Помещик 3

Глава 1

Мы возвращаемся домой. Весь день двадцать девятого ноября я провёл в Москве в уже непривычном одиночестве.

Вопрос с долгами братьев будет решён, я очень на это надеюсь. Анина матушка взялась за это, и Анна безумно этому рада, так как она уверена, что Евдокия Семёновна решит все вопросы и долги не только будут уплачены, но и погребены в песках истории, и эта история больше никогда не будет отравлять нам жизнь.

Анна окончательно решила забрать с собой девочку и весь день провела с матерью и дочкой в родовом имении.

Маленькая Ксюша не может поверить своему счастью, что мама заберёт её с собой, и не отпускает её от себя ни на шаг.

Но с бабушкой ей расставаться тоже не хочется, и поэтому в Москву я поехал в гордом одиночестве.

Цель моей поездки одна единственная — я хочу посмотреть на работу московских трактиров и ресторанов и оценить мясную торговлю в Первопрестольной во время идущего сейчас рождественского поста.

Поездка меня не расстроила. Наши трактир и ресторан вполне на уровне и работают примерно так же. Я бы сказал, что посетителей у нас даже побольше.

Правда, поздним вечером я уже вернулся и не могу оценить это время и, естественно, ночь, но день и начало вечера однозначно за нами.

Так же как и ресторанные оркестры. Да, везде цыгане, кое-где что-то подобное нашему оркестру, но только подобное. А уж дирижеров и в помине нигде нет, а наши солисты это вообще космос, по сравнению с московскими.

Мясная торговля в Москве не умерла, а живёт и здравствует, один в один как в лавке у Саввы.

Всё это повысило мне настроение, и я в великолепном состоянии духа вернулся в имение Евдокии Семёновны.

Она меня ждала в гордом одиночестве. Анна ни на секунду не может отойти от Ксюши, которая всё ещё не может поверить своему детскому счастью. Девочке пора спать, и Анна в детской убаюкивает дочку вместе с няней.

Няня сегодня определённо не при делах, и это на самом деле хорошо. Она без спешки подготовилась к отъезду и отдохнула. В Калуге ей будет намного сложнее.

Мы ещё не представляем, как теперь будет выглядеть наша с Анной жизнь. Первое моё знакомство с Ксюшей прошло хорошо, девочка на меня отреагировала вроде бы положительно.

В дворянской среде отца уже широко называют словом «папа», и Ксюша по секрету уже спросила у Анны про меня: это её папа?

Своего родного отца она, конечно, не помнит, девочка была совсем маленькая, когда он погиб, и ей всегда говорили, что придёт время, когда у неё тоже будет папа, как у других детей.

Я немного озадачен и растерян. Совершенно неожиданно у меня образуется уже достаточно взрослая дочь.

Трёхлетнего ребёнка, конечно, смешно называть взрослой, но это уже не младенец, и с ней уже надо находить контакт.

Ночь перед выездом домой девочка спала очень плохо, каждые полчаса она просыпалась и спрашивала, не пора ли вставать, чтобы собираться в дорогу.

По этой причине выехали очень рано, ещё затемно. Ксюша долго прощалась с бабушкой и рассталась с ней, взяв с Евдокии Семёновны обещание приехать к ней в гости.

Стоило нам отъехать буквально на сотню метров, как уставшая за ночь девочка заснула крепким сном, а следом за ней Анна и няня, уставшие за ночь не меньше.

Я в первый момент тоже подумал, что сейчас засну, как и они, но буквально через пару минут сон прошёл.

Пока дамы спали, я думал о разговорах с отставным подполковником и Евдокией Семёновной.

Василий Николаевич очень меня озадачил. Сашенька был далёк от дворянских доблестей нынешнего времени, плохо сидел в седле, пистолет держал в руках считанное количество раз, хотя в Париже и накупил себе кучу пистолетов.

А саблю или шпагу наверное не знал даже, за какой конец правильно держать. Фехтование в университете не было обязательным предметом, а тратить своё драгоценное, а реально бесценное (конечно, так считал только он) время на посещение факультативных занятий для занятий подобной чушью Сашенька не мог.

Сколько гениальных творений, которые поставят его рядом с Пушкиным и Байроном, не будет создано, если он бездарно будет тратить своё время, махая тонкой железякой в гимнастическом зале.

Свою верховую езду я уже прилично подтянул и неплохо справился с первой в жизни стрельбой из допотопных пистолетов. Но вот фехтование…

А ведь необходимо будет ещё отобрать три десятка кандидатов в наш спецназ, который поедет со мной на Кавказ, и обучить их.

Уезжая из дома, я забрал абсолютно все деньги, почти до копейки. И после всех расчётов и откладывания в банке средств, необходимых весной для расчёта за освобождение брата и будущей поездки на Кавказ, я забрал остатки, переданные «индийским набобом», и объединил со своими.

Получилась приличная сумма — более чем сто тридцать тысяч ассигнациями.

Я знатный калужский дворянин. Сосновку мои предки получили во владение ещё при Рюриковичах. Тогда, правда, земли было побольше, в процессе больше половины, а конкретно всё что было за речкою, ушло к владельцам Торопово.

Но вот теперь я возвращаюсь из Москвы владельцем своей родовой Сосновки и заречного Торопово. Всё когда-то проданное моими предками, я вернул и даже более того.

Богатое и преуспевающее Торопово всё полностью теперь принадлежит мне.

Меньше чем за полгода я расплатился со всеми долгами родителей и скоро расплачусь с долгами братьев. В Калуге у меня преуспевающее дело.

Скоро под венец я поведу прекрасную женщину, которая ещё недавно потерпела жизненную катастрофу, а теперь благодаря мне вновь расцвела. Никто, кроме неё, не знает, что из катастрофической ситуации меня спасла она, моя невеста, своим приданым, полученным мною заранее.

И это союз равных во всех отношениях. Она тоже знатная, так же как и я, и успешна финансово.

Все свои дела я пока делаю или один, или в сотрудничестве с Анной, где у нас полнейшее доверие.

В её купеческие дела я не посвящён, и не потому, что мне не доверяют. Всё дело в том, что Анна занимается серьёзными многомиллионными делами не одна. С ней как минимум работают двое. И моё вмешательство или не нужное знание может принести им огромные убытки.

О том, как я сумел такое совершить в России, не знает никто, кроме нас двоих. И даже более того, во всём мире это знают только трое.

У меня сто тридцать тысяч рублей ассигнациями, и это совершенно свободные деньги. Абсолютно все долги заплачены. Даже в Париж, по большому счёту неведомому мне Шарлю, я отправил деньги.

К словам старого солдата я отнёсся серьёзно и решил, что на эти деньги найму инструкторов по стрельбе, фехтованию и тому, что называется в моём XXI веке рукопашным боем. Деньги помогут мне заполучить на какое-то время опытного офицера с Кавказа из числа казаков, среди которых сейчас формируются первые пластунские подразделения.

А когда Василий будет освобождён, я постараюсь узнать эту тайну мадридского двора: добраться до паши работорговца русскими офицерами, а затем до его хозяев, где они там сидят — в Стамбуле или возможно в том же Лондоне.

Анна и Ксюша остались в Сосновке, а я утром первого декабря поспешил в Калугу.

Для окончательного оформления моих прав на Торопово осталась формальность: регистрация купчей в палате крепостных дел Калужской губернии и официальное введение меня во владение.

Для этого со мной едут приказной из крепостной палаты, пристав и писарь. Это мероприятие — совершеннейшая формальность. В Торопово каждой собаке уже и без положенного объявления всё известно. Но таков порядок.

На площади подле церкви собралась большая часть тороповских, и приказной палаты провозгласил меня владельцем Торопово. Всё это на мой взгляд было довольно комично.

Я распорядился покормить прибывших со мной и после этого поскорее отправить их в Калугу. А сам направился к дому приходского священника.

Отец Пётр, выполнив свою миссию, тут же уезжает. Большая комфортабельная карета стоит перед крыльцом дома. Аренда такого экипажа стоит огромных денег, но жена священника — лежачая больная, и вариантов нет.

Когда я пришёл, несчастную страдалицу уже максимально комфортно устроили в карете, и мужики выносили из дома последние вещи.

Отец Пётр, уставший, с синяками под глазами, вышел из дома одетый уже по-дорожному. Вместе с ним вышли Дуняша и Кузьма со своей матушкой.

У них были красные заплаканные глаза. Женщина шла тяжело, опираясь на руку сына.

Я, естественно, сдержал своё слово, и она получила вольную, подписанную мною тут же в крепостной палате, когда я официально стал хозяином имения Торопово.

В эту же минуту свободными людьми стали Кузьма и Дуняша.

Кузьма получил у матушки благословение на брак, и я решил предоставить им свободу выбора.

В том, что они останутся уже свободными людьми со мной, я не сомневался, но какой-то червячок сомнений был. И чувство облегчения и радости от того, что ты не ошибся, которое охватило меня, когда они сказали, что остаются в Калуге, было очень приятным.

— Прощайте, Александр Георгиевич, — сказал отец Пётр с какой-то печальной интонацией. — Нам надо спешить. Лизоньку ждут в Саровской обители. Это её последняя воля — умереть в тех святых стенах. Я после этого отправлюсь за Урал туда, где мне будет назначено служить. А у вас, — он неожиданно довольно улыбнулся, — будет служить отец Павел.

В это время из дома вышел незнакомый священник лет тридцати пяти под руку с женщиной, которая, естественно, должна являться его женой.

— Отец Павел служил в том же полку, что и я. И также решил оставить службу после увиденного и пережитого на войне. Только я видел страдания и муки нашего православного народа, а отец Павел видел несчастных, оказавшихся меж двух огней — нашей армией и османами. После заключения мира, когда мы уходили в Россию, отец Павел помог уйти с ним нескольким сербским братьям, семьи которых неизбежно были бы вырезаны турками. Они который год мыкаются по России, и нигде им не рады.

С какой целью отец Пётр всё это мне рассказал, было совершенно ясно. Я молча выслушал его и хотел просто принять к сведению услышанное, как внезапно у меня произошло озарение.

— А скажите, отец Павел, что представляют из себя эти семьи?

— Они очень многочисленные, в семи семьях почти полтора десятка мужчин, способных носить оружие и быть воинами и в то же время пахать землю и строить себе дома.

— А почему столько лет они не могут найти пристанища в России? — удивился я, — ведь война с Турцией закончилась больше десяти лет назад.

— Они в Россию ушли позже, в 1835 году, но всё равно у меня нет ответа.

Кузьма закончил прощание с матушкой и помог ей сесть в карету. После этого отошёл ко мне. Стоящая сзади Дуняша крепко взяла его за руку.

Отец Пётр сел в карету, кучер плотно закрыл дверь и вскочил на козлы.

— Трогай, — я махнул рукой.

Тороповская история одноимённого села закончилась. Несколько веков здесь жили, умирали, любили и страдали люди, носившие эту фамилию.

Они дали селу название по своей фамилии, когда получили эти тогда ещё полупустынные земли, куда выводили крестьян со своих захудалых, дышащих на ладан деревенек из других областей России, разорённых и забитых царём Иваном Васильевичем.

Я повернулся к нашему новому приходскому священнику.

— Мы с вами к этому вопросу, отче, вернёмся в ближайшее время, — тихо, чтобы услышал только священник, сказал я.

Но мои слова услышала и его жена. Она подняла на меня свои глаза, и в них была такая мольба и боль, что мне стало не по себе, и я даже не смог толком разглядеть новую матушку.

— Ваша жена сербиянка? — зачем-то спросил я, хотя это было очевидно.

— Да, — коротко ответил отец Павел.

— Устраивайтесь пока, — я повернулся к Антону, тороповскому старосте, который сзади всех о чём-то тихо разговаривал с Андреем.

Высокий сорокалетний мужчина, чисто и опрятно одетый, вызывал у меня симпатию, когда я сталкивался с ним.

Получив приказ распродать скотину, Антон не стал спешить, резонно предположив, что она мне будет очень интересна. А то, что я первый, кому будет предложено купить имение, Антон узнал первым.

— Антон, командуй мужикам, чтобы расходились. Нечего глазеть. Сегодня ничего больше не будет.

Я уехал в Сосновку. Мне немного непривычно, что вот теперь такое богатое и сытное имение мне принадлежит.

Отдохнувшая и весёлая Ксюша в компании с мамой совершила экскурсию на коровник. Девочка была в каком-то диком восторге от увиденного.

Огромные коровы, медленно жующие сено, встретили её протяжным низким мычанием и никакого волнения. Ксюша погладила пару раз коровьи морды. Дала специально выделенную для этих целей краюху хлеба.

Кульминацией похода была дойка.

Я всегда, ещё в далёком совдеповском детстве, испытывал какой-то трепет в первые секунды начала дойки, когда струйки молока начинают громко и гулко бить в дно ведра.

Сейчас таких вёдер ещё нет, они появятся только через несколько десятков лет. Но всё равно, пусть нет этого проникающего в душу звука, ручная дойка очень волнительна.

Сразу же после дойки Ксюшу угостили парным молоком. Девочка была в совершеннейшем восторге и спросила у Анны, почему у них нет коров.

Коровы, конечно, в имении Анны были, но немного не такие, а самое главное — коровник был совершенно другой.

У меня в коровнике везде чистота, светло и тепло. Отделение для дойных коров, конечно, не отапливается, как родильное, через него всего лишь проходят две магистральные трубы. Но они всегда немного поддерживают температуру воздуха. И в коровнике ровная приятная атмосфера.

Анна увидела моё волнение и поспешила ко мне.

— Ты чем-то взволнован, что не так?

— Нет, всё так. Просто не верится, что у меня нет долгов, я хозяин Торопово. Ты не представляешь, как мне было одиноко, когда я вернулся из Парижа. Как было страшно жить одному на белом свете. И непонятно было, зачем я живу. И вот прошло всего несколько месяцев. Я не одинок, у меня есть ты. Есть смысл моей жизни.

Анна обняла меня.

— Саша, ты не представляешь, как я люблю тебя. Так, наверное, нельзя любить. Это грех, но весь смысл моей жизни — это ты.

Поездку в крепостную палату я совместил с короткой инспекцией трактира и ресторана, когда ожидал Кузьму с Дуняшей, которых решил отвезти в Торопово.

Вильям заверил меня, что в Калуге проблем нет, и я смело могу заниматься делами в Сосновке и Торопово.

Поэтому утром следующего дня я поехал для подробного знакомства с новым своим имением и подробной беседы с отцом Павлом.

Я решил, что его неприкаянные сербы, не находящие места в России, — то, что мне нужно.

Отец Павел правильно меня понял и был готов к этому разговору.

Семь сербских семей бедствуют в небольшом родительском имении отца Павла в соседней Орловской губернии. Земли в имении откровенно мало, крупных городов рядом нет. А отпускать мужчин далеко — в ту же Москву или даже Орёл — главы семей опасаются.

Сербские семьи называются задругами. Они очень большие и патриархальные, где несколько поколений живут вместе под одним управлением.

Во главе такой семьи стоит старший мужчина, называемый «домачин» или «главар», который управляет хозяйством, распределяет работу и представляет везде интересы семьи перед общиной.

В отсутствие старшего мужчины, например, в случае его смерти, главой семьи могла стать старшая женщина, «домачица». В Сербии это исключение, но здесь такая картина в двух семьях.

Интересы всех семей перед помещиком, приютившим их, и российскими властями представляет как раз единогласно выбранная домачица Елена.

Она вдова самого уважаемого серба, который руководил ими, когда они уходили с боем в Россию.

Отец Павел полюбил молодую сербиянку Милицу, внучку Лазаря, самого уважаемого серба местного кадылыка, на которую положил глаз кадий Мехмет, управлявший местными делами. Девушка не отказала русскому офицеру, и полковой священник обвенчал молодую пару.

Небольшое сербское село после ухода русских оставалось за пределами автономного Сербского княжества, и мстительный кадий не скрывал, что ждёт остающихся под его властью сербов.

Поэтому они решили уходить с русскими. Это был единственный шанс выжить. Поступок Милицы был не единственным их грехом в глазах турок, почти все мужчины села, способные носить оружие, сражались на стороне русских.

Полковой командир не отказал своему офицеру, и тот с добровольцами решил помочь сербам. Но что-то пошло не так, и ожидаемой помощи от уходящей русской армии сербы и добровольцы не получили.

В итоге до дунайских княжеств, куда отошла русская армия, пришлось идти с боями. В одном из них погиб Лазарь, и сербов возглавила его жена. Причём против этого никто не возражал.

Глава 2

В Сосновке и в Торопово лишней земли, естественно, нет. Но это только в том случае, если новички будут только землепашцами.

Но я собираюсь повысить продуктивность пашни в имениях и развивать чистые животноводство и переработку. Под словом чистые я подразумевал, что люди, занятые, например, в коровнике, не будут параллельно пахать и сеять. Также как и работники беконного и молочного цехов.

А место просто жить новичкам, конечно, есть.

Поэтому я хочу пригласить к себе жить этих сербов. Среди них мужиков от восемнадцати до тридцати — два с половиной десятка, все они имеют боевой опыт, даже те, кому восемнадцать. Это как раз то, что мне надо.

Выдернуть два десятка молодых мужиков из имений — значит резко подорвать их экономику. Свободных рук не так уж много. Отвлечение работников на ресторанные дела сейчас, в зиму, не чувствуется, а по весне наверняка скажется.

А я планирую серьезные изменения уже этой зимой в животноводстве имений, вернее, не в нем самом, а в переработке молока.

Пантелей уже проявил полезную инициативу и говорит что господское тороповское стадо очень даже ничего. На удивление, там есть коровы которые вполне могут давать молока значительно больше того, что сейчас. Надо просто изменить рационы кормления.

Это одна сторона медали. Но мне уже удалось продемонстрировать и другую.

Пока толком не понятно что делать с обратом и я приказал поить им дойных коров. И поить, также и контрольную группу из трех буренок.

Таких экспериментов наши мужики и бабы еще не проводили, и все были удивлены, когда коровы прибавили молока.

Так что на коровнике и в молочном цеху уже требуются рабочие руки.

Серафиму тоже не мешает выделить помощников. Они с Настей, конечно, молодцы, трудятся от зари до зари и без всякой натяжки в беконном деле уже доки. Но увеличить производство только их руками невозможно.

Так что лишними рабочие руки сербов, особенно их женщин, не будут.

Начав это разговор я сразу же понял, что переговоры надо вести не с отцом Павлом, а его женой Милицей, которая сразу же поняла мой интерес в первую очередь к боевому опыту сербов-мужчин, и мне пришлось откровенно сказать, что предстоит опасная поездка на Кавказ для спасения своего брата русского офицера, оказавшегося в плену у какого-то турецкого паши, разбойничающего на Кавказе.

Услышав про турецкого пашу, Милица сменилась в лице и прильнула к мужу, а на её глазах сразу же появились слезы.

— Больше ничего, Александр Георгиевич, говорить не надо. Борьба с турками для сербов — дело святое. Мы напишем Елене сегодня же, и я уверен, что они примут ваше предложение.

Сербов я решил поселить в Сосновке, вернее не в ней самой, а в её окрестностях.

Всего их триста двадцать семь человек. Женщин немного больше, чем мужчин. Это на семь десятков больше нынешнего населения Сосновки.

И где их селить сейчас, когда началась зима, — почти неразрешимая проблема. Но знаю как её решить.

Сосновку и Торопово разделяет речка Песочня, левым притоком впадает в реку Суходрев.

Наша сторона слева от дороги Калуга-Малоярославец если ехать из Калуги. И сначала ты проезжаешь мимо Сосновки, которая на левом берегу, а затем через небольшой мостик попадаешь в Торопово.

Почти рядом с Сосновкой немного ниже по течению Песочни, было сто-то наподобие военного городка. Во время войны 12-го года, вернее уже после неё, там стояли какие-то войск,а и для военных целей они построили целых восемь больших бараков.

Формально они расположены на земле помещиков Нестеровых. Но следить за их исправностью было возложено на Тороповых. Думаю, все дело в тех, пусть небольших, но живых деньгах, которые платились за это губернской канцелярией.

Я на эти бараки глаз сразу же положил, но все как-то руки не доходили. Но я точно знал, что там застекленные окна и должны быть печки. Трубы по крайней мере торчат.

Поэтому после разговора с Милицей я поспешил сделать инспекцию этому забытому военному городу.

Но сначала я заехал к Сидору и спросил его об этих бараках, бывал ли он в них.

— Конечно, Александр Георгиевич, бывал и не раз. Мы же помогали их в своё время строить, вместе с тороповскими. Ежели приглядеться, то видна в лесу напротив через речку большая поляна молодых деревьев. Когда бараки эти ставили, то очень спешили. Этот молодняк поднялся заместо того, что мы вырубили на стройку. А не растащили эти бараки после того, как военные ушли, только потому, что у нас помнят, как за Малоярославец наши с французами два дня бились. Эти же полки там и стояли потом лагерем.

— Тогда поедешь со мной, покажешь все.

Сидор молча собрался, и мы поехали смотреть старый военный лагерь.

Бараки были построены на совесть, ветер в них не гулял, крыши были не текли и почти везде были целы стекла.

В каждом бараке было по две печи. Это было очень удивительно, сложить печь дело не простое, а тут целых две.

Но остатки военного имущества в бараках объясняли многое, в том числе и причину строительства целых двух печек фактически посреди зимы.

Вероятно бараки использовались в основном под госпитальные цели. Сражение под Малоярославцем было очень ожесточенным, и обе стороны понесли большие потери. На дворе уже была почти зима и развести по окрестным губерниям, не пострадавшим от нашествия Наполеона, даже своих раненых, была задача нетривиальная, надо было ведь добивать врага, вот поэтому и спешили поставить эти бараки.

— Сидор, а как думаешь в этих бараках зимовать можно будет если их отремонтировать? — спросил я старосту, хотя своим строительным глазом уже видел что это вполне возможно, если конечно печи будут справляться со своими задачами.

— А чего же тут думать, конечно можно. Строили бараки мы на совесть, хоть и из сырого леса, знали ведь для кого. Тут не одни супостаты ведь были. Печники со всей округи собрались. Кирпичи по одной штуки отовсюду несли. Как потеплело все поправили: и бараки покосившиеся и печи, где потрескались. Войска тут потом понемногу еще две зимы стояли.

С нами было трое мужиков, которые быстро осмотрели одну из печей и тут же затопили её. Небольшая поленица дров лежала рядом и как бы ждала нас.

Печь немного подымила, как бы возмущаясь, что нарушили её многолетний сон. Но быстро одумалась и весело затрещала горящими дровами.

— Смотрите, барин, — довольно сказал один из мужиков, — сколько лет не топили, а как умница за дело взялась, любо-дорого смотреть. Вот мой дед порадуется, когда ему расскажу.

— А чему твой дед радоваться будет? — с интересом спросил я.

— Так эту же печь он сложил. Вон, — мужик ткнул в в один из кирпичей, — его клеймо на кирпиче видать. Он всегда на это место свой особый кирпич кладет. Знак, что его рук дело.

— Дед у Егора кирпичник знатный, что правда, то правда, — подтвердил слова мужика Сидор. — А я ведь, Егор не знал, что твой дед здесь был. Он же в ополчении был.

— Так в ополчение дядя Сидор он потом пошел, как раз после этой печки видать. До Парижа, барин, мой дед дошел, — с гордостью сказал Егор. — Нашими ополченцами несколько полков пополнили, вот они и посмотрели всю Европу.

Рассказ мужика Егора меня удивил и я еще раз подумал, какой же баран был император Александр Первый. Как можно было свой народ не отблагодарить за такую Победу?

Манифест он издал, да этим манифестом ему бы в рожу надо было дать.

— Вот что Сидор. Собери народ да приведите в порядок бараки. Все здесь уберите, чтобы чистота была. Проверь каждую печку. Да сделай все это побыстрее.

Конечно окончательное решение будут принимать сами сербы. Люди они свободные, хотя и находятся в ужасной ситуации.

Ну а мне надо решить вопрос в губернской канцелярии: можно ли занимать этот забытый военный лагерь.

Но на первом месте стоит проблема Ксюши. Анна не знает как ей поступить. Она не хочет оставлять дочь нигде одну и в тоже время хочет быть везде со мной.

И она делает просто гениальный ход! — спрашивает совета у ребенка, которому через три дня после Рождества исполнится четыре года.

И Ксюша, «не смотрите на меня, что я маленькая», даёт маме мудрый совет. Она взрослая и понимает, что мама должна спать с папой, а не с ней. Но рядом со спальней родителей пусть будет её спальня. И во всякие разъезды мы должны брать ей с собой.

У меня слов не нашлось, я только развел руками и согласился. Ну как тут было не соглашаться, когда тебя папой назвали.

Так что теперь Ксюша какое-то время всегда будет с нами во время всех наших разъездов. А потом видно будет.

Утрясти вопрос со старым военным лагерем труда, естественно, не составило. За его содержание в исправном состоянии губерния деньги от военного министерства, конечно, получала, но нерегулярно и просто смешные. А ту помещик приезжает и говорит, что он этот лагерь хочет забрать себе и гарантирует, что там все будет в шоколаде, при необходимости.

А эта необходимость, в виде очередного Бонапарта на полях империи, как известно, не просматривается даже теоретически. Так что, конечно, Александр Георгиевич, забирайте себе этот геморрой.

Оказавшись вечером в своем имении, Ксюша прыгала от радости, обегала все комнаты и наверное всю дворню подергала за какую-нибудь часть организма. А кухаркиному сыну чуть не оторвала от радости важную деталь на лице.

Они оказывается были большими друзьями и Ксюша как взрослая трясла ему руку. Но спала она в итоге так крепко, что мы без опасения всю ночь занимались любовью.

Несколько дней без этого дела — совсем не камильфо, и мы постарались наверстать упущенное.

Дни в заботах и хлопотах полетели один за другим. К ресторанно-трактирным делам и заботам в имениях присоединились заботы по сельскохозяйственной станции.

Ей надо было начинать заниматься конкретно и мы постоянно были в разъездах.

Главной проблемой сейчас является топливо. Калужская губерния традиционно отапливается дровами. Но меня это не устаивает. И главная причина это то, что работа паровой машины на дровах — это нонсенс.

Жидкие виды топлива пока не рассматриваем, просто из-за их отсутствия на настоящем историческом этапе.

По опыту я знаю, что наиболее высокоэнергетическим топливом являются угли, особенно антрацит и древесный уголь. Далее следуют каменный уголь, бурый и торфяные брикеты. Дрова имеют самую низкую удельную теплоту сгорания.

Антрацит и каменный уголь — это Донбасс, его там уже начинают добывать. Но железных дорого еще нет и их доставка будут золотой. Технологии производства торфяных брикетов еще тоже нет.

Остается древесный уголь и бурый.

Производство древесного угля наладить не сложно, специалисты есть в каждом уезде. Но на Урале это углежогство уже свело огромные лесные массивы, которые надо восстанавливать иначе в той же Калужкой губернии через десяток лет изведутся все леса. Поэтому остается только бурый уголь.

И он есть недалеко от Калуги и залегает на небольшой глубине.

Я на исторической Куровской шахте под Калугой бывал и без проблем нашел это место. А тут еще в Калугу вернулся Самохватов, получивший мое письмо с деловым предложением по бекону.

Перед тем как написать письмо господину купцу, я с Анной еще раз обсудил её личные отношения с Самохватовым и она четко отделила муху от котлеты.

Муха — это Аглая и если эта дама исчезнет с её горизонта, то Анна ничего не имеет против совместных занятий бизнесом с Самохватовым.

Из Нижнего Дмитрий Тимофеевич вернулся один и сразу же пригласил меня в наш ресторан.

Довольный Самохватов первым делом подробнейшим образом расписал мне все дела своей ненаглядной доченьки. Аглая Дмитриевна оказалась очень удачливой на поисковой тропе и буквально на раз-два нашла себе кандидата в мужья.

Причём молодой человек безумно счастлив от её выбора.

Из рассказа купца я сделал вывод, что его будущий зять — типичный альфонс. Но и его, а самое главное — Аглаю Дмитриевну это очень устраивает, и она после святок поведет его под венец и будет жить в имении мужа под славным городом Нижний Новгород.

Так что с исчезновением главного раздражителя наши отношения с Самохватовым моментально стали чисто деловыми и доброжелательными.

Так вот, Самохватову я предложил организовать разработку куровских бурых углей на абсолютно паритетных началах, пятьдесят на пятьдесят. То, что это небольшое временное золотое дно, меня не волнует. С такими как Самохватов иногда надо делиться.

Мое предварительное мнение господин купец полностью оправдал. Он мгновенно ухватил суть дела и тут же начал рыть землю.

Выслушав меня, он обернулся и позвал официанта:

— Эй, человек, принеси-ка мне лист бумаги и карандаш.

Ожидая выполнения столь необычного заказа, Самохватов доверительно наклонился ко мне.

— Ты, Александр Георгиевич, молодец, слово держишь. Обещал взять в дело и сдержал. И знаешь кому что предложить. Я ведь бывал на Урале и видел как там шахты работают. Так что ты обратился правильно, к знающему это дело человеку.

Официант принес два листа бумаги и новый хорошо заточенный карандаш.

— Ты говоришь уголь там неглубоко лежит, не больше десяти саженей в глубину?— купец жестом дал команду официанту убрать все перед ним на столе и положил перед собой чистый лист бумаги.

— Да, примерно так. Но надо еще уточнить.

— Это не важно, — Самохватов на моих глазах преобразился, весь как-то подобрался, а в глазах появился какой-то блеск. — Карьер тут все равно рыть никто нам не даст. Земли и так не хватает, а кому надо чтобы мужики за вилы взялись.

Самохватов многозначительно посмотрел на меня.

— Никому, так что только шахта, — он взял в руку карандаш и начал рисовать. — Куровскую я знаю. Там есть бросовая пустошь, она небольшая, земля — один камень, трава и та плохо растет. А для нашего дела как раз.

Самохватов смешно, как ребенок, шмыгнул носом и придвинул ко мне свой рисунок.

— Нам нужен ствол основной шахты. С Урала надо выписать артель мужиков к этому делу способных. Пятнадцать-двадцать метров глубины — это немного. Начать надо с возвышенного места, вдруг повезет, и там сразу будет уголь. Тогда воду из шахты, если она будет, можно попробовать самотеком удалять. Лес рядом, так что крепь делать будет несложно и недорого. Места на этой пустоши хватит для всего: и породу есть где складывать, и контору построить, и склады. Только вот кто в шахте работать будет?

Самохватов вопросительно посмотрел на меня.

У меня от его вопроса даже все похолодело в внутри. На дворе 19 век, и повсеместно в шахтах трудятся дети и женщины. И Россия, конечно, не исключение.

— Бабы и дети на нашей, — я выделил голосом слова «на нашей», — шахте в забое работать не будут. Самое большое —наверху, учетчицами какими-нибудь, например. И платить будем по-человечески.

— Так это, Александр Георгиевич, прямой путь к разорению, — озадаченно сказал Самохватов.

— А ты вот скажи мне, лошадь когда лучше работает: когда ты её бьешь и голодом моришь? Или жеребенка несмышленного сразу в телегу запрягаешь?

— Так человек не лошадь, — не очень уверенно ответил купец.

— А сам когда лучше работал: над тобой с плетью стояли и за малейшую ошибку или провинность колотили нешадно. Или когда по-другому относились?

— Да им же только волю дай, кругом одни лентяи да воры. За каждым глаз да глаз нужен, — начал протестовать Самохватов.

— А ты сам чего не ленишься и не воруешь?

— А как я сам у себя воровать то буду, или лениться в своем-то деле? — недоуменно развел руками Самохватов.

— А работник твой, если будет получать полностью то, что честно заработает и в добавок без обмана, как будет работать?

— Так я же так и плачу. Хорошему работнику — больше, воровитого и нерадивого вообще не держу.

— А шахтер то чем будет отличаться, такой же работник. А ребенок или баба — какой от них прок в шахте? Там сила и ловкость нужна. По-моему, это все равно что их в солдаты брать. Все же очень просто: взрослый сильный мужик за час сколько корзин с породой поднимет? А сколько та же баба? А на это дело ты можешь поставить только пятерых к примеру. Места просто больше нет. Так кого лучше взять: мужика, бабу или ребенка?

Глава 3

Самохватова я, похоже, преизрядно озадачил. Еще бы — такое услышать: для работы в шахте привлекать только мужиков! А бабы с ребятней интересно на что?

Так еще и платить им хорошо, по-человечески. Тут у любого мозги набекрень встанут.

Поэтому мы с Самохватовым расстались, ни о чем не договорившись. Он попросил время подумать. Но я уверен, что господин купец не рискнет начать со мной работать при таких раскладах.

Сосновка — это обычная русская деревня, и здесь отношение к детям такое же, как и везде. Рядовое явление, когда еще совсем юные подростки уходят, как взрослые, на заработки. Многие крестьянские семьи, и чем беднее, тем чаще, стремились пораньше отправить кого-то из своих детей «в люди», избавляясь таким образом от лишнего рта в первую очередь.

Чаще всего детей отправляли в ближайший город с обозчиками, которые за деньги сдавали их в лавки, магазины и прочие заведения на обучение.

Я ненавязчиво эту практику в Сосновке пресекаю. Работы в имении постепенно становится все больше. За спасибо никто ничего не делает. Пока преобладает натуральная оплата. Но думаю, все уже поняли, что барин за любую работу платит.

Весной, когда в имении работы значительно прибавится, надеюсь, эта практика прекратится и все несовершеннолетние работники вернутся в деревню.

Но пока Самохватов будет думать, я буду действовать.

Среди моих квартирантов оказался один очень интересный, уже немолодой горный инженер — отставной полковник Константин Владимирович Соловьев.

Из беспоместных калужских дворян, он, отслужив в Горном ведомстве тридцать пять лет, выйдя в отставку с годовой пенсией ровно в две тысячи рублей, решил вернуться в Калугу и временно снял в начале октября небольшую квартиру с целью осмотреться и решить, как жить дальше.

Константин Владимирович вдовец, единственная дочь вышла замуж за молодого горного офицера на Алтае и живет в Барнауле.

На него уже положил глаз Семен Иванович Яновский, который и порекомендовал ему снять квартиру у меня за несколько дней до нашего отъезда в Москву.

И на следующий же вечер после беседы с Самохватовым я пригласил господина Соловьева на ужин в нашем ресторане.

Ксюша каждый день с утра с Анной везде и всюду. И уже часам к шести обычно устает, и после ужина, часов в семь, в половине восьмого, ложится спать и беспробудно спит до утра.

Вот и сегодня все было точно по этому сценарию, и ровно в семь вечера она уже спала. Поэтому Анна вместе со мной за столиком принимала Константина Владимировича.

После пары дежурных фраз о погоде и природе я прямо спросил о его планах на будущее.

Константин Владимирович улыбнулся и быстро ответил:

— Вот не поверите, сейчас совершенно никаких. Семен Иванович зовет к себе, но душа особо не лежит. А о другом пока еще не думал. После стольких лет служебной лямки хочу насладиться свободой, когда можно заняться тем, что тебе приятно и по душе.

— А вы свое горное дело любили или занимались им в силу привычки или, скажем так, жизненной необходимости? — спросил я, размышляя, как мне сделать предложение о работе.

— Большую часть жизни я посвятил горному делу, и без любви к нему тридцать пять лет… — Константин Владимирович покачал головой. — Я, Александр Георгиевич, исходил всю Россию до Алтая, потерял в своих поисках жену, а моя дочь чаще спала под открытым небом. Как вы думаете, можно всё это делать без любви к своему делу? То-то же.

— А продолжить свои занятия не желаете, но в свободном, так сказать, плавании? — ну так коряво выразиться надо еще суметь.

Язык словно прилип к небу, и каждое слово приходилось выдавливать из себя. Я даже не мог понять, почему я так заробел. Анна вон даже смотрит на меня как-то странно.

— Вы, сударь, так витиевато выражаетесь, что я даже немного растерялся. Я ведь человек сугубо сухопутный и даже не представляю, что в морях и океанах можно искать, — откровенно сдерживая смех, ответил мне Константин Владимирович и, не удержавшись, улыбнулся.

— Извините, я действительно сам запутался в своем выражении. Я хотел спросить, а чем бы вы хотели заняться?

— Вы, Александр Георгиевич, знаете, что иногда называют словом «фантастика»? Кроме случаев вторжения сверхъестественного в реалистичный мир с целью вызвать неуверенность и страх?

— Знаю. Это когда сверхъестественное вторгается, но не вызывает неуверенность и страх, а создает что-то, скажем так, сказочное или почти невозможное. Я никогда не задумывался, как это охарактеризовать, так вот, навскидку.

— Да, собственно, можно и так. Так вот, я бы хотел создать что-то фантастическое в своем любимом горном деле. Ни в коем случае не в золоторазведке и его добыче — от этого меня тошнит. А вот доразведать, именно доразведать, без надрыва души и сил, что-нибудь небольшое и очень нужное. Например, угольное месторождение. И начать его разработку, причем так, как должно, можно и нужно.

— А что вы подразумеваете под словами «должно, можно и нужно»?

— Вы бывали на Урале?

— Не довелось еще.

— Сотни тысяч десятин лесных угодий, превращенных фактически в пустыню; тысячи несчастных, лишенных привычного образа жизни и вынужденных скитаться по этим пустыням; обмелевшие реки; горы отработанной породы на изувеченной земле; изможденные и замученные в горных и подземных выработках женщины и дети; ежегодно погибающие в затопленных выработках сотни людей. И это не только у нас в России. Так везде.

— А разве можно иначе? — Ответ я, конечно, знаю, причем правильный.

Но мне важно, что скажет господин русский горный инженер.

— Конечно, можно. И для этого, сударь, достаточно малости. И знаете, какой?

— Знаю, Константин Владимирович. Необходимо, чтобы хозяева шахт и приисков заботились не только о своей выгоде, но и о всеобщем благе.

— Странно слушать такие речи от русского помещика и… — Господин Соловьев смутился, вероятно, не зная, как выразиться полегче, по дипломатичнее.

— Крепостника и эксплуататора, — засмеялся я, обводя руками пространство ресторана.

Но почти тут же я проглотил смех и серьезно сказал:

— Я хочу вам предложить воплотить в жизнь такую фантазию. Недалеко от Калуги есть месторождение бурого угля. Мне хотелось бы начать его добычу, но как должно, можно и нужно. Возьметесь?

— А там уже кто-то проводил разведку?

— Нет. Но если мы поедем туда, я вам даже укажу точное место, где надо бурить или просто рыть землю для основного ствола шахты.

— Вы говорите удивительные вещи, Александр Георгиевич, даже страшно становится.

— Вы же калужский, Константин Владимирович. У меня в имении есть, например, знахари, которые умеют то, что не ведомо никаким столичным лекарям. А у меня есть такое знание — что здесь удивительного и, самое главное, страшного?

— Уговорили. Я согласен. Завтра мы поедем, и вы покажете мне это место.

В полдень следующего дня мы были в Куровской. Это рядом с имением Анны, я два раза уже был там и все облазил вдоль и поперек.

Вне всякого сомнения, это было именно то место, где в двадцатом веке добывали бурый уголь на шахте «Куровская».

Но каким же специалистом оказался господин Соловьев! Я только рот открыл от изумления, когда он почему-то углубился в чащу леса на восточной окраине деревни, смотрящей в сторону реки Угры.

Я остался ждать на опушке леса и успел даже немного замерзнуть, когда господин горный инженер вышел ко мне и позвал пройти с собой в глубь лесной чащи.

Снега в лесу почти не было, и мы быстро вышли к необычайно глубокому и узкому оврагу, скрытому в его глубине.

На глаз его глубина была не меньше десяти метров, и на дне были еще и достаточно глубокие ямы, образованные весенними потоками воды.

Все это было припорошено свежевыпавшим снегом, на котором четко были видны следы Константина Владимировича, спускавшегося вниз.

— Это невероятно, но вы, сударь, действительно правы — здесь есть бурый уголь. И в этом овраге, я почти уверен, можно начать его добычу почти открытым способом. Видите вон ту яму? — Константин Владимирович показал на одну из ям, в которую он спускался. — Её глубина не меньше половины сажени, и на её дне — чистый пласт бурого угля, притом поразительного качества. Я думаю, в этом месте надо опускать вглубь основной ствол шахты, сразу же добывая уголь. И если вам удастся быстро приобрести этот участок земли, то добычу можно будет начать почти сразу же. Установить здесь копер — и можно начинать добычу, постепенно углубляясь.

— А карьер в овраге не получится?

— Думаю, что нет. Не уверен полностью, надо проверить, вырыть шурфы, но мне кажется, что в глубине ямы очень локальный выход пласта на поверхность, почти точечный. Просто удивительно такое видеть. Это, конечно, позволит начать сразу же добычу качественного угля, но не более того. Ни о каком карьере речи быть не может. Для этого грунта надо убрать огромное количество. Да и лес не большой, кругом поля.

— Господин Самохватов утверждает, что мужики могут за вилы взяться, если поля пойдут под карьер.

— Вполне возможно, поэтому лучше шахта. А господин Самохватов имел в виду, наверное, пустошь сразу же за деревней?

— Вероятно, другой здесь вроде бы нет, — пожал я плечами.

— От оврага до неё саженей пятьдесят, не больше. Место для шахты практически идеальное. Вам надо купить только этот кусок леса и пустошь, проложить дороги: от шахты на пустошь и от неё до дороги Калуга-Козельск. Построить контору, склады для угля, оборудовать место для отвала породы — там, где начнет насыпаться террикон.

— Константин Владимирович, вы возьметесь за это дело?

— А на каких условиях?

— На ваших. Как вы сказали: как должно, можно и нужно.

Предстоящую ночь мы собирались провести в имении Анны, и из Куровской я поехал к ней. Она с Ксюшей ждали меня в своем имении.

Константин Владимирович поехал в Калугу. Мы договорились, что за три дня он составит предварительный план всяких мероприятий, всякие экономические обоснования, сметы и прочую лабуду, необходимую для начала работ.

Наша задача — купить необходимые участки земли. И конечно, в свою очередь, посчитать, стоит ли овчинка выделки. Можно, конечно, строить всякие планы вплоть до создания подземных садов и санаториев для трудящихся, но это мероприятие должно приносить прибыль. И это самое главное.

Так что, любезнейший Александр Георгиевич, в ближайшие дни вам предстоят занятия арифметикой.

Добычу угля я хочу организовать в первую очередь для того, чтобы его использовать в паровых машинах, которые появятся у меня. И только во вторую очередь — как топливо для печей отопления.

Я знаю, что паровые машины на промышленных предприятиях Москвы уже есть, и работают они на угле, в том числе и добываемом кустарными способами в будущем Подмосковном угольном бассейне.

Мне доводилось не только строить, но и ломать, в частности, старые закрытые угольные шахты. И однажды заказчик разборки зданий шахты на одной из новых промплощадок рассказал мне, как добывали уголь в XIX веке на одних из первых шахт Тульской области; если мне не изменяет память, она называлась Абадинскими угольными копями.

Там было несколько неглубоких шахт. Крупной была одна, относительно, конечно. И они на ней откатку добытого угля производили в двадцатипятипудовых вагончиках, которые поднимались на поверхность двуконным воротом.

На мелких шахтах уголь откатывали в простых одноколесных тачках, а поднимали на поверхность в ящиках посредством ручных воротов. Там работала артель — не больше полутора десятков человек, и суточная добыча составляла 10–12 тонн.

Исходя из этого, я и разработал свой план.

Нам начать добычу угля, благодаря находке Константина Владимировича, проще пареной репы. Ставим большой основательный копер над этим местом, а по-русски говоря — большой просторный сарай с высокой крышей без двух противоположных стен, вместо которых — простые ворота, и начинаем из этой ямы доставать уголь.

Диаметр основного ствола шахты, который мы постепенно будем создавать, вынимая уголь, пустую породу и снимая первоначально достаточно приличный слой земли, должен составить метров десять. Но это уже с хорошим заделом на будущее, рассчитывая, что шахта будет работать десятки лет появятся технические усовершенствования.

После того как мы построим копер, непосредственно добывать уголь и параллельно строить основной ствол шахты будет шахтерская артель. Она будет состоять из двадцати двух человек: три смены по семь человек и мастер.

В России сейчас тех, кто возглавляет артели, зовут старостами или подрядчиками. Иногда большаками в случае какой-нибудь семейной артели.

Но у нас это будет мастер — и по одной простой причине. Это будет горный инженер из младших офицерских чинов. Каждой сменой будет руководить сменный мастер из внеклассных нижних чинов, какие-нибудь унтер-шихтмейстеры.

Каждая смена будет по восемь часов, и смены будут меняться после общего выходного в воскресенье.

Шесть шахтеров будут добывать уголь, грузить его на тачку и выкатывать её из копера. У них тачку будет перехватывать бригада другой артели, которая будет отвозить её на склад, разгружать и возвращать.

Состав этой артели надо будет рассмотреть позже, как говорится, по потребности.

Общее руководство шахтой будет осуществлять начальник шахты, который тоже будет из горных инженеров, но уже из старших. По необходимости у него будут помощники.

Шахтеры, неважно — свободные или из крепостных, — заработную плату получать будут одинаковую, в зависимости от выработки. У крепостных будет бонус — вольная через какое-то количество лет работы или досрочно за ударный труд. За какой-то общий стаж работы — у всех пенсия.

Конкретные года еще не знаю, надо над этим вопросом подумать. И конечно, никаких баб и малолеток. Только после восемнадцати лет, а может быть, даже и постарше. Пахать там ой-ой-ой как надо будет.

Вот такую штуку я придумал и расписал.

Анна молча всё прочитала и долго все переваривала; я даже немного испугался.

— До такого, Саша, еще в мире, наверное, никто не додумался. Заводчики тебя готовы будут растерзать. Петиции Государю будут писать с требованием судить тебя и предать смерти, — всё это Анна говорила абсолютно серьезно, и на её глазах даже набежали слезы.

— А ты знаешь, я уверен в этом и буду этому даже рад, я имею в виду петицию.

По щекам Анны потекли слезы, и она перебила меня, почти закричав:

— Ты сошел с ума! Подумай о нас!

«О нас. Кого Аня имеет в виду: только себя с Ксюшей или и моих крестьян тоже?» — подумал я.

— Мы с Ксюшей уцелеем, а твои крестьяне в лучшем случае отойдут казне…

— В самом худшем, Анечка, в самом худшем и совершенно невероятном. И знаешь почему?

Анна плакала горючими слезами, чуть ли не в буквальном смысле; по крайней мере, я физически ощущал, какие они горячие. И, похоже, она совершенно не могла говорить и на мой вопрос только отрицательно покачала головой.

— Во-первых, ты выйдешь за меня к тому времени замуж, и мои крестьяне и все дела будут твоими. Во-вторых, когда эти заводчики сравнят свои прибыли с моими, они просто заткнутся, и всякие проверяющие, когда увидят мои цифры, пошлют их лесом. А в-третьих, у меня к тому времени будет достаточно денег, чтобы уехать за границу, послав здесь и заводчиков, и даже самого Государя. Крепостные получат вольные. А если кто-то попробует меня задержать, то мои гайдуки обломают им все задержалки.

Я достал письмо, только что полученное от сербов.

— Сербы приняли мое предложение. Завтра или послезавтра домачица Елена приедет к нам.

Глава 4

Приехавшая сербская домачица Елена оказалась высокой, статной, совершенно седой женщиной, державшейся с поразительным достоинством и властностью.

В этом, наверное, и был главный секрет, почему до сих пор российские власти не закрепостили этих сербов. Оказать сопротивление они бы не смогли в силу своей малочисленности, а каких-либо серьезных покровителей у них не было.

И только личные качества Елены помешали соседям приютившего их помещика сделать это. А в российских законах нашлась бы лазейка, и всё было бы против сербов, и ничто не спасло бы их.

Непонятно, кстати, почему они до сих пор не получили русское подданство.

Но теперь все эти опасения в прошлом, сербы переселяются ко мне.

Елена и сопровождающие её шесть сербов ожидали в гостиной. Еще семеро расположились на отдых во дворе.

Когда я вошел, Елена и шестеро сербов с достоинством поклонились.

— Здравствуйте, Александр Георгиевич, — за всех поздоровалась Елена.

Одеты все сербы вполне по-русски. Только незнакомый разноцветный шарф на голове Елены, её лёгкий акцент и белые сорочки у всех выдавали в них иностранцев.

— Здравствуйте, господа, — ответил я лёгким поклоном головы.

— Мы получили письмо Милицы и почти принимаем ваше предложение. Нам необходимо только услышать его из ваших уст.

— Хорошо. Я предлагаю вам, как свободным людям, поступить ко мне на службу. За кров, стол и установленное жалование работать в имении и на моих предприятиях, а мужчинам — ещё и охранять меня, мою семью и моих людей. А молодым мужчинам сопровождать меня в опасных поездках, например на Кавказ, где идет война с горцами. Ваши проблемы с получением официального статуса буду решать я.

— Спасибо, Александр Георгиевич, — лёгкая, довольная улыбка тронула губы Елены. — Мы согласны вам служить и будем это делать, как говорят у вас в России, не щадя живота своего.

Сопровождавшие Елену все дружно, как один, кивнули в знак согласия.

— Но вы даже не поинтересовались, в каких условиях вам придется жить эту зиму, — удивился я.

— Мы готовы временно жить даже в палатках. У нас заканчиваются паспорта — они все до Рождества, — и если мы не найдем новое место жительства, то сосед-помещик, а мы живем в имении родителей мужа Милицы, попытается обратить нас в крепостных, — откровенно объяснила Елена одну из причин их согласия. — Мы доверяем мнению Милицы и верим ей и вашему слову.

— Хорошо, господа. Полагаю, мне необходимо поехать с вами, чтобы господин помещик не стал чинить вам препятствий. Мы сейчас поедем, и я вам покажу место, где предлагаю вам временно жить. Но сначала я напишу письмо в Калугу, и как только получу ответ, а он непременно будет сегодня, мы отправимся к вам.

Минут через двадцать Степан и Тихон верхами на четырех лошадях, имея для скорости сменных, ускакали в Калугу.

Мы договорились, что я поеду в Сосновку, а Анна не спеша приедет в Калугу и будет ждать известий от меня.

Ксюша останется дома; она уже вполне успокоилась и не против иногда оставаться в своем имении с няней и дворней, которая в ней души не чает и балует её.

В письме я изложил Анне все о приезде сербов и попросил её прислать мне срочно своего Никанора, чтобы он вместе с Андреем сопровождал меня.

Отправив Степана с Тихоном, я вернулся к сербам.

— Прошу, господа, следовать за мной.

Я не проверял, как Сидор выполнил мое распоряжение, но не сомневался, что в бараках и на территории вокруг все убрано. И конечно, Сидор меня не подвел.

Везде все убрано под метелку. Окна и все, что надо было, помыто, а разбитые кое-где стекла заменены. Для этого целые взяли из окон последнего барака, и дырки в окнах просто затянули плотными холстами.

И мало того, что везде чисто, Сидор, прослышав о приезде сербов, проявил полезную инициативу и успел затопить печи, которые тоже были приведены в порядок и все испытаны.

В бараках был просто Ташкент; печи на удивление хорошо справлялись со своей задачей, и хотя на дворе всего лишь легкий минус, ясно, что в морозы здесь будет достаточно тепло.

Сербы, зайдя в бараки, сразу же довольно заулыбались, а Елена откровенно сказала:

— Это намного лучше, чем мы рассчитывали.

— Тогда, господа, приглашаю вас на обед. Потом, если будет время, отдохнете, и как только вернется мой человек — в путь. Ну и, конечно, дождемся вашей любезнейшей госпожи Милицы.

Отдохнуть сербам особо не пришлось. Пока вернулись в усадьбу, расселись не спеша за столами и также не спеша начали трапезничать, мои посланцы домчались до Калуги, и Анна тут же собственной персоной поспешила прибыть в Сосновку.

— Это, господа, моя невеста Анна Андреевна, — представил я Анну. — А это уважаемая домачица Елена, — представил я Елену.

— Это, уважаемая Анна Андреевна, — Елена показала на своих сербов, которые дружно поклонились, — представители каждой нашей семьи.

— Приятно познакомиться, господа. Если я правильно понимаю, Александр Георгиевич намерен сразу же отправиться за вашими семьями.

— Да, именно так дело и обстоит.

— Ты не против, если Никанор пообедает перед дорогой, а мы с тобой поговорим?

Я, конечно, был не против, тем более что Милицы еще нет, а наш разговор подразумевал, конечно, любовные ласки перед дорогой.

Ехать нам недалеко; имение, где бедствуют сербы, пограничное с Калужской губернией, в Болховском уезде соседней Орловской губернии.

От Калуги это сто двадцать с небольшим верст по дорогам местного значения, то есть во многих местах по грунтовке. Весной и летом часто это непролазная грязь, а зимой — снежные заносы. Но сейчас грязи нет и снежных заносов тоже, и по такой дороге ехать одно удовольствие; единственная проблема — наличие ухабов.

Ехать надо напрямую через Лихвин, Белев, и там, не доезжая немного до Болхова, рядом с дорогой — наша цель.

Через час мы выехали: сербы все верхом, я с Еленой и Милицей в своей коляске. С нами десяток сменных лошадей. Они будут сменять уставших, чтобы как можно меньше останавливаться и, самое главное, ехать быстрее.

Милица едет с нами с одной единственной целью: мало ли какие проблемы или неувязки могут возникнуть, а она все-таки невестка хозяев имения, приютивших сербов.

Женщины едут укутанные в тулупы. Я периодически еду верхом; мне довольно-таки трудновато это делать, зимнего опыта верховой езды у меня еще нет.

А сербы, хоть и южные люди, молодцы. Андрею с Никанором ни в чем не уступают.

Ночь не холодная, небольшой минус, мне даже показалось, что теплее, чем днем. Ветра нет, и самое главное — светит луна и ярко блестят звезды.

Поэтому решаем рискнуть и продолжать свой путь и ночью. Никанор, оказывается, отлично знает эту дорогу, и мы уверенно скачем вперед.

Елена с внучкой всю дорогу о чем-то разговаривают; у меня такое впечатление, что еще мгновение, и Милица запоет. Она просто светится от радости.

— Чуть ли не по пятнадцать верст в час даем. Если лошадушки не подведут, то утром будем на месте, — довольно говорит Никанор, подъехав ко мне перед Белевом.

В самом Белеве мы делаем остановку: надо немного согреться самим, попить чаю, дать отдохнуть лошадям, напоить их, естественно, и дать овса и сена.

Испуганный станционный смотритель, увидев такое количество верховых, даже с спросонья затрясся от страха, но двести рублей тут же успокоили его, и все необходимое нам было получено очень быстро.

На восходе солнца мы были на месте.

Сербы уже полностью готовы к отъезду, но обстановка близка к взрыву. Соседи, понятное дело, были против; они призвали станового пристава, и родители отца Павла метались между всеми сторонами, похоже, не совсем понимая, что происходит, а самое главное — не знаю, что делать.

То, что Милица поехала с нами, было очень мудро. Увидев невестку, матушка отца Павла зарыдала в голос:

— Милица, голубушка, как хорошо, что ты приехала, тут…

Дальше уже старая женщина говорить не могла.

Я спешился и подошел к становому приставу. В знаках отличия и прочих полицейских тонкостях я уже отлично разбирался и поэтому уверенно потребовал:

— Господин унтер, будьте любезны, объясните, что здесь происходит?

Унтер пошел, наверное, всеми цветами радуги, и, похоже, у него начались проблемы с речью. Он рот-то открыл, да только ничего не сказал.

— Я полагаю, что кто-то здесь собирается воспрепятствовать отъезду этих людей? — продолжил я. — И мне непонятно, на каком основании. У них есть паспорта и разрешения на свободное перемещение по империи до нынешнего Рождества, которое еще не наступило. Мало того, эти люди поступили ко мне на службу.

Я повернулся в сторону маячивших невдалеке подлых соседей родителей отца Павла.

— Извините, забыл представиться: Александр Георгиевич Нестеров, калужский дворянин. Мне некогда задерживаться. Я забираю своих людей, и мы немедленно уезжаем.

Инцидент был исчерпан окончательно, когда я, сказав это, дружески похлопал унтера по плечу и при этом проверил содержимое его пустого кармана.

Унтер сразу же правильно оценил результат визита моей руки в его карман; у него тут же восстановилась речь, и он бодро ответил:

— Что вы, господин Нестеров! Разве можно задерживать тех, у кого все бумаги исправны и подписаны господином губернатором. А я здесь для порядка, мало ли что… — унтер многозначительно и очень убедительно развел руками.

Уехать сразу же не получилось. Надо было дать отдохнуть своим лошадям, банально самим положить в рот хотя бы по куску хлеба и согреться в крайнем случае чаем. А Милице с Еленой — успокоить стариков.

Милица подошла ко мне и, смущаясь, спросила:

— Александр Георгиевич, у вас не найдется некоторой суммы в долг? Я торопилась и совершенно не подумала взять деньги.

Я достал свое портмоне и спросил:

— Пятьсот рублей будет достаточно?

Милица вся вспыхнула; она, видимо, не рассчитывала на такую сумму.

— Более чем. Я, когда мы вернемся…

Я перебил её.

— Пустое, госпожа Милица. Мы, полагаю, сочтемся.

Обратно мы ехали сутки. Несмотря на то что хотелось поскорее оказаться дома, мало ли что, быстро ехать не получилось.

У сербов были маленькие дети, а самое главное — пятеро беременных, две из которых были молодые первородящие в очень больших сроках.

Но когда мы оказались в Калужской губернии, я немного успокоился. Все-таки я местный дворянин и уже достаточно известный; Анна — далеко не последний человек в губернии, и если что, можно смело качать права.

Но никаких инцидентов по дороге не произошло, и к полудню следующего дня мы были в Сосновке.

Анна, конечно, не сидела на месте, и в бараках появилось несколько кроватей, взятых напрокат из тороповского дома. Мужики сколотили некоторое количество топчанов, столов и табуретов. Анна велела взять из господских домов десяток ширм, которые в таком количестве совершенно не нужны.

Естественно, в бараках поддерживалось тепло, и была готова каша двух видов — перловая и гречневая, хлеб, чай с сахаром и, конечно, нарезанный бекон.

На повороте был выставлен дозор, который известил Анну о нашем приближении, и нагрянуть как снег на голову не получилось.

Я хотел разместить беременных в тороповском доме, чтобы они там отдохнули, но они отказались, заявив, что чувствуют себя хорошо и не желают разлучаться со своими.

Оставив сербов обустраиваться, мы с Анной вернулись в наш дом.

День пролетел незаметно, уже вечерело, и я, довольный собой, велел подавать ужин.

Говорить о чем-либо не хотелось; Анне я успел днем всё рассказать в подробностях, и мечталось только об одном: оказаться с ней скорее в постели, пропасть в её объятьях и потонуть в ласках любимой женщины.

Но ретироваться из столовой быстро не получилось. Пелагея была такой испуганной, что я был вынужден спросить:

— Пелагея, что случилось? У меня такое впечатление, что ты чем-то напугана.

— Да как же тут не испугаться, Александр Георгиевич. Больше трехсот ртов. Их же кормить надо.

— Успокойся, их же не ты кормить будешь, у них свои бабы есть, которые готовить будут. Ты, самое большое, с кормежкой беременных, может, поможешь на первых порах, да когда родят, и всё.

— Да как же всё, — неожиданно сварливо проговорила Пелагея, — а где на такую прорву они продукты брать будут? Вы же прикажите им всё давать, а это мне в одни руки. Хлеба одного испечь дополнительно сколько надо!

— Не переживай, завтра Сидора озадачу. Пусть деревенских подключает. Хлеб пекут не только для себя, но и на долю сербов. Я его буду у них покупать, как и другие продукты. А если чего-то не будет хватать, так заранее купить надо будет в Калуге.

Но Пелагея, конечно, права на все сто. Но завтра же Сидор посовещается с Еленой, и все решится.

А мне теперь поневоле придется вплотную заняться тороповскими делами, хватит откладывать. Придется крутиться как белка в колесе.

Я совершенно не знаю, как в Торопово закончили прошлый год, какой задел на будущий. Что за душой у мужиков, как там народ будет зимовать, вдруг голодуха будет.

Что собрано с господского поля, а самое главное — надо посмотреть на каждую корову. Стадо, конечно, большое, но есть ли от него прок.

И, конечно, надо заняться уже и свиноводством, а не покупать же постоянно сырьё для производства бекона в мясных рядах.

Ну и на народ посмотреть тоже не мешает. Так что тут работы не на один день.

Но планы пришлось радикально изменить. Мы уже собирались идти в спальню, когда приехал посланец от Вильяма.

Господин отставной горный инженер готов начать работу и спрашивает, не изменились ли у меня планы.

Поэтому завтра утром я заскакиваю к сербам, узнаю, как они обустраиваются, нужна ли им моя срочная помощь, и если нет, то мы мчим в Калугу.

Анна уже забрасывала удочки хозяевам Куровской, и там все зависит от полноты налитого стакана. Деревенька маленькая, да собственно, её покупать и не обязательно. Нужен только кусок леса и пустошь.

Но даже если покупать всю деревню, пятьдесят тысяч ассигнациями — красная цена. Так что договориться о покупке удастся, я уверен, за один день.

Итак расклад такой. Завтра к полудню мы в Калуге. Хозяева, вернее хозяйка, Куровской всегда в своем доме. Она сдает внаем его половину и на это живет.

От Куровской она имеет реально копейки и продаст её или часть с радостью. При удачном раскладе мы завтра всё и оформляем.

Вечером — контрольная беседа с Константином Владимировичем, и послезавтра уже составление конкретной диспозиции на месте. И вперед, начинаем работать.

После этого — инспекция калужских дел и возвращение в Сосновку. Ну, при необходимости, конечно, что-то надо будет и в имении Анны подшаманить.

Вообще, а нужно ли оно нам?

Дворня там в основном из родового имения Анны. Сама деревня маленькая, мужиков всего два десятка. Имение Анна покупала, и оно ей, судя по всему, совсем недорого.

Она просто привыкла так жить, и после смерти мужа, когда все решать стала сама, продала городской дом и купила себе эту деревеньку.

Это вопрос не горит, надо просто будет иметь в виду.

А вот легализация сербов — это горит. Непонятно, почему за такое продолжительное время они не смогли решить вопрос о своем статусе.

Скорее всего, они обращались к местным властям, и там хотели с них получить денежку, да еще и соседушка вынашивал планы их закрепощения.

Мне, я думаю, этот вопрос в Калуге удастся решить быстрее и проще.

Ключевой вопрос — претендуют ли они на получение земли? Ответ — нет. Они желают получить российское подданство и будут служить у конкретного помещика, а при необходимости землю будут арендовать. И власть все вопросы будет решать не с ними, а со мною.

А у меня есть каналы для решения, ну или для получения четкой информации — кому, сколько и когда занести.

Глава 5

Хозяйке той части Куровской, которая нас интересовала, уже естественно успели доложить, что я интересовался её лесом, и она расценила это абсолютно правильно и была, что говорится, на низком старте, вся в ожидании нашего предложения. Услышав предложение Анны купить её часть деревни, не сдержала своих эмоций, захлопала в ладоши и тут же произнесла:

— Да, конечно, я продам вам, Анна Андреевна, этот захудалый край деревни, от которого мне только одни заботы и совершенно нет никакого проку.

Мы решили, что будет правильнее купить всё это крохотное имение, где всего три двора и по данным последней ревизской сказки 1835 года было девять мужиков старше восемнадцати лет, один из которых с тех пор убежал, а другого отдали в солдаты. Детей с тех пор родилось всего двое, и притом девочки.

То есть это почти гиблое место. И земли, кстати, всего ничего: интересующий меня лес, пустошь, которая образовалась совсем недавно. по крайней мере еще перед войной двенадцатого года, это была пашня.

А сейчас в этом крохотном имении всего десять десятин пашни и, правда, почти тридцать сенокосов и лугов, небольшая пустошь и кусок леса.

Конечно, можно было мужиков отпускать на отхожий промысел, но тут срабатывал комплекс собаки на сене, и мужики сидели на печи и почти в буквальном смысле сосали лапу. Хозяйка не давала им заниматься ничем побочным, какое тут может быть отходничество.

Остальная часть деревни вполне себе ничего, земли конечно маловато, например. по сравнению с соседним селом Обухово, но все равно это земля и небо с частью Куровской, где главная беда — это нерадивая хозяйка.

Торговаться мы не стали, и запрошенные двадцать тысяч я выложил тут же. В палате крепостных дел нас ждали. Господин Иванов просто молодец, отлично всё понимает, и в три часа пополудни Анна Андреевна стала полновластной владелицей купленного куска деревни Куровская.

Тут же мы с приказным крепостной палаты и становым приставом поехали в Куровскую, и через два часа Анна официально вступила во владение купленным.

Собранные возле избы старосты мужики и бабы абсолютно равнодушно выслушали сообщение о том, что у них теперь другая хозяйка, но сразу же оживились, когда приказной сказал, что это Анна Андреевна. В толпе прошла волна оживления, и на некоторых лицах появились улыбки. А староста, седой старик с клюкой, неожиданно в пояс поклонился новой барыне.

В Калугу Анна возвращалась необычно притихшая, мне даже показалось, что у неё на глазах стоят слёзы.

Подъезжая к Калуге, Анна непривычно дрожащим голосом сказала:

— Мой батюшка всегда возмущался, что император Александр оказался неблагодарным монархом и не дал воли своему народу, спасшему его и Отечество. Крестьяне ведь такие же люди, как и мы. Разве новорождённого дворянина можно отличить от крестьянина? Даже государи такие же, когда их принимает акушерка. Как можно доводить своих мужиков и баб до такого, что у них такие потухшие глаза и они, наверное, даже разучились улыбаться?

Когда я собрался отправить посыльного к Константину Владимировичу, Анна попросила:

— Саша, пригласи, пожалуйста, господина Соловьёва к нам, а не в ресторан. Я не хочу сегодня идти туда.

Против такого предложения я ничего не имел, и через час мы принимали гостя у нас в нашей скромной гостиной.

Ужин немного задерживался. Константин Владимирович был большим любителем сибирских пельменей. Поста он не держал, но сегодня пельменей в меню не было, и Анна распорядилась приготовить их специально для нашего гостя. Ожидая, когда принесут ужин, мы прошли в кабинет.

— Ознакомьтесь, Константин Владимирович, с моими соображениями, — я протянул господину инженеру листы с изложением своего представления об организации добычи угля.

Константин Владимирович долго и очень внимательно читал написанное мною. Наконец он закончил чтение, отложил листы и поднял на меня взгляд.

— Мне совершенно нечего добавить, и даже нет смысла вам давать читать свои скромные предложения. Там нет ничего принципиально отличного от ваших соображений. Так, детали. Кроме работы угольного склада. О чём вы вообще не написали, но это, — господин горный инженер дёрнул губами и слегка махнул руками, обозначая незначительность этого вопроса, — а организация работы шахты у вас вообще, на самом деле, революция, даже страшно такое читать.

— Анна Андреевна предсказывает, что заводчики обратятся к государю с требованием судить меня и предать смерти, — я даже сам не понял, это ирония с моей стороны или грустная констатация предстоящего.

— Не сомневаюсь, да только уверен, что это сработает так, что ваши прибыли перекроют все их глупые аргументы, и жадность окажется на первом месте, — Константин Владимирович криво ухмыльнулся. — Помяните моё слово: пока глупцы будут лбы расшибать перед государем, те, что поумнее, тот же ваш дядюшка Алексей Васильевич, который, поверьте мне, великолепно умеет считать любые деньги — и свои, и чужие, — сделают то же самое.

Отзыв господина инженера об Алексее Васильевиче для меня был очень неожиданным и, надо сказать, приятным.

— Вы знаете, я Анне Андреевне сказал примерно то же, — теперь уже я криво ухмыльнулся. — Но я буду готов в любой момент уехать за границу.

— Если бы, Александр Георгиевич, знали, сколько раз я был готов уехать из России, — от горечи в словах Константина Владимировича у меня даже пошли мурашки по коже. — Я ведь разделял взгляды господ декабристов, но изменить присяге и поднять бунт против государя — это в моём понимании выстрелить в своё Отечество, и только это удерживало меня от бегства из России.

Было видно, что господину инженеру трудно говорить, и он замолчал, наклонив голову. Горькая складка прорезала его лоб, и несколько минут он молчал.

— Но, как говорится, Господь не выдаст, свинья не съест, — продолжил господин инженер. — Вот только мою супругу это всё в конечном итоге убило, — его голос задрожал, — в один не прекрасный момент она сломалась и тихо, как свеча, угасла за неделю. Берегите Анну Андреевну, вам очень повезло обоим, что вы встретились.

Разговор, перешедший на такую скользкую тему, пресёкся сам собой: в кабинет зашла Анна — ужин подан, и она сама пришла за нами.

Ужин в итоге был ужином в прямом смысле слова, потому что Анна, пригласив нас, тут же прошла вперёд, а Константин Владимирович, задержавшись на мгновение, тихо сказал:

— Можете на меня, Александр Георгиевич, полагаться всецело. И я готов завтра же приступить к работе.

В Куровской мы с господином инженером были почти сразу же после восхода солнца, а Анна поехала в своё имение.

Староста Серафим оказался умным и мудрым стариком и уже ждал нас, готовый к выходу; ему в буквальном смысле оставалось только подпоясаться.

— Вот что, — я запнулся, не зная, как правильно обратиться к старику, он вызывал у меня какое-то странное чувство — не просто уважение, а ещё что-то плюс, — старче, — нашёл я подходящее слово. — Соберите мужиков, в лесу надо будет построить большой копёр над оврагом. Там будет шахта. За работу я буду платить деньги.

Старик улыбнулся в свои седые усы.

— Добре. Значит, вы нашли горючие камни или, как их зовут учёные люди, уголь. Я сразу же об этом подумал. Это нашей… — старик жёвал кончик своего уса и сменил тему. — Господин горный инженер, значит, будет тут начальником.

«А старик не дурак и в горных чинах разбирается», — с удивлением подумал я.

— Вы Серафим Михайлович? — отчество старосты я выяснил, просмотрев ревизскую сказку в крепостной палате.

— Да, барин, — с поклоном подтвердил старик.

— Обращайся ко мне: Александр Георгиевич, а не барин.

— Хорошо, Александр Георгиевич, — старик, в отличие почти от всех, на имя–отчество перешёл без запинки. — Дозвольте народ собрать.

Мужики собрались быстро, буквально за десять минут. Похоже, они, как и староста, были готовы к этому. Бабы тоже подтянулись, но стояли тихо, как мышки, в стороне.

Староста посмотрел на меня, как бы спрашивая, кто будет говорить? Я отрицательно покачал головой и пальцем показал на него. Старик не растерялся, кашлянул и, опёршись на клюку, шагнул вперёд.

— Это, мужики, наш новый барин, Александр Георгиевич Нестеров, — староста покосился на деревенских баб и, повысив голос, повторил. — Не барин, а Александр Георгиевич, все слышали?

Староста закашлялся, но быстро справился с кашлем и продолжил.

— В овраге, там где выходят горючие камни, будет шахта. Вы все будете там работать, — староста оглянулся на меня и закончил без нотки сомнения. — Господин горный инженер будет нами командовать, а за работу все будут получать деньги.

Я рукой прикрыл рот, будто закашлялся, хотя на самом деле чтобы скрыть свой смех изумления. Ну, старче, силён.

Минут через двадцать небольшая бригада, взяв во дворах заранее приготовленные инструменты, двинулась к месту намечаемых работ.

Строительство угольной шахты «Куровская», первой в Калужской губернии, началось. Возможно, она будет и первой настоящей в Подмосковном угольном бассейне.

К полудню была отремонтирована имеющаяся в деревне тачка и начата выемка первого грунта для того, чтобы вскрыть пласт бурого угля и начать его разработку. Параллельно мужики начали валить лес, чтобы получить материал для строительства специального сарая непосредственно над шахтой, который называют по-умному — шахтный эксплуатационный копёр.

Староста работал наравне со всеми, не уступая молодым, а топором орудовал даже половчее. Я с Андреем и Константином Владимировичем тоже работали вместе с мужиками, не уступая им ни в чём.

К вечеру мужики вскрыли угольный пласт уже достаточно для получения первых вёдер угля.

Я с трудом сдержался, чтобы не взять их с собой. Константин Владимирович это понял и засмеялся:

— Конечно, уголь можно и в таком состоянии запихать в печь. Но обратите внимание, какой он грязный и, самое главное, мокрый. Поэтому его надо дорабатывать: сортировать, сушить и чистить. Поэтому обязательно нужен обогатительный участок, и там вполне могут работать и бабы.

То, что добытый уголь надо дорабатывать, понятно каждому, кто видит, что добывается, и староста уже поинтересовался, почему деревенские бабы не могут этим заниматься.

— В принципе, конечно, могут, если всё нормально сделать, — согласился я. — Но сейчас мы это обсуждать не будем.

Этот вопрос сейчас не самый актуальный, надо сначала укомплектовать чисто шахтёрскую артель, найти и нанять мастеров, решить массу попутных вопросов: люди где-то должны есть, пить и отдыхать.

Но я всё равно не удержался и полведра угля привёз в имение Анны. Сегодня мы квартируемся у неё.

Андрею я приказал максимально тайно помыть уголь и разложить его для сушки где-нибудь возле печи, но только так, чтобы избежать его случайного возгорания. Андрей проникся важностью поставленной задачи и сказал, что не будет сводить с угля глаз, пока он не высохнет.

У меня был такой торжествующий и довольный вид, что Анна с Ксюшей стали подозрительно посматривать на меня.

Первой не выдержала, естественно, девочка и задала мне вопрос, сразив меня им наповал:

— Папа, рассказывай, что у тебя случилось такого хорошего, что ты сегодня похож на котика, который на кухне съел у кухарки сметану.

Ксюша уже несколько дней называет меня папой, и мы даже не заметили, когда это произошло в первый раз.

Вопрос ею был задан так комично, что я не выдержал и повёл их показывать причину моего торжествующего и довольного вида. Анна сразу же поняла, в чём дело, и радостно захлопала в ладоши.

— Саша, вы добыли первый уголь! Поздравляю! А когда можно будет попробовать?

Я взял самые мелкие угли, на мой взгляд, они вполне уже высохли.

— Можно в принципе и попробовать, — Анна тут же, не мешкая, позвала своего истопника.

— Семён, заложи этот уголь в печку.

Угли разгорелись очень быстро, и было видно, что горят они лучше дерева, а у Анны были отличнейшие дубовые дрова, и теплоотдача от них выше.

Семён с углём был знаком и не удивился тому, как он горит, только спросил у меня:

— Где это вы, Александр Георгиевич, уголёк-то взяли? Неужто у нас в Калуге его продавать стали.

— А вот, братец, и не угадал. Это наш уголёк, калужский. Мы его несколько часов назад добыли тут неподалёку.

— Да вы что, Александр Георгиевич, — удивился Семён. — Вот бы им топить печку-то.

— А что, углём лучше топить? — задал я вопрос, зная на него ответ.

— Ну, Александр Георгиевич, — Семён снисходительно улыбнулся и развёл в стороны руки, — конечно. Я в углях разбираюсь. Анны Андреевны покойный батюшка всякие привозил для пробы. Лучшие угли привозили из-под Луганска, каменные. Это, — Семён ткнул в печь, — бурый. Если его хорошо помыть и высушить, то он будет, конечно, не такой, как каменный, но намного лучше дров. Думаю, чуть ли не в два раза теплее. Есть ещё древесный уголь, он почти как каменный. Но его надо уметь делать. От угля конечно золы и всего такого больше, чем от того же дуба, но тепла-то сколько.

«А Семён оказывается хороший специалист, по крайней мере, в углях разбирается», — подумал я, совершенно искренне восхитившись истопником Анны.

Мне не спалось. Анна, утомлённая ласками, как всегда, заснула у меня на груди. Но сон её был очень коротким. Она очень быстро проснулась и, почувствовав, что я не сплю, спросила:

— Саша, что-то случилось? Почему ты не спишь?

— Что ты, милая, ничего не случилось, просто думаю о нас с тобой. Разреши, я встану и зажгу лампу.

Я встал, подкрутил фитиль в лампе, чтобы увеличить её пламя и, соответственно, освещение.

— Скоро полгода, как умерли мои родители, и сразу же после святок мы обвенчаемся, — я серьёзно отнёсся к словам Анны и петициям заводчиков государю и решил, что бережёного Бог бережёт.

— Саша, может, не надо спешить и подождём до лета. Всё-таки полгода — это как-то…

— Полгода — это нормально, — мне и месяц нормально. Но не говорить же Анне на самом деле, что я попаданец.

Поэтому я привожу другие аргументы.

— Во-первых, это перестраховка от того варианта, про который ты говорила, я имею в виду петицию государю. Но это не самое главное. Я в мае еду на Кавказ, и там может произойти что угодно. Поэтому я хочу, чтобы ты была моей женой до того и чтобы ждала ребёнка. Тогда я точно вернусь оттуда живым. Прости, что я так эгоистично всё оцениваю: только мне, мне и мне.

— Почему же эгоистично? — я чувствовал, что Анна готова заплакать, и начал злиться на себя, что затеял этот разговор. — На самом деле ты больше заботишься обо мне, по крайней мере, о моём материальном благополучии, если со мной что-то случится. И я, конечно, согласна. Но с тобой ничего не случится, и никаких петиций никто государю не подаст; ты прав, что все заткнутся, когда на нашей шахте будут большие прибыли. Просто я очень хочу от тебя иметь ребёнка, потом ещё и ещё. И уже с трудом терплю.

Я засмеялся. Терпит она, и каждую ночь как голодная тигрица набрасывается на меня, так что я иногда утром еле ноги таскаю.

— Нет, Анечка, ты не терпишь, как и я, собственно. Чтобы забеременеть, надо любовью заниматься реже, ну хотя бы раз в пять дней. Чтобы у меня сила мужская накопилась и я…

Анна довольно сильно ударила меня в грудь своим кулачком.

— Вот ты какой подлый, хочешь уже начать отлынивать и придумал себе оправдание.

Я действительно поверил, что она это говорит серьёзно, и начал оправдываться.

— Анечка, ну ты что, ты всё неправильно подумала.

Анна довольно рассмеялась:

— А поверил, значит, правда.

— Да ну тебя, — я действительно готов был обидеться, а не притворялся.

— Ладно тебе, — извиняющимся тоном заговорила Анна, — я же понимаю всё сама и говорила совершенно несерьёзно. Не вздумай обижаться на меня, глупенький ты мой, Сашенька.

Её руки обвили мне шею, а горячее тело жадно прильнуло ко мне.

— Целуй меня, целуй.

Глава 6

Мы с Анной, наверное, действительно одно целое, и она утром сама завела речь о разумности продажи своего имения

— Саша, у меня после нашего разговора вот какая мысль возникла, вернее, вопрос. А зачем нам нужно моё имение? Я его купила от тоски. Мне в Калуге выть хотелось. В доме всё напоминало об утрате. А в своём имении было легче, проще и привычнее. Я же родилась и выросла в собственном имении. В Смольный меня отдали, я рыдала два дня, когда зашла речь о нём. Поэтому я сразу же купила первое имение, попавшееся мне под руку.

Я не нашёлся, что сказать, и решил, что самое умное с моей стороны — будет поцеловать свою любимую.

— Ты, как всегда, когда тебе нечего сказать, целуешь меня, — Анна притворно надула губы.

Я, конечно, поверил ей и ещё раз поцеловал её, но на этот раз мой поцелуй длился намного подольше. Анна притворно оттолкнула меня, изобразив, что теряет сознание.

— Ты неисправим, у тебя всегда одно на уме.

— Хорошо, как скажешь, — пожал я плечами. — Больше так делать не буду.

— Вот стоило мне согласиться на твою аферу, дать согласие выйти за тебя, как ты сразу же стал проявлять холодность ко мне и отказываешься даже целовать меня.

Анна, как настоящая тигрица, бросилась на меня, и я на этот раз от её поцелуя сознание чуть не потерял. Оторвавшись от меня, она довольно сказала:

— Всё, вот теперь мы с тобой в расчёте.

Но не тут-то было. Я сгрёб её в свои объятия и сначала чуть не задушил очередными поцелуями, а потом последовало и всё в таких случаях остальное.

Погода обещала испортиться, а так как нам предстояли поездки на строительство шахты, а затем, возможно, и на будущую сельхозстанцию, Ксюша осталась дома.

На строительстве станции нас ждал маленький сюрприз. Константин Владимирович представил нам двух человек, тоже отставников Департамента горных и соляных дел: отставного поручика, бергмейстера Николая Ивановича Сидорова и его двоюродного брата, отставного унтер-шихтмейстера Петра Николаевича Сидорова.

Ровесники, тоже калужане, отслужившие, как и Константин Владимирович, по тридцать пять лет.

Братья, им по пятьдесят лет, они, как и инженер Соловьев, начали служить в 1805 году, но он в двадцать, окончив Горный кадетский корпус, а они в пятнадцать — учениками слесарей. И они прошли до своих должностей, последовательно поднимаясь по ступенькам служебной иерархии Департамента горных и соляных дел.

Николаю Ивановичу повезло немного больше, он стал офицером и получил право на личное дворянство, и он будет мастером, а его брат — сменным. Пока он один в трёх лицах.

Это замечательно: на второй день работы на шахте появилось два специалиста, которые практическое горное дело знают на отлично.

Работа на шахте в буквальном смысле кипит. Сегодня на шахте работает не семеро мужиков, считая старосту, а ещё плюс десяток от двенадцати до восемнадцати лет.

Разрешить им работать попросил староста и исключительно на плотницких работах, чтобы поскорее построить копёр.

Константин Владимирович честно признался, что разрешил это, скрипя сердцем, опасаясь моей негативной реакции.

Я, изрядно озадаченный, откровенно не знал, что сказать, и в этот момент увидел глаза одного двенадцатилетнего пацана и сложенные на груди в просительном жесте ладошки.

— Только никаких переработок и подзатыльников, и зарплату положить такую же, как взрослым, даже если норму часов не будут вырабатывать. До четырнадцати лет — шесть часов. И до шестнадцати — никаких подъёмов тяжестей.

На краю пустоши, возле самого леса, деревенские бабы из каких-то досок, принесённых из деревни, лепили что-то наподобие сарая.

Когда мы подошли, они дружно прекратили работать и, повернувшись к нам, поклонились до земли.

После небольшой заминки они недружно, запинаясь, поздоровались с нами:

— Здравствуйте, Александр Георгиевич, здравствуйте, Анна Андреевна.

— Здравствуйте, бабоньки, — ответил я, а Анна промолчала. — Что это вы лепите?

— Так мужикам надо будет где-то перекусить, да и погреться иногда. Ветра тут не будет, а Серафим каменку сложит, всё-таки какое-нибудь тепло будет, — ответила одна из баб.

— Я разрешил вашим малолеткам работать, про условия спросите у них и у старосты. Если кто будет нарушать моё распоряжение, не опасайтесь, жалуйтесь. А с сараем идея правильная.

Вернувшись к шахте, я спросил Константина Владимировича, как он планирует сооружать сам ствол шахты.

— Я предполагаю крепь ствола не только опускать вниз, но и поднимать вверх, постепенно вдоль его стен отсыпать вынимаемый грунт и пустую породу. Но главное — быстрее поставить копёр с глухими стенами и плотно закрывающимися воротами. Тогда нам не будут страшны ни снег, ни ветер. Можно будет внутри его греть и спокойно готовить для заливки крепи мертель или известково-глиняную смесь.

Эти технологии я знал примерно никак, только однажды почти со стороны наблюдал по случаю, да и то в самом начале своей строительной карьеры.

— Тут я вам не указ, — засмеялся я. — Честно говоря, даже слов таких не знаю.

— Я не совсем понимаю, Александр Георгиевич, почему вы всё-таки решили сами добывать уголь, а не покупать его?

Этого вопроса я ждал с первого момента нашего общения и не понимал, почему господин горный инженер не задаёт его. Ведь он не может не знать, что в России уголь уже добывается. Хотя вполне возможно, деталей Константин Владимирович и не знает.

И сейчас этот вопрос прозвучал так неожиданно, что я даже в первый момент растерялся.

— Всё на самом деле просто. Английский уголь, конечно, очень хорош и пока дешёвый. Но я никогда не поверю, что возить его за тридевять земель так выгодно. Я полагаю, британцы нечестно играют и просто искусственно, держа низкие цены, пытаются застолбить за собой наш огромный рынок. Ведь пока выгоднее покупать уголь у них, чем добывать свой, даже в Новороссии и на Дону, не говоря уже о местных бурых углях.

Константин Владимирович слушал молча, всем своим видом показывая, что согласен с моими рассуждениями.

— Насколько я знаю, по-настоящему добыча угля нигде поблизости сейчас не ведётся. Хотя ещё недавно уголь пытались добывать относительно недалеко: в Зеленино Лихвинского уезда, под Алексином и Одоевом. В Зеленино вообще почти карьерным способом. Но всё это дело бросили, хлопот много, а прибыли — пшик. А я собираюсь недалеко здесь ставить паровые машины и в своём имении тоже. Так что мне, даже если прибыль от этого дела будет минимальной, всё равно будет выгодно. Вы ведь знаете, что эти машины очень нежны к качеству топлива. Тот же уголь, да и дрова должны быть максимально одного и того же качества, например, куски угля должны быть примерно одинаковые и стабильно одной и той же влажности. Поэтому я считаю, это дело надо самому контролировать. А ориентироваться на дрова уже глупо, их уже надо возить за тридевять земель, и с каждым годом — всё дальше. Да и опять зависимость от дяди.

Константин Владимирович оглянулся на какой-то шум сзади и, удостоверившись, что всё в порядке, опять повернулся ко мне.

— Я, собственно, так и полагал. Господ Гельмерсена и Оливьери имею честь знать лично и общался с ними перед отставкой. Они даже предлагали мне перейти к ним в экспедицию. В следующем, 1841 году, они должны вести разведку здесь, в Калужской губернии. Прикшинский уголь, это на Валдае, относительно дешёвый, десять копеек пуд. Доставка его, например, в Питер — ещё пятнадцать. Вроде бы овчинка выделки стоит, и качество отличное, воспламеняется легко и горит жарко, золы всего одна десятая доля от сожжённого угля. Да только…

Господин горный инженер махнул рукой и замолчал.

— Господа англичане в любой момент могут резко снизить цену, — продолжил его мысль уже я. — И пустить своих конкурентов по миру, и пока у нас крепостное право, невозможно с ними состязаться в производительности труда.

— Вот именно. Мне только непонятно, почему вы решили в эти игры играть.

— А я, Константин Владимирович, очень жадный. На Абадинских копях мужики, работая по двенадцать часов в нечеловеческих условиях, давали по четыре, иногда до пяти пудов угля в час на брата. Я уверен, мои мужики, работая по восемь часов, получая достаточно прилично и честно, без обмана, с моим хорошим отношением к ним, будут давать по десять и более пудов в час. С такой производительностью мне никакие англичане не конкуренты, и самые хорошие дрова тоже. Уголь я буду, как положено, дорабатывать, чистить, калибровать и сушить. Он в итоге будет мало уступать каменному. И в итоге я займу приличную долю рынка, набью руку и буду постепенно теснить конкурентов.

— Вы рассуждаете прямо как капиталистическая акула. От русского дворянина такое услышать, знаете ли, — господин горный инженер удивлённо покачал головой.

— Я в Париже этого духа набрался, — засмеялся я. — Там в воздухе чего только не летает.

— Вы, надеюсь, свои расчёты мне покажете?

— Конечно, приходите сегодня на ужин. И последнее, скажите, у вас есть ещё кандидаты на сменных мастеров?

— У меня нет, а у господ Сидоровых есть. Они уже им написали.

— Вот и ладненько. На эти темы вечером тоже поговорим.

С Куровской мы поехали на будущую Калужскую сельскохозяйственную станцию. На пустошах была пустота и безлюдие. Анна зябко повела плечами, ей тут явно было не уютно.

— Саша, ты уверен, что на этой бесплодной земле что-то может вырасти?

— Более чем. По весне что-то получится вспахать, и здесь будут посеяны клевер и люцерна. Там, где останется целина, подсеем прямо по ней.

— А ты думаешь, на этой земле что-то вырастет?

— Уверен, клевер на сено как двухлетняя культура, для улучшения плодородия. Люцерна в крайнем случае даст два укоса и в любом случае тоже улучшит плодородие, даже если не перезимует. А по целине что-нибудь да взойдёт, особенно если под дождь, а наши знатоки погоды точно скажут, когда подсевать.

Анна недоверчиво покачала головой.

— Спорить не буду, тебе виднее. А кого ты сюда поселишь?

Я прищурился и ответил вопросом на вопрос.

— А ты как думаешь?

— Думаю, что предложишь это сербам.

Анна думает совершенно правильно, в эти места я предложу поселиться сербам. Но это будет в повестке дня не раньше марта месяца.

Иван Прокофьевич Волков, конечно, дома. Его семья вся в сборе, они только что переехали и заняты устройством на новом месте. Я даже испытал неловкость от того, что так неудачно заехал. Ещё больше меня смутили его жена и дети, бросившиеся целовать мои руки в знак благодарности.

— Сударыня, — госпожу Волкову я удержал от её намерения в последний момент, — не надо это делать. Руки целуют дамам, а не дамы. Достаточно устной благодарности. Мне очень приятно, что вы цените хорошее отношение к себе. Иван Прокофьевич, — обратился я к Волкову, — пожалуйста, буквально на пару слов.

Ситуацию с сербами я объяснил, конечно, небольшим количеством слов, но быстро. Волков суть дела понял сразу же и тут же сказал, что это компетенция губернских властей.

Цена вопроса — два рубля за тех, кому нет шестнадцати, и пять — старше. Мужчина, женщина — роли не играет. Срок — самое большое, неделя.

Волков получил 12-й классный чин, теперь он губернский секретарь и исполняет обязанности помощника секретаря губернского суда.

Испытательный срок у него подходит к концу, и в ближайшие дни он станет просто помощником секретаря губернского суда и через какое-то время станет секретарём. Да, карьерный рост ещё недавно внеклассного чиновника уездного Малоярославца просто потрясающий.

Подставляться он, естественно, не будет, и деньги господину секретарю я передам лично, например, во время ужина в ресторане в отдельном кабинете. Это, кстати, исключит всякие мои подозрения о нечистоплотности самого Волкова.

Никаких пошлин платить не надо. Достаточно будет показаний отца Павла о том, что эти люди воевали с оружием в руках против турок на нашей стороне, и моего ходатайства.

Предложенный вариант меня устраивал на все сто. Я был настроен на большие затраты и более длительную волокиту.

Я рассказал Анне о визите к Волкову, и она предложила мне, не дожидаясь весны, начать переводить на сельхозстанцию и те семьи её поместья, которые пожелают сохранить прежнюю барыню.

Это будет замечательно, если к началу полевых работ следующего года на сельхозстанции появится постоянное русское население.

Константин Владимирович приехал с хорошими, приятными новостями.

Трое отставных унтер-шихтмейстеров, ещё год назад участвовавшие в экспедиции Гельмерсена и Оливьери, отозвались на письмо братьев Сидоровых. Двое из них тоже калужские, другой — из Юхнова, и завтра они приедут на Куровскую.

— Замечательно, инженерные кадры практически в комплекте, — я довольно и радостно потер ладонями. — Теперь бы нам быстро набрать шахтёров.

Ужин мы быстро проглотили, не терпелось скорее начать обсуждение штатов шахты и окладов жалования. Андрей с Луизой быстро убрали всё со столов на кухню, и я разложил все свои записи и нарисованные схемы.

— Итак, мы имеем управляющего шахтой господина Соловьёва Константина Владимировича, — начал я официально и серьёзно свой доклад, — главного мастера шахты Сидорова Николая Ивановича, сменного мастера Сидорова Петра Николаевича, ещё двух сменных мастеров и мастера участка доработки угля. Эти трое господ прибудут на шахту завтра. Это у нас инженерно-технический персонал. Всего шесть человек.

Язык я ломать не стал и названия должностей называл, как привык, и не сомневаюсь, что Константин Владимирович отлично меня понимает.

— Теперь о штате непосредственно рабочих. На участке добычи — три смены по шесть человек. Сейчас в наличии семь человек. Есть ещё староста деревни, но он, думаю, в работники участка добычи не годится. Участок доработки угля — тоже три смены по шесть человек. Рабочих всего тридцать шесть человек. Это постоянный штат. При необходимости, вот как сейчас, на аккордные работы набирать временный персонал.

Я протянул Константину Владимировичу свои записи. А сам встал из-за стола и прошелся по столовой. Господин управляющий внимательно просмотрел мои записи и положил их на стол.

— Пока замечаний нет. Получается, всего сорок два человека постоянного штата шахты.

Я взял другой лист.

— График работы следующий. Работа непрерывно шесть дней в неделю, воскресенье — выходной. Смены каждую неделю меняются. Как вы решите: день, вечер, ночь или по-другому. Смена — восемь часов. Общие дополнительные выходные: Великая Суббота, Светлая Седмица, Радоница, Рождественский Сочельник и Рождество. Каждому рабочему полагается недельный отпуск. С начальниками в процессе решим, как быть с отпусками. Вероятнее всего, придётся потом набрать какой-то подменный персонал: рабочих и начальников. Вопросы есть, Константин Владимирович?

— Да нет, не имею. Вы продумали всё основательно.

— Тогда перехожу к шкурным вопросам. Жалование и тому подобное. Все расчёты — за четыре недели. Управляющий — сто рублей ассигнациями, главный мастер — тридцать, сменные и мастер участка доработки — двадцать. Шахтёры — десять, участок доработки — пять. Итого: начальство — двести десять рублей в четыре недели, рабочие — двести семьдесят. Общий итог — четыреста восемьдесят. Светлая Седмица и отпуск не оплачиваются. Великая Суббота, Радоница, Сочельник и Рождество оплачиваются. Со временем, может быть, и другие двунадесятые праздники рассмотрим.

Теперь я сам внимательно просмотрел свои записи и перешёл к последнему вопросу.

— Ну и самое интересное. Чтобы всё это сработало как надо, было конкурентоспособно и заткнуло рот публике, желающей настучать Государю, каждый шахтёр должен на-гора давать не меньше десяти пудов угля в смену. Уголь должен быть доработан: быть чистым, откалиброван, и влажность — не более десяти, максимум пятнадцати процентов. Стоимость пуда я кладу десять копеек, значит, шахтёр даёт его на рубль. В смену — восемь рублей, за сутки три смены — сто сорок четыре рубля. За неделю — восемьсот шестьдесят четыре рубля. За четыре недели — около двух с половиной тысяч. Я точно не считал, так-то получается три тысячи четыреста пятьдесят шесть рублей, но надо вычесть недобытый уголь в праздники и отпуска.

Из этих двух с половиной тысяч будут прочие накладные расходы: спецодежда рабочих и начальства, всякое дерево, лошади на подъёмниках и прочее, в том числе и отчисления в пенсионный фонд. Я не знаю, какие затраты будут на всё это. Не исключаю, что не меньше половины. Поэтому надо будет стремиться неуклонно повышать производительность труда за счёт организации труда, трудовой дисциплины и технических усовершенствований. Если будет получаться, то будем вводить премии и повышать жалование. Насчёт штрафов твёрдого мнения не имею, но нерадивых — гнать.

Глава 7

Вопрос с набором шахтеров и рабочих участка доработки угля решился в течение следующего дня. Причем совершенно неожиданно для меня.

Работать на шахте вызвались мужики-отходники с остальной части деревни Куровской. Желающих было даже намного больше, чем нам требовалось. Агитацию и отбор среди желающих провел наш староста.

Он же предложил нанять и временных рабочих для ускоренного строительства надшахтного здания над стволом и оборудования участка доработки угля.

Надшахтное здание будет на первое время по сути большой деревянный сарай с двумя дверями во всю стену напротив друг друга.

Для краткости мы называем его копёром. Хотя сам копёр в смысле устройства для подъема и опускания людей, оборудования, породы и непосредственно добытого угля у нас будет комбинированным, и все это будет оборудовано в одном стволе.

Простой грунт и пустая порода первоначально будут использоваться для засыпания оврага. Как только появится необходимость в организации вентиляции и водоотведении, будет задействован второй специальный ствол. Но по расчетам Константина Владимировича это произойдет только когда мы углубимся не менее чем на два метра, а пока будет достаточно естественных процессов вентиляции и водоотведения.

В ближайшие дни я займусь покупкой не менее четырех паровых машин, а то и пяти. Какие мне будут по карману, я еще не знаю, но на шахте две из них будут установлены в первую очередь, а пока будем использовать сначала ручной труд, затем лошадей.

Наш староста, оказывается, был большим специалистом-печником и, что ценно, он это умел делать, используя камни, которых еще предостаточно на полях вокруг. Если он справится с задачей, которая ему будет поставлена в ближайший день-два, то шахта, возможно, даст первый товарный уголь в ближайший месяц.

По оценке Константина Владимировича, в найденной им яме почти на поверхность выходил угольный пласт толщиной до трех саженей, который затем уходит под землю под углом максимум градусов в десять.

Три сажени — это шесть метров, вверх нам можно будет насыпать от уровня обнаружения пласта в яме ровно десять метров, и таким образом мы получим основные стволы глубиной самое большое шестнадцать метров.

Если, конечно, удастся безопасно и грамотно засыпать овраг. А затем под углом градусов в десять надо будет зарываться в землю, строя кучу штреков. И вот здесь надо будет устраивать и принудительную вентиляцию, и отводить грунтовые воды, которые гарантированно начнут буквально заливать штреки.

Объем одного метра, пройденного вглубь основного ствола, — почти восемьдесят кубометров. По нашим расчетам, которые сделали господа горные специалисты, с каждого кубометра, пройденного вертикально вниз через угольный пласт, можно будет получить не менее тридцати тонн качественного угля: чистого, калиброванного и сухого.

Но это будет настоящий трудовой подвиг непосредственно шахтеров и тех, кто будет его дорабатывать наверху.

Ведь уголь нужно очистить от грязи и даже мельчайших кусочков земли. Затем откалибровать. А для этого его надо банально измельчить. И затем высушить.

Для этого нужны как минимум три хороших печи, которые почему-то может сложить только наш староста, и качественно построенные сарай и склады.

В них должно быть сухо, и зимой не должен гулять ветер. Пока не будет получен хороший уголь, необходимо использовать качественные жаркие дрова. И конечно, мужики, бабы и малолетки, которых я скрипя сердце разрешил привлечь на стройке сараев, пока не наступили настоящие холода, должны совершить настоящий трудовой подвиг на строительстве этих сараев.

Без затрат на паровые машины уже это влетит мне в копеечку, и сейчас не удастся уложиться даже в пятнадцать копеек себестоимости, а продавать уголь первоначально можно будет только за двадцать. Дороже его никто покупать не будет, пока люди не оценят его преимущества перед дровами.

Но для этого он должен быть, еще раз отмечаю, чистым, не крупным, а самое главное — сухим. Таким, как его, вернее добытый на Валдае и доведенный до ума, испытали господа Гельмерсен и Оливьери. Вот тогда наш уголек можно будет начать широко продавать, постепенно повышая цены до тридцати копеек за фунт, гарантируя качество и регулярность поставок и безусловно принимая претензии и рекламации. Потому что только таким способом можно будет отвоевать место под солнцем у русских торговцев дровами и английским углем.

В борьбе с изведением русских лесов на дрова моим союзником будет император, который пытается с этим бороться, издавая один грозный указ за другим.

А вот продвигать отечественный уголь будет сложнее. Конечно, спасибо господину министру финансов графу Егору Францевичу, в мальчишестве Георгу Людвигу, Канкрину за оперативно оформленные привилегии.

Но он противник развития железнодорожного транспорта и пароходов, которые двинули вперед Европу и США. И поэтому к развитию угольной промышленности относится прохладно, не обкладывает, например, английский уголь высокими пошлинами, как другие товары наших заклятых «друзей», и получается, что русскому углю сложно конкурировать с европейским, в первую очередь с британским.

Поэтому я сразу же решил простимулировать всех, кто работает на шахте, постоянно или временно. Своим крепостным я пообещал дать вольные и принимать их на работу в первую очередь как вольнонаемных.

А крепостных других помещиков выкупать и тоже через какое-то время давать вольные.

Чтобы слова не расходились с делом, я после собеседования с господами горными специалистами подписал вольные бабам и детям, которые за двое суток построили на краю леса, в сорока метрах от шахты, добротный сарай, который мужики сразу же начали использовать как бытовку, где можно погреться и попить чаю, а господа мастера поставили себе рабочий стол.

Первую вольную я подписал двенадцатилетнему Егорке Васину, который, сложив молитвенно руки, взглядом умолял разрешить ему работать.

— Василиса, — вторая вольная была выписана его матери, вдове русского солдата, отданного в рекруты во время начала последней войны с Турцией, — когда стройка будет закончена, поедешь ко мне в Сосновку. Егор будет учиться, а ты служить Анне Андреевне как свободный человек.

Несчастная и, как выяснилось, забитая семьей погибшего мужа, а еще больше барыней, которая почему-то ее ненавидела, еще не старая женщина в голос зарыдала.

Но я цыкнул на нее, Василиса замолчала и сквозь беззвучный плач пролепетала:

— Да, барин.

Обсудив все эти вопросы с нашим управляющим шахтой, я поехал в имение Анны, где она ждала меня в компании с братом своего мужа Силантием Федоровичем Колесниковым и Ксюшей.

— Папа приехал, папочка, — закричала девочка, услышав мой голос, и бросилась ко мне на шею, как вихрь, влетев в прихожую.

Я даже растерялся. Все-таки Силантий — брат ее родного отца, и мне неловко перед ним. Прямо передо мной стояла Анна, которая совершенно такого не ожидала и побледнела, став как хорошо отбеленное полотно.

Силантий наклонился к Ксюше, которая отпустила меня, и глухим, прерывающимся голосом спросил:

— Ксюша, а ты папу Сашу, — он споткнулся на слове «папа», — любишь?

— Дядя Силантий, я же знаю, что у меня был другой папа, когда я родилась, но он умер. А потом появился, — Ксюша, как взрослая, внимательно и строго посмотрела на нас, — Александр Георгиевич Нестеров. Они с мамой друг друга полюбили, и он стал для меня папой Сашей. Мы друг друга любим, но своего первого папу я всегда буду помнить, ведь ты его брат, и мы с тобой тоже любим друг друга.

— Ребенку нет еще и четырех, а рассуждает так, как некоторые взрослые и в шестьдесят не могут, а скорее не желают, — к Силантию вернулся дар речи, когда прилетевший вихрь куда-то умчался.

Он взял себя в руки, улыбнулся и протянул мне руку.

— Придется нам с тобой по неволе друг друга полюбить. Не обижать же ребенка.

Я пожал протянутую руку и тоже улыбнулся в ответ, пожав плечами.

— Придется.

Обстановка разрядилась. Анна заулыбалась и скомандовала:

— Мойте руки, господа, и за стол.

Я уже приучил ее строго следить за мытьем рук перед едой, рассказав, что холера — российский и европейский бич последних пятнадцати лет — болезнь грязных рук.

Холера действительно наводит везде в мире почти мистический ужас. Сотни тысяч умерших, горы трупов в Европе, Америках и особенно Азии, которых не успевают хоронить.

А всего лишь надо мыть руки перед едой и после посещения туалета, пользоваться чистой или хотя бы кипяченой водой и проводить дезинфекцию в первую очередь отхожих мест.

В Сосновке, кстати, после моего возвращения ни одного озабоченного частыми походами до ветра.

Обстановка окончательно разрядилась во время обеда, когда Анна распорядилась принести наливочки из Сосновки.

— К ней бы вашего бекона, Александр Георгиевич, — мечтательно проговорил Силантий.

И неожиданно добавил:

— Давай на «ты» и по имени.

Я налил еще на четыре пальца и принял предложение.

— Давай.

Когда подали чай, а купцы Колесниковы другого напитка после обеда не признают, Анна спросила мнения Силантия о ее идее продать это имение.

Силантий, похоже, был готов к этому разговору и попросил принести его портфель.

Этот привычный мне аксессуар уже достаточно широко входит в моду в России, естественно, пока только среди богатеньких.

Они имеют, как правило, жесткий каркас или, как последний писк, — полужесткий, обтянуты, естественно, тщательно выделанной натуральной, преимущественно телячьей или козьей, кожей, внутри — дорогие ткани отделки, несколько отделений со специальными карманами для документов с металлическими застежками и дорогой фурнитурой.

Портфель становится не просто практичным аксессуаром, но еще показателем положения в обществе, профессионализма и надежности в деловых кругах.

В Питере и Первопрестольной уже появились специализированные мастерские по изготовлению деловых портфелей, где каждый заказ выполнялся индивидуально с учетом пожеланий клиента и его статуса.

Вот и на портфеле Силантия выгравирована его монограмма. Он имеет некоторую склонность к пижонству.

Анна поняла, зачем ее деверь послал за портфелем, и распорядилась подать свежий чай в гостиную.

Силантий разложил скопированные специально для него карты и жестом пригласил нас обратить внимание на нарисованную им схему нашей сельскохозяйственной станции и ее окрестностей.

— Вы, Саша с Анной, купили две пустоши. Пустошь Подберезова Заборовских, тридцать девять десятин на левом берегу реки Выссы, и рядом двадцать две десятины пустошь Бобровка церкви Николая Чудотворца заштатного города Воротынска, — Силантий решил повторить уже известное нам, — всего шестьдесят одна десятина с небольшим довеском. Вдоль берегов Выссы находятся заливные луга и плодородные пахотные земли на суходоле, которые со всех сторон окружены сосновым лесом. Это почти полностью земли Заборовских: их Слободы на правом берегу Выссы и село Столпово и деревня Рядовая на левых берегах Выссы и Оки. Все крестьяне, около пятидесяти дворов, здесь на оброке, арендовано нами примерно семьсот десятин земли: пашня, сенокосы, леса, неудобья и еще одна пустошь.

Я внимательно посмотрел на схему, нарисованную Силантием. Он ли это делал сам или кто-то по его поручению, но очень все понятно. Особенно когда прочитаешь легенду под планом.

Получается, наши шестьдесят одна десятина между Столпово с Рядовой на востоке почти до Оки, на западе почти окраина заштатного Воротынска, с юга — земли на левом берегу Выссы и севера — земли Воротынского посада и храма в честь Рождества Пресвятой Богородицы в селе Столпове.

В Воротынске около ста десяти дворов и примерно тысяча жителей, мужчины и женщины пополам. Большинство — мещане и на пашне.

Столповские немного обрабатывают земли церковной пустоши, но большинство работает на мельницах и отходничают.

— Нашей земли маловато, а какие шансы арендованное купить? — вопрос я задал, конечно, риторический.

Сейчас шансов нет, ну или очень маленькие. Реально у нашего общества денег мало. Тот же Самохвалов, как и еще некоторые другие мои кредиторы, вошли со взносом моими долгами, и я реально в общую кассу должен внести почти сто тысяч ассигнациями.

Эти деньги у меня есть, тем более, что мы договорились, что Анна до поры до времени со своей кубышки ничего не вносит. Все ее деньги сейчас в обороте, она со своими компаньонами крупно вложились в торговлю зерном.

Как всегда в России, где-то пусто, а где-то более-менее густо. Но в этом году голод особенно жестокий по сравнению с прошлогодним. И таких счастливчиков, как мы, очень мало, в нашей округе почти нет, кроме тороповских, которые, глядя на сосновских, тоже немного скооперировались и постарались убрать скошенное сразу под крышу.

У них получилось не так ладно, как у нас, но голод им тоже не грозит. А вот в большинстве имений губернии беда. И неизвестно, до чего дело дойдет зимой.

Анна с компаньонами, в частности, кстати, как и Самохватов, закупили достаточно много зерна на юге. И какую-то часть продадут в Калуге. Надеюсь, что их местечковый патриотизм хоть немного пересилит жажду заработать на неурожае, и родная губерния что-то получит с «барского» плеча.

В своей любимой женщине я не сомневаюсь. Мы с ней эту тему, скажем так, «шутейно» обсуждали, и она сказала, что из-за меня она понесет в этом году некоторые убытки.

Я сначала подумал, что речь идет о полученном мною и уже потраченном ее «свадебном» подарке от «индийского набоба».

Но оказалось, она имела в виду немного другое.

У нее с компаньонами очень интересная схема бизнеса. Они вместе делают, например, большие оптовые закупки, к примеру, пшеницы или ржи из общей кубышки.

Затем половину они также продают в общую кубышку. А вторую половину распределяют между собой в зависимости от дополнительного взноса в эту самую общую кубышку.

И вот Анна как раз продавала остатки своей доли и тут же закупалась в общую кубышку, когда мы с ней познакомились.

А этой зимой и, естественно, следующей весной она не собирается никуда мотаться, продавая свою долю. И причина этого ее решения — я, Александр Георгиевич Нестеров, собственной персоной.

Анна Андреевна собирается выходить за меня замуж, как только можно будет венчаться. Будь моя воля, я бы предложил ей это сделать еще до поста. Но это уже был бы откровенный перебор. Все-таки должно пройти полгода со смерти Сашенькиных родителей. Замужество у Анны Андреевны стоит на первом месте.

Второе место занимает задача как можно быстрее забеременеть.

Третье место — подготовка к моей почти стопроцентной командировке на Кавказ.

Анна со страхом об этом думает и собирается максимально помочь мне с этой подготовкой.

Поэтому ей некогда мотаться по России, последний кусок хлеба она не доедает. Да и помогает мне очень существенно с моими делами, а эта помощь конкретно проявляется тоже количеством нулей после единицы.

И всю свою долю Анна уже решила продать в Калуге. А часть вообще придержать до весны и возможно безвозмездно отдать своим крестьянам.

Белой вороной Анна, конечно, не будет и «смешные» цены устанавливать не предполагает. Но и три шкуры драть тоже не собирается.

Но всю губернию она накормить не может при любом раскладе. И здесь я надеюсь, что ее пример подвигнет того же Самохватова немного подумать не только о своей мошне.

Его Аглаюшка должна хоть в чем-то превзойти Анну. Вот я надеюсь, у нее проснется «ревность-совесть» и она решит в добрых делах обойти своих обидчиц: Анну Андреевну и ее подругу Софью Павловну.

Глава 8

То, что нашей земли маловато, мне ясно с самого начала. Все остальные участники, кроме Анны и её деверя, даже примерно не представляют, чем будет заниматься наше «Общество», и, соответственно, пока никто не собирается вникать в его деятельность. Реальные деньги пока в это дело внесли мы с Анной, купив эти пустоши.

Все остальные или продекларировали своё участие, как тот же господин губернатор, или внесли их чисто символически, сделав это моими долгами, как тот же Самохватов, внеся в капитал «Общества» ровно сорок тысяч ассигнациями.

Мои долги ему, с учетом всех перекупленных, составляют чуть меньшую сумму. Разница просто смешная — тридцать семь рублей, которые Самохватов торжественно и лично внес в общую кассу, которой пока заведует Савва.

И реальных денег в кассе общества пока всего шесть тысяч двести один рубль, причем ассигнациями. Вообще, эта российская чушь взрывала мне мозг: серебряные рубли, ассигнации, есть еще и золотые. И надо всегда уточнять, какой рубль имеется в виду.

Пустоши мы купили по пятнадцать рублей ассигнациями, и это было немного выше средней цены за землю пустошей.

В России сейчас началась денежная реформа, проводимая министром финансов Канкриным.

В течение какого-то времени ассигнации полностью уйдут из обращения и останутся только депозитные билеты. Их соотношение к серебряному рублю будет равно один к одному, а обмен с ассигнациями — один к трем. По крайней мере, таким установлен курс нового «депозитного» рубля к старому «ассигнационному».

На эту тему «ликбез» со мной провел самый компетентный человек в моем окружении: господин Иванов. И хотя теперь я достаточно прилично разбираюсь в этих дурацких хитросплетениях денежной системы Российской империи, матом мне ругаться хочется каждый день и неоднократно.

Царь-батюшка Александр Благословенный своим соплежуйством и трусостью заложил под Россию такие бомбы, что у меня лично просто нет слов.

И нынешний бардак с финансами — это тоже его рук дело. За десять лет после безусловной победы над Бонапартом можно было навести порядок в финансах, а не оставлять это «наследство» своему брату, так же как и жуткий крестьянский вопрос.

И все это усугублено еще и зародышем очередной русской смуты в лице господ-декабристов, разбудивших не того, кого надо было будить.

Николай Павлович фрукт еще тот, и из лучших побуждений наворочает в итоге побольше своего братца, но хотя бы решился на денежную реформу. И через несколько лет в нашем Отечестве будет один рубль, но в трех лицах: серебряном, бумажном и даже золотом. Эти лица будут практически равны друг другу, то есть я смогу без проблем менять бумажные рубли на серебро и золото по твердому установленному соотношению.

По крайней мере, по словам господина Иванова, так задумано.

Манифестом от 1 июля 1839 года «Об устройстве денежной системы» и одноименным сенатским указом начато создание единой основы для денежной системы, зафиксирован реальный уровень обесценивания ассигнаций и установлен их твердый курс: 1 рубль серебром = 3 рубля 50 копеек ассигнациями.

По мнению Андрея Григорьевича, это должно возродить доверие к бумажным деньгам Российской империи и позволить накопить серебряный запас в казне.

Что делать дальше, власть, по моему мнению, еще, судя по всему, твердо не знает, и тот же господин Иванов согласен с этим мнением.

Но уже несколько лет министр Канкрин проводит интересную политику: сбор серебра у населения, например, льготами при уплате податей: платишь серебром — курс обмена на ассигнации более выгодный; начало чеканки платиновых монет; исключение из официальных расчетов ассигнаций и меди — только серебро.

Обалденно эффективной мерой было уравнивание медной и серебряной монеты, между которыми уже успела образоваться пропасть. Для этого с 1839 года начали выпускать специальные медные монеты повышенной весовой нормы (16 рублей из пуда, а не 40, как было до реформы). А на монетах номинал указывался в копейках серебром. Это сразу же привело к установлению доверия к медной монете.

И вот первого июля 1839 года появляется Депозитная касса, и её экспедиция уже с двадцатого декабря начинает выпуск новых бумажных денег Российской империи — депозитных билетов, а также золотых империалов и полуимпериалов. Депозитные билеты достоинством от трех до ста рублей, а империал — десять.

Золотая монета в казну и кредитные организации, или, как сказано в указах, — в «установления», принимается и выдается на 3 % выше нарицательной её стоимости, то есть золотой империал в десять рублей — за десять рублей и тридцать копеек серебром.

Я от всего этого капитально выиграл. Почти никто не указал, в каких деньгах давали в долг моим родителям, а те, кто указал, — указали в ассигнациях. И это было сделано, как я понял, по настоянию Георгия Петровича.

И конечно, я резонно предположил, что там, где не указано, речь шла об ассигнациях.

Никто, кстати, не возражал, например, тот же Самохватов. А уж если бы он дал в серебре, то и отдать требовал бы тоже в нем.

Поэтому мне лично денежная реформа очень выгодна. Я все платежи осуществляю из расчета новых финансовых реалий, и те же ассигнации просто пересчитываю.

Савве проще всего, он с первого ноября старается оперировать только новыми деньгами, а так как его основной товар пользуется стабильным спросом, то никаких проблем у него не возникает.

Но, как говорится, гладко было на бумаге, да забыли про овраги.

По мнению господина Иванова, на Россию надвигается нешуточный голод. По крайней мере, в средней полосе России уже можно подвести итоги, и всем, у кого есть голова на плечах, понятно, что это следствие неурожая. И уже народ пошел забирать свои депозиты из сохранных казен, воспитательных домов и банков.

Они скоро окажутся на грани банкротства, так как вся финансовая система империи строится на перманентных «позаимствованиях» из государственных кредитных учреждений, когда государство «одалживает» бумажные деньги, гарантируя их ценность серебряными запасами.

Результатом этого скоро будет их неспособность не только открывать кредиты, но и выдавать вклады. И для предотвращения этого начнется эмиссия уже кредитных билетов сохранных казен, воспитательных домов и Государственного заёмного банка.

Мера эта, по информации господина Иванова, уже решена, но министр финансов будет тянуть до последнего, то есть до середины лета 1841 года. А вдруг будет суперурожай и удастся проскочить между струйками дождя?

Ассигнации, кстати, пока тоже будут печататься.

Информация эта на самом деле строго секретная, но Андрей Григорьевич, даже не зная конкретно финансового положения нашего «Общества», понимает, что это знание даст мне возможность заработать неплохие деньги.

Ему как участнику «Общества» с этого тоже будет большая материальная выгода.

Капитал нашего «Общества» должен составить почти восемьсот тысяч рублей, но ассигнационных, и самое главное — через пять лет, когда предусмотрена первая ревизия.

То есть в серебре это должно составить сейчас двести двадцать восемь тысяч. Огромные деньги, больше половины из которых должны внести мы с Анной с учетом моих долгов.

Таких денег в нашей общей кассе, естественно, нет. Они должны за пять лет появиться за счет деятельности нашего «Общества».

Но даже если вдруг планеты и звезды встанут совершенно неправильно и с нас потребуют срочной ревизии и, соответственно, возврата денег, фактически еще никем не внесенных (по сути дела, кроме Самохватова), мы сможем это сделать.

Анна, конечно, сможет изъять какую-то сумму из своего купечества, а у меня есть НЗ — имение Торопово.

Договор о купле-продаже составлен таким образом, что деньги Тороповы и отец Петр получат только следующей осенью, когда я железно буду знать, что меня не обманули так же, как это делал господин Макаров.

То есть они этим положением договора извинились окончательно за «проделки» своего родственника и гарантировали, что их староста Антон, фактически бывший управляющим последний год, не является вором. И соответственно, положение дел в имении соответствует написанному на бумаге.

А на бумаге все чики-пуки. Недоимок нет. Имение не просто доходное, а, можно сказать, высокодоходное, особенно на фоне всего уезда, помещики которого в долгах как в шелках, кроме Рогозиных.

Если их тряхнуть так же, как меня, то, думаю, кое-кто окажется, возможно, даже в худшем положении.

Так что реальное состояние финансов «Общества» не знает никто, кроме нас с Анной и Силантия, которому она доверяет почти как себе.

И по этой причине я и задаю такой вопрос.

— Сейчас практически никакой. Мы, конечно, можем влезть в долги, в смысле — занять необходимые суммы, но зачем это делать? — вопрос Силантий задает на самом деле риторический, мы все трое знаем на него ответ.

После поста наше общее с Анной дело — трактир и ресторан — начнут по-любому приносить стабильный доход минимум тысячу рублей серебром.

Он, то есть Силантий, по-любому наберет несколько тысяч серебром и внесет свою долю. И если даже не удастся взять необходимые кредиты, эти средства позволят нам приобрести какое-то поголовье свиней, мясную продуктивность которых нам удастся повысить за счет знаний Вильяма.

И только Анна будет иметь некоторое представление, что из этого будет его знанием, а что моим.

Дрова — ходовой товар, и лесоторговцы не откажутся произвести со мной выгодный обеим сторонам натуральный обмен: я почищу свои леса от хлама, который годится только на дрова, также как и на арендованных землях, а они расплатятся хорошим лесом, который можно будет пустить на строительство, в частности, жилищное для сербов и крестьян Анны, которые пожелают переселиться на наши земли в «Обществе». А её земля будет просто продана.

— На самом деле ты прав. До весны, вернее, до окончания нашего медового месяца, — я, прищурив глаз, посмотрел на Анну, сделав для этого многозначительную паузу, — спокойно работаем, подсчитываем барыши и предвкушаем…

Что мы предвкушаем, я сказать не успел, получив удар, притом любящий, между лопаток кулачком Анны.

— Аня, ты не злись, — сказал Силантий с грустной улыбкой. — Я действительно искренне рад, что ты встретила мужчину, который, я уверен, сделает тебя счастливой и будет настоящим отцом Ксюше.

Силантий неожиданно для меня вытер набежавшую слезу, увидеть которую на его глазах я никак не ожидал.

— Я очень любил своего брата и считаю, что в случившемся тогда несчастье виновата в самой большой степени наша матушка. Не знаю почему, но он был её любимчиком, а я, — Силантий горестно улыбнулся, — самое большое, на что реально мог претендовать, так это на роль нелюбимого пасынка. Почему — не знаю.

Анна не рассказывала подробностей её предыдущей семейной жизни. Я видел, что ей это очень неприятно и у неё еще очень болит. Поэтому я жестом остановил Силантия и посмотрел на неё.

Анна пожала плечами и сказала Силантию:

— Если ты считаешь возможным рассказать всё это, то не имею ничего против. Я не рассказывала это Саше только из-за хороших отношений с тобой и Аней.

Жену Силантия тоже звали Анной, и это все, что я знал.

— Наша матушка, — Силантий как-то непонятно ухмыльнулся, — равнодушно отреагировала на мою женитьбу. Аня ей не нравилась, а отец всегда говорил: «Жен себе сами будете выбирать. Даже если это будут крепостные, только сначала выкупите». У них в роду это повелось еще с каких-то древних времен.

«Ну надо же, — подумал я, — а как же Домострой и бесправие молодых мужчин и женщин, когда им супругов выбирают родители?»

Мои мысли, наверное, были написаны у меня на лице, так как Силантий хмыкнул и продолжил.

— Но одно дело — я, а другое дело — её любимый сынуля. Кого уж она видела своей невесткой, я не знаю. Но ты, Анна, ей не понравилась заочно, когда она даже тебя не видела. А мой братец уперся рогом, говорит ей: будешь против — уйду в монастырь, вообще меня больше никогда не увидишь и не услышишь даже ничего обо мне. Любви у неё к тебе это не прибавило, а когда случилась эта история… Я даже не знаю, что там было правдой, а что простым наветом. Она о чем-то вечером разговаривала с ним, а утром наши приказчики прибежали и говорят мне: «Силантий Федорович, ваш брат утонул».

Анна со слезами на глазах отошла к окну. Я хотел все-таки попросить Силантия прекратить рассказ, но она сквозь слезы остановила меня:

— Нет, пусть Силантий тебе расскажет всё, что считает нужным.

Я решил промолчать и выслушать его до конца.

— С отцом случился удар, а она всё тут же в свои руки взяла. Хорошо, что отец, как чувствовал, поделил дело: половину оставил себе, её матушка сразу же под себя подгребла, а по четверти нам выделил. Она, когда узнала, то готова была на Анну Андреевну чуть ли не собак спустить. Да Дмитрий Тимофеевич неожиданно нарисовался и увез её с Ксюшей. А когда батюшка поднялся, то первым делом он все опять в свои руки взял и твоей матушке письмо написал. Попросил, чтобы ты приехала.

— А я-то всё не могла понять, почему матушка попросила меня поехать к вам, — Анна вытерла слезы и вымученно улыбнулась.

— Ты, слава Богу, приехала, и мы с тобой помирились. В смысле, батюшка и мы с Аней.

— Да, слава Богу, и хорошо, что у нас сохранились прежние отношения.

Силантий неожиданно засмеялся.

— Ты совершенно не знаешь, я смотрю, ни нашего батюшки, ни мою жену. Это наша мать, которая, как выяснилось, любила и продолжает любить только себя. А батюшка не такой. А уж Анна моя так вообще извелась из-за тебя. Если бы не батюшка, который запретил нам лезть в пекло поперек батьки, мы бы давно или написали, или приехали к тебе. А он нам сказал: «Полезете — прокляну перед смертью. Мой грех, мне и расхлебывать.Встану, сам с этой стервой разберусь. А если умру, тогда сами решайте. А Анька вас простит, она баба не дура».

— Все это, Силантий, в прошлом. Того, что было, не вернуть, — Анна улыбнулась. — Я рада, что вы с батюшкой оказались не такимикак… — слезы опять мелькнули на глазах Анны, — и что наши отношения опять прежние. И что вы приняли Сашу.

Я чувствовал, что разговор на эту скользкую тему надо заканчивать, но не понимал как.

Силантий, похоже, тоже это почувствовал или понял, что собственно значения не имело, и сам сменил тему разговора.

— Мы перед самым… — он на секунду споткнулся, но тут же продолжил, — одним словом, обсуждали интересную идею: заняться какой-нибудь промышленностью. Мне лично торговля не очень нравится. Но как-то сам после того в одиночку не хотел. Ты, Саша, хочешь тут все делать не так, как принято вести дела в России, и присматриваешься к паровым машинам. Давай, этим я займусь. У меня есть связи в Москве, и я быстро всё это выясню. А так как деньги у всех сейчас стремительно кончаются, то можно будет всё решить значительно дешевле. А ты лично давай занимайся своими имениями, калужскими делами и шахтой. Хотя я думаю, там заниматься особо нечего. Господа горные инженеры и без нас справятся.

На том мы и порешили.

Покупку дополнительных земель для «Общества» отложить до весны, полагая, что через несколько месяцев на фоне кризиса, а он уже виден невооруженным взглядом, цены снизятся. Анна должна заниматься своими торговыми делами.

Она, конечно, уверена в своих компаньонах и приказчиках, которые занимаются делами, но контроль нужен всегда.

Силантий пусть едет в Москву. У него сейчас мировоззренческий кризис. Чистое и незамутненное «купи-продай» ему надоело.

Все свои деньги он максимум через месяц отовсюду выведет в виде настоящих активов: серебра или депозитных билетов. Ему желательно заняться каким-нибудь производством, но он еще недостаточно в этом разбирается, и я хочу его задействовать в создании механических мастерских на купленных пустошах.

Там в первую очередь надо наладить производство сепараторов. Они точно будут нужны в конце весны и начале лета.

И первое, что надо сделать, — купить и установить паровые машины. Это, во-первых, непросто, а во-вторых, банально дорого.

Глава 9

Силантий решил ехать в Козельск на следующий день еще затемно, рассчитывая к вечеру быть дома. Это было вполне реально при двух условиях: первое — хорошая погода и дорога, расчищенная от снега, наледи и прочих зимних неприятностей.

Второе условие: хорошие отношения со станционными смотрителями, которые не станут тебя мурыжить и более-менее быстро будут давать приличных сменных лошадей.

Или как подвариант: ты едешь на своих лошадях, которых или часто меняешь (что возможно, когда едешь, имея под рукой сменных лошадей, которые бегут или идут рядом), или же станционный смотритель создает тебе условия для отдыха уже твоих лошадей.

На перегоне Калуга–Козельск Силантий, конечно, выбирает вариант хороших отношений со станционными смотрителями. С купцами Колесниковыми портить отношения желающих нет. Тем более сейчас, когда неожиданно для всех, пролежав после удара больше двух лет, на ноги поднялся глава купеческого рода — пятидесятипятилетний Федор Силантьевич.

Главное — доехать до Перемышля, уездного города в тридцати верстах от Калуги.

Он стоит на Оке, и почти всегда она здесь еще судоходна, хотя уже бывают года, когда в летнюю межень река мелеет так, что даже не всякая лодка-плоскодонка может проплыть по ней.

Но такое бывает пока еще редко, и через Перемышль через несколько дней после ледохода до самой поздней осени южные уезды губернии вывозят почти все, что производится в них на продажу.

Купцов Колесниковых здесь все знают, большинство уважает, но есть и такие, кто боится. В последние года появились и те, кто готов подставить ножку Колесниковым.

Прошло больше двух лет с тех пор, как у него утонул младший сын Сергей. Никто не знал точно, что с ним случилось. Поговаривали, что тот увлекся дочерью купца Самохватова Аглаей и что якобы она помогла ему утонуть, когда он не захотел бросить свою молодую жену Анну и убежать с ней в Сибирь.

Другие говорили, что Аглая как-то сумела опоить молодого Колесникова, и когда тот отказался с ней бежать, то напоила его еще раз и сбросила в реку.

Приказчики Колесниковых нашли его утром на речной отмели уже мертвым. Местный батюшка отпел его как невинно убиенного и тем пресек все разговоры о самоубийстве, так как все знали его принципиальность и щепетильность в этом вопросе.

Их мать — Вера Петровна Колесникова — мужа не любила. В шестнадцать ее выдали за двадцатилетнего красавца-купца Федора Силантьевича. Она любила другого, но тот по пьянке проиграл ее в карты старику Силантию Федоровичу и с горя уехал на Урал, где в итоге удачно женился и с молодой богатой женой поехал дальше, в Сибирь.

Старик Силантий протрезвел, случившемуся очень удивился и решил выпить еще. А затем предложил своему сыну взять в жены свой выигрыш.

Тот неожиданно согласился. И таким образом дочь мелкого приказчика стала женой сына богатого купца. Через год она родила первенца, мальчика, которого назвали согласно семейной традиции Силантием.

Это была последняя капля, переполнившая чашу ее ненависти к свекру и мужу, который ее поначалу любил.

Старик Силантий вскорости умер, и свою ненависть Вера перенесла на сына, который был как две капли воды похож на своего деда.

Через семь лет родился другой сын. Он был весь в мать, она его сразу же полюбила и назвала Сергеем. Так звали ее подлеца-ухажера, которого Вера простила и мечтала, что тот одумается и вернется к ней, предварительно убив ненавистного ей мужа.

Но совершенно неожиданно для нее мальчик, когда подрос, стал любить отца и брата больше, чем ее.

То, что старший женился на дочери какого-то простого мещанина, ей было совершенно безразлично. Она бы спокойно отнеслась к любому выбору старшего сына.

Но когда младший захотел против материнской воли жениться на молоденькой дворяночке, которая сразу же понравилась мужу и старшему сыну с его дурой-женой, Вера Петровна восприняла это как очередную измену. Тем более что обе невестки были Анны.

И когда глупая и недалекая, но ужасно смазливая и уже неразборчивая в своих связях Аглая Самохватова вдруг возжелала ее младшего сына, она решила отмстить и ему, и его жене Анне Андреевне, и тому далекому Сергею.

У нее это получилось. Она опоила сына какой-то гадостью, купленной у одной из местных бабок, промышлявших «любовным» зельем, и предложила Аглае переспать с ним. Та согласилась, а когда сын понял, что произошло, то сделала это еще раз и после этого утопила его.

Муж каким-то образом до всего этого сумел дознаться, но с ним случился удар, и он, наполовину парализованный и онемевший, слег. Вера Петровна уже торжествовала, предвкушая, как она распорядится деньгами и делом мужа, которые достались ей.

Но ее ждала очередная колесниковская «подлость». Ее муж, Федор Силантьевич, после рождения у младшего сына дочери, поделил семейное дело. Себе оставил половину, а вторую поделил между сыновьями.

Вера Петровна быстро, буквально в течение нескольких дней, успела нажить себе недоброжелателей, и Силантий, который уже жил отдельно, заподозрил неладное и увез парализованного отца к себе.

Ненавистная Вере Петровне вдова младшего сына с ее уродиной-дочкой неожиданно получили часть семейного дела. И хотя ей удалось отжать у невестки кое-что, окончательной мести не получилось.

Очередную «подлость» Вера Петровна получила от отца Аглаи — купца Дмитрия Тимофеевича Самохватова. Узнав о «подвиге» дочери, он решил вмешаться и помог Анне Андреевне сначала уехать в Калугу, а потом приобрести небольшое имение.

Вместе с молодой вдовой уехал и самый опытный и преданный приказчик Колесниковых, их однофамилец, а возможно и дальний родственник в каком-то двадцатом колене — Матвей Филимонович.

Он помог Анне Андреевне разобраться с оставшимися у нее делами мужа и удачно провернуться с торговлей зерном, когда ей предложили этим заняться. А тут еще объявился ее дядя с мошной, набитой индийским золотом.

Самохватов не выдержал и рассказал Анне Андреевне о подлости своей дочери и на коленях просил простить ее, не брать грех на душу.

Анна Андреевна неожиданно для себя Аглаю простила, но отношения с Самохватовым разладились.

А Аглая, когда поняла, что ей такое сошло с рук, решила вернуться на тропу альфа-самки и продолжить охоту. Но не тут-то было: ей путь неожиданно преградила старинная и более старшая подруга Анны Андреевны, оказавшаяся по этому же поводу в Калуге.

Софья Павловна оказалась дамочкой, слепленной немного из другого теста, и Аглаю, в отличие от своей подруги, не простила.

Убивать ее она, естественно, не стала, но планы разрушила и ославила на всю Калугу. Да так, что та с горя решила уехать с отцом в Нижний Новгород.

Купец Самохватов дочь, несмотря ни на что, любил, тем более что кроме нее у него никого не было, и взял ее с собой.

А там звезды над Аглаей Дмитриевной встали в нужном порядке, и на ее пути оказался нужный альфонс дворянских кровей, которого за малую цену на корню купил ее папаша, заплатив за него долги и взяв с него расписку с обязательством жениться.

Федор Силантьевич, благодаря заботам и любви сына, невестки и двух внучек, вдруг стал восстанавливаться и совершенно неожиданно в начале лета встал на ноги, а затем и заговорил.

Местные лекари только руками развели от удивления. А он, быстро набравшись здоровья и сил, железной рукой забрал свое дело у подлой жены, для которой его выздоровление было как гром среди ясного неба посреди зимы.

Собственноручно, правда немного коряво, он написал письмо Евдокии Семеновне, своей сватье — матери Анны Андреевны, с просьбой посодействовать приезду невестки и стал ее ждать.

Сватью он пощадил и не стал ее посвящать в семейную грязь, а вот Анне Андреевне все рассказал без утайки.

К приезду Анны Андреевны он уже знал о ее романе с помещиком Нестеровым и прямо спросил об этом.

Получив такой же прямой ответ, Федор Силантьевич неожиданно для своей младшей невестки заплакал, а потом благословил ее на новый брак, если она этого пожелает.

Силантий слишком любил своего несчастного покойного брата и свою братскую любовь распространил и на его вдову. Тем более что отец рассказал ему о своем благословении Анны Андреевны на новый брак.

До последней минуты отец и сын сомневались в том, что Вера Петровна сотворила такое со своим любимцем, но, увидев радостную и цветущую Анну Андреевну, она не выдержала и все подтвердила.

После этого Федор Силантьевич свою жену почти в буквальном смысле загнал под плинтус. В старом купеческом доме было достаточно всяких глухих комнаток, в одной из которых он приказал ее запереть, решив замуровать впадающую в безумие от своей бессильной злобы эту женщину за совершенное ею злодеяние. Но не выдержал и на исповеди рассказал об этом своем грехе священнику.

После этого Федор Силантьевич свое решение изменил. Властям жену он выдавать не стал, а приказал отвезти ее в один из дальних монастырей Русского Севера. В его слободе должны были поселиться двое его людей с поручением присматривать за впадающей в безумие Верой Петровной. У них был приказ в случае чего ее убить.

До монастыря они не доехали. Вера Петровна пыталась бежать, ранила одного из сопровождающих, а второй просто застрелил ее.

Возвращающийся домой Силантий испытывал непонятные ему чувства. Его чистая, несмотря ни на что, душа терзалась и разрывалась на части. Он разумом понимал, почему и как отец принял такое страшное решение, касающееся своей жены и его матери.

И Силантий был с ним согласен, отлично понимая, что Вера Петровна была физически опасна ему, батюшке, его жене Анне, вдове покойного брата — тоже Анне — и даже трем девочкам, своим внучкам.

А нового возлюбленного Анны Андреевны Вера Петровна убила бы вообще без каких-либо колебаний.

Но она была его матерью, и это разрывало его душу и разум в клочья, жгло изнутри огнем.

Вера Петровна — его мать, но она же была матерью и его брату, которого без колебаний убила, потому что тот любил его и отца, ее мужа.

Силантий едет в Козельск на пару дней и хочет попросить своего отца взять на себя его купеческие дела, а сам с женой и девочками поедет в Москву.

Он больше не хочет заниматься чисто торговлей, его душа требует смены рода занятий. И сейчас ему больше всего нравится затея Нестерова создать «Калужское сельскохозяйственное общество».

В самой затее создать производство сепараторов. Сливки и масло, получаемые с его помощью, вызвали у него какой-то детский восторг. И Силантий сразу же вспомнил, как они однажды с Сергеем мечтали поставить в Козельске паровую машину и попытаться наладить производство чего-то нужного.

Самое смешное в этой затее было то, что он уже не помнил, что именно.

* * *

Силантий ушел спать перед отъездом домой, а мы с Анной остались одни. И это была первая ночь, которую мы провели без занятий любовью.

Анна очень много плакала, даже во сне, и только прижималась ко мне, как бы прося защиты. Я за всю ночь не сомкнул глаз и лежал, не шелохнувшись, в те минуты, когда она засыпала.

Мне было страшно от той ответственности, которую я внезапно осознал за нее и маленькую Ксюшу. И за тех людей, судьбы и благополучие которых теперь зависели от меня.

Утром мне показалось, что она наконец-то спокойно заснула, и я пошел проводить Силантия, который за вчерашний день стал мне очень близок.

Он молча посмотрел на меня и, как-то беззащитно улыбнувшись, очень неловко сел в свой дорожный возок.

Он был не такой удобный и комфортабельный, как у Анны, но все равно выгодно отличался от тех, на которых ездило большинство купцов и дворян.

Купцы Колесниковы были очень состоятельными на протяжении как минимум ста лет и имели два возка, очень крепких и комфортабельных. Их сделали еще в восемнадцатом веке, но качественно и на века в прямом смысле слова.

Одним из главных достоинств этих возков было то, что в хороших руках их можно было постоянно усовершенствовать.

А так как возков было два, то мастеров можно было выбирать не спеша. И пока промахов с выбором не было.

Вот и сейчас один из возков был на реконструкции и реставрации где-то в Москве, а второй использовался Силантием.

Его главными достоинствами были мягкий ход, достаточно комфортабельные условия поездки и какое-то хитрое утепление. Если, например, возок стоял в теплом помещении, а затем выезжал на мороз, то три, а то и четыре часа в нем была плюсовая температура.

С каретой Анны его, конечно, было не сравнить. Ее из Заграничного похода привезли как трофей, и потом она каким-то образом оказалась в каретном сарае родового имения Анны, где ее и обнаружил Сергей.

Он показал ее фамильным каретным мастерам купцам Марковым, содержавшим уже знаменитую «Экипажную фабрику братьев Марковых». Ее хозяева Василий и Александр доводились какими-то дальними родственниками купцам Колесниковым. Но главным была уникальность этой кареты, вернее, дормеза. Чего стоила, например, система отопления салона.

Такого чуда техники они не встречали и взялись восстановить его. Сергею Федоровичу не удалось прокатиться с ветерком в новом старом экипаже.

Но Марковы знали, для кого он предназначен, и в одну из первых поездок в Москву Анна Андреевна получила подарок своего покойного мужа.

Анна от такого подарка опешила. Она, во-первых, об этом даже и не подозревала; непонятно, как и когда Сергей сумел незаметно забрать его из каретного сарая фамильного имения.

Во-вторых, содержание этого экипажа, который она не знала, как правильно называть — дормезом или все-таки каретой, — будет обходиться ей в очень кругленькую сумму. И это несмотря на то, что все работы по восстановлению и ремонту экипажа были заранее оплачены покойным мужем.

Но пока она думала, забирать подарок или все-таки отказаться, дела ее пошли вверх как хорошее дрожжевое тесто, когда только успевай его опускать.

Поэтому Анна решила все-таки забрать подарок покойного мужа и называть его каретой, а не дормезом.

Марковы дали ей десятилетнюю гарантию, составив для этого подробнейшую инструкцию по ее эксплуатации, особенно внутрикаретного отопления.

Наша с Анной первая совместная поездка в Москву была всего лишь пятым выездом этой уникальной кареты.

Конечно, я надеюсь, что наши финансы скоро позволят использовать ее чаще; все-таки это не только небывалый комфорт в каждой поездке, но и в первую очередь скорость передвижения по бескрайним просторам нашего Отечества.

Но пока надо подготовить «гараж» для нее в Сосновке.

После приобретения Торопова я сначала подумывал переехать в его господский дом. Но потом что-то щелкнуло, и Сосновка показалась такой моей и родной, что я эту, возможно, здравую идею отбросил и больше к ней не возвращался.

Тем более что мне почему-то в голову пришла мысль, а где будет жить Василий после своего освобождения? Делить с ним Сосновку я уже категорически не желал, а вот Торопово вполне годилось на эту роль.

Анна, вероятно, окончательно решила для себя судьбу своего имения, и когда мы приехали в Калугу, спросила:

— Саша, как долго будет длиться ремонт каретного сарая в Сосновке? — я сразу же подумал, что она спрашивает про ремонт места под ее уникальную карету.

— Неделя, не больше. Савелий со своими мужиками со дня на день освободятся, и они могут вполне успеть до Рождества.

— Крещение — это шестое января, — Анна взяла в руки календарь на новый 1841 год. — Понедельник. А следующий день, седьмое, — вторник. А восьмое будет среда.

Я взял у Анны календарь и, убедившись, что она не ошиблась, спросил:

— Ты хочешь обвенчаться сразу же после Крещения?

Глава 10

Вот так как-то странно, по-будничному, мы с Анной решили вопрос о нашем предстоящем бракосочетании. Да собственно, это не удивительно, для нас это просто констатация существующего положения вещей, причём сугубо с практической точки зрения.

Вот, например, меня убьют на Кавказе, когда я туда поеду через несколько месяцев. Если мы будем законными супругами, то всё моё имущество без проблем перейдёт к Анне. И Ксюшу я без проблем усыновлю.

Да и Анне ни к чему косые взгляды, усмешки и пересуды. Мне лично это всё по барабану. Во-первых, я человек двадцать первого века, и то, что никто этого не знает, ровным счётом ничего не значит и не меняет.

Во-вторых, когда я вернулся, все считали меня мажором, не способным ни на какое мужское действие. Но история с конокрадами получила широкую известность, обросла ещё всякими подробностями, которые вообще меня выставляют каким-то суперменом.

История с подлецом-управляющим, естественно, частично тоже всплыла. Но подробностей никто не знает, а полицейские чины делают многозначительные умные лица и изрекают что-то типа: «Да, было дело». Но какое — не говорят и только очень почтительно здороваются со мной.

В том числе и господин главный губернский жандарм, который сумел на раз-два поставить себя так, что большинство бледнеет, когда он останавливает на твоей персоне свой взгляд.

Даже губернатор и прокурор немного пасуют перед ним.

А меня господин жандарм всегда почтительно приветствует, частенько первым протягивает руку, и редкий день проходит, когда он не посещает моё заведение. Причём иногда заглядывает и в трактир.

Поэтому всякие недостаточно умные люди из чувства самосохранения предпочитают не раскрывать рот и опускать глаза.

Но самое главное, что в обряде венчания есть клятвы, которые венчающиеся дают перед Всевышним. Всё остальное для меня не имеет никакого значения.

Анна уже выполнила все формальности, положенные в её случае: как положено, составлено свидетельство приходского священника, на основании которого отец Павел накануне венчания сделает запись в метрической книге нашего прихода о том, что был произведён и составлен брачный обыск; заранее получены свидетельство о смерти первого супруга и письменное заявление матушки невесты, которое сейчас зовётся письменным видом. Этот документ заверен полицией.

С моей стороны требуется только брачный обыск, который тоже уже произведён.

Поручителем Анны будет Силантий. А с моей стороны — Андрей Григорьевич Иванов.

Я написал дяде о предстоящем событии и уже получил ответ с его письменным благословением.

Так что к предстоящему венчанию у нас всё готово.

Анна проведёт три дня перед венчанием в доме тороповского имения, где будет проходить подготовка невесты к венчанию, а я, естественно, у себя.

Предстоящее венчание, конечно, важное событие, но жизнь перед ним шла своим чередом.

Совершенно неожиданно для нас каждый торговый день у Саввы просто блестящий.

Конечно, я не ожидал, что во время поста так хорошо будут идти продажи скоромного: бекона и молочки.

Пост, время года, продовольственные проблемы Отечества никак не отражаются на деятельности трактира и ресторана.

Вечером — полная посадка, в трактире иногда не протолкнуться даже в полдень; такое впечатление, что половина Калуги обедает у нас. Вильям уверенно доложил, что после окончания поста наше заведение будет стабильно давать ежедневно полторы тысячи прибыли, естественно, серебром.

Штат пришлось увеличивать. Но сделал я это не за счёт своих крепостных. Желающих оказалось достаточно среди сербов и крепостных Анны.

Переговоры о покупке соседнего дома, можно сказать, прошли успешно, и после святок можно будет оформлять куплю-продажу. Почему после Святок — мне не понятно, но разбираться в чужих тараканах желания нет. После Святок, так после Святок.

Андрей Григорьевич уже уверенно говорит о голоде как о свершившемся факте. Нашу губернию это бедствие не обошло стороной. Повсеместно крестьяне и помещики режут скот больше обычного, и цены на мясо падают с каждым днём.

Меня это радует только в одном аспекте. Нам, возможно, удастся сделать большие запасы солонины. Савелий со своей артелью ударными темпами строит большие ледники, которые позволят хранить огромные запасы мяса и молочки.

Но если смотреть немного дальше своего носа, то понятно, что в губернии со дня на день начнётся падёж скота. И похоже, что наша губерния будет самой пострадавшей.

Всё бы так и произошло, если бы не вмешательство Анны Андреевны. Свои тысячи пудов зерна она отдала в запасные хлебные магазины губернии, в первую очередь в тех уездах, где у неё был интерес.

Временную губернскую комиссию продовольствия возглавил господин Иванов, в неё он, естественно, взял Ивана Прокофьевича. Это было мудрейшее решение губернатора.

По просьбе Андрея Григорьевича Анна свои поставки сделала так демонстративно, что другие торговцы хлебом поддержали её. Особенно отличился Самохватов. Его поставки в губернские запасные магазины оказались почти такими же, как и у Анны.

В итоге результат деятельности комиссии продовольствия был просто ошеломительным.

Голода, конечно, избежать не удалось. Но до страшного дойти не должно. Хотя делать окончательные выводы рано, полная картина станет ясной в конце зимы — начале весны.

Моя Сосновка на фоне других — в полном шоколаде, нам вообще не требуется никакая помощь. И мужики с бабами наступившей зимы не боятся.

В Торопово ситуация была не столь блестящей, хотя на фоне других вроде бы всё отлично. Если бы не одно «но».

Оно называется большое господское стадо. Кормов для содержания такого поголовья заготовлено недостаточно.

Антон оказался не просто хорошим честным старостой, но ещё и, как говорили в моём покинутом времени, хорошим организатором производства. Он сумел разобраться в чуде, произошедшем в нашем имении в закончившейся уборочной, и провёл мощную пиар-кампанию в Торопово.

Вместе с Пантелеем Антон провёл ревизию поголовья КРС обоих имений, в том числе и частного.

И в один из прекрасных вечеров начавшейся зимы они предложили мне пустить под нож почти шестьдесят процентов поголовья крупного рогатого скота.

Прочитав две страницы, исписанных красивым почерком (Антон оказался помимо всего ещё и очень грамотным), я подумал, что-то не так понял. И ещё раз всё перечитал, а потом молча протянул написанное Анне.

Подождав, когда она закончит чтение, я решил кое-что уточнить:

— Вы утверждаете, что если мы пустим под нож почти всех быков, кроме двух и подрастающего бычка, — я голосом и интонацией выделил часть фразы про быков, — и всех малопродуктивных коров, взяв за ориентир пять вёдер максимального суточного надоя, то это будет нам очень выгодно и позволит избежать каких-либо голодных проблем?

Автором идеи был Антон, и он это сказал сразу же, но уставился я на Пантелея. Он под моим взглядом не смутился и без запинки уверенно ответил:

— Конечно, Александр Георгиевич. Мы же провели, — Пантелей дважды щёлкнул пальцами и по слогам продолжил, — экс-пе-ри-мент. В вашем коровнике ровно тридцать скотомест, оборудованных, как вы велели.

— «Как вы велели» подразумевалось: тепло и чисто, и изменение рационов кормления.

— Все эти коровы быстро прибавили в удоях. Вот эту тридцатку мы и предлагаем оставить.

— А остальные не прибавляли?

— Почему же? Все прибавляли. Но эти прибавили, каждая не меньше половины того, что давали, а остальные — самое большое четверть, а были и такие, что не прибавили.

— И вы хотите сказать, что выгоднее оставить только этих? — хмыкнул я и покачал удивлённо головой.

— Конечно, — вступил в разговор Антон. — Остальные, как говорится, не в коня корм. Мы, в смысле весь наш мир, — он развёл руками, как будто держит шар, — не сомневаемся, что Анна Андреевна привезёт зерно на семена, но лучше синица в руках, чем журавль в небе.

— Хорошо, но ведь таких коров, что прибавили почти в половину, больше чем тридцать? — я ткнул в цифры на листках.

— Больше, — согласился Антон. — Но хороших скотомест всего тридцать. Поэтому мы остальных хороших коров предлагаем раздать по дворам. Народ своих плохих отведёт на бойню, а вы ему свою дадите, и половину разницы пусть в ваш цех приносит.

Я прочитал ещё раз написанное Антоном. Ё-моё, простые мужики, а какая мудрость. И деловая хватка, сразу же сообразили и увидели свою выгоду и барина.

— Хорошо, давайте делайте, но только не всё сразу, мясо надо в дело пустить.

В беконном цеху, где командует Серафим, успели освоить уже и переработку говядины, и бекон из неё тоже идёт на ура.

Анна после разговора с Антоном и Пантелеем была очень задумчивой и перед сном сказала:

— Ни к кому мужики не относятся так, как к тебе. Ты для них свой. Я вот, как ни крути, барыня, а ты — нет. Они поэтому так легко и перешли на имя-отчество.

Я, чтобы прекратить этот разговор, поцеловал её и спросил о деле:

— А если серьёзно, семена привезёшь?

Анна усмехнулась и ответила, вставив между вопросом и ответом свой поцелуй.

— Я, конечно, привезу, но мужики правы, синица лучше.

К Рождеству три четверти дворов решили последовать примеру сосновцев и попробовать обработку земли общим клином. У них пашня побольше нашей и гуляющих десятин тоже.

В итоге даже началось соревнование между двумя имениями: кто лучше и успешнее подготовится к следующему году и лучше сработает зимой.

Самые голодные времена, как снежный ком, начали накатывать после окончания поста, во время Святок. Министерство внутренних дел даже прописывало рецепты для приготовления хлеба с примесью винной барды или свекловицы. Хлебные запасы начали таять как весенний снег, и только Анна со своими компаньонами может спасти губернию от катастрофы.

Правительство уже констатировало, что неурожаи в России повторяются через каждые 6–7 лет, продолжаясь иногда по два года подряд и не охватывают всю империю.

Такое пока в истории было однажды — «Великий голод» при Борисе Годунове, когда практически вся территория Российского государства была охвачена этим бедствием.

Поэтому Анна Андреевна выступила гарантом того, что губерния не окажется весной без семян, и Андрей Григорьевич распорядился раздавать абсолютно всё зерно и, пометавшись по уездам, уговорил сделать это очень многих помещиков.

В этом деле его правой рукой был Иван Прокофьевич, и господин начальник губернских жандармов по секрету сказал мне, что этих господ ждёт большой карьерный взлёт.

Судьба господина Иванова уже практически решена, он весной станет вице-губернатором, а потом, максимум через год, в зависимости от того, как набьёт начальствующую руку, убудет дальше.

А судьбу Ивана Прокофьевича будет решать его начальник, господин Иванов.

К Рождеству проблема с КРС была решена, по крайней мере, в моём коровнике не осталось ни одного свободного места, и удои действительно начали повышаться. Причём так, что наш молочный цех с трудом справляется.

Василий сделал ещё два сепаратора, и они без устали работают с зари до зари. Степаниде он тоже сделал такой агрегат, и телочка, на которую я положил глаз, теперь стоит у меня.

Сербы понемногу втягиваются в нашу жизнь, без проблем, можно сказать, получили российское подданство и пока живут все вместе.

Они заняли четыре барака, а в двух оборудовали манеж и стрельбище с фехтовальным манежем.

Никаких инструкторов нанимать мне не пришлось, все необходимые университеты я начал проходить у сербов, приезжая к ним при любой возможности.

Сразу после переселения к нам с Кавказа приехали двое сербов, которые записались в казачество и пошли служить в те пешие команды, из которых сейчас формируются пластуны. Они получили шестимесячные отпуска для устройства личной жизни. В жены оба желают взять только своих соотечественниц. И поэтому приехали к нам.

Так что я готовлюсь к поездке по полной программе, и никто из ненужных людей об этом не знает.

Силантию удалось быстро провести нужные переговоры в Москве, и в течение полугода мы получим пять! — целых пять паровых машин.

Одна, самая маломощная, будет установлена в Калуге. Наше заведение, то бишь ресторан и трактир, флигель, который будет перестроен с целью увеличения его площади, и будущая гостиница обзаведутся своей котельной.

Свои котельные появятся в Сосновке и Торопово. Они будут более мощные; в Сосновке останутся по любому два цеха: беконный и молочный. А в Торопово — мельница. Она работает на водяном приводе, и когда наша речушка замерзает, стоит до весны.

В моих планах она будет работать круглый год, и мало того, в Торопово я построю элеватор.

Что и как в их строительстве, я знаю как пьяница свой карман, на своём прорабском веку повидал их изрядно.

А вот когда они появились, понятия не имею. Но в любом случае мой элеватор будет таким, что слюни потекут у конкурентов, если они, конечно, есть.

Четвёртая машина будет работать в посёлке нашего «Общества». Я его пристрою прямо за околицей заштатного города Воротынска, практически в его черте. И понятное дело, вопрос времени, когда этот городишко станет нашей вотчиной.

Там тоже будут беконный и молочный цеха, а на пустоши появятся соответствующие фермы. Силантий хочет поселиться там, и я очень положительно оцениваю его идею.

Кроме Силантия, там уже изъявили желание поселиться два десятка мужчин со своими семьями.

Десять из них — сербы, а остальные — наши крепостные: Анны и трое моих, двое тороповских и один сосновский.

Мужики уже начали там работать; лесоторговцы, конечно, приняли моё предложение, и наши мужики вместе с их работягами чистят наши леса, они их вывозят, а нам привозят на пустоши хороший деловой лес.

Сюда паровая машина придёт во вторую очередь, возможно, ещё до Крещения; пилорама, которая уже строится, пока будет на лошадиной тяге, но сразу же будет переведена на пар.

А в первую очередь, и притом самая мощная машина, прибудет на шахту. Она будет не только работать на шахте. Там сразу же начнётся строительство двух пока мастерских: инструментальной, которая, в частности, будет производить сепараторы, и литейной.

Я всё-таки подумал и посоветовался с Василием. Под его руководством попробовал сам покузнечничать, что мне, кстати, очень понравилось, и его отзыв о моих способностях был прекрасным.

И мы решили попробовать сварганить то, что в моём двадцатом веке называли батареями отопления.

Все эти машины — отечественные и будут изготовлены на Александровском заводе в Петербурге. Сейчас, в связи с начавшимся голодом (всё-таки пострадало больше двадцати губерний), на заводе некоторый напряг с оплатой сделанных им заказов.

Две первых и самых мощных машины уже практически готовы. Их должны были поставить на какие-то фабрики в Москве.

Но из-за очередного российского голода заказчики тянут с оплатой и фактически желают этот «приятнейший» момент отложить хотя бы на полгода.

А Силантий сказал, что нет проблем, и оплата будет так-только-так, сразу.

Реально договорились, что отгрузка начнётся тут же, как будет получено окончательное добро с нашей стороны. То есть моё «да».

Как только в Калуге окажется первый транспорт с деталями машины и бригада заводских спецов, которые будут её устанавливать, испытывать и запускать, с нашей стороны следует оплата.

И этот механизм будет работать всё время нашего сотрудничества. Но это не всё.

Двое мастеров с Александровского завода останутся у нас на два года для подготовки наших кадров, а трое приедут к нам с Пожевского. Причём эта троица — на постоянную работу.

Но и это не всё. Заключительным аккордом поездки Силантия было согласие Александровского завода принять на обучение в его училище шестерых юношей в возрасте от четырнадцати до шестнадцати лет. Срок обучения — четыре года, но возможно и до шести.

Поражённый таким результатом его поездки, я спросил Силантия, как и с кем ему удалось о таком договориться.

Москва, конечно, Первопрестольная, но такие договорённости достигаются только в Санкт-Петербурге.

Силантий в ответ загадочно улыбнулся.

— Не только вы, Александр Георгиевич, можете договариваться об удивительном. Мы тоже, знаете, не лыком шиты, — а потом ещё раз улыбнулся, на этот раз своей обычной открытой улыбкой, и закончил эту тему. — Я, Саша, не могу тебе этого рассказать. Всё дело в том, что если я буду болтать, то мне в следующий раз покажут на дверь.

Глава 11

О ежедневном доходе в тысячу рублей серебром со своего предприятия можно было только мечтать. А ведь еще такой же доход приносила и торговля в мясных рядах. И это сейчас — мой ежедневный минимум.

Поэтому я без проблем заплачу за соседний дом и выкуплю здание, где расположено наше заведение. Но сделаю я это после возвращения с Кавказа.

А пока — живем, работаем, откладываем деньги и готовимся к «командировке».

Вернувшись из Москвы, Силантий сразу же уехал в Воротынск, где для начала снял дом на окраине городка, буквально в сотне саженей от места, где намечено строительство нашего поселка для работников «Общества». А за ним уже будет и наша промзона.

Но основная промзона уже начала создаваться вокруг шахты. Силантию я доверяю, но он все-таки купец, а тут требуются специалисты. Поэтому за шахту у меня отвечает господин Соловьев и я сам. А Силантий — молодец, без обид учится у нас.

Каждый день работы шахты преподносит мне сюрпризы. Константин Владимирович без лишних слов понял свою задачу и, похоже, донес ее до своих коллег. Поэтому все делается в каком-то ураганном темпе.

И к Рождеству у нас уже есть первые партии угля, который соответствует моим требованиям: он чистый, нужных размеров, и влажность — десять и меньше процентов.

Влажность действительно десять процентов. Как Константин Владимирович сумел этого добиться — загадка.

Бурый уголь традиционно считается «проблемным» из-за высокой влажности: 30–50 процентов, которая «съедает» часть тепла на испарение воды. Но если влажность 10 и меньше процентов — это почти как каменный уголь по положению в топке. И можно смело уменьшать фракцию, не боясь затухания из-за пара.

Но вопрос размера угля очень принципиален. Мелкий уголь, например, 5–15 мм, быстро разжигается и очень компактный. Но при горении часть мелких частиц активно уносится дымом, особенно в печах с независимой тягой, как у нас. Результат — снижение КПД на 15–20 процентов. А оно нам надо?

И это еще не все недостатки. Еще образуется больше золы, а она «забивает» колосниковую решетку, уменьшая приток воздуха. А у нас на дворе XIX век, и в наших печах нет пылеугольных приборов со спецоборудованием.

Теперь о более крупных кусках. Они вроде бы долго горят и золы дают меньше.

Но бурый уголь менее плотный, чем каменный. Крупные куски горят «слоями»: снаружи — быстро, внутри — медленно. Часть ядра не сгорает и вываливается в зольник. А низкая теплопроводность бурого угля усугубляет проблему: тепло не доходит до центра куска. Поэтому какой-то там ГОСТ, не помню, советский или уже российский, гласил, что для бурого угля эффективность падает при стандарте больше 40 мм даже при низкой влажности.

Поэтому оптимальны размеры именно 20–40 мм. Этот диапазон — золотая середина для бурого угля.

20 мм — размер, при котором частицы не уносятся дымом, соблюдается равенство скоростей горения и тяги, а зольный остаток остается на колоснике.

40 мм — максимальный размер, при котором кусок угля полностью сгорает за 1–1,5 часа, что оптимально для бытовых печей, и сохраняется быстрый набор температуры.

У меня перед глазами почти реально открылась страница какого-то учебника или методички, где в тестах с бурым углём Канско-Ачинского бассейна (влажность 8–10%) фракция 25–35 мм показала КПД на 8% выше, чем 50–70 мм, и на 12% выше, чем 10–20 мм.

А вот древесный уголь уже обожжён, его влажность — от двух до пяти процентов, и поэтому вода не мешает. Но его структура пористая, и слишком мелкие куски, меньше 20 мм, выгорают за 20–30 минут. В итоге получаются «температурные пики».

Таким образом, для древесного угля оптимальны 25–50 мм, что обеспечивает ровное горение в течение 1–2 часов в зависимости от плотности дерева. Однозначный плюс — минимум копоти, так как крупные куски меньше тлеют без доступа кислорода.

Итог для нас: бурый уголь влажностью меньше 10% и размерами 20–40 мм — максимальный баланс между скоростью горения, КПД и удобством использования в обычных печах; древесный уголь размерами 25–50 мм — позволяет избежать резких скачков температуры и перерасхода топлива.

Но в отношении древесного угля есть один тонкий момент: углежоги должны быть профи и банально честными.

Поэтому в отсутствие доступа к каменному углю для нас единственный выход — бурый уголь, который реально у нас под ногами, только его надо достать и привести в должное состояние.

Печи нашего старосты — это, конечно, фантастика. Он использует только природный камень и делает какую-то смесь из глины, песка и извести, как, собственно, все печники. Но его печи — это нечто. Единственное, что я заметил, это то, что они имеют разную толщину стен.

Но вникать в такие тонкости времени нет, и поэтому я, решив отложить это на будущее, тем более что старик-староста сам сказал, что система, которую предложили господа инженеры, лучше.

А вот фундамент под паровую машину однозначно будет делать господин Серафим Михайлович Карпов. И такого обращения к нему я буду требовать от всех и сам буду первым, кто так скажет, тем более что он стал свободным человеком.

Вольную я подписал сразу же, как увидел готовый уголь и как Константин Владимирович рассказал мне про уникальные печи нашего старосты.

Но тут меня ожидала такая засада, что я от неожиданности даже сел, благо стул, вернее табурет, был рядом.

Староста поклонился мне в ноги, взял бумагу и заплакал.

— Сожгите ее, барин, и больше никому такого не давайте.

Я через какое-то время пришел в себя и спросил его:

— Отвечай прямо, почему?

— Вы, Александр Георгиевич, барин добрый и мужику добра желаете. Да только, видать, не знаете, что наш царь-батюшка мужику крепостному не отец родной, а кровопийца. Дворовых вы можете отпускать просто за выслугу лет или по милости, а вот полевых как? Только через выкуп или с землей. А как это будет? Какой я могу заплатить выкуп? А без надела как жить?

Я знал порядок выдачи вольных, мне его подробно и популярно объяснил Иван Прокофьевич. Обломовым здесь и не пахло. Был, правда, один нюансик, касающийся так называемых «полевых» крестьян. И называется он — земельный надел или выкуп.

Господин Волков подробно объяснил, как писать обоснование на дворню. Можно просто написать «за выслугу лет», можно расшифровать, или за заслуги, а просто «по милости».

Все прошения или подписанные мною вольные, подавались в губернское правление или как вариант непосредственно в канцелярию губернатора, но она все равно это переадресовывала в губернское правление. Там было рассмотрение с обязательной проверкой по ревизским книгам и сверкой: есть ли у крестьянина долги помещику, не числится ли он «беглым» и еще что-то.

У дворни наделов нет. А у «полевых» есть, поэтому — только с наделом за выкуп. И вот тут проблемы: выкуп должен быть не только не меньше определенной суммы, но его еще и чаще всего проверяли. А землю отдавать как-то не хочется.

Ведь одно дело говорить о совместном хозяйстве со своими крепостными когда земля твоя. А другое дело. когда земля окажется реально в руках у мужика. Тут есть над чем подумать.

А когда все проходило гладко и вольная утверждалась или как там это правильно называть, то есть проверяющие не находили в ней никаких нарушений законов, уплачивалась пошлина, вносилась запись в ревизскую сказку и выдавались документы крестьянину.

Документы это сама вольная грамота, а самое главное — увольнительное свидетельство.

Получившие волю всегда должны быть иметь их при себе. Потерял — можешь опять стать крепостным.

Главные риски —не порядок в ревизских книгах и конечно соблюдение законов.

Все вольные, которые я подписывал попадали в руки господина Иванова, и проблем не возникало. Ту же нынешнюю госпожу Тэтчер провели как выкупленную — заплатил за нее английский подданный. С ней вся сложность была в отсутствии договора с Великобританией по данному вопросу. Был бы договор — она стала бы свободной почти автоматически, царь не хотел выглядеть дураком перед Европой.

можно конечно было действовать и через уездные власти, но мне проще через губернское управление.

Подождав, пока я «переварю» информацию, староста продолжил:

— Вы, барин, нажили себе много врагов уже в губернии, и Государю Императору уже ушла жалоба. Я случайно слышал третьего дня разговор в деревне двух господ. Один из них сказал про жалобу, а другой ответил: «Вы дураки, написали такое…» — Староста вдруг замялся и замолчал, покраснев как вареный рак.

Я понял, что было сказано дальше, но решил эту чашу испить до конца.

— Говори, и слово в слово.

Староста так и сказал мне слово в слово: что я не только Аньку «имею», но, наверное, «отымел» и ее подругу Софочку, которая после меня залезла в постель к Чернову, а потом, видимо, и еще к кому-нибудь. Вот Государь и оказывает мне «милости».

Но тут все шито белыми нитками, и надо просто поймать меня на чем-нибудь, за что люди в Сибирь за счет Государя идут. В Сибирь я, конечно, не попаду, но пощипать как вареную курицу меня вполне можно, и первое, что надо попробовать, — это зацепить меня за выдачу вольных. Шахтерам я, типа, много пообещал и многим. Нужно просто подать это как покушение на устои.

Сказав мне всё это, староста, как мне показалось, даже стал меньше ростом и, внезапно выронив мою бумагу, начал оседать на землю.

Оглянувшись, я увидел каких-то незнакомых мужиков, беседующих с Андреем. Их я не знал — это, по-видимому, были деревенские, принадлежавшие другим господам.

— Что стоим? — Мужики проявили редкую прыть и, мне показалось, мгновенно перехватили у меня потерявшего сознание старосту.

Я, правда, в первую минуту подумал, что он умер.

Староста пришел в себя в своей избе, куда мужики, ничего не говоря мне, отнесли его.

Я как чувствовал, что будет что-то нехорошее, и приехал на своей карете. Погода еще была не очень морозная, и я приказал утеплить старика и отнести в мою карету, решив забрать его с собой.

Пока мужики выполняли мой приказ, я спросил у подошедшего Константина Владимировича:

— Справитесь без Серафима Михайловича с фундаментом для паровой машины?

Управляющий шахты коротко глянул на меня и, опустив глаза в землю, глухо ответил:

— Если честно, не знаю. Что такое портландцемент, я знаю, и английский патент юридической силы в России не имеет, но нужны люди… — Константин Владимирович закашлялся на ветру.

Буквально ниоткуда налетел порыв ветра и бросил нам в лицо мелкую снежную пыль.

— Хорошо, давайте так решим, — я тоже отлично знаю, что такое портландцемент, но господин управляющий прав: нужны люди, которые умеют его делать и работать с ним. — Время пока терпит. Собирайте камни. Я отвезу старика к себе и попрошу местных специалистов полечить его. Думаю, через неделю все прояснится.

Заезжать в имение Анны я не стал, зная, что она ждет меня в Калуге. По дороге я решил, что ей ничего рассказывать не буду.

Староста пришел в себя, я налил ему немного коньяка, и он стал как огурчик — свежий и добренький.

— Серафим Михайлович, давай так договоримся: ты Анне Андреевне ничего не скажешь, а я постараюсь с этим разобраться.

— Хорошо, барин, как скажете.

Но я, наивный юноша, недооценил свою любимую женщину. Анна сразу же поняла, что тут дело нечистое, и я только успел сказать:

— Анечка, с нашим… — как она необычайно резко оборвала меня:

— Саша, не надо мне врать. Я вижу, что случилось что-то нехорошее. И ты поступаешь подло по отношению ко мне, но самое главное — по отношению к нашему старосте. Посмотри на него, ты своей ложью убиваешь его.

Я посмотрел на старосту и не увидел ничего убивающего его. Я уверен, он еще очень крепкий старик. А вот что Анна сейчас разрыдается, я увидел точно, на все сто.

Она, похоже, поняла, из какой оперы происшествие.

— Саша, скажи лучше сам, пожалуйста. У нас врагов достаточно, и мы можем пропустить удар.

Возможно, я поступил неправильно, рассказав Анне о случившемся, но она, выслушав меня, повеселела и неожиданно попросила у меня разрешения послушать первоисточник.

Бедный Серафим Михайлович действительно, наверное, был близок к чему-нибудь плохому, когда Анна попросила его подробно, не избегая гадких слов, особенно в ее адрес, все повторить.

Он никак не мог начать свой рассказ, и Анна решила его простимулировать.

— Серафим Михайлович, я вас очень прошу собраться и выполнить мою просьбу. Я предполагаю, чей разговор вы слышали, и ваш рассказ может подтвердить мои предположения. И горе тогда этим говорунам, я вполне могу организовать им получение ощущений на конюшне. Только, скорее всего, на моей, а не на тех, что они вам обещали.

Я, честно говоря, не сразу въехал в витиеватую фразу Анны, особенно в той части, кого она собирается выпороть на своей конюшне. Первая мысль была, что она угрожает старику-старосте.

Но он Анну отлично понял, вдруг по-молодому задорно улыбнулся и начал складно рассказывать. И в этот момент я понял смысл ее фразы.

Анна Андреевна хочет вычислить этих «говорунов» и потом каким-то образом побеседовать с ними на конюшне, приказав своим мужикам выпороть этих господ.

Когда староста заканчивал свой рассказ, я взял себя в руки, и мне стало интересно, что будет дальше.

Выслушав нашего старосту, Анна, как ни в чем не бывало, сказала ему совершенно спокойным голосом:

— Спасибо, Серафим Михайлович, — и, повернувшись ко мне, продолжила: — Александр Георгиевич, распорядитесь, чтобы нашего уважаемого старосту положили отдохнуть.

И вышла из прихожей, где мы беседовали.

Естественно, это всё было позерство перед крепостным мужиком, хоть и очень старым.

И пока я распоряжался, чтобы старосту разместили на отдых, Анна, уйдя в спальню, вволю нарыдалась.

Когда я пришел к ней, Анна молча обняла меня, а затем положила голову мне на грудь, и так мы простояли минут десять, не меньше. Потом она подняла голову, и я не узнал ее.

И дело было не в ее заплаканных глазах и опухшем от слез лице. Меня поразило выражение ее глаз.

— Саша, я знаю, кто это сказал, и горе этим людям. А ты постарайся со своими гайдуками пройти курс обучения и не расставайся с ними. Этих людей сейчас тут нет, но после Святок, а скорее даже после Крещения, они появятся. И пригласи господина жандарма на ужин. К нам он не пойдет, а от отдельного кабинета в ресторане не откажется.

Наступившая ночь была одной из немногих, когда мы не занимались любовью. Анна не спала и всю ночь молча лежала, положив голову мне на грудь. Утром она вопросительно-утвердительно сказала:

— Надеюсь, ты выполнишь мою просьбу?

Я отлично понял, о чем речь, и не стал переспрашивать, а только сделал небольшое уточнение:

— Конечно. Но ты выполнишь мою и не будешь возражать, когда эти гайдуки будут охранять и тебя с Ксюшей.

— Хорошо.

Перед завтраком Андрей доложил, что староста чувствует себя хорошо и просит разрешения вернуться в Куровскую.

— Нет, — я даже сам поразился резкости своих слов. — Скажи, что на несколько дней он едет с нами в Сосновку. И вопрос тебе: твоя матушка сумеет его полечить?

— Конечно, сумеет, но только тело.

Я улыбнулся. Кто полечит старосте душу — я знал.

Всю дорогу до Сосновки мы ехали молча. Староста был потрясен, что барин с барыней посадили его к себе в карету, и ехал молча, как мышка.

Но мы ехали не в моей колымаге, а в карете Анны, и она явно обладала лечебными свойствами. По крайней мере, наш староста, выходя из нее, выглядел совершенно здоровым и, что интересно, явно помолодевшим.

Анна сразу же ушла в спальню и приказала оставить ее одну (естественно, это не касалось меня).

Я быстро сделал все необходимые распоряжения и, самое главное, спросил, где Ксюша.

— На коровнике, Александр Георгиевич. Встала и заявила, что хочет парного молока. Но разве ей можно отказать? — с улыбкой ответила Пелагея.

— А придется, — и опять меня поразил жесткий тон моего голоса. — Сейчас же пошлите за ней. И подробно расспроси Андрея, он знает, что вам надо тут делать. Всем.

Анна стояла у окна и смотрела куда-то вдаль. Когда я зашел, она резко повернулась ко мне и спросила:

— Как ты своего московского приятеля называешь? Господин отставной подполковник? Если не ошибаюсь, конечно.

Глава 12

Какие только мысли мне, честно говоря, не приходили в голову, пока я ехал в Калугу. И самая главная была: ну почему мне нельзя вступить в брак прямо сейчас? Ведь никаких канонических запретов вступать в брак до окончания траура в Православной Церкви не существует. Каноны прямо разрешают это. Есть только людские предрассудки и непонятные тараканы в головах.

Видите ли, неприлично. А прилично зубоскалить, не зная того, как людям живется? Ведь это же иногда вопрос жизни и смерти.

Но сейчас нам с Анной лучше не идти против этого дурацкого «общественного» мнения. Не буди лихо, пока тихо. Мы с ней, похоже, стали слишком раздражать калужское дворянское, да, наверное, и купеческое общество.

Мысль, что это те, о появлении которых говорил Василий Николаевич, мне в голову приходила, но он вообще-то предупреждал, что они будут набиваться в друзья. А здесь…

Хотя если подумать, то вполне возможно. Они же не со мной беседовали, а между собой, и староста их услышал совершенно случайно. Эти господа, наверное, даже и не подозревали, что у них есть слушатель.

— Ты думаешь, это те, кого нам стоит опасаться, когда они начнут навязываться в друзья, как об этом говорил Василий Николаевич?

— Нет, Саша, я не думаю, я уверена в этом. Староста их только слышал, но как ты думаешь, почему я столь подробно расспрашивала его о словах и интонациях этих людей? Неужели ты думаешь, что мне приятно слышать, как оскорбляют меня и мою подругу? Ведь это же грязь, которой пытаются измазать наши чувства и отношения, низвести их до скотской мерзости.

Голос Анны зазвенел и задрожал от боли и возмущения. Мне показалось, что она сейчас закричит. Но она молча опустила голову, и когда подняла её, то я увидел спокойствие на её лице.

— «Софочка», да еще и немного растягивая первый слог. Так говорит один калужский дворянин. Ему за тридцать. Он очень интересный собеседник. Был офицером Преображенского полка, но во время последней турецкой войны был ранен на глазах императора во время форсирования Дуная. Николай Павлович тогда под огнём басурманов переплывал Дунай в одной из первых лодок. Сам понимаешь, какой это был пример солдатам и офицерам. И соответственно как относится Государь к тем, кто был вместе с ним. Капитан Каневский был в соседней лодке, и ранение получил уже немного позже.

— Из этого можно сделать вывод, что император может благоволить ему.

— По крайней мере, его обращения под сукно не положат. Очень неприятный, на мой взгляд, тип: завистливый и мстительный, готовый волочиться за любой смазливой особой. В этом вопросе крайне неразборчив: готов заводить шашни с кем угодно, независимо ни от чего. Из-за этого от него в свое время ушла жена.

— А когда, до или после?

— Думаю, после. По крайней мере, женщину, которая его выхаживала, называли женой.

— А Аглая Дмитриевна случаем не была в числе его побед?

— Не знаю, но не удивлюсь, зная неразборчивость обеих сторон.

— А ты с ним хорошо знакома?

— Нет, чисто шапочное знакомство. Его хорошо знал мой батюшка, он вроде когда-то был каким-то его офицером. Потом он как-то в обществе мне его просто показал. Вот, собственно, и всё. Я даже не знаю его имя.

— Да, он вполне годится на роль того, кто имеет зуб на моего брата.

— Я знаю, у кого навести о нем справки, и потом мы решим, что делать дальше.

— Хорошо, но давай только не спорить со мной насчет мер безопасности.

Анна обвила меня руками и поцеловала: очень нежно и долго. А потом прижалась ко мне и тихо проговорила:

— Сашенька, счастье ты моё ненаглядное. Да разве я когда спорю с тобой? Ты же мой господин и повелитель. Я всегда готова тебе подчиняться во всем. Делай, как ты считаешь нужным и правильным.

На этом наш разговор закончился, в спальню залетел ураган — Ксюша.

Следующим утром я спозаранку отправился к сербам. Старший из приехавших в гости был есаул Михаил Бишович, высокий статный мужчина, писаный красавец с полуседой шевелюрой, от которого, наверное, сходили с ума сотни женщин, настолько он был хорош.

Его очень хотела женить на одной из своих внучек Елена, и похоже, что он ничего не имел против такого варианта.

Вот с этим бравым есаулом я и решил откровенно поговорить о своей проблеме.

Крутить задом и что-либо недоговаривать я не стал и откровенно все ему рассказал, спросив, сможет ли он сейчас, пока находится в отпуске, обеспечить безопасность мне, Анне с дочерью и всем нашим людям. И второе, что меня очень интересовало, сумеет ли он подготовить так нужных мне бойцов.

Михаил ответил мне не сразу, какое-то время он сидел и периодически крутил, как бы в недоумении, своей полуседой головой, накручивая кончик уса.

— Об этом турке много легенд уже ходит на Кавказе. Его даже горцы не любят. И если кому-то удастся свернуть ему шею, то этому человеку будет рукоплескать не только вся Кавказская армия, но и наши соперники.

Есаул оставил в покое свой ус и выпрямился во весь свой немалый рост.

— Я не спешу опять снова оказаться на Кавказе, и при необходимости мы можем спокойно задержаться, — есаул поднял голову и усмехнулся. — Мне лично велено без жены не возвращаться. А нужных людей я за три месяца подготовлю. Среди наших гайдуков уже сейчас есть такие, что вполне справятся, если с ними позаниматься немного.

— Хорошо. Твои слова я полагаю надо расценивать как согласие?

— Да, Александр Георгиевич, вы меня правильно поняли. Конечно, я согласен вам помочь.

— Тогда займись организацией охраны имений сегодня же. Сделай так, чтобы сюда даже муха проникнуть не могла без нашего разрешения.

— Нет, этого я вам обещать не могу. А вот что ненужные люди здесь не окажутся, будьте спокойны, это я вам гарантирую. Только у меня вопрос, ваших молодых крепостных можно будет привлекать?

— Даже нужно.

Я решил, что Анна без крайней необходимости не будет покидать Сосновку и всякими делами мне придется заниматься самому.

На следующий день, увидев меня в Калуге, господин жандармский начальник, как обычно, любезно раскланялся, неожиданно с ухмылкой кивнул на четверку гайдуков, сопровождающих меня, и спросил:

— Вас можно пригласить на ужин в ваш ресторан?

— Конечно, господин подполковник.

— Тогда я вас приглашаю, скажем так, сегодня к семи часам.

Я был уверен, что господин жандарм хочет поговорить со мной на какую-нибудь интереснейшую для меня тему и не ошибся.

Официанты сразу же подали закуски и напитки, буквально только мы успели расположиться за столом. Объяснять им ничего не надо, да и я еще заранее объявил Вильяму о нашем совместном ужине. В частности, попросил, чтобы сестры появились сразу же, а не после приличного разогрева публики. Обычно они начинали работать примерно часов с восьми.

На закуску подали моченые яблоки, типа будущей антоновки, квашеную капусту, расстегаи с начинками из грибов и заливное ассорти: осетрина, белуга и судак.

Мне очень нравится, и возможно, это грубейшее нарушение каких-нибудь кулинарных канонов, но пусть это будет моя блажь как хозяина ресторана. Хотя гостям очень нравится, и редко кто его не заказывает.

Ароматнейшую уху из нескольких сортов рыбы подали на первое, и, попробовав её, подполковник Дитрих улыбнулся:

— Ваши повара, Александр Георгиевич, какие-то волшебники. Я несколько раз пытался угадать, какие сорта рыб они используют, но каждый раз ваш метрдотель с суровым видом отрицательно качает головой, а потом с любезнейшей улыбкой говорит, что я очередной раз не угадал.

— Это их работа, и поваров, и метрдотеля. Не сердитесь на него, Карл Оскарович.

— Я не сержусь, — усмехнулся жандармский офицер. — Он у вас свободный человек. Вы, Александр Георгиевич, насколько я знаю, соизволили дать ему вольную?

«Вот мы и вступили на минное поле, — подумал я, и внутри у меня появился холодок. — Любой офицер в таких чинах и на такой должности в первую очередь жандарм, а потом все остальное».

— Да, ему и его будущей жене. Они, как и мы с Анной Андреевной, сразу же после Крещения обвенчаются.

— Это хорошо. Я буду с вами откровенен, очень многие неодобрительно смотрят на вас, считают ваше поведение вызывающим. Поэтому это замечательно, что Анна Андреевна станет госпожой Нестеровой.

На этом господин Дитрих взял паузу, чтобы насладиться ухой. Разговор продолжился во время перемены блюд и их подачи.

На второе подали жареного судака с гороховой кутьей. Господин жандарм попробовал её и опять заговорил, как и после пробы первого блюда:

— Наш Государь неодобрительно отзывается об освобождении крестьян. И это, конечно, суверенное право каждого помещика, на которое Николай Павлович, как первый дворянин империи, не собирается покушаться. Да это и невозможно сейчас, по крайней мере, я так считаю. У каждой неограниченной власти, как ни странно, есть границы, которые она никогда не переходит, если, конечно, не желает рухнуть.

Разговаривать с любым жандармом сейчас в России надо очень осторожно. Я как-то последнее время неожиданно начал вспоминать, чему учили в советской школе на всяких историях и литературах, а затем и в других учебных заведениях, и, наверное, могу многим рассказать кучу всякого интересного о нашем Царе-батюшке.

— В том, что вы дали вольные своим дворовым или невестам ваших приближенных, пусть они даже и из крестьян, ничего такого нет. Многие помещики дают вольные своим старым слугам. Но всё вместе, что вы делаете, выглядит очень интересно, поэтому будьте осторожны. И советую вам: прекратите, хотя бы на время, раздавать вольные. Это может насторожить нашего императора, потому что вы помимо своего бизнеса делаете еще много необычного.

И тут я решил пойти ва-банк и открытым текстом спросил:

— Карл Оскарович, что вы думаете о господине Каневском?

Подполковник Дитрих отложил ложку и откинулся на спинку своего стула.

— Интересно бы знать, как вы узнали о его приезде, — при этом подполковник сделал ударение на слове «вы».

При этом он так посмотрел на меня, что ответ после этого подразумевался только честный.

Жандармский подполковник, конечно, очень опытный человек. Будь мне действительно двадцать с небольшим, у него бы наверняка прокатило. Но мне-то не двадцать.

— Карл Оскарович, я вам не отвечу на этот вопрос. Скажу только одно. Я узнал об этом случайно и до вчерашнего дня даже не подозревал о его существовании. Но что-то подсказывает мне, что этот человек представляет для меня опасность, и я постараюсь выяснить, какую.

— Чтобы вы не ломали дров, я расскажу вам, кто этот человек и какую опасность он представляет для вас.

Подполковник решил опять сделать перерыв в нашей беседе и вернулся к ней, когда мы справились с десертом и перешли к чаю.

— Полагаю, вы знаете, что этот господин, будучи гвардейским офицером, отличился в последнюю турецкую войну и на глазах Государя был ранен. Он долго лечился и на военную службу не вернулся. Имение его родителей на юге Жиздринского уезда больших денег ему не приносит. Жена от него не просто ушла, но и официально развелась, унеся с собой достаточно богатое приданое. И с некоторых пор источником его доходов стала карточная игра.

— И мои братья проиграли ему достаточно большие суммы.

— Нет, только Василий. Старший брат каким-то образом избежал этой участи.

— Но какие у господина Каневского могут быть претензии, если долг уже, скорее всего, уплачен или это будет сделано в ближайшие дни?

— Это самое интересное. Похоже, что его совершенно не интересуют эти деньги. И он начал предпринимать действия, могущие помешать вам. И эта история имела бы все шансы остаться частной, затрагивающей, возможно, интересы только вашей семьи, но неожиданно выяснилось, что этот господин имеет отношение к очень неприятному факту Кавказской войны и интересам Российской империи в Европе. И поэтому меня срочно назначили на мою нынешнюю должность.

— И поэтому у меня так хорошо идут дела в Калуге, — закончил я мысль господина Дитриха.

— Да.

— А вы знаете, мне один человек сказал, что царские милости могут быстро кончится, и у меня может начаться не черная полоса, но довольно-таки…

— Этот человек явно мудрый. А полоса, возможно, будет всего лишь серая, по крайней мере, я так думаю. Если вы, конечно, проявите осторожность и не наделаете глупостей.

— Вы знаете, Карл Оскарович, мне дали, например, совет осторожнее быть с вольными грамотами.

— Совет мудрый, и я вам советую ему последовать, тем более что я тоже вам его дал. И еще послушаться другого моего, — мой собеседник выбил пальцами барабанную дробь, — пожелания: будьте предельно осторожны. Некоторые личности опасаются, что вы можете пострадать, и они бы очень этого не хотели. У меня людей для этого сейчас явно недостаточно, и очень хорошо, что вы сделали такой сильный и хитрый ход, пригласив к себе сербов. Больше я вам ничего сказать не могу, просто не имею права. Только прошу вас, не предпринимайте больше никаких действий, могущих вызвать неудовольствие Государя.

— Типа освобождения своих крестьян? — уточнил я.

— Да, — подтвердил господин жандарм, — и уж тем более не обещайте этого другим. Это очень болезненная тема для Государя. А когда в моих донесениях, а вы, надеюсь, понимаете, что о каждом случае освобождения доносится в Петербург нашему шефу, слишком часто фигурируют ваши освобождения, то эта информация неизбежно доходит до императора. А если вам уж очень хочется освободить своих крестьян, я вам могу посоветовать, как это сделать.

Сегодня я ожидал услышать что угодно, но только не совета, как освободить крестьян.

Карл Оскарович не смог отказать себе в удовольствии насладиться моим искренним изумлением и поэтому сделал достаточно долгую паузу, как бы предоставляя мне время, чтобы собраться.

— При жизни вы своих крепостных не обидите. Я в этом уверен. А чтобы быть уверенным, что этого не случится после вашей кончины, оставьте завещание, что все ваши крепостные получают личную свободу после вашей смерти. Долгов у вас нет. Ваши официальные наследники сейчас — две маленькие девочки в Ярославле, если я не ошибаюсь. Оставьте своим крестьянам их нынешние наделы, а все остальное завещайте продать. Ваши имения стоят сейчас очень дорого, денег с их продажи хватит и на уплату пошлин за крестьян, и ваши племянницы окажутся не бедными. Притом у вас есть еще ваше заведение, — подполковник показал рукой на зал, — шахта и доля в «Обществе».

— А вы не можете сказать имя-отчество этого господина? — спросил я.

— Конечно могу, его звать Михаил Федорович, — ответил господин Дитрих. И неожиданно выдал такую тираду, что я почувствовал, как у меня глаза стали очень и очень большими.

— У меня и моих предков до четвертого колена никогда не было крепостных. Мы всегда служили за жалование. Деду удалось приобрести доходный дом в Риге, а отец на приданое матушки — второй. Это источники моего дохода кроме жалования. И мне лично более чем хватает. К крепостному праву я отношусь крайне отрицательно и считаю, что это оковы на ногах России.

Оставаться в Калуге я не стал и, несмотря на позднее время суток, поехал в Сосновку. Фонари на карете, а самое главное — Луна и яркие звезды хорошо освещали мой путь.

Всю дорогу я думал о том, как всё странно получается. Я всегда был человеком аполитичным и никуда не лез.

И здесь, после попаданства, я не собирался никуда встревать. Но встрял, да еще как, и, похоже, становлюсь чуть ли не каким-то рэволюционэром, по крайней мере, близок к тому, чтобы вызвать неудовольствие императора Николая Павловича.

И мне сегодня пришлось выслушать много таких откровений, что голова кругом идет.

Глава 13

Спокойствия по дороге домой у меня не было. Нас всего семеро: четверо конных гайдуков, Андрей с кучером-гайдуком и я. Устроить в ночи засаду и перебить мою охрану совершенно несложно. И можно все так устроить, что мы даже не дернемся.

Мест для этого предостаточно, где можно подпустить нас метров на десять и почти в упор расстрелять.

Такие же мысли похоже были и у сотника Драгутина Милошевича, второго офицера-серба, приехавшего к нам в поисках невесты. Он в каждом подозрительном месте останавливался и долго слушал и осматривал окрестности. Три раза спешивался и уходил один вперед, проверяя дорогу.

В Сосновку мы в итоге вернулись уже за полночь. Анна с Ксюшей не спали, ожидая меня.

Анна читала дочери сказки Пушкина и еще из какого-то незнакомого мне сборника.

Ксюша тут же поцеловала меня на ночь и убежала спать, зевая на ходу.

— Саша, я так волновалась, давай ты не будешь больше в Калуге задерживаться до такого позднего часа.

— Анечка, ну как ты это представляешь? Сейчас зима, со дня на день зимнее солнцестояние, и дни самые короткие в году. Чтобы мне приезжать еще засветло, надо выезжать чуть ли не в полдень.

— Да я все понимаю, но я же слабая женщина. Ты не представляешь, как я устала быть сильной за это время, что была одна. Ты будешь ужинать или уже слишком поздно?

— Анечка, я же с Карлом Оскаровичем ужинал. Единственное, от чего не отказался, так это от каких-нибудь трав, которые заваривает Пелагея.

— Так она тебя тоже ждет, — улыбнулась Анна. — Да и её сын тебе служит.

Пелагея тут же принесла целых три стакана каких-то заваренных трав.

— Вот это, — она подала мне первый и теплый стакан, — усталость с дороги снять, а это, — Пелагея показала на два других стакана, поставленных ею у прикроватного столика, — выпьете с Анной Андреевной перед сном.

Травы, заваренные Пелагеей, были очень приятными на вкус, даже немного сладковатыми, и усталость начала уходить чуть ли не с последними глотками. А через несколько минут я почувствовал прилив сил. И не только физических, но и специфических мужских.

«Сегодня у нас наверное будет опять ночь сумасшедшей любви», — подумал я, но Анне ничего говорить не стал, пусть это будет для неё приятным сюрпризом.

— Саша, давай сейчас не будем ничего обсуждать и сразу же ляжем спать. А все дела отложим на завтра, ты, надеюсь, не планируешь утром куда-нибудь ехать?

— Обязательно планирую, в Торопово и объезд имений, — засмеялся я. — Но ты же составишь мне компанию?

В постель мы с Анной легли, да вот со сном как-то сразу не сложилось. Зато я опять показал себя гигантом в интимных делах, и часа через три никакие сонные травы нам не потребовались, и счастливые и утомленные мы, наверное, одновременно заснули.

Удивительное дело, но проснулись мы тоже одновременно. Анна подняла голову и счастливо улыбнулась.

— Я, когда осталась одна, думала, что жизнь кончилась и мне придется весь свой век коротать в одиночестве. Разве я могла представить, что моё счастье находится так рядом. Ведь мы же наверняка встречались случайно в Калуге. А ты зачем-то в Париж поехал, неужели совершенно не чувствовал, куда тебе на самом деле надо ехать? — Анна ну совершенно искренне раскинула в недоумении руки.

— Знаешь, Анечка, я до поездки в Париж был таким….

«А каким я был до поездки в Париж?»

Сашенька первого разлива наверняка у Анны вызвал бы, скорее всего, даже какое-нибудь брезгливое чувство, а я настоящий с ней никак встретиться не мог. Нас отделяли друг от друга чуть ли не два столетия.

— Думаю, что я бы у тебя интереса не вызвал, — я обнял Анну и нежно поцеловал. — Из Парижа я вернулся другим человеком.

— Тогда хорошо, что мы с тобой не встретились в те времена, — Анна ответила мне тоже поцелуем. — Давай вставать?

Подъем у нас получился очень поздний, но все равно мы встали раньше Ксюши, которая, похоже, собралась спать до полудня.

Поздний завтрак у нас состоялся в десять часов утра, и мне очень приятно было сидеть за столом и видеть, как Пелагея с Антониной, кухаркой Анны, порхают вокруг нас, желая накормить нас как можно лучше.

Анна решила не откладывать решенное дело и начала переводить свою дворню к нам в Сосновку. Её камердинеры и кучер всегда при ней, и перевести, по большому счету, надо только кухарку, дворецкого и дворника, который, как и у нас, еще и истопник.

Только вчера во время разговора с подполковником Дитрихом я понял еще одну причину, почему дворня у помещиков, как правило, бессемейная. И она, скорее всего, основная.

Многие помещики, а скорее всего даже большинство, дают своим слугам вольные за выслугу лет. И эта выслуга должна составлять не менее двадцати пяти лет. Но реально речь идет не о выслуге лет, а о возрасте прислуги.

Когда они достигают возраста пятидесяти и более лет, то многие уже сами становятся обузой. Вот тут «благодарные» баре и делают красивый жест: дают вольную за верную многолетнюю службу. А реально спихивают часто в никуда человека, много лет гнувшего на барина спину.

Вольные дают ведь не на одного человека, а чаще всего на всю семью. Дал я, например, волю мужику, и тут же вольными становятся его жена и дети. А дворовой мужик семьи не имеет, поэтому помещик, освобождая его, имеет еще и выгоду. Подлая система, надо сказать.

Мы уже заканчивали пить чай, и я думал, с чего начать свой осмотр имений, как удивленная Пелагея доложила, что из Калуги прибыл очень странный посланец от Вильяма. И это был Петруха, половой с почтовой станции на дороге из Москвы.

Он поклонился до земли.

— Вот, барин, решил все-таки уйти к вам. Целый рубль занял, чтобы расплатиться и к вам уйти. Примите, ваше благородие.

— Приму, только я не благородие, а Александр Георгиевич.

— Понятно, Александр Георгиевич, чего же тут не понять.

Первым делом я решил поехать к сербам. К моему огромному изумлению, ровно пятьдесят мужчин от восемнадцати до пятидесяти были заняты боевой подготовкой под руководством офицеров-сербов. Помимо этого, десяток сербов нес службу вокруг имения.

Приглядевшись, я увидел, что среди совсем молодых боевую грамотность постигают и несколько русских молодых парней.

Ученики были разбиты на две неравных группы. В первой, где занятия проводил есаул Михаил Бишович, было ровно тридцать пять человек, и здесь были только молодые ребята. В том числе и все русские. Это, как я понял, было что-то типа курса молодого бойца.

Со второй группой из семнадцати человек занимался сотник Драгутин Милошевич. И это были, судя по всему, опытные бойцы.

Увидев нас, сербы-офицеры остановили занятия и, подойдя, поприветствовали в соответствии с уставами российской императорской армии.

Я, ответив на приветствие, попросил Михаила:

— Господин есаул, возьмете себе в обучение еще одного человека?

— Как прикажете, Александр Георгиевич.

— Повернувшись в седле, я подозвал Петруху.

— Пойдешь?

Бывший половой аж замер на месте от неожиданности.

— Пойду, Александр Георгиевич, конечно пойду.

— Ну тогда давай, представься своему командиру. Ты же сын солдатский, должен уметь.

Петруха неумело сделал два шага в сторону Бишовича, сорвал с головы шапку и вытянулся в струну.

— Господин есаул, Елагин Петр, сын Захаров, готов приступить к подготовке в вашей команде.

— Молодец, Елагин Петр Захарович, — хмыкнул в усы есаул.

Повернувшись к своим, продолжавшим отработку строевых приемов, он дал команду прекратить занятие и построиться в одну шеренгу.

После этого есаул двум своим начинающим гайдукам приказал перейти к Милошевичу, а Петру Елагину встать в строй.

— Я сегодня планирую часа три-четыре позаниматься после обеда, это твои планы не нарушит? — мои занятия пока всегда внеплановые.

— Конечно, нет.

— Хорошо, не буду мешать, продолжайте.

Петр Елагин остался обучаться на гайдука, а мы с Анной продолжили инспекцию имения. Взрослых у сербов я почти никого не застал, все при делах.

Положением дел в имении я остался очень доволен. Пантелей, Сидор и Серафим — молодцы, и каждый на своем месте.

Пантелей руководит на коровнике. Тридцать четыре коровы, на которых любо-дорого посмотреть. Глаз радуется. Все пока доятся, и надои увеличились самое малое на треть, половина из них в течение месяца пойдет в запуск. Еще десять коров в запуске и пять нетелей, которые, по мнению Пантелея, должны стать неплохими коровами.

Среди них и последняя телка Степаниды, которую она лично привела на господскую ферму два дня назад.

Корова — первая из потомства Степаниды — обещает стать рекордисткой, и по мнению Пантелея, она в этот свой первый отел даст не меньше тысячи ведер молока.

Тысяча ведер — это просто фантастический результат, в переводе на знакомые мне меры объема это больше двенадцати тысяч литров.

— Ты прямо такие цифры называешь, Пантелей, что оторопь берет. Где в мире такой результат показывают?

— А что нам мир, Александр Георгиевич? Нет ни у кого в мире такого? Значит, мы впереди всех. Да только у Николая Николаевича были результаты и до двух тысяч.

— Две тысячи? — я покачал головой. — В такое даже не верится.

Если у нас будет стадо, которое будет давать, как обещает эта корова, то это будет бомба. От десяти тысяч литров до пятнадцати за одну лактацию. Это даже в покинутом мною времени очень достойный результат.

— Как твой Кудряш поживает? — спросил я о быке-производителе, любимце Пантелея.

— Хорошо, трудится как положено. Деревенские коров стараются к нему приводить. Я, Александр Георгиевич, народу не отказываю, — с какими-то виноватыми интонациями доложил Пантелей.

— Правильно делаешь. Пусть и в наших деревнях тоже хорошая скотина появляется.

Сербы традиционно любят разводить свиней, и у них это неплохо везде получается. К моему большому удивлению, у нас за это взялась сама домачица Елена. Она набрала большую бригаду, и они взялись окончательно отремонтировать все ветхие строения на хозяйственном дворе Сосновки, несмотря на зиму.

И на свинарник имения приятно смотреть, осталось только завести достойное поголовье. С Сидором и Антоном Елена уже обошла обе деревни и знает, у кого есть продуктивные свиньи.

Осталось самая малость — завести для начала потомство этих хрюшек у нас. Для этого требуется мое вмешательство — решение о приобретении первого поголовья. Сидор уверен, что я просто распоряжусь купить у мужиков тех поросят, которых приглядела Елена.

— Елена, вы выбрали поросят, которых, на ваш взгляд, надо приобрести для новой фермы? — мой вопрос звучит как шекспировское «Быть или не быть?». Анна даже рассмеялась.

— Выбрала, Александр Георгиевич, особенно у сапожника хорошие поросята, наверное, самые лучшие. Он сказал, что вы велели ему всех маток одного опороса оставить для вас.

— Велел, молодец, что помнит. Давайте, покупайте поросят.

— А по какой цене прикажете?

— А как на рынке в Калуге. Скиньте на дорогу немного и покупайте. Кто как пожелает, живыми деньгами или в зачет платежей. Если деньгами, то новыми: и медными, и депозитными билетами. Ассигнациями и старой медью не рассчитываться. А в Торопово, — я обратился к Антону, — как дела обстоят? Не обижается народ, что всех коров в Сосновку забрали?

— Не, Александр Георгиевич, на вас не обижаются. Вот на него, — Антон кивнул на Пантелея, — народ обижается. Как появится, так сразу же ругается. Лентяем обзывает.

— Это как так? — я с удивлением посмотрел на Пантелея.

— Так ведь у них же там еще скотина стоит, которая для забоя намечена. Так они не спешат её забивать. А ведь скоро и туда надо будет новых коров ставить, здесь, — Пантелей ткнул посохом, на который опирался, в сторону коровника, — места не будет. Еще тройку, ну пяток телят есть куда ставить, а остальных куда? А ведь там еще ремонт надо делать.

— Но это же не от нас зависит, — Антон с раздражением всплеснул руками. — Как Серафим дает добро, так мы и режем.

— А что у Серафима проблемы? — я в недоумении повернулся к Сидору.

— Да не то что проблемы, а народу у него маловато, а самое главное — холодильников мало.

— А Савелий со своими где?

— Завтра должны из Юхнова вернуться, — с ноткой недовольства ответил Антон.

— Вернутся, сразу же начинайте строить штуки три, а то и четыре больших холодильника. Народу хватает, да и кое-что и остановить на несколько дней можно. Холодильники надо по-стахановски построить.

У нас уже все знают, что в моих устах означает «по-стахановски», и не спрашивают.

А потом, под твою ответственность, Сидор, Серафиму людей надо подкинуть, и по-быстрее с мясом управляться надо. У нас в имении отдыхает уникальный мастер-печник из Куровской. Через дня три он уедет обратно. Так за эти дни, что он здесь, показать ему все печи по максимуму и спросить совета, как лучше новые выкладывать, особенно у сербов и в коптильном цеху.

В молочном цеху все было отлично: небольшое кирпичное помещение, пять на пять метров, еще неизвестно с какой целью построенное дедом и много-много лет стоявшее в запустении, было приведено в порядок, и Настя, ставшая у нас главной молочницей, великолепно справлялась в нем со всем молоком, поступавшим с коровника. Василий сделал уже четыре сепаратора, и их вполне хватало для переработки получаемого молока.

Еще один сепаратор Василий сделал для своей семьи, и Степанида сепарировала и своё, и соседское молоко.

Тороповское хозяйство было побогаче и поухоженнее. В Сосновке, конечно, все привели в порядок, но все равно было видно, что все эти постройки достаточно старые.

А в Торопово все было еще свежее. Все хозяйственные постройки были обновлены после возвращения хозяина с военной службы по завершению польской кампании.

Поэтому тот же коровник не требовал никакого капитального ремонта, навести элементарный порядок, почистить, просушить и подмести — и всё. Поэтому Пантелей не совсем прав со своими претензиями.

Доярки и все прочие, работающие на коровнике, не скрывают своей озабоченности: от большого стада остались рожки да ножки. Да и те переведены в Сосновку. И все они остаются не у дел. В коровнике еще стоит скотина, но вся она пойдет под нож.

— Ну, что, мужики и бабоньки! Небось червячок гложет, а что такое барин задумал? Не останетесь ли без работы и куска хлеба?

— Нет, барин, таких мыслей нет. Вон этот, — молодой плечистый мужик, начавший говорить, ткнул пальцем в сторону Пантелея, — говорит, что у нас просто поголовье поменяется. Сначала телята будут, а потом и быки с коровами.

— Правильно говорит, вы только реально с забоем не тяните, зима все-таки на дворе, пока просохнет, но одна неделя пройдет, да и лишний раз не мешает пробежаться, посмотреть. Может, где и ремонт требуется.

Свинарник мне тоже понравился, он не очень большой, но тоже крепкий. И свиньи вполне годятся, я бы отнес их больше к мясо-сальным. И на мой взгляд, с ними вполне можно работать в этом направлении.

Но особенно меня впечатлил птичник. В нем была вся местная птица: куры, утки, гуси, но и экзотические еще для России индюки.

Больше всего меня поразило, что одна молодая птичница спросила у меня:

— Барин, Иван Петрович просил смотреть и примечать, какие куры несутся чаще, у каких яйцо крупнее и всякое другое. Я это примечала и записывала, а барин потом мои записи читал. Надо мною некоторые смеются, слова плохие говорят.

— Как тебя зовут, милая? — я даже сразу не нашелся, что сказать.

— Фросей, барин.

— Ты, наверное, грамотная?

— Да, барин, старший брат, солдатом был. Как вернулся — научил всех сам.

— Ты, Фрося, записи свои храни, мне потом покажешь и продолжай за птицами присматривать.

Глава 14

Я для себя считал необходимым заниматься по два часа верховой ездой, стрельбой и фехтованием, что в сумме составляет, естественно, шесть часов.

Но господа казачьи офицеры предложили мне для тех же шести часов другую разбивку: стрельба — два часа, по часу — верховая езда и фехтование и два часа — обучение искусству воина-пластуна. Над этим предложением я думал недолго и почти сразу же согласился.

Со стрельбой и верховой ездой всё оказалось достаточно просто. Чемпионом в этих видах, надо честно признать, мне стать скорее всего не светит, но довольно-таки быстро я освоил азы, а дальше — только тренировка.

Проще всего, конечно, было со стрельбой. Я быстро вспомнил всё, чему меня учили в Советской Армии, и в совокупности с уроками, полученными от господ офицеров, у меня очень быстро стало вполне прилично получаться.

На последнем занятии перед Рождеством я на контрольной стрельбе из пистолета выбил пятьдесят восемь из шестидесяти, а потом дважды повторил этот результат, а в третий раз превзошел его на единицу.

Стрелял я из новейшего оружия: первого капсюльного револьвера, известного как «Кольт Патерсон». Сэмюэль Кольт в 1836 году запатентовал и начал производство своего первого капсюльного револьвера, и какими-то неисповедимыми путями целых четыре штуки этого революционного оружия оказались в руках моих учителей.

Когда я отстрелялся, сербы переглянулись, и Драгутин сказал мне:

— Вполне возможно, что мы сможем составить вам компанию в вашей поездке на Кавказ. Но в любом случае один из револьверов, Александр Георгиевич, в вашем распоряжении.

После этого я стрелял и из кремнёвого пистолета образца 1839 года, стоящего на вооружении русской армии. Вся проблема была в том, что двадцать метров — это наверное предел, с которого я могу гарантированно попадать в цель из оружия XIX века. Возможно, что лет через двадцать-тридцать, когда появятся пистолеты с унитарным патроном, я смогу научиться точно стрелять и на больших дистанциях. Но сейчас — двадцать метров, и ни сантиметра больше.

Со стрельбой из штуцеров всё оказалось проще. Как только мне покорились пистолеты, тут же пошла стрельба из штуцеров, а затем и из ружей, стоящих на вооружении русской армии. И, по мнению казачьих офицеров, мне надо было просто стрелять и стрелять, набивая руку на приемах стрельбы, начиная с непростого заряжания.

Глупых вопросов о том, как в руки казачьих офицеров попали револьверы Кольта, я задавать не стал. Но отметил, что эта парочка — ребята очень непростые.

В верховой езде тоже надо было тренироваться и тренироваться, и я был уверен, что к весне у меня с этим проблем не будет.

С фехтованием дела шли намного хуже. В этом деле мне пришлось начинать с самых азов. Но учителя были очень хорошие, и я рассчитывал, что они меня к весне обучат вполне прилично железякой махать.

А вот пластунское дело — это была песня. Самое интересное, что я, оказывается, многое знал и кое-что даже умел. Нужда заставила меня напрячься и быстро систематизировать ту кашу, которая была в голове. Происхождение этой каши — книги, фильмы и прочее, что я видел и читал в своей прежней жизни.

Милош и особенно Драгутин были отличными учителями и методистами, а я, используя кашу в голове и будучи очень мотивированным товарищем, ловил всё на лету и оказался очень и очень обучаемым.

Но, несмотря на всё это, пластунская наука оказалась самой сложной и тяжелой. Вдобавок ко всему, на дворе стояла зима, и обучение многим премудростям было еще тем испытанием. Например, искусство ползать или окапываться, а вернее, закапываться. Мне почему-то это давалось труднее всего.

Но Милош безапелляционно заявил, что мне почти со стопроцентной вероятностью придется оказаться в горах, где снег лежит круглый год, и это умение может оказаться самым главным.

Поэтому я старался заниматься как можно больше и чаще и ставил эти занятия на первое место.

И к Рождеству у меня уже были первые успехи, особенно в стрельбе и верховой езде. По мнению Милоша, я уже стреляю как средний русский офицер и сижу в седле на твердое «хорошо».

За четыре дня до Рождества пришли первые обозы из Москвы с частями и деталями двух паровых машин: одна — на шахту, а другая — в Воротынск.

Естественно, мне пришлось отложить абсолютно всё и заниматься только началом их установки и монтажа.

Заводские господа оказались людьми слова и командировали необходимое количество своих людей.

На шахте как раз буквально за день закончили все работы по подготовке фундамента под первую паровую машину. Его готовил Серафим Михайлович. Основу составляли камни, которые собирали на полях привлеченные мужики, бабы и старшая ребятня Куровской. Это дело было платным, и проблем не возникло; нужных камней, несмотря на зиму, было собрано более чем достаточно.

Сергей Александрович Орлов, инженер Александровского завода, возглавляющий бригаду приехавших заводчан, был в восторге от построенного фундамента и сказал, что ничего подобного он еще никогда не видел.

— Полагаю, Александр Георгиевич, что ваш мужик построил что-то из категории вечного. Я посмотрел печи, выложенные им много лет назад, и однозначно: ни вода, ни ветер, ни огонь этот монолит разрушить не могут. Только какой-нибудь катаклизм типа катастрофического землетрясения.

Поэтому работы на шахте сразу же начались в хорошем темпе. Чего нельзя было сказать о Воротынске. И мне пришлось в пожарном порядке туда отправлять Серафима Михайловича.

Рождество, Святки, Крещение пролетели как один день. Всё было настолько необычным и непривычным, что я ощущал себя как попавшим в какую-то сказку. Никакие фильмы, книги, исторические реконструкции и тем более реалии этих праздников, знакомые мне по жизни в двадцать первом веке, не могут и близко передать то, чем эти праздники были в реальности в девятнадцатом веке в Калужской губернии.

Подготовка к праздникам началась чуть ли не с начала рождественского поста. Особенно бросались в глаза целые обозы с птицей, шедшие на Москву. В основном везли гусей, но была также и остальная птица.

Перед самим Рождеством и на Святки не было никаких признаков и даже намеков на поразивший нашу губернию голод. Конечно, его острота была снята благодаря Анне Андреевне и другим купцам, проявившим в этом году потрясшую общество сознательность. Но больше всех потряс и меня лично купец Самохвалов.

Дмитрий Тимофеевич в губернию зерна привез почти столько же, сколько и Анна. Конечно, никто из купцов не понес убытков от этого, но на фоне того, сколько они могли иметь при другом раскладе, это действительно было благотворительностью.

Как утверждает одна поговорка — дурной пример заразителен. Но в нашем случае всё сработало наоборот. Известие о «дурном» примере калужских купцов быстро разошлось по другим пострадавшим губерниям, и местному купечеству в них не оставалось ничего другого, как последовать примеру калужан.

И по информации господина Иванова, а он, как говорится, держал руку на пульсе, голода, конечно, избежать не удалось. И кое-где едят хлеб с лебедой. Но голодных смертей нет и, тем более, страшного — каннибализма и поедания трупов.

Он безапелляционно заявляет: пусть с лебедой, но хватит до весны. И почти сто процентов — будет что сеять.

Но это всё не про нас. В моих владениях — полная чаша. И это всё благодаря Александру Георгиевичу Нестерову, его расторопности, умению хозяйствовать и щедрости.

Мало того, что у нас итоги уборочной были намного лучше других, так по моему приказу осенью закупились мясом и многим другим, что было на рынке.

А уж Анна Андреевна отшлифовала ситуацию, завезя перед Рождеством в уже скуднеющие амбары зерно, привезенное из губерний Новороссии.

А самое главное, она сдержала обещание и завезла семенное зерно.

Особых проблем не чувствуется и в Калуге. По уездам — скромнее, но голода не чувствуется.

Традиции ёлки на Рождество еще нет, пока это исключительно столичное явление, да и то только среди знати и состоятельных горожан.

А вот рождественские базары начали кипеть и бурлить за несколько дней до праздника. Везде как из-под земли стали появляться ледяные горки, многие из которых — настоящие произведения искусства.

Рождество мы решили провести в Сосновке. Как и везде, у нас к празднику начали готовиться заранее, но в этом году он несколько особенный. Сосновка и Торопово фактически начали становиться одним целым из-за моей покупки тороповского имения. Вдобавок, под боком поселилось три сотни сербов. Они, конечно, православные, но немного другие.

Дней за десять до Рождества ко мне пришли старосты и, неожиданно, вместе с ними домоправительница Елена.

Барский дом в Торопово стоит пустой; я не собираюсь ничего с ним решать, пока не разрешится ситуация с Василием. За ним, естественно, тщательно смотрят.

В доме — огромная гостевая зала. С какой целью строители дома это сделали, мне неведомо, но она действительно огромная. По моему мнению, там смело можно разместить столы, за которыми сядут Торопово с Сосновкой, и еще место останется.

Эта гостевая зала занимала отдельное крыло дома.

Вот в этом огромном помещении пришедшая депутация попросила разрешения устроить рождественский стол. Ничего криминального в этом я не увидел и разрешил.

На Рождество я приказал закрыть трактир и ресторан, и все занятые в них утром рождественского сочельника поехали домой.

Только что было зимнее солнцестояние, и сочельник — еще один из самых коротких дней года. Поэтому он казался еще и бледным, словно выцветшим. Солнце, бледно-лимонное, не поднялось высоко и рано скатилось за черную щетину леса. Морозный воздух густел, становился хрустальным, и каждый звук — скрип полозьев по укатанной дороге, далекий лай собаки — звенел в этой тишине особенно отчетливо. К полудню из труб изб потянулись тонкие, прямые струйки дыма — топили печи для праздничной стряпни.

На деревенских улицах пахло по-особенному: не просто дымом и щами, а хвоей, воском от еще не зажженной свечи и медовым духом кутьи.

Этот запах создавался духом, который шел от каждой избы. В них не только готовили праздничное угощение, но и украшали перед праздником.

В красном углу, под образами, застилали стол чистой, грубого полотна скатертью, а под нее подкладывали пушистую солому — в память о яслях Вифлеемских. Под образа ставили необмолоченный сноп ржи — «дидух», чтобы урожай будущий был добрым.

В усадьбе тоже украсили красный угол, который был в столовой. Почти везде на подоконниках расставлены свечи, а стекла детвора разрисовала ледяными узорами.

В сочельник — строгий пост. До первой звезды — ни крошки во рту. Везде стоит тишина; во многих избах взрослые занимаются тихими домашними делами, мелкая ребятня нетерпеливо поглядывала в заиндевевшее окошко, где уже проступал синий вечер.

Мы посетили службу в нашем приходском храме в Торопово и не спеша отправились домой.

На небе, пронзительно-холодном и ясном, уже загоралась первая, крупная, как слеза, звезда, и в каждой избе на стол ставили горшок с кутьей.

Две наши кухарки подают горшок с кутьей Анне, и она ставит его на стол. Я, как глава семьи и всего нашего поместья, зажигаю лучину от угля в печи и подношу ее к лампадке перед иконой Спасителя. Теплый, живой огонек вспыхивал, озаряя лик, и кругом разливался трепетный, золотистый свет.

Я читаю молитвы и затем пробую кутью. За мной — все остальные: Анна с Ксюшей и вся наша дворня, которая собралась за столом. Первая ложка — за усопших, потом — за живых. Трапеза была постной, тихой, благоговейной: кроме кутьи, на столе стояла постная каша, грибы, рыба, кисель. То же самое происходит в каждой избе нашего имения.

После ужина до самой заутрени везде царила атмосфера спокойного, сосредоточенного предвкушения наступающего праздника. Дети слушали рассказы стариков о том, как в эту ночь животные говорят человеческим голосом, а вода в колодцах превращается в вино.

По крайней мере, это рассказывает Пелагея Ксюше и другим мелким нашей усадьбы.

А по деревенским улицам уже пошли колядовщики. К нам они обязательно придут, когда мы вернемся с праздничной службы.

Ночь казалась бездонной и звёздной. К полуночи вся Сосновка и Торопово, от мала до велика, потянулись к нашему храму. Он похож на большой резной терем, засыпанный серебром инея. В темноте мерцали огоньки фонарей, слышался мягкий скрип снега под валенками, сдержанный говор. Вся толпа сливалась у распахнутых дверей храма, откуда лился поток тепла и света и неслось мощное, стройное пение: «Слава в вышних Богу, и на земли мир…»

Сербы встречают Рождество в соответствии со своими традициями, но на службе они вместе с нами и весь рождественский день.

Рождественским утром мы собираемся и торжественно едем в Торопово. Следом за нами — вся деревня и сербы.

Морозное солнце играло на бриллиантовых искрах снега. Караван саней наполнил окрестности шумом и гамом.

На сельской площади перед храмом тороповские соорудили настоящий зимний парк для гуляний, основу которого составляют ледяные горки, на которой вовсю уже гуляет молодежь, к которой успела уже присоединиться и сосновская.

Гремя бубенцами и колокольчиками, по площади ходят ватаги ряженых — «славящих Христа», ребята и парни, завернутые в вывороченные тулупы, с вымазанными сажей лицами, изображают медведей, коз, чертей и цыган. Они шутками-прибаутками, с песнями-колядками, желающими здоровья и богатства, встречают каждые подъезжающие сани и подходящую семью.

Все заходят в огромный зал, где накрыты праздничные столы. Я не совсем понимаю, кто и когда это делал, так как и в санях, и среди подходящих тороповских — везде женские лица.

В зале стоит настоящий мясной запах: запечённой свинины и гуся. Он перебивает все остальные.

А за столами — такое изобилие, что у меня от неожиданности перехватило дух. Я просто не знаю и половины того, что стоит на столах.

Во главе стола — место для хозяина застолья, помещика Нестерова Александра Георгиевича. А рядом со мною — место для настоятеля нашего храма: отца Павла.

Перед нами стоят огромные запеченные гуси с яблоками. Мы с ним отрезаем лучший кусок — «хозяйский» — и отдаем: я — Анне, а батюшка — своей матушке Милице.

Гуси стоят на столах перед каждым большаком, главой семьи, и они делают то же самое.

Третий огромный гусь стоял перед Еленой, но отрезанный кусок она положила перед собой; также сделала и Степанида, и еще несколько деревенских женщин, по нужде или несчастью ставших во главе своих семей.

Общая праздничная трапеза удалась на славу; она длилась почти до самого вечера, прерываясь на гуляния на площади.

Ближе к вечеру в зале осталась только молодежь, которая продолжила рождественское гуляние, которое до этого бывало на «вечорках», когда в больших избах собирались парни и девушки нескольких семей. Девушки в своих лучших сарафанах, с косами, перевитыми лентами, гадали на суженого и выбегали на мороз слушать «перезы». Парни заигрывали с ними, затевая игры и хороводы. Мне было интересно, когда и где они все успели переодеться.

Мы возвращались к себе, и над нами, я смотрел вверх и видел как над нами висел холодный, как алмаз, рождественский месяц, а небо было усыпано мириадами звёзд, казавшихся такими близкими в эту святую ночь.

Я физически ощущал этот мир, полный веры, традиций и той особой, прочной, как дубовый сруб, радости, что рождалась из чувства общности, из труда и из светлой надежды на милость Божью.

Глава 15

Первые два дня Святок мы провели в Сосновке: нанесли визиты соседским помещикам, сами приняли нескольких гостей и поехали в имение Анны, затем на шахту, в Воротынск, а после этого в Калугу, где мы провели целых четыре дня.

От четырех святочных дней, проведенных в Калуге, у меня осталось только одно воспоминание — это было какое-то непрерывное гуляние. Мне даже показалось, что в нем нет ночных перерывов.

Череда непрерывных визитов, уличных гуляний, два застолья в набитом под завязку ресторане слились у меня в одно сплошное, даже не знаю, как это назвать. Но однозначно за эти четверо суток я спал, наверное, часов три.

Оставшиеся дни Святок в Сосновке мы постарались провести в спокойствии и тишине. Банально хотелось отдохнуть и подготовиться к нашему личному событию — венчанию.

А в последний день Святок приехала матушка Анны, и из Калуги приехала портниха, взявшаяся за пошив свадебного платья.

Негласные правила приличия гласили, что женщина-вдова может выходить повторно замуж только после истечения трех лет своего вдовьего положения. С этим у Анны как раз все в порядке: три года со смерти мужа прошли в конце октября. Неписанные правила поведения, правда, мы нарушили самым наглым образом, вернее даже сказать, просто проигнорировали, не скрывая наши отношения.

Но вот выходить повторно замуж в платье, демонстративно нарушающем традиции, Анна, естественно, не захотела, да это было и просто опасно. Такое нарушение строгих правил этикета гарантированно вызвало бы гнев императора, а оно нам надо?

Поэтому — закрытое платье из светло-серого дорогого шелкового крепа с единственным украшением — рюшем вдоль шлейфа, такие же светло-серые перчатки, скромная, но очень изящная шляпка таких же тонов и скромное украшение из черного жемчуга на шее, так называемые «слезы вдовы». В ушах — простые серебряные, но изящные небольшие серьги в виде двух сердечек. На плечах — пелерина, естественно, светло-серая.

Я буду одет тоже в соответствии с правилами этикета: в черном фраке, однобортном шелковом жилете, брюках-панталонах, заправленных в сапоги, белом воротничке с шейным платком, светло-серых перчатках и цилиндре.

Если будет очень холодно, то, конечно, будут шубы и меховые шапки, по крайней мере у меня; Анна, скорее всего, откажется из боязни испортить прическу.

У нас будет скромное венчание в соответствии с церковными канонами и, конечно, никаких свадебных торжеств, только скромный обед в кругу близких, которых у меня нет, а Анна пригласила Силантия с женой и, естественно, будет её матушка.

И это на самом деле главная причина, почему мы, вернувшись из Калуги, постарались вести тихий и размеренный образ жизни.

Крещенский сочельник — опять строгий пост. Мы, конечно, посещаем все крещенские службы, исповедуемся и причащаемся, участвуем в крестном ходе и водосвятии. Но затем для нас двоих — никаких праздничных трапез и всего прочего, связанного с праздником.

Мы готовимся к таинству венчания: строго постимся, опять исповедуемся и причащаемся. Анна с матушкой и Силантий с женой все эти дни находятся в тороповском господском доме. Дворня поддерживает его в идеальном состоянии.

Накануне, во вторник седьмого января, мы снова исповедуемся, и утром восьмого на Божественной Литургии причащаемся.

А затем после службы отец Павел венчает нас. Всё очень скромно, никаких торжественных свадебных поездов, присутствуют только мы, естественно, батюшка, матушка Анны, мой свидетель Андрей Григорьевич Иванов, свидетель Анны Силантий и Ксюша. Она вместе со своей няней стоит немного сбоку и сзади Анны. В процессе девочка несколько раз берет свою маму за руку.

Также присутствуют жены наших свидетелей. Они скромно стоят в стороне.

Церковь признавала повторный брак, но рассматривала его как послабление, как «утешение немощи человеческой», а не как идеал. Первый брак — благодать, второй — терпимость ради милосердия и помилование. То, что у Анны маленькая дочь, оправдывало второй брак — «мне нужен защитник для дочери» — и уменьшало осуждение со стороны общества.

Обряд был упрощённым и менее торжественным. Я ничего не имел против такого чина венчания и даже был этому рад. Ведь по большому счету и у меня это не первый брак. Но самое главное, я никогда не считал это поводом устраивать торжества и гулянки.

Еще в детстве я услышал от кого-то из очень старших, что семейная жизнь — это тяжелый совместный труд, и как-то не комильфо устраивать праздник перед его началом. Просто чтобы не было стыдно, когда всё заканчивается фиаско.

А вот различные даты: двадцать пять и более — да, это повод для праздника и гулянки.

После венчания — скромный семейный обед, и сразу же после него Силантий и Андрей Григорьевич уезжают.

Для Силантия наступает ответственейший этап: установка паровой машины. А потом сразу наладка, запуск, пробная эксплуатация. Голова от этого идет кругом. А ведь надо держать всё под контролем и самому вникать во всякие мелочи. Дело как никак совершенно новое и неведомое.

А у господина Иванова служба. На нём в буквальном смысле сейчас вся губерния держится.

Вполне реально, что наша Калужская губерния избежит голода. Проблемы есть и еще будут, но самое страшное позади. В этом Андрей Григорьевич уверен.

Мало того, вырисовывается вообще фантастический вариант: наша губерния, возможно, окажет помощь соседям. И совершенно невероятный расклад — почти на сто процентов будет весной, при приближении посевной: у господина Иванова есть фонд для оказания помощи тем, у кого не будет семян для ярового посева.

Это на самом деле события для России исторические, никогда еще в её истории не случавшиеся.

Первые попытки проводить какую-нибудь политику государственной помощи при неурожаях предпринимались еще при Петре Первом. Во времена Екатерины Второй начала проводиться настоящая государственная политика в этом деле: появились казенные амбары и контролировались цены. В XIX веке эта помощь нарастала, и система совершенствовалась.

Но впервые, пусть и в пределах одной губернии, удалось провести столь эффективные мероприятия, результат которых виден уже сейчас, в середине зимы. И впервые помощь оказывается и помещичьим крестьянам.

Система, которую начал создавать император после предыдущего голода 1834 года, по нерасторопности, а зачастую и прямой халатности чиновников, не сработала так, как этого ожидал Государь.

Почти нигде не оказалось тех объемов запасов, которые должны были быть. И когда с мест в столицу стала поступать информация об очередном бедствии, которое власть, как всегда, усугубила, император начал гневаться.

А тут вдруг из Калужской губернии пошли донесения, что у них все отлично и, более того, могут помочь соседям.

Николай Павлович был в ярости и приказал проверить. Если бы вскрылся обман, то господин Волков точно пошел бы в кандалах в Сибирь-матушку, а господин Иванов, скорее всего, последовал бы за ним.

Но совершенно неожиданно всё оказалось правдой, и уже известно, что царь наградит и возвысит и Иванова, и Волкова.

Андрей Григорьевич этим доволен сверх всякой меры. Он уже точно знает, что его ждет награда и повышение по службе. И не летом и даже не весной, а в ближайшие недели, а скорее всего даже дни.

Он займется борьбой с голодом уже высокопоставленным чиновником министерства внутренних дел. А в Калуге его сменит мой протеже, господин Волков.

Когда Андрей Григорьевич всё это мне рассказал, у меня не было слов от изумления, которое я испытал.

Еще в конце лета Иван Прокофьевич Волков был в чиновничьей иерархии буквально никем, внетабельным малоярославским клерком. А сейчас, через каких-то четыре месяца, он один из вершителей судеб в нашей губернии. Весной он получит свой первый орден и, возможно, даже станет вице-губернатором.

Совершенно невероятная карьера.

Но самое потрясающее из рассказанного господином Волковым было ожидаемое награждение купца Самохватова. Он тоже получит орден и будет возведен в потомственное дворянство.

А вот Анне Андреевне никакой награды не будет. В России есть орден Святой Екатерины, но им награждают только великих княгинь и дам высшего света.

Конечно надо честно признать, что если бы не моё влияние, Анна никогда бы не сделала бы столь масштабного благотворительного жеста. она конечно не кровопийца, которая думает только о своем кармане, но такого широкого жеста бы не было. А уж Самохватов гарантированно и не подумал бы.

Когда я, проводив Андрея Григорьевича с супругой, вернулся в столовую, Евдокия Семеновна окинула меня взглядом, и мне сразу же стало понятно, о чем сейчас пойдет речь.

— Полагаю, Александр, ты ждешь, когда же я начну рассказывать о долгах твоих братьев?

— С нетерпением, Евдокия Семеновна, — ерничать и ломать комедию мне не хотелось, и поэтому я ответил коротко и ясно.

— Сделать это оказалось очень просто. К моему большому изумлению, все долги ваших братьев оказались скупленными двумя людьми: совершенно неприметным петербургским чиновником 14-го класса и отставным гвардейским капитаном…

— Каневским Михаилом Дмитриевичем, — уверенно предположил я.

— Ты прав. НО он скупал долги только Василия. И сразу же отдал все бумаги моему человеку, даже не дав ему договорить, — Евдокия Семеновна возмущенно тряхнула плечами. — Ему было уплачено десять тысяч серебром.

Евдокия Семеновна протянула мне шкатулку, стоявшую рядом с ней на столе. Я раскрыл её и взял лежавшую сверху мятую и достаточно грязную бумагу.

«Я, Нестеров Василий Георгиевич…» — я начал читать, но дальше этого не смог.

Родители и братья мне, попаданцу, вроде бы чужие люди. Но я уже не знаю, где человек XXI века, а где — XIX. Я один в двух лицах. И чужим становится то, далекое, из XXI века.

Оно ужe не напоминает о себе каждый день, а вот Сашенька и всё, что с ним связано, — каждый день.

Эти проклятые долги, сделанные братьями, возможно, толкнули их принять решение ехать на Кавказ. И я уверен, что плен Василия — из-за них. И в конечном итоге и смерть родителей.

— Будем надеяться, что здесь всё, — Анна обняла меня и поцеловала. — Не терзай сердце, это уже в прошлом.

— Не скажи, Анечка, — покачала головой Евдокия Семеновна. — Теперь вся эта история мне кажется очень странной. Того, второго, на следующий день утопили в Неве. Полученных денег, расписок моего человека или каких-нибудь документов на передачу или уплату этих денег полиция не нашла. Твое возвращение из Парижа было полной неожиданностью для кого-то, да еще такое. Оно спутало какие-то карты.

У меня промелькнула совершенно неожиданная и дикая мысль, притом такая, что мне захотелось, чтобы это было неправдой.

— Вы хотите сказать, что я…

На этот раз Евдокия Семеновна не дала мне договорить.

— Да, мой дорогой зять. Ты не должен был вернуться из Парижа, — кивнула она и продолжила. — Возможно, это все мои старческие домыслы.

Анна слишком хорошо знала свою матушку и поняла, что тут что-то не то, по крайней мере речь идет о чем-то ей непонятном.

— Так, матушка, перестань темнить и говорить какими-то недомолвками. Твою дочь обмануть слишком сложно, ты же всегда об этом говорила.

Я не рассказывал Анне про своё финальное парижское приключение. Но сейчас, похоже, придется. Если, конечно, Евдокия Семеновна продолжит свой рассказ.

— Ты, Анна, наверняка помнишь рассказы про моего друга юности, Дмитрия Куприна. Он был в меня влюблен и, возможно, попросил бы моей руки, но с ним случилось какое-то несчастье, и он исчез. Через какое-то время я узнала, что он упал с лошадью с моста и стал инвалидом. После чего приказал увезти себя в Сибирь к своему дяде.

«Когда появляются дяди, а особенно откуда-то с Востока, жди сюрприза, — подумал я. — Тем более здесь вообще речь идет о Сибири».

— Очень смутно, матушка.

— Это, собственно, ничего не меняет и совершенно не существенно, — продолжила Евдокия Семеновна. — Через несколько лет Дмитрий выздоровел, вновь начал ходить и хотел вернуться на службу. Но узнал, что я вышла замуж и передумал, а затем уехал в Европу. Другой его дядя был сотрудником графа Александра Ивановича Чернышова в его бытность послом при Бонапарте и состоял в штате «Особой канцелярии военного министра» при генерале Барклае. После её ликвидации он остался просто жить в Европе. Вот к нему Дмитрий и уехал. Когда Александр Иванович стал военным министром, то мой друг детства стал выполнять его поручения.

У меня от рассказа матушки Анны стала болеть голова, затем внезапно начала гореть шея, и появилось подозрение, куда сейчас кривая выведет.

Несколько месяцев назад он со своими, — Евдокия Семеновна сделала паузу, подбирая слово, — помощниками спасли в Париже одного молодого русского человека, которого пытались повесить трое каких-то негодяев. Они почему-то хотели инсценировать его самоубийство. Пока Дмитрий со своими людьми спасали несчастного, эта троица попыталась скрыться, но их быстро догнали и всех побили. Вмешиваться в дальнейшую судьбу спасенного русского они не стали.

— Евдокия Семеновна, мне необходимо выйти, — с трудом, задыхаясь, выдавил я и почти бегом устремился в свой кабинет.

Трясущимися руками я достал дневник Сашеньки и открыл его на странице с последней, «предсмертной» записью.

Её я читал много раз. Она всегда казалась мне странной из-за почерка, которым была написана. Он был немного другой, чем-то, что я никак не мог понять, отличающимся от почерка, которым была исписана вся тетрадь. И вот теперь я отчетливо видел, что это не почерк Сашеньки. Очень похож, но не его. И я был не прав, когда эти неуловимые отличия списывал на критичность момента написания.

Я закрыл тетрадь. Меня всего трясло, как тогда. Посмотрев в зеркало, я не узнал себя: серое лицо, запавшие глаза, внезапно выступившая щетина и трясущиеся с синевой губы.

Я закрыл их рукой, чтобы остановить, а затем стал глубоко дышать, успокаиваясь с каждым вдохом.

Когда я вернулся то, поймал испуганные взгляды Анны и Евдокии Семеновны и успокаивающе улыбнулся им.

— Все хорошо, и действительно, как ты Анечка, сказала позади.

Анна в моё отсутствие вероятно плакала, по крайней мене в её глазах стояли слезы. Скрывать дальше происшедшее в Париже от неё смысла больше не было и я спросил Евдокию Семеновну:

— Вы полагаете, что эти люди пытались меня повесить, а потом случившееся выдать за самоубийство?

— Почему пытались? — усмехнулась Евдокия Семеновна. — Они это уже почти сделали. Еще бы минута, две и всё было кончено.

— А почему ты, Саша, ничего не помнишь? Или ты помнишь? — удивленно-испуганно спросила Анна.

— Помнить, я ничего не помню. У меня вообще выпало из памяти не просто несколько дней, что бывает при удушениях. нам так говорили в университете, — тут я совершенно не врал. — Тем более, что они вероятно хорошо мне по голове перед тем надавали. она у меня потом долго болела.

Такое действительно бывает, только знал я это от своих друзей-одноклассников врачей 21 века. А вот дальше придется импровизировать.

— У меня вообще после того случая путаница в голове произошла. Иногда мне кажется, что я целые куски своей жизни забыл до того, — я сделал вид, что подбираю слово, — случая.

Я решил ситуацию, раз такое дело вскрылось, использовать для своей пользы на всю катушку. Никаких угрызений совести перед Анной я не испытывал. Это совершенно не та страница жизни в которую она должна быть посвящена полностью.

Тем более, что попытка повесить Сашеньку той троицы получилась, просто случилось мое попадание в его бренное тело.

— Дмитрий, вернувшись в Россию в конце лета, не собирался вновь появляться в моей жизни, — продолжила свой рассказ Евдокия Семеновна. — Но он случайно встретил тебя, Александр, в Москве и проследил за тобой. Дальше надеюсь вам всё понятно.

Глава 16

— Вы хотите сказать, что ваш друг детства проследил за мной и был тайным свидетелем одной из моих бесед с господином Судаковым? — Я, наверное, в глазах Евдокии Семеновны со своими уточнениями выглядел немного глуповато, но раз пошла такая пьянка, надо расставлять все точки над «и», чтобы был хотя бы минимальный шанс разобраться во всем этом.

— Не только. Он, естественно, еще и проследил, где твое лежбище, и был удивлен, когда увидел тебя с Анной. Дмитрий, вернувшись в Россию, пред моими очами до поры до времени появляться не собирался, но обо мне все узнал и с тобой, Аня, успел в Польше познакомиться. Труда выяснить все о ваших отношениях ему, как вы понимаете, не составило. в общих чертах, конечно, без некоторых подробностей. И после этого эта пропавшая душа решила, что ему пора предстать пред моими очами. Так что теперь вы, Александр, надеюсь, понимаете, почему я так уверенно взялась за решение проблемы долгов ваших братьев.

Я еще ни разу не видел, чтобы Анна так внимательно кого-либо слушала. Глядя на неё, можно было сказать только одно: вся обратилась в слух.

Но Анна не только внимательно слушала, но и, наверное, тут же все анализировала и быстро делала выводы.

— Тогда, матушка, зная всё, что произошло с Сашей и другими, — она очень забавно пошевелила пальчиками, что, вероятно, означало изображение «других», — можно предположить, что всё случившееся не было случайностями, а скорее всего — хорошо поставленным спектаклем. Например, генерал Чернов знал о родстве Саши и Василия.

— У меня тоже сразу же возникла такая же мысль, кроме, конечно, подвига твоего супруга с медведем и разоблачения негодяя-управляющего. И скорее всего ваше знакомство тоже не может быть заранее спланированным, а уж то, во что это вылилось тем более. Как же вы правильно поступили, дети мои, что я знала почти всё о вас. Возникновение таких ваших отношений мне лично даже во сне не могло привидится.

— Всё это конспирология, и думаю, что у нас, дамы, нет возможности во всем этом разобраться. Главное, на мой взгляд, в следующем: мы невольно попали в какие-то большие игрища, и почти всё происходящее с нами — не случайность. История моего брата тоже имеет ко всему этому непосредственное отношение. Уклониться от участия во всем этом шансов у нас нет, поэтому задача — уцелеть: сохранить жизнь, честь и всё остальное по максимуму.

— Матушка, а вам дополнительная охрана не потребуется? — озадаченно спросила Анна.

Евдокия Семеновна грустно улыбнулась.

— Нет, Анечка. Не беспокойся об этом. Меня, во-первых, есть кому защитить, а во-вторых, дни мои сочтены. Я молила Господа, чтобы вы поскорее обвенчались, чтобы мой уход не помешал вам.

Состоявшийся наш такой неожиданный разговор забрал лично у меня кучу душевных и физических сил. Анна уже успела прочитать все молитвы, положенные ей как женщине, второй раз вышедшей замуж, а я все никак не мог закончить свои вечерние дела.

При любом раскладе надо, например, проверить, как несет службу охрана поместья. Иначе можно получить неожиданный «свадебный» подарок. Милош накануне венчания докладывал, что его гайдуки заметили каких-то людей, пытавшихся скрытно наблюдать за нами.

Когда я пришел, Анна, естественно, не спала. Лимит на слезы и всякие другие глупости у неё закончился, и меня ждала моя любимая женщина в своем обычном состоянии: жадная до страстных ласк и в то же время рассудительная, не теряющая от них голову и разум. Эти её качества были для меня полнейшей загадкой.

Накануне венчания Анна сразила наповал господ сербских офицеров. Она несколько раз была со мной на стрелковых и фехтовальных тренировках и попросила сербов обучить и её приличной стрельбе и владению холодным оружием.

Неожиданно для всех у неё это дело пошло. А стрельбой из кольта она овладела просто на раз-два.

И вот после последней стрельбы Анна, обворожительно улыбаясь, протягивает Милошу револьвер и говорит:

— Милош, а вы не могли бы мне сделать дорогой подарок на венчание?

Сербы оказались мужчинами сообразительными и очень «галантными». Они переглянулись, Другатин хитро хмыкнул и толкнул своего товарища в плечо.

— Конечно, — улыбаясь во весь рот, ответил Милош. — Мы посовещались и решили вам с Александром Георгиевичем подарить по револьверу.

Вот так мы с Анной обзавелись личным огнестрельным оружием. Помимо револьверов, они также подарили нам и две кобуры. Самым ценным в них было то, что их можно было использовать для скрытого ношения. По крайней мере, мне. Анне это все-таки намного сложнее, хотя, например, где-нибудь в дороге или на прогулке на лошади — да и вообще в любой ситуации, когда сверху надето что-то свободное и застегивающееся спереди.

Пистолет Анны лежит рядом с изголовьем на столике. Она с ним не расстается ни на секунду. Даже во время венчания он был у неё в изящной сумочке, висящей через плечо.

Перед тем как сесть за стол, Анна переложила его в другую сумочку, менее изящную и попроще, но всё равно надела её через плечо.

Евдокия Семеновна была в курсе секрета сумочки, а все остальные, наверное, сочли это естественным. По крайней мере, никто не выказал своего изумления.

Я мудрствовать не стал и после небольшой тренировки просто всегда стал носить кобуру под одеждой.

Так как я почти всегда одеваюсь сам, по крайней мере, после «попадания», и не щеголяю, например, в одной сорочке, то никаких подозрений ни у кого не возникло.

На ночь я кладу пистолет под подушку.

После первой ночи я решил, что это детский сад и шизофрения, но через несколько часов Милош доложил о странных людях, замеченных его гайдуками.

Раздевшись, я тоже положил револьвер на столик возле своего изголовья. Анна, облокотившись на локоть, наблюдала за мной. Увидев, как я ношу кобуру, она улыбнулась.

— Я всё думала, как ты носишь пистолет, неужели он у тебя в столе в кабинете?

— Ты знаешь, я сначала подумал, что это уже сумасшествие — за каждым кустом видеть что-то нехорошее. Но после доклада Милоша понял, что береженого Бог бережет.

— Сашенька, я представляю, каково тебе было все это держать в себе. И прошу тебя, никогда больше так не делай. Мы с тобой — одно целое.

Я молча кивнул. То, что мне приходилось скрывать от Анны происшедшее в Париже, очень угнетало. И внезапное раскрытие этой тайны меня обрадовало. Тем более что выяснились такие «пикантнейшие» подробности.

Я в итоге вообще оказался в шоколаде: жертва каких-то заговорщиков, а не слюнтяй-мажор, решивший с какого-то перепугу полезть в петлю.

— Какой же у нас с тобой интересный медовый месяц получается, — Анна улыбнулась как-то горько и в то же время насмешливо.

— Когда всё это разрешится, а я не сомневаюсь, что так и будет, мы с тобой поедем куда-нибудь, где можно будет беззаботно провести какое-то время, — мечтательно сказал я.

— Хотелось бы, — кивнула Анна, соглашаясь со мной. — Но в Европу я не хочу.

— Давай мы с тобой этот вопрос будем решать, когда он станет актуальным. Мне, честно говоря, не хочется сейчас заниматься такими мечтаниями.

— Как скажете, мой повелитель, — Анна попыталась в постели изобразить поклон.

Но у неё ничего не получилось, и она тут же сменила маску покорной жены на маску повелительницы.

— Хватит, сударь, болтать. Быстро приступайте к исполнению своей главной обязанности. Сашенька, родной мой, сделай мне ребеночка.

Переход от повелительного требования к просьбе был столь неожиданным, что я даже немного растерялся, но быстро исправился.

Я как продвинутый мужчина XXI века был хорошо осведомлен о всяких способах физиологического предохранения от беременности, и мне не составило труда вычислить, что самое время для выполнения просьбы-требования супруги сделать ребеночка настанет после нашего венчания.

Совпало абсолютно всё: её физиологическая готовность, мое воздержание, связанное со строгим постом перед венчанием, и наш настрой.

После возвращения с Калуги я не взял в рот ни капли спиртного, и мы вели тихий размеренный образ жизни. Поэтому я был уверен, что первая ночь после венчания будет плодотворной.

Возвращаться к сказанному накануне совершенно не хотелось, да и зачем. Все вроде бы пока сказано. А по мере поступления новой информации видно будет.

Евдокия Семеновна сразу же после завтрака собралась уезжать.

— Анна, — официально и торжественно начала она, когда мы остались одни, прощаясь. — Дмитрий просил меня передать тебе медальон. Может статься, что у меня не будет возможности вас представить друг другу. Надеюсь, вы сможете узнать его.

Медальон был достаточно большой и двусторонний. С одной стороны был портрет двух совсем юных молодых людей: красивой девушки, очень похожей на Анну, и безусого гвардейского корнета. Без лишних слов было понятно, кто это изображен.

С другой стороны медальона — портрет мужчины неопределенного возраста с потухшим усталым взором, на голове — остатки коротко стриженных седых волос. Тонкие губы сильно сжаты. На левой щеке — тонкий шрам, он небольшой и не уродует худощавое лицо, которое производит очень гармоничное впечатление.

Нам надо быть одновременно во многих местах, но больше всего в Сосновке. Мне необходимо интенсивно готовиться к поездке на Кавказ.

Поэтому мы решаем, что первые дни своего так называемого «медового» месяца мы проведем в нашем имении — в Сосновке.

Кроме занятий с сербами, никаких дел у меня в имении нет. Все идет своим чередом, и ни во что пока вмешиваться нет необходимости. А вот в Торопово есть чем заняться. Это всё, конечно, не срочно, но раз мы остались на несколько дней, то почему бы и нет. И в первое же свободное от моих тренировок время мы едем туда.

Первым делом я еще раз осматриваю большой господский дом. Дворня содержит его в отличном состоянии. Всё после рождественской трапезы убрано, везде чистота и порядок.

— Ты не хотела бы переехать в Торопово? — спросил я Анну для очистки совести.

— Нет. Мне нравится Сосновка. Здесь, — мы ведем разговор, находясь в тороповском доме, — конечно, хорошо, дом в великолепном состоянии. Но тут я в гостях.

Анна очень точно подметила, я тоже не ощущал себя в Торопово как дома, действительно как в гостях.

— Ты наметил отдать его Василию, когда он вернется? — я об этом сказал как-то вскользь, но Анна запомнила.

— Да, — подтвердил я.

— Вот когда он вернется, тогда и будем решать. Ты не против такого предложения?

— Нет, я не против, даже более того. Я хочу написать жене старшего брата и пригласить её жить у нас. Она мне по большому счету безразлична, а вот её дочери, мои племянницы — нет. Они мои единственные родственницы, и я хочу, чтобы мы были вместе. Есть еще дядя Алексей Васильевич. но я уверен, что больше мы никогда не увидимся.

Сказав это, я посмотрел на Анну — как она отнесется к возможному появлению здесь еще одной молодой женщины.

Жену брата я совершенно не помню. Но по отзывам других, она очень интересная особа.

— Ты знаешь, я тебя ни к кому не ревную. Мне почему-то кажется, что у меня никогда не будет повода для этого.

Главной целью моей поездки в Торопово является не еще один осмотр дома, а беседа с Антоном, старостой села и фактически управляющим имения после его продажи мне.

У меня нет к нему никаких претензий. Неожиданно свалившаяся роль управляющего явно его устраивает, и он старается нам понравиться.

Я хочу поставить паровую машину в Торопово в первую очередь для того, чтобы круглый год работали мельница и винокурня.

Они очень удобно расположены относительно самой усадьбы и хозяйственного двора поместья. Какие реально будут возможности паровой машины в имении, я не знаю. Но первое общение с инженерами Александровского завода уже скорректировало мои планы.

Первые две машины, которые уже устанавливаются на шахте и в Воротынске, мощностью в двадцать четыре лошадиных силы.

Я хочу, чтобы на шахте машина обеспечила работу подъемных механизмов и откачку воды. Воды пока еще практически нет, но сейчас зима, уровень грунтовых вод в это время года как правило очень существенно снижается, а вот что будет весной — неизвестно.

Пока мы фактически ковыряемся на поверхности. Глубина выработки, с которой берется уголь, небольшая. Нам просто повезло, что мы сразу же наткнулись на очень богатый пласт качественного угля.

Хотя это никакое не везение, а реальное мастерство горного инженера Соловьева. Огромный опыт полевых работ — это тебе не хухры-мухры.

Еще я надеюсь, что тепло, которое паровая машина вырабатывает, но которое бесполезно уходит в атмосферу, удастся каким-то образом использовать для сушки угля.

Что из этого получится в реальности, я не знаю. Мой опыт из XXI века здесь особо не помогает. Я видел огромные, достаточно производительные агрегаты, которые в основном вырабатывали электричество.

А здесь — маломощные агрегаты, с низкими показателями КПД и надежности. Да еще и работать должны напрямую. Но надо пробовать, двигать вперед прогресс.

Паровая машина в Воротынске должна будет в первую очередь крутить станки и быть приводом будущего кормоцеха. Для начала — корморезка и крупорушка. И только для своих нужд.

Что будет дальше — посмотрим. Главный вопрос во всем этом — финансовый. Первые две паровые машины обойдутся мне в пять тысяч рублей серебром каждая. Установка, монтаж и все прочее — тысяча плюс. Каким он будет, не знает никто, но точно будет. И каждая допущенная ошибка делает его все больше и больше.

В Воротынске её уже допустили, начав с откровенно слабого фундамента. Хорошо, что вовремя спохватились. Фундамент в итоге не переделывали, а, мягко выражаясь, доделали. Это увеличило время работ и, естественно, стоимость. Но не пришлось ничего ломать и делать заново.

Что использовал вместо цемента Серафим Михайлович, я так и не понял. Песок, глина, известь — это понятно. А что еще…

Он, наверное, просто какой-то гений, результат которого нельзя воспроизвести. Нет ни одного одинакового замеса. И какие-то совершенно различные добавки: то действительно яичный желток, то какие-то измельченные камни.

Одним словом, он просто чувствует то, что готовит, и каждый раз это отличается от предыдущего.

А в Воротынске все гораздо проще. Константин Владимирович был знаком с русским строителем Егором Герасимовичем Челиевым, изобретателем русского цемента, который он называл еще «мертелем». У меня в прошлой жизни была электронная версия его «Полного наставления, как приготовлять дешевый и лучший мертель или цемент…», изданного в Москве в 1825 году.

А у Константина Владимировича был реальный экземпляр этого «Полного наставления…» на двадцати восьми страницах.

Он расписал, что и как делать в Воротынске, но исполнители оказались не очень технически грамотными и немного напортачили. Хорошо, хоть все оказалось поправимо.

Антон быстро понял мою идею, и мне показалось, что он даже сообразил, что такое паровая машина. Но чтобы не заниматься гаданием на кофейной гуще, я решил послать его на шахту, где он посмотрит на реальную паровую машину.

Её монтируют ударными темпами, и недели через две возможен даже пробный пуск. Правда, реально она заработает на полную катушку в лучшем случае месяца через три.

Но такой её быстрый монтаж и первый пробный пуск, от которого не будет никакой практической пользы, нужен только для одного.

Это наша опытно-испытательная площадка. В России реально еще ни у кого нет таких навыков работы, какие нужны мне. Да, возможно, и в мире тоже. Скорее всего, в Англии и США кто-нибудь и пытается это делать, но это в любом случае единичные попытки.

Так что на шахте и в Воротынске мы будем еще готовить необходимые нам технические кадры.

Глава 17

Из первой неудачи с фундаментом Силантий сделал правильный вывод и срочно выписал из Москвы необходимых технических специалистов. Они начали приезжать уже через неделю, и с ними дело пошло быстрее и, самое главное, правильно.

Они немного изменили порядок работы в Воротынске и первым делом наладили производство цементной смеси по технологии Челиева, которая, по их мнению, ни в чём не уступает английской Джозефа Аспдина, но позволяет избежать юридических коллизий.

К моему огромному удивлению, уже сейчас, в XIX веке, англосаксы пытаются распространять свою юрисдикцию на другие страны, и это очень ярко проявляется в патентном деле. А наши, мягко говоря, недостаточно умные люди в том же ведомстве господина Нессельроде, с подачи своего шефа, их поддерживают. Я, грешным делом, предполагаю, что это делается не бескорыстно.

Но у нас теперь к этому делу не подкопаешься. По технологиям Челиева почти вся Москва восстанавливалась, и поэтому мы смело будем посылать всех предъявителей претензий следовать ближайшим лесом.

Требуемые нам объёмы пока невелики, и поэтому производство челиевского цемента, или мертеля, в Воротынске наладили очень быстро, но пока полукустарно. Но нам этого вполне достаточно на первое время.

Параллельно, поневоле, пришлось начать своё производство кирпичей. Пока тоже полнейшая кустарщина. Но вполне годного для устройства фундаментов.

Осенью, вполне возможно, будем производить и кирпичи, имеющие приличный внешний вид и отвечающие нынешним стандартам качества. А пока будем использовать его пополам с продукцией калужских кирпичных заводов, которой будем выполнять внешнюю чистовую отделку строящихся параллельно зданий: котельной, мастерских, конторских и прочих.

Чтобы не прерывать мои тренировки, нас по очереди везде сопровождают господа сербские офицеры. Конечно, объём и интенсивность занятий страдают, но это лучше, чем ничего.

В первых числах февраля мы произвели пробный пуск паровой машины на шахте и начали монтаж другой в Воротынске. Я окончательно определяюсь с объёмом нашего заказа на Александровском заводе.

До начала лета они поставят. В течение весны они нам должны поставить ещё четыре паровых машины: две двадцати четырёх сильные — на шахту и в Сосновку, и две пятидесяти сильные: в Торопово и на будущую сельскохозяйственную станцию «Общества», которая будет установлена на одной из наших пустошей. Эта машина поступит последней, и пока конкретных планов по её размещению нет.

Затраты на все ведущиеся работы огромные, всё, что мы получаем от торговли и наших калужских заведений, просто тут же улетает. Шахта уже понемногу начала приносить скромную прибыль, чему я был очень удивлён.

Я считал, что великолепным результатом будет, если шахта выйдет на безубыточный режим работы, но то, что она начнёт приносить прибыль, было приятной неожиданностью для всех.

Угольный пласт, который мы начали разрабатывать, оказался очень мощным, и его уголь был необычайно качественным для бурого угля.

Хотя, возможно, я ошибался в оценке его качества. Всё-таки угли, которые я видел в девяностых и начале нулевых двадцать первого века, скорее всего, значительно проигрывали тем, которые добывались на заре истории нашего угольного бассейна.

Но сейчас мы добываем уголёк изумительного качества — для бурого угля, конечно. Тому же каменному донецкому, который уже понемногу начал добываться, или завозному английскому мы проигрываем. Они нас делают по качеству, как говорится, в одну калитку. Но этот уголь стоит намного дороже нашего, и этот фактор — решающий.

Нашим углем топить экономически выгоднее, чем дровами любого самого лучшего качества. Доводить до ума, а главное в этом — сушка, его для потребителя проще. Он занимает меньше места и, неожиданно оказалось, что золы от него меньше.

Серафим Михайлович действительно гений печного дела, но, к сожалению, свои секреты он никому не сможет передать. Для этого надо чувствовать, как он сам говорит, душу камня и куска глины. Таких «чувствователей» на горизонте пока, к сожалению, не видно.

Именно благодаря его печам нам удаётся выдавать уголь десятипроцентной влажности, а когда установим вторую паровую машину, то влажность удастся снизить процентов до пяти, а возможно, и до трёх. Вот тогда наш уголь ни в чём не будет уступать английскому.

Первого февраля мы вернулись в Сосновку после «турне» по всем нашим калужским местам. Предыдущая ночь, проведённая в Калуге, выдалась беспокойной. Анна точно беременна, и у неё токсикоз. Запах практически любой пищи вызывает рвоту и почти постоянную тошноту, которая проходит только где-то после полуночи и часто возобновляется с рассветом.

Но прошлая ночь оказалась беспокойной ещё и по другой причине: кто-то пытался проникнуть в наш флигель. Драгутин, который был с нами, злоумышленника вовремя обнаружил, но задержать не смог.

Злоумышленник тоже оказался не промах. Каким-то образом, в свою очередь, обнаружил присутствие нашего серба и скрылся. Осталось такое впечатление, что он его просто почувствовал.

Мы вернулись в Сосновку в скверном состоянии духа и каком-то похоронном настроении. Я был уверен, что эти неизвестные нам люди попытаются проникнуть к нам ещё не один раз.

Следов взлома во флигеле мы нигде не обнаружили, ушёл злоумышленник как нормальный человек через дверь, которую, вероятно, заранее открыл.

Не понятно, был ли он один или с сообщником. А самое главное — как проник в наш флигель.

Накануне мы поменяли замок на входной двери, который неожиданно сломался рано утром. Вернее, даже сказать, что его неисправность была обнаружена в это время.

Мастер, менявший замок, закончил работу уже вечером и четыре ключа от него отдал мне в руки. Так что попадание ключа в руки злоумышленников и снятие слепка с него исключены.

Предательство кого-то из наших людей? Возможно. Но как он проник в дом? Никаких следов, кроме откровенного поспешного бегства через дверь.

Она была закрыта изнутри, и Драгутин, естественно, исключил вариант отхода через неё — вышибить с ходу нереально, открыть — нужен ключ. Но оказалось, что замок можно изнутри открыть без ключа.

Это сразу же вызвало самые весомые подозрения, что сообщник злоумышленников — мастер, менявший нам замок.

Но эти подозрения будет проверять господин Дитрих. Он прибыл на место происшествия буквально минут через пятнадцать. Мы ещё даже толком не решили, что делать, когда к нам чуть ли не в буквальном смысле вломились жандармы.

Я не мог даже предположить, что господин жандарм может быть в таком гневе.

Он прибыл с целой свитой. Но сначала он сам лично и ещё какой-то невзрачный человечек всё тщательно осмотрели. Невзрачный человечек даже на вкус попробовал язычок нашего замка.

Закончив, он что-то сказал Дитриху и вышел. Тут же зашли два офицера: жандарм и полицейский.

Не выбирая выражений и абсолютно не заботясь об ушах моей супруги, которая не могла не слышать его, господин подполковник высказал всё, что он думает по этому поводу зашедшим офицерам.

Оказывается, мы с женой — особо охраняемые особы, и случившееся — полное фиаско. Эти офицеры лично и все их подчинённые показали полнейшую, говоря языком двадцать первого века, профессиональную непригодность.

Они, раз, прозевали, как неизвестные проникли к нам. И, два, не сумели никого задержать. Было ещё три, и четыре, и, по-моему, даже пять.

Но я был в таком изумлении, что запомнил только раз-два. Анна, кстати, тоже. Три, четыре, пять не запомнились, как и интересные выражения и обороты речи господина жандарма.

А вот резюме я хорошо запомнил. Оба офицера поедут в Петербург в качестве арестантов, и их участи он не завидует.

Высказав всё это, подполковник Дитрих галантно извинился перед нами (Анна к этому моменту вышла из спальни). И фраза, что он гарантирует, что это не повторится, из его уст не прозвучала. Уходя, господин жандарм спросил, когда мы покинем флигель, и попросил разрешения всё здесь досмотреть и допросить абсолютно всех.

Из чего я сделал вывод, что повтор не исключён.

На Драгутина было страшно смотреть, мне показалось, что он в буквальном смысле почернел. Сотник не кричал и не ругался на своих людей, но вместе с Дитрихом допросил их тут же.

Анна весь день чувствовала себя хуже обычного, и уехать в Сосновку мы смогли только после обеда.

Заниматься чем-либо не хотелось совершенно, да и самочувствие Анны явно не располагало к этому. Она молчала, но я и без слов видел и понимал, что мне не надо её оставлять одну.

Сербы открыто выставили усиленные посты, попросили разрешения осмотреть нашу спальню и бесцеремонно покопались везде, даже там, где лежали интимные предметы женского туалета.

Анна отнеслась к этому совершенно спокойно и равнодушно, никак не отреагировав на их действия.

Мне не спалось. Часы пробили полночь. Затем половину первого, ещё через полчаса — час ночи. Анна лежала на спине рядом со мной, а не как обычно — на груди у меня, и, похоже, спала.

Тишина за окном стояла какая-то необыкновенная, хотя, скорее всего, это было моё такое восприятие.

Вот часы пробили половину второго, и тут же раздался какой-то еле слышный протяжный свист. Мне показалось, что где-то за окном, но уверенности в этом не было.

Анна глубоко и сонно вдохнула и перевернулась на живот.

Через какое-то время мне показалось, что дверь в спальню начала медленно открываться. На лампу, стоящую у изголовья постели с моей стороны, был накинут плотный колпак, и я, приподнявшись и оперевшись на локоть одной руки, второй потянулся к нему, чтобы снять.

Света луны и звёзд, проникающего через неплотно закрытые не очень плотные шторы, было достаточно, чтобы разглядеть, например, силуэты людей и очертания предметов.

И в тот момент, когда я почти дотронулся до колпака, от двери раздался тихий голос, и я увидел силуэт человека, шагнувшего в спальню через распахнувшуюся в этот миг дверь.

Но голос принадлежал не ему, он явно раздался сзади.

— Саша, будь умным мальчиком. Тихо и аккуратно встаёшь, чтобы не потревожить свою даму. Она у тебя вся брюхатая, и её не стоит лишний раз волновать.

Я в растерянности не знал, что делать. Заряженный револьвер лежал под подушкой, и можно, в принципе, вполне попробовать выхватить его. Но у того, что уже вошёл в спальню, я почти явственно видел в руках пистолет, и он гарантированно выстрелит.

У второго, того, кто говорил, гарантированно в руках тоже оружие. И одна из двух пуль, выпущенных в меня, наверняка попадёт в Анну.

«Саша, нельзя быть таким тугодумом. Не вынуждай нас стрелять прямо здесь. Ты же не желаешь своей Анечке плохого, а может статься, что в её прекрасном теле появится ненужная дырка».

Я понял, что самое разумное — выполнять требование неизвестных, и начал вставать с постели. И в этот же момент краем глаза увидел, как рука Анны скользнула под подушку.

В тот момент, когда я сел в постели, чтобы начать вставать, за моей спиной прогрохотали револьверные выстрелы. Я был уверен, что Анна это сделает и именно в этот момент, когда сяду в постели и открою ей сектор стрельбы.

Но всё равно это было так неожиданно, а самое главное — так громко, что я почти оглох.

Уроки господ казаков не прошли даром. Оглушённый револьверными выстрелами, я, тем не менее, действовать начал правильно.

Тот, кто говорил, стоя в темноте, похоже, получил пулю в нужное место, потому что тут же раздался грохот падающего тела, а уже вошедший в спальню начал медленно оседать, издавая какой-то хрип. Пистолет, который был у него в руках, с грохотом упал на пол.

Я сдёрнул колпак с лампы, на ходу выхватил револьвер и бросился вперёд. На бегу я увидел лежащего на полу смертельно раненого человека. Одна револьверная пуля попала ему в грудь, а другая — в шею, и из их ран фонтаном била алая кровь. Он должен умереть в течение нескольких секунд, так как пуля пробила ему сонную артерию.

Второй был убит наповал, и его, упавшее навзничь, тело лежало на пороге.

В тот момент, когда я хотел переступить через него, из темноты коридора раздался выстрел, и пуля попала в дверной косяк, выбив щепку, которая вонзилась мне в левую кисть.

Я пригнулся и разрядил револьвер в темноту. Тут же раздался вопль и следом — звук упавшего тела.

На несколько мгновений наступила тишина, а потом где-то впереди, в глубине дома, раздался шум, похожий на звуки бегущего человека. Затем — грохот и крики.

— Саша, возьми мой револьвер. У меня ещё два выстрела остались, — голос Анны дрожал от напряжения, но говорила она, тем не менее, тихо.

Я быстро обернулся и поймал брошенный ею револьвер.

— Анечка, как ты сумела так сделать? — случившееся не укладывалось у меня в голове.

Проявить такое хладнокровие и навскидку, отбросив подушку, точно отстреляться. Это нечто!

— Не знаю, — Анна ответила, сдерживая слёзы. — Я внезапно поняла, что они тебя сейчас убьют, и это единственный шанс.

Впереди раздался шум, затем дрожащий голос Тихона:

— Барин, вы живы?

Я внутренне улыбнулся. В экстремальной ситуации Тихон забыл мой приказ об имени-отчестве и обратился привычно: барин.

— Живы мы, Тихон, живы. Даже волоска с нас не упало. Ты один?

— Я здесь, Александр Георгиевич, — раздался голос Милоша. — Мы трёх злодеев повязали, а у вас как?

— У нас всё в порядке, — я усмехнулся и продолжил. — Нам, правда, пришлось пристрелить троих.

— Мы их поздно обнаружили, опасно было уже брать. Решили делать это, когда они начнут вас выводить. Одного мы успели допросить, и он сказал, что женщину трогать не будут, а вас надо живьём взять, вывезти, допросить и потом убить.

«Не судьба, значит», — подумал я, а вслух сказал: — Давайте свет и пошлите за господином Дитрихом.

Уходя из спальни, Анна заглянула в лицо того, кто лежал на пороге.

— Это, Саша, господин Каневский собственной персоной. Ты можешь, конечно, мне не верить, но я узнала его голос. Не думала, что я его запомнила. А тут, надо же, вспомнила. Слышала всего один раз, да и то несколько слов. Просто знала со слов Сони про его издевательское в её адрес — «Софочка».

Дитрих приехал к утру. Сначала рекорд скорости поставил Драгутин, который с двумя своими гайдуками поскакал в Калугу, а потом и подполковник.

Анна ушла спать в одну из пустующих спален, а я остался ждать господина жандарма в столовой.

Подала Пелагея, спросила, что подать: вина, водки, наливки или коньяку.

Я взглядом спросил у Милоша, чего он желает.

— Коньяк предпочтительней, Александр Георгиевич. И бекон, пожалуйста.

А я добавил:

— И лимоны, тонко нарезанные.

Употребив и насладившись беконом и лимоном, я почувствовал, как напряжение уходит, и попросил:

— А теперь расскажи, как было дело.

— Мы их заметили, когда четверо уже проникли в дом. Если бы было двое, скорее всего, сделали бы всё чисто. А тут просто им не хватило времени полностью поставить стекло в столовой. Одного, правда, мои ребята уже взяли, успели допросить и готовились брать ещё парочку. А этих четверых, что в доме уже были, брать было опасно, вот и решили подождать, когда начнут выходить. Мы бы их чисто взяли, можете не сомневаться, кто же мог предположить, что Анна Андреевна такая… — Милош замешкался, не зная, какое слово употребить.

— Шустрая, — подсказал я ему.

— Да, вот это как раз про неё. И как хорошо, что вы девочку в Москву к бабушке отправили.

Инициатива отправить Ксюшу к бабушке принадлежала Анне. Неделю назад обстановка как-то непонятно стала нагнетаться, вот как-то совершенно необъяснимо. Анна чувствовала себя ужасно. Внезапно начавшийся токсикоз забирал у неё все силы, и она попросила дочку поехать в гости к бабушке.

Ксюша всё-таки удивительный ребёнок. Не по годам рассудительная, она сразу же согласилась и укатила в Москву, и уже успела прислать весточку, что у неё и бабушки всё хорошо, а дядя Дима очень хороший и добрый.

— А свист?

— Это они друг другу сигналы подавали. По этому свисту мы самого первого и вычислили.

Жандармы своё дело сделали быстро, и через час за окнами заскрипели полозья саней, увозящих тела убитых, а подполковник Дитрих прошёл к нам в столовую.

Глава 18

Анна проснулась и вышла в столовую следом за подполковником Дитрихом. Она, направляясь к нам, уже успела отдать распоряжения кухаркам, и они молча и быстро начали сервировать стол.

Анна мило улыбнулась, пожелала всем доброго утра и немного удивленно сказала:

— Вы знаете, господа, а у меня прошел токсикоз. Недаром говорят: нет худа без добра.

Господин жандарм удивленно покрутил головой и немного растерянно произнес:

— Такой ценой? Хотя вам, Анна Андреевна, виднее.

— А какая такая цена, Карл Оскарович? На мой взгляд, это всего лишь несколько сотен рублей, которые придется потратить на ремонт спальни. И все. Вы же, надеюсь, не считаете большой потерей смерть этого негодяя Каневского и его сообщников?

— Да нет, конечно. Государь, я уверен, просто примет это к сведению, учитывая все обстоятельства дела, а кое-кто даже будет откровенно рад.

— А есть те, кого его смерть очень расстроит? — спросил я.

— Откровенно говоря, не думаю. Интрига, вы уж извините, что не могу посвятить вас во все детали, в которой он был одним из важных участников, его стараниями приняла совершенно ненужный жестокий и кровавый оборот. И все, полагаю, с облегчением вздохнут, списав при этом многие издержки на этого почившего, благодаря вашим метким выстрелам, Анна Андреевна, господина, — Дитрих встал и сделал церемониальный поклон в сторону моей супруги.

— А семья у него была, — спросила Анна. — Я на самом деле ничего о нем не знала.

— Была. Его жена живет в имении под Симбирском. Это все что осталось у них после многочисленных проигрышей в карты. Оно принадлежит их дочери, получившей его в качестве приданного. Он его не успел проиграть в карты, а то бы юная особа была бы бесприданницей. — спросил я.

— А вы лично были с ним знакомы, — мне показались очень странными интонации в его голосе.

— Я? — гримаса презрения мелькнула на лице подполковника Дитриха. — к сожалению лучше чем хотелось бы. Наши матушки были двоюродными сестрами. Из-за него у меня даже были неприятности на службе. Мне в результате пришлось перейти служить в жандармский корпус.

Сервировка стола была закончена, и Пелагея пригласила всех присутствующих к столу. Милош хотел уйти, но я его задержал.

Несмотря на некоторую пикантность ситуации, аппетит ни у кого не пострадал, а Анна вообще просто наслаждалась едой после почти недели токсикозных мук.

Когда мы закончили трапезу, подполковник Дитрих обвел рукой стол, сделал комплимент нашей кухне:

— Это еще более вкусно, чем в вашем ресторане. Наверное, более вкусную кухню надо еще поискать.

Такая оценка была очень приятной, и я даже на мгновение растерялся, не зная, что сказать. Но говорить ничего не потребовалось, так как подполковник тут же начал говорить по делу.

— Вам, господа, полагаю, надо форсировать подготовку к поездке на Кавказ. Она, скорее всего, состоится раньше срока, назначенного Василием Николаевичем. И вам, почти уверен, придется совершить опасный рейд в глубь Кавказских гор, туда, где хозяйничают горцы. Вам, есаул, желательно подготовить максимальное количество бойцов. Может статься, что в тех краях придется рассчитывать только на свои силы. А опасности вам, думаю, здесь, в России, больше не грозят. Они проистекали только из личного финансового интереса почившего господина Каневского.

Дитрих раскланялся и тут же уехал, а Милош Бишович тоже сразу же покинул нас.

Анна несколько минут сидела молча, у меня тоже пока не было желания что-либо говорить.

Я опять вспомнил свои глупые, как выяснилось, планы вести тихую жизнь русского помещика. А тут — чем дальше в лес, тем больше дров, или, может, как говаривали в моей первой жизни некоторые пошляки, «толще партизаны».

По крайней мере, наворотов все больше и больше. Получается, что жандармский подполковник в курсе многих моих «тайных» дел и не просто так появился здесь, в Калужской губернии.

— Ты знаешь, Саша, я что-то такое ожидала, — прервала затянувшееся молчание Анна, — но не говорила тебе об этом раньше времени. Но после вчерашнего инцидента написала Матвею Филипповичу и попросила его срочно к нам приехать.

Приказчик Колесников был тем человеком, кого Анна планировала привлечь мне в помощь в моих финансовых делах. Но он целиком был занят купеческими делами моей жены и не мог мне ничем помочь.

— Я сегодня окончательно решила, а Карл Оскарович меня в этом укрепил, что тебе надо оставить абсолютно все дела и интенсивно готовиться к Кавказу. Теперь, после нашего бракосочетания, никаких препятствий нет, чтобы я полностью занималась всеми твоими делами. Поэтому давай я буду заниматься всем-всем-всем, а ты только своей подготовкой. Чтобы мои купеческие дела не мешали, я временно лично выйду из дела. А мою личную долю я хочу вывести и перевести пополам в рубли и фунты, и пусть рубли всегда будут под рукой, чтобы их использовать при необходимости в нашем с тобой совместном деле. Фунты положить на счет в банке барона Штиглица. Моих крестьян срочно вывести, а землю продать. Когда всё это будет сделано, Матвей Филиппович будет мне помогать. У него получится делать два дела: быть моей правой рукой и контролировать положение дел с моей долей в общем капитале. Мои компаньоны не против, я заранее обсудила с ними эту тему. Моя доля будет участвовать только в зерновой торговле.

Я только развел руками — это было идеальное решение.

Через неделю я начал интенсивные занятия с сербами. Мы обо всем еще раз переговорили со всеми заинтересованными лицами, в первую очередь с приказчиком Анны Матвеем Филипповичем, специально приехавшим в Сосновку.

Я всем своим людям в обеих имениях сказал, что временно всеми вопросами будет заниматься Анна Андреевна.

В Калуге в ускоренном темпе была оформлена куча бумаг, различных доверенностей и еще всякой чепухи, которая была необходима, по словам Матвея Филипповича. Почти все они были, на мой взгляд, чистой воды перестраховкой, но ему виднее.

Мы совершили кучу визитов в Калуге и, естественно, побывали на шахте и в Воротынске.

Анна Андреевна везде уже успела себя зарекомендовать с самой лучшей стороны перед всеми нашими людьми, и никто не высказал никакого недовольства, что временно она будет всем руководить.

Скрыть происшедшее в Сосновке было нереально, да никто и не собирался это делать. И поэтому, когда мы приехали в Калугу, на на нас, а на мою супругу в особенности, все и почти везде смотрели с каким-то мистическим ужасом и переходящим иногда границы подобострастием.

Всё везде делалось с какой-то невероятной скоростью. В губернском управлении, где мы оформляли какие-то доверенности и кучу всяких документов, касающихся купечества Анны, наверное, остановилось всё, что возможно.

Писцы тут же бросились оформлять необходимое; я никогда не думал, что с такой скоростью можно писать пером. Никаких «подождите» или «зайдите, например, через три дня». Только «сию секунду изволите» или, например, чуть ли не «сей момент». Мне показалось, что даже губернатор был на полусогнутых, когда мы нанесли ему визит.

Нигде никто не удивился и не пытался выяснить, почему вдруг Александр Георгиевич Нестеров передает своей супруге ведение всех дел без всяких ограничений.

Это очень контрастировало с реакцией наших людей: Вильяма с персоналом наших заведений, Саввы, господ инженеров, занятых на шахте, и народа в наших имениях. Силантий вообще воспринял случившееся просто как данность, никак не высказав своё отношение к этому.

Надо отдать должное Дмитрию Тимофеевичу. Своего удивления Самохвалов скрывать не стал, но подобострастия с его стороны не было никакого. Наверное, в случившемся несколько лет назад в их отношениях было что-то такое, что задело какие-то тайные струны его души, и он Анну оценивал как-то по-другому, в отличие от почти всех других.

Так же нисколько не изменилось отношение к моей жене купца Воронова. Он сразу же после нашего появления нанес нам визит и предложил вариант своего более деятельного участия в делах «Общества». Такие предложения были очень своевременны, у нас была ситуация, которую на сто процентов характеризовали слова: «кадры решают всё». Интересно, в этой моей новой реальности он будет или нет?

Вечером нашего приезда в Калугу нам нанесли совместный визит господа Иванов и Волков.

Андрей Григорьевич пришел попрощаться с нами перед своим предстоящим отъездом в Петербург. Высочайшие повеления и императорский рескрипт были доставлены из столицы в полдень, и они произвели в Калуге эффект разорвавшейся бомбы, которая никого не ранила, но контузила абсолютно всех чиновников нашего губернского города.

И дело было не в их беспрецедентном содержании — были еще живы те, кто мог рассказать о «чудесах» Павла Петровича и его матушки. Главным удивлением был рескрипт на имя Андрея Григорьевича Иванова. И не то, что там было написано, а сам факт.

Чиновник такого уровня и императорский рескрипт? Да вы что, господа, такого быть не может! Но оказалось, может, и Андрей Григорьевич не только дал мне подержать его в руках, но и самому прочитать написанное. Также как и императорские Высочайшие повеления.

Статский советник Иванов, прыгнув через несколько ступенек Табели о рангах и должностей, через которые проходят сейчас практически все чиновники Российской империи, убывает в Санкт-Петербург.

За него чуть ли не в смертельной схватке сошлись два графа и министра: министр внутренних дел Строганов и министр финансов Канкрин. И император принял Соломоново решение: статский советник Иванов будет начальником отделения в министерстве внутренних дел и одновременно советником начальника одного из отделений ведомства Егора Францевича.

Это временный вариант. Летом, когда окончательно отступит угроза голода и более-менее станет понятно, что ожидать осенью 1841 года, Андрей Григорьевич полностью перейдет в министерство финансов и будет заниматься преимущественно вопросами идущей сейчас в России денежной реформы.

Вишенка на торте — орден Святого Владимира четвертой степени.

Вишенка на другом торте — орден Святой Анны третьей степени. Его кавалером стал мой протеже Иван Прокофьевич Волков. Про его душу рескрипта нет, но достаточно и Высочайших повелений.

Как и Андрей Григорьевич, он прыгает через классные чины и производится в надворные советники. Продвижение по службе вообще ошеломительное: Иван Прокофьевич занимает должность господина Иванова. И русским языком в отношении обоих было написано, что «при проявлении особых заслуг и прежнего усердия в течение трёх лет иметь право на представление к следующему чину».

Для Иванова это пост губернатора, председателя казенной палаты или даже директора департамента в министерстве. А для Волкова — пост прокурора или даже вице-губернатора. И это уже не слухи из так называемых «достоверных» источников, а информация под которой стоит подпись императора.

Для меня ценно, что оба признают наши с Анной заслуги в их служебных успехах. Андрей Григорьевич не скрывает, что сработавшая идея тесной кооперации с соседями, а особенно никогда еще не бывалого в России прямого подчинения всех хлебных магазинов губернской комиссии по продовольствию, — это заслуга господина Волкова, автора и самого деятельного в её реализации.

Эта мера сработала лучше всего. Что там творится в общественных магазинах общин, волостей и уездов — реально большая тайна. А уж тем более у помещичьих крестьян и самих господ вообще не известно ничего. Система хлебных магазинов и, соответственно, комиссия продовольствия — это про государственных крестьян, а о частных пусть помещик думает.

Каким-то образом они пробили идею ввести прямое подчинение всех хлебных магазинов, в том числе и частных, губернатору, который делегировал это право в комиссию по продовольствию. Возмущение некоторых помещиков было, но господин Иванов оказался большим дипломатом, и его слово было подкреплено купеческим словом Анны Андреевны и Самохватова с компанией.

Император, который буквально несколько месяцев назад отверг эту идею, он и его министр Киселев поддерживали децентрализованное управление государственной деревней, а уж никак не собирались влезать в дела частных крестьян.

Но тут угроза голода уложила звезды так, что в нашей губернии как эксперимент прокатило.

И вот теперь господа Иванов и Волков пожинают его плоды. А у меня немного кружится голова от реальности этого события, которое в моей первой жизни в 21 веке просто было невозможным — император Николай Павлович рискнул влезть, причем конкретно, в дела помещиков.

Он русским языком положительно оценивает деятельность двух калужских борцов с голодом, очень щедро награждает их и повышает по службе, и прямым текстом пишет чтобы Андрей Григорьевич занялся этим во всероссийском масштабе.

Иван Прокофьевич сразу же переезжает в шикарные апартаменты, освобождаемые Андреем Григорьевичем. Он теперь может позволить себе их снимать. Тем более, что для него не тайна, что последние два месяца его начальник не платил мне арендную плату, и, думаю, Иван Прокофьевич резонно рассчитывает на такую же льготу.

Андрей Григорьевич, кстати, сказал мне, что в ближайшие недели начнется эмиссия новых денежных знаков — кредитных билетов. Разглашать такую информацию не совсем хорошо с его стороны, но он, на мой взгляд, очень обязан нам с Анной своими успехами, понимает это и в меру своего служебного положения помогает своим «партнерам».

Не знаю как, я просто не могу вникать во все эти финансовые заморочки — в моей голове сейчас совсем другое, но Анна говорит, что это знание принесет нам определенное количество денежных знаков.

Не занимается подобострастием, естественно, подполковник Дитрих. Он знает подноготную происходящих событий и занят своим непосредственным делом.

Я даже за все это время видел его всего дважды, и оба раза он наскоро завтракал одной кашей и

чашкой чая. Мне он только сказал, что подчищает хвосты господина Каневского.

Калужское дворянство я знаю очень плохо, вернее, не знаю совсем, но Анна сказала, что человек двадцать по губернии внезапно снялись с насиженных мест и отъехали кто куда.

Вернувшись в Сосновку, я вздохнул с облегчением, чуть ли не в буквальном смысле каторга для меня закончилась, и я полностью могу посвятить себя своей подготовке к кавказскому походу. Был, правда, один очень тревожащий меня момент — беременность Анны. Я опасался, не чрезмерно ли для неё в одиночку заниматься нашими делами.

Но она сказала, что каждый вечер перед сном будет давать мне отчет о проделанной работе в качестве замены любовных утех, о которых пока временно пришлось забыть. А самое главное, в ближайшие дни ей начнет помогать Матвей Филиппович, который, по её характеристике, в одиночку может организовать, например, полное срытие Уральских гор.

Первое же занятие после возвращения из Калуги было посвящено фехтованию.

Милош мне прочел лекцию о своем взгляде на тенденции развития этого боевого искусства в реалиях нынешних войн.

— Никто, Александр Георгиевич, в бою не будет заниматься фехтованием. На Кавказе вы не встретите противника, вооруженного шпагой и искусного в фехтовании. Ваши противники будут стремиться победить вас, нанося преимущественно очень мощные рубящие удары. В реальном сабельном бою главное — это не фехтовальные постановки, а боевая эффективность: максимально быстрый и мощный первый удар, умение мгновенно восстановиться после него и постоянное маневрирование для выживания. Это агрессивный, жестокий и очень короткий обмен ударами.

За первое почти шестичасовое занятие я окончательно усвоил теорию сабельного боя и начал отработку его элементов. До этого акцент мы делали на стрелковой подготовке, но после боя в нашей спальне Милош решил, что теперь можно начать больше уделять внимания сабельному бою.

Всякие чисто сабельные элементы типа всяких «потягов» и «мягких рук» и отличие её от «мертвая хватка» я усвоил быстро, также как и другие отличия.

В реальном сабельном бою, где цель — выжить и убить противника, главное — не фехтовальная техника, а возможность одним ударом закончить бой. Второго шанса нет, нет «права атаки». Действует только закон «убивай или будешь убит». Тот, кто первым нанесёт мощный, разрубающий удар по уязвимой зоне: голове, шее, ключицы, сразу побеждает. Всё решают секунды.

Защита клинком, парирование, в реальном бою ненадежна — сабля легкая, удар тяжелый, можно поранить руку или выронить оружие. Поэтому основа защиты — это работа ног: уход с линии атаки, отскок, сближение. Бой — это танец, где ты постоянно двигаешься, чтобы атаковать и не быть пораженным. Тут нет дурацких стоек перед боем, и статических позиций.

Реальный бой — это не дуэль, где противники могут разойтись иногда даже миром. Здесь цель убить врага, а самому выжить. Поэтому в ход идет всё. Вторая рука: Ею можно было захватить руку противника, нанести удар кулаком, бросить в него что-то, использовать, например, плащ для обмана или защиты. Окружение: использовать препятствия, тесноту, уклоняться за спину другого противника. И конечно психология: если можешь запугать, обмануть или вызвать панику.

И одно из главных отличий: это очень часто бой верхом или даже в конном строю. Это мне давалось тяжелее всего. Я еще не достаточно уверенно чувствую себя в седле. а тут надо еще и сражаться.

Зиму господа-инструкторы использовали на всю катушку. Чуть ли не половину времени мы занимались на открытом воздухе. И впечатления от обучения пластунскому искусству затмевали все воспоминания о службе в Советской Армии. Курс молодого бойца и затем «учебка», казавшийся мне когда-то одним из тяжелейших испытаний соей жизни, просто детский лепет. Драгутин, который этим делом занимался со мной больше своего товарища в глазах моих сослуживцев, заработал бы характеристику суперзверя.

Слова подполковника Дитриха мы очень хорошо поняли и решили что на Кавказ поедет отряд с сто бойцов. Для этого набрали больше сотни добровольцев, пополам сербы и наши русские молодые ребята.

Им приходилось тяжелее всех: со мной наши инструктора уже раньше занимались, все сербы имели навыки обращения с оружием и многие воевали с турками. Но тяжело в учении — легко в бою. Никто не роптал и усердно готовились к грядущему испытанию.

Глава 19

Дни и недели летели незаметно, складываясь в месяцы.

Я занимаюсь с таким усердием, что даже сам диву даюсь, на что способен. И результат налицо. К Пасхе, а она в этом году ранняя, 31 марта, Милош и Драгутин оценили мою подготовку на «отлично».

Я стреляю лучше них, уверенно сижу в седле, и большинство учебных боёв заканчиваются либо вничью, либо моей победой. В пластунском искусстве я не столь искусен, как они, но, по их мнению, казаки с таким уровнем подготовки участвуют в боевых вылазках, конечно, не в одиночку, а с более старшими и опытными товарищами.

На моём теле куча синяков и ссадин. На ладонях — грубые мозоли. В зеркале я вижу молодого человека, сильного, поджаристого, с решительным выражением лица и блеском в глазах. Он производит впечатление воина, готового к бою. Решительного, смелого и неустрашимого.

За всё это время у меня был всего один выходной, который я тупо использовал для пассивного отдыха, ничего не делая.

Каждый вечер Анна Как обещала докладов мне не делает. В лучшем случае — через два на третий. Но этого достаточно, чтобы держать меня в курсе наших дел.

В Калуге практически нет никаких неожиданностей. Наши заведения работают и регулярно приносят копеечку. Вильям наконец-то купил соседнюю городскую усадьбу и уже готовится начать там ремонт, а Савва расширяет свою торговлю.

Матвей Филиппович выполнил своё обещание и через две недели начал помогать Анне на всю катушку.

С делами Анны он разобрался, и результат меня просто ошеломил; да и она сама, похоже, не ожидала такого.

Из дела он вывел ровно двести тысяч рублей, естественно, серебром, которыми Анна распорядилась, как и намечала.

В прежнем обороте осталось в два раза больше, но Анна оговорила, что эти деньги участвуют только в зерновых операциях. Это беспроигрышно: риска никакого, всё налажено и известно. Конечно, прибыль достаточно маленькая: от пяти до десяти процентов, не больше.

В год это будет приносить нам от двадцати до сорока тысяч рублей серебром, которые мы пока решили класть на валютный счет.

Сто тысяч, которые у Анны всегда под рукой, долго нетронутыми не пролежали. То, что было привезено из Москвы, быстро ушло в дело. Выручка наших калужских предприятий тоже сразу же уходит в оборот. И Анне пришлось брать деньги из этих ста тысяч. А иначе всё бы остановилось.

Возможно, эти деньги и лежали бы нетронутыми, но Анна решила воплотить в жизнь мою идею, пришедшую мне в голову на Тороповской мельнице, — элеватор.

Элеваторов ещё нигде в мире нет; первый будет построен через год в США. Но наш будет вторым, причём сразу же металлическим.

Это совсем не то, что построят Джозеф Дар и Роберт Данбар в Буффало под Нью-Йорком. У них — кожаный вертикальный ленточный конвейер с ковшами, вычерпывавший рыхлое зерно из трюмов кораблей и поднимавший его на вершину элеватора. Мы же будем засыпать зерно с телег, затем досушивать его и хранить или пускать в переработку. Но главное отличие нашего проекта в том, что он почти полностью будет металлическим.

Я уверен, что эта идея прокатит. Анна согласна со мной и хочет построить и запустить его уже в предстоящую уборочную. Даже если нам не удастся построить паровую машину и переоборудовать мельницу для круглогодичной работы, простое доведение зерна до кондиции и его хранение уже будет нам выгодно.

Матвей Филиппович действительно оказался для Анны палочкой-выручалочкой. Тайну его преданности моя супруга давно узнала.

Оказалось, что её покойный муж шестнадцатилетним юношей спас его, когда последние сани обоза, переправлявшегося ранней весной через реку Жиздру, провалились под лёд. Приказчик сам управлял лошадью, и на санях, кроме него, никого не было.

Мужики попытались помочь тонущему, но лёд начинал ломаться под ними. И только сын хозяина смог подобраться к опасной полынье.

Матвей Филиппович сумел сбросить с себя часть одежды и кое-как держался на воде. Но в ледяной воде долго не продержишься, и он уже начал тонуть. Наверное, в самый последний момент юноша сумел подползти по льду и протянуть погибающему жердь; у того ещё хватило сил ухватиться за неё.

Обратно ползти сил у юноши уже не было, да и лёд под ним начал трескаться. Но мужики сумели вытащить на лёд жердь, к которой предусмотрительно были привязаны верёвки.

За спасительную жердь мёртвой хваткой уцепились оба — сын хозяина, и приказчик, а мужики благополучно вытащили их на берег.

Вот после этой истории Матвей Филиппович публично поклялся до гробовой доски честно служить своему спасителю, а когда тот умер, стал служить его вдове. Своей семьи у него не было: юношескую любовь отдали за другого, а жениться на нелюбимой он не пожелал. Из-за этого его даже по молодости выгнали из дома. Но его, совершенно не понятно почему, взял к себе работать один из московских купцов староверов у которого проработал десять лет.

В глаза сразу бросалась его окладистая чёрная борода с проседью, формы лопатой. Он всегда носил неизменный, глухой, как у староверов, чёрный кафтан и чёрный картуз. Был немногословным, но каждое его слово, вкупе с выразительным пронзительным взглядом, было на вес золота.

Как ворон крови, я ждал наступления Страстной Седмицы. С её четверга до конца Пасхальной недели все занятия прекращались. Милош и Драгутин решили, что всем нужно полноценно отдохнуть.

Они, исходя из своего опыта и знаний кавказского региона, предположили, что начавшаяся весна — самое благоприятное время для проведения короткой тайной операции в горах. Все кандидаты, отобранные ими для участия в предстоящем деле, были к нему готовы. Конечно, степень готовности была разной.

Все сербы до единого на голову превосходили наших русских ребят. Кроме одного человека — Андрея. Его подготовка была на уровне сербов, и объяснялось это единственной причиной: он был моей тенью, и всё, что требовалось от меня, распространялось и на него.

Из Сосновки в Калугу мы приехали уже почти ночью в среду Страстной Седмицы, и Вильям сразу же ошеломил нас известием из Москвы: к нам едет ревизор.

Другой характеристики визита к нам легендарного гурмана и гастронома Михаила Фёдоровича Рахманова подобрать невозможно.

Камергер, тамбовский помещик, богатый холостяк, известный гастроном, умнейший человек, на ходу изобретающий различные блюда, ценитель и знаток высокой кухни, друг Пушкина и создатель первой кулинарной школы в России. Это всё о нём.

«Главный обжора России», человек, успешно спускающий в ресторанах огромное двухмиллионное наследство полученное от дяди, умудряющийся за один визит заказать стол стоимостью в тысячу серебряных рублей. Его из-за этого трапезы растягиваются на много часов, ведь надо же попробовать и оценить всё заказанное.

И он — реальный ревизор. Если Михаил Фёдорович оценит нашу кухню и ресторан в целом, это будет потрясающий успех; можно будет смело говорить о всероссийской известности и популярности нашего заведения. Наиболее вероятно, что он посетит нас в один из дней Светлой Седмицы.

Кто такой Рахманов, я уже знал; мы сами хотели как-то организовать его визит в ресторан. А тут он сам решил нас посетить. Вильям тут же начал готовиться к визиту Рахманова, сочетая это с подготовкой к Пасхе.

Давать ценные указания Вильяму не надо: он в ресторанном и кулинарном деле уже на голову выше меня, и любые советы с моей стороны могли бы только всё испортить. Поэтому я решил в ресторанные дела не вмешиваться.

Всё зависящее от меня было успешно сделано. Эти наши заведения — полностью моё детище. У истоков кулинарной и кондитерской школ, создающихся сейчас на глазах в Калуге, тоже стою я. И дело не в тех блюдах, которые я первым приготовил и показал другим.

Главное в том, что мы уже создали на основе русской, французской и элементов других кухонь Европы нечто совершенно новое. Я пока не знаю, как это назвать, но склоняюсь к двум вариантам: «русская калужская» или «новая русская». А то, что это совершенно новая оригинальная кухня, я могу доказать любому.

В минуты вдохновения, посещавшие меня на кухне столовой или в ресторане, я записывал рецепты, которые всплывали в памяти, и на наших кухнях в Сосновке или сразу в Калуге их готовили. Мне удалось извлечь из подвалов своего разума несколько десятков различных рецептов, известных мне из первой жизни в XXI веке.

Дальше их доводили до ума наши мастера, и они появлялись в меню ресторана и трактира. И это только начало. После моего возвращения с Кавказа (а у меня нет сомнений в успешности нашей затеи) несколько недель будут посвящены созданию новых блюд и технологий, появившихся в советское время.

Селёдка под шубой и винегрет — символы советского застолья, пюре с сосиской, макароны по-флотски — классика столовых.

Тушёнка и докторская колбаса, сгущённое и птичье молоко, кисель в брикетах и, конечно, сливочный пломбир и томатная паста.

А также различные полуфабрикаты: мясные и прочие, всякие консервы, или, к примеру, борщ с использованием томатной пасты и салат «Цезарь» во всех его многочисленных интерпретациях.

Конечно очень многие считают, что советская кухня это упрощенный вариант и прочее бла-бла-бла. Но подавать макароны по-флотски в ресторане ни кто не собирается, хотя как на это еще наши гости посмотрят.

А вот попробуйте со своей высокой кухней накормить тысячи человек одновременно приходящих на обед и сделать это надо еще и в очень ограниченное время, максимум час.

В целом наши калужские дела меня устраивали полностью: они уже приносили немалую прибыль, и все вложения давно окупились.

Ранним утром в Четверг Страстной Седмицы мы поехали на шахту. Но сначала посетили имение Анны. Почти все крестьяне не пожелали с ней расставаться и из предложенных вариантов выбрали переселение в Воротынск.

Силантию позарез нужны рабочие руки, и мужики из имения Анны согласились на переселение будущей зимой. Они, как и все у нас — неважно, крепостные или вольные, — работают по найму и получают зарплату.

Я решил после возвращения с Кавказа постепенно освободить всех крестьян за выкуп: пять рублей за мужчину, два за женщину, молодёжь от 16 до 18 лет — по рублю, а все остальные — тоже по рублю.

Информация об этом утекла, и народ, работающий у нас, начал откладывать на это дело из своих кровно заработанных.

А вот как поступить с теми, кто работает в имениях, так называемыми «полевыми», я ещё не знаю. Выделять землю я не хочу; моя цель — коллективизация сельского хозяйства, конечно, без эксцессов XX века.

К нашему приезду в имении Анны не осталось ни одной семьи; буквально накануне последние семьи решили всё-таки уехать. Осталось только двое: сторож и бывший дворецкий. Они должны дождаться новых хозяев и передать им дом и остатки имущества имения. Анна разрешила своим крестьянам забрать всё, что пожелают, но велела ничего не портить: ни усадьбу, ни хоздвор, ни избы.

Пустое и безжизненное имение производило жутковатое впечатление, но оно находилось в стороне от дороги, и на пути на шахту и в тот же Козельск мы не будем проезжать мимо.

На шахте я тоже не увидел ничего нового или внушающего тревогу.

Паровая машина работала, и шли активные работы по окончательному монтажу и наладке оборудования и механизмов, работающих на пару. Через две-три недели на шахте планировали запустить всю механизацию: вывоз угля и породы из выработки, подъём на поверхность и доставку на участок доработки угля, спуск и подъём шахтёров, откачку воды и вентиляцию. Выбрасываемый в атмосферу горячий пар Константин Владимирович с заводскими инженерами сумели заставить работать, и это компенсировало недостаток мощности самой паровой машины.

Пока всё это было проверено в тестовом режиме и работало практически без замечаний и отказов. Но мне не удалось посмотреть, как это работает, и самому спуститься в забой.

Заводчане уехали на праздники домой и вернутся только к концу Пасхальной недели. Они должны решить на заводе некоторые организационные вопросы и окончательно сказать своё слово о дальнейшем сотрудничестве: Анна решила заказать четыре паровые машины мощностью в пятьдесят лошадиных сил.

До их возвращения самые главные механизмы по подъёму и спуску запускаться не должны, и полный пуск всего оборудования планировался через несколько дней после их возвращения. Они также должны были окончательно решить вопрос с желающими работать у нас постоянно и возьмёт ли завод на обучение наших людей.

Причина требования заводчан — недостроенный десятиметровый копер, который будет достроен за пару дней, но уже после Пасхи. Но паровая машина работала, благодаря чему в большом надшахтном помещении было тепло и уютно, а по примитивному, на мой взгляд, транспортеру на участок очистки угля вывозилось добытое в шахте.

Здесь производилось окончательное разделение добытого угля и пустой породы, очистка от земли и какой-то непонятной грязи. Затем шли обогатительная фабрика и завершающий этап — участок сушки.

Сначала — изобретённая Константином Владимировичем установка сушки горячим воздухом. Он придумал её много лет назад, но источник горячего воздуха никак не удавалось найти: печи не годились, а вот паровая машина подошла идеально. Конечно, будь у неё большая мощность, толку было бы больше, но довести влажность угля до десяти-пятнадцати процентов получалось.

Затем шёл участок окончательной сушки. Здесь использовались печи Серафима Михайловича, которые замечательно работали на некондиционном угле. Их главный секрет был в дымоходах, в которых успешно догорала, например, мелкая угольная фракция, которую шахтёры моей первой жизни называли «семечками».

Это очень мелкие куски угля и почти угольная пыль, которые обычно не сгорают, а улетают в трубу. Технологии их улавливания существовали, и их можно было, например, пускать под пресс.

Такие дымоходы сооружать мог только он. Серафим Михайлович не скрывал ни от кого свои секреты, но повторить их никто не мог. Дело просто в его уникальной способности чувствовать материал, с которым он работает.

На раскалённых печах и их извитых дымоходах уголь высушивался до влажности в пять процентов, а некоторые партии — и меньше. И вот этот чистенький, откалиброванный и сухой, чуть ли не как бумага, уголь поступал на склад.

Он был однозначно самым выгодным топливом. Регулярной добычи донецкого угля ещё не было, и сравнивать было не с чем. А вот любые дрова и английский уголь, которого, например, много продавалось в Москве, нашему углю проигрывали по всем критериям. Лучше мог быть только отличный древесный уголь. Но его могли делать только очень искусные и честные углежоги из качественного древесного сырья.

Поэтому наш уголь был вне конкуренции, и те небольшие пока объёмы, которые доходили до рынка, расходились влёт.

Но объёмы добычи были ещё небольшими, и нашими главными потребителями были мы сами. Уголь привозился в наши имения, в Воротынск и калужские заведения. Ну и, конечно, шахтёры сами им топили.

Хозяева остальной части Куровской вели переговоры с Анной о её продаже или аренде. Но пока Анна воздерживалась от этого. Слишком большие требования, а с деньгами у нас откровенно становилось напряжённо.

Естественно, ничего менять на шахте и в нашей части Куровской я не стал; мне вмешиваться не резон, главное сейчас — поездка на Кавказ. Никто, кстати, не спрашивал моего мнения и не задавал вопросов, просто показывали и всё.

Но один из шахтёров всё-таки задал мне щекотливый вопрос. Мы, дождавшись смены, поднявшейся из забоя, уже собирались уходить, когда прозвучал вопрос:

— Александр Георгиевич, а вы действительно собираетесь волю за выкуп давать?

Я был готов к такому вопросу, но всё равно он прозвучал неожиданно. Как оказалось, основная масса крестьян относилась к этому настороженно, и главным был вопрос о земле.

Предоставить крестьянам волю за выкуп для большинства помещиков очень выгодно, если мужики уходят без земли. Выкуп с землёй большинству был не по силам. А без земли большинство мужиков что будут делать?

Правильно, наниматься на работу к кому-то. И первый в очереди — его бывший барин. Только теперь он разговаривает с мужиком по-другому, и степень эксплуатации резко возрастает.

Такие примеры уже были, и мужики их отлично знали. А достаточного надела земли, да ещё и в нужном месте, у уходящего в свободное плавание крестьянина с многочисленной, как правило, семьёй не было.

Другое дело — те крепостные, которые жили иным: своим ремеслом, выгодной работой по найму, особенно когда руки золотые, как у большинства занятых в наших заведениях, в том числе и в торговле. Им этот надел земли часто был только обузой.

К таким крепостным принадлежали и наши шахтёры. Они своим тяжёлым трудом зарабатывали такие деньги, что всем «полевым» и не снилось. Поэтому и такой вопрос. Шахтёр нужную сумму мог набрать быстро.

— А с какой целью интересуетесь? — я решил немного схитрить и выведать, что у них на уме.

— Так ведь, ежели правда, пора деньги копить. У нас есть предложение — на шахте кассу для этого создать. Мало ли что может случиться у мужика. А тут деньги в кассе будут. Всё сохраннее.

— Интересно ты мыслишь, однако, — идея, высказанная одним шахтёром, но, судя по всему, от имени всех, была интересной и выгодной для обеих сторон.

Исходя из этого, я решил её поддержать.

— Врать не буду — собираюсь. А конкретно после Пасхи с Анной Андреевной решайте. Мне лично такое предложение нравится.

Мой ответ, судя по всему, работягам понравился: они заулыбались и сдержанно загудели.

Ситуация на шахте сейчас такая, что сторонам самое разумное — жить дружно. Работягам такую выгодную работу найти где-либо ещё сложно, практически невозможно. Я уверен, нигде больше нет такого отношения к рабочим. Но и хозяева сильно зависят от своих работяг. Выгнать одних и набрать других — ума большого не надо, да только пока новые научатся более-менее прилично работать, можно несколько раз разориться.

Работать на нашей шахте уже было непросто, требовалась определённая квалификация. А если, например, нашим горным инженерам удастся создать отбойный молоток, работающий на пару, так ценность каждого шахтёра ещё больше возрастёт.

В наших изобретательских работах участвовали некоторые заводчане, и они собирались перейти к нам. Это был очень непростой вопрос, и ответ на него они должны были привезти после нынешней поездки.

Во второй половинии апреля к нам наконец-то должны были приехать инженеры и мастеровые с Пожвинского завода. Конкретные переговоры с ними и с Александровским заводом оказались совсем не простыми и долгими. Их успешно завершила моя супруга, и это была ещё одна дыра, внезапно образовавшаяся в нашем бюджете.

За одних пришлось платить приличные отступные, а у других — покупать кота в мешке: оплачивать обучение на много месяцев вперёд.

Я ничего Анне на эту тему не сказал, но зарубочку сделал: с того же Александровского завода я ещё крови попью, но это будет после моего возвращения с Кавказа. Пара их ремонтных бригад будет у нас дневать и ночевать.

Но это будет потом, а сейчас я просто в качестве отдыха хотел посетить все наши предприятия. То, как Анна ведёт дела, устраивает меня на все сто.

Наша поездка в Воротынск вообще была форменным набегом. Всё быстрее и быстрее, время поджимало, и надо было успеть вовремя вернуться в Калугу.

Да собственно, там и смотреть было ещё нечего. Они только успели закончить монтаж паровой машины, Силантий решил жилищный вопрос прибывающего народа, и неожиданно наладилось своё кирпичное производство.

Я по большому счёту ничего большего там и не ожидал. Спешить было совершенно некуда. У нас не было такого количества свободных денег, а самое главное — всё надо было делать правильно и по порядку.

Глава 20

Как бы мы не старались объять необъятное, но в Калугу вернулись поздно вечером. И нас там ожидал большой сюрприз: спящий Милош Бишкович, который уже почти в полной темноте верхом прискакал с потрясающим известием: завтра из Москвы ко мне приедет господин Судаков собственной персоной.

Это известие в Сосновку привез его конный посланник из Первопрестольной. Милош к нашему приезду спал всего полчаса. По его словам, ему достаточно отдохнуть три часа, и я решил выезд назначить на четыре часа утра.

На мой взгляд, нестись в ночи, рискуя сломать шею, нет никаких резонов. С чем бы ни приедет ко мне Виктор Николаевич, пара часов совершенно ничего не решают.

Анна тут же уложила спать и меня, сказав, что она за мной следом отправится в карете.

С лошадьми у нас полнейший порядок, коников имения Анны мы разместили в Сосновке, и это было последнее её пополнение, которое позволило ей сравняться с тороповской по количеству очень хороших лошадей. В итоге у нас на двух конюшнях почти полсотни замечательных лошадей: сильных, здоровых и хорошо обученных, которые годятся под седло и в упряжку. Есть еще такое количество чисто рабочих.

Мне вывели, наверное, самого сильного нашего калужского четырехлетнего жеребца Алмаза. На нем верхом через полтора, максимум два часа быть в Сосновке не проблема.

Едем мы вчетвером: я, Андрей, Милош и его тень — Думаш Вукович. Он фактически его ординарец и адъютант в одном лице. У них лошади немного уступают моему Алмазу, тоже четырехлетки: такие же сильные, здоровые и обученные.

Все вооружены ружьями, пистолетами, саблями и тремя револьверами: у Андрея револьвера нет. В губернии, как и везде в Центральной России, этой зимой рост преступности, и появились бандиты. Уже было несколько нападений на нашей дороге, и такая мера не смотрится лишней.

Едем максимально быстро и без разговоров. Все разговоры после приезда. Через два часа мы в Сосновке, на въезде в имение нас встречает выставленный Драгутиным конный караул из трех гайдуков.

Заботливая Пелагея ожидает нас с накрытым завтраком, но я сначала иду в ванную, принимаю душ, одеваю чистое и только после этого иду в столовую.

Письмо отставного подполковника лежит рядом с моим столовым прибором. Оно очень короткое и деловое. Виктор Николаевич уведомляет меня, что сегодня около полудня он приедет ко мне в деревню.

Быстро позавтракав, я устремился к сербам. Милош уже сыграл общий сбор, и все предполагаемые бойцы моего отряда встали в строй, ожидая меня.

Мы с Милошем пришедшую новость практически не обсуждали, но оба решили, что время «Ч» вот оно, сегодня будет названо.

Я хочу обратиться к строю, но слова застревают у меня в горле, потому что совершенно не понимаю, как можно называть стоящих передо мною господами или еще как-то наподобие.

Проглотив ком, я наконец-то говорю и именно то и так, как привык сам и как ко мне обращались другие.

— Товарищи, нам предстоит опасная поездка на Кавказ и возможно, что мы окажемся в самом пекле той войны. Поэтому прошу вас подумать еще раз и окончательно решить, идет ли он со мной до конца, который может оказаться печальным. Никто не попрекнет тех, кто откажется, но того, кто сегодня скажет «да», а завтра засомневается или будет в первую очередь думать о собственном спасении, я первый назову трусом. А сейчас вы разойдетесь и скоро пойдете по домам, подумать еще раз. Те, кто скажет «нет», на следующее построение не приходите.

Закончив свою речь, неожиданно для меня получившуюся такой пафосной, я повернулся к господам офицерам.

— Господин есаул, если у вас ничего нет, то отпускайте людей и прошу вас идти со мной.

Около десяти приехала Анна, ровно в полдень Виктор Николаевич. Я представил ему Анну и господ офицеров. Отставной подполковник быстро и цепко оглядел их и спросил:

— Надо полагать, что господа казаки будут вас сопровождать? И они в курсе ваших проблем? — этот вопрос мы ни разу не обсуждали, а сейчас он естественным образом задан первым.

— Да, — за двоих ответил Милош, — мы в отпуске до сентября и готовы ехать вместе с господином Нестеровым.

— В таком случае я сразу перейду к делу. Как я и предполагал, за вашего брата никакого выкупа требовать не будут. Осман-паша, так зовут турка, по крайней мере на Кавказе, хочет захватить какое-то количество гвардейских офицеров и вывезти их куда-то. Сначала, конечно, в Турцию.

От слов Виктора Николаевича у меня всё похолодело внутри. Это кому же требуются именно русские гвардейские офицеры и с какой целью. И как этот турок узнает, что именно этот офицер служил в гвардии.

— Что и кто за всем этим скрывается, мне пока узнать не удалось, но люди работают. Ваш брат человек явно не робкого десятка и очень умен. Вероятно, он организовал, по крайней мере возглавил побег всех пленников Османа. Тот, сами представляете, рвет и мечет. Но ценность русских офицеров для него еще больше возросла.

— Это как же они сумели бежать? — удивленно спросил Милош.

Отставной подполковник хмыкнул и покосился на Анну.

— В мире очень многое, скажем так, непредсказуемого происходит из-за женщин. Вот и у нашего паши возникли такие же непредвиденные проблемы. Ему очень захотелось обладать одной чеченской девушкой, и он не придумал ничего лучшего, как похитить её. Но оказалось, что красавица была обещана одному молодому человеку по имени Аслан. На беду Османа, он оказался сыном Гирей-хаджи, одного из наибов Шамиля. Каким-то образом он установил связь с братом молодой девушки. Похищенная вместе с ним, и тот вместе с вашим братом, Александр Георгиевич, организовали побег пленников. Без русских с этой затеи ничего не вышло бы.

У меня чуть ли не в буквальном смысле зашевелились волосы на голове. Такие навороты я только в фильмах видел, да в книгах читал про такое. А тут в реальной жизни происходит, хотя чему удивляться — главный наворот мое попадание.

— И где они теперь и что делать?

— Убежать из аула, где Осман сидел, дело не сложное на самом деле. Русских пленников, в особенности офицеров, содержат часто в достаточно неплохих условиях, и у них даже есть какая-то свобода в пределах аула. Но убежать из аула — это самое простое, дойти до своих — вот проблема. Беглецы спрятались в одном горном ауле, жители которого лично преданы Гирею и его сыну. Но уйти из него не могут теперь даже местные чеченцы. Осман осадил этот аул. У него достаточно сил, а Гирей не может вмешаться из-за того, что Аслану помогли русские.

— И нам нужно пройти к этому аулу, разгромить Османа и вывести своих? — предположил Милош.

— Нет, вывести всех чеченцев, в том числе Аслана с невестой и всю её семью, которая успела укрыться в этом ауле. Чеченцы согласны перейти на сторону русских, если их спасут. Гирей — влиятельный наиб, и если его сын перейдет к русским, то возможно, что и он. По крайней мере, своих людей он мне прислал. Которые могут провести отряд человек в сто-сто пятьдесят через открывающиеся тропы и перевалы и внезапно напасть на Османа. А потом уйти.

— Что это за аул? — спросил Драгутин изменившимся глухим голосом.

Название аула я не разобрал, Виктор Николаевич почему-то назвал его тихо и скороговоркой. Но сербы отлично поняли его, и оба немного побледнели.

— Вы, сударь, считаете, что это возможно? Пройти вглубь вражеской территории и потом оттуда унести ноги?

— Шанс есть, если будут хорошие проводники.

— А вы верите тем, кого прислал Гирей-ходжа? — теперь вопрос задал Милош.

— Как это ни странно, но я ему верю. Мы с ним давно знакомы, и он не может сделать мне подлость. А его люди пришли именно ко мне.

— А почему Гирей сам не придет на помощь сыну? — задал я резонный вопрос.

— Шамиль не даст ему это сделать. Он заинтересован в смерти Османа, но хорошо бы русскими руками.

— А услуга за услугу, — у Анны, вероятно, сработала её купеческая жилка. — Мы разбираемся с Османом, а Шамиль дает нам коридор для выхода?

Виктор Николаевич недоверчиво покачал головой.

— Шамиль хорошо знает своих людей и, думаю, уверен, что уход Аслана с невестой к русским приведет к тому же со стороны Гирея. С ним он пока ничего сделать не может, но хорошо знает, что тот колеблется и среди людей Гирея идет брожение.

— А почему русское командование не проведет эту операцию? — задал я резонный вопрос.

— Слишком велик риск, и Государь не простит неудачу, и нет доверия сторон.

— Понятно. А конкретно? — я решил перейти к конкретике.

— Числа двадцатого-двадцать первого вам со своими людьми надо быть в окрестностях Пятигорска.

— Это почти полторы тысячи верст за три недели? — в голосе Милоша было такое удивление, что я даже опешил, совершенно не ожидая, что его можно так удивить.

— Да, делать переходы по семьдесят-восемьдесят верст в сутки. Если у вас будут ждать в определенных местах со свежими сменными лошадьми, то думаю, это вполне возможно.

— Ну так это же надо всё это организовать. Кто это сделает, на всё это нужно много времени и огромные деньги, — недоверчиво сказала Анна.

— Я, — коротко ответил Виктор Николаевич. — Ваши деньги в таком количестве не потребовались и не потребуется остальная сумма. Все уже готово, нужна только команда. Когда вы сможете выступить?

Вопрос резонно был обращен к Милошу, отставной вояка не дурак и понимает, кто что решает из его собеседников.

— Через двое суток, утром Пасхи, — после некоторого раздумья ответил Милош и посмотрел на меня и Драгутина, согласны ли мы с ним.

— Если на Пасху начинаем, тогда это благое дело и шансов еще больше. Я уеду сразу же, и у меня будет фора — два дня перед вами. Ваше слово, сударь?

А вот эти слова обращены ко мне, последнее и решающее слово за мной.

— Я согласен, — мои последние сомнения развеяли слова Виктора Николаевича о благом деле.

— Тогда прошу внимания. Вот карта вашего маршрута, — отставной подполковник достал схему нашего движения. — Я полагал, что сто человек это максимум, который вы сможете привлечь.

«Ишь ты, как он точно оценил мои возможности», — подумал я.

— На каждом из этих пунктов вас будут ждать сменные лошади и возможность немного отдохнуть, поесть и поспать при необходимости. В основном будут использоваться дороги, как вы видите. Местные власти препятствовать не будут и ненужный интерес проявлять тоже не будут.

Да, планирование операций у господина отставного подполковника неплохо получается. Схема движения составлена, на мой взгляд, идеально, замечательная легенда в ней, очень понятная и подробная. Учтено, на мой взгляд, почти всё.

— Какова численность вашего отряда? — спросил подполковник после большой паузы, дав нам время рассмотреть его схему.

— Вы правильно решили. Сто плюс-минус пять.

— Теперь, господа, мне бы посмотреть как вы будите одеты, обуты, как вооружены и прочее.

Милош улыбнулся.

— Вы желаете все посмотреть или будет достаточно изложенного на бумаге.

— Давайте сначала посмотрим бумагу.

Виктор Николаевич внимательно прочитал все, что написал Милош и с довольным видом отдал ему прочитанное.

— Всё отлично. На этом, господа, полагаю, нам пора расставаться.

— А отобедать не желаете? — спросила Анна.

— Нет, сударыня. Благодарю за приглашение, но не голоден, да и время терять на это нет резонов.

Виктор Николаевич тут же встал, раскланялся и вышел.

— Нам тоже нет резонов тратить драгоценное время на едальню, — проговорил Милош, — дорога каждая минута. Может, удастся выступить раньше.

Какое-то время мы с Анной сидим молча, затем она распоряжается подавать обед.

— Я думаю, Милош с Драгутином с подготовкой к походу без тебя справятся даже лучше. Поэтому давай пообедаем, да поговорим еще раз о наших делах. Твое длительное отсутствие — штука серьёзная, и мне необходимо всё четко понимать, чтобы не ошибиться. А это могут оказаться деньги и очень большие.

Как и говорил господин Иванов, денежная реформа в России продолжится. Летом в обращение поступят новые денежные знаки — кредитные билеты. На этой, выражаясь в терминах XXI века, «инсайдерской информации» можно заработать какое-то количество денежных знаков, и Анна собирается это аккуратненько сделать.

Аккуратненько, это чтобы не подставить господина Иванова. Как она будет это делать, я не понял, моя голова занята совершенно другим, и высокие материи, от которых у меня всегда пухли мозги, в моей голове сейчас вообще не имеют права на жизнь. А вопросы всяких финансов и экономик стоят в этом ряду на одном из первых мест.

Все остальное мы быстренько обсудили и решили съездить в Торопово. Со дня на день пора выходить в поле, и надо окончательно решить с мужиками: мы работаем вместе «колхозом» или нет.

Приехали мы в самый раз. Мужики собрались на сельской площади и готовились голосовать. Споры у них, похоже, закончились, и по некоторым личностям было видно, что они были горячие. Среди тороповских были сосновские мужики во главе с Сидором и Пантелеем.

Пантелей, мне кстати сказал, что моему слову в Торопово стали верить после того, как на коровнике появились первые коровы с телятами.

В Сосновке места стало не хватать, а тороповские вовремя привели в порядок свой коровник, и мы без проблем стали его использовать.

Увидев меня, Антон заулыбался от радости и после общего приветствия поклонился и спросил:

— Барин, у нас, чтобы убирать как сосновские прошлый год, овинов и риг маловато. Вот мужики интересуются, деньги на это вы дадите?

— Это вы не по адресу обратились, — засмеялся я. — Анну Андреевну об этом надо спрашивать.

Анна томить народ не стала и тут же ответила вопросом на вопрос:

— А вот, мужики, кто ответит мне на вопрос: я себе враг или нет? Мы же также заинтересованы в хорошей уборочной. Так что не сомневайтесь, и деньги дам, и лес рубить разрешу.

Мужики довольно загудели и проголосовали тут же. Почти единогласно решили работать коллективно. Тут же мы с Анной подтвердили полномочия Антона.

Деловых вопросов не осталось, и мы пошли на вечернюю службу. А исповедовался я и на следующий день причастился.

Меня больше всего беспокоил вопрос с нашими лошадьми. На трех конюшнях, конечно, есть достаточное количество лошадей на сотню участников похода. Но хотелось быть уверенным, что они будут сменные.

И поэтому я ранним утром субботы послал Степана на первый пункт смены лошадей. Это недалеко от нас, верстах в сорока, в месте переправы через Оку напротив села Ахлебино на другом берегу реки.

Это вопрос важнейший: вернуться ли вовремя лошади в имение или придется их возвращать за добрую сотню верст из другой губернии.

Степан вернулся как раз к началу пасхальной службы и доложил, что нас ждут.

В семь часов вечера Милош доложил о полной готовности к походу: начинать движение можно в любую минуту.

Но я решаю, что мы выступаем на исходе ночи после завершения пасхальной службы и молебна.

На пасхальной службе отец Павел причащает всех выступающих в поход — и русских, и сербов. После службы — короткая праздничная трапеза, молебен, и вот сотня наших людей: русских и сербов — начинают прощаться со своими близкими.

Анна, в отличие от многих жен, не плачет, хотя я вижу, в глазах стоят слезы. Мы все друг другу уже сказали и прощаемся молча.

Ксюша не рыдает, а роняет слезы молча, она уже большая и все понимает. Пелагея тоже молча, иногда роняет слезу. А вот жена Андрея не плачет, но видно, что готова в любой момент разрыдаться.

Командует Милош. Он выдержал для прощания после молебна пятиминутную паузу и решительно скомандовал громким хорошо поставленным командирским голосом:

— По коням!

Глава 21

По составу и внешнему виду мы — казачья сотня, следующая маршем на юг. Нас сто девять человек: сто три бойца, двое сербов-казаков, Андрей, ординарцы господ офицеров и я. Два десятка подготовленных бойцов осталось в имениях. Я решил, что Анне, Ксюше и всем остальным охрана не помешает.

Экипированы и вооружены мы как казаки Черноморского казачьего войска. Будущие кубанские. Они еще мало известны в России, и только очень знающий человек поймет, что мы вовсе не казаки.

Вооружены мы каждый ружьем, двумя пистолетами и саблей. Треть — еще и штуцерами, а трое: сербы-офицеры и я — еще и револьверами. У каждого было по три ручных гранаты.

Довооружит ли нас Виктор Николаевич — неизвестно, хотя, конечно, это желательно. Со слов Милоша, горцы превосходят нас иногда в стрелковом вооружении и выучке. Один на один казак чаще всего проигрывает горцу.

Но это не касается пластунов, которых горцы боятся и ненавидят, ну и в то же время очень заслуженно уважают как воинов.

Покинув Сосновку, мы рысью пошли на Калугу. Идем в конном строю, строго в колонне по два. Сзади — два десятка мужиков под руководством Антона; они заберут лошадей после смены на переправе через Оку. Половина лошадей — мужицкие, и их потеря, не дай Бог, станет трагедией.

Нас также сопровождает становой пристав, это на случай если возвращающихся мужиков решит тормознуть с целью отобрать лошадей, такой табун очень лакомый кусочек, какой нибудь шустрый местный помещик. Это вполне можно сделать, а мужиков за «Можай» загнать. А пристав гарантия что такое не произойдет.

Мы втроем едем впереди, Андрей и ординарцы — сзади нас, а затем и все остальные, разделенные на десятки. Три десятка — это взвод. Во главе каждого — урядник. Один из взводов — пластуны, это почти полностью сербы, имеющие опыт войны с турками и питающие к ним огромнейшую пламенную «любовь».

На окончательном построении добровольцев, идущих в поход, Милош назвал всех казаками, и это сразу прижилось. В частности, обращение «господин казак».

Едем молча и сосредоточенно, общее волнение чувствуется чуть ли не физически. Движение таким составом не отрабатывалось, и общие чувства вполне естественны и понятны.

Перед самой Калугой мы сворачиваем влево и объезжаем ее вдоль старого рва, когда-то ограничивающего город. Частично его уже нет, и во многих местах губернский центр уже вышел за его пределы.

Но дорога вдоль него еще есть, и по ней мы успешно достигли Оки и уже открывшейся в этом году паромной переправы. Пасха в этом году ранняя, и все началось рано: весна, и соответственно ледоход, начало речной навигации и, конечно, начало полевых работ.

К переправе мы подъехали в очень ранний час, и на ней никого нет, но паромщики на месте и не дремали и ожидали нас.

У Виктора Николаевича было четверо сопровождающих, двое из которых остались с нами. Они ехали в нашей колонне: один впереди, а другой в замыкающей паре. Дяденьки в годах, лет сорока, очень сурового вида, на вид очень здоровые, выносливые и неутомимые.

Сколько они не спали до прибытия к нам, я не знаю, но у нас они не сомкнули глаз, помогая со сборами, и сейчас едут как ни в чем не бывало. Тот, что впереди, рядом с нами — Ефим, сзади — Ефрем.

Увидев Ефима, паромщики засуетились, и пока мы спешиваемся и снимаем имущество с седел, они готовились к переправе.

Как было условлено, казаки, соблюдая порядок, заходят на паромы, их два, и мы тут же отчаливаем.

Мужики без разговоров перехватили у нас лошадей, подхватили поводья, перекинув их на рожок передней луки, и согнали в табун. И тут же, не мешкая, отправились в обратную дорогу.

Переправа проходит быстро и организованно. Нас ждет необходимое количество уже оседланных лошадей. Перед самой Калугой был выставлен караул, который галопом помчался на переправу с известием, что мы подъезжаем, и ожидающие нас тут же начали седлать лошадей.

Почти час уходит на снаряжение седел и проверку всех и всего. Седла больше не будут меняться, а только перекладываться с лошади на лошадь, поэтому они проверяются и снаряжаются особенно тщательно. Затем — небольшой походный завтрак с заранее приготовленным для нас горячим чаем. Те, кто расторопнее, успевают еще и немного вздремнуть.

Как только мы закончили переправу и стало понятно, сколько нас, двое конных на четырех лошадях галопом ушли вперед, к следующему привалу и остановке и смене лошадей.

Милошу удается отдохнуть всего минут десять. И в точно намеченное им время он подал команду:

— Подъем, господа казаки! Повзводно, стройся! Взводным проверить личный состав и доложить о готовности к маршу!

Еще одна проверка длится десять минут. Взводные поочередно докладывают о полном наличии личного состава и готовности к маршу.

— Господа, казаки, — Милош делает паузу, набирая воздух в легкие, — По коням! — команда звучит очень раскатисто и повелительно. — Повзводно, — пауза, — колонной по двое, — пауза, — марш-марш!

Всё, мы в Заокье, и мне кажется, что назад дороги нет, только вперед.

Почти сразу же почувствовалась разница в лошадях и седлах. Лошади резвее и выносливее, а седла очень удобные, и в них проще сидеть. В какой-то момент я даже задремал, но не вывалился, а как-то повис в седле.

Мы сами — свежие как огурчики; за первые сутки прошли рекордные сто верст, и очередную остановку сделали в Одоеве. Идем мы преимущественно рысью, лишь иногда переходя на шаг, чтобы дать отдохнуть лошадям. Несколько раз были короткие остановки, чтобы дать отдых в первую очередь лошадям.

В Одоеве остановка на четыре с половиной часа: ровно три — на отдых, час — на еду и подготовку к следующему маршу.

Нас встречают, провожают, расседлывают, а потом помогают седлать. Готова очень хорошая горячая еда из нескольких блюд на выбор. У меня с непривычки гудит все тело, и я с наслаждением просто падаю на приготовленную мне постель. Для меня и офицеров приготовлены более удобные и комфортабельные постели. И это, на мой взгляд, совершенно правильно, ведь будут еще и остановки, где нам, возможно, и не удастся отдохнуть.

Ефрем с Ефимом контролируют абсолютно всё, без всякого стеснения дублируя офицеров. Те к этому относятся совершенно спокойно, просто принимая это как должное.

Особо они проконтролировали, какие постели нам приготовили. И когда я лег, то тут же оценил эту заботу. Тело просто гудело от непривычной нагрузки, но ласковое ложе обняло меня, и сон пришел мгновенно.

Строго в запланированное время, которое обозначено на схеме отставного подполковника, мы покидаем гостеприимный Одоев.

У Виктора Николаевича марш расписан буквально по минутам. Мы можем выехать или приехать раньше указанного времени, но никак не позже. Задача ведь стоит далеко не тривиальная — поспеть строго к указанной дате. Опоздание в буквальном смысле смерти подобно. Поэтому так подробно и строго расписан график нашего движения.

Три часа отдыха маловато, и некоторая усталость во всем теле чувствуется. Милош неожиданно для меня приказывает, где позволяет дорога, двигаться в плотном строю, в колонне по три, без разделения на взводы.

Я не совсем понимаю цель этого приказа, но через какое-то время меня начинает клонить ко сну. Мое место — в середине нашей шеренги, и тут приходит понимание мудрости Милоша. Тот, кто едет в середине, может смело, не опасаясь падения с седла, дремать в движении. Товарищи с двух сторон тебя гарантировано страхуют.

Большую часть марша до Артемьево, следующего нашего привала, я ехал в середине шеренги и часто дремал в седле, особенно когда мы шли не рысью, а шагом. Офицеры тоже отдыхали таким образом, но значительно меньше.

До Артемьево, обычной сельской почтовой станции, порядка восьмидесяти верст. Дорога туда идет через Крапивну, небольшой уездный город Тульской губернии, затем через села. От Крапивны это просто проселок, и как хорошо, что земля еще не высохла после зимы. Иначе мы бы задыхались от пыли, поднятой самими же.

Что такое это Артемьево, я не разглядел: ночью приехали и ночью же уехали, а дальше замелькали остальные остановки, названия некоторых я даже и не запоминал.

Пятые сутки нашего марша завершились в губернском Воронеже. Не в самом, правда, а в каком-то дворянском имении на живописном берегу реки.

На этот раз на отдых у нас двенадцать часов — мы ехали с опережением графика Виктора Николаевича. Вся наша сотня была размещена в огромном барском доме, и даже железные Ефим с Ефремом беспробудно спали целых девять часов.

А вот я сам проснулся ровно через восемь, прямо как по будильнику. В огромном доме еще стояла тишина, хозяева где-то далеко, возможно, в Питере, но скорее всего — за границей.

Мой мозг категорически отказался запоминать название имения, достаточно знания, что это где-то под Воронежем.

То, что мы значительно южнее, чувствуется. У нас, несмотря на раннюю весну, листвы еще нет, пчелы не летают и прохладнее. Здесь же почти лето: кругом бушует зелень, гудят пчелы, вышедшие на свои поля, и тепло как летом.

Мне спешить некуда, времени — вагон, начало очередного марша — через целых четыре часа. Можно полежать и понежиться в постели.

Через полчаса я поднялся и обнаружил, что для меня готова теплая ванна и к моим услугам — недурственной внешности молодая девка, которая откровенно демонстрировала свою готовность к интиму.

— Нет, милая, это мне не требуется, — сказал я, но от ее чисто банных услуг не отказался. — Ты мне только спину хорошо потри и ступай, остальное я сам.

Девица абсолютно спокойно отреагировала на мои слова и, сделав свое дело, ушла.

Я быстро помылся и сменил ванну — рядом была приготовлена еще одна, с какими-то травами. По всему видно, что это для заключительных водных процедур: рядом лежали полотенца и моя свежая чистая одежда. Она, скорее всего, не та, в которой я приехал в это имение, но предназначена для меня и идеально подошла.

Настроение у меня отличное, и такое же самочувствие. Вероятно, услышав по звукам, что я завершил свой туалет, в ванную вошла прежняя девка. На этот раз она была прилично одета и вела себя почти целомудренно.

— Барин, извольте пройти в столовую.

Я с удовольствием «изволю» пройти в столовую, где уже начали трапезничать мои товарищи.

— Христос воскресе! — громко приветствовал я всех, и мне дружно ответили:

— Воистину воскресе!

Мое место — рядом с господами офицерами, и, идя к ним, я увидел, что вышел в столовую последним.

Стол просто ломился от угощений. Пасхальная неделя еще не кончилась, и почетное место занимали куличи и крашеные яйца.

— Никогда не думал, что с такой скоростью можно совершать марши и организовывать такие привалы, — сказал Милош, обводя рукой столовую. — Наверное, вам это влетит в такую копеечку.

— Не думаю, что больше обговоренной суммы. Деньги на всё это у нас с Анной Андреевной отложены заранее, и полагаю, что их нам хватит.

Сумма в сорок с лишним тысяч золотых рублей в современной России — это по-настоящему большие деньги. Но никаких излишеств в организации нашего марша я не видел.

За три недели нам надо сделать огромный переход через половину России, если смотреть на нашу страну с севера на юг. И возможно, что сразу же придется вступить в бой с неизвестным, но очень опасным противником в неимоверно сложных условиях, где каждый шаг — подвиг. Поэтому наши казаки должны быть в великолепной физической и эмоциональной форме, не измотанные огромным переходом и с высокой самооценкой.

Мы не суворовские чудо-богатыри, и навыка совершать такие марши у нас нет. И, похоже, отставной полковник это понимает, а так как с бюджетом он не ограничен, то марш он организовал на все деньги.

На двенадцатый день мы достигли Новочеркасска и переправились через Тихий Дон. Он был действительно тихим и величественным. Могучая река, ширина которой здесь около трехсот метров, величественно несла свои воды к морю.

Когда-то это была пограничная река, но сейчас на ее берегах стояла тишина. Донские казаки от мала до велика ловили в его водах рыбу и слагали о нем красивые протяжные песни.

В его устье стоит старинная крепость Азов, за обладание которым больше ста лет донские казаки, а затем Русское государство и империя пролили немало крови. Но уже сейчас ее военное значение равно нулю.

Между ним и Новочеркасском, столицей Области Войска Донского, возник и растет новый город — Ростов-на-Дону, который скоро затмит их, станет одним из крупнейших городов юга России и негласной столицей региона.

Левый берег Дона освоен несравненно хуже, и жизнь там намного опаснее. Еще недавно, по крайней мере, есть старики, которые это помнят, чуть ли не до низовских станиц левобережья доходили отряды горцев, совершавшие набеги на своих соседей. И сейчас здесь населения живет намного меньше, и огромная его часть — служивые люди.

Сразу же видна и разница в достатке живущих на различных берегах Дона.

Согласно дорожной карте России, до Екатериноградской станицы, где нас будет ожидать Виктор Николаевич, — пятьсот семьдесят пять верст. Мы должны преодолеть их максимум за девять суток. И если мы сделаем это быстрее, то это будет нам большим плюсом.

В Екатериноградской нас будет ждать отставной подполковник с несколькими своими людьми. Лошадей мы там менять уже не будем — последняя смена накануне. Короткий отдых, знакомство, и на раз-два выступаем по Военно-Грузинской дороге.

Рабочая легенда: мы едем в Персию, естественно, через Грузию. Так проще и безопаснее. Но во Владикавказе мы должны будем резко уйти с нее влево, в горы, в сторону Чечни; там идти сначала по казачьим тропам Кавказской пограничной линии, а потом уйти и с них ходим с них и идти вообще неизвестно где.

Горцы-проводники, которым доверяет Виктор Николаевич, должны вывести нас к проклятому горному аулу, название которого я не запомнил.

Уже в районе Ставрополя надо держать ухо востро. В редкую стежку еще недавно сюда совершались набеги горских отрядов. А вот за Георгиевском встретить какой-нибудь горский отряд очень легко, особенно если русские будут ехать малочисленным отрядом.

На нашу сотню они, конечно, не нападут — это большой отряд по местным меркам. Станицы здесь и, соответственно, почтовые станции с постоялыми дворами, стоят достаточно часто, а вот между ними очень часто степь или лес и никакого русского населения. В этих местах вполне могут обстрелять, одним словом, надо не терять бдительность.

Утром тринадцатых суток, хорошо отдохнувшие, после тщательной проверки готовности, мы продолжили свой марш.

Цветущим краем эти места начнут становиться через десятки лет, а сейчас это совершенно дикие места. Если в России девятнадцатого века до Дона, которую я увидел краем глаза, кое-где попадалось знакомое мне по двадцать первому веке.

Мне в моей первой жизни доводилось бывать на Кавказе и не один раз, но то, что увидел сейчас это совершенно другой мир — ничего знакомого. Иногда даже возникало ощущение какого-то чуть ли не сюрреализма или по крайней мере инопланетного мира.

Где богатые чистые города и ухоженные станицы, утопающие в цветах и садах, где бескрайние поля, уходящие за горизонт, нет даже и намека на мелиорацию. Города и станицы на нашем пути грязные и неухоженные и откровенно бедные. Кавказская война, идущая больше двадцати лет, отбирает всё силы у этого края.

Степь сейчас даже весной производила впечатление выжженной солнцем дотла. Солнце быстро поднималось очень высоко, начиналось пекло, и появлялось только одно желание — пить. Но этого делать бессистемно нельзя, и на марше пьем только по команде.

К вечеру все, кроме офицеров, постоянных сопровождающих Ефрема с Ефимом и временных, от привала до привала, выжаты как лимон. Лошади тоже устали и очень хотят пить.

На второй день — еще тяжелее, потом еще и еще. Апрель месяц, а солнце палящее, как в разгар лета. Местные говорили, что такая жара весной — большая редкость, но мне от этого было не легче.

На пятый день я уже начал плохо понимать, что происходит, и держался буквально на последних силах. А потом вдруг, после очередного привала, что-то в моем организме перещёлкнуло, и резко все изменилось. Мое физическое состояние резко улучшилось, и я стал бодр и весел.

В Георгиевск мы приехали с опережением графика почти на пятнадцать часов! Мы их потратили, естественно, на отдых и окончательную тщательную проверку оружия и снаряжения. Также нас довооружили кинжалами.

До станицы Прохладной всего один переход в сорок две версты. Там мы в последний раз поменяли лошадей и отдыхали целых шесть часов.

Затем ранним утром двадцатого апреля мы выступили и, не спеша, к полудню, преодолев восемнадцать верст, въехали в станицу Екатериноградскую.

Виктор Николаевич въехал в станицу буквально перед нами, его люди только что спешились и поили своих лошадей.

Глава 22

Увидев нас, въезжающих в станицу, Виктор Николаевич удивленно развел руками.

Я остановил лошадь и, бросив поводья подбежавшему какому-то человеку, соскочил с седла, по-каскадерски махом перенеся через него прямую ногу.

Сейчас в верховой езде я ни в чем не уступал никому из наших людей. А на привале в Георгиевске на полном скаку выстрелил, наклонившись в седле из-под лошади, выхватив заряженное ружье из седельной сумки.

Милош, который это видел, наградил меня аплодисментами, а когда мы садились в седла, сказал:

— Такие трюки, Александр Георгиевич, на войне иногда спасают жизни.

Мой трюк с соскоком тоже вызвал аплодисменты, но теперь уже у Виктора Николаевича и его неожиданный комментарий:

— А ведь мне, сударь, докладывали, что в седле вы немного того… — он повертел кистью. — Вижу, эта информация была небольшой ложью. Здравствуйте, господа. Рад вас видеть. Вы меня очень приятно удивили. Я ведь, грешным делом, заложился на целых пять дней. А тут минута в минуту. Вы еще порадуйте старика и доложите, что не понесли потерь за такой переход.

— Докладываю, — заулыбался Милош, — не понесли.

— Тогда, — развел руками отставной подполковник, — можно сказать, четверть дела сделана на отлично. Я тут, предполагая вашу задержку, снял небольшое помещение, — он показал на одну из мазанок. — Предлагаю сей же час пройти и посовещаться. А наши люди пусть немного отдохнут, проверят всё, напоят лошадей. Прошу, господа.

Среди людей Виктора Николаевича было двое горцев, и они тоже пошли с нами. Оба были одинакового возраста, на мой взгляд, лет тридцати, с густыми усами, заплетенными в косичку, и длинными бакенбардами до середины щек, выбритыми до синевы подбородками, в черных черкесках с газырями и обязательными серебряными монетами на них и узких поясах с длинными кинжалами.

Перед тем как войти в дом, Виктор Николаевич представил нас друг другу. Горцы оказались двоюродными братьями Аслана, жениха девушки, из-за которой у горцев и разгорелся весь сыр-бор, очень оказавшийся нам на руку. Их звали Бекболат и Залимхан.

Хозяйка мазанки уже приготовила чай. Напиток был с добавками каких-то кавказских трав и очень приятный на вкус.

Искусно выполненная карта Виктора Николаевича с большой и подробнейшей легендой делала по большому счету не нужными какие-либо совещания. Понятно, куда и как идти, какие расстояния, а самое главное — опасности.

Расстояния, кстати, обозначены в днях пути, а не верстах. И это единственная тема, которую нам надо обсудить, ну и, естественно, диспозицию и действия в неизбежном бою.

— Двое суток пути, — первым начал говорить Драгутин. — Это чей путь? Наш? — он показал на себя и горцев, уравнивая их с собой в воинском искусстве в горах. — Или большинство наших казаков?

Вопрос определенно понравился горцам, и они одобрительно переглянулись.

— Нет, — начал говорить Бекболат, — Это для их. Мы решил они как наши пленный.

Сказано коряво, но понятно и не очень приятно. Сербы заиграли желваками, но, конечно, не вспылили. Война в этих краях она такая, часто твой враг становится другом, но бывают и удары в спину, когда неожиданно случаются восстания каких-нибудь горных племен.

Виктор Николаевич спокойно дождался окончания вспышки гнева сербов и спросил:

— Другие вопросы по маршруту имеются?

Сербы промолчали, показывая этим, что нет. У меня, естественно, тоже.

— Отлично, теперь о наших непосредственных действиях на маршруте. Впереди пойдут Бекболат, Залимхан, вы, господа офицеры, я и двое моих людей. Они из ваших, из пластунов. Не думаю, что среди казаков есть еще кто-нибудь, способный действовать на горных тропах против возможных засад.

Виктор Николаевич карандашом начал показывать места наиболее вероятных засад. И в этот момент я прочитал и, наверное, запомнил название горного села, где находится мой брат — Амир-Юрт.

Опасных мест отставной подполковник показал целых семь, пять из них в непосредственной близости к Амир-Юрту.

И тут же до меня доходит, что, перечисляя способных снимать засады, он назвал и себя. Моему изумлению не было предела, но только моему. Сербы и горцы никак не отреагировали на его слова.

Виктор Николаевич тоже никак не отреагировал на мои эмоции и достал новую карту. Это была местность непосредственно вокруг Амир-Юрта. Легенда опять такая же подробнейшая и совершенно понятная.

Село расположено в небольшой горной долине с одной неширокой дорогой, к нему, которую легко оборонять. Наверное, два-три человека, вооруженные дальнобойными штуцерами, при удачно выбранной позиции могут держать её очень долго.

Конечно, осаждающие, вооруженные такими же дальнобойными штуцерами, неизбежно за какое-то время перебьют обороняющихся. Но им надо будет преодолеть несколько рубежей обороны села, и потери будут ого-го.

Есть также несколько горных троп на склонах, но оборонять их еще проще. За ними просто надо вести наблюдение, и когда кто-то попытается пройти, без проблем снять шустрика из штуцера.

Осман-паша хороший воин, опытный и знающий. Его воины потихоньку отстреливают обороняющих дорогу, а самое главное — на двух тропах на склонах сумели оборудовать стрелковые позиции, с которых простреливается всё село.

Так что его падение — вопрос времени. Каждый день воины Османа делают два-три удачных выстрела. Обороняющиеся почти не отвечают. У них, вероятно, мало боеприпасов, и они стреляют только наверняка. Но очень удачно, каждый выстрел точно в цель, стреляет, вероятнее всего, кто-то из русских.

Прочитав это, я подумал, что это вполне может быть Василий. Он любил и умел стрелять, а в гвардии служил в Лейб-гвардии Егерском полку. В бумагах родителей было письмо одного из его командиров, знавших их. В нем была фраза, что прапорщик Нестеров очень искусен в стрельбе и является лучшим стрелком батальона.

— Поразительно всё это читать, — в голосе Милоша послышалось недоверие, — но хотелось бы знать, откуда?

Виктор Николаевич показал на горцев.

— Там их родственники. У Залимхана дед. Есть еще одна тайная тропа, но по ней пройти могут только единицы, особенно зимой и весной. Но он прошел и смог два дня лежать на ней и наблюдать за селом.

Я посмотрел на горца и полностью поверил ему. Если у него камень за пазухой, то он не человек, а истинный дьявол во плоти. Наверное, такое же было в душах сербов, они явно были поражены действиями Залимхана.

Поневоле воцарилась пауза, которую прервал Милош:

— Уточните, господин подполковник, а как расположены воины Османа? Я правильно понимаю, что они стоят лагерем на вот этой поляне? — Милош показал на значок на карте.

— Да, вы правы, есаул. У Османа большой отряд, больше трехсот воинов, и они встали лагерем на этой поляне, — подполковник, несмотря на подробную легенду, решил повториться.

Называть подполковника отставным уже было как-то не с руки, и Милош первым стал называть его просто по званию.

— Из него они высылают караулы, которые контролируют горные тропы. Кроме, — подполковник показал на Залимхана, — одной.

— Наши действия, господин подполковник, понятны. Мы должны тихо пройти по главной тропе к лагерю Османа, заблокировать его так же, как он сделал с селом, уничтожить его караулы на тропах на склонах вокруг села. А дальше?

Оказывается, я правильно оцениваю ситуацию. Мне лично совершенно не понятно, как мы будем уходить. У нашей сотни с этим проблем не будет, мы можем развернуться и как пришли, так и уйти. А как те, кто в селе? Они как?

О наших действиях после блокады лагеря Осман-паши нет ничего, и это главное, что нам надо обсудить.

— Нам, конечно, желательно взять Османа живым, но, — подполковник скептически покачал головой, — полагаю, это невозможно. Поэтому единственное, что мы можем сделать, это застрелить его. На всё наше предприятие у нас всего недели две.

Подполковник последние слова сказал с такими интонациями, что мне и сербам стало понятно, что некоторые вопросы надо будет обсудить без горцев.

— Лобовой атакой мы ничего не добьемся, — продолжил, как ни в чем не бывало, подполковник. — Поэтому, заблокировав Осман-пашу на поляне, мы должны начать быстро и планомерно их уничтожать. Если удастся сразу же ликвидировать пашу, то вступить в переговоры и гарантировать остальным беспрепятственный отход. Самый неблагоприятный и нежелательный вариант — лобовая атака их лагеря. Но численное преимущество будет не на нашей стороне. Этот план, господа, мы обсудим и начнем осуществлять, если через неделю станет ясно, что основной потерпел крах.

На мой взгляд, всё ясно и понятно, и пора от слов переходить к делу. Подполковник, вероятно, был такого же мнения, так как, сделав паузу, он прищурился и, окинув взором свои карты, а потом нас, закончил:

— Полагаю, возражений не будет, если командовать буду я. А посему приказываю: через полчаса выступаем на Владикавказ.

Через полчаса мы покинули Екатериноградскую и направились во Владикавказ. До него два перехода. Горцы, Ефим и двое пластунов полковника едут впереди на расстоянии прямой видимости.

Пока сотня вытягивалась из станицы, подполковник провел нам небольшой политликбез.

— Род Гирея не местный, они карачаевцы, пришедшие в эти края еще до Ермолова. Но какая-то их часть осталась на родине и заключила с нами мир. Они, можно сказать, процветают, по крайней мере в их селах нет войны и их не притесняют. Люди Гирея это знают и сейчас колеблются. Часть их них не против вернуться и подписать мир с русскими. Шамиль не может просто так взять и отпустить их. В этих краях род называют тайпом или тейпом.

Слово «тайп» мне было знакомо, а вот историю кавказской войны я не знал очень плохо и пришлось принимать на веру то, что начал рассказывать подполковник.

— Так вот, тайп Гирея, уйдя с родины, здесь оказался меж двух огней. Их угораздило каким-то образом поселиться между чеченцами и ингушами. Ингуши сейчас Шамиля не поддерживают, но как дальше будет, одному Богу известно, поэтому имаму они нужны, но думаю, что после окончательного замирения Карачая, с ними у него больше проблем, чем пользы. Поэтому Шамиль, скорее всего, не против, если эти смутьяны уйдут от него по-хорошему. Ведь Осман сейчас залез в чужой огород, где расположен Амир-Юрт, там ничейная зона, на востоке которой и угнездился Осман-паша. Если бы не его высокомерие и неуемная страсть, он бы дал уйти беглецам. А так неизвестно еще, сумеет ли он теперь унести оттуда ноги. Я ведь, господа, не просто так заложился дней на пять, когда сказал, что буду вас ждать сегодня. Но как бы то ни было, времени у нас самое большое числа до десятого мая.

Слушая подполковника, я испытывал все возрастающее изумление: неужели такое возможно, и даже утратил нить рассказа. Поэтому что-то прослушал и был удивлен вопросом Драгутина:

— А вы, господин подполковник, считаете политику Петербурга здесь на Кавказе ошибочной?

— Я её, сударь, по меньшей мере считаю негибкой и осуждаю то, как действовал генерал Ермолов, при всем моем уважении к нему как герою войны двенадцатого года. Так же как и его сменщиков. Русский солдат всегда славился милосердием, а здесь на Кавказе об этом и речи нет. А тем более нарушать данное слово. Но это, господа, мое частное мнение. И полагаю, что у нас задача не принять участие в идущей войне, а спасти тех, кого должно, и уйти.

Против этого никто возражать не стал, и мы молча присоединились к нашим казакам.

Марш до Владикавказа мы совершили за два дня. Вести какие-либо разговоры желания не было. Все понимали сложность и опасность предстоящего.

Перед самым Владикавказом подполковник неожиданно заговорил со мной на тему, которая ни разу не затрагивалась последнее время.

— Вы знаете, Александр Георгиевич, я не могу понять, зачем Каневский пытался напасть на вас, какова была его цель? То, как он замешан в попадании в руки Османа гвардейских офицеров, это факт. Этот негодяй просто продавал информацию о них агентам паши. Полагаю, что скорее всего что-то личное. У него были последнее время очень плохие отношения с вашим братом. Тот проиграл ему небольшую сумму, но вроде бы как обвинил Каневского в шулерстве. Точно знаю, что они собирались стреляться. Что, как вы понимаете, со стороны Каневского — форменное самоубийство. Он, естественно, умирать не захотел и пошел на мировую, но его репутация от этого пострадала еще сильнее. Полагаю, что истина где-то здесь. Но теперь дознаться, — подполковник покачал отрицательно головой.

— А зачем Осману русские офицеры? — этот вопрос меня мучил очень сильно.

— А вот здесь я вообще ничего не понимаю, — оживился подполковник. — Однозначно тут замешаны британцы. Вроде бы даже причина в оскорбленном женском достоинстве их королевы, которую вроде как отверг наш цесаревич. Вы в курсе этого?

А вот историю любовных отношений уже королевы Виктории и наследника российского престола Великого Князя Александра Николаевича я знал великолепно и был знаком с мнением, что именно из-за неё королева была ярой русофобкой.

Но подполковнику я не стал пока показывать своей осведомленности и ответил коротко:

— Да.

— Эта версия хороша, она, например, объясняет, зачем так срочно и тайно в Европу поехал знакомый вам генерал Чернов со своей неожиданной любовью.

Подполковник скептически хмыкнул и продолжил:

— Но первое появление Османа было еще до того, как наш цесаревич вскружил голову английской королеве. Не по-нят-но, — протянул он. — Совершенно не понятно.

Подполковник замолчал, неожиданно горестно вздохнул и наклонил голову.

— Может статься так, что я, Александр Георгиевич, скоро уйду. И я вас прошу, попытайтесь разобраться в этом деле. Возможно, что кому-то из тех несчастных офицеров еще можно помочь.

На рассвете мы покинули Владикавказ. Здесь почти рай на земле: тепло, но нет изнуряющего зноя, убивающего меня во время марша по северо-кавказской степи. Всё кругом цветет и благоухает, на плодовых деревьях уже завязи.

И даже не верится, но совсем недалеко еще лежит снег. Но еще заснеженные вершины Кавказа видны почти отовсюду.

Мы покинули город, двинувшись по Военно-Грузинской дороге на юг, но, проехав пару верст, резко быстро свернули влево. Нас ждет короткий марш до ингушского села Галгай-Юрт на речке Камбилеевке, рядом с которым русский военный пост Камбилеевский.

Военный пост и село мы аккуратно обходим, нам не желательны чужие глаза. Вроде бы получается, и вдоль тропы Сунженской казачьей линии мы начинаем двигаться в сторону Назранской крепости, первого серьезного укрепления на этой русской оборонительной линии. Вокруг неё уже есть казачьи станицы, но очень мало, и нам они не нужны.

Мы через несколько верст решительно берем на этот раз вправо и углубляемся в дикие, плохо освоенные людьми горные районы. Здесь, естественно, нет русских поселений и очень мало ингушских.

К полудню мы вернулись практически если не в зиму, то в раннюю весну.

Наши проводники уверенно ведут нас вперед, но как идти по уже горным тропам, еще местами полностью забитым снегом, я представляю слабо.

С ужасом я думаю, как поведут себя наши лошади, но они, похоже, очень хорошо обучены и совершенно не пугаются того, что внушает мне ужас.

Наши офицеры сохраняют олимпийское спокойствие, чего не скажешь о русских казаках и большинстве сербов. На их лицах написан неподдельный страх, а у Андрея даже дрожат губы.

Первое настоящее, как мне показалось сначала, испытание не замедлило себя ждать. Внезапно раздался какой-то нарастающий шум, и недалеко от нас сошла снежная лавина. Она прошла на совершенно безопасном расстоянии от нас, но грохот был серьезный, и невольно начали трястись коленки. Андрей, бедненький, вообще был близок к обмороку.

Но я почти тут же сообразил, что это много шума из ничего, тем более, что подполковник скомандовал сделать привал и разрешил употребить немного вина.

Сделано это было очень вовремя. Вскорости сошла еще одна лавина, и также, кроме шума, вреда от неё не было никакого, но короткий отдых и принятый антистресс оказали очень благотворное влияние на всех. Я лично совершенно успокоился, а глядя на меня, и Андрей.

Дальше процесс пошел веселее. Мы неожиданно вышли на менее снежный участок тропы, и сразу же отступила опасность лавин, а ноги начали переступать быстрее.

Лошади вообще вели себя идеально, они даже проигнорировали шум лавин, только немного активнее пошевелили ушами.

В полдень мы сделали первый большой привал. Тропа неожиданно расширилась, и вся сотня без проблем расположилась на отдых.

Никакой огонь разводить нельзя, только сухари и немного красного вина, разведенного водой. Другого рациона у нас в горах пока не будет.

Никаких разговоров никто не ведет, только тихие короткие команды отцов-командиров, наших офицеров.

После привала дело пошло быстрее, я начинаю понимать, какие молодцы Милош с Драгутином: никого уже корчит от страха, они сумели правильно подготовить наших казаков к походу.

Глава 23

Через какое-то время я начал понимать, что мы постепенно поднимаемся в горы. Но солнце и здесь очень теплое, и пока условия достаточно комфортные. Плохо только одно — снег на тропе. Но я с ним как-то уже смирился и приспособился и иду, думаю об Анне, как она там без меня.

Как прошел визит Рахманова? Как уже начавшийся сев? Как работает шахта? И всё-всё остальное.

У каждого казака, кстати, с собой по два килограмма идеально высушенного бурого угля. Мы решили, что он идеально годится для разведения огня, и никакой ветер его не задует.

Вдоль тропы, кстати, достаточно много деревьев и кустарников, и из-за этого наши проводники идут смело, не боясь лавин. То, что мы видели, было на открытом месте.

Небо, кстати, необычайно синее и глубокое, просто дух захватывает. Если бы не знание того, что ждет впереди, то можно было бы идти и наслаждаться походом.

Весна, кстати, есть весна, и там, где ветер сдул с камней снег, чисто и почти везде сухо. Эти места мы, можно сказать, можем пролетать, если б не одно «но». На них легко повредить ноги, особенно нашим лошадям, и в итоге получается даже медленнее.

К вечеру появились первые настоящие трудности — усилился ветер. До этого он был легенький и даже приятный. А тут появились резкие холодные порывы, которые, помимо всего, стали бросать в лицо колючий неприятный снег.

Перед ночным привалом начала наваливаться усталость, отяжелели ноги и появилась тяжесть при дыхании. Но это, скорее всего, уже влияние высоты.

У нас с собой есть палатки, но их совершенно негде ставить, да и непонятно, как быть с лошадьми. Мне на самом деле непонятно, зачем мы их вообще потащили с собой. Но потом я понимаю, что здесь, в горах, это не средство передвижения, а в первую очередь вьючное животное.

Если посчитать вес всего, что везут наши лошади, то это несколько десятков килограммов. Одно оружие и боеприпасы чего стоят. А это основное. Можно ужаться, например, с провиантом, всё-таки в военном деле надо уметь стойко переносить все тяготы и лишения службы, но ужаться с оружием и боеприпасами нельзя.

Так что без лошадей никак.

Перед самым объявлением привала нам крупно повезло: горцы находят пещеру. Она небольшая, в неё войдет не больше двадцати человек, да и то будет тесновато, лечь не получится. Но главное не в этом.

Пещера дает нам возможность смело развести костер, он не только даст в ней тепло, что немаловажно. Самое главное, на огне можно будет вскипятить воду, напоить всех горячим чаем и, возможно, даже приготовить что-то горячее.

Отцы-командиры с горцами обошли всех казаков и заглянули в лицо каждому. Ко мне особого отношения, кстати, нет. На меня посмотрели и пошли дальше. А полтора десятка пошли греться в пещеру, затем их сменили следующие.

Андрей был в числе тех, кто пошел в пещеру во второй партии.

Я в число оказавшихся в пещере не попал, но меня это не расстроило. Мое состояние, значит, отцам-командирам пока опасений не внушает.

Укрыв лошадь попоной и своей шинелью, которая в виде скатки была приторочена к седлу, я прижался к ней и понемногу начал согреваться. После получения своей порции чая процесс пошел быстрее, и мне удалось ночью урывками поспать.

Мое достаточно доброе самочувствие следующим утром для меня было удивительным. А когда я еще и более-менее полноценно поел, то вообще был готов признать, что на данном этапе жизнь, можно сказать, удалась.

Во Владикавказе мы свои запасы провианта пополнили свежей говядиной. И на завтрак было целых два блюда! Гречневая каша с мясом и кислые мясные щи. И, естественно, горячий чай с сахаром и сухарями! Как отцы-командиры это всё организовали, для меня осталось загадкой.

Пока мы трапезничали, солнце пригрело нас, и в итоге до полудня мы шли бойко и весело, если бы можно было, то, наверное, и с песнями.

А вот после большого привала в середине дня стало ощутимо тяжелее. Во-первых, высота. Во-вторых, небо затянула плотная облачность, и временами казалось, что вот-вот пойдет снег. В-третьих, опять усилился ветер, и он уже не порывами, а постоянно. Хорошо хоть быстро перестал бить по лицу колючим снегом.

Был, правда, и один существенный плюс. Ветер быстро существенно почистил тропу, и даже визуально снега на ней стало меньше. И это нам очень помогло, когда на нашем пути оказалось препятствие — ледяные глыбы, полностью перекрывшие тропу. Их мы обнаружили часа за четыре до темноты.

Мы до этого шли, максимально соблюдая шумомаскировку, но здесь выхода не было, и пришлось шуметь, и даже очень, разбивая лед.

Знакомых мне ледорубов еще нет, есть только топоры, но у каждого. И вот когда мы начали рубить лед, то сказали спасибо ветру. Уже на расстоянии двадцати метров совершенно ничего не слышно.

Тропу мы расчистили уже почти в темноте. И повалились все спать, опять укрывшись попонами и шинелями и в обнимку со своими лошадьми.

Не знаю, как другие, но я, быстро разжевав сухари и запив их разрешенным стаканом красного вина, просто отключился до утра.

Следующее утро было очень тяжелым. Ощущение разбитости во всем теле, чугунные ноги и руки и полная апатия. И на всё наплевать. Такое состояние было почти у всех, кроме отцов-командиров, горцев и шестерых людей подполковника, в том числе и Ефрема с Ефимом. Они все бодры и веселы.

Движение мы возобновили только через час после подъема, и надо сказать, что я лично был среди тех, кто уже был, можно сказать, к этому моменту в форме.

Часа через два-три мне показалось, что тропа пошла вниз. Мои мыслительные или, как говорят доктора и продвинутые умники, когнитивные способности резко начали улучшаться, и я вспомнил, что примерно в трех сотнях шагов от большой поляны, где расположился лагерь Османа, на карте подполковника изображена еще одна поляна, но гораздо меньших размеров. И она его отрядом не занята.

В этот же момент я подумал, а где засады, которых так опасался подполковник, перед началом спуска ко второй поляне, их же могло быть несколько?

Стоило мне подумать об этом, как мы остановились: впереди идущие горцы подали сигнал остановки поднятой рукой с раскрытой ладонью. Это означало — стой и молчи.

Тропа уже настолько расширилась, что впереди идущие могли позволить себе двигаться парами. Слева был горный склон, поросший довольно-таки крутой склон, поросший кустарником и редкими деревьями. Для альпинистов и скалолазов двадцать первого века, имеющих хорошее снаряжение, он, конечно, не препятствие, но сейчас он непроходим.

Справа — небольшой пологий каменный спуск на неширокую неровную площадочку, которая обрывается в достаточно глубокое ущелье, на дне которого шумит бурный ручей, который начинается на большой поляне и в ущелье попадает, протекая через маленькую.

Ветер уже почти стих, но шум ручья заглушает все звуки, так что требование молчать на самом деле чрезмерное.

За горцами идут сербы со своими ординарцами, затем двое пластунов подполковника, он сам с Ефимом и следом мы с Андреем. За нами движение опять в колонну по одному.

Я вижу, как горцы поворачиваются и что-то говорят сербам, те, в свою очередь, — пластунам. Несколько минут эта шестерка о чем-то переговаривается, а затем горцы и пластуны уходят вперед, отдав лошадей ординарцам сербов.

Подполковник всё понимает без слов, и вот уже ко мне поворачивается Ефим и передает приказ:

— Пластуны и вы, отдать лошадей.

За мной идут два десятка пластунов нашей сотни. Пока они отдавали своих лошадей, успели вернуться горцы, но одни.

Горцы очень быстро о чем-то переговариваются с сербами. Милош тут же поворачивается к нам и что-то показывает. Подполковник опять понимает, что происходит, и я получаю следующий приказ:

— Вы и пластуны, вперед!

Через пару минут мне становится всё ясно. Осман не стал организовывать засады на тропе, уповая на её непроходимость. Только там, где тропа выходила на поляну, был выставлен караул.

На поляне разбит вспомогательный лагерь отряда Османа. Это пять больших шатров или палаток ближе к дальнему от нас краю поляны.

Турецкий караул, стоящий у начала тропы, это десять воинов, тела которых к моему приходу аккуратно горкой сложены рядом с большим камнем, закрывающим её от лагеря.

Всего сто метров, а какая разница. На тропе еще много снега, в двух местах сегодня даже было по пояс, а на поляне уже даже сухо и начинает пробиваться свежая трава. Справа, там где, вероятно, течет ручей у почти отвесного горного склона, я увидел поднимающийся от земли пар. Он был очень похож на тот, что я когда-то видел на Камчатке.

Вероятно, там какой-то термальный источник, что было вполне возможным. Мы же на Кавказе, где этого добра хватает.

Огромный куст, растущий с другой стороны камня, закрывал нас от турецкого лагеря и позволял нам спокойно наблюдать за ним и готовиться к предстоящему бою, который неизбежен. Если, конечно, мы не собираемся посмотреть на местные красоты и пойти обратно во Владикавказ.

Камень, закрывающий нас от турок, небольшой, а вот куст действительно огромный. Сразу я не понял, что это такое, но, приглядевшись, понял, что передо мной, наверное, уникальный экземпляр кавказского рододендрона.

Сербы уже все решили, и когда я, закончив обозревать поляну, выбрался из красавца-куста, начали расставлять пришедших со мной казаков-пластунов по боевым позициям.

В это же время с тропы начали подходить другие казаки, но уже со своими боевыми товарищами — лошадьми.

Шум ручья здесь намного меньше, и можно спокойно говорить.

— Александр Георгиевич, вы вместе с другими казаками-пластунами остаетесь здесь. Вы командир. Ваша главная задача — перекрыть вход на поляну с другой стороны. У вас будет у каждого по три штуцера, готовых к бою. Первый прицельный выстрел по турецкому лагерю — ваш. Это будет сигнал к нашей атаке. Затем все внимание другому входу на поляну, — Драгутин меня инструктирует лично. — Когда вы увидите, что мы его перекрыли, открываете огонь по лагерю, если в это будет необходимость. Но один заряженный штуцер должен быть наготове, если, не дай Бог, турки сумеют начать подходить с большой поляны. Ваша цель — вон тот толстый турок у костра.

Я занял указанную мне позицию на свободном краю куста рододендрона. Что происходит у меня за спиной, мне не видно. Но глухие разговоры, почти перекрываемые шумом ручья, слышу. И могу предполагать, что там происходит.

Вот кто-то слегка дергает меня за ногу, и я слышу:

— Барин, ружья берите.

Судя по голосу и произношению, это кто-то из моих молодых казаков. Имя-отчество — это длинно, «Барин» короче, удобнее и, наверное, привычнее.

— Только обязательно проверьте, их благородие велели.

«Точно, кто-то из моих, — подумал я. — Серб не скажет „их благородие“».

Слева от меня какое-то движение, я слегка поворачиваю голову и вижу Милоша с Драгутином верхом с обнаженными саблями, клинками вниз, сзади них еще кто-то конный.

Милош поднимает вверх саблю, удобнее садится в седле. Я понимаю, что сейчас он даст сигнал к атаке. Беру штуцер и начинаю целиться.

Моя цель — толстый турок сидящий у костра.

— Цельсь! Пли! Вперед! — голос Милоша перекрывает шум ручья и легкий шум ветра.

Я стреляю. И тут же остальные открывают огонь следом за мной по целям, указанным сербами.

Думаю, что все выстрелы были точными, и наш залп произвел опустошение в турецком лагере.

По крайней мере, выскочивший, пусть и не достаточно дружно, из-за куста наш первый десяток никакого сопротивления не встретил.

Драгутин первым оказывается на другом краю поляны, быстро спешивается и бросается вперед на тропу, ведущую к большой поляне. За ним следом — пластуны подполковника и горцы.

Из-за моей спины вылетают по одному, парами и тройками другие казаки с саблями наголо. Никакого организованного сопротивления турки не оказывают. Кое-кто, правда, успевает схватить оружие, но всё это тщетно.

Я увидел, как один из них выскочил с ружьем из шатра и поднял его для выстрела по Милошу. Но моя пуля оказалась быстрее, и хотя он успел выстрелить, но уже в падении.

Пуля все равно просвистела где-то рядом, потому что серб обернулся на этого турка.

Казаки один за другим спешиваются и устремляются за Драгутином.

И в этот момент я вижу бегущего в нашу сторону Ефима. Его рот перекошен криком, который я еще не слышу, но понимаю, что он зовет меня.

Единственная потеря у нас — это подполковник. Внезапно выскочивший из шатра турок, вероятнее всего янычар и командир тех, кто стоял здесь лагерем, сумел прицельно бросить свой кинжал. Острый клинок по рукоятку вошел слева в грудь Виктора Николаевича, и он умирал, истекая кровью, когда я бросился к нему.

Зажимая рану, он успел прошептать:

— Моих людей возьмите к себе, не пожалеете. Паша, будь он проклят, наверное, погубил и моего сына. Если сможете… — договорить у него не получается.

Тело подполковника вздрогнуло и обмякло в моих руках.

Я закрыл его глаза, выдернул из раны кинжал, поднялся с колен и повернулся к стоящему сзади Милошу.

— Теперь вы, есаул, командир.

Ко мне подбегает испуганный Андрей. Я весь в крови подполковника, и он решает, что это моя.

— Нет, Андрей. Я цел. Это… — я делаю жест в сторону, и он видит лежащее на траве бездыханное тело подполковника.

В плен мы взяли всего десяток, и все были турками. А вот постреляли и порубили почти полсотни. Сербы не настроены были брать пленных, и удивительно, что еще этих взяли.

Но жить им явно осталось недолго. Милош с еще двумя сербами быстро допросили их, и я услышал его приказ:

— Лазарь, отведи их за камень и там к остальным.

Сказано это на сербском, но я уже его понимаю отлично. Самый старший серб отходит и что-то командует.

Один из десятков, полностью из сербов, идет к нему, и они уводят пленных за рододендрон.

Рядом со мной Ефим. По его грязным щекам текут слезы, но плачет он молча. Увидев, что я смотрю, он срывающимся голосом говорит:

— Их высокоблагородие велели здесь похоронить.

Я кивнул головой и сказал:

— Найди Ефрема и…

Что «и…» у меня почему-то не выговорилось. Такого жизненного опыта у меня еще нет.

Дело почти сделано. Драгутин пулей пролетел по тропе между двумя полянами, успел занять позицию и метров с десяти уложить первого подбегающего турка.

Остальные в замешательстве остановились, и этого хватило, чтобы к Драгутину подбежали горцы и двое пластунов. Их недружный залп обратил врага в бегство. Преследовать убегающих никто не стал.

Общие потери турок составили пятьдесят шесть человек вместе с тем, кого уложил выстрел Драгутина.

Милош приказал тщательно обыскать захваченную поляну, на ней были кусты, и вполне в них кто-то мог укрыться. Также он лично убедился, что все турки мертвы и среди тел нет еще живых.

К моему удивлению, был всего лишь второй час пополудни, когда мы закончили все дела на захваченной поляне, и Милош позвал к костру, в который упал первый подстреленный мною турок, меня и Драгутина.

— Часть дела сделана. Кто, что думает, как дальше?

Я ничего не думал и развел руками. Понятно, что теперь надо брать других турок, но как.

— Сейчас подойдут наши горцы, — Драгутин обернулся и помахал рукой горцам, вышедшим в это время на поляну. — Они точно знают, что здесь как, доложат нам и решим.

Два дня, проведенных бок о бок, растопили лед недоверия и неприязни, и горцы с сербами отлично ладят.

Бекболат и Залимхан откровенно довольны исходом первого боя. Первый раз я увидел на их лицах улыбки, когда стало понятно, что наша взяла, и слезы в глазах при виде погибшего подполковника.

Но эти эмоции в прошлом, сейчас они шли к нам после проведенной разведки.

— Все есаул лучше чэм могло, — начал говорить Бекболат. Залимхан все понимает, но говорит по-русски очень плохо. — Турки если не сдадутся, то за дэнь два мы их пострэляэм. Опасны только тэ, на вэрхних тропах.

— А взять их можно? — спросил я, опередив сербов.

— Конэшно, если сдадутся тэ. На эти тропы можно попасть с поляны.

— А уйти они могут?

— Нэт. Они могут стрэлчть по аул. Но аул тожэ, — горец волнуется и с каждой фразой говорит все хуже.

— Ты говоришь, — уточняет Милош, — что стрелки в вашем селе не дадут уйти тем, кто засел на верзних тропах?

— Да, только ночь. Но… — Бекболат не может подыскать нужное слово, но понятно и так.

— А ты подойдешь к ним ночью? — хитро прищурившись, спрашивает Драгутин.

— Подойду, если со мной будут джигиты из села, — неожиданно совершенно чисто говорит горец. — Там были те, кто по любой тропе мог пройти ночью.

В том-то и дело, что были. Я вспомнил свой вопрос подполковнику и ответ на него.

Когда он принес мне чай, я спросил:

— Виктор Николаевич, я никак не могу понять, если зимой горные тропы непроходимы, то как по ним прошли беглецы и турки, которые сумели заблокировать их в селе?

— Так это же всё случилось осенью. Беглецы поняли, что по горным тропам вряд ли успеют пройти, у них, полагаю, были раненые, да и сил уже не было. То, что видим мы, это цветочки, по сравнению с осенью. А Осману просто повезло, что он сумел пройти, можно сказать, в самый последний момент и заблокировать их. Вполне мог погибнуть с таким огромным отрядом.

— То есть эта осада длится уже несколько месяцев? — удивился я.

— Да, и неизвестно, кто там в селе живой.

Драгутин зло прищурился и, оскалившись, тряхнул головой.

— Лазарь у нас турецкий знает лучше всех, и голосище у него, недаром столько лет певчим был. Пошли к нашим d в начале тропы, будем предъявлять туркам ультиматум. Скажем, что всех, кто был тут, мы порешили. Их ждет та же судьба. Ясно, думаю, всем, что за день-два мы перестреляем всех до одного. Позиция там отличная. Сдадутся — мы всех оставим в живых, запрем в саклях и уйдем, тех на тропах это тоже касается. Они, я думаю, Бекболата поймут, когда он им объяснит. А если не поймут, то выберем одну тропу, перебьем их, а другим покажем. Так глядишь и Османа возьмем.

Глава 24

К моему огромнейшему удивлению, турки после короткого раздумья приняли условия ультиматума Другутина. Особенно быстро это сделали те, кто сидел в засадах на верхних тропах. Мы были просто потрясены сверх всякой меры.

Наш штаб разместился в шатре-палатке командира турецкой полусотни, занимавшей маленькую поляну, и всё стало ясно, когда пленные турки принесли носилки с изможденным, умирающим человеком.

Это был Осман-паша, раненый прицельным выстрелом осажденных месяц назад.

Милош позвал Лазаря, и тот спросил турка, зачем он охотился исключительно на русских гвардейских офицеров.

Турок с трудом обвел нас своим угасающим взором и очень тихо прошептал:

— Мне за них хорошо платили. После первой победы над султаном египтяне стали мне их заказывать. Я их отвозил в Александрию и продавал посланцам Солиман-бея.

— Солиман-бею? — удивился Милош. — Он же враг твоего султана.

— У меня нет султана, я сам себе султан, — голос паши начал слабеть, и было видно, что он вот-вот умрет.

— А последнюю партию тоже ты должен был продать Солиману? — быстро спросил Драгутин. — И как ты узнавал, кто из офицеров служил в гвардии?

— Нет, эти уже были не нужны Солиману. Египтяне проиграли. Их должны были купить уже англичане. А кто гвардеец, я узнавал от одного человека из Петербурга. Он присылал мне список, а я платил за каждого, кто попадал мне в руки.

Это были последние слова, которые нам удалось понять. Осман еще пытался что-то сказать, но никто ничего не разобрал. Через полчаса он затих и вскорости умер.

Пока мы допрашивали умирающего Османа, Лазарь договаривался с турками, сидящими на верхних тропах. Узнав, что он умер, они согласились сдаться и еще до темноты спустились на поляну.

«Всё, — подумал я, когда последний турок бросил свой штуцер в груду оружия, сложенную пленными. — Осталось узнать, жив ли Василий, и уйти отсюда».

Жители села, похоже, не до конца верили, что всё закончилось и они больше не будут получать турецкие пули.

Лишь когда с ними еще раз поговорил Бекболат, из крайней сакли осторожно вышел древний старик и попросил его подойти.

— Это мой дед, — радостно объявил горец и бросился вперед.

Коротко о чем-то переговорив, он вместе со стариком зашёл в саклю, и из неё почти тут же вышел человек, одетый в какие-то лохмотья, но Милош сразу же признал в них остатки русского офицерского мундира.

Это действительно оказался русский офицер. Он, подойдя к нам на расстояние метров десяти, остановился и хрипло спросил:

— Господа, неужели вы русские, пришедшие по наши почти пропавшие души?

— Да, — я сглотнул подступивший ком и дрогнувшим голосом спросил, — среди вас есть поручик Нестеров?

— А куда он, интересно, мог деться от нас? — подошедший офицер неожиданно рассмеялся. — Это ему мы благодарны за спасение? И кто же так об этом позаботился?

— Я, его младший брат Александр.

— Я потрясен, сударь. Позвольте представиться, ротмистр Воробьев. А Васька в сакле сидит, держит вас всех на мушке.

Ротмистр повернулся к сакле, замахал руками и что-то закричал на непонятном мне языке.

— Это что-то местное, — спокойно сказал Милош, — но я не очень понимаю.

Почти тут же из сакли вышел еще один офицер и, опираясь на штуцер как на костыль, заковылял к нам. Чисто внешне Василия я не помнил, почему-то Сашенькины воспоминания в этом случае были стерты, но сердце внезапно забилось гулко и часто.

Почти подойдя к нам, он споткнулся обо что-то, выронил штуцер и начал падать вперед.

Двое казаков подскочили к нему и не дали упасть.

— Сашка, неужели это ты? Вот уж никогда не подумал бы, что ты на такое способен, — и неожиданно чуть ли не в голос заплакал. — Сашка, брат. Не может быть.

До последней минуты я не верил, что средний из трех братьев Нестеровых жив и нам удастся его спасти, как и других пленников Осман-паши.

Двенадцать русских офицеров, пятнадцать нижних чинов и двоюродный брат наших горцев Аслан со своей невестой Фатимой. Это те, кто укрылся в этом горном селе от Осман-паши после побега.

И еще тут были жители самого села, почти три сотни рода или тайпа Гирея. Удивительное дело, но оказалось, что за месяцы осады они понесли очень маленькие потери: двое нижних чинов из казаков и несколько местных.

А вот турок им удалось подстрелить почти два десятка, и почти все они были на счету Василия. Осман-паша знал об этом абсолютно точно. После ранения Османа у турок всё держалось на Ибрагиме, том янычаре, которого убил я, когда он пытался выстрелить в Милоша.

Корпуса янычар нет, а вот сами эти ребята еще, оказывается, есть.

В полночь мы сидим у костра на маленькой поляне, едим вкуснейшую баранье-говяжью похлебку с сухарями и пьем чай. По чарке красного вина было выпито в начале позднего ужина.

Мы — это я, офицеры-сербы, Василий, еще трое освобожденных русских офицеров, наши горцы и Аслан.

Пленные турки заперты в самых дальних саклях села, и их хорошо охраняют.

Завтра надо отсюда уходить, но я лично не знаю, что делать с населением села. Наши горцы сказали, что большинство хотело бы уйти и попробовать вернуться на свою историческую родину, в Карачай.

Там, конечно, до хорошего еще далеко, но они знают, что там лучше, чем здесь. Продолжать воевать с русскими желания ни у кого нет.

Я сразу же вспомнил выражение двадцать первого века — «это не моя война».

И это именно про этих людей. Эта земля не стала им родной. Родное там, в Карачае. Поэтому и эта война для них чужая.

Но уходить чуть ли не половина боится. Старики помнят пережитое и однажды данное им «честное» слово генерала Ермолова.

— А говорят, что незаменимых людей нет. Виктора Николаевича нам сейчас никто не заменит, — говорю я, выслушав опасения, высказанные Асланом.

— Я заменю, — неожиданно говорит Василий, отложив свою миску. — Идите, Аслан, к своим, собирайтесь, завтра надо уйти. С русским начальством я буду говорить. Если надо, то и с самим Наместником. Вам разрешат вернуться, и никого не тронут, — кривая язвительная усмешка скривила чисто выбритое лицо брата. — Мое слово будет тверже ермоловского. Идите, собирайтесь, — повторил он.

Василий протянул руку и налил себе полную кружку местного крепкого вина. Я попробовал его и решил, что градусов в нем многовато. Да и оно мне просто не понравилось — редкая кислятина, и сразу же ударила в голову.

Но Василий спокойно его выпил и, отправив в рот два сухаря, начал громко и аппетитно хрустеть ими.

— Хорошо-то как, господа, вот теперь я верю, что мы отсюда выберемся.

Через несколько минут у костра мы остались вдвоем.

— А этот твой Андрей действительно сын Пелагеи? — неожиданно спросил Василий, приподнявшись с бурки, на которой он лежал, вытянув ноги в сторону костра.

— Действительно, — подтвердил я.

— А ты знаешь, Сашка, я ведь почти не помню нашу Сосновку. Мне кажется, это было очень давно и не со мной. Когда вернемся, я сразу же подам в отставку, не хочу больше служить, — Василий откинулся на бурке. — Наслужился, сыт по горло.

Полежав молча несколько минут, он поднялся и, скрестив ноги, сел на бурке.

— То, что Петр погиб, я успел узнать, — Василий взял кружку, из которой пил местный алкоголь, и понюхал ее. — Редкостная гадость. Каждый раз, когда приходилось пить, вспоминал наливки Пелагеи.

— Хочешь, налью?

— Нет, когда выйдем — тогда.

Василий встал и налил себе еще миску похлебки.

— Какая же она вкусная. Тут последнее время уже голодать пришлось. У местных баранов почти не осталось, а коров съели уже давно. Волей-неволей придется идти к губернатору.

— Не придется, я на всё это дело кучу денег выделил, но даже если всё окажется потрачено, знаю, где взять.

— Ишь ты, богатенький ты какой стал. Но ежели так, то хорошо.

Василий доел похлебку и неожиданно спросил:

— А где Лиза, жена Петра?

— В Ярославле, со своими девочками у брата. Недавно письмо мне прислала. Я её в Сосновку звал. Она написала, что приедет, когда вернусь.

— А замуж не вышла?

— Да вроде нет? А с какой целью интересуешься?

— Всё с той же, Сашка, интересуюсь. Если бы она за Петра не пошла, я бы ей свою руку предложил. Она мне каждую ночь снилась в этом аду. Только благодаря ей тут умом не тронулся.

Южная весна. Даже в горах — это южная весна. За два дня ситуация изменилась радикально, и мы за три дня вышли к Камбилеевке. Я всё опасался какой-то погони, совершенно не знаю почему. Из головы не шли слова покойного подполковника, что у нас мало времени.

Горцы уходили налегке, взяв только достаточно скудный домашний скарб. Всю скотину они действительно порезали за месяцы осады. Всего с нами ушло двести человек, в основном женщины и дети. Мужчин старше восемнадцати лет всех возрастов было тринадцать человек.

Из села я уходил последним, так как не верил никому, что турки останутся живыми. Поэтому и решил сам в этом убедиться. Когда Андрей доложил, что в селе никого не осталось, я подъехал, открыл ближайшую саклю с пленными и только после этого мы покинули село.

Всю дорогу назад я прикидывал, в какую сумму мне выльется эта экспедиция. Виктор Николаевич погиб, и я теперь не знаю, как мне искать концы. Но всё разрешилось совсем просто.

Уже на подходе к Камбилеевке ко мне подъехал Ефим.

— Их высокоблагородие, когда были ранены, перед тем как послать за вами, сказали, чтобы я вам вот это отдал, когда выйдем, — он протянул мне измятый лист бумаги, с одного края пропитанный кровью.

Я развернул его и прочитал:

«Я вложил в это предприятие всё, что у меня было. Если у вас, Александр Георгиевич, осталось что-то из обговоренной нами суммы, потратьте их на вами обещанное».

Так что моё обещание Василию выполнить мне не сложно. А при необходимости потраченное из отложенной суммы на помощь горцам найду чем пополнить.

На Камбилеевском посту нас ожидал очень раздраженный и нетерпеливый жандармский подполковник. С ним была казачья полусотня в качестве караула.

Я ехал впереди всех и придержал поводья, увидев летящего навстречу красивого офицера.

Глядя на него, я не смог удержаться от радостной улыбки и этим вызвал непонятную вспышку гнева.

— Вам, молодой человек, надо не улыбаться, а плакать, — кипя каким-то праведным гневом, с места в карьер начал он наезжать на меня.

— Это почему так, — я сделал паузу и закончил, — подполковник.

Он не ожидал, что я опущу слово «господин», и взвизгнул от неожиданности:

— Где Судаков?

В это время подъехал Василий, и я не успел ответить, как он оттеснил меня.

— Подполковник Судаков погиб. И похоронен в горах согласно его последней воле.

Подполковник растерялся и с довольно-таки громким звуком раскрыл рот, как будто подавился.

Василий достал из кармана немного мятый лист бумаги, на котором он что-то писал на последних привалах.

— Я поручик Нестеров. Вы, подполковник, будьте любезны передать это губернатору области, и чем скорее, тем лучше, — Василий ухмыльнулся. — И скорее для вас. А нас не задерживайте, пожалуйста.

Подполковник резким движением развернул лист и быстро прочел. Его холеное лицо сразу же стало бледным.

— И вы, поручик, считаете, что это должно попасть в руки губернатора?

— И как можно быстрее, подполковник. Не рискуйте своими эполетами или еще чем-нибудь. И мне плевать, кто вы такой. Я любого, кроме члена Императорской Фамилии, естественно, вызову на дуэль и будьте уверены: пулю всажу точно в лоб или, скорее всего, вообще между глаз. Люблю, знаете, это делать. Поспешите, подполковник, у вас дорога длинная, не теряйте время.

Взбешенный жандармский офицер ускакал в сторону Владикавказа. Василий долго смотрел ему вслед, а затем попросил меня:

— Расскажи-ка мне, Сашка, как дела в нашем имении? Когда и как ты вернулся в Россию.

Я несколько раз порывался рассказать ему о наших делах в Калуге, но Василий сразу же после рассказа о родителях пресекал мои попытки, говоря:

— Потом, Сашка, потом.

А тут он молча ехал и слушал меня, а я пел и пел, как курский соловей.

Мой рассказ о приобретении тороповского имения его просто потряс.

— А ты знаешь, что половина их земель когда-то принадлежала нашей семье? — спросил Василий, когда я закончил.

— Конечно, знаю, и был рад, что они опять нестеровские.

После моего рассказа о нападении на нас Каневского, Василий долго крутил в руках револьвер и, отдавая его назад, сказал:

— То, что ты говоришь, звучит как сказка. Ты встал с постели, а твоя Анна Андреевна из-за твоей спины и из-под подушки уложила наповал двоих. С трудом в такое верится, — недоверчиво тряхнул головой Василий.

— А ты Милоша спроси, если не веришь, — недоверие Василия меня даже задело.

Но он моей реакции или не заметил, или просто проигнорировал.

— Почему не верю? Верю, конечно, удивляюсь просто. Я про такое еще не слышал.

После рассказа об уплаченных долгах его и Петра, Василий долго молча ехал рядом и в конце концов дрогнувшим голосом спросил:

— И как ты со своею Анной сумел это сделать за какие-то полгода?

Рассказывать Василию всю правду мне совершенно не хотелось. Поэтому я пожал плечами и ответил максимально равнодушно:

— Работали день и ночь.

Василий натянул поводья и спрыгнул на землю. Один из нижних чинов, как тень следующий за ним, перехватил лошадь и отвел в сторону.

Подойдя к берегу какого-то ручья, Василий долго стоял и смотрел на теряющиеся в легкой дымке горы Кавказа.

— И какова была сумма общего долга? — прерывающимся голосом спросил он.

Услышав общую сумму уплаченного нами долга, Василий удивленно присвистнул.

— Я когда выйду в отставку, у меня не будет никаких доходов, и не говори мне о моей доле в родительском наследстве, — Василий решительным жестом пресек мои готовые вырваться возражения. — Возьмешь управляющим?

— Не возьму, — обиженно сказал я. — У тебя, я смотрю, мозги совсем набекрень. Будешь пока жить в Торопово, пока не очухаешься. А Лиза знает?

— Думаю, знает. Я успел ей написать письмо, когда узнал о гибели Петра, — Василий помолчал и добавил. — Уверен, что знает.

Помолчав еще немного, он спросил:

— А потом?

— Что потом? — переспросил я.

— Ну, когда очухаюсь, как ты сказал.

— Ну, ты же сам сказал, — рассмеялся я. — Управляющим возьму.

— Будем, брат, считать, что договорились.

В Екатериноградской нас ждала целая делегация чиновников Кавказской области, которые тут же начали переговоры с вышедшими с нами горцами, а по душу Василия приехал сам Евгений Александрович Головин, генерал от инфантерии русской императорской армии, генерал-адъютант и Командующий Отдельным Кавказским корпусом и главноуправляющий гражданской частью и пограничных дел в Грузии, Армении и Кавказской области.

Генерал разговаривал с Василием один на один целых шесть часов, потом вызвал сербов и после уже короткого разговора с ними сразу уехал, увозя три прошения об отставке.

Нашим горцам областные власти пообещали молочные реки и кисельные берега и уехали вместе с генералом.

Глядя вслед уезжающему генеральскому кортежу, Василий долго молчал. А потом повернулся ко мне и спросил:

— А чего не спрашиваешь, о чем мы договорились с генералом?

Я пожал плечами:

— А чего спрашивать? Сочтешь нужным рассказать — расскажешь. У меня, ты знаешь, Вася, от всяких ненужных знаний голова пухнет. Я хочу сидеть в Сосновке тихо-тихо и крутить коровам хвосты.

— Нет, братик. Не получится. Ты знаешь, кто такой Солиман-бей?

— Понятия не имею.

— А есть такая страна — Египет. И этот Солиман-бей лет двадцать назад был французским офицером, а потом пошел служить египетскому Мухаммеду Али. И создал для него войска нового строя, как наш царь Петр. Они турок много раз били за последние десять лет. Вот мы с генералом думаем, что наших офицеров этот Солиман покупал, чтобы они служили у него.

— Генерал доложит о ваших мыслях императору, и тот решит, что нехорошо бросать в беде своих гвардейцев, самую верную опору престола. Да только ты, Вася, упустил одну маленькую деталь. Тебя с товарищами должны были купить уже англичане.

— Вот в этом-то, Сашка, и загвоздка всего этого дела.

Василий раздраженно сжал кулаки.

— А еще, Сашка, нельзя узнать, кто был сообщником этого мерзавца Каневского. Ведь понятное дело, что у него были помощники. Узнать ему кто из гвардейцев поехал на Кавказ было раз плюнуть. Но ведь кто-то потом эту информацию сообщал Осману. А теперь они останутся безнаказанными.

Глава 25

Иллюзий я не питал и был бы удивлен, если бы с Кавказа удалось уехать без какого-либо отягощения.

Глупо рассчитывать, что всё теперь буду вести тихую семейную жизнь в своих имениях.

У Василия куча всяких обязательств и дел здесь на Кавказе, в столице, а теперь похоже вырисовывается какой-то египетский вариант.

Помочь вернуться на родину и адаптироваться нескольким сотням несчастных горцев — самое простое. В конце концов несколько тысяч серебряных рублей решат все их проблемы. Они теперь ученые горьким опытом и с русской властью будут жить дружно. А мне от этого еще будет и существенная финансовая польза.

У меня, например, появился мой личный обоз в виде личной вьючной лошади, когда мы вышли из гор.

На первом же привале горцы сделали мне кучу подарков, которые Андрей упаковал и нагрузил ими отдельную вьючную лошадь.

Мне, конечно, очень понравились новенькие черкески, различная горская обувь, папахи, оружие или посуда. Но целых пять — как говорят в двадцать первом веке, Карл, пять! — бурок. Это нечто. И сами бурки, и их количество. Я уже оценил их и могу сказать, что в моей шкале ценностей это пять с плюсом.

На Северном Кавказе мне довелось бывать два раза по полгода, когда мы строили там кое-какие объекты. И у меня была подаренная благодарным заказчиком бурка. Но то, что я получил в дар сейчас, не идет ни в какое сравнение. Это, как любит говаривать президент одной державы двадцать первого века, супер-пупер бурки.

В России мода на них только появляется. Будучи дважды в Петербурге, я только однажды увидел офицера в бурке в Михайловском училище. У нас в Калуге она мне еще не встречалась. Так что мы с Василием будем первые, а Милош с Другутином — вторые. А некоторые наши мужики и сербы, тоже получившие их в подарок, будут третьими.

Дед Зелимхана, тоже, кстати, Зелимхан, возглавляет ушедших с нами горцев. Он извинился, что они не могут каждому нашему казаку подарить бурку и черкеску. Такого количества всего этого у них просто нет, но горцы дали слово, что как только они их изготовят, то сразу пришлют к нам.

Василий подарков получил еще больше меня, и ему нагрузили две вьючных лошади.

По вьючной лошади в итоге вместе с ним офицеры и нижние чины тоже получили богатые подарки.

Итогом этого праздника изобилия было то, что горцы остались чуть ли в буквальном смысле с голым задом. Все это произошло на подходе к Екатериноградской станице, и, естественно, мне пришлось тут же принимать срочные меры.

Я действовать начал сразу же, и вся адъютантская, чиновничья и прочая братия, сопровождающая генерала Головина, и сам всё это лицезрели. Думаю, что это их впечатлило.

Но больше всего это впечатлило Аслана. Он ехал чернее тучи и не скрывал того, что перспектива оказаться на нашей стороне его радует. В некоторых случаях однозначно было видно, что только молодая невеста, которую он не отпускал от себя ни на шаг, удерживала его от какого-нибудь опрометчивого шага. Фатима для него определенно была всем на свете.

Всё изменилось, когда открылся мой рог изобилия. Мы провели в Екатериноградской неделю, отдыхая и приводя себя в порядок. В принципе, наш поход по горным весенним тропам — это не что-то запредельное, но чувство ответственности, по крайней мере для меня, давило как тяжеленная бетонная плита.

И не только за брата и тех неизвестных мне людей, которые были вместе с ним в этом горном ауле. Со мной пошли не просто какие-то русские и сербы, а мои молодые мужики и сербы из семей, которые доверились мне.

И как мне придется потом смотреть в глаза их родителям, женам и невестам?

В то, что всё кончится так, как произошло, я совершенно не верил и сейчас был безумно рад этому чуду. Хотя нисколько ему не удивился. Всё-таки моё попадание произошло не просто так, и иначе, наверное, быть не может. Оно — настоящее чудо, а они, как известно, просто так не ходят и как минимум парами.

А что пара моему попаданию простому смертному, как мне, неведомо.

Во Владикавказе я окончательно понял, что всё, я это сделал, и напряжение куда-то исчезло, и вокруг только розовые тона.

В Екатериноградской мои наличные капиталы начали резко заканчиваться, но это уже не имело никакого значения. Горцы были обеспечены всем необходимым, и все последующие вопросы можно будет решить после возвращения с Кавказа, когда станет ясно, что осталось из того, выделенного мною на это дело.

Мой рог изобилия оказал волшебное действие на Аслана. Его настроение стало меняться, и похоже, вариант перехода к русским перестал быть для него чем-то ужасным и концом света.

Василий попросил меня не спешить с возвращением домой и дождаться решения судьбы доверившихся нам горцев.

Он был уверен, что генерал Головин воспользуется своими чрезвычайными полномочиями и решит все вопросы сам, а не будет дожидаться Высочайших повелений. Это ни в коей мере не значило, что наш царь-батюшка передал всю власть на местах своим боярам. Нет, последнее и решающее слово, конечно, за ним.

Но Командующий Отдельным Кавказским корпусом и главноуправляющий гражданской частью и пограничных дел в Грузии, Армении и Кавказской области имеет большие полномочия и очень многие вопросы может решить сам.

За неделю в Екатериноградской успела появиться целая кучка «жучков», готовых в любой момент кредитовать меня в случае необходимости, но необходимости в их услугах не было.

Я еще во Владикавказе написал письма домой и Лизе в Ярославль. Анне я, конечно, доложил, что жив-здоров, наши казаки не понесли никаких потерь, а Василия с товарищами спасли.

Лизе еще раз предложил переехать к нам, написал, что она будет жить в Торопово и что Василий жив.

Так что задержка была не смертельна. Почтовый начальник, получивший в свои дражайшие руки мою корреспонденцию, заверил меня, что она пойдет чуть не по фельдъегерским порядком. Поэтому вынужденная задержка меня не угнетала, надо так надо.

Вечером седьмого дня из Ставрополя примчался знакомый жандармский подполковник.

Василий уже спал, он чувствовал себя достаточно скверно после всей этой эпопеи и спал иногда часов по четырнадцать, ложась в шесть часов вечера.

Жандарм откровенно этому обрадовался, вручил толстенный пакет мне и не успел я открыть рот, чтобы потребовать объяснения, как он развернулся и был таков.

От подобной наглости или разгильдяйства я остолбенел и ничего ему не сказал. Это, конечно, форменный беспредел!

Ежу понятно, что в пакете не амурная переписка, а какие-то серьезные документы, и адресат — поручик Нестеров, а уж никак не его брат.

Вскрывать такой толстый пакет и, наверняка, очень важный, я не стал и без всякой жалости пошел будить Василия. Мы с ним занимали, наверное, лучшее жилье в Екатериноградской, и у нас были отдельные комнаты.

Спал Василий очень чутко, хотя он сам сказал мне, что раньше за ним такого достоинства не замечалось. Но месяцы, проведенные в плену, выработали эту привычку.

Поэтому ни трясти его за плечо, или щекотать, например, голую пятку, мне не пришлось. Я просто от порога тихо позвал:

— Вася!

Он тут же открыл глаза и рывком сел в постели, привычно запустив руку под подушку за пистолетом. Поэтому я быстро сказал:

— Пакет из Ставрополя.

— Давай.

Он быстро прочитал содержимое пакета, вернее, большую часть вложенных в него документов.

— Вот видишь, Саша, как полезно иногда нашего Государя и его генералов мордой об стол водить. А эта наглая жандармская сука будет наказана. Обязательно доложу. Ты мне брат и я тебе естественно доверяю. НО порядок есть порядок. Немцы чем сильны? — Василий задал вопрос и тут же ответил сам. — Порядком они сильны, порядком Саша. А тут офицер, да не просто офицер, а жандарм, которому поручено смотреть именно за порядком, допускает такое.

Выражение «мордой об стол» он услышал от меня несколько дней назад, и оно ему очень понравилось. А против наказания наглеца жандарма я не против, только за.

Василий начал доставать из пакета документы и перечислять:

— Смотри, Саша. Я в отставку, сербы твои тоже. Господа офицеры, если выявят желание. Всем выплатят по два жалования за время плена и пожизненная пенсия в размере тысячи серебряных рублей. Нижние чины — в отставку и право селиться по своему желанию, дети их будут свободными людьми и не обязаны будут в обязательном порядке тянуть эту ненавистную рекрутскую лямку. Они сами и их бабы, у кого уже есть, тоже свободные люди. Им даже пожалуют с барского плеча денег на то, чтобы обосноваться где-нибудь, в размере моего офицерского жалования. А это, брат ты мой, тысяча рублей.

Последним Василий достал целую пачку и принялся ее изучать. Делал он это долго, мне показалось — целую вечность.

— А теперь, наверное, самое интересное. Наши друзья-горцы получают право заселить пустующие земли в долине Теберды. И им велено относиться к её природе бережно, потому что там будет вскорости основан курорт для больных туберкулезом. Все мужчины получат амнистию и охранные грамоты, не важно, какого кто возраста и воевал ли с нами. Сам понимаешь, это означает, что их женщины тоже. Они без своих джигитов никуда. И деньги им выдадут, чтобы обосновались на новом месте и завели хозяйство. Так что, Саша, твои капиталы Государь-батюшка побережет. А теперь угадай, кому предоставлено исключительное право строить курорты в Теберде?

Я слушал Василия и не верил своим ушам, и у меня были ощущения, что попал в какую-то сказку. Скорее всего, это какой-то розыгрыш или глупая шутка, не знаю, правда, кого.

«Сегодня пакет, а завтра, извините, мы пошутили» или вообще: «Пожалуйте в кандалы и в Сибирь-матушку».

У меня, наверное, всё это было написано на лице, и Василий, криво ухмыльнувшись, сказал:

— Не сцы, Сашка. Это не шутка, и ничего это не заберут назад. Прежде чем с генералом разговаривать, я спросил его о полномочиях, и он показал мне вот это все, без текста, — Василий потряс ворохом полученных бумаг, — с подписью Государя. Помнишь, Осман сказал, что нас должны были купить уже не люди Солимана, а англичане? Так вот, я точно не знал, но предположения были. И то, что я держу в руках всё это, подтверждает мои слова.

— А ты мне можешь рассказать, в чем дело?

— Нет, не могу, — жесткость в голосе Василия была такой, что мне просто её не с кем сравнивать. — Когда генерал Чернов вернется, тогда и узнаешь.

— Вот на все сто был уверен, что это всё взаимосвязано. Но раз ты многое знаешь, притом мне неведомое, объясни: как они просчитали, что я спасу Софью Павловну от медведя?

— Не знаю, Сашка. Для самого загадка. Возможно, что твоя история с управляющим была полной неожиданностью для этих кукловодов, и пошли экспромты. А тут еще и медведь подвернулся. Ты бы, если знал, то не дамку на руки подхватывал бы, с ней уже тогда ничего не случилось бы, а лес приказал бы обыскать. Уверен, что не стрелков бы нашел, они сразу же смылись, а вот лёжки — точно.

— Ты хочешь сказать… — начал я говорить, пораженный до глубины души.

— Саша, эти люди — такие твари, что они еще и не на то способны. Тут, понимаешь, с волками жить — по-волчьи выть. Если я прав, а генерал справится со своей миссией, то эта английская сука у нашего Государя по струнке ходить будет.

— Ты имеешь в виду… — Василий опять мне не дал договорить.

— Да, не состоявшуюся Александру Эдуардовну. Ты знаешь, что её первое имя при рождении было Александрина, а папаша её был Эдуардом. Так что если бы её покрыл наш русский кобель, то вполне можно было бы кликать её Александрой Эдуардовной.

— Как ты о венценосных особах, однако. Не боишься вслед за господами декабристами последовать.

— Не-а. Я же не с идиотом жандармским разговариваю, а с родным братом, который не побежит меня выдавать. Что ты думаешь, я идиот и не понял твоих интонаций и оговорок, когда ты о наших делах рассказывал? Или ты верноподданный по всем сторонам? — последние слова Василий произнес очень зло, и в его прищуре появилось то, о чем люди говорят: «в глаза смотреть страшно».

— Нет, конечно, — поспешил я сказать. — Просто всё это странно было слышать из твоих уст, недавнего гвардейского егеря.

— Всё это, Саша, в прошлом. Я в эту историю по дурости влез через карточную игру, будь она неладна. Из-за этого и пришлось у этой твари деньги занимать, — кого он имел в виду, понятно и без слов. — Ты не лезь больше с вопросами.

Василий начал говорить каким-то необычайно просительным тоном. И мне стало его ужасно жалко.

— Мы с тобой теперь вместе, и тебе не придется ничего такого больше делать и решать. Будешь свою Анечку любить, детишек с ней стараться почаще, чтобы Нестеровы размножились. Деньги для них будешь зарабатывать. Ты своим коровам хвосты крутить будешь. Здесь, в Теберде, санатории строить. Ты же понимаешь, Государь-батюшка аж на целых пятьдесят лет тебе и твоим детям выдаст привилегию. И ты, кстати, за заслуги получишь Святого Владимира четвертой степени, возможно, что еще и Георгия. Тут уж что Николаю Павловичу в голову взбредет.

— И это всё следствие твоего разговора с генералом? — только и оставалось мне спросить Василия.

— Да, я ему рассказал кое-что, слышанное у Османа в плену. И свои предположения. Государь сейчас, кстати, где-то на юге и возможно, что даже Головин не вписывал текст в чистые листы. За неделю фельдъегеря вполне доскачут до Новочеркасска и обратно. Мы с тобой, Сашка, теперь вместе, и я думаю, что будем дальше жить спокойно.

— Я обещал Виктору Николаевичу разыскать его сына, — об этом я до поры до времени Василию не говорил.

— Ну тогда придется нам еще Египет посетить. С этой сукой Николай Павлович, думаю, быстро теперь разберется, и мы сплаваем с целой английской эскадрой в Александрию, — Василий говорил серьезно, и я ему поверил.

— А ты думаешь, наш Государь сделает это, потребует у королевы? — засомневался я.

— Конечно, — Василий говорил об этом уверенно, как о решенном деле. — Раз подполковник Судаков тебя просил об этом, то Государь не откажет. Только зря ты мне этого сразу не сказал, придется дополнительно письмо генералу писать, в глаза опять лезть. Хотя теперь ты точно Георгия получишь, а после Египта — второго.

Самое удивительное, что царским милостям, транслированным на нас генералом Головиным, никто не удивился, и всё восприняли это как должное, даже Андрей.

Конечно, нижние чины, освобожденные нами, ликовали, еще бы: их ждет не продолжение тяжелой и опасной службы, а увольнение по царской милости совершенно свободными и богатыми людьми. Все получат больше тысячи серебряных рублей, и это большие деньги.

Любой точно обустроится в выбранном месте, купит землю, например, пятьдесят десятин в нашей губернии стоят в этом году не больше пятисот рублей. На остальное можно завести очень крепкое хозяйство. Так что наших нижних чинов наградили действительно по-царски.

Как поется в песне: наши сборы не долги. И получив такие известия о царских милостях, все наши люди быстро собрались, и уже следующим утром мы начали покидать Екатериноградскую.

Сначала надо всем заехать в Ставрополь, там всех ждут царские выплаты. Конечно, прежних темпов нет, но к моему удивлению, за день мы все равно проехали тридцать семь верст до станицы Павловская.

Станичные власти нашу орду встретили неожиданно для меня радушно и даже радостно, но ларчик открылся очень быстро.

Оказывается, в каждой станице до Ставрополя нас будет ждать офицер со взводом казаков. В Павловской нас встретил гусарский офицер, хороший знакомый Василия по гвардии.

Он для нас с Василием приготовил отдельное жилье для короткого ночлега, и я сразу же понял, что это неспроста: он хочет с нами о чем-то поговорить, как говорится, тет-а-тет.

Когда мы расположились, гусар пришел к нам с каким-то вином и французским коньяком. Поставив бутылки на стол, он вопросительно посмотрел на Василия. Тот махнул рукой:

— Не опасайся, Николя, это преданный человек моего брата, можно смело говорить, тем более двери и окна будут плотно закрыты, — услышав имя Николя, я даже вздрогнул от неожиданности.

Слова о преданном человеке относились к Андрею. В его преданности я никогда еще не сомневался ни на секунду, а Василий сделал свои выводы.

Коньяк был самый любимый мною, и я сразу же это отметил, а гусар Николя, заметив мой взгляд, рассмеялся.

— Вы знаете, Александр Георгиевич, убитый вашей женой господин Каневский был для многих кость в горле, надеюсь, понимаете почему. Ваш покорный слуга в том числе. И все уже знают, все его долги велено считать недействительными, и если кто-то осмелится предъявить их, то надо незамедлительно доложить об этом господам жандармам. Так что у вашей жены в Петербурге в императорской армии много поклонников, в армии, я думаю, тоже достаточно. По крайней мере, здесь на Кавказе — несколько десятков.

— А что сей господин был столь искусен в картежных играх и почему такое количество офицеров с ним играло? — удивился я.

— А вот это самое удивительное. Все знали, вот ваш брат не даст соврать, что с ним лучше не играть, но он как бес очаровывал всех. А когда его ловили на шулерстве, как Василий однажды, то сразу же извинялся, выигранное возвращал и тут же исчезал на какое-то время. А потом возвращался, и всё по новой. А про ваш приезд на Кавказ слух-то пошел, а уж когда… А про то, что вы именно этот коньяк предпочитаете, быстро известно стало. В вашем ресторане некоторые уже побывали.

— Александр, — засмеялся Василий, — мне даже обидно. Мой боевой товарищ приезжает и дифирамбы поет тебе, а не мне. Не порядок.

— Порядок, — сказал Николя, разливая коньяк. — Давайте выпьем за наше общее здоровье.

Через какое-то время бравый гусар начал рассказывать интересные вещи.

— Вы как проехали, тут же слухи поползли, что Государь тайно приехал не то в Новочеркасск, не то в Ростов. А уж когда после беседы с тобой от генерала фельдъегеря полетели, так уж сомнения все исчезли. Так что не сомневайся, Головину огромные полномочия дали, но он решил перестраховаться и погнал родимых, а они уже всё, что ты получил от Государя, привезли. В Ставрополь, кстати, уже все деньги привезли. И вас там ждет вообще немыслимая царская милость. Вы получили Высочайшие повеления о награждении, а в Ставрополь доставили уже и сами ордена, изготовленные за счет казны. Вам, Александр Георгиевич, целых два: Святого Владимира и Святого Георгия. Высочайшее повеление на Георгия вас в Ставрополе ждет.

— Я тебе, Сашка, что говорил? Ты даже, брат, меня перещеголял. И Святого Владимира тебе, и Святого Георгия, — смеясь, начал говорить Василий, подставляя стакан гусару Николя, который взял в руки очередную бутылку. — Наливай.

— Так у тебя же два Георгия? — изобразил я недоумение.

— Э, брат, Святой Владимир — это тоже, знаешь ли… Я, конечно, очень рад, что ты эти ордена получил. Это тебе за медведя, за то нападение на дороге, думаю, это не просто так было, за эту суку Каневского. А Георгия — за твою стрельбу, за спасенного Милоша. Хороший человек и офицер классный. Они планируют у тебя остаться. Возьмешь служить?

— Спрашиваешь, с удовольствием.

— Давайте за ордена, за кровь нашу, которой они достаются, — гусар посуровел и встал.

Давно алкоголь не приносил мне такого удовольствия, как сегодня. Всё-таки повод для этого — большое дело.

— Слушай, Николя, вот как-то все странно, ты сейчас простой армейский ротмистр, вдруг знаешь такие подробности. Почему? Никогда не поверю, что ты всё это случайно узнал, — Василий озвучил то, что у меня вертелось в голове.

— Ты знаешь, Василий, нам всем это тоже кажется странным. Вроде всё секретно, та же поездка Государя, да каждая самая паршивая собака в Ставрополе знает. Почему? Непонятно. Вернее, понятно, но для кого такая утечка предназначена. Государь, кстати, уже отбыл в Петербург и едет, говорят, очень быстро.

Сна не было, да и какой тут сон. В прежней жизни у меня даже медали не было, а тут сразу же два ордена, и оба, получается, боевые.

Василий какое-то время изображал, что спит, но потом ему надоело, и он сел на своей кровати.

— Эта утечка предназначена господам англичанам. У них тут наверняка есть информаторы. И надо, чтобы они узнали об этом максимально быстро. В то же время как-то все глупо выглядит, по-детски, — я почему-то ждал слов про детский сад, но прозвучало «по-детски», что сути не меняет. — Но это хитрая игра. Господа с Альбиона немного растеряются и будут в недоумении, что бы это значило. А это ничего не значит, просто эта растерянность нужна.

Василий встал, зажег горевшую дежурным огоньком масляную лампу и начал лихорадочными шагами мерить нашу небольшую комнату.

— Нам надо торопиться. Кое-что решить обязательно. Хочу определенности в моих отношениях с Лизой. За эти дни убедился, что люблю её до безумия, — Василий перестал метаться по комнате, взял стул и сел рядом со мной.

Разговаривать когда собеседник как угорелым носится перед тобой, а ты лежишь не очень удобно и я тоже сел в постели.

— Государь быстро доедет, — Василий переключился с амурной темы на продолжение обсуждения нашей основной истории. — И полагаю, что развязка этой гадкой истории близка. А там и нам пора будет собираться ехать в Севастополь. По любому, эскадра будет или даже один корабль, но Черноморского флота. Так что до Ставрополя — с карачаевцами, они, надеюсь, и без нас до Теберды доберутся, а нам надо быстрее в Калугу. Эти твои мужики, что подполковнику служили, что говорят, будет нам такая же дорога назад?

— Говорят, что будет.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Помещик 3

Content

Помещик 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Nota bene