ведь ты же сражался, я знаю. И страха в тебе не было. А теперь смотришь, как болван китайский, на то, что творится среди барсов, и головой киваешь. Разве ты перестал быть их вождём? Чего ты бродишь словно уже умер?

— Я не смог провести барсов через Огненный перевал, — глухо сказал Ичин, не поворачивая головы. — Он не открылся мне, понимаешь, воин?

— И что? — не отставал я.

— Духи отказались повиноваться мне! — возвысил голос Ичин. — Я не смог последовать за Эргеном. Перевал не пустил. По всем обычаям я должен сложить с себя обязанности вождя и шамана. Но какой смысл передавать власть, если скоро мы всё равно погибнем?

— Что за бред ты несёшь⁈ — нахмурился я. — Уступить власть? Кому? Ну да, нас осталось не так уж много. Но зато хрен нас в этих горах поймаешь!

— Ну и как мы будем воевать против огромного войска терия Вердена? Против десятков драконов и сотен волчьих всадников? Враги сжигают сейчас наши деревни, убивают мужчин, детей, женщин. Забирают мальчиков, чтобы они стали воинами и бились против своих отцов и братьев!

— Это означает лишь то, что жителей деревень нужно уводить в горы, а мальчиков забирать самим, чтобы научить их сражаться!

— Кто их будет учить?

— Если уведём в горы стариков, не способных воевать — будет, кому учить молодых. Есть же в других деревнях воины-ветераны?

— А где они будут жить в горах? Что будут есть, когда придёт зима, об этом ты думал?

— Думал, — кивнул я. — Логистика, связь, обеспечение продуктами и боеприпасами. Обычное дело, вообще-то. Нам нужно не просто увести людей в горы, а разбить стоянки и наладить снабжение. Охотники у нас есть. Они могут прокормить и себя, и группу учеников. А ещё нужны летучие партизанские отряды. И оружие. И хрен тогда кто-то пройдёт по нашим горам!

— У терия Вердена — сильные маги, — не согласился Ичин.

— Ну, так и нашим оружием будут не только мечи! Есть, например, биологическое оружие.

— Что это значит? — Ичин повернулся и уставился на меня.

— Заразные болезни, — пояснил я. — Есть в долине Эрлу могильники после массового падежа скота или гибли людей? Чума, оспа?

— Оспа? — Ичин смотрел на меня, не скрывая удивления. Кажется, он знал это слово — впервые я видел в его глазах живой интерес.

— Оспа — прекрасно передаётся через заражённые предметы. А ещё можно отравить воду в долине, где стоит войско терия Вердена. Спалить урожай ячменя на полях. Нарыть охотничьих ям! Пусть попробуют тут зазимовать, гады.

— Откуда же ты такой взялся? — прошептал Ичин и поднял к небу глаза.

— Во-во, — сказал я. — Оттуда и вывалился. С неба! Ты что, забыл, что меня нашли раненым на поле боя? Лучше давай сядем как нормальные люди, и ты мне расскажешь, всё, что знаешь о найманах. Медленно и подробно! Почему сражение было проиграно, есть у тебя какие-то мысли? И почему вы не смогли уйти через Огненный перевал?

Глава 31

Обращенная стрела

Шаман нахмурился, смерил меня взглядом. Интересно, каково это, когда тебя допрашивает мальчишка?

Что ж мне так не повезло с возрастом? Будь Камаю хотя бы пятнадцать-шестнадцать лет, мне не пришлось бы сейчас ломать голову, как объяснить Ичину, что намерения у меня самые серьёзные.

Малолетки могут сражаться и командовать отрядами. Но не в тринадцать. В этом возрасте здешние мальчишки только готовятся стать воинами.

Кусты затрещали, и к обрыву вышел Ойгон. В одной руке он держал бурдючок с аракой, в другой — кое-как обжаренный бараний бок. Такой большой, что брат едва не волок его по земле.

Видно, мужики решили тут грустно посидеть у обрыва и выпить, чокаясь с вечностью, и тут я.

Ойгон заметил меня, остановился. Посмотрел на Ичина. Тот махнул рукой: да иди мол, чего уж теперь.

Брат подошёл, бросил мясо на камень. И мы втроём уселись прямо на краю пропасти, болтая ногами.

— Вот. Крепкая! Хойтпак кама делала, — сказал Ойгон, вытаскивая деревянную пробку из горлышка бурдючка с аракой.

Я вспомнил, что в аиле Майи самогонный аппарат занимал довольно почётный угол. Видимо, алкоголь люди ценят везде, где его можно добыть.

Брат протянул бурдючок Ичину.

Тот глотнул и кивнул:

— Крепкая!

Ойгон в свою очередь тоже сделал глоток, расплылся в улыбке и протянул бурдючок мне.

Я покатал араку во рту — на моё имхо выходило градусов двенадцать-пятнадцать. Но поддакнул. Раз крепкая — это достоинство, пусть будет крепкая.

— Гэсар говорит, старый я стал, — начал Ичин. — Говорит: война ещё только начинается. Говорит: воевать надо, а мы в горах сидим. Кровь у него молодая играет.

— Только давай без лозунгов? — попросил я. — Сам вижу, что дело плохо. Но, пока мы живы — отступать стыдно.

Ойгон хмыкнул и сунул Ичину араку: пей, мол, лучше, не о чем тут говорить.

Тот припал к деревянному горлышку, а Ойгон достал нож и стал кромсать мясо, разделяя по рёбрам.

— Это баран, что ли, такой большой был? — удивился я, разглядев, что тут не целый бок, а маленький кусочек чего-то большого.

— Это дракон, — ухмыльнулся брат, продолжая кромсать рёберную часть туши. Она была обжарена чисто символически и истекала аппетитным розовым соком.

Я вспомнил, что должен соблюдать какой-то дурацкий пост, но… ведь только Тенгри видит? А Ойгон с шаманом уже слегка пьяные, может, и не заметят?

Как там говорил Истэчи? Раз никто не видит — то это Тенгри и велел меня накормить! Любит он воинов, заботится. Спасибо ему!

Я схватил протянутый Ойгоном кусок и вгрызся в него зубами, пока не отобрали.

В нос ударил ни на что не похожий запах, но на вкус мясо было как мясо. Только недожаренное.

Оставалось надеяться, что желудок Камая и к этому приспособлен. Да и вообще — неплохо пошло, если привыкнуть к запаху. Очень даже неплохо!

Шаман тоже взял себе кусок ребра и отдался процессу.

Мясо оказалось на удивление мягкое, вроде курятины. А сами ребра, как я и предполагал, — тонкие, почти невесомые.

— Очень хорошо! — сказал Ойгон, обгладывая очередное ребро. — Редко только попадается такая добыча.

— А воины рода барса охотятся на драконов? — спросил я.

— Дракон без колдуна на загривке — стае крылатых волков не противник, — ухмыльнулся Ойгон. — Но в старые горы эти твари залетают редко. А жаль! — Он вытер о плечо жирные губы и приложился к бурдючку, пустив его после по кругу.

— До ночи надо бы успеть улететь отсюда, — сказал я, глядя, как птица-солнце не спеша спускается со своего небесного насеста.

— До ночи успеем, — кивнул Ойгон. — Приберут драконятину, и по тропе уйдём. Даже если в ночь — волки пойдут, они эти места хорошо знают.

— Так что там на перевале-то было? — спросил я. — Почему барсы не смогли прорваться вслед за остатками войска правителя Юри через Огненный перевал?

— Перевал весь горит, — пояснил Ойгон, аппетитно чавкая. — А ледяная буря на подходах такая, что ветер сбивает с ног. — Лёд и пламя.

— А как вы раньше там проходили?

— Духи перевала должны были пропустить свою кровь, — вздохнул Ичин. — Ведь Эрген прошёл через перевал. Но они меня не послушались. Думаю, это потому, что на мне — грязная, злая рана. Мы договорились с Мергеном — я скоро умру, и он встанет на моё место. И тогда барсы попробуют пройти через перевал ещё раз. Мы отправились с ним в святилище Белой горы. Там уже кругом шныряли найманы, но мы сумели пробраться в пещеру, и я тайно передал ему знаки власти — амулет и нож. Смотри, Гэсар, рисунки этих знаков уже начали сходить!

Ичин снял с больной руки кожаный наруч, плеснул араку на чёрное от раны запястье и на нём проступили знаки — те же орнаменты, браслетами охватывающие руку, что и у меня, только рисунок был иной.

Морда барса красовалась между символическими изображениями ножа и палки с резьбой.

— Знаки уже потускнели, — сказал Ичин. — Мергену нужно было лишь подождать немного. Но мой преемник стал вести себя странно. На обратном пути он только и делал, что ссорил воинов. А потом жертвенного волка ножом ударил. Зачем?

— Ты не знал про «глаз колдуна»?

Шаман покачал головой.

— Я слыхал про такие камни. Но не знал, что Мерген носил эту дрянь с собой. Он, наверное, решил, что это камень помогает ему, когда я уступил власть без боя. Но мне единство отряда всегда было дороже власти. И жизни моих воинов — тоже дороже власти. Я надеялся, что новый шаман сможет увести барсов через Огненный перевал. А если бы мы раскололи наши силы, терию Вердену не пришлось бы даже посылать сюда колдунов. Мы бы просто перебили друг друга.

— Значит, Мерген думал, что это не ты ему уступаешь, а камень даёт желанную власть и удачу?

— Наверное. И потому он молчал о нём.

— Но не удача пришла к Мергену, — кивнул я. — А явился демон. Камни оказались сродни заложенным мертвецам. Они питались теми, кто носил их, и духи мёртвых постепенно облекались плотью. И когда колдун велел демону проснуться и захватить власть…

— Сначала колдун приказал Мергену убить тебя, Гэсар, — перебил шаман. — Смерть жертвенного волка — очень дурной знак.

— Значит, колдун смотрел глазами Мергена и решил, что я — слишком опасен. А когда увидел меч, способный поражать демонов, — так и вовсе взбесился. И полетел за мечом.

— Когда-то я был в крепости правителя Юри, давно, — кивнул Ойгон. — И видел меч княжича Камая. Очень сильный меч. Из сна у Белой горы. Понятно, что колдуны переполошились.

— Что значит — из сна? — удивился я.

И заметил, как изменилось вдруг лицо Ичина. Он весь подался вперёд и уставился на меня пристально.

— Сон у Белой горы — последний этап посвящения в воины, — ответил шаман вместо моего брата. — Ты уже был там, Гэсар, просто не помнишь этого. Тебе нужно вспомнить, какое оружие — внешнее или внутреннее ты от неё получил.

— Оружие? — я сделал вид, что не понимаю намёка.

А у самого пальцы так и тянулись к рукояти. Ойгон сказал «меч княжича Камая». Похоже, моя легенда вот-вот развалится.

— Воин засыпает у подножия горы, — подсказал Ичин, продолжая вглядываться в моё лицо. — И просыпается с оружием. Иногда — с невидимым. С особой силой ума или сердца. Но это оружие уже не оставит его при жизни.

Он механически отхлебнул из протянутого Ойгоном бурдючка, но смотрел совершенно трезвым, пытливым взглядом.

Вот же засада. Похоже, шаман догадался, кто я такой. И что теперь делать? Объявить барсам — мол, вот он, ваш княжич?

А ещё один «глаз колдуна»? Что если он у кого-то из барсов? Этак вместо того, чтобы воевать, буду бегать по горам от найманов и демонов.

Я покачал головой: «Молчи».

Ичин кивнул.

Ойгон не замечал нашей игры в гляделки. Он жрал драконятину и глаза у него были мутные, осоловевшие от еды и молочной водки.

Но ведь фразу про меч произнёс он. Подсказал Ичину, кто я, и сидит себе, мясо лопает. Вот же хитрый у меня братец.

— Ты должен верить, что мы победим, — сказал я Ичину.

— Теперь верю, — кивнул он.

— Так надо же выпить за это! — вскинулся Ойгон, встряхивая бурдючок.

Я бы выпил ещё, но Камаю это было уже лишнее.

— У меня жена в соседних кустах сидит голодная, — я попытался отбояриться и смыться.

Теперь было ясно: на трезвую голову шаман расскажет мне про найманов всё, что знает. Не надо больше искать подходы к нему и мосты наводить. Может, и к лучшему, что Ойгон меня расколол.

А вот девчонка уже, поди, слюной захлебнулась.

— Так веди свою женщину, — кивнул Ичин. — Много она не съест, всем хватит.

Я сунулся в кусты в полной уверенности, что Шасти меня ждёт и… Действительно нашёл её на бревне. Похоже, успокоилась моя шустрая ведьма. А ведь могла и удрать под шумок.

— Пойдём, — сказал я. — Мы всё перетёрли, теперь просто мясо едим. Ты же голодная?

Она кивнула и улыбнулась мне.

— Очень.

Я привёл Шасти к обрыву, где мы так уютно устроились. Посадил на камень и вручил кусок драконятины.

На душе у меня стало почти спокойно.

Секреты у меня ещё оставались, конечно. Например, барсы не знали, что «глаз колдуна» изготовила для Мергена моя маленькая жена. Но это им пока и не надо бы знать. По крайней мере, Ойгону.

А Ичину я расскажу потом, что такое эти «глаза». И что тёмная душа «глаза» ещё не вся источилась.

Кусок жирного чёрного камня, обёрнутый в кожу, лежал в сумке у Шасти. И я не знал теперь, нужно ли его уничтожать, раз это такая полезная штука?

Ичин потянулся за мясом, и Шасти вскрикнула, увидев черноту на его руке.

— Ты чего? — спросил я ласково. — Это рана такая, вроде бы не заразно.

— Это!.. — Шасти выглядела испуганной. — Это след Эрлика!

Ичин поморщился:

— Нижнего бога здесь не называют по имени, — сказал он. — Особенно женщины. В горах это не принято.

Шасти затравленно кивнула.

— И что он означает, этот след? — спросил я.

— Что его, — Шасти кивнула в сторону Ичина. — Ранили обращённой стрелой. Он потихонечку обращается в демона.

Девушка посмотрела на меня жалобно: мол, я тут ни при чём, это всё колдуны. Но я и не собирался на неё сердиться.

Похоже, только Ойгон не оценил сказанного. Он продолжал жевать мясо с довольной улыбкой на лице. А вот мы с Ичином девушке сразу поверили.

Шаман и в самом деле был ранен очень легко. Стрела сорвала наруч и чиркнула по запястью. А вот потом по руке расползлась эта жуткая чернота. Значит, дело не в ране, а в магии.

Учитывая демонов, что напускали на нас колдуны терия Вердена, всё это было очень похоже на правду.

— А существует какое-то лекарство от таких ран? — спросил я Шасти. — Снадобье? Заклинание?

Она задумчиво нахмурила брови, потом развязала свою сумчонку и вытащила из неё то, что я принял за косметическое приспособление — связку маленьких кусочков кожи, вроде тех, которыми девушки пудрятся.

Но я смотрел в темноте, а сейчас заметил и тёмные знаки на каждом кусочке. Вроде надписей из рунной вязи.

Шасти полистала кожаные заметки, теперь было понятно, что это её записная книжка, и кивнула.

— Да, такое снадобье существует. Но нужны сложные ингредиенты, чтобы приостановить болезнь. А чтобы вылечить её насовсем, нужно разорвать связь вашего шамана с миром Эрлика и запутать демона. Это очень страшно. А у меня вот, — она показала на сумку. — Кое-что есть, но этого слишком мало.

— Бери! — решился я, отвязывая от пояса мешок колдуна, найденный в горах на месте гибели отряда найманов. — Разбирайся! Может, найдёшь тут что-нибудь подходящее. Да поторопись. Чую — пора уже сматываться отсюда, пока нас не накрыли здесь колдуны Шудура.

Интерлюдия

Главный колдун Шудур был невыносимо стар. Крепкий, черноволосый снаружи — внутри он давно уже износился и одряхлел. Силу ему давали чёрные камни, но они же точили душу.

Однако передоверить кому-то из колдунов хотя бы малую часть своих магических обязанностей главный колдун не мог.

Его подчинённые спали и видели, как бы отнять у Шудура хоть самую малую толику власти. Как выслужиться, получить статус лучшего мастера в своей сфере и право сесть рядом с терием Верденом на совете сильных.

Редкий колдун мог устоять перед соблазном власти. Такова была природа магической силы, данной народу, избранному Эрликом.

Великий Эрлик любил ставить перед живыми неразрешимые задачи. Лишь алчущий духом мог продвинуться в сложных магических умениях. Но эта же алчность требовала всё больше и больше власти над себе подобными.

Приходил день, и колдуны, шагающие в гору личного мастерства, начинали поглядывать на Шудура с оценивающим прищуром. Мысленно примерять его чёрный плащ, подбитый мехом куницы, его амулеты, его власть.

Каждый день приходилось быть начеку — не создали ли подчинённые особенно сильного демона или новое заклинание, чтобы уничтожить главного колдуна, сесть на его место.

Поэтому Шудур не доверял никому. Он сам занимался всеми важными делами.

Сам же собрался выбрать надёжных колдунов для похода за шкурами вольных барсов. Ему не понравилось, что подчинённые толпились у юрты, где хранили трофеи, и, похоже, подсушивали разговор Шудура с наместником терием Верденом, подбросив внутрь амулет.

Впрочем, наместник сегодня орал так громко, что, возможно, колдунам и не понадобилась магия. До дракона терию Верену, конечно, было далековато, но олень, выкликающий по весне самку, давно бы оглох от его рёва!

Да и меч! Проклятый драконий меч Камая для левой руки видели сегодня «в зеркале» многие колдуны. И прекрасно поняли, что добывшего меч наградят! Вот и скачут теперь, мозоля глаза.

Что они собрались тут подслушать? Как терий Верден полощет доброе имя великого Шудура? Мерзкие черви, свившиеся в пучок!

Знают — полёт за драконьим мечом — дело славное и достойное, но мало подходящее для старых костей. Чуют, что Шудур не полетит сам, а пошлёт кого-то помоложе. И тут надо успеть завить о себе, напомнить о прошлых заслугах.

Особенно наглая морда была у колдуна Нгайалая, недавно прибывшего из столицы с тремя драконами. Он не растратил силы в битве за долину и сиял, как деньга начищенная о войлок, бросаясь навстречу главному колдуну с приветствиями.

Ну да, это его чёрный камень сработал сегодня и открыл терию Вердену картину боя демона и дикарей-барсов. Но нечего задирать нос — это не более, чем везение!

Нгайалай желает лететь за мечом? Раздухарился! Как бы не так! И без него хватает достойных!

Шудур не ответил на приветствие Нгайалая и прошёл мимо вопрошающего лицом столичного колдуна с гордо поднятой головой. И мимо других прошёл. Нечего тут толочься!

Лишь когда за главным колдуном опустился полог собственной юрты, он бессильно повалился на подушки. И замер, с трудом переводя дыхание.

Нужно было спешить в крепость, где держали драконов. Наместник не в духе и срочно требует меч, что б он подавился уже этим драконьим железом. Но как ноют старые ноги…

Главный колдун подпихнул под спину подушку потолще. Что он? Мальчишка на побегушках у терия Вердена? Да и глупо лететь, года солнце уже село обедать.

Если послать драконов сейчас — до местечка в горах они доберутся только впотьмах.

Пусть летят утром! Но Шудур сию же минуту… пошлёт слугу и прикажет остаток дня готовить дюжину драконов к полёту.

А на рассвете — велит подать паланкин и самолично отправится в крепость. И выберет пару-тройку достойных и наименее наглых колдунов для почётного задания. Вот же утрутся те, кто успеет за ночь примерить награды!

Шудур поворочался на подушках и кликнул особо доверенного слугу.

Велел наносить воды в большой котёл для укрепляющего травяного отвара, а после бежать в крепость, чтобы передать дежурившим там колдунам-молниеметателям повеление главного колдуна.

Слуга засуетился, и даже сам заварил нужные травы.

Только погрузив ноги в крепкий отвар сабельника, Шудур подумал, что лучше бы ему самому утром лететь за мечом. Но быстро передумал. Холодно в горах, кости потом будут ныть так, словно их выкручивают из мяса.

Сдалась же наместнику эта проклятая драконья сталь? Мало ли у него мечей? Одним больше…

Утром Шудур проснулся более-менее бодрым, и велел закладывать паланкин.

Откушав сладких сушёных фруктов, распаренных заботливым слугой, он и вообще пришёл в благостное расположение духа.

Караванщики распродавали товар своих жарких земель. Именно тот, что везли в чудный город за перевалом. А значит — скоро они уберутся восвояси. И торговля здесь станет вотчиной вайгальских купцов. А там — хоть трава не расти.

До крепости и пешком было недолго, а в паланкине — так и вообще хорошо ехалось. Шудур блаженствовал, глядел, как воины сталкивали со стены детёнышей дикарей, а следом пикировали, кормясь, драконы. Благодать.

Жаль, что взрослые дикари были слишком крупной пищей для крылатых зверей, а молодняк — так и вообще приходилось кормить бараниной. Потом ведь будет проблема — переучивать на живую пищу.

Или не будет — война-то закончилась. Можно будет сократить штат патрульных и ввести в него пару-тройку палачей. Когда мясо нарублено на куски — драконам всё равно, бекало оно раньше или задавало идиотские вопросы.

Четыре носильщика резво маршировали по хорошо утоптанной дороге, и скоро паланкин достиг обгоревших ворот крепости.

Завидев Шудура, дежурные колдуны выбежали навстречу с приветствиями. Лица их сияли. Слухи о драконьем мече в горном лагере дикарей-барсов за ночь обежали весь город. Докатились и сюда.

Шудур выбрался из паланкина, цепко оглядел дежурных колдунов.

В патруле трудились в основном молодёжь да середнячки. Но молодёжь не годилась, две дюжины барсов — это не гусей погонять. И Шудур отобрал двух не самых амбициозных, но умелых молниеметателей.

Помялся-помялся — и выбрал ещё одного. Четверть боевого крыла — великовато для укрывшихся в горах дикарей, но вдруг они сохранили крылатых волков и смогут дать бой колдунам?

После Шудур озвучил задачу.

Найти и собрать все мечи дикарей. Передать сначала ему, Шудуру, чтобы он провёл экспертизу на предмет маскировки искомого оружия шаманами.

Главный колдун так скалился и так любовно поглаживал здоровенный обещанный камень, что его подчинённые прониклись. Ведь на груди Шудура всегда висел безо всякой защиты огромный потеющий тьмой «глаз». И он всегда был голоден.

В саха Шудур вернулся в благостном расположении духа.

К вечеру драконы достигнут укромного места в горах, где затаились глупые барсы. Колдуны сожгут дикарей, отнимут меч, переночуют на пепелище. И к исходу следующего дня доставят меч в юрту главного колдуна.

Терий Верден успокоится наконец, меч отправится в сокровищницу, а в саха воцарится покой до нового всплеска дури наместника.

Шудур с аппетитом пообедал. Вздремнул часок и стал надевать сапоги, чтобы побродить по каменному кругу и посмотреть, как трудятся колдуны, укрепляя служением Эрлику отвоёванные земли.

Магической работу сейчас требовалось особенно много, кропотливой, нудной — слой за слоем запечатывать заклинаниями охранные амулеты, ставить магические надписи на оружие, создавать хоргоны и кормить обещанные камни, наблюдать за караванной тропой, где, несмотря на драконьи и волчьи патрули то и дело происходили убийства.

Ноги, однако, отекли после сна. И Шудур решил надеть не кожаные сапоги, а мягкие войлочные. Полез в сундук, и запачкал ладонь об обильно потеющий камень на груди.

Он замер, нахмурился. Обещанный камень вёл себя так, словно отражал мощную магическую атаку. А где она, если ни один амулет не окрасился, не запылал, не наполнился силой противодействия?

Похмыкав, главный колдун достал кусок кожи, исписанный изолирующими заклинаниями и, пользуясь его защитой, снял камень с шеи.

Нагрудник шёлковой рубахи был специально прошит серебряными нитями и укреплён магией для ношения на шее «демона», а вот руки следовало поберечь. Да и жирный «пот» камня не так-то легко отмывался.

Пока Шудур возился, камень продолжал интенсивно потеть. А потом вдруг нагрелся так, что чуть не обжёг руку даже сквозь кожаную защиту!

Главный колдун опустился на кошму возле очага и задумался.

Этот камень выкормил для него Нангалай, большой мастер кропотливой возни с призванными душами мёртвых. Их не так-то просто облечь в каменную броню и вынянчить до демона, взращивая тёмную силу.

Почему же камень греется? Что напортачил с ним этот бездарный колдун?

Может, демон растёт слишком быстро и уже требует новой пищи? Однако и трёх дней не минуло с прошлой, а истощающих приказов не было.

Шудур удобно развалился на кошме и понял, что шляться по саха ему сегодня вообще не хочется. Лучше уж полечить камень

Он кликнул слугу. Велел привести какой-нибудь еды.

Слуга испугался. Хозяин не предупреждал о кормлении камня, и в соседней юрте, где готовят для Шудура подобающий его положению ужин — только бараны блеют.

Но колдун благосклонно кивнул:

— Сгодится и баран.

И едва он успел поставить перед огнём чашу с водой для жертвы и заклинания «зеркала», как баран уже блеял, лёжа на боку у огня и подёргивая связанными ногами.

Слуга же тут же исчез. Он отлично знал нетерпеливую натуру своего хозяина и не хотел составить барану компанию.

Главный колдун усмехнулся, аккуратно нацедил крови в чашу, добавил мерку воды.

Чтобы вылечить камень, требовалось или позвать колдуна, что растил его и знал все тонкости бытования на земле тёмной души этого камня, или обратиться к демону напрямую.

В этом действии была определённая опасность — мало вызвать из камня демона не для еды, но для разговора, нужно после загнать его туда без больших жертв.

Демоны глупы, раздражительны. Одно дело выпустить обитателя камня на врага, которого он пожрёт и с торжеством удалится. Другое — выпустить просто так.

Но постоянно горячий и потеющий камень — то ещё развлечение. И без того оттягивает шею.

Шудур обложился амулетами на случай коварства и непослушания демона и начал:

— Именем Эрлика и твоего создателя Нангалая! Явись мне!

Камень молчал.

Шудур хмыкнул и положил его в чашу с водой и кровью. Теперь-то демону придётся вылазить, какой упрямец!

Но опять ничего не произошло. Камень потел и в воде, выпуская на поверхность чёрные круги.

И что это значит? Но как же? Неужели… Нангалай мёртв?

Но что с ним могло случиться? Он же ещё вчера надоедал Шудуру своим наглым видом!

Главный колдун поморщился, кликнул слугу и велел привести Нангалая. А сам, не дожидаясь, пока подчинённый предстанет пред ним, обратился к душе камня именем одного Эрлика.

Камень тут же перестал потеть. Так значит, мелькнувшая мысль не была глупой? Нангалай и в самом деле погиб или при смерти?

Демон вздулся от чаши чёрным облаком, и Шудур начал расспросы:

— Что случилось с тем, кто призвал тебя в средний мир?

— Его убили ножом, — прошипел демон.

— Печально, — признался Шудур.

Нангалай был порядочной скотиной, но скотиной рабочей. А кто теперь будет нянчиться с обещанными камнями?

Демон шумно вздохнул. Он тоже по-своему переживал гибель первого своего хозяина.

— Как это было? — спросил Шудур.

— Я не был призван, господин. Лишь сила моя питала бывшего господина.

— Вот баран безрогий! — выругался Шудур.

Он понял, что Нангалай ухитрился оставить лазейку к выращенному камню и сосал из него силы. Умён, поделам ему.

Главный колдун долил в чашу бараньей крови, чтобы увидеть случившееся. Но даже связь демона с бывшим хозяином позволила узреть лишь окровавленное тело Нангалая, а не постичь ближнее прошлое.

Шудур засопел — он не любил, когда что-то не выходит с первого раза.

А потом заглянул слуга, закрыв рукавом лицо, чтобы не мешать хозяину работать. И Нангалая с ним не было.

Главному колдуну пришлось-таки надевать кожаные сапоги и отправляться в саха.

Учинив там допрос, он выяснил, что Нангалай ещё вчерашним утром, никого не предупреждая, взял своего дракона и отправился в неизвестном направлении.

Все слышали про меч. Неужели Нангалай решил раздобыть его сам, опередив Шудура?

Дело близилось к вечеру, когда догадки главного колдуна подтвердили те, кого он послал в горы, чтобы уничтожить военный лагерь презренных дикарей-барсов.

Колдуны доложили Шудуру, что лагерь сгорел, а его обитатели исчезли.

И тогда разозлённый главный колдун велел привести в свою юрту четыре дюжины пленников. Он хотел знать, что на самом деле случилось в горах!

Шудур самолично убивал пленников одного за другим, питая демона камня, пока тот не раздулся от жертв.

Рассерженный главный колдун был готов «отвязать» демона от камня. Выпустить в горы порождение тьмы. И пусть погибнут все дикари, но меч должен лежать перед Шудуром!

— Найди мне драконий меч! — выкрикнул колдун, когда дыхание покинуло последнее тело. — Меч княжича Камая! Знаешь ли ты его?

Демон заколебался в воздухе.

— Драконья сталь закрыта для взора из бездны, господин, — прошипел он. — Ты знаешь об этом.

— Знаю, — кивнул Шудур. — Но сейчас в тебе достаточно силы, чтобы отправиться в горы самому и искать. Рано или поздно тебе попадётся вор с мечом!

— Но я не могу выйти против всех духов гор и победить! — рассерженно прошипел демон. — Горы не подчиняются даже Эрлику!

Шудур опешил. В Вайге демоны не выкидывали подобных фокусов — шли, куда посылают, весь вопрос был в количестве жертвенной крови. А уж найти потерянную вещь…

— А что ты вообще можешь? — вопросил он мрачно. — Зачем я столько кормил тебя?

— Я могу всё, что дозволено Эрликом, — удивился демон.

Шудур задумался.

Демон был слишком велик и силён, чтобы просто так вернуть его в камень. Нужно было сначала истощить его, поставить непосильную задачу, от которой он не сумеет уклониться.

— Скажи мне, куда бежали бунтовщики? Где Эрген? — спросил Шудур то, что уже спрашивал многократно. И не получал ответа.

Он ждал, что демон начнёт потеть, пытаясь прозреть случившееся за перевалом, а потом сдастся и уберётся восвояси.

Но тот вдруг рассмеялся в лицо колдуну:

— А вот этого тебе не положено знать, колдун.

— Даже за четыре дюжины душ? — поразился Шудур.

— Есть знания, запрещённые для смертных, — ухмыльнулся демон. — Умри — и я всё открою тебе. Но сейчас запрет горит на моих устах печатью.

— Но кто мог тебе запретить? Я вопрошаю именем Эрлика!

— Есть равновесие, колдун. Эрлик руками терия Вердена завоевал долину Эрлу в серединном мире — её плоть, воду и дыхание. А потому духи гор сейчас очень сильны в мире невидимом. Их горы — на грани гибели. Они умирают, и в агонии способны на всё.

— Да, терий Верден — великий воин! — Шудур раздулся от важности. — Эрлик вёл его душу, но сокрушающий удар наместник нанёс сам.

Демон рассмеялся.

— Удар был прекрасен, но не терий Верден нанёс его, нет!

— А кто? — насторожился Шудур.

Чьи заслуги заметил сам Эрлик? Неужели магические труды главного колдуна будут достойно вознаграждены самим властителем преисподней?

Но мечтам Шудура не суждено было сбыться. Он понял это по издевательскому хохоту демона, который стал истончаться вдруг на глазах.

— Кто? — заторопил главный колдун. — Скажи — кто?

— Тот, кто надрубил хребет огненного перевала драконьим мечом, — прошипел демон чуть слышно.

Шудур ощутил, как горячий пот потёк у него по спине.

— Разрубил мечом? Огненный перевал можно разрубить мечом?

Демон молчал.

— Скажи только одно слово? — настаивал Шудур. — Я ведь правильно понял тебя? Перевал можно разрубить мечом? Да?

Демон покачал головой:

— Жертвенная сила подаренных мне душ кончилась, колдун. Ты узнал достаточно.

Шудур закивал — да, это знание того стоило. Взять драконий меч и открыть путь в волшебный город Туле! Это он, Шудур, откроет его!

Колдун в восторге поднял глаза к отверстию в юрте: «Что, Тенгри? Глухой бездеятельный бог? Дождался? Вот он, путь к богатствам за Огненным перевалом!»

Демон закачался, истончаясь. Истаял.

И Шудур застонал, в порыве охватившего его ликования.

Знание жгло его изнутри. Оставалась маленькая проблема с мечом. Железяка исчезла. Сгодится ли иной драконий меч, а не тот, что принадлежал Камаю? Всё-таки они были братьями с Эргеном, а демоны хитры.

Возможно, что перевал откатывает только драконий меч княжича. Но возможно — и любой другой.

Однако, чтобы уточнить вопрос, четырёх дюжин жертв будет мало. Следующая ступень в магии всегда на голову сложнее и кровавее предыдущей. Проще будет достать меч и проверить.

Глава 32

Дитя Тенгри

Из лагеря мы уходили в быстро сгущающихся сумерках. И крылатые волки, и воины были нагружены мешками с мясом, кожей, зубами и когтями дракона.

Унести мы смогли мало, ведь ещё нужно было тащить оружие и доспехи.

Жалко было, конечно, бросать то, что осталось от дракона. Но мы понимали — терий Верден не откажется от возможности вернуть меч Камая. Появление в небе над лагерем колдунов — вопрос времени. И неизвестно, сколько их будет, а у нас — каждый человек на счету.

Несмотря на бегство, настроение у меня было прекрасное: Шасти удалось остановить распространение «следа Эрлика» на раненой руке Ичина.

Отметина посветлела, прошла боль, пальцы стали сжиматься почти с прежней силой. Хоть и не полное излечение — но очень даже прилично.

Я выиграл вдвойне — и шаман повеселел, и положение моей колдовской жены упрочилось. Если девчонка полезная, то вопросы о её происхождении сразу отходят на второй план.

Пока собирались, расспросил захмелевшего Ойгона про сон у Белой горы.

Оказалось, что это обряд — не для рядовых воинов. Когда-то туда пускали всех, но теперь нужно было очень отличиться, чтобы пройти посвящение сном у подножия священного артефакта с удивительными пещерами и творящимися там чудесами.

Ойгона развезло, и он начал ругать правителя Юри за то, что рядовых воинов, считай, и не допускали в последние годы до Белой горы. Что были времена, когда каждый, сумевший добраться до священного места, погружался в волшебный сон, проходя в нём испытания и получая награды. И не только оружие, но и домашнюю утварь, иглы, чудесные ткани и украшения.

— А если человека допускали к горе, а не мог пройти испытания? — спросил я. — Что тогда с ним случалось?

Ойгон замялся и даже слегка протрезвел.

И я понял, что у подножия Белой горы можно было и не проснуться. Так что запрет правителя Юри мог оказаться вполне логичным. Допустим, он так заботился о личном составе, потому и перекрыл дорожку страждущим чуда.

Необязательно же всем воинам быть крутыми, как Камай? Вон Темир — и бьётся, и летает — куда с добром. В воздухе мне его пока не догнать. Но фехтовать брат-барс не умеет, и зарублю я его на раз-два-три. Каждому — своё, как говорится.

Или я неправ? Ведь сына-то правитель допустил до этого сложного испытания?

Или Камай сам подсуетился? Он парень — максимально инициативный, судя по навыкам. Годам к шестнадцати его бы и колдуны в бою так просто не взяли.

Терий Верден торопился напасть, чтобы щенок не успел вырасти?

Но ведь Камай и не был наследником. Это его старший брат Эрген мог принять на себя командование, после гибели правителя Юри.

Но брат выбрал иную стратегию, отступил за Огненный перевал. Струсил? Или другого пути у него просто не было?

Выходит, что прямым наследником, способным объединить силы сопротивления вольных племён, стал теперь Камай? Потому Ичин и улыбается так, словно нашёл сокровище.

Но почему тогда захватчики бросили на поле боя труп такого опасного врага, как наследник? Повесили бы уже мёртвым на какой-нибудь площади для устрашения завоёванного народа?

Или я чего-то не понимаю в местных обычаях, или терий Верден просто не догадался, насколько важное звено — младший сын правителя Юри.

Стоп. Терий Верден поступил правильно — ведь Камай погиб. Правитель принял вполне достаточные меры для устранения мальчишки. Это Синклит посчитал, что равновесие было нарушено. А значит, терию Вердену суждено обломать уже об меня свои гнилые зубки!

Я улыбнулся: новая жизнь нравилась мне всё больше. Надо же — у меня есть шанс сразиться с самим правителем этих земель и по рогам ему настучать! Искоренить зло в зародыше. Где же такое видано?

Да, мир был странный. Это же надо — проходить испытания во сне, а оружие получать вполне реальное.

Или вот — горное молоко. Придумал же кто-то! Кто вообще придумывает законы мироздания? Или всё это самотёком?

Но магия-то откуда берётся? Загадка…

Кстати, пьяный Ойгон рассказал мне, наконец, что за метаморфозы происходят с «одомашненными» волками, и причём тут «горное молоко».

В пещерах таинственной Белой горы было много всего чудного, не только сны. А обитали там грозные духи, не очень любившие, чтобы их тревожили по пустякам. Они и показали воинам путь в пещеры, где из стен сочилось густое белое «молоко».

Оно превращало волков в помощников человека, помогало им вырасти крупнее диких сородичей, чтобы могли носить на себе всадников.

Достаточно было напоить молоком волчонка всего один раз, и зверь начинал меняться прямо-таки на глазах, и за несколько лунных месяцев мог вымахать из щенка — до годного под седло волчары. Если кормить как следует.

Пещер в Белой горе было много, не только та, где добывали горное молоко. В одних когда-то клялись в верности, в других — заключали договоры, давали обеты.

В дальних пещерах, как рассказал Ойгон, видели иногда призрачных мужчин и женщин — онгут и эменгедэр. Эти духи могли наградить воина или наказать, а потому без дела никто туда не совался.

Но самого главного духа Белой горы — дающего сны и оружие — видели все воины. Он звался Дьайачы, и был похож на женщину с белым лицом и белыми волосами.

Я слушал, и у меня просто чесалось пробраться в Белую гору. Мне бы найти этих призраков и позадавать им вопросы. Про мир, про его законы. Ну и про оружие, разумеется.

Может, и у Камая есть какие-то скрытые до поры магические умения? Могу ли я, например, создавать молнии, как Шасти?

Надо попросить её показать, как это делается. Вдруг, руки тоже вспомнят? Или у воинов — совсем иная, воинская магия?

Я поправил на спине мешок с драконьими причиндалами, доставшимися мне при дележе добычи. Зубы и когти летающей твари служили у вольных племён долины Эрлу своего рода валютой.

Меч мне пришлось нести в руках, за спиной ему теперь места не было. Ещё пришлось прихватить ополовиненный мешок с кровью, которую Бурка считал личным имуществом и оставлять отказался наотрез.

За это он согласился ковылять за нами самостоятельно, на трёх лапах. Мы с ним тащились в самом хвосте нашего небольшого отряда.

Впрочем, и люди, и волки были тяжело нагружены и шли медленно.

Лететь Ичин не рискнул, и я вполне разделял его опасения. В воздухе заметить волчий клин проще, чем выследить воинов и зверей, идущих по охотничьим тропам под защитой кедровника и подлеска.

Шасти тоже достался мешок на спину — с одеждой и оружием, что привезли мне братья. Он был всё-таки легче моего, с зубами дракона.

В мешке лежал такой же неважнецкий меч, как и тот, что подарил мне Истэчи, потому я особо не рвался его осваивать. Здешние мечи оказались капризными, по-разному сбалансированными, а я к своему коротышке уже притерпелся.

Ещё моя запасливая жена тащила кусок жареной драконятины (ещё одна обжора на мою голову) и букетик цветов, что собрала в овраге.

Я не возражал — я же добрый муж.

Бурка с полчаса честно пытался идти сам, но скоро вымотался и лёг у тропы. Нести его было некому, разве что сгрузить с одного из волков нашу добычу?

Замыкающий воин остановился рядом со мной, но я помахал ему — иди, мол. Мы отдохнём и догоним отряд на привале.

Уже почти стемнело, но с тропы деваться тут было некуда, и воин неохотно кивнул. Велел никуда не сворачивать, тогда я приду точно к месту ночёвки.

Пока я раздумывал, не взвалить ли мне Бурку на загривок, Шасти уселась на траву и стала копаться в мешке колдуна.

— Ну и что ты там ищешь? — спросил я.

— А вот! — Она вытащила неприметный серый шарик, вроде гипсового и повертела в руках, чтобы я мог разглядеть. — Это хоргон. Мои кончились, но тут их ещё три штуки! Свеженькие! Давай потратим один?

— Ну, давай, — согласился я, вспоминая, как Шасти в ночном бою у лагеря закрыла воину кровь. Вдруг она и тут сумеет помочь? — Это что-то лечебное?

— Ну, вроде того, — согласилась моя жена. И пояснила: — Хоргон — это печать врат Эрлика. Его необязательно использовать для закрытия раны, но можно и так. Тем более — это же серый хоргон.

— А-а, — протянул я, словно стало понятней.

Шасти подошла к Бурке и вдруг отшатнулась. Лежащий на тропинке волк смотрел на неё прямо-таки с человеческим подозрением. А зубки под задранной верхней губой были белые-белые, аж светились.

— Не сердись, я не обижу тебя, бала-Тенгри, — пролепетала Шасти. — Ну, пожалуйста, не сердись! Ведь я поила тебя водой, помнишь?

Бурка фыркнул, но оскал не убрал.

— Печать закроет рану, и ты сможешь идти, — уговаривала его Шасти. — Нам нужно торопиться, бала-Тенгри. Верховный колдун Шудур видел меч, что носит твой друг, Кай. Он снова пошлёт воинов, чтобы забрать меч. Много воинов. Я клянусь небом, что не причиню тебе вреда! Только закрою рану!

Волк зарычал.

— И Эрликом клянусь! — поспешно добавила Шасти.

Бурка шумно вздохнул и спрятал зубы.

Ничего себе, Бурка — в богах разбирается! Или так просто совпало?

Бала-Тенгри? Дитя неба? Кажется, я уже слышал от кого-то из воинов, что так называют диких волков. Неба — это потому, что летают?

Шасти сжала шарик хоргона в кулаке и опять прошептала, что-то похожее на «ай-ай».

В воздухе вспыхнуло, Бурка взвизгнул, но, кажется, больше от страха. Потом неуверенно пошевелил лапой.

— Вставай, бала-Тенгри, — сказала девушка. — Печать хоргона держит даже свежую рану, а у тебя она уже поджила.

Зверь неуверенно поднялся, постоял и вдруг расправил крылья. Я даже и забыл, что они у него есть.

Крылья Бурки всё время болезни были сложены и плотно прижаты к спине, делая её «горбатой».

Верно, удар ножом повредил мышцы, ведущие к крылу, и зверю больно было расправлять своё пушистое богатство.

Волк захлопал крыльями, встряхнулся. Я подумал вдруг, что если сейчас улетит — то и пусть. Зверь дикий, ему свобода нужна. И я не для того его спас, чтобы он служил мне потом, как собака.

Однако Бурка помахал крыльями и снова сложил их за спиной. Сделал пару шагов, оглянулся на меня: пошли мол? И потрусил вперёд по тропе, оглядываясь и поторапливая нас с Шасти.

Мы отстали, возясь с ним. Надо было нагонять собратьев-барсов.

Темнота уже затопила лес, и воины Ичина должны были остановиться на ночлег. Волков без особой нужды по ночам не гоняли.

Прирученным зверям было не просто трудно без ночного зрения, но ещё и нервно. Ведь когда-то, маленькими волчатами, они прекрасно видели ночью.

Вон Бурка даже доволен, что стемнело. Раньше он плёлся за мной, а теперь превратился в вожака.

— А меня научишь печати накладывать? — спросил я Шасти.

У неё оставалось ещё два таких же шарика. Да и колдунов можно будет потом пощипать на предмет новых хоргонов.

— Тут и учить нечего, — отозвалась девушка с улыбкой. Она тоже обрадовалась, что зверю полегчало. — Вот создать хоргон — непросто даже для сильного колдуна. А приложить — особого умения не надо. Ты просто смотришь на рану, видишь её «запечатанной» и произносишь: «Кайи — ама».

— А что это значит?

— Это означает: «Мать гор даёт оберег».

— Кай — это оберег? — удивился я.

— А ты разве не знаешь? — удивилась Шасти. — Наши языки очень похожи, особенно для тех, кто умеет читать старые книги. Кай — это невидимый дар, который получает человек, который клянётся именем Тенгри и исполняет клятву.

— То есть тот, кто исполняет клятвы?

— Да, и Тенгри хранит его за это.

Я задумался. Кай погиб. Неужели он не исполнил какую-то клятву? Или всё это — местные суеверия?

А как же Эрлик, которым клялась Шасти?

То немногое, что я слышал про терия Вердена и его воинов, это как раз про веру. Истэчи говорил мне, что вайгальцы поклоняются богу подземного мира, Эрлику, а вольные племена — Тенгри. Надо бы уточнить.

— Мне говорили, — начал я осторожно. — Что ваши колдуны молятся вовсе не Тенгри?

Шасти фыркнула.

— Колдуны — никому не молятся. Они богов в грош не ставят. Отец говорил, что боги ослепли, и пришло время меча и молний. Поклонение Эрлику — та религия, что мы несём на покорённые земли. Ну и жертвы ему, конечно, приносим, куда без этого.

— Значит, колдуны — атеисты? — Вот это новость!

— Кто? — удивилась Шасти.

— Те, кто верят, что бога нет?

— Я думаю… — она споткнулась в темноте, и я поймал её за локоть. — Думаю, они верят, но потеряли страх перед богами. Отец не говорил, что не верит в Эрлика. Он говорил, что Эрлик — очень ленивый бог и просит слишком много крови. А Тенгри — слабый бог, и ему вовсе дела нет до людей. Но Эрлику хотя бы можно принести богатые жертвы, и он обрушит драконов врага в нижний мир.

— Значит, колдуны думают, что они — хитрее богов?

— Но ведь это мы приносим богам жертвы, чтобы что-то у них выпросить, а не они нам? — удивилась Шасти.

Я не выдержал и рассмеялся так громко, что Бурка остановился, посмотрел на меня укоризненно. Ну, или мне так показалось — взошла луна, и глаза волка поблёскивали в темноте.

Мой смех оборвался так же резко, как начался, но Бурка не успокоился. Напротив — повёл ушами и зарычал. Похоже, и первую красную карточку он показал не мне!

— Что там? — спросил я у волка. — Засада?

Бурка коротко рыкнул, но встряхнулся и снова порысил по тропе. Не спеша и вразвалочку.

— Впереди какая-то угроза, — перевёл я. — Но не смертельная. Или не настолько опасная, чтобы от неё бежать.

Я поправил мешок, чтобы он не мешал двигаться, удобнее перехватил меч.

Велел Шасти:

— Держись сзади!

— Но я же могу биться! — не согласилась она.

Я вспомнил про её молнии и кивнул:

— Ну, бейся. Только держись сзади.

И вдруг услышал отдалённые голоса: взволнованные и словно бы обсуждающие что-то.

— Бурка! — окликнул я. — Чего там?

Зверь, убежавший уже довольно далеко вперёд, услышал. Он вернулся прыжками и уставился на меня, словно почти готов был заговорить.

Глава 33

Ютпа

Луна светила ярко, но я всё равно не мог различить, что там, впереди.

Каменистая тропа сначала увела нас высоко в горы, поросшие кедром, теперь мы спускались по редколесью. Ночёвку планировали в кедровнике. Вот он-то и темнел сейчас передо мной, скрывая шумящих людей.

Уже понятно было, что это наши, отряд, от которого мы отстали.

Голоса становились всё слышнее, и скоро я вычленил знакомые: Ичина, Ойгона, кое-кого из молодёжи.

Бурка спокойно трусил впереди, и я решил, что опасность — не такая уж и большая. Барсы вроде бы что-то нашли. Ну, или поймали вражеского лазутчика.

Ещё пару шагов, и мы проникли под сень кедрового леса, как шубой закрывающего гору.

Незамеченными подкрасться нам не удалось: волки заволновались, уловив знакомые запахи, и стали приветствовать Бурку ворчанием и «поклонами». Они забавно здороваются, низко опуская голову к передним лапам, словно бы кланяются.

Барсы стояли довольно плотной группой, но я без церемоний протиснулся поближе к Ичину. И Шасти протащил — крепко держа её за руку.

Только тут уже разглядел, что воины стоят вокруг лежащего на спине мужика в окровавленной грязной одежде.

Крылатые волки тоже тянули свои любопытные морды, но в центр группы не лезли. А Бурка полез. Скользнул между ног Ойгона и встал рядом со мной, встопорщив шерсть на загривке.

— Какого ты рода? — допрашивал чужака Ичин.

— Я из степной ветви волков, аламат, — выдохнул тот. — Меня зовут Каргил.

— Ну, допустим, — кивнул Ичин. — А что ты делаешь на земле барсов?

Мужик приподнялся, затравленно оглядываясь, но сочувствия в лицах воинов не отыскал. Может, кто его и узнал, однако голос в защиту подавать не собирался.

Зато Бурка зарычал и прыгнул к чужаку. Рванул его зубами за рукав, заставив выпустить из рук что-то объёмное.

Чужак быстро вскочил и подхватил свою ношу, а Бурка вцепился зубами, пытаясь отнять.

Что это за фигня у него? Мешок, что ли?

— Что у тебя в мешке, степной волк? — спросил Ичин.

Реакция чужака ему не понравилась — за пожитки так не цепляются.

— Это не моё! — крикнул чужак, пытаясь вырвать мешок у Бурки. — Я должен отнести его здешним горным волкам!

Он держал мешок обеими руками и тянул на себя, а Бурка не отпускал, ворча сквозь сжатые челюсти.

— Ничего, отдашь барсам, — усмехнулся Ичин.

Я кое-как оттащил Бурку, а один из воинов-барсов выхватил мешок из рук чужака и вытряхнул из него какой-то лохматый комок, воняющий падалью.

Бурка обиженно рыкнул, но не на меня, а на это, лохматое.

— Кто это? — спросил Ичин.

И я понял, что вижу отрезанную голову. Человеческую.

— Это Оён, — выдохнул чужак.

— Глава степной ветви рода волков? — удивился Ичин. — Кто убил его?

— Мы… — замялся чужак, а потом начал оправдываться: — Мы пришли в ставку нового правителя! Мы хотели служить терию Вердену! Правитель Юри убит! В нашей земле больше нет правителя! Оён привёл своих волков, чтобы они сложили оружие и принесли присягу новому вождю!

Каргил запнулся, хотя никто не мешал ему говорить. Барсы осуждающе молчали.

— Значит, терий Верден не принял вашей присяги? — тихо спросил Ичин.

В его голосе не было злорадства.

— Терий Верден сказал, что предавшие раз, предадут и другой, — прошептал чужак. — Он велел отнести голову Оёна главе горной части нашего рода, Майману. Чтобы в горах знали — терий Верден скоро раздавит и остатки горных волков… Барсы! — Он завертелся, вглядываясь в плохо различимые в темноте лица. — Терий Верден не считает вас за противников! Его колдунам служат демоны из нижнего мира! Они напустят на горы духов медленной смерти, пожирающих души! Вы все — тоже умрёте!

— Конечно умрём, — кивнул Ичин. — Может быть, уже на рассвете. Но ты умрёшь сейчас.

— Зарубить его? — спросил Эгеле, один из молодых и скорых на расправу.

— Зачем? — удивился Ичин. — Нужно вернуть его древу. У того, кто предал свою землю и свой род, и при жизни нет пути на земле.

Ойгон смотал с пояса верёвку.

— Вешать — самое то для предателя, — кивнул я. — Нечего об эту мразь оружие марать.

— Вы всё равно умрёте! — выкрикнул Каргил. — Вы — глупы, как маралы!.. Вы!..

Лежащая на траве отрубленная голова его вождя вдруг начала распухать, подрагивая, как пчелиный рой!

Бурка толкнул меня лбом в колени, и я отлетел в кусты вместе с Шасти, которую всё ещё крепко держал за руку.

— Назад! — заорал Ичин. — К оружию! Это ютпа!

Пока я выбирался из кустов, чудовище на тропе выросло. Теперь оно было похоже на огромную, больше быка, лягушку с хвостом, как у змеи и трёхпалыми лапами. Зато рот был огромный, словно она вся состояла из него и утробы.

Ютпа беззвучно разевала беззубую пасть, способную проглотить любого из нас и пялилась абсолютно чёрными провалами глаз. Её уродливая лягушачья морда была покрыта наростами, похожими на бородавки.

— Что это — ютпа⁈ — выкрикнул я.

— Тварь из тех, что охраняют подземный дворец Эрлика, — прошептала за моей спиной Шасти. — Нужно бежать. Они не боятся молний. И железо их не берёт, только дерево. Наросты на шкуре — полны яда!

Барсы, однако, не растерялись. Видимо, были уже знакомы с такими тварями.

— Зажигайте стрелы! — крикнул Ичин. — Уберите волков — её яд смертелен для них. Не касайтесь шкуры!

И тут же (видно, опытные воины сообразили раньше приказа) в тварь полетела первая пылающая стрела, угодив в уродливую голову и даже не оцарапав бородавчатой шкуры.

Ютпа утробно забурчала и прыгнула. Воины попрятались за деревья, и ещё одна пылающая стрела врезалась прямо в брюхо чудовища.

— Бейте в глаза! — крикнул Ичин. — Не подходите близко — берегитесь яда!

— Сиди за деревом! — пригрозил я Шасти. — Не вздумай высунуться!

И вытащил из-за спины меч Камая.

— Железо её не берёт! — выкрикнула Шасти.

— Это непростое железо, — отмахнулся я и выпрыгнул на тропу прямо перед мордой монстра.

Я чуял, что меч Камая рассчитан и не на таких тварей!

Расчёт мой был на то, что глаза у ютпы по бокам, и под носом ей будет трудно рассмотреть такого маленького врага.

И тут я угадал. А вот с мечом вышла проблема. Удар, способный разрубить человека пополам, лишь слегка оцарапал уродливую шею. А яд из бородавок брызнул так, что пришлось отпрыгнуть.

Зато ютпа меня наконец разглядела. И с урчанием прыгнула, разинув огромную пасть, чтобы заглотить целиком.

Я упал и откатился. Попасть под чудовищную тушу означало примерно смерть.

К счастью, очередная горящая стрела отвлекла ютпу, воткнувшись туда, куда я целил — в шею. Неглубоко. Броня у неё там, что ли?

Тварь прыгнула снова — чем-то я ей понравится. Пришлось перекатиться и выскочить на тропу позади неё. Уводить ютпу с тропы я не планировал — барсам и без того было сложно целиться.

Нам мешала темнота — стреляли воины на шум да подгадывали под вспышки чужих стрел. А уязвимых мест на туше было, похоже, немного. Разве что глаза, прикрытые здоровенными бородавчатыми надбровьями?

Я скоро понял, что ошибся — уязвимыми оказались ещё и бока. По крайней мере стрелы входили в них глубоко, что, впрочем, не мешало ютпе резво гоняться за мной.

Где же у неё кнопка?

Вспыхнул факел, полетел и упал на тропе, чтобы хоть как-то осветить поле битвы.

Я опять увернулся и кувырком ушёл ютпе вбок, рубанув мечом прямо по бородавке.

Без толку. Только срубил ядовитый вырост.

Зато стрела одного из барсов вошла в лишённую шкуры бородавку почти по самое оперение! Ютпа аж взвыла, так ей это пришлось не по вкусу.

Пользуясь неповоротливостью твари, я снова ушёл кувырком вбок, чтобы она потеряла меня из виду. Однако на этот раз уловка не удалась. Ютпа плюнула ядом, промахнувшись на какие-то сантиметры.

Меня обдало душной вонючей волной. И тут Шасти выскочила на тропинку, влепив молнией прямо в морду чудовищу.

Оно опешило, и в него воткнулось сразу три стрелы. Молнии не причинили ютпе вреда, а вот подсветка была очень кстати.

— Шасти, назад! — заорал я.

Ну что за девчонка!

Чудовище разглядело девушку и прыгнуло на неё! Я тоже прыгнул. Сбил Шасти с ног прямо перед летящей на неё тушей и заорал:

— Дай!

— Что? — заорала Шасти.

— Не знаю! Что-то, чтобы вбить её обратно в землю! — выкрикнул я, перекатываясь.

Я чуял, что видел недавно что-то подходящее! Что оно есть! Только никак не мог сообразить, что это.

Ютпа взмахнула хвостом, едва не задев девушку. Она упорно преследовала именно Шасти!

Удар мечом! Ещё! Нужно было отвлечь тварь.

Одна из стрел всё-таки угодила в чёрный глаз, и взбешённое чудовище закрутилось на месте, едва не придавив меня.

— Лови!

Молния озарила кедровник, и в меня полетел белый шарик.

Я взмахнул рукой, но шарик упал прямо под трёхпалую лапу.

— Твою мать!

— Шасти! Молнию!

Я кинулся под лапу чудовища, выхватывая шарик.

Он полыхнул в моей руке, и бездна разверзлась прямо под брюхом ютпы, затягивая и меня тоже.

Хлюпающий звук! Огромное чёрное озеро перед глазами, и волосяной мост через него. Я откуда-то знал, что вижу путь в подземное царство Эрлика!

— Кай!

Меня ухватила чья-то рука, потом другая. И озеро исчезло в багровой вспышке, запечатывающей проход.

«Хоргон — это печать, — вспомнил я. — И нужен он совсем не для лечения ран. Хоргон — открывает и запечатывает дорогу в мир Эрлика!»

— Кай, очнись!

Истэчи и Темир трясли меня за плечи.

— Шасти жива? А ютпа? Издохла?

— Ни хрена! — обрадовал Истэчи. — Провалилась в своё болото! Вставай!

Я поднялся. Барсы с факелами обшаривали кусты.

От чудовища осталось пятно на траве да плевки яда. Но где чужак, что вызвал его? Удрал⁈

Как бы не так! Из кустов донёсся волчий вой, потом рычание.

Да, Каргил пытался удрать, но волки его срисовали сразу. Чуяли-то они и ночью прекрасно, а Бурка — так и догнать мог. Хорошо хоть не задавил идиота, вздумавшего от него убегать.

— Обыскать его надо было сразу! — сказал я поднимаясь.

— А толку? — удивился Темир. — Это же колдовство. Никто не знает, как он его на себе принёс.

— А вот надо бы уже знать! — рассердился я. — Вы же не первый раз видите эту тварь!

— Осторожно, тут кругом яд наплёван, — предупредил Темир. — Не задело тебя?

Я пожал плечами. Если на меня и попали ядовитые брызги — то не на кожу. А прожгло ли кожаный наруч или рубаху — это при свете дня надо смотреть.

— Вроде, цел, — ответил я коротко.

— На тропу тут не выходи, давай ниже, — предупредил Темир. — А светить много нельзя — нас могут заметить дозорные терия Вердена.

— Драконы же не летают ночью?

Шасти фыркнула.

— Вообще-то летают. Но в ваших горах — слишком опасно летать по ночам.

— Опа-асно, — протянул я. — Ну вот куда ты полезла, а? Ты же знала, что её молнии не берут!

— Я — тебя спасала, — надулась она. — Ты бы в темноте вляпался прямо в яд!

— Сильно светить — нехорошо было! — покачал головой Истэчи. — Поди, заметили нас. Плохо!

— Ну и как они нас заметят, если летать боятся?

— Дозорных послать на соседнюю вершину — дело простое, — пояснил Темир. — Дозорные увидят вспышки. И утром отправят сюда воинов на драконах или волках. Уходить надо. Быстро.

— Придётся ночью идти, — согласился с ним Истэчи и зевнул. — Плохо.

— Можно Бурку вперёд пустить, он хорошо в темноте видит, — предложил я. И окликнул: — Ичин! Я могу вперёд пойти с Буркой!

Волк как раз выбрался из подлеска, отряхиваясь. А следом барсы вытащили слабо брыкающегося чужака.

Шаман подозвал меня и коротко приказал:

— Веди! Рядом с тобой Аймар пойдёт, он дорогу знает. А ты — смотри сердцем, чтобы ночью нас не нашло подземное зло!

— Зло не спит ночью, — согласилась Шасти. — Если колдуны видели вспышки в лесу, они могут послать вдогонку какую-нибудь тварь.

— Уходим! — крикнул Ичин.

— Уходим! Уходим! — повторили за ним в темноте воины.

— А пленника куда? — спросил Ойгон.

Недоеденный Буркой Каргил буровил глазами землю.

— Свяжите его! — приказал Ичин. — Он шёл к Майману, так пусть увидит главу волков. А уж Майман знает, что делать с предателями.

Глава 34

Присяга

Идти нам пришлось всю ночь. До второго лагеря, где обосновались беженцы из деревни барсов, оставался всего один переход. А потому — когда мы спустились с горы и забрались на соседнюю — устраивать ночёвку уже не было смысла.

Всю дорогу я вспоминал ужасную адскую тварь. Её мерзкую морду, смачные плевки яда, мощные кости, не поддававшиеся мечу.

Шкуру ютпы меч Камая вроде бы брал, но я так и не уловил в бою слабых мест этой огромной жабы. И только сейчас понял, что бить надо было в брюхо. Брюхо-то без костей! И стрелы в него втыкались!

А ещё я думал о том, что делать дальше. Пока шагаешь — особенно хорошо думается.

Аймар с разговорами не лез, а Шасти — так и вообще дремала на ходу. Но я бы сейчас не смог уснуть, даже если бы улёгся на мягкий войлок.

Больше всего мне хотелось разорваться напополам: на Камая и Кая. С одной стороны, нужно было организовать крепкий тыл в лагере барсов, с другой — пробираться в ставку врага и выяснять слабые места терия Вердена и его колдунов.

Именно сейчас, пока они ещё стоят лагерем посреди долины, а не перекочевали за неприступные стены крепости.

Крепость правителя Юри была сожжена во время боя, однако камень не горит, а всё деревянное — легко отстроить заново. И когда вайгальцы приведут в порядок крепость, мне будет труднее добраться до терия Вердена.

Злость на этого вайгальского выкидыша и его колдунов пришла не сразу. Русские медленно запрягают.

Лишь когда я уже уходил из сожжённого лагеря барсов и смотрел с тропы на пепелище, пришло понимание: пусть всё это — кошмарный сон, обман, магия — но, кажется, уже хватит.

Если я не найду убийцу, если не вышвырну из долины завоевателей — что будет с этой землёй? С её полудикими племенами? Что будет с Шасти? С Истэчи? С братьями, Ойгоном и Темиром?

Эти люди никому не нужны, кроме меня. Ичин правильно сказал — они проиграли. И смерть — от голода или оружия, от демонов, ютпа или жирных чёрных камней — была для них только вопросом времени.

Вот только терий Верден и предположить не мог, что на него свалюсь я. И захочу справедливости.

А значит — мы ещё поглядим, кто кого.

К утру мы добрались до аилов из коры и палок — таких приятных уже и моему глазу. Поселение, спрятанное в лесу, означало горячую еду, спокойный сон и добрые встречи.

Воинов радостно встречали матери, жёны и ребятишки.

Даже меня нашлось кому обнять — в толпе выбежавших навстречу детей и женщин оказалась шаманка и все мои старушки, которых я вёл через горы по тропе, указанной призрачным барсом из сна.

А потом на мне ещё и мелкая ребятня повисла. И Шасти, уже и без того напуганная моей популярностью среди женщин среднего и старшего возраста, впала в священный ужас. Наверное, решила, что видит моих детей от всей этой кучи тёток.

Объясняться я не стал. Обнял её покрепче и повёл в аил, на который мне указал один из незнакомых воинов. В лагере оказалось довольно много мужиков «призывного» возраста.

Это обнадёживало. Я-то решил, что воинов у нас — не больше трёх десятков, а всё остальное — раненые калеки да мальчишки.

Аил был большим по здешним меркам. Земляной пол на мужской половине почти до самого очага устилал войлок. На нём уже устроились наши барсы — развалились и отдыхали с дороги.

Я не хотел отпускать Шасти, и Темир, ввалившийся следом за мной, указал мне на широкие нары напротив очага.

— Там сядешь, — сказал он. — Там с женщиной можно. Сейчас мясо принесут!

Я пожал плечами, взобрался на нары и плюхнулся на такую же войлочную кошму, как и на полу.

Затащил к себе Шасти, притиснул, по-хозяйски запустил ей руку под чёрную шёлковую рубашку. Хорошо!

Что ещё воину надо? Только пожрать.

В аил сунулся волк Темира, но его оттеснил Бурка. Они завозились перед входом, и мой мелкий, но наглый волчара, победителем ввалился внутрь.

Бурка огляделся, принюхался. И прыгнул ко мне на нары. Ещё и покружил, отаптываясь, прежде чем плюхнуться рядом.

Барсы захохотали:

— Твой волк тебя охранять пришёл! Не доверяет, духово отродье!

Я не стал прогонять бандита. Привалился к его шерстяному боку и, ожидая обещанный завтрак, крепко уснул.

Разбудил меня Ичин.

— Вставай, воин! Время твоего поста закончилось, пора принести присягу!

Кому? Какую присягу?

В ушах зазвенело, а в сознании всплыла армейская присяга: «Я, Евгений Алексеевич Кесарев, торжественно присягаю на верность своему Отечеству…»

Вот только рядом были не товарищи, с которыми служил, а смуглое лицо нашего военного шамана. И в ушах звенело от чужих голосов.

Я подскочил и захлебнулся одуряющим запахом мяса. У очага дымился котёл, наполненный здоровенными кусками оленины и баранины. Рядом стоял бурдюк с молочной водкой.

В аиле народу поубавилось. Воинов осталось восемь, считая с Ичином, и многих из них я видел впервые. Но ни Шасти, ни Темира с Ойгоном, ни тем более Бурки рядом со мной почему-то не было.

А ещё я с удивлением отметил, какая разительная перемена произошла с Ичином — он улыбался, глаза блестели.

Я что-то проспал жизнеутверждающее? Праздник какой-то?

— А времени сколько? — спросил я растерянно.

— Да вечер уже! — рассмеялся кто-то.

Из дыры вверху аила свет и в самом деле не пробивался, всё освещение было от огня в очаге. Он горел ярко, обрисовывая смуглые лица мужчин.

Из знакомых тут были Аймар, что вёл вместе со мной наш отряд ночью, Ичин и Сурлан — уцелевший командир дюжины. Ну и, пожалуй, всё.

Ичин, посмеиваясь, отошёл к очагу и уселся рядом со здоровенным воином. Этого амбала я раньше не видел даже мельком — не запомнить такую тушу было невозможно. Он и сидя возвышался над всеми.

При этом воин был довольно худощавым, но атлетически сложенным. Этакий качок на сушке. Как его только крылатый волк носит?

— Это Майман, — представил соседа Ичин. — Глава горных волков.

Качок улыбнулся мне вполне доброжелательно, но с хитрецой. Выглядел он вполне здоровым — ни ран, ни увечий. А вот воинов своих уберечь не смог. Я слышал, что мужиков из волчьего рода уцелело хрен да маленько.

Кожаную рубаху Маймана украшали волчьи клыки и полоски меха. Такие же были ещё у нескольких воинов. Один из них, квадратный от распирающей силы, спросил, разглядывая меня:

— Это тот воин, что привёл в лагерь барсов старух?

Оскал у него был острый, как у Бурки.

— Да, Ырыс, — кивнул Ичин. — И он оказался прав, несмотря на молодость. И тут ты не смейся. Никто бы из вас не сумел сделать так, как не делали наши предки. Даже если бы вы понимали пользу — решились бы?

— Ну, будь мне пятнадцать зим… — рассмеялся Майман и всмотрелся в моё лицо: — Сколько тебе зим, Кай из рода барса?

Пришлось помотать головой:

— Не помню точно. Тринадцать, наверное. Или четырнадцать. Тяжёлые раны лишили меня памяти.

— А меч, значит, руки помнят? — ухмыльнулся Майман.

— Меч помнят.

Я дёрнул головой, проверить, где меч. Забравшись на нары, я положил оба меча к стене. А что, если и спёрли? Шасти-то выкрали так, что я и не услышал.

Выдохнул: оружие было на месте. Но воины засмеялись.

— С нами нет Тенгера, главы рода медведей, — сказал Ичин задумчиво.

— Никто не знает, жив ли он, — отозвался Майман. — Медведи не отступили в битве. Говорят, что погибли все.

— Его тоже могли подобрать на поле боя, однако! — подал голос Сурлан и уставился на меня так, словно я был микроволновкой, а в животе за стеклянной дверцей крутилась сочная аппетитная курица.

Он прямо-таки наслаждался, созерцая мою потрёпанную одежду и грязную с дороги физиономию. Чего это с ним?

— Тенгри знает, — кивнул Ичин. — Но пока мы должны рассчитывать только на тех, кто здесь. — Он обернулся ко мне: — Садись у огня, Кай! Мы понимаем, что ты ничего не помнишь, но это не будет препятствием. Смотри: здесь главы двух наших родов — волков и барсов. Здесь лучшие из воинов, кто способен вести за собой дюжину: Аймар, Сурлан и Байсар из рода барса, Ырыс, Малта и Тарбаан — из рода волка. Своих ты знаешь по воинским именам. Но те, кто из рода волка, не могут назвать тебе воинское имя. Это правильно. И ты можешь назвать имя только тому, кто одного с тобой рода. Или названому брату, если побратался кровью в бою. Запомни, если забыл: называя врагу своё воинское имя, ты становишься уязвимым для демонов Эрлика.

— Запомню, — кивнул я.

Спорить было сейчас не к месту и не ко времени. Хотя тайные имена меня разве что забавляли.

— Теперь возьми в руки меч, — приказал Ичин.

Я потянулся за мечом и некстати бросил взгляд на котёл с мясом. Кормить-то будут уже или нет? Будь мне и в самом деле тринадцать, я бы уже слюной захлебнулся.

К счастью, выдержки мне было не занимать.

Меч Ичин велел взять один, и я выбрал длинный меч Камая.

— Повторяй за мной, — сказал шаман. — Тенгри видит меня и моё оружие и знает все мои имена. Перед ним я клянусь как Кай из рода барсов. И перед Эрликом клянусь, что ждёт меня живым или мёртвым. Пусть душа моя не знает страха. Пусть руки мои не знают усталости. Клянусь, что не оскверню своего оружия и не покину своих товарищей. И буду защищать мир мой, законы моего мира и небесную веру его людей.

Я повторил за Ичином, не очень вдумываясь. Я уже приносил в одном мире присягу. И Камай тоже, наверное, делал это. А Кай… Может, мальчишка всё-таки жив и сам когда-нибудь станет воином?

Перед глазами моими вдруг всё помутилось. И на один долгий миг я снова увидел себя в зале с колоннами.

Вот он, мой личный ад. Какая-то часть моей души до сих пор там. И уйду я не к Эрлику, и не к Тенгри.

Ичин как-то сообразил, что меня одолевают видения. Он смотрел мне в лицо так, словно надеялся: ну вот сейчас! Сейчас я вспомню себя!

Но я только помотал головой.

Присягу положено было запить. Майман встал, подхватил огромный бурдюк и налил араку в большую чашу, украшенную фигурками зверей. Протянул мне.

Чаша была из жёлтого металла, может, даже из золота.

— Нужно сначала напоить духов, плеснув немного в огонь, — подсказал мне Ичин.

Я сделал, как он велел. Потом глотнул, и шаман указал, кому нужно передать чашу по старшинству.

Удивительно, но воинов совершенно не раздражала моя беспамятность и незнание обрядов. Скорее, наоборот: они доброжелательно улыбались в ответ на мою растерянность. Смотрели с интересом, словно знали обо мне то, чего не знал я сам.

Когда чаша обошла круг, Майман сгрёб здоровенный котёл с мясом и тоже протянул его мне.

Я растерялся. Понял, что если возьму котёл — с ним и свалюсь, уж больно он был большой и тяжёлый.

Воины засмеялись, а Ичин показал мне знаками: кусок возьми!

Пахло одуряюще, и выбирать я не стал: выхватил первый попавшийся и вцепился зубами.

— Олень! — провозгласил Майман под дружный смех воинов. — Не баран, не-ет!

Оказывается, с мясом была подстава. Повезло.

Майман поставил котёл, и воины тоже взялись за мясо. И тут же пошли уже менее возвышенные разговоры.

— Раз у нас с тобой, благодаря старухам, появился резерв, пусть Кай наберёт под себя дюжину самых молодых и горячих, — сказал Майман. Ел он степенно: отрезал мясо у самых губ, не спеша пережёвывал. — Если захочет взять из волков — я возражать не стану.

— А что за резерв? — удивился я.

— Раненых в лагере много было, однако, — пояснил Сурлан. — Совсем плохие были. Мы решили — помрут. Кто ж знал, что старухи твои всех выходят?

— Ну, это ж элементарно, Ватсон, — отозвался я на автомате и мысленно обругал себя. — У пожилых людей — опыта больше болезни лечить. К тому же кама с ними пришла, она меня, считай, с того света вытащила.

— Шаманка — это да, — согласился Сурлан. — С нами она не пошла, за тобой осталась ходить, однако.

Сравнение с Ватсоном его не насторожило.

— У Кая нет волка, — Аймар лучше всех знал мои проблемы. Мы с ним немного общались. — И летать он пока не умеет.

— Он приручил дикого зверя, — не согласился один из воинов рода волка. — Это — дар духов. Нужно достать для него молока Белой горы, и он сможет носить на себе Кая.

— Волк вырастет не сразу, — возразил Аймар. — Время нужно.

— Да Кая и дикий поднимет, чего там!

— Дикий — ещё неизвестно, пойдёт под седло или нет, а вот молоко для него добыть надо, — кивнул Ичин. — А ещё нам нужно оружие. И взять мы его можем только у врага.

— А ячмень? — спросил Ырыс. — Мясо-то мы добудем. И оружие. Но ячмень убрать не сумеем. Людей в деревнях не оставишь, придётся уводить в горы.

— А зачем убирать свой, когда есть чужой? — Майман хищно осклабился и захохотал.

— Точно, — кивнул Ичин. — Мы много лет охраняли караванщиков от грабителей и разбойников. Но пусть теперь терий Верден отважится пустить караваны через перевал. Там мы и возьмём всё, что нужно для зимовки и для войны. И ячмень, и оружие, и тёплые ковры.

— Кай нам потом отпустит грехи! — рассмеялся Майман и подмигнул Ичину.

И тут я понял, что это за намёки и переглядывания!

Ичин рассказал барсам и волкам, что я не простой воин, а княжич Камай, младший сын правителя Юри.

Ещё вчера они не знали, за что им теперь сражаться, ведь правитель этих земель, которому главы родов присягали на верность, был мёртв.

Оставался, конечно, его старший сын, Эрген. Но за перевал ни барсам, ни волкам ходу не было. Они даже не знали, жив ли ещё сын погибшего правителя.

Зато я — вот он. Живёхонек. А раз есть наследник — есть будущее у вольных племён. Его осталось взять с боем.

Я вздохнул и не сказал Ичину, что он — мудак, хоть и хотелось. По-своему он был прав. Имя княжича — это было именно то, что могло скрепить сейчас диких воинов, дать им опору и надежду на победу.

Но тайна вышла из-под моей власти. Сказанное кому-то — имеет тенденцию просачиваться вовне. И непонятно было, как повлияет на задуманную мной операцию то, что и терий Верден может узнать — Камай жив.

— Ленин жив, Ленин жил… — пробормотал я.

Аймар услышал и вскинул глаза.

— Он часто говорит непонятное, — спокойно пояснил Ичин. — Душа его не в груди. Она ушла по Небесной дороге[11] и осталась гостить у Семи ханов.[12]

— Он не уйдёт к Эрлику, если его убить? — удивился Майман.

— Только если нарушит данные небу клятвы. — Ичин посмотрел на меня пристально: — Помни свои клятвы, воин. Я видел сон и во сне — душу твою в её звёздном доме. Не дай ей упасть на землю!

Глава 35

Военный совет

Араки было много. Зная коварный нрав местного алкоголя, я только делал вид, что пью, а сам налегал на мясо.

Это было несложно. Такого вкусного мяса, как здесь, я вообще нигде никогда не ел. И непонятно, виноваты ли были горный воздух и кристально-чистая экология или мои резко помолодевшие вкусовые рецепторы?

Воины же с молочной водкой не церемонились, и скоро Майман, впечатлённый моей историей «поскользнулся, упал на поле боя, очнулся — барс», озвученной захмелевшим Аймаром, подсел ко мне поближе и начал расспрашивать. Ему не верилось, что память я потерял напрочь.

— А до какой поры медвежонок с матерью в одну в берлогу ложится? — домогался он. — А сóболя в каком месяце бьют?

Но я только в ответ смеялся:

— Даже названий месяцев не помню! Даже не помню, сколько их!

— А считать умеет, однако! — покачал головой Сурлан. Вот он пил очень умеренно. Да и Ичин тоже едва подносил к губам чашу. — Только не по-человечески как-то считает!

— Почему, не по-человечески? — возмутился я.

— Он по пять пальцев! — наябедничал Аймар. — А надо — по четыре!

— Как это — по пять? — ещё больше удивился Майман.

— А вот так! — Я вытянул руки, растопырив пальцы. — Пять пальцев — одна рука, пять пальцев — вторая рука. Десять!

Я подобрал у очага обгоревшую ветку, поломал её на части. Положил одну палочку на войлок.

— Один десяток! — положил ещё палочку. — Два десятка! Видали, как просто?

— Может, его духи так научили? — пожал плечами Аймар. — Или от раны в голове всё ещё звенит.

Майман поскрёб пятернёй затылок.

Мне было смешно видеть растерянную улыбку на лице здоровяка. Я засмеялся и понял, что всё-таки перебрал лишнего.

— Всё, мужики! — надо было линять, и я встал. — Мне хватит!

И тут уже засмеялись все.

Майман ухватил меня за пояс, потянул, усадил рядом.

— С военного совета — все вместе пойдём, — пояснил Аймар и икнул. — Спать.

Ичин посмотрел на него внимательно, достал бубен и стал греть его над огнём, поворачивая и поглаживая обечайку.

На рукояти бубна была вырезана из берёзы человеческая голова, и Ичин то и дело шептал ей что-то, словно советуясь.

— Нет, ты мне расскажи, почему пять⁈ — дозрел до расспросов Майман.

— Потому что по пять считать проще, — пояснил я. — Это более круглое число.

— О… — сказал Сурлан. — Круглое! Точно духи научили, однако!

— Не хорошо это! — Аймар замахал руками и попытался встать. И его усадили.

— Ладно, — отмахнулся Майман. — Пусть считает по пять. — Он сгрёб меня за плечи и развернул лицом к себе. — Ты расскажи мне лучше, как жить под небом, если совсем ничего не помнишь?

— А может, это Эрлик отнял у него память? — предположил воин из рода волка, узкоглазый Малта. — Может, боится: вдруг Кай вспомнит того, кто его убил?

— А кто его убил? — нахмурился Ырыс.

Он тоже захмелел и всё пытался завалиться на кошму.

— Понятно кто, терий Верден, — сказал Малта, разглядывая меня бесцеремонно, как диковину в лавке. — А он — слуга Эрлика!

— Да я-то — живой. Узнать бы, кто убил правителя Юри? — забросил я удочку.

Барсам я уже задавал этот вопрос. Но в ответ молодёжь только пожимала плечами, а старшие отмалчивались.

Даже Ичин не смог мне ничего ответить.

До маленькой крепости, где была ставка правителя — полдня пути до родовых земель рода барса. Дозорные увидели на восходе сигнальный огонь, означающий общий сбор. И тут же запылал второй огонь, потом третий! Враг напал на долину Эрлу!

Все барсы, кто мог сражаться, бросились на помощь. Издалека увидели полчища драконов терия Вердена над маленькой крепостью и сходу вступили в неравный бой.

Так запомнил этот бой Темир и, пожалуй, его рассказ был самым подробным.

Воины молчали. Я думал, вообще не дождусь ответа. Но Майман вдруг сказал задумчиво:

— Я не видел во время сражения красного дракона правителя Юри. Вот дракона Эргена — видел. Не его самого, так высоко в небе ни лиц, ни вымпелов было не различить. Но красную драконью дюжину Эргена и его дракона я узнал по знакомому строю. Может, правитель Юри к началу схватки был уже мёртв? Может, в крепость проникли предатели?

— Значит, ни волки, ни барсы не сражались рядом с самим правителем? — удивился я.

— А зачем? — удивился в ответ Майман. — У терия Вердена достаточно пеших лучников и волчьих всадников. С драконами сражались драконы. Вернее, сражались между собой колдуны, только они могут подчинять этих тварей. Только наших драконов было чуть больше дюжины, а чёрных — не меньше четырёх.

— Но ведь крылатые волки могут сражаться с драконами? — нахмурился я.

— Могут, — кивнул Майман. — У драконов особенно уязвимы мембраны крыльев. И драконы тяжелее на разворот. Два или три волка могут долго уклоняться от молний, а когда колдун выдохнется — тут ему и конец.

— Но и у колдунов есть оружие против нас, — подсказал Ичин и тихонечко стукнул в бубен, проверяя, чисто или он звучит. — Дракон может подняться выше, чем волки.

— Колдуны обычно так и сражаются, — кивнул Майман. — Поднимаются над нами и шарашат оттуда молниями.

— Но в этот раз колдуны бились между собой? — уточнил я.

— Да, — кивнул Майман. — Я видел схватку красных и чёрных драконов в небе. Видел, как гибли красные драконы. Как Эрген остался один и потерял своего зверя. Видел его среди волчьих всадников из охраны крепости. Может, я просто не разглядел дракона правителя Юри? Может, он пал раньше, чем мы поспели?

Ичин перестал шептать и начал тихонько постукивать по бубну в каком-то, только ему ведомом ритме.

— А почему, если правитель Юри погиб на поле боя, враги не нашли его после? — спросил я.

— Скажи лучше, почему его голову не прибили на воротах крепости? — усмехнулся Майман.

— Хорошо, — кивнул я. — Почему не прибили?

Майман развёл ручищами.

— Я знаю одно: если бы правитель Юри скрылся за перевалом вместе со старшим сыном, об этом уже кричали бы вестники терия Вердена, назначая награду за его голову. Но они кричат о голове Эргена.

— А про… Камая они что-то кричат? — осторожно спросил я.

— Младший сын правителя — мальчишка тринадцати зим, — пожал широченными плечами Майман и взгляд его остановился на моей груди, где, под тонкой кожаной рубашкой притаились жуткие шрамы от когтей дракона. — Хвастать его убийством — позор для воина.

«Так значит, колдун врал, что Камая обвиняют в смерти отца, — осенило меня. — Деморализовать меня хотел, тварь!..»

Я кивнул сам себе и быстро перевёл разговор:

— Так значит, о гибели правителя и о том, что Эрген ушёл от погони, вы узнали от врагов?

— И от врагов, и от раненых, — пояснил Майман. — Были среди наших и те, кто видел, как уцелевшие волчьи всадники из крепости во главе с Эргеном понеслись в сторону Огненного перевала. Пешие же воины правителя погибли или бежали в горы малыми группами.

— А вы, волки, тоже пытались пройти через перевал? — спросил я Маймана.

Он покачал головой:

— Я не шаман, как Ичин. Я — простой воин, а даже ветер там заговорён духами. Мы пытались конечно, но надежды не было сразу.

Он замолчал, а Ичин громче застучал в бубен.

В руках он держал колотушку из берёзы, и звук выходил ровный, мерный и словно бы потусторонний.

Истэчи мне все уши прожужжал о том, как важно, чтобы обустройство бубна было именно из берёзы — только её стук любят слушать духи здешних гор.

Здесь у каждого рода — свои духи, свои священные деревья и реки. Может, шаман рода медведя или зайца сделал бы бубен иначе? Но у барсов было положено именно так.

Странно, но ритм действовал на меня и других воинов отрезвляюще. Мы словно бы срастались невидимыми частями тел, становились ближе друг другу, роднее.

Взгляд Аймара прояснился, он сел ровно.

— Нам и раньше не было ходу за Огненный перевал, — пояснил вдруг квадратный волк, Ырыс. Пару минут назад он дремал сидя. — А теперь там постоянно бушует пламя, и ходу нет никому.

— А что стало с родом медведя? — спросил я.

— Двоих медведей мы подобрали, женщины выходили их. — Майман махнул рукой в сторону двери. — Ты можешь их сам потом расспросить. Но даже если кто-то и уцелел из медведей — то им заботой будет прокормить зимой детей и женщин. Волчих дюжин у медведей больше нет.

— А у нас что с дюжинами?

— От волков осталась одна и вторая неполная. Барсы могут набрать четыре. Но есть ещё по паре дюжин мальчишек, что готовы взять своего первого волка. И по дюжине тех, кто волка потерял.

— Почему барсов уцелело больше, чем волков? — спросил я.

— Потому что Ичин — камлать умеет, — развёл руками Майман. — Он сумел собрать вокруг себя своих и отступил к лесу и горам.

— А как сумел?

Ичин перестал колотить по бубну, нашарил на груди висевшую там на ремешке железную пластинку, сунул в рот, зажал зубами и…

Жуткий дребезжащий звук прорезал воздух!

На улице тут же завыли крылатые волки, а Бурка сунул морду в дверь и уставился на меня с укоризной: что ты, мол, тут творишь?

Ичин вынул пластинку изо рта и рассмеялся.

— Волки не выносят этого звука, — сказал он. — И слышат его даже через шум боя. Нет в нём ничего волшебного. Я просто сумел собрать своих, когда стало ясно, что мы проиграли.

— Это о-очень не понравилось терию Вердену! — рассмеялся Майман. — Когда Ичин стал уводить барсов, наместник прямо-таки озверел! Но колдунов собрать не успел, не было у него такого хитрого звука, чтобы оповестить всех разом о своём приказе! А вот мы, волки, Ичина услышали. И мы отступили.

— Но медведи не отступили, — горько сказал Ичин.

— Они кричали тебе вслед, что ты струсил! — рассмеялся Майман.

— И ты думаешь, что я — трус?

— Я думаю, что ты спас и моих людей. Положить там всех — не значило победить.

— Но сможем ли мы победить сейчас? — Шаман вздохнул и потёр раненую руку.

— Ещё как сможем! — отрезал я. — Если, конечно, не сваляем дурака во второй раз и не выйдем биться на открытое место. Пусть сражаются с нами в горах! Хрен они пройдут теперь торговым путём!

— Хрен, — легко согласился Аймар.

И этот запомнил! Ну вот кто меня за язык тянет? Ни одного доброго слова от меня барсы не переняли, одни маты!

— Есть надежда, что Эрген соберёт войско на той стороне перевала и вернётся, — сказал, молчавший всё это время Байсар.

Он был худой, мрачный, и руку всё ещё носил на лубяной перевязи. Его, как и меня, едва живым вынесли с поля боя.

— Никто не знает, что на другой стороне Огненного перевала, — покачал головой Ичин. — Но если вдруг огонь уснёт, и откроется торговый путь, то за перевал мы не пустим никого. Тут Кай верно сказал.

— Ну почему же — никого, — усмехнулся я. — Торговцев пустим. Возьмём всё, что надо — и пусть себе валят! Должен же нам кто-то еду возить? И оружие!

Воины засмеялись, и я засмеялся в ответ. И понял, что пьянка сама собой перешла в военный совет.

— А карта перевала у вас есть? — спросил я. И, видя недоумение на лицах, уточнил: — Ну, пусть не перевала, а хоть какая-то карта?

Глава 36

Разведчик

Карты не нашлось. Однако воины постоянно видели с высоты полёта долину Эрлу, и быстро создали мне из камушков и веточек «карту» прямо на земляном полу.

Убрали один из кусков войлока, накидали мусора — вот тебе и карта.

Зато я хотя бы вчерне смог представить себе горный край, что захватил терий Верден. И готов был согласиться с волками и барсами, что он проделал это только ради торгового пути через горы.

В долинах Эрлу и её притока Кадын пасли скот. В предгорьях выращивали ячмень. В горах охотились. Но ни необозримых стад, ни обширных полей здесь отродясь не видели.

Земледелие, как я и подозревал, оказалось самое примитивное. Ячмень рос, как ему вздумается, собирали его немного, а употребляли в основном так — заливали кипятком обжаренную крупку, добавляя соль и масло. Этот напиток, иногда на травах, мой мозг и перевёл как «чай».

А вот торговать охотникам было чем. В старых, поросших кедровником, горах добывали и соболя, и горностая, и, конечно, марала и кабаргу. Собирали кедровые орехи, мёд, ценные травы.

Иногда сюда залетали дикие драконы и тоже становились товаром, особенно шкура, зубы и сушёная кровь. Её у местных племён покупали торговцы, что вели через долину Эрлу свои караваны.

Но охотничье ремесло требовало большой сноровки. Выслеживать зверя и ставить ловушки мальчишки начинали ещё до того, как им вручали первое настоящее оружие — металлический нож. И вряд ли терий Верден покушался на непролазные лесистые горы, как на территорию охоты для своих людей.

А вот торговый путь… До нападения терия Вердена торговцы везли по караванной тропе дорогое оружие, ткани, украшения, приятности.

Три вольных рода — барсы, медведи и волки — делили тропу на участки. Охраняли от бандитов, диких крылатых волков и горных драконов.

Звери нападали редко, только в весеннюю бескормицу, а вот люди сезонов не признавали. И воинам разных родов приходилось порой действовать сообща, чтобы выследить особенно хитрую банду.

В той стороне, куда вела торговая тропа, был и сакральный перевал, Огненный. Тот, за который ушёл Эрген.

Рассказывая о нём, Ичин для верности брал в руки бубен.

— На Огненном перевале, — говорил он, — горы совсем иные. Они встают цепью, как воины на твоём пути. Ты идёшь по тропе и вдруг видишь, что леса почти нет. Только острые серые скалы поднимаются к небу, а их вершины покрыты снегом, и ледник языками сползает вниз. А на пути к заснеженной горной цепи высится Белая гора, где в пещерах течёт по каменным стенам густое, словно смола, молоко. Там воинам снятся особые сны, и можно от них не проснуться. А за горой — только острые скалы и Огненный перевал. Рассказывают, что там, за перевалом, верхний бог хранит невиданные сокровища.

— Но как пройти через перевал? — спросил я.

Ичин улыбнулся в ответ. Наверное, это был глупый вопрос.

— Люди говорили, что пути за Огненный перевал нет, — пояснил он. — Но те, кто выжил в бою, видели, как крылатые волки несли Эргена к перевалу. И видели, как гнались за ними волки терия Вердена. Но волки терия Вердена вернулись назад и трофеев не привезли.

— А следы битвы у перевала есть?

— Не знаю, — покачал головой Ичин. — Там до сих пор стоят лагерем найманы.

— Караулят, гады, — кивнул Майман.

— Мы прорывались на рассвете, когда внимание дозорных уснуло, — не стал дожидаться моего вопроса Ичин. — Но мало что сумели тогда разглядеть.

— А Белая гора? — спросил я. — Туда можно пройти незаметно?

Меня захватила идея достать для Бурки горного молока. А заодно и посмотреть, что же это за Белая гора и Огненный перевал? Не там ли таятся отгадки здешнего мироустройства?

Ичин покачал головой.

— Без боя нам туда теперь не прорваться, — пояснил Майман и отметил на нашей «карте» условный «вход» в Белую гору. — Только здесь можно войти в главную, самую большую пещеру. А вот уже из неё есть пути в десятки малых пещер, что расположены выше и ниже.

— Ниже? — переспросил я.

Кажется, раньше я слышал только о верхних пещерах.

— Об этом не говорят, — невесело усмехнулся Ичин. — Это знание не для простого воина. Нижние пещеры — путь в царство Эрлика. Они хранят много тайн подземного мира. Но не думаю, что даже колдуны терия Вердена осмелятся туда спуститься.

— Тогда, значит, верхние пещеры — путь к верхнему богу? — уточнил я. И добавил: — Ичин, я слышу — ты не боишься называть нижнего бога по имени. А как зовут верхнего?

— Этого не знает никто, — развёл руками Майман.

— Тенгри знает, — поправил его Ичин.

— То есть, по-вашему, у людей есть только нижний, тёмный бог? — надо сказать, воины сумели меня удивить.

— Наверху — тоже кто-то есть, — сказал Ичин уверенно. — Не может такого быть, чтобы у людей был только плохой бог.

Остальные воины в наш разговор о богах не вмешивались. Они даже слушали-то про это с затаённым страхом в глазах.

Но тут Аймар, он был самый молодой из вожаков дюжины, не выдержал.

— А почему верхний бог не показывается людям? — спросил он.

— А потому, что такие дети ему не нужны, — отрезал Майман. — Он нам не хочет показываться. Где мы, а где — свет и добро? Мало ли на твоих руках крови, Аймар? Ты бьёшь зверя на продажу, а не для пропитания! А напившись араки, хвастаешься, как белка!

Аймар покраснел, сжал кулаки. Но что он мог ответить огромному Майману?

Ичин нахмурился, стукнул ладонью по лежащему рядом бубну, напоминая, что тут военный совет, а не деревенские посиделки.

— А Тенгри? — спросил я, чтобы вернуться к разговору о богах. — Разве это не верхний бог?

Ичин удивлённо посмотрел на меня. Похоже, я спросил о том, с чего начинают рассказы о богах детям.

— Тенгри во всём, — пояснил он и для верности обвёл руками аил, где мы сидели глубокой ночью, освещаемые только костром в очаге. — Тенгри видит своих беспутных детей, но не смотрит на них как на взрослых. Для него наш мир — детские игры. К нему можно подняться, если ты уже вырос душой до неба. Но сам он — не участвует в делах людей. Только смотрит и улыбается маленькому человеку — расти.

— А Эрлик? — не унимался я.

Ичин покачал головой:

— Неужели ты совсем ничего не помнишь, Кай?

Я вздохнул и развёл руками:

— Разве стал бы я спрашивать, если б помнил?

— Тогда вспомни демона, с которым бился, — сдался Ичин, возвращаясь к объяснениям. — Демон пришёл из царства Эрлика. Так же и души, что приводят шаманы, тоже приходят из царства Эрлика. С неба к нам не спускается никто.

— А откуда вы знаете, что в небо можно подняться, раз оттуда никто не спускался? — добил я его давно заготовленным вопросом.

Ичин задумался.

— Рассказывают, — отозвался он после паузы. — Я это слышал от отца, тоже шамана, а он — от своего отца, что Эрлик и есть тот, кто спустился к нам с неба.

— А зачем он это сделал? — удивился Аймар. — Ведь на земле хуже, чем в небе!

Ичин покачал головой, рассмеялся.

— Рассказывают, что Эрлик — и сам жил когда-то на небе, — продолжил он. — Но поссорился с верхним богом и стал вредить ему. Зло сделало его душу тяжёлой, и Эрлик упал вниз.

— Говорят, они были братьями с верхним богом, — добавил Майман. — Эрлик упал сам, но хочет отомстить брату. Думает, что это брат столкнул его вниз.

— А может — это рассказал колдунам сам Эрлик? — спросил я.

— Может быть, — согласился Ичин. — Иначе и вправду непонятно, как бы мы знали о небе, если никто и никогда не спускался с него?

Я промолчал, но с трудом. Мне очень хотелось сказать, что в этом мире, похоже, Каин не убивал Авеля, но лучше их отношения от этого не стали.

Может, поэтому верхний «брат-бог» и не интересуется землёй, раз по ней так вольготно бродит Эрлик? Может то, что испортил Эрлик — это души людей?

Но болтовню про богов надо было сворачивать. Я и так уже забил мужикам мозг. Чуть не договорился до того, что нет наверху никакого бога.

А как нам сейчас без бога? У нас воинов и сотни пока не наберётся в этих диких горах. Или за нами присмотрит сам Тенгри, или…

— Ладно, — сказал я. — Давайте спать? Говорят, утро вечера мудреннее.

— А кто так говорит? — удивился Майман.

Я задумался. Это было в какой-то сказке, а сказку я прочитал, в книжке. Может, у книжки был автор, а может — не было.

Пришлось заявить:

— Это я так сказал! Мудрость придёт к нам утром. Отдохнём, мысли уложатся, тогда и поймём, как подобраться к Белой горе и добыть молоко для волчат. Это — наше первое дело — начать обучение молодёжи. Второе — послать людей, чтобы уводили всех наших из деревень в горы.

Майман кивнул.

— Белая гора нам нужна, это верно. А людей по деревням я уже послал. Утро скоро, может, утром кто-то уже вернётся.

Утром и в самом деле вернулись лазутчики, посланные в соседние деревни.

Я ещё дремал, ранний сон — самый сладкий, да и проговорили мы ночью долго. Но Майман растолкал меня.

— Пошли, Кай, — сказал он. — Ты должен это услышать!

Я поднялся и понял, что остался в аиле один, остальные воины уже встали.

Пригладил волосы, озираясь, где бы умыться.

— Идём, я тебе воды полью, — кивнул Майман и взял одну из пустых мисок, стоящих у пустого холодного котла. Огня никто зажигать не стал.

Мы выбрались из аила, и только тут я увидел, что наш лагерь совсем не маленький. Просто аилы прятались в тени кедров или в кустарнике. Но было их, пожалуй, даже побольше, чем в деревне, откуда я увёл старух.

Несмотря на ранний час — солнце было ещё холодным, и на траве блестела роса — в центре поселения толпился народ. В основном мужчины с оружием, но я заметил и ребятишек. Правда, только мужского пола.

Стояли мужики подозрительно тихо. Может, прибыли разведчики и принесли дурные известия?

Лагерь был расположен на горе, ровных террасок здесь было немного, а потому «улицы» — тропинки между аилами — шли с перепадами по высоте.

Где-то рядом шумел ручей, значит, водой мы были обеспечены. «Хорошо!» — как сказал бы сейчас Истэчи.

Майман спустился со мной к ручью, полил воды мне на руки. Я умылся и встряхнулся за неимением полотенца.

И уткнулся глазами в труп Каргила, аккуратно повешенный за ноги над обрывом. Он был привязан к нижней ветке разлапистого старого кедра.

Висел труп так просто и обыденно, словно и разговора не стоил.

Я-то думал — предателя будут судить, а его удавили ночью. И отметились как на «доске объявлений»: труп свежий, одна штука, Каргил — дурак, не будь как Каргил.

Хорошая наглядная агитация, ничего не скажешь.

— А что за толпа? — спросил я, поднимаясь за Майманом по тропинке к центру лагеря.

Камая Тенгри зрением не обидел. Я быстро нашёл глазами знакомые физиономии барсов, с которыми пришёл из военного лагеря, но Майман не пустил меня к ним, а потащил дальше, к группе из старших воинов.

Я заметил, как Темир опустил глаза, как нахмурился Ойгон. Истэчи же взирал так, словно за ночь я вырос и возвышаюсь теперь над кедрами.

Майман растолкал мужиков, и я увидел, что окружали они двух незнакомых воинов. Из волков, не из барсов.

— Рассказывай! — приказал Майман тому, что был постарше. — Ещё раз, чтобы он слышал.

Воины уставились на меня с подозрением, и глава волков пояснил:

— Это Кай из рода барса. Ночью он вошёл в военный совет, и будет набирать себе дюжину воинов из самых молодых. Не смотрите на его лицо. Он ночью такие вопросы шаману нашему про богов задавал, что тот весь употел и ушёл к реке мыться!

Майман шутил, но никто даже не улыбнулся. А вот Ичин и в самом деле куда-то пропал.

— Они забирают мальчишек до пятнадцати зим, — сказал незнакомый мне волк. Наверно, он был из лазутчиков, про которых говорил на совете Майман. — Увозят к сожжённой крепости, в ставку терия Вердена. Деревню барсов, откуда родом Ичин, сожгли. И соседнюю — тоже сожгли. Люди говорят — там видели найманов в одежде нашего, волчьего рода. Там, где Кадын впадает в Эрлу, пока тихо, но я велел всем уходить в горы. Велел твоим именем, Майман, и именем Ичина.

— Похоже, волчьи всадники терия Вердена понесли слишком большие потери, раз они набирают мальчишек, — ухмыльнулся Майман.

— Они берут слишком много, — не согласился Ичин. Он подошёл тихо и встал рядом со мной. — Найманы уже набрали на закатной стороне долины три дюжины тех, кто не достиг ещё возраста воина. И не меньше двух дюжин — забрали здесь. Берут и красную кость, и жёлтую, и даже чёрную.

— Терий Верден что-то задумал, — нахмурился Майман, и лицо его стало вдруг злым. — Неужели он хочет принести человеческие жертвы Огненному перевалу?

— Кровью залить? — понимающе кивнул Ичин.

Барсы и волки помрачнели.

— А если он набирает воинов здешней крови, думая, что перевал их пропустит? — раздалось сбоку, и я узнал голос Ойгона. Брат не утерпел и подошёл поближе. — Пройдёт одна-две зимы, из мальчишек вырастут воины. И он пошлёт их биться за перевал.

— Что думаешь? — спросил Майман Ичина.

— Что нужно спросить духов, — откликнулся шаман мрачно. — Ойгон и сам из шаманского рода. Может, духи ему правильно говорят? Надо камлать.

Я прикусил губу — набор мальчишек — это был шанс хоть что-то узнать о противнике. Пока мы были здесь, в горах — как слепые котята.

Неужели нельзя послать кого-нибудь в логово врага?

Но Ичин велел позвать шаманку. Он всерьёз вознамерился устроить большой обряд с жертвоприношениями, чтобы узнать намерения терия Вердена.

— Проще в разведку сходить, чем отвлекать духов по пустякам! — не выдержал я. — Нужно понять уже, что они планируют делать дальше!

— Воина нельзя послать на разведку в ставку врага, Кай, — осклабился Майман и закатил глаза. — Колдуны сразу меня узнают! Даже великий Ичин не сумеет превратить меня в старика, чтобы я подбирал там кости, или в мальчишку, чтобы завербовался в войско терия Вердена!

Он поклонился шаману, завершая шутку.

— Это да, — кивнул я. И тоже пошутил: — Дубина из тебя знатная выросла, на трёх пацанов хватит. А вот меня — и превращать никому не надо. Раз терий Верден набирает мальчишек, значит, найдутся в наших землях и дураки, что сами пошлют к нему сыновей. Так что легенду не надо даже придумывать. Оденусь попроще и…

— Нет! Не ходи! — голос был женский.

Я обернулся.

Шасти, расчёсанная и приодетая в местное подобие платья, выглянула из соседнего аила и смотрела на меня расширенными от ужаса зрачками.

Интерлюдия

Если бы Шасти снова пришлось сидеть в лесу на бревне и выбирать — бежать от этого сумасшедшего Кая или остаться — она, наверное, выбрала бы бежать. Вот только сделанного не воротишь.

Почему не убежала? Подслушала разговор мужчин, что сидели у скалистого обрыва. И сразу догадалась про меч и про настоящее имя.

Сердце забилось — её нечаянный муж оказался сыном поверженного правителя дикарей! Камаем из рода красных, враждебных чёрным, драконов!

Да, поверженного… Да дикарей, но всё-таки…

Камай был настоящей драконьей крови, княжеской. А её судьба — ещё совсем неясно как повернётся. Кто сказал, что долиной Эрлу будет править род чёрных колдунов с терием Верденом во главе? Не все завоеватели умеют удержать побеждённые земли.

И что будет, если Шасти вернётся в саха, в юрту отца? Кто защитит её после его смерти?

Да и есть ли та юрта? Когда душа отца отправилась к озеру Эрлика, его имущество наверняка растащили «заботливые» соседи.

Шасти знала: даже если никто из колдунов не следил за отцом через чёрный камень и не знает её вины, то уж смерть соратника ощутили все. В саха отец работал в бок о бок с многими — с толстым Монком, с угрюмым Чомуром, с Гуко, что баловал её и угощал сушёными фруктами из дальних земель.

Что все эти колдуны могли подумать, когда враз потухли охранные заклинания отца, разбежались теневики из его магических ловушек? Только то, что сердце его перестало дрожать и истекло кровью, а значит — имущество можно делить.

Пока Шасти колебалась, Кай (она решила, что будет называть его так даже про себя, чтобы не проговориться потом ненароком) вернулся за ней, протянул руку, и… бежать стало поздно.

Он был младше на пару зим, но сильнее. К тому же она поклялась ему на драконьем мече.

Шасти вздохнула, посмотрела в открытое лицо, обещающее стать красивым и мужественным, вспомнила толстого колдуна Пангера, похожего на ютпу, и смирилась.

Да, Кай был опальный — но всё-таки князь. И добрый, каких вообще редко встретишь. А она…

Она теперь никто. Так пусть её жизнь поменяет дорогу.

Ах, как Шасти мечтала, чтобы они добрались уже до нормальной деревни, где у Кая есть свой аил, своя постель, свои котлы и миски. Она представляла во время долгой ночной дороги, как будет варить ему мясо и болтать о с ним магии.

Он же колдун, хоть и забыл, чему его раньше учили! Она видела, как он обращался с хоргоном! Видела, как загорается в его ладонях драконий меч!

Но в деревне дикарей всё оказалось совсем не так, как мечталось.

Кая сразу окружили женщины с детьми, наверное, его жёны.

Шасти захотелось зареветь в голос — так много их было — старых и молодых. Неужели она — хуже всех, раз муж пока даже не дотронулся до неё?

Расстроенная, она забралась на нары, забилась в дальний угол, спряталась за спиной у Кая, чтобы выплакаться как следует.

Но едва новоявленный муж уснул, шаман Ичин взял девушку за руку и отвёл в тёмный аил, где ждала целая толпа женщин.

Они накинулись на Шасти, стали разглядывать, срывать одежду, трогать руками.

Шасти едва не завизжала от ужаса! Не успела она опомниться, как уже стояла голая!

— Тощая! — вынесла ей приговор какая-то тётка.

— И грязная! — поддакнули сбоку. — Вся в чёрной грязи извазюкалась!

— Да это она в синяках!

— Титьки ещё не выросли, и бёдра узкие. Кого такая родит? — донеслось откуда-то сзади.

— Беда-беда! — хором запричитали старухи.

— А с лицом у неё что? — спросила женщина в шаманской одежде. Она решительно отодвинула товарок. Похоже, аил был её — она вела себя как хозяйка.

Шаманка завернула обнажённую девушку в кусок ткани, укрывая от жадных глаз. Улыбнулась.

Вот только она и понравилась Шасти. Сильная, статная, хоть и немолодая уже. Длинное платье-рубаха ладно сидело на ней, а блестящие чёрные волосы были заплетены в десятки косичек.

Шасти сразу заметила, что в горах только совсем молодые женщины носили волосы распущенными. И никто не носил штанов, а ведь в них — так удобно!

— Ну, лицо-то я ей приберу, поправлю, — сказала шаманка. И спросила в лоб: — Что, девка, муж на тебя так ни разу и не залез?

Шасти покраснела, как дикий мак.

— Пожалел, наверно, — предположила одна из старух. — Дитя ей пока не выносить.

— Ерунда, — отрезала шаманка. — Костяк крепкий. А жопа — потом нарастёт.

— Лицо-то не нарастёт! Не приглянулась, наверно.

— А женой зачем объявил?

— Ну кто ж их, кобелей, знает!

— Да испугался он её взять! Грязная да с фингалом! Видать, в темноте поначалу не разглядел, а днём передумал!

Шасти сжалась в комок от стыда: старухи обидно захихикали тонкими дребезжащими голосами.

— Ну и что будем делать? — спросила хозяйка аила. — Раз Кай назвал женой, значит, будет женой такая, какая есть.

Старухи закивали.

— Воду будем в котле греть, — вынесла вердикт шаманка. — Её нужно отмыть, убрать с лица синяки, одеть в новое платье. Глядишь — и мужик разохотится.

— Так ведь Кая-то теперь в аил не заманишь, — покачала головой одна из старух. — Будет носиться с барсами да волками.

— Ничего, — рассмеялась шаманка. — Вечером мужики станут себе баню делать. Камни нагреют, разомлеют в пару. А там всё и сладится.

Хозяйка аила разожгла огонь в очаге. Жаркий. Повесила на треногу здоровенный котёл. Несколько женщин помоложе подхватили кожаные вёдра и выскочили на улицу.

Шасти взвизгнула — её схватили за волосы.

— Подержите-ка её лицом к огню, — велела шаманка. — О! Да тут не только синяки! — посетовала она. — Ну, ничего, поправим!

И стала греть над костром бубен.

Шасти и злилась на женщин, суетящихся вокруг, и была рада корыту с горячей водой.

Последние недели у неё была скудная на удобства утомительная походная жизнь. Ведь в Вайге они с отцом жили не в юрте, а в доме из камня и дерева.

Девушка вспомнила, что и дома у неё теперь больше нет, и беззвучно заплакала. Никто и не заметил — её усадили в корыто, и вода стекала теперь по лицу.

А женщины суетились вокруг, несли приданое — лёгкие льняные рубашки, тёплые кожаные платья с меховой отделкой, костяные бусы с кусочками разноцветных камней, витые серебряные браслеты.

Чистая, в новой рубахе из мягкого льна, с браслетами на обеих руках — очень они ей понравились, Шасти крепко уснула в аиле шаманки.

Уснула под песни женщин, перешивавших для неё одежду.

Проснулась на рассвете в пустом аиле. И первым делом взяла миску, налила воды, прошептала заклинание зеркала. И долго пялилась в воду, проверяя, все ли синяки сошли с лица?

И как только хозяйка аила не застукала её за этим простеньким заклинанием? И почему оно получилось? Может, потому что самое безобидное и навредить даже в теории никому не могло?

Синяки пропали. Исчезла без следа и рана на лбу. И на душе стало радостно-радостно, словно пришёл самый большой праздник!

Вот только Кай всё испортил. Когда мужчины собрались посреди деревни и начали обсуждать свои важные мужские дела, шаманка велела девушке из аила вовсе не выходить.

Но муж стоял близко, и было так хорошо слышно…

Когда Шасти услыхала, что её глупый муж собрался идти к терию Вердену, она не выдержала, высунулась в дверь и закричала:

— Нет, не ходи!

Он же ничего не помнил о мощи чёрных колдунов! Его могли узнать! Многие воины видели княжича Камая во время битвы!

Но муж только засмеялся. И посмотрел так, словно не замечает ни нового платья, ни чисто умытого лица без единого синяка, ни расчёсанных с маслом, блестящих волос, ни браслетов на руках.

Хозяйка быстро закрыла дверь аила, а Шасти опять едва не расплакалась.

Ей хотелось вызвать молнию и запустить её в упрямый мальчишеский лоб! Она нарушила всю свою жизнь, чтобы остаться с ним, а он!

— Ничего, заметит ещё, — утешила её шаманка. — С мужчинами всегда так. Они носятся со своими важными делами, а перед носом у себя ничего не видят. Сейчас он занят, а вот вечером намоется в бане, размякнет душой и придёт. Почует, как хорошо от тебя пахнет, тогда всё и будет. Пойдём коз доить, дочка. Наорались уже эти ранние козодои, ушли. А то — как бы молоко у скотины не пропало.

— Но я не умею, — растерялась Шасти.

— А ты возьми миску с чистой водой и пойдём, я всё тебе покажу.

Глава 37

Есть такое слово «надо»

— Ну-у… Я бы тоже сказал — не ходи! — ухмыльнулся Майман, когда Шасти кто-то дёрнул сзади и утащил внутрь аила, а после и дверь притворил. — Однако боюсь теперь такие советы давать! Подумает Ичин, что я с бабами заодно! Пошлёт козлов доить!

Он захохотал, и смех подхватили другие воины. Только Ичин стоял задумчивый, даже не улыбнулся.

То ли притерпелся к топорным шуткам предводителя волков, то ли с духами советовался.

Майман — этот огромный и суровый на вид волчара — был, похоже, тот ещё приколист. Знал я одного мехвода вот с такими же дурацкими шуточками и такими же огромными лапищами.

— Разведчик нам нужен, это верно, — мрачно сказал шаман, когда смешки смолкли. — И горное молоко нужно достать. Многие потеряли волков. Да и молодым воинам свои волки нужны. А сейчас к Белой горе и близко не подойдёшь. Как теперь быть?

— А раньше как было? — спросил я. — Кто-то охранял подступы к Белой горе?

— Нужды в этом не было, охранять её, — покачал головой шаман. — В Белую гору просто так не войдёшь. Вход сторожит сновидящая, Дьайачы.

Он замолчал. И разговор вдруг повис, как мост над пропастью.

— А кто это, шаманка? — спросил я. — Она там живёт?

Ичин не ответил. Я оглядел озабоченные хмурые лица и упёрся глазами в растерянную физиономию Сурлана.

— Так ведь, нельзя сказать, что живёт, однако, — развёл он руками.

— В смысле?

— Ну… — Сурлан оглянулся на Маймана, глыбой возвышающегося среди волков и барсов, но тот и не собирался ему помогать. — Её как бы… Вроде и нету, однако. — Старый барс изобразил руками очертания женского тела. — Но появляется вдруг. Одежда на ней белая, лица не видно. Одно слово — Дьайачы.

— Призрак, что ли? — предположил я.

— Помолчи, видишь, шаман думает? — ухмыльнулся глава волков. — И сам подумай.

— О чём?

— О том, что возле входа в гору толкутся воины терия Вердена и его чёрные колдуны. А ведь никто не может войти в главную пещеру, если этого не хочет сновидящая. Выходит, что Дьайачы сама впускает врагов?

— Ну или воины терия Вердена не в гору ходят, а вокруг неё кой-чем груши околачивают, — кивнул я.

Майман фыркнул. Груши тут были, наверное. Мелкая дичка.

— Сновидящая — это сон Белой горы, — неуверенно сказал Аймар. Он был моложе других и не боялся показаться глупым. — Белая гора просыпается — и Дьайачы засыпает. Может, гора проснулась?

— Так или иначе — разведчик нам нужен, — подытожил Майман. — Чтобы разобрался, чьи там груши растут. Без молока Белой горы воевать будет трудно. — Он вдруг поднял ладонь и провозгласил, ухмыляясь: — Тихо! Великий шаман очнулся от дум!

— Сновидящая — не призрак, — заговорил Ичин, не обращая внимания на подколки Маймана. — Иногда она является воинам в снах, иногда — наяву. Но дотронуться до неё можно, значит — она часть нашего мира.

— А это не демон? — спросил я.

— Демоны питаются душами людей, — не согласился Ичин. — Они должны быть рядом с теми, кого едят. А сновидящая и до нас жила в своей горе. Люди ей не нужны.

Майман задрал взгляд к небу. Мол, ну и гонит шаман. Ну, понятно же — живёт в горе призрачная баба. Чего тут ещё расскажешь?

— Ладно, — сдался я. — У горы есть хозяйка. И потому захватить гору воины терия Вердена не смогут, если она сама их не впустит. А вот оцепить подступы к горе и особенно вход в неё — запросто. Так?

Шаман кивнул:

— Так. Хорошо сказал.

— Отлично. Значит, задача моя упрощается. Мне нужно разведать только, как выкурить воинов. Завербуюсь, осмотрюсь и сбегу. А с Дьайачы вы сами потом разберётесь.

Майман расхохотался с явным облегчением. Да и другие подхватили. Когда задача ясна — и воевать легче. А то — ломай голову: призрачные бабы, белое горное молоко.

Просто чужие всадники обложили гору, а гора нам нужна. А остальные проблемы будем решать по мере их поступления.

Ичин решил, что выступить можно завтра, а сегодня нужно разработать легенду: откуда я, чей. Собрать в дорогу одежду, припасы.

А пока буду в разведке — волки и барсы начнут собирать воинов и охотников из горных селений. Пошлют гонцов — может, и из медведей кто уцелел?

Вернусь — разработаем план и дадим прикурить терию Вердену.

Никого из воинов обоих родов не удивило моё желание лично отправиться в разведку. В этом суровом мире вожди не прятались в бункерах, а сражались во главе своих отрядов. Первыми шли в бой.

Пожалуй, стремление самому во всём разобраться как раз и подтверждало для них моё «княжеское» происхождение лучше всяких слов.

Лагерь наш был замаскирован на склоне невысокой, поросшей лесом горы. И, позавтракав чаем с остатками жареного мяса, мы с Ичином отправились на её вершину.

Он предложил мне взять в дорогу одного из волков, что остались без хозяев. Лететь-то всяко быстрей, чем идти пешком.

Отпущенным на отдых крылатым волкам на вершине горы было вольготно. Утром они охотились, днём спали или валялись на солнышке.

Всадник мог позвать своего волка свистом, а Ичин мог, как выяснилось, переполошить всех наших зверей звуком дальнего родственника варгана. Но цель у нас с ним была другая, и мы отправились на плоскую верхушку, где устроили лёжку звери, без лишнего шума.

Бурка почуял нас первым. Он слетел с толстой нижней ветки разлапистого кедра, где лежал, затаившись.

Я бы его и не увидел. Вот же акробат.

Волк принюхался и требовательно ткнулся носом мне в ладонь: запах драконьей крови его очень заинтересовал. Но я только потрепал Бурку по загривку.

Остальная крылатая братва развалилась на склоне горы, и встретила нас со сдержанным интересом. Только Гиреш, волк Ичина, подскочил, неуклюже замахал хвостом и сунулся за лаской сначала к хозяину, а потом ко мне.

Бурка лениво рыкнул на него: мол, не заплывай за буйки.

— Вон они! — Ичин указал рукой на двух старых волков, державшихся особняком. — Всадников они потеряли, но не улетели к своим. Иногда волк принимает другого всадника. Попробуй? Это пока ты ещё волчонка возьмёшь, пока он вырастет?

— А Бурка?

Ичин поглядел на дикого волка с сомнением.

— Не слышал, чтобы дикий волк пошёл под седло.

Я достал из мешка на поясе кусок кровяной колбасы.

Большую часть крови дракона женщины взялись как-то сушить, но немного добавили к крови добытого вчера оленя и приготовили нам колбаски.

Она ещё не прокоптилась как следует, но волку это и не надо. Я помнил, с какой охотой крылатые звери лопали драконятину.

Подошёл к бесхозным волкам, соблазняя их колбасой. Заговорил, понимая, что звери кое-какие человеческие слова уже явно усвоили.

— Мне нужен волк, который сможет носить меня, пока я не достану молока Белой горы, — сказал я. — Это недолго и не для битвы. Мне бы только добраться до вайгальского лагеря возле крепости.

Оба зверя заинтересовались. Особенно колбасой.

Да и все остальные крылатые волки — тоже очень заинтересовались. Стали подбираться поближе.

Я разломил колбасу — пахла она аппетитно, даже у меня слюнки потекли.

— Обижать не буду, — сказал я. — Клянусь. Ни одного зверя ещё не обидел. И кошки у меня были, и собаки.

Один из бесхозных волков встал, неуверенно шагнул в мою сторону.

Морда у него была седая, в шрамах, глаза голубовато-мутные. Наверное, возраст не позволил ему вернуться в дикую жизнь.

— Иди-иди, — я поманил его колбасой. — Это тебе будет приз за инициативность.

Бурка негромко зарычал.

Он не знал, что такое инициативность, но про колбасу понимал всё.

— Половина тебе, — успокоил я его. — А вторая половина — ему. — Я кивнул на волка.

Бурка понял, я был в этом уверен. Но мой волк вдруг разозлился: распушился как шар и рыкнул на старика так, что тот отскочил в испуге.

Мало того — всполошился и второй бесхозный волк! И оба кинулись спасаться в кусты малины.

— Ну, Бурочка, — попросил я. — Ну успокойся? Ты же не можешь пока меня носить! Я принесу тебе молока Белой горы и…

И тут мой волк взревел так, словно я пригрозил его за хвост на берёзу повесить!

Вся домашняя крылатая братия кинулась от греха подальше — два-три прыжка, и в небо! Только волк Ичина остался, спрятавшись за хозяина.

— Ну, ты чего? — я не понимал, почему вполне адекватный Бурка прямо-таки взбесился.

Протянул ему колбасу, но он шарахнулся от меня. Сделал здоровенный прыжок и тоже взмыл в воздух. Миг — и он исчез за деревьями.

— Не понимаю, что с ним случилось? — я повернулся к Ичину. — Волков распугал, сам смылся. Ничего так он меня приревновал. Теперь непонятно, когда успокоится.

— Придётся тебе пешком идти, — согласился Ичин. — Медленнее будет, но вернее.

— Почему вернее?

— Крылатого волка могут заметить дозорные. А если пойдёшь один через лес, даже если кого и встретишь — не страшно. Только мяса сушёного придётся взять больше. Охотиться ты так и не научился, Гэсар.

Он покачал головой.

— Ну вот разобьём врага и научусь, — пообещал я, улыбаясь, но на душе было нерадостно.

Колбасу скормил Гирешу, офигевшему от такой щедрости. И побрёл в лагерь.

Ну, Бурка, ну, сукин сын. Вот чего он взбесился? Он же объективно не может пока меня носить! И рана, и возраст подростковый. Кости у него ещё мягкие! Ну, сам он не понимает, что ли?

Мы с Ичином спустились к лагерю по узкой горной тропе.

Гиреш увязался следом, соблазнённый перспективами поиграть на моей щедрости. Волков тут сильно не баловали, и уж тем более колбасой.

В лагере Ичин огляделся. Направился к одному из аилов, возле которого сидели женщины и шили. Их было не меньше десятка — молодые, старые, но все — очень весёлые.

Заметив нас, они подскочили, засуетились, сбиваясь в стайку.

— Хорошо вам? — вежливо поздоровался я.

Тут были и знакомые мне лица, и совсем чужие. У одной из женщин волосы оказались с рыжинкой. Так вот тут какие бывают!

Рыжая подалась мне навстречу. Она была рослая, статная, с большой грудью. Я улыбнулся ей, а остальные захохотали.

И с чего, интересно, это веселье?

— Каю нужна сильно ношеная одежда, старая, перешитая с чужого плеча, — начал перечислять Ичин. — И такие же сапоги. Крепкие, но с виду не новые.

— Не, сапоги я свои возьму, — не согласился я.

— Ну, если Ка-аю! — ещё веселее загомонили женщины.

Они обступили меня, вроде как пытаясь измерить мой рост, но больше разглядывая и трогая.

— Из оружия возьмёшь нож и лук, — Ичин не обращал внимания на женскую суету. — Меча тебе брать не стоит, опасно.

— Я не умею из лука.

— Тогда верёвку возьми. Тоже оружие в умелых руках. А руки… В куртке будет жарковато, но придётся её не снимать.

Я посмотрел на запястье. Воинские знаки всё ещё выступали редко, и трудно было угадать, когда они вдруг появятся.

— Обмотаю полосками кожи на всякий пожарный, — пообещал я. — Ну и куртка. Да и вряд ли они выступят просто так. Я же там драться не собираюсь.

Одна из девушек вдруг взвизгнула, будто укушенная, и из-за неё высунулась Шасти.

Так вот чего суета такая! Девушки прятали мою колдунью, чтобы муж не заметил!

Губы мои разъехались в улыбке.

— Ну, ты и дурак! — Шасти даже руками на меня замахала. — Да знаки твои ещё как проступят! И лицо у тебя приметное! Вдруг кто-то узнает? Нельзя тебе туда, дубина берёзовая! Никак нельзя!

— Нельзя, — кивнул я, разглядывая её с удовольствием. В платье она мне гораздо больше нравилась. — Но надо. Есть такое слово «надо», понимаешь? Некому туда идти, кроме меня.

— Но почему — некому? — возмутилась Шасти. — Вон тут сколько мальчишек!

Глава 38

Баня

Я приобнял девушку и глазами показал на аил. Вали, мол, отсюда. Не женское это дело — определять, кому и куда надо идти!

— У нас нет другого воина, что выглядит как мальчишка, а думает и сражается как взрослый, — спокойно пояснил Ичин. — Послать-то другого можем, да только потеряем сразу. А мы должны знать, что задумали наши враги.

Всё-таки либерал он был знатный. Я бы на его месте послал лесом чужеземную девицу-подростка вместе с её претензиями.

— Но там колдуны! — заспорила неугомонная Шасти, как я ни пытался притиснуть её и успокоить. — Вы просто не знаете!.. У крепости уже построили саха — колдовской круг! Там сейчас сам Шудур!..

— Везде колдуны! — шепнул я ей на ухо. — Да помолчи ты уже!

— Ты не знаешь, как мастера чёрного слова заставляют воевать пленников! — Девушка продолжала митинговать, выворачиваясь из моих рук. — Разве нельзя отправить в город кого-то другого? Пусть шаман переоденется нищим! Есть же у вас шаманы? Изваляется в навозе — колдуны и близко к нему не подойдут! А Кай — он ещё глупый, как бурдюк, что сам лезет в воду! Да он!.. Он!..

— В город? — удивился я и встряхнул девушку. — Откуда здесь город?

— А что там ещё? — возмутилась Шасти. — Город и есть.

Пришлось расспрашивать с пристрастием: что понастроили возле крепости, чтобы это можно было назвать «городом?».

Оказалось, что городом для Шасти было поселение из юрт и аилов рядом с сожжённой крепостью. Не то, чтобы оно было огорожено, но постов вокруг вайгальцы наставили много — не меньше трёх, на всех основных дорогах в долине. И пропускать «в город» пытались через посты.

Ичин подтвердил, что там и раньше был «город» из аилов. Большая часть их сгорела во время сражения, но уцелевшие люди успели построить новые. А завоеватели поставили рядом юрты.

Надо же — город… Я рассмеялся.

Шасти рассердилась и стала ругать меня так, что если бы я мог покраснеть за неё, я бы покраснел.

Однако Ичин даже ухом не повёл. На весь этот невразумительный женский писк было спокойно отвечено:

— Послать в лагерь врага взрослого воина я не могу. На его теле — раны от оружия, а на руках — воинские знаки. Его легко разоблачат даже найманы. Но если терий Верден и в самом деле решил обучать мальчишек, чтобы пустить их потом впереди своих воинов, у Кая есть шанс проникнуть в их ряды. Может, он сумеет подобраться и к Белой горе, выяснить, как она теперь охраняется.

— Так ведь и Кая разоблачат! — не успокаивалась Шасти. — Он сражался! Его могли запомнить! И знаки на его руках уже выступают!

— Риск всегда есть, — терпеливо улыбнулся Ичин. — Кай возьмёт другую одежду, оставит в лагере приметное для врагов оружие. Ну а руки придётся прятать.

— Можно покрасить волосы! — заявила одна из женщин. — Корнем марены! Пусть будет рыжий!

Раздались смешки.

Я оглянулся: к женщинам втихаря подтянулись уже и воины, и ребятня. Скучно днём, а тут, наконец, что-то интересное намечается.

Шасти вся сморщилась, головой замотала, не зная, что ещё возразить шаману. Я видел: она что-то себе надумала, но боится сказать.

Пока моя юная жена подыскивала слова, рыжая девушка ловко оттёрла её и предложила покрасить меня прямо сейчас. Под кустиком.

А если мне вдруг ещё чего-нибудь хочется на дорожку, то за нею и это не заржавеет. А то воины скромные пошли: мнутся, а попросить не могут.

Глазки у девушки были хитрые-хитрые, и груди так задорно торчали, что захотелось вместо ответа шлёпнуть её по причинному месту. Откровенно же нарывалась!

Однако я вовремя вспомнил, сколько мне сейчас лет, и пришлось отшучиваться.

Промолчать было нельзя — другие девицы тоже оживились. Как бы не набросились всей толпой с предложениями… покрасить.

Я прицельно оглядел рыжую. Девушка была постарше Шасти, высокая, крепкая. И грудь у неё была такая же большая, как у женщины с рыжиной. Может, дочка?

— Как только мне что-то понадобится, — пояснил я рыжей, изучая её грудь с самым серьёзным видом. — Никуда от меня не спрячешься! Всё, считай — на карандаш взял!

Карандашей в этом мире не было, и вышло у меня что-то вроде «взять на палочку для письма».

Пока девушка хлопала глазами, пытаясь понять фразу и ответить с должным ехидством, Ичин кивнул мне и вбурился в толпу.

Я стал озираться в поисках Шасти. Но жена моя опять как сквозь землю провалилась! Какой-то женский заговор!

Зато «нашлись» Истэчи с Темиром.

Приятель уговорил брата подойти ко мне — один он теперь робел. Одно дело, когда я был таким же «безлошадным» малолеткой, и совсем другое — когда превратился вдруг в одного из членов военного совета.

Истэчи со вчерашнего дня сторонился меня и взирал, как лиса на виноград. Мол, ну и ладно, у меня своих дел хватает. Но тут не выдержал.

— О, отлично, что ты нашёлся! — я хлопнул его по плечу. — Мне надо Бурку на кого-то оставить. Оружие возьмёт Темир, а ты — пригляди за этим хвостатым недоразумением?

— А не боишься, что он за тобой увяжется? — спросил Истэчи, расцветая от радости, что я не зазнался и готов дальше дружить с ним.

— Не боюсь. Бурка — зверь умный, уговорю, чтобы остался. А ты — присмотри, чтобы он не скучал?

— Обязательно присмотрю!

Приятель заулыбался на все зубы, повеселел и тут же унёсся куда-то, придумав себе дела.

Он видел, что я занят, и что Ичин остановился и поглядывает нетерпеливо то на меня, то на женщин: чего мол, бездельничаете?

Толпа тут же рассыпалась: девушки помоложе чинно уселись шить, старухи пошли вытаскивать из аилов одежду на просушку.

Воины с интересом приглядывались к чужим рубахам — не выпросить ли чего?

Здесь никто особенно не держался за вещи. Попросишь — последнее с себя снимут. Разве что личное оружие у каждого было своё, а куртки, бурдюки, чашки — могли кочевать из аила в аил. Брали их не без спросу, но отдавали без сожаления.

Лагерь жил привычной и уже понятной мне жизнью. Если бы не исчезающая всё время Шасти…

Успокоив Истэчи, я пошёл вслед за шаманом в его аил. Нам много что нужно было обговорить. По местности, по моей легенде.

Ичин «нашёл» мне хороший род в отдалённой деревне. Не из богатых, но из амбициозных. В таком роду отец вполне мог послать мальчишку служить новому повелителю.

Сейчас у многих мелких родов возникли шансы продвинуться при новой власти на «государевой» службе. Занять местечко повыше.

Ведь Эрген, сын правителя Юри, который должен наследовать долину Эрлу, может, больше и не вернётся. А значит — новому правителю нужны надёжные слуги взамен тех, что служили роду красных драконов.

Так было во все времена: кто раньше успеет перейти на чужую сторону — тот не предал, а предвидел. Но и заметить будущих хитрецов при родоплеменной жизни труда не составляло — такие всегда ищут, с какого конца ребра слой жира толще.

Такой вот «недооценённый» род из реально существующих Ичин мне и предложил объявить «своим».

Мальчишек в том роду было много — всех не упомнишь, и имя мне решили не менять.

Кай — имя обережное, его в этих землях давали часто. И даже если встретится кто из «моего» нового рода — мало ли в нём ни на что негодных сыновей спесивых отцов?

— Запомни, ты теперь Кай из рода Койон (заяц), — наставлял Ичин. — И не вороти нос: заяц — храбрый и хитрый зверь. Вот и ты — будь хитрым и храбрым, как заяц. На рожон не лезь, петляй. А если придётся бить, помни, что заяц может дать отпор и орлу!

Ичин замолчал — в аил заглянула рыжая девушка с грудками. Принесла охапку одежды и заявила нахально:

— Раздевайся, воин! Мерить будем! Мы тебе штаны нашли, какие зайцы носят!

Штаны и вправду оказались приметные — на уровне колена в кожу были вшиты полосы с родовой вышивкой — аллегорическим изображением косого. И скроены штаны тоже были иначе.

Я и не присматривался раньше. Только сейчас увидел, что у барсов штаны другие. А обережные знаки в нашем роду вышивали только на поясе и на рубахе.

— Отличные штаны! — похвалил я.

И подумал: вот на таких мелочах шпионы и прокалываются. Молодец, рыжая!

— А ты надень! — заулыбалась девушка.

— Да ну, на фига? — удивился я, улыбаясь в ответ: — Длинноваты, но мне и нужно, чтобы плохо сидели.

— А как же я тогда посмотрю, что у тебя в штанах? — девушка состроила мне глазки.

— А то ты у других не видела! А ну, брысь отсюда! — развеселился я. — Ща вот хворостину возьму!

— Да ты не догонишь! — засмеялась рыжая. — Вот в баню к тебе приду и посмотрю! — крикнула она и выскочила из аила.

— Вот ещё что! — сказал Ичин. Девушку он словно не видел. — В драки сильно не лезь. Видно по тебе, что ты — не худого рода. Что оружие держать привык. Уже по одной спине твоей прямой видно. По тому, что в глаза приучен смотреть. Не надо это тебе! И к бабам не приставай! Держись тише. Спину сгибай, в землю гляди! Наблюдай и запоминай: сколько постов, где стоят, когда меняются. Разговоры запоминай. Примечай, сколько караванов ждёт пропуска к перевалу? Не шумят ли уже: когда, мол, пропустят? А если найманы начнут пропускать караванщиков по тропе, то смотри, какая теперь охрана? Раньше-то делали вот как…

Шаман стал рассказывать мне об охране караванов, рисовал ножом на земляном полу, сколько воинов выделялось для сопровождения.

Я кивал. Тут нужно было запоминать всё подряд, может, что и пригодится.

Потом Ичин отправил меня в аил к шаманке — собираться и ворошить одежду на предмет, чего с собой брать, а чего нет. Девушки натащили туда целую кучу подходящих рубах и курток.

Приказ был, оказывается, нести всё к ней. Это только рыжая к нам сунулась со своими штанами!

Кама встретила меня с объятьями и улыбкой. Но Шасти в её аиле я не увидел, зато увидел Майю и ужасно обрадовался.

Спросил для порядка:

— А жена моя где?

— К скотине ушла, — спокойно, как само собой разумеющееся, ответила Майа.

— Ты присмотри за ней, пока меня не будет? — попросил я.

— Конечно, сынок.

Майа улыбнулась, и от сердца у меня отлегло. Крепкая она была, надёжная.

Моя мать умерла рано: молодой, красивой, сильной. Я и не рассчитывал никогда, что будет рядом со мной такая же любящая, сильная, надёжная. Почти как мать.

Я обнял Майю и подумал: «Она присмотрит. А прятки эти… Ну ладно, ну шутят, наверно, девчонки. Они ж подростки совсем, надо же им чем-то заниматься?»

В общем, выбросил я из головы исчезновение Шасти и весь ушёл в сборы. Выбирать нужно было тщательно — я же не верблюд, чтобы лишнее на себе тащить.

Нож решил взять тот, с которым пришёл в воинский лагерь. Был он из неплохой стали, но выглядел непрезентабельно — простая деревянная ручка, обмотанная для верности кожей. Самое то для нищего зайца!

Заячьих оберегов мне взялся наделать неугомонный Истэчи. Приятель так и вился вокруг меня: то притащит сушёных заячьих лапок, то ветки осины — священные, мол, и вообще очень редкие в этих горах.

Ну, я и нашёл ему занятие: чтобы нарезал из этих веток оберегов, закоптил в дыму, песком натёр, чтобы состарить. Как будто я их носил с 2–3 лет, когда дали первое имя.

Сам я тщательно отобрал провизию: драконью колбасу, вяленое мясо, поджаренную ячменную муку. Железный котёл с собой не потащишь, пришлось обойтись глиняным горшком, а он оказался хрупким. Проблема…

Истэчи, услышав про котёл, долго смеялся, а потом показал, как вскипятить воду в обычном берестяном туесе.

А ведь я мог бы и сам догадаться! Видел же возле бани деревянные ведра и кожаные прихватки!

Да, была в лагере волков и барсов почти настоящая баня. Похожие и в нашем мире сооружают туристы, да и на передовой, я слышал, тоже ими не брезгуют.

В этом мире были у бани, конечно, поправки на древность, но суть оказалась родная, привычная. И когда стали эту баню налаживать, у меня даже ностальгия зачесалась по всему телу. Или это чесалась застаревшая грязь?

Мужики разожгли костёр над кучей булыжников. Потом, когда прогорело, поставили рядом ведра с водой, воткнули жерди «шалашиком», накрыли сверху шкурами, соорудив этакую палатку.

Оставалось бросить в деревянные вёдра по паре-тройке раскалённых камней, чтобы «горяченькая пошла». И лить воду на камни, чтоб самый пар! И даже веники нашлись — кедровые и можевеловые.

Меня позвали, когда уже начало темнеть, пар из палатки валил вовсю, а вокруг бани толклись полуголые подвыпившие волки и барсы.

И девчонки снова хихикали, собравшись по соседству в кучку и поглядывая на мужчин.

Я вдохнул ароматный запах распаренных веток, рванул с плеч рубаху. В баню мне очень хотелось! Аж спина заныла от предвкушения!

Сунулся было со всеми, но Майман перехватил.

— А тебе, — сказал он, — сегодня особые почести. Вождям отдельную баню сделали! Вон, видишь, позади общей?

Я и не заметил, что к большой бане жмётся маленькая, а из неё тоже валит пар.

— Иди-иди, и мы с Ичином тоже придём! После! — он подтолкнул меня к бане.

Возражать я не стал, видимо, и здесь были приняты деловые переговоры в парной.

Сбросил остатки одежды, отвернул кусок шкуры, прикрывающий вход, и шагнул в полутьму и пар, загребая руками, чтобы не налететь на кого-нибудь. Майман — тот ещё приколист, вдруг Ичин уже внутри?

— Хорошо! — вырвалось у меня.

Ну ведь хорошо же — почти настоящая баня! А аромат какой в горах!

Я пошире развёл руки… и тут же кого-то поймал! Голого и скользкого!

— Ай! — раздался над ухом знакомый голос.

Примечания

1

Кость — здесь обозначает род.

2

Строчка из стихотворения Алексея Кольцова (1809−42, русский поэт-деревенщик) «Косарь»: https://klassika.ru/stihi/kolcov/ya-kuplyu-sebe.html

Женька намекает на финал:

Раззудись, плечо!

Размахнись, рука!

(…)

Поклонись, цветы,

Головой земле!..

3

Медведь — животное, созданное нижним, тёмным богом — Эрликом.

4

Тир (др.-сканд. Týr, также Ziu) в германо-скандинавской мифологии — однорукий бог чести и войны. Один из асов, сын Одина и великанши, сестры Гимира. Тир лишился руки, когда асы решили сковать огромного волка Фенрира волшебной цепью Глейпнир. По одной из версий, Тир вложил свою руку в пасть Фенрира в знак отсутствия недобрых намерений. Когда волк не смог освободиться, он откусил руку Тира.

5

Курумник — каменные россыпи на склонах или на плоских поверхностях гор, медленно сползающие вниз.

6

Вот тут есть видео, как делали охотничьи самострелы: https://www.youtube.com/watch?v=KUdJnLm3RNs

7

Рогатина — тяжёлое копьё. Она изготавливалась на основе прочного древка большей толщины длиной, сопоставимой с ростом человека. Перо такого копья чаще всего имело лавролистную форму; длина наконечника могла достигать 500–600 мм.

8

Лаэрт — персонаж трагедии Уильяма Шекспира «Гамлет», сын канцлера Полония, брат Офелии. Представляет собой «классический тип мстителя».

9

«Уноси готовенького!» — сточка из «Песни о шпаге» из кинофильма «Достояние республики».

10

«Шалость удалась» — фраза из «Гарри Поттера». Чтобы превратить карту мародёров в пергамент, надо было коснуться ее волшебной палочкой и произнести: «Шалость удалась!».

11

Млечный путь.

12

Созвездие Большая медведица.

Content

Кай из рода красных драконов

Пролог

Глава 1 Сила равновесия

Глава 2 Керо

Глава 3 Кость Барса

Глава 4 Кто я?

Глава 5 Хозяин гор

Глава 6 Узор

Глава 7 Пять медведей

Глава 8 Распадок

Глава 9 Медвежья гора

Глава 10 Убежище

Глава 11 Военный лагерь

Глава 12 Обряд

Глава 13 Бура

Глава 14 Мерген

Глава 15 Простое решение

Глава 16 Поединок

Глава 17 Глаз колдуна

Глава 18 Видит только Тенгри

Интерлюдия

Глава 19 Удар молнии

Глава 20 Лазутчик

Глава 21 Что ищет колдун?

Глава 22 Бой

Глава 23 Колдунишка

Глава 24 Женат

Глава 25 Евмать

Глава 26 Шпионка и глаз

Глава 27 Первый бой в небе

Интерлюдия

Глава 28 Обман

Глава 29 Глаза зла

Глава 30 Вспомнить все

Глава 31 Обращенная стрела

Интерлюдия

Глава 32 Дитя Тенгри

Глава 33 Ютпа

Глава 34 Присяга

Глава 35 Военный совет

Глава 36 Разведчик

Интерлюдия

Глава 37 Есть такое слово «надо»

Глава 38 Баня

Примечания